Рамита Наваи

Город лжи. Любовь. Секс. Смерть. Вся правда о Тегеране

© Змеева Ю., перевод на русский язык, 2018

© Перфильев О., перевод на русский язык, 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2018

* * *

Всем тегеранцам, где бы вы ни были.

Моему мужу Габриэлю, почетному тегеранцу и любви всей моей жизни.

А главное, моим родителям: матери Лайе, за то, что вдохновляла меня; и отцу Курушу, воплощению всего хорошего и великого, что есть в Тегеране.

Ложь, поддерживающая мир, лучше правды, его разрушающей.

Саади Ширази, «Розовый сад Саади»

Предисловие

Давайте сразу проясним одну вещь: если вы хотите жить в Тегеране, вам придется лгать. Мораль тут ни при чем: в Тегеране ложь – гарантия выживания. Поразительно, но необходимость притворяться затрагивает всех: в мире лжи не существует классовых различий и религиозных препон. Самые благочестивые и набожные тегеранцы владеют искусством лжи как никто другой. Мы, тегеранцы, мастерски манипулируем правдой. Малолетних детей учат не признаваться, что папа хранит в доме спиртное; подростки отчаянно клянутся в своей девственности; лавочники разрешают покупателям втихую есть, пить и курить в подсобке в месяцы поста; юноши предаются самобичеванию на религиозном празднике Ашура, уверяя, что каждый удар плети – дань имаму Хусейну, хотя на самом деле все это – мачо-спектакль с целью завлечь красивых девушек. Девушки, в свою очередь, утверждают, что пришли на праздник исключительно из религиозных побуждений. Вся эта ложь рождает новую ложь; как плесень, ложь разрастается и проникает во все трещины общества.

Правда в Тегеране – тщательно скрываемый, редкий и опасный товар; он высоко ценится, и обращаться с ним следует с великой осторожностью. Правду в Тегеране раскрывают лишь тем, кому верят безоговорочно, или в порыве крайнего отчаяния. В иранской культуре ложь ради выживания – давний, глубоко укоренившийся обычай. В первые годы исламского завоевания шиитов поощряли скрывать свою веру, чтобы избежать преследования, – эта практика получила название такие. В Коране также сказано, что в некоторых случаях ложь ради общего блага разрешена. Патологическая скрытность давно перестала быть столичной тенденцией и проникла в города и деревни по всей стране, но Тегеран по-прежнему остается ее источником.

Но вот в чем загвоздка: для иранца очень важно быть честным с самим собой. Это часть нашей культуры. Персидский поэт Хафиз призывает искать правду, ибо лишь тогда человеку откроется смысл его существования:

Полюбишь Истину лишь раз,

И эта любовь никогда тебя не оставит.

На этом тернистом пути пережитые горести и радости

Помогут сбросить с глаз пелену, словно занавес, поднимающийся над сценой,

И открыть тебе твою Величественную Сущность.

Герои иранских мыльных опер почти всегда заняты поиском своего истинного «я», а в основе многих фетв лежит противопоставление религиозного долга искренним человеческим устремлениям. Поэтому большинство тегеранцев пребывают в постоянном конфликте с собой. Как остаться верным себе в системе, которая вынуждает лгать ради выживания?

Не поймите меня неправильно, я не говорю, что мы, иранцы, прирожденные лжецы. Ложь – это следствие необходимости выживать в деспотическом режиме, ведь нами управляет правительство, считающее своим правом вмешиваться даже в самые интимные дела граждан.

За годы жизни (и лжи) в Тегеране я услышала немало рассказов своих соотечественников, с которыми вы вскоре познакомитесь. Среди них не только обычные тегеранцы: многие существуют на периферии иранского общества. Но я надеюсь, что даже самые экстремальные примеры из этой книги помогут постороннему понять, что значит жить в этом городе с населением более двенадцати миллионов. Определяющая черта тегеранцев – доброта, в этом я убедилась на собственном опыте. Как бы тяжело нам ни было, как бы наглухо режим ни закручивал гайки, внутри нас теплится неугасаемый огонь. Я чувствовала его тепло и у рьяных сторонников правящего режима, и у воинственных диссидентов, и у тех, кто располагался где-то между этих двух полюсов.

Чтобы защитить своих героев, я изменила все имена и отдельные детали, временные периоды и географию, но все описанное в этой книге происходило на самом деле и все еще происходит. Все это реальные истории города лжи.

Пролог

Улица Вали-Аср

Когда смотришь на Тегеран с высоты, кажется, что он накрыт светящимся облаком. Над городом висит оранжевая дымка, преломляющая солнечные лучи; густой, ядовитый туман упрямо забивается во все углы, жжет ноздри и щиплет глаза. Улицы запружены машинами, выкашливающими черные клубы дыма, которые медленно поднимаются вверх и висят над головой неподвижной завесой. Пары ползут по склонам карамельных гор Эльбурс на севере. Здесь скопления высоток смотрят на город сверху вниз, как имамы, возвышающиеся над коленопреклоненной паствой. В раскинувшейся внизу долине живут многочисленные тегеранцы. Здесь нет ни одного свободного клочка земли: все застроено без какой-либо логики, стиля и здравого смысла. В старые кварталы бесцеремонно врезаются клубки развязок; уродливые постмодернистские здания загораживают солнце изящным особнякам.

В самом центре, среди хаоса, разрезая город пополам, пролегла широкая длинная улица, с обеих сторон обсаженная тысячами высоких сикоморов. Вали-Аср протянулась с севера Тегерана на юг – главная артерия, подкачивающая кровь к самым далеким уголкам столицы. Для тегеранцев Вали-Аср – символ города. Десятилетиями иранцы приходили сюда праздновать, протестовать, шествовать, поминать, скорбеть. Одно из моих самых ясных детских воспоминаний – как я еду по Вали-Аср на машине. До сих пор помню, как баюкали меня клонившиеся друг к другу сикоморы, как их зеленый навес укутывал тех, кто внизу.

Вдоль рядов деревьев с древними разросшимися корнями, узловатыми, выступающими из потрескавшегося бетона, тянутся глубокие водостоки для ледяной воды, стекающей с северных гор. Чем дальше к югу, тем темнее и мутнее становятся потоки. Середина Вали-Аср – центр Тегерана: бурлящее, плотно утрамбованное сердце города с тысячами мотоциклов, машин и людей, снующих в разных направлениях. Между многоквартирными домами все еще можно обнаружить умирающие останки величественных старых особняков; зажатые меж высоких стен, они из последних сил цепляются за жизнь. Дальше к югу здания мельчают и ветшают: это кварталы домов из грубого бетона и крошащегося кирпича с разбитыми окнами и надстройками из рифленого железа на крышах. Снаружи, как металлические кишки, торчат ржавеющие газовые трубы и кондиционеры. Здесь улицы бесцветны, подернуты тенью консерватизма и нищеты. Черные саваны чадр бесшумно плывут мимо темных костюмов и хиджабов: траурная гамма, отмеченная печатью одобрения ислама, нарушается лишь кричащими фресками с пропагандистскими лозунгами, изображениями героев войны и религиозных мучеников. В самой южной точке Вали-Аср упирается в площадь Рах-Ахан и центральный вокзал Тегерана, куда прибывают путешественники со всей страны: луры, курды, азербайджанцы, туркмены, таджики, арабы, белуджи, бахтиары, кашкайцы и афганцы.

Вали-Аср и сотни отходящих от нее улиц – город в миниатюре. На 17,5 километра уживаются богатство и бедность, религиозное и мирское, традиция и современность. Перемещаясь из конца в конец и наблюдая за жизнью людей, можно перенестись на несколько веков назад.

Улицу построил Реза-шах, хотя в 1921 году, когда работы начались, шахом он еще не был. Но лишь после военного переворота и свержения Ахмед-шаха, последнего из династии Каджаров, улица начала обретать современные очертания. Были уничтожены фруктовые деревья и прекрасные ухоженные сады, принадлежавшие аристократам, чиновникам и принцам из династии Каджаров; на их месте пролегла улица, а лучшие участки земли Реза-шах оставил себе и своей семье. На завершение строительства ушло восемь лет; дорогу протянули дальше на север, к дворцам шаха в пригороде, зимней резиденции на теплой южной окраине и летней – в прохладных горах севера. Строительство улицы стало одним из этапов программы массивного расширения Тегерана, задуманной Реза-шахом, который поставил себе задачу осовременить Иран. Вали-Аср должна была стать предметом зависти на Ближнем Востоке: величественная, внушающая трепет, элегантная и живописная, как тенистые французские бульвары, и грандиозная, как великие римские дороги. Реза-шах лично следил за посадкой более 18 тысяч сикоморов. И улицу назвал в свою честь: Пехлеви.

В 1979 году произошла исламская революция, сына Реза-шаха Мохаммеда Реза Пехлеви свергли националисты – противники шахского режима, а улицу переименовали в Мосаддык. Ее назвали так в честь бывшего премьер-министра Ирана доктора Мохаммеда Мосаддыка. Эксцентричный адвокат, он получил европейское образование, а став премьер-министром, пытался национализировать иранскую нефть, но был смещен с поста в ходе спонсируемого ЦРУ переворота. Мосаддык стал героем, но пробыл на посту чуть больше года, и столько же улица называлась его именем. Крестный отец исламской революции аятолла Рухолла Хомейни завидовал популярности Мосаддыка и никогда бы не допустил, чтобы самая знаменитая улица страны носила имя человека, ставшего символом иранского национализма, а не символом ислама. Хомейни переименовал ее в Вали-Аср в честь почитаемого имама Махди, также известного под именем имама Замана – последнего из двенадцати шиитских имамов, которого многие шииты считают Спасителем. Появление мессии возвестит новую эру мира и исламской справедливости, но до того Спаситель вынужден прятаться. Подходящее имя для улицы, ставшей символом города, чья истинная жизненная сила жестоко подавляется исламским режимом.

Это происходит глубокой ночью. Никто не знает, во сколько и сколько человек причастны, но наутро все только об этом и говорят. Свидетельства случившегося видны по всей Вали-Аср: из бетона торчат десятки обрубленных стволов. Работники муниципалитета с бензопилами срубили более сорока сикоморов. Тегеранцы недовольны. Они шлют письма, звонят мэру, фотографируют. Пишут о произошедшем в Твиттере и заводят страничку на Фейсбуке. История попадает в газеты. Члены известной группы правозащитников утверждают, что деревьев срублено намного больше. Ассоциация защиты культурного наследия называет уничтожение «невинных» деревьев «ужасающим актом вандализма». Люди обрывают телефоны в прямом эфире ток-шоу радио «Фарханг» – национальной радиостанции. «Каждое из этих деревьев хранит воспоминания. Если их срубят, воспоминания погибнут. Их бензопилы вонзились в мою душу», – в слезах причитает слушательница с типичной иранской горячностью и драматизмом. Тегеранцы в гневе.

Безногий ветеран войны занимает свое обычное место на тротуаре у парка Меллат в северном конце Вали-Аср. Кладет рядом грязные костыли и раскладывает на земле товар: батарейки разных цветов и размеров. За его спиной по водостоку бежит гигантская крыса. Студент музыкального училища со скрипкой на плече услышал про срубленные деревья и пришел посмотреть своими глазами.

– Я-то был на войне, а бедные деревья – чем они заслужили такую судьбу? – шутит ветеран.

Юноша усмехается и идет на север в Баг-Фердоус – городской парк, раскинувшийся перед элегантным дворцом Каджаров. Сюда он приходит поразмышлять и понаблюдать за миром на Вали-Аср. Он садится на скамейку и открывает лэптоп; включает «Реквием» Моцарта в живом исполнении оркестра. Рядом садится старик в костюме-тройке и слушает прекрасную музыку, смешивающуюся со звуками города.

Там, где начинается центр города, у пересечения с улицей Джомхури бородатый мужчина в зеленых кроссовках и красной рубашке играет на аккордеоне. Он исполняет печальные персидские мелодии для застрявших в пробке горожан. Когда ему протягивают купюру, он достает из поясной сумки бумажку с адресом своего блога. Он пишет о зле в этом мире; главное зло – дьявол, материализм и наша одержимость сексом.

В самой южной точке Вали-Аср на дороге затор. Но сейчас не час пик, и это не пробка. Тысячи людей собрались на холоде и стоят на тротуаре и проезжей части у мечети; внутри нет мест. Похороны. Мужчины несут двухметровые венки из белых гладиолусов, перевязанных черной лентой. В мечети каари – Читатель Корана – читает строки из Корана, а после произносит эпитафию: «Она принадлежала к поколению, знавшему истинный смысл слова “честь”. Она обратилась к Богу и больше не оглядывалась, – говорит он. – Она была честной женщиной».

Глава 1

Дариуш

Аэропорт Мехрабад, Тегеран, март 2001 года

– Надолго уезжали, – молодой пограничник пролистывает паспорт, не поднимая головы, – а теперь решили вернуться? – По-прежнему листает. – Спустя столько лет. – Поддевает ногтем пластиковый уголок первой страницы.

Дариуш с детства так не боялся. Он провел языком по твердой пластиковой оболочке капсулы с цианидом, лежавшей между десной и щекой. Ему сказали, что у правительства есть список их имен – черный список диссидентов, находящихся в розыске. И в тюрьме его ждут пытки и медленная смерть.

Офицер посмотрел на него:

– А почему уехали?

– Родители уехали из-за войны. Хотел остаться, но они взяли меня с собой. – Он ответил слишком поспешно.

– И почему решили вернуться? – Юноша еще раз пролистал его паспорт.

Дариуш заплатил за него 20 тысяч долларов одному шиитскому активисту в Багдаде. Тот делал паспорта для больших шишек. Настоящее произведение искусства – лучшей подделки нигде не найти.

– Хочу повидаться с родственниками. Соскучился по родине, – дрожащим голосом ответил он.

Пограничник перегнулся через стойку и положил ладонь на грудь Дариуша.

– У вас сердце трепыхается, как воробушек. – Тут он расхохотался и бросил паспорт через стол. – Ох уж эти новенькие, что ж вы так боитесь-то? Не верь всему, что пишут в газетах, друг. Мы тебя не съедим. Сам увидишь, жизнь в Иране стала лучше для таких, как ты. Уезжать не захочешь.

Значит, вот как все просто вышло – взял и вернулся в страну, которая преследовала его в кошмарах с тех самых пор, как двадцать с лишним лет назад они с матерью бежали от революции. Даже как-то слишком просто. Надо быть осторожнее: вдруг они все еще сидят у него на хвосте? Дариуш знал: иранцы – мастера двойного блефа.

Организация предупреждала, что при въезде в Иран багаж просвечивается. Усиленные меры безопасности были обусловлены не только паранойей режима и страхом перед сепаратистами. Правительство боялось таких, как он, Дариуш, – членов МЕК, Моджахедин-э Халк, Организации моджахедов иранского народа.

Дариуш вступил в МЕК чуть больше года назад. Его мать, учительница начальной школы, пришла в ярость, когда он впервые заговорил о них. МЕК сыграли ключевую роль в исламской революции 1979 года, которая привела к свержению шаха. В том, что ее жизнь была разрушена, мать Дариуша винила их не меньше, чем исламистов. Она надеялась, что для сына это всего лишь период, ведь МЕК была первой современной исламской революционной группировкой в Иране и она помнила, что в студенческие годы многие ее друзья попали под очарование их речей о социалистических идеалах и равенстве. Но вскоре она заметила, что Дариуш изменился; он начал молиться, и хотя она сама соблюдала мусульманские ритуалы, новообретенная религиозность сына пугала ее. Он начал проповедовать всем о сазман, организации, показывать фотографии политзаключенных из МЕК. Она спорила с ним, вспоминала случаи о друзьях семьи, которые связались с МЕК: им промыли мозги, вынудили разлучиться с любимыми. Мать гордилась, что сын учился в США, гордилась их новой жизнью в маленьком городке недалеко от Вашингтона. Ей было невыносимо видеть, как сын переводит все сбережения и заработки на счет группировки. Но Дариуш не слушал ее. Он стал проводить все меньше времени дома, а потом перестал и звонить. Она умоляла его уйти из МЕК. Вместо этого он вычеркнул ее из жизни.

Дариуш вышел и очутился под утренним весенним небом, вдохнул пыльный запах Тегерана. Пахло нафталином, сухими травами, землей и бензином. Это был запах его детства. Он вернулся домой.

По пути к очереди на такси он наслаждался каждым шагом и вертел головой, как голубь в поисках еды. Вокруг все казалось до боли знакомым; куда бы он ни глянул, его как будто окружали родственники. Еще никогда – даже на собраниях МЕК – у него не возникало столь сильного чувства родства.

– Эй, думаешь, тебя весь день ждать будут? Садись в такси или выходи из очереди! – окликнул его служащий в нагруднике и с папкой в руках.

– Простите, задумался. Вали-Аср, до пересечения с Парквей.

Дариуш удивился, когда местом встречи назначили северный Тегеран, но по горькому опыту члены группировки знали, что в городе не так много мест, где можно слиться с толпой. На улицах северного Тегерана люди меньше совали нос в чужие дела; они были слишком поглощены разговорами и заползали в свою раковину при малейшей угрозе своему обособленному существованию. Раньше первые встречи оперативников и старших офицеров назначали в уединенных центральных парках, но теперь те кишели наркоманами, дилерами и полицейскими. Даже если на первый взгляд казалось, что вокруг безлюдно, глаза и уши в центре Тегерана были повсюду, во всех углах и переулках. Однажды собрание МЕК у базара чуть не обернулось катастрофой. Кто-то сболтнул, что группа людей шушукается, двое товарищей Дариуша увидели полицейских и дали деру. Три месяца они скрывались, а после бежали из Ирана на ослах через заледеневшие перевалы. Им помогли курды, также находившиеся в розыске; пришлось соврать, что их ищут за участие в студенческой демонстрации, потому что курды никогда не согласились бы перевести их через границу, знай они, что имеют дело с МЕК. Память о том, что МЕК помогали Саддаму Хуссейну в борьбе с курдскими бунтовщиками, все еще была свежа. При шахе большинство политзаключенных и казненных по политическим причинам состояли в МЕК, и это помогло организации заручиться поддержкой широкого круга иранцев. Прошло всего два года после революции, и группировка насчитывала уже полмиллиона активных последователей. Растущее влияние МЕК представляло угрозу для тех, кто в реальности стоял за исламской революцией, – для духовных лидеров и фундаменталистов, и они сделали то, что делали всегда, столкнувшись с внутренней угрозой: обратились против своих. Членов МЕК назвали монафекин, лицемерами, задумавшими войну против ислама в сотрудничестве с западными империалистами; в ходе систематических чисток революционеров вешали и расстреливали тысячами. Выжившие бежали в Ирак: Саддам предоставил им политическое убежище, разместил на территории лагеря Ашраф к северу от Багдада, вооружил и обучил искусству войны. Во время Ирано-иракской войны МЕК сражались на стороне Ирака против иранских солдат, убивали своих соотечественников. Тогда-то отношение к ним и изменилось.

– Ого, откуда такой акцент? Давно не были в Иране? Простите, не хочу показаться грубым, но акцент у вас сильнее, чем у Джорджа Буша. Приехали из Америки, да? – Водитель вытянул шею, рассмеялся и принялся разглядывать его в зеркале заднего вида.

Дариуш вздрогнул.

– Да, из Америки. Мы жили рядом с Вашингтоном. Но никогда не хотели уезжать из Ирана, у нас не было выбора. – Он говорил извиняющимся тоном.

– Двадцать лет, значит, не были дома! У вас-то акцент настоящий, не то что у этих богатеньких деток, которые едут в отпуск на неделю, а вернувшись, притворяются, что забыли фарси. Ах, Великий сатана! Что угодно отдал бы, чтобы съездить в эту обитель дьявола. Моя подруга три дня простояла в очереди в американское консульство в Стамбуле, а те ей считай что в лицо рассмеялись. Для них все мы террористы. – Он увеличил громкость радиоприемника.

Передавали монотонное евротехно – глухое «тынц-тынц-тынц». Когда Дариуш бежал из Ирана, любимицей таксистов была Глория Гейнор, I Will Survive.

Несмотря на закрытые окна, в щели и трещины старого белого «пейкана» проникали холодные струи воздуха. «Пейкан» – иранская версия «хиллман хантера» 1960 года, – погромыхивая, летел вперед на полном ходу.

В Тегеране принято ездить лишь на одной скорости: максимальной. С новым мотором видавшие виды «пейканы» с треском выжимали сто двадцать километров в час – не хуже любимого иранским средним классом «пежо». Товарищи Дариуша по МЕК не раз шутили, что он скорее погибнет в автокатастрофе на улицах Тегерана, чем от рук правящего режима, – и, вероятно, были правы. Разбитые в лепешку машины, окровавленные пассажиры и даже трупы на асфальте были в Тегеране привычным зрелищем. МЕК беспокоились и из-за пробок; для бегства решено было использовать мотоцикл, а не машину, которая непременно застряла бы в пробке. Но в этот час улицы были призрачно пусты. За окном проносились виды Тегерана: высотные и низкие дома, жилые кварталы, офисы, больницы и школы.

Дариушу казалось, что раньше Тегеран не был таким уродливым. Он помнил старые величественные особняки, извилистые переулки, элегантные французские дома, виллы, сады с плодовыми деревьями, чистый город без пробок. А сейчас перед его глазами мелькала неприглядная мешанина серых бетонных блоков, аляповатых плит крапчатого мрамора, высоких псевдогреческих колонн и ярких пластиковых труб. Над его городом надругались. Дариуш стиснул зубы; его пронзила злоба. Злоба всегда приносила облегчение. Иногда он чувствовал, как она покидает тело, – ощущение было физическим. Мышцы расслаблялись, дышалось свободнее. Тогда он боялся, что утратит мотивацию, откажется от борьбы. Но не сейчас. Они захватили его город, и он был готов.

Такси свернуло на Вали-Аср – улицу, для всех тегеранцев связанную с воспоминаниями о доме. На первый взгляд здесь ничего не изменилось. Те же зеленщики, бутики, кафе и рестораны, роскошные витрины и бродячие торговцы. Только баров не стало – виски-румов, которые так любили его родители; прокуренных бильярдных, открытых всю ночь; дискотек с очередями у входа. И хотя ему неприятно было в этом признаваться, без них Тегеран стал лучше – все это было пагубное тлетворное влияние Запада, укоренившееся в его стране и разложившее ее основы. А неприятно, потому что в том Тегеране, танцуя и выпивая на улице Пехлеви, его родители были счастливы. Но ему также было неприятно от того, что его родители попали под влияние этой дурной культуры. Мысленно он пытался оправдать их: они просто поддались общему увлечению тегеранского среднего класса в 1970-е. Но он отвергал этот путь. Организация указала ему истинную дорогу, и Дариуш знал, что Бог за ним следит.

На дорогах прибавилось машин. Город медленно просыпался ото сна. Мимо прошел согбенный старик, толкая тележку с апельсинами. Хотя у него не было даже залысин, он выглядел лет на сто, а голос был еще древнее – тонкий хрип, заглушаемый ревом моторов и свистом весеннего ветра.

– Ох, бедняга. Эй, дедушка, сколько? – подозвал водитель старика.

– Триста туманов кило, сынок. Апельсины свежие, только что собраны на благоуханной земле Моши, – прошептал старик, подняв утонувшую в сутулых плечах голову и взглянув на нас поблескивающими катарактой глазами.

Древней выглядела даже его одежда: рубаха в пятнах и дырах, но с нелепым накрахмаленным воротником и манжетами висела на его тощей фигуре, крестьянские штаны истертыми складками падали до земли.

– Дед, у вас больше волос, чем у нас двоих. Сдачи не надо.

– Это единственное, чего у меня больше, чем у остальных. – Старик улыбнулся, блеснув деснами. – Благослови вас Бог.

Такси затарахтело дальше. Взглянув на старого крестьянина в зеркало заднего вида, водитель покачал головой:

– Бедняга не сможет прокормить семью, даже если продаст все фрукты в своей деревне. Это не жизнь, это даже не выживание. Проклятый город.

Выехав из зеленого туннеля, «пейкан» свернул на Парковое шоссе – громадную бетонную развязку, где под эстакадой сновали во всех направлениях люди и автомобили. Водитель остановился на островке в середине, задев портфель спешащего офисного служащего. Тот даже головы не повернул и шагнул в гущу ревущего транспорта. Дариуш вышел из такси и очутился в эпицентре утреннего хаоса. Он понял, что затишья не будет и дорогу придется переходить по-ирански – бросившись в дебри несущихся навстречу автомобилей. Чтобы пройти десять метров до противоположной стороны улицы, ему потребовалось пять минут. Стоило ему продвинуться вперед на пару шагов, как мимо с ревом проносилась машина или мотоцикл. Наконец какая-то старуха в чадре велела ему следовать за ней. Грузная и на первый взгляд неповоротливая, она вперевалочку лавировала в потоке машин и заметила, что он, видно, не местный. Дариуш вздохнул.

Он зашагал на север, держа путь в кафе на углу Вали-Аср и улицы Фереште. Кафе уже несколько часов как работало: здесь подавали завтраки, калепаче – овечью голову целиком, с глазами, языком, щеками и всем прочим. Место больше напоминало лабораторию, чем кафе; повсюду – на стенах, полу, потолке – сверкала белая плитка. Официанты в безукоризненно белых лабораторных халатах раскладывали по тарелкам разделанное мясо, мягкое и скользкое; под ярким светом высоковольтных ламп отчетливо виднелся каждый кусочек жира и ниточка мяса на дешевых тарелках из белого фарфора. Дариуш вдохнул сладкий, теплый запах разлагающейся плоти, костей и сухожилий. Мать пару раз пыталась приготовить калепаче в Америке. Они ели мрачно, в тишине: калепаче – мужское блюдо, напоминавшее ему об отце. Он умел готовить его лучше всех. Отец, ярый монархист, был госслужащим в шахском правительстве. Когда военная полиция прочесывала улицы и забирала всех, кого могла найти, его увели на допрос. С тех пор его никто не видел.

В глубине зала, у стойки, Дариуш заметил пустой столик. Он двинулся к нему, лавируя между посетителями, сел, и проходящий официант со звоном поставил перед ним стаканчик чая. За его спиной пыхтели металлические чайники, выдувая клубы дыма; звенели тарелки, звучали голоса, мерно и тихо булькал кипящий бульон. Еще в такси он высматривал, нет ли за ним слежки, а теперь с его места открывался хороший вид на улицу. Там никого не было. Он пришел рано. Он немного расслабился и осмотрелся.

В кафе собралась любопытная толпа. Пришедшие поодиночке бородатые рабочие и офисные служащие ели быстро, наклонив головы. Старые завсегдатаи в отглаженных рубашках перекрикивались через зал; их утренний распорядок не менялся десятилетиями. Туристы с сияющими глазами в ветровках и шерстяных носках зашли подкрепиться после трека в горах Эльбурс; их трости и рюкзаки стояли рядом. Они ели медленнее всех, смакуя каждый кусочек после предрассветного подъема на вершину, радуясь, что обогнали безжалостное солнце и толпы гуляющих, из-за которых ближе к полудню на тропе будет не протолкнуться.

В центре зала сидела компания, при виде которой он испытал одновременно волнение и отвращение. Юноши и девушки от восемнадцати до двадцати трех развалились на стульях, вытянув ноги и положив головы друг другу на плечи; у всех на лбу были солнечные очки. Они смеялись, флиртовали и шепотом обсуждали прошлую ночь. Девушки были поразительно красивы даже с размазанной косметикой и растрепавшимися волосами. Отдельные пряди выбивались из платков и липли к вспотевшим лбам. Они были красивы, даже несмотря на свои неправдоподобно тонкие носики, уменьшенные и подрезанные скальпелем пластического хирурга. Они складывали уточкой сочные губы, тараторили что-то путающимся языком, откидывали головы и выпячивали грудь, демонстрировали свои тонкие загорелые руки. Их смех звенел под потолком, зрачки расширились от «экстази», а сладкий запах паленой водки прилип к дискотечным платьям, выглядывавшим из-под манто – среднего между пальто и платьем одеяния, которое исламское правительство обязывало носить всех женщин, дабы скрыть фигуру. Они прихлебывали любимое похмельное лекарство гуляк – суп с мозгами – из больших тарелок. Жирный бульон растворял остаточное действие наркотиков и алкоголя, которые еще не вывелись из организма.

Дариуш так пристально смотрел на девушек, что не заметил, как в зал зашел его товарищ.

– Салам, брат. Добро пожаловать домой.

Дариуш выделялся из толпы: не считая оговоренного условного знака – связки ключей и пачки красных «Мальборо», – он таращился на посетителей.

Дариуш смутился. Он потерял бдительность.

– Не волнуйся. И для меня всегда шок видеть, как эти детки ведут себя как животные, в то время как наша страна катится к черту. А ты, значит, наш спаситель? – Он усмехнулся и понизил голос до шепота: – Мне все известно о твоей миссии. Джахангир проинформировал меня. Зови меня Киан. Ты знаешь, что делать.

Они молча поели, и, не дожидаясь счета, Киан оставил на столе ворох купюр и ушел. Дариуш последовал за ним по Вали-Аср на север, туда, где улица сворачивала на восток и упиралась в площадь Таджриш. Они прошли мимо парка у старого дворца Баг-Фердоус; свежий ветер холодил щиколотки. На Вали-Аср чувствовалось приближение весны: на деревьях набухли блестящие зеленые почки; молодые листья источали густой запах сладкой смолы; в ящиках на пороге овощных лавок высились горы незрелого миндаля, желто-зеленых слив, абрикосов и инжира с юга, пучков эстрагона и мяты.

Они свернули налево и очутились на задворках старого квартала Шемиран. Вошли в неприметный серый многоквартирный дом, где в воздухе висел запах жареного лука. Поднялись на шестой этаж. С балкона открывался вид на сотни крыш высотных домов, которые казались игрушечными в тени гор, все еще покрытых глазурью зимнего снега, никак не желавшего таять.

– Квартира чистая, без жучков, вчера проверил.

В комнате повсюду лежала пыль. Киан сдернул целлофан со старого кожаного дивана. Достал из кармана пиджака выгоревшую на солнце карту. Разложил ее на столе, разгладил складки.

– Мне велели передать тебе это. Карта с отметками, так что не оставляй ее где попало. Запомни маршрут и сожги ее.

Дариуш изучил карту, обведя Тегеран по периметру, поражаясь его непривычным формам, новым кварталам из кирпича и бетона, похожим на толстые пальцы, указывающие в сторону гор, пустыни, равнин и деревень. В центре двумя черными кружками были обведены дом и офис его цели: бывшего начальника полиции Тегерана.

– Вот несколько сим-карт. Каждую используй не больше двух недель. Не заказывай такси – лови на улице. У меня все. Удачи.

Дариуш оторвался от карты:

– Ты уходишь? Это все? А пистолет? А кто поведет мотоцикл?

– Неужели они ничего не подготовили? Это их забота.

Дариуш ударил кулаком об стол, и в воздух взлетело облако пыли.

– Издеваешься? Мы из кожи лезем, я рискую жизнью, а тебе как будто все равно!

Киан закурил, затянулся и обхватил голову руками. Не глядя на Дариуша, он произнес:

– Брат, я ценю то, что ты делаешь. Правда. Знаешь, как на нас давят? За нами, стариками, следят круглосуточно. Тебе еще повезло, что к тебе не приставили молодого сорванца, который отправил бы нас обоих в тюрягу. – Он нацарапал на листке бумаги номер. – Скажи: «Педрам велел передать, что магазин опять открылся». Больше ничего не говори. Водителя я подыщу. – У двери он обернулся. – Чтобы ты знал: не удивляйся, что нас тут особо никто не любит. И, кстати, это уже не первый раз, когда сазман облажалась. – Он вышел, качая головой.

Скажи кто-то Дариушу два года назад, что он свяжется с МЕК, он бы рассмеялся. Политика никогда его не интересовала; по крайней мере, не больше, чем любого другого иранца в изгнании, чье детство прошло под аккомпанемент разговоров о революции. Его жизнь в Виргинии была спокойной. Все изменилось, когда он встретил Арезу.

Они познакомились в университете, где Дариуш учился на компьютерного инженера. После первого же разговора с Арезу оба ощутили неизбежность того, что должно произойти. Их многое сближало: серьезные молодые люди, покалеченные жизнью. Родителей Арезу, политических активистов, убили во время революции. В ответ даже на самые обычные вопросы о ее семье она настораживалась и становилась уклончивой. Другие студенты считали ее холодной, а Дариуша она заинтриговала. Они сближались осторожно. Когда она наконец ответила на его ухаживания, Дариуш был пленен. Он нашел родственную душу.

После того как они впервые занялись любовью, Арезу призналась, что состоит в группировке – в МЕК. Дариуш потрясенно вздрогнул. Ему говорили, что МЕК – сборище чокнутых, что они не лучше фанатиков и все их ненавидят.

Дариуш стал спорить с Арезу, но она пришла в негодование и накинулась на него, отстаивая организацию. МЕК – борцы за свободу, говорила она, все в Иране поддерживают их и это единственная группа диссидентов, заслуживающая доверие. И хотя Дариуш был не согласен с ней, его невольно поразила глубина ее осведомленности, знание истории и умение аргументированно высказывать свою точку зрения. С тех пор Арезу начала чаще говорить о сазман, и разговоры всегда заканчивались спорами. Она пыталась убедить его пойти на собрание, он наотрез отказывался.

Как-то вечером, готовя ужин, Арезу сказала, что уходит от него. Он разрыдался. Она заявила, что, если он не начнет уважать ее дело и не смирится с тем, что организация – часть ее жизни, она не сможет с ним оставаться. Она говорила очень хладнокровно.

– Это часть меня. Если ты любишь меня, то должен принимать меня целиком.

Дариуш был вынужден согласиться. Он пообещал попробовать.

Лишь через несколько месяцев Арезу открыла ему всю правду. Призналась, что ее родители не умерли, а живут в Ираке в лагере Ашраф. Что лидер МЕК Массуд Раджави вынудил их расстаться. Он устроил массовый развод в рамках «идеологической революции», призванной доказать верность членов группировки Массуду и его жене Марьям. Сотни людей разорвали узы с любимыми, в том числе оформили законный развод. Массуд даже потребовал от проживающих в лагере Ашраф сдать свои обручальные кольца. В то время Арезу было всего несколько лет от роду; она жила в лагере с родителями. Ее немедленно отослали в «общий дом» в Вашингтоне, где работал кто-то из ее дальних родственников. Родители Арезу оборвали все контакты с теми, кто не соглашался поддерживать сазман. Она выросла в большом доме в пригороде под присмотром троюродной сестры отца. Вместе с ней в доме жили еще трое детей – все жертвы массового развода.

Дариуш не рассердился за прежнюю ложь, напротив, он обрадовался, что Арезу поверила ему свои тайны. Признание сблизило их и помогло понять, как много для нее сделала организация.

Еще подростком Дариуш отверг свою религию: он считал ислам причиной революции, разрушившей жизнь его семьи, и видел в нем лишь перечень запретов, список того, что делать нельзя. Но Арезу представляла ислам совсем иначе: для нее он был религией истинной социальной справедливости и равноправия для женщин. Она сказала, что в лагере Ашраф были женщины-солдаты, которые ездили на танках и палили из орудий. Ее рассказы очаровывали Дариуша.

Торговец оружием сразу узнал Дариуша.

– Ты бы еще табличку с надписью «МЕК» себе на шею повесил. Выглядишь как шпион. Пойдем.

Следуя указаниям Киана, Дариуш договорился о встрече с продавцом оружия у киоска со свежевыжатым соком на площади Хафт-э Тир в самом центре Тегерана. Место было выбрано символичное; Дариушу стало любопытно, не член ли МЕК его поставщик. Площадь Хафт-э Тир ассоциировалась с 28 июня 1981 года, когда председатель судебной системы Ирана аятолла Бехешти и еще семьдесят пять высокопоставленных чиновников погибли в результате взрыва бомбы, заложенной МЕК. Для Дариуша многие улицы Тегерана были отмечены такими победами: члены организации закладывали бомбы, обстреливали правительственные и военные учреждения из ракетниц и минометов. В 1998 году они убили директора тюрьмы Эвин, причастного к массовым убийствам членов МЕК в конце 1980-х. В 1999 году группировка казнила военного советника высшего руководителя Ирана на пороге его дома, когда тот уходил на работу.

По дороге на встречу Дариуш обратил внимание, что карта, которую ему выдал Киан, устарела; изменились названия многих улиц, появились новые переулки. Порой МЕК казались ему опытными, прозорливыми бойцами, но бывало, они действовали как шайка деревенских хулиганов.

Торговец оружием быстро шел по переулкам и наконец нырнул в подъезд бетонной многоэтажки. Дариуш последовал за ним, поднялся на третий этаж и очутился в неприбранной гостиной, обставленной черной мебелью эпохи 1980-х. На окнах висели коричневые бархатные шторы.

– Могу предложить АК-47. Сейчас больше ничего нет.

– Вы тоже в сазман?

– Боже упаси! – Торговец рассмеялся. – Слушай, я много таких, как ты, повидал. Приезжаете и думаете, мы все ждем, чтобы вы нас спасли. А на самом деле мы вас не выносим. Прости, брат, ничего личного. Но готов поставить тысячу баксов, что через месяц не найдется ни одного тегеранца, который бы вас поддерживал. Из двух зол выбираешь меньшее. Сестра тобой займется, – кивнул он на пышную рыжеволосую женщину в розовом велюровом спортивном костюме.

Больше Дариуш его не видел.

Женщина закурила и оценивающе оглядела Дариуша. Он был очень хорош собой: высокий, широкоплечий, с густой шевелюрой и мальчишескими повадками – скромный, приятный юноша. Она скрылась в коридоре, говоря по мобильному, и вернулась с блестящим новеньким АК-47 и мешком пуль. Отсчитывая наличные, Дариуш попытался завязать с ней ненавязчивую беседу, но она его проигнорировала.

– Выберешься живым, передай своим, чтобы оставили Иран в покое, – процедила она и захлопнула дверь за его спиной.

Для постороннего Моджахедин-э Халк – тайна за семью печатями. Их крупнейшая база находится в Париже: там они работают под эгидой своего политического крыла, Национального совета сопротивления Ирана. Даже некоторые участники группировки с трудом способны описать принципы и стратегию МЕК: смесь марксизма, ислама и национализма. После таинственного исчезновения Массуда Раджави в 2003 году организацию возглавляет его супруга Марьям. Сторонники Марьям и Массуда почитают их как гуру. Зеленоглазая Марьям – средних лет, с ненакрашенным лицом и безупречной линией бровей (каждая уважающая себя иранка, даже та, что старается выглядеть как можно скромнее, должна иметь идеально выщипанные брови) – носит платок, полностью закрывающий линию волос. Она больше похожа на консервативную домохозяйку из пригорода, чем на главу крупнейшей диссидентской группировки в Иране. Ее убаюкивающий низкий голос буквально завораживает европейских и американских политиков, которые, наслушавшись ее пылких речей о свободном Иране, охотно поддерживают МЕК в борьбе с иранским правящим режимом.

МЕК тратит миллионы, пытаясь привлечь на свою сторону правительства западных стран. Поддержка западных политиков, их одобрительные речи – все это хорошо оплачивается. МЕК готовится к революции. Или к атаке США или Израиля. Или к тому моменту, когда можно будет перехватить власть у духовенства и уничтожить режим.

Первое собрание МЕК, на котором побывал Дариуш, состоялось в церкви. На нем присутствовало около пятидесяти человек: улыбчивые домохозяйки средних лет, молодые профессионалы, студенты и несколько американцев. Из них лишь несколько были полноценными членами; остальные называли себя сторонниками. Женщины носили платки, опущенные низко на лоб. Обращались друг к другу хахар, сестра, или барадар, брат.

Американцы на все лады восхваляли «борцов за свободу». Приносили новости о сенаторах, согласившихся поддержать МЕК (за щедрый гонорар). Глубоко почитаемый лидер местной ветви, барадар Ферейдун, вещал о нарушении прав человека в Иране, о том, как людей сажают в тюрьмы и пытают. Прокручивал на проекторе фотографии повешенных на кранах, исхлестанные спины, узников с пустыми глазами. Почти все жертвы были членами группировки. Дариуш пылал от ярости.

После они сидели за столиками, ели зерешк поло ба мург – рис с барбарисом и курицей – и разговаривали о детях и работе. Все это больше смахивало на встречу городского совета, чем на собрание группировки бунтовщиков. Дариуша поразило то, как буднично все выглядело. Арезу потеплела, открылась, вела себя совсем не так, как обычно на публике. Он еще не видел ее такой счастливой.

Так собрания вошли в его жизнь. Его все больше возмущали зверства Исламской республики в отношении членов МЕК. Барадар Ферейдун выделял Дариуша, проводил с ним больше времени, чем с остальными. Он стал откровенничать с ним, рассказал, отчего хромает, – он повредил ногу в ходе тайной операции, когда погиб его товарищ, ставший мучеником войны. Он раскрывал Дариушу секретные сведения, говорил, что у группировки есть шпионы в системе – члены МЕК, занимающие посты в правительстве. Некоторые даже работали в местах испытания ядерного оружия. Вскоре Дариуш тратил по нескольку часов в день, прослушивая диктофонные записи лидеров МЕК. Не верить тому, что они говорили, было невозможно. Он занялся сбором средств в поддержку группировки и узнал, что главная база МЕК находится в лагере Ашраф. Он надеялся, что его отправят туда. Ситуация в его родной стране граничила с чрезвычайной; надо было действовать. Дариуш как попугай твердил услышанные от брата Ферейдуна слова: «Наш народ любит нас и ждет, чтобы мы спасли его от ада».

БАБАХ. Звук, похожий на взрыв бомбы. Дариуш инстинктивно нырнул под кровать. БАБАХ, БАБАХ, БАБАХ! БАМ! Что-то со свистом пролетело за окном. Во время учений он слышал звуки разных артиллерийских орудий, но эти были ему незнакомы. Кто-то вскрикнул, а потом, кажется, рассмеялся. Дариуш подполз к окну и увидел, как в небе расцветает сноп белых искр. Он и забыл, что сегодня чахаршанбе сури – фестиваль огня.

Его послали в Тегеран в навруз, мусульманский Новый год. В Иране он совпадает с первым днем весны. В МЕК считали, что это хорошее прикрытие – именно в навруз изгнанники возвращались на родину и навещали родных. Вот только с заданием придется подождать. В ожидании он читал книги, которые принес Киан. Среди них оказалась одна из его любимых – «Марксизм и прочие ошибки Запада: исламская критика» Али Шариати.

Дариуш пошел прогуляться. В городе сотни детей прыгали через костры, разведенные прямо посреди улицы. Они пели древнюю зороастрийскую мантру, согласно поверью сжигающую неудачу и болезни. Девчонки и мальчишки играли в догонялки с бенгальскими огнями в руках. На Вали-Аср запускали хлопушки. Машины встали в глухую пробку; из окон гремела музыка и высовывались пассажиры. Правительство пыталось запретить чахаршанбе сури, языческий пережиток зороастризма, объявленный режимом антимусульманским. Но навруз и связанные с ним обычаи занимали в иранской культуре не менее важное место, чем мусульманские праздники, и как бы правительство ни старалось, эту битву им было не выиграть. Он изумленно смотрел на празднующих, поражаясь, как можно радоваться чему-то в таких обстоятельствах. Он не понимал, почему замечает так много несоответствий между тем, что ему говорили в МЕК, и реальной ситуацией в стране. Но даже эту ситуацию можно было увидеть сквозь призму группировки: эти храбрые ребята демонстрировали дерзкое неповиновение. В переулке группа подростков танцевала и хлопала в ладоши; кое-кто даже запрыгнул на капоты машин, пел, раскачивая бедрами; одна из девушек сняла платок и размахивала им над головой под одобрительные возгласы толпы. Дариуш понял, что оказался в эпицентре массового акта протеста.

Когда Дариуша отобрали для миссии, Арезу сказала, что гордится им как никогда. Преданность Дариуша не прошла незамеченной для старших членов группировки; они видели, что он готов умереть в борьбе против Исламской республики. Его недавнее вступление в МЕК не имело значения; здесь действовали другие правила. Люди, состоявшие в организации годами, жертвовали деньги (это должны были делать все), предлагали свои услуги, но так и не продвинулись в иерархии, так и не приблизились к верхушке избранных. Готовность отдать себя целиком – вот что ценилось превыше всего. Дисциплина, самопожертвование и преданность. Дариуша отправили в Париж, где он познакомился с высокопоставленными руководителями МЕК. Он на всех производил отличное впечатление. С головой окунувшись в идеологическую подготовку, он описывал свои чувства к Раджави в подробных отчетах и заучивал их речи наизусть. Тогда-то его и решили отправить в лагерь Ашраф в Ирак готовиться к заданию.

В лагере царили строгие порядки. Дариуша ждала интенсивная программа подготовки: его учили обращаться с оружием и ручными гранатами, делать бомбы, выслеживать жертву, использовать жучки и оборудование для видеонаблюдения и стрелять по мишеням. Женщины и мужчины тренировались отдельно. О похотливых помыслах надлежало сообщать. Для очищения ума Дариуш посещал обязательные групповые «исповеди»; ему казалось, что они сближают его с братьями и сестрами. Многие здесь, как он, разорвали все связи с семьей. Им постоянно внушали, что на родине у МЕК много сторонников. Никто не мог сказать наверняка, сколько активных членов группировки проживает в Иране, но Дариуша заверили, что речь идет о большой действующей сети и на месте ему будет помогать команда преданных делу людей.

Настал день убийства. Утром Дариуш выполнил дыхательные упражнения, чтобы успокоить нервы. Все было спланировано. Он уже несколько недель следил за бывшим начальником полиции. В первое утро после национальных праздников он вышел из дома на рассвете, надев грязную старую одежду и поношенную обувь. Чуть позже пяти утра он прибыл на улицу, где жила цель, и присел в тени. Его никто не видел.

Каждый день бывший начальник полиции ездил в небольшой офис. Он сам вел машину и ехал один – не то что во времена службы, когда его возили на пуленепробиваемом авто с конвоем охраны. Дариуш решил, что выполнить задуманное будет легко. Он выстрелит, когда цель будет возвращаться домой с работы в час пик.

Киан нашел водителя, который поможет Дариушу бежать, – молодого механика, совсем недавно поступившего в МЕК и мечтавшего о том, чтобы весть о его преданности достигла ушей Раджави. На выходе из квартиры он опустил руку Дариушу на плечо и произнес:

– Я готов умереть за правое дело.

Дариуш пожал его руку:

– Я тоже.

Точно вовремя бывший начальник полиции вышел из здания и сел в машину. Они последовали за ним. Впереди образовался затор; начальник замедлил ход. Дариуш постучал водителя по спине – это был сигнал. Тот подъехал к машине начальника полиции вплотную – через окно Дариуш видел волосы на затылке жертвы. Он выстрелил. Увидел, как посыпались осколки. Оглянулся, все еще сжимая в руке автомат. Повсюду были брызги крови. Начальник полиции лежал на руле. Он шевелится? А потом Дариуш взлетел. И с глухим ударом приземлился на асфальт. Было трудно дышать. Его прижали к земле; он чувствовал запах гудрона и шероховатость гравия. В теле пульсировала боль. Все плыло перед глазами. Сколько времени прошло, прежде чем он понял, что случилось? Одна минута, две, десять? Он не знал.

Постепенно все сложилось: кто-то или что-то врезалось в мотоцикл, и его подбросило в воздух. На него набросились три офицера полиции. Он обмочился. Его водитель пропал. Полицейские под прицелом заставили его встать, и в этот момент он понял: все кончено. Товарищи из группировки предупреждали: если тебя поймают, то будут безжалостно пытать, возможно, годами. Тебя будут насиловать. Он вспомнил фотографии. Вот зачем ему пилюля с цианидом. Она все еще была на месте, несмотря на аварию. Он прокусил оболочку. Почувствовал, как выплескивается жидкость. Девять секунд: ему сказали, что яд подействует через девять секунд. Но прошло уже пятнадцать – или, когда умираешь, время замедляется? Дариуш зажмурился и сосредоточился на смерти. Но он не умирал. Прошло уже тридцать секунд. Наверное, в МЕК ошиблись со временем действия яда: он уже понял, что они часто ошибались.

– Я сказал, садись в фургон!

Дариуш открыл глаза. Он все еще был жив, хотя прошло больше минуты. Он сделал нетвердый шаг вперед.

– Он под кайфом. Вот ушлепок, а?

По пути в полицейский участок он не умер. В МЕК не только карты устарели, но и цианид. Наверное, у него кончился срок годности. Яд испарился. В отличие от него: теперь ему грозили годы пыток и надругательств.

В участке с него сняли наручники и заперли в маленькой камере. Полицейские почему-то даже не обыскали его. Хорошо, что он вернулся к торговцу оружием за гранатой. Она все еще была у него за поясом. Как только полицейский закрыл за собой дверь, он выдернул чеку. Но граната взорвалась раньше, чем он успел поднять ее к голове. Он увидел, как его рука летит через камеру. А потом потерял сознание.

Судья выглядел усталым. Было время, когда он сотнями отправлял этих идиотов на расстрел или в газовую камеру; тогда его авторитет выражался в четырех кратких и ясных слогах – хокм-э эдам, смертная казнь. Он взглянул на стоявшего перед ним Дариуша. Тот трясся от страха. Вместо правой руки у него была забинтованная культя. Его адвокаты сказали, что ему промыли мозги; он искупил свое преступление. Он никого не убил: пуля всего лишь оцарапала бывшему начальнику полиции шею. Теребя шариковую ручку, судья вынес вердикт.

Улица Фатеми, центр Тегерана, несколько лет спустя

Над головой жужжали галогеновые лампы, отбрасывающие на лица нездоровый синий отблеск, отчего щеки казались впалыми, а круги под глазами – более отчетливыми. В старом офисном здании на пластиковых стульях в тишине сидели три семьи. На пластиковом столе перед ними стоял чай в маленьких чашках; к нему никто не притронулся. Все смотрели на дверь. Вошел Дариуш в джинсах и накрахмаленной белой рубашке. За ним еще трое мужчин со склоненными головами; они оглядели комнату. Послышались всхлипы. Троих мужчин окружили. Матери прижимали сыновей к груди; один мужчина упал на колени; сестра гладила брата по голове; отец закрыл лицо руками, запястья намокли от слез. Один из трех вошедших не виделся с семьей двадцать лет. Он раз за разом твердил: «Простите».

Дариуш стоит в углу и смотрит, баюкая грубый пластиковый протез, присоединенный к культе. Он много раз был свидетелем таких встреч, но до сих пор каждый раз плачет. Трое мужчин, вошедшие за ним, – бывшие члены МЕК; теперь их, как и Дариуша, считают дезертирами. Они вспоминают время, проведенное в организации. Рассказывают о промывании мозгов, сожалеют о содеянном. Дариуш молча кивает. Он вспоминает избиения и публичные исповеди в лагере Ашраф; его товарища заставили признаться в том, что он мастурбировал (это было строго запрещено). Вспоминает изоляцию, запрет покидать маленький лагерь, строгое разделение полов – одному из вернувшихся не разрешали общаться с женой пятнадцать лет, хотя они оба жили в лагере. Он вспоминает, как семьи членов МЕК приезжали в лагерь и умоляли дать увидеться с родными. Вспоминает, как сам был частью этой секты.

После неудавшегося покушения на бывшего начальника полиции Дариуша отправили в военный госпиталь. Врачи и медсестры ухаживали за ним, пока он не поправился, чтобы отправиться в тюрьму. Ему дали пожизненный срок. Позднее его сократили до восьми лет. Почти четыре года он отсидел в тюрьме Эвин. Дариуша поместили в крыло для политзаключенных; его сокамерниками были диссиденты и студенты. Именно в тюрьме ему наконец открыли глаза, в тюрьме он узнал правду о своей стране и понял, что все это время МЕК пичкали его ложными сведениями. Он клянется, что его не пытали.

Никто не знает, почему Дариуша не приговорили к смертной казни, почему наказали так мягко. Скорее всего, он заключил сделку: свобода за инсайдерскую информацию о МЕК. Иранцы любят теории заговоров, поэтому предполагали разное: кто-то утверждал, что Дариуш с самого начала был шпионом правящего режима. Правда это или нет, со стороны правительства это был умный ход: когда Исламская республика объявила амнистию для дезертиров, многие бывшие члены МЕК вернулись на родину. После падения режима Саддама Хуссейна МЕК в Ираке стали не рады, и условия в лагере Ашраф ухудшились. Случай с Дариушем – членом МЕК, заслужившим прощение Исламской республики, – стал уловкой, призванной ослабить организацию и заманить в Иран и других ее членов. Как только Дариуша выпустили из тюрьмы, при поддержке правительства он помог создать благотворительную организацию, занимающуюся спасением рекрутов МЕК и помогающую им воссоединиться с родными.

Когда семьи уходят, Дариуш закрывает офис и идет домой. Они с матерью встречаются в кафе «Йекта» на Вали-Аср: в молодости она пила там молочные коктейли и ела бургеры. С тех пор почти ничего не изменилось: та же желтая вывеска и интерьер в стиле 1970-х. Когда его освободили, мать прилетела в Тегеран, и он убедил ее остаться.

Арезу отреклась от него, как и остальные из МЕК; его считали предателем. Он пытался связаться с ней, убедить ее оставить группировку, но она оборвала с ним все контакты и так и не вышла на связь.

Глава 2

Сумайя

Квартал Мейдан-э Хорасан, южный Тегеран

День, когда случилось чудо, был самым жарким в году. Тень сикоморов на Вали-Аср совсем не спасала. Солнце жгло темно-зеленые листья и улицу под ними. Корни деревьев мучились жаждой, пыльные водостоки пересохли.

Сумайя вытерла капельки пота над верхней губой. Она потела, несмотря на все старания древнего пыхтящего кондиционера. Влажными пальцами она пыталась подобрать шифр на портфеле. Шесть рядов цифр – задача почти невозможная. Но Сумайя была упряма. Она взывала о помощи к Богу и своему любимому имаму.

– О Всевышний, о имам Заман, умоляю, помогите открыть этот кейс, и я клянусь приносить в жертву ягненка каждый год до самой смерти! – молилась она вслух, царапая подушечки пальцев о металлические диски.

Сумайя приносила обет – назр – в соответствии со всеми правилами; для того чтобы ее желание осуществилось, она обещала помочь тем, кому в жизни меньше повезло. В молитвах она всегда обращалась к имаму Заману, хотя кое-кто считал, что терпеливый и спокойный Абу-л-Фазл, сводный брат имама Хусейна (внука пророка), реагировал быстрее.

И тут случилось невероятное. Цифры выстроились в нужной последовательности, раздался тихий щелчок, и Всевышний с имамом Заманом услышали ее молитвы. Портфель открылся.

Произошло чудо. Сумайя не сомневалась.

Все началось в столь же жаркий летний день несколько лет назад. Сумайе было семнадцать; она жила там же, где родилась, в квартале Мейдан-э Хорасан в южном Тегеране, восточнее базара, старого, как сам город. День начался, как любой другой, с молитвы в шесть утра. Сумайя позавтракала с любимым отцом Хаджи-ага: тот пил чай небольшими глоточками и читал консервативную газету «Кайхан», купленную по пути из булочной. Сангак (иранская лепешка) был еще теплым; поверхность лепешки покрывали рытвинки от горячих камней, на которых она выпекалась. Сангак намазывали домашним вишневым вареньем, кисло-сладким и красным, как свежая кровь. После завтрака Сумайя завернулась в черную чадру и пошла в школу с младшим братом Мохаммадом-Резой.

По лабиринту переулков они вышли на главную улицу. Город уже громыхал, очнувшись ото сна. В этой части Тегерана пробуждение всегда было внезапным: взрыв активности, вмиг заполоняющей улицы. Торговцы поливали из шлангов тротуар у входа в свои лавки. У табачного киоска прямо на земле лежали стопки свежих газет; с них смотрел Высший руководитель, а заголовки, как всегда, пестрели сообщениями о мучениках, зионистах, шантаже и США: «ЖЕЛЕЗНЫЙ КУЛАК ИРАНА БЬЕТ В ЛИЦО ИМПЕРИАЛИЗМУ»; «ИРАНСКИЕ ВОЕННЫЕ УЧЕНИЯ ВНУШАЮТ СТРАХ ВРАГУ».

Мейдан-э Хорасан похож на маленький островок. За годы на глазах у Сумайи его берега медленно размывали волны современности и новизны. На месте руин старых домов выросли глыбы блестящего мрамора и глянцевого камня; строительство вели, пренебрегая дорогостоящими мерами сейсмозащиты – взятка прорабу или чиновнику легко решала эту проблему. Но в сердце Мейдан-э Хорасан все еще сильны религиозные ценности, характерные для рабочего класса; жители квартала бьются за сохранение общественных структур. Для семьи Сумайи и других подобных ей религия означает жизнь согласно букве Корана и фетвам Высшего руководителя; только так можно заслужить место в раю. В лабиринте переулков вокруг дома Сумайи большинство женщин до сих пор носит чадру, как и несколько веков назад. Семья Сумайи живет здесь уже много поколений; другого мира Сумайя не знает.

В школе, как всегда, было скучно, и Сумайя замечталась, как станет актрисой, – абсурдная фантазия, ведь она, как и ее родители, считала актерство сомнительной профессией, которую выбирают лишь распущенные люди. На перемене девчонки обменивались последними сплетнями. Все смотрели мыльные оперы, одобренные мусульманским правительством: злодеями в них выступали гладко выбритые иранцы со старинными персидскими именами вроде Куруш и Дариуш, а герои носили бороды и мусульманские имена. У половины учеников дома было спутниковое телевидение; они днями напролет смотрели латиноамериканские сериалы по «Фарси-1», дубайскому каналу, совладельцем которого был Руперт Мердок. Спутниковые тарелки можно встретить по всему Ирану – от Тегерана до самых отдаленных деревень. Они висят на крышах домов любого достатка, ими пользуются миряне и духовенство. Недавно даже кто-то из правительства сообщил, что в Иране около 4,5 миллиона спутниковых приемников. Отец Сумайи считал иностранное телевидение баловством, негожим для мусульман, и никакие мольбы не могли убедить его в обратном.

В два часа, перед окончанием уроков, девочек вызвали к директрисе. Они называли ее Собакоутка: лицо у сердитой директрисы было бульдожье, а ходила она вразвалочку, как утка.

– Тахере Азими исключили из школы за неподобающие отношения с мальчиком! – рявкнула Собакоутка.

Девчонки ахнули. Все знали о произошедшем, Тахере с тех пор не появлялась в школе, но это был первый случай, когда ученицу исключили. Собакоутка успокаивала девочек целых пять минут. Вихляя толстым задом, она ходила по комнате и читала им лекцию о скромности и Боге, о том, что нельзя врать родителям, и о тлетворном влиянии спутникового телевидения. Не важно, что Тахере Азими все еще была девственницей, что она никогда не лгала, а у ее родителей не было спутниковой тарелки. Ее поймали, когда она выходила из дома мальчика, а его родителей в то время не было. Этого хватило, чтобы заклеймить ее шлюхой. Такого мнения теперь о ней были учителя, одноклассники и большинство жителей квартала. Вдобавок Тахере была красавицей, а этого никакой хиджаб и отсутствие косметики не скроют.

Вскоре у Собакоутки кончился запал: в окно проник аппетитный запах жарящегося на углях шашлыка, и приступ голода заставил директрису прекратить инквизицию. Девчонки взволнованно столпились у школьных ворот.

– Она дженде, всегда это знала, – сказала Мансуре, с неожиданной злобой выпалив это слово – дженде, шлюха. – По глазам видно. И по походке. А в комнате у нее коллекция красных платков, сама видела. Какая низость.

Все согласно закивали.

– Да она извращенка. Помните ее блокнот с порнухой? – сказала Наргиз, имея в виду карандашные наброски обнаженной натуры, сделанные Тахире.

Хотя большинство одноклассниц Сумайи были еще девственницами, у некоторых уже случались запретные игры с мальчиками – как правило, с двоюродными братьями, так как с другими им общаться не разрешали. В прошлом году Мансуре и ее кузен ласкали друг друга, после чего она вся истерзалась со стыда. Чтобы как-то оправдаться в собственных глазах, она стала яростно осуждать любое порочное поведение и теперь постоянно ходила недовольная.

– Мне всегда казалось странным, как упорно она повторяла, что не любит краситься. Как будто хотела нам что-то доказать или что-то скрыть, – заметила Ника.

На самом деле Нику звали Сетайеш, но она считала это имя некрасивым и старомодным. Почти все девочки в классе Сумайи придумали себе новые имена – более модные, чем свои.

Вскоре зависть сменилась гневом – более приличным и благочинным чувством. Тахере Азими нарушила правила, но не это было самым страшным. Она сделала то, о чем все они мечтали.

– Ни разу не видела ее в чадре. Так ее родителям и надо. Если им все равно, носит их дочь чадру или нет, стоит ли удивляться, что она стала дженде? – сказала Виста (на самом деле – Зухре), чей папа, базарный торговец, пообещал уменьшить ей нос на восемнадцатилетие.

Он торговал медными трубами, и, хотя не стоял за прилавком, его все равно причисляли к базаари – торговцам, твердо придерживающимся традиционных устоев. Базаари голосовали исходя из личных интересов и никогда не воспринимались иначе как средний класс, даже если зарабатывали миллионы.

Настал черед гардероба Тахере и ее манеры одеваться. Девчонки пришли к выводу, что для потаскушки, тайком пробравшейся в дома мальчика, Тахере одевается на редкость скромно.

– Но если у тебя красный платок и ты не носишь чадру, это вовсе не значит, что ты… дурная, – заметила Сумайя. Ей стыдно было произносить слово «шлюха». – У нее просто другие взгляды.

– Ага. Западные взгляды. – Мансуре употребила любимый эвфемизм девочек. «Западные взгляды» приравнивалось к «распущенности». – Ее родителям надо переехать в бала-шахр на север Тегерана. Там она сможет сколько угодно вести себя по-западному.

Девчонки рассмеялись. Шутка была жестокой, ведь семья Тахере жила бедно, а ее родители едва сводили концы с концами. Шансы переехать в модный район на севере Тегерана у них были примерно такие же, как купить дом в Париже.

Поведение Тахере беспокоило Сумайю не меньше, чем остальных: она была религиозна, благочестива и серьезно относилась к морали.

– Признайте, Тахере одевалась скромно, и вряд ли у нее был на это скрытый мотив. Но на самом деле не важно, как она одевалась. Добрачный секс – это грех. Страшный грех.

Девушки одобрительно закивали.

Сумайя умела быть толерантной, не ставя под сомнение собственную репутацию. Это делало ее популярной не только в своей компании, но и у других. Ее твердые принципы, сдержанный внешний вид и религиозное рвение расположили к ней девушек из «Хезболлы», а к ним всегда было сложнее всего подступиться. Приверженцы «Хезболлы» были самыми ярыми сторонниками режима, обеспечивая его выживание религиозными и политическими методами. Сумайя никогда не смотрела свысока на бедных. Даже девушкам, которые хотели выглядеть по-западному и подражали столичным красавицам – таких в школе было немного, – не казалось, что она их осуждает. Но это было не так. Она старалась не попадаться на глаза в их компании, так как стыдилась плохой репутации этих девушек. Боялась, люди подумают, что она сделана из того же (дурного) теста. Для Сумайи манера одеваться была лакмусовой бумажкой благопристойности. Чем ярче и уже платье, чем гуще слой косметики, тем выше ты располагаешься на шкале дженде.

Сумайя и ее подруги не сомневались, что носить хиджаб нужно обязательно. Они поддерживали закон, согласно которому женщины, чья одежда и макияж противоречили общественным приличиям и имели целью привлечь внимание, могли быть арестованы и доставлены прямиком в суд. Сексапильные аналоги хиджаба, в которых разгуливали на улицах некоторые женщины, лишь доказывали, что свободный дресс-код приведет к скорому моральному разложению и краху Тегерана. «Если бы некоторых женщин не обязали носить хиджаб, они ходили бы полуголыми. Мужчины не совладали бы с собой, и тогда нам всем бы не поздоровилось», – рассуждала Виста.

Но стоило ли винить девочек за мизогинию? С рождения их пичкали режимной пропагандой, навязывая ее посредством гигантских билбордов, расставленных по всему городу. Правительство применяло две основные тактики: предупреждение о физической опасности «неправильного» хиджаба (носишь «неправильный» хиджаб – сама напрашиваешься) и укоренение культуры стыда. Недавняя рекламная кампания изображала две карамельки: одну развернутую, вторую все еще в упаковке. Вокруг развернутой карамельки кружились три мухи, готовые сесть на нее. Подпись гласила: «Хиджаб – твоя безопасность». Другие лозунги звучали еще прямолинейнее. «Мы сами виноваты в домогательствах», – прямо заявлял один из рекламных слоганов. Некоторые плакаты претендовали на «научность». Например, под изображением двух девушек определенно западной внешности (кричащий макияж, светлые волосы, выпадающие из ярких цветных платков, лишь слегка наброшенных на голову, короткие, узкие манто) было написано: «Психологи утверждают: у тех, кто неподобающе одевается и слишком ярко красится, дурной характер».

Северный Тегеран напоминал Сумайе публичный дом, но она соглашалась, что едва ли все эти женщины распущенные. Да, возможно, они не так преданы Богу, как она. Но Тегеран так быстро менялся, что стало совершенно невозможно понять, кто настоящая проститутка, а кто нет. Неправильные хиджабы были повсюду. Сумайя знала, что и под чадрой могут скрываться грехи. Брат как-то показал ей место на улице Шуш в южной части Вали-Аср, где женщины в чадрах были настоящими проститутками. Бедняжки торговали собой по цене жареного кебаба. Впервые увидев их хмурые лица и мертвые глаза, она заплакала.

Сумайя любила свою чадру – та была частью ее сонат, культуры, и символизировала для нее гораздо больше, чем уважение к традициям. Простая черная ткань означала скромность и набожность, смирение перед Богом и духовным, упорядоченным миром, где правила оберегали людей от зла. Вот чем была для нее чадра. А еще – удобным безразмерным кардиганом, в который можно было спрятаться, когда у тебя месячные и ты вся отекла. Чадра была защитницей, скрывающей изгибы фигуры от похотливых взглядов мужчин. Больше всего Сумайя любила ходить в чадре, обтягивающих джинсах и кедах Converse – противопоставление старого и нового, двойной ансамбль, в котором она одновременно угождала и Богу, и моде. Но главной причиной, почему она носила чадру, был отец, Хаджи-ага. Для него чадра была единственной приемлемой формой хиджаба. «Девушка в чадре подобна розовому бутону: все прекрасное сокрыто внутри, отчего становится еще прекраснее и ближе к Богу», – повторял он.

В доме Хаджи-ага скромность ценилась превыше всего. Никто из мужчин, кроме отца и брата Сумайи Мохаммада-Резы, никогда не видел ее волосы и обнаженные руки. В мире Сумайи ее стройную фигуру непозволительно было видеть даже ее любимым дядям. Иногда вместо чадры она носила платок и манто – обычно из практических соображений, например когда ходила гулять в горы с друзьями или шла на семейный пикник. Но ее манто всегда были свободными, ниже колена и темного цвета. Под них она надевала обычную одежду из сетевых магазинов: Zara, Mango, Topshop, Benetton.

После школы некоторые девочки решили пойти к Мансуре: у нее была большая гостиная. В этой части города посидеть было негде. В парках собирались наркоманы; модных кофеен в квартале не было, а в традиционные чайные пускали только мужчин – те курили кальян и судачили.

Сумайя не пошла с остальными: ей надо было помогать матери готовиться к празднику. Сегодня был важный вечер: праздновали возвращение Хаджи-ага из паломнической поездки. Позвали всех соседей. Свернув за угол, она увидела Тахере Азими и ее пожилых родителей. Они стояли у маленького фургона, нагруженного скарбом. Им предстояло позорное возвращение в родную деревню.

Тахере Азими никогда не вписывалась в их компанию. Ее родители казались нормальными: беднота, рабочий класс. Они молились, мать всегда носила чадру. Мать родила Тахере почти в пятьдесят лет: тридцать лет ее считали бездетной. Семья Садека, отца Тахере, десятилетиями давила на него, принуждая оставить бесплодную жену и найти здоровую, помоложе. Садек не поддался. Он был хорошим человеком и никого не хотел обижать. Рождение Тахере сочли чудом – и ничего, что Абу-л-Фазл ответил на молитвы с такой большой задержкой.

Крепкие, выносливые крестьяне, родители Тахере переехали в Тегеран в молодости, но город высосал из них все соки. Землетрясение, всколыхнувшее твердые слои земли, превратило их родную деревню в груду щебня. Половина дома обрушилась меньше чем за шесть секунд. Целая жизнь рассыпалась в пыль, превратилась в кирпичные обломки. Погибли десятки людей, включая всех родственников Тахере. Их похоронили на кладбище под апельсиновыми деревьями. Деревня, некогда полнившаяся жизнью и стоявшая на плодородной равнине в окружении гор, в одночасье стала печальным, запустелым местом; теперь никто и не помнил, что прежде с этих гор стекали потоки воды и питали фруктовые сады, где гуляли дикие лошади.

Переезд в город оказался менее болезненным, чем они ожидали. Несмотря на свое грубое и уродливое урбанистическое лицо, дороги, бетонные многоэтажки и гниющее дно, Тегеран не был безликим мегаполисом: он так и остался большой деревней. Понятия приватности и анонимности, присущие западным городам, по-прежнему чужды Тегерану. Он весь держится на невидимых швах кровных связей и кланов; здесь соседи всегда готовы протянуть друг другу руку, но с не меньшим рвением вынюхивают и лезут в чужие дела.

Вскоре родные Тахере нашли в городе дальних родственников и знакомых. Но через некоторое время община распалась. Сердечные заболевания, рак, некомпетентность врачей сгубили многих из их круга. Жизнь семьи стала более замкнутой, они уединились, стали держаться друг за друга, а в центре всего была Тахере. Потом семью настигла череда несчастий. У матери Тахере случился инсульт. Медстраховки у них не было, Садек работал на трех работах. Тахере устроилась швеей в ателье, располагавшееся в небольшой подсобке за магазином в торговом центре на Вали-Аср. Работу дочери держали в секрете. Узнай соседи, что шестнадцатилетняя Тахере работает, поползли бы слухи – и не важно, что она проводила дни напролет за швейной машинкой, а вторым сотрудником ателье был портной-афганец далеко за семьдесят. С работой на Вали-Аср для Тахере открылся целый мир. Здесь такие же шестнадцатилетние, как она, собирались в кафе и фастфуд-ресторанах. «Супер Стар» и «Супер Стар Фрайд Чикен» кишели ребятами, юношами и девушками; они кокетничали, обменивались телефонами и приглашали друг друга на свидания.

Все свободное время Тахере гуляла по Вали-Аср, любовалась красотой улицы, все более роскошной по мере продвижения к северу. Теперь она отваживалась доходить до самого парка Баг-Фердоус почти в самом конце Вали-Аср. Тахере садилась на скамейку и наблюдала за городом. Здешние жители словно принадлежали к другому виду. В одну из этих прогулок она встретила Хассана, соседского парня. Он зашел за футбольной формой в спортивный магазин у площади Монирие. Вдали от родителей и шпионящих соседей они заговорили совсем иначе – оба почувствовали, что им любопытен мир за пределами южного Тегерана. За случайной встречей последовала еще одна, и вот они уже виделись каждую неделю и с нетерпением ждали свиданий. Тахере стала читать «Занан» – передовой женский журнал, который ратовал за равенство полов и освещал разные темы – от литературы до секса. Она ходила на выставки и в театр. Она была одаренной художницей, но школьным учителям было ни к чему развивать в девочках талант к живописи и графике. Лишь ее родители понимали, как талантлива дочь, но у них не было ни денег на обучение, ни достаточной широты взглядов, чтобы поощрять ее карьеру в искусстве.

Родители Тахере были верующими и придерживались традиционных взглядов, но происходили из либеральной деревни, где мужчины и женщины сидели вместе на свадьбах, чадры были белыми и никто не возмущался, если хиджаб случайно соскользнет с головы. Садек считал революцию большой ошибкой и до сих пор сожалел о свержении шаха. Он верил, что ношение хиджаба должно быть добровольным, делом выбора, а отношения человека с Богом – личным делом каждого. Он не употреблял алкоголь, но и не был его суровым противником. И не считал, что современность противоречит исламу. По мнению Садека, юноша и девушка должны были хранить девственность до брака, однако никто не имел права вмешиваться в отношения двух людей. Вскоре он понял, что его взглядам не место в Мейдан-э Хорасан, поэтому и не высказывал их вслух, а делился только с женой и дочерью.

Узнав о встречах дочери с Хассаном, он поверил Тахере, когда она сказала, что ее невинность не пострадала. Но ее репутация была уничтожена, и это стало для Садека тяжелым ударом.

Вернувшись домой и застав Тахере, мать Хассана пришла в такую ярость, что вызвала полицию, заявив, что у нее в доме проститутка. Тахере забрали в участок и вызвали ее отца. Садек сказал полицейским, что дочь непорочна, и умолял освободить ее. Те же насмехались над его деревенским акцентом и говорили с ним свысока, как с простым крестьянином.

– Твоя дочь ведет себя как шлюха, а ты ее защищаешь? Где твоя честь? Неужели в деревнях так принято? В твоей деревне ее бы давно камнями закидали!

Они смеялись, не подозревая о том, что жизнь в деревне Садека на севере не сильно изменилась со времен революции, что там действовали порядки более либеральные, чем в Тегеране, где за исполнением законов следила полиция. Что до Хассана, ему досталось несколько одобрительных хлопков по спине от приятелей. Правду знал лишь его лучший друг: что они с Тахере полюбили друг друга и в свободное время ходили по музеям и слушали «Пинк Флойд». Большее, на что у них хватило смелости, – поцеловаться.

Тахере не видела Сумайю, притаившуюся на углу в ожидании, когда ее соседи уедут. Впрочем, заметив ее, она бы не удивилась: после случившегося с ней никто не разговаривал.

В квартире витал аромат шафрана и сливочного риса; на плите кипели кастрюли с жирным рагу. Мать Сумайи Фатеме уже два дня не выходила с кухни. В ее мягких полных руках любой продукт становился изысканным блюдом. Фатеме наказывала Сумайе: если мужа вкусно кормить, он никогда не уйдет пробовать запретный плод. Сама Фатеме научилась готовить еще в детстве. Она славилась своим кулинарным мастерством, и на праздники дом всегда ломился от гостей. Она помешивала, жарила, мыла, а Сумайя расставляла на столе тарелки с фруктами, огурцами, фисташками и грецкими орехами. Стерла пыль с темно-красных искусственных цветов, расставленных по всей комнате. Даже с закрытыми окнами пыль – мелкая серая пудра – проникала в квартиры и дома по всему городу, тонким слоем оседая на мебели.

Мохаммад-Реза сидел за кухонным столом и играл в «Персидский квест» на компьютере. Хаджи-ага смотрел телевизор. Мулла в тюрбане, грозя указательным пальцем, делал то, что у мулл выходит лучше всего: читал нотации. В Иране муллы не только эксперты по исламскому богословию, они мастера находить моральное разложение там, где его нет. Сегодня предметом осуждения стал 3G-интернет. «Общественная мораль под угрозой! Это подорвет семейные устои!» – причитал мулла, возмущенный идеей видеозвонков. Уже четверо великих аятолл издали фетву, осуждающую нововведение. Интернет-оператор их проигнорировал.

Хаджи-ага всегда казался погруженным в раздумья. Вечно хмурый лоб и прищуренные глаза не оставляли сомнения: перед вами человек серьезный, сдержанный. С чужими людьми он держался молчаливо и почти никогда не делился мыслями. В молодости он был очень красив, но несчастливый брак и скучная низкооплачиваемая работа госслужащего преждевременно состарили его. Почти всю жизнь Хаджи-ага трудился, пытаясь свести концы с концами. Когда он женился на Фатеме, они стали жить вместе с его родителями. Вчетвером они ютились в трех комнатах, даже когда появились дети. Годами он страдал от недосыпа, работал на двух работах, а денег едва хватало, чтобы всех прокормить. А потом два события изменили его жизнь: умерли родители, а летом 2005 года в Иране избрали нового президента, Махмуда Ахмадинежада. Хаджи-ага голосовал за него по совету Высшего руководителя. С вступлением на пост Ахмадинежада учредили доступные низкопроцентные государственные займы, и Хаджи-ага, как и многие в Тегеране, присоединился к начавшемуся строительному буму. Он снес завещанный родителями маленький кирпичный домик и построил на его месте четырехэтажное здание. Одну квартиру продал, а две нижние сдал внаем. Теперь ему больше никогда не придется жить в ветхом кирпичном домишке и сводить концы с концами. Он мог позволить себе отправить детей в университет. С умножившимися доходами мужа Фатеме, у которой не хватало времени на дела религиозные, наконец смогла купить себе душевное спокойствие. После смерти своего отца она заплатила мулле миллион туманов – чуть больше трехсот долларов – за год ежедневных намазов (молитв) о нем – на случай, если при жизни он молился недостаточно. Ахмадинежад всем угодил.

Одновременно с доходами повысился и социальный статус Хаджи-ага. Кроме того, он заслужил почтение в глазах соседей своим религиозным рвением. Сегодняшний праздник устраивали в честь его второго паломничества в Мекку. За последние несколько лет он сделал целью своей жизни демонстрацию любви к Богу и имамам: совершил две поездки в Карбалу на юге Ирака к могиле Хусейна, самого почитаемого шиитского мученика, внука пророка Мухаммеда. Из Карбалы отправился в Наджаф поклониться могиле отца Хусейна имама Али, первого шиитского имама и, по мнению шиитов, прямого потомка Мухаммеда. А еще были две поездки в Сирию к месту захоронения дочери имама Али Зейнаб, внучки пророка.

Хаджи-ага не всегда был таким набожным. Фатеме винила себя: вскоре после замужества, в медовый месяц, она попросила его свозить ее в мавзолей имама Резы в Мешхед, самый священный иранский город. Имам Реза был единственным шиитским имамом, похороненным в Иране; по легенде, его отравили виноградом. Но Хаджи-ага отказался. Поездка была ему не по карману, а паломнические путешествия он считал излишеством. Он был упрям, и Фатеме не удалось его уговорить. Она сильно расстроилась, но боялась рассердить мужа и выплакала слезы матери. Та, в свою очередь, рассказала отцу Фатеме, а он переговорил с Хаджи-ага. Отказывать свекру было нельзя. Фатеме радовалась как ребенок – не потому, что Хаджи-ага согласился, а потому, что передумал в знак любви к ней. Ей никто никогда не сказал, что он был вынужден поехать.

Мешхед и самый популярный в мире мусульманский памятник были не тем местом, где Хаджи-ага мечтал провести медовый месяц, но, как ни странно, молодоженов в городе оказалось немало. На запруженных улицах с токсичными выхлопными газами их окружили афганские мигранты, паломники, бродячие торговцы, туристы, нищие. Огромный мавзолей работал круглосуточно и по ночам переливался огнями, как исламский «Диснейленд».

Хаджи-ага и Фатеме шагнули за ворота прекрасного комплекса с позолоченными куполами, сверкающей зеркальной мозаикой и живописными беседками, выложенными сияющей зелено-голубой плиткой. И где-то между просторным двориком в тени минаретов и ослепительной шестиярусной люстрой, сияющей под сводчатым потолком, их захлестнула волна эмоций. Фатеме ощутила любовь к Богу со всеми его дарами и к этому молчаливому сдержанному человеку, за которого вовсе не хотела замуж – они были едва знакомы и до свадьбы виделись лишь однажды. А Хаджи-ага пожалел о своей необразованности и лени. Но больше всего он жалел о том, что согласился жениться на Фатеме и теперь обречен на плохой секс до конца своей жизни. С такими мыслями Фатеме и Хаджи-ага двинулись к внутренним покоям, где находилось тело имама.

Шиитские святыни редко похожи на спокойное место для размышлений и медитации. Каждый обозначает веху на жизненном пути арабских калифов, шейхов и всадников, а жизнь их была неразрывно связана с войнами и смертью; это памятники убийству, предательству и самопожертвованию. Трагедии принято оплакивать. К счастью, иранцы умеют скорбеть, как никто. Печаль для нас – что дом родной. Мы умеем рыдать на заказ, черпая из бездонного источника любви и утрат, что находится в сердце каждого из нас. Поэтому в мусульманских святынях иранцы плачут и бьют себя в грудь, и мавзолей имама Резы не исключение. Войдя внутрь с женского входа, Фатеме словно оказалась на поле боя. Со всех сторон на нее навалились воющие женщины: все пытались пробраться к гробнице. Служители с перышками для чистки пыли отгоняли их прочь. Таких потасовок Фатеме не видела даже в своем местном банке. К ее досаде, она не смогла выдавить ни слезинки. Она начала проталкиваться вперед, и вскоре рыдающая толпа вогнала ее в транс. Она даже не заметила, как потекли слезы.

В восторженном смятении Фатеме вышла с другой стороны. Подойдя к перегородке из полупрозрачного пластика, разделявшей мужскую и женскую половину, она стала искать Хаджи-ага. И тут увидела его. Присев на корточки в углу, он безудержно рыдал, не в силах остановить слезы. Она оторопела. Хаджи-ага переплюнул всех плакальщиков; некоторые даже посматривали на него с завистью и нарочно начинали выть громче, чтобы их услышали за стонами Хаджи-ага. Тот же, казалось, не замечал происходящего вокруг. Его обуяла грусть об ушедших так рано. А Фатеме и не догадывалась, что у ее мужа столь чувствительная и набожная душа.

Поездка изменила обоих. Фатеме зауважала мужа. Хаджи-ага стал менее несчастным. Он словно познал мистическую силу религии, саму суть шиитского ислама, ускользающую от большинства. Что бы это ни было, Хаджи-ага хотел это повторить. Правда, следующую поездку он смог предпринять лишь через несколько лет: родились дети, и в первые годы лишних денег не было. Однако стоило им появиться, и Хаджи-ага начал ездить в паломничества, причем всегда один. Его религиозность стала одержимостью, и Фатеме это бесило. В браке Фатеме и Хаджи-ага сложилась четкая динамика: мрачный, необщительный муж и жена, отчаянно желающая ему угодить, вечно разочарованная, но смирившаяся со своей судьбой. Фатеме утешало лишь одно: что муж пристрастился к оплакиванию святых, а не к опиуму, как многие мужчины в их районе.

Хаджи-ага не выставлял свою набожность напоказ. Он редко говорил о Боге, редко читал священную книгу хадисов, редко ходил в мечеть. Казалось, что больше всего он предан телевизору. Но Фатеме грех было жаловаться, ведь она поднялась на волне паломничеств Хаджи-ага. Именно им они были обязаны взлетом по социальной лестнице – поклоняясь имамам, человек обретал среди соседей особый статус. С тех пор как Хаджи-ага заслужил почтительную приставку хаджи, то есть «посетивший Мекку», люди и к Фатеме стали относиться иначе. Она стала хадж-ханум, женой хаджи. Паломничества Хаджи-ага позволили ему накопить духовную валюту – единственную, которая в Иране никогда не обесценивалась, а в Мейдан-э Хорасан обеспечивала уважение и почет. Вскоре число его поездок превысило количество паломничеств местного муллы, и соседи стали обращаться к нему за советом по всем вопросам – от духовных до более приземленных, вроде жалоб на сварливых жен и дерзящих детей. Он принимал гостей, сидя на полу и облокотившись на подушки, а Фатеме подносила тарелки с фруктами и горячий чай. Хаджи-ага пил чай вприкуску с сахаром и отвечал на вопросы соседей коротко и практично, завершая любую сентенцию фразой, которую никто не понимал: «Богу верен лишь тот, кто верен себе».

Над западными пригородами Тегерана закатилось солнце, и в наступивших сумерках зажглись городские огни. Над городом висела большая жирная луна, окрашенная оранжевым. Вскоре после того, как она начала свой подъем, в дом Хаджи-ага стали стекаться гости: родственники, знакомые и соседи, нагруженные всевозможными сладостями.

Женщины столпились на кухне – стая ворон в черных чадрах, пропахших потом, тяжелыми духами и жарким прокуренным смрадом города. Мужчины расселись на стульях у стены и потягивали кисло-сладкий напиток с мятой и уксусом, который подавала Фатеме. Дотошно расспросив друг друга о здоровье и благополучии родственников (этим начиналось любое сборище), обе группы – женская и мужская – пустились в обсуждение любимого вопроса тегеранцев: политики.

В Тегеране разговоры о политике ведутся повсюду. Даже курильщики крэка из южного Тегерана в минуты просветления мнят себя экспертами-политологами. Ни одна поездка в такси не обходится без того, чтобы водитель не сообщил вам свое развернутое мнение о последнем политическом скандале и противостоянии сил. Разговоры о политике внушают людям чувство, что будущее не бесконтрольно и их голос имеет значение; они ощущают себя не просто беспомощными наблюдателями. В стенах своего дома, в своей машине большинство простых иранцев на редкость свободно высказывают недовольство. Для тех, кто чувствует, что за ним не наблюдают, нет запретных тем. Политики и официальные лица поливают друг друга грязью и забрасывают обвинениями; рядовые граждане видят это и думают, что могут делать так же. Говорят, сейчас люди свободнее высказывают свое мнение, чем при шахе, – тогда многие боялись плохо отзываться о правителе даже у себя дома.

После революции для многих религиозных и рабочих семей настало время благополучия. Особенно много таких проживало в Мейдан-э Хорасан. Именно исламская революция возвысила людей вроде Хаджи-ага. Беднейшие слои общества смогли воспользоваться финансовыми льготами, неожиданно предоставленными правительством. Для фабричных служащих установили минимальное жалование, сократили рабочий день. С началом войны начались дотации на продукты питания, и многие основные продукты – хлеб, сыр, сахар, масло – выдавались бесплатно за счет государства. Но дело было не только в росте экономического благополучия. Уважение – вот что обрели жители Мейдан-э Хорасан. Если прежде им казалось, что их вытесняют на задворки нового современного Тегерана, который строил шах, что они существуют в месте небытия между развитием и традицией, с пришествием исламского режима общество приняло их и сделало своей важнейшей частью. Шах мечтал об изменениях и делал все, чтобы Иран стал страной первого мира; но люди вроде Хаджи-ага испытывали страх перед миром, с которым не имели ничего общего. Хотя в отличие от своего отца шах не запрещал ношение хиджаба и чадры, в годы перед революцией их надевали лишь представители низших сословий. После свержения шаха традиционалисты перестали быть чужаками в своей стране. Их вера и образ жизни получили печать одобрения государства; более того, они стали образцом для подражания. Государство говорило с ними на языке религии, и они понимали этот язык и чувствовали себя приближенными к государству. Большинство никогда не интересовались политикой, но интеграция в общество всколыхнула в них страстную приверженность правящему режиму. При этом выигрывали обе стороны. Набожность низших сословий оказалась очень на руку правящему режиму, особенно после того, как абсолютную власть духовного лидера прописали в конституции. Хомейни ввел виляйат-э факих – правление исламских богословов, дающее ему безграничную и неоспоримую политическую власть над субъектами. Поскольку «одобренный Богом» режим теперь был на их стороне, у жителей Мейдан-э Хорасан отпала нужда сомневаться в его правомерности.

Соседи Сумайи придерживались общих принципов: девушка должна была хранить девственность до брака и носить строгий хиджаб. Хотя степень религиозности каждого разнилась, отношение к вере было одинаковым. Но в политике взгляды расходились. В Мейдан-э Хорасан не существовало деления на два полярных лагеря – сторонников и противников режима. Вариаций было бесчисленное множество.

– Все еще собираешься голосовать за эту обезьяну, Ахмакинежада? – спросил Масуд из соседнего дома, заменив «Ахмад» на «ахмак» – тупица.

– Зато он не даст Америке нас запугать.

– И он хоть не мулла, – добавил Масуд, зачерпнув горсть фисташек.

Масуд молился каждый день и был в Мекке. Но он презирал мулл и считал их причиной всех бед – от плачевного состояния экономики до коррупции. Воспитание в традиционной семье – сонати – и соблюдение норм ислама не делало человека автоматически сторонником режима. Масуд верил в необходимость отделения церкви от государства и не поддерживал абсолютную власть Высшего руководителя. Большинству его соседей исламская революция оказалась на руку, но жизнь Масуда осталась неизменной.

Фатеме крикнула с кухни, что муллы ни в чем не виноваты; виноваты политики.

– Мы оказались в дерьме из-за этих хитрых лис, англичан, – заметил Аббас, местный зеленщик.

Энгелестан всегда пользовался дурной славой – иранцы считали, что британцы приложили руку к длинному списку преступлений, совершенных в Иране. Например, при поддержке британцев произошел переворот 1953 года, в ходе которого сместили любимого иранского премьер-министра Мосаддыка. А согласно популярной теории заговора, в свержении шаха участвовала радиостанция Би-би-си.

– Да все они виноваты, они прогнили насквозь, и Ахмадинежад хуже всех в этой шайке. Он ничего не смыслит в экономике и сгубит страну, – возмущался Али, базаари, торговец электротоварами. Его жена и дочери носили чадру, но сам он считал, что ношение хиджаба должно быть добровольным.

– Ахмадинежад – лучшее, что произошло с этой страной за долгое время. Цены на нефть растут, он честен и понимает, что нужно простому народу, – сказал Хаджи-ага.

Ему поддакнули женщины с кухни.

Разговор шел обычным чередом: от политики перешли к экономике, затем к обсуждению личных проблем. Как и мать, Сумайя была равнодушна к политике, но обе они были преданы Высшему руководителю, Али Хаменеи, и готовы исполнять любую его волю. Иногда его выступления по телевидению трогали их до слез. Высший руководитель был святым, наместником Бога на земле; его почитали не меньше имамов. Его божественная сущность воплощала волю Аллаха. Грязный мир политики не мог его запятнать, так как его роль на земле была чиста: обеспечивать соблюдение исламских законов и практик. Высший руководитель принял власть от Хомейни, спасшего страну от морального разложения. Хомейни считали спасителем бедноты. Эти двое стариков были героями Сумайи, и она не терпела критики в их адрес.

Вскоре женщины перешли от политических дискуссий к другим темам – отчасти потому, что находились в другой комнате, но главным образом из-за того, что не терпелось обсудить последние новости. После двадцати лет брака Батул-ханум получила развод, став единственной разведенной женщиной старше пятидесяти в их квартале. Причин развода никто не знал, но это был скандал.

– В чем смысл? – недоумевала Фатеме. – Спустя столько лет, я просто не могу понять. Как она могла так поступить с детьми? Теперь им жить с этим позором.

На самом деле развестись Батуль-ханум уговорили дети. Всей семье надоело терпеть домашнее насилие со стороны главы семейства, опиумного наркомана, чья пагубная привычка разрушала их жизнь. Женщина может развестись с мужем только с его разрешения, но разрешение не нужно, если она докажет, что муж не выполняет супружеские обязанности (по причине импотенции или невменяемости). Дочь Батуль втайне сняла отца на видео, когда тот бил Батуль-ханум и курил опиум. Увидев зернистую телефонную съемку, судья тут же дал Батуль-ханум развод. Теперь ей предстояло ощутить на себе все последствия развода в Мейдан-э Хорасан, где разведенную женщину считают распущенной. Тайком от жен, с презрением обсуждавших развод Батуль-ханум, несколько мужей уже сделали ей непристойные предложения. В ответ Батуль-ханум отхлестала их по щекам. Пощечины не удостоился лишь муж Озры: он был богат и красив.

– Развод – это предательство по отношению к себе и Богу, – заявила Сумайя.

– Сейчас все разводятся, и посмотрите, что творится с нашим обществом. Развестись стало легче, чем открыть счет в банке. Во всем виновато правительство! – отрезала Хамиде.

Она не знала, что ее лучшая подруга Акрам уже больше десяти лет умоляла мужа дать ей развод, но тот отказывался. Сама Хамиде скрывала, что курит опиум, и считала эту привычку гораздо более социально приемлемой, чем развод.

Опиум веками был частью иранской культуры. Этот наркотик не знал делений на классы, служа панацеей от всех болезней, включая скуку и безработицу. Опиум курили на Вали-Аср и за ее пределами.

Накрыли на стол, и горы яств отвлекли проголодавшихся гостей от разговоров о разводе и политике. В этот момент кто-то позвонил в домофон. Пришла сестра Фатеме Захра, которую та не видела пять лет. Они поссорились из-за денег, как часто бывает в городе. Фатеме попросила в долг, а Захра ответила, что денег нет. Это была наглая ложь. Захра вышла за богатого торговца коврами; ее муж, Мохаммад, стремительно взбирался по социальной лестнице, и жили они все роскошнее. Захра не приглашала Фатеме в свой новый дом, опасаясь, что, увидев серебро и итальянскую кожаную мебель, та догадается, что теперь Захра живет богаче всех, кто остался в Мейдан-э Хорасан. Мохаммад и Хаджи-ага не вмешивались. Прежде они пытались примирить соперничающих сестер, но ничего хорошего из этого не вышло: зависть и злоба обрушились и на них. Недавно до Фатеме дошел слух, что Захра раскаивается в своем поведении, но что важнее – у нее обнаружили диабет. Услышав голос Фатеме по домофону, Захра заплакала, а когда младшая сестра пригласила ее на праздник в честь паломничества Хаджи-ага, разрыдалась в голос. Но главное – Хаджи-ага теперь не нуждался в займах и ради примирения с сестрой не пришлось бы расставаться с деньгами.

Диабет оказался Захре к лицу. Морщины на располневшем лице разгладились. Рядом с ней стояли Мохаммад и их двое взрослых сыновей; один привел с собой жену. Они источали запах денег, который нельзя было спутать ни с чем. Амбра и мускус. Гладкая, как бархат, телячья кожа. Чадра из мягчайшего шелка. Отяжелевшие от золота пальцы и уши. Мохаммад нес огромную корзину с пестрыми цветами, украшенную пастельными лентами, – щедрый подарок, ведь цветы теперь стоили недешево. Сыновья щеголяли стильными западными костюмами, сшитыми на заказ, без примеси полиэстера. Все трое мужчин были чисто выбриты. Они выглядели современной семьей, сонати, и когда вошли в комнату, Хаджи-ага ощутил укол зависти. Такой он мечтал видеть свою семью.

Мохаммад слышал о том, что зять ударился в религию, и относился к Хаджи-ага с уважением. Сам он занимался бизнесом, а на дела духовные не оставалось времени. Он поздравил Хаджи-ага с возвращением из поездки, а сестры обнялись и тут же скрылись на кухне.

Старший сын Захры Амир-Али всеми силами противился встрече с родственниками, но войдя в дом Хаджи-ага, понял, что у него есть причина остаться: Сумайя. Он поразился ее превращению из гадкого утенка в привлекательную юную девушку. У Сумайи были зеленые глаза, красивый прямой нос и алые губы бантиком, безупречная кожа и незаметный макияж. Дома она носила черные с блестками балетки, а не уродливые пластиковые шлепанцы, как большинство девчонок в квартале. Когда она отпустила чадру, он увидел прядь мелированных волос и мочку уха с тремя сережками. Амир-Али поразился: он не думал, что у его бедной кузины с Мейдан-э Хорасан несколько дырочек в ухе. Такие детали были для него очень важны. Они означали, что она поймет его мир.

Амир-Али хотел жену с традиционными взглядами, но чтобы она понимала, как важно хорошо выглядеть. В его представлении девушки, носившие чадру, делились на две категории. Простушки в уродливых неуклюжих тапках или волчицы в черных покрывалах с гладкими от ботокса лбами и туфлями на острой шпильке (те, что побогаче, покупали вульгарные «лабутены» с красными подошвами в Дубае). Последние были слишком вздорными и лживыми; из них не вышло бы хороших жен.

В углу сидели молодые люди и украдкой поглядывали на Сумайю. В Амире-Али взыграла жажда соперничества. Она же его кузина – будь он проклят, если ее получит кто-то из этих нищих выскочек.

Между ними сразу промелькнула искра. Как только он вошел в дом, Сумайя залилась краской. У высокого, мускулистого Амира-Али был уверенный смех и точеные скулы. Она заметила, что с последней встречи нос у него уменьшился: орлиную горбинку, которая ей так нравилась, срезал скальпель пластического хирурга. Она всегда смеялась над парнями из их квартала, которые делали пластические операции. Дешевый хирург – дешевый нос. Большинству жителей Мейдан-э Хорасан сертифицированный пластический хирург был не по карману; вместо этого они делали ринопластику у местных специалистов. Получалось не всегда красиво. Но мастерски вылепленный нос Амира-Али был настоящим произведением искусства, признаком успеха и хорошего вкуса.

– За кого болеешь, Мохаммад-Реза? «Персеполис» или «Эстекляль»?

Как принято, Амир-Али завел с братом Сумайи разговор о футболе, но думал он вовсе не о Мохаммаде-Резе и не о двух противоборствующих футбольных клубах Тегерана, а о Сумайе. Его взгляд неотрывно следовал за ней, и Сумайе казалось, что он прожигает чадру. Она запахнулась плотнее, отчасти для удобства, но и потому, что чадра облегала изгибы ее грациозного тела. Амир-Али увидел, что она стройна и сексуальна. А то с девушками в чадре не поймешь. Сколько раз уже случалось, что под чадрой скрывался толстый живот и бедра со складками жира. Не такого «изобилия» он искал.

– А ты, Сумайя? Еще в школу ходишь?

Она покраснела.

– Да. – И поспешила прочь.

Разговаривать с парнем слишком долго было нельзя. В Мейдан-э Хорасан считалось, что с наступлением пубертата двоюродные братья и сестры переставали быть друг другу родственниками. С первых месячных Сумайе запретили без надзора играть с братьями, хотя иначе она тех и не воспринимала. Теперь их рассматривали как потенциальных сексуальных партнеров. «Парни и девушки – как вата и огонь! Стоит держать их подальше друг от друга, а не то жди пожара!» – говорила ее бабушка, когда Сумайя начинала возмущаться.

Браки между двоюродными братьями и сестрами считались счастливыми и заключенными на небесах, так как укрепляли семью и способствовали согласию. Выше всего ценился брак между детьми родных братьев; для такого союза существовало даже особое слово – «благословенный звездами».

Захра заметила, какие взгляды сын бросал на Сумийю. В этом возрасте гормоны бушевали. Когда все сели за софре – импровизированный стол, скатерть, брошенную на пол и уставленную блюдами с угощением (мужчины с одной стороны, женщины и дети с другой), – она схватила его за рукав и прошипела на ухо:

– Ради Бога, соберись. Если твои намерения не серьезны, даже не думай. С родными не шутят, особенно после всего, что случилось. Даже ты должен это понимать.

Не глядя на мать, он ответил:

– Мои намерения серьезны.

По возвращении домой Амир-Али рассказал родителям о своем плане. Он захотел жениться на кузине Сумайе. К его удивлению, они сразу согласились. Сумайя была идеальной кандидаткой в жены: скромная, застенчивая, превосходная домохозяйка. Большинство знакомых Амиру-Али тегеранок – даже совсем непривлекательные – вели себя так, будто их интимные части тела были сделаны из золота. Захра и Мухаммад давно мечтали, чтобы сын встретил хорошую девушку из традиционной семьи. Амир-Али был избалованным и несерьезным. Жена и ребенок научили бы его ответственности и наконец сделали мужчиной. Родители пытались свести его с дочками богатых базаари и промышленников, но у Амира-Али была плохая репутация. Его видели в игорных домах; он употреблял алкоголь; гулял направо и налево. Никто не хотел подпускать ловеласа к своим дочерям. Правда, и самого Амира-Али не прельщали богатенькие девчонки из религиозных семей: он не сомневался, что в глубине души они мечтали жить по-западному. Ему нужна была жена, понимающая его культуру и традиции. Честная женщина.

Амир-Али лишился девственности в шестнадцать, переспав с сорокапятилетней женой соседа. Он боялся, что их роман раскроется, она чувствовала себя виноватой, и в итоге они расстались, а он перешел на девушек своего возраста. В основном они терлись друг о друга и предавались невинным ласкам. Иногда занимались ла-паи, сексом «между ног». Он помещал член между плотно стиснутых ног девушки и двигался, как при половом акте. Ла-паи был самой популярной разновидностью секса у подростков и девушек постарше из традиционных и религиозных семей; эти девушки не могли похвастаться твердостью и набожностью Сумайи.

Периодически Амиру-Али и его приятелям везло, но это почти всегда был анальный секс – девственная плева должна была остаться неприкосновенной, а девушка – сохранить непорочность до брачной ночи.

«Парень женился на красавице, – так начинался один из любимых анекдотов Амира-Али. – Девушке с невероятной, ослепительной внешностью. И естественно, она твердила то же, что остальные: ко мне никто даже не прикасался! Все эти годы я хранила себя для тебя! В первую брачную ночь он обнаруживает, что это правда – она девственница. Парень не может поверить. Он на седьмом небе от счастья. Он идет к ее отцу и говорит: какой же вы молодец, у вас такая прекрасная дочь, вы так хорошо ее воспитали – она до брака оставалась девственницей. Как мне вас отблагодарить? Отец отвечает: “Не благодари меня – благодари ее мать”. И вот он идет и говорит то же самое ее матери, а та отвечает: “Не благодари меня – она сама смогла сохранить чистоту”. И вот, наконец, он возвращается к своей красавице-жене и говорит: “Спасибо, дорогая, за то, что уважала себя и сохранила непорочность”. Жена поворачивается к нему и отвечает: “Не благодари меня, благодари мою жопу!”»

Ребята всегда хохотали, услышав этот анекдот. Амир-Али с приятелями в шутку называли Тегеран «столицей анального секса».

Когда семья переехала в Шахрак-э Гарб, район среднего класса на северо-западе Тегерана, Амир-Али попал в другой мир. Он был очень хорош собой и наконец начал вести полноценную сексуальную жизнь. Вестником перемен стал его сосед Араш – крутой парнишка в рваных джинсах и солнечных очках от «Прада». У Араша были либеральные родители, вся его жизнь состояла из интрижек с девчонками и вечеринок. В этой части города некоторые девчонки соглашались заняться сексом после первого свидания. Амира-Али это совершенно не смущало, когда они прыгали на нем верхом, но он не хотел жениться на шлюхе. Он понял, что ему нужна одна из «своих». Среди либеральных, «светских» ребят он никогда не чувствовал себя своим. Сколько бы он ни тратил на дизайнерские шмотки, они всегда видели его насквозь. Поначалу им казалось прикольным, что его отец настоящий базаари, сумевший взлететь так высоко, но новизна ощущений скоро прошла. Мало того, ему не нравилось, что эти ребята позволяют женщинам быть такими независимыми; это не только портило женщин, но и лишало мужественности богатых сыновей; те не могли найти свое место в мире, пребывали в постоянной депрессии, хотя, казалось бы, имели все, о чем мог мечтать любой юноша из Мейдан-э Хорасан. Гораздо раскованнее Амир-Али ощущал себя с друзьями детства, в том числе с ребятами из религиозных семей, которые не одобряли его нынешний образ жизни. Те, по крайней мере, вели себя по-мужски; жены их уважали. Он общался с теми, кто был с ним на одной волне и отличался более гибким взглядом на религию. Они спали с проститутками, а когда у них появилось немного лишних денег, отправились на мальчишник в Турцию. По выходным, вечером четверга и пятницы курили траву и мет. Лучший друг Амира-Али Реза, чемпион по дзюдо, стал проводить все больше времени с трубкой для мета и меньше – на тренировках. Мет курили даже ребята из среднего класса, его соседи по Шахрак-э Гарб.

Но жизнь менялась: Амиру-Али исполнилось двадцать шесть, большинство его друзей женились, и они стали видеться все реже. Тогда он понял, что ему нужна жена.

Следующим же утром родители Амира-Али позвонили родителям Сумайи. Хаджи-ага был польщен, что Мохаммад посчитал Сумайю достойной своей семьи. Амир-Али мог бы выбрать любую девушку, но они предпочли Сумайю. Фатеме завопила: «Но она еще девочка! Она так молода!» В итоге договорились, что за Сумайей остается право выбрать себе мужа, хотя всех женихов – хастегар – должны одобрять родители.

Когда Сумайя вернулась из школы, Фатеме и Хаджи-ага смотрели телевизор. Мулла рассказывал что-то про девственниц в раю.

– Они вечно свежи, полны сил и молоды и никогда не стареют. И они непорочны! В Коране сказано, что их глаза опущены. Мы знаем, что этот взгляд называется хомаар (соблазняющий, манящий), но они не смотрят так на первого встречного – он предназначен для мужа! – Ведущий программы сиял. Обсуждение девственниц с духовником, вероятно, стало для него высшей ступенью карьеры.

– Дорогая, у тебя новый жених, – произнесла Фатеме, как только Сумайя шагнула на порог.

С тех пор как ей исполнилось пятнадцать, родители уже отвергли нескольких женихов, но она сразу поняла, о ком речь в этот раз. И никак не хотела, чтобы и его отвергли.

– Амир-Али хочет прийти на хастегари.

Хастегари – первый этап сватовства: жених с семьей приходят в дом невесты. Сумайе хотелось визжать от счастья. Но она лишь склонила голову и пожала плечами, всем своим видом показывая: подумаешь, важность.

– Мы ему откажем. Дорогая, ты еще слишком молода для замужества.

Тут на выручку ей пришел Хаджи-ага:

– Но Амир-Али – отличная партия! Они богаты. У нее будет хорошая жизнь. И они наши родственники…

– Что ж, если баба считает, что идея хорошая, пусть приходят, и я подумаю.

Хастегари назначили на следующий вечер.

Фатеме видела, как загорелись глаза дочери, и ее это обеспокоило. Сумайе польстило внимание стильного и утонченного кузена. Но будет ли их брак счастливым? В этом Фатеме сомневалась. Ей нужен был совет. А она доверяла советам лишь одного человека – муллы Ахмада. В такие моменты Фатеме обращалась к мусульманскому прорицанию, а мулла Ахмад отменно гадал на Коране. Гадание на Коране – эстехаре – решало все личные неурядицы, занимало всего около четырех минут и проводилось по телефону. Фатеме задавала вопросы, мулла Ахмад консультировался с Кораном и отвечал решительным «да» или «нет». Вот и все! Проблема решена. Мулла Ахмад никогда не ошибался. Разумеется, как и в любом бизнесе, в гадании были шарлатаны. Жулики в тюрбанах, наживающиеся на несчастье и боли людей. Некоторые муллы брали за предсказания огромные суммы. Некоторые даже предлагали магические заклинания за сдельную оплату. Однажды Фатеме ездила к мулле в Кум – священный город к юго-западу от Тегерана. Мулла прослыл точностью своих предсказаний. Его окружала небольшая группа мужчин, сидевших на полу по-турецки, подняв руки; они ждали своей очереди, чтобы задать вопрос. Помощники с телефонами отвечали на постоянные звонки. Мулла работал быстрее биржевого маклера: длинным и тонким осколком верблюжьей кости (чтобы не замарать Коран прикосновением немытых рук) он открывал священную книгу в случайном месте, быстро просматривал соответствующий отрывок и выкрикивал ответ. Простым перелистыванием страниц решались любые вопросы – от владения собственностью и права наследования до любви и супружеской измены. Фатеме наблюдала за муллой из-за прозрачной зеленой занавески, отделявшей женскую половину от мужской. Ассистент прижал трубку к уху муллы.

– «Да» на первый вопрос, «нет» на второй. – Щелк.

Мужчина протянул мулле свой мобильник.

– Нет, плохо, грядет опасность.

Мальчик прошептал что-то ему на ухо.

– Ужасно. Вас ждет много трудностей.

Когда мужчины закончили с вопросами, женщины стали наперебой выкрикивать свои.

– Можно ли одолжить денег у сестры? – спросила Фатеме.

– Безусловно. Исход будет очень удачным.

К тому мулле Фатеме больше никогда не ходила.

Но мулла Ахмад – с ним все было иначе. Он пользовался уважением. Фатеме сделала такой вывод, глядя на его клиентуру, состоявшую из высшего сословия, круга избранных, более образованных и менее наивных, чем она сама; а также на основе того, что он происходил из старинного рода мулл. Мулла Ахмад был добрым человеком и брал плату за прорицания лишь изредка; ему и так достаточно платили. За одну часовую проповедь он мог получить 500 тысяч туманов – месячное жалованье учителя. А его нанимали для похорон, молитвенных собраний и праздников. Впрочем, от подарков он никогда не отказывался. После первой встречи Фатеме сунула ему пухлый конверт с деньгами, и мулла Ахмад тут же дал ей телефон своей горячей линии, сказав, что она может звонить ему хоть днем, хоть ночью и он всегда ответит.

Увидев на экране мобильного номер Фатеме, мулла Ахмад немедленно снял трубку. Как принято, Фатеме вежливо расспросила муллу о семье и здоровье и лишь потом задала главный вопрос:

– Сегодня к Сумайе придет свататься сын моей сестры. Будет ли их союз благополучным?

Пауза. Мулла Ахмад открывал Коран.

– Не могу сказать ничего плохого или хорошего. Все зависит от чистоты их сердец. Если они сами хотят вступить в брак, пусть будет так. Остальное время покажет.

Фатеме надеялась услышать совсем не такой ответ, но, по крайней мере, мулла не ответил категорическим «нет». Она расслабилась и пересказала прорицание муллы Хаджи-ага. Тот, в свою очередь, испытал облегчение. Теперь все зависело от молодых.

В ту ночь желание, пульсировавшее у Сумайи между ног, было особенно сильным. Она всегда противилась этим ощущениям, зажмуривала глаза и повелевала похоти оставить ее тело в покое. Она даже перестала вытираться полотенцем, опасаясь, что ее собственное прикосновение пробудит запретную страсть. В такие моменты она всегда молилась Богу и просила у него прощения. Она никогда не поддавалась похоти, не считая одного раза, когда была совсем маленькой. Ее бабушка цитировала строки из Корана, до смерти перепугав Сумайю последствиями такого греха: «А те, кто ищет других путей удовлетворения похоти, кроме этих (в роли жены или наложницы), преступают закон».

Чтобы разрешить свои личные сомнения, Сумайя часто консультировалась с сайтом «Найди фетву». На этом сайте она прочитала пространный ответ врача, рассуждавшего о психологическом вреде мастурбации и ее пагубном влиянии на нервную систему. Врач советовал, как бороться с желанием: заниматься спортом, читать о пророках, соблюдать посты, отвергать все, что вызывает порочные мысли, избегать нерелигиозных людей, посещать религиозные церемонии, не сидеть без дела и вступить в брак. Каждый ответ заканчивался вездесущим «Аллах знает лучше». Сумайя беспрекословно выполняла все указания.

На сайте Высшего руководителя неизвестный разместил пост: «Во время Рамадана я разговаривал по телефону с женщиной (она мне не родственница), и, хотя не мастурбировал и не звонил ей с целью получить сексуальное удовлетворение, у меня произошло семяизвержение. Значит ли это, что я нарушил пост? Если да, то как искупить свою вину?» Взволнованный мужчина получил ответ: «Если обычно вы не получаете сексуального удовлетворения от телефонных разговоров с женщинами и это не приводит к семяизвержению, в данном случае, поскольку семяизвержение произошло не в результате мастурбации, пост не нарушен и в покаянии нет необходимости».

Сумайя любила Бога больше всех на свете и не собиралась рисковать своими отношениями с ним, мастурбируя без надобности. Она чувствовала близость Бога; он был ее лучшим другом и защитником. Она знала, что некоторые люди не верят в Бога, и жалела их; для нее это означало не верить в себя. Сумайя не могла представить более бессмысленного существования. Она также любила имамов. Ее любимым был имам Махди – она всегда называла его имам Заман, «повелитель времени». Махди все еще был жив, просто никто не знал, где он. Бог его спрятал. Каждой молекулой своего тела Сумайя верила, что перед судным днем Махди появится и спасет мир от зла. Он отвечал на все ее молитвы – это было не простым совпадением, а доказательством его силы.

Сомнения и нерешительность не давали Амиру-Али спать всю ночь. Что, если он ошибся насчет Сумайи? Что, если ему только показалось, что она красива?

– Если решишь, что не хочешь жениться, начни есть огурцы, – услужливо предложила Захра, почувствовав, что энтузиазм сына поутих. – Я поговорю с Фатеме и скажу, что против брака, потому что девочка еще молода.

– Что, если у них не будет огурцов?

– Что за глупости! У всех есть огурцы! Ты когда-нибудь был в доме, где не подавали огурцов?

Конечно же, мать была права.

У Сумайи и Фатеме была похожая тактика. С годами у них выработался сложный тайный код, состоящий из покашливаний, замечаний о погоде и внезапного желания попробовать тот или иной фрукт или орех. Сегодня они решили, что если Сумайя возьмет гроздь винограда, это будет означать, что она влюблена.

Сумайя надела свой лучший наряд: красивую белую рубашку и элегантные узкие черные брюки. Им предстояло остаться под чадрой, а вот туфли из змеиной кожи на каблуках будут на виду. В ее комнате над столом висел портрет имама Али. Его задумчивые зеленые глаза, густо обведенные черным карандашом, смотрели куда-то вдаль. Голова была повязана зеленым шарфом, и солнце из-за спины подсвечивало ее, образуя нимб. Из раны на его лбу чувственно стекали жирные капли крови – вниз по точеным скулам к красивой квадратной челюсти, поросшей шоколадной курчавой бородой. Под портретом, по обе стороны от лэптопа стояли синие стеклянные подсвечники из «Икеа», которые она купила в модном торговом центре «Джаам-э Джам» на Вали-Аср. Это был ее любимый магазин, где закупались стильные богатые тегеранцы. Ей хватило денег лишь на два подсвечника. Еще на столе были книги: «Гарри Поттер и философский камень», «Ночи одиночества» – любовный роман плодовитой иранской писательницы Фахиме Рахими – и Коран.

Когда пришел Амир-Али с семьей, Сумайя бросилась на кухню. Ее первой обязанностью было подать чай. Если девушка принесет поднос с чаем, не разлив ни капли, из нее получится хорошая невеста. Не все семьи всерьез воспринимали этот обычай, а ее семья вовсе смеялась над ним. Стоило Сумайе войти в гостиную, и Мохаммад-Реза стал корчить ей рожи.

– Ах ты, чертенок, хватит меня смешить! Сейчас пролью на тебя нарочно!

– Ба-ба, какой вкусный чай, – приветливо улыбнулась Захра.

Подавая чай Амиру-Али, Сумайя наклонилась и осмелилась заглянуть ему в глаза. Он смотрел на нее в упор. У нее затряслись руки. Она скорее пошла на кухню, чтобы перевести дыхание.

Фатеме передала по кругу блюдо с фруктами. Захра не отрываясь смотрела на огурцы. Амир-Али взял персик.

– Может, вам лучше поговорить наедине? – спросила Фатеме, учуяв напряжение.

Захра согласилась.

Сумайя и Амир-Али сели на пол в комнате Мохаммада-Резы на расстоянии метра друг от друга. Приличное расстояние. Он пожирал ее взглядом жадного зверя.

Сумайя откашлялась:

– Хочу тебя кое о чем спросить.

– Спрашивай о чем угодно, но ты такая красивая, что я вряд ли смогу сосредоточиться.

Сумайя нервно хихикнула. Она приготовила список из одиннадцати вопросов; надо было сконцентрироваться. От ответов зависело ее будущее. Она запахнула чадру. Когда она говорила, та распахивалась.

– Ты часто выходишь из себя?

Он разглядел под чадрой полоску бледной кожи.

– Никогда. Друзья говорят, что более спокойного человека не встречали.

На самом деле друзья часто ругали его за взрывной нрав.

– Как ты будешь обеспечивать семью?

– Я работал всю жизнь. Ты знаешь, что я работаю в компании бабы и надеюсь когда-нибудь занять его место.

Родители Амира-Али постоянно жаловались, что тот ни дня в жизни не работал.

– Ты молишься?

Он увидел белую рубашку, но не разглядел, большая ли у нее грудь. Да, он молился, по крайней мере сейчас – молил Бога, чтобы грудь у нее оказалась не с виноградинки. Даже сливки сойдут.

– Услышав азан, призыв к молитве, где бы я ни находился, я начинаю молиться. Это происходит на автомате. Даже если я читаю газету.

Амир-Али никогда не читал газет. И несмотря на многолетнюю принудительную зубрежку, так и не запомнил полный текст молитвы на арабском.

Сумайя улыбнулась и опустила руку. Он увидел ее длинную шею, острую ключицу с мягкой ямочкой над ней.

– Ты разрешишь мне продолжить учебу в университете и получить диплом?

– С такими глазами, как у тебя, разрешу что угодно.

Сумайя рассмеялась. Какой прекрасный смех. Не слишком громкий, не слишком дерзкий. О девушке можно многое сказать по тому, как она смеется. Мать Амира-Али предупреждала не доверять женщинам, смеющимся заливисто, – между громкостью смеха и моралью есть прямая связь, говорила она. Чем громче, тем распущеннее.

Сумайя задавала серьезные и формальные вопросы, но ее голос был нежным, а в глазах теплилась страсть. Амир-Али ловко увиливал от расспросов, врал напропалую, где-то недоговаривал. А Сумайя решительно продолжала, тщательно продумывая каждое слово. Они присматривались друг к другу, анализировали каждый шаг, каждый жест.

Амир-Али обычно легко догадывался, что творится в душе у девушек его круга. Он знал, чего от них ожидать. Нужно было лишь понять, что идет от сердца, а что напускное. Конечно, стопроцентную гарантию не мог дать никто, но по опыту он знал, что, скорее всего, Сумайя говорит искренне. Еще он видел, что она влюбилась в него по уши. Обычной тактикой тегеранских девушек было притвориться равнодушными, но Сумайя не играла в игры. Ее неискушенность и наивность делали ее еще более притягательной.

Сумайя же была еще слишком молода, чтобы понять, когда человек лжет, а когда говорит правду. Амир-Али показался ей самым обаятельным юношей из всех.

Примерно через час они вернулись в гостиную, где царило напряженное молчаливое ожидание. Сверля дочь ястребиным взглядом, Фатеме протянула гостям блюдо с фруктами. Сумайя взяла гроздь винограда и съела одну виноградину. Фатеме подскочила и зашептала на ухо Хаджи-ага, чтобы нес ширини – сладкие пирожки, знак, что свадьба состоится.

Закрутились колеса подготовки к свадьбе. На церемонии бале-борун – объявление помолвки – Амир-Али преподнес Сумайе шесть золотых браслетов, огромный букет цветов и шелковую чадру. Затем родители жениха и невесты начали торговаться за мехрие – приданое, своего рода мусульманский брачный договор, обеспечивающий женщине содержание после развода. Сумайя слышала, как Фатеме и Хаджи-ага оспаривают ее ценность.

– Сумайя – красивая, образованная девушка, и Амир-Али получит ее в лучшем возрасте! Она отдаст ему лучшие годы своей жизни!

– Я понимаю, что она бесценна, Фатеме-джун, но мы деньги на деревьях не выращиваем.

Обычно переговорами о приданом занимались мужчины, но две сестры снова перехватили инициативу. Вскоре Захра уступила, и семьи сговорились на мехрие в размере 192 золотых монет – по шестнадцать на каждого из двенадцати шиитских имамов. В Тегеране такое приданое считалось маленьким, но в Мейдан-э Хорасан – большим, ведь, по традиции, слишком большое мехрие было признаком дурного вкуса. Установили и другие условия брака: Амир-Али пообещал, что Сумайя сможет ходить в университет, а Захра с Мохаммадом отдали молодоженам свою старую квартиру в Мейдан-э Хосаран. Поскольку Сумайя была очень молода, в первые несколько лет замужества ей лучше было оставаться поближе к семье и друзьям.

Приближался свадебный аруси с кучей трат, горами угощений и толпами родственников. За встречами, анализами крови (обязательное условие для всех вступающих в брак иранцев, не только братьев и сестер), готовкой и уборкой Фатеме вспоминала собственную свадьбу – унылую, скромную церемонию. Она не хотела выходить за Хаджи-ага. Она должна была настоять на своем, но боялась расстроить родителей, с радостью ждавших их союза. Хаджи-ага происходил из хорошей семьи домовладельцев. Время было другое: женщине приходилось соглашаться с судьбой, выбранной для нее родителями. Увидев Хаджи-ага впервые, Фатеме испытала облегчение. Он был разочарован, она поняла это по его глазам. Его тоже вынудили жениться на Фатеме, потому что ее отец был уважаемым человеком. Она не ждала от брака многого – всего лишь финансовой стабильности и, если повезет, дружеских отношений с мужем. Но ей достался человек, который почти ее не замечал. Несмотря на нежный возраст Сумайи, Фатеме утешала себя тем, что та выходит замуж по любви и мулла Ахмад не счел их с Амиром-Али брак полностью безнадежным.

Свадьба Сумайи прошла так, как она всегда мечтала. На ней было белое платье без бретелек и белая накидка с капюшоном. Она потратила почти миллион туманов на визажистку: та сделала ее похожей на одну из «западных» девушек с социальной рекламы, предупреждающей о последствиях «плохого» хиджаба. После церемонии мужчины и женщины разошлись по разным комнатам и танцевали до утра (отдельно друг от друга). На свадебных фото Сумайя была похожа на инопланетянку: глаза в фотошопе сделали голубыми, лицо отретушировали и нарисовали новый нос – тонкий, остренький. В Тегеране такие фотографии делали все. Сумайя была в восторге.

Супружеская жизнь для Сумайи началась через день после окончания школы, спустя несколько недель после свадебного пира. Амир-Али почти сразу нарушил свое обещание. Он умолял Сумайю передумать насчет учебы в университете. В порыве любви Сумайя согласилась. Она решила, что его желание удержать ее дома продиктовано страстью, что он не вынесет разлуки с ней и того, что где-то там, вдалеке от него, у нее будет совсем другая жизнь. Но Амир-Али не просто так выбрал девушку из традиционной семьи. Если бы он хотел, чтобы жена провела несколько первых лет их супружества, уткнувшись в книжки, он мог бы жениться и на девушке из северного Тегерана. Фатеме и Хаджи-ага сначала рассердились, но Сумайя убедила их, что сама приняла решение. Она казалась такой счастливой, что о проблеме вскоре забыли.

Первый год их брака прошел очень волнительно. В постели Амир-Али был нежен. Сумайя с готовностью занималась сексом, рассматривая доставление удовольствия мужу как духовный акт и религиозный долг. Из ее подруг пока вышла замуж только одна. Большинство девушек в их районе ждали до двадцати двух – двадцати трех, а потом выходили замуж и начинали жить с семьей мужа, так как снимать отдельную квартиру было очень дорого. Сумайя была избавлена от такого соседства: им с Амиром-Али подарили большую современную квартиру. У нее был телевизор с диагональю сорок шесть дюймов, барная стойка и черные кожаные диваны. Подруги завидовали ее новообретенной независимости. Некоторые из них поступили в университет (главным образом потому, что это повышало шансы найти достойного мужа) и были разочарованы, так как это никак не изменило их прежнюю жизнь.

Проснувшись, Сумайя обычно готовила еду Амиру-Али, а потом встречалась с матерью или подругами. Те сообщали ей последние новости, то есть сплетни о том, «кто с кем», и жаловались на ухудшающуюся нравственность. Собакоутку уволили, так как она оказалась лесбиянкой; разведенка Батул-ханум теперь обслуживала непорочных мальчиков, а Тахере Азими якобы стала настоящей проституткой и работала в борделе в центре города.

Для Амира-Али супружеская жизнь не слишком отличалась от жизни с родителями. Еда всегда стояла на столе, одежда была чистой, в доме – ни пятнышка. Хотя теперь он еще и регулярно занимался сексом и имел рядом жену, смотревшую на него с обожанием.

Потом случилось неизбежное. Амир-Али заскучал. Он немедленно начал бороться со скукой и проводить больше времени с друзьями. Они пили арак саги, «собачий пот» – самогон из изюма – и курили мет с Резой, который бросил дзюдо и сдался в окончательное рабство трубке. На юге Вали-Аср Амир-Али нашел новый игральный притон, которым заведовал старый гангстер.

В первые пару ночей, когда он вернулся поздно, дыша сивушными парами, Сумайя испытала потрясение. Сначала кротость не позволяла ей даже злиться. Она включала душ и тихонько плакала в ванной, надеясь, что Амир-Али ее не услышит. Время шло, Амир-Али вел себя все хуже, и она осмелела. Но муж был глух к ее мольбам и плачу. У него появились новые друзья на Фейсбуке. Девушки с пепельными волосами в маечках с глубоким вырезом. Он клялся жизнью матери, что это его старые знакомые. Он стал секретничать, прятать мобильник. Сумайя постоянно спрашивала, есть ли у него другая. Стоило ей начать наседать с расспросами, он всегда реагировал одинаково: кричал на нее. Традиционные взгляды жены вдруг утратили для Амира-Али всю привлекательность. Они больше не казались романтичными. Теперь она казалась занудой.

– Разве я тебя не обеспечиваю? Что еще тебе надо? Возвращайся к родителям, если здесь не нравится. – Амиру-Али нужна была женщина, а не маленькая девочка, которая плакала, потому что он наслаждался жизнью.

Их отношения разрушались долго и мучительно. Об этом никто не знал. Все происходило в стенах их квартиры, главным образом – в голове Сумайи. Ее охватили сомнения и паранойя. Она никому ничего не говорила. Возвращаться в родительский дом было стыдно. Подруги считали, что она достигла вершины успеха, и падение с пьедестала стало бы невыносимым унижением.

С наступлением осени деревья на Вали-Аср лишились зелени, открыв взглядам белое ноябрьское небо. У Амира-Али и Сумайи родился первый ребенок. Сумайя надеялась, что с рождением девочки – Моны – Амир-Али изменится. Но этого не случилось. Он начал пропадать. В первый раз он ушел на работу и не возвращался до понедельника. После тринадцати пропущенных звонков и двадцати истеричных сообщений он ответил: «Все в порядке, хватит донимать меня». Потом написал ей из аэропорта: сообщил, что улетает в Дубай на неделю. Бывало, он исчезал на несколько дней, а то и недель.

Когда он пропал в первый раз, она никому не сказала. Во второй раз призналась его родителям – Захре и Мохаммаду. Ей было не вынести такого поведения в одиночку. Они не удивились. Они обо всем знали. В последние полгода Амир-Али ни разу не пришел на работу. Раньше такое случалось много раз; они надеялись, что с женитьбой на Сумайе он остепенится. Сумайя чувствовала себя обманутой. Ей все лгали; ее родителей обвели вокруг пальца.

Захра и Мохаммад стали ее сообщниками. Вместе они скрывали правду от Фатеме и Хаджи-ага. Захра и Мохаммад всячески поощряли ее лгать родителям. «Если он и дальше будет продолжать в том же духе, мы потеряем аберу», – причитала Захра. Аберу. Честь. Честь была краеугольным камнем их мира, и Амир-Али уже не раз ставил ее под угрозу.

Шло время, и ничего не менялось. В ответ на расспросы Амир-Али ничего не рассказывал Сумайе, и она научилась приспосабливаться к новой реальности, сосредоточив все внимание на малышке Моне. Вскоре начался новый цикл исчезновений; на этот раз он пропадал дольше. И каждый раз, возвращаясь домой, приносил с собой коричневый кожаный портфель. Он прятал его под одеждой в глубине шкафа в комнате Моны. Иногда по ночам он шел туда, и Сумайя слышала, как он набирает код и замок с щелчком открывается. Потом он начал прятать портфель в разных местах. Она всегда его находила. Он стал для нее чем-то вроде одержимости, этот портфель: Сумайя была уверена, что в нем ответ на все ее несчастья.

Три месяца ее маленькие пальчики подбирали шифр. Иногда это длилось часами. И вот наконец ей удалось. Случилось чудо. Ее молитвы были удовлетворены; портфель открылся. Вспотевшими пальцами она перебирала содержимое отделений. И наконец под ворохом чеков и банковских счетов нашла то, что искала: правду. Правда имела вид стопки писем, написанных детским почерком. Там были слова, которых она сама никогда не слышала от Амира-Али: я тебя обожаю, ты – любовь всей моей жизни, твоя сладенькая киска сводит меня с ума. Правда смотрела на нее с пачки презервативов Durex. И с фотографии женщины с черными глазами, круглыми грудями и копной пепельных волос. Прежде чем ее пронзила боль, Сумайя ощутила экстаз освобождения. Прежде чем ее охватила ярость, на нее нахлынуло спокойствие от того, что теперь она знала. Потом полились слезы. От гнева она обезумела. Начала хватать вещи из портфеля и бросать их через комнату. А потянувшись за очередной стопкой писем, заметила в кармашке несколько поцарапанных дисков. Достала лэптоп и вставила первый. Женщина стояла на коленях; мужчина имел ее сзади. Дальше шел крупный план гениталий; женщина в платке на голове занималась сексом с мужчиной. Чернокожий мужчина – с двумя женщинами. Сумайю затошнило. Она плакала и молилась. Она никогда не видела порно.

Сумайя побежала к Фатеме. Мать давно знала, что с браком все неладно, но ей не удавалось разговорить Сумайю. Однако последние годы отразились на дочери даже внешне: от стресса и переживаний Сумайя сильно похудела, стала бледной как привидение. Она все рассказала матери – даже про диски.

С тех пор как Сумайя вышла замуж, жизнь в Мейдан-э Хорасан изменилась. Иранцы избрали нового президента, Хасана Рухани, относительно умеренного богослова, который говорил по-английски и имел ученую степень доктора конституционного права Каледонского университета в Глазго. Рухани вел Твиттер, говорил о равенстве и восстановлении дружеских отношений с Западом. Хотя многие иранцы радовались его избранию, в Мейдан-э Хорасан восторгов было меньше.

– Рухани – би-дин! – возмущался сосед Хаджи-ага из «Хезболлы». «Би-дин» означало «безбожник». – Британский агент, как Хатами. Знаю я таких «богословов»! Нечестивцы! В судный день все раскроется.

Жители Мейдан-э Хорасан не хотели дружбы с Америкой, которую называли Великим сатаной. Через несколько недель после исторического телефонного разговора Рухани и президента Обамы по всему городу появились антиамериканские постеры (потом их сняли – между фракциями в правительстве разыгрывалась очередная битва сил). Плакаты изображали иранца с протянутой рукой, который собирался пожать когтистую руку дьявола. Надпись на фарси и английском гласила: «ЧЕСТНОСТЬ В СТИЛЕ АМЕРИКАНСКОГО ПРАВИТЕЛЬСТВА».

После Ахмадинежада Рухани досталась страна в руинах. В Мейдан-э Хорасан силилось недовольство. Санкции против Ирана тяжело отразились на экономике, курс национальной валюты рухнул – меньше чем за два года она обесценилась втрое. При Ахмадинежаде урезали субсидии на бензин; их заменили денежными дотациями; 30–40 % населения не могли угнаться за бешеной инфляцией. Найти работу становилось все труднее; зарплаты уменьшились до мизера. Ухудшающееся экономическое положение стало причиной недовольства и недоверия к правительству.

Впервые со дня исламской революции люди начали критиковать Высшего руководителя. Все началось после «Зеленой революции» – спорных выборов 2009 года, когда участников протестов избивали, убивали и насиловали.

Были и другие, не столь заметные изменения. Подруги Сумайи теперь смотрели турецкие сериалы – «Запретная любовь» и «Великолепный век»; их показывали по дубайскому каналу GEM TV; сюжеты описывали множество пикантных подробностей. На середине трансляции персонажи вдруг заговорили другими голосами: всех иранских актеров, участвовавших в озвучке в строжайшем секрете, арестовали. Главным предметом обсуждения стало иранское шоу «Музыкальная академия Гугуш»: иранский «Х-фактор», который транслировали по Manoto TV, каналу на фарси со штаб-квартирой в Лондоне. Manoto TV купили франшизу популярных британских шоу, например «Званый ужин» – любимая передача тегеранцев. Цены на фисташки взлетели почти втрое, и Фатеме с подругами стали покупать их гораздо реже.

Изменилось и отношение Фатеме к разводу. Раньше жителям Мейдан-э Хорасан казалось, что они сделаны из другого теста и их моральные устои крепче, чем у остальных тегеранцев. Но теперь стало ясно, что они ошибались. Развод Батул-ханум стал первой ласточкой. Вслед за ней развелись четыре молодые пары в районе. За последние десять лет число разводов в Иране утроилось. Теперь один из пяти браков заканчивался разводом; в Тегеране это число было выше.

Даже Фатеме, раньше считавшая развод постыдным, начала задумываться о нем. Как-то раз она искала свое свидетельство о рождении – ее карточка удостоверения личности потерялась, и нужно было оформить новую. Документы обычно хранились в обувной коробке под кроватью, но свидетельства там не оказалось. Она задвинула коробку, но на что-то наткнулась. Сунув ногу под кровать, Фатеме вытолкнула вторую коробку, которую прежде никогда не видела. В ней были старые фотографии и коричневый конверт со стопкой паспортов. Фатеме со вздохом пролистала их. На этих страницах в разноцветных визах и штампах запечатлелся весь путь Хаджи-ага к духовному просветлению. Один штамп попадался особенно часто: ярко-красный герб. Ирак? Сирия? Прищурившись, она попыталась прочесть странные голубые буквы. Поднесла паспорт ближе к глазам. Надпись была не на арабском. Точно не на арабском. Сердце вдруг заколотилось. Она взяла очки. Размытая картинка стала четче: с нее смотрел крылатый демон с петушиными лапами. Под ним виднелась непонятная надпись на английском. Она лихорадочно перелистывала страницы, и с каждой на нее смотрел красный демон. Через три улицы жила соседка, которая знала английский, но у Фатеме возникло предчувствие, что лучше спросить кого-нибудь незнакомого. Она легла на пол рядом с кипой разбросанных бумаг и паспортов и стала думать. Тут в комнату зашла Сумайя и увидела мать распростертой на полу.

– Все в порядке, не волнуйся, просто голова закружилась. Ничего страшного, – выпалила Фатеме и поднялась, чтобы взять чадру.

Выбежав из комнаты, она направилась прямиком к базару, в бюро переводов – даролтарджоме. Сунув паспорт Хаджи-ага в руки молодому человеку, сидящему за компьютером, она попросила:

– Сынок, пожалуйста, прочитай, что здесь написано. И еще мне нужны даты.

Юноша принялся разглядывать паспорт.

– Королевство Таиланд. Тип визы: туристическая.

Он назвал несколько дат, перевел из грегорианского календаря в персидский. Даты в точности соответствовали паломническим поездкам Хаджи-ага. Но он не ездил в Карбалу, Мекку, Дамаск и Мешхед. Он был в Таиланде. Где это? Фатеме судорожно пыталась припомнить школьные уроки истории, коря себя за то, что плохо слушала учителя. Насколько она помнила, имам Хусейн никогда не забредал в Таиланд. Там вообще есть мусульмане? В этом она сомневалась. Даже если где-то в этой далекой стране и было шиитское святилище, одно было ясно: Хаджи-ага лгал. Она хотела заплатить переводчику, но тот не стал брать денег. Шагнув в базарную толпу, Фатеме двинулась в сторону Вали-Аср, срезая путь по переулкам. Дело не терпело отлагательства. Ей нужно было поговорить с муллой Ахмадом. В особо деликатных случаях она приходила к нему лично. Она по-прежнему не понимала, зачем Хаджи-ага обманывал ее, но ясно было, что за четыре минуты по телефону этого не выяснишь. Позвонив мулле Ахмаду на мобильник, она предупредила, что сейчас придет.

Фатеме села на автобус, идущий по Вали-Аср. Это был ее любимый маршрут: обычно ей нравилось смотреть, как мимо проплывают витрины магазинов и ресторанов. Но сегодня она была слишком рассеянна и ничего не замечала; шептала молитвы под нос, а в уме перебирала тысячи возможных вариантов. Фатеме сошла в конце Вали-Аср, там, где улица расширяется и поток машин и такси выливается на площадь Таджриш. Мулла Ахмад жил в большой квартире на втором этаже облезлого дома у площади. Его жилище было настоящим музеем мебели и декора разных стилей и цветов: копии французской мебели стояли рядом с кожаными диванами родом из 1970-х; на посеревших стенах висели современные полки из «Икеа» и фабричные гобелены. Присутствовали и традиционные для любого иранского дома предметы: хрусталь, мрамор и сверкающие люстры всех размеров в каждой комнате, включая маленькую кухню; персидские ковры на стенах и подлокотниках кресел.

Дверь открыла жена муллы Ахмада в белой чадре с цветочным рисунком. Под чадрой были темно-синие спортивные штаны и свободный вязаный кардиган без рукавов, надетый поверх рубашки.

– Он сказал, что дело срочное. Пущу вас следующей, – шепнула она на ухо Фатеме.

Они прошли в гостиную, где, уставившись в айфон, сидел сын-подросток муллы Ахмада в джинсах «Левайс».

Фатеме оказалась не единственной, у кого сегодня случился кризис. Светская дама лет сорока с подтяжкой лица и в шарфе «Эрме» сморкалась в платочек. Девушка лет семнадцати из Шахрак-э Гарб в очках от «Шанель» на лбу угрюмо смотрела в окно через тюлевые занавески. Старуха в черной чадре заламывала руки и молилась.

Когда мулла Ахмад волновался, он кричал. Его супруга подносила клиентам чай и ассорти шоколадных конфет на серебряном подносе, а в кабинете тем временем гремел голос супруга.

– Почему ты не замужем? В тридцать девять лет это полная катастрофа! Родители дали тебе ужасное имя, и это испортило тебе жизнь! Его нужно немедленно сменить!

Настала очередь Фатеме. Мулла Ахмад сидел в черном офисном кресле из блестящей кожи в окружении уставленных книгами полок. Потолок был украшен лепниной пастельных цветов. Над головой муллы висели выгоревшее фото Мекки 1970-х, черно-белые портреты предков, мрачно смотревших со стены, и огромный плакат аятоллы Боруджерди – богослова-диссидента, верившего в разделение церкви и государства. Его посадили в 2006-м за выступления против абсолютной власти Высшего руководителя.

На мулле был элегантный серый халат, белый тюрбан и кожаные шлепанцы. Длинные и по-женски тонкие пальцы украшали три массивных серебряных мусульманских кольца, в том числе одно с карнелианом – важнейшим драгоценным камнем в исламе цвета жженой охры, на котором были выгравированы строки из Корана. Украшения делали его похожим на рок-звезду.

– Боже, Фатеме-ханум, как вы растолстели! – чуть не завопил он, увидев Фатеме, раздобревшую килограммов на десять в талии.

– И правда, я совсем себя запустила. Мы с хаджи неважно ладим.

– Слепец, который видит, лучше зрячего, который слеп, – проговорил мулла Ахмад.

Понять муллу было непросто: во-первых, он говорил с сильным азербайджанско-турецким акцентом, а во-вторых, любил пересыпать свою речь строками из Корана. Еще у него была ужасная кратковременная память: это тоже не помогало делу.

Фатеме принялась рассказывать о том, что узнала. Подробности лились из нее градом: даты, названия священных мест – и все вперемешку с рыданиями.

– Разве могу я теперь называть его Хаджи-ага? Нет, покуда я жива!

Она достала доказательства из сумки. Мулла Ахмад пролистал паспорта Хаджи-ага.

– Но зачем ему ездить в Таиланд? Там нет захоронений наших возлюбленных имамов, упокой Аллах их душу. Быть может, у него там родственники?

Мулла Ахмад не находил слов, а это случалось нечасто. Он знал, зачем мужчины ездят в Таиланд. В прошлом месяце один из его прихожан признался, что «подсел» на тайских проституток. Мулла прописал ему строгий режим молитв, в том числе пятикратное чтение «Аят аль-Курси» на рассвете и закате – «престольной» строки Корана, призванной оберегать от зла.

– Ах, какая же вы несчастная, ведь муж вам достался хуже некуда! – Мулле Ахмаду показалось, что это самый подходящий способ подготовить Фатеме к правде о том, чем занимались мужчины в Таиланде.

Он рассудил верно. Ответ удовлетворил Фатеме: не потому, что поведение мужа было легко понять, а потому, что она давно подозревала, что в жизни ей не повезло. Она просто невезучая: несчастный брак, маленькая квартирка, в которой ей, пожалуй, и суждено умереть, сын-лентяй и никчемный зять.

– Даже не знаю, хаджи. Я молюсь, даю милостыню бедным, все делаю как хорошая мусульманка. Может, я сама виновата? Врач госпожи Катходай сказал, что все проблемы от головы и ее будущее в ее руках.

– Что за бред! Меч в руках пьяного раба менее опасен, чем наука в руках аморального человека! – Мулла снова перешел на поэтический язык Корана.

Фатеме прищурилась, пытаясь докопаться до смысла его слов.

– Хаджи, зачем он ездил в эту страну?

– Фатеме-ханум, вы выполняете свои супружеские обязанности?

– Он никогда не хочет этим заниматься. Я вечно борюсь с похотью, ведь он не проявляет ко мне интереса.

Мулла покачал головой:

– Фатеме, не стану лгать. Мужчина может так часто ездить в Таиланд лишь по одной причине. Занаайе виже. – Он использовал разрешенный правительством эвфемизм для слова «проститутка»: «особая женщина».

– Не понимаю.

– Таиланд – страна проституток. Любую женщину можно купить. Я не впервые сталкиваюсь с такими случаями. Вам нужно предпринять немедленные действия. Это очень серьезное преступление.

– Мой муж спал со шлюхами? – шепотом произнесла она, повесив голову.

Одна фраза муллы Ахмада – и вся ее жизнь рассыпалась прямо на глазах. Почему Бог позволил, чтобы это случилось с ней? Немногие женщины в ее кругу говорили о супружеской неверности вслух; это было не принято, такие вещи обсуждали, только когда сплетничали о посторонних. Никто не признавался, что то же самое случилось и с ним. Фатеме чувствовала себя дурой из-за того, что доверяла Хаджи-ага и считала, что он верен ей. А она верила, что он набожный и духовные поиски привели его к бесконечным паломничествам. Но больше всего ей было обидно за то, что она устраивала в его честь все эти роскошные праздники – а выходит, чествовали его не за то, что он отдал дань Богу и пророкам, а за то, что был секс-туристом! Мулла Ахмад даже взглянуть ей в глаза не мог; чужая боль глубоко трогала его, хоть он и сталкивался с ней нередко.

– Дорогая, ваш супруг в том же положении, что и опиумные наркоманы, – он просто не может сопротивляться своей зависимости. Ему нужна ваша помощь. Не забывайте, Аллах все прощает. – Он снова процитировал Коран: – «Не разуверься в милости Божьей… Он простит тебе все грехи твои… и зло обернет во благо… Аллах всепрощающий и милостивый».

Но Фатеме не хотелось прощать Хаджи-ага. Она невольно вспомнила Батуль-ханум и ее развод. Ее мехрие давно обесценилось, и она не представляла, как будет выживать в одиночку.

– Хаджи, а должна ли я оставаться с этим человеком? Что говорит Коран?

Мулла Ахмад обычно отказывался гадать, если речь заходила о разводе, но случай был чрезвычайный, и для давней клиентки можно было сделать исключение. Он закрыл глаза и, прошептав молитву, открыл священную книгу. Прочел стих на арабском, а затем перевел его Фатеме:

– Что бы ни случилось, вы должны остаться с ним. Вы должны наставить его на путь истинный.

У Фатеме упало сердце. Вместе они произнесли заключительную молитву – салаваат: благослови Бог пророка Мухаммада и его семью. Фатеме встала и пошла объясняться с мужем.

Когда она вошла домой, Хаджи-ага смотрел телевизор. Без лишних разговоров она швырнула в него паспортами.

– Ах ты, грязный извращенец! Гореть тебе в аду!

Хаджи-ага ошеломленно вытаращился на нее. Он в жизни не слышал от жены таких слов. Он моргнул, открыл рот, чтобы заговорить, но не смог проронить ни звука. А Фатеме кричала, как не кричала еще никогда. Вскоре к Хаджи-ага вернулся дар речи. Он начал отвечать, как обычно делают виновные: злиться, все отрицать, предъявлять встречные обвинения. Фатеме потребовала развод. Пригрозила рассказать судье об изменах мужа и предъявить паспорта как доказательство. И пусть не сомневается: весь район узнает о том, что он в жизни не бывал в Саудовской Аравии. Услышав эту угрозу, Хаджи-ага сменил тактику. Он начал плакать и молить о прощении. Во всем виновато порно, говорил он. Сам он ни при чем. Мехди-ага дал ему диск, и после первого просмотра он, Хаджи-ага, подсел. Он слишком уважал жену и не мог просить ее делать то, что показывают в этих фильмах. Чтобы избавить ее от унижения, он поехал в Таиланд, где все женщины – шлюхи.

Примерно через пять недель Фатеме его простила – главным образом потому, что ей пришлось. О случившемся не узнала ни одна живая душа, ведь на кону была их репутация. Впрочем, случай обернулся ей на пользу. Теперь Хаджи-ага вертелся вокруг нее, как слуга. Сумайя заметила, каким заботливым вдруг стал отец, и невольно задумалась: что, если в старости мужчины наконец становятся хорошими мужьями?

Но когда Сумайя рассказала матери об Амире-Али, Фатеме поняла, что ни за что не позволит дочери повторить свою судьбу.

– Ты должна развестись с ним, – без обиняков выпалила она.

– Но это же позор! Что все скажут? Мы потеряем честь, аберу! И я останусь одна, никому не нужная.

– Забудь про аберу. Плевать я хотела, что люди скажут! Амир-Али никогда не изменится, и когда-нибудь ты об этом пожалеешь. Мы с Хаджи-ага тебя поддержим и встанем на твою сторону. Ты не сделала ничего плохого.

Сумайя была потрясена. Она никогда не слышала, чтобы ее мать говорила в таком духе. Но еще сильнее потрясло ее то, что Хаджи-ага услышал их разговор и согласился с Фатеме.

– Развод – твоя единственная надежда на счастье, – с улыбкой на устах проговорил он.

Они позвонили мулле Ахмаду, и даже тот подтвердил, что для Сумайи развод – лучший выход.

Сумайя отказалась видеться с Амиром-Али и говорить с ним: лишь один раз позвонила по телефону и потребовала развода. Муж сразу согласился, опасаясь, что Сумайя пойдет в полицию или расскажет судье о его коллекции порно и изменах (хотя последнее доказать было трудно: для этого требовались показания четверых свидетелей-мусульман мужского пола).

Когда слухи о предстоящем разводе стали достоянием общественности, весь район – даже самые дальние родственники, седьмая вода на киселе – наведался в гости к Сумайе, чтобы выведать грязные подробности. В Мейдан-э Хорасан никто не отличался тактом и деликатностью: каждый считал своим долгом поделиться мнением и дать совет. Женщины разделились на два лагеря. Одни считали, что Сумайя должна развестись, другие – что она обязана остаться с мужем. Но все сходились в одном.

– Никому не нужна разведенка с маленьким ребенком. Ты больше никогда не выйдешь замуж. Оставь Мону Захре и Мохаммаду, – советовала тетка Амене.

Но тут Сумайя была непоколебима: она будет бороться за ребенка. По закону, Мона могла остаться с ней до семи лет или до тех пор, пока Сумайя не выйдет замуж во второй раз. Если это случится, все права на ребенка перейдут к отцу. Но Сумайя знала, что Мона будет мешать Амиру-Али вести распутный образ жизни, а ее свекры чувствуют себя слишком виноватыми и не станут судиться за опеку.

Судья сжалился над Сумайей, и процесс завершился меньше чем за полчаса. После она отправилась к нотариусу – махзар – подписывать документы на развод. Местный чиновник заключал браки между влюбленными, которые жили вдали друг от друга. Иранцы нашли способ обойти строгое визовое законодательство и вступали в брак по Скайпу, не потратив ни копейки на дорогой авиаперелет. Все, что требовалось от жениха, – его голос, звучащий из динамиков лэптопа.

Вернувшись домой, Сумайя встала на колени и стала молиться. Прошу тебя, Боже, избавь меня от похоти. Она боялась, что в следующий раз выйдет замуж не скоро, и не хотела расстроить Бога.

Ясным весенним днем Сумайя и ее брат Мохаммад-Реза шли по Вали-Аср под зеленым навесом сикоморов. С тех пор как появилась Мона, Сумайе редко выпадал шанс прогуляться по центральной улице, и она шагала медленно, желая растянуть удовольствие. Они остановились у витрины роскошного мебельного бутика, приютившегося между офисным зданием и старой булочной, где вдоль стен стояли мешки с мукой; загляделись на гигантского фарфорового ягуара и зеленовато-голубую вазу со златокрылыми херувимами. Прошли мимо группы афганских рабочих в потрепанной одежде, сидевших по-турецки на рваной скатерти, расстеленной на тротуаре между деревьями и водостоком; рабочие ели хлеб и морковный джем. Заглянули в любимые магазины Сумайи, а у площади Ванак зашли в детский приют. Они принесли рубленое мясо в двух больших целлофановых пакетах. Мясо было свежее – ягненка зарезали всего пару часов назад. Сумайя выполнила назр – обет, принесенный год назад, тот самый, что помог ей открыть портфель Амира-Али. Теперь у Сумайи была новая жизнь, и за это она должна была благодарить Бога и имама Замана. В этой жизни больше не было лжи Амира-Али. Она пообещала Богу и имаму Заману жертвовать ягненка бедным каждый год. Поклялась делать так до самой смерти.

И сделала.

Глава 3

Амир

Площадь Хафт-э Тир, центр Тегерана, март 2013 года

Низкий голос в трубке произносил слова четко и неторопливо:

– Я старый приятель твоего отца. Мне нужно встретиться с тобой.

Молчание. Странный номер – код не тегеранский.

Говоривший не стал дожидаться ответа:

– Встретимся завтра в два часа у мечети Аль-Джавад на Хафт-э Тир. Я знаю, как ты выглядишь.

Прозвучало почти как приказ, хотя в голосе не чувствовалось никакой угрозы. Амира это заинтриговало.

По своему обыкновению, он приехал рано и вышел из похожего на пирамиду вестибюля станции метро «Площадь Хафт-э Тир». Эта площадь в последнее время стала своего рода отправной точкой для переезда на север, ближе к богатству и высокому социальному статусу. Здесь селились разбогатевшие тегеранцы из южных районов города, принося с собой более грубые и религиозные нравы, но в целом Хафт-э Тир сохраняла свое разнообразие, к тому же здесь располагался и армянский квартал.

Амир прогулялся вдоль широкой проезжей части из десяти полос, повернул у стоянки такси, прошел мимо киосков с фруктами и платками и замедлил шаг у магазинов женской одежды на восточной стороне площади. Перед ними, как всегда, собралось много женщин, пришедших покупать манто по последней мусульманской моде, а чуть в стороне у тротуара стояли фургоны Гашт-э Эршад, или полиции нравственности. Ее сотрудники, словно коршуны, высматривали своих потенциальных жертв: молодых стройных девушек в остроносых туфлях, с покрытыми лаком ногтями, покупающих яркую обтягивающую одежду. Впрочем, местные обитательницы, известные как «девушки Бист-о-Пандж-э Шахривар» (так площадь называлась до революции в честь даты, когда Реза-шах был вынужден отречься от власти и передать ее сыну Мохаммеду), бдительности не теряли. Во многих отношениях это обычные иранки из среднего класса и рабочих семей, не богатые и не бедные. Студентки, секретарши, офисные работницы, домохозяйки, подруги, возлюбленные. Они смотрят телевизор и заводят страницы на Фейсбуке. Но внешний вид у них сногсшибательный. Количество косметики, которой они покрывают свои лица, заставило бы содрогнуться любого участника травести-шоу. Брови обычно подводятся карандашом или отмечаются татуировкой под прямым углом в стиле мистера Спока из «Звездного пути». Волосы осветляются и укладываются в угрожающе высокие прически, подобные тем, что носили французские аристократки восемнадцатого века. Их поддерживает конструкция, спрятанная под полупрозрачной тканью накидок, которые не столько скрывают волосы, сколько выставляют их напоказ. Носы редко бывают настоящими, каблуки – редко ниже двенадцати сантиметров. Такой внешний вид можно встретить по всему Тегерану, но «девушки Бист-о-Пандж-э Шахривар» достигли в нем настоящего мастерства.

Некоторые из них заметили агентов Гашт-э Эршад и начали тайком подавать друг другу знаки, предупреждая об опасности, поднятыми бровями, кивком головы и взглядами, устремляющимися к фургонам на обочине. Нарушительниц дресс-кода вряд ли ожидала порка или тюремное заключение, но унижение и внесение в «черные списки» были вполне реальны, как и штраф с несколькими часами лекций на тему морали для самих нарушительниц и их родителей.

Несмотря на то что полиция нравов представляла опасность скорее для женщин, Амиру, как обычно, стало немного не по себе рядом с представителями власти, так что он ускорил шаг.

Первая из построенных в Иране в модернистском стиле мечеть Аль-Джавад представляла собой нечто среднее между крепостью и бетонной космической ракетой, повторяя очертания самых уродливых модернистских католических соборов шестидесятых годов; казалось, она просто взяла и выросла на улице, к удивлению прихожан.

Амир встал у металлических ворот переулка Бахтияра напротив магазина «Белла-Шуз» с его реликтовой вывеской в стиле семидесятых. С другой стороны площади Хафт-э Тир на него смотрела фреска аятоллы Мохаммада Бехешти с выведенными под его лицом словами: «ПУСТЬ АМЕРИКА ВОСПЫЛАЕТ ГНЕВОМ НА НАС И УМРЕТ ОТ СВОЕГО ГНЕВА».

В последний раз Амир был в мечети более десяти лет назад, на похоронах отца друга. Мечети отталкивали его, какой бы впечатляющей ни казалась их архитектура. Для Амира они символизировали гибель революции. Именно в мечетях жадные до власти муллы своими обличающими проповедями манипулировали сознанием бестолковых масс, испытывающих страх перед Богом. Именно здесь, на цветастых персидских коврах, в помещениях, воняющих потными пятками и дешевой розовой водой, искажали стихи из Корана. Конечно, Амир посещал Голубую мечеть в Исфахане как турист, и она произвела на него огромное впечатление своей потрясающей красотой, но это была часть истории его страны, воспоминание о давней эпохе, не имеющей прямого отношения к новому поколению с промытыми мозгами. Навязчивое стремление режима придать религиозное значение любым правилам и нормам поведения привело к тому, что по всему Тегерану множились мечети. И чем больше их строилось, тем более пустыми они казались; многие молодые люди их вовсе не посещали. Правительство периодически обсуждало планы по привлечению прихожан – например, открывать при мечетях культурные центры, спортивные заведения и даже курсы шитья.

Многие из местных жителей никогда не заходили в Аль-Джавад, предпочитая старые уютные мечети по соседству. Она была основана в качестве опорной базы организации «Басидж», полувоенного ополчения, выполняющего функции поддержания правопорядка, и потому ее посещали в основном активные сторонники режима.

Наблюдая за входящими в мечеть посетителями, Амир вспомнил, что не рассказал о звонке ни единой душе. Это не составило ему никакого труда, он привык хранить тайны с тех пор, как произнес первые слова. Его вдруг охватило беспокойство. Как же наивно с его стороны – а вдруг это засада?

Недавно его уже вызывали на «собеседование». Предложение – скорее явный приказ – поступило по звонку с анонимного номера. Амир догадывался, что это могут оказаться они. Этелаат. Разведка. Сотрудники внушающего страх Министерства информации следили за всеми и допрашивали каждого, от университетского профессора до музыканта, прослушивали телефоны, перехватывали электронные письма.

Вместе с товарищами Амир посещал кое-какие митинги и писал сообщения в блоге, высмеивающие политиков и критикующие режим. При этом он пользовался прокси-сервером VPN («виртуальной частной сети»), чтобы обойти правительственные фильтры. Такие серверы меняют интернет-адрес, как если бы пользователь входил в сеть из другой страны. Одну из таких площадок предоставляло правительство Соединенных Штатов в рамках давней игры по ослаблению врага, скрывая это под знакомыми и все более теряющими смысл рассуждениями о свободе и демократии. Не успевало правительство Ирана блокировать прокси-серверы, как на их месте открывались другие. Некоторые из товарищей Амира отказывались ими пользоваться, утверждая, что серверы принадлежат самому же режиму и это лишь уловка, чтобы вычислить недовольных.

Амир всегда тщательно выбирал выражения и старался не переходить границы. Нанизанные друг на друга слова с размытым значением заставляли сочувствующего читателя удовлетворенно соглашаться с критикой, но при этом фразы оставались слишком обтекаемыми, чтобы пробудить гнев представителей правящего режима.

Всем прекрасно известно, за что следует неминуемое наказание и тюремное заключение: критика Высшего руководителя, Пророка и любые сомнения в правоте Бога или ислама. Атеизм Амира был самой сокровенной его тайной. Вместе с тем правил в этой игре не было; законы и положения всегда можно было изменить так, чтобы добиться желаемого эффекта. Он порылся в памяти, пытаясь понять, что написал такого, что они сочли бы угрозой национальной безопасности. Но он также знал, что часто недовольство пробуждают совершенно абстрактные и не направленные ни на кого жалобы обычных пользователей вроде него, Амира. Нельзя убеждать себя, будто Исламская республика пытается поймать какую-то крупную рыбу, а до тебя ей дела нет, потому что в противном случае никогда не поймешь, что они следят за тобой. Режиму нравится хватать какого-нибудь козла отпущения – любимое занятие скучающих бюрократов с садистскими наклонностями. В свое время киберполиция, или FATA, ополчилась на малоизвестного блогера по имени Саттара Бехешти, который в своем анонимном блоге критиковал режим за жестокое подавление протестов 2009 года, используя распространенные среди иранской молодежи выражения, порицающие несправедливость и осуждающие Высшего руководителя. Это был обычный выходец из рабочей среды, представитель религиозной семьи, блог которого посещало лишь несколько десятков пользователей, но все же его сочли достаточно опасным, чтобы избить до смерти.

Только Амир собрался уходить, как перед ним остановился черный «пежо-405» с тонированными стеклами. Теперь сбегать было поздно. Черное окно поползло вниз, и из него выглянул грузный пожилой мужчина в безупречном костюме и накрахмаленной белой рубашке без галстука.

– Салям, Амир. Садись.

Улыбка исчезла за поднимающимся обратно стеклом. Через несколько секунд после того, как Амир уселся на заднее сиденье, его охватила дрожь.

– Не бойся. – Голос мужчины был гладким, под стать его выглаженной одежде, почти вкрадчивым. – Нелегко вам, молодежи, в последнее время.

Он понимающе покачал головой с густыми, коротко стриженными волосами. Водитель свернул с Хафт-э Тир на шоссе Модарес.

– Позволь представиться. Меня зовут Гассем Намази. – Лицо мужчины вновь озарила улыбка, и он протянул свою бледную руку. Руку обеспеченного представителя элиты, с мягкой кожей и светлыми ухоженными ногтями. – Очень рад познакомиться, молодой человек.

Безупречные манеры и запредельная вежливость поразили Амира. Лакеи режима, с которыми ему доводилось встречаться, – технократы, служащие разведки, осведомители – все как на подбор были неотесанными грубиянами, чье хамство было под стать полученному второсортному исламскому образованию.

Водитель воспользовался послеполуденным затишьем, и машина ускорила ход. Здания и пешеходы превратились в мелькающие за окнами размытые силуэты. Пожилой мужчина помолчал, поглаживая рукой подбородок. Потом наклонил голову и продолжил:

– Я хотел попросить у тебя прощения.

При этом он не сводил с Амира глаз, в которых не проскальзывало и тени иронии.

– Я вас знаю? Я не понимаю… – выдавил из себя Амир.

– Ты меня не знаешь, но я знаю тебя давно. Я наблюдал за тобой.

– Кто вы? Вы сказали, что знали моих родителей?

В зеркале заднего вида мелькнули глаза водителя. Пожилой мужчина тяжело дышал, раздувая ноздри и втягивая ими спертый горячий воздух.

Вдох.

Выдох.

– Я судья, который вынес смертный приговор твоему отцу и матери. – Вдох. – Прости меня.

Амир откинулся на спинку кресла, оскаливаясь, словно готовый броситься на жертву ротвейлер. Он ждал этого момента всю свою взрослую жизнь. Он представлял, как встречается лицом к лицу с человеком, распорядившимся казнить его родителей. Представлял, как ударяет по этому лицу – изо всех сил, до крови. Представлял, как трещат под его кулаком кости. Как он колотит между ног, превращая промежность в кровавое хлюпающее месиво. Никакой пощады.

– Прости меня, прости, – жалобно повторял мужчина.

По его лицу текли слезы, массивный живот вздрагивал от рыданий. Амир с отвращением разглядывал старика, такого жалкого и беспомощного. И испытывал отвращение к себе самому, безвольно опустившему кулаки. Никакой вспышки ярости. Одна лишь обжигающая боль.

– Высадите меня, – услышал он собственный голос.

Пожилой мужчина что-то хрипло шептал, шевеля искривившимися губами, но Амир не хотел его слушать.

– ВЫПУСТИТЕ МЕНЯ ИЗ МАШИНЫ! – Лицо его покраснело, глаза, казалось, вот-вот выскочат от истошного крика.

Теперь и водитель что-то говорил, обернувшись и жестикулируя.

– ВЫПУСТИТЕ МЕНЯ ИЗ ЭТОЙ ЧЕРТОВОЙ МАШИНЫ!

Его не слушали. Задыхаясь, Амир толкнул дверь и высунул ногу. Машина завиляла от ударившего по дверце потока воздуха. Старик вцепился в него.

– Останови машину, Бехнам! Остановись, пусть выходит!

Машина резко затормозила, и Амир выскочил из нее. Не оглядываясь, он принялся карабкаться вверх по травянистому склону, опираясь о землю руками, растаптывая красные петунии и маргаритки. Они остановились возле парка Талегани – зеленой полосы на возвышенности, зажатой между шумными трассами. Амир забежал в заросли между жакарандами и соснами, где его рыдания заглушал удаленный гул автомобилей, – там местные наркоманы не заметят очередной погибшей души, а скрывающиеся в кустах влюбленные парочки поймут бессловесный язык того, кто вечно вынужден прятаться.

Амир с самого детства не позволял себе плакать о родителях. Но теперь, оглушенный вновь пережитым горем, разрешил себе предаться воспоминаниям. Впервые за долгое время он испытал жалость к себе.

Шираз, май 1988 года

Шахла, смеясь, танцует под песню «Мамаша Бейкер» группы «Бони Эм», и ее красное платье путается между ног. Ее муж Манучер кружится вокруг.

Ма-ма-ма-маша Бейкер – не умела рыдать,

Ма-ма-ма-маша Бейкер – зато знала, как умирать.

Шахла танцует, забыв обо всем на свете, как будто никто на нее не смотрит. Но ее движения настолько восхитительны, что на нее смотрят всегда. Даже шестилетний Амир понимает, что его мама неотразима, и всякий раз, как она начинает танцевать, его распирает чувство гордости.

Танцы последовали за серьезными разговорами – вечер, как обычно, начался с собрания диссидентов. Гости приходили по отдельности, через черный ход. Так было всегда, после того как на подобном собрании арестовали Пейванда, одного из их товарищей, придерживающихся левых взглядов. Прошло пять лет, а Пейванд по-прежнему в тюрьме. С тех пор ситуация только ухудшилась. За прошедшие почти десять лет после революции страх и подозрительность прочно вошли в повседневную жизнь.

Страну словно окутал темный погребальный покров. Разорительная война с Ираком отнимает множество жизней. Революция борется со своими внутренними врагами, также отнимая множество жизней. От людских душ остались одни оболочки – сухие и лишенные чувств. Изменилось даже окружение: памятники старины сносятся, картины и фрески уничтожаются и портятся, остатки неисламской империи истребляются и растаскиваются по кускам.

Южный город Шираз теперь также выглядит иначе. От некогда ярко-зеленых холмов с виноградниками осталось лишь жалкое бурое подобие – почва и растительность еще не восстановились от пожаров, устроенных фанатиками, поклявшимися, что алкоголь никогда больше не осквернит эту землю.

Как и большинство собравшихся, Шахла и Манучехр не являются официальными членами какой-либо политической партии, но с гордостью называют себя чапи – людьми, придерживающимися левых взглядов. Иными словами, они «за бедных и против империалистов». Они по очереди симпатизировали партии иранских коммунистов Туде и марксистской партии Федаиян. За последние девять лет погибло много противников действующего режима и «контрреволюционеров». Продолжают упорствовать лишь самые смелые или самые глупые – по большому счету, теперь это одно и то же. Никто из них не признает это вслух, потому что признать – значит согласиться с тем, что у них нет никакого влияния на будущее, что они просто «диванные активисты» без реальной поддержки. Хотя время от времени они находят в таких мыслях и успокоение – они верят, что, пока их затмевают видные политические фигуры, им ничего не грозит. Поэтому они продолжают бороться с системой из принципа, словно пытаясь исправить то, что, согласно их мнению, пошло неправильно, совершенно не так, как задумывалось.

Тайные собрания проходят по меньшей мере раз в месяц и почти всегда у Шахлы и Манучехра, поскольку у них самый большой дом в их маленьком районе на севере Шираза. Это необычная группа диссидентов: недовольные люди, объединенные революцией и войной. Интеллектуалы Шираза – в основном богатые и образованные жители и несколько придерживающихся марксистско-ленинских взглядов преподавателей – смешались с бесстрашными домохозяйками среднего класса, группой студентов, несколькими крестьянами, двумя евреями, армянином, парой торговцев и правоверным мусульманином. Эти встречи позволяют им в приятной обстановке побыть немного инакомыслящими и пнуть государственную машину, пока она смотрит в другую сторону.

Вот так и вышло, что Шахла с Манучехром сидят теперь на кухне в окружении небольшой группы единомышленников. Такой стала их жизнь: тайное общество, черные ходы и кухни. Они передают друг другу сообщения и делятся новостями о последних арестах и казнях. Кто-то вынимает из-за пазухи и разворачивает сверток потрепанных листов – последнее послание лидера чапи. Кто-то еще достает фотокопию запрещенной политической статьи.

Наконец они начинают обсуждать тему, которая у всех на уме, но которой Шахла и Манучехр предпочитают не касаться. Угрозы. За последние несколько лет им постоянно подсовывали под дверь анонимки, написанные корявым, словно детским почерком. Поначалу с неопределенным, но от этого не менее пугающим содержанием:

МЫ ЗНАЕМ, ЧЕМ ВЫ ЗАНИМАЕТЕСЬ.

Но с каждым разом тайный автор смелел, его послания становились более конкретными:

НЕВЕРНЫЕ ЗАСЛУЖИВАЮТ СМЕРТИ.

Манучехр и Шахла отказываются прекращать встречи и проводить тайные собрания. За последние годы арестовали и посадили пару их знакомых, но это никого не остановило. Они уверяют присутствующих, что больше никаких записок не было. Но они лгут. На самом деле их сильно испугало последнее сообщение:

КТО ПОЗАБОТИТСЯ ОБ АМИРЕ, КОГДА ВАС НЕ БУДЕТ?

Оно поступило неделю назад, и Манучехр тут же прекратил писать. После увольнения с должности преподавателя истории в университете он работал журналистом подпольных левацких изданий – точнее, любых изданий, которые осмеливались публиковать его статьи.

Амира выпроваживают из кухни – он слишком маленький для серьезных разговоров, – но он постоянно заходит и выходит, не привлекая к себе внимания. Его учат ни при каких обстоятельствах никому не рассказывать об этих собраниях. Манучехр с Шахлой проверяют его и задают провоцирующие вопросы, подражая любопытным соседям, но от этого он только смеется. В свои шесть лет Амир развит не по годам и в совершенстве овладел искусством вранья. С его языка с легкостью слетают ответы, какие взрослые ожидают услышать от ребенка в той или иной ситуации – на дне рождения бабушки, при посещении мест паломничества, на встрече родственников. Незамысловатые, простые и чистые ответы, очень убедительные в устах Амира, которые он повторяет с подкупающей непосредственностью.

Еда на таких собраниях играет важную роль, и каждая тема сопровождается своим блюдом. Сегодня вечером они начали с долмы – фаршированных виноградных листьев – и постепенно перешли к более основательным блюдам: тушеной утке в гранатово-ореховом соусе и ягненку с рисом и шафраном. Не обошлось и без алкоголя: контрабандного виски и домашней самогонки, столь великолепно раскрепощающих подавленный дух. Потребность в танцах и спиртном почти столь же велика, как и потребность высказаться. После нескольких порций всегда начинаются танцы; в полумраке, с прикрытыми глазами.

В иранских домах детям никогда не запрещают оставаться во время развлечений взрослых, и Амир обычно ходит среди гостей; каждый похлопывает его или угощает чем-нибудь. Потом он засыпает на коленях Манучера, убаюканный звуками музыки, звяканьем бокалов и разговорами. Шахла переносит его в постель, целует и подтыкает одеяло. Но сегодня разговоры взрослых ему наскучили, и он отправляется играть с машинками в темную прихожую. Свет в ней, как всегда, потушен, чтобы не привлекать внимание. Под дверью слышится какое-то шуршание. Из любопытства Амир подходит ближе. На полу в лучах падающего снаружи лунного света лежит записка. Он подбирает ее и бежит в гостиную. При виде листка бумаги в его руках все замирают.

– Мама, смотри, что я нашел! Это лежало под дверью.

Все тут же принимаются суетиться, выключать музыку, прятать бутылки. Манучехр уже осторожно подошел к двери и вернулся.

– Там никого, я проверил, – шепчет он.

Лучшая подруга Шахлы отводит Амира наверх. Шахла держит записку, не решаясь развернуть ее.

– Что там написано? Что написано? – тревожно спрашивают ее со всех сторон.

Она читает вслух ровным, спокойным голосом, как будто ничего не случилось:

– МЫ ИДЕМ ЗА ВАМИ.

Улица Джомхури, центр Тегерана, март 2013 года

Амир вернулся домой уже затемно. Не включая света, он упал на диван и принялся разглядывать пляшущие по стене тени.

– Где ты был? Я звонила весь вечер. Я волновалась, – раздался нежный голос Бахар в его мобильном телефоне.

– Извини, дорогая. Кое-что случилось. Расскажу при встрече.

Она не стала настаивать. Она тоже следила за тем, что говорит по телефону, особенно после его встречи с этелаат.

Амир влюбился в Бахар с первого взгляда. Через несколько дней они уже занимались любовью. Через месяц Бахар узнала тайну Амира. Стала единственным человеком, который знал его ложь.

Бахар Азими не пользовалась косметикой, но от этого казалась только привлекательнее. Округлое лицо с мягкими чертами, большие карие глаза, крупный рот, ослепительная улыбка и заразительный смех. Бахар буквально поглощала книги, читая их одну за другой; и увлекалась искусством: театром, фильмами, музыкой. Она усердно работала, но деньги и внешний шик ее совершенно не интересовали. Ей было трудно врать, хотя она и умела отвечать уклончиво. Бахар любила веселиться и выпивать с друзьями, слушать «Металлику», «Радиохед» «Зиро 7» и «Зедбази», подпольную иранскую группу, поющую про наркотики и секс (все ее члены покинули страну). Все ее знакомые были недавними – товарищами по Исламскому университету Азада, где она изучала искусство. Поначалу студенты сочли ее очередной шахрестаан – провинциалкой, бросившей все ради большого города; ее вежливость и скромность казались здесь совершенно чуждыми. Но вскоре стало понятно, что она слишком гордая для девушки, стыдящейся своих корней. Обычно шахрестаан либо теряют голову от новообретенной свободы и пускаются во все тяжкие, либо боятся и шагу ступить, чтобы ненароком не попасть в какую-нибудь ловушку. Бахар Азими не теряла головы, но и не дрожала от страха. Она держалась на удивление независимо, что иногда пугало уже самих окружающих. Но факультет искусств привлекал свободолюбивых людей, способных по достоинству оценить чью-либо индивидуальность. Впервые за всю жизнь она ощутила принадлежность к какой-то общности.

Выросла Бахар совсем в другом мире, хотя, сказать по правде, находился он практически в пяти милях от южного конца Вали-Аср, в ближайшем пригороде. Шахр-э Рей считался городом, когда Тегеран еще был скоплением деревенских хижин. Со временем разросшаяся столица поглотила обедневшее и потерявшее влияние консервативное поселение. Родители Бахар принадлежали к намааз рузе-и, то есть молящимся и постящимся, – эти мусульмане строго придерживаются правил и исповедуют традиционные ценности. В семьях почти всех одноклассниц Бахар было принято носить чадру; родители ожидали того же и от нее. Но она отказывалась и отчаянно сражалась с ними за любое проявление свободы: возможность посещать кофейни, что считается занятием, недостойным молодой девушки; право не носить хиджаб в присутствии родственников-мужчин и свободно разговаривать с местными юношами. Родители приводили неопровержимые, по их мнению, аргументы: она позорит честь семьи и «что подумают соседи». В этом ее поддерживала пара подружек из школы. Никто из девушек не знал, откуда у них взялись такие мысли и устремления, все они были слишком бедными, чтобы позволить себе спутниковое телевидение и ноутбуки. Такими уж они родились. Возможно, Бахар рано или поздно смирилась бы, если бы не учительница, которая, распознав искру любознательности в девочке, давала ей почитать книги вроде «Ста лет одиночества» Габриэля Гарсии Маркеса или «1984» Джорджа Оруэлла, расширявшие ее кругозор. Бахар лелеяла две мечты: выбраться из Шахр-э Рея и обрести финансовую независимость, чтобы не жить по правилам, навязываемым родителями. В общем, для Тегерана Бахар Азими была редким и странным явлением.

Амир познакомился с ней на просмотре фильмов – мероприятии, которое раз в неделю проводил его знакомый, имевший проектор и потрясающую коллекцию DVD. Их поставлял один торговец, также помешанный на кинематографе. Он приходил раз в месяц, в черном костюме и с чемоданом, набитым сотнями контрафактных дисков. Большинство тегеранцев предпочитают комедии, но у него было все, от фильмов в жанре нуар сороковых годов до французского артхауса. С собой он всегда носил копии двух бестселлеров, популярных как среди молодежи, так и среди пожилых: «Крестный отец» и «Дядюшка Наполеон». Последний – ставший классикой многосерийный иранский фильм, снятый по одноименному роману и запрещенный после революции. Речь там идет об одном чудаковатом старике, и фразы из фильма вошли в повседневную речь – например, выражение «поехать в Сан-Франциско» означает «заняться сексом». Все диски стоили по 3000 туманов – доллар – за каждый. В запасе у торговца бывали и самые последние новинки Голливуда, иногда еще до выхода их на экраны Америки и Европы. Копии поставлялись из Китая или Малайзии и отличались идеальным качеством, за исключением проходившей иногда по экрану надписи «Для ознакомления».

Первым делом Бахар обратила внимание на улыбчивые глаза Амира над большим, волевым носом. Лицо у него было мягкое и нежное, что он отчасти пытался скрыть своей бородкой. Тем вечером Амир с Бахар узнали, что разделяют одинаковые взгляды почти на все на свете и даже любимый фильм у них один и тот же: «Двойная жизнь Вероники». Оба считали, что иранские фильмы лишь претендуют на значимость и переоценены, кроме «Развода Надера и Симин» Асгара Фархади – острого реалистичного изображения распадающегося брака и классового конфликта в Тегеране; оба смеялись над тем, как западных критиков подкупал грубоватый символизм в артхаусных иранских фильмах.

Для своего первого свидания они выбрали Таатре Шахр, или Городской театр Тегерана, на Вали-Аср, где посмотрели «Олеанну» Дэвида Мэмета. Для Амира это было особое место, связанное с одним из немногих ясных воспоминаний об отце, и с первым знакомством с Тегераном. Тогда ему было пять лет, и его поразило величие города. Это была самая прекрасная дорога, деревья по ее краям стояли словно солдаты по стойке «смирно». Теперь же их стволы сгорбились от возраста, но Амир по-прежнему под их ветвями ощущал себя маленьким. После театра они поехали в кофейню, принадлежавшую сыну поляка – одного из ста тысяч пленников советских лагерей, которым было предоставлено убежище в Иране во время Второй мировой войны. Они смеялись, когда его белый «прайд» самой дешевой и популярной модели в стране отказывался заводиться. Они пили капучино, ели пирожные и говорили, говорили. Рассказывали о своей жизни, держась за руки и глядя в глаза, потому что не могли себе позволить ничего больше на публике. После они остановились в переулке и целовались несколько часов напролет.

С тех пор мало что изменилось в их отношениях, несмотря на все трудности. По окончании университета Амир пытался найти работу. В трудные времена он подрабатывал таксистом, получая несколько долларов за перевозку пассажиров по вечно забитым транспортом улицам столицы. Наконец он устроился помощником фотографа. Зарплаты едва хватало на жизнь. Бахар работала графическим дизайнером и подрабатывала переводами с английского. Из общежития она переехала на съемную квартиру, что было необычно для девушки двадцати с небольшим лет, особенно из Шахр-э Рей. Родители ее в очередной раз были разочарованы, поскольку это означало потерю репутации. Самой же незамужней девушке найти жилье было нелегко, поскольку многие объявления сопровождались надписью «не для одиноких женщин». Дополнительные трудности создавало то, что при просмотре квартир хозяева-мужчины нередко распускали руки, принимая ее за проститутку. Но все же ей удалось добиться своего. Теперь она платила 700 000 туманов, чуть более 200 долларов США, в месяц за однокомнатную квартиру неподалеку от Амира, в центре города, на пересечении улицы Джомхури и Вали-Аср.

Со временем родители смирились с тем, что у дочери собственные представления о жизни; всякий раз, навещая ее, они забивали холодильник бесконечными запасами продуктов. Амир пытался убедить Бахар жить вместе, но это было бы слишком рискованно и слишком трудно сохранить в тайне от ее родителей. Они поговаривали о свадьбе, но Бахар не хотела торопить события.

Амир не включал свет до прихода Бахар. Ему хотелось как можно дольше не соприкасаться с реальностью. В горле пересохло. Перед внутренним взором постоянно всплывало лицо старика. Ему необходимо было поделиться своими переживаниями с Бахар, единственным человеком, с которым можно было поговорить по душам.

И вот Бахар появилась на пороге, улыбаясь до ушей. Улыбка ее, казалось, жила собственной жизнью и была готова бабочкой вспорхнуть с лица.

– Я получила, получила! – радостно воскликнула она.

– Что получила?

– Стипендию!

В горле у Амира защипало.

– Ты даже не улыбнулся.

– Извини. Это здорово.

Весь последний год мысли о получении стипендии американского университета нависали над ними, словно тучи.

– Ну… и что это значит для нас?

– А то, что ты поедешь со мной, дурачок. – Бахар сжала его лицо руками.

– Я же сказал, что не готов.

Она опустила руки:

– Что значит не готов? Не понимаю. Сам же повторяешь, как тебе противно тут, но боишься уехать.

– Бахар, что я там буду делать? И как я вообще получу визу?

– Мы можем пожениться, – сказала Бахар дрогнувшим голосом.

– Ты живешь в каком-то своем мире. Сейчас невозможно получить визу. И я собирался жениться не ради визы, а потому что мы вместе этого хотели.

Бахар заплакала.

– Но я не хочу терять тебя. Я не поеду.

– Нет, – почти крикнул он.

Бахар уже всхлипывала. Он крепко сжал ее:

– Это твой шанс. А какой у нас шанс тут? Я поеду, обещаю. Просто мне нужно время, чтобы подкопить средства, и я получу визу.

Приехал разносчик пиццы. Они едва дотронулись до нее. Бахар прервала молчание:

– Ты сказал, что хочешь что-то рассказать мне… они же не звонили тебе снова?

Амир помолчал. Бахар и без того расстроена. Плохие новости лишь усилят в ней чувство вины. К тому же какая ей разница? Она ведь уезжает.

– Нет, ничего особенного. Просто поехал прогуляться в горы и забыл телефон. Захотелось побыть одному.

Тогда он впервые соврал Бахар.

Шираз, июнь 1988 года, через месяц после вечеринки

Когда за ними приходят, Амир играет в «Лего» в своей комнате. Раздается стук в дверь, и родители начинают перешептываться. Он выбегает из комнаты и стоит на лестнице, прислушиваясь. Снизу доносятся мужские голоса.

– Не забирайте их, умоляю вас, заберите только меня, – тихо, но решительно говорит отец.

Потом наступает тишина, прерываемая рыданиями матери. Выплакавшись, она поднимается наверх.

– Дорогой, собирайся, мы поедем кое-куда.

– Я не хочу никуда ехать.

Амир напуган. Шахла нежно поглаживает его по голове и снимает пижаму.

– А где папа?

– Он едет с нами. Мы все едем вместе. Тебе не нужно бояться, когда мама и папа рядом. Все будет хорошо. Мы не дадим тебя в обиду, понятно?

Амир кивает. Мужчины с автоматами выводят их на холодный ночной воздух. Фонари не горят, и Амир впервые видит улицу такой темной. Они молча усаживаются на задние сиденья пикапа. Амир держит за руку отца. Из окон за ними подглядывают соседи, прячась за занавесками. Друзья или враги – кто их разберет?

Их отвозят прямо в тюрьму Шираза.

Тегеран, март 2013 года

Прошла неделя с тех пор, как Амир встречался с пожилым мужчиной; неделя с того момента, как Бахар объявила, что уезжает. Он погрузился в депрессию и беспокойно ворочался по ночам. Ему снились родители; снилось, будто он снова в тюрьме и его обнимает Шахла. Снилось, как отец несет его на плечах под деревьями на Вали-Аср. Снился и старик, умоляющий Манучера о прощении. Но Манучехр ничего не отвечал, потому что шея его была сжата веревочной петлей, а сам он покачивался, не доставая ногами до земли.

Тюрьма Шираза, июнь 1988 года

Днем стоит жара, а ночью царит холод. Повсюду удушающий запах пота и несвежего дыхания. Откуда-то издалека доносятся крики. Амир слишком мал и не понимает, что это звуки пыток.

С тех пор как их привезли сюда, прошло две недели. Охранник говорит, что их переведут в тюрьму Эвин в Тегеране. Шахла в ужасе. В Эвин перевозят самых опасных политических преступников. Об этом часто говорят пленники здесь, в Ширазе. Никогда еще их жизнь не была так полна слухов. Каждый заключенный старательно накапливает запас слухов и, словно жук-скарабей со своим навозным шаром, усердно переносит с места на место. Этих запасов хватает на то, чтобы занять свои мысли на много недель. «Они хотят казнить всех пленников в Эвине», – говорит монархист, услышавший об этом от мужа двоюродной сестры своей матери, который работает с человеком, сын которого служит у премьер-министра. Его слова встречают с тем же чувством, что и другие слухи, – со смесью ужаса и недоверия. Но в одном все уверены наверняка: в Эвин переводят только в самых серьезных случаях.

Шахла не понимает, как все дошло до такого. Еще более невыносима мысль о том, что изначально все они были, можно сказать, на одной стороне. Манучехр и Шахла встретили революцию с распростертыми объятьями. Невозможно было и представить себе кого-либо хуже шаха, и именно во время его правления Шахла с Манучехром впервые открыли для себя подполье. Шах поставил себе целью уничтожить всех коммунистов, исповедующих левые взгляды, как в угоду американцам, так и из искреннего страха перед угрозами Советского Союза в адрес Афганистана. С 1971 по 1977 год было казнено или замучено до смерти более 130 боевиков и членов вооруженных политических группировок. Некоторые утверждают, что всего за время своего правления шах приказал расправиться более чем с 3000 политических противников. Едва шаха свергли, как коммунисты торжественно вышли из подполья.

Шахла и Манучехр, разделяющие непоколебимое чувство справедливости, были преисполнены надежд. Их завораживали осуждающие империализм и неравенство речи Хомейни – человека приятной наружности, державшегося скромно и обладающего мягким, но убедительным голосом. После напыщенных разглагольствований шаха спокойные и уверенные интонации Хомейни казались глотком свежего воздуха. Его простые слова, произносимые со сведенными бровями, волновали весь народ. Его лозунги разлетелись по всему Тегерану, украсив стены домов:

ИСЛАМ ПРЕДСТАВЛЯЕТ ИНТЕРЕСЫ ОБИТАТЕЛЕЙ ТРУЩОБ, А НЕ ДВОРЦОВ!

УГНЕТЕННЫЕ ВСЕГО МИРА, ОБЪЕДИНЯЙТЕСЬ!

Один за другим, руководствуясь практическими соображениями или верой в общее дело, протестующие запрыгивали в повозку ислама, устремившуюся навстречу победе. Они предпочитали забыть о том, что еще в 1960 году шиитский богослов и учитель Хомейни, аятолла Хаким, издал фетву, порицавшую коммунизм и запрещавшую любому шииту вступать в Коммунистическую партию. Многие коммунисты и представители других левых партий считали, что у них появился шанс. Но на самом деле у них оставался лишь год до разгрома. Похоже, единственное, что объединяло шаха и исламских диссидентов, – это страх перед коммунизмом.

А пока что Шахла и Манучехр полностью отдались революции. Шахла увлеклась кампанией по искоренению неграмотности, о которой так много говорил Хомейни (и основы которой были заложены еще при шахе). Она отправлялась в провинцию, вооруженная книгами, карандашами и таблицами с тридцатью двумя буквами персидского алфавита. Некоторые деревенские жители встречали ее тревожным молчанием. Из неграмотных мальчишек вырастало превосходное пушечное мясо, которое впоследствии отправляли на войну с Ираком. Шахла постепенно убеждалась в том, что ее терпение и доброта никому не нужны. За четыре года она оказалась полностью измотана и погружена в охватившую всю страну атмосферу всеобщей подозрительности. Манучехр также пал ее жертвой, сначала во время культурной революции, когда на два года были закрыты университеты и страна освобождалась от всего западного, неисламского влияния, а потом – когда его обвинили в принадлежности к коммунистам, из-за чего он потерял работу. Так постепенно их жизнь шла под откос.

Улица Джомхури, Тегеран, апрель 2013 года

Во время полуденного отдыха телефон Амира зазвонил, высветив надпись «номер не опознан». Сначала он подумал, что это «они», этелаат. Только этого ему сейчас не хватало. Но оказалось, что звонит пожилой мужчина.

– Нам нужно встретиться. Я хочу все объяснить.

Амир повесил трубку. Телефон снова зазвонил. И еще раз.

– Просто оставьте меня в покое, – апатично произнес Амир.

Следующие несколько дней Гассем продолжал названивать с разных номеров и даже на домашний телефон. В результате Амир перестал вообще отвечать на звонки. Но они продолжались, так что ему пришлось сменить номер.

Ему всегда хотелось узнать о последних минутах жизни родителей. Он несколько раз пытался выяснить, как их казнили, но либо его расследование ни к чему не приводило, либо его предупреждали оставить эту затею. Он ведь и так находится на подозрении, к чему привлекать к себе лишнее внимание? И вот наконец представился уникальный шанс. Казалось, бери и спрашивай. Но Амир вдруг почувствовал, что не готов узнать правду. По крайней мере, не из уст пожилого мужчины. При мысли о том, как тот мог выследить его, он содрогнулся.

Через неделю Гассем позвонил по новому телефону. Бахар обратила внимание на эти загадочные звонки и, подумав, что они из этелаат, решила приободрить Амира и оставалась на ночь у него. Они вместе смотрели фильмы, лежа в обнимку и покуривая травку. Амиру было больно осознавать, что Бахар, такая близкая и реальная, скоро окажется где-то далеко. Они занимались любовью самозабвенно, как в первые дни своего знакомства, с той голодной страстью, что проходит со временем и по мере того, как люди ближе узнают друг друга.

Однажды, когда Бахар ночевала у себя, в квартире Амира загудел домофон. Было уже поздно, двенадцатый час. Он выглянул на улицу. В оранжевом свете фонарей, безвольно сгорбившись, стоял пожилой мужчина. Амир слишком поздно отпрянул от окна.

– Просто впусти меня. Я долго не пробуду.

Мужчина старательно вытягивал шею, пытаясь говорить своим мягким голосом так, чтобы его услышали через стекло.

Амир распахнул окно:

– Ты что, не понимаешь намеков? Ты и так уже достаточно навредил! – закричал он во всю глотку, сам не осознавая того. – И так уже сказал все, что надо. Просто уходи.

– Ты не дал мне шанс… объясниться… попробовать… – едва преодолевали крик Амира его слова.

– Какого черта тут происходит! – послышался соседский голос. – Это же старый человек, прояви уважение! И хватит орать!

Амир бросился вниз по лестнице, сжимая кулаки, и распахнул входную дверь. Мужчина лишь вздрогнул, оставшись на месте. Усталый, подавленный чувством вины, еще более старый, чем казалось раньше. Гнев Амира немного утих, оставив лишь жгучую обиду от того, что этот старик лишает его даже права на ненависть.

В руках Гассем держал какую-то коробку в подарочной упаковке. Рядом с ним стояли большая канистра растительного масла и мешок с рисом.

– У меня тут золотые часы и кое-какие припасы, которые тебе могут понадобиться. Я знаю, ты живешь один.

– Я не жертва землетрясения! – прошипел Амир, пытаясь не повышать голос.

Мужчина достал из кармана чековую книжку.

– Я просто хочу помочь. Ты и без того настрадался в жизни из-за меня. Вот двадцать миллионов туманов, хотя бы что-то.

– Я в жизни не возьму от вас никаких денег. Думаете, меня так легко подкупить чеком и канистрой с маслом? По-вашему, этого достаточно, чтобы искупить вину? Такова цена моих родителей?

– Извини. Я не подумал об этом. Мне просто хотелось сделать что-то хорошее.

– А как насчет того, чтобы вернуть к жизни моих родителей? Вот вернете, тогда и приходите. Может, так и быть, прощу. – Он захлопнул дверь перед самым лицом пожилого мужчины.

Вернувшись в квартиру, Амир погасил свет и украдкой подошел к окну. Старик оставил свои подношения у двери и теперь, пошатываясь, шел вдоль переулка к главной дороге.

Больше на той неделе звонков от Гассема не последовало, и жизнь постепенно вернулась в нормальное русло. Бахар готовилась к поездке. Амир отдался работе и с удвоенной энергией занялся своим блогом.

Тюрьма Эвин, Тегеран, август 1998 года

Шахла и Амир так и не повидались с Манучехром, даже после того, как их перевели в Эвин. Через несколько дней первоначальное потрясение стихло, на смену ему пришел гнев. Но Шахла не сомневалась, что их должны отпустить, ведь они ни в чем серьезном не виноваты. Они не принадлежат официально ни к какой партии, о чем она напоминает при каждой возможности тем, кто ее допрашивает.

– Если ваша разведка знает все, то уж должна знать и это!

Амир скучает по отцу, и ему не нравится этот новый мир, где много сгрудившихся женщин, где все сильнее пахнет потом, дешевым мылом и грудным молоком. Он завел себе подругу, Марьям, но она старше и не всегда хочет играть. Он впадает в истерику. Манучер обещал подарить ему игрушечный грузовик. Мальчик топает ногой и кричит все громче и громче. Женщины взирают на него молча. Марьям с матерью смотрят со своей койки, широко распахнув грустные глаза. Его мать умоляет охранницу через крошечное окошечко в двери:

– Он так скучает по отцу. Прошу вас, позвольте ему увидеться с папой. Мальчикам так не хватает отцов.

При слове «папа» Амир заходится в рыданиях и, словно актер в трагической пьесе, бросается на пол. Тут раздается звяканье ключей, и все следят взглядом за тем, как отворяется дверь.

– Только. Один. Раз, – произносит женщина в зеленой форме, без следа улыбки на холодном лице под кепкой.

Амир вытирает мокрые глаза, ему и самому становится неловко от устроенной сцены. Шахла обнимает его и шепчет что-то на ухо, прежде чем довести до порога. С той стороны под сухим потоком ледяного воздуха слезы его быстро испаряются. Его ведут по бесконечным коридорам со сверкающей белой плиткой под моргающими желтыми лампами. Сквозь жужжание кондиционеров доносится шарканье подошв. Потом снова грохочут ключи, отворяются двери. Его заводят в комнату, полную мужчин, выкрикивают имя отца и толкают все дальше, пока его не обнимают знакомые горячие руки. Амир тихо смеется и трется носом о шею, вдыхая терпкий запах. Они, отец и сын, играют, как ему кажется, много часов.

– Как только нас выпустят, я сразу же куплю тебе тот грузовик.

Улица Джомхури, Тегеран, апрель 2013 года

Амир почти всю свою жизнь старался избегать политики и держаться подальше от всего, что напоминало антигосударственную деятельность. Но когда он переехал в Тегеран и поступил в университет, его увлекло подпольное студенческое движение. Впрочем, оно было плохо организовано, и многие выступления инакомыслящих, произносящих пламенные речи, собирали не более пяти увлеченных слушателей.

Во время подготовки к президентским выборам 2009 года он связался со своими университетскими товарищами в их старом излюбленном месте встреч, кафе «Прага», к западу от Вали-Аср. Оно находилось близко к университетскому району, и его часто посещали студенты, активисты, артисты, интеллектуалы и хипстеры. Тут встречались парочки, обменивались новостями друзья, читали свои стихи поэты и все обсуждали политику за бесчисленными чашками чая и кофе с сырными сэндвичами. Обсуждения часто проходили на повышенных тонах. Одним из главных вопросов было голосовать или не голосовать. У сторонников бойкота никак не получилось убедить противников, что их голоса только придают легитимности режиму. Сторонники голосования утверждали, что до сих пор существует возможность перемен и она находится в их руках. Они рассуждали об упущенных возможностях во время президентства Мохаммада Хатами, который занимал этот пост с 1997 по 2005 год и для многих оставался героем. Амир с друзьями шумно возражали и настаивали на том, что их всех ослепили мелкие реформы: немного сдвинутые с голов платки и несколько выпущенных новых фильмов, из-за чего никто не обращал внимания на трусость этого человека. Они напоминали всем, кто был готов их выслушать, что Хатами осудил антиправительственные выступления 1999 года, обвинив протестующих в том, что их возглавляют недостойные; и что он намеренно молчал, когда арестовывали студентов. И не забывали упомянуть о неблагодарности и желчности Хатами: когда правозащитницу Ширин Эбади выдвинули на Нобелевскую премию мира, он назвал это незначительной заслугой. Что же касается реформ, то он, Амир, как и все в Иране, прекрасно знал, в чьих руках находится реальная власть, – в руках одного человека, аятоллы Али Хаменеи, Высшего руководителя. Затем беседа переключалась на Мир-Хосейна Мусави, человека, которому Хатами проложил дорогу и с которым связывали очередные надежды на реформы. Амир ненавидел его и всякий раз прекращал обсуждения. Его товарищи кричали: «Мусави наша единственная надежда!», а он напускал на лицо совершенно пустое, ничего не передающее выражение, что у него прекрасно получалось после многолетней практики.

У Амира с друзьями наконец-то появилась возможность публично выразить свое мнение, когда после объявления сомнительных результатов выборов начались массовые протесты. Толпы народа высыпали на улицы и громко выражали свое несогласие. Посреди всего этого океана лиц Амира охватило радостное чувство, какое он не испытывал со смерти своих родителей. Он, подобно множеству других очевидцев, принялся снимать происходящее на свой мобильный телефон. Видеозаписи первых дней протеста изображали тегеранцев из самых разных слоев общества, стоявших плечом к плечу. Тысячи человек хором требовали повторных выборов; никто из них не верил, что Ахмадинежад снова победил. Они показывали пальцами знак мира и улыбались на камеру; на улицу выходили целыми семьями с маленькими детьми. Тогда происходящее напоминало скорее праздник, а не акции протеста. Дети хохотали и бегали наперегонки, а на лицах старших отображалась целая гамма простых человеческих эмоций – такое нечасто увидишь на улицах Тегерана. По Вали-Аср между деревьев устремился настоящий людской поток. У Амира было радостно на душе от того, что и он, как часть единого целого, причастен к происходящему. Но время шло, и выражения на лицах менялись. Теперь на них отражался страх. На улицах все чаще показывались полицейские и ополченцы из «Басидж». Амир, подобно многим молодым иранцам, боявшимся режима, стал носить бандану на лице и темные очки, чтобы его никто не опознал. На смену массовым акциям протеста пришли массовые аресты.

Амир встретился с товарищами на пересечении Вали-Аср с улицей Бехешти. Здесь собралась огромная толпа. Молодая женщина вывезла свою мать в инвалидной коляске. Рабочие стояли бок о бок с детьми из обеспеченных семей, студентами, домохозяйками. И все кричали хором: «РЕФЕРЕНДУМ! РЕФЕРЕНДУМ!»

Амир поднял выше камеру, чтобы запечатлеть, как девушки обмениваются поцелуями. Затем толпа стала скандировать имя человека, с которым связывала свои надежды и которого хотела видеть президентом, – Мир-Хоссейна Мусави. «МУСАВИ, МУСАВИ!» – не прекращались крики.

Никто не понял, откуда раздались выстрелы, и поначалу никто даже не осознал, что это выстрелы. Просто все вдруг завопили и забегали в панике. Снова послышались выстрелы. Амир тоже побежал и едва не споткнулся о лежащего на земле парня с капающей из уха кровью и кровавыми пятнами на лбу. Друзья пытались поднять его и оттащить в сторону.

В этот момент Амир почувствовал, что должен в память о своих родителях проявить смелость, как в свое время делали это они. Первым шагом он поставил себе вести блог и посещать мероприятия активистов.

Группа состояла из журналистов, блогеров, правозащитников, режиссеров и членов движения по защите прав женщин. Сегодня они договорились встретиться у Амира, поскольку он меньше всего привлекал внимание. Некоторые были убеждены, что их дома полны жучков и постоянно прослушиваются. Не так давно они встречались в кафе, порой в компании самих хозяев. Но хозяевам приказали установить камеры и вести записи, которые следовало предъявлять по требованию полицейских или других представителей власти. Владельцы кафе «Прага» отказались устанавливать камеры наблюдения, и его закрыли.

После выборов 2013 года прошло всего пару месяцев, но уже наступила ожидаемая реакция. Более десятка журналистов посадили в Эвин по обвинению в «контактах с иностранцами» – их друзьями и коллегами, которые уехали в Лондон и работали в Персидском отделе Би-би-си.

Когда начали прибывать первые товарищи, Амир открыл пластиковую бутылку с арак-саги – самогонкой, купленной на черном рынке у Эдвина, торговца-армянина, чьи волосы были завязаны в хвост, а руки стали мускулистыми от постоянного перетаскивания ящиков. Бизнес у Эдвина шел отлично. Он продавал свой товар всем, от государственных служащих до золотой молодежи. Спрос на вино в северном Тегеране был огромным; по большей части клиенты довольствовались дешевым «Франсуа Дюлак», но раз в год он распродавал и запасы восхитительного домашнего вина своего дяди. Производя его, они особенно не рисковали, поскольку были армянами-христианами, а христианам разрешалось делать вино для собственного употребления.

Амир разлил напитки, и все принялись вынимать аккумуляторы из мобильных, поскольку ходили слухи, что можно прослушивать даже выключенные телефоны. Одна из журналисток, Фереште, зачитала сообщение, которое ей переслали из «Эршада», Министерства культуры и исламской ориентации Ирана: «НАПОМИНАЕМ ВСЕМ ЖУРНАЛИСТАМ, ЧТО СРЕДИ НАС НАХОДЯТСЯ ШПИОНЫ. ВСЕ ПОДДЕРЖИВАЮЩИЕ СВЯЗИ С БРИТАНЦАМИ БУДУТ ПРИЧИСЛЕНЫ К ШПИОНАМ».

– В последнее время они там с ума посходили с этими сообщениями. Нашему редактору постоянно названивают то из разведки, то из министерства, – сказала Бита, сотрудница одной прогрессивной газеты, которую за последние несколько лет закрывали бессчетное количество раз.

По словам Биты, в редакции газет даже по ночам приходят факсы с указаниями, что издавать, а что нет. Министерство информации постоянно проверяет содержание статей перед публикацией.

– Нуризад написал еще одно письмо. Как всегда. Он делает вид, что сдается, а они – что не обращают внимания, – сказал Бехзад, инженер-строитель и по совместительству блогер, близкий друг Амира.

Мохаммад Нуризад, известный кинорежиссер и бывший журналист, сотрудник газеты «Кайхан», крайне консервативного рупора режима (ее главреда назначает сам Высший руководитель Хаменеи), некогда расточал настолько слащавые речи в адрес правящих кругов, что некоторые диссиденты в насмешку называли его членом внутреннего гарема Высшего руководителя. Но протесты все изменили. Нуризад написал на удивление смелое открытое письмо, в котором критиковал Хаменеи и призывал его извиниться перед народом. Его не заставили замолчать даже семьдесят дней заключения в одиночной камере. Как не заставили изменить свое мнение и жестокие допросы. Проведя 170 дней в тюрьме, он продолжил бороться единственным известным ему способом: письмами. Как бы строго с ним ни обходились, он всякий раз выступал с очередным обличающим режим посланием. Он не прекращал писать даже под угрозой смерти. Поэтому режим просто сделал вид, что не слышит его. И это оказалось, пусть и непреднамеренно, хорошей тактикой, поскольку люди вскоре потеряли интерес к его письмам, разочарованные отсутствием реакции. Подумаешь, очередное письмо, которое все равно ничего не изменит.

– А Хазали снова объявил голодовку, и на этот раз мы связались с ним с большим трудом, – сказала Мана, правозащитница, многих коллег которой за последние два года посадили в тюрьму.

Мехди Хазали был одним из самых рьяных критиков правительства. Вежливый и учтивый офтальмолог, посещавший клубы писательского мастерства и поэтические чтения, был заодно исламоведом и активным блогером. Еще большее противоречие заключалось в том, что он был сыном одного из самых консервативных и преданных сторонников режима. Аятолла Хазали входил в Совет экспертов – группу богословов-законоведов, осуществляющих надзор за Высшим руководителем и имеющих право смещать его. Аятолла публично осудил старшего сына, которого с тех пор постоянно избивали или заключали под стражу. Между тем младший сын аятоллы выпустил поп-видео. Такова жизнь в Тегеране.

Мана также рассказала об очередной волне арестов бахаи – религиозного меньшинства в Иране, которых считают «неверными». Несмотря на все заявления правительства о том, что бахаи не подвергаются дискриминации, их всячески ограничивали в общественной жизни, в том числе не разрешали поступать в университеты, занимать государственные должности и участвовать в политике.

Товарищи выпивали, беседовали и делились слухами допоздна. Посреди разговоров пришла Бахар. Она не слишком увлекалась политикой, но ей нравилась сама идея сопротивления, а также хотелось услышать последние новости. Она заметила, что в последнее время эти встречи стали более серьезными и сдержанными, непохожими на шумные вечеринки в университете, когда под конец сессии они отрывались и танцевали под «техно», заглатывая «экстази».

Тюрьма Эвин, Тегеран, август 1988 года

Амир прижимается своим носиком к щели под дверью, елозя щекой по твердым плиткам грязного пола. Рядом с ним тем же самым занята и Марьям, отчего они постоянно сталкиваются лбами. Поток ледяного воздуха щекочет кожу Амира. Вот это блаженство. Он закрывает глаза и высовывает язык, пытаясь поймать холодную струю, доносящуюся из коридора снаружи. Стоит удушающая летняя жара, и в переполненной камере горячо, как в кузнечном горне. Густой влажный воздух заставляет одежду прилипать к коже, и Амир весь покрыт крупными каплями пота, благодаря чему ощущать прохладный ветерок еще приятнее. Теперь это его самое любимое занятие. Они с Марьям лежат молча, прижавшись лицами к щели, просунув в нее пальцы и тихо дыша, пока их не замечает одна из женщин.

– Вот откроют дверь снаружи – костей не соберете! Вас же не видно. Наступят на вас, переломают шеи, и не сможете больше ходить! – следуют крики с типичной для иранских женщин преувеличенной озабоченностью.

Но Шахла никогда ничего не преувеличивает. Амир заметил, что она не так напряжена, как остальные, да и ведет себя сдержаннее, часто прощает его за все. Пока остальные отчитывают их с Марьям, он бежит навстречу ее распахнутым рукам, а она улыбается в ответ.

– Малыш, мальчик мой! Там и вправду прохладно? Теперь тебе не так жарко, ангелочек?

Ему до сих пор снится, как он лежит под дверью и жадно ловит холодные струйки воздуха снаружи. В моменты паники и стресса Амир закрывает глаза и переносится в прошлое, удивляясь тому, что его успокаивают воспоминания о тюрьме Эвин.

Улица Джомхури, Тегеран, апрель 2013 года

На следующий день после собрания Амир едва успел вернуться с работы, как зазвонил телефон.

– Тебе следует быть осторожнее. Приглашать правозащитника, за которым наблюдают двадцать четыре часа в сутки, да еще журналистов и известного блогера – не такая уж хорошая идея. Возникнут слухи, разные домыслы. Сам понимаешь, время сейчас, перед выборами, неспокойное. И не забывай, что ты из-за родителей уже на заметке. Если что, даже я не смогу тебе помочь. – Голос звучал строже и увереннее прежнего.

Амир не знал, что сказать пожилому мужчине.

– Ты еще там?

– Кто вы? Откуда вы все это знаете? – Впервые при разговоре с ним Амир не закричал.

– Я старик, который хочет объясниться.

Амир положил трубку. Но все же старик привлек его внимание.

На руках Гассема Намази действительно была кровь нескольких человек, и ему нужно было отмыть ее. Вместе со старостью и болезнями пришло чувство вины. Да и по его нынешнему внешнему виду можно было сразу сказать, что это человек из плоти и крови. Но глаза его, казалось, не моргали, а губы едва двигались, пока он говорил негромким монотонным голосом, стараясь не показывать ни капли эмоций. Иного и не ожидалось от того, кто много лет проработал судьей в Революционном суде Исламской республики Иран. Слуги режима должны быть суровыми и беспристрастными.

Но со временем в налаженной машине что-то сломалось. Многие судьи изменились, как и Гассем. Поначалу они верили в то, что занимаются благим делом и помогают осуществлять Божие правосудие. Служат стране и защищают обиженных и обездоленных. Но с каждым годом принципы исламской революции отходили на задний план, а их место все чаще занимали деньги и власть.

Гассему с большим трудом удалось взрастить в себе повадки горожанина, поскольку он был выходцем из крестьян. На протяжении многих поколений его предки обрабатывали землю на плодородных равнинах Варамина к югу от Тегерана. Шах редко обращал внимание на крестьян, и это была одна из его величайших ошибок. Деревенские жители не жаловались, когда зимой их поселки погружались во тьму и когда драгоценные запасы воды таяли знойными летними месяцами. Они так жили из века в век. Пока мир вокруг менялся, они сохраняли искреннюю веру в Бога, и когда вожди восставших заявили, что выполняют наказ Бога защищать бедняков, охотно последовали за ними. При монархии они влачили жалкое существование и разве что не умирали с голоду. Теперь же перед ними забрезжили новые возможности.

Гассем был самым младшим ребенком в семье, и к его появлению на свет у отца уже хватало помощников для работы. Крестьянин хотел, чтобы сын вырвался из унылого окружения, и отослал его в тегеранскую семинарию. Там деревенского мальчишку взял под свое крыло один известный богослов, впечатленный его серьезностью и трудолюбием, а сам Гассем понял, что единственный шанс сделать достойную карьеру – обратиться к Богу и Корану. Этот же богослов проследил, чтобы ко времени революции Гассем был готов поддержать ее.

Вскоре после революции режим понял, что для решения всех накопившихся судебных дел у него недостаточно судей, искушенных в мусульманском праве. Большинство служили еще при шахе и просто сняли галстуки, отрастили бороды и осудили монарха, словно змеи, сбросившие старую кожу и обнажившие новую чешую. Но свое дело они сделали; с 1979 по 1981 год революционные суды казнили почти 500 противников режима. В 1983 году в судебную систему привлекли богословов для осуществления моджазата, или наказания по кораническому праву. Среди них был и Гассем.

Его карьерный взлет был стремительным. В 1988 году его назначили председателем особого суда в Эвине, призванного избавиться от мохаребов – врагов Бога, и мортадов – вероотступников. Аятолла Хомейни издал тайное распоряжение казнить всех пленников, остававшихся противниками режима. Суды проходили быстро, и для вынесения приговора порой бывало достаточно ответа на один вопрос, например: «Вы молитесь?», «Вы мусульманин?» и «Вы верите в рай и ад?». Иногда такие вопросы сбивали с толку несчастных узников, которые понимали, что от ответа зависит их жизнь. Например, на вопрос: «Ваш отец молился, постился и читал Святой Коран, когда вы были ребенком?» – они лгали и отвечали утвердительно, не понимая, что если бы сказали правду и ответили отрицательно, то их бы признали не отвечающими за свои немусульманские взгляды и они избежали казни, что случалось сплошь и рядом.

Работа была легкой. За одно лето 1988 года было повешено или расстреляно более 3000 иранцев, а может, и 5000, поскольку никто точно этого не знает. Гассем получал щедрое вознаграждение за свой кровавый труд, и ему предоставили роскошный дом в самом начале Вали-Аср на Таджриш.

В первый годы исполнения своих обязанностей Гассем и сам принимал участие в казнях. Однажды он вместе с сотней других наблюдателей смотрел, как во дворе тюрьмы Эвин побивают камнями одного мужчину и двух женщин. Другой мусульманский законовед признал их виновными в прелюбодеянии и моральной развращенности. Им зачитали смертный приговор, обмыли их, облачили в белые саваны и зарыли в землю, мужчину до пояса, а женщин по груди. Согласно закону, если обвиненный в прелюбодеянии выберется из земли, его могут отпустить (при условии, что он признал свою вину). Для женщин это невыполнимая задача, ведь они не могут опираться на руки. Такая дискриминация объясняется требованиями приличия, ведь под саваном будущие жертвы правосудия наги, и если камень порвет материал, могут обнажиться груди, и это будет грехом уже для всех наблюдателей.

Швырнув свой первый камень, Гассем не ощутил никаких угрызений. Как не почувствовал ничего и в тот момент, когда по белому муслину, растекаясь ручейками, побежала первая струйка крови. Таково правосудие. Согласно тому же закону, если наблюдатели виновны в таком же преступлении, им нельзя швырять камни. Естественно, все хотели показать, что они безгрешны. Как тут отказаться?

Тюрьма Эвин, сентябрь 1988 года

Дни в тюрьме похожи один на другой. Шахла, Манучехр и Амир словно выпали из времени. Сегодня, как и вчера, Амир играет с Марьям, пока мать спит. Недавно взошло солнце. Раздался лязг ключей, а это значит, что сейчас приведут нового пленника или кого-то вызовут на допрос. Обычный тюремный порядок. В камеру входит охранница.

– Шахла Азади, на выход.

Пока Шахла обнимает Амира и обещает ему скоро вернуться, охранница невидящим взглядом рассматривает стену напротив. Поскольку так бывает часто, Амир не обращает на это внимания и продолжает играть с Марьям.

Спустя полчаса или несколько часов – сейчас уже невозможно вспомнить – вся комната наполняется плачем. «О Боже, о Боже!» – почти кричит мать Марьям, после чего сотрясается от рыданий. Всхлипы и рыдания возвращают Амира и Марьям из воображаемого мира в реальность. Марьям подбегает к своей матери, а Амир тщетно озирается в поисках Шахлы. Сейчас он ощущает себя самым одиноким ребенком на всем свете. Марьям подбегает обратно к нему. Он вспрыгивает на ноги, крохотный мальчик в углу.

– Ты что, не знаешь, почему они плачут?

– Нет, а что случилось? Где мама?

– Она умерла. Ее только что убили. Повесили на веревке.

Так Амир узнает о казни матери.

Он помнит, как плакал. Помнит, как его удерживали взрослые женщины. Никто не знает, что сказать шестилетнему ребенку, мать которого только что казнили.

Час спустя его выводят из тюрьмы. Охранник открывает ворота и встает рядом с мальчиком в шортах, из которых торчат костлявые коленки. Амир не знает, что охранник, восемнадцатилетний парень на военной службе, наблюдал за казнью. По лицу парня катятся слезы. Он не осмеливается взглянуть на Амира и лишь осторожно, словно дрожащую птицу, держит его руку.

Амир видит, как к нему бегут дедушка и дядя с бледными лицами. Дедушку всего трясет. Амир помнит, как спрашивает только:

– А где папа?

Это его последние слова перед двухлетним молчанием. Дядя Фариборз не выдерживает и с рыданиями утыкается ему в шею. Амир, который раньше не видел, чтобы взрослый мужчина плакал, тут же понимает, что отца тоже убили.

Улица Карим Хан-э Занд, Тегеран, апрель 2013 года

Амир должен был предупредить товарищей о том, что говорил старик. Он послал сообщение Бехзаду: «Смотрю футбол, игра классная», что означало «Встретимся у книжной лавки».

Лавка располагалась на улице Карим Хан-э Занд в ряду других книжных магазинчиков, в которых Амир с Бахар пропадали часами. За последние годы часть из них закрылась, часть была разгромлена, в одном разбили стекла. Владелец проводил литературные вечера и поэтические чтения, привлекавшие артистов, художников и правозащитников. Ему вынесли предупреждение сотрудники эдаре амаакен, службы безопасности, ответственные за поддержание порядка в общественных местах. Когда владелец магазина обжаловал их предупреждение, приехали сотрудники судебной системы на грузовике и очистили все полки от книг.

В окне висел черно-белый плакат с Вуди Алленом, стоящим рядом с книгами о его фильмах. Бестселлеры почти всегда располагались на полках самообслуживания. Эта лавка гордилась своей более или менее интеллектуальной коллекцией, и, к их удивлению, хитом сезона стали сочинения Флоренс Скавел Шинн – американской писательницы девятнадцатого века, прославившейся своими метафизическими рассуждениями о духовности. За ними следовали «Семь навыков высокоэффективных людей. Мощные инструменты развития личности». Но, как и в большинстве книжных магазинов города, в разделе художественной литературы никто не мог поспорить с Харуки Мураками и Кадзуо Исигуро.

Когда явился Бехзад с ошарашенным видом, друзья направились пешком к Вали-Аср. Бехзад поведал Амиру об аресте Маны и о том, что с ним связались они. Они знали об их встречах. Они назвали Амира «известным блогером». О подробностях Амир не расспрашивал – они говорили расплывчатым языком диссидентов. «Очисти все. Удали страницу на Фейсбуке. И надо нам обоим избавиться от этих дурацких блогов. И заодно от ноутбука, потому что они могут прочитать все, что было записано на жесткий диск».

Пройдя до конца улицы, они свернули на Вали-Аср, как всегда шумную, заполненную людьми и автомобилями. Бехзад поймал одно из такси, что снуют по Вали-Аср взад и вперед, подбирая и высаживая пассажиров по пути. Амир сел в автобус, следующий на юг, и вышел у бильярдного зала на пересечении с улицей Джомхури.

Едва он зашел в квартиру, как зазвонил телефон. Амир знал, что это старик.

– Они подбираются к твоим друзьям. Думаю, тебе лучше меня впустить.

– Только не говорите, что вы у двери.

– Да, я уже тут.

Старик определенно умел манипулировать людьми и добиваться своего. Через какое-то время он поднялся по лестнице. Амир ответил на его приветствие и проводил к дивану. Ему было неприятно, что он относится к этому человеку как к обычному старику, а не как к убийце, подписавшему смертный приговор его родителям.

Мужчина тяжело вздохнул, сел, осмотрел крошечную квартиру и ничего не сказал. Так он и продолжал сидеть. Молчал и молчал, склонив голову.

– Может, объясните? Как вы обо всем узнали? Мне грозит опасность?

Мужчина наконец поднял глаза, заблестевшие от слез.

– Я многое знаю. Не могу рассказать откуда. Советую прекратить вести блог и устраивать собрания, потому что у меня нет влияния и я не могу помешать аресту. А ты движешься как раз в этом направлении.

– Не нужна мне ваша помощь. Я просто хочу, чтобы вы исчезли из моей жизни.

– Прошу тебя, позволь мне все объяснить.

Амир ничего не сказал.

– Мы верили в то, что творим правое дело. Верили, что твои родители враги Бога. Мы же тоже выживали как могли. Поступали так, как нам прикажут. Я сбился с истинного пути, потому что врал себе, врал миру и, что самое главное, врал Богу. Он осудит меня, я это знаю. Я хочу исправить содеянное и хочу, чтобы ты простил меня.

– Ага, так теперь, состарившись и оказавшись на пороге смерти, вы боитесь Бога и судного дня. Вот зачем вам мое прощение. Вы не имеете ни малейшего представления о том, какие доставили мне страдания. А ведь я до сих пор ощущаю себя опозоренным. До сих пор чувствую боль, как вы этого не поймете? Придется вам жить с вашей болью, как я живу с моей.

– Чувство вины и сожаление о содеянном съедают меня живьем уже много лет, поверь. Я действительно страдаю.

– Сожаление? Я скажу, о чем сожалею больше всего на свете. О том, что слишком недолго обнимал свою мать в последний раз. Как вам такое сожаление?

Старик упал на колени. Амиру было невыносимо смотреть на него, как и невыносимо осознавать, что у него самого по лицу потекли слезы.

– Прошу прощения. Прошу прощения, – повторял старик, словно заклинание.

От его страданий Амиру не становилось лучше. Старик попытался выпрямиться, продолжая стоять на коленях. Амир устало поднялся и помог ему встать.

– Я не испытываю к вам ненависти, она осталась в прошлом. Но я никогда не смогу простить вас.

Улица Пастера, Тегеран, 1989 год

Это первая поездка Амира после казни. Баба Бозорг – его дедушка, – вцепившись в руль мертвой хваткой, ведет свой оранжевый «БМВ» по пустыне. Но как бы долго они ни ехали, за окном все тот же пейзаж: песок, скалы и горы вдали. Время от времени баба Бозорг что-то произносит, не ожидая ответа, потому что его внук до сих пор нем от горя. Амир слушает, но предпочитает оставаться в своем собственном мире, где Шахла и Манучехр до сих пор живы.

Баба Бозорг настроен на удивление оптимистично. Теперь он единственный, кто продолжает говорить о Шахле и Манучере. Дома их имена никогда не упоминаются, кроме тех случаев, когда бабушка обещает Амиру, что они скоро вернутся. От этого все сердятся, кроме Амира, и затыкают ей рот. Казнь его родителей стала просто событием, одним в череде других в их нелегкой жизни. Теперь им нужно просто выживать. Их семью словно заклеймили и объявили всех их предателями, так что им хотя бы ради самосохранения приходится отстраняться от этого мрачного эпизода.

Достигнув города, машина баба Бозорга сворачивает на Вали-Аср и с ревом несется среди гула и суматохи, пока не выворачивает на боковую улицу и не останавливается. Амир помогает баба Бозоргу установить палатку – как можно ближе к администрации премьер-министра. Их никто не останавливает. Охранники не знают, как реагировать на этого безупречно одетого пожилого мужчину и его, похоже, туповатого внука.

– Молодой человек, мы ни за что не уйдем. Мы приехали поговорить с премьер-министром и никуда не уедем, пока не повидаемся с ним. Даже если потребуется ждать тысячу дней, – в запале повторяет баба Бозорг всякий раз, как к нему обращаются.

Установив палатку, баба Бозорг сам подходит к охранникам.

– А теперь, если вы соблаговолите сказать, где находится ближайший хамам, мы бы предпочли освежиться с дороги.

– Да, господин, – отвечают они, сбитые с толку его строгой осанкой и величественными манерами.

Амир, видя, как отвечают дедушке охранники, гордится тем, что находится рядом с ним. Баба Бозорг для него герой. Но сам баба Бозорг в голосах охранников различает жалость к себе, такому почтенному человеку, который вынужден ночевать в палатке.

Утром один из охранников приносит чай и новости о том, что в поисках справедливости к премьер-министру пришло еще несколько таких непрошеных ходоков. Баба Бозорг достает из багажника два стула, на которых они сидят и играют в нарды. По большей части глаза баба Бозорга обращены к дороге. Сын как-то попытался убедить его отрастить хотя бы видимость исламской бороды в знак поддержки режима (подражание Пророку нынче почти обязательное требование). Но баба Бозорг отказался. В любом случае его элегантные манеры никак не соответствуют образу религиозного фундаменталиста. Впрочем, галстук он уже повязывает только дома. После революции торговля галстуками значительно сократилась, и хотя носить их не преступление, они воспринимаются как символ западного империализма.

Никаких похорон не было. Как не было могил и тел. Шахла и Манучехр просто исчезли где-то на темных задворках режима. С их родственниками отказывались делиться любой информацией, кроме грубых подробностей казни. Баба Бозорг посвятил жизнь поискам останков своей дочери. Он писал сотни писем, делал сотни телефонных звонков. Посещал каждое правительственное учреждение, постоянно летал или по десять часов ехал из Шираза в Тегеран и обратно, чтобы сутками сидеть в комнатах ожидания только для того, чтобы обмолвиться парой слов с ничего не соображавшими секретарями. Но отказы и неудачи его не сломили, его гнев только усиливался. И похоже, с тем большим наслаждением ему отвечали отказом. Наконец он счел, что потратил достаточно времени на прислужников, подающих чай, секретарей, перелистывающих бумаги, и мелких чиновников в неряшливых, плохо сидящих костюмах. Он приехал поговорить с человеком, ответственным за казнь его дочери. Он собирался дойти до самого верха.

Три ночи они спят в палатке, поднимаясь на рассвете. Днем по очереди дежурят, поглядывая на дорогу, а вечером гуляют по улицам, всегда добираясь до ресторана «Найеб» на Вали-Аср, где заказывают чело-кебаб. На четвертый день они видят его, человека в белом «мерседесе», с черными волосами, густой бородой и в квадратных очках. Баба Бозорг вскакивает, и Амир бежит за ним.

– Ваша честь, мы смиренно ждали три дня, чтобы поговорить с вами. Мы будем вам премного благодарны, если вы соблаговолите выделить нам минуту вашего времени.

Вот так, вежливо, но уверенно.

Мужчина оборачивается и уже собирается идти дальше, как его взгляд падает на Амира.

– Мы хотим лишь узнать, где похоронена моя дочь и его мать, – кивает старик на ребенка. – Мальчику нужно знать, где покоятся его мать и отец, которых он так любил. Мы от всего сердца просим вас проявить снисхождение. Мы отчаялись. Прошу вас, не наказывайте нас строже необходимого, ведь мы и так уже наказаны. – Голос старика дрожит, теряя уверенность. – Ее звали Шахла Азади, а мужа – Манучехр Никбахт. Их повесили в тюрьме Эвин в сентябре 1988 года. Я побывал в каждом правительственном учреждении страны, написал все письма, какие только мог написать. Я просто хочу попрощаться со своей девочкой.

Мужчина, не задерживая шага, моргает глазами за толстыми очками и хлопает баба Бозорга по плечу – этаким снисходительным и высокомерным жестом.

– Нет. Не скажу. Потому что они поступили неправильно. Ваша дочь поступила неправильно.

Он смотрит Амиру в глаза. Высокомерным и презрительным взглядом. И с этими словами отворачивается.

Этот человек – премьер-министр Мир-Хосейн Мусави, при котором и произошла казнь. По щекам Амира текут соленые слезы. Баба Бозорг безвольно опускается на землю. Охранники делают вид, что ничего не замечают. Исламская республика не знает милосердия. Баба Бозорг больше не пишет писем, никуда не звонит и не обивает пороги государственных учреждений.

Пока премьер-министр этого не знает, но новая конституция вот-вот упразднит его должность. Мусави удалится от политики и вернется в нее только двадцать лет спустя в качестве лидера реформаторского движения. Он станет надеждой на демократию и свободу, его имя будут скандировать тысячи сторонников, некоторые из них будут готовы даже умереть за него. Его и самого задержат и поместят под домашний арест за то, что он посмел выступить против жестокого подавления протестов. Кровавую расправу, которую он устроил в свое время, забудут и простят. Мусави скажет, что ничего не знал о казнях.

Массовые расправы достигли своей цели – поселили страх в сердцах тысяч человек. Никаких больше посиделок на кухнях, никаких тайных вечеринок. Вернувшись домой, баба Бозорг боится показывать Амира детскому психологу из страха, что тот окажется информатором. Амир переезжает к своим дяде и тете и начинает новую жизнь; аму, дядя, становится для него новым баба, папой. Рождается его младшая сестра. К нему возвращается дар речи, и он ходит в новую школу, где у него появляется друг Афшин. Мальчики неразлучны до тех пор, пока Амир как-то не признается ему: «Моих родителей убили. Повесили в тюрьме». После этого Афшина он больше не видит; тот не приходит в школу, а его родители подают жалобу на директрису. Она вызывает Амира в свой кабинет. «Как тебе не стыдно, ты же всех нас подвергаешь опасности! – заходится она в истерике. – Если еще раз скажешь про родителей, тебе запретят ходить в школу и ты останешься сам по себе, никому не нужный». Больше Амир никогда и никому не рассказывает о родителях. До тех пор, пока не знакомится с Бахар.

Уже после смерти баба Бозорга режим смягчается и сообщает, где покоится тело его дочери. Останки Шахлы и Манучахра лежат во рву вместе с останками тысяч других людей над ними, под ними и по сторонам. Там нет никакого памятника, никакого камня, никакого знака. Как будто их никогда не существовало. Но по странному совпадению пустырь, на котором когда-то вырыли этот ров, называется Ланатабад – «Земля проклятых».

Улица Джомхури, Тегеран, ноябрь 2013 года

Когда Бахар скрылась за постом службы безопасности аэропорта, Амир пожалел, что не рассказал ей про Гассема. Никто не знал про старика; теперь, когда Бахар уехала, история Амира снова стала тайной.

Сначала они разговаривали по телефону каждые несколько дней, но потом ее увлекла новая жизнь, и звонки стали все более редкими. Через несколько месяцев, скопив немного денег, Амир отправился в Турцию за американской визой. Ему отказали. Он пообещал себе рассказать Бахар про старика, когда встретится с ней в следующий раз.

Амира снова охватило чувство одиночества, какого он не испытывал со времени казни родителей. После предупреждения старика члены их группы прекратили общаться между собой, но аресты продолжились. Биту приговорили к пяти годам за принадлежность к Комитету по правам человека, угрозу национальной безопасности и распространение клеветы о государственном строе. Активность «Фильтрнета», как его теперь все называют, затихла. Потом наступили очередные президентские выборы; сторонники и противники участия в них выдвигали все те же аргументы, что и четырьмя годами ранее.

В июне 2013 года был избран новый президент, Рухани. Люди радовались перспективе улучшения отношений с Западом. В сердцах Амира с друзьями затеплилась надежда на перемены, как во время правления Хатами. Атмосфера стала немного свободнее, и обычные люди на улицах уже не казались такими мрачными. Политикой заинтересовались даже те, кто отказался от нее в годы Ахмадинежада. Но теперь все склонялись к идее постепенных перемен, никто не хотел повторения «Арабской весны». После протестов 2009 года ужасала сама мысль о том, что Иран последует по пути Ливии, Сирии и Египта. Многие на печальном примере родителей разочаровались в революции и не верили, что она сработает. «Явааш, явааш – “медленно, медленно”», – повторяли они.

Вскоре после отъезда Бахар в квартире Амира снова появился старик. Амир был слишком удручен и впустил его без всяких споров. Старик сел на диван и заплакал. Не зная, что делать, Амир предложил ему стакан черного чая. Старик попытался заговорить, но Амир его остановил.

С тех пор визиты старика стали самым обычным событием в жизни Амира. Обычно все проходило по одному и тому же сценарию: они сидели друг против друга в молчании и пили чай. Амир и тот, кто распорядился убить его родителей. И каждый раз, прежде чем уйти, старик задавал один и тот же вопрос:

– Ты простишь меня?

И каждый раз Амир отвечал одинаково:

– Нет.

Глава 4

Бижан

Между улицей Махсус и районом Гомрок, южный Тегеран

Начальник полиции настоял на встрече в парке. У Бижана мелькнула мысль, что это может оказаться подставой; выбор по меньшей мере очень странный. Шеф прекрасно знал, что без охраны ему сюда соваться не стоит. Бижан не раз говорил, что даже он его здесь не защитит. У него, Бижана, и так дел сегодня невпроворот, не хватало еще лишней суматохи. Но шеф железно стоял на своем.

В этом парке на юге города собиралась всякая местная шушера – жулики, торговцы наркотиками, хулиганы и воры. Даже теперь, когда с приближением зимы похолодало и подул пронизывающий ветер, они все равно стекались сюда изо всех щелей, чтобы обчистить кого-нибудь, развести на деньги, раздобыть дозу и почесать языками. И только когда замерзшую землю покрывала тонкая корочка льда с расползающимися трещинками, они скрывались в своих закусочных и тайных притонах. Бижан старался держаться подальше от таких мест – и вовсе не потому, что боялся. В конце концов, это был его район и здесь его знала каждая собака. Но не зря же он в свое время с таким упорством пытался отдалиться от всех этих пьянчуг и наркоманов с разумом трехлетки, которых совершенно не волновало, когда их в очередной раз заберут и когда отпустят. Единственное, что их объединяло, так это неутомимая жажда насилия и жестокий огонек в глазах – непременные качества для того, чтобы оставаться в деле. Они служили Бижану неприятным напоминанием о том, откуда он вышел и кем когда-то был.

Шеф ждал его на углу улицы, под белым небом с желтоватыми разводами от мутного декабрьского солнца. Лицо его пересекала такая широкая улыбка, что казалось, вот-вот треснут губы. Самодовольная улыбка человека, облеченного властью, и при виде ее Биджану инстинктивно захотелось стукнуть кулаком по этому лицу. Шеф двинулся вдоль парка, выставив грудь и высоко поднимая ноги, словно маршируя на параде. Бижан подавил смешок. «Они же живьем его сожрут», – подумал он. Но шеф намеренно привлекал к себе внимание. Местный торговец героином отдал салют: «Честь имею!» Даже наркоманы привстали со скамейки и поклонились, прижав руки к сердцу в знак почтения. Они выходили из-за деревьев, поднимались с травы, где обычно сидели на корточках, и каждый по очереди подходил поближе и демонстрировал свое уважение. Губы шефа расплылись в еще более широкой улыбке.

– Что, удивился? – У шефа очень хорошо получалось изображать наивность.

– Что ты сотворил с этими недоносками?

Шеф расхохотался, как школьник.

– Проявил заботу. Раз уж они перестали слушаться тебя, то я подумал, что нужно дать им урок.

В последнее время уровень преступности в районе перешел все границы, а ведь шеф мог «подмазать» не так уж и много людей, не привлекая подозрений. Все прекрасно знали, что преступления совершают эти шалопаи из парка и что когда-то они находились под контролем Бижана. Но теперь ему, Бижану, до них никакого дела нет. Он занимается серьезными делами, за что шеф его и уважает.

– Думаю, уж не платить ли тебе за такую услугу. – Бижан почти смеется – ничего подобного он до сих пор не видел.

– Ну, бесплатно ничего не делается! Как насчет того, чтобы посидеть за чашкой чая и обсудить кое-что?

Позже Биджан услышал историю от шестнадцатилетнего пацана, продававшего в парке «шишех», кристаллы метамфетамина. Шеф решил-таки преподать урок шалопаям из парка. Собрал десять офицеров и местных басиджи, членов полувоенного ополчения. Нормальных ребят, из тех, кому доверял. Они прочесали парк и нашли дюжину местных. Поначалу парни не испугались; как обычно, при виде полицейских они просто попрятали свои наркотики и пушки. Даже усмехались, пока к ним подходили.

– Привет, дамочки, чем вас порадовать сегодня? – спросил один из шалопаев, подражая мальчикам по вызову.

И тут им уже стало не до смеха. Люди шефа окружили их, завели в дальний угол, выстроили под ивами и приставили пистолеты к голове. Шеф спокойно наблюдал, как каждый из его ребят достает по стеклянной бутылке, а потом засовывает холодное грязное горлышко в задний проход скорчившегося в три погибели нарушителя. Изнасиловали всех. Некоторые терпели пытку молча, некоторые кричали от боли. Потом, достаточно унизив, их оставили истекать кровью.

Узкое, вытянутое помещение Чайного дома освещалось свисающими с потолка тусклыми голыми лампочками. Возле покрытых серой плиткой стен выстроился ряд небольших столиков, на полу возле серебристого самовара разместились кальяны из синего и зеленого стекла. Под стеклянной крышкой стойки у входа мозаикой были выложены старые банкноты эпохи Пахлави; за стойкой восседал владелец – крупный мужчина с комически огромными усами и татуировкой на руке. Своими огромными пальцами он перебирал тасбих – четки. На стене красовался плакат с имамом Али и львом у его ног, на двери висело объявление: «Вход наркоманам и лицам до 18 лет запрещен».

Завсегдатаи поднимали руки и кивками приветствовали Бижана и шефа, занявших свои обычные места позади. Разговор зашел об убийстве, случившемся в этом заведении несколько лет назад.

– Так что, ваши парни вчера нашли Бехруза? – повысил голос один молодой механик, обращаясь к шефу.

– Ничего от вас, сплетников, не скроешь.

– Курд рассказал.

– Не знаю, откуда Курд все узнает. Полагаю, ты тоже уже знаешь? – спросил шеф Бижана.

– Ну, не без помощи твоих ребят.

Они оба рассмеялись. Бижан принялся потягивать крепкий черный чай. Новости об аресте Бехруза – лучшее, что он слышал за последнее время.

Местный жулик Бехруз зарезал Хумана в споре по поводу одной героиновой сделки. Хуман еще с детства был близким другом Бижана, а заодно и менеджером его автомойки. Посетители заперли Бехруза в чайной и удерживали, пока не приехала полиция. Убийца заплатил братьям Хумана дию – откупные за убийство, равноценные сотне верблюдов, двум сотням коров или тысяче овец, что по текущему курсу соответствовало 114 миллионам туманов (около 30 000 долларов США). Если бы Хумана убили в священные месяцы, то плата за него была бы на тридцать процентов больше. Когда Бехруз попросил о помиловании, на что имел право, братья Хумана согласились и объявили в суде, что прощают Бехруза и что его следует освободить от казни и длительного тюремного заключения. Но на самом деле они не простили его. Они просто хотели убить его сами. Через три часа после того, как Бехруз вышел из тюрьмы, братья Хумана пригвоздили его к стене и перерезали горло. А потом стояли, курили сигареты и наблюдали, как он истекает кровью.

– Шеф, а правда, что Астоллу прижали? – спросил беззубый мужчина у двери.

Астолла, крупный торговец спиртным, жил неподалеку. И хотя не было сказано, кто именно мог его прижать, все понимали, что речь идет об этелаат, разведке. Всюду ходили слухи о том, как служба безопасности хватает дилеров и контрабандистов и заставляет их доносить о клиентах.

– Надо бы приказать своим ребятам прикусить языки, а то тут слухов больше, чем в салоне красоты.

Через руки Астоллы проходили тысячи литров алкоголя в год. Нет такого уголка в городе, где бы не продавалась и не покупалась выпивка. Наибольшим спросом пользовались водка и виски. Большинство алкоголя поступало из Эрбиля в Ираке, где бутылка «Смирнофф» стоила шесть долларов США. Астолла продавал ее в Тегеране за тридцать. Его и раньше ловили, но он всегда откупался от порки и тюремного заключения.

– Какие еще новости, шеф? – спросил шестидесятилетний силач, который до сих пор выступал, облачившись в черное трико и куртку и повязав кожаную ленту вокруг головы, – поднимал тяжести и тянул автомобили зубами.

Шеф всплеснул руками в насмешливом отчаянии, но на самом деле ему нравилось внимание, как и нравилось разносить новости и слухи.

– Поймали муллу – ну, того самого, чьи портреты были развешаны по всей Вали-Аср.

– Мальчики, как я понимаю? – спросил механик.

– Девочки. Одна забеременела, – ответил шеф. – Ставлю миллион туманов, что ничего ему не будет. Его уже в третий раз ловят. У этой скотины есть связи наверху, это точно.

Сторож мечети обнаружил, что приходящий мулла изнасиловал его дочерей прямо в помещении, где проживала его семья. Четырнадцатилетняя девочка забеременела. Полицейские сочувственно кивали, но говорили, что ничего не могут поделать. Духовные лица неприкасаемы. Сторож обращался в журналы и газеты, умоляя осветить его случай. Все боялись. Потом муллу поймали с другой девочкой. И еще одной. Полиция наконец-то согласилась арестовать муллу, хотя никто не надеялся, что его осудят.

– А чьих рук тот случай в мечети? – настала очередь шефа задавать вопросы.

– Его что, накажут?

– Наоборот. Я похлопаю его по плечу.

В последние годы количество посетителей местной мечети сильно сократилось. Бижан терпеть не мог ходить в мечеть и скрепя сердце пару раз в неделю выбирался в соседнюю с нею хусейнию – зал собраний, – где можно было отведать лучшую (и самую дешевую) во всем Тегеране хорешт-э горме сабзи – густую похлебку из баранины с травами, сушеным лаймом и фасолью. В попытке пробудить интерес мечеть стала передавать азан через установленные на минарете и врубленные на полную мощность дешевые китайские усилители, разваливающиеся от оглушающего звука. На шум поступали десятки жалоб. Его еще можно было бы терпеть, если бы голос муэдзина не походил на визг кошки, с которой заживо сдирают шкуру. Несмотря на полное отсутствие слуха, он выводил свои рулады с уверенностью Паваротти. Жаловался на него даже сам шеф. Мечеть напрочь отказывалась убавлять звук, так что некоторые из местных жителей перешли к более решительным действиям. Ответственным за такое «возрождение интереса» был желчный мулла, со злобным удовлетворением наблюдавший за тем, как ленивый район пробуждается от своей апатичной спячки. «Слово Господа нельзя заглушить» – следовал его неизменный ответ. Ничто не могло заставить муллу передумать, даже перевязанная красной ленточкой коробка с его любимыми жареными пирожками гуш-э филь, которую ему преподнесла одна отчаявшаяся домохозяйка.

Ранее утром того же дня один молодой мужчина, отец четырех детей, отличавшийся безупречной меткостью, выстрелил из духового ружья в усилитель из окна своей гостиной.

– Этот трус мулла больше не осмелится заводить свою шарманку, – пообещал он жене, пряча ружье в потайное место за раковиной.

На какое-то время в районе воцарилась тишина.

Бижан с шефом общались по-простому, как близкие друзья; они оба выросли в этом районе на юге Тегерана к западу от Вали-Аср, недалеко от мечети Монирие. На протяжении десятилетий это место пользовалось дурной славой, считаясь рассадником преступности, но в последние годы начало меняться, по крайней мере внешне. Поскольку район находился менее чем в двух милях от улицы Шуш, здесь уже не было таких очевидных признаков нищеты. Наркоманы держались в парках и не попадались на глаза; бедные семьи, вовлеченные в целую сеть родственных связей, поддерживали друг друга и тем самым пока как-то держались на плаву. Строились многоквартирные дома, и с переездом новых жильцов росли цены на жилье. Но улицами управляли прежние бандиты, просто удалившиеся в подполье. Временами происходили стычки за территорию. Какая-нибудь банда с другой стороны шоссе появлялась в чужом квартале и громила битами все автомобили на своем пути. Полиция появлялась уже после инцидента – полицейские старались не принимать участие в таких стычках.

В путанице переулков, где жили Бижан и шеф, практически каждый дом был вовлечен в то или иное преступное занятие. Наркотики, оружие, контрабанда, контрафактные компакт-диски. Как будто все они принадлежали к какому-то особому племени. Здешнее население не было религиозным или образованным; оно не симпатизировало режиму, но и не было так уж решительно настроено против него. Превыше всего ценился прагматизм; многие понимали, что всем в этом городе заправляют деньги, позволяющие перейти в средний класс. Те, кому удавалось разбогатеть, переезжали на север, в стильные апартаменты Шахрак-э Гарб или Саадат-Абад. Но не всем хотелось перебираться вверх по Вали-Аср. На здешних улицах ощущалось больше свободы, чем в северном Тегеране. Здесь всем заправляли люди, и все они держались вместе. Не как в более спокойных районах, где все прятались в своих роскошных квартирах или машинах.

После войны с Ираком многие иранцы отправились на заработки в Японию, и там-то Бижан с шефом – им на тот момент было двадцать с небольшим – познакомились как следует. Они оба вернулись с фронта в послевоенную страну, которую захлестнула безработица. После общемирового нефтяного кризиса начала 1970-х годов Япония сняла визовые ограничения для иранцев. Японская экономика почти целиком зависела от импортной нефти, и японцам пришлось несладко; они были вынуждены как-то договариваться со странами Ближнего Востока и дистанцироваться от американской политики. К концу 1980-х японская экономика находилась на пике подъема, и японцам потребовалась дешевая рабочая сила. Иранцы охотно выполняли так называемые 3K-работы: китанай (грязные), кицуи (трудные) и курусий (неприятные). Когда же визы для иранцев стали обязательными, они просто оставались в стране, а полиция не обращала на них внимание. В одно время в Японию еженедельно приезжало по пятьсот иранцев, и тысячи оставались с просроченными визами. Большинство из них работало на стройках, отправляя домой деньги и хвастаясь своим опытом ухаживания за местными женщинами. Но некоторым этого было недостаточно, и они занялись более прибыльными делами по сравнению с 3К-работами. Шеф сколотил состояние, торгуя поддельными телефонными картами. Узнав о возможности разбогатеть, в Японию устремился целый поток парней из района. Местный преступный мир заполонили иранские мошенники, дельцы и сутенеры. Бижан служил громилой в рядах якудзы – японской мафии. Именно там он познакомился с накачанными стероидами головорезами с мощными шеями, которых впоследствии нанимал уже для своего бизнеса – с теми, кто привык к разборкам на улицах южного Тегерана. Заправилы якудзы ценили этих бойцов и направляли их на самые опасные задания. Бижан и его ребята не уставали повторять, что японская полиция боялась их сильнее самих якудза. После очередной крупной облавы на нелегальных мигрантов Бижана с шефом депортировали из Японии. Служивший в полиции дядя шефа проследил, чтобы его любимому племяннику досталось теплое местечко и чтобы из его досье исчезли все сведения о японском прошлом. Все прекрасно знали, зачем вся эта шантрапа отправлялась в Страну восходящего солнца и чем она там занималась.

Бижан пододвинул шефу пачку банкнот – ежемесячную плату за «крышевание». Мутная вода в кальяне забурлила пузырями. Он сделал глубокий вдох.

– На Чахар-Донге собираются устроить облаву. Подробностей пока не знаю, – сказал шеф.

– Вот дерьмо. И сколько мне, по-твоему, осталось?

– Не больше недели.

Биджан достал из кармана куртки еще одну пачку банкнот.

– Премного благодарен.

В свое время Бижан занялся наркотиками и оборудовал лабораторию по производству метамфетамина в заброшенном складе в Чахар-Донге, небольшом потрепанном промышленном городишке к югу от Тегерана. На волне экономического спада из-за санкций торговля наркотиками процветала. В санкциях для иранцев не было ничего нового; они начались после того, как США заморозили иранские активы во время кризиса с заложниками более тридцати лет назад. Вскоре к американцам присоединились европейцы, желая наказать Иран за его программу по обогащению урана (которая, как заявляло руководство страны, осуществлялась исключительно в мирных целях). Объем экспорта нефти сократился почти на треть, и вызванная санкциями инфляция, как и предсказывалось, ударила в первую очередь по самым бедным и незащищенным слоям населения. За год цены на некоторые продукты питания выросли почти вдвое; многие теперь не могли позволить себе табризского сыра-фета, фруктов и мяса. Но стоимость наркотиков почти не изменилась. Иранская метамфетаминовая империя росла поразительными темпами. Производство было легким и дешевым; все необходимые химические вещества были легальными, и, поскольку Иранская республика входила в число крупнейших в мире импортеров химикатов, недостатка в них не наблюдалось. Глава антинаркотической службы недавно заявил, что страна вышла на пятое место в мире по потреблению кристаллизованного метамфетамина. Объем продаж Биджана рос с каждым днем.

В Иране шише стал третьим по распространенности наркотиком после опиума и героина, в немалой степени благодаря своей дешевизне – один грамм стоил около пяти долларов США. Дилеры Бижана продавали в Тегеране шише всем без исключения, в том числе девушкам из богатых семей, которые использовали его для похудения, и тренерам, которые покупали его для своих спортсменов. Одного иранского борца дисквалифицировали пожизненно после получения положительного результата теста на D-метамфетамин.

Бижан теперь посылал некоторых своих торговцев в Малайзию и Таиланд. Цена на таблетки метамфетамина в Малайзии по меньшей мере в пять раз выше, чем в Иране, и у иранских лабораторий и дилеров раскинута сеть по всей Азии, на что и рассчитывал Биджан.

Обеспечив стабильный приток хороших денег, Бижан решил, что нужно подыскать себе какое-то прикрытие, и открыл автомойку, оказавшуюся на удивление прибыльной. Если настанут трудные времена, его ребята всегда могут поработать на мойке. Идеальное прикрытие. Бижан понимал, что необходимо соблюдать крайнюю осторожность. Правительство устроило настоящую войну с метамфетамином. В предыдущем году губернатор Тегерана заявил о разгроме 145 подпольных лабораторий. Только за первые три месяца этого года было выявлено и закрыто семьдесят пять. Власти также утверждали, что арестовывают по тридцать наркодилеров и наркоманов в час.

Теперь, когда шеф его предупредил, нужно было залечь на дно на несколько недель и заняться кое-чем другим. Надо было бы повидаться с Курдом в Гомроке, но сначала зайти к лучшему другу Камбизу.

Расстилавшийся перед Бижаном город, несмотря на ранний час уже такой шумный и беспокойный, окутывал смог. Этим утром загрязнение было таким сильным, что даже закрыли школы.

Бижан прошел по усеянной мусором дорожке мимо бездомного наркомана в красном пальто, роющегося в мусорном баке. Камбиз сидел в своем застекленном кабинете, заставленном старой мебелью, мешками риса и дешевым серебром. Развалившись в кресле перед заваленным бумагами рабочим столом, он смотрел маленький телевизор, висевший на противоположной стене. Показывали «Джумонг», южнокорейский исторический сериал, ставший настоящей сенсацией по всей стране.

– Ты, ленивая жопа, когда наконец возьмешься за дело?

Камбиз вспрыгнул с кресла и рассмеялся.

– Ну, по крайней мере, я не стал старой жирной жопой, – сказал он, ущипнув Бижана за брюхо.

Вряд ли еще какие-то лучшие друзья могли выглядеть настолько непохоже: мускулистый Камбиз, с гладко зачесанными волосами, в неизменном костюме, и Бижан, с большим животом, лысеющей головой, в футболке, джинсах и кроссовках.

После Японии Камбиз некоторое время работал на Курда, а потом ввязался в торговлю людьми – рассылал иранцев по всему миру. Работа эта ему не нравилась, да и с каждым годом прибыль становилась все меньше. Потом он занялся похищениями с целью выкупа, охотясь на богатых бизнесменов. Никто бы не назвал точного числа похищенных, потому что их близкие часто боялись обращаться в полицию и были готовы платить большие суммы в обмен на освобождение своих родных и любимых. Только на одном бизнесмене было заработано более миллиона долларов США.

Биджан находил такое занятие недостойным и даже порой читал Камбизу лекции о том, как это плохо с моральной точки зрения – лишать кого-то свободы. Когда Камбиз отвечал, что оружие и наркотики, которые продает Бижан, лишают людей жизни, тот впадал в ярость и переходил на крик, защищая свой бизнес. Камбиз истерически хохотал: ему нравилось выводить Бижана из себя. «Ну, ты прямо бандит с большим сердцем, но без мозгов!» – повторял он.

– Разобрался с этим дерьмом? – спросил Бижан.

– Нет, и не нравится мне все это, – покачал головой Камбиз.

Последние несколько недель люди Камбиза держали в заложниках торговца коврами, приковав его к радиатору в подвале дома, принадлежавшего дяде Камбиза. Родные торговца не спешили платить, затягивая переговоры и понижая цену. Камбиз опасался, что они договорились с полицейскими и готовят подставу.

Поскольку племянник Камбиза недавно начал работать в метамфетаминовой лаборатории в Чахар-Донге, Бижан рассказал о готовящемся рейде.

– Скажу ему, пусть не высовывается. Передай привет Курду.

Мужчины обнялись, и Бижан вышел на улицу. В киоске он купил газету, чтобы узнать уровень загрязнения, о котором сообщали ежедневно. Но в этом выпуске никаких цифр не было. Вечером накануне Высший совет национальной безопасности разослал факсы в редакции всех тегеранских газет с требованием приостановить публикацию показателей загрязнения на два следующих месяца, азар (декабрь) и дэй (январь), когда концентрация ядовитых веществ достигает максимума из-за повышенной облачности. Журналистов предупредили: «Не очерняйте Исламскую республику».

Загрязнение в Тегеране, похоже, усиливалось с каждым годом, не только из-за автомобильных выхлопов, но и из-за того, что отлогая долина с горами по обеим сторонам была прекрасной ловушкой для дыма и испарений. Из-за того, что страна обладала ограниченными мощностями по переработке нефти, а импорт топлива сократили из-за санкций, автомобили в Тегеране приходилось заправлять низкокачественным, плохо очищенным бензином.

Морщась от грязного воздуха, Бижан прошел мимо стены с надписями: FUCK по-английски и «В память о Японии» по-персидски. В проходе два подростка в куртках с капюшонами и прическами под «эмо» продавали пакетики с шишем. Бижан свернул в Гомрок, где начиналась его криминальная карьера. Во времена шаха бордели района красных фонарей Шахр-э Ноу соседствовали здесь с самыми изысканными кабаре-клубами Шукуфе-э Ноу. Район изобиловал мелкими преступными боссами, сутенерами, карманниками и кутилами. Отец Бижана, как и многие мужчины его поколения, любил вспоминать, как потерял девственность в компании проститутки из Шахр-э Но. После революции бордели снесли и сожгли, некоторых проституток казнили. Но Гомрок по-прежнему оставался где-то на грани законности. Несмотря на внешнее спокойствие, в нем всегда бурлила подпольная деятельность. На месте многих лавок теперь стояли салоны с мотоциклами, но один участок остался – длинная вереница магазинчиков, продающих в основном армейские товары. В них выставлялись противогазы, солдатские ботинки, форма российской армии и рюкзаки с надписью «Сделано в Ноксвилле, США». Можно было найти здесь и поношенные кроссовки с ботинками, украденными у входа в мечеть, пока их владельцы молились.

Перед магазином Курда стоял в ряд десяток лопат, которыми рыли окопы во время войны с Ираком. Между черными и белыми касками, желтыми резиновыми сапогами и стопкой дорожных конусов на трехногом табурете сидел сам Курд – невысокий мужчина с шелковистой седой бородой и бледной, покрытой морщинами кожей; облачен он был в куртку-аляску цвета хаки и обтягивающую шапочку. Помещение обогревала стоящая в центре газовая печка, откуда-то доносилось кудахтанье курицы. Пахло тут сигаретами и кебабом из баранины – два самых любимых запаха Бижана.

– Привет, дорогой, как дела? – Бижан расцеловал Курда в щеки.

Курд обнял его и предложил стакан крепкого черного чая.

Когда Биджан вернулся из Японии, Камбиз предложил ему обратиться к Курду, многочисленные племянники и кузены которого занимались контрабандой оружия из Ирака. Они все чаще вовлекались в стычки между турецким правительством и Рабочей партией Курдистана, и им требовались новые курьеры. Работа была опасной – за контрабанду оружия положена смертная казнь, – но деньги можно было заработать огромные. Родственники Бижана знали Курда всю свою жизнь. Все ему доверяли, а о Бижане говорили, что на него тоже можно положиться. Бижан стал каждый месяц уезжать в Бане, город в Иранском Курдистане неподалеку от границы с Ираком. Иногда он пересекал горы на лошади или муле, а иногда забирался в кузов грузовика. Возвращался он в Тегеран с самым разным оружием, пряча его в саду своей матери, пока Курд подыскивал покупателей. В основном это были боссы-наркоторговцы или бандиты, но иногда встречались и беспринципные полицейские с басиджи.

– Я слышал о том, что вчера случилось с Бехрузом.

– Спорю, ты еще не слышал про Фаршада, – усмехнулся Курд, всегда узнающий обо всем первым.

– С ним что, разобрались?

– Ага. Полицейские обнаружили тело пару часов назад. Ему отрезали член и засунули в рот.

Бижан поморщился.

– А кого-то из Раданов уже арестовали?

– Нет. И не собираются. Все же знают, что Бехруз заслужил.

Десять братьев Раданов занимались семейным бизнесом по продаже опиума, который сейчас стоил от 3 600 000 до 5 000 000 туманов за килограмм в зависимости от качества (от 1200 до немногим более 1600 долларов США). Имея связи в полиции, Раданы поддерживали отношения и с влиятельными главами племен белуджей в Систане и Белуджистане – отдаленной провинции на границе с Афганистаном и Пакистаном. Дважды в год Раданы отправлялись туда на грузовиках через пустыню и возвращались с гигантскими пластами опиума. Фаршад был их мелким дилером из района. Бижан помнил, как мальчишкой играл с ним в футбол. Вратарь из него был неплохой, а вот дилер вышел никудышный – он постоянно оставлял после себя улики. Но самым большим его недостатком была жадность. Он напрочь отказывался платить взявшим его на заметку официальным лицам. Что хуже, Фаршада арестовали не на его участке, а в пригороде Тегеран-Парс на востоке города. При себе он имел небольшое количество наркотиков, так что полицейские предложили ему сделку – отпустить в обмен на большую рыбу, и он тут же заложил братьев Радан. На основе его показаний двоих братьев приговорили к смертной казни. Фаршад предпочел забыть установленное ими правило. В разговорах с полицией братья и их подопечные следовали одному простому правилу: правилу «Нет». В Иране, говоря «нет», откидывают голову назад. Правило «Нет» означает, что нужно представить, будто к твоему горлу приставляют острие меча. Если ты отвечаешь на вопрос «да», то натыкаешься на меч.

– Шеф сказал, что на Чахар-Донге готовится рейд и что у нас не более недели. Больше он ничего не знает, но пора залечь на дно. Кстати, я повидался с Камбизом, он передает тебе привет.

– Обожаю этого парня. Хорошо, передам остальным.

Ни Курд, ни Бижан в своих делах никогда не пользовались мобильными телефонами или электронной почтой.

– Съезжу туда сегодня. Надо убедиться, что там все в порядке.

– Может, за лабораторией уже следят. Беспокоюсь я за тебя.

– Не волнуйся, аму. Ты же знаешь, как я осторожен. Пусть следят. Ничего они не увидят, там все в порядке.

Бижан потерял отца в тринадцать лет, и Курд относился к нему как к сыну. Теперь, зарабатывая неплохие деньги, Биджан решил приглядывать за Курдом и его семьей.

– В случае чего нужно будет спрятать очередную партию. Она должна прибыть сегодня вечером, – сказал Курд.

– И что там?

– Дюжина кольтов.

Курд тридцать лет торговал военным снаряжением, но настоящие деньги зарабатывал на поставках оружия. За кольт можно было получить от полутора до двух миллионов туманов. Услуги киллера с кольтом стоили десять миллионов туманов, но Курд никогда не был вовлечен в эту часть процесса. Когда клиенты спрашивали его о дополнительных услугах, он просто пожимал плечами. Но, как и все в бизнесе, он знал, кто этим занимается; несколько исполнителей всегда ошивались в «Чайном доме».

– Без проблем, аму. Скажи, пусть перенесут все в дом маман.

Зазвонил мобильный телефон Бижана. Это была Асал.

– А эта женщина до сих пор держит тебя за яйца! – подмигнул Курд.

– Ага, прямо как мне нравится!

Курд попытался всучить Бижану немного банкнот, но тот отказался и поцеловал его в лоб.

Бижан опаздывал на встречу с Асал, и она была недовольна. Времени вернуться домой и взять машину не оставалось, поэтому он поймал на улице такси. Ближе к вечеру смог стал гуще, легкие забивала едкая смесь старого бензина и автомобильных выхлопов. Весь город насквозь пропитался ядовитыми частицами, и жители молились о ветре, который бы развеял окутавшую долину опасную дымку.

Бижан встречался с Асал больше года, с тех пор как она заехала к нему на мойку помыть машину. У нее была узкая талия и невероятно большая грудь; губы она красила багровой помадой. Он подкатил к ней сразу же, без всяких предварительных намеков: «Послушай, красотка. Я не мастер говорить, но ты мне нравишься. Я хочу с тобой куда-нибудь прогуляться. Меня в районе все знают, так что опасности никакой. Только дай мне шанс». Добавив пару шуток, он улыбнулся – широкой, теплой улыбкой, контрастирующей с похотливым огоньком в глазах. Асал польстила и обезоружила его откровенность. Они поехали на ужин в «Азари» – традиционный ресторан в саду под навесами у старого здания на южной оконечности Вали-Аср, где на стенах из красного кирпича висели фотографии борцов-чемпионов. Под классическую персидскую музыку в живом исполнении он погладил ее под столиком по колену. После ужина они откинулись на подушки, курили кальян и смотрели друг на друга.

– Ну что, красавица, перейдем к главному. Я тебя очень хочу. Хочу, чтобы ты осталась в моей жизни. Хочу, чтобы обо мне позаботилась несколько раз в неделю, а я, в свою очередь, буду заботиться о тебе – пока ты меня хочешь.

Асал тут же согласилась. В двадцать с небольшим она уже стала вдовой, после того как муж попал в автомобильную аварию, оставив ее одну с сыном и без денег. Родом она была из бедной семьи и, работая в приемной у дантиста, с трудом зарабатывала на жизнь. Той же ночью они переспали, и Бижан понял, что не ошибся с выбором. Она всячески старалась ублажить его, и ему показалось, что это лучший секс в его жизни. Вскоре после этого он купил для Асал и ее сына небольшую квартиру неподалеку от улицы имама Хомейни. Асал быстро влюбилась в Бижана. Из тех денег, что он ей давал, она много тратила на белье и дорогую еду. После полугода намеков на женитьбу Бижан наконец-то признался: он уже женат и у него трое детей. «Я никогда не брошу жену, – честно сказал он, – но пока в моих жилах течет кровь, я буду приглядывать за тобой».

Хитрости Бижану было не занимать, и он удачно скрывал все от своей жены, как и от полиции. Он завел два мобильных телефона – один для жены и один для Асал. Он всегда следил за тем, чтобы Асал не узнала его домашний адрес, и не позволял ей встречаться со своими друзьями. Женился Бижан по любви на подруге детства, но секс с ней был скучным. С возрастом она толстела и становилась все менее привлекательной. Он никогда не хранил ей верность. Но обожал ее. И уважал – достаточно, чтобы не возбуждать лишних подозрений. Он встречался с Асал трижды в неделю по вечерам. Бижану нравилось кино, и иногда они ездили в мультиплекс «Меллат Синема». Причисляя себя к ценителям иранского художественного кинематографа, Бижан посмотрел все фильмы Аббаса Киаростами, хотя предпочитал комедии вроде «Ящерицы» Камаля Табризи, в которой речь шла об одном сбежавшем из тюрьмы и выдававшем себя за муллу мошеннике. Но больше всего он любил голливудские фильмы. «Титаник» он посмотрел не менее дюжины раз. Однажды Бижан даже участвовал в кастинге, который проводили в районе, и получил небольшую роль гангстера со словами. Посмотреть фильм на большом экране он пригласил всех своих ребят, и с тех пор они много лет в шутку называли его «Мистер Голливуд».

Обычно, когда Бижан приезжал к Асал, они первым делом направлялись в спальню, а после ужинали за просмотром очередного эпизода «Мисс Марпл» по телевизору. Но сегодня, открыв дверь, Асал встретила его с красными опухшими глазами и размазанной по лицу помадой.

Прежде Асал приходилось заниматься сексом с женатым дантистом, у которого она работала. Она ненавидела босса, но он грозился ее уволить, а ей и так едва хватало денег на жизнь, притом что найти работу женщинам было нелегко. Целый год он заставлял ублажать себя перед приемом пациентов. Потом, незадолго до знакомства Асал с Бижаном, он оставил практику, но прошлым вечером позвонил ей, сказал, что возвращается на прежнее место, и потребовал встретиться с ним.

Бижан пришел в ярость. Асал пыталась его успокоить. Она знала, чем занимается Бижан и с какими людьми общается; ей не хотелось, чтобы он вляпался в неприятности из-за убийства дантиста. Выудив, согласно своему обыкновению, всю нужную информацию, Бижан позвонил Камбизу. Камбиз сказал, что тут же отправит на разборку двух своих парней.

Оставалось решить вопрос с Чахар-Донге. Бижан даже радовался предстоящей поездке за пределы Тегерана – подальше от грязного воздуха, от которого щипало глаза и свербело в горле. Сев в автомобиль, он включил компакт-диск с персидской музыкой и стал подпевать в такт глухому ритму рэпа с антиправительственным содержанием. Группа называлась «Анонимные грешники». Она использовала известный мотив иранской военной песни, в которой прославлялся доброволец Мохаммад Джахан-Ага, отправившийся на Ирано-иракскую войну и участвовавший в битве за город Хорремшехр на юго-западе Ирана. Вместе с небольшим отрядом он держал оборону против превосходящих сил врага и покинул город одним из последних. До освобождения он не дожил, и в этой песне, написанной в стиле традиционного ритмичного плача Ашура синезани с битьем в грудь, поется: «Маммад, если бы ты только увидел этот город свободным!» «Анонимные грешники» добавляют, чем бы еще мог гордиться Маммад: «Нет проституции, нет наркотиков, свобода слова, еда и работа, деньги от нефти на всех, люди так рады, что не на что жаловаться…» и тому подобное, – подразумевая, что Маммад пожелал бы остаться мертвым.

По мере продвижения на юг городской пейзаж постепенно сменялся сельским. Вместо домов теперь дорогу окружали простирающиеся до горизонта пахотные поля с разбросанными повсюду пластиковыми бутылками – как будто город вырвало всем этим мусором. Мимо мелькали автомобильные заводы, резервуары для бензина, огороженные колючей проволокой пустыри и разборные дома. На небольшом клочке с кустами рядом с шоссе отдыхающее семейство разложило софре – покрывало для пикника – и наслаждалось абгуштом – сытным сельским блюдом из мяса, фасоли и картофеля. Ничто не помешает иранцам устроить пикник – даже шесть полос оживленной магистрали с ревущими автомобилями.

Потом последовало несколько миль более живописной местности, где природа на время взяла верх и где пшеничные поля перемежались рощицами с ореховыми деревьями и елями или садами с яблонями, вишнями и грушами в окружении грядок мяты, кориандра и базилика. Но вскоре городской пейзаж вернулся, и Бижан въехал в Чахар-Донге с его обветшалыми зданиями, выбоинами на дорогах и кучами земли и камней. В центре городка возвышался огромный щит с надписью: «ЕСЛИ ВЫ ПОДДЕРЖИВАЕТЕ ВЫСШЕГО РУКОВОДИТЕЛЯ, ВАШЕЙ СТРАНЕ НИЧЕГО НЕ ГРОЗИТ».

Бижан выехал на боковую полуразрушенную дорогу, по которой несколько стариков в лохмотьях катили на тачках и гигантских тележках всякий мусор, собираясь сортировать его в поисках чего-нибудь ценного. Другие уже разложили вдоль дороги свой скудный скарб. Мимо пробрела группа афганских рабочих с повязанными платками на головах. Бижан остановился и вышел из машины, чтобы купить гранаты у мужчины в кожаной куртке по моде семидесятых – он торговал прямо из кузова своего пикапа. Бижан всегда что-нибудь покупал в Чахар-Донге, потому что все тут было дешевле, включая наркотики и женщин. В продуктовых лавках тут до сих пор продавали опиум, как будто это молоко.

Собираясь сесть обратно, Биджан увидел двух направляющихся к нему басиджи и хлопнул дверью так, что вздрогнул весь автомобиль. С тех пор как Биджан в последний раз изображал из себя крутого парня, прошло довольно много времени, и он соскучился. Не было на свете того, кого он ненавидел бы сильнее, чем этих провинциальных басиджи. С грозным видом он направился прямо им навстречу.

– Эта футболка вне закона! – воскликнул один из них.

На Бижане была его любимая футболка: белая, с огромными буквами USA спереди и сзади. Он мечтал когда-нибудь переехать в Америку.

– Это вероотступничество! – крикнул другой.

«Вот и повеселимся», – подумал Бижан.

– Ты должен сжечь ее прямо сейчас, на наших глазах!

– Слушайте внимательно, вы, пара безграмотных педрил. – Бижан шагнул к этим парням. – Если хотите сжечь мою футболку, для начала зайдите в магазин на краю дороги и сожгите все до единой пачки сигарет «Уинстон», произведенных в США. Потом поезжайте к плотине Караджа, которая вырабатывает электричество для всех нас, и подожгите ее. Спросите зачем? Да затем, что ее построил американец Моррисон. Затем я советую вам поехать в аэропорт и поджечь все «Боинги», Ф-4, Ф-5 и Ф-14. Угадайте, почему? Да потому что они все из тех же ненавистных вам, мать их за ногу, США. И только когда вы все это сожжете, возвращайтесь сюда, облейте меня бензином и сожгите эту чертову футболку, если вам не к чему больше будет придираться!

Парни опасливо подались в сторону, поняв, что перед ними настоящий бандит.

– Да он сумасшедший.

– Да, точно, псих какой-то.

– Ага, псих. Какой вам и не снился. В следующий раз вырву вам яйца, – рассмеялся Бижан вслед развернувшимся и зашагавшим прочь олухам.

Потом еще минут десять он ехал по ужасным дорогам, прежде чем увидел своего первого соглядатая, который поприветствовал его кивком. Отсюда уже виднелся склад на краю заброшенного пустыря размером с два футбольных поля. Он знал, что внутри все налажено идеально и лаборатория производит высококачественный «мет». В производстве была занята лишь небольшая группа доверенных людей, которым он хорошо платил. Он гордился своим налаженным бизнесом. Когда Бижан припарковал машину, к нему подошел еще один дозорный.

– Уже все чисто. Мы получили сообщение днем.

Внутри склада не осталось и следов лаборатории. Курд всегда опережал его на шаг. Бижан дал дозорному пару банкнот и улыбнулся, садясь обратно в машину.

Вдали загорелись желтые огни Тегерана. Бижан вставил в проигрыватель диск со своей любимой запрещенной музыкой, включил стерео и принялся подпевать рэперу Хичкасу:

Это Тегеран,

Этот город соблазняет тебя,

Пока не высосет душу,

И заставляет поверить, что ты

Всегда был лишь мусор.

На въезде в город ему позвонил Камбиз и попросил подъехать к переулку на Пирузи, в восточной части города. Оказавшись на месте, Бижан увидел парней Камбиза на мотоциклах. Один из них, бывший военный, подрабатывал охранником преступного синдиката, продающего наркотики под автомобильной развязкой на севере Тегерана. Эти парни обычно стояли на шухере и охраняли дилеров во время операций. На такой оживленной трассе недостатка в покупателях не было; пик продаж приходился на два часа ночи.

Парни Камбиза узнали Бижана и поприветствовали его, после чего подошли к невысокому двухэтажному дому и постучались в парадную дверь. Открыл дантист. Громилы выволокли его наружу и принялись избивать – сломали обе руки и выбили четыре передних зуба. Бижан наблюдал из автомобиля, ощущая, как спадает напряжение. По пути домой он позвонил жене и сказал, чтобы она ничего не готовила на ужин и оставила детей с матерью. Сегодня они будут ужинать в «Азери» на Вали-Аср.

Глава 5

Лейла

Улица имама Хомейни, южный Тегеран, улица Муттахари (Тахт-э Тавус), центр города, и Саадат-Абад, северный Тегеран

Лейла стояла на коленях, вцепившись пальцами в коричневый бархатный диван. Тряхнув головой, она закинула волосы набок и изящно выгнула спину, приподнимая свои симпатичные округлости. Таймур опустил свой айфон пониже и ускорил ритм. Маленькие чайные стаканчики у дивана позвякивали в такт движениям. По сигналу Лейла начала громко стонать. Таймур схватил ее за волосы и потянул к себе. Потом все закончилось. Несколько секунд тишины, прежде чем щелкнул электрический счетчик на стене. Таймур бросил ей полотенце, Лейла вытерлась и натянула одежду. Так для нее началась карьера порноактрисы.

Вообще-то Лейла была проституткой, снимавшейся в домашнем порно, но ей нравилось представлять себя порноактрисой. И все потому, что домашнее порно изменило ее жизнь. Девушка больше не ощущала себя продажной – ведь она снималась в фильмах. И, что важнее, теперь зарабатывала раза в три больше, чем когда просто удовлетворяла клиентов. Тот зернистый и мутный фильм, что они сняли с Таймуром, стал настоящим хитом. А это значит, что она сделала очередной шаг навстречу своей мечте – оставить работу, найти себе богатого мужа и зажить счастливо в роскошном доме.

Лейла выросла в обычной семье среднего класса на северо-западе Тегерана. Ее детство было таким же, как у тысяч других детей. Мать работала секретаршей, а отец администратором в банке и подрабатывал шофером. Когда у них появлялись лишние деньги, они проводили отпуск на дешевой даче в Бабольсаре – курортном городке на берегу Каспийского моря. В конце недели, по пятницам, устраивали пикники в Парк-э Меллат на Вали-Аср.

Лейла была еще относительно маленькой, когда ее родители разочаровались друг в друге. Мать Лейлы поняла, что муж никогда не добьется ничего большего и будет вечно залезать в долги. Отец понял, что после рождения Лейлы о сексе можно забыть. С каждым годом его жена становилась все сварливее и всячески унижала его. Редкие счастливые моменты сменялись постоянными спорами и скандалами. Они оба стали гулять на стороне. Старшая дочь поспешила выскочить замуж за доктора и переехать в богатый пригород Лавасан. Родители доктора отговаривали его от неравного брака с дочерью шофера, но он настоял на своем. К всеобщему облегчению, когда Лейле исполнилось шестнадцать лет, ее родители развелись и вскоре повторно вступили в брак. Отец женился на ревнивой молодой женщине, запрещавшей ему поддерживать связь с бывшей семьей.

К тому времени Лейла влюбилась в одного парня-бунтаря на год старше ее. Бабак был мечтой любой девушки-подростка. Он играл в рэп-группе, сделал операцию по коррекции носа и не снимал солнцезащитные очки «Версаче» даже в темноте. Однажды он выступил диджеем на андеграундной рейв-вечеринке в парке и все еще купался в лучах славы. Лейла познакомилась с Бабаком в фуд-корте торгового центра Джаам-э Джам на севере Вали-Аср, где тинейджеры флиртуют между собой, обмениваются номерами и пьют молочные коктейли после школы. Встреча их была неизбежна. Лейла была самой красивой из сверстниц и выглядела так, будто ее окунули в карамель: медовые, словно подсвеченные солнцем волосы, брови цвета тянучки и золотистый загар. Почти все лето она провела в местном общественном бассейне, густо обмазываясь детским маслом с кофейными гранулами, чаем и перцем чили (секретный рецепт, обеспечивающий максимальный загар). А когда осенью бронзовый оттенок начал тускнеть, начала мазаться искусственным загаром.

Первый раз они занимались сексом в машине отца Бабака. Во второй раз – в ее спальне, когда мать уехала в супермаркет Hyperstar компании Carrefour, открывшийся на западе города. Они влюбились друг в друга любовью подростков, с тем внешним бурным неистовством, которое скрывает недостаток внутренней глубины. Непреодолимо тщеславные, они разделяли интересы своего круга: любовь к вечеринкам и неутолимую жажду потребления напоказ. Одежду они покупали в магазинах «Сисли» и «Дизель» на бульваре Африки (который называли, как до революции, улицей Иордании), бутиках на Вали-Аср или торговых центрах Шахрак-э Гарб. Девушки тратили целое состояние на косметику, парни – на автомобили, прокачивая свои «пежо». В четыре часа утра, когда дороги пусты, они устраивали гонки на шоссе Ниаеш; время от времени случались аварии, но через пару недель они вновь принимались за свое. Все тратили деньги на косметическую хирургию – пластика носа считалась обязательной.

Через год после знакомства Лейла с Бабаком поженились. Никто из них не хотел вступать в брак в таком раннем возрасте, но это был единственный способ оставаться вместе и жить нормальной совместной жизнью, не подвергаясь осуждению и не страшась ареста. Для Лейлы это была заодно и возможность уехать из опостылевшего дома. Родители Лейлы никогда особенно не интересовались своими детьми, и хотя мать убеждала ее воздержаться от замужества, дочь упрямо стояла на своем, утверждая, что влюблена. Родители Бабака баловали сына и потакали ему во всем; они воспринимали его избранницу как очередную игрушку.

Отец Бабака заведовал службой по доставке пиццы и зарабатывал достаточно, чтобы содержать семью. Он оплачивал аренду небольшой квартиры на площади Ванак, на севере Тегерана. Бабак лелеял мечту стать поп-звездой, но у него не было ни связей, ни таланта. Когда денег отца стало недостаточно, он взял в долг, чтобы открыть бизнес по установке стекол в автомобили. Но тусоваться у него получалось лучше, чем вести дела, так что они танцевали по выходным и курили шише. Через какое-то время Лейла устроилась работать секретаршей, чтобы оплачивать долги Бабака. Они все чаще ссорились, и ссоры иногда перерастали в драки. Однажды Бабак ударил ее так сильно, что поставил синяк под глазом. Она побежала в полицию. Полицейские отослали ее домой, у них и так было достаточно хлопот, чтобы еще выслушивать какую-то домохозяйку с ее жалобами на семейную жизнь.

Менее чем через год все кончилось. Однажды, вернувшись домой, Лейла застала Бабака в постели с кузиной. Ссоры и драки еще можно было стерпеть, но она считала сестру Бабака своей подругой и не вынесла измены.

Бабак отказался давать Лейле развод. Согласно брачному договору, ее махр составлял 1500 золотых монет – скорее хвастливая демонстрация богатства, нежели реальная сумма, которую могла выплатить семья Бабака. Бабак четко дал понять, что в случае развода о махре можно забыть. Они угрожали друг другу судебным преследованием и предъявляли обвинения, которых было достаточно, чтобы засадить обоих за решетку, пока Лейла не поняла, что не в силах терпеть. Только за один год квартплата увеличилась почти втрое. Она не могла позволить себе квартиру на севере Тегерана или в северных пригородах вроде того, в котором выросла. Лучшая подруга Париса посоветовала ей присмотреть жилье на юге. После развода Лейла продала ювелирные украшения и внесла залог за небольшую однокомнатную квартиру неподалеку от улицы имама Хомейни, которая стоила ей 600 000 туманов в месяц. Сразу же после переезда за ее спиной поползли слухи. Будто она проститутка и похитительница мужей. За месяц ей дважды предложили заняться сексом женатые мужчины. На ней будто поставили несмываемое клеймо.

Жалобы на жизнь – любимое занятие тегеранцев, в котором они достигли совершенства. Богатые жалуются на политику Запада, мешающую их бизнесу, бедные жалуются на дороговизну продуктов, наркоманы жалуются на качество товара, от которого можно проститься с жизнью после первой же дозы. И все жалуются на дорожное движение, загрязнение, нехватку мест для парковки, очереди, инфляцию и политику. С каждым годом появляются новые поводы для жалоб и недовольства. Жалобы то и дело проскальзывают в повседневных разговорах – постоянное напоминание о том, что все прогнило.

В тот день, когда начальник Лейлы пожаловался на санкции, ее зарплата была сокращена на треть, с 800 000 туманов в месяц до всего лишь 500 000. Теперь она не могла позволить себе даже эту небольшую квартирку. Лейла пожаловалась матери, которая посоветовала позвонить отцу. Отец, чувствуя вину за то, что не уделял достаточно внимания детям, отдал ей половину своих сбережений на банковском счете, но это был всего лишь 1 000 000 туманов – едва достаточно, чтобы продержаться пару месяцев. Лейла могла бы переехать дальше на юг, где жилье еще дешевле, но ее пугала сама мысль о том, чтобы жить рядом с Шуш в конце Вали-Аср. Люди там сильно отличались от тех, что окружали ее до сих пор. Если уж на улице имама Хомейни ее осуждали только за то, что она развелась и живет одна, то страшно представить, что ее ждет в Шуш. Она позвонила Парисе – единственной подруге, которая жила сама по себе, – и спросила, можно ли пока пожить у нее.

Париза принадлежала к тем женщинам, которых называют палангами, или пантерами. Прозвище вполне соответствующее, поскольку эти накрашенные девицы выглядят так, будто в любой момент готовы прыгнуть на жертву и разодрать ее своими налакированными коготками. Они представляют собой усовершенствованный вариант «девушек Бист-о-Пандж-э Шахривар», более капризных и откровенно сексуальных. Они поддерживают образ порнозвезд девяностых: осветленные волосы, исколотая ботоксом кожа, бронзовый загар и пухлые губы, либо накачанные коллагеном, либо усердно подведенные контурным карандашом. Они носят туфли на высоких каблуках летом и высокие обтягивающие сапоги зимой, всегда заметные под их коротким подпоясанным манто с развевающимися полами. Вместе с другими тегеранцами они разделяют страсть к косметическим операциям, но в дополнение к обязательной коррекции носа вставляют себе груди и делают липосакцию. Десять лет назад паланги встречались в основном на севере Тегерана, но теперь эти накрашенные куколки цокают на своих острых каблуках по всему городу, как в богатых, так и в бедных районах.

Париса выросла в Тегеран-Парс, рабочем пригороде на востоке города, и переехала в маленькую квартиру в северо-западном Саадат-Абад, рядом с шоссе к западу от Вали-Аср. Из-за близости к университету Алламе-Табатабаи местные жители привыкли к студентам и домам хуне-моджаради со съемным жильем для одиноких. Тут селились молодые предприимчивые люди, пытавшиеся выбраться из рабочей среды, – в основном долати, государственные служащие и начинающие бизнесмены. В связи с недавним строительным бумом цены на жилье здесь также выросли; и на улицах Саадат-Абад стали даже появляться «порше»; люди победнее довольствовались тем, что брали напрокат «доджи» в Дубае. Живущие здесь придерживались разных идеологий и политических взглядов, хотя и разделяли одни и те же амбиции.

Париса сутки напролет делала татуировки с «голливудскими» и «бразильскими» бикини-эпиляциями в салоне красоты, предлагавшем также шише в качестве средства для похудения. Она зарабатывала больше Лейлы, но все же недостаточно, чтобы оплачивать ренту и расходы. Хотя она и сказала Лейле, что ей помогают родители, но это была ложь. У ее родителей не было денег. Через неделю разговоров допоздна, во время которых девушки делились историями о детстве и ругали мужчин, Париза открыла свою тайну. Она исполняла приватные стриптиз-танцы, чтобы оплатить расходы и косметические процедуры – недавно она подтянула щеки и подбородок. Она предложила Лейле подработку на выходных. Каждая могла заработать по 5000 туманов, не считая чаевых.

– О Господи. Мне что, придется раздеваться?

– Ну, если покажешь груди, получишь больше чаевых, а если покажешь сексуальное белье и будешь вести себя как в фильмах, заплатят вдвое больше. Парни там неплохие, никакой опасности. Все равно что сходить на вечеринку.

Мужчины среднего возраста в костюмах, по виду базаари, и в самом деле устроили вечеринку в честь дня рождения. На кухне они одну за другой пропускали рюмки с водкой и виски «Баллантайнс». Недостаток очарования они компенсировали грубоватым юмором. С девушками они вели себя развязно, подшучивая и отпуская анекдоты на религиозные темы с сексуальным подтекстом: «После долгой проповеди о достоинствах хиджаба к мулле подходит одна женщина и спрашивает: “Я настолько благочестива, что ношу платок даже дома. Какая мне за это будет награда?” Мулла отвечает: “Бог даст тебе ключи от рая”. Подходит другая женщина и говорит: “Знайте, что я ношу в доме чадру”. Мулла обещает ей: “Тебе тоже дадут ключи от рая”. Подходит третья женщина и признается: “А я дома вообще ничего не ношу”. Мулла говорит: “Вот тебе ключи от моего дома!”»

После того как все напились, они перешли в гостиную, где были расставлены вдоль стен стулья и установлена цветомузыка. Девушки начали танцевать под иранские поп-песни, перемежаемые европейскими хитами и шлягерами Бейонсе. Когда они стянули с себя верхнюю одежду, мужчины принялись подбадривать их громкими криками. Дальше все произошло само собой. Париса была права – это походило на очередную вечеринку, только в ускоренном времени. Париса исчезла в спальне с одним из мужчин – очередная тайна, которой она еще не поделилась с Лейлой. Девушки ушли незадолго перед рассветом. Лейла сжимала в руках конверт с деньгами.

На следующий день, страдая от похмелья и поглощая кофе, девушки делись подробностями вчерашнего и смеялись, вспоминая грубые шутки и анекдоты мужчин. Наконец Лейла осмелилась задать вопрос, ответ на который хотела узнать с самого начала.

– И как ты познакомилась с ними?

– Отгадай.

– Не на улице же?

– На улице. Это единственный способ расширить свою клиентскую базу. Много времени это не займет.

Лейла молчаливо размешивала сахар в латте, наблюдая за тем, как закручивается молочно-коричневая спираль.

– И где? – подняла она глаза.

– На Тахт-э Тавус. Да все будет в порядке, обещаю. Девушки там приятные, с ними можно познакомиться.

Место Лейлу не удивило. Как не особо и удивило признание Парисы, каким именно образом она зарабатывает на квартиру.

В Тегеране просто невозможно пройти мимо секса. Все прекрасно знают, на каких улицах работают девушки. Проститутки – обычная деталь местного ландшафта, сливающаяся с окружением. По всему городу через Блютуз распространяются порнографические фотографии – этим могут заниматься сидящие напротив вас незнакомцы в метро или кафе, а также прохожие на улицах. Чат-комнаты и социальные сети в Интернете забиты объявлениями интимного характера. За дополнительную плату телемастер всегда готов подключить вас к порнографическому ХХХ-каналу спутникового телевидения. Режим, конечно, ведет строгую борьбу с любыми проявлениями сексуальной активности, и иногда складывается впечатление, что он до безумия озабочен этой темой. Законоведы и богословы часами обсуждают секс, философствуют на тему секса, порицают секс, осуждают секс. Муллы издают бесчисленные фетвы, некоторые из них становятся настоящими легендами. Самые причудливые передаются из уст в уста. Так, например, вскоре после революции один богослов, аятолла Гилани, в своем телевизионном выступлении совершенно серьезно обсуждал следующую гипотетическую ситуацию: «Если молодой человек лежит на кровати в своей спальне, а его тетя спит в спальне непосредственно под ним, и если начинается землетрясение, и здание обрушивается так, что он падает прямо на нее, и при этом оба оказываются совершенно голыми, и у него эрекция, и он случайно проникает в нее, будет ли ребенок от такого соития считаться законнорожденным или незаконнорожденным?»

Уличная проституция, которой девушки начинают заниматься в среднем в шестнадцать лет, распространена настолько, что власти предлагают самые различные средства ее искоренения. Министерство внутренних дел предложило арестовывать женщин и отправлять их в специальные лагеря для перевоспитания.

Лейла проехала на автобусе почти половину Вали-Аср. Чуть к востоку от этого места пересекаются основные дороги, ведущие прямо в центр. К югу располагается базар. Здесь действительно начинаешь ощущать сердцебиение города. Старожилы помнят, как лет шестьдесят назад, до того как всякие оборванцы начали свое восхождение наверх, это был северный пригород, малолюдный и спокойный. Теперь жизнь бурлит ключом на всех его улицах и закоулках. Тахт-э Тавус, или Трон павлина, была переименована в улицу Муттахари в честь богослова и ученика Хомейни Муртазы Муттахари, убитого членами фундаменталистской исламской группы «Форкан» в 1979 году. Впрочем, сохраняющую свою самобытность улицу многие называют прежним именем.

По крайней мере сегодня Лейла была благодарна плотному потоку автомобилей, даже несмотря на испепеляющий жар солнца, превращающий автобус в настоящую печку. Смрад потных тел смешивался с выхлопными газами и запахом жженой резины, долетавшими через открытые окна. И все же Лейла мечтала, чтобы ее поездка никогда не закончилась. Ее пугала не столько сама предстоящая работа, сколько сопровождавшие ее детали. Где стоять, что говорить, как делать так, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, но чтобы при этом и не отпугивать тех, кто заплатит ей деньги. Больше всего она боялась, что ее поймают. Унижение гораздо хуже любого физического наказания.

Пройдя несколько шагов по Вали-Аср, она едва не повернула назад к остановке. Но тут же на той стороне дороги, ближе к Тахт-э Тавус, заметила их: девушки прогуливались как раз там, где говорила Париса. Лейла пересекла угол Вали-Аср и Тахт-э Тавус, миновала банк «Мелли» и остановилась у огромного рекламного щита. На этот раз на нем была не реклама, а правительственная пропаганда. Попытка прекратить вечное ворчание и недовольство народа. Под белым домом большими белыми буквами, словно дружеский совет, была выведена фраза: «НЕ НУЖНО ЛИШНИЙ РАЗ СУДАЧИТЬ О ПРОБЛЕМАХ НАШЕГО ОБЩЕСТВА. НЕ БУДЕМ ВЫНОСИТЬ СОР ИЗ ИЗБЫ».

Всего девушек было около дюжины – привлекательных, в модных манто; некоторые с закатанными джинсами и в кроссовках, словно студентки, у других тени с блестками, словно они собираются в ночной клуб. Вспомнив о стриптиз-танце на частной квартире, Лейла впервые с тех пор, как покинула дом родителей, почувствовала прилив оптимизма. Париса сказала, что долго ей стоять на улицах не придется; через несколько месяцев более или менее привлекательные девушки набирали постоянных клиентов для работы на дому, как это и произошло с Паризой.

Лейла боялась, что ее узнает кто-нибудь из прохожих, но, как и говорила Париса, все эти девушки выглядели словно тысячи других горожанок, стоявших на улицах в ожидании такси. В каком-то смысле многие и не отличались от обычных девушек. Среди них были студентки, копившие на дальнейшее обучение, три женщины-рабочие, которым не хватало денег на жилье и содержание детей, несколько сбежавших из дома из-за рукоприкладства и оскорблений и две девушки, которым хотелось купить айфон и дизайнерскую одежду. Лейла поразилась тому, как солидно выглядели некоторые из них. Одна даже держала в руках поддельную сумочку «Луи Виттон».

Проезжавшие мимо автомобили замедляли ход; таксисты пытались догадаться, не нужно ли их куда-то отвезти, а клиенты – не ищут ли они работу. Девушки занимались тем же – вычисляли, кто из водителей таксист, а кто потенциальный клиент. За время экономического кризиса, помимо официальных таксистов, улицы наводнили бомбилы – потерявшие работу и отчаявшиеся мужчины и даже женщины. Они разъезжали по городу в надежде подбросить кого-нибудь за несколько сотен туманов. Все выглядели одинаково. Невозможно было разобрать, кто клиент, а кто шофер. Сделка проходила быстро: оценивающий взгляд и несколько фраз в открытое окно. Стоимость живого товара поднялась вместе с инфляцией, и теперь девушки просили больше, чем полгода назад. И больше, чем наркоманки на юге Тегерана, готовые отдаться за пару тысяч туманов – их цены зависели от производства опиума в Афганистане, на которое мало воздействовали санкции и внутренняя экономика.

Первым клиентом Лейлы стал мужчина лет тридцати с лишним на белом «ниссан-мурано». Они занялись сексом в его квартире в здании «Саман» на площади Ванак. Потом он записал ее номер и сказал, что никогда не видел такую красивую проститутку. Лейла не ощутила себя униженной или запачканной. Просто почувствовал страх перед Богом, и это слегка портило почти каждую встречу.

Лейла быстро усвоила основное уличное правило: доверяй своим инстинктам. Не садись в машину, где находится более двух мужчин. И не позволяй себя изнасиловать. Девушки иногда болтали между собой, обсуждая парней и музыку, а также делились своими опасениями по поводу клиентов или полицейских. На своих участках полицейские знали почти всех девушек – некоторые куда ближе иных клиентов. В 2008 году в борделе – как сообщалось, сразу с шестью обнаженными девушками – был задержан начальник полиции Реза Зареи, заведующий программой по борьбе с аморальным поведением.

Обычно все, что требовалось для освобождения, – это поработать ртом. Иногда обнаглевшие полицейские требовали полноценного секса, но девушки с Тахт-э Тавус почти всегда отказывались.

– Да лучше пусть меня побьют камнями до смерти, чем трахаться с тобой! Твоя жена, наверное, слепая инвалидка! – кричала одна из них, когда ее вели в наручниках в полицейский участок.

Ее осудили на три месяца и девяносто два удара плетью. Полицейские считали этих девушек из центра слишком воинственными и сварливыми, в отличие от запуганных и одурманенных шише наркоманок из южного Тегерана, которые смиренно принимали все изнасилования и побои, подобно многим обездоленным и оскорбленным. На юге Тегерана секс с полицейскими был делом обычным, в любом переулке или под любым автомобильным мостом. Обычно полицейские работали вдвоем: пока один занимался делом, другой «стоял на стреме». На Тахт-э Тавус девушки двигались и говорили быстрее, так как их мозги не были затуманены дешевыми наркотиками. В отличие от своих товарок с юга они следили за переменами в законодательстве и, что более важно, за тем, как их исполняют на практике. Полицейским почти невозможно было доказать, что девушки занимались чем-то, помимо обсуждения платы за проезд. Но все же они задерживали их и угрожали судебным разбирательством по обвинению во внебрачной половой связи, за что полагается до сотни ударов плетью, а в случае с супружеской изменой – казнь. Облаченные в зеленую форму полицейские не скупились на угрозы и гневные упреки в аморальном поведении, вызывая в участок родителей для дополнительного унижения.

Девушки вооружались своими средствами защиты. Когда не срабатывал подкуп, некоторые доставали из сумочек свидетельство о сиге – временном браке, одобренном Богом и государством. Такие браки заключаются между мужчиной, который уже может быть женат, и женщиной, которая не должна быть замужем, на самый разный срок, от пяти минут до девяноста девяти лет. Это образец шиитского прагматизма в его ярчайшем виде, благодаря которому даже быстрый случайный секс может получить печать исламского одобрения и стать освященным в глазах Господа. На Хафт-э Тир всегда находился какой-нибудь сговорчивый мулла, готовый продать такой документ с официальной печатью за 600 000 туманов (около 200 долларов США). В случае необходимости девушки могли просто вписать в него имя мужчины. По закону, в большинстве случаев для сиге не требовалось официальной регистрации, но девушки не хотели полагаться на волю случая. Раз в несколько лет начинались очередные дискуссии на тему сиге. Основной аргумент его противников заключался в том, что это наивысшее проявление религиозного лицемерия. Представительницы организаций, защищающих права женщин, также жаловались, что в данном случае преимущества, как это часто бывает в Исламской республике, опять-таки на стороне мужчин. Они, в отличие от женщин, могут уже состоять в браке, могут иметь сколько угодно временных жен и могут аннулировать сиге в любое время. Бывший президент и влиятельный политик Акбар Хашеми Рафсанджани в одной проповеди вызвался защищать этот институт, но с оговоркой, что он не должен поощрять среди иранцев «западную распущенность». Тысячи людей вышли к парламенту в знак протеста. Другим религиозным деятелем было предложено учредить лицензированные публичные дома, при которых мог бы находиться дежурный мулла, проводящий церемонию временного брака, чтобы заблудшие тегеранцы могли удовлетворять свою похоть подобающим с точки зрения религии образом. План этот так и остался в проекте.

Лейла проработала на Тахт-э Тавус менее месяца, когда начались рейды. В первый раз преследователи появились сзади и двинулись по улице с односторонним движением в неправильном направлении. Их было четверо: юнцы с пушком на подбородках, на ревущих мотоциклах, обезумевшие от девственности и одержимые любовью к Пророку. Все знали, что от исламских патрульных-басиджи лучше держаться подальше. Они отводили девушек прямо в участок, и не без предварительных побоев. Иногда кого-то из них удавалось подкупить сексом, в основном агрессивным, от которого у девушек оставались синяки. Но эта группа выяснила, что полицейские не обращают внимания на проституток на Тахт-э Тавус, что привело их в негодование. Басиджи решили взять правосудие в свои руки и окружили испуганных девушек, сбив их в кучу. Одна из них предложила оральный секс, на что ей ответили градом обжигающих пощечин. Худощавый и бледнолицый парень вынул из-под русской армейской куртки, не по размеру тесной, полицейскую дубинку. Они приказали девушкам залезть в фургон, и, когда Лейла повернулась, ее пнули ботинком. Девушек заперли в полицейском приемнике с группой кутил из северного Тегерана, которых поймали за распитием алкоголя, и тридцатидвухлетней женщиной, которая поцеловала мужчину на глазах окружающих. Оказалось, что это был ее муж, но женщину не выпускали до тех пор, пока не приехали ее родители со свидетельством о браке. Тем временем ее мужа также бросили за решетку. Всех их продержали до утра. Мать Лейлы отказалась приехать в участок, она подумала, что это обычное обвинение из-за хиджаба. Утром Лейле было предписано предстать перед судом.

Лейла была напугана. Ее еще ни разу не судили. Залы суда размещались в административном здании из серого бетона, совершенно невзрачном на вид и типичном для любой развивающейся страны. Двери в его длинных коридорах вели в помещения, где скучающие секретарши и служащие перебирали бумаги или раскладывали пасьянсы на старых компьютерах, отвлекаясь от царившего вокруг хаоса. По коридору расхаживали посетители, сжимая в руках свои парванде – папки с делами из нескольких листов бумаги формата A4 с неразборчивыми записями, датами и именами. Они ждали своей очереди, сидя на пластиковых стульях, прислонившись к стене или присев на корточки. В основном их занятие заключалось в том, чтобы переходить из одной очереди в другую.

Стояло раннее утро, час пик для недовольных и обвиненных. Обычные проклятья, всхлипывания и мольбы эхом разносились вверх и вниз по узким лестничным клеткам. Проститутки, прелюбодеи, мошенники и наркоманы выкрикивали оскорбления и жаловались всем вокруг; таких грубых выражений Лейла не слышала даже на улицах.

В кабинете судьи рядом с картой Тегерана на стене висел обязательный портрет Высшего руководителя в черном тюрбане, с белой бородой и в очках; темный фон придавал ему сходство со святыми. На столе стояла рамка с выпуклой каллиграфической надписью «Аллах». Невысокий судья выглядел ухоженным. Он даже не удосужился поднять голову, когда Лейлу ввели в кабинет и усадили на стул напротив. Для судьи все девушки казались одинаковыми. Порочными и опозорившими себя. Невозможно было отличить блудницу от честной, да ему было все равно. Он просто регистрировал всех, чтобы не пропустить ненароком настоящую проститутку, что было хуже, чем обвинить невиновную. Он даже не открыл дело Лейлы и с усталым вздохом объявил приговор: девяносто два удара плетью.

– А вас, уважаемый, когда-нибудь били плетью за то, что вы не совершали?

Судья впервые посмотрел на нее. Обычно девушки что-то гневно кричали или устраивали сцены. Он не привык, чтобы его авторитет подвергали сомнению таким решительным и уверенным тоном. Он внимательно изучил Лейлу: красавица с бронзовым загаром и осветленными волосами. И проследил, как ее уводят прочь.

Кабинет с рабочим столом из коричневой фанеры и тюлем на окнах служил заодно и камерой для телесных наказаний. Лейле приказали встать на колени лицом к стене.

Свод правил по наказанию плетьми составил аятолла Махмуд Хашеми-Шахруди, политик и бывший глава судебной системы. Аятолла Баят Занджани также издал фетву относительно наказания плетьми. В результате принципы и методы такого наказания были разработаны весьма тщательно. За половую связь без проникновения полагалось больше ударов, чем за употребление алкоголя. За сутенерство и дачу ложных показаний судили не так строго и удары были не такими сильными, как за выпивку и непристойные ласки. Бить по лицу, голове и гениталиям запрещалось. Мужчины при этом должны были стоять, женщины сидеть. Порку следовало осуществлять кожаным кнутом в метр длиной и не толще полсантиметра. Руки и ноги дозволялось перевязывать, только если они мешают и если из-за них кнут случайно попадает на голову, лицо или гениталии. Порку следовало проводить при умеренной температуре, не высокой и не низкой. Удары нужно было распределять равномерно.

В случае с Лейлой исполнителю наказания велели держать под мышкой Коран, чтобы не поднимать кнут над головой и не хлестать им в полную силу. Но он все равно испытывал особую ненависть к этим падшим женщинам, проклятью и причине многих бед Исламской республики. Он часто слышал, как богословы и законоведы по радио и телевидению обвиняют безнравственных женщин в разложении общества, распространении безнравственности и даже в землетрясениях и ухудшении экономики. Таким женщинам требовалась хорошая порка, и он, как многие гражданские служащие, умел немного приспосабливать правила под себя. Он привязал Коран к веревке, которую пропустил под плечом, так что формально требование было исполнено, и он мог двигать рукой, как ему угодно. Казалось, что в этом худощавом, жилистом человеке не так уж много физической силы, но это было ложное впечатление. Пока он самозабвенно хлестал Лейлу по спине, она заметила уголком глаза, как дергается у него под мышкой Коран с распахнутыми страницами.

Лейла ожидала, что два слоя одежды ее защитят, но кожаный ремень рассекал кожу, словно бритва. После порки она не могла лежать на спине несколько недель. Красные рубцы почти по всей спине со временем посинели и покрылись коркой. Для ее работы это было плохо.

Не прошло много времени, как Лейла вновь предстала перед тем же судьей в том же здании. На этот раз она отказалась заняться сексом с полицейским. Когда он зарегистрировал ее, она пригрозила пожаловаться на него судье. Полицейский презрительно рассмеялся, театральным жестом снимая с себя солнцезащитные очки-авиаторы. Догадаться о мыслях Лейлы было невозможно – к этому времени она научилась скрывать ярость и страх, из-за которых ее только могли бы оскорбить еще больше. Но ее красота и холодный вид иногда действовали не так, как ожидалось. Полицейский счел ее каменное выражение лица проявлением высокомерия, за которое полагается дополнительное наказание. Полицейским нравилось, когда их жертвы преклоняются перед ними и умоляют их о прощении.

На этот раз Лейла боялась меньше. Одна из девушек рассказывала, как отвертелась от порки, предложив деньги другой. Лейла уже договорилась с одной наркоманкой у зала суда – 2000 туманов за удар. Эти деньги наркоманка собиралась поделить поровну с исполнителем.

– Повторное нарушение. Девяносто девять ударов плетью и месяц тюрьмы, – объявил судья.

– А знаете, за что меня привели сюда на самом деле? Я отказалась заниматься сексом с полицейским. Он шантажировал меня, а я не поддавалась на шантаж. Что ваши законы говорят насчет этого?

Судья сделал жест секретарю, который прошептал что-то сидевшим на стульях вдоль стены. Тут же все поднялись и вышли из кабинета. Секретарь закрыл за собой дверь.

– Знаешь, а ведь тебя могут и наказать за эти слова.

Теперь, в отсутствии посторонних, тон судьи смягчился.

– За то, что я сказала вам правду? Ну да, знаю. Забавно, правда? – повела плечами Лейла.

Судья немного помолчал, рассматривая ее. Лейла откинулась на спинку стула.

– После порки я несколько недель не могла спать на спине, – сказала Лейла, прищуриваясь и склоняя голову набок.

Судья приподнял бровь:

– Я ценю твою откровенность. Знаешь, а я ведь могу помочь тебе.

– Полагаю, не тем, что привлечете полицейского к ответственности? – улыбнулась Лейла.

Судья откинул голову назад, что в Иране означает «нет».

– Я уничтожу твое дело, будто его и не существовало.

Так началась связь Лейлы с судьей.

Во время следующего рейда на Тахт-э Тавус Лейлы там не было. На этот раз облаву решили провести полицейские, раздосадованные тем, что басиджи обвиняли их в бездействии. Они устроили целое представление, чтобы показать свое усердие. Несколько девушек угодили в тюрьму. Одной, как выяснилось, было всего четырнадцать лет, и ее отправили на улицу родители-наркоманы. Ее взяли под свой надзор правозащитники и организация, помогающая «сбежавшим девочкам». Так начался очередной цикл непрекращающейся игры в кошки-мышки между властями и проститутками. Сеть вокруг девушек сжималась, начинались аресты, выносились приговоры, и на некоторое время активность затихала. Потом проститутки снова выходили на улицы как ни в чем не бывало. После облавы многие не вернулись на Тахт-э Тавус, а облюбовали место у торгового центра на улице Ганди в четырех кварталах к северу. Девушки постоянно меняли тактику, и полицейским приходилось приспосабливаться.

Киберполиция, созданная в 2011 году в целях борьбы с интернет-преступностью и защиты «национальной и религиозной идентичности», признала то, что было известно много лет: Фейсбук наводнен объявлениями иранских проституток. Через социальные сети работают сотни, а может, и тысячи девушек. Найти их довольно легко, стоит только набрать в поиске случайное иранское женское имя и добавить слово «проститутка». Марьям дженде, Азаде дженде, Роксана дженде… и вот они все на подбор. В разделе «О себе» представлены фото товара на продажу и списки услуг: секс втроем, анальный, «лез» для женщин. Приведены подробные инструкции оплаты, обычно с условием предоплаты телефонного разговора перед обсуждением встречи.

Некоторые из знакомых Лейлы также имели профили на Фейсбуке, но испугались после заявления о грядущих чистках сайтов и страниц, распространяющих порнографию и рекламирующих проституцию. Девушки слышали, как агенты выдают себя за клиентов, а клиенты пугали друг друга тем, что некоторые страницы – это оплаченные правительством ловушки. После последней облавы Лейла тоже перестала работать на Тахт-э Тавус и перешла к торговому центру – уродливому зданию из мрамора и камня с рядами бутиков. Девушки попивали свежевыжатый тыквенный сок на первом этаже у киосков с едой – там, где обычно собиралась молодежь. Им хватало одного взгляда, чтобы выхватить из толпы потенциального клиента. Иногда они в первую очередь обращали внимание на пухлый кожаный кошелек или дорогую одежду и только потом на самого человека, похожего скорее на неуверенного ухажера, нежели на жуликоватого распутника.

Дверь открыл мужчина средних лет с брюшком и в очках, распространяя тяжелый запах ладана. Поначалу Лейла подумала, что это помощник, потому что он выглядел скорее как офисный работник, а не как знахарь. Она договорилась о встрече с травником и колдуном, известным среди дам, посещавших салон красоты Парисы. Он славился своими мощными заклятьями, отваживающими дурной глаз, и вел дела из своей квартиры в обшарпанном многоэтажном доме в центре Вали-Аср. Лейла не считала себя строгой мусульманкой, но верила в Бога, Пророка и имамов. Поэтому и боялась воздаяния за свои грехи.

Мужчина проводил Лейлу в гостиную, украшенную остатками разноцветной ткани, из которых были сшиты занавески, амулетами в виде глаз на стенах и огромной рукой Фатимы рядом с телевизором. Везде на свободной поверхности были расставлены ароматические палочки. На почерневшем от смога балконе Лейла заметила тарелку спутниковой антенны. Чародей уселся за низкий индийский столик ручной работы. По правую его руку лежал Коран рядом со свечой, по левую – ступка с пестиком и с десяток баночек, наполненных разноцветными порошками и травами.

– Я слышала, вы накладываете защитные заклинания. Мне нужна защита, потому что я грешница.

– Все мы грешники. Скажите точнее, против чего вам нужно заклинание.

– Я боюсь Бога и судного дня.

– Бог простит вас. Вам нужна защита от окружающих людей, желающих вам зла. Вам многие желают зла, я это вижу.

Он зажег порошок и принялся перемешивать в ступке порошки с травами. Потом добавил воды и приказал Лейле выпить снадобье. На вкус оно походило на куркуму с пылью. За это он взял с нее 100 000 туманов.

– Я гарантирую защиту только на полгода, – сказал он, провожая ее к двери.

Лейла также записалась на эрфан – духовные занятия, проводимые в офисе через квартал на север от дома колдуна. Учителем был симпатичный бородатый суфий в белой курте. Он специализировался в гностицизме. Большинство посетителей были из престижных районов, и Лейла чувствовала себя немного неловко, хотя учитель ко всем относился одинаково. Они обсуждали различные метафизические вопросы и читали стихи. Но Лейла не находила ответы на свои вопросы и по-прежнему боялась, что Бог ее не простит.

Слава о ее красоте ширилась, и теперь она пользовалась спросом. Девушки вроде Лейлы редко задерживались на улице. Она набрала достаточно постоянных клиентов, чтобы не стоять на углах или у торговых центров. За недолгий срок на Тахт-э Тавус она получила больше, чем годовой оклад секретарши, и накупила себе новой одежды. Покинув квартиру Паризы, она сняла себе жилье в нескольких кварталах от нее, в районе Саадат-Абад.

Одним из ее первых постоянных клиентов после судьи стал богатый владелец ювелирного магазина на Вали-Аср. Ему посоветовал Лейлу один знакомый, подобравший ее на Тахт-э Тавус. Мужчина не мог поверить в свою удачу и как можно дольше держал Лейлу при себе, не поддаваясь желанию похвастаться ею перед знакомыми. Они встречались каждый вторник в три часа дня и проводили полчаса в его пустом офисе на улице Фатеми. После одной из таких встреч он сообщил Лейле, что подыскал ей нового клиента, чрезвычайно важного, требующего максимальной осмотрительности.

Лейла прошла мимо длинного ряда «мерседесов», миновала двух вооруженных охранников и вошла в роскошное, увенчанное куполом фойе высотного жилого здания в Камрание. Это роскошное сооружение на севере Тегерана, с квадратным метром стоимостью 15 000 долларов, предназначалось для бизнесменов, политиков и богатых представителей высшего класса. Впрочем, последние не спешили здесь селиться из-за наплыва слуг режима и промышленников – их закутанные в чадру жены и обувь, оставленная за прочными деревянными дверьми, буквально кричали о том, что это разбогатевшие выскочки. Само здание было образцом высшей степени вульгарности: повсюду мрамор и сверкающее золото, подделки под фрески эпохи Возрождения и колонны с вычурными греческими завитушками. Среди его обитателей были иностранный дипломат, избалованный сын известного политика и два члена парламента. Но охранники предназначались не для них. Они обеспечивали круглосуточную защиту известного клирика, духовного лица, который также оказался и новым клиентом Лейлы.

Имени ей не сообщили, велели только передать привратнику в ливрее, что ее ожидает обитатель двадцать третьего этажа. Привратником был пожилой, крошечный и бледный выходец из Решта на севере, которому по меньшей мере половина дома платила за то, что он держал рот на замке.

– Салям, ханум, вы действительно прекрасны, как мне и рассказывали, – сказал клирик, открыв дверь и вежливо поклонившись Лейле.

Он был сама элегантность; даже сейчас, облаченный в нижнюю одежду габаа, он казался весьма изысканным (а в верхней религиозной одежде и вовсе выглядел безупречно). Он был высоким, стройным, в дорогих очках, с безупречно подстриженной бородой.

Взяв манто и шарф Лейлы, он проводил ее в неимоверных размеров прихожую, забитую подделкой под мебель рококо и стульями из темного дерева с золотой парчой. Они прошли в спальню и сели на край кровати.

– Ты часто молишься, моя дорогая?

– Нет, господин. Моя семья не особенно религиозна.

– Ты веруешь?

– Я люблю Бога и Пророка, да благословит его Бог и приветствует, всем сердцем. И восхищаюсь имамами. Я очень почитаю все духовное, господин.

– Это хорошо, очень хорошо. Но занимаясь таким делом, ты должна проявлять чрезвычайную осторожность, чтобы оставаться незапятнанной в глазах Бога.

Лейла кивнула. Клиент читал ей наставления далеко не в первый раз, но вместо того чтобы рассердиться, она внимательно слушала его.

– Ты когда-нибудь вступала во временный брак – сиге?

– Нет, господин.

Лейла боялась признаться в том, что в своей сумочке постоянно носит фальшивые сиге, купленные у продажного муллы.

– Дочь моя, пока отношения между мужчиной и женщиной освящены в глазах Бога, они не являются аморальными. Тебе необходимо выучить слова молитвы сиге. Бог милостив. Никогда не поздно спастись.

Клирик зачитал молитву вслух на арабском и перевел ее на персидский: «Я вступаю в брак на определенный период времени с определенным махром».

Вместе Лейла и клирик повторили молитву на арабском, а потом она повторила ее еще раз одна.

– Теперь мы не согрешим. – Клирик похлопал ее по ноге и улыбнулся.

Сняв очки и кольца, он погасил свет у изголовья кровати, а потом они разделись в темноте и погрузились в запоминающий анатомическую форму матрас.

Клирик стал регулярным клиентом, и они встречались каждую неделю. Он был вежливым и внимательным, покупал ей подарки – почти всегда дешевое, вызывающее белье: ярко-красные трусики с прорезью, кружевные сорочки, от которых чесалось тело, пояса для чулок с подтяжками и прозрачные, словно кукольные, ночные платья. Лейла относила их Паризе, которая продавала их в салоне красоты. После секса они пили чай на балконе, любуясь простиравшимся у их ног городом с тысячами бетонных многоэтажек, растворявшихся в смоге. Самое высокое сооружение в Тегеране – расположенная в западной его части башня Миляд – казалось космическим кораблем в стиле семидесятых, приземлившимся на гигантский шпиль. В дни, когда смог немного развеивался, проглядывали даже горы на юге.

По мере того как росло доверие клирика к Лейле, он делился с ней своими заботами: неблагодарные дети и сварливая жена, отказывающая ему в близости. Он читал Лейле свои любимые стихи из Корана, в которых говорилось о рае и прекрасных садах, ожидающих благочестивых:

Реки из молока, чей вкус не меняется;

Реки из вина, приятные для пьющих;

И реки из очищенного меда.

Лейла заучивала их наизусть, что радовало клирика; она проявляла гораздо больше усердия, чем любой из испорченных тинейджеров, каких ему доводилось обучать. Она же, в свою очередь, привязалась к нему и стала воспринимать его как своего рода мудрого отца. Он пробуждал в ней высокодуховные чувства, как ни одно занятие эрфан, и учил ее, как хранить верность Господу, занимаясь своим делом. Его объяснения не походили на бесконечные разглагольствования по поводу морали или философские вопросы без реальных ответов. Наоборот, его слова казались удивительно верными и правильно передающими всю суть вопроса, словно были вложены Богом в уста самого Пророка. И с тех пор Лейла никогда не занималась сексом, прежде чем не прошепчет слов молитвы сиге.

Услышав от нее эту молитву впервые, судья рассмеялся:

– Ах, девочка моя, я так рад! Наконец-то можно не волноваться о том, что мы делаем что-то неправильное! Ну все, прямо гора с плеч свалилась!

– Но если духовные лица говорят, что это хорошо в глазах Бога, как я могу с ними спорить?

– Ну да, ты права. Кто мы такие, чтобы спорить с духовными лицами?

За тридцать лет, проведенных на службе Исламской республике, судья успел проникнуться цинизмом и мрачным чувством юмора по поводу того, чем обернулась революция. Люди, которым он доверял, которых любил и с которыми плечом к плечу сражался на улицах Тегерана, один за другим представали перед судом, словно система, поглотив и переварив, выплевывала их из себя. Многие хорошие люди, некоторые даже творцы исламской революции, находились ныне в тюрьме или под домашним арестом за то, что осмелились подвергнуть критике режим и Высшего руководителя. Судья давно принял решение: режим для него все равно что родной ребенок, от которого нельзя отвернуться. И еще он понимал, что любое слово против режима будет означать его личный крах.

Согласно уговору, судья в первый раз не заплатил Лейле. Он овладел ею сзади – в позе, которая нравилась почти всем ее клиентам. После этого она стала его сожительницей; никогда раньше он не спал с такой красивой женщиной. Он платил за квартиру и требовал, чтобы она была готова принять его в любое время суток. Всякий раз, как ему удавалось придумать какую-то отговорку для жены, он спешил в квартиру Лейлы. Он покупал ей разные подарки, включая дорогой ковер, который она приглядела в магазине на Вали-Аср. Лейла боялась, что он влюбляется в нее.

Постепенно Лейла начала ощущать удовлетворение. Она составила внушительный список респектабельных клиентов, и деньги текли рекой. Теперь она не выживала, а жила. Она рассчитала, что через несколько лет откроет свой салон красоты – хороший способ заработать в городе, в котором, несмотря ни на какие экономические кризисы, женщины всегда найдут средства на то, чтобы выглядеть лучше.

Потом она пересмотрела расчеты и решила, что управится за год. Впервые встретившись с Лейлой, Таймур сразу же захотел снять с ней фильм, на что она ответила отказом. Она поставила себе четкие правила: фотографировать без лица можно за дополнительную плату, но никаких видео. Таймур не сдавался. Тридцатидвухлетний дизайнер, живущий в маленькой квартире с родителями на востоке города, был буквально помешан на порно. Он хотел снять свой порнофильм, а Лейла была самой красивой из его знакомых девушек. Он предложил ей столько денег, что она, наконец, уступила, но только при условии, что он не будет показывать ее лицо и что конечный результат должен быть одобрен ею.

Таймура заводило самодельное порно. Чем похабнее и грубее, тем ближе к реальности и лучше. В последние годы Интернет почти подорвал тегеранский подпольный рынок порнофильмов. Но загружать и скачивать видео было опасно, ведь пользователя могли проследить. Таймур предпочитал компакт-диски. К тому же во время выборов или протестов власти специально замедляли скорость, чтобы не поощрять обмен видеороликами. В такие времена все возвращалось к привычному обмену дисками на улицах. Таймур слышал, что на площади Тупхане в центре продавали порно. Подпольные торговцы предлагали потенциальным покупателям супер – этим персидским словом называли порнофильм. Конечно, никаких гарантий тут не было. Некоторые получали подделку или пустые компакт-диски, но бывали и такие, кому удавалось таким образом раздобыть первоклассные фильмы. Путем проб и ошибок Таймур нашел надежного торговца, учтивого мужчину средних лет с копной черных волос, в темных джинсах, лоуферах и стильном джемпере.

– Послушай, друг, не впутывайся ты в это дело. Это все равно что тебя поймают с грузом героина. Смертный приговор, – сказал он Таймуру, покуривая сигарету и делая левой рукой жест, будто набрасывает себе на шею веревку. – Домашний материал трудно найти. У меня полно забугорного дерьма, но домашнее стоит дороже.

Всякий раз, как Интернет замедляли, торговца забрасывали просьбами о местном порно. Не с какими-то иностранными блондинками, но с прекрасными смуглыми иранками. Некоторые хотели, чтобы они оставались в платках и чадре, другие хотели видеть, как развлекаются молодые и красивые. Таймур скупал все, что было – в основном клипы, отосланные на иностранные порносайты в разряд «любительское видео»: девушки, снятые без их ведома, или девушки, специально прикрывавшие свои лица. Но были и такие, что показывали лица и сверкали своими грудями на заднем сиденье такси. Одна пара занималась сексом в парке. Другая в машине. Эти молодые люди рисковали жизнью.

Секс в Тегеране – это акт протеста. Только во время секса многие молодые люди ощущают себя по-настоящему свободными. По крайней мере в этом они контролируют свое тело, если не получается контролировать ничего другого, и секс становится оружием противостояния. Ответной отрицательной реакцией на годы сексуального подавления. В условиях, когда нужно постоянно лгать и скрывать естественные желания, теряется ценность обычного сексуального поведения.

Таймур показывал Лейле свою коллекцию. Раньше она уже смотрела иностранное порно с клиентами, и оно выглядело гораздо качественнее. Она знала, что смогла бы сделать лучше. И вот они договорились о съемке в квартире Лейлы, потому что Таймур жил с родителями. За визиты домой Лейла брала в два раза дороже; обычно она дожидалась текстового сообщения мужчины, а потом посетитель проходил через парковку в подвале, чтобы его не заметили соседи. Приходилось платить и консьержу-афганцу за молчание.

Перед началом съемки Лейла повторяла слова молитвы сиге так, чтобы Таймур их слышал. Таймуру же было все равно, он был в восторге от результата: четкие кадры с восхитительными подробностями, на которых видны все уголки и выпуклости женского тела. Он назвал получившееся видео «Тегеранские ночи» и сделал много копий на дисках, раздав их друзьям и даже продав знакомому торговцу. Через неделю порно с Лейлой уже было повсюду. Торговцы втюхивали его в центре и на площади Вали-Аср у кинотеатра «Кодс» по шесть долларов за диск без надписи – в два раза дороже классического «Бенни Хилла» и даже дороже «Отчаянных домохозяек» и «Остаться в живых». Этот фильм стал хитом продаж в различных магазинчиках электроники, разбросанных по всему городу и торгующих украденными мобильниками и контрабандой. Даже бутик с мраморным полом и кондиционером на севере Вали-Аср, известный тем, что подпольно продавал голливудские блокбастеры, сбыл пятьдесят копий «Тегеранских ночей». Диски доставались не из-под прилавка в служебном помещении, а из стеклянного ящика, поверх которого лежали поддельные ручки «Монблан».

Друзья Таймира тоже захотели снять свои фильмы. У Лейлы начался настоящий бизнес. За каждую съемку она брала по тысяче долларов и больше. Парни старались превзойти друг друга. Она снималась на балконе на высоком этаже, на заднем сиденье автомобиля, в парке и в горах. Большинство ценителей местного порно вскоре стали узнавать эти округлые черты, мягкий голос и полные губы девушки, которая так ловко раздвигала ноги в «Тегеранских ночах» и «Домохозяйке из Шираза». Но только несколько человек знали, кто это на самом деле, так как камера никогда не поднималась выше губ Лейлы, которые либо улыбались и раскрывались в сладострастном стоне, либо, что случалось чаще, охватывали эрегированный половой член.

Кайван был одним из тех, кого называли тегеранскими баче пульдар, то есть богатыми детьми. Он носил купленные на Вали-Аср часы «Ролекс», жил в доме с римскими колоннами на входе и с павлинами в саду. Летом устраивал вечеринки у бассейна, зимой катался на лыжах в Шемшаке, в сорока пяти минутах езды на север от Тегерана, где попивал контрабандную водку с тоником, закусывая мясом кабана в модном кафе. После лыжного сезона он отправлялся в Дубай – мекку отдыхающих иранцев, – где заказывал потрясающе красивых русских проституток.

Его отец по одобренной режимом лицензии импортировал американские принтеры известных марок. Несмотря на санкции, большинство правительственных учреждений продолжали покупать самые последние модели. Сделки проходили при участии Корпуса стражей исламской революции, самой влиятельной организации страны, подчиняющейся непосредственно Высшему руководителю, а это означало, что принтеры поступали с той же скоростью, что и прежде, через те же порты, через которые в страну ввозили алкоголь и наркотики.

Лучшим другом Кайвана был Бехфар, отец которого сколотил состояние на производстве продуктов питания. Международные санкции явились для него благом; несмотря на повышение цен, на основные продукты спрос был высок, как никогда, и все его семейство молилось, чтобы они продолжались вечно. Ушлый отец Бехфара умел подкупить кого надо и завел влиятельных знакомых, раздавая щедрые подарки и жертвуя деньги на выборные кампании. Также он спонсировал постройку мечети на Вали-Аср. Ходили слухи, что сам Высший руководитель пообещал ему, что за оказанные стране услуги бизнесмен больше не заплатит ни одной монеты налогов.

В свои двадцать с небольшим Кайван и его друзья были превосходным образчиком скучающей золотой молодежи. Банковские счета отцов подхлестывали их самомнение и внушали чувство собственной значимости. Деньги давали им ощущение безнаказанности и приучали к мысли, что в любой ситуации можно откупиться. Щедрое содержание означало, что недостатка в развлечениях и женщинах никогда не будет. Раскатывая по улицам столицы в своих «порше или «бугатти», они могли снять любую хихикающую девушку по щелчку пальца. Все было точно рассчитано. Некоторые соглашались прокатиться с ними просто так, ради флирта или секса. Почти все, как он подозревал, мечтали получить себе богатого мужа. Но особенно ему нравились откровенные шлюхи – высшего сорта, шикарного вида, с брендовыми шмотками и требовавшие за свои услуги 500 и больше долларов за ночь. Он переспал с каждой «работницей эскорта» высшего класса одного агентства с внушительным списком клиентов, небольшой офис которого располагался в Кейтарие. Не все из тех, кого он снимал на улицах, были проститутками, но, по негласному уговору, любая после поездки в бутик «Ред Валентино» в торговом центре Элахийе была готова раздвинуть ноги. И поскольку все они были похожи на куколок Барби, сделка казалась вполне справедливой.

Посмотрев фильмы с участием Лейлы, Кайван принялся расспрашивать о ней у своих знакомых и вышел на ее след. Ему хотелось встретиться с ней в реальности. Первую же их встречу он снял на айпад для личной коллекции, решив, что это лучшая проститутка из всех, что он видел за свою жизнь. В отличие от многих других женщин Лейла отличалась искренностью и непосредственностью. Она не играла напоказ и не старалась говорить детским голоском, как это пытаются делать многие тегеранские девушки. Кайван стал появляться с ней повсюду – на вечеринках в северном Тегеране и в роскошных горных шале. На рейв-пати на лыжном курорте Шемшак, двигаясь в разноцветных отблесках цветомузыки, Лейла притягивала к себе восхищенные взгляды. Золотая молодежь оказалась довольно пестрой компанией: трудно было отличить отпрыска разбогатевшего базаари от сына правительственного долати или потомка старой богатой семьи. Западное образование и небольшое знакомство с искусством позволяли сойти за своих.

Лейла раньше и не думала о том, что проникнет в самое высшее общество Тегерана. Ее красота и желание достичь чего-то большего заставляли ее стремиться все дальше и дальше, к мечте любой тегеранской девушки по вызову или эскорт-сотрудницы. Она оставила своих обычных клиентов, вроде клирика или судьи. Кайван теперь не платил Лейле за услуги, а просто покупал все, что ей требовалось. Было легко вообразить, что она его подружка.

«Тегеранские ночи» в конечном счете попали и в офис киберполиции. Диск, конфискованный при облаве, несколько недель пролежал под стопкой письменных показаний. Он не был подписан, и офисный работник уже собирался выбросить его в мусорную корзину, когда подумал, что это может быть копия «Элитного общества», которую он давал посмотреть коллеге. Вставив его в ноутбук, он увидел подпрыгивающие груди Лейлы и подумал, что это как-то скромновато в сравнении с привычным порно. Он передал его сержанту, а тот, в свою очередь, офицерам киберполиции на расследование.

Результаты борьбы с порнографией были неутешительными. Духовенство негодовало. Государство было озабочено. Вопрос обсуждался даже в парламенте. Были приняты поправки в закон, предусматривающие более жесткое наказание, в том числе и смертную казнь. Постоянно появлялись новые видео, и киберполиция была вынуждена предпринять решительные действия. Недавно всплыли частные видеозаписи сексуального содержания звезды сериалов Зары Амир Эбрахими, которые разошлись по всей стране; всего на черном рынке было продано более 100 000 копий компакт-дисков. Ситуация сложилась неловкая: актриса снялась в роли благочестивой героини в мыльной опере «Наргес» и стала символом добродетели и нравственной чистоты на государственном телевидении. Секс-видео знаменитости – не то, что хотелось бы видеть широковещательной компании Исламской республики ИРАН (IRIB). Эбрахими пришлось эмигрировать из страны.

Но даже угроза смертной казни не останавливала любителей разврата. Суды приговорили к казни двух человек за содержание порносайтов. Одному из них наказание сменили на пожизненное заключение – канадскому программисту иранского происхождения Саиду Малекпуру за «создание и модерирование сайтов взрослого содержания», а заодно и за оскорбление ислама.

Киберполиция часами рассматривала порнофильмы, пытаясь найти какие-нибудь зацепки, но опознать подозреваемых было почти непосильной задачей. Сотрудники просмотрели «Тегеранские ночи» несколько раз – видео походило на другие любительские съемки, но отличалось от них качеством исполнения.

Девушка со светлыми коротко стриженными волосами, в облегающем комбинезоне и с завязанной над пупком рубахой извивалась с грациозностью амазонки. Группа танцоров вкладывала друг другу в рот таблетки «экстази», двигаясь под поставленную диджеем долбежную композицию в стиле «хаус». На диване, перед стеклянным столиком с дорожками кокаина, сидели два известных актера. Дом принадлежал прославленной тусовщице, вернувшейся из эмиграции. Она занималась дизайном интерьеров и обставила свое жилье в готическом стиле: стрельчатые арки, красно-белые стены, тяжелые бархатные шторы и чугунные шестифутовые канделябры.

Лейла собиралась снять манто, как на Кайвана набросилась хозяйка дома.

– Чтобы ноги этой дженде в моем доме не было! Сколько раз я тебе говорила не приводить сюда девок?

Она затащила Кайвана на кухню. Лейла невозмутимо стояла в прихожей с платком на плечах, слегка удивившись тому, что ее назвали дженде. Сама она считала, что уже влилась в общество северного Тегерана, но, похоже, у хозяйки был натренированный взгляд. Кайван вернулся.

– Извини, детка. Я вызову тебе такси.

Так он впервые оставил ее одну.

– Ты говорил, что мы сегодня вместе пойдем на вечеринку.

– Знаю, но ты слышала. Хозяйка дома, ничего не поделаешь. Позову на следующей неделе.

– Вот ты засранец.

Тем же вечером Лейла решила уехать из Ирана и начать жизнь там, где ее никто не знал.

Лейла всегда считала, что единственная возможность пробиться наверх – это удачно выйти замуж, как сделала ее сестра. Порнофильмы принесли ей независимость, о которой она раньше и не мечтала, но этого было недостаточно. Она хотела мужа, любви и семьи, как у всех. Тусоваться с Кайваном, конечно, было весело, но она в нем ошиблась, и ее удивляла собственная наивность. Было же понятно с самого начала, что ему нравится трахаться с ней и даже нравится показываться в компании с ней, но никакой отпрыск из высшего общества не женится на шлюхе. Даже самые «продвинутые» парни, подражавшие всему западному, хотели жениться на девственнице – или, по крайней мере, на девушке из высшего класса, умевшей изображать из себя девственницу.

Париса пришла к тому же мнению и теперь работала проституткой в Дубае, где иранки ценились достаточно высоко (самыми дешевыми были китаянки и африканки). Теперь Париса зарабатывала почти тысячу долларов в час, а ведь она и наполовину не была такой шикарной, как Лейла.

В последнее время Лейла увлеклась доктором Фархангом Холакуи – знаменитостью из Лос-Анджелеса, радиоведущим со своей собственной программой. Пик его популярности прошел, но она до сих пор слушала его. Ему звонили в основном иранцы, живущие в Соединенных Штатах. Ни одна тема не считалась запретной, и он всегда спокойным и невозмутимым тоном давал различные разумные советы. По всей стране как домохозяйки, так и профессионалы загружали записи его программ или покупали компакт-диски на черном рынке. Он был современным, светским, настроенным против режима человеком, понимавшим психологические проблемы своих бывших соотечественников. Он рассуждал о циклах поведения, о контроле над собственной жизнью, о причинах и следствиях, об ответственности за свои поступки. Часто звонившие задавали вопрос: «Можно ли на самом деле изменить свою жизнь?», и он отвечал: «Конечно, это возможно; сначала нужно признать реальность, а потом понять, что будущее в ваших собственных руках».

Лейла знала, что делать. Она заработает денег в Дубае, а потом уедет в США и начнет все с начала. Она пролежала всю ночь не сомкнув глаз, охваченная этим неожиданным желанием покинуть Тегеран.

За Лейлой пришли в шесть утра, когда ее голова по-прежнему была занята мыслями о том, как поехать к Парисе. Когда ее усаживали в полицейскую машину, она дрожала от страха, понимая, что на этот раз все серьезнее, чем раньше.

Заметив на видео в углу экрана какую-то коробку с серийным номером, сотрудники киберполиции возликовали. Это был электрический счетчик Лейлы. Уже через несколько часов они вычислили, где она живет.

Ее отвезли прямо в Эвин. Никаких полицейских участков, никаких залов суда, никаких обвинений. По пути она в отчаянии набирала номер судьи. Ответа не было. Сплошные гудки. Прежде чем у нее отняли телефон, ей удалось отослать два сообщения, одно Кайвану, а другое судье. СРОЧНО НУЖНА ПОМОЩЬ. МЕНЯ ЗАБРАЛА ПОЛИЦИЯ.

Никто из них не ответил. Кайван испугался и стер все следы Лейлы из своей жизни. Судья к тому времени умер.

Большинство заключенных в камере были либо проститутками, либо женщинами, обвиненными в других преступлениях против морали, таких как прелюбодеяние. Поначалу Лейле трудно было отождествить себя с «уличными работницами», потому что в последнее время она усердно старалась позабыть о том времени, когда сама выходила на Тахт-э Тавус. Многие из них были наркоманками, и между ними то и дело вспыхивали драки. Лейла завоевала уважение среди них своими рассказами о звездных клиентах и вечеринках, позиционируя себя как порнозвезду на пути в Дубай – о чем мечтали все они. Она даже утешала женщин тем, что читала красивые отрывки из Корана, которым ее обучил клирик. Женщины в свою очередь утешали Лейлу своими историями о тюремных заключениях, за которыми всегда следовало освобождение, и уверяли, что ее выпустят через несколько месяцев.

Лейле сообщили, что ей назначен адвокат и она может позвонить родным. Ее мать, всхлипывая в трубку, сказала, что не вынесет визита в тюрьму из-за стыда, пообещав позвонить, когда Лейлу освободят.

Но долго в тюрьме Лейла не пробыла.

На заре прекрасного весеннего дня ее повесили.

Глава 6

Муртаза

Пригород имам Заде-Хассан, юго-запад Тегерана

Кровь была повсюду. Пропитывала лица и стекала по шеям. Липкой багровой пленкой поблескивала на груди, склеивая волосы и запекаясь на солнце. С каждым ударом поднималась капельками в воздух, образуя рубиновую дымку.

Муртаза стоял у задней стены, сжимая в руках цепь.

– Йа Хусейн! – выкрикивал нараспев он имя имама, наблюдая за своими товарищами.

Сорок человек в идеально выверенном движении под гипнотический ритм электротехно обрушивали цепи на свои обнаженные спины.

Они находились в хусейнии, в зале рядом с мечетью в юго-восточном пригороде, где Муртаза вырос. Двери были заперты, шторы задернуты. Темное и сырое помещение, заполненное запахом пота, крови и розовой воды, освещали лишь тусклые желтые лампочки, свисавшие на грязных проводах с низкого потолка. Справа от Муртазы большим кинжалом гаме бил себя в голову Абдула. Кровь выходила волнами, глаза с отражающейся в них болью были полузакрыты.

– Йа Хусейн!

Над всеми воплями возвышался голос предводителя – нечто среднее между стоном и чистым сопрано. Певчий стоял на небольшом возвышении, закинув голову назад, словно обращаясь к самому Богу. Впервые за все эти годы Муртаза рассмотрел его подробнее. Бородатый мужчина лет тридцати с чем-то, в очках со стальной оправой, голова повязана зеленым платком в манере Брюса Спрингстина. Эффект реверберации на микрофоне создавал особое «духовное» эхо, отражавшееся ритмичным биением.

– Йа! Йа… Йа… Йа…

– Хусейн! Хусейн… Хусейн… Хусейн…

– Йа Хусейн, – повторил Муртаза ровным шепотом.

В эти десять дней Ашуры – праздника в начале священного месяца мухаррам – правоверные вспоминали мученическую гибель внука Пророка имама Хусейна, убитого вместе с семьюдесятью двумя соратниками в битве при Кербеле в 680 году н. э. Но Муртаза присутствовал на тайном праздновании, скрытом от посторонних глаз, поскольку государство запретило кровавые самоистязания, заклеймив их варварством и фанатизмом. Но это не останавливало самых упорных, верующих в то, что некоторые дела касаются лишь самого человека и Бога и что государству не следует вмешиваться в их отношения. Жестокие церемонии считались проявлением любви к Хусейну, были частью их культуры, традицией, которую соблюдали отцы их отцов. Эти ритуалы лишь перешли в подполье, в охраняемые хусейнии и скрытые от посторонних глаз залы. Незаконный статус лишь придавал им еще большую значимость, сплачивал людей, как своего рода тайное братство. Муртаза принимал в них участие много лет, слышал те же песни в тех же помещениях.

– Хусейн отправился в Кербелу… – Певчий всхлипнул, и этот звук поглотил и выплюнул обратно микрофон, отправив его эхом летать по помещению: – …белу… белу… белу…

Мужчины ответили, подпрыгивая и продолжая хлестать себя цепями, громко выкрикивая эти слова, пока их не охватил транс.

– Хусейн! Хусейн! Хусейн! Хусейн! Хусейн!

Впервые в жизни Муртаза не присоединился к ним. Он просто стоял, будто наблюдая за происходящим новыми глазами. Его товарищи до удивления походили на столь ненавистных им посетителей рейв-вечеринок с севера Тегерана. Они точно так же были одурманены барабанным ритмом, но только в сочетании с адреналином и кортизолом вместо «экстази» и алкоголя. Впервые за все время фальшивые всхлипывания певчего показались ему смешными. Муртаза понял, что даже настоящие слезы, которые он выдавливал из себя каждый год, были вызваны не любовью к Богу или уважением к имаму Хусейну, а жалостью к себе.

Муртаза положил цепь и взял свою куртку. Товарищи попытались его остановить.

– Что с тобой? Куда собрался? – перегородили они выход.

Ничего не говоря, Муртаза протиснулся между ними, поднялся по лестнице и вышел наружу, на вечернюю улицу. Здесь проходила официальная, не такая строгая церемония в честь праздника Ашуры: ряды облаченных в черные одежды мужчин лишь делали вид, что бьют себя тупыми цепями. Женщины в толпе не столько наблюдали за самобичеванием, сколько заинтересованно разглядывали «самоистязателей». Муртаза прошел сквозь толпу и, оказавшись впереди процессии, обернулся и бросил на нее последний взгляд. Покачав головой, он пошел прочь, уже зная, что ему делать дальше.

Не успев родиться, Муртаза уже разочаровал своих родителей. Когда повитуха, подняв его на руках, слегка хлопнула по морщинистому личику, из крошечных розовых губ вырвался лишь едва слышный жалобный вздох.

– Какой он у вас слабенький. Не от мира сего, – сказала она, прикладывая его к груди матери.

Муртаза беспомощно ворочался в поисках соска, и даже когда его прижали ртом к заветной цели, ему не хватило сил, чтобы пососать молока.

Мужчины в его роду были невысокими, но широкоплечими и сильными. И у них рождались здоровые крепыши, невосприимчивые к любым болезням. Муртаза же рос худым и со временем только становился выше и стройнее. Женщины ворковали над ним, восхищаясь его своеобразной красотой – удивительно длинными ресницами и ангельским личиком. Почти все раннее детство Муртаза провел, не отходя ни на шаг от матери и цепляясь за ее чадру.

Революция стала настоящим благословением для семейства Каземи. Раньше бедность переходила из поколения в поколение, словно тяготеющее над ними проклятье. Имам Хомейни изменил их участь. Каземи всегда отличались религиозностью, и не только потому, что считались сайедами, то есть ведущими родословную от прямых потомков Пророка. Они посещали мечеть несколько раз в неделю и никогда не пропускали пятничных молитв. Когда недавно переселившийся в их район незнакомец установил на крыше своего дома спутниковую тарелку, мать Муртазы, Хадидже, первая отправилась в отделение «Басидж» в местной мечети и доложила об этом. Несколько часов спустя полицейский и двое молодых басиджи уничтожили тарелку, предупредив владельца, что в следующий раз уничтожат и его.

Семья проживала в небольшом кирпичном домике в ряду таких же кирпичных домов в пригороде имама Заде-Хассана на юго-западе, где единственными приличными зданиями были мечети, а из машин можно было увидеть лишь белые «прайды» или ржавые пикапы, в кузовах которых перевозили как разный хлам, так и людей. Впятером – Муртаза, его родители (Хадидже и Казем) и родители Казема – они жили и спали в двух комнатах, одна из которых днем служила гостиной. Узкие высокие окна закрывали грязные кружевные занавески, которые почти никогда не отдергивали. Вдоль голых, серых и отслаивающихся стен лежали персидские подушки, в углу стоял письменный стол из клееной фанеры. На нем теснились почти все их пожитки: телевизор, компьютер, бутылка туалетной воды, увеличительное стекло, щипцы, зубная паста и большой голубой тюбик крема «Нивеа». Под столом хранились сложенные одеяла и простыни. Кухней служил закуток в коридоре, где Хадидже готовила на переносной газовой плите, стоявшей рядом с холодильником с перекошенной дверцей, громко грохотавшим по ночам.

Многие мужские родственники Муртазы во время революции были настоящими хезболлахи, сражавшимися в составе небольших батальонов против неверных, левых и монархистов, получая за это уважение и хорошую работу. Им казалось, что они, представители крайне религиозных слоев населения, впервые за долгое время стали по-настоящему контролировать собственную жизнь и жизнь своих женщин. Но заодно вышло и так, что в результате революции женщины получили больше возможностей, чем раньше; впервые их родственницы могли продолжить образование после начальной школы, уверенные в том, что исламская образовательная система их не «испортит». В Тегеран устремился поток дальних родственников и родственниц из деревни в центральном Иране. Семья черпала силы в своей многочисленности. Один дядя, который следил за соседями и охотно выдавал недовольных исламским революционерам, заслужил должность в одном вновь образованном министерстве. Еще одним их преимуществом было кумовство, и вскоре многие представители рода Каземи устроились там помощниками секретарей, уборщиками и даже офисными сотрудниками. Но, в отличие от родственников Сомайи, Каземи, несмотря на обретенную власть и увеличившиеся доходы, продолжали ненавидеть и сторониться людей, не разделявших их религиозных и политических взглядов – особенно тех, кто изо всех сил пытался пролезть наверх, забывая о морали. Они отгородились от всякого чуждого влияния извне, и это было основной тактикой их выживания.

На пользу Каземи пошла и война. Муртаза был еще младенцем, когда двух его юных братьев, Али и Хади, вступивших в добровольческий отряд «Басидж», отправили на войну с Ираком. Это случилось ближе к концу внутренней междоусобицы, когда Хадидже заплатила одному изготовителю фальшивых документов с площади Тупхане, чтобы он исправил возраст в свидетельстве о рождении Али. Одним росчерком пера пятнадцатилетний Али стал старше на три года. Послать сына на войну для Хадидже было знаком благодарности и проявлением любви к святому Хомейни и Богу. Али с Хади тут же перевели на передовую, где они продержались около года, наблюдая, как погибают их товарищи – некоторые в ходе печально известных «человеческих волн». Это была самоубийственная тактика – солдаты под артиллерийским огнем противника шли на минные поля, чтобы расчистить их для последующих отрядов. В награду им обещали славу мучеников и девственниц в раю.

В конце концов Али погиб от взрыва ракеты; каким-то чудом он прожил достаточно, чтобы подобрать свои выпавшие из живота внутренности, запихнуть их с мусором обратно и, прежде чем застыть навсегда, прошептать слова предсмертной молитвы. Менее чем через неделю погиб Хади; тело его так и не нашли. После смерти о братьях стали слагать легенды, украшая их с каждым разом все более впечатляющими подробностями о том, как парни бесстрашно шли навстречу врагу, уклоняясь от пуль и бомб, убивая десятки солдат из автомата Калашникова, с возгласом «Аллах Акбар» на устах и с Хомейни в сердце. Они стали настоящими героями войны, и с таким активом род Каземи при новом исламском порядке поднялся еще на пару ступеней. Фотографии Али и Хади украшали не только полки в доме, но и стены местных учреждений.

Крохи мученической славы перепадали и живым. Отец Муртазы оставил работу офисного уборщика и с помощью фонда поддержки родственников мучеников открыл свою компанию такси.

Но гордость за своих героев не умаляла не утихавшей со временем боли родных от их потери. Кроме того, с каждым годом становилось все очевиднее, что Муртаза – полная противоположность своих храбрых братьев. В раннем детстве он предпочитал играть сам по себе или в компании тетушек. Самой любимой была игра в персидского принца – тетушки наряжали его в красивые одежды и красили ногти красным лаком; узнав об этом, Казем отхлестал пятилетнего ребенка по лицу.

Муртаза с ранних лет ощутил презрение к себе со стороны отца, переросшее в отвращение. Когда ему исполнилось десять, отец начал регулярно пороть его ремнем. По ночам Муртаза слышал, как отец всхлипывает и кричит на Хадидже: «У меня было два сына, а из-за тебя не осталось ни одного!»

Больше всего на свете Муртаза мечтал стать таким, как братья. Хадидже постоянно их вспоминала, надеясь возбудить в младшем сыне зависть рассказами о их доблести и заставить его подражать местным сорванцам, не боящимся ничего на свете. Муртаза и старался подражать – играл в футбол в переулках и даже немного преуспел в этом занятии, несмотря на иррациональный страх перед мячом. После школы он ошивался в компании хулиганов. Облачался в старую одежду Хади и Али, с затхлым запахом и слишком большую для него, надеясь, что через ткань каким-то образом ему передастся их доблесть. Даже если родители и не замечали этого, Муртаза стал самым целеустремленным и упорным ребенком, когда-либо рождавшимся у Каземи.

В прихожей мечети сгрудились мальчишки. Муртаза стоял позади всех, в начищенных растительным маслом сияющих ботинках и в такой накрахмаленной новенькой рубашке, что она казалась сделанной из картона. Из-за дверей ему что-то кричала Хадидже, размахивая руками и предлагая пробиться вперед, как это делали другие. Но Муртазу постоянно отталкивали назад.

Мечети служат центрами местной общественной жизни; не только местом религиозного поклонения, но и своего рода клубами. Прихожане приходят сюда задолго до молитв, чтобы встретиться с друзьями и поделиться слухами. В священные месяцы и во время навруза, Нового года, здесь раздают еду и одежду нищим. Здесь ссужают деньги бедным семьям и помогают им собрать средства для брака. Мечеть, рядом с которой жила семья Муртазы, служила заодно и штаб-квартирой отделения «Басидж».

Хадидже пыталась отговорить Муртазу от вступления в Басидж-э Мостазафин, то есть в добровольческое ополчение «Мобилизация угнетенных», хотя это и было ее тайным желанием. Она считала, что такой тщедушный, худой двенадцатилетний мальчик с длинными руками и ногами, готовый расплакаться при любой обиде, для этого совершенно не подходит. Муртаза настаивал. Когда он станет басиджи, все начнут уважать его, как его героических братьев. Наконец Хадидже сдалась – в немалой степени потому, что для их не слишком обеспеченной семьи было вовсе неплохо, что хотя бы раз в неделю его будут кормить и заботиться о нем.

Отец Муртазы, Казем, и прежде был не против разок- другой покурить опиум, но после гибели старших сыновей пристрастился к этому занятию. Вскоре на это увлечение стала уходить вся его государственная пенсия и пособие Бонъяд-э Шахид, фонда помощи родным мучеников. Когда закончились и деньги, вырученные за ювелирные украшения Хадидже, он продал свою с трудом сводящую концы с концами компанию такси. Почти все дни напролет он проводил, склонившись над небольшим мангалом, курильницей, разгребая щипцами раскаленные угли. А когда не курил, кричал на Хадидже или Муртазу.

После регистрации всех мальчиков провели в классную комнату в соседней хусейнии. Смотритель мечети Голам, сгорбленный и жилистый мужчина в потускневшей одежде, носился по комнате, что-то поправляя в самый последний момент. Никто никогда не видел, чтобы он отдыхал или сидел спокойно. В перерывах между завариванием чая, подметанием полов, чисткой обуви и ковров, молитвами, посыпанием хлоркой уборных и поливанием растений он нарочито унижался перед теми, кого считал выше себя по положению, то есть перед всеми. Он был из рода потомственных безграмотных смотрителей и сторожей, и это занятие досталось ему по наследству от отца. Теперь он жил в небольшой комнатке возле прихожей с женой и двумя маленькими дочерьми.

Цыкнув на детей в последний раз и зашаркав ногами, Голам удалился. Вошел Командир – с холодным взглядом и марширующей походкой, что как нельзя лучше подходило к его полувоенной одежде: брюкам с большими карманами и свободно свисающей рубахе цвета хаки. Некое подобие формы, но на повседневный манер, без каких-либо знаков различия. В «Басидж» все братья, все равны. Скрывающая тонкие губы борода с проседью и копна густых волос на голове. Большой мясистый живот выпирает при каждом вдохе.

– Салям алейкум! Вы – наша будущая армия. Вы – представители Исламской республики Иран. Все мы здесь, чтобы служить Богу и его Пророку, да благословит его Бог. Мы возглавим борьбу Высшего руководителя с неверными, с последователями Западами и сионизма. Смерть Израилю!

– Смерть Израилю! – Все дети, примерно одного возраста с Муртазой, словно попугаи повторили этот возглас, хотя немногие из них знали, что такое сионизм или почему Иран считает Запад своим врагом.

Братья Ахмади при этом даже потрясли кулаками. Это были сыновья бывшего лидера хезболлахи, научившего их еще в четыре года сжигать американский флаг и кричать «Смерть Америке!» под одобрительные возгласы во время семейных праздников. Хаджи Ахмади одним из первых вступил в «Басидж» в 1980 году, когда Хомейни описал планы по созданию великого народного ополчения численностью в двадцать миллионов. В первые дни это были всего лишь добровольческие отряды, помогавшие Стражам революции; их также отправляли воевать с сепаратистами, белуджами, курдами и туркменами. Во время войны с Ираком их отправляли на передовую. Получив ранение шрапнелью в ногу, Хаджи Ахмади вернулся домой еще более преданным Исламской республике и преисполненным намерений осуждать и приговаривать к наказанию грешников, следить за строгим соблюдением моральных правил и подавлять протесты. Он был немного разочарован тем, что «Басидж» в каком-то смысле вместо военной организации превратился в детско-молодежные центры. Сам он не сомневаясь отдал бы жизнь за Высшего руководителя и того же ожидал от своих сыновей.

Командир прошелся мимо детей, громко приказав им встать перед партами, и осмотрел своих новых подопечных. Над каждым он нависал так близко, что его брюхо касалось их костлявой груди. Выдохнув из ноздрей теплый влажный воздух в лицо Муртазе, он двинулся дальше и остановился у похожего на хулигана мальчишки – возможно, почувствовав мятежный дух в самоуверенных черных глазах, которые невозмутимо встречали его взгляд. Эбрахим – Эбби для краткости – казался довольно красивым даже в грязной одежде и дырявой обуви. Он с восьми лет подрабатывал разносчиком на базаре и играл в чайных в нарды на деньги. А если не играл и не отлынивал от школы, то задумывал какую-то очередную шалость. Отец поколачивал его просто так, на всякий случай; когда же ему случалось провиниться, то его выгоняли спать на улицу.

Командир уставился на хулигана:

– А ну встань СМИРНО!

Эбби топнул ногой и, резко вскинув руку, отдал салют и воскликнул:

– Так точно!

Самодовольное тщеславие не позволило Командиру заметить, что мальчишка на самом деле передразнивает его. Затем мужчина перевел взгляд на следующего. Родители Мехрана уговорили его не надевать новые кроссовки, придающие ему слишком «западный вид» балаа-шахри, ребенка из элитных районов, не подходящий для «Басидж». Но даже без кроссовок его выдавала удлиненная стрижка, модная рубашка и проглядывающая из-под куртки золотая цепочка. Мать Мехрана десять лет работала уборщицей в жилых домах на севере Тегерана и рассказывала своим детям о жизни, о которой они могли только мечтать. Она убедила его вступить в «Басидж» по той же причине, по которой в него вступили Эбби и почти половина группы: предоставляемые этой организацией дополнительные преимущества. Редкие семьи в их районе могли позволить своим детям посещать бассейн, играть на настоящем футбольном поле или ходить на экскурсии в горы с перспективой остаться в летнем лагере. Иногда их даже бесплатно кормили, предоставляли займы под низкие проценты и помогали поступить в высшие учебные заведения. В университетах существовала квота в сорок процентов для басиджи. Проведенное в «Басидж» время также учитывалось как обязательная военная служба. Для мальчиков «Басидж» был отчасти исламской скаутской организацией и отчасти масонским клубом. При определенном усердии они могли даже получить в нем оплачиваемую работу. Понятно, что не слишком обеспеченные семьи старались не упустить такую возможность.

Но они старались молчать о своих истинных намерениях. Все знали о распространенных в их обществе проблемах, таких как как наркомания, бедность, долги, семейные споры и разногласия в браке. Но любое проявление вольнодумия тщательно скрывалось. Никто не знал, что мать Мехрана работала уборщицей и горничной на севере Тегерана, где подавала алкоголь на вечеринках, что их сын не молится или что родители Эбби считают религию пустой тратой времени.

Если многие традиционные религиозные семьи, сонати, понемногу привыкали к новым реалиям современной городской жизни, то истинные басиджи или хезболлахи строго придерживались того образа жизни и ценностей, которые считали неотъемлемой частью своей религии. Даже мать Мехрана знала границы. Развод в их среде до сих пор считался позором. Женщина, задумывающаяся о разводе, просто бравировала своей неразумностью и легкомыслием, каким бы неверным ни был ее муж. Мать Мехрана все еще произносила слово талааг, «развод», шепотом, словно запрещенное, несмотря на то, что половина ее работодателей были разведены.

Абдула был сыном водителя автобуса, а его дед – главой подчинявшейся «Басидж» профсоюзной организации водителей. Многие работники из другого профсоюза считали, что «Басидж» хочет ослабить их единство. Абдулу учили не смотреть женщинам в глаза и не пожимать им руку, чтобы защитить себя от похотливых мыслей и чувств. Он уже знал большинство стихов Корана наизусть. Для семьи Абдулы вступление в «Басидж» было проявлением законопослушания и хедмата, готовности служить на благо общества, шансом продемонстрировать свою верность государству. Они считали, что тем самым совершают благое дело. Маджид, сын местного муллы, не совсем строго придерживался принципов ислама, но в нем воспитали убеждение, что ценность человека зависит от того, как он защищает Бога и придерживается морального поведения. Для мальчиков вроде близнецов Ахмади быть басиджи значило получить высокую репутацию и власть. Из подростков и молодых людей на мотоциклах и с дубинками в руках получались лучшие защитники Исламской республики, порождающие страх в сердцах людей.

Удовлетворившись тем, что достаточно запугал мальчиков, Командир дал им задание – выучить пять отрывков из Корана и прочитать их на следующем еженедельном собрании.

– Скажите, пожалуйста, а когда нам дадут оружие? – произнесли близнецы Ахмади почти одновременно.

Хаджи Ахмади, стоявший со скрещенными руками в дверном проеме, гордо усмехнулся.

– Терпение, ребята. Усердно работайте, доказывайте свою верность, и вы достигнете высокого положения. Возможно, даже когда-нибудь станете командиром, вроде меня.

Командир вышел, оставив их одних. Эбби первым нарушил молчание, посмотрев на Муртазу и решив, что из него получится благодарный слушатель.

– Ой, я забыл поздравить Командира.

– С чем?

– С тем, что он уже на девятом месяце и вот-вот родит!

Мальчишки громко захохотали. Улыбка проскользнула даже на губах серьезного Абдулы.

– Прояви хотя бы немного уважения, – зашипели близнецы Ахмади.

– Да расслабьтесь вы. Получите вы скоро свое оружие. Может, хоть тогда будете сидеть не с таким кислым видом, будто вам засунули в зад по железному пруту.

Близнецы встали, глухо ворча.

– Он что, ваш дядя или кто? Чего вы такие хмурые?

– Нельзя так говорить о командире «Басидж».

– А вам нельзя так говорить со мной, когда на вас надеты такие брюки, будто их вам сшила бабушка, – с этими словами Эбби выскочил из класса, прежде чем близнецы схватили его.

По пути домой Муртаза увидел, как Эбби гоняет мяч с уличными хулиганами.

– Ты разве не боишься братьев Ахмади? Вот расскажут они обо всем Командиру, и у тебя будут неприятности.

– Может, я люблю неприятности. А эти Ахмади все равно скоро у меня из рук будут есть, вот увидишь.

Муртаза улыбнулся.

– Тебя родители уговорили вступить в «Басидж»? – спросил Эбби.

Муртаза повторил слова, которые слышал с рождения:

– Я хочу служить Богу и моей стране. Это наш долг. И если нас отправят на войну, я готов сражаться, как мои братья.

– Что? И готов тут же попасть в могилу? Извини, но на настоящей войне ты не продержишься и пяти минут. Я бы тебе не поручил даже банку с газировкой подносить, не то что автомат в руках держать.

Муртаза бросился на Эбби, стуча в его грудь кулаками. Эбби даже не пошелохнулся.

– Эй, ладно тебе. Ну да, я заслужил. Я просто пошутил. На самом деле ты крутой. А все эти жесткие ребята вроде близнецов просто идиоты.

В знак примирения Эбби достал из кармана пригоршню пыльного изюма. Муртаза пожевал немного и спросил:

– А ты сам зачем вступил?

– Просто моя мать ужасно готовит, – невозмутимо ответил Эбби.

Муртаза засмеялся.

На следующий день ребята выстроились у кабинета Командира. Первым вызвали Муртазу. Он зашел внутрь и начал с выражением читать:

– Те, которые враждуют с Аллахом… [1]

– Не слышу тебя. Стань здесь, мальчик.

Командир жестом приказал Муртазе встать за его письменный стол. Муртаза начал снова:

– Те, которые враждуют с Аллахом и Его Посланником, будут унижены, как были унижены их предшественники. Мы eже…

Командир встал и подошел к Муртазе, который шагнул назад. Командир не останавливался, пока Муртаза не наткнулся на стену, после чего прижался своим животом к груди мальчика. Тот продолжал, повышая голос:

– Мы уже ниспослали ясные знамения, а для неверующих уготованы унизительные мучения.

Командир двигал тазом, сжимая и разжимая ягодицы. Опустив глаза на пол, Муртаза продолжал читать:

– В тот день Аллах воскресит их всех и поведает им о том, что они совершили. Аллах исчислил это, а они забыли. Аллах – Свидетель всякой вещи…

Когда Командир тяжело задышал, Муртаза заплакал. Он с трудом выдавливал из себя слова. Командир остановился с выражением удивления на лице.

– Пути Господа всегда тяжелы, но почему ты плачешь? Тебя не радует духовная связь с Ним?

– Радует, учитель.

– Плакать, произнося слова Бога, – это грех. Лучше тебе подыскать достойное объяснение своим слезам.

– Извините. Извините.

– Я прощу тебя, но только потому, что ты выучил домашнее задание. Ты не должен бояться духовного пробуждения, когда мы остаемся наедине с Богом. Ты понимаешь меня? Или мне рассказать об этом твоим родителям?

– Я понимаю вас. Пожалуйста, не говорите моим родителям.

Командир кинул. Муртазу охватило чувство облегчения и благодарности за проявленную к нему снисходительность.

Следующим отвечать пошел Эбби. Командир продержал его дольше всех. Эбби вышел молчаливым и хмурым.

Через несколько месяцев Муртаза влюбился до безумия. Ему казалось, что он готов на любую ужасную смерть, лишь бы Эбби заключил его в свои объятья. Муртаза не в первый раз влюблялся в мальчика. Когда ему было семь лет, он, к ужасу родителей, несколько раз показывал свой напряженный член двоюродному брату Джафару. Но они не поняли, что уже в таком юном возрасте Муртаза испытал первые муки сексуальной страсти.

Эбби догадывался об этом. Но его это не останавливало. Он наслаждался вниманием к себе. Уличная жизнь приучила его ко всяким странностям и причудам. Его главными учителями были рабочие, торговцы с черного рынка, хулиганы и проститутки. Они рассказывали ему обо всем, и не было ничего такого, чему бы он удивился. Его дядя был отчасти трансвеститом и иногда расхаживал по улице в платье, накрасив губы; некоторые считали его сумасшедшим и старались держаться подальше, другие плевали на него. Эбби относился к Муртазе без всякого пренебрежения и не осуждал его. Благодаря этому Муртаза доверился ему, как не доверялся больше никому. Эбби единственный знал, что Муртаза тайком собирал и сушил цветы или что ему нравилось прикасаться к шелковым чадрам на базаре.

Все быстро изменилось. Гораздо быстрее, чем ожидал Муртаза. Впервые за всю свою жизнь он почувствовал себя нужным. Его дяди хлопали его по плечу. Местный пекарь, член профсоюза «Басидж» пекарей, обслуживал его и других басиджи вне очереди. В средней школе мальчиков басиджи назначали старостами класса. К Муртазе обращались, когда кто-то тоже хотел вступить в «Басидж».

Муртаза гордился своей принадлежностью к чему-то большому и влиятельному. Командир говорил, что по всей стране миллионы членов «Басидж». На самом деле никто не знал точного количества, но отделения были в школах, университетах, мечетях, на фабриках и заводах, в государственных учреждениях и на частных предприятиях. Они были в городах и поселках, и даже среди племен в удаленных регионах. В общем, повсюду.

Муртаза не столько изменил свои взгляды, сколько обрел их впервые. Постоянные лекции возымели эффект. Исламские ученые наперебой предупреждали о моральном разложении, подогревая их интерес отдельными пикантными подробностями, достаточными, чтобы составить представление о том, чего следует остерегаться. Глаза мальчиков горели гордостью, когда им говорили, что они теперь хранители чести и достоинства своих сограждан. Местный мулла воспламенял их негодование, осуждая социальное неравенство или западную развращенность, угрожавшие Исламской республике.

На регулярных встречах с ветеранами, сражавшимися на передовой с иракцами, им внушали мысли о величии и романтизме войны. Мальчишки страстно мечтали взять в руки новейшие автоматы, которые им показывали в фильмах, и испытать себя в бою, чтобы пережить самую чистую любовь в своей жизни – любовь к братьям по оружию. Им демонстрировали кадры тренировок в лагерях «Басидж». Под энергичную музыку мужчины в камуфляже бегали по горной местности и стреляли, а вокруг них взрывались бомбы. После этого мальчишки еще сильнее уверялись в непобедимости своей организации. И даже если они когда-нибудь падут в бою, то покроют себя неувядаемой славой. Высшая честь для басиджи – это пожертвовать своей жизнью. В любом случае ситуация выигрышная, как ни крути.

Иногда казалось, что Иран уже находится в состоянии войны. В мечети и по телевизору постоянно говорили о том, что миром управляют сионисты и что Израиль может вторгнуться в Иран в любой момент. Газеты пестрели заголовками: «ИЗРАИЛЬ ОБЪЯВЛЯЕТ ДАТУ НАПАДЕНИЯ НА ИРАН».

Ответы Высшего руководителя всегда внушали мальчишкам надежду. В своей речи в Мешхеде он, например, заявил: «Стоит Израилю сделать один неверный шаг, и мы сровняем Тель-Авив с землей!»

«Басидж» дал Муртазе цель в жизни. Обязательства перед Богом и страной укрепили его решимость бороться с постыдным влечением к своему полу.

По мере того как мальчики вступали в период полового созревания, целые толпы клириков пытались смягчить их похоть, читая лекции об опасности плотского вожделения. Но эти разглагольствования только усиливали их гнев. Гнев от того, что они не могут бороться с желанием. Гнев к тем, кто потворствовал им. Гнев к тем женщинам, которые их соблазняли.

Гнев Муртазы по большей части был направлен на самого себя, на то, что он невольно пробудил похоть в самом Командире. Муртаза боялся, что Командир обвинит его в испорченности, и он чувствовал себя ответственным за еженедельные оскорбления. Командир продолжал тереться об него, пока он не начинал плакать. Наверное, так и происходит с подобными ему мальчиками.

Уроки морали – дарс-э ахлааг – Командир пригласил читать аятоллу в черном тюрбане, который говорил о своей принадлежности к потомкам Пророка. Благодаря неустанной саморекламе, он достиг статуса ведущего эксперта по этике и стандартам, что одновременно помогло ему значительно увеличить банковский счет. Ездил он везде исключительно на своем белом «мерседесе». На улице Вали-Аср красовался огромный рекламный щит с его улыбающимся лицом и предложением услуг по разумным ценам. Командиру пришлось попотеть, чтобы договориться о скидке.

Появление знаменитости стало для Муртазы одним из центральных событий того года. Даже смотритель Голам буквально вышел из себя, услыхав о том, что его мечеть посетит такое известное лицо. Он видел плакат и слышал рекламу клирика по радио; он три дня наводил чистоту и потребовал от жены купить новую чадру. Он даже попросил, чтобы его дочерям разрешили стоять за дверью и выслушивать мудрые советы духовного лица, но, конечно же, его отругали за одну такую мысль. Пусть его дочери и выглядят еще девочками, но они опасно приблизились к возрасту начала менструаций – а в таком случае женщинам запрещалось находиться в мечети рядом с басиджи.

Лекции аятоллы укрепили решение Муртазы бороться со своими страстями с тем, чтобы посвятить себя Богу и организации «Басидж». Но он с трудом заставлял себя прислушиваться к гневным речам аятоллы, обвиняющим именно грех гомосексуальности. Клирик цитировал отрывки из Корана о Лоте, которого Бог наказал за содомию, и с негодованием утверждал, что геи низменнее собак и свиней, обвиняя их в распространении СПИДа. С каждой лекцией Муртаза сильнее убеждался в великой греховности своих мыслей. На четвертый раз он поклялся, что больше не будет встречаться с Эбби. Это было нетрудно, потому что в последнее время Эбби не появлялся. Муртаза догадывался почему, но оба они никогда не говорили о том, что происходило в кабинете Командира. Муртаза слышал, что Эбби начал покуривать шише в местном парке в компании опустившихся наркоманов.

Год спустя Эбби и вовсе пропал.

– Он обязательно объявится. Он и раньше где-то постоянно шлялся, – говорил его отец.

Но Эбби так и не появился. Услышав слухи о том, что тело его бывшего друга видели у Шуш, где иногда находили трупы наркоманов-утопленников, Муртаза расплакался.

В тот же год и Командир ушел в отставку, а на его место назначили другого человека. Командир Аббас Язди носил на плечах черно-белую куфию в знак солидарности с палестинскими братьями. Занятия в «Басидж» приобрели более политический характер. Язди пичкал мальчиков рассказами о революции и давал им списки для домашнего чтения. Муртаза нашел себе нового героя в лице Али Шариати – получившего образование в Сорбонне академика, которого при шахе посадили в тюрьму и который умер до исламской революции. Но перед смертью Шариати успел по-новому переосмыслить мусульманскую веру и ее влияние на широкие массы, умелым образом сочетая западную философию и социологию с принципами шиитского ислама. В результате получилась доктрина, в которой нашлось место классовой борьбе, революции и исламскому пуританству в качестве основополагающей базы.

Дядя Муртазы из хезболлахи признал в командире Язди известного ветерана войны и революционера, одного из видных членов Корпуса стражей исламской революции – организации, известной также как «Сепах». В ней командир Язди стяжал себе репутацию честного и неподкупного лидера. При этом он презирал клириков. В ранний период Исламской республики, в начале 1980-х годов, командир Язди возглавлял охрану одного известного духовного лица, придерживающегося ультраконсервативных взглядов и ратующего за наказания вроде побивания камнями. Он призывал к буквальному толкованию Корана и строгому следованию исламским законам. Его также в качестве одной из основных своих целей выбрала МЕК. Когда клирика положили в больницу, некий осведомитель сообщил, что МЕК готовит покушение. Командир Язди расставил своих людей в больнице и нервно расхаживал по палатам с автоматом в руках. Убийца явился на третий день. Медсестра увидела мужчину, одетого доктором, и по его путаным ответам признала в нем самозванца. Она закричала, позвала на помощь и в панике побежала к черному выходу. Язди подбежал к лестничному пролету как раз вовремя, чтобы увидеть самозванца и выстрелить в него, но тому каким-то образом удалось увернуться и скрыться. Язди побежал к палате клирика, с тревогой заметив, что рядом с ней нет охраны, а дверь открыта. Он снял автомат с плеча, подобрался поближе и заглянул внутрь. Солдат лежал сверху клирика, который сомкнул над ним руки, прижимая к себе. Наконец клирик ослабил объятья, и солдат, пошатываясь, направился к выходу. Едва он вышел, как Язди припечатал его к стене.

– Какого черта тут происходит?

Солдат побагровел от смущения.

– Извините, но вы должны помочь мне. Он так постоянно делает. Он говорит, что, прижимая меня к себе, он заботится о моем духовном развитии и передает мне энергию Бога через свое тело. Только это что-то не похоже на богоугодное дело. Я даже не знаю, как быть.

Язди пришел в ярость. Он ворвался внутрь и ясно высказал клирику все, что думает о его «духовности». Тот посоветовал ему успокоиться и сказал, что простолюдинам, далеким от Бога, трудно понять, как действует религия. Язди в гневе вышел и приказал своим подчиненным свернуть операцию. На дисциплинарном слушании, когда позорное разжалование казалось неминуемым, он предъявил свои обвинения клирику.

– Да, мы знаем. Известно также, что он трогал мальчиков. Послушайте, мы уважаем ваше негодование. Оно говорит о том, что вы высокоморальный человек. Но что мы можем поделать? Вы же знаете, какие у него связи. Это один из тех случаев, когда мы вынуждены отступить, – сказал ему следователь.

Обвинения с командира Язди были сняты, и ему объявили благодарность за безупречное поведение. Но он не собирался оставлять это дело и добрался до бригадного генерала. Генерал тоже недолюбливал клириков, и так получилось, что он был знакомым одного из самых влиятельных политиков страны. Клирика исключили из парламента, но вскоре он снова вернулся к общественной жизни. Командир Язди в отвращении подал в отставку и решил заняться воспитанием молодых басиджи в надежде внушить истинные ценности новому поколению.

Когда начались протесты по поводу выборов 2009 года, Муртаза все больше времени проводил с близнецами, которых считал образцом мужественного поведения. Мехран к тому времени оставил «Басидж». Он ушел, когда некоторые парни начали останавливать машины в районе и запугивать тех, кто слишком громко включал музыку.

– Не хочу быть говнюком, который портит жизнь людям, – сказал он, глядя на Муртазу.

В хусейнии им показывали видеозаписи протестующих. Государственное телевидение без устали порицало преступников, угрожавших безопасности страны. Мальчики выслушивали похвалы в адрес погибшего на своем посту басиджи Саане Жале, подстреленного демонстрантами. Телевидение показывало фотографию бородатого Жале с его товарищами-басиджи. Но Муртаза, как и все остальные в его классе, не знал, что Жале, скорее всего, убил правительственный снайпер. Друзья Жале заявили, что он даже не состоял в «Басидж» и что фотография, скорее всего, была обработана в «Фарсе», новостном агентстве, связанном со Стражами революции. На самом деле, как утверждали они, Жале был курдом-суннитом, студентом художественного учебного заведения, и власти использовали его гибель для своей пропаганды.

И все же мальчики горели жаждой мести за убийство своих собратьев, и им не терпелось приступить к решительным действиям. Но они были слишком неопытными, чтобы бросать их в бой. Старшие басиджи хвастались своими подвигами, показывая снятые на телефоны кадры избиений и массовых арестов. На вторую неделю протестов Муртаза с товарищами выехали на улицы на мотоциклах, которые им дал отец близнецов, Хаджи Ахмади. Служба безопасности не подпустила мальчишек к району столкновений, но испуганные лица прохожих при их появлении пробуждали в них гордость и чувство собственной значимости. Муртаза же ничего такого не испытывал. Его переполняла одна лишь печаль, отчего он еще сильнее сердился на себя. «Дурак, что с тобой не так?» – повторял он себе, порой даже вслух. Однажды Хадидже услышала его, но ничего не сказала, радуясь, что Муртаза борется с собственной слабостью.

Однажды ночью, через неделю после начала протестов, Муртаза услышал, как семья Мехрана кричит «Аллах Акбар», «Бог велик», с крыши своего дома. Это был крик протестующих, который использовался еще во время столкновений с шахом. Муртаза испугался за Мехрана и его родственников; он знал, что его отряд патрулирует улицы и прислушивается к крикам в ожидании, когда можно будет ворваться в чей-то дом. Муртаза не знал, что в дом Мехрана ворвался другой отряд, но командир, не согласный с насильственными действиями против демонстрантов, отослал своих подчиненных и позволил родным Мехрана тайком выйти. Также Муртаза не знал, что некоторые басиджи по всему городу отказывались избивать протестующих и подчиняться начальству.

После подавления протестов басиджи стали ненавидеть еще сильнее. Великий аятолла Монтазери, один из самых высокопоставленных шиитских клириков и один из лидеров исламской революции, публично осудил вмешательство «Басидж» в акции протеста. Монтазери отстранили от власти и посадили под домашний арест еще в конце 1980-х годов, когда он выступил против массовых убийств политических заключенных.

На футбольном матче несколько сотен сторонников протестов кричали в адрес группы басиджи: «кос-э нанат», что значит «половой орган твоей мамы».

Протесты изменили отношение мальчиков к «Басидж». Если раньше членство в организации воспринималось как своего рода хобби, то теперь это был вопрос жизни и смерти. Высокопоставленные командиры «Басидж» объясняли, как контролировать толпу, использовать оружие и подчиняться приказам стрелять.

Ночь поглотила верхушки деревьев на Вали-Аср. По обеим сторонам дороги сотни пыльных стволов растворились в окутавшей улицу темноте. Муртаза, Абдула, Маджид и близнецы Ахмади стояли на пересечении Вали-Аср с Парквеем, в сотне метров от «Поп-стерео», где продавались лучшие звуковые системы по несколько тысяч долларов США. По пути они прошли мимо телефонной будки, на которой кто-то нацарапал «Смерть диктатору!», и остановились, чтобы стереть надпись.

Они переговаривались короткими отрывистыми фразами, находясь в возбуждении от того, что им поручили первое серьезное задание, выдав по кольту и паре наручников каждому. Чуть дальше стоял пикап, из которого они стали выгружать новый правительственный плакат: «ДОЧЬ МОЯ, ГОВОРЮ ТЕБЕ: В ГЛАЗАХ БОГА ТЫ, СОХРАНИВ СВОЙ ХИДЖАБ, СОХРАНИЛА ПРОЛИТУЮ МНОЮ КРОВЬ».

Без особой причины, разве что только ради развлечения, они связались по рации с другой группой, дежурившей на северном краю Вали-Аср у площади Таджриш. Обе группы договорились останавливать любого, кто, по их мнению, нарушает мораль или подозрительно ведет себя.

Подозреваемыми оказались две очень привлекательные девушки. Близнецы Ахмади взмахами руки приказали остановиться машине, в которой они ехали. Девушки тут же принялись лихорадочно поправлять свои платки.

– И что вы делаете одни в такое время и в такой одежде? Куда собрались?

– Мы просто едем домой, – пропищала одна девушка.

Страх в их глазах еще больше распалял парней.

– А где были? Выходите, обе.

Абдула и Муртаза стали обыскивать машину.

– Вы пили?

– Нет. Бог мне свидетель, я не пила.

– А ну выдохни, я проверю.

Девушки, бывшие всего на пару лет старше допрашивающих, поняли, что попали в неприятность. Их застигли врасплох посреди ночи, в облегающих манто, с лакированными ногтями, с вызывающим макияжем, после того как они на вечеринке пили и употребляли метамфетамин.

– Если не дашь мне проверить дыхание, я тебя арестую, – потряс Маджид наручниками.

Девушка закрыла глаза, чтобы не видеть ухмыляющихся близнецов, и открыла рот. Они зачарованно смотрели, как раздвигаются ее губы. Братья Ахмади никогда еще не находились настолько близко к женщине, если не считать матери.

– Ты не дышишь.

Они шагнули ближе. Девушка открыла рот шире, стараясь сдерживать дыхание.

– Я хочу слышать, как ты дышишь.

Наконец девушка выдохнула, окутав близнецов облачком пара с сильным запахом водки. Один из них даже сам приоткрыл рот, словно пытаясь почувствовать его на вкус. Девушка открыла глаза и обхватила себя руками. Но близнецы почуяли еще и кисловатый привкус.

– Смотрите, что я нашел в машине. – Абдула протянул стопку компакт-дисков с Шакирой, Леди Гага и персидской поп-музыкой. – Отнести их в участок?

Он нервно ломал диски в руках. Ему тоже хотелось подобраться поближе к девушкам.

– Пожалуйста, не отводите нас в полицию. У моих родителей нет денег, мы не можем позволить себе суд. Сейчас же все слушают музыку, сами знаете.

– Пусть едут. Мы только зря теряем на них время, – крикнул Муртаза с другой стороны дороги.

Наступило молчание. Муртаза вдруг понял, что не может пробудить в себе даже доли той ярости, которая сейчас охватила других и изливалась в виде оскорблений. Увидев испуганные лица жертв, он только внутренне содрогнулся и поспешил отвернуться, сделав вид, что проверяет свой мобильный телефон.

Одна из девушек пьяно заплакала.

– Отпустите их. – Муртаза с удивлением осознал, насколько жалобно звучит его голос.

Близнецы поморщились.

– Садитесь обратно в машину. Если еще раз увидим вас в таком виде, точно попадете в беду, – сказал Абдул и закрыл дверцу пинком. – Чертовы шлюхи. Они же готовы и для собственных братьев ноги раздвинуть, если им заплатят.

Близнецы повернулись у Муртазе:

– А с тобой что не так? Ты ведешь себя так с самого начала протестов. И мы слышали, что ты видел, как Мехран курил «косяк», но ничего не сделал. Так на чьей ты стороне?

– Ты нас подводишь, брат, – добавил Абдула.

– Наверное, надо ему рассказать, – произнес один из близнецов.

– Что рассказать?

– Ну, ходят слухи о тебе…

– Какие слухи? – Голос Муртазы задрожал.

– Что мы позоримся, общаясь с тобой.

– Я же говорил им, что это неправда. Это невозможно, – сказал Маджид.

– Не знаю даже, о чем вы. Прошу вас, скажите.

– Что ты не совсем мужчина…

– Что ты пидор.

Все уставились на него. Муртазу вдруг охватил холод, зубы застучали.

– И кто это сказал? Не могу представить, что вы мне такое говорите, – едва ли не прохрипел он.

Четверо парней не двигались. Просто смотрели на него.

– Но мне-то вы верите, правда? Я люблю Бога и нашу страну. Человек вроде меня не может быть… таким. – Он попытался состроить гримасу отвращения, но онемевшие мышцы не слушались его. – Я хочу знать, кто распространяет эти слухи. Его нужно проучить. – В голосе Муртазы снова появилась уверенность. Сейчас речь шла о его выживании. – А вы болтаете, словно старые тетки, вместо того чтобы работать. – Он подбоченился, уткнув руки в бока, как это делали близнецы. – Для вас что, слухи важнее работы? – Он кивком указал на машину, которая замедляла ход, подъезжая к их посту.

На этот раз Муртаза сам махнул рукой, останавливая ее.

– Выходи.

Из машины вышел молодой человек лет двадцати с небольшим, с длинными светлыми и волнистыми волосами, забранными в хвостик, в плотно облегающей футболке и тесных черных джинсах. Оба уха были проколоты.

– Права.

Мужчина нервно порылся в машине и наконец предъявил свое водительское удостоверение. Абдула заметил, что его ногти покрыты черным лаком.

– У этого ублюдка лак на ногтях.

– Послушайте, я просто играю на электрогитаре… больше ничего такого… я не пью, не хожу на вечеринки, никогда не нарушаю закон.

– Вот видите. Из-за слухов вы едва не упустили этого. – Муртаза не обращал внимания на бормотание жертвы. – Задержи его, – сказал он, обращаясь к Абдуле.

Молодой человек начал умолять их. Близнецы завели его руки за спину, а Абдула нагнул голову. Муртаза достал из-за ремня складной нож и принялся отрезать волосы. Мужчина дергался и кричал, пряди падали ему под ноги. Закончив, Муртаза больно ткнул его в спину, а потом стал бить кулаками по животу и заехал локтем в лицо.

– Ах ты сволочь, гребаный пидор, скажи спасибо, что мы тебя не убили.

Увидев подбитый глаз, треснувшую губу и пятна крови на футболке, Муртаза решил остановиться и повернулся к парням:

– А от вас чтобы я не слышал больше никаких слухов.

В мечети Муртаза посмотрел выступление Высшего руководителя, в котором тот предупреждал своих сограждан не обсуждать самый запутанный скандал в современной истории страны. Используя поддельные документы, банкиры выкрали из государственных и частных банков страны более двух миллиардов долларов США. Несколько недель все только об этом и говорили.

Их отряд регулярно посещал пятничные молитвы и слушал речь Высшего руководителя, ожидая очередных указаний и призывов к действию, чтобы воспользоваться любой возможностью вершить правосудие.

Когда стемнело, парни расселись по мотоциклам и поехали прямо в Фармание – шикарный богатый район, где договорились о совместной работе с местными басиджи, с которыми познакомились в летнем лагере. Маджид заткнул за пояс купленные в Гомроке нунчаки. Перед этим он попробовал продемонстрировать один увиденный в фильмах про кунг-фу прием и больно ударил себя по подбородку. Остальные так и попадали от смеха.

Был вечер четверга – время отдыха и вечеринок. Через полчаса они нашли, что искали. Громкая ритмичная музыка и группа кутил, одетых «по-западному». Отряду Муртазы посоветовали не вламываться в дома и оставить эту работу полиции, но в последнее время полиция редко устраивала облаву на вечеринки. Парни жаловались, что им связывают руки и не дают действовать самостоятельно.

Они поехали в местный полицейский участок. Им повезло: дежурный скучал, и ему захотелось показать ребятам, кто тут главный. Он разрешил басиджи сопровождать их во время облавы, собрав небольшой отряд, включавший двух солдат национальной службы.

У дверей ничем не примечательного многоквартирного дома с каменными панелями полицейские понажимали все звонки домофонов и заглянули в камеру наблюдения.

– Если не откроете дверь, я прикажу своим людям взломать ее.

– Уже спускаюсь, офицер, – послышался взволнованный хриплый голос.

– Думает, он сможет выиграть время. Но я так не думаю.

Муртаза с ребятами усмехнулись. Ночь обещала выдаться веселой.

Едва дверь приоткрылась, офицер тут же распахнул ее и ворвался внутрь. За ним последовали полицейские с ребятами.

– Проверьте, не прячут ли соседи кого-то из этих болванов, – крикнул офицер. – Чья это квартира?

– Моя, – пропыхтел молодой человек за их спинами. – Может, мы договоримся, офицер? Как вам будет угодно.

Он шагнул ближе, показывая бумажник в руке.

– Думаешь, можно подкупить блюстителя закона?

– Так точно, офицер! – выпалил молодой человек.

Его товарищи засмеялись.

– А ну заткнуться! – рявкнул офицер.

Смех только усилился.

– Я приказываю вам замолчать, немедленно!

Тут все веселящиеся взорвались громким хохотом. Муртаза с ребятами смутились.

– Нужно проучить этих говнюков, – громко возмутились близнецы Ахмади.

Офицер дал парню пощечину, но тот только сильнее зашелся в хохоте.

– Да они все обдолбанные, – пожал плечами офицер.

И в самом деле, оказалось, что они явились в самый разгар кислотной вечеринки. Офицер приказал ребятам обыскать квартиру. В спальне Абдула в качестве улик нашел презервативы. Муртаза прошел дальше, осматривая комнаты. Приоткрыв дверь туалета, он увидел, как один из солдат выливает в унитаз содержимое бутылок. Заметив Муртазу, солдат замер, и некоторое время они смотрели друг на друга молча.

– Они же дети. Они не злые, просто веселятся. Они даже не настолько богаты. Из-за этой выпивки им грозят большие неприятности.

Муртаза закрыл дверь.

– Тут ничего, – доложил он.

Проявив снисходительность, Муртаза не почувствовал себя виноватым. Наоборот, испытал странное родство с молодым солдатом, пожалевшим тусовщиков.

Отряд вывел всех наружу; молодые люди неуверенно стояли на ногах и шатались, пока их приковывали наручниками друг к другу, из-за чего они хохотали еще сильнее. Рассмеялся даже один из полицейских.

– Эй, чуваки, вам тоже нужно время от времени расслабляться, – сказал полицейскому один высокий и худощавый кутила.

– А тебя нужно как следует отдубасить, – огрызнулся Абдула.

– Ну и перепихнуться с кем-нибудь, а то больно вы серьезные.

Весельчаки снова дружно загоготали. Один из близнецов Ахмади набросился было на худого, но Абдула, достав из кармана перцовый баллончик, брызнул прямо тому в глаза. Худой кутила упал на пол и застонал от боли. Прикованный к нему товарищ тоже повалился на пол. Молодые полицейские переглянулись, закатывая глаза. Они ненавидели этих басиджи. Другой полицейский пытался успокоить отряд Муртазы. Пусть ему и нравилось угрожать этим богатым деткам, но к насилию прибегать не хотелось, так как он и сам не чурался выпивки, а иногда даже и опиума.

В участке дежурный подошел к тусовщикам, которых завели в камеру ожидания.

– Слушайте ребята. Сейчас вы пройдете тест на наркотики и алкоголь. Понятно, что вы все навеселе. Я хочу помочь вам – вот, съешьте. Это впитает наркоту и выпивку, так что ничего у вас не обнаружится.

Полицейский протянул им копировальную бумагу. Один из молодых людей дал ему «пять» и засунул в рот бумагу, поморщившись от горечи. Через пять минут в камеру зашел начальник участка – крупный мужчина с обвислыми усами.

– Все пьяные и обдолбанные сукины дети с синим языком, а ну встать!

Следующие четыре дня молодые люди провели на подземной парковке, переделанной под камеры заключения. Родителям сообщили о том, где они находились, уже после того, как их выпустили. Всем им приказали явиться в суд, а родителям предъявили дела в обмен на обязательство прийти на слушания.

Когда Муртаза с ребятами уже выходили из участка, навстречу им вкатился инвалид в коляске, вопя во все горло.

– Да, моя жена проститутка! – орал он, размахивая левой рукой – единственной действующей, сжимая кулак так, что костяшки едва не прорывали побелевшую кожу. – Она продает себя, потому что только так мы можем купить мне лекарства. Вот так исламская революция обращается с ветеранами войны!

За ним шла его жена в наручниках, молча смахивая слезы уголком платка.

– Значит, вы недостаточно унизили меня как мужчину? Нужно еще и арестовывать ее? Думаете, мы сами хотим так жить?

Трое полицейских пытались его успокоить.

– Тише, пожалуйста. А то у нас будут неприятности.

Его жену застали за обслуживанием клиента в машине. Муж в это время находился в коляске на тротуаре. Он всегда отправлялся «на работу» вместе с ней, потому что так было безопаснее.

– Да срать я хотел на Исламскую республику Иран, срать на их всех! Посмотрите, что они с нами сделали! Я не могу заниматься любовью с женой, и ей приходится трахаться с другими мужиками, чтобы мы не жили как животные! Ну давайте, убейте меня!

Близнецы Ахмади, повысив голос, настаивали на том, чтобы полицейские ударили калеку. Его кощунственные речи разносились далеко за пределы участка. Вокруг собралась целая толпа. Начальник полиции услышал крики из своего кабинета и вышел, вздыхая и покачивая головой из стороны в сторону. Всякий раз, как ему казалось, что он услышал достаточно, всплывало что-то новое.

– Да отпустите вы их.

Ошарашенные полицейские поспешили выполнить приказ, зная, что с начальником лучше не спорить.

Близнецы Ахмади шагнули вперед.

– Она шлюха! Она оскорбляет ислам, а вы ее так просто отпускаете?

Маджид с Абдулой также гневно демонстрировали свое недовольство.

Начальник приблизился к ним и заорал так, что все в участке тут же замолкли.

– Если не проявите немного уважения, клянусь, я разберусь с вами. Если вы басиджи, это еще не значит, что нельзя проявлять сострадание и человечность. Убирайтесь из моего участка и больше не появляйтесь.

Когда они вышли, Муртаза обернулся и увидел, как жена вывозит ветерана на коляске, а тот сидит, гордо подняв голову. Заметив, как она погладила мужа по шее, по этому незначительному жесту он понял, что начальник полиции был прав.

Где-то на полпути по Вали-Аср, за Городским театром Тегерана, прячется парк Данешджу – клочок зелени с деревьями и кустарником. На первый взгляд он похож на все другие парки, где влюбленные находят укрытие от города с его жесткими правилами. О незаконной активности свидетельствуют многозначительные взгляды, прикосновения рук, обмен номерами. Но стоит приглядеться пристальнее, и увидишь нечто еще более необычное. Парк-э Данешджу облюбовали различные чудаки и приверженцы нестандартного подхода. Геи в поисках партнеров, проститутки, готовые выполнить любой каприз, клиенты всех возрастов, договаривающиеся об услугах среди скамеек и фонтанов. Мужчина с бритой головой, продающий из-под плаща 500 таблеток виагры, два вибратора и другие секс-игрушки, называет парк Данешджу «Маленьким Пигалем» в честь парижского района секс-развлечений – что еще более впечатляет, если вспомнить, что он родился после революции и никогда не покидал Ирана.

Муртаза слышал, как парни называли парк Данешджу гнездом разврата, которое следует уничтожить. И вот он сам идет к нему по Вали-Аср. После всех этих долгих лет, на протяжении которых он пытался подавлять свои желания, Муртаза уже не может сопротивляться.

Город окутывает бежевый смог, повисший между дорогой и темно-синим небом. Люди готовятся к завтрашнему празднику, и Вали-Аср заполнили толпы покупателей. Из динамиков льются призывы не упустить лучшие предложения и скидки; из магазинов одежды доносятся звуки композиций Селин Дион и европопа. Снаружи лавки, в которой продаются желтые бейсболки с надписью «Региональный раковый центр Святое сердце», щебечет зеленый попугайчик в клетке. Автомобильное движение практически остановилось; Вали-Аср походит на бесконечную парковку. Мужчина в рваной кожаной куртке продает из потрепанной сумки флаконы поддельного одеколона. Муртаза протискивается между машин, глотая ядовитый воздух.

Его ошарашила красота театра – гигантского цилиндра, идеальной смеси модерна шестидесятых и классической персидской архитектуры: бетонные колонны, геометрические арки, мозаичные вставки из бирюзовых и зеленых плиток, огромные двери из дерева с металлом. Муртаза сам подивился своей реакции – он проезжал мимо этого здания, наверное, сотни раз на автобусе, но сейчас впервые разглядел его по-настоящему. На шестиугольных бетонных скамьях сидели мужчины и женщины, слушая музыку на своих айподах и читая газеты или книги. Муртаза прошел к дальнему краю площади и спустился по ступенькам в небольшой парк, расположенный на нескольких уровнях. Усевшись на край скамейки, он принялся осматриваться по сторонам. Девушка с козырьком поверх черной чадры и в кроссовках «Найк» что-то шептала на ухо своему женатому любовнику, бизнесмену средних лет. На зеленой лужайке перед ним, на солнце растянулся дорожный работник в яркой оранжевой униформе, из-за которой таких рабочих тегеранцы называют haveech, или «морковка» Один ботинок он снял и подложил себе под голову.

Сперва Муртаза подумал, что его знакомые ошиблись. Похоже, тут ничего не происходит. Потом он начал замечать: взгляды, кивки головой, едва заметное прищуривание. Примерно через полчаса, набравшись храбрости, он осмелился встретиться взглядом с одним мужчиной. Тут все и произошло. Он проследовал за мужчиной к каким-то общественным туалетам, перед которыми слонялись молодые парни. Когда все закончилось, мужчина даже не посмотрел ему в глаза, а просто исчез.

На следующей неделе Муртаза снова пошел в парк Данешджу. В туалете он попытался поцеловаться с незнакомцем, посмотревшим ему в глаза. Мужчина ударил его по лицу и вышел. В следующий раз он спросил разрешения поцеловаться. На этот раз, прежде чем ударить, мужчина обозвал его извращенцем.

За дверью стояла женщина в шикарном, перетянутом в талии бежевом плаще, в поддельном платке «Эрмес» и без косметики.

– Салям, меня зовут Нассим Солтани, и я хотела бы поговорить с Муртазой Каземи.

Рядом с ней стояли муж и маленький мальчик; в присутствии ее родных люди меньше боялись и больше доверяли. Нассим с мужем уважительно кивнули, увидев еще одних слушательниц: набросив чадры, сестра и племянница Хадидже подбежали к двери, с интересом прислушиваясь к разговору.

– Я думаю, что ваш сын, Муртаза Каземи, может помочь кое-какому человеку, оказавшемуся в беде. Мы слышали, что Муртаза – честный молодой человек, который служит своей стране и Богу с чистым сердцем. Вы должны гордиться им.

Нассим имела дело с женщинами вроде Хадидже уже более десяти лет и умела к ним подольститься. Хадидже одобрительно кивнула, пока родственницы перешептывались у нее за спиной, и выкрикнула имя Муртазы, не отводя взгляда. Муртаза прислушивался к беседе из коридора. Выйдя наружу, он постарался плотнее закрыть за собой дверь, зная, что его родственницы обязательно будут подслушивать. Кивнув Нассим, он пошел по дороге, и она быстро последовала за ним. Она понимала, что единственный шанс убедить таких, как Муртаза, – это отвести их куда-нибудь подальше от родных. Через пять минут они остановились на окраине парка.

– Мне нужна ваша помощь. Вам ничего не угрожает, но дело довольно щекотливое.

Нассим показала Муртазе свою визитку и попросила мужа сходить за мороженым.

– Я представляю жертв нашей системы правосудия. Обычно таких, которым никто больше не помогает. Вы не против поговорить здесь?

Муртаза огляделся. Никого вокруг не было. Он кивнул.

– Вы знали прежнего командира вашего отделения «Басидж», которого недавно убили?

Муртаза напрягся. При мыслях о Командире ему до сих становилось не по себе. Он старался полностью изгладить воспоминание о нем из своей памяти.

Конечно, Муртаза услышал эту новость в мечети месяц тому назад. Командира зарезал ножом какой-то сумасшедший. Не все поверили в эту историю. Мулла мечети говорил, что убийца был тайным иракским шпионом, желавшим отомстить за своих товарищей – врагов, которых Командир доблестно убил во время войны. Близкие друзья Командира утверждали, что убийцу нанял наркоторговец из-за большого долга за опиум. В мечети устроили пышные поминки по Командиру. Сотни человек постарались выразить свое уважение. Бедным раздавали угощение. Муртаза тогда почувствовал внутреннее облегчение.

– Даже не знаю, чем я могу помочь. Я был всего лишь одним из множества его подопечных. Я не видел его много лет, – сказал он, поглядывая на сухую траву.

– Но вы вроде бы знали его убийцу, Эбби Хагиги.

Муртаза в шоке поднял голову:

– Но Эбби давно пропал. Говорили, его нашли мертвым.

– Да вот, оказалось, что он вовсе не погиб. Он претерпел немало издевательств со стороны Командира. После пристрастился к наркотикам. Вы знаете, что с ним делал Командир?

– Нет, – быстро и машинально соврал Муртаза.

– Командир насиловал его. Каждую неделю. Эбби признался в убийстве. И утверждает, что не испытывает угрызений совести. Он доволен тем, что убил Командира. Но за это ему грозит смертная казнь. Эбби был не единственной жертвой насилия. Если бы я смогла доказать, что такое случалось и с другими, то появилась бы надежда спасти его.

Эбби не простил Командира. Он уехал из Тегерана, желая оказаться как можно дальше, и работал на стройках по всей стране, пока жажда мести не овладела им настолько, что он уже не мог думать ни о чем другом. Вернувшись в город, он первым же делом направился в Гомрок и купил охотничий нож. Командир до сих пор жил в этом районе. Постучавшись в дверь, Эбби дождался, пока Командир откроет ее, и погрузил нож в живот своего обидчика, вспоров его до груди. Командир упал на спину, но Эбби продолжал наносить один удар за другим, не обращая внимания на прибежавшую и заголосившую во все горло жену. Потом вытер нож о джинсы, аккуратно заткнул его за пояс под курткой и пошел к ближайшему полицейскому участку, где добровольно сдался. Полицейские решили, что он сумасшедший, но Эбби выглядел на удивление спокойным и удовлетворенным. Тот факт, что он скоро будет болтаться в петле, нисколько его не волновал – небольшая жертва ради наслаждения местью. Когда его спрашивали о мотивах, он молчал. Правда вышла наружу, только когда этим делом занялась Нассим. Инстинкты и опыт Нассим подсказали ей, что за этим происшествием скрывается нечто более глубокое, чем простое убийство. Она также знала о таких случаях достаточно, чтобы понимать – жертва была не одна.

– Вы не первый человек из отряда, с которым я поговорила. Разумеется, я не могу называть имен, но пока что трое согласились свидетельствовать о том, что Командир насиловал и растлевал много мальчиков. Чем больше будет свидетельств, тем сильнее наши аргументы. Возможно, Командир не трогал вас, но если трогал, я гарантирую, что ваши родные об этом не услышат. Никто об этом не узнает, кроме меня и судьи. Никто из других жертв не будет давать показания в один и тот же день; никто вас не увидит.

Муртаза никогда раньше не слышал, чтобы женщина говорила настолько уверенно и открыто, ничего не скрывая. Нассим затрагивала темы сексуальных наклонностей, как будто обсуждала погоду. Единственным настолько прямым человеком на его памяти был Эбби. В присутствии Нассим Муртаза сразу же ощутил спокойствие. Рассказав обо всем, что происходило между ним и Командиром, он согласился дать показания.

Слушанье проходило за закрытыми дверьми, как и обещала Нассим. Эбби признали виновным в убийстве, но приговор к смертной казни отменили. Теперь ему придется сидеть в тюрьме Эвин до самой старости.

Через неделю после апелляции газеты получили из министерства приказ о том, чтобы ни в одной статье на эту тему не фигурировало слово «изнасилование». Некоторые издания написали об убийстве командира «Басидж», но без упоминания имени. Они просто упомянули, что приговор смягчили, потому что были кое-какие свидетельства того, что Командир «плохо обращался» с мальчиками.

И только в момент откровения, нахлынувшего на него во время праздника Ашуры в помещении, пропитанном потом и кровью, Муртаза понял: все, во что он верил, было ложью. Понял, что больше не может оставаться басиджи, что больше не верит в то, во что хотел верить, и что, пожалуй, самое главное – ему не нравятся люди, которых он называет своими товарищами. И что он больше не собирается посвятить свою жизнь «Басидж».

Он стал все чаще задерживаться в хусейнии допоздна. Когда все расходились по домам, он искал информацию о таких, как он, в Интернете, не забывая стереть историю посещений в браузере. К своему удивлению, он узнал, что государство поддерживает медицинские операции по смене пола и что по этому поводу имеется даже отдельная одобряющая их фетва.

Муртаза перестал заниматься сексом с незнакомцами, но не мог отделаться от похотливых мыслей. Раньше он был благодарен «Басидж» за то, что организация сдерживала его и служила дополнительным стимулом, чтобы бороться со своими противоестественными наклонностями. Он верил, что она спасет его. Но теперь он впервые осознал все ясно. Оставаться в «Басидж» – значит разрушать свою жизнь. Он должен выбраться из своего нынешнего окружения и все изменить.

Покинув тайное собрание в честь праздника Ашуры, он постарался отделаться от близнецов с Абдулой и немного походил по улицам, прежде чем позвонить Нассим. Она разговаривала с ним мягко, обнадеживающим тоном, обещая помочь. Муртаза вернулся домой, заявив Хадидже, что оставил «Басидж». Ему хотелось рассказать больше, признаться в том, что все эти годы он ощущал себя одураченным, но она и так уже достаточно строго приняла известие, так что Муртаза решил подождать.

Рассвет едва начал окрашивать ночное небо, как кто-то заколотил в дверь их дома. Поначалу Казем с Хадидже решили, что это грабители. Потом раздались крики.

– Грязный пидор! – послышались голоса близнецов Ахмади.

Казем начал бить Муртазу по голове.

– Позор, позор, позор! Ты навлек на нашу семью один лишь позор! Выходи, пусть с тобой разделаются по чести!

Хадидже завыла и стала сама себя ударять по голове.

– Мы знаем, почему ты ушел с Ашуры! У нас есть доказательства того, что ты гомик. Мы видели, какую грязь ты читал по компьютеру!

На дверь обрушился очередной град ударов.

Муртаза сжался в углу комнаты. Хадидже заглянула за занавески. Из окон соседних домов уже выглядывали соседи.

– Почему они так говорят? – повернулась Хадидже к Муртазе. – Ты должен уйти и не возвращаться. Отец убьет тебя, либо у него случится сердечный приступ. А я никогда уже не смогу смотреть в лицо соседям. Прошу тебя, уходи.

Она обняла его, подталкивая к черному выходу.

Секретарша Ширин рано заканчивает работу в офисе на улице Фатеми и отправляется на последнюю встречу с доктором, сделавшим ей операцию по коррекции носа. Это один из лучших хирургов в Тегеране, так что лишние траты оправданы. Выйдя из консультационной и купив по дороге фисташки, она спешит домой. Сегодня ее ожидает особый гость.

Ширин обитает в крохотной квартирке и с трудом сводит концы с концами, но все же сейчас она счастлива, как никогда раньше в своей жизни.

Она готовит любимое блюдо гостя: «рис с драгоценностями» – с шафраном, миндалем, фисташками и барбарисом, – посыпая его сверху лепестками роз. Потом она долго прихорашивается и надевает свой лучший кремовый костюм с босоножками телесного цвета. Соседка по квартире укладывает феном ее медные волосы на манер актрисы Фарры Фосетт.

Приходит Нассим с двумя коробками пирожных, и женщины обнимаются. Ширин представляет Нассим своей соседке, которая уже много знает об этой прямой и уверенной в себе женщине-юристе.

Ширин накрывает на стол и ставит в центре свечу. Женщины едят, пьют чай и разговаривают несколько часов. Перед уходом Нассим говорит Ширин, как гордится ею.

– Хочу дать тебе кое-что. – Ширин достает из коробки в углу комнаты ламинированную карточку и протягивает ее Нассим. – Она мне больше не понадобится.

Нассим смеется и целует ее в щеку. Это удостоверение члена «Басидж». Рядом с небольшой фотографией напечатано имя Ширин, которое ей дали при рождении: МУРТАЗА КАЗЕМИ.

Глава 7

Асгар

Улица Насира Хосрова и улица Шуш, южный Тегеран

– За всех вас, сукины дети! – Асгар поднял стакан, обводя рукой присутствующих, – и за тех засранцев, которых мы потеряли!

Он одним махом пропустил тройную порцию арак-саги, домашней самогонки, и с силой опустил стакан на деревянный столик, проскрежетав зубами от охватившего горло жара.

– Йа Хусейн!

– Йа Хусейн! – послышались в ответ голоса завсегдатаев, сопровождаемые грохотом стаканов.

Эту традицию Асгар соблюдал уже более сорока лет: отмечать первый день священного месяца Рамадан тем, чтобы пить четыре ночи подряд. И сегодня наступил последний, праздничный раунд перед тридцатью днями поста и воздержания в городе, полном голодных, хмурых людей с дурным запахом изо рта. Он огляделся, рассматривая новичков. Как же ему хотелось видеть на их месте старых друзей! Никто уже не помнил и не знал старых обычаев.

Выпив, посетители перешли к играм – в основном к покеру и блэкджеку. Сегодня вечером заведение было забито под завязку. Асгар был доволен. Пока не услышал, как идет она. Сквозь гул толпы раздавались голоса его охранников, пытающихся удержать ее. Он знал, что ее ничто не остановит. Пари распахнула двери и ворвалась внутрь.

– Ты же обещал мне! Обещал!

Мужчины засмеялись. Они привыкли к драматичным появлениями Пари и упрекам, которыми она прилюдно осыпала Асгара. Никто не понимал, как ей удается пройти; шутили, что охранники, должно быть, разбегаются в страхе обмочиться при одном виде ее гневно развевающейся черной чадры, пока она поднимается по лестнице. Асгар подбежал к ней, лицо его покраснело.

– Дорогая, это не то, что ты подумала, мы просто выпиваем!

Обняв ее рукой за пояс, он принялся подталкивать Пари к двери.

– Не трогай меня! Я же вижу карты, вижу деньги. Обманщик. Ты всегда мне врал. – Пари начала всхлипывать.

– Пари-ханум, нам просто нравится играть в «снап». Это не противоречит исламу!

– Пари-ханум, клянусь, единственная ставка, какую я сделал сегодня, – так это поспорил с Асгаром на миллион туманов на то, что вы нас обязательно найдете!

Посетители отпускали свои обычные шуточки. Никто из них не понимал, почему Асгара так заботит мнение жены, почему он беспокоится, когда она выходит из себя, и старается обращаться с ней помягче.

– Кто-нибудь, вызовите врача! Быстрее! Асгару только что отрезали яйца!

Мужчины повалились от хохота. Пари выбежала наружу. Асгару захотелось догнать ее и извиниться, пообещав закрыть это место через несколько месяцев, когда они скопят достаточно денег, чтобы расплатиться по долгам. Но он остался на месте, смущаясь и стесняясь показывать свое малодушие перед мужчинами. В конце концов, именно его репутация привлекала многих молодых посетителей, желавших своими глазами посмотреть на Асгара Храброго – мужчину, некогда заправлявшего всем южным Тегераном, настоящего живого гангстера былых времен, напоминание об истории города. Друзья постоянно упрекали его в том, что он не сдерживает свою жену. Они воспринимали ее как некую надоедливую каргу, которую нужно поставить на место. Они не знали, как она разочарована десятилетиями невыполненных обещаний. Асгар сердился на нее за то, что она выставила его на посмешище и за то, что рядом с ней он все время казался дураком. Но Асгар не мог сердиться на Пари долго; она была смыслом его жизни, его истинной любовью. И он снова подвел ее. Асгар вернулся к столику, чтобы налить себе еще стакан. Он поговорит с ней утром.

Даже по прошествии сорока лет Асгар продолжал удивляться силе своей любви к Пари. Сейчас ей было почти семьдесят, но когда он смотрел на нее, то до сих пор видел перед собой широкоглазую беззаботную красавицу. Никто из его друзей и знакомых не мог этого понять. Все они считали своих жен непривлекательными и скучными. Асгар единственный среди них хранил верность своей избраннице. До свадьбы он иногда встречался с другими, и Пари узнала об этом. Она послала мальчишку, чтобы тот передал, что она обвиняет его во лжи и никогда больше с ним не увидится. Вернуть ее удалось только через полгода. Это были самые худшие полгода в его жизни. Он неделю ночевал на пороге ее дома, умоляя дать ему второй шанс. Больше он так никогда не рисковал.

Пари и Асгар познакомились в кабаре-клубе «Мулен Руж» на улице Манучехри. Она была танцовщицей, а его ребята охраняли заведение. Снаружи парковались «мустанги», «шевроле» и «кадиллаки». В отличие от кабаре Гомрока, где большинство исполнительниц были из Франции или Германии, в «Мулен-Руж» все танцовщицы и певицы были иранками. Гардероб Пари представлял собой пеструю коллекцию бикини с бахромой, купальников с бусами и чулок в сеточку. Она скакала на сцене, а Асгар опрокидывал одну рюмку водки за другой. До этого он успел пошалить почти со всеми танцовщицами, как и его ребята, но Пари отличалась от всех. В ней ощущалась какая-то честность, которую он никогда прежде не видел. Он сказал своим ребятам держаться подальше от нее, и они слушались. Даже в те ранние дни было понятно, что Асгар на пути к вершине – что из него выйдет некто. Асгар прекрасно понимал, чем занимаются танцовщицы, но это для него не представляло проблемы. Один из его братьев был женат на танцовщице; он отвел ее на церемонию тобе – своего рода шиитского крещения, – и мулла очистил ее от грехов. Что случилось и с Пари, когда Асгар сделал ей предложение. Он отвел ее в часовню, где она покаялась в том, что занималась прелюбодеянием, и поклялась в верности Богу и имамам, пока мулла бормотал молитвы и обрызгивал у нее за ушами водой. Она снова стала чистой. Асгар никогда не напоминал ей о прошлом. Все делают ошибки, и всякий человек заслуживает второго шанса.

Пари было всего тринадцать, когда родители продали ее мужчине шестидесяти с лишним лет. Они торговались о ее тощем неразвитом теле минут десять, прежде чем договорились о цене. Покупатель как нельзя лучше подгадал момент для торговли – прибыл именно тогда, когда родителями овладела ломка, когда их тела тряслись от желания и когда они говорили короткими, отрывистыми фразами. Мать Пари уложила в синий пластиковый пакет вещи дочери – чадру, пару брюк, две блузки и белье. Пари плакала, но понимала, что умолять их бесполезно; то, что ее продают – это очень плохо, но еще более унизительно было бы, если бы ее начали бить по голове. Особенно в присутствии мужчины. Ее мужа, Ага Маммада. Передав Пари Ага Маммаду, мать поцеловала ее в лоб – в третий раз за всю жизнь. Никаких слез не было.

– Не плачь, Пари-джун, мы желаем тебе только добра. Каждой девушке нужен муж, – лгали родители знакомым тоном, лениво произнося слова, как обычно.

Они оба родились в Нази-Абад, бедном районе дальше к югу, где вырос Асгар. Образование, здравоохранение, регулярная работа – об этом там никто и не слыхал на протяжении многих поколений. Мужчины обычно зарабатывали на жизнь тяжелым физическим трудом и рано умирали. Многие становились наркоманами. Сначала город наводнил опиум, затем дешевые опиаты. Родители Пари быстро перешли на героин, как и их соседи.

Во время первой волны расширения Тегерана на юг Нази-Абад постепенно превратился в пригород с многочисленными магазинами и населением, стремившимся достичь в жизни чего-то большего. Из-за повышения цен на жилье и косых взглядов соседей родителям Пари пришлось переехать на четверть мили на север и поселиться в очередных трущобах – в переулках за Шуш.

Пари родилась красивой. В детстве ее острые скулы и выгнутые аркой брови придавали ей не по возрасту женственный вид. Люди принимали девочку почти за взрослую, обманутые ее чарующими зелеными глазами. Когда ей исполнилось двенадцать лет, предложения о замужестве потекли рекой, даже несмотря на то, что все знали о пристрастии ее родителей к героину. И почти всегда эти предложения поступали от старых мужчин. Пари дрожала от страха, когда они приходили, но родители пообещали не выдавать ее замуж, пока ей не исполнится по меньшей мере шестнадцать.

Муж Пари лишил ее девственности почти с той же осторожностью, с какой кузнец забивает гвоздь. Для Пари это не стало потрясением, и она не сопротивлялась. Она бывала в спальне, когда к ее матери приходили мужчины, и видела, как ее отец взбирался на мать по ночам.

Ее новый дом почти ничем не отличался от тех, в которых она жила до сих пор: одна комната с потрескавшимися грязными стенами, скатанные одеяла в углу и газовая печка. В качестве дополнительной роскоши – маленький красный телевизор на деревянном ящике, дешевый персидский ковер на полу и коричневые круглые пластиковые часы, приставленные к стене.

На следующий день к ним пришел мулла, чтобы официально освятить их брак в глазах Бога. Мулла был хорошим человеком; его не смутила красота Пари, и он видел перед собой испуганную девочку. Выведя ее из комнаты и попросив Ага Маммада подождать, он спросил, знают ли ее родители об этом браке и не обесчестил ли ее Ага Маммад? «Ты довольна, дитя?» Пари соврала, из страха и по привычке. Ей все еще хотелось защитить родителей, пусть они и поступили неправильно. Она не понимала, что мулла мог бы помочь ей, как помогал другим девочкам в районе, не осуждая их. Так Пари в тот же день стала супругой Ага Маммада.

Ее муж по профессии был каменщиком, но работал редко. В основном он занимался тем, что курил опиум. Иногда из-за опиума его эрекция длилась часами, и Пари привыкла подолгу лежать, ожидая, пока он не закончит свое дело. Он и ей давал опиум, удивляясь, сколько она может употребить, прежде чем ей станет плохо. Но родители давали ей опиум с ранних лет, сначала для успокоения боли при прорезывании зубов, втирая раствор в десны, затем чтобы успокоить ее, когда она плакала.

Ага Маммад по-своему заботился о Пари – даже так, как не заботились родители. Когда она расплакалась по дороге к новому дому, он пообещал, что вскоре они посетят родителей. И сдержал обещание. Правда, когда они пришли к ним три месяца спустя, родителей уже не было на прежнем месте.

Когда Пари исполнилось семнадцать, Ага Маммад продал ее хозяйке местного борделя. Он не хотел продавать ее, но у него скопилось слишком много долгов. Хозяйка убедила Пари не отлынивать от работы и сказала, что секс – это ее билет на свободу. Пари так и не привыкла к нему, но за время совместной с Ага Маммадом жизни притерпелась. Красота сделала Пари популярной, и вскоре ее заметил клиент, решивший, что она способна на большее. Он заплатил хозяйке и отвез ее в фешенебельное кабаре своего знакомого. Пари взяли на работу тут же и разместили среди других девушек, которые ее всему обучили. Там она провела два года, прежде чем познакомилась с Асгаром.

Асгар был джахелем – что в переводе с арабского означает «необразованный». Джахелями называли хулиганов, выходцев из рабочего класса на юге Тегерана. Они пытались поддерживать имидж благородных, вызывающих симпатию бандитов вроде мафии, только менее жестоких и более учтивых и великодушных. Они разработали особый кодекс поведения, своеобразные рыцарские правила, необычные для типичных представителей преступного мира. С ножом за поясом и с Богом в сердце джахели готовы были защищать честь своих женщин, хранить преданность друзьям и заступаться за слабых и угнетенных. Лучшие из джахелей были этакими Робин Гудами, грабившими богатых и раздающими добычу среди бедняков. В 1970-х годах этот феномен запечатлел ряд иранских фильмов, они стали героическими фигурами, а самые известные, вроде Асгара, обрели статус легенды.

Джахели и одевались по-своему: заломленная набок черная фетровая шляпа, накрахмаленная белая рубашка, черный пиджак с черными брюками и черные ботинки со смятыми пятками, носимые на манер шлепанцев. Иногда одну ладонь они обматывали красным платком или перекидывали платок через плечо. У джахелей была даже своя манера танцевать – поднять белый платок и поворачиваться вокруг него. Асгар с братьями отточили походку джахелей – нужно было широко расставлять ноги, покачивая бедрами. Их отец говорил, что они ходят так, будто наложили в штаны. У них был свой язык, и говорили они отрывистыми фразами с подчеркнутым ритмом – своеобразный тегеранский кокни-сленг. Чем уничижительнее, тем лучше.

– Я грязь на ваших подошвах!

– Я ваш раб!

– Я ваш осел!

Называли они друг друга кличками – единственными именами, которые следовало знать. Были среди них Мустафа Чокнутый, Мехди Мясник, Джавад Выскочка. И Асгар Храбрый. Сейчас воспоминания об этих кличках заставляли его улыбнуться, но тогда они наводили страх. Репутация была всем, а имя и было репутацией. Джахели любили дешевых проституток и вино почти так же, как свою религию, к которой относились серьезно. Асгар вытатуировал у себя на спине лицо имама Хусейна. На плече красовалась зороастрийская фраза: «Хорошие дела, хорошие мысли, хорошие поступки».

Во время религиозных праздников они раздавали еду сотням бедняков, усердно исполняя свой закят, то есть обязанность подавать милостыню. Если кто-то оказывался в тюрьме, что случалось частенько, джахели поддерживали родственников заключенного, пока его не выпускали.

Но даже если многие из них действительно пытались поддерживать образ благородного разбойника, то реальность была не настолько романтична. Они занимались рэкетом, азартными играми, охраняли публичные дома и регулярно дрались за территорию и женщин.

Никто в районе Асгара не удивился, когда он дошел до вершины, что случилось на удивление быстро. Он был прирожденным лидером, умеющим повести за собой, щедрым и убедительным во лжи. Бросив школу в тринадцать лет, он, несмотря на это, был самым умным парнем в округе и заодно самым бесстрашным. Еще в восемь лет Асгар обманывал местных торговцев и хулиганов, бегая среди чайных домов и прилавков на базаре. Ему удавалось идти по тонкой грани между обычным бандитом – лаат-о-лут, как их называли, – и джентльменом с претензией на джаванмарди, то есть сдержанность, благородство и честь. Балансировать бывало нелегко, но у Асгара это получалось. В этом и состоял секрет того, как быть джахелем. Все понимали, что ему уготовано большое будущее.

Родился Асгар в маленьком домишке, располагавшемся в грязном переулке позади улицы Насира Хосрова, к северу от базара, в семье сапожника. Помимо него в семье было еще тринадцать детей. Несмотря на низкий доход отца и огромное количество ртов, на столе всегда стояла еда, а одежда всегда была чистой. Асгар говорил, что в те дни все было по-другому; никто не голодал, и все заботились друг о друге. Ему нравилось повторять, что тогда нужно было работать один день, чтобы накормить двенадцать человек, а теперь приходится работать двенадцать дней, чтобы накормить одного. Так что теперь каждый сам за себя.

Едва мальчики научились ходить, стало складываться впечатление, что районом управляют только Асгар с братьями. Они были щедрыми и благодушными. Что важнее, они не боялись пускать в дело кулаки или ножи, соблюдая свои представления о чести. Начинали они с того, что выполняли различные поручения для бандитов и учились делам на примере старших. Они понимали, что если хотят зарабатывать по-крупному, то им нужно держаться вместе: сила в многочисленности. Это сработало. Ничто не связывает крепче крови, а так как братьев было девять, то старая гвардия стала постепенно уступать позиции.

Они приобрели прилавок со свежими соками на улице Нассир Хосрова, и это стало их первым большим достижением. Свежие соки они продавали галлонами. На вырученные деньги они купили лавку, где внизу продавали соки, а на втором этаже устроили игорное заведение. Регулярным клиентам они подавали бесплатный чело кебаб. Поток денег увеличился, и Асгар щедро раздавал их, покупая в обмен верность и преданность. И местные старались держать рот на замке. За пятнадцать лет этот притон ни разу не закрыли. Полиция им не мешала; Асгар подкупил всех полицейских в районе. Ему помогало то, что почти все здесь были родственниками или соседями. Парни расширили размах операций и начали охранять клубы, а заработанные деньги вкладывали в то, чтобы отвадить от них других бандитов. Бизнес шел великолепно, слава о них ширилась. Несколько лет начальник полиции пытался устраивать один рейд за другим, но так ничего и не добился. Под конец он сдался. Асгара с братьями поддерживали и защищали практически все вокруг, и начальник полиции не хотел бунта.

Драки были частью их жизни. Настоящий джахель – не какой-нибудь чагу-кеш, то есть хулиган с ножом в руке; он должен всегда соблюдать правила джаванмарди. Но границы тут были размыты. Драки на кулаках, групповые драки, поножовщина, сражения на бильярдных киях – Асгар участвовал в таком большом количестве драк, что вскоре потерял им счет. Обычно такие стычки заканчивались без особых жертв, разве что кто-нибудь отлеживался неделями со сломанным ребром и выбитыми зубами. Или кому-нибудь приходилось перевязывать ножевое ранение. Целью таких драк было не убийство, хотя убийства иногда и случались, когда нож втыкался слишком глубоко. И только в таких случаях вмешивалась полиция.

По мере того как росла слава Асгара, расширялись и его связи. Директора различных знаменитостей, актеры, артисты и представители светских кругов приглашали его на свои вечеринки и в свои дома. Но он не покидал пределов родного южного Тегерана, и им самим приходилось ездить на юг, дивясь по дороге грубости местных районов. Там эти гости пили вволю, встречались с проститутками, играли на деньги, пели и танцевали.

– Он знаком со всеми, кроме самого шаха! – говорили об Асгаре.

Это была пора, когда уважением пользовались самые сильные и честные. Под началом Асгара работали шестьдесят парней, и он считался одним из самых достойных и уважаемых джахелей во всем Тегеране. А сам он с Пари под боком считал себя неуязвимым.

А потом случилась революция.

Асгар, как и все джахели, хранил верность религии и думал, что неправильно было бы выступать против аятоллы, призывающего к социальной справедливости. Они вышли на уличные демонстрации против шаха. Никто из них и не подозревал, что при новом исламском порядке для них не найдется места. Либеральное отношение к религии джахелей – совсем не то, что готовили для своих соотечественников исламисты. По сути, за такое толкование ислама можно было угодить и за решетку, если не хуже.

Однажды за ним пришли, вскоре после революции. Его спас один из братьев, убедивший молодого исламиста с винтовкой G3 в том, что Асгар Храбрый не настоящий человек, а герой фильмов. Этого молодого революционера удалось заболтать в дверях, и он больше не возвращался. Пари с Асгаром прислушивались к разговору из комнаты этажом выше. Пари сжимала его руку и целовала; она не видела, чтобы он когда-то еще плакал за все эти годы после того случая, когда решила покинуть его.

Кое-каких джахелей казнили за аморальное поведение и уголовные преступления. Новый режим конфисковал их недвижимость и деньги. Некоторых танцовщиц тоже казнили, в том числе и лучшую подругу Пари. Некоторым удалось сбежать. Одна из них, ставшая известной певицей, настолько испугалась нового режима, что обратилась за прощением грехов к самому Хомейни. Он лично провел ритуал очищения.

Все источники дохода Асгара разом улетучились. Пятерых его братьев отослали на фронт, и трое не вернулись. Он продал все, что не было конфисковано, и этими деньгами платил по счетам и помогал семьям убитых братьев. Теперь он даже радовался, что у него нет своих детей. Через несколько лет брака выяснилось, что либо он, либо Пари бесплодны. Они договорились не выяснять, кто виноват. Асгар сказал Пари, что она единственная, кто ему нужен в жизни, и ей этого было достаточно.

Теперь уже Асгар не был Королем улиц, но по-прежнему ощущал себя большим боссом и жил по старым правилам. Только все вокруг него изменилось. Через несколько лет после революции он впервые попробовал героин.

Опиум ему нравился, как и всем им, – это было не вреднее выпивки. Время от времени и Пари покуривала с ним. Но ни опиум, ни водка уже не могли снять охватившего его напряжения.

Асгар всегда был против героина. Слишком часто он видел, как героин убивает его друзей – крупные, сильные джахели превращались в ходячих мертвецов. Поговаривали, что Хусейн Захра, один очень известный джахель, превратился в наркомана и живет в какой-то лачуге. Однажды Асгар встретил его на улице, когда тот покупал хлеб, и едва не расплакался при виде морщинистого лица и сгорбленного тела этого некогда сильного человека. Несколько недель спустя Хусейн Захра умер от передозировки. После революции некоторые его старые знакомые стали торговать героином, но это было рискованно. Несколько лет назад Шапура Убийцу Быков и Муртазу Четыре Члена поймали с килограммом героина и опиума. Обоих казнили за контрабанду и бандитизм.

По своему району Асгар знал, что наркотики повсюду. Один чиновник сказал, что во всей стране десять миллионов наркоманов, два миллиона из них хронических; все статистические данные говорили о том, что Иран занимает одно из первых мест в мире по наркомании.

Несколько лет Асгар держался особняком и почти не выходил из дома. Когда же выходил, к нему относились как к обычному старику. Если бы у него были деньги, можно было бы еще что-то поделать, но у него ничего не осталось.

Пари с Асгаром пришлось переехать в Шуш – в район, который некогда покинула Пари. В тот день, когда Асгар сказал, что у нет денег, чтобы оставаться на улице Шариати, она тихо проплакала несколько часов. Он знал, что означает для Пари Шуш, но никаких других вариантов не оставалось, и они погрязли в долгах. У одного друга там была комната, и он предложил им пожить в ней бесплатно.

Улица Шуш – длинная убогая дорога, вдоль которой выстроились автомастерские и по которой бродили дети в лохмотьях, – за последнее столетие почти не изменилась. Пари помнила, как на углу сидели старики, рассказывающие про легендарных обитателей района, как если бы те еще были живы. Помнила рассказы про Слепую Зейнаб – одну из самых дешевых проституток, глаза которой были такими маленькими, что она казалась слепой. Зейнаб отличалась тем, что занималась сексом только со стариками с густыми усами. Она носила шеелите – традиционную длинную красную юбку – и, когда дела шли плохо, поднимала ее, выставляя напоказ свой товар. «Подходи, не стесняйся! Я же не какая-то дешевая базаари, которая скажет, что будет только в темноте, и обворует тебя!» Зейнаб дружила с Длинноволосой Мунесс – проституткой, которая любила подраться и могла палкой побить десятерых мужчин.

На Шуш до сих пор полно проституток, но почти все они теперь наркоманки. Район стал еще более бедным и мрачным, чем во времена детства Пари. В его переулках полно нищих и мусора. Самые бедные его обитатели ютятся в разваливающихся домах, дворы которых усыпаны шприцами и покрыты испражнениями. Это район изгоев, афганских беженцев в заброшенных домах, однодолларовых проституток, зарабатывающих на хлеб и наркотики. Время от времени сюда приходят члены благотворительных организаций с презервативами, одноразовыми иглами и предложением посетить психотерапевтов. Но Шуш продолжает упрямо цепляться за свою нищету и уродство, несмотря на все усилия добрых самаритян. В Исламской республике не поощряется гражданская общность, и те немногие благотворительные организации, что посещают Шуш, стараются не привлекать к себе лишнего внимания. После того как одну клинику по лечению наркозависимости стали осаждать толпы героиновых торчков, терпеливо ожидающих, когда им выдадут пластиковые стаканчики с метадоном, двух работавших там врачей арестовали и осудили, в том числе и за то, что они после возвращения с конференции, проводившейся в США, «поддерживали связь с вражеским правительством».

Шуш – это еще и место, где берет начало Вали-Аср; просто поразительно, как такая великолепная улица может зарождаться в таком жалком окружении. Главный вокзал Тегерана выходит на площадь Рах-Ахан, которую пересекает Шуш и от которой на север ответвляется Вали-Аср, устремляясь прочь от нищеты и разрухи, тянущихся насколько хватает глаз. Шуш находится так близко от сердца Тегерана и одновременно на самой дальней границе общества. Пусть Шуш и располагается с другого края Вали-Аср, но для большинства этот район как бы не существует.

Асгар с Пари переехали в квартал, где кирпичные дома зияли провалами и дырами; гнилые полости заполняли груды мусора и обломков. Расползающиеся сетью переулки были похожи на ручейки; по некоторым из них с трудом проходили два человека плечом к плечу. Грязные дети с всклокоченными волосами играли на улицах рядом с усталыми проститутками, примостившимися на потрескавшемся асфальте.

Тут не было никаких плакатов или рекламы. Вместо них стены были испещрены надписями и предупреждениями, именами мертвых и рисунками. На боковой стене дома Асгара и Пари кто-то вывел синей краской: «ДА БУДУТ ПРОКЛЯТЫ ВАШИ МАТЬ И ОТЕЦ, ЕСЛИ ВЫ ТОЛЬКО ПОДУМАЕТЕ БРОСИТЬ ТУТ МУСОР».

Под надписью скопилась целая куча вонючего мусора, растущая с каждым днем. На соседней стене вывели предупреждение тем, кто осмелится припарковать тут мотоцикл: «ПРОТКНЕМ ШИНЫ».

Воздух в районе пах наркотиками. Почти все обитатели курили опиум. Половина пристрастилась к героину, кристальному мету и крэку. В соседнем с Асгаром и Пари покосившемся доме ютилась семья цыган коли из пятнадцати человек. Босоногие дети продавали на улицах нарциссы весной и круглый год фаал-э Хафез – клочки бумаги, на которых были записаны предсказания со стихами великого поэта Хафиза Ширази. Однажды Пари из жалости купила такое предсказание. В Исламской республике у цыган нет документов и почти нет никаких прав; ни один из детей ни дня не проучился в школе. Они делили двор с натянутыми бельевыми веревками с тремя семьями нелегальных мигрантов из Афганистана. Одну семью депортировали обратно в афганскую деревню, несмотря на то что их дети-подростки родились в Иране и никогда не были в Афганистане. Через два месяца они вернулись, пробравшись по пустынным горным перевалам. По дороге их маленькая девочка умерла.

Пари устроилась уборщицей, не сказав об этом Асгару. Она понимала, что он не вынесет позора. Каждый день она прокладывала путь по переулкам мимо дворов с иглами и шприцами, мимо десятков автомастерских и свалок, на которых грязные бездомные выискивали что-нибудь ценное среди тысяч коробок передач, тормозов, автомобильных дверей, проводов, двигателей, шин, колесных дисков и металлических панелей. У Рах-Ахан Пари садилась на автобус, направлявшийся на север Вали-Аср, и по пути, глядя в окно, вспоминала прошлое. Не было на Вали-Аср такого уголка, которого она бы не знала; танцовщицей она часто приходила сюда, на самую шикарную улицу города, чтобы потратить деньги. Некоторые из старых ресторанов и кафе находились на прежнем месте: «Найеб», «Пардис», «Шаттер Аббас»; закусочные с халимом и аашем; «Йекта», где подавали лучший в городе холодный кофе.

Пока Пари работала, Асгар курил героин, иногда вместе с жившим по соседству строителем-афганцем. Они сидели молча, пока вокруг них играли дети. Единственные слова, которые произносил афганец, были: «Утопленник дождя не боится».

Асгар устроил племянника продавать фрукты на базаре, но дела шли плохо. Из-за кризиса цены на продукты возросли. Пари иногда находила заначки Асгара, но после того как она выбросила пакет с героином в унитаз, он решил хранить порошок в нижнем белье. Чтобы утешить ее, он сказал, что запишется на встречу «Анонимных наркоманов»; центры АН в последнее время открылись по всему городу. И только узнав, что Пари работает обычной колфат, уборщицей, он стал умолять простить его и пообещал, что их жизнь отныне изменится. «На этот раз точно», – добавил он.

Но единственным способом поправить положение было вернуться к привычному занятию – организовать подпольный игорный дом. На этот раз ставки были совсем другими. За азартные игры полагалось шесть месяцев заключения и до семидесяти четырех ударов кнутом. А если выяснится, что он организатор, то его ждало куда более суровое наказание.

Иранцы обожают азартные игры. По всему городу семьи играют в карты на деньги; в закоулках бедных районов мужчины делают ставки на кости и петушиные бои. Не всякая азартная игра запрещена в Исламской республике. Некоторые аятоллы заявили, что ставки на лошадей и стрельбу не противоречат шариату. К западу от Тегерана, в Наврузабаде, расположен ипподром, где посетители официально делают «предсказания», и даже на электронном табло пишется: «Сделайте предсказание и получите приз». «Предсказание» можно сделать и на сайте федерации.

Но настоящие азартные игроки посещают нелегальные казино. На севере города это шикарные заведения в высотных зданиях, куда приходят клиенты в костюмах с галстуками, где их обслуживают учтивые крупье и охраняют мускулистые охранники и где можно проиграть целое состояние.

Асгар нашел заброшенное здание к северу от улицы Насира Хосрова, идеальное для его замысла. Район не слишком отличался от того, каким он был во времена его молодости. Да, сейчас на улицах продают больше незаконных препаратов, но дороги по-прежнему дрожат от рева мотоциклов, не обращающих внимание на огни светофоров и знаки одностороннего движения; словно бесконечные вереницы рабочих муравьев, мотоциклы снуют мимо пешеходов, уличных торговцев, владельцев лавочек и стариков, играющих в нарды перед витринами.

Асгар горделиво выступал по улице в своей армейской куртке Пуффа, с бриллиантовым кольцом (с которым, как он поклялся, его должны похоронить) на мизинце и с золотой цепочкой с подвеской в виде его имени на шее. Он находился в хорошей форме для мужчины своего возраста; героин еще не испортил его внешний вид. Не хватало нескольких зубов, выбитых в потасовках, но голову до сих пор украшала густая и седая шевелюра. На шумной улице Асгар ощущал себя на своем законном месте, посреди суеты, даже если уже и не заправлял ею. Проходящий мимо смазливый торговец скользнул взглядом по беззубому мужчине и тут же отвернулся, чтобы обратиться к миловидным девушкам: «Взгляните на мои запасы, дамы, у меня лучший ассортимент в городе». Между лавками электроники и аптеками Асгар замечал остатки того Тегерана, в котором родился, остатки былой роскоши, проступавшие сквозь грязь и запустение. На бетонной тумбе сидел пожилой мужчина в фетровой шляпе, перед ним на самодельном столике, подпираемом банками промышленного клея, лежали десятки ножниц разных форм и размеров. Он сидел как раз на том же месте, когда впервые прибыл в Тегеран из своего родного города Хамедана в поисках лучшей доли.

– Привет, шеф! – крикнул он Асгару, как в прежние дни.

Асгар бросил ему купюру в две тысячи туманов. Продавец отверток обедал. Рядом с ним женщина средних лет кричала: «Мокрощелки сделаны из золота!» Асгар усмехнулся. Никто не обращал на нее внимания, но она кричала это все время, насколько он помнил.

Асгар прошел мимо Дворца Шамсо-ол Эмаре, про который говорили, что сто лет назад сюда свозили рабов из Эфиопии и Занзибара. Мужчин кастрировали и заставляли охранять гарем, а женщин тренировали быть осведомительницами и шпионить. Он шел мимо переходов, ведущих на базар, петлявших между улиц и нырявших под землю; шел мимо открытых дверей, за которыми виднелись миски с горячей похлебкой; шел мимо прилавков со сладостями, резиновыми галошами и ножами. Несущий на спине коробки мужчина в черно-белом клетчатом тюрбане остановился у магазина, где рекламировались лотерейные билеты с обещанием оплатить все расходы на поездку в Мекку. Когда он свернул в переулок, один парень крикнул проходившей мимо женщине: «Эй, красотка, дай мне пососать молоко из твоих сисек». Впервые за много лет Асгар ощутил себя живым.

На деньги, занятые у владельца лавки электроники на улице Насира Хосрова, помнившего его по прежним временам, Асгар открыл свое заведение. В нем он развесил на стенах черно-белые фотографии борцов, умерших героев, относившихся к нему как к богу. Купил старые столы и стулья. Подавал чай и арак. Через несколько месяцев у него уже сформировалась своя база регулярных посетителей. Постепенно Асгар начал зарабатывать деньги.

Узнав об этом, Пари пришла в ярость. Она смирилась со многим, даже с героином, но азартные игры были харам, то есть грехом. Очищение изменило Пари. Она восприняла его очень серьезно, молилась каждый день и читала Коран. Асгара трогала ее набожность, и он гордился ею. Через несколько недель после революции она стала носить чадру и никогда ее не снимала. Асгар оплатил ей паломничество в Кербелу. Там Пари приснился такой правдоподобный сон, что ей казалось, будто это происходило на самом деле: она стояла перед гробницей имама Хусейна, и с ней заговорил Бог. Он сказал, что простит ей все грехи, но если Асгар не прекратит свое аморальное поведение, они никогда не встретятся в раю. Из Кербелы Пари вернулась преисполненная решимости спасти Асгара от ада.

Она умоляла его отказаться от игорного заведения. Асгар уважал религию, но всегда считал, что Бог понимает, насколько им важно заботиться о своем существовании. Узнав о заведении (расспросив с пристрастием его друзей), она стала регулярно вламываться в клуб, осыпая его упреками на глазах посетителей, которые к этому привыкли. Когда Асгар пытался урезонить Пари, она утверждала, что он не хочет видеть ее в загробной жизни, а ведь он – все, что есть у нее и все, что она хочет иметь после смерти.

Когда Пари выбежала из клуба, ребята продолжили отпускать шутки про Асгара Подкаблучника, или про Асгара Храброго, который остается таким, только если рядом нет жены, а в противном случае превращается в Асгара Трусливого. Асгар улыбался и тоже отшучивался, но продолжал ощущать вину за то, что снова расстроил Пари. Между тостами он пробовал дозвониться домой, но она не отвечала. Ну что ж, он поговорит с ней утром, пообещает, что через четыре месяца они заработают достаточно денег, чтобы прикрыть подпольное казино и переехать из Шуш. На этот раз он действительно собирался сдержать обещание.

Поскольку шла подготовка к Рамадану, Асгар пил больше обыкновенного. Вернувшись домой, он едва держался на ногах. Стараясь не поднимать шума, он забрался под одеяло, с облегчением увидев, что Пари спит. Он поцеловал ее перед сном, но был слишком пьян, чтобы заметить, насколько она холодна и неподвижна. Пари умерла от сердечного приступа сразу же, как легла в кровать.

Утром Асгар протер глаза. В голове стучало от похмелья. Он повернулся, чтобы обнять Пари, как обычно. И тут он понял, что случилось. Он долго лежал, прижавшись к ее шее и плача.

Асгар организовал пышные поминки по Пари, потратив почти все заработанные деньги. Теперь, когда она умерла, деньги ему были не нужны.

После ее смерти Асгар сильно изменился, поставив себе целью сдержать обещание, которое не смог выполнить при жизни Пари. Не столько из чувства вины, сколько из желания встретиться с ней в последующей жизни. С тех пор он ни разу не играл на деньги. Закрыл заведение и разорвал все прежние связи. Перестал пить. Даже начал молиться. Больше всего на свете он желал показать Пари, что может быть хорошим и честным человеком, таким, каким она всегда хотела его видеть. Единственным его грехом оставалась ежедневная порция героина, струившегося по венам и согревавшего душу. В этом тоже проявлялось все великодушие Пари. Он знал: даже несмотря на то, что он поступает неправильно, она его поймет.

Глава 8

Фарида

Улица Фереште, северный Тегеран

Как бы она ни старалась, у нее никак не получалось сделать это правильно – вращать бедрами, одновременно заставляя волнами сокращаться живот. Вместо этого создавалось впечатление, что Фарида пытается энергично крутить невидимый обруч. Другие женщины тоже смущенно улыбались из-за своей неуклюжести.

Танец живота оказался еще более популярным, чем занятия бикрам-йогой. Из танцевальной студии открывался великолепный вид на горы, но плотные кружевные занавески были задернуты, скрывая танцовщиц от посторонних глаз. Владелец заведения усердно старался не нарушать закон.

Четыре женщины из полиции нравственности явились как раз посреди занятия. Они вошли в приемную и спокойным тоном попросили менеджера закрыть это место. Потом поднялись наверх, в танцевальный класс, и одна из них выключила запись арабской поп-музыки. Никто из них не повышал голоса. Они только отдавали распоряжения одно за другим: «прекратите танцевать»; «всем одеться», «всем выйти». Преподавательница, блондинка в топ-бра и обтягивающих мини-брюках, заметно разволновалась.

– Не понимаю, что мы делаем не так? – умоляюще спрашивала она одну из чадори, складывающую все их музыкальные компакт-диски в сумку.

– Эти уроки танцев аморальны, непристойны, подталкивают к разврату и противоречат исламу, – монотонно отвечала чадори.

Большинство женщин уже похватали свои манто с платками и направились к выходу, опасаясь, что их арестуют.

Фариду охватил гнев. Они лишают ее единственных за всю неделю мгновений радости! Она отказывалась выходить.

– Как вы смеете? Вам должно быть стыдно! С каких это пор танцы стали незаконными? И как вы только додумались до этого своим грязным умом? Даже если бы здесь находились мужчины, вряд ли они заинтересовались бы нами, когда повсюду так много молодых девушек, следить за которыми не получается даже у вас.

– Но тут нет мужчин! Мард неест! – восклицала красивая француженка, бизнес-консультант, пытаясь переубедить чадори на своем ломаном персидском.

Те не обращали никакого внимания на иностранку. Они распознали высокомерие в голосе Фариды; их раздражало, что исламская революция до сих пор не избавила таких вот богатых пожилых женщин от тона превосходства. Фарида тоже почувствовала это; она сама, как всегда, поражалась своей снисходительной манере при общении с этими режими. Она невольно смотрела на них сверху вниз, проявляя свой гнев за то, что они сделали со страной, в виде классовой ненависти.

– Вы, – ткнула в нее пальцем другая чадори, – следите за языком, или я прикажу вас арестовать. К сожалению, похотливые мысли бывают даже у старых, и мы знаем, что случается, когда таким, как вы, оказывают недостаточно внимания. Такие танцы поощряют лесбиянство. Вы все ведете себя мерзко.

Должно быть, на лице у Фариды застыло выражение шока, когда она вышла и ее окружили другие женщины.

– Мы слышали, как вы кричали на них! Что они сказали?

– Они боятся, что мы станем лесбиянками.

Некоторые женщины засмеялись от абсурдности такого предположения, но Фарида просто молчала. Она злилась на себя за то, что ее вывел из равновесия такой незначительный инцидент. Конечно, на этом танцы в ее жизни не закончатся; но танцевальные занятия для Фариды были тем немногим, ради чего имело смысл выходить из дома.

Фариде не нравилось гулять по городу. Несмотря на прошедшие годы, невозможно было избавиться от тоски при воспоминаниях о тех улицах Тегерана, которые она любила и на которых было полно мини-юбок, дискотек и бильярдных; в красочном многоцветье и музыке чувствовалось возбуждение новой эпохи с ее молочными коктейлями, сигаретами, вином и песнями. Она помнила, как один из друзей вернулся из поездки в Лондон и рассказывал, какой он строгий и отсталый. Будто бы полицейские на таможне никогда не видели арбуз и заставили разрезать его, опасаясь, что внутри него что-то провозят. По его рассказам, еда была ужасна, невозможно было даже купить чеснок. И ему угрожали арестом за непристойное поведение, потому что он в жаркий день снял майку. Как же они тогда смеялись над свингующим Лондоном!

Многие ее друзья теперь довольны жизнью в своем мирке на севере Тегерана, будто бы остальной город просто не существует. Фариде повезло меньше. С тех пор как умер ее муж Каве, она постоянно пыталась вернуть себе остатки семейной земли, конфискованной после революции. Каве был родом из богачей, но почти все их имущество находилось в недвижимости и земле, и почти все это отобрало государство.

Почти двадцать лет Фарида дни напролет проводила в правительственных учреждениях, министерствах и судах, вынужденная умолять различных чиновников и судей, пытаясь подольститься к ним, тогда как сами они разговаривали с ней, как будто бы едва замечали. Иногда первым делом они спрашивали: «А где ваш муж?» И продолжали воспринимать ее несерьезно, хотя она объясняла, что он умер и что теперь всеми делами заведует она. Процесс длился изматывающее медленно; машина Исламской республики едва скрипела, насквозь пропитанная взятками, коррупцией, внутренними распрями и потрясающей некомпетентностью. Потребовалось пять лет, чтобы доказать свои права на дом отца, документы на который подделал один чиновник. А затем еще два года и более 50 000 долларов на взятки, чтобы выиграть спор с другим богатым чиновником, который давал еще больше взяток судьям. Шесть лет она пыталась вернуть участок земли на севере, где у семьи Каве когда-то был загородный дом, объявленный после революции государственной собственностью. Пять разных судов приняли пять разных постановлений, все в ее пользу. Но все же их продолжали опротестовывать, а это означало еще одно судебное разбирательство, еще одну апелляцию, еще несколько лет.

Фарида часто думала, что было бы, если бы она покинула страну сразу же после революции. Тогда в ее жизни все только-только начинало налаживаться. Она получила диплом по истории искусств и устроилась на работу куратором в одну небольшую галерею. Каве получил повышение в Министерстве нефти, и по выходным они устраивали шикарные вечеринки. На ее глазах многие друзья и знакомые уезжали, опустошая свои банковские счета и переводя деньги в Швейцарию; политики и прислужники шаха вытягивали казну и фонды министерств до последнего гроша, доводя страну до банкротства своей жадностью, страхом и жестокостью. Аристократы и монархисты толпами улетали в частных самолетах и в салонах первого класса, направляясь на свои виллы на юге Франции и в свои резиденции в Париже, Лондоне и Нью-Йорке. И конечно же, многих привлекало ярко-голубое небо Лос-Анджелеса, где крапчатый мрамор, хрустальные подсвечники и позолоченная мебель напоминали им о доме. Они захватывали один за другим кварталы Брентвуда и Вествуда, пока Лос-Анджелес не превратился в их «Тегеранджелес».

Но находились и такие, кто отказывался покидать свою славную землю даже под угрозой смерти. Как генерал Рахими, которого расстреляли на крыше школы за несколько минут до полуночи 14 февраля 1979 года. Генерал командовал сухопутными войсками и полицейскими силами Тегерана, а заодно был другом семьи Фариды. Она следила за тем, как его допрашивают исламисты, по телевизору. Его избивали и пытали, но он отказывался отречься от шаха. Говорили, что его последними словами стали «джавид шах», что означает «Да здравствует шах!» Но и сам шах удрал и к тому времени сражался лишь с раком, который вскоре его и погубил. Фарида до сих пор содрогалась, вспоминая о том времени и о друзьях, которых потеряла.

Она решила остаться. Каве пытался переубедить ее, но она не могла даже помыслить, что ей придется покинуть родителей, слишком привыкших жить здесь, чтобы начинать все сначала. И это была лишь одна из причин. В отличие от многих знакомых они оказались не такими предусмотрительными. У них не было никаких секретных банковских счетов. Не было домов за границей. Не было заграничных паспортов. Фарида боялась, что, если они уедут, их дом заберут. Когда новое государство начало выставлять на аукцион дома тысяч беженцев, она подумала, что приняла верное решение. У них оставалось достаточно средств, чтобы вести безбедное существование и жить получше многих уехавших. Потом началась война. И снова толпы бегущих; снова множество родителей, отсылающих своих детей в заграничные учебные заведения, вместо того чтобы отправлять их на фронт. Когда Тегеран начали бомбить, оставшиеся, вроде Фариды, удалились в сельскую местность.

В самые мрачные дни они веселились, как никогда, несмотря на опасность; пили, танцевали и занимались любовью, словно в последний раз. Те мгновения, в промежутках между ужасами, казались каким-то волшебством.

Отчасти Фарида осталась потому, что любила эту проклятую, несчастную и прекрасную страну. Здесь жил ее народ, какими бы фанатичными ни были его взгляды. Она была патриоткой, и речи о Кире Великом вызывали в ней слезы. Для нее, как и для многих иранцев, он был не только благородным царем из романтических легенд, но и человеком, под властью которого Персия стала могущественным государством на зависть всему миру. Она будет страдать вместе со своими соотечественниками. Хотя многие из них, похоже, стали счастливее после бегства шаха. Размах общего недовольства застал их врасплох. Фарида чувствовала себя виноватой за то, что не замечала его. Было легко называть все эти акции протеста бунтом дахати, безграмотных крестьян, но в глубине души она ощущала огромную пропасть между собой и большинством представителей своего народа и понимала, что при ее жизни этим противоположностям не суждено сблизиться.

Какое-то время Фарида была уверена, что поступила правильно. Некоторым ее знакомым приходилось куда как хуже, вроде мистера Карими, известного инженера-химика, вынужденного работать таксистом в Лондоне, или супругов Ахмадян. При шахе Ахмадян занимал высокую должность в правительстве, а потом все его деньги и земли конфисковали, и супруги провели остаток жизни в террасном домике в лондонском Уилздене. При этом они были честными людьми, не обкрадывали свою страну и продолжили придерживаться закона, честно стоя в очередях ради получения очередной бумажки, позволяющей им уехать как беженцам.

На следующий день после закрытия танцзала Фарида собиралась пойти на свадьбу, но у нее не было настроения. К тому же эти пышные торжества напоказ всегда раздражали ее.

Сын главы многонациональной компании, получившей правительственный контракт, женился на английской модели, и празднество проходило в нескольких кварталах от дома Фариды. Отец жениха подергал за все веревочки и подмазал всех, кого нужно. Заплатил он и местным полицейским. Вечеринка обещала стать грандиозной. Были наняты диджеи, музыканты и съемочная группа для запечатления события. Ходили слухи, что на все потратили миллион долларов США. Сотни гостей в роскошных одеждах проходили мимо охранников, просивших их сдать мобильные телефоны, прежде чем войти в гигантский особняк. Тут во всем своем блеске представали северные тегеранцы, испорченные дармоеды, любители вечеринок и заядлые тусовщики. Мать жениха была чадори, и часть праздника собирались скрыть от нее. Таков новый Тегеран, где переплетаются традиции и шик, скрепляемые вместе властью денег.

В общем, торжество предстояло грандиозное. Все закончилось, не успев начаться, уже в девять часов, когда нагрянули спецназовцы. Испуганные гости разбегались, словно кролики, и прятались, где могли, а повсюду кружили на своих мотоциклах басиджи, выискивая себе жертву. Задержанных рассадили по грузовикам, отца невесты увезли в наручниках. Все наперебой предлагали свои объяснения: кто-то влиятельный затаил обиду; конкурент хотел расплатиться за перехваченный контракт; это был разменный ход в политической игре.

Услышав об облаве на свадьбе, Фарида не выходила из дома двадцать дней кряду. Она рисовала, занималась садом и принимала гостей. Но и дома она ощущала себя такой же чужой и одинокой, как на улицах. И она понимала, что нужно выйти, чтобы встретиться лицом к лицу со своими страхами. Фарида решилась прервать свое заточение, когда подруга Лилли пригласила ее на урок рисунка. Лилли познакомилась с одной выдающейся художницей Гольнар, проводившей занятия с натурщицами.

Фарида сидела с другими женщинами, пила чай и курила, пока не пришла Гольнар. Одна, без натурщицы. Сразу стало понятно, что что-то случилось.

– Они ворвались на урок подруги. Не знаю, как они об этом узнали. Моделью была Дена, – заплакала Гольнар. – Арестовали всех. Обвинили в производстве порнографии, а когда не нашли никаких записей, то заявили, что это была оргия. Я не хотела говорить о случившемся по телефону.

Гольнар рассказала, что они занимались на тринадцатом этаже отдельно стоявшего жилого здания, вдали от посторонних глаз, под изумительным светом солнечных лучей. Но кто-то шпионил за ними с биноклем в руках. И не важно, что все остальные, кроме модели, были одеты. Рисунки, конечно, только усугубили ситуацию. Их сочли порнографией, а за такое преступление грозила казнь.

– И где Дена сейчас? – спросила Лилли.

– У матери, но ее попытаются вывезти.

– И сколько это будет стоить?

– Тысяч десять долларов на турецкой границе. Родители дали четыре – все, что у них есть.

– Сообщи им, что все хорошо. Я дам остальное, – сказала Лилли.

– Я помогу тебе, Лилли, – шагнула вперед Фарида. – Дам половину.

В прошлом Фарида несколько раз помогала журналисткам и активисткам, оплачивая услуги адвокатов. Так она казалась себе хоть чем-то полезной. Многих обеспеченных женщин вообще ничего не заботило и не волновало, пока опасность не грозила им самим и их размеренной жизни; других сдерживал страх.

Фарида бралась за все, что помогало ей бороться с растущим чувством отчуждения. Например, занималась йогой, дыхательные упражнения которой успокаивали и придавали ощущение цельности, пусть даже и на несколько минут. Однажды она отправилась в медитационный центр Випассана за пределами Тегерана, где дала обет молчания. В центре было полно проходящих реабилитацию наркоманов, которым больше некуда было обратиться. Через десять дней она вернулась, более уверенная в своих силах, приободренная и восхищенная новыми концепциями, вроде «самоосознанности», помогающей отгонять плохие мысли. Но заряда энергии хватило ненадолго. После посещения ашрама в Гоа она почувствовала себя еще более опустошенной. Ее терзала депрессия от того, что даже такая страна, как Индия, в последнее время сильно продвинулась, в то время как ее собственная пятилась назад. Не успела она записаться еще на один подпольный семинар в Тегеране по личностному развитию, как его закрыли.

Фарида даже заинтересовалась христианством, скорее из любопытства, чем из потребности обрести Бога. Одна подруга, новообращенная христианка, убедила ее обратиться к Иисусу. Они отправились на ночную службу и трижды обошли квартал, оглядываясь через плечо, прежде чем зайти в переулок. В качестве пароля служило слово омид – «надежда». Пройдя через большой сад, они оказались в задней части дома со звукоизоляцией. Музыка здесь оглушала – до одури радостные песнопения, маниакальные хлопки и улюлюканье под дребезг расстроенного пианино и грохот бубнов. На стенах висели кресты, тинейджеры прыгали, как кенгуру. Почти все здесь были обращенными, рискующими жизнью, чтобы молиться тому же Богу, но другому пророку. Фарида сидела, словно убитая горем; она не могла объяснить самой себе, что печального в том, чтобы наблюдать за весельем людей, ничего не боящихся, рассуждающих о любви и счастье; давно она не видела настолько счастливых лиц. Позже она узнала, что эта подпольная церковь была организована одним христианским союзом, связанным с североамериканским университетом, расходующим средства на обращение в мусульманских странах. И даже пришла в ярость, почувствовав вдруг необходимость защищать свою веру, которая, по ее же мнению, ее ограничивала.

В целом Фарида никогда не отходила слишком далеко от своей религии. Она верила в Бога. Ей нравились драматизм и человечность шиитской жертвы, нравилась идея борьбы за свои убеждения. Она вовсе не ненавидела всех духовных лиц без исключения; некоторыми она даже восхищалась – их мудрыми словами и скромным поведением. Она продолжала искать духовного просвещения на занятиях эстехаре с местным муллой. У него было доброе сердце, и он всегда был прав, что не казалось случайным совпадением. Ее саму удивляла сила ее предрассудков.

Однажды на обеде с одним зороастрийским лидером, приятным мужчиной, интеллектуалом с довольно скабрезным чувством юмора и не пропускавшим ни одной женщины, Фарида призналась в своих духовных поисках. Он сказал, что каждый месяц отваживает десятки молодых людей, буквально детей, желающих обратиться в зороастризм. Они умоляют его, утверждая, что это их истинная вера, часть великого прошлого Ирана до того, как в него вторглись арабы, сожгли древние книги и дали им взамен Аллаха.

– Но зачем им отказывать? – спросила Фарида почти обиженно.

– Я не хочу ничьей смерти, а это, по сути, одно и то же. У них слишком романтическое представление о зороастризме. Они думают, что он решит все их проблемы, но это не так.

Год спустя зороастриец погиб в парижской квартире. Ему перерезал горло любовник его бывшей жены – кое-кто говорил, что иранский шпион. Власти следили за ним несколько лет. Однажды его даже похитили по дороге в Лондон, где он планировал прочитать лекцию в Школе восточных и африканских исследований. Представители иранской разведки, этелаат, держали его три часа, по его словам, постоянно угрожая. Но они должны были знать, что он не из тех, кого можно запугать. В Тегеран он вернулся, как всегда, бодрый и еще более полный решимости помогать своей зороастрийской общине.

Через месяц после ареста на уроке рисунка Фарида снова поняла, что не может выйти из дома. Некоторые ее знакомые считали, что она позволила им взять над собой верх или что у нее началась очередная черная полоса, что время от времени случается в жизни. Лилли убедила ее пойти на ужин к подруге.

У Фариды были знакомые из нескольких социальных групп. Немногочисленные семьи старых богачей-аристократов, предпочитавшие только свое общество, были потомками Каджаров – тюркской династии, правившей Персией с конца XVIII века по 1920-е годы. Принадлежностью к Каджарам бравировали, ибо это означало статус и престиж, даже несмотря на то что правители-Каджары прославились своим деспотическим нравом и авантюризом; они упорно цеплялись за власть и копили богатство, пока их подданные умирали от голода. Голубая кровь, ничего не скажешь. Ступенью ниже находились землевладельцы, из тех, к которым принадлежала Фарида. Они пользовались всеми преимуществами пережитков феодальной системы вплоть до перераспределения земли в начале 1960-х, но и эта реформа не слишком затронула их благосостояние. Были также семьи зажиточных купцов, на протяжении многих поколений контролировавших торговлю через Кавказ и по Шелковому пути. Они снабжали знать и тратили деньги на образование, пока, по сути, не слились с высшими слоями общества. Были прослойка академиков и интеллектуалов, но довольно малочисленная, поскольку Иран занимал одно из первых мест в мире по утечке мозгов. Показателем класса не обязательно были деньги; это с горечью мог бы подтвердить кое-кто из аристократов, едва сводящих концы с концами. В поколении Фариды появилась новая волна промышленников, не принадлежащих к высшему обществу, какими бы средствами они ни обладали. Все в них уж слишком явно кричало о том, что это нувориши. В пене вокруг высшего света крутились артисты, режиссеры, актеры, иностранные гости и дипломаты вместе с представителями богемы, авангардистами и независимыми творческими личностями. Их дома и резиденции, как правило, располагались в нескольких северных районах у подножия гор: Ньяваране, Фармание, Фереште – тегеранских Челси, Найтсбридже и Мейфэре. Некоторые представители более молодого и рискованного поколения переехали в центр, чтобы быть ближе к сердцу города с его сутолокой и толпами.

Фарида жила в Фереште, в первом ряду, если повернуть направо с Вали-Аср над Шоссе, у северного края великой улицы. В четверти пути к центру по улице Фереште, напротив улицы Боснии и Герцеговины, находился роскошный Сэм-Центр с бутиками Chopard и TAG Heuer.

Дом Фариды, великолепный особняк с внутренним и внешним дворами, был одним из старых домов, упрямо цепляющихся за свое место в этом районе, сжатый со всех сторон уродливыми высотками. Дом отличался стилем – Фарида всегда обладала отменным чувством прекрасного и умела сочетать старое с новым. Гигантские бирюзовые урны и глиняные чаши на каменных полах соседствовали с персидскими коврами и античной черепицей. Стены украшали картины модных художников, а в саду располагался плавательный бассейн, окруженный ореховыми деревьями и большими смоковницами. Она жила здесь больше тридцати лет, с самой свадьбы. Здесь же, в их общей кровати, скончался Каве – от рака, после мучительных трех лет тяжелой болезни. Она вышла замуж по любви, очарованная его добротой. Он был ее лучшим другом, верным спутником жизни.

На этот раз вечеринка намечалась в доме театрального режиссера в Ньяваране, к северо-западу от ее особняка. Вечеринки и собрания служили им своего рода защитой, придававшей жизненности их тщательно выверенному существованию. Это была единственная возможность пообщаться друг с другом, посмеяться и потанцевать. Что ни говори, а их сообщество весьма невелико, несмотря на то что они обитают в таких огромных домах.

В саду, освещенном последними лучами вечернего солнца, подавали канапе с вином. В холодном воздухе витал многообещающий аромат нового сезона. Соловьи осторожно заводили свою песнь, пробуя голос. Среди других запахов Фарида учуяла и запах передаваемого «косяка».

Сегодняшняя тусовка была смешанной: несколько одиноких дев за тридцать, одна архитектор, другая поэтесса, прочие работали в издательствах. Международный художник болтал с уважаемым кинорежиссером. Серьезного вида доктора лет сорока с лишним окружала еще одна группка одиноких женщин. По профессии он был гастроэнтерологом, но втайне занимался зашиванием девственных плев, с помощью иглы и нити восстанавливая честь и перспективы на замужество. Осведомленные знакомые называли его Доктор Портной. Он возвращал девственность дочерям богатых базаари и бизнесменов; дочерям религиозных семейств и сонати, как богатых, так и бедных; среди его клиенток бывали и обычные представительницы рабочего класса. Восстановить девственность стоит от 200 000 туманов (около 60 долларов США) до 7 000 000 туманов (около 2 300 долларов), в зависимости от вашего положения и от того, кто выполняет операцию и в каком районе находится ваш специалист, но Доктор Портной, руководствуясь чувством справедливости, брал с бедных клиенток меньше. Было бы нечестно отказывать в помощи этим прекрасным созданиям только потому, что им случилось родиться не в том классе. Его собственный класс жил по другим правилам. По западным правилам. Он знал, что многие богатые парни мечтают о девственницах, но они никогда не принадлежали к настоящему высшему обществу. Ему и его знакомым нравилось совсем другое: опытные женщины, которые не просто лежат и раздвигают ноги в ожидании кольца на пальце. Доктор Портной развлекал собравшихся дам рассказами о «наборах девственности», которые он видел на базаре – капсула с красной жидкостью, которую нужно вставить во влагалище и которая должна разорваться под давлением. На самом деле доктор лгал – он не видел их на базаре, а услышал о них от одной своей клиентки, на чей взгляд фальшивая кровь была неубедительно яркого оттенка.

За столом беседа переходила от скандалов к искусству, от политики к работе, следуя знакомому ритму, точно по метроному. Один европейский бизнесмен оставил жену с четырьмя детьми ради женщины, которую все знали – лет сорока, с претензией на аристократические манеры и с рядом неудачных связей в придачу. Щедрые инъекции ботокса не смогли разгладить ее высокомерный лоб, как и вечно кривую недовольную улыбку, унаследованную от матери и регулярно используемую с ранней юности в надежде повысить свой статус. Эта ухмылка как бы подтверждала, что все вокруг действительно ниже ее по положению. На самом деле женщина преподавала французский язык отпрыскам из богатых семей и детям дипломатов и даже по-персидски говорила с легким, но подчеркнутым парижским акцентом. Одного женатого мужчину она меняла на другого в поиске обладателя заграничного паспорта. И, по всей видимости, наконец-то наткнулась на золотую жилу.

Были здесь и новые лица – полуэмигранты из Милана и Нью-Йорка, приехавшие в поисках произведений искусства и общения, а также возможности поговорить на родном языке и отведать хорошей пищи. В последнее время обратный поток приезжих увеличился – в основном это были дети эмигрантов с забавным иностранным акцентом и очаровательными ошибками. Они приезжали, чтобы найти мужа или жену или чтобы почувствовать себя акулами в маленьком пруду – всем ведь хочется хотя бы немного приобщиться к Западу с его экзотическим шиком и подчеркнутой учтивостью. Как только этим гостям удавалось распробовать вкус высшего общества – класса, к которому они и не мечтали принадлежать в своих новых странах, – многие не хотели возвращаться на Запад. Они просто создавали вокруг себя своеобразный кокон, отгораживаясь от настоящей Исламской республики. Точно так же, как однажды поступила Фарида и ее друзья.

– Какие новости из Нью-Йорка?

– Скучища! Сейчас там все помешаны на изобразительном искусстве. А для меня это ужасно не интересно. Ничего больше там не происходит, – ответила одна эффектная женщина, увлекавшаяся дизайном интерьеров и, как большинство из таких женщин, тратившая деньги своих друзей на изысканную мебель и переоцененную живопись. – Все одно и то же. И виноваты буржуа! – подвела она итог. – Ненавижу буржуа. Весь этот средний класс и в подметки не годится обычному англичанину из рабочего класса.

– А что насчет иранца из рабочего класса? – не удержалась Фарида. – Не романтического «честного гангстера», а настоящего, с юга Тегерана, с женой чадори и портретом Высшего руководителя на стене?

Может, в ней заговорила зависть? Зависть к этим выскочкам, хваставшимся своими международными связями? Или просто раздражение от снобов, воспринимающих бедняков просто как объект праздного любопытства?

– Вот именно, это гораздо лучше, чем бесконечный скучный средний класс!

Все рассмеялись. Кроме Фариды.

– Может, действительно есть что-то возбуждающее в том, что они считают нас аморальными шлюхами.

Хохот усилился, никто не заметил сарказма Фариды. Она вовремя выдавила из себя улыбку, чтобы ее не раскрыли. В последнее время она и так постоянно портила веселье на этих встречах. Фарида не понимала, почему вдруг вызвалась защищать класс, который не понимает, – класс, который должна была презирать, весь тот слой общества, от которого должна была просто отмахнуться, осуждая его за отсталость и неразвитость.

Ушла Фарида рано и попала в типичную для вечера четверга пробку на Вали-Аср – бесконечный поток прижатых друг к другу машин, ползущих сантиметр за сантиметром под завывание клаксонов и ритмичные глухие удары музыки. Перед закусочной, на витрине которой были выставлены ааш с халимом, выстроилась очередь. Повара в белых одеждах зачерпывали из огромных стальных чанов густой суп с бобами и лапшой и пшеничную кашу. Женщина в чадре и туфлях с высокими острыми каблуками ела ааш, сидя на голубом пластиковом стуле снаружи. Над всем этим вспыхивали яркие разноцветные гирлянды, развешанные между фонарными столбами и сикоморами. Лампочки отбрасывали на тротуар красные, синие и зеленые отблески в виде цветов.

Дома Фарида налила себе виски. Ее сын Алидад доедал ужин на кухне. Во второй половине дня он играл в поло и теперь готовился пойти на вечеринку.

– Мам, ты слышала про Делару?

Делара была младшей племянницей одной из ее подруг. На протяжении последних месяцев все только и говорили о Деларе – о том, что ее якобы изнасиловали три богатых парня, подсыпав ей что-то в напиток. Фарида верила в эту историю, но многие считали, что она сама все придумала после отвязной вечеринки. Репутация у Делары и без того была испорченной. Она пила водку с вишневым соком и танцевала на столе в лифчике, заводила романы на одну ночь, втягивала носом дорожки с кокаином и совала всем таблетки в рот.

– Она покончила с собой.

Фарида сжала рукой горло. Алидад побежал к ней и обнял, поцеловав в лоб.

– Вчера ночью. Выбросилась из окна. И знаешь что? Этих подонков освободят.

После того как Делара побывала в больнице и написала заявление в полицию, парней арестовали. Но один из них уже сбежал в Дубай. Остальных двоих отвезли в Эвин. Их отцы были богатыми и имели широкие связи. Никто и не сомневался, что их не признают виновными.

Алидад сказал, что может остаться дома и присмотреть за ней, но Фарида настояла, чтобы он пошел на вечеринку. Едва он закрыл за собой дверь, как она разрыдалась.

Недавно Алидад пришел радостный и рассказал о всеобщем ликовании от того, что президентом избрали Рухани. Он говорил о том, что теперь все изменится, что все будет по-другому, нужно лишь подождать, всему свое время. Она слышала такие разговоры и раньше. Может, когда-нибудь что-то и изменится, но вряд ли настолько быстро, чтобы это коснулось ее существования в Тегеране.

Фарида побежала к себе в спальню и принялась собирать вещи. Еще не поздно пожить нормальной жизнью – там, где она будет ощущать себя на свободе и в безопасности. Она поедет в Лондон. Ее близкая подруга Марджана с самой революции уговаривала ее именно там начать все сначала. Теперь нужно воспользоваться этим шансом. Не то чтобы она поедет прямо сейчас – для начала нужно получить визу, – но, по крайней мере, упакованный и готовый к поездке чемодан послужит ей утешением.

На улице Фереште собиралась золотая молодежь; ряды блестящих скоростных автомобилей, стоивших раза в два больше обычного из-за налога на импорт, – «БМВ», «мерседесы-бенцы», «порше», «феррари», «лексусы» и «мазерати» – выстроились вдоль тротуара напротив кафе и ресторанов, словно образцы в автосалоне класса люкс. Алидад тоже прохлаждался тут, когда был моложе. Однажды неподалеку от этого места басиджи обыскал его машину и нашел ящик пива «Эфес» в багажнике. Не успел Алидад произнести: «Я могу объяснить…», как басиджи захлопнул багажник.

– Ладно, проваливай. И чтобы больше с этим не ездил, – были его единственные слова.

Алидад замедлил ход у стайки роскошных девиц. Мимо автомобилей опасным зигзагом проехал черный «феррари», за рулем которого сидел парень не старше двадцати. У дороги стоял дервиш в ярко-зеленом халате и сапфировом тюрбане, из-под которого на плечи спадали длинные седые волосы. Правой рукой он размахивал металлической курильницей, поднимая клубы дыма от семян эсфанда. Такой дым якобы защищает от сглаза и прогоняет печаль. Левую руку дервиш протянул в просительном жесте. На Фереште даже нищие принадлежали к своей элите.

К тому времени, как Алидад добрался до дома Аны, был уже час ночи: вечеринка была в разгаре, «Хот Чип» гремел на всю катушку, все танцевали. Ане было под тридцать, и она жила одна в небольшой квартире, обставленной шикарной мебелью в стиле ретро. Она принадлежала к тем немногим иранкам, что решили довольствоваться своим несовершенным носом, с которым родились, – красивым, сильным, орлиным носом, ставшим символом ее независимости и индивидуальности. На Западе его не сочли бы таким уж большим, но в Иране ей постоянно приходилось выслушивать сетования озабоченных родственниц, подруг семьи и даже незнакомок, советовавших ей придать своему носу более приемлемую (в том числе и для замужества) форму, то есть превратить его в нос-кнопочку подростка. Ана отказывалась. Она была не из тех, кто легко со всем соглашается. Несмотря на то что Ана росла в Исламской республике, это не помешало ей воплотить в жизнь мечту стать танцовщицей. Она занималась в студии, где не допускались слишком сексуальные, по мнению Исламской республики, движения. Там так и называли это – «движения», а не «танец». Тем не менее ее группа с успехом выступила в Европе, сотрудничая с известными хореографами Мадрида, Берлина и Парижа. Теперь она увлекалась дизайном ювелирных украшений.

Сегодня Ана выглядела как девушка с обложки журнала сороковых – волосы с начесом и шокирующая красная помада на пухлых губках. Рядом с ней девушка в ботинках-брогах, брюках в клеточку пастельного цвета и с галстуком-бабочкой передавала косяк подруге в черном комбинезоне с прической андеркат. Это была модная тусовка, и девушки были из тех, что носили мешковатые, винтажного вида манто. Их окружала стайка восхищающихся парней. Ана устроила вечеринку в честь своего друга Джамшида, совершившего «каминг аут» перед родителями. Во время протестов 2009 года Джамшида арестовали на улице и отвезли в Эвин, где три недели регулярно допрашивали и отводили обратно в камеру с завязанными глазами. Его вынудили дать свой адрес электронной почты и пароль от Фейсбука – тут он буквально окаменел, решив, что ему пришел конец. Вся его почта была забита сообщениями от бывших бойфрендов и личными откровенными фотографиями, которые он отсылал любовникам. Но проводившие допрос о них даже не заикнулись. Наконец в последний день один из них прошептал ему на ухо: «Мы все знаем про тебя, знаем все твои предпочтения. Но нам наплевать. Это твои проблемы. Мы просто хотим убедиться, что ты ничего не замышляешь против режима».

В спальне группа парней сплетничала, попивая из бутылки виски «Mr. Chavez» иракского разлива. Новый восемнадцатилетний бойфренд Джамшида только что получил освобождение от военной службы, заявив, что он транссексуал – это режим считал болезнью.

– Ну, мог бы и просто сказать, что гей, они все равно подумали бы, что он психбольной. Что бы они сделали? Быть геем – это не противозаконно. Противозаконно заниматься гей-сексом.

– Ну да. А то пришлось бы арестовать полгорода.

– Точнее, весь южный Тегеран.

– О да. Надо бы как-то попробовать мужика с юга Тегерана. Обожаю этих грубых работяг.

– Серьезно, съезди как-нибудь на юг. Если средний класс – гомосексуалы, то все парни из рабочих – ГЕИ. Геи, геи, геи.

– Ну да, как в любой мусульманской стране. Всегда есть чем поживиться. Этим беднякам никакие «щелки» не светят, так что приходится отрабатывать нам.

Такие парни знакомятся в основном по Интернету. Интернет – это главная гей-сцена в Тегеране, особенно социальный сайт под названием «Манджам». Мужчины всегда рискуют, от демонстрации себя на веб-камеру до съема мальчиков в парке Данешджу. Рискуют, гуляя по южному Тегерану, обнимаясь в автомобилях и парках, целуясь в общественных банях и занимаясь там сексом. Закон об однополой содомии, в который недавно внесли поправки, отражает специфичное отношение государства к гомосексуальности: если половой акт был по взаимному согласию и мужчина, игравший активную роль, не женат и мусульманин, то он получает сотню ударов плетью, тогда как игравший пассивную роль приговаривается к смерти (если только он не был кафиром, вступившим в половую связь с мусульманином, – в таком случае казнят обоих). В общем, лучше быть сверху, чем снизу.

На кухне парень в высоких кроссовках читал рэп на стихи Руми девушкам, которые в шутку называли себя боевым подпольным отрядом группы «Лезболла». Среди них находилась скандально известная в Тегеране лесбиянка, коренастая и мужеподобная, на удивление удачно соблазнявшая замужних женщин. Недавно в Сан-Франциско она вступила в брак с некой блондинкой – одной из самых желанных во всем Тегеране, оставившей мужа ради нее. Наказание за лесбиянство, мосахеге – это сто ударов плетью, но если половой акт повторяется четыре раза, то провинившимся грозит смертная казнь, хотя ни одна из этих женщин, как и ни одна из их подруг, еще не была застигнута на месте преступления.

Алидад переходил от одной группы к другой, попивая текилу и накуриваясь. Он вырос в этой причудливой эклектичной среде; все эти люди принадлежали к привилегированному классу, но никого не осуждали и не порицали. Даже те, кто мог позволить себе жить за границей, предпочли остаться. Но они знали, что танцы и вечеринки крайне необходимы им для поддержания уверенности в себе, так что старались заниматься этим как следует.

Один европейский дипломат помог Фариде с визой. Через месяц она уже летела в Лондон. План заключался в том, чтобы пожить у Марджаны три месяца, пока она не найдет жилье для покупки. Затем она будет делить время между Тегераном и Лондоном, оставаясь там и здесь настолько долго, насколько это дозволяется.

Алидад не понимал, почему Фарида решила, что ей будет лучше на Западе. Он посещал знакомых в Лондоне, Лос-Анджелесе, Нью-Йорке, Париже, Риме – во всех обычных местах, но всегда с радостью возвращался домой. Да, интересно время от времени оказаться в новой среде, потусоваться, познакомиться с экзотическими девушками, но его настоящий дом в Тегеране. Со всем хорошим и всем плохим, что есть в нем.

Первую неделю в Лондоне Фарида провела как в раю; Марджана водила ее по галереям, музеям и ресторанам, показывая все, чего ей так недоставало. Но в последующие недели Фарида начала испытывать странное отчуждение от всего, что ее окружало в этом новом обществе. Ничто здесь не походило на привычный ей образ жизни; все казалось холодным и обезличенным. Мероприятиям и званым обедам недоставало остроты и яркости. Марджана едва поддерживала связь с прежними знакомыми и подругами; у всех были семьи и свои дела. Каждого в первую очередь заботили деньги. Цены на поездку в такси казались заоблачными. Люди были агрессивными; они ругались и повышали голос друг на друга на улицах, даже в фешенебельном районе Марджаны, что редко случалось на севере Тегерана. Когда Фарида начала подыскивать себе дом, быстро выяснилось, как мало можно приобрести на ее риалы и туманы. Даже если продать всю недвижимость и использовать все сбережения, в районе Марджаны она могла рассчитывать разве что на крошечную запущенную квартирку с одной спальней. В противном случае ей пришлось бы поселиться в пригородном аду с бесконечными рядами одинаковых домов, отапливаемых газовыми бойлерами, и с крохотными жалкими клочками травы в качестве «сада». Да и погода здесь никогда не менялась: один и тот же холодный, серый, дождливый день.

Через два месяца Фарида с удивлением поняла, насколько ей хочется вернуться домой. В Тегеран.

– На прошлой неделе прошел первый за этот год дождь. Смыл всю пыль. Вы надолго уезжали?

– На несколько месяцев. Что-нибудь пропустила?

– Да все то же – простите за выражение, мадам, – дерьмо.

Фарида рассмеялась.

– Наверное, хотели там остаться, да?

– Вообще-то я скучала. Забавно, правда?

– Ну да, понимаю. Мне тоже иногда хочется увезти семью куда-нибудь подальше отсюда, но я даже не представляю, как смогу жить где-то еще. – Таксист посмотрел на нее в зеркало заднего вида: – По крайней мере все мы тут варимся в одном котле.

Фарида улыбнулась:

– Да. Вы и я. Кто бы мог подумать.

Теперь рассмеялся он.

Такси свернуло на Вали-Аср. Перед салоном «Мерседес-Бенц» двое мужчин разделывали овцу. Фарида опустила стекло и пригнулась к окну. Она и не думала, что настолько обрадуется возвращению. Окружающие Тегеран горы словно защищали со всех сторон этот город, раскинувшийся под изумительно лазурным небом с ослепительным солнцем. Под дуновением легкого ветерка трепетали осенние листья деревьев – ярко-рыжие, бурые и охристые. Они проехали мимо прилавков с желто-оранжевыми фруктами: лимонами, айвой и хурмой. Вокруг царила привычная суматоха, хаос и гул. Запах жаренного на углях ягненка щекотал ей ноздри, в ушах отдавался приятный шелест шелковичных деревьев и кустов жасмина. Продавцы черпали что-то из дымящихся чанов, мотоциклы с ревом проносились мимо красивых девушек в вызывающих одеждах; повсюду мелькали прилавки с соками, ювелирные лавки, древние базары и крытые переходы, стены с потрескавшейся голубой плиткой, разваливающиеся особняки и скрытые за ними сады.

Фарида закрыла глаза, чтобы насладиться моментом.

Эпилог

Улица Вали-Аср

Первые снежинки падают на очередь у хлебной лавки барбари на севере Вали-Аср; хлеб теперь стоит примерно столько же, сколько и доза метамфетамина. Глаз выхватывает вдоль дороги рубиново-красные пятна гранатов и свеклы. Подростки с прикрывающими глаза челками и в рваных джинсах снуют между автомобилями, продавая компакт-диски с рэпом и жвачку. На тротуаре элегантно одетая женщина в очках продает кашемировые платки; рядом с ней, за потрескавшимися весами, сидит скрестив ноги старик. Восьмилетняя девочка, сидя на картонке и прислонившись к телефонной коммутаторной будке, что-то усердно пишет в тетради – делает уроки в промежутке между торговлей бумажными платками.

У вокзала на Рах-Ахан, там, где Вали-Аср только начинает свой долгий путь к подножию гор, у мечети на холоде стоят тысячи скорбящих в черных одеждах. Толпа растет; движение по Вали-Аср частично перекрыто. Ждущая поодаль машина скорой помощи испускает клубы выхлопного газа. Мечеть открыла хусейнию, чтобы вместить хотя бы часть собравшихся. На столах разложены тарелки с финиками, халвой, рисом и бараньими ногами. После чтения Корана и торжественной речи толпа расступается. Через нее на носилках проносят прикрытое тело и кладут в машину скорой помощи через заднюю дверь. Автомобиль начинает свой путь к кладбищу Бехеште-Захра, где тело омоют, завернут в белый саван кафан и опустят в могилу.

– Это конец того города, каким мы его знали. Без нее он не выживет, – говорит старик в перчатках без пальцев, когда дверцы машины с грохотом захлопываются.

Он оторвался на время от своего занятия – продажи полиэстеровых носков на углу Вали-Аср и Рах-Ахан, – чтобы отдать дань уважения жене Асгара Храброго, самого влиятельного и благородного джахеля, какой только ходил по улицам Тегерана.

От толпы отделяются две пожилые женщины в чадрах; одна когда-то была танцовщицей, приятельницей Пари. Она прихрамывает от боли в бедре. Женщины подходят к пеньку, оставшемуся от сикомора.

– Об этом говорили в новостях. Якобы деревья больны и их нужно срубить, – говорит другая женщина.

Старая танцовщица качает головой.

Правительство не сразу объяснило, зачем потребовалось срубать сикоморы на Вали-Аср. Сейчас оно утверждает, что деревья заболели и что они представляют опасность для прохожих. Глядя на пенек, женщины в это не верят. Они слышали, что деревья мешают полицейским камерам наблюдения и что скоро тут все будут менять.

Но это верно. Деревья и в самом деле больны. Они медленно умирают – от жажды. План по заливке бетоном сточных желобов не сработал, и теперь вода не проникает к корням деревьев. Некоторые утверждают, что виновато загрязнение, что дальше на южных улицах Тегерана задыхаются сами жители. Но все согласны в одном: деревья срублены ночью, потому что власти понимали, что это вызовет общественные протесты.

Женщины продолжают идти по Вали-Аср; хлещущая по стокам вода перекрывает шум двигателей и клаксонов. Они идут под умирающими деревьями, превратившимися в серые скелеты под тонкой корочкой льда, потерявшими листья от зимних холодов. Вскоре их засыплет снегом, а вода в стоках замерзнет. Так будет до тех пор, пока первый теплый ветерок не вдохнет жизнь в зеленые ростки и корни, заставляя деревья вернуться к жизни. Здания будут возводиться и разрушаться, люди продолжат выходить на демонстрации и праздники, автомобили продолжат сталкиваться, граждан будут казнить, любовников разлучать, полицейские продолжат брать взятки, диссидентов продолжат сажать в тюрьму и освобождать, президенты будут приходить и уходить; но улица Вали-Аср останется – постоянная, не изменившаяся за время войн, диктаторов и революций. С сикоморами или без них.

От автора

В Черную пятницу 1978 года мы с матерью и братьями приземлились в тегеранском аэропорту Мехрабад, чтобы воссоединиться с отцом и начать новую жизнь. Было объявлено военное положение, и войска открыли огонь по протестующим против шаха, убив и ранив десятки демонстрантов. Тогда власти впервые отреагировали на протесты с такой силой. Разгон демонстрации стал началом революции и началом конца того Ирана, который мы знали. Не самый благоприятный день, чтобы возвращаться на родину.

Я до сих пор живо помню то время: танцы и уличные гулянья, после того как шах наконец покинул страну; ликующая толпа, мужчины и даже дети с оружием в руках, похищенным из правительственного хранилища, с воткнутыми в дула цветами. И все же на улицах тогда было безопасно; большинство тегеранцев объединились как никогда раньше. Это было время надежды.

Я была всего лишь ребенком, но вскоре почувствовала изменения в атмосфере: на улицах стало тихо, и взрослые теперь разговаривали шепотом. Стоя на балконе, мы всматривались в ночное небо с красными росчерками трассирующих снарядов. Помню, как по вечерам мы молча сидели в темноте, прислушиваясь к выстрелам, раздающимся рядом с нашим домом.

Девять месяцев спустя мы полетели обратно в Лондон. Мой отец оставался в Иране еще четыре месяца, ожидая отставки из флота. Он не хотел сбегать из своей страны и порывать с ней все связи.

Мать с отцом познакомились за десять лет до этого в Эрлс-корте. Отец тогда проходил подготовку в военно-морском флоте Великобритании. Он влюбился в нее с первого взгляда. Как и я, моя мать родилась в Тегеране, но выросла в Лондоне. Ее отец переехал туда в середине 1960-х, отправившись в самопровозглашенную ссылку. Мой дед был военным и во время премьер-министра Моссадыка заведовал армейским радио. Военное министерство приказало ему выпускать пропагандистские передачи о шахе Мохаммеде Реза, который тогда находился в ссылке в Италии. Дед отказался; он верил, что армия должна служить народу и не вмешиваться в политику. Вскоре, после свержения Моссадыка и переворота, организованного ЦРУ и спецслужбами Великобритании, Мохаммед Реза вернулся. Узнав об отказе деда, шах сделал так, чтобы его лишили очередного повышения. Дед был блестяще образованным человеком, честным и неподкупным; он продвигался по службе благодаря своим способностям, а не взяткам и связям, как это часто бывало при том режиме. Дослужившись наконец до генерала, он устал от подхалимов и коррупции – тогда говорили, что никто не смел лгать бывшему правителю, Реза-шаху, и никто не смел говорить правду его преемнику, Мохаммеду Реза-шаху. Кроме того, дед хотел дать детям британское образование. Покинув Иран, он поклялся не возвращаться.

Двоюродный брат моего деда, Хасан Али Мансур, много раз пытался уговорить его вернуться, но дед оставался непоколебим. В 1964 году Мансура назначили премьер-министром, и во время так называемой Белой революции он принял противоречивый и многими осуждаемый «закон о капитуляции». Согласно этому закону обвиняемые в преступлениях против Ирана граждане США получали иммунитет от преследования. Мансур говорил деду, что сам был вынужден капитулировать и принять требования США в обмен на заем в 200 миллионов долларов, в котором так нуждалась страна. Но в глазах большинства иранцев он продал свою страну и поставил интересы народа ниже интересов империалистических сил. Это стало значимым моментом в современной истории страны. Малоизвестный тогда богослов аятолла Хомейни сурово осудил закон о капитуляции, а вместе с ним шаха и США. Хомейни выслали из страны, но он принялся собирать вокруг себя недовольных шахом. Так началась подготовка к революции. Всего лишь через два месяца после изгнания Хомейни Мансура убили. Его убийцей стал семнадцатилетний парень с двумя соучастниками – все они были членами фундаменталистской исламской группировки «Федаиян-э Ислам». Всех троих приговорили к смертной казни.

Я вернулась в Тегеран через двадцать шесть лет. Я мало знала об истории нашей семьи, но чувствовала потребность приобщиться к своим корням. Кроме того, город казался превосходным местом для начала моей карьеры журналиста.

Идея написать книгу впервые пришла мне летом 2004 года, когда я работала тегеранским корреспондентом The Times. «Эршад», то есть Министерство культуры и исламской ориентации Ирана, отозвало мое корреспондентское удостоверение. Такое иногда случается с журналистами в Тегеране. Обычно о том, что именно вызвало недовольство, не говорят, но на этот раз один особенно дружелюбный чиновник прямо сказал мне: «Госпожа Навай, вы освещали скандально известное дело о нарушении прав человека и написали, что люди смеются над муллами. Знаете, им не нравится, когда говорят о правах человека. Ну, а та шутка насчет муллы…» Тут чиновник засмеялся. Он посоветовал мне успокоиться и подождать несколько месяцев – чтобы они решили, что преподали мне урок. По крайней мере, так мне не будут грозить регулярные секретные допросы в службе разведки, которых я уже начинала страшиться и которые, как заявляло министерство, никогда не проводились.

Я уже знала, чем заняться. До этого я написала статью о спонсируемой благотворительным фондом школе для уличных детей на юге Тегерана. Меня настолько тронули истории этих ребятишек, что захотелось как-то помочь им.

Мне предложили преподавать английский в школе на задворках улицы Насира Хосрова в самом сердце Тегерана. Здесь учились не имевшие документов дети афганцев, цыган и незаконнорожденные дети проституток; никто из них не мог воспользоваться правом на получение образования. Я полюбила афганских детей – самых трудолюбивых из всех, что когда-либо встречала. Они совмещали посещение школы с работой на стройках, на заводах и в магазинах. Одними из самых любимых были уроки, на которые я приводила своего друга Энгуса; я попросила детей составить список вопросов, которые они хотели бы задать ингилиси. Как и следовало ожидать, все они касались его романтической жизни. Энгус довольно отвечал. Он стал настоящей сенсацией.

Примерно в то же время в метадоновой клинике в районе улицы Шуш я познакомилась с одной проституткой. Ее некогда красивое лицо состарилось от наркотиков и болезней, но проникновенные зеленые глаза до сих пор привлекали клиентов. Поскольку я отчасти была иностранкой, но в то же время и жительницей Тегерана, она могла свободно беседовать со мной, не опасаясь осуждения; наши беседы никогда не прослушивались и не цензурировались. Она водила меня по своим «рабочим местам» – грязным переулкам и усеянным шприцами паркам – и знакомила с сутенерами и торговцами наркотиками, хозяйками публичных домов и девочками по вызову. Иногда ей было трудно разговаривать – она имела серьезные проблемы с героиновой зависимостью и только что выяснила, что у нее ВИЧ.

Я словно жила в двух разных мирах. Я возвращалась домой на север Тегерана и рассказывала друзьям – самым настоящим тегеранцам, родившимся и выросшим здесь, – о жизни на юге города, всего лишь в нескольких милях от их домов. Они слушали, раскрыв рты от изумления, как будто речь шла о какой-то другой стране. А вместе с тем жителей этих миров объединяла одна длинная улица – Вали-Аср.

Чем больше времени я проводила среди людей вроде тех, о которых рассказано на этих страницах, тем лучше понимала, что всех нас объединяет не только одна улица. Все мы испытывали разочарования и сталкивались с ограничениями, какие накладывала на жизнь Исламская республика. Независимо от социального положения, богатства или профессии все мы должны были скрывать ту или иную правду о себе.

Когда в 2005 году президентом выбрали Ахмадинежада, он назначил нового министра «Эршада» – Мохаммеда-Хусейна Сафара Харанди. Его дядя был одним из тех парней, что убили двоюродного брата моего деда, Хасана Али Мансура.

Я не перестала посещать южный Тегеран, даже после того как восстановили мое журналистское удостоверение. С годами все больше людей делились со мной своими тайнами, и я все лучше узнавала темные уголки Тегерана. Из рассказанных историй складывалась иная картина, отличная от той, что предлагалась новостными каналами со всеми их сложными политическими интригами. Надеюсь, эти истории позволят вам увидеть правдивый портрет города, который я люблю. Города лжи.

Ключевые даты современной истории Ирана

Словарь

азан – призыв к молитве.

арак саги – самогон, обычно производимый из изюма. Название – игра слов, так как «арак» значит не только спиртной напиток, но и «пот», а «саги» значит «собачий», так что получается «собачий пот».

Ашура – день траура в память мученической смерти имама Хусейна.

аятолла – буквально «знамение Аллаха» – высшее звание шиитских богословов. Обычно для того, чтобы стать аятоллой, богослов должен иметь последователей и коллеги должны признать его авторитет в религиозных, этических, философских и юридических вопросах. В суннитском исламе такого звания нет. Следующий после него менее значимый титул – «худжат аль-ислам».

ба-ба – «ням-ням».

«Басидж» – полувоенная добровольческая организация.

басиджи – член «Басидж».

дампаи – шлепанцы, обычно пластиковые.

джаванмарди – кодекс поведения, в основе которого лежит благородство, великодушие и альтруизм.

дженде – проститутка.

джун/джан – «дорогая/дорогой», также используется как выражение вежливости при имени.

Каджары – правящая династия в Иране с 1796 по 1925 год.

манто – верхняя одежда вроде пальто, которую следует носить поверх других одежд, чтобы скрыть очертания женского тела.

МЕК – организация «Моджахедин-э Халк» (среди других обозначений – МКО и «Народные моджахеды Ирана»). Крупнейшая оппозиционная сила, основная цель которой – свержение Исламской республики. Была образована в 1963 году на основе марксистской и исламской идеологий. МЕК сыграла значительную роль в исламской революции, но аятолла Хомейни стал жестоко ее преследовать. Штаб-квартира находится в Париже под флагом Национального совета сопротивления в Иране.

мухаррам – месяц поминовения имама Хусейна и первый месяц исламского календаря.

назр – в шиитской традиции молитва о выполнении желания в обмен на помощь нищим и нуждающимся. Верующие обычно обращаются к Богу при посредничестве одного из имамов.

режими – человек, поддерживающий исламский режим, или представитель этого режима.

ру-фарши – буквально «на ковре» – домашние тапки.

сазман – «организация». Также так называют МЕК.

фетва – религиозное постановление, издаваемое богословами.

Хаджи – так называют того, кто совершил паломничество – хадж. Также используется как знак уважения.

«Хезболла» – Партия Бога, движение, которое было образовано во время революции для помощи Хомейни и его отрядам. Слово хезболлахи означает ревностного сторонника фундаментальных взглядов. Хезболлахи – это убежденный защитник режима, не стесняющийся прибегать к насилию ради защиты Исламского государства.

хиджаб – головной платок или любая одежда, прикрывающая голову и тело для сохранения благопристойности.

хусейния – помещение, используемое для собраний и религиозных церемоний.

чадори – женщина, носящая чадру. Также используется для обозначения женщины, происходящей из религиозной семьи или из среды рабочего класса.

чадра – буквально «палатка». Открытый женский плащ, прикрывающий голову и все тело. Историки считают, что чадра появилась незадолго до восемнадцатого столетия. Реза-шах Пехлеви в 1936 году запретил ношение чадры и хиджаба в попытке модернизировать Иран. Полицейские насильно снимали чадру на улицах. Такие действия встретили яростное порицание со стороны богословов и многих рядовых иранцев, которые считали, что появление женщины на публике без чадры и хиджаба равносильно наготе. Запрет продлился четыре года, пока к власти не пришел сын Реза-шаха, Мохаммед Реза-шах, разрешивший женщинам снова носить чадру. Вскоре после 1979 года ношение хиджаба стало обязательным.

чапи – человек, придерживающийся левых взглядов.

Чахаршанбе Сури – праздник огня, отмечаемый в последнюю ночь года со вторника на среду; название переводится как «Красная среда». Зажигаемые костры символизируют надежду на то, что огонь и свет принесут здоровье и благополучие.

эрфан – занятия по мистицизму.

эстехаре – исламское гадание.

эсфанд – семена травы, которые сжигают, чтобы защититься от сглаза.

этелаат – разведка; так называют грозное Министерство разведки.

IRIB (ГИРИ) – широковещательная компания «Голос Исламской республики Иран».

Источники

По возможности я старалась сохранить слова и язык самих рассказчиков; многие истории и эпизоды были записаны почти буквально. При описании мыслей и внутренних монологов я передавала то, что рассказывали мне о себе опрошенные. Описания персонажей, как можно понять, даны с моей точки зрения.

Все цитаты из Корана приводятся по изданию The Holy Qur-an, English translation of the meanings and commentary (King Fahd Holy Qur-an Printing Complex).

ПРЕДИСЛОВИЕ

О населении Тегерана см. веб-сайт www.ut.ac.ir/en/contents/About-tehran/About.Tehran.html

ПРОЛОГ

История Вали-Аср: Дариуш Шабаази, Bargh-hayee az Tareekh-e Tehran (Заметки об истории Тегерана) (Saless, 2011), стр. 353–354. Уничтожение деревьев на Вали-Аср: Голоса всемирного культурного наследия, «Подозрительное удаление деревьев на главной улице Тегерана», 24 июля 2013 года.

ГЛАВА ПЕРВАЯ: ДАРИУШ

Рассказ о Дариуше основан на моих беседах с бывшим членом МЕК, публично заявившим о том, что МЕК поручила ему убить прежнего начальника полиции города. Я также использовала подробности, которые узнала от двух других живущих в Тегеране членов МЕК, и объединила их с основным сюжетом. Из этих бесед я почерпнула и детали возвращения в страну, семейной истории, встреч со связным МЕК и торговцем оружием. Некоторые подробности покушения были изменены. Собрания МЕК в США описал один из сторонников организации, проживающий за пределами Ирана.

В настоящее время члены МЕК и некоторые активисты осуждают человека, послужившего прототипом главного героя, как шпиона режима, несмотря на то что он покинул Иран в 2009 году и ему предоставили убежище в другой стране.

Представители МЕК утверждают, что с 2001 года организация больше не посылает своих членов на задания в Иран; вместо этого они пользуются уже существующей в стране сетью. С 2008 по 2013 год на улицах Тегерана от рук убийц на мотоциклах погибли пять иранцев, которые якобы были учеными-ядерщиками. По утверждению правительства, это дело рук МЕК при поддержке Израиля.

В 2011 году лагерь Ашраф взяли штурмом иракские войска, убив по меньшей мере тридцать пять человек. С тех пор он закрыт, и около трех тысяч членов МЕК переведены в лагерь Либерти на северо-востоке Багдада. Несколько раз его обстреливали ракетами; ответственность за атаки взял на себя лидер шиитского ополчения «Армия Мухтара».

До сентября 2012 года МЕК входила в составленный США список террористических организаций; потом ее убрали из списка. В МЕК говорят о возрождении военизированного крыла, которое собираются превратить в мощную армию и в которое будут призывать членов из разных стран.

О МЕК смотри Ervand Abrahamian, The Iranian Mojahedin (Yale University Press, 1989), стр. 1; о свадьбах МЕК в лагере Ашраф: Masoud Banisadr, Masoud: Memoirs of an Iranian Rebel (Saqi, 2004), стр. 311; О взрыве бомбы МЕК на Хафт-э Тир: Moojan Momen, An Introduction to Shi‘i Islam: The History and Doctrines of Twelver Shi‘ism (Yale University Press, 1987), стр. 295.

ГЛАВА ВТОРАЯ: СУМАЙЯ

В основе главы лежит история женщины, пожелавшей остаться неизвестной. Развитие отношений с мужем от свадьбы до развода, внешность и одежда описаны со слов героини. Диалоги с подругами построены на основе разговоров девушек примерно того же возраста и из таких же консервативных семей либо воспоминаний «Сумайи». Споры о политике между мужчинами основаны на разговорах, подслушанных мной в этом районе, а также в нотариальной конторе махзар вскоре после победы на выборах Рухани. Я также беседовала с женщинами лет за пятьдесят из консервативных семей, чтобы составить представление о матери героини и ее подругах.

В настоящее время женщина, ставшая прототипом героини этой главы, живет с родителями и дочерью. По ее словам, время от времени она испытывает «похотливые желания», но борется с ними единственным известным ей способом – постом и молитвой. Время от времени к ней сватаются мужчины, но ее соседи и родные правы в одном: никто не готов принять женщину с маленькой дочерью. Эта женщина вознесла еще один назр о том, чтобы найти хорошего мужа, который полюбит ее дочь. Она верит, что Бог и имам Заман помогут ей, как помогали всегда, и надеется на очередное чудо.

О количестве спутниковых тарелок в Иране: новостной сайт «Аср-Иран», где процитированы слова Джавада Арьянманеша, 24 ноября 2008 года. О мулле, осуждавшем 3G-Интернет: ISNA (Иранское студенческое новостное агентство), 10 февраля 2013 года. О социальной истории после революции см. Ervand Abrahamian, A History of Modern Iran (Cambridge University Press, 2012), стр. 180. Слова богослова о девственницах в раю цитирются по IRIB («Голос Исламской республики Иран») 3, программа «Самте Хода» («К Богу»). Ответ Высшего руководителя по поводу мастурбации указан на его сайте под номером 786: farsi.khamenei.ir/. Об аресте актеров дубляжа: ISNA, 18 декабря 2012 года. О количестве расторгаемых браков: газета «Этемаад», 29 апреля 2013 года, стр. 13.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ: АМИР

В основе главы лежит история человека, пожелавшего остаться неизвестным. Настоящий «Амир» не блогер; по его просьбе я изменила ему профессию. Все подробности для этой главы были почерпнуты из интервью, взятых у блогеров и студентов-активистов. Что касается судьи, я брала интервью у человека, занимавшего ту же должность в революционном суде примерно в то же время, что и его прототип. Все сведения о взятках, коррупции и побиении камнями в тюрьме Эвин приводятся по его словам.

Что касается описания жизни родителей-диссидентов, я опросила нескольких человек того поколения, занимавшихся активной деятельностью в указанное время. Все подробности о вечеринках и встречах диссидентов почерпнуты у них или основаны на воспоминаниях прототипа Амира о родителях. Описание плачущего солдата, свидетеля казни, основано на воспоминаниях человека, присутствовавшего на казнях, последовавших за протестами 2009 года. Свидетель рассказывал, что у всех охранников были слезы на глазах.

С настоящим «Амиром» также связался сын судьи – с той же просьбой о прощении. Он поведал «Амиру», что отец нашел почти всех детей тех, кого он приговорил к смертной казни, и попросил их о прощении. «Амир» единственный, кто не простил его, и единственный, кто не принял подарки и деньги. «Амир» также единственный, у кого казнили обоих родителей.

Находясь в тюрьме, блогер Саттар Бехешти публично пожаловался на пытки и плохое обращение. Его слова были опубликованы на оппозиционном сайте kaleme.com. Статья «Иран утверждает, что арестованного блогера не пытали перед смертью» Томаса Эрдбринка, опубликованная в New York Times 12 ноября 2012 года, приводит слова «влиятельного иранского законодателя» Алаэддина Боруджерди о том, что Бехешти не пытали до смерти.

Об арестах и казнях политических оппонентов после революции см. Ervand Abrahamian, A History of Modern Iran (Cambridge University Press, 2012), стр. 181; о предполагаемом количестве казненных шахом с 1971 по 1977 год см. Ervand Abrahamian, Iran Between Two Revolutions (Princeton University Press, 1982), стр. 480; лозунги Хомейни приводятся по Abrahamian, A History of Modern Iran, стр. 148.

Фетва аятоллы Хакима против вступления в коммунистическую партию приводится по Baqer Moin, Khomeini, Life of the Ayatollah (IB Tauris, 1999), стр. 144; о том, что младший сын аятоллы снял поп-видео, см. Bahar News, 13 января 2013 года.

О преследованиях бахаи см. ISNA, где цитируется политик Джавад Лариджани, 14 мая 2011 года, и Human Rights Watch, ‘Barring the Bahais’ Фараза Санеи, 11 мая 2010 года.

Количество смертных приговоров, вынесенных революционными судами с начала революции по июнь 1981 года, указывается по Abrahamian, History of Modern Iran, стр. 181 (указано точное количество 497).

О секретном приказе Хомейни казнить всех заключенных противников исламского режима см. Kaveh Shahrooz, ‘The Iran Tribunal’ www.irantribunal.com/index.php/news/articles/30-twenty-yearsof-silence-the-1988-massacre-and-quest-for-accountability. О судебных процедурах см. Muhammad Sahimi, ‘Кровавое красное лето 1988’, 25 августа 2009 года, PBS Frontline/ Tehran Bureau www.pbs.org/wgbh/pages/frontline/tehranbureau/ 2009/08/the-bloody-red-summer-of-1988.html.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ: БИЖАН

В основе этой главы, как и прочих, лежит история реального человека; внешность и подробности семейной жизни описаны с его слов. Детали преступлений и криминальных операций почерпнуты из бесед с людьми, с которыми меня познакомил «Бижан». По очевидным причинам все места были изменены. Почти все диалоги в этой главе построены на основе услышанных мной разговоров между «Бижаном» и его друзьями или местными бандитами, за исключением разговоров с начальником полиции – на самом деле начальник полиции при этом никогда не присутствовал. Выкуп в один миллион долларов потребовали за одного похищенного знакомого – столько денег просили у его семьи за освобождение.

Об иранцах в Японии см. Roger Goodman, Ceri Peach, Ayumi Takenaka, Paul White, Global Japan: The Experience of Japan’s New Immigrant and Overseas Communities (Routledge, 2009), стр. 12, 161.

О наркотиках: Доклад UNODC (Управления ООН по борьбе с наркоманией и преступностью) «Транснациональная организованная преступность в Восточной Азии и Тихоокеанском регионе; Оценка угрозы», апрель 2013 года, стр. 68; там утверждается, что в 2010 году Исламская республика Иран занимала четвертое место в мире по разрешенному законом импорту псевдоэфедрина (www.unodc.org/documents/southeastasiaandpacific//Publications/2013/TOCTA_EAP_web.pdf). О том, что Иран занимает пятое место по потреблению кристаллизованного амфетамина, сообщалось на новостном сайте Tabnak, в цитате Саида Сафаияна, 1 октября 2013 года. О том, что тест чемпиона по борьбе показал положительный результат на D-метамфетамин, писала газета Donya-e Eqtesad в статье Алирезы Гариби 23 июня 2006 года. Количество метамфетаминовых лабораторий в Тегеране приводится по Hamshahri Online, цитата Муртазы Тамадона, губернатора Тегерана, 1 августа 2013 года (относящаяся к 2012 году и первым трем месяцам 2013-го); о популярности шиша упоминалось в новостном агентстве Fars 5 марта 2013 года и Khabar Online 5 февраля 2012 года. О том, что, по заявлениям правительства, каждый час арестовывают тридцать наркоторговцев и наркозависимых, говорило новостное агентство Mehr 1 апреля 2013 года и упоминала газета Bahar 13 января 2013 года.

«Это Тегеран./ Этот город соблазняет тебя, пока не высосет душу,/ И заставляет поверить, что ты/ Всегда был лишь мусор» – перевод композиции «Эхтеляф» из альбома «Джангале Асфальт» («Асфальтовые джунгли») иранского рэпера Хичкаса.

Об особом отношении к студентам из «Басидж» см. новостное агентство Мehr, 18 мая 2010 года, и Hamshahri Online, 9 июля 2008 года, статья Мины Шахни, в которой приводятся слова Резы Сахраи, директора высшего образования «Фонда мучеников».

ГЛАВА ПЯТАЯ: ЛЕЙЛА

Прототипом Лейлы стала реальная женщина: подробности воспитания, семейных отношений и работы проституткой взяты из ее жизни. Кайван – составной образ, имеющий нескольких прототипов.

Настоящая «Лейла» до сих пор жива и существует благополучно. Тем не менее история смерти героини основана на реальном деле женщины, которую казнили за участие в производстве порнографического фильма. В 2001 году в тюрьме Эвин была забита камнями женщина, обвиненная в моральном разложении. Согласно сообщениям в прессе, полиция выследила ее по серийному номеру электрического счетчика, заметив его на фоне порнографической сцены. BBC цитирует сообщение газеты Entekhab о женщине, забитой в тюрьме Эвин камнями в 2001 году: news.bbc.co.uk/1/hi/world/middle_east/1343058.stm. Я заменила этот вид казни на повешение, так как официально никого в Тегеране не приговаривали к побиению камнями с 2001 года: см. новостной сайт Tabnak, 12 ноября 2012 года.

По оценкам Иранского центра документации по правам человека, в настоящее время в Иране ожидают смертной казни 200–300 женщин. Работающие там юристы утверждают, что не известно, скольких из них обвинили в совершении преступлений против нравственности.

О проституции: средний возраст указывался на новостном сайте Shafaf 23 декабря 2009 года; о «лагерях перевоспитания» упоминало новостное агентство Mehr 10 июля 2012 года, приводя слова Муртазы Тамадона, губернатора Тегерана; о проповеди Акбара Хашеми Рафсанджани см. статью Роберт Тейт, Guardian, 4 июня 2007 года, www.guardian.co.uk/world/2007/jun/04/iran.roberttait.

О том, что начальника полиции Тегерана застали в борделе, сообщалось на новостном сайте BBC: «Иранский “антигреховный” начальник в борделе», 16 апреля 2008 года, news.bbc.co.uk/2/hi/7350165.stm. О предложении открывать лицензированные публичные дома см. статью Джима Муира, BBC, 28 июля 2002 года, news.bbc.co.uk/2/hi/middle_east/2156975.stm.

О том, что женщин аморального поведения обвиняют в деградации общества, землетрясениях и ухудшении экономики, см. ISNA, цитата лидера Пятничных молитв Тегерана, 17 апреля 2010 года. Обсуждение порнографии в парламенте: новостное агентство Sepah, 3 сентября 2013 года.

ГЛАВА ШЕСТАЯ: МУРТАЗА

Глава о Муртазе, члене «Басидж», перенесшем операцию по смене пола, основана на истории коллеги моего знакомого. Тем не менее, поскольку прототип слишком боялся делиться подробностями своей жизни, мне пришлось полагаться на свидетельства опрошенных мною трех бывших членов «Басидж» и двух трансгендеров из консервативных семей басиджи.

Поскольку главный персонаж был родом из религиозной семьи, основным толчком, побудившим Муртазу задуматься о смене пола, была фетва самого аятоллы Хомейни, оправдывающая такие операции. В 1984 году к Хомейни обратился гермафродит Ферейдун, описывая свои психологические и эмоциональные мучения и утверждая, что он женщина, запертая в мужском теле. Ферейдун попросил у Хомейни разрешения сменить свой пол; Хомейни разрешил. Впоследствии некоторые муджтахиды (высокопоставленные богословы, имеющие право издавать фетвы), включая Высшего руководителя аятоллу Али Хаменеи, также разрешили проводить операции по смене пола. С тех пор в Иране проводятся тысячи таких операций, но поступают сообщения и о многочисленных неудачных случаях. Десятки мужчин, ставших женщинами, после операции не способны заниматься сексом: их сексуальные органы были удалены или им придали не тот размер (www2.ohchr.org/English/bodies/cescr/docs/ngos/JointHeartlandAlliance_IRQO_IHRC_Iran_CESCR50.pdf). Несмотря на то что иранская система здравоохранения, как утверждается, выделила 350 миллионов туманов на операции по смене пола по всей стране (ISNA, 21 ноября 2012 года), они до сих пор дороги и стоят по меньшей мере 3000 долларов США – почти вдвое больше годового дохода семьи «Муртазы». Сообщается также о геях, которых заставили сменить пол родные, поскольку быть трансгендером считается более приемлемым. Многие представители трансгендерного сообщества заявляют о ежедневных оскорблениях и преследованиях.

«Ширин» провела операцию «по коррекции пола» в Таиланде. Связь с родными она не поддерживает, поскольку они так и не приняли ее такой, какая она есть.

«ИЗРАИЛЬ ОБЪЯВЛЯЕТ ДАТУ НАПАДЕНИЯ НА ИРАН»: газета Khabar Eghtesadi, khabareghtesadi.com, 9 мая 2012 года; имам Джоме, Джирофт 24 июля 2013; ответ Высшего руководителя: IRIB1, речь Высшего руководителя в Мешхеде, 21 марта 2013 года.

Упоминания о лекциях аятоллы приводятся согласно новостному сайту Rasa и основаны на словах аятоллы Абдуллы Джавади Амоли, 26 мая 2012 года.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ: АСГАР

История Асгара основана на интервью со знакомыми и родственниками пары известных джахелей. Все имена джахелей, кроме Асгара, реальны. Прототипом Пари стала реальная танцовщица, вышедшая замуж за джахеля.

Шапур Убийца Быков и Муртаза Четыре Члена пойманы с килограммом героина и опиума: новостной сайт Tabak, 27 июля 2008 года. Количество наркоманов: новостное агенство Mehr, цитата Расула Хезри, члена парламентского комитета по здравоохранению, 11 сентября 2013 года, и новостное агентство Fars, цитата Мохаммеда Эсмаила Мотлага из Министерства здравоохранения, 14 сентября 2013 года.

Заявление аятолл о том, что ставки на лошадей и стрельбу не противоречат шариату: газета Hamshari, 30 октября 2012 года. Рассказы о Слепой Зейнаб и африканских рабах в качестве шпионов и охранников позаимствованы из Jafar Shahri, Tehran-e Ghadeem («Старый Тегеран») (Moin, 2004), Том 1, стр. 28–29 и 97.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ: ФАРИДА

Фарида – составной персонаж, чья история основана на рассказах нескольких женщин. Сын Фариды Алидад также имеет нескольких прототипов. На описанных вечеринках я побывала сама либо мне о них рассказывали знакомые. Обо всех других инцидентах, включая изнасилование и самоубийство Делары (вымышленное имя), а также арест художниц и моделей, мне рассказали свидетели происшедшего.

Подробности казни генерала Рахими описаны по Michael Axworthy, Revolutionary Iran, A History of the Islamic Republic (Allen Lane, 2013), стр. 1

Благодарности

Надеюсь, я воздала должное каждому тегеранцу, поделившемуся со мной своей историей. Прикоснуться к вашему миру – для меня это огромная привилегия. Эта книга в той же степени ваша, что и моя.

Всем, кто помогал мне в Тегеране: вы сделали все возможное, чтобы связать меня с нужными людьми и показать скрытые уголки своего города. Вы необычайно храбры; вы рисковали своей свободой ради того, чтобы в Тегеране можно было найти правду. В частности я обращаюсь к Mr Smiley и Ms Kickass; для меня было честью познакомиться с вами. Я выражаю свою искреннюю благодарность Али, Амиру, Амирали, Арашу, Асгару, Б., Бехнаму, Хади, Хиве, Маджиду, Мину, Мохаммеду, Моне, мистеру Дж., мистеру Х., мистеру М., мистеру С., мистеру Т., Нахиду, Саади, двум Саидам, Саре, Шади, Сине, Сохайл, Вахиду и Захре.

Мсье К., спасибо вам за то, что помогли мне, несмотря на болезнь и усталость!

Благодарю всех за пределами Ирана, кто нашел для меня время и поделился мыслями и информацией: Араша, доктора Гассема Хатиб-Чахиди, Джейн Хатиб-Чахиди, Гиссу Ния и команду из Иранского центра документации по правам человека, Фаруха Негахдара, Аршама Парси из «Иранской железной дороги для беженцев-геев» и его связного Н., Хосейна Рассама, Марьям Синайи и Резу Зия-Эбрахими. Огромная благодарность вам, Алиасгар Рамезанпур, за вашу неоценимую помощь и вклад.

Мне очень повезло с несколькими блестящими читателями. Спасибо вам, Роксанна Шапур, за ваш острый глаз, верность и бесконечную помощь. Спасибо вам, Негин Ширагаи, за ваши великолепные предложения. Особую благодарность я приношу своему духовному брату Амиру Пайвару за то, что он всегда был рядом.

Моему фантастическому, бесстрашному и упорному исследователю Нику: damet garm jeegar talaa.

Спасибо тегеранской команде за поддержку, истории и за то, что заставляли меня рассмеяться. Вы всегда великолепны, Амирали Н., Амир М., Араш, Аресу, Бенам, Бобс, доктор М., Каве, Мана, Н., Насим, С., Т.

Благодарю вас, мои друзья и родственники, за то, что приободряли меня и выслушивали мои истории, а также за советы: Стив Аллен, Бабак, Джеймс Брабазон, Джамшид, Кейт Брукс, Элизабетта Каванна, Аарон Четвинд, Анна Четвинд, Либби Демпстер, Миранда Илз, Зоуи Эйзенштейн, Том Гриффитс, Майкл Айрленд, Камбиз Карими, Пейванд Хорсанди, Кэти Космидер, Ханна Лэмберт, Клэр Макфолл, Энгус Мадауэлл, Дебора Мактаггарт, Рамин Наваи, Рик О’Салливан, Том Паркер, Саша Пик, Грэм Робертсон, Лавиния Рейндж, Мехрдаад, Шивон Синнертон и Паола Виктория.

Благодарю вас, тетя Шахла Айрленд и дяди Хади Самсами и Казема Самсами, за ваши воспоминания и за то, что поделились со мной историей нашей семьи.

Спасибо блестящему иллюстратору, а заодно моему свекру, Робину Рейнджу за прекрасную карту Тегерана в начале этой книги.

Спасибо всем вам, кого не могу поблагодарить лично, но кто значительно облегчил мое пребывание в Иране. Спасибо Ричарду Бистону за то, что был самым воодушевляющим редактором, и Касру Вафадари за то, что я так много увидела.

Спасибо всем из Королевского общества литературных премий Джервуд, в частности Пауле Джонсон. Награда позволила мне создать гораздо больше, чем я надеялась.

Огромная благодарность моему феноменальному редактору Беа Хемминг – для меня работать с вами было не только честью, но и радостью.

Благодарю лучшего агента, о каком только может мечтать автор, Софи Лэмберт из «Конвиль энд Уолш». Вы так поддерживали меня, были так щедры и с такой готовностью тратили на меня время, высказывая свои советы и замечания. Огромнейшее вам спасибо.

Также я благодарю самых добрых и сострадательных людей из всех, кого знаю, – мою мать Лайю и отца Куроша. Моя дорогая мама, именно благодаря твоему чувству справедливости (и твоей склонности к озорству) я занимаюсь тем, чем занимаюсь. Дорогой папа – лучший отец из всех отцов! – время, проведенное с тобой в Тегеране, было одним из лучших в моей жизни.

И наконец, спасибо моему мужчине Габриэлю Рейнджу, чьи советы и идеи использовались при оформлении этой книги. Рядом с тобой я чувствую себя самой счастливой женщиной на свете. Никакие слова этого не выразят, но я люблю тебя.

Отрывок

Аджабия, Ливия, март 2011

Я стояла возле желтовато-серого цементного здания больницы близ Аджабии в идеальном свете кристально ясного утра. Этот маленький город расположен на северном побережье Ливии, более чем в пятистах милях к востоку от Триполи. Мы с другими журналистами смотрели на машину, разбитую во время утреннего налета. Стекло было выбито, все заднее сиденье в крови и в ошметках человеческой плоти. Пассажирское сиденье забрызгал мозг, осколки черепа впились в крышку бардачка. Больничные работники в белой медицинской форме тщательно собрали останки и упаковали их в мешок. Я взялась за камеру, чтобы снять то, что уже снимала много раз, но потом отступила в сторону, чтобы уступить место другим фотографам. В тот день я не могла этого сделать.

Был март 2011 года, начало «арабской весны». В Тунисе и Египте неожиданно и триумфально произошли революции. Люди свергли диктаторов, которые правили ими много лет. Их охватила настоящая эйфория – миллионы обычных людей пели и танцевали на улицах, наслаждаясь чувством новообретенной свободы. Ливийцы тоже решили восстать против собственного тирана, Муаммара аль-Каддафи. Он находился у власти более сорока лет, финансируя группы террористов во всем мире, пытая и убивая своих соотечественников. Каддафи был маньяком.

Я не работала в Тунисе и Египте, потому что меня отправили в Афганистан. И очень страдала из-за того, что упускаю столь важный исторический момент. Ливию я пропустить не могла. Впрочем, революция здесь очень быстро превратилась в войну. Знаменитые солдаты-душители Каддафи захватывали восставшие города, а авиация безжалостно бомбила повстанцев. Мы, журналисты, прибыли без бронежилетов. Мы не ожидали, что нам понадобятся каски.

Позвонил мой муж, Пол. В командировках мы стараемся разговаривать хотя бы раз в день, но ливийский мобильник практически не работал, и поговорить нам удалось лишь спустя несколько дней.

– Привет, любовь моя! Как дела?

Пол звонил из Нью-Дели.

– Я устала, – ответила я. – Я разговаривала с Дэвидом Ферстом (это мой редактор из New York Times) и спросила, нельзя ли смениться в течение недели. Сейчас я поеду в отель в Бенгази и постараюсь пересидеть там, пока не удастся уехать. Я готова вернуться домой. – Я старалась говорить так, чтобы голос не дрожал. – Я устала. И у меня дурное предчувствие – мне кажется, что-то случится.

Я не сказала мужу, что последние несколько дней просыпалась, не желая вставать с постели, засиживалась за чашкой с растворимым кофе, пока мои коллеги готовили камеры и грузили сумки в машины. Когда я работала на войне, порой меня охватывала безграничная смелость, а иногда, как сейчас в Ливии, каждое утро становилось кошмаром. Два дня назад я передала большую серию снимков другому фотографу, чтобы он отправил их в мое агентство в случае, если я погибну. Если мне не удастся выжить, то пусть хотя бы моя работа сохранится.

– Ты должна вернуться в Бенгази, – серьезно сказал Пол. – Интуиция никогда тебя не обманывала.

Когда две недели назад я приехала в Бенгази, город только что освободили. Картина была мне знакома – так же выглядел Киркук после Саддама Хусейн и Кандагар после «Талибана». Пылающие дома, пустые тюрьмы, собственное правительство. Все были счастливы. Однажды я снимала мужчин, которые собрались в городе на военную подготовку. Это напоминало скетч Монти Пайтон: ливийцы стояли, выстроившись в ряд, и внимательно слушали инструкторов, маршировали, как солдаты, или в изумлении взирали на груду оружия. Это были самые обычные люди: врачи, инженеры, электрики. Они нашли в своих шкафах зеленую одежду, кожаные куртки, кроссовки, прыгнули на грузовики, загруженные ракетами «Катюша» и минами, и отправились воевать. У некоторых в руках я увидела ржавые «калашниковы», другие были вооружены только охотничьими ножами. У некоторых вообще не было оружия. Когда они по прибрежной дороге направились к Триполи, столице страны, все еще находившейся в руках Каддафи, журналисты попрыгали в свои объемистые четырехдверные седаны и последовали за ними – прямо на линию фронта.

Мы ехали рядом с ними, видели, как они загружают вооружение, и ждали. И вот однажды утром мы увидели в этой местности вертолет. Он пролетел прямо над нашими головами и выпустил пулеметную очередь. Он безжалостно нас расстреливал. Повстанцы принялись стрелять в воздух из «калашниковых». Один парнишка швырнул в вертолет камень, другой, обезумевший от ужаса, бросился за песчаную дюну. Я устроилась за нашей машиной, напоминавшей жестяную банку, и сфотографировала его. Я поняла, что война будет совершенно другой.

Линия фронта проходила вдоль пустынной дороги, окруженной бескрайними песками и уходящей за горизонт. В отличие от войн в Ираке или Афганистане здесь не было бункеров и зданий, где можно было бы спрятаться, не было бронированных машин, которые могли бы послужить хоть какой-то защитой. Когда мы слышали гул военного самолета в Ливии, то просто замирали. Мы останавливались, смотрели вверх и со страхом гадали, куда упадут бомбы и откуда прозвучат пулеметные очереди. Некоторые люди бросались на землю, другие прикрывали головы, кто-то молился, а кто-то бежал – бежал куда глаза глядят, хотя бежать было некуда. Под ослепительно-синим средиземноморским небом мы были совершенно беззащитны.

Я более десяти лет работала военным корреспондентом. Я снимала войну в Афганистане, Ираке, Судане, Демократической Республике Конго и Ливане. Но никогда не испытывала такого ужаса, как в Ливии. Фотограф Роберт Капа однажды сказал: «Если твои фотографии недостаточно хороши, значит, ты не сумел подобраться достаточно близко». Если ты не был достаточно близко в Ливии, то фотографировать было нечего. А когда подбирался достаточно близко, то оказывался на линии огня. На той неделе я видела, как лучшие фотографы мира, ветераны Чечни, Афганистана и Боснии, уезжали после падения первых же бомб. «Это не стоит того», – заявляли они. И порой я тоже так думала. «Это безумие. Что я делаю?!» Но потом наступали другие дни, и я ощущала знакомое возбуждение. «Я присутствую при настоящем народном восстании. Я вижу, как люди идут на смерть ради свободы. Я фиксирую судьбу общества, которое десятилетиями подвергалось угнетению». Пока тебя не ранили, не подстрелили и не похитили, тебе кажется, что ты неуязвим. И прошло уже несколько лет с того времени, когда нечто подобное случалось со мной.

…Журналисты покинули больницу. Я знала, что нужно вернуться на линию фронта. Я слышала звуки войны – разрывы мин и бомб, огонь противоракетных орудий, вой сирен… Мне не хотелось, чтобы это услышал Пол.

– Малыш, мне пора. Вскоре увидимся, любовь моя. Я тебя люблю.

Давным-давно я поняла, как жестоко заставлять близких людей волноваться о тебе. И я говорю им только то, что им нужно знать: где я нахожусь, куда направляюсь и когда вернусь домой.

Вместе с тремя другими именитыми журналистами я отправилась в Ливию по заданию New York Times. Со мной были прекрасный фотограф и близкий друг, с которым я выросла в Коннектикуте, – Тайлер Хикс, лучший репортер по Ближнему Востоку Энтони Шадид и журналист британско-ирландского происхождения Стивен Фаррелл, много лет работавший в горячих точках планеты. За нашими плечами в совокупности было около пятидесяти лет работы в самых ужасных местах. Мы незаконно проникли в страну из Египта вместе с ордами других журналистов.

Из пригородной больницы мы направились в центр Аджабии, чтобы узнать, что происходит на линии фронта. Энтони и Стив поехали в одной машине, мы с Тайлером и нашим водителем Мохаммедом – в другой. Найти хорошего водителя в Ливии нелегко. Вежливый студент университета Мохаммед – приятное, открытое лицо, широкая щербинка между передними зубами – возил нас туда, куда большинство других водителей отказывались. Он считал эту работу своим вкладом в революцию. У него было много друзей среди повстанцев, и он помогал нам решать, куда направиться и надолго ли. От его советов часто зависела наша судьба, и помощь была бесценна.

По пустой дороге мы ехали в центр города. И тут артиллерийские снаряды стали падать совсем неподалеку. Осколки шрапнели полетели во все стороны. Водитель Энтони и Стива неожиданно остановил машину и стал выбрасывать их вещи на дорогу. Его брат погиб на линии фронта, и он не захотел подвергаться дополнительной опасности. Мохаммед, не задумываясь, выскочил из машины и загрузил вещи моих товарищей в багажник. Энтони и Стив устроились рядом со мной. Мне стало неуютно. В зоне боевых действий журналисты чаще всего путешествуют на двух машинах. Если с одной машиной что-то произойдет – разобьется или будет атакована, пострадают не все участники экспедиции.

Четыре журналиста в одной машине – все равно что четыре повара на одной кухне. У каждого было свое представление о том, что делать. Фотографы и журналисты в зоне боевых действий ведут себя по-разному. Мы ехали дальше и отчаянно спорили об уровне опасности.

Начались бесконечные переговоры о том, кому и что нужно, кто хочет остаться, а кто продолжать путь… Какого количества материалов и фотографий достаточно для того, чтобы сделать качественный репортаж? Мы хотели видеть новые сражения, получать самые свежие новости, вести репортаж до самой последней секунды перед ранением, захватом, смертью… Мы алчны по самой своей природе: мы всегда хотим больше, чем у нас есть. Но постепенно мы сумели прийти к согласию.

Аджабия когда-то была процветающим североафриканским городом, состоявшим из невысоких домов персикового, желтого и коричневого цвета, с толстыми стенами, балконами и яркими вывесками на арабском языке. На улицах почти не было людей. Те, кто бежал от войны, нес свой нехитрый скарб на голове. В противоположном направлении двигалась бесконечная вереница автомобилей. Все пикапы, грузовики и четырехдверные седаны были забиты под завязку. Задние окна завешены одеялами и одеждой. В грузовиках люди прятались под брезентом. В Аджабии я впервые увидела женщин и детей. В таком консервативном обществе, как ливийское, женщины сидят по домам. На улице они появились только потому, что бежали из города на восток – бомбардировщики летели к городу с запада.

Я подумала, что нам тоже пора уезжать. Грандиозная миграция гражданских лиц из города означает только одно: местные жители понимают, что Аджабия вскоре окажется в руках сторонников Каддафи. Может быть, они уже в городе? Мы отдавали себе отчет, что с нами будет, если люди Каддафи обнаружат на территории повстанцев четырех незаконно въехавших в страну иностранных журналистов. Каддафи публично заявил, что все журналисты на востоке Ливии – шпионы и террористы и при обнаружении их следует убивать или задерживать.

Мы решили вернуться в больницу, чтобы встретиться с другими журналистами и увидеть раненых после последнего боя. Энтони, Стив и Тайлер пошли взять телефон у ливийского доктора и связаться с ним позже, из Бенгази. Им нужно было уточнить количество раненых и погибших. Репортерам были необходимы надежные источники в городе на случай, если власть переменится и мы не сможем вернуться. Я осталась на дороге и продолжала фотографировать бегущих из города ливийцев.

Рядом со мной стоял французский фотограф. Мы были знакомы по Ираку и Афганистану. Он обсуждал дальнейшие планы с журналистами из Франции. Я слышала низкие, серьезные голоса с нотками сарказма – журналисты явно пытались как-то успокоить свои нервы. Французские журналисты славятся своим бесстрашием и безбашенностью. Говорят, что если французский журналист покинул зону боевых действий раньше тебя, значит, ты в полной заднице. Лоран ван дер Стокт – военный корреспондент, славящийся своим поразительным чутьем, дважды раненный пулями и один раз осколком мины, – смотрел на длинную череду машин, направлявшихся на восток из города.

– Мы уезжаем, – сказал он мне. – Пора возвращаться в Бенгази.

Это означало, что они решили покинуть поле боя и направиться в город, расположенный в ста милях и двух часах езды отсюда. Они все оценили. Лоран счел ситуацию слишком опасной и решил, что снимки не стоят риска.

Я с ужасом смотрела, как они грузятся в свои машины, но ничего не сказала. Я не хотела показаться ни трусливым фотографом, ни напуганной девочкой, которая мешает мужчинам выполнять свою работу. Тайлер, Энтони и Стив более десяти лет работали в горячих точках. Они точно знали, что делают. Возможно, в тот день интуиция мне изменила. Мы снова направились назад в Аджабию. Я смотрела в окно и пыталась хоть как-то успокоиться. С мечетей раздались крики муэдзинов, сзывавших верующих на молитву.

Мимо нас проносились машины. Наш автомобиль был единственным едущим в противоположную сторону.

– Ребята, пора уезжать, – сказал Стив, и я почувствовала в нем союзника.

– Да, я тоже так думаю, – пробормотала я.

Я была так благодарна Стиву за поддержку, но Энтони и Тайлер нас не послушались…

Примечания

1

Отрывок из 58-й суры. – Примеч. пер.

Content

Рамита Наваи
Город лжи. Любовь. Секс. Смерть. Вся правда о Тегеране

Предисловие

Пролог

Глава 1 Дариуш

Глава 2 Сумайя

Глава 3 Амир

Глава 4 Бижан

Глава 5 Лейла

Глава 6 Муртаза

Глава 7 Асгар

Глава 8 Фарида

Эпилог

От автора

Ключевые даты современной истории Ирана

Словарь

Источники

Благодарности

Отрывок

Примечания