Роберт Хайнлайн

Двойная звезда. Звездный десант

Сборник

Robert A. Heinlein

Double Star. Starship Troopers

© 1956 by Robert A. Heinlein

© 1959 by Robert A. Heinlein

© А. В. Етоев, перевод, 1993

© Д. А. Старков, перевод, 1993

© М. А. Пчелинцев (наследники), перевод, 1993

© Г. Л. Корчагин, перевод, примечания, 2019

© С. В. Голд, предисловие, послесловие, 2019

© Е. М. Доброхотова-Майкова, примечания, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2019

Издательство АЗБУКА®

* * *

Между Сциллой и Харибдой

Гибель Первого поселения на Марсе трагически и недвусмысленно подтвердила: человечество не одиноко во Вселенной и почетного места в президиуме для него никто не резервировал. По счастью, в семидесятых годах XX столетия у Земли не было ресурсов на жесткий (и бессмысленный) ответ. Для того чтобы проводить в космосе политику Большой Дубинки или Дипломатию Канонерок, нужны были иные мощности и иные технологии. Так что марсианам и обитателям Венеры повезло – человечество было склонно к толерантности и неспешному решению проблем. А землянам в свою очередь повезло, что вместо марсиан они не встретили более предприимчивых обитателей Финстера или Клендату. Поэтому первая космическая война вспыхнула лишь полвека спустя. А пока человечество словно вернулось на тысячи лет назад: оно открывало новые земли, заключало союзы с туземцами, создавало колонии и расширяло свои владения. У земной цивилизации снова появилась Метрополия, Провинции и узкая полоска Фронтира на краю освоенной Ойкумены.

Окраины, как водится, привлекали людей либо безрассудных, либо предприимчивых. Тех, кого устраивало полуварварское существование, минимум законов и возможность решать экономические и социальные проблемы выстрелом от бедра. В центре же кипели страсти иного сорта: там непрерывно делили власть и экспериментировали с формами правления. Человечество металось между монархией и анархией, но с неизбежностью возвращалось к той или иной форме демократии. Возможность выбирать и сменять своих правителей манила его как память о счастливых годах античного младенчества – и человечество снова и снова пыталось примерить на себя изношенные пеленки.

Впрочем, ностальгия владела лишь небольшой частью населения. Основную массу политика интересовала только в одном плане: «играйте в свои игры у себя в песочнице и не лезьте в мои дела». Эти люди появлялись на политической арене лишь тогда, когда государственная машина ломалась или упиралась в тупик, – и тогда они брали в руки камни и бейсбольные биты и принимались ее чинить.

А в остальное время политическую погоду делали активные избиратели – азартные болельщики, те, кто воспринимал политику как еще один вид спорта, или же те, кто видел прямую зависимость своего положения от расклада политических карт. Не обладая реальной властью, эти люди тем не менее играли важную роль в демократической системе: они были фильтром, не пропускавшим к власти идиотов и преступников. Или пропускавшим – если таково было веление времени. Разум и ответственность выборщиков всегда были ахиллесовой пятой демократических систем, и разные политические силы постоянно пытались либо ужесточить отбор, либо полностью открыть шлюзы – в зависимости от того, какое место занимали в рейтингах и где искали свою поддержку.

Помимо пассивного большинства и избирателей, были и избираемые. Лишь аристократы и коммунисты целенаправленно выращивали и обучали политиков, в других формациях они самозарождались среди избирателей волшебным путем, по Аристотелю, «из комка грязи и пучка перьев». Это были пассионарии, способные зажечь своей энергией массы, люди активные, но при этом достаточно рассудительные, чтобы не искать свою судьбу на Фронтире. Это были люди, одержимые идеей или одержимые идеей власти, люди, которые хотели чего-то добиться или просто оставить след в Истории. На пути к вершине они проходили сложный многоступенчатый партийный отбор или создавали партию вокруг себя, становясь центрами кристаллизации общественных тенденций. В любом случае их попадание в политическую обойму было закономерным результатом напряженной работы и долгого пути.

Но порой люди в политику попадали очень быстро и очень странным образом.

С. В. Голд

Двойная звезда

1

Если за столик к вам подсаживается человек, одетый как последняя деревенщина, но при этом держится так, будто застолбил все вокруг и не прочь прикупить еще, он наверняка из космолетчиков.

Ничего удивительного. На службе он – Хозяин Вселенной, а когда ноги его попирают низменный прах земной – понятно, вокруг сплошь одни «кроты» – сидят, нос из норы высунуть боятся. Что до костюма – какой спрос с человека, который девять десятых своего времени не вылезает из летной формы? А если глубокий космос тебе привычней цивилизации, трудно уследить, как нынче одеваются в обществе. И потому любой космопорт – отличная кормушка для целой тучи этих, прости господи, «портных». Они-то всегда радешеньки обслужить еще одного простака «по последней земной моде».

Я с первого взгляда понял, что этого здоровенного малого угораздило довериться Омару Палаточнику. И без того широченные плечи еще и подложены, шорты такие короткие, что, когда хозяин их сел, его волосатые ляжки оказались у всех на виду, сорочка в оборках, которая, возможно, хорошо смотрелась бы на корове.

Но свое мнение я оставил при себе и на последний полуимпериал угостил его выпивкой, сочтя это выгодным вложением капитала, – известно, как космолетчики обращаются с деньгами.

Мы сдвинули стаканы.

– Ну, чтоб сопла не остыли!

Так я в первый раз допустил ошибку насчет Дэка Бродбента. Вместо обычного: «И ни пылинки на трассе» или, скажем, «Мягкой посадки», он, оглядев меня с ног до головы, мягко возразил:

– С чувством сказано, дружище, только с этим – к кому-нибудь другому. Сроду там не бывал.

Вот тут бы мне опять-таки не соваться со своим мнением. Космолетчики вообще нечасто заглядывают в бар «Каса Маньяна» – не любят они подобных заведений, и от порта не близко. И раз уж один такой завернул – в «земном» наряде, да еще забрался в самый темный угол и не хочет, чтобы в нем узнавали космолетчика, – его дело. Я ведь и сам выбрал этот столик, имея в виду обозревать окрестности, не засвечиваясь, – наодалживал по мелочи у того, у другого. Ничего особенного, однако иногда достает. Так мог бы и догадаться, что малый тоже себе на уме, и отнестись соответственно…

Но язык – он, знаете, без костей. Мелет сам по себе что ни попадя.

– Не надо, ладно? Как говорится, моряк моряка… Так что если вы – крот, то я – мэр Тихо-Сити. И могу поспорить, на Марсе пьете куда чаще, чем на Земле, – добавил я, подметив, как плавно он поднимает стакан, – сказывается привычка к невесомости.

– Сбавь голос, парень, – процедил он, почти не шевеля губами. – Почему ты так уверен, что я… «дальнобойщик»? Мы что, знакомы?

– Пардон, – отозвался я, – будьте кем угодно, имеете право. Но я же не слепой! А вы только вошли – с головой себя выдали.

Он что-то пробормотал себе под нос.

– Чем это?

– Да успокойтесь. Вряд ли еще кто заметил. Я – дело другое.

Сознаюсь, люблю производить впечатление, и с этими словами я подал ему визитную карточку. Да-да, именно! Тот самый Лоренцо Смайт – Великий Лоренцо, един во всех лицах: стереовидение, кино, драма – «Несравненный мастер пантомимы и перевоплощений».

Все это здоровяк принял к сведению и сунул карточку в карман на рукаве. Мог бы и вернуть, с досадой подумал я. Визитки – прекрасная имитация ручной гравировки – обошлись мне недешево.

– Ага, понял, – тихо ответил он. – Я что-то делал не так?

– Сейчас покажу. – Я поднялся. – До двери пройдусь, как крот, а обратно – изображу вас.

Так я и сделал и на обратном пути слегка окарикатурил его походку, чтобы даже непрофессионал уловил разницу: ступни скользят по полу мягко, будто по палубе, корпус – вперед и уравновешен бедрами, руки перед собой, тела не касаются и в любой момент готовы за что-нибудь ухватиться.

Ну и еще с дюжину мелочей, которые словами не описать. В общем, чтобы так ходить, нужно быть космолетчиком. Мышцы постоянно напряжены, баланс тела удерживается машинально – это вырабатывается годами. Горожанин всю жизнь гуляет по ровному твердому асфальту при нормальном земном притяжении и запросто может споткнуться об окурок. Другое дело – космолетчик.

– Понятно? – спросил я, усаживаясь на место.

– Да уж, – с кислым видом согласился он. – И это я… на самом деле так хожу?

– Увы.

– Хм… Пожалуй, стоит взять у вас несколько уроков.

– А что, это идея, – заметил я.

Некоторое время он молча меня рассматривал, потом, видимо, собрался что-то сказать, но передумал и сделал знак бармену, чтобы тот налил нам еще. Незнакомец единым духом проглотил свою порцию, расплатился за обе и плавно, без резких движений, поднялся, шепнув мне:

– Подождите.

Раз уж он поставил мне выпивку, отказывать не стоило, да и не хотелось. Этот парень меня заинтересовал. Он даже понравился мне, пусть я знал его какие-то десять минут. Знаете, бывают такие нескладно-обаятельные увальни, внушающие мужчинам уважение, а женщинам – желание сломя голову бежать следом.

Грациозной походочкой он пересек зал, обогнув у двери столик с четырьмя марсианами. Терпеть не могу марсиан. Это ж надо – пугала пугалами, вроде пня в тропическом шлеме, а считают себя человеку ровней! Видеть спокойно не мог, как они выпускают эти свои ложнолапы – будто змеи из нор выползают. И смотрят они сразу во все стороны, не поворачивая головы – если, конечно, можно назвать это головой! А уж запаха их просто не выносил!

Нет, вы не подумайте, никто не может сказать, будто я – расист. Плевать мне, какого человек цвета и кому молится. Но то – человек! А марсиане… Не звери даже, а не разбери что! Лучше уж дикого кабана рядом терпеть. И то, что их наравне с людьми пускают в рестораны, всегда возмущало меня до глубины души. Однако на этот счет есть договор; хочешь не хочешь – подчиняйся.

Когда я пришел, тех четверых здесь не было – я бы унюхал. Демонстрируя незнакомцу его походку, тоже их не видел. А тут – нарисовались, попробуй сотри – стоят вокруг стола на своих «подошвах», корчат из себя людей… Бармен – тоже, хоть бы кондиционер не поленился включить!

Вовсе не даровая выпивка удерживала меня за столом – надо же было дождаться своего «благодетеля», раз обещал. И тут меня осенило: прежде чем уйти, он как раз глядел в сторону марсиан. Может, это он из-за них? Я попытался понять, наблюдают они за нашим столиком или нет, но как понять, куда марсианин смотрит и о чем думает? Вот за это тоже их не люблю.

Какое-то время я занимался своей выпивкой и гадал, куда же подевался мой приятель-космолетчик. Была у меня надежда, что благосклонность его примет, скажем, форму обеда, а если мы проникнемся друг к другу симпатией, то, возможно, и беспроцентной ссуды. Прочие виды на будущее, честно говоря, удручали – дважды уже звонил своему агенту и натыкался на автоответчик. А ведь дверь номера не пустит меня ночевать, если я не найду для нее монетки. Да, да, я пал столь низко, что спал в конуре с автооплатой.

Вконец погрязнуть в черной меланхолии не позволил официант, тронувший меня за локоть:

– Вам вызов, сэр.

– А? А, спасибо, приятель. Тащите сюда аппарат.

– Простите, сэр, не могу. Это в вестибюле, кабина двенадцать.

– Благодарю вас. – Я вложил в ответ столько душевности, сколько стоили чаевые, которых у меня не было. Как можно дальше обойдя марсиан, я выбрался в вестибюль.

Здесь стало понятно, почему аппарат не подали к столу. Номер 12 оказался кабиной повышенной защиты, полностью недоступной для подглядывания, подслушивания и тому подобного. Изображения в стереокубе не было и не появилось, даже когда я закрыл за собой дверь. Куб сиял белизной, пока я не сел, так что лицо мое оказалось напротив передатчика. Опалесцирующее сияние наконец рассеялось, и на экране появился давешний незнакомец.

– Извините, пришлось вас покинуть, – быстро заговорил он, – я должен был спешить. У меня есть к вам дело. Приходите в «Эйзенхауэр», номер две тысячи сто шесть.

И опять без всяких объяснений! «Эйзенхауэр» подходит для космолетчика ничуть не больше, чем «Каса Маньяна». Похоже, попахивает от этого дельца: кто ж станет так настойчиво зазывать в гости случайного знакомого из бара? Если, конечно, речь не о лице противоположного пола.

– А зачем? – спросил я.

Космолетчик, похоже, к возражениям не привык. Я наблюдал с профессиональным интересом: выражение его лица не было сердитым, о нет – оно скорее напоминало грозовую тучу перед бурей. Но он взял себя в руки и ответил спокойно:

– Лоренцо, у меня нет времени на болтовню. Вам нужна работа?

– Ангажемент, вы хотите сказать?

Я отвечал медленно. На какой-то ужасный миг мне показалось, что он предлагает мне… Ну, знаете, работу – когда работают. До сих пор я не поступался профессиональной честью, несмотря на пращи и стрелы яростной судьбы.

– Разумеется ангажемент, самый настоящий! – быстро ответил он. – И нужен самый лучший актер, какой только есть.

Я изо всех сил постарался сохранить на лице невозмутимость. Да я согласился бы на любой ангажемент – даже на роль балкона в «Ромео и Джульетте». Но нанимателю это знать совершенно ни к чему.

– А именно? У меня довольно плотный график.

Но он на это не купился.

– Остальное не для видеофона. Может, вы и не знаете, но я вам скажу: есть оборудование и против этой защиты. Давайте скорей сюда!

Похоже, я был нужен ему позарез. А раз так, можно было немного и поломаться.

– Вы за кого меня держите? Я вам что, мальчик на побегушках? Юнец, готовый на все ради привилегии сказать полторы реплики? Я – Лоренцо! – Тут я, задрав подбородок, принял оскорбленный вид. – Что вы предлагаете? Только конкретно.

– А, чтоб вас! Не могу я об этом по видео. Сколько вы обычно берете?

– Мм… Вы спрашиваете про гонорар?

– Да, да!

– За выход? Или за неделю? Или, может, вы имеете в виду длительный контракт?

– Вздор, вздор. Сколько вы берете за вечер?

– Моя минимальная ставка – сто империалов за выход.

Здесь я, между прочим, не врал. Да, порой мне приходилось платить чудовищные откаты, но в чеке всегда стояла сумма не меньше моей минимальной ставки. Человек должен себя уважать. Лучше уж затяну ремень потуже да немного перетерплю.

– Ладно, – тут же отозвался он, – сотня ваша, как только вы здесь появитесь. Только поскорей!

– А?

Лишь сейчас до меня дошло, что можно было заломить и двести, и даже двести пятьдесят.

– Но я еще не согласился!

– Вздор! Обговорим это у меня. Сотня в любом случае ваша. А если согласитесь, назовем ее, скажем, премией сверх гонорара. Ну идете вы, наконец?

– Сейчас, сэр. – Я поклонился. – Подождите немного.

К счастью, от «Касы» до «Эйзенхауэра» недалеко – ехать мне было бы не на что. Но хотя искусство пешей ходьбы в наше время утрачено, я-то им владел в совершенстве, а пока шел – собрался с мыслями. Не дурак ведь – прекрасно понимал, если кто-то так настойчиво предлагает ближнему своему деньги, для начала стоит оценить карты. Наверняка здесь что-то опасное или противозаконное. Или то и другое сразу. Соблюдение законов меня беспокоило мало – закон частенько оказывается идиотом, как сказал Бард, и я обеими руками его поддерживаю. Однако, как правило, стараюсь «не занимать левый ряд».

Пока что фактов было недостаточно, а потому – не стоило брать в голову. Я закинул плащ на плечо и шел, наслаждаясь мягкой осенней погодой и запахами большого города.

Парадным входом я пренебрег и поднялся пневмотрубой из цоколя на двадцать первый этаж. Что-то подсказывало: здесь не место и не время для встреч с восторженной публикой.

На стук отворил мой приятель-«дальнобойщик».

– Долго вы добирались, – буркнул он.

– М-да?

Я пропустил замечание мимо ушей и огляделся. Номер, как я и думал, оказался из дорогих, однако каков бардак! Я насчитал не меньше дюжины немытых стаканов и столько же кофейных чашек – судя по всему, народу здесь уже побывало тьма. С дивана сердито уставилась какая-то незнакомая личность – наверняка тоже космолетчик. Мой вопросительный взгляд остался без ответа, – похоже, знакомство в программу вечера не входило.

– Наконец-то! Итак, к делу.

– …Которое, – подхватил я, – напоминает о некоей премии или, скажем, авансе…

– А, верно.

Он обернулся к лежавшему на диване:

– Джок, заплати.

– За что?

– Заплати!

Теперь стало ясно, кто здесь главный. Хотя будущее показало, что, если в помещении находился Дэк Бродбент, вопрос «кто тут главный» решался однозначно. Джок мгновенно поднялся и, все еще хмурясь, отслюнил мне полусотенную и пять десяток. Я спрятал деньги, не пересчитывая, и сказал:

– К вашим услугам, джентльмены.

Здоровяк пожевал губами:

– Для начала я хотел бы, чтоб вы поклялись не заикаться об этой работе даже во сне.

– Если вам мало моего слова, то чем лучше будет клятва? – Я обратился ко второму, который вновь улегся на диван: – Нас, похоже, не представили. Меня зовут Лоренцо.

Он мельком глянул на меня и отвернулся. Мой знакомый из бара поспешно вставил:

– Имена тут ни к чему.

– Да? Знаете, мой незабвенный родитель на смертном одре взял с меня клятвенное обещание: во-первых, не мешать виски ни с чем, кроме воды, во-вторых, не читать анонимных писем, а в-третьих, не иметь дел с человеком, не желающим себя называть. Удачи вам, господа!

Я направился к выходу. Сотня империалов приятно согревала меня сквозь карман.

– Погодите!

Я остановился.

– Ладно, вы правы. Меня зовут…

– Капитан!

– Да брось ты, Джок. Мое имя – Дэк Бродбент, а этого невежу зовут Жак Дюбуа. Оба мы «дальнобойщики», пилоты-универсалы: любые корабли, любые ускорения.

– Лоренцо Смайт, – скромно раскланялся я. – Лицедей и подражатель, член клуба «Агнцы».

Кстати, когда я в последний раз платил членские взносы?

– Замечательно. Джок, хоть улыбнись для разнообразия! Ну как, Лоренцо, сохраните вы наше дело в секрете?

– Буду нем как могила. Слово джентльмена джентльмену.

– Независимо от того, возьметесь ли?

– Независимо от того, достигнем мы соглашения или нет. Я человек слова, и, если ко мне не применят незаконных методов допроса, ваш секрет умрет вместе со мной.

– Лоренцо, я прекрасно знаю, что делает с человеком неодексокаин. Невозможного мы с вас не спросим.

– Дэк, – торопливо встрял Дюбуа, – погоди. Надо хотя бы…

– Заткнись, Джок. На этом этапе я не хочу прибегать к гипнозу. Так вот, Лоренцо, для вас есть работа – как раз по части перевоплощений. И перевоплощение должно быть такое, чтобы никто – ни одна живая душа не заметила разницу с оригиналом. Вы это сможете?

Я сдвинул брови:

– Не понял – смогу или захочу? Вам, собственно, для чего?

– Детали обсудим позже. В двух словах – нам нужен дублер для одного весьма популярного человека. Загвоздка в том, что надо обмануть даже тех, кто его знает близко. А это немного сложнее, чем принимать парад с трибуны или вручать медали скаутам. – Он пристально посмотрел мне в глаза. – Тут должен быть настоящий мастер, Лоренцо.

– Нет, – тотчас ответил я.

– Вот тебе раз… Вы же еще ничего толком не знаете! Если вас мучает совесть, так могу вас успокоить: тому, кого вы сыграете, вреда от этого никакого. И ничьих законных интересов не ущемляет. Мы вынуждены его подменять.

– Нет.

– Но почему, черт возьми?! Вы даже не представляете, сколько мы можем вам заплатить!

– Не в деньгах дело, – твердо отвечал я. – Я актер. А не дублер.

– Ничего не понимаю! Туча актеров кормится тем, что копирует знаменитостей!

– Ну, это – шлюхи, а не актеры. Я так не хочу. Кто уважает литературных негров? Или художников, позволяющих другому подписаться под своей работой ради денег? В вас нет творческой жилки. Чтобы было понятней, вот вам такой пример: стали бы вы – ради денег – принимать управление кораблем, пока кто-то другой гуляет в вашей форме по палубе и, ни бельмеса в вашем деле не смысля, называется пилотом экстра-класса? Стали бы?

– А за сколько? – фыркнул Дюбуа.

Бродбент метнул в него молнию из-под бровей:

– Да, похоже, я вас понимаю.

– Для артиста, сэр, первым делом – признание. А деньги – так… Подручный материал, благодаря которому мы можем творить свое искусство.

– Хм. Ладно. Ради денег вы за это браться не хотите. А если, скажем, вы убедитесь, что никто, кроме вас, тут не справится?

– Может быть. Хотя трудновато вообразить подобные обстоятельства.

– Зачем воображать. Мы сами все объясним.

Дюбуа вскочил с дивана:

– Погоди, Дэк! Ты что, хочешь…

– Сиди, Джок! Он должен знать.

– Не сейчас и не здесь! И ты никакого права не имеешь подставлять всех из-за него! Ты еще не знаешь, что он за птица.

– Ну, это – допустимый риск.

Бродбент повернулся ко мне. Дюбуа сцапал его за плечо и развернул обратно:

– К чертям твой допустимый риск! Дэк, мы с тобой давно работаем в паре, но если сейчас ты раскроешь пасть… Кто-то из нас уж точно больше ее никогда не раскроет!

Казалось, Бродбент удивлен. Глядя на Дюбуа сверху вниз, он невесело усмехнулся:

– Джок, старина, ты уже настолько подрос?

Дюбуа свирепо уставился на него. Уступать он не хотел. Бродбент был выше его на голову и фунтов на двадцать тяжелей. Я поймал себя на том, что Дюбуа мне, пожалуй, симпатичен. Меня всегда трогала дерзкая отвага котенка, бойцовский дух бентамского петушка или отчаянная решимость «маленького человека», восклицающего: «Умираю, но не сдаюсь!» И так как Бродбент, похоже, не собирался его убивать, я решил, что Джоком сейчас подотрут пол.

Вмешиваться я, однако, не собирался. Всякий волен быть битым, когда и как пожелает.

Напряжение между тем нарастало. Вдруг Бродбент расхохотался и хлопнул Дюбуа по плечу:

– Молоток!

Затем повернулся ко мне и спокойно сказал:

– Извините, мы вас оставим ненадолго. Мне с моим другом надо… кое о чем переговорить.

Номер, как и все подобные номера, был оборудован «тихим уголком» с видео и автосекретарем. Бродбент взял Дюбуа под локоть и отвел туда. Между ними сразу же завязалась оживленная беседа.

В дешевых гостиницах такие «уголки» не всегда полностью глушат звук. Однако «Эйзенхауэр» – отель люкс и оборудование, конечно, имел соответствующее. Я мог видеть, как шевелятся их губы, но при этом не слышал ни звука.

Впрочем, губ мне было достаточно. Лицо Бродбента находилось прямо передо мной, а Дюбуа отражался в стенном зеркале напротив. Когда-то я был неплохим «чтецом мыслей» и не раз с благодарностью вспоминал отца, лупившего меня до тех пор, пока я не освоил безмолвный язык губ. «Читая» мысли, я требовал, чтобы зал был ярко освещен, и пользовался очками с… Ну, это не важно. В общем, по губам я читать умел.

Дюбуа говорил:

– Дэк, ты безмозглый, неисправимый и совершенно невозможный придурок! Ты, может, желаешь со мной на пару загреметь на Титан – считать булыжники? Да это самодовольное ничтожество тут же в штаны наложит!

Я чуть не проморгал ответ Бродбента. Ничтожество, это ж надо! Самодовольное! Помимо вполне трезвой оценки своей гениальности, я всегда полагал себя человеком, в общем-то, скромным…

Бродбент: «…не важно, что карты с подвохом, когда заведение в городе одно. Джок, выбирать нам не из чего!»

Дюбуа: «Ну так привези сюда дока Чапека, пусть применит гипноз, веселящего вколет… Но не вздумай ему открываться, пока он не созрел и пока мы на грунте!»

Бродбент: «Чапек сам говорил, что на один гипноз да химию надежды никакой. Нужно, чтобы он сотрудничал с нами, понимаешь, сотрудничал! Сознательно!»

Дюбуа фыркнул: «Какой там „сознательно“ – ты посмотри на него! Видал когда-нибудь петуха, вышагивающего по двору? Да, с виду этот тип вылитый шеф, черепушка такой же формы… Но внутри-то она пустая! Нервишки не выдержат, сорвется и все испортит! Ни за что такому не сыграть, как надо, – он не актер, а одно название!»

Если бы бессмертного Карузо обвинили в том, что он «пустил петуха», он и то бы не оскорбился сильнее. Однако, думаю, в тот миг я не посрамил мантию Бёрбеджа и Бута, так как продолжал спокойно полировать ногти. Впрочем, про себя я решил, что в один прекрасный день заставлю приятеля Дюбуа сперва смеяться, а затем – плакать, и все это в течение двадцати секунд. Я подождал еще немного, поднялся и направился в «тихий уголок». Они моментально заткнулись. Тогда я негромко сказал:

– Бросьте, господа. Я передумал.

Дюбуа несколько расслабился:

– Так вы отказываетесь?

– Я имею в виду, вы меня ангажировали. И можете ничего не объяснять. Дружище Бродбент уверял, что работа не побеспокоит мою совесть. Я ему верю. Насколько я понял, нужен актер. Деловые заботы моего продюсера меня не касаются. Я согласен.

Дюбуа разозлился, но промолчал. Я думал, Бродбент будет доволен и перестанет нервничать, но он обеспокоился пуще прежнего.

– Ладно, – согласился он, – продолжим. Лоренцо, не могу сказать, на какой срок вы понадобитесь. Но не больше нескольких дней. И то играть придется раз или два – по часу, примерно.

– Это не так уж важно. Главное, чтобы я успел как следует войти в роль… Так сказать, перевоплотился. Но все же – сколько дней я буду занят? Нужно ведь предупредить моего агента…

– Э нет. И речи быть не может.

– Но – сколько? Неделя?

– Меньше. Иначе – мы идем ко дну.

– А?

– Ничего, не обращайте внимания. Сто империалов в день вас устроят?

Я немного помялся, но вспомнил, как легко он выложил сотню за короткий разговор со мной, и решил, что самое время побыть бескорыстным. Я махнул рукой:

– Это – потом. Не сомневаюсь, вы заплатите гонорар, соразмерный важности моей работы.

– Отлично.

Бродбент в нетерпении повернулся к Дюбуа:

– Джок, свяжись с ребятами. Потом позвони Лэнгстону, скажи: начинаем по плану «Марди Гра». Пусть сверяется с нами. Лоренцо…

Он кивнул мне, и мы прошли в ванную. Там он открыл небольшой ящичек и спросил:

– Сможете что-нибудь сообразить из этой ерунды?

Ерунда и есть – из тех непрофессиональных, но с претензией составленных гримерных наборов, какие приобретают недоросли, жаждущие славы великих артистов. Я оглядел его с легким презрением:

– Я так понимаю, сэр, вы хотите начать прямо сейчас? И без всякой подготовки?

– А? Нет-нет! Я хочу, чтобы вы… изменили лицо. Чтобы никто не узнал вас, когда мы отсюда выйдем. Это, наверное, не сложно?

Я холодно ответил, что быть узнаваемым – тяжкое бремя любой знаменитости. И даже не стал добавлять, что Великого Лоренцо во всяком публичном месте узнают толпы народу.

– О’кей. Тогда сделайтесь кем-нибудь другим.

Он круто повернулся и вышел. Я, покачав головой, осмотрел то, что Дэк считал моими орудиями производства. Грим – в самый раз для клоуна, вонючий театральный клей, фальшивые волосы, с мясом выдранные из ковра в гостиной тетушки Мэгги… Силикоплоти вообще ни унции, не говоря уж об электрощетках и прочих удобных новинках нашего ремесла. Но если ты действительно мастер, то способен творить чудеса, обходясь лишь горелой спичкой или тем, что найдется на любой кухне. Плюс собственный гений, разумеется. Я поправил свет и углубился в творческий поиск.

Есть разные способы делать знакомое лицо незнакомым. Простейший – отвлечь внимание. Засуньте человека в мундир, и его лица никто не заметит. Ну-ка, припомните лицо последнего встреченного вами полисмена! А смогли бы вы узнать его в штатском? То-то. Можно также привлечь внимание к отдельной детали лица. Приклейте кому угодно громадный нос, украшенный к тому же малиново-красным прыщом. Какой-нибудь невежа в восторге уставится на этот нос, а человек воспитанный – отвернется. И никто не запомнит ничего, кроме носа.

Но этот примитив я отложил до другого раза. Моему нанимателю, как я понял, требовалось, чтобы меня не заметили вовсе. Это уже потрудней: обращать на себя внимание куда легче. Требовалось самое распростецкое, незапоминающееся лицо, вроде истинного лица бессмертного Алека Гиннесса. Мне же с физиономией не повезло: слишком уж она аристократически утонченна, слишком красива – худшее из неудобств для характерного актера. Как говаривал отец: «Ларри, ты чересчур смазлив! Если вместо того, чтобы учиться ремеслу, будешь валять дурака, то пробегаешь лет пятнадцать в мальчиках, воображая, что ты актер, а остаток жизни проторчишь в фойе, торгуя леденцами. „Дурак“ и „красавчик“ – два самых оскорбительных амплуа в шоу-бизнесе, и оба тебе под стать».

Потом он доставал ремень и начинал стимулировать мой мозг. Отец был психологом-практиком и свято верил, что регулярный массаж gluitei maximi[1] посредством ремня весьма способствует оттоку лишней крови от детского мозга. Теория, возможно, хлипковата, но результаты налицо: когда мне стукнуло пятнадцать, я делал стойку на голове на слабо натянутом канате, декламировал страницу за страницей из Шекспира и Шоу, а из прикуривания сигареты мог устроить целый спектакль.

Я все еще размышлял, когда Бродбент заглянул в ванную.

– Да господи ты боже!.. – завопил он. – Вы и не начинали?

Я холодно глянул на него:

– Я так понял – вам нужна моя лучшая творческая работа. А сможет, к примеру, повар, будь он хоть cordon bleu[2], приготовить какой-нибудь новый соус, сидя на лошади, скачущей галопом?

– К дьяволу всех лошадей! – Он посмотрел на часы. – У вас еще шесть минут. Если не уложитесь, придется выходить как есть.

Ладно. Конечно, времени бы побольше, однако я дублировал отца в его коронном номере «Убийство Хьюи Лонга» (пятнадцать лиц за семь минут) и однажды сыграл на девять секунд быстрее!

– Стойте, где стоите, – бросил я. – Момент.

И я стал Бенни Греем – ловким, неприметным человечком, убивающим направо и налево в «Доме без дверей». Два легких мазка от крыльев носа к уголкам рта – для придания щекам безвольности, мешки под глазами и землистый «Макс Фактор № 5» поверх всего. На все около двадцати секунд – я мог бы наложить этот грим во сне. «Дом» выдержал девяносто два представления, прежде чем его записали на видео.

Я повернулся к Бродбенту. Тот ахнул:

– Господи! Прямо не верится…

Продолжая быть Бенни Греем, я даже не улыбнулся. Он и вообразить не мог, что вполне можно обойтись без грима! С гримом, конечно, проще, но мне он нужен был исключительно для Бродбента. Тот в простоте душевной полагал, что все дело в краске да пудре.

А Бродбент все еще глазел на меня.

– Слушайте, – умерив голос, протянул он, – а нельзя ли проделать такое со мной? Только быстро.

Я уже собрался ответить «нет», но тут понял, что это своего рода вызов моему мастерству. Ужасно захотелось сказать: попади он в руки моему отцу пятилетним, сейчас был бы готов торговать на улице сахарной ватой. Однако я придумал нечто получше:

– Вы просто хотите, чтобы вас не узнали?

– Да-да! Можно меня наштукатурить как следует, налепить фальшивый нос или еще чего?

Я покачал головой:

– Как бы я вас ни «штукатурил», все равно будете не лучше мальчишки на Хеллоуин. Играть-то вы не умеете, и учиться поздновато. Ваше лицо трогать не будем.

– Все же… Если приделать мне этакий рубильник…

– Послушайте, «этакий рубильник» только привлечет к вам внимание, будьте уверены! Как вам понравится, если кто-нибудь из знакомых, увидев вас, скажет: «А здорово этот верзила похож на Дэка Бродбента! Прямо вылитый, разве что нос другой»?

– А? Меня такое устроит. То есть пока он уверен, что это не я. Я-то сейчас должен быть… В общем, на Земле меня нет.

– Он будет абсолютно уверен, что это не вы. Походка – вот ваша основная беда. Мы ее поменяем, и это будете вовсе не вы, а любой другой высокий, плечистый парень, немного смахивающий на Дэка Бродбента.

– О’кей. Как я должен ходить?

– Нет, вы этому не научитесь. Мы заставим вас ходить, как надо.

– Это как?

– Насыплем мелких камешков в носки башмаков. Это вынудит вас опираться больше на пятки и ходить прямее. Таким образом, вы избавитесь от скрюченности и кошачьих повадок космолетчика. Мм… А лопатки стянем клейкой лентой, чтобы вы не забывали расправлять плечи. Этого будет вполне достаточно.

– Думаете, стоит изменить походку, и меня не узнают?

– Мало того – никто не сможет сказать, почему так уверен, что перед ним не вы. Подсознательная уверенность не оставит никаких сомнений. Можно, если хотите, поработать еще и с лицом, просто ради вашего спокойствия…

Мы вышли из ванной. Я, конечно, оставался Бенни Греем: если уж вошел в роль, требуется некоторое усилие, чтоб вновь стать самим собой. Дюбуа занимался видеофоном. Он поднял глаза, увидел меня, и у него отвисла челюсть. Джок, как ошпаренный, вылетел из «тихого уголка» и заорал:

– Это еще кто? Где актер?

На меня он посмотрел лишь мельком: Бенни Грей – этакий вялый, неприглядный мужичонка, смотреть не на что.

– Какой актер? – поинтересовался я ровным, бесцветным голосом Бенни.

Дюбуа одарил меня еще одним взглядом и вновь отвернулся бы, кабы не обратил внимания на одежду. Бродбент, расхохотавшись, хлопнул товарища по плечу:

– Тебе, помнится, не нравилась его игра?

Затем уже другим тоном:

– Со всеми успел связаться?

– Д… да. – Дюбуа, совершенно убитый, еще раз посмотрел на меня и отвел взгляд.

– О’кей. Через четыре минуты нужно сваливать. Посмотрим, Лоренцо, как быстро вы обработаете меня.

Дэк успел снять ботинок, куртку и взялся за сорочку. Тут засветился сигнал над дверью и зажужжал зуммер. Дэк застыл:

– Джок, мы что, ждем кого-то?

– Это Лэнгстон, наверно. Он говорил – может, успеет заскочить до того, как мы отчалим.

Дюбуа направился к двери:

– Не похоже. Это скорее…

Я так и не успел узнать, на кого похоже это скорее. Дюбуа отворил. В дверях, будто гигантская поганка из ночного кошмара, стоял марсианин.

Какое-то время я не видел ничего, кроме марсианина. И не замечал ни Жезла Жизни в его ложнолапах, ни человека за его спиной.

Марсианин скользнул в комнату, человек последовал за ним. Дверь захлопнулась.

– Добрый день, господа, – проквакал марсианин. – Уже уходите?

Меня скрутил острый приступ ксенофобии. Дэк, запутавшийся в рукавах сорочки, был вне игры. Но малыш Джок Дюбуа проявил подлинный героизм и стал мне больше чем братом. После смерти, к сожалению…

Он бросился на Жезл, заслонив собой нас.

Скорее всего, Джок умер еще прежде, чем упал. В животе его зияла дыра, куда свободно прошел бы кулак. Но перед смертью он успел сжать в руках ложнолапу и, падая, не отпустил. Она вытянулась, словно сливочная тянучка, и лопнула у самого основания. Несчастный Джок продолжал сжимать Жезл в мертвых пальцах.

Человеку, пришедшему с этой вонючкой, пришлось отскочить, чтобы достать пушку. И тут он прокололся: нужно было пристрелить сперва Дэка, а затем меня. Вместо этого он пальнул в мертвого Джока, а второго выстрела Дэк ему не оставил, попав точно в лоб. Ишь ты, а я и не знал, что Дэк при оружии!

Марсианин даже не пытался смыться. Поднявшись, Дэк подошел к нему и сказал:

– А, Рррингрийл. Вижу тебя.

– Я вижу тебя, капитан Дэк Бродбент, – проквакал марсианин. – Ты скажешь моему Гнезду?

– Я скажу твоему Гнезду, Рррингрийл.

– Благодарю тебя, капитан Дэк Бродбент.

Длинный костлявый палец Дэка целиком вошел в ближайший глаз марсианина, достав, похоже, до самого мозга. Дэк выдернул палец – весь он был вымазан отвратительной зеленоватой слизью. В агонии тварь втянула ложнолапу в «ствол», но даже мертвая оставалась стоять на своей подошве. Дэк бросился в ванную, там зашумела вода. Я застыл в столбняке, не в силах двинуться с места, совсем как сдохший Рррингрийл.

Появился Дэк, вытирая руки о рубаху:

– Нужно их убрать, и быстро!

Ничего себе – «вытри стол»!

Я решил выяснить отношения. Одной, довольно путаной, фразой объяснил ему, что в это дело встревать не желаю, что теперь нужно вызывать полицию, и я хочу свалить до того, как здесь будут ищейки, и пошел он – не скажу куда – со своими перевоплощениями, а я намерен, расправив крылышки, упорхнуть в окно. Дэк отмахнулся:

– Не трясись, Лоренцо. Мы в цейтноте. Помоги-ка оттащить их в ванную.

– А? Бог с тобой! Запрем номер, и ноги в руки! Авось на нас не подумают.

– Авось не подумают, – согласился он, – никто не знает, что мы здесь. Но они без труда догадаются, что Джока убил Рррингрийл. Вот этого допустить нельзя. Сейчас – нельзя.

– А?

– Мы не можем позволить газетчикам растрезвонить, что марсианин убил человека! Заткнись и помогай.

Я заткнулся и стал помогать. К счастью, мне вспомнилось, что Бенни Грей был худшим из маньяков-садистов, когда-либо баловавшихся расчлененкой. Он-то и оттащил оба тела в ванную, пока Дэк, вооружившись Жезлом, довольно умело разделывал Рррингрийла на мелкие кусочки. Первый надрез он постарался провести так, чтобы не задеть мозговой полости, и проделал это довольно чисто. Однако помочь ему я все равно бы не смог. По-моему, дохлый марсианин воняет куда хуже живого.

Ублиетка нашлась тут же, в стене, за биде, но, если бы не традиционный трилистник – значок радиации, мы бы ее долго искали. Сбросив туда останки Рррингрийла – у меня даже достало храбрости помочь, – Дэк все тем же Жезлом принялся расчленять трупы людей, спуская кровь в ванну.

Ну и кровищи в человеке! Мы полностью открыли краны, но работа все равно была грязная. А взявшись было за бедного малыша Джока, Дэк вдруг остановился. На глазах его показались слезы, он сделался как слепой, и я забрал у него Жезл, пока он не отхватил себе пальцы. Бенни Грей вновь занялся привычной работой.

Когда я закончил, в номере не осталось никаких следов двух людей и марсианского монстра. Тщательно вымыв ванну, я наконец разогнулся. В дверях возник Дэк. Он был спокоен, будто ничего не случилось.

– Я проверил, не осталось ли чего на полу. Если сюда доберется криминалист со своим оборудованием, он запросто установит, как было дело. Но он, надо думать, не доберется. Пошли! Нужно наверстать почти двенадцать минут.

Мне и в голову не пришло спрашивать – куда и зачем.

– Сейчас подкуем тебе башмаки…

Дэк замотал головой:

– Нет, жать будут. Теперь главное – скорость.

– Хозяин – барин, – ответил я и отправился за ним.

У двери он притормозил:

– Да. Неподалеку могут быть другие. Если что – стреляй, иного выхода нет.

Жезл Жизни он держал наготове, прикрыв его плащом.

– Марсиане?

– Или люди. Или смешанным составом.

– Дэк, а Рррингрийл был с теми, в баре «Маньяна»?

– Ну да! С чего же я, по-твоему, все ходил вокруг да около, а после притащил тебя сюда? Похоже, они сели тебе на хвост. Или мне. Да ты не узнал его разве?

– Еще чего, конечно не узнал. Эти твари, на мой взгляд, все одинаковые.

– Ну, они то же самое про нас говорят. А в баре был Рррингрийл, его парный брат Ррринглатх и еще двое из их Гнезда или побочных линий. Все, пора. Увидишь марсианина, стреляй. Вторую пушку прихватил?

– Да. И знаешь, Дэк… Ничего в ваших делах не понимаю, но, пока эти твари против вас, я с вами. Терпеть не могу марсиан.

Он ошарашенно уставился на меня:

– Не пори ерунду! Вовсе мы не боремся с марсианами. Те четверо – просто ренегаты!

– Ка-ак?!

– Приличных марсиан очень много, то есть почти все. Да и Рррингрийл – не из худших. Славно я, бывало, поигрывал с ним в шахматишки…

– Ах вон оно что… Ну, коли так…

– Кончай. Поздно отступать. Марш к пневмотрубе! Я прикрою.

Я закрыл рот. Спорить не приходилось – действительно, по самые брови увяз.

Мы спустились в цоколь и двинули на скоростную линию, к экспресс-капсулам. Одна двухместная как раз оказалась свободна. Дэк буквально впихнул меня внутрь, я даже не заметил, что за код он набирает, но, когда перегрузка отпустила, я не очень удивился мигающей надписи: «Космопорт Джефферсон – просьба освободить капсулу».

Плевать мне было, какая станция, – лишь бы подальше от «Эйзенхауэра». Нескольких минут полета в вакуумном туннеле хватило для разработки плана – приблизительного, поверхностного, подверженного, как пишут в изящных романах, изменениям в связи с обстоятельствами, но все же – плана. Он состоял из одного слова: «БЕЖАТЬ!»

Еще утром я счел бы его невыполнимым: в нынешнем обществе человек без денег беспомощней младенца. Однако с сотней монет в кармане я мог слинять далеко и быстро. Я не чувствовал себя обязанным Дэку Бродбенту. Ради каких-то своих – не моих! – собственных целей он чуть не подставил меня под пулю. Затем – втянул в сокрытие преступления. И вот теперь заставляет бегать от закона. Но полиция – пока – за нами не охотится, а значит, отвязавшись от Бродбента, я могу спокойно забыть все как дурной сон. Вряд ли меня заподозрят, если дело когда-нибудь и всплывет, – слава богу, любой джентльмен носит перчатки, и свои я снимал, лишь гримируясь да еще пока занимался той дьявольской «уборкой».

Замыслы Дэка меня вовсе не трогали – бурный прилив щенячьего героизма при мысли, что он воюет с марсианами, не в счет. Остатки симпатии улетучились, едва я обнаружил его дружелюбие к инопланетным тварям. Перевоплощаться по указке Дэка Бродбента – да ни за какие коврижки! Катись он к дьяволу! Все, чего я хочу от жизни, – это немного денег на поддержание души в теле плюс – сцена. Отродясь не любил играть в полицейских и гангстеров – самый захудалый театр интересней.

Порт Джефферсон был будто создан для моего плана. Теснота, суета, гвалт, паутина вакуум-туннелей вокруг – если Дэк оставит меня хоть на полсекунды без присмотра, я уже буду на полпути к Омахе. Там отсижусь несколько недель, потом свяжусь с агентом, выясню, не справлялся ли кто насчет меня.

А Дэк, видать, что-то почуял – капсулу мы покинули одновременно, иначе б я просто захлопнул дверь и удрал. Но тут оставалось только делать вид, будто я ничего не заметил, и держаться рядом, словно щенок. Мы поднялись по эскалатору в верхний холл, прошли между кассами «Пан-Ам» и «Америкен скайлайнс», и Дэк решительно устремился через зал ожидания к стойке «Диана лимитед». Я было подумал, он хочет купить билеты на шаттл до Луны. Как он собирается протащить меня на борт без паспорта и справки о вакцинации, я не знал, однако представление о его предприимчивости уже имел. Значит, слиняю, когда вынет бумажник: если человек считает деньги, то сосредоточится же на них хоть на несколько секунд! Но мы не свернули к кассам «Дианы», а прошли под вывеску «Частные стоянки». Здесь пассажиров не было, одни голые стены вокруг. Я с досадой подумал, что прозевал отличную возможность затеряться в толчее зала ожидания.

– Дэк! Мы что, летим куда-то?

– Конечно.

– Дэк, ты спятил. У меня ж бумаг – никаких. Даже туристского пропуска на Луну!

– И не надо.

– Да? Меня остановят на паспортном контроле. А потом здоровый бычара-коп начнет задавать мне вопросы.

На мое плечо легла ладошка с доброго кота величиной.

– Не будем терять время. Зачем нам паспортный контроль, официально ты никуда не летишь. А меня так и вовсе здесь нет. Вперед, старина!

Не такой уж я маленький, и с мускулами все в порядке, но показалось, что вытаскивает меня из потока машин дорожный робот. Завидев дверь с буквой «М», я предпринял отчаянную попытку вырваться:

– Ну полминуты, Дэк, пожалуйста! Ты же не хочешь, чтоб я в штаны напустил?

Он только усмехнулся:

– Да-а? Ты перед уходом из отеля там был.

Даже шаг не замедлил, не говоря уж – отпустить меня…

– Почки последнее время пошаливают…

– Лоренцо, старина, нюхом чую – пятки у тебя пошаливают, а не почки. Знаешь, я вот что сделаю. Во-он того быка видишь? – (В конце коридора, у самого выхода к стоянкам, страж порядка предавался отдыху, взгромоздив свои сапожищи на стойку.) – Так я что говорю – очень уж меня совесть заела. Просто необходимо исповедаться – как ты пришил вошедшего марсианина и двух своих сопланетников, а потом, наставив на меня пушку, принудил помочь избавиться от трупов, как…

– Ты что, спятил?!

– Полностью, приятель, – от таких-то волнений! Опять же совесть…

– Но… Ты же не мое мне клеишь!

– Да-а? Это как сказать. Думаю, моя история прозвучит более убедительно, чем твоя. Я все знаю об этом деле, а ты нет. Я знаю о тебе все, а ты обо мне ничего. Вот, к примеру…

И он напомнил мне пару тех давних проделок, которые я твердо считал похороненными навеки. Черт с ним, выступал я раза два в «холостяцких шоу». Не для семейного просмотра, но человеку надо на что-то жить! А что касается Биби – это с его стороны просто непорядочно. Откуда я мог знать, что она несовершеннолетняя? Ну, тот счет в гостинице… да, в Майами-Бич за попытку сбежать, не заплатив, карают как за вооруженный грабеж, но это же просто провинциальная дикость. И я бы заплатил, будь у меня деньги. Что до злополучного происшествия в Сиэтле… короче, я пытаюсь сказать, что Дэк и правда поразительно много обо мне знал, но все истолковывал в неправильном свете. И все же…

– Ну что ж, – продолжал Дэк, – подойдем сейчас к нашему глубокоуважаемому жандарму и во всем чистосердечно раскаемся. И ставлю семь против двух, что знаю, кого первым выпустят под залог!

За разговором мы миновали полисмена. Он болтал с сидевшей за барьером дежурной и на нас даже не посмотрел. Дэк вынул откуда-то два пропуска с надписью: «РАЗРЕШЕНИЕ НА ОБСЛУЖИВАНИЕ – стоянка К-127» – и сунул их под монитор. Монитор считал информацию и высветил указание взять машину на верхнем уровне, код Кинг-127. Дверь распахнулась, механический голос произнес:

– Будьте осторожны. Внимательно следите за радиационными предупреждениями. За несчастные случаи на поле компания ответственности не несет.

Усевшись в небольшую машину, Дэк набрал абсолютно другой код. Машина, развернувшись, юркнула в какой-то туннель. Куда нас несет – меня совершенно не волновало: теперь все едино.

Мы вылезли из машины, и она отправилась обратно. Прямо передо мной к далекому стальному потолку поднималась лесенка. Дэк подтолкнул меня к ней:

– Давай скорей!

Добравшись до люка в потолке, я увидел надпись: «ОПАСНО! РАДИАЦИЯ! Находиться не более 13 секунд». Цифры были вписаны мелом. Пришлось затормозить. Заводить детей я, конечно, не собирался, однако и дураком себя не считал. Дэк оскалился:

– Ах, вы сегодня не в свинцовых подштанниках? Открывай и давай быстро на корабль! Если не канителиться, уложишься с трехсекундным запасом.

Думаю, я уложился с пятисекундным, прыгая через две ступеньки. Футов десять пробежал под открытым небом, затем нырнул в люк корабля.

Кораблик был невелик. Во всяком случае, рубка тесная; рассматривать снаружи времени не было. До этого я летал лишь на лунных шаттлах – «Евангелине» и «Гаврииле»; это когда по глупости согласился выступать на Луне в компании еще с несколькими простаками. Наш импресарио полагал, что акробатика, пляски на канате и вообще всякого рода кунштюки при 1/6 g пройдут куда как успешней, что в целом правильно, но он не оставил нам времени на репетиции. Чтобы вернуться, я вынужден был прибегнуть к Акту о помощи попавшим в беду путешественникам и заодно лишился всего гардероба…

В рубке находились двое. Первый, лежа в одном из трех амортизационных кресел, возился с какими-то верньерами, второй что-то делал отверткой. Лежавший глянул на меня и ничего не сказал. Его товарищ обернулся и тревожно спросил через мое плечо:

– А Джок где?

Из люка, словно чертик из табакерки, выпрыгнул Дэк:

– Потом, потом! Вы массу его скомпенсировали?

– Ага.

– Рыжий, данные загружены? Диспетчерская?

Из кресла лениво отозвались:

– Каждые две минуты пересчитываю. Диспетчерская дала добро. Вовремя ты. У тебя сорок… э… семь секунд.

– Место мне, живо! Я уложусь в это время.

Рыжий так же лениво вылез из амортизационного кресла. Дэк тут же рухнул в него. Другой космолетчик сунул меня на место штурмана и, пристегнув ремнями, направился к выходу. Рыжий последовал было за ним, но задержался:

– Да, чуть не забыл. С вас билетики, – сказал он добродушно.

– А, ч-черт!

Рывком ослабив ремень, Дэк полез в карман, достал пропуска, с которыми мы прошли на борт, и отдал ему.

– Спасибо, – ответил Рыжий, – до скорого! Давай – и чтоб сопла не остыли!

И с той же изящной ленцой он удалился. Слышно было, как хлопнула дверь шлюза, и у меня заложило уши. Дэк не попрощался – он был занят компьютером.

– Двадцать одна секунда, – буркнул он. – Обратного отсчета не будет. Расслабься и следи, чтобы руки были на подлокотниках. Старт – только цветочки.

Я почел за лучшее делать то, что говорят. Секунды тянулись, будто часы; напряжение становилось невыносимым. Я не выдержал:

– Дэк…

– Заткнись!

– Куда мы хоть летим?

– На Марс!

Я успел увидеть, как красная кнопка под его пальцем уходит в панель, – и отключился.

2

И чего, скажите на милость, смешного, когда человека тошнит? Эти чурбаны с железными потрохами всегда смеются – наверняка бы ржали, если бы их родная бабушка сломала обе ноги.

А меня, естественно, скрутило сразу же, как только Дэк отключил тягу и началась невесомость. Однако с космической болезнью я быстро справился, благо желудок был пустой, я с самого утра ничего не ел. Просто всю бесконечность этого кошмарного полета мне было плохо и муторно. Он занял час сорок три минуты, что для меня, крота по природе, равносильно тысяче лет чистилища.

Впрочем, надо отдать Дэку должное: он надо мной не смеялся. Будучи профессионалом, он воспринял мои мучения с безразличной вежливостью стюардессы – а не как эти безмозглые горлопаны; вы наверняка встречали таких среди пассажиров лунных шаттлов. Будь моя воля, эти смешливые здоровяки живо бы оказались за бортом еще на орбите и уж там-то вдоволь повеселились бы над собственными конвульсиями в вакууме.

Несмотря на все смятение в мыслях и тысячу вопросов, крутившихся у меня в голове, я сумел расшевелить в себе любопытство лишь к тому времени, когда мы почти вышли в точку рандеву с факельщиком на околоземной орбите. Думаю, если б жертве космической болезни сообщили, что ее расстреляют на рассвете, ответом было бы: «Да? Пере… дайте, пожалуйста, тот пакет!»

Но наконец я оправился настолько, что неодолимая воля к смерти сменилась хилым, еле дышащим, но все же желанием еще немного пожить. Дэк все это время возился с корабельным коммуникатором, явно направляя сигнал очень узким лучом: с контролем направления он нянчился, как стрелок – с винтовкой перед решающим выстрелом. Слышать его или читать по губам я не мог – слишком низко склонился он над передатчиком. Похоже, держал связь с «дальнерейсовиком», к которому мы приближались.

Но в конце концов он отодвинул коммуникатор и закурил. Я с трудом подавил тошноту, подступившую к горлу при одном виде табачного дыма, и спросил:

– Дэк, не пора ли тебе наконец развязать язык?

– Успеется. До Марса – далеко.

– Вот как? Черт бы тебя побрал с твоим гонором, – вяло возмутился я. – Я не хочу на Марс. Знал бы, что надо туда лететь, даже не стал бы рассматривать твое бредовое предложение.

– Как хочешь. Никто тебя силком не тащит.

– Э-э-э?

– Шлюз у тебя за спиной. Хочешь – топай. Уходя, закрой дверь.

Насмешку я оставил без ответа. Он продолжал:

– Но если ты не умеешь дышать в вакууме, то выход у тебя один – лететь на Марс. А я позабочусь, чтобы ты потом вернулся домой. «Одолей» – то есть вот эта посудина – идет на стыковку с «Рискуй». «Рискуй» – скоростной факельщик. И через семнадцать целых хрен десятых секунды после стыковки он пойдет на факельной тяге к Марсу – мы, кровь из носу, должны быть там в среду.

С раздражением и упрямством, на какие только способен тот, кого укачало, я ответил:

– Я не полечу на Марс. Здесь останусь. Ведь должен кто-нибудь отвести корабль на Землю, я-то знаю!

– Корабль – да, – согласился Дэк, – но не тебя. Потому что те трое, что были на борту согласно записям в порту Джефферсон, сейчас на борту «Рискуй». «Одолей» же, как видишь, трехместный. Боюсь, место для четвертого здесь вряд ли отыщется. Да и как ты пройдешь через паспортный контроль?

– Плевать! Хочу на Землю.

– Ага. И в кутузку за все грехи разом – от «попытки нелегального въезда» до «разбоя на космических трассах»? Тебя примут, по меньшей мере, за контрабандиста, препроводят в тихий кабинетик, там введут иглу за глазное яблоко и выкачают из тебя все. Уж они-то умеют спрашивать, а промолчать тебе не удастся. Однако на меня все свалить тоже не выйдет – добрый старый Дэк Бродбент уже целую вечность не возвращался на Землю; это подтвердит куча самых достойных свидетелей.

Вот теперь мне действительно поплохело! К невыносимой тошноте добавился страх.

– Ты, значит, отдашь меня легавым? Ах ты, грязный, скользкий…

Я запнулся, не в силах с ходу подобрать слово.

– О нет! Послушай, старина, я могу немного выкрутить тебе руку и припугнуть, что сдам полиции, но я никогда такого не сделаю. Однако парный брат Рррингрийла – Ррринглатх – наверняка в курсе, что старина Грийл в номер вошел, а обратно не вышел. Он и наведет. Парный брат – это такая кровная близость, какой землянину не понять, мы ведь не размножаемся делением.

И знать не желаю, как эти твари размножаются: вроде кроликов, или там аист их приносит в маленьком черном узелке. Если верить Бродбенту, вернуться на Землю мне не светит вовсе. Об этом я и сказал. Он покачал головой:

– Вздор. Положись на меня – вернем в целости-сохранности, как и вывезли. Закончим дело – приземлишься в тот же космопорт или какой-нибудь другой, в пропуске будет сказано, что ты – механик, что-то чинил перед самым вылетом; на тебе будет засаленный комбинезон, в руке ящик с инструментами… Ты же актер экстра-класса – неужто механика не сыграешь?

– А… Конечно, но…

– И порядок! Держись старого мудрого Дэка – с ним не пропадешь. Мы задействовали восемь ребят из гильдии, чтоб слетать на Землю и назад с тобой вернуться. И это можно будет повторить. Но без нашего брата тебе не выбраться. – Он усмехнулся. – Все «дальнобойщики» – вольные торговцы в душе. Искусство контрабанды, вот что это такое! И каждый из нас всегда поможет другому в маленьком невинном обмане таможенной службы. Но с посторонними наша гильдия не сотрудничает.

Я все пытался призвать к порядку желудок и обмозговать ситуацию как следует.

– Дэк, это связано с контрабандой? Потому что…

– Да нет! Вот разве тебя мы вывозим беспошлинно.

– Я собирался сказать, что не считаю контрабанду преступлением.

– А кто ж спорит? Только те, кто делает деньги на зажиме торговли. А от тебя требуется чисто актерская работа, Лоренцо. И ты – как раз тот человек, который нам нужен. Я же не случайно столкнулся с тобой в баре – тебя целых два дня выслеживали. И я, стоило мне сойти на Землю, тут же отправился к тебе. – Дэк нахмурился. – И хотел бы я быть уверенным, что наши достойные противники шли по моему следу, а не по твоему.

– Почему?

– Если они шли за мной, значит они просто пытались выяснить, что я замышляю. Тогда все о’кей, то, что мы враги, не новость. А вот если выслеживали тебя, выходит, они знают, что мне нужен именно актер, способный сыграть эту роль.

– Но откуда им было знать? Если ты сам им не рассказал?

– Лоренцо, дело слишком серьезное. Гораздо серьезней, чем ты думаешь. Я сам всех подробностей не представляю, и чем меньше ты будешь знать, пока не дойдет до дела, тем тебе же спокойней. Одно скажу: подробные характеристики некоего лица были загружены в большой компьютер Бюро переписи населения в Гааге, и машина сравнила их с характеристиками всех профессиональных актеров, сколько их ни на есть. Делалось это в секрете, но кто-нибудь мог все же догадаться и разболтать. Дело в том, что актер должен во всем походить на оригинал, так как воплощение требуется идеальное.

– Ого! И машина именно меня назвала?

– Да. И еще одного.

Вот и сейчас мне следовало бы придержать язык, но я не сумел бы промолчать, даже если бы от этого зависела моя жизнь, а в какой-то мере так оно и было. Я должен был знать, кто еще считается годным на роль, требующую моих исключительных талантов.

– Еще одного? Кого это?

Дэк смерил меня взглядом. Он заметно колебался.

– Мм… некий Орсон Троубридж. Слыхал о нем?

– Эта бездарность?!

От ярости даже тошнота на минуту прошла.

– Да? А мне говорили, что он прекрасный актер…

Я был просто вне себя от мысли, что этого фигляра Троубриджа рассматривали как претендента на роль, которую собирались предложить мне.

– Это ничтожество, которое только и умеет, что размахивать руками и голосить!

Я остановился: гораздо приличнее просто не обращать внимания на подобных «коллег». Но этот щеголь еще и страдал острейшей формой нарциссизма: если по ходу пьесы требовалось поцеловать даме руку, Троубридж обязательно обманывал публику и целовал собственный большой палец. Эгоист, позер, фальшивый насквозь человечишко – разве такому вжиться в роль?

Вдобавок по какой-то необъяснимой прихоти фортуны его козлиная декламация и обезьяньи кривлянья прилично оплачивались – а настоящие мастера голодают…

– Дэк! Да как ты мог подумать, что он подойдет?

– Мм… Не то чтоб он подходил – он сейчас связан долгосрочным контрактом. Сразу хватятся, пропади он хоть на неделю. Хорошо, ты оказался э… «на воле». Как только ты согласился, я велел Джоку отозвать ребят, занимавшихся Троубриджем.

– И правильно!

– Но знаешь, Лоренцо, должен сказать: пока ты блевал в невесомости, я связался с «Рискуй» и дал команду снова заняться Троубриджем.

– Что?

– Ты сам напросился. У нас как – если уж «дальнобойщик» подрядился забросить груз на Ганимед, так он доставит его на Ганимед. Сдохнет, а доставит, не пойдет на попятную, когда корабль уже загружен! Ты сказал, что берешься – без всяких там «но» и «если». Через несколько минут начинается потасовка, и ты дрейфишь. Потом хотел сбежать от меня в порту. И вот только что истерику закатил – хочу на Зе-емлю! Может, ты и лучше актер, чем Троубридж, – не знаю. Но нам нужен парень, который не сдрейфит в ответственный момент. И насколько я понимаю, Троубридж как раз из таких. Если с ним договоримся – заплатим тебе и отправим назад. Ясно?

Более чем. Дэк явно имел в виду, что я не тот партнер, на которого можно положиться, и был по-своему прав. И обижаться оставалось лишь на самого себя. Конечно, только полный кретин соглашается, сам не зная на что, но я ведь согласился! Безоговорочно. А теперь вдруг решил отвалить в сторонку, будто новичок, испугавшийся публики.

«Представление должно продолжаться» – вот древнейшая заповедь шоу-бизнеса. Может, философы ее и опровергнут, однако жизнь наша редко подчиняется логике. Мой отец соблюдал эту заповедь свято. Я сам видел, как он доигрывал два акта с острым приступом аппендицита, да еще выходил на поклоны, прежде чем его отвезли в больницу на «скорой». Сейчас я словно видел лицо отца – лицо истинного актера, с презрением взирающего на горе-актеришку, готового подвести зрителей…

– Дэк, – неуклюже промямлил я, – извини, бога ради. Я был не прав.

Он пристально оглядел меня:

– Так ты будешь играть?

– Да.

Я отвечал совершенно искренне, но вдруг вспомнил про одно обстоятельство, из-за которого я не мог сыграть эту роль, как не мог бы сыграть Белоснежку в «Семи гномах».

– Все – о’кей, я хочу играть. Но…

– Что «но»? – презрительно спросил Дэк. – Опять кочевряжишься?

– Нет, нет! Но – ты говорил, летим на Марс. Дэк, я должен буду играть среди марсиан?

– Ну конечно, это же Марс!

– А… Но, Дэк, я же не переношу марсиан! Они меня всегда из колеи вышибают! Я постараюсь справиться, но… я могу выйти из образа.

– Э, если дело только в этом – плюнь и забудь!

– Как «забудь»? Я не могу просто выкинуть это из головы. Я ничего не могу с этим поделать. Я…

– Говорят тебе – плюнь! Мы знали, что ты в таких вещах сущий олух. Лоренцо, твоя боязнь марсиан – все равно что детские страхи перед пауками и змеями. Но мы все учли. Так что забудь.

– Ну… ладно.

Не то чтобы я успокоился, но он задел меня за живое. Для меня олухами всегда была публика. В общем, я заткнулся. Дэк опять пододвинул к себе микрофон и, больше не пытаясь приглушить голос, сказал:

– Одуванчик – Перекати-полю. План «Клякса» отменяется. Продолжаем по плану «Марди Гра».

– Дэк?.. – начал я, когда он отложил микрофон.

– После, – отмахнулся он. – Идем на стыковку. Может, тряхнет малость – нет времени рассусоливать. Сиди тихо и не суйся под руку.

И нас таки тряхнуло. Когда мы оказались на факельщике, я даже обрадовался возобновлению невесомости – постоянная, но легкая тошнота куда лучше редких, но бурных приступов. Однако лафа продолжалась минут этак пять. Когда мы с Дэком вплывали в шлюз, трое космолетчиков с «Одолей» уже стояли наготове. Тут я на минуту замешкался – чего возьмешь с такого безнадежного крота, вроде меня, который пол-то от потолка в невесомости отличить не может. Кто-то спросил:

– А где этот?

– Да вот! – отвечал Дэк.

– Этот самый? – Вопрошавший будто глазам не верил.

– Он, он, – подтвердил Дэк, – только в гриме; не суетись зря. Лучше помоги устроить его в «соковыжималку».

Меня схватили за руку, протащили узким коридором и впихнули в одну из кают. У переборки против входа стояли две «соковыжималки» – гидравлические устройства, вроде ванн, распределяющие давление равномерно. На факельщиках ими пользуются при больших ускорениях. Живьем таких ни разу не видал, но в одном фантастическом опусе – «Нашествие на Землю», кажется, – у нас были такие бутафорские.

На переборке была надпись: «Внимание! Находиться вне противоперегрузочных устройств при ускорении свыше 3 g запрещено! По приказу…» Я продолжал вращаться по инерции, надпись скрылась из виду прежде, чем ее удалось дочитать. Меня уложили в «соковыжималку». Дэк и его напарник торопливо пристегивали ремни, когда прямо над ухом жутко завыла сирена и из динамиков раздалось:

– Последнее предупреждение! Два g! Три минуты! Последнее предупреждение! Два g! Три минуты!

Снова завыла сирена. Сквозь вой слышен был голос Дэка:

– Проектор и записи – готовы?

– Здесь, здесь!

– А лекарство?

Дэк, паря надо мной, сказал:

– Дружище, мы тебе инъекцию вкатим. Ничего такого. Малость нульграва, остальное – стимулятор; это чтобы не спал и зубрил роль. Поначалу возможен легкий зуд – в глазных яблоках и по всему телу. Это не страшно.

– Дэк, подожди! Я…

– Некогда, некогда! Нужно еще раскочегарить как следует эту груду металлолома.

Он развернулся и выплыл из каюты, прежде чем я успел что-либо сказать. Напарник его, закатав мой левый рукав, приложил инъектор к коже и вкатил мне дозу раньше, чем я это почувствовал. Затем и он удалился. Вой сирены сменился голосом:

– Последнее предупреждение! Два g! Две минуты!

Я попытался осмотреться, но лекарство буквально оглушило. Глаза заломило, зубы – тоже; нестерпимо зачесалась спина, но дотянуться до нее мешали ремни безопасности. Похоже, они и спасли меня от перелома руки при старте. Вой сирены смолк, из динамиков послышался бодрый баритон Дэка:

– Самое распоследнее предупреждение! Два g! Одна минута! Оторвитесь там от картишек – пришла пора ваши жирные задницы поберечь! Сейчас дадим копоти!

На сей раз вой сирены сменила «Ad Astra»[3] Аркезяна, опус 61 До мажор. Это была довольно спорная версия Лондонского симфонического – с «пугающими» 14-герцовыми нотами за грохотом литавр.

Но на меня, оглушенного и раздавленного, музыка никак не подействовала – нельзя намочить реку.

В каюту вплыла… русалка. Так мне сперва показалось – именно русалка, правда без рыбьего хвоста. Сфокусировав наконец взгляд, я увидел очень привлекательную человеческую и даже вполне женственную девушку в майке и шортах. Она уверенно вплыла головой вперед, и сразу стало понятно, что невесомость для нее – дело привычное. Глянув на меня без улыбки, она заняла соседнюю «соковыжималку», положила руки на подлокотники, но ремни застегивать не стала. Отзвучал финальный аккорд, и тут я почувствовал нарастающую тяжесть.

Вообще-то, два g – ускорение не из смертельных, особенно в компенсаторе. Пленка, прикрывавшая меня сверху, обтянула тело, удерживая его в неподвижности; чувствовалась просто некоторая тяжесть, да дышать было трудновато. Вам наверняка доводилось слышать о космолетчиках, покалеченных десятикратными перегрузками. Не сомневаюсь, что это правда, но два g в «соковыжималке» просто ощущаются как ленивая расслабленность, невозможность шевельнуть рукой или ногой…

С некоторым опозданием я понял, что голос из громкоговорителя в потолке обращается лично ко мне:

– Лоренцо, дружище, как ты там?

– Нормально. – Потраченное на ответ усилие меня доконало. – Надолго это?

– Дня на два.

Видимо, я застонал, потому что Дэк расхохотался:

– Не хнычь, салага! Мой первый полет на Марс занял тридцать семь недель, и все это время мы болтались в невесомости на эллиптической орбите! А ты, считай, покататься поехал – два g пару деньков, а во время разворота – норма! С тебя за это еще причитается!

Я хотел было сказать все, что думаю о нем и о его шутках, но вспомнил, что не у себя в гримерной, к тому же здесь была дама. Отец всегда говорил: женщина вскоре забудет любое оскорбление действием, но может до самой смерти вспоминать неосторожное выражение. Прекрасный пол весьма чувствителен к символам, что довольно странно, учитывая его крайнюю практичность. Во всяком случае, я ни разу не позволил себе непечатное слово в присутствии дам с тех самых пор, как схлопотал от отца по губам. В выработке условных рефлексов он дал бы фору самому профессору Павлову.

Тут Дэк заговорил снова:

– Пенни, красавица моя, ты здесь?

– Да, капитан, – ответила девушка из соседнего компенсатора.

– О’кей, пусть приступает к домашнему заданию. А я разберусь с делами и тоже приду.

– Хорошо, капитан.

Она повернулась ко мне и сказала мягким, чуть хрипловатым контральто:

– Доктор Чапек хотел, чтобы вы несколько часов отдохнули и посмотрели фильмы. Если возникнут вопросы – я здесь для того, чтобы на них отвечать.

– Слава богу, – вздохнул я, – наконец хоть кто-то готов отвечать на мои вопросы.

Она промолчала и, с некоторым усилием подняв руку, повернула выключатель. Свет в каюте угас, и перед моими глазами возникло стереоизображение. Я сразу узнал главного героя – как узнал бы его любой из миллиардов жителей Империи – и только тут понял, как жестоко и ловко Дэк Бродбент меня обхитрил.

Это был Бонфорт.

Тот самый, Достопочтенный Джон Джозеф Бонфорт, бывший премьер-министр, лидер официальной оппозиции, глава Экспансионистской коалиции, – самый любимый – и ненавидимый! – человек в Солнечной системе.

Мой потрясенный разум заметался в поисках разгадки и нашел единственный логичный ответ. Бонфорт пережил по меньшей мере три покушения. Во всяком случае, так утверждали газетчики. Два раза из трех спасался он лишь чудом. А если чуда не было? А если все три попытки увенчались успехом, вот только старый добрый дядюшка Джо Бонфорт каждый раз оказывался совсем в другом месте?

Много же актеров им потребуется!

3

Я не встревал в политику. Отец всегда предупреждал меня на этот счет.

– Ларри, – говорил он, – не суйся в эти дела. Политика – это плохая реклама. Публике такое не нравится.

Вот я и не совался. Даже голосовать не ходил ни разу – даже после поправки в 98-м, позволившей голосовать людям «кочевым», в том числе, конечно, мне и моим коллегам.

Но если кого из политиков и уважал, то никак не Бонфорта! Всегда считал, что это человек опасный, а может, и предатель человечества. Перспектива встать вместо него под пулю была мне – как бы это сказать? – неприятна.

Зато – какова роль!

Я играл однажды главную роль в «Орленке» и еще Цезаря в тех двух пьесах о нем, что только и достойны его имени. Но сыграть подобное в жизни… что ж, начинаешь понимать, как можно пойти за другого на гильотину: просто ради шанса сыграть, пусть лишь несколько минут, неимоверно сложную роль, создать высшее, совершенное произведение искусства.

А кто из собратьев не устоял перед искушением в трех предыдущих случаях? Да, то были мастера, и лучшая похвала им – безвестность… Я попытался припомнить, когда состоялись покушения и кто из коллег, способных сыграть его роль, умер в то время или просто исчез. Но ничего не вышло. Не только из-за невнимания к политическим интригам – актеры вообще часто пропадают из виду, это у нас профессиональное. Что ж, даже лучшие из людей не застрахованы от случайностей.

Внезапно я поймал себя на том, что внимательно изучаю оригинал.

Я понял, что сыграю его. А, дьявол, да я сыграл бы его с ведром на ноге и горящими подмостками за спиной! Начать с телосложения: мы могли спокойно обменяться одеждой – она сидела бы идеально! Эти горе-конспираторы, затащившие меня сюда, слишком уж большое значение придавали внешнему сходству – оно, без поддержки мастерства, ничего не значит, а потому для мастера совсем не обязательно. Нет, с ним, конечно, проще, и им очень повезло, что в дурацкой игре с компьютером они выбрали – совершенно случайно! – настоящего мастера, да еще и близнеца своему политикану. И профиль почти как мой, и даже руки! Кисти такие же длинные, узкие, как у аристократа, – а ведь руки подделать куда сложней!

Что касается хромоты – якобы из-за неудачного покушения, – это и вовсе не составляло труда. Понаблюдав за ним несколько минут, я уже знал, что могу встать из компенсатора (при нормальной гравитации, конечно) и пройтись точно так же, даже не думая об этом. Как он поглаживает вначале ключицу, а затем подбородок, собираясь изречь нечто глобальное, – уже сущие пустяки. Подобные мелочи я впитывал, словно песок – воду.

Правда, он лет на пятнадцать-двадцать постарше, но играть старшего гораздо легче, чем наоборот. Вообще, возраст для актера – вопрос внутреннего отношения и с естественным процессом старения ничего общего не имеет.

Через двадцать минут я мог бы сыграть его на сцене или сказать за него речь. Но этого, похоже, недостаточно. Дэк говорил, я должен ввести в заблуждение тех, кто очень хорошо знает Бонфорта, возможно в неформальной обстановке. Это будет посложней. Кладет ли он сахар в кофе? Если да – сколько ложечек? Которой рукой – и как – прикуривает? Стоило мне задать последний вопрос, как стереоизображение Бонфорта закурило, и я сразу угадал застарелую привычку к дешевым папиросам и спичкам, от которых он лишь недавно отказался ради так называемого прогресса.

Хуже всего, что человек – вовсе не какой-нибудь набор постоянных качеств. Черты его характера все, знающие этого человека, воспринимают по-разному. И чтобы добиться успеха, мне нужно играть роль для всякого знакомого Бонфорта – персонально, смотря, кто передо мной. Это не то что трудно – невозможно! Какие отношения были между оригиналом и, скажем, Джоном Джонсом? А сотней, тысячей Джонов Джонсов?! Откуда мне знать?

Сценическое действо само по себе – как всякое творчество – процесс абстрагирования. Надо сохранять лишь существенные детали. Но при перевоплощении важна каждая деталь. Иначе скоро любая глупость – скажем, вы жуете сельдерей, не хрумкая, – выдаст вас с головой.

Тут я с мрачной уверенностью вспомнил, что должен быть достоверен, лишь пока снайпер не прицелится. И все же продолжал изучать человека, которого мне предстояло заменить, – а что оставалось?

Отворилась дверь, и Дэк, собственной персоной, заорал:

– Эй, есть кто живой?!

Зажегся свет, трехмерное изображение поблекло. Меня словно встряхнули как следует, не дав досмотреть сон. Я обернулся. Девушка по имени Пенни в соседнем компенсаторе безуспешно пыталась приподнять голову, а Дэк с бодрым видом стоял на пороге. Выпучив на него глаза, я изумленно спросил:

– Ты еще ходить ухитряешься?!

А тем временем профессиональный отдел моего сознания – он у меня полностью автономен – подмечал все и складывал в особый ящичек: «Как стоят при двух g». Дэк усмехнулся:

– Да ерунда, я же в корсете.

– Хм!

– Хочешь – тоже вставай. Обычно мы пассажиров не выпускаем, пока идем больше чем при полутора. Обязательно найдется идиот – поскользнется на ровном месте и ногу сломает. Но раз я такого качка видел – при пяти g вылез из компенсатора да еще ходил, правда пупок надорвал. А двойное – ничего, все равно что на плечах кого-нибудь нести.

Он обратился к девушке:

– Объясняешь ему, Пенни?

– Он еще ни о чем не спрашивал.

– Да ну? А мне показалось, Лоренцо – юноша любознательный.

Я пожал плечами:

– Думаю, теперь это не важно. Судя по обстоятельствам, я не проживу срок, достаточный для наслаждения знанием.

– А?! Старина, о чем это ты?

– Капитан Бродбент, – язвительно начал я, – в выражении моих чувств я связан присутствием дамы. Таким образом, я лишен возможности пролить свет на твое происхождение, привычки, нравственный облик и то, куда тебе следует отправиться. Будем считать, я знаю, во что меня втравили. Я раскусил вас, едва увидев, кого предстоит играть. Теперь мне любопытно одно: кто собирается покушаться на Бонфорта на сей раз? Даже глиняный голубь вправе знать, кто пустит в него пулю.

В первый раз я видел Дэка удивленным. Потом он вдруг захохотал так, что, не в силах бороться с перегрузкой, сполз по переборке на пол.

– И не вижу ничего смешного, – зло сказал я.

Дэк оборвал смех и стер проступившие слезы:

– Лорри, неужели ты вправду думаешь, что я нанял тебя в подсадные утки?

– Это очевидно.

И я поделился с ним дедуктивными выводами насчет прошлых попыток устранить Бонфорта. Дэку хватило такта не рассмеяться вновь.

– Ясно. Ты, значит, решил, что будешь вроде того несчастного, который пробовал еду за столом у средневекового короля. Что ж, попытаюсь разубедить, а то вряд ли ты будешь хорошо играть, чувствуя себя мишенью. Послушай, я с шефом уже шесть лет. За это время он ни разу не пользовался дублерами. Два покушения произошли у меня на глазах, и в одном случае я сам пристрелил киллера. Пенни, ты с шефом дольше – при тебе он приглашал хоть раз дублера?

Девушка смерила меня ледяным взглядом:

– Никогда! И сама мысль о том, что шеф мог бы подвергнуть опасности другого, спрятавшись за его спиной… Я просто обязана дать вам по физиономии – вот что я должна сделать!

– Успокойся, Пенни, – мягко сказал Дэк. – Вам обоим, и кроме этого, есть чем заняться на пару. И Лорри не так уж глупо рассудил – для постороннего, конечно. Кстати, Лоренцо, это – Пенелопа Рассел, личный секретарь шефа и твой главный тренер.

– Рад познакомиться, мадемуазель.

– Сожалею, но ответить тем же не могу!

– Прекрати, Пенни, иначе отшлепаю по попке – и два g меня не остановят! Лоренцо, я понимаю, играть Бонфорта малость рискованней, чем править инвалидной коляской. Мы оба знаем, что находились уже желающие прикрыть его страховой полис. Но сейчас мы боимся не этого. В сложившейся ситуации, по причинам, которые ты скоро поймешь, парни, играющие против нас, даже пальцем не посмеют тронуть шефа – либо тебя в его роли. Ты уже видел – они играют грубо. Они при первом удобном случае прикончат меня или даже Пенни. В данный момент они и тебя убили бы, кабы дотянулись. Но как только ты выйдешь на публику в роли шефа, опасность будет позади. В силу обстоятельств они просто не смогут пойти на убийство.

Он пристально вгляделся в мое лицо:

– Ну как?

Я замотал головой:

– Не улавливаю смысла.

– Скоро уловишь. Тут дело тонкое – оно касается марсианского образа жизни. Обещаю: еще до посадки ты все поймешь.

Однако дело мне по-прежнему не нравилось. Пока что Дэк меня впрямую не обманывал – насколько я могу судить, но ему прекрасно удавалось меня обдурить, скрывая часть правды.

– Слушай, Дэк, а почему я должен верить тебе или этой леди? Извините, мисс. Я хоть и не питаю особых симпатий к мистеру Бонфорту, но у публики он пользуется славой человека болезненно – до отвращения даже – честного. С ним я когда смогу побеседовать? Только по прибытии на Марс?

На бодром, некрасивом лице Дэка вдруг проступило уныние.

– Похоже что нет. Пенни тебе не говорила?

– Что не говорила?

– Старина, мы просто вынуждены подменять шефа. Его похитили.

У меня вдруг ужасно разболелась голова. От двойной тяжести, а может, от обилия впечатлений.

– Вот теперь, – продолжал Дэк, – ты знаешь, отчего Джок Дюбуа не хотел тебе ничего говорить, пока мы на Земле. Это – самая крупная сенсация для репортеров со времен первой высадки на Луну. Поэтому нам приходится крутиться как проклятым, лишь бы никто ничего не разнюхал. Так что пока не разыщем шефа и не вернем его обратно, вся надежда на тебя. И кстати, ты уже играешь свою роль. Этот кораблик на самом деле – вовсе не «Рискуй». Он – личная яхта и походная канцелярия шефа; имя ему – «Том Пейн». «Рискуй» крутится на опорной орбите вокруг Марса и передает наши позывные – и знают об этом только его капитан и связист. А «Томми» тем временем на всех парусах мчится к Земле за подходящей заменой для шефа. Улавливаешь, старина?

– Не совсем… Однако, капитан, если мистера Бонфорта похитили политические противники – зачем делать из этого тайну? Я бы на вашем месте кричал об этом на каждом углу.

– На Земле мы бы так и поступили. И в Новой Батавии. И на Венере. Но не на Марсе! Знаешь легенду о Кккахграле Младшем?

– Э-э-э… Боюсь, что нет.

– Тогда слушай внимательно. Она – наглядная иллюстрация марсианской щепетильности. Короче говоря, этот Ккках – а жил он тысячи лет назад – должен был прийти в определенное время к определенному месту, чтобы удостоиться высокой чести – вроде посвящения в рыцари. Не по своей – на наш взгляд – вине, но он опоздал. В силу марсианских приличий за опоздание ему полагалась казнь. Учтя его молодость и выдающиеся подвиги, некоторые радикалы предложили повторить испытание. Кккахграл и не подумал согласиться! Настоял на своем праве лично выступать обвинителем на суде чести, выиграл дело и был казнен. Что сделало его живым воплощением и святым покровителем марсианских приличий. Так-то.

– Но… Бред ведь!

– Ой ли? Мы же – не марсиане. А они – очень древняя раса; у них сложена целая система требований и обязанностей для любого случая жизни. Марсиане – величайшие из всех мыслимых формалистов. Древние японцы со своими «гиму» и «гири» в сравнении с марсианами – отъявленные анархисты. У марсиан нет понятий «хорошо» и «плохо», есть лишь «пристойно» и «непристойно» – в квадрате, в кубе и со всякими довесками. Тут в чем дело – шефа усыновляет Гнездо того самого Кккахграла Младшего. Теперь понимаешь?

Но я по-прежнему не понимал. На мой взгляд, этому Кккаху было самое место в «Гран-Гиньоле».

Бродбент между тем продолжал:

– Очень просто. Шеф, наверное, крупнейший знаток марсианских обычаев и психологии. Он уже много лет ими занимается. А в среду в Lacus Soli, ровно в полдень по местному времени, состоится обряд его усыновления. Если шеф будет на месте и сдаст экзамен – все отлично. Если не будет – и не важно, по какой причине, – то оскорбит все Гнезда Марса, от полюса до полюса. Величайший межпланетный и межрасовый политический успех в истории обернется чудовищным провалом. И последствия будут… Как минимум, марсиане откажутся даже от нынешнего ограниченного сотрудничества с Империей. А более вероятна месть. Погибнут люди – может быть, все люди на Марсе. Тогда экстремисты из Партии Человечества возьмут верх и Марс присоединят к Империи силой – но только после смерти последнего марсианина. И все это оттого, что Бонфорт не явился на обряд усыновления. Марсиане к подобному относятся очень серьезно.

Дэк вышел так же стремительно, как и появился. Пенелопа Рассел снова включила проектор. Меня раздражало, что я не успел вовремя спросить, почему бы противникам Бонфорта просто-напросто не прикончить меня, раз уж им так легко опрокинуть политическую тележку с яблоками, помешав Бонфорту – самому либо его дублеру – принять участие в варварском марсианском обряде. Что поделаешь, забыл спросить – может, из-за подсознательной боязни ответа.

Я продолжил изучение Бонфорта: отслеживал манеры и жесты, вникал в настроения, которые им сопутствовали, воспроизводил про себя голос и интонации, все глубже погружаясь в детали. Вдохновение полностью завладело мной – я уже «влез в его шкуру».

Однако, увидев Бонфорта в окружении марсиан, я пришел в ужас. Они касались его своими ложнолапами! Я настолько сжился с изображением, что буквально ощутил их прикосновения – и еще этот невыносимый запах! Я сдавленно вскрикнул и замахал руками:

– Выключите!

Изображение пропало; зажегся свет. Мисс Рассел удивленно смотрела на меня:

– Что с вами?

Я перевел дух и постарался унять дрожь:

– Мисс Рассел, вы меня извините… Но, бога ради, не показывайте больше такого. Я не переношу марсиан.

Она смотрела на меня, словно не верила глазам и ушам, и тем не менее презрительно.

– Говорила же им, что эта идиотская затея не сработает, – проговорила она со злой усмешкой.

– Мне очень жаль… Но я ничего с собой поделать не могу.

Она не ответила и с трудом выбралась из «соковыжималки». При двойной перегрузке мисс Рассел держалась не так уверенно, как Дэк, но справлялась. Так ни слова и не сказав, она ушла и закрыла за собой дверь.

Назад она не вернулась. Вскоре дверь отворилась, пропустив в каюту человека, находившегося внутри некоего сооружения, наподобие детского стульчика на колесах.

– Как мы себя чувствуем? – пробасил он.

Выглядел он лет на шестьдесят с лишком, был малость полноват, а в обращении несколько ироничен. В диплом его я не заглядывал, но держался он точь-в-точь как врач перед пациентом.

– Неплохо, а вы, сэр?

– Не жалуюсь. То есть ни на что, кроме ускорения, – добавил он, бросив взгляд на свою каталку, к которой был пристегнут ремнями. – Что вы скажете о моем колесном корсете? Возможно, несколько не по моде, но уменьшает нагрузку на сердце. Да, чисто для протокола: я – доктор Чапек, личный врач мистера Бонфорта. Ваше имя мне известно. Так что мы имеем относительно вас и марсиан?

Я постарался объяснить все кратко и без эмоций. Доктор Чапек кивнул:

– Капитану Бродбенту следовало меня предупредить. Придется изменить ваш вводный курс. Наш капитан – очень толковый молодой человек, но иногда прежде делает, а уж потом думает… Настолько образцовый экстраверт, что пугает меня порой. Но, по счастью, ничего страшного не произошло. Мистер Смайт, я, если позволите, проведу с вами сеанс гипноза. Даю слово врача, что сделаю это лишь с целью избавить вас от упомянутого затруднения и ни в коей мере не потревожу вашей духовной целостности.

Он вынул из кармана старомодные часы на цепочке – такие давно уже сделались привычным атрибутом его профессии – и сосчитал мой пульс.

– Вы могли бы и не спрашивать позволения, сэр, – ответил я. – Только ничего не выйдет. На меня гипноз не действует.

Я изучал технику гипноза, когда занимался «чтением мыслей». Но моим наставникам так и не удалось загипнотизировать меня самого. А в таком номере немного гипноза вовсе не помешает, особенно если местная полиция не слишком рьяно следит за исполнением законов, которыми медицинская ассоциация связала нас по рукам и ногам.

– Хм, вот как?.. Тогда просто сделаем все, что можно. Расслабьтесь, лягте поудобнее, и побеседуем о том, что вас беспокоит.

Он продолжал играть с часами, раскачивая их на цепочке, хотя давно уже сосчитал мой пульс. Я хотел напомнить ему об этом – часы пускали зайчиков мне прямо в лицо, – но у него это было, наверное, что-то наподобие нервного тика, и сам он ничего не замечал. Во всяком случае, дело не стоило того, чтобы выговаривать постороннему пожилому человеку.

– Уже расслабился, – заверил я, – спрашивайте, док. Или – свободные ассоциации, если хотите.

– Вы просто представьте, что плывете, – мягко сказал он. – Двойная перегрузка, тяжеловато все же, верно? Я в полетах обычно стараюсь побольше спать – во сне легче переносить такую тяжесть… Да и кровь при двух g отливает от мозга – спать хочется… Они там снова запускают двигатели. Нам всем нужно заснуть… Мы тяжелеем… И засыпаем…

Я хотел было посоветовать ему спрятать часы – вдруг выронит и разобьет, – но вместо этого заснул.

Проснувшись, я обнаружил в соседнем компенсаторе доктора Чапека.

– Как спалось, юноша? – приветствовал он меня. – До чего надоела мне эта проклятая каталка, вы представить себе не можете! Вот и решил прилечь тут – перераспределить нагрузку.

– А мы снова идем под двумя?

– Что? О да. Именно под двумя.

– Извините, я тут отключился… Долго спал?

– О нет, совсем немного! Как вы себя чувствуете?

– Отлично! Действительно, здорово отдохнул.

– Обычно так и бывает. При перегрузках, я хочу сказать. Ну как, будем смотреть картинки дальше?

– Если вы, док, рекомендуете…

– И прекрасно.

Он дотянулся до выключателя; свет погас. Я вдруг понял, что доктор собирается снова показывать мне марсиан, и приказал себе не паниковать. Еще я счел нужным все время помнить, что их здесь вовсе нет, а изображений пугаться смешно. В прошлый раз они просто застали меня врасплох.

Стерео действительно показывало марсиан и с Бонфортом, и без. И я обнаружил, что вполне могу смотреть на них отрешенным взглядом без всякого страха или отвращения. Внезапно до меня дошло, что мне нравится на них смотреть! Я ахнул от удивления, и доктор Чапек остановил запись:

– Беспокоит?

– Док! Вы меня загипнотизировали!

– Э-э-э… С вашего разрешения…

– Но я же не поддаюсь гипнозу!

– Очень жаль.

– А… а вы все же ухитрились. Не такой уж я тупица, чтобы не понять. Давайте еще разок эти кадры – никак не могу поверить…

Он вновь пустил стереозапись. Я смотрел и изумлялся. Марсиане, оказывается, совсем не отвратительны – если смотреть непредвзято! И не безобразны ничуть – на самом деле в них есть причудливое изящество китайских пагод. На людей, конечно, не похожи, но ведь самые привлекательные в мире создания – райские птицы – вообще не имеют ничего общего с людьми!

Теперь я понимал, что ложнолапы их могут быть весьма выразительными, а якобы неловкие движения очень напоминают неуклюжее дружелюбие щенка. Теперь я понимал, что всю жизнь видел марсиан в кривом зеркале отвращения и страха.

Конечно, соображал я, надо еще привыкнуть к их запаху… И тут почувствовал, что изображения… пахнут! Я ни с чем не спутал бы этот запах, но он меня нисколько не раздражал! Даже нравился!

– Доктор, – поспешно спросил я, – в этом аппарате есть синтезатор запахов?

– Мм… Вряд ли. Ведь мы на яхте; каждый грамм лишнего веса…

– Но как же так? Я отчетливо чувствую запах!

– Ах да, – он несколько смутился, – видите ли, юноша, я проделал с вами одну вещь; надеюсь, она не причинит вам неудобств…

– Сэр?..

– Понимаете, копаясь в вашей черепушке, я выяснил, что основная причина вашей подсознательной неприязни к марсианам – запах их тела. У нас нет времени браться за это всерьез, и я задал вам самое тривиальное смещение. Попросил у Пенни – та девушка, что была с вами до меня, – на время ее духи и… Боюсь, что с этого момента, юноша, марсиане будут для вас пахнуть, словно веселые дома в Париже. Было бы время, я взял бы аромат попроще – скажем, спелую землянику или горячие оладьи с патокой. Но времени не было; пришлось сымпровизировать.

Я принюхался. Да, очень похоже на аромат дорогих духов – и все же, черт побери, запах принадлежал марсианам.

– Что ж, пахнет приятно.

– И не могло быть иначе.

– Но вы же сюда целый флакон извели! Каюта пропахла насквозь.

– Как?.. Отнюдь нет. Я лишь подержал у вашего носа пробку полчаса назад. А затем вернул духи Пенни, она их унесла.

Доктор потянул носом:

– Никакого запаха. На этикетке было написано: «Вожделение джунглей». На мой вкус, мускуса многовато. Я обвинил Пенни в том, что она задумала свести всю команду с ума, но она лишь посмеялась надо мной.

Он повернул выключатель; изображение пропало.

– На сегодня достаточно. Вам пора заняться кое-чем более полезным.

Стоило ему выключить проектор – и запах пропал. Ну точно как при выключении аромасинтезатора! Я вынужден был признать, что запах существует лишь в моем воображении, хотя, как актер, прекрасно понимал это умом.

Через несколько минут вернулась Пенни, благоухающая, словно марсианин.

Я просто влюбился в этот аромат.

4

Мое обучение в той же каюте (гостевой комнате мистера Бонфорта) продолжалось до самого торможения. Все это время я ни минуты не спал, не считая сна под гипнозом, да и не чувствовал такой необходимости. Мне постоянно помогал док Чапек или Пенни. К счастью, имелась масса фотоснимков и записей с Бонфортом – этого добра, слава богу, у любого политика навалом. К тому же со мной были те, кто очень хорошо его знал. Словом, материала хватало, вопрос был в том, сколько я в состоянии – под гипнозом или без – усвоить.

Не помню, когда именно я избавился от неприязни к Бонфорту. Чапек уверял – и я склонен верить, – что ничего такого он мне под гипнозом не внушал. Больше я не возвращался к этой теме – в вопросах врачебной и гипнотерапевтической этики доктор был исключительно щепетилен. Наверное, я просто вжился в роль. Думаю, мне понравился бы и Джек-потрошитель, случись мне его играть. Судите сами – вживаясь в роль, полностью отождествляешь себя с персонажем. Вы становитесь им! А человек либо себе нравится, либо кончает жизнь самоубийством.

Говорят: «Понять – значит простить». А я начал понимать Бонфорта.

Во время поворота мы получили обещанный Дэком отдых при нормальной силе тяжести. В невесомости мы не провели ни минуты: вместо того чтобы выключить факельную тягу – чего космолетчики очень не любят, – команда проделала, по словам Дэка, «косой поворот на 180 градусов». Двигатели при этом работали, и все произошло довольно быстро, только с вестибулярным аппаратом происходило что-то странное.

Не помню, как этот эффект называется. Что-то похожее на Кориолана. Кориолиса?

Вообще я мало знаю о космических кораблях. Те, что могут стартовать прямо с планеты, космолетчики презрительно зовут «чайниками» – за густую струю пара или водорода из сопел. Их не считают атомными кораблями, хотя реактивную струю разогревает атомный котел. Факельщики же вроде «Тома Пейна» замечательны, как мне объяснили, тем, что работают на каком-то Е, равном эм-цэ-квадрат, а может, эм, равном е-цэ-квадрат… Знаете, наверное: то самое, которое Эйнштейн изобрел.

Дэк очень старался мне все втолковать. Не сомневаюсь, это очень занятно для тех, кто таким интересуется, однако не понимаю, для чего джентльмену забивать голову подобной ерундой? По-моему, всякий раз как ученые берутся за свои логарифмические линейки, жить на свете становится гораздо сложнее. Плохо нам, что ли, было до того?

Нормальная гравитация продолжалась часа два. Меня провели в каюту Бонфорта, где я занялся лицом и костюмом. Теперь окружающие называли меня не иначе как «мистер Бонфорт», или «шеф», или (это – док Чапек) «Джозеф», желая облегчить мне перевоплощение.

И только Пенни… Она просто физически не могла звать меня «мистером Бонфортом». Она старалась изо всех сил, но ничего не выходило. Впрочем, и без очков было видно, Пенни – классическая тайно-и-безнадежно-влюбленная-в-своего-босса-секретарша. И меня она воспринимала с глубочайшей, нелогичной, но вполне естественной горечью, что сильно затрудняло работу нам обоим, тем более что я находил ее весьма привлекательной. Ни один человек не способен ни на что путное, если рядом женщина, которая его презирает. Однако я не мог ненавидеть Пенни в ответ, просто жалел ее, хоть и раздражался порядком.

Мы начали с того, что у актеров называется пробными прогонами в провинции. На «Томе Пейне» далеко не все знали, что я вовсе не Бонфорт. Не могу судить, кто знал, а кто нет, но выходить из роли и задавать вопросы мне позволялось только при Дэке, докторе или Пенни. Еще – почти наверняка – знал обо всем делопроизводитель Бонфорта, мистер Вашингтон, но он ни разу не подал виду. Это был пожилой худощавый мулат, и его лицо с плотно сжатыми губами здорово напоминало лик статуи католического святого. Было еще двое посвященных, но не на «Томе Пейне». Они оставались на борту «Рискуй» и обеспечивали тыл, взяв в свои руки пресс-релизы и текущие дела. Одного звали Билл Корпсмен, он занимался связями с прессой, другого – Роджер Клифтон. Не знаю, как описать словами деятельность последнего. Политический представитель? Вы, может, помните, в бытность Бонфорта премьер-министром Клифтон занимал пост министра без портфеля? Однако это еще ни о чем не говорит. А положение было таково: Бонфорт занимался политикой, Клифтон – обеспечением его поддержки.

Эти пятеро должны были быть в курсе, возможно, знал кто-то еще – меня на этот счет не просветили. Остальной персонал и команда «Тома Пейна» наверняка заметили некоторую странность происходящего, но совсем не обязательно им было знать, что к чему. Многие видели, как я вхожу на корабль, но в облике Бенни Грея. А следующий раз я появился перед ними уже как Бонфорт.

Кто-то из посвященных сообразил запастись настоящим гримом, но я им почти не пользовался. Вблизи «штукатурку» очень легко заметить – даже силикоплоть по фактуре слишком уж отличается от кожи. Поэтому я лишь наложил тональный крем оттенка на два темнее моего естественного цвета, а изнутри «надел» лицо Бонфорта. Пришлось пожертвовать большей частью моих волос, после чего док Чапек затормозил их рост, но я не переживал, актер всегда может носить парик. Кроме того, я был уверен – этот ангажемент обеспечит меня на всю оставшуюся жизнь, если я захочу провести остаток дней в праздности.

С другой стороны, меня одолевало сомнение, таким ли уж длинным выйдет этот «остаток». Помните старую мудрую пословицу о парне, который чересчур много знал, и еще одну – насчет неразговорчивости покойника? Но, по чести сказать, я начал доверять этим людям. Сами по себе они рассказывали о Бонфорте больше, чем все пленки и фото, вместе взятые. Я начал понимать, что политический деятель – не просто некая человеческая фигура, это люди, сплотившиеся вокруг и поддерживающие его. Не будь Бонфорт достойным человеком, рядом с ним никогда не сложилось бы такой команды.

Наибольшей проблемой оказался марсианский язык. Как большинство актеров, я в свое время нахватал понемногу – марсианский, венерианский, наречия спутников Юпитера – хватит, чтоб выдать пару слов перед камерой или на сцене. Но эти «раскатистые» или «дрожащие» согласные… Наши голосовые связки далеко не так универсальны, как мембраны у марсиан. А транскрипция марсианских звуков привычным для нас алфавитом – «ккк», «жжж» или там «ррр» – имеет столько же общего с их настоящим звучанием, как «г» в слове «гну» – со щелчком на вдохе, который произносят в этом слове банту. А «жжж», в частности, ближе всего к приветственному улюлюканью в Бронксе.

Счастье еще, что Бонфорт не блистал способностью к языкам, а я все-таки профессиональный актер и довольно легко подражаю как пиле, которая наткнулась на гвоздь, так и потревоженной наседке. Марсианский же я должен был освоить лишь в той мере, в какой владел им Бонфорт. Он изучал язык, компенсируя недостаток способности трудолюбием: все, что заучивал, непременно писал на пленку и по записи исправлял ошибки.

Таким образом, я получил возможность работать над его ошибками с проектором и Пенни, которая меняла кассеты и отвечала на вопросы.

Земные языки делятся на четыре группы: флективные, как англо-американский, аморфные, вроде китайского, агглютинативные, например турецкий, и полисинтетические, скажем эскимосский. К последним теперь относят и инопланетные – такие странные и непривычные, что порой совершенно не поддаются человеческому восприятию. Чего стоит один неповторяющийся, или эмерджентный, венерианский… По сравнению с ним марсианский еще ничего – он хоть по форме похож на земные. Упрощенный марсианский, язык торговли, по типу относится к аморфным и содержит только простые конкретные понятия, вроде приветствия: «Я вижу тебя». Высокий марсианский полисинтетичен и включает в себя массу оттенков для выражения сложнейших отношений в их традиционной системе поощрений и взысканий, обязанностей и обязательств. Для Бонфорта он оказался почти непосильным; Пенни рассказывала, что марсианские точечные тексты Бонфорт читал довольно бегло, но на высоком марсианском мог изъясняться лишь сотней-другой фраз.

И пришлось же мне попотеть, братцы, чтобы овладеть этой парой сотен!

Впрочем, Пенни доставалось еще больше, чем мне. Они с Дэком оба немного говорили по-марсиански, однако репетиторство целиком легло на нее. Дэк все время был занят в рубке: со смертью Джока ему приходилось тянуть за двоих. Последние миллионы миль до Марса мы шли под одним g, и за все это время Дэк к нам ни разу не заглянул. Я же с помощью Пенни зубрил церемониал усыновления.

Я как раз завершил изучение своей предстоящей речи. Произнеся ее, я должен был стать полноправным членом Гнезда Кккаха. По духу она не сильно отличалась от той, какую правоверные иудейские юноши читают во время бар-мицвы, но была так же незыблема, как монолог Гамлета. Я прочел ее с характерными ошибками и мимикой Бонфорта, а закончив, спросил:

– Ну как?

– Очень хорошо, – серьезно ответила Пенни.

– Спасибо, Хохолок.

Выражение это я почерпнул из записей с уроками языка. Так Бонфорт называл Пенни, когда бывал в настроении. У меня вышло точно как у него.

– Не смей так меня называть!

Я с откровенным недоумением взглянул на нее, все еще выдерживая роль:

– Пенни, малышка, что с тобой?

– Не смей меня больше так называть! Ты – обманщик! Трепач! Актер!

Она вскочила и бросилась было бежать, но у двери остановилась. Не поворачиваясь ко мне, она закрыла лицо руками; плечи ее вздрагивали при каждом всхлипе.

Пришлось напрячься, чтобы снова вернуть свой облик: я подобрал живот, сменил выражение лица Бонфорта на мое собственное и моим же собственным голосом произнес:

– Мисс Рассел!

Она прекратила плач, обернулась и раскрыла от удивления рот. Уже в собственном облике я предложил:

– Вернитесь и сядьте.

Похоже, она хотела возразить, но передумала и медленно прошла к своему месту. Присела, зажала руки между колен, на лице ее просто написано было: «Я с тобой больше не играю!» Точь-в-точь маленькая капризная девочка…

Выдержав паузу, я мягко заметил:

– Да, мисс Рассел, именно актер. Это что, повод меня оскорблять?

Она упрямо молчала.

– Именно как актер я здесь. И именно для актерской работы. И вы знаете, кому из нас это нужно. И знаете, что наняли меня обманом, – с открытыми глазами я бы за эту работу даже в самый черный день моей жизни не взялся. Я ненавижу ее куда сильней, чем вы ненавидите меня в этом качестве, потому что, несмотря на вдохновенные заверения капитана Бродбента, вовсе не думаю, что смогу выкрутиться из этой истории, не попортив шкуры. А шкуру свою я люблю до неприличия – она у меня единственная. Послушайте, более, чем уверен, – я знаю, отчего вам тяжело со мной примириться. Но повод ли это осложнять мне работу?

Ответила она еле слышно.

– Что? – резко переспросил я.

– Это нечестно! Это… чудовищно!

Я вздохнул:

– Точно. И более того – абсолютно невозможно без искренней поддержки всех членов труппы. Так что зовите капитана Бродбента и скажите ему: с этим делом пора завязывать.

Пенни так и вскинулась:

– Нет, нет! Мы не можем все бросить!

– Отчего бы это? Гораздо лучше сразу выкинуть все из головы, чем продолжать и заведомо провалиться. Я в такой обстановке работать не могу, так зачем себя мучить?

– Но… но… Мы должны!.. Мы вынуждены!

– Что значит «вынуждены», мисс Рассел? Из-за политики? Вот уж чем никогда не интересовался. И не уверен, что вас она так уж занимает. Ну, так почему же мы должны?

– Потому что… Потому что он…

Слова ее прервал приглушенный всхлип. Подойдя, я опустил руку ей на плечо:

– Знаю. Потому что, если мы это дело бросим, все, что он создавал годами, пойдет, извиняюсь, псу под хвост. Потому что он не может сделать этого сам и его товарищи пытаются провернуть все за него. Потому что соратники ему верны. Потому что вы ему верны. И тем не менее вам больно оттого, что кто-то занимает место, принадлежащее ему по праву. А кроме того, вы с ума сходите от горя и неизвестности. Так?

– Да…

Я еле расслышал ответ. Взяв ее за подбородок, приподнял лицо:

– И я знаю, отчего вам так тяжело видеть меня на его месте. Вы его любите! Но ведь для него я делаю все, на что способен. К черту, женщина! Неужели обязательно надо усложнять мне дело в шесть раз, мешая меня с грязью?

Пенни была потрясена. Похоже, она собиралась залепить мне оплеуху, но вместо этого, запинаясь, проговорила:

– Простите… Простите меня, пожалуйста… Я… я больше не буду.

Отпустив ее подбородок, я бодро сказал:

– Ну что ж, продолжим.

Она не пошевелилась:

– Вы… простите меня?..

– А? Да вздор все это, Пенни. Просто вы любите его и очень беспокоитесь. Ну, за работу! Я должен знать роль назубок, а времени у нас чуть больше часа.

И я снова принял облик Бонфорта. Пенни выбрала кассету и пустила проектор. Просмотрев запись еще раз, я заглушил звук и прочел речь, проверяя, совпадают ли мои – то есть его – слова с движениями губ на экране. Пенни изумленно наблюдала за мной, переводя взгляд с меня на изображение и обратно. Речь кончилась: я выключил проектор.

– Ну как?

– Замечательно!

Я улыбнулся – точь-в-точь как он:

– Спасибо, Хохолок.

– Не за что, мистер Бонфорт.

Спустя два часа мы вышли в точку рандеву.

Едва корабли состыковались, Дэк провел в мой кабинет Роджера Клифтона и Билла Корпсмена. На фото я их уже видел. Поднялся навстречу:

– Привет, Родж. Рад видеть вас, Билл.

Звучало достаточно сердечно, однако вполне обыденно: в тех кругах, в которых вращаются эти люди, короткое путешествие на Землю и обратно – событие вполне заурядное. Прохромав им навстречу, я подал руку. Корабль шел на небольшой тяге, уходя с орбиты «Рискуй» на значительно более низкую. Клифтон быстро оглядел меня и подыграл – вынул изо рта сигару, пожал мне руку и ответил:

– С возвращением, шеф. Рад вас видеть.

Он оказался невысоким, лысоватым, средних лет человеком. По виду, собаку съевшим на различных юридических штучках и здорово играющим в покер.

– Было тут без меня что-нибудь заслуживающее внимания?

– Нет, шеф, текучка, как всегда. Я передал Пенни.

– Хорошо.

Повернувшись к Корпсмену, я протянул ему руку, но он словно бы не заметил: руки в боки, он оглядел меня сверху донизу и наконец присвистнул:

– Чудеса! Теперь точно верю, что у нас есть шанс выпутаться из этой истории!

Он еще раз так и сяк осмотрел меня и сказал:

– Повернись-ка, Смайт. Ага, теперь пройдись, посмотрим, как у тебя с походкой.

Я понял, что раздражен такой наглостью, как был бы раздражен сам Бонфорт. Видимо, на лице моем это тотчас отразилось – Дэк дернул Корпсмена за рукав:

– Кончай, Билл. Забыл, о чем договаривались?

– Ладно, не трусь, – ответствовал Корпсмен, – кабинет звукоизолирован. Я только поглядеть хотел, точно ли он подходит. Да, Смайт, а что там с твоим марсианским? Можешь выдать чего-нибудь?

Я ответил одним многосложным, скрипучим словом на высокомарсианском, переводимым примерно так:

– Приличия требуют, чтобы один из нас покинул это место!

На самом деле смысл его гораздо сложней – это, по сути, вызов, после которого чье-нибудь Гнездо получает известие о смерти. Но Корпсмен, похоже, ничего не понял. Ухмыльнувшись, он сказал:

– Здорово, Смайт. Я тобой доволен.

Зато Дэк понял все. Он взял Корпсмена под руку и напомнил:

– Билл, я сказал: кончай. Я здесь пока капитан, и это – приказ. Начинаем спектакль немедленно – и без антрактов, понял?

К Дэку присоединился Клифтон:

– Действительно, Билл, мы именно так и решили, помнишь? В противном случае кто-нибудь может в самый ответственный момент забыться.

Покосившись на него, Корпсмен пожал плечами:

– Ладно-ладно. Я же только проверить хотел. Идея-то моя, в конце концов.

Он улыбнулся мне одними губами и сказал:

– Добрый день, мистер Бонфорт. С возвращением.

Слишком уж он нажимал на это «мистер», но я ответил:

– Рад видеть вас, Билл. Есть что-нибудь, о чем я непременно должен знать до посадки?

– Нет, похоже. Пресс-конференция в Годдард-Сити, сразу после церемонии.

Он явно следил за моей реакцией на сообщение. Я кивнул:

– Отлично.

– Родж, – торопливо вмешался Дэк, – как так? Это что, горит? Вы уже дали согласие?

– Я что хочу сказать, – продолжал тем временем Корпсмен, повернувшись к Клифтону, – пока наш шкипер не передрейфил вконец. Я ведь и сам могу ее провести – скажу ребятам, у шефа сухой ларингит после церемонии, или ограничимся ответами на письменные вопросы, если хотите. Их нам заранее дадут, а я, пока идет обряд, составлю ответы. Но раз уж он так похож на шефа, то я согласен рискнуть. Как, «мистер Бонфорт»? Справишься?

– Не вижу препятствий, Билл.

Я подумал, что если уж удастся надуть марсиан, то беседу со стадом диких земных репортеров выдержу и подавно. Им еще самим надоест. Теперь я неплохо владел Бонфортовой манерой разговаривать и в общих чертах усвоил его политическую платформу и систему ценностей. А подробности для пресс-конференции не понадобятся.

Однако Клифтон выглядел озабоченным. Но прежде чем он успел что-либо сказать, по внутренней связи передали:

– Капитана просят вернуться в рубку. Осталось четыре минуты.

Дэк сказал быстро:

– Ну, вы тут сами разбирайтесь, мне еще эту телегу в сарай загонять, а у меня там только салаженок Эпштейн.

И направился к выходу.

Корпсмен крикнул вслед:

– Эй, кэп! Хотел тебе сказать…

С этими словами он выскочил за Дэком, даже не попрощавшись. Роджер Клифтон, прикрыв за ним дверь, тихо сказал:

– Рискнете провести пресс-конференцию?

– Вам решать. Мое дело – устроить все, как надо.

– Мм… Тогда я, пожалуй, склонен рискнуть. Конечно, с вопросами в письменном виде. Но ответы Билла я прежде проверю сам.

– Отлично. А если найдете возможность дать их мне минут за десять до начала, то вовсе проблем никаких. Запоминаю я быстро.

Клифтон пристально меня разглядывал.

– Верю… шеф. Хорошо. Пенни передаст вам ответы сразу после церемонии. Тогда вы сможете сказать, что вам надо в уборную, и спокойно все просмотреть.

– Договорились.

– Ну и отлично. Ох, скажу я вам, насколько же лучше я себя почувствовал, увидев вас! Чем-нибудь еще могу помочь?

– Пожалуй, все, Родж. Хотя… О нем слышно что-нибудь?

– А? И да, и нет. Он все еще в Годдард-Сити, в этом мы уверены. Его не могли вывезти с Марса или хотя бы из города. Мы перекрыли все лазейки; им просто не удалось бы проскользнуть.

– Да, но Годдард-Сити – городишко небольшой? Наверняка не больше сотни тысяч? Так что ж вам мешает…

– Мешает то, что мы не можем пока объявить о вашем… я хотел сказать, о его похищении. Как только пройдет обряд усыновления, уберем вас с глаз долой и объявим, будто все произошло лишь сейчас. И вот тогда заставим их по винтику город разобрать! Городская верхушка – сплошь ставленники Партии Человечества, но после церемонии они вынуждены будут с нами сотрудничать. И сотрудничество будет таким искренним, какое вам и не снилось. Они уж постараются найти его, пока не налетело все Гнездо Кккахграла и не сровняло город с землей.

– Да-а… Похоже, обычаи и психологию марсиан мне еще зубрить и зубрить.

– Как и всем нам.

– Родж… э-э-э… А почему вы уверены, что он до сих пор жив? Почему бы им – чтоб не рисковать понапрасну – просто не убить его?

Меня вдруг замутило – вспомнил, как, оказывается, просто избавиться от тела, если убийца человек бывалый и не боится крови…

– Да, понимаю вас. Но это тоже связано с марсианскими понятиями о «приличиях». – Родж воспользовался марсианским словом. – Смерть, пожалуй, единственная уважительная причина невыполнения обязательств. И если Бонфорта убьют, Гнездо Кккаха усыновит его посмертно – и после в полном составе, а возможно, вместе со всеми семействами Марса, начнет мстить. Уверяю вас, они даже и не почешутся, вымри все человечество или будь оно уничтожено! Но если убьют одного, чтобы он не смог пройти обряда усыновления, – тут уж совсем другой коленкор! Это становится вопросом обязанностей и приличий, а на подобные вещи марсиане реагируют настолько автоматически, что это иногда здорово напоминает инстинкт. Не инстинкт, конечно, поскольку они жутко разумны. Но порой такой кошмар творят! – Нахмурившись, он добавил: – Временами я жалею, что не остался в родном Сассексе.

Корабельная сирена прервала нашу беседу и заставила разойтись по компенсаторам. Дэк устроил все по первому классу – катер из Годдард-Сити уже ждал, когда мы перейдем в свободное падение. Впятером мы отправились вниз, заняв все пассажирские места в катере. Сделано это было потому, что комиссар-резидент изъявил намерение встретить меня, поднявшись на борт. Удержало его лишь сообщение Дэка, что все свободные места заняты.

Я пытался получше рассмотреть Марс: до этого я видел его лишь мельком из рубки «Тома Пейна», так как не мог проявлять туристского любопытства, – ведь до этого «я» много раз посещал планету. Разглядеть мне ничего толком не удалось. Вначале пилот развернул нас так, что мы поверхность не видели, а когда он выровнялся для захода на посадочную глиссаду, я провозился с кислородной маской.

Эти мерзкие маски марсианского образца чуть не положили конец всей затее. Я ни разу не имел с ними дела, а Дэк впопыхах не подумал, что простая кислородная маска может создать такую кучу проблем. Космическим скафандром и аквалангом мне уже доводилось пользоваться, думал, и здесь то же самое. Черта с два. Любимая модель Бонфорта – «Легкое дыханье», изделие компании «Мицубиси», – оставляла рот свободным, подавая кислород из зарядного устройства на спине в носовой зажим (трубки от компрессора на затылке проходят под ушами и вставляются прямо в ноздри). Что и говорить, отличный аппарат! Если к нему привыкнуть. Хотите, можете в нем есть, пить, болтать и все такое. Но я скорей позволил бы дантисту запустить мне в рот обе руки!

Сложность состояла в том, что приходилось все время контролировать мышцы гортани, иначе вместо, скажем, приветствия окружающие услышат от вас прекрасную имитацию кипящего чайника. А все оттого, что эта чертова штука работает на разности давлений. К счастью, пилот сразу же установил в катере марсианское давление, всем пришлось надеть маски, и я получил около двадцати минут на репетицию. Тем не менее несколько минут мне казалось, что все пропало – из-за одной только этой дурацкой хреновины. Тогда я принялся убеждать себя, что тысячи раз пользовался этой дрянью, что она для меня привычнее зубной щетки, – и в конце концов убедил.

Дэк, как вы помните, избавил меня от бесед с комиссар-резидентом в космосе. Увы, на Марсе он не мог сделать того же – комиссар-резидент встречал катер на космодроме. Однако плотное расписание не оставляло времени для общения с другими людьми. Меня ждали в марсианском городе. Странно было сознавать, что среди марсиан я буду в большей безопасности, чем среди земляков.

Но еще более странно было оказаться на Марсе.

5

Комиссар-резидент Бутройд, как и весь его персонал, был ставленником Партии Человечества. Здесь к ней не принадлежали разве что технические специалисты госслужбы. Однако Дэк заявил, что поставит шестьдесят против сорока за непричастность Бутройда к похищению. Он считал комиссара честным, хотя и туповатым. По этой же причине ни Дэк, ни Клифтон не верили в причастность к похищению премьер-министра Кироги. Похищение они приписывали подпольной террористической группировке, примыкающей к Партии Человечества и называющей себя «Людьми Дела». А ее они связывали с кое-какими респектабельными бизнесменами, которым эта история должна была принести крупную выгоду.

Сам же я между деловым человеком и «человеком дела» особой разницы не ощущал.

Но стоило нам приземлиться, произошло нечто такое, что заставило меня усомниться: а так ли уж старина Бутройд туп и честен, как полагает Дэк? Мелочь, конечно, но из тех, что способны свести на нет любое перевоплощение. Раз уж я имел статус Весьма Важного Гостя, комиссар-резидент вышел встречать меня лично, но, так как в данный момент я был лишь рядовым членом Великой Ассамблеи без всяких там официальных постов и путешествовал частным образом, никаких особых почестей мне не полагалось. Бутройд встречал меня лишь со своим референтом… и девчушкой лет пятнадцати.

Я знал его по фотоснимкам, да еще Пенни и Родж о нем рассказали. Я подал комиссару руку, осведомился, как его синусит, поблагодарил за приятное времяпрепровождение в прошлый мой приезд, побеседовал с его референтом в той благожелательной мужской манере, которая так хорошо давалась Бонфорту, а затем обратился к юной леди. Я знал, что какие-то дети у Бутройда есть и среди них – дочь, и это, судя по возрасту, наверняка она. Но ни я, ни Родж с Пенни не знали, встречался я с ней уже или нет.

Однако тут помог сам Бутройд:

– Вы еще незнакомы – это Дейдре, моя дочь. Прямо-таки заставила взять ее с собой!

В записях, по которым я изучал роль, не было ничего о том, как Бонфорт обращается с детьми, а потому следовало, не мудрствуя лукаво, быть Бонфортом – вдовцом за пятьдесят, без детей или хотя бы племянников. И уж тем более без опыта общения с девочками-подростками. Зато с богатейшим опытом общения со взрослыми любых мастей! И потому я повел себя так, будто она по крайней мере раза в два старше, чем есть, даже поднес ее руку к губам, хоть и не поцеловал. Щеки ее ярко вспыхнули, но девочка была явно польщена.

Бутройд снисходительно поглядел на нее:

– Ну что ж ты? Спроси, не стесняйся. Другого раза может не быть!

Она совсем раскраснелась и пролепетала:

– Сэр… Нельзя ли попросить ваш автограф? Девочки в нашей школе все собирают… У меня даже мистера Кироги есть… Если вас не затруднит… Я очень хотела бы ваш.

На свет божий появился небольшой блокнот, прятавшийся до этого за ее спиной. Тут я ощутил себя водителем вертолета, у которого потребовали права, а они дома, в других штанах. Роль-то я изучал прилежно, однако кто мог знать, что придется подделывать подпись?! А-а-а, провались ты, невозможно же заучить все за два с половиной дня!

Но Бонфорт просто не мог отказать в подобной ерунде, а я был Бонфортом, не забывайте. Весело улыбнувшись, я спросил:

– У вас уже есть автограф мистера Кироги?

– Да, сэр…

– Только подпись?

– Да. И еще он приписал: «С наилучшими пожеланиями».

Я подмигнул Бутройду:

– Видали, а?! «С наилучшими пожеланиями»! Юным леди я меньше чем «с любовью» никогда не пишу! Мы с вами, мисс, знаете что сделаем…

Взяв у нее блокнот, я осмотрел его. Дэк, нервничая, напомнил:

– Шеф, время!

– Не беспокойтесь, капитан, – сказал я, не оборачиваясь, – все марсиане на свете могут подождать, пока не будет исполнено желание юной леди. – Я передал блокнот Пенни. – Запишите размеры, а потом напомните мне послать фото, которое сюда подойдет, – и с автографом, разумеется.

– Да, мистер Бонфорт.

– Устроит вас это, мисс Дейдре?

– Ура! Еще бы!

– И прекрасно. Очень рад знакомству. Ну что ж, капитан, в путь? Господин комиссар, вон та машина – не наша?

– Ваша, мистер Бонфорт. – Комиссар, недовольно морщась, покачал головой. – Похоже, вы обратили в свою экспансионистскую ересь члена моей семьи. Не очень-то честно, а?

– Урок, урок вам, ха-ха! Не берите с собой дочерей в дурные компании! Верно, мисс Дейдре? – Я пожал ему на прощанье руку. – Рад был видеть вас, господин комиссар. Спасибо за встречу: нам пора!

– Да, конечно. Рад был вас видеть.

– Спасибо, мистер Бонфорт!

– Вам спасибо, дорогая мисс!

Не торопясь, чтобы не показаться в стереозаписи суетливым или взволнованным, я направился к машине. Вокруг кишмя кишели фотографы, репортеры, операторы и прочие охотники до новостей. Билл удерживал их в стороне. Когда мы подошли, он, помахав нам, крикнул: «Счастливо, шеф!» – и вернулся к беседе. Родж, Дэк и Пенни сели со мной в машину. На поле толкалась целая толпа, не такая, конечно, как в земных портах, но все-таки. После того как Бутройд меня признал, на их счет я не беспокоился – однако здесь наверняка были и те, кто точно знал о подмене.

О них я постарался забыть. Сейчас они не могли причинить мне вреда, не засветившись.

Машина оказалась герметичным «роллс-аутлендером», но кислородной маски я, по примеру других, не снял. Я поместился справа, рядом – Родж и Пенни, а Дэку с его длинными ножищами досталось одно из откидных сидений. Водитель оглядел нас сквозь перегородку и нажал стартер.

Родж вздохнул облегченно:

– Фу-ты! Я уж было перепугался.

– А, не стоило того. Давайте теперь помолчим, хорошо? Хочу повторить речь.

Речь я и так знал на отлично, просто хотелось поглазеть на марсианские пейзажи. Машина шла по северному краю поля, мимо вереницы пакгаузов. Пока что глазеть можно было лишь на рекламы: «Вервайс трейд компани», «Диана аутлайнз, лимитед», «Три Планеты», «И. Г. Фарбениндустри»… Марсиан кругом было так же много, как и людей. Мы, кроты, считаем марсиан медлительнее улиток, и справедливо: таковы они в гостях, земное притяжение для них тяжеловато. Не то на Марсе – уж здесь они на своих «подошвах» скользят легче, чем камешки по воде!

К югу от нас лежала плоская равнина, и тянулся к непривычно близкому горизонту Большой канал. Противоположного берега было не разглядеть. Впереди виднелось Гнездо Кккаха. Сказочный город! Я всматривался в него, и даже сердце замирало от этой изящной, хрупкой красоты… И тут Дэк внезапно рванулся вперед.

Мы уже миновали полосу оживленного движения у складов, но машине, выскочившей из-за поворота, я никакого значения не придал. А Дэк, видать, постоянно держал ухо востро: стоило встречной машине приблизиться, он неожиданно опустил перегородку, перегнулся через шофера и вцепился в баранку. Машина рванулась вправо, едва не врезавшись во встречную, затем влево, чудом не вылетев с шоссе. Ох как своевременно было то чудо! Дорога в этом месте шла по самому берегу канала.

В «Эйзенхауэре» два дня назад я был Дэку не помощник: безоружен, да и не ожидал ничего такого. Сейчас я был столь же безоружен, даже пломбы с ядом и той не было, зато вел себя гораздо лучше. Дэк, перегнувшийся через спинку сиденья, все внимание сосредоточил на дороге. Шофер, сперва опешивший, теперь пытался вырвать у него руль.

Я подался вперед, левой сдавил шоферу горло, а большим пальцем правой ткнул его в бок:

– Шевельнешься – получишь пулю!

Голос принадлежал злодею из «Джентльмена со второго этажа», реплика тоже оттуда.

Мой пленник притих. Дэк быстро спросил:

– Родж, что они там?

Клифтон, посмотрев назад, ответил:

– Разворачиваются.

– О’кей. Шеф, держите его на мушке, пока я не пересяду.

С этими словами он уже перебирался за руль. Буркнув что-то о неумеренной длине своих ног, Дэк уселся наконец и дал газу.

– Вряд ли что-нибудь на четырех колесах догонит «роллс» на прямой трассе. Родж, как они там?

– Только развернулись!

– Отлично! А с этим субчиком что? Может, выкинуть?

Жертва моя задергалась, сдавленно сипя:

– Э-э-э! Что я вам сделал?!

Я нажал пальцем посильней, он заткнулся.

– Абсолютно ничего, – согласился Дэк, не спуская глаз с дороги. – Разве что замышлял малюсенькую такую аварию, как раз чтобы мистер Бонфорт опоздал. И если б я вовремя не усек, что ты шкуру свою бережешь и сбавляешь скорость, у тебя бы, глядишь, получилось. Кишка тонка оказалась, да?

Он повернул так резко, что машина встала на два колеса, а гироскоп ее тревожно загудел, восстанавливая равновесие.

– Ну что там, Родж?

– Отстали.

– Ага.

Дэк не сбавлял скорость – мы делали больше трехсот в час.

– Вряд ли они устроят пальбу – тут у нас их приятель. Как полагаешь, ты? Или не задумаются списать тебя в расход?!

– Не понимаю, о чем вы говорите, но за свои безобразия вы точно ответите!

– Точно, говоришь? Да неужели? Думаешь, четверым уважаемым людям не поверят, а поверят твоей рецидивистской роже? Или, скажешь, ты не ссыльный? В любом случае мистер Бонфорт предпочел доверить машину мне, ты, естественно, не мог ему отказать.

Колесо наше на что-то наткнулось; машину тряхнуло, и мы с пленником чуть не прошибли макушками потолок.

– «Мистер Бонфорт»! – пленник грязно выругался.

Выдержав паузу, Дэк заметил:

– А знаете, шеф, не стоит, пожалуй, его выкидывать. Сейчас вас отвезем, а потом этим типом займемся – там, где потише. Думаю, если умеючи поспрошать, он много чего расскажет.

Шофер затрепыхался. Я сильней сдавил его глотку и еще раз ткнул пальцем. Не слишком уж похоже на пистолет, но поди проверь! Пленник угомонился и буркнул:

– Не посмеете вы мне наркоту колоть!

– Боже, как вы могли подумать! – В голосе Дэка звучало неподдельное возмущение. – Ведь это противозаконно! Пенни, дорогая, шпилька у тебя найдется?

– Конечно, – ответила Пенни. Судя по голосу, она ничего не поняла (как и я), но нисколько не испугалась (в отличие от меня).

– И чудесно. Малыш, тебе загоняли когда-нибудь шпильку под ноготь? Говорят, снимает даже гипноблоки – действует непосредственно на подсознание или вроде того. Только вот звуки, которые при этом издает пациент, несколько резковаты для слуха; поэтому мы с тобой поедем в дюны, там никто, кроме скорпионов, не услышит. А когда ты нам все расскажешь, для тебя наступит весьма приятный момент: отпустим на все четыре стороны. Иди себе куда хочешь, до города недалеко. Но – слушай внимательно! – если будешь предельно любезен и вежлив в обращении, получишь награду. Мы дадим тебе в дорогу твою маску.

Дэк замолчал, некоторое время слышался лишь свист разреженного марсианского воздуха. На Марсе человек без кислородной маски пройдет ярдов двести, и то если он в приличной форме. Я, правда, читал об одном – он ухитрился пройти почти полмили, прежде чем загнулся. А одометр показывал, что до Годдард-Сити около двадцати трех километров.

Пленник заговорил:

– Не знаю я ничего, ребята, честно! Меня наняли, чтоб тачку вам расшиб!

– Ну, мы тебе поможем вспомнить.

Машина приближалась к воротам марсианского города.

– Здесь мы вас оставим, шеф. Родж, возьми свою пушку, присмотри за гостем. Шефу пора.

– Да, верно.

Родж придвинулся поближе и тоже ткнул пленника пальцем. Я откинулся назад. Дэк, посмотрев на часы, удовлетворенно заметил:

– На четыре минуты раньше срока! Отличная машина, мне бы такую. Родж, не нависай, мешаешь.

Клифтон посторонился. Дэк профессионально рубанул пленного ребром ладони по горлу. Тот отключился.

– Это его угомонит на время. Нельзя допустить переполоха на глазах у всего Гнезда. Что там со временем?

В запасе оставалось еще три с половиной минуты.

– Вы должны появиться точно вовремя. Ни до, ни после – секунда в секунду. Понимаете?

– Да, – хором ответили мы с Клифтоном.

– Тридцать секунд, чтобы подняться по пандусу. У вас еще три минуты. Что собираешься делать?

– Нервы в порядок привести, – вздохнул я.

– Да в порядке твои нервы, старина. Поздравляю, не растерялся. Ничего, еще часа два – и отправишься домой с грудой денег, карманы не выдержат! Остался последний рывок.

– Твои б слова – да богу в уши. Дэк?

– Да?

– Отойдем на минуту. – Я вылез из машины и поманил Дэка в сторонку. – А что будет, если я в чем-нибудь ошибусь?

– А? – Дэк глянул удивленно, затем рассмеялся – немного слишком сердечно. – Не ошибешься. Пенни говорила, ты сложил в черепушку все, что надо.

– И все-таки?

– Ты не можешь провалиться, тебе говорят. Я все понимаю; сам когда-то сажал корабль в первый раз. Но там, как дошло до дела, просто времени не было бояться.

В разреженном воздухе непривычно тонко прозвучал голос Клифтона:

– Дэк! Вы следите за временем?

– Куча времени – больше минуты!

– Мистер Бонфорт! – Это была Пенни.

Я подошел к ней, она вылезла из машины и протянула руку:

– Удачи, мистер Бонфорт!

– Спасибо, Пенни.

Родж пожал мне руку, Дэк хлопнул по плечу:

– Тридцать пять секунд. Пора.

Я кивнул и зашагал вверх, к воротам. Должно быть, добрался я до них с запасом в секунду-две – массивные створки распахнулись, стоило мне к ним подойти. Я перевел дух, в последний раз проклял эту дурацкую маску…

…И вышел на сцену.

Сколько раз вы это проделывали – никакого значения не имеет. Премьера! Занавес пошел! Ваш выход! – и дух перехватывает, и замирает сердце. Конечно, вы знаете роль. Конечно, вы спросили импресарио, сколько народу в зале. Конечно, вы все это в точности проработали на репетициях. Все равно. Ваш выход – и сотни глаз направлены на вас; публика ждет, что вы скажете, ждет, что вы сделаете, может, даже ждет, что вы забудете роль… И все это вы чувствуете. Потому-то в театрах и есть суфлеры.

Осмотревшись, я увидел здешнюю публику, и мне жутко захотелось удрать. Впервые за три десятка лет я почувствовал мандраж на сцене.

Будущие родственники заполняли все вокруг, на сколько видел глаз. По обе стороны оставленного для меня прохода их были тысячи – точь-в-точь грядка, плотно засаженная спаржей. Я знал, что первым делом должен пройти по этому проходу до пандуса, ведущего во внутреннее Гнездо.

Я не мог сделать и шагу.

Тогда я сказал себе: «Парень, ты – Джон Джозеф Бонфорт! До этого ты бывал здесь десятки раз! Все это – твои друзья. И ты здесь потому, что сам так хотел, и они тоже рады видеть тебя сегодня! А ну, давай пошел! Там-там-та-там! А вот и новобрачная!»

И я снова стал Бонфортом. Дядюшкой Джо Бонфортом, желающим исполнить это все как нельзя лучше – для чести и блага народа моей планеты и моих друзей-марсиан. Я сделал глубокий вдох и пошел.

Глубокий вдох меня и выручил – я почуял небесный аромат. Тысячи и тысячи марсиан – собранные вместе, они благоухали так, словно здесь кто-то выронил и разбил целый ящик «Вожделения джунглей». Уверенность, что я действительно чувствую запах, даже заставила обернуться, поглядеть, не идет ли следом Пенни. Пальцы мои все еще хранили тепло ее руки.

Я захромал по оставленному мне коридору, стараясь двигаться с той же скоростью, что марсиане на своей родной планете. Толпа смыкалась позади. Иногда малыши убегали от старших и прыгали передо мной. Малыши – я хочу сказать, марсиане, только что прошедшие стадию деления, они вдвое меньше «взрослых» по росту и весу. Их, пока не подрастут, из Гнезд никуда не выпускают; потому мы забываем порой, что бывают на свете и маленькие марсиане. Чтобы подрасти и восстановить память и знания, им требуется лет пять. А сразу после деления марсианин – абсолютный идиот, ему даже до слабоумного еще расти и расти. Перераспределение генов после конъюгации и регенерация после деления надолго выбивают его из колеи, об этом была целая лекция на одной из кассет Бонфорта в сопровождении не шибко качественной любительской съемки.

Малыши, веселые, дружелюбные идиотики, полностью освобождены от любых приличий и всего, что с ними связано. Марсиане в них души не чают.

Два таких малыша, совсем еще маленькие, выскользнули из толпы и встали, загородив проход, будто два несмышленых щенка посреди шоссе. Оставалось либо тормозить, либо сбивать их с ног.

Я затормозил. Они придвинулись вплотную, теперь уже окончательно перекрыв коридор, и, выпустив ложнолапки, зачирикали, обмениваясь впечатлениями. Я их совершенно не понимал, а они немедленно вцепились в мою одежду и принялись шарить в нарукавных карманах.

Толпа тесно обступила коридор, и обойти малышей я не мог. Что же делать? Малыши были так милы, что я чуть не полез в карман за конфетой, которой там не было. С другой стороны, обряд усыновления рассчитан по секундам, почище любого балета. Не добравшись вовремя до пандуса, я совершу тот самый классический грех против приличий, прославивший в свое время Кккахграла Младшего.

Но малыши и не думали уступать мне дорогу: один из них откопал в кармане мои часы.

Я вздохнул, и волна аромата накрыла меня с головой. Приходилось рисковать. Ласкать детишек принято во всей Галактике; если обычай сей перевесит крошечное нарушение марсианских приличий, то мне, считай, удалось создать прецедент. Я опустился к малышам, став на одно колено, ласково потрепал и погладил их чешуйчатые бока.

Поднявшись, произнес осторожно:

– Пока, ребятки, мне пора.

Фраза эта исчерпала львиную долю моего упрощенного марсианского. Малыши опять придвинулись ко мне, но я бережно отстранил их и быстро-быстро зашагал дальше, стараясь наверстать упущенное. Ни один Жезл Жизни не проделал дыры в моей спине! Значит, можно надеяться, я не так уж сильно погрешил против приличий. Благополучно добравшись до пандуса во внутреннее Гнездо, я начал спуск.

* * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * *

Строкой звездочек я обозначил здесь обряд усыновления. Почему? А потому, что знать о нем положено только принадлежащим к Гнезду Кккаха. Это семейное дело.

Скажем так: у мормона могут быть близкие друзья-немормоны, но разве эта дружба дает иноверцам право посещения храма в Солт-Лейк-Сити? Ни под каким видом! Марсиане частенько наносят визиты друг другу, однако никогда не войдут в чужое внутреннее Гнездо. Даже супруги-конъюганты не пользуются такой привилегией. Вот почему я не имею права детально описывать обряд, как и член масонской ложи не может рассказывать о ее ритуалах посторонним.

Общие черты можно и не скрывать, они одинаковы во всех Гнездах Марса, как и свалившаяся на меня роль одинакова для всех усыновляемых. Мой, так скажем, крестный, старейший марсианский друг Бонфорта Кккахррриш, встретил меня у входа и погрозил Жезлом. В ответ я потребовал, чтобы он убил меня, если я виновен в нарушении приличий. Правду сказать, я его не узнал, хотя и видел на фото, просто это должен был быть он – таков ритуал.

Засвидетельствовав таким образом, что свято чту Материнство, Дом, Гражданские добродетели и не пропустил ни одного занятия в воскресной школе, – я получил позволение войти. ‘Ррриш провел меня по всем пунктам, где мне задавали вопросы, а я отвечал. Каждое слово, каждый жест были отработаны, словно в классической китайской пьесе, – и слава богу, иначе я не имел бы ни единого шанса. Большинства вопросов и половины своих ответов я не понимал вовсе – то и другое просто зазубрил наизусть. И оттого что марсиане предпочитают неяркий свет, было ничуть не легче, приходилось блуждать на ощупь, точно кроту.

Раз довелось мне играть с Хоком Мантеллом, незадолго до его смерти. Он уже тогда был глух как пень. Вот это, скажу вам, партнер! Он не мог даже пользоваться слуховым аппаратом – атрофия слухового нерва, кое-что читал по губам, но это, сами понимаете, далеко не всегда возможно. И поэтому Мантелл управлял постановкой лично и рассчитал все действие по секундам. Я сам видел, как он подавал реплику, отходил, затем резко поворачивался и отвечал на реплику, которой не слышал, точно по времени.

Здесь происходило нечто похожее. Я знал роль и играл. Если бы и вышла накладка, то не по моей вине.

Однако на меня были постоянно направлены с полдюжины Жезлов, что никоим образом не воодушевляло. Я убеждал себя, что меня не станут прожигать насквозь из-за случайной оплошности, – я, в конце концов, всего лишь бедный, туповатый землянин, и марсиане склонны проявить снисходительность, вознаградив мои потуги проходным баллом. Но, если честно, верилось с трудом.

Прошло, казалось, несколько дней – ерунда, конечно; обряд занимает ровно одну девятую марсианских суток, – прежде чем дело дошло до трапезы. Не знаю, что именно я ел, и знать не хочу. По крайней мере, не отравился.

Затем старейшины произнесли речи. Я же в ответной речи поблагодарил Гнездо за оказанную честь, после чего получил имя и Жезл. Я стал марсианином.

И пусть я понятия не имел, как пользоваться Жезлом, а мое новое имя звучало воплем испорченного крана! С этой минуты оно было моим законным марсианским именем, а сам я – прямым родственником самого аристократического семейства планеты. Это – спустя пятьдесят два часа после того, как крот без гроша в кармане на последний свой полуимпериал выставил угощение незнакомцу в баре «Каса Маньяна»!

По-моему, это лишний раз доказывает, что не стоит разговаривать с незнакомцами.

Ушел я, едва позволили обстоятельства. Дэк загодя составил мне речь с доказательствами того, что приличия требуют моего присутствия в другом месте, и меня отпустили. Нервничал я, как мужчина в женском студенческом общежитии, поскольку теперь приходилось импровизировать. Я хочу сказать, что даже неформальное общение на Марсе обнесено непрошибаемой стеной приличий, которых я не знал, поэтому произнес заученные извинения и удалился. ‘Ррриш и еще один из старейшин пошли за мной. На обратном пути я имел удовольствие поиграть с другими двумя малышами, может быть, теми же самыми. У ворот старейшины проскрипели: «Гутбаа» – и отпустили меня с миром. Ворота захлопнулись, и только тут душа вернулась у меня из пяток.

«Роллс» ждал на том же месте. Я поспешил к нему, дверца распахнулась – в машине сидела одна Пенни. И удивительно, но от этого мне стало очень даже приятно…

– Хохолок! Наша взяла!

– Я и не сомневалась.

– Зовите меня просто – Кккахжжжер! – Я, как положено, заглушил первый слог вторым и лихо отсалютовал Жезлом.

– Осторожней с ним, – нервно сказала Пенни.

Я забрался на переднее сиденье рядом с ней и спросил:

– А вы не знаете, как этой штукой пользуются?

Понемногу отходя, я чувствовал, что измотан, однако настроение было веселое. Сейчас бы еще тройную порцию чего покрепче, да к ней бифштекс вот такой толщины… А там посмотрим, что скажет критика!

– Не знаю. Но лучше отложите его в сторонку!

– По-моему, надо нажать вот здесь…

И я нажал. В ветровом стекле «роллса» образовалась аккуратная, дюйма в два, дырка, отчего он перестал быть герметичным.

Пенни ойкнула.

– Тьфу ты… Извините. Лучше действительно не трогать, пока Дэк меня не научит.

Она сглотнула:

– Да ничего, только не направляйте его куда попало.

Едва включив двигатель, Пенни рванула с места. Я понял, что в этой компании не один Дэк так любит давить на газ.

Ветер свистел в проделанной Жезлом дыре.

– А к чему такая спешка? Мне же еще ответы для пресс-конференции готовить! Они у вас, Пенни? И кстати, где остальные?

Я совсем забыл, что с нами еще и пленный водитель. От всего внешнего я отрешился, едва ворота Гнезда захлопнулись, впустив меня внутрь.

– В городе. Они не смогли вернуться.

– Пенни, да в чем дело? Что стряслось?!

Я уже гадал, смогу ли провести пресс-конференцию без репетиции. Может, рассказать немного об усыновлении? Уж тут-то врать не придется…

– Мистер Бонфорт… Мы его нашли!

6

Только сейчас я заметил, что Пенни ни разу не назвала меня «мистером Бонфортом». Естественно, я ведь им и не был теперь, я вновь – лицедей Лорри Смайт, нанятый для временной подмены!

Отдуваясь, я откинулся назад и позволил себе расслабиться.

– Ну что ж, значит, с этим – все? Наконец-то…

Гора с плеч! До этого момента я даже не представлял, сколь тяжела эта гора. И «хромая» нога перестала болеть… Я похлопал Пенни по руке, сжимавшей баранку, и сказал собственным голосом:

– До чего я рад, что все позади! Но вас, дружище, мне будет недоставать. Вы – партнер лучше не надо. Что поделаешь – даже лучшая пьеса когда-нибудь кончается и актеры расходятся по домам… Надеюсь, встретимся как-нибудь.

– Надеюсь…

– Дэк, наверное, уже изобрел способ незаметно подменить меня и протащить на борт «Тома Пейна»?

– Не знаю.

Голос ее звучал как-то странно. Присмотревшись, я понял: она… плачет! Сердце бешено забилось. Пенни плачет? Оттого, что мы расстаемся?! Я не мог поверить, хоть и желал всей душой, чтобы догадка подтвердилась. Поглядеть на мое привлекательное лицо и отточенные манеры – можно подумать, женщины по мне с ума сходят. Однако не сходят же – грустно, но факт! А уж Пенни – тем более…

– Пенни, почему вы плачете? – поспешно сказал я. – Разобьете машину.

– Не… не… не мо… гу больше…

– Что стряслось? Вы сказали, его нашли, а дальше? – У меня появилось вдруг страшное, но вполне логичное подозрение. – Он ведь… жив, верно?

– Да, он жив… но они… что они с ним сделали!

Она зарыдала, и мне пришлось перехватить руль. Однако Пенни быстро взяла себя в руки:

– Извините.

– Хотите, я поведу?

– Ничего, все в порядке. К тому же вы не умеете – в смысле, не должны уметь.

– Что? Ерунда, прекрасно умею, а роль ведь уже кон…

Я оборвал себя на полуслове, догадавшись, что роль, скорее всего, продолжается. Если Бонфорта избили так, что этого не скрыть, не может же он показаться на люди в таком виде через четверть часа после усыновления его Гнездом Кккаха. Значит, мне придется взять на себя пресс-конференцию и публично откланяться, пока Бонфорта будут перевозить на борт его яхты. Что ж, отлично, выйду на бис. Делов-то.

– Пенни, а что говорят Дэк с Роджем? Играть дальше или не надо? У меня будет встреча с журналистами?

– Не знаю. Времени совсем не было.

Мы уже подъезжали к пакгаузам у космодрома. Впереди маячили громадные купола Годдард-Сити.

– Пенни, притормозите-ка и объясните все толком. Мне нужно знать, как вести спектакль дальше.

Шофер раскололся – пользовались ли при этом шпилькой, я не спрашивал. Затем его, как и обещали, отпустили и даже не отобрали маску. Все остальные покатили в Годдард-Сити; за баранкой сидел Дэк. Хорошо меня с ними не было! «Дальнобойщикам» нельзя доверять ничего, кроме звездолетов.

Шофер назвал адрес в Старом городе, под одним из первых куполов. Я так понял, это из тех «веселых местечек», без каких не обходится ни один порт, с тех пор как финикийцы обогнули Африку. Обитают там бывшие каторжники, проститутки, торговцы наркотой, налетчики и прочий сброд. Такие места полицейские патрулируют только в паре.

Шофер, как выяснилось, не соврал, однако его информация немного устарела. В помещении точно кого-то держали: там стояла кровать, с которой не вставали, похоже, с неделю, а кофейник на столе еще не успел остыть. На полке лежала завернутая в полотенце старомодная вставная челюсть. Клифтон ее узнал – челюсть принадлежала Бонфорту. Все следы были налицо. Не было лишь самого Бонфорта и его тюремщиков.

Уходя, ребята собрались было претворить в жизнь первоначальный план – тут же по окончании обряда объявить о похищении и прижать как следует Бутройда, пригрозив в случае чего призвать на помощь Гнездо Кккаха. Но они нашли Бонфорта – просто наткнулись на него, выходя из Старого города. Выглядел он нищим оборванным стариком со щетиной недельной давности на лице, грязным и не в своем уме. Он еле держался на ногах. Мужчины не узнали Бонфорта – узнала Пенни и заставила остановиться.

Рассказывая мне об этом, она опять разрыдалась, и мы чудом не врезались в тягач, подъезжавший к грузовым докам.

А дело, похоже, было так: парни из той машины на шоссе, что пыталась с нами столкнуться, доложили обо всем нашим неведомым противникам, и те решили, что похищение утратило актуальность. Но вопреки всем слышанным доводам я никак не мог понять, почему они просто не убили Бонфорта. Только позже до меня дошло: то, что они с ним сотворили, было ходом куда более изощренным и жестоким, чем убийство.

– А где он сейчас?

– Дэк отвез его в хостел для «дальнобойщиков», третий купол.

– Мы сейчас туда?

– Не знаю… Родж велел подобрать вас, а потом они пошли через служебный вход. Нет, наверное, туда ехать не стоит. Не знаю, что делать…

– Ладно. Пенни, остановите.

– Что?

– Наверняка в машине есть телефон. И мы никуда не поедем, пока не выясним – или не догадаемся, – что нам делать. В одном я уверен: нужно оставаться в роли, пока Дэк или Родж не даст отбой. Кто-то должен побеседовать с репортерами и официально отбыть на борт «Тома Пейна». Вы твердо уверены, что мистер Бонфорт не справится сам?

– Нет-нет! Это невозможно! Вы его не видели.

– Не видел. Поверю вам на слово. Отлично, Пенни. Я вновь – мистер Бонфорт, а вы – мой секретарь. Так и держимся.

– Слушаю, мистер Бонфорт.

– Теперь, если вас не затруднит, свяжитесь с капитаном Бродбентом.

Справочника в машине не оказалось, пришлось запрашивать Информационную. Наконец Пенни дозвонилась в клуб «дальнобойщиков». Я мог слышать ответ:

– Клуб «Пилот». Миссис Келли у аппарата.

Пенни прикрыла микрофон:

– Мне представиться?

– Конечно, нам нечего скрывать.

– Говорит секретарь мистера Бонфорта, – уверенно ответила Пенни. – Его пилот капитан Бродбент у вас?

– А, знаю, знаю, дорогуша, – сказала миссис Келли и крикнула кому-то: – Эй, там, табакуры! Дэка не видали?

Через минуту она ответила:

– Он в номер свой пошел, милочка. Сейчас соединю.

Вскоре Пенни сказала:

– Капитан, шеф хочет с тобой говорить, – и передала микрофон мне.

– Дэк, это шеф.

– Слушаю, сэр. Где вы сейчас?

– Пока в машине. Пенни меня встретила. Скажите, Дэк, где именно Билл назначил пресс-конференцию?

Дэк явно колебался:

– Хорошо, что вы позвонили, сэр. Билл отменил пресс-конференцию. Ситуация несколько… поменялась.

– Да, Пенни мне сообщила. И знаете, капитан, я только рад. Честно говоря – устал сегодня, как пес. Не хотелось бы ночевать на планете, к тому же и нога расшалилась… Жду не дождусь невесомости – хоть отдохну как следует.

Сам я невесомости терпеть не мог, но Бонфорту нравилось.

– Так, может, вы или Родж извинитесь за меня перед комиссаром и уладите оставшиеся формальности?

– Хорошо, сэр, сделаем.

– И ладно. Катер для нас скоро будет готов?

– «Пикси» готова к старту в любую минуту, сэр. Подъезжайте к третьим воротам, я распоряжусь, чтобы вас встретила полевая машина.

– Прекрасно. У меня все.

– Счастливо, сэр!

Я вернул микрофон Пенни, она уложила его на место.

– Знаешь, Хохолок, вполне возможно, что эту частоту постоянно прослушивают. А может, и машина набита «жучками». Если хоть одно из двух верно, они имели возможность выяснить две вещи: где находится Дэк, а заодно и он, а во-вторых, что собираюсь делать я. Что скажешь?

Она задумалась, вынула свой блокнот и написала: «Нужно избавиться от машины».

Я кивнул и взял у Пенни блокнот: «Ворота № 3 далеко?»

Она ответила: «Дойдем».

Без единого слова мы вылезли из машины и пошли прочь. Перед началом разговора Пенни остановилась на стоянке для городских чиновников возле одного из складов. Можно было не сомневаться, что отсюда машину со временем вернут хозяину, – такие пустяки сейчас значения не имели.

Ярдов через пятьдесят я остановился. Что-то было не в порядке. Погода стояла чудесная, фиолетовое марсианское небо было чистым, приятно грело солнце… Прохожие и проезжие не обращали на нас никакого внимания – а если и обращали, то на молодую симпатичную девушку, но никак не на меня. И все же что-то было не так.

– Что случилось, шеф?

– А? А, так вот в чем дело!

– Сэр?..

– Я вышел из образа. Не в его характере пробираться тайком. Давай-ка, Пенни, вернемся.

Возражать она не стала. Мы снова уселись в машину, на этот раз я забрался на заднее сиденье, напустил на себя побольше важности и велел везти себя к воротам № 3.

Ворота оказались не теми, через которые мы выезжали. Наверное, Дэк выбрал их потому, что пассажиров тут почти не было – везли в основном груз. Пенни, не обращая внимания на запрещающий знак, остановила «роллс» у самых ворот. Дежурный пытался протестовать, но она холодно заявила:

– Машина мистера Бонфорта. Будьте любезны позвонить в канцелярию комиссар-резидента, пусть за ней пришлют.

Дежурный смешался. Заглянув на заднее сиденье, он узнал меня, вытянулся и отдал честь. Я приветственно помахал рукой; он распахнул передо мной дверцу.

– Лейтенант наш строг, – извиняющимся тоном сообщил он, – а по инструкции, мистер Бонфорт, нельзя проезд загромождать… Но насчет вас-то, наверно, все в порядке.

– Можете ее сразу и отогнать, – ответил я. – Мы с секретарем отбываем. Полевая машина за нами пришла?

– Сейчас посмотрю, сэр.

Дежурный удалился. По-моему, он был достаточным количеством публики, собственными глазами видевшей, что мистер Бонфорт подъехал на правительственной машине и проследовал на личную яхту. Я сунул Жезл Жизни под мышку, словно маршальский, и захромал за дежурным. Пенни поспешила следом. Дежурный спросил о чем-то у охранника и быстро вернулся, не снимая с физиономии улыбки:

– Полевая ждет, сэр!

– Благодарю вас.

Я было поздравил себя с тем, как точно все рассчитал…

– Э-э-э…

Дежурный заметно волновался. Понизив голос, он добавил:

– Я тоже экспансионист, сэр. Доброе дело вы сегодня провернули!

Он указал взглядом на Жезл Жизни. Глаза его светились благоговением.

Как поступил бы на моем месте Бонфорт, я знал точно.

– Сделал все, что мог. Спасибо вам! И еще – детишек вам побольше, мы должны иметь абсолютное большинство!

Дежурный заржал гораздо громче, чем заслуживала моя шутка.

– Крепко запущено! А ничего, если я ребятам расскажу?

– Ну какой может быть разговор!

Мы двинулись к воротам. Охранник вежливо придержал меня за локоть:

– Э… Ваш паспорт, мистер Бонфорт.

По-моему, я и глазом не моргнул:

– Пенни, наши паспорта.

Пенни держалась до отвращения официально:

– Капитан Бродбент уладит все формальности.

Охранник отвел взгляд:

– Я и не сомневаюсь, что все в порядке… Но я должен их проверить и записать номера.

– Да, конечно. Тогда, наверное, нужно позвонить капитану Бродбенту, пусть подъедет. Кстати, назначено нам время старта? Свяжитесь с диспетчерской, попросите немного задержать вылет.

Но Пенни пришла в ярость:

– Мистер Бонфорт, это же смешно! Мы никогда не подвергались подобным бюрократическим проверкам. Во всяком случае, на Марсе.

Дежурный торопливо вставил:

– Да конечно же все в порядке! Ганс, не видишь – это же мистер Бонфорт!

– Да, но…

Я, радостно улыбаясь, перебил его:

– Тогда сделаем проще. Если вы… Как вас зовут, сэр?

– Хаслвантер. Ганс Хаслвантер, – отвечал охранник неохотно.

– Так вот, мистер Хаслвантер, если вы свяжетесь с комиссаром Бутройдом, я с ним побеседую – и не придется отрывать от дел моего пилота. Заодно это сбережет мне кучу времени – час или около того.

– Ох не нравится мне это, сэр… Может, я лучше начальнику охраны позвоню? – предложил Хаслвантер с надеждой.

– Тогда дайте мне номер Бутройда. Я сам ему позвоню.

На сей раз тон был ледяным – только так, и никак иначе, солидный занятой человек, душу кладущий за демократию, ставит на место тех, кто подлой бюрократической волокитой сводит его дело на нет. Это подействовало. Охранник поспешно заговорил:

– Да я знаю, что все у вас как надо, мистер Бонфорт! Только – правила ведь у нас, понимаете…

– Понимаю. Благодарю вас.

Я направился в ворота.

– Погодите! Обернитесь, мистер Бонфорт!

Я обернулся. Этот служака-формалист задержал нас настолько, что нас нагнали репортеры. Один, припав на колено, уже навел стереокамеру:

– Жезл подержите на виду, пожалуйста!

Остальные, с ног до головы увешанные разными репортерскими причиндалами, брали нас с Пенни в кольцо. Кто-то карабкался на крышу «роллса». Кто-то тянул ко мне микрофон, а его напарник издали направлял другой – дистанционный, весьма похожий на винтовку.

Я разозлился, словно прима, чье имя набрали в афише мелкими буквами, однако помнил, что должен делать. Улыбаясь, я пошел медленнее: Бонфорт хорошо знал, что в записи любое движение выглядит быстрее. Я мог позволить себе провернуть все в полном соответствии.

– Мистер Бонфорт, почему вы отменили пресс-конференцию?

– Мистер Бонфорт, говорят, вы собираетесь потребовать у Великой Ассамблеи полного имперского гражданства для марсиан – ваши комментарии?

– Мистер Бонфорт, когда собираетесь вынести на голосование вопрос о доверии нынешнему правительству?

Я поднял руку с Жезлом и улыбнулся:

– Спрашивайте по очереди, пожалуйста! Слушаю – первый вопрос?

Они, конечно же, заговорили наперебой; во время шумного спора о приоритете я смог обдумать обстановку, выиграв несколько лишних минут. Тут подоспел Билл Корпсмен:

– Ребята, имейте совесть. У шефа был напряженный день, я сам вам все расскажу.

Я успокоил его:

– Ладно, Билл, у нас есть еще пара минут. Джентльмены, я скоро улетаю, но постараюсь в общих чертах удовлетворить ваше любопытство. Насколько мне известно, нынешнее правительство пока не собирается пересматривать отношений Империи с Марсом. Поскольку я в правительстве никакого поста не занимаю, мое мнение несущественно. Думаю, вам лучше спросить мистера Кирогу. Что касается вотума недоверия – оппозиция не собирается ставить его на голосование до тех пор, пока не будет полностью уверена в успехе, и вам по этому поводу известно столько же, сколько и мне.

Кто-то заметил:

– Не много-то вы этим сказали, вам не кажется?

– А я и не собирался говорить много, – ухмыльнулся я. – Задавайте вопросы, на которые я могу ответить, и я отвечу. Задавайте вопросы вроде: «Перестали ли вы бить вашу жену?» – и мои ответы будут им под стать.

Тут я засомневался: ведь Бонфорт известен своей честностью, особенно по отношению к прессе.

– Но я не собираюсь вас обманывать. Все вы знаете, зачем я сегодня здесь. Давайте я об этом и расскажу, и можете меня потом цитировать, если хотите.

Покопавшись в памяти, я наспех состряпал подходящий винегрет из знакомых мне выступлений Бонфорта.

– Подлинное значение сегодняшнего события не в том, что одному человеку оказана честь. Это, – я помахал марсианским Жезлом, – доказательство того, что две великие расы способны шагнуть через пропасть своей несхожести и понять друг друга. Мы, люди, стремимся к звездам. Однажды мы увидим – да и сейчас уже видим, – что мы далеко не в большинстве. И если хотим добиться успеха в освоении Галактики, то должны вести дела честно, смиренно и с открытой душой. Мне приходилось слышать: марсиане, мол, захватят Землю, дай им только шанс. Чепуха! Нашим марсианским соседям Земля не подходит. Защищайте свою территорию – да, но не позволяйте страху и ненависти толкать вас на глупые поступки. Звезды – не для ничтожеств; и величие человека должно выдержать сравнение с величием Вселенной!

Один из репортеров удивленно задрал бровь:

– Мистер Бонфорт! А вы не то же самое говорили в прошлом феврале?

– И в следующем скажу то же самое. И в январе, и в марте, и во все остальные месяцы. Истины слишком много не бывает! – Обернувшись к охраннику, я прибавил: – Извините, господа, нам пора, иначе опоздаем.

Мы с Пенни проследовали в ворота. Как только мы уселись в небольшую машину с защитным покрытием из свинца, дверцы с пневматическим вздохом захлопнулись, и машина тронулась. Вела ее автоматика, потому я смог наконец расслабиться и стать самим собой.

– Уф!

– По-моему, вы были неподражаемы, – серьезно объявила Пенни.

– А я было перепугался, когда меня поймали на повторе.

– Зато выкрутились отлично! На вас будто вдохновение снизошло – вы говорили точь-в-точь как он!

– А были там такие, кого следовало назвать по имени?

– Не важно. Один, может, два. Но вряд ли они этого ждали – в такой кутерьме.

– Да ну их… Как в мышеловку поймали. Этот охранник с маниакальной тягой к паспортам… Да, Пенни, я почему-то думал, документами занимаетесь вы, а не Дэк.

– Дэк ими не занимается. Каждый носит свои при себе.

Она полезла в сумку и извлекла маленькую книжечку:

– Мой – вот, но я решила его не показывать.

– Почему?

– Его паспорт был при нем, когда его похитили. И мы не решались запрашивать дубликат.

На меня вдруг навалилась усталость.

Не получив от Дэка с Роджем руководящих указаний, я продолжал представление и на катере, и при пересадке на борт «Тома Пейна». Сложности это никакой не представляло: я просто-напросто отправился прямиком в собственную каюту и провел долгие, отвратительные часы в невесомости, грызя ногти и гадая, что же творится теперь внизу, на Марсе. С помощью нескольких таблеток от тошноты даже заснуть ненадолго ухитрился – и зря. Тотчас же пошли вереницей какие-то невообразимые кошмары: репортеры тыкали в меня пальцами, фараоны хватали за плечо, а марсиане – целились Жезлами. Все они дружно обзывали меня самозванцем и оспаривали лишь привилегию, кому резать меня на ломти и отправлять в ублиетку.

Разбудил меня вой предстартовой сирены. Затем из динамиков загудел густой баритон Дэка:

– Первое и последнее предупреждение! Треть g! Одна минута!

Я подтянулся к своей койке и пристегнулся. Со стартом жить стало куда веселей: треть g – совсем ничего, почти как на поверхности Марса, однако достаточно, чтобы требуха не бунтовала, а пол был настоящим полом.

Минут через пять Дэк постучал и тут же вошел:

– Здрасте, шеф.

– Привет, Дэк. Рад, что ты здесь.

– А я-то как рад, – устало ответил он, окинув взглядом мое лежбище. – Можно я тут лягу?

– Конечно!

Дэк, кряхтя, улегся.

– Как же я вымотался! Неделю бы дрых. А может, и дольше.

– Я тоже. А… он на борту?

– Да. Ну это было и мероприятие!

– Догадываюсь. Но в таком маленьком порту подобный трюк проще провернуть, чем в Джефферсоне?

– Ну нет, здесь куда сложнее.

– Почему?

– Здесь все всех знают и языком чесать любят. – Дэк криво усмехнулся. – Мы выдали его за груз креветок из Канала, свежемороженых. Даже пошлину за вывоз заплатили.

– И как он?

– Ну, – Дэк сдвинул брови, – док Чапек сказал, придет в форму. Это только вопрос времени…

С яростью он добавил:

– Попадись они мне в руки! Просто выть хочется, когда видишь, что они с ним сделали! А мы – ради него же самого – вынуждены спустить им это с рук.

Дэк, похоже, и впрямь готов был взвыть. Я мягко сказал:

– Со слов Пенни, я понял, что с ним грубо обошлись. Сильно его отделали?

– А?! Да нет, там другое. Помимо того что он был грязен и не брит, физически он не пострадал.

Я тупо глядел на него:

– Я думал, его избили. Чем-нибудь вроде бейсбольной биты.

– Да лучше б уж избили! Велика важность – несколько сломанных костей! Нет, им понадобился его мозг!

– Ой. – Мне вдруг стало худо. – Промывка мозгов?!

– Да. То есть и да, и нет. Политических секретов они из него не выколачивали – у него таких просто не водится, он всегда в открытую действует. Наверное, это сделали, просто чтобы держать его под контролем, не позволить ему сбежать. – Дэк помолчал. – Док полагает, они каждый день вводили ему минимальную дозу – только-только чтобы приструнить, и так до самого последнего момента. А перед тем, как отпустить, вкатили столько, что хватило бы слона идиотом сделать. Его лобные доли пропитаны этой дрянью как губка.

Мне вдруг стало так дурно – даже порадовался, что не успел пообедать. Читал я кое-что о таких штуках. С тех пор их ненавижу! Вмешательство в человеческую личность – действие, на мой взгляд, просто сверхунизительное и аморальное. Убийство рядом с ним естественно и чисто – так, простительный грешок. А выражение «промывка мозгов» пришло к нам из времен движения коммунистов – это конец Смутных Веков. Тогда она применялась, чтобы сломить волю человека и изменить его личность – через изощренные пытки и телесные унижения. Однако возни выходило на месяцы; позже разработали более «продуктивный» метод. С его помощью человек становился рабом в считаные секунды – всего-то одна инъекция любой производной кокаина в лобные доли мозга.

Вначале эту мерзость применяли в психиатрии – буйный пациент становился контактным и мог быть подвергнут психотерапии. Тогда это было бесспорной гуманизацией лечения, поскольку позволяло обходиться без лоботомии. Слово «лоботомия» нынче такое же устаревшее, что и «пояс целомудрия», оно означало залезть человеку в голову скальпелем и убить личность, не убивая тело. Да, это правда делали – как чуть раньше били сумасшедших, чтобы «изгнать дьявола».

Коммунисты довели технологию промывки мозгов с применением наркотиков до совершенства. А когда не стало коммунистов, банды Братьев подняли ее на новый уровень. Они могли мизерными дозами добиться от человека подчинения, а могли и накачать его до состояния бесчувственной протоплазмы. И все это во имя Братства! А то какое же, в самом деле, братство, если человек желает что-то скрыть? И как же лучше всего убедиться в его искренности? Конечно, загнать упрямцу иглу за глазное яблоко и впрыснуть ему пару миллиграммчиков в мозг. «Не разбив яиц, не сделаешь омлет» – софистика негодяев!

Конечно, все это давным-давно запрещено законом. Разве что в качестве лечения, да и то с разрешения суда. Но уголовники промывкой мозгов пользуются частенько, да и полиция забывает на время про закон. Все же единственный способ вытянуть из подследственного показания, и следов не остается. Можно даже приказать жертве забыть все, что с ней проделывали.

Так что о промывке мозгов я знал и без Дэка, а чего не знал – вычитал в «Батавской энциклопедии» из корабельной библиотеки. Смотри статью «Психическая интеграция личности», а также «Пытки».

Я замотал головой, стараясь отогнать от себя этот кошмар.

– Но оправиться-то он сможет?

– Док говорит, наркотик не меняет структуру мозга, только парализует. Значит, кровь его постепенно из мозга вымывает, а почки – выводят из организма. Но на все это требуется время. – Дэк в глянул на меня. – Шеф?

– Что? Ведь он вернулся! Не пора ли кончать с этими «шефами»?

– Об этом я и хочу потолковать. Очень ли трудно будет потянуть с перевоплощением еще самую малость?

– Да зачем? И перед кем? Тут вроде все свои…

– Не совсем так. Лоренцо, нам удалось сохранить секрет. Знаем только я да ты, – Дэк загнул два пальца, – да Родж с Биллом, да Пенни, да еще доктор. И еще одного ты не знаешь, он на Земле, его зовут Лэнгстон. Джимми Вашингтон, кажется, подозревает, но он родной матери не скажет, который час. Неизвестно, сколько народу участвовало в похищении, но уж точно – немного. И они, во всяком случае, болтать не станут. А самое смешное, они теперь при всем желании не докажут, что он вообще был у них в руках. Я хочу сказать: здесь, на «Томми», команда и посторонние ничего знать не должны. Старичок, поиграй еще малость, а? Всех дел-то: показаться иногда команде да девчонкам Джимми Вашингтона! Только пока он не поправится. Ну как?

– Мм… А почему бы нет… Это надолго?

– До конца рейса! Мы потихоньку пойдем, на малой тяге. Тебе понравится!

– Ладно. И знаешь, Дэк, не надо мне этого оплачивать. Последнее действие я сыграю просто потому, что ненавижу промывку мозгов.

Дэк вскочил и от души хлопнул меня по плечу:

– Лоренцо! Ты наш человек! И не беспокойся за гонорар – в обиде не останешься! – И добавил совершенно другим тоном: – Хорошо, шеф. Спокойной ночи, сэр.

Но одно всегда тянет за собой другое. То ускорение, которое началось после возвращения Дэка, лишь перевело нас на более высокую орбиту, куда не могли добраться репортеры, даже если бы они в погоне за новостями вознамерились преследовать нас на катере. Поэтому проснулся я в невесомости, однако, проглотив таблетку, ухитрился с горем пополам позавтракать. Вскоре появилась Пенни:

– С добрым утром, мистер Бонфорт!

– Доброе утро, Пенни. – Я кивнул в сторону гостевой комнаты. – Есть новости?

– Нет, сэр, все по-старому. Капитан шлет привет и спрашивает, не затруднит ли вас зайти к нему в каюту.

– Хорошо.

Пенни меня проводила. Дэк восседал в кресле, которое обхватил ногами, чтобы не взлететь. Родж и Билл сидели, пристегнувшись к кушетке. Дэк, оглянувшись, сказал:

– Спасибо, что пришли, шеф. Нужна ваша помощь.

– С добрым утром. Что случилось?

Клифтон ответил на приветствие в обычной своей почтительно-вежливой манере; Корпсмен небрежно кивнул. Дэк продолжал:

– Чтобы выпутаться из этой истории, вам надо еще раз показаться на публике.

– Что? Но я думал…

– Минутку. Оказывается, службы новостей ждали от вас сегодня генеральной речи – ну, комментарии ко вчерашнему. Я думал, Родж ее отменит, но Билл уже все написал. Дело только за вами. Как?

Ну вот. Стоит приютить кошку – у нее тут же появляются котята!

– А где – в Годдард-Сити?

– Нет, нет! Прямо у вас в каюте. Мы ее транслируем на Фобос, а они – на Марс и по правительственной связи в Новую Батавию, там подхватит земная сеть и передаст на Венеру, Ганимед и дальше. Так, часа за четыре, ваша речь облетит всю Систему, а вам и шагу из каюты сделать не придется.

Есть что-то очень соблазнительное в большой сети. Меня транслировали на всю Систему только один раз, да и тогда сократили так, что мое лицо показывали всего двадцать семь секунд. Но получить ее всю в свое безраздельное распоряжение…

Дэк, решив, что я собираюсь отказать, добавил:

– Можно не волноваться, у нас есть все оборудование, чтобы сделать запись тут же, на борту, просмотреть и выкинуть, что будет не нужно.

– Ну ладно. Билл, текст у вас?

– Ну да.

– Дайте-ка посмотреть.

– На что тебе? Придет время – дам!

– У вас что, нет его?

– Говорят же, есть.

– Тогда позвольте посмотреть.

Корпсмен разгневался:

– Посмотришь за час до записи! Такие штуки лучше идут, когда читаешь без подготовки, экспромтом, ясно?

– Эти «экспромты» требуют тщательной подготовки, Билл. И прошу не учить меня моему ремеслу!

– Вчера на космодроме у тебя все хорошо прошло без всякой репетиции. Тут у тебя задача точно та же, и я хочу, чтобы ты сделал то же самое.

Чем больше Корпсмен упирался, тем сильнее проступала во мне личность Бонфорта. Похоже, Клифтон почуял надвигающуюся грозу, потому что сказал:

– Ох, Билл, кончай ты, ради бога! Дай ему текст.

Корпсмен недовольно хрюкнул и бросил мне листы. В невесомости они не могли упасть на пол, зато разлетелись по всей каюте. Пенни собрала их, сложила по порядку и подала мне. Я поблагодарил и начал читать.

Текст я просмотрел быстро и оглядел собравшихся.

– Ну как? – спросил Родж.

– Минут на пять об усыновлении, остальное – аргументы в пользу политики экспансионистов… Почти то же самое, что в речах, которые я заучивал.

– Верно, – согласился Клифтон. – Усыновление – стержень, на котором держится все остальное. Вы, вероятно, в курсе – мы надеемся скоро поставить на голосование вопрос о доверии правительству.

– Ясно, и не хотите упустить случая ударить в барабан. В общем, все в порядке, но…

– Что? Что-нибудь не так?

– Э-э-э… Стиль. В нескольких местах кое-какие слова нужно заменить. Он так не сказал бы.

У Корпсмена сорвалось с языка нечто такое, что в присутствии дамы говорить было вовсе не обязательно. Я холодно взглянул на него.

– Слушай, Смайт, – завопил он, – кто лучше знает, что сказал бы Бонфорт? Ты? Или тот, кто уже битых четыре года пишет ему речи?

Я старался держать себя в руках. Отчасти Корпсмен был прав.

– И тем не менее, – отвечал я, – то, что хорошо выглядит на бумаге, не всегда хорошо прозвучит. Мистер Бонфорт, как я понял, великолепный оратор. Его смело можно сравнить с Уэбстером, Черчиллем и Демосфеном – людьми, облекавшими великое в простые слова. А взять хоть это ваше «не согласные ни на какой разумный компромисс»! Оно здесь дважды встречается. Я мог бы так выразиться, у меня вообще слабость к пышным оборотам, да и образованность свою я не прочь показать. Но мистер Бонфорт сказал бы: «тупицы», или «упрямые ослы», или «твердолобые бараны»!.. Потому что эти слова гораздо эмоциональнее!

– Думай лучше, как подать речь, а слова – моя забота.

– Билл, ты не понимаешь. Мне плевать, насколько политически эффективна эта речь, мое дело – перевоплощение. И я не могу говорить за него то, чего он в жизни не сказал бы! Иначе все будет звучать искусственно и фальшиво – вроде козла, говорящего по-гречески! Но если я прочту речь в его выражениях – нужный эффект получится автоматически! Он – великий оратор!

– Слушай, Смайти, тебя не речи писать нанимали. Тебя наняли…

– Билл, завязывай! – прервал его Дэк. – И осторожней бросайся этими «Смайтами», понял? Родж, что скажешь?

– Насколько я понял, – сказал Клифтон, – вы, шеф, возражаете лишь против некоторых выражений?

– В общем, да. Неплохо бы еще выкинуть личные выпады в адрес мистера Кироги и все намеки на тех, кто ему платит. Тоже как-то не в духе Бонфорта, по-моему.

Клифтон смутился:

– Этот кусок я сам вставил, но вы, кажется, правы. Он всегда оставляет слушателям возможность пошевелить мозгами. – Клифтон немного помолчал. – Хорошо. Внесите все изменения, какие сочтете нужными. После мы сделаем запись и посмотрим, а если что будет не так, поправим. Или вообще отменим «по техническим причинам». – Он мрачно усмехнулся. – Да, Билл, так и сделаем.

– Черт, да вы смеетесь все, что ли?!

– Отнюдь нет, Билл. Именно так и будет.

Корпсмен вскочил и пулей вылетел из каюты. Клифтон со вздохом сказал:

– Билл терпеть не может замечаний и выслушивать их готов только от шефа. Но вы не думайте, он вовсе не бездарь. Да, шеф, когда вы будете готовы? Передача начнется ровно в шестнадцать ноль-ноль.

– Не знаю точно. Во всяком случае, к сроку.

Пенни отбуксировала меня обратно в кабинет. Когда дверь за нами затворилась, я сказал:

– Пенни, детка, ты мне пока не понадобишься – около часа, наверное. Если не трудно, попроси у дока чего-нибудь посильней этих пилюль. Похоже, мне нечто в этом роде скоро пригодится.

– Хорошо, сэр.

Она проплыла к двери:

– Шеф…

– Что, Пенни?

– Я только хотела сказать… Билл врет, будто писал за него речи! Вы не верьте!

– Ну конечно, Пенни. Ведь я слышал его речи. И читал Биллово творчество.

– Понимаете, Билл действительно частенько составлял за него черновики, да и Родж тоже. Даже я иногда. Он использовал чьи угодно идеи, если считал их стоящими, но, когда выступал с речью, все было его собственным, до последнего слова, правда!

– Я и не сомневаюсь, Пенни… Но жаль, сегодняшнюю речь он не написал загодя.

– Ничего, вы только постарайтесь!

Так я и сделал. Начал с простой подстановки синонимов – латинские «скуловороты» заменил округлыми, скачущими легче мячика германизмами, но постепенно пришел в ярость и разодрал речь в клочья. Любимейшая забава всякого актера – лепить по своему усмотрению добавки и импровизировать вокруг основной линии. Однако как редко это удается!

Из публики я допустил в зал лишь Пенни и убедил Дэка, что ни одна живая душа не должна меня подслушивать. Хотя есть у меня подозрения, что этот здоровый обормот надул меня и подслушивал сам. Уже на третьей минуте Пенни прослезилась, а под конец (я уложился ровно в отпущенные двадцать восемь минут) она совсем раскисла. Я ни на шаг не отклонился от четкой и стройной доктрины экспансионизма, какой она была возвещена своим официальным пророком – Досточтимым Джоном Джозефом Бонфортом; я лишь воссоздал его посыл и манеру, главным образом по фразам из предыдущих речей. И что занятно – сам свято верил каждому своему слову!

Да, братцы, вот это была речь!

Чуть позже все собрались послушать и посмотреть меня в записи. Пришел и Джимми Вашингтон, чье присутствие укротило Билла Корпсмена. Стереозапись кончилась, и я спросил:

– Ну как, Родж? Будем что-нибудь вырезать?

Вынув изо рта сигару, Клифтон ответил:

– Нет. Если хотите знать мое мнение, шеф, ее нужно пустить в эфир как есть.

Корпсмен покинул каюту молча, но мистер Вашингтон приблизился ко мне со слезами на глазах. Слезы в невесомости – вещь весьма неприятная, они не стекают вниз.

– Мистер Бонфорт, вы были великолепны!

– Благодарю, Джимми.

А Пенни и вовсе онемела.

Что до меня самого – я отключился сразу же после просмотра. Первоклассный спектакль всегда выматывает до предела. Проспал я больше восьми часов – разбудил меня вой сирены. Засыпая, я пристегнулся к кровати – терпеть не могу болтаться во сне по всей спальне – и теперь мог не беспокоиться. Однако, куда мы собираемся, я не знал и поспешил связаться с рубкой между первым и вторым предупреждением.

– Капитан Бродбент, это вы?

– Минуту, сэр, – ответил Эпштейн.

Затем подошел Дэк:

– Слушаю, шеф? Отправляемся согласно вашему распоряжению.

– Какому… А, ну да, верно.

– Думаю, сэр, мистер Клифтон к вам вскоре подойдет.

– Хорошо, капитан.

Я улегся обратно и принялся ждать разъяснений. Немедленно после пуска двигателей вошел Родж, судя по всему, очень встревоженный. По лицу его я ничего не мог понять – оно в равной мере выражало триумф, беспокойство и растерянность.

– Что стряслось, Родж?

– Шеф! Они спутали нам все карты! Правительство Кироги ушло в отставку!

7

Я, как обычно, спросонья был туп непрошибаемо. Помотав головой, чтобы окончательно проснуться, я спросил:

– А что вам не нравится? Вы же сами к этому и вели, если не ошибаюсь?

– Так-то оно так. Но все же…

Он не договорил.

– Что «все же»? Никак вас не пойму! Столько лет добивались этого всеми правда и неправдами и вот наконец победили, а теперь корчите из себя невесту, которую в спальне вдруг одолели сомнения. Почему? Бяки сбежали несолоно хлебавши, добро одержало верх. Или я настолько глуп…

– Н-ну… До сего времени вы политикой не интересовались…

– Это уж точно. С тех самых пор, как получил трепку, вознамерившись стать начальником скаутского патруля. Она на всю жизнь излечила меня от интереса к политике.

– Так вот, видите ли, каждому овощу – свое время.

– Это мне и отец всегда говорил. Слушайте, Родж, а если б вы могли выбирать – что, оставили бы Кирогу на месте? Вы сказали, он спутал вам все карты.

– Сейчас объясню, не торопитесь. Да, мы хотели поставить на голосование вотум недоверия правительству и вынудить его уйти в отставку, что означало бы внеочередные выборы. Но не раньше, чем будем уверены, что победим на выборах.

– Ясно. А сейчас вы не уверены, что победите? Думаете, Кирогу изберут еще на пять лет? А если не его, так кого другого из Партии Человечества?

Клифтон задумался.

– Похоже, нет. Перевес в нашу сторону.

– Тогда, может, я еще сплю? Вы что, не хотите победы?

– Хотим, конечно. Но разве вы не понимаете, что значит для нас эта отставка?

– Не понимаю.

– Правительство имеет право в любой момент назначить всеобщие выборы. Обычно оно делает это в самый благоприятный для себя момент. Но никто не подает в отставку перед выборами, кроме как по принуждению. Теперь понимаете?

Действительно, чудно́ они поступили, хоть я в политике и не разбираюсь.

– Да, странно.

– В данном случае правительство Кироги объявило всеобщие выборы, а затем в полном составе ушло с арены, оставив Империю в состоянии безвластия. Значит, император должен призвать кого-то для формирования временного правительства. Следуя букве закона, призвать можно любого члена Великой Ассамблеи, но на деле у императора выбора нет. Когда кабинет министров не просто жонглирует портфелями, а в полном составе подает в отставку, император просит лидера официальной оппозиции создать временное правительство. Система такая настоятельно необходима, она не позволяет бросаться отставками по поводу и без повода. В прошлом пробовали другие методы, и правительства порой менялись чаще нижнего белья. Однако существующий порядок вынуждает правительство отвечать за свои поступки.

Я так добросовестно старался вникнуть в высший смысл происходящего, что едва не пропустил его следующее замечание:

– Так что, естественно, теперь император призвал мистера Бонфорта в Новую Батавию.

– Что? В Новую Батавию?! Здорово!

Я вспомнил вдруг, что ни разу не видел столицы Империи. То есть на Луне однажды был, но превратности профессии не оставили на экскурсию по столице ни денег, ни времени.

– Так вот куда мы стартовали! Что ж, я не против. Вы же найдете возможность забросить меня домой, если «Томми» не собирается в ближайшее время на Землю?

– А, господи ты боже мой, мне бы ваши проблемы! Когда понадобится, капитан Бродбент найдет тысячу таких возможностей!

– Да, простите, я и забыл – у вас сейчас дела поважнее, Родж. Конечно, теперь, когда работа закончена, мне бы хотелось поскорее вернуться домой, но несколько дней или даже месяц на Луне ничего не изменят. Надо мной пока не каплет! Спасибо, что выбрали время поболтать о новостях… – Я посмотрел на него. – Родж, на вас лица нет. В чем дело?

– Но говорят же вам! Император призвал мистера Бонфорта. Император, не кто-нибудь! А мистер Бонфорт на люди сейчас показаться не способен. Они, конечно, рисковали, делая этот ход, зато теперь мы в ловушке, и, похоже, нам мат.

– Погодите. Успокойтесь, пожалуйста. Понимаю, к чему вы клоните, но, дружище, мы же еще не в Новой Батавии! До нее еще миллионы миль – сто, двести миллионов, а может, и больше. Док Чапек успеет помочь ему выкрутиться, и он еще сыграет свою роль! Разве нет?

– Ну, мы на это надеемся…

– А что, есть сомнения?

– Есть. Чапек сказал, о такой слоновьей дозировке нет клинических данных. Все зависит от индивидуального химизма и от того, какой именно наркотик был введен.

Вдруг вспомнилось, как актер из второго состава, метивший на мою роль, подсыпал мне мощное слабительное прямо перед спектаклем. Я, конечно, доиграл до конца, что еще раз подтверждает превосходство разума над материей, а потом добился, чтобы эту сволочь уволили.

– Родж, сдается мне, они не из простого садизма вогнали ему ту последнюю дозу? Похоже, они знали, что делают!

– Похоже. И Чапек думает так же.

– Но в таком случае… Выходит, за похитителями стоит сам Кирога? Империей управлял гангстер?

Родж покачал головой:

– Совсем не обязательно. И даже маловероятно. Но похоже, что и «Людей Дела», и Партию Человечества контролируют одни и те же лица. И можно не сомневаться, что притянуть их к ответу не удастся. Они сверхреспектабельны и ни к чему формально не причастны. Тем не менее они скомандовали Кироге: «Умри!» – а он брякнулся на спину и засучил лапками… – Родж замолчал на минуту. – И скорее всего, ему даже не намекнули, почему именно сейчас.

– Вот скотство! Вы хотите сказать, что главный человек в Империи собрал манатки и ушел, потому что кто-то из-за кулис отдал приказ?

– Именно так я и думаю.

Я потряс головой:

– Ну и грязная же игра – политика!

– Нет, – твердо возразил Клифтон. – Нет такого понятия «грязная игра». Просто вам попались игроки, нечистые на руку.

– А какая разница?

– Космическая! Кироге никогда выше третьего сорта не подняться, и потому он попал в марионетки к негодяям. А вот Джон Джозеф Бонфорт – это личность. Он никогда ни от кого не зависел. Как последователь он верил в общее дело, как лидер действовал искренне!

– Виноват, – смутился я. – Так что мы собираемся делать? Дэк ведь умерит свою прыть, и «Томми» не придет в Новую Батавию раньше, чем он станет на ноги?

– Нельзя тянуть. Конечно, ускоряться больше одного g нужды нет – никто не ожидает, что человек в его возрасте станет слишком уж перегружать сердце. Но и мешкать не следует. Если император призывает, являться следует вовремя.

– И что потом?

Родж молча смотрел на меня. Это уже начинало раздражать.

– Родж, только не надо! Меня ваши дела больше не касаются. Разве что до конца полета еще поиграю. Грязная там игра, чистая – все одно не моя! Был уговор. Я получаю гонорар – и домой. И там даже близко к избирательному участку не подойду!

– Скорее всего, вам ничего делать и не придется. Доктор Чапек почти наверняка успеет подлечить мистера Бонфорта. А если и нет, все совсем не так страшно. Обряд усыновления был куда сложнее, а тут всего-то аудиенция у императора и…

– У императора?!

Я почти закричал. Как и большинство американцев, я монархии не понимаю и в душе не одобряю… но испытываю тайное благоговение перед королями. В конце концов мы, американцы, вошли в Империю с черного хода. Когда подписали договор об ассоциированном статусе, дающем нам право голоса в имперских делах, там было оговорено, что наши органы власти, Конституция и все остальное не изменятся. Также существует негласная договоренность, что члены императорской фамилии не станут ездить с визитами в Америку. Может, это плохо. Может, сложись все иначе, мы бы не так робели перед коронованными особами… Во всяком случае, «демократичные» американки шибче остальных хлопочут о представлении ко двору.

– Да вы не беспокойтесь, – заверил Родж. – Скорее всего, вам ничего делать не придется. Просто мы должны быть готовы к любому повороту событий. Я что хочу вам сказать – временное правительство не проблема. Законов оно не принимает и в политике погоды не делает. Тут я все сам организую. От вас может потребоваться лишь официальная аудиенция у короля Виллема да еще, наверное, пара пресс-конференций. Мы их заранее подготовим. Но это зависит от того, как скоро он станет на ноги. Да вы и не через такое прошли – а если и не понадобитесь, все равно гонорар останется за вами.

– Дело не в гонораре, черт возьми! Дело… ну, говоря словами прославленного персонажа театральной истории: «Прошу меня развключить».

Прежде чем Родж успел ответить, без стука ворвался Билл Корпсмен. Оглядев нас, он бесцеремонно осведомился:

– Ну что, Родж, сказал ему?

– Сказал, – ответил Клифтон, – но он не согласен.

– А?! Вздор!

– Нет, не вздор, – ответил я. – И кстати, Билл. Дверь, в которую ты только что влетел, дает тебе прекрасную возможность постучать. У актеров есть такой обычай: постучать и спросить: «Можно?» Не слыхал? Жаль.

– Ты мне мозги не пудри, нет времени болтать! Что за треп там с твоим отказом?

– Это не треп. На такую работу я не подписывался.

– Чепуха! Может, ты, Смайт, по тупости не въезжаешь, но ты слишком крепко влип. И всякий там лепет – не могу да не хочу – не полезен для твоего здоровья.

Я шагнул к нему и сжал его запястье:

– Это что, угроза?! Так может, выйдем наружу, разберемся, а?

Он вырвал руку:

– С корабля? Ты что, правда дебил? Неужели до тебя еще не дошло, что ты сам эту кашу и заварил?

– В каком смысле?

– Он имеет в виду, – объяснил Клифтон, – что бегство Кироги, возможно, вызвано вашей вчерашней речью. Может, он даже прав. Однако это к делу не относится. Билл, постарайся быть вежливее, прошу тебя. Мы здесь не для того, чтобы ругаться.

Я был так поражен допущением, что моя речь заставила Кирогу уйти в отставку, что даже забыл о намерении пересчитать Корпсмену зубы. Они это серьезно? Нет, речь даже мне самому понравилась, но такое!..

Если это правда, я действительно гений!

– Билл, – недоуменно спросил я, – тебя не устраивает слишком сильный эффект от моей речи, так?

– А? Черта с два! Не речь, а не пойми что!

– Нет уж, что-нибудь одно. Ты говоришь, что мое «не пойми что» вынудило Партию Человечества полностью сдать позиции. Ты это имел в виду?

Раздосадованный Корпсмен собрался было ответить, но вовремя заметил, что Клифтон прячет улыбку. Он оскалился, снова открыл рот, потом пожал плечами и почти спокойно сказал:

– Ну ладно-ладно, умник. В точку попал. Твоя речь не имеет никакого отношения к отставке Кироги. Тем не менее у нас куча работы. И что это за разговоры, будто ты не хочешь исполнять свою долю обязанностей?

Я возмущенно уставился на него, однако сдержался: вновь сказалась личность Бонфорта. Играя роль человека уравновешенного, сам становишься уравновешенным.

– Билл, ты опять на два стула усесться хочешь! Все это время ты ясно давал понять, что меня наняли. Я контракт отработал и никому ничего больше не должен. Нанять меня снова без моего согласия нельзя. А я согласия не дам.

Он хотел вставить слово, но я перебил:

– Все. Можешь идти. Не желаю тебя больше видеть.

Он был поражен:

– Да ты… Ты здесь никто и звать тебя никак! Какого черта ты тут раскомандовался?

– Верно. Я здесь никто. Но это – моя личная каюта, мне предоставил ее капитан. И ты отсюда сейчас выйдешь – или вылетишь. Манеры твои мне не по вкусу.

– Так будет лучше, Билл, поверь, – мягко добавил Клифтон. – Помимо всего прочего, это действительно его каюта. В настоящее время. Так что предпочтительнее тебе удалиться. – Он помолчал и добавил: – Точнее, нам обоим. Похоже, дело наше – табак. Вы позволите, шеф?

– Пожалуйста.

Я сел и задумался. Жаль, что Корпсмену удалось спровоцировать перепалку, – не стоит он того. Но по зрелом размышлении я убедился: отказ мой никак не связан с неприязнью к Корпсмену – я все решил еще до его прихода.

Раздался резкий стук в дверь.

– Кто?

– Капитан Бродбент, сэр.

– Заходи, Дэк.

Дэк вошел, уселся в кресло и несколько минут молчал, только кусал заусенцы на пальцах. Наконец он поднял глаза и произнес:

– Передумаешь ли ты, если я этого зануду упеку в карцер?

– А? У тебя тут и карцер есть?

– Нет. Но долго ли соорудить?

Я в упор посмотрел на него, пытаясь понять, что за мысли роятся под этой круглой черепушкой.

– Ты действительно засадил бы Корпсмена в карцер, если б я попросил?

Он поднял взгляд, изогнул бровь и ухмыльнулся:

– Нет. Кто пользуется такими методами, тот не капитан. Даже по его приказу я бы ничего подобного не сделал. – Дэк мотнул головой в сторону каюты Бонфорта. – Некоторые вещи человек должен решать сам.

– Верно.

– Я слышал, ты для себя уже все решил…

– Тоже верно.

– Ясно. Знаешь, старина, я пришел сказать: я тебя уважаю. С первого взгляда подумал – пустой щеголь и позер. Пустышка… Я ошибся.

– Спасибо, Дэк.

– Не хочу тебя уговаривать, только скажи: может, стоит еще какие-нибудь условия обсудить? Ты все хорошо обдумал?

– Да, Дэк, я точно знаю, чего хочу. Это точно не мое.

– Что ж, может, ты и прав. Извини. Кажется, надежда у нас одна: может, шеф успеет прийти в себя к сроку. – Он поднялся. – Кстати, Пенни тебя хотела повидать. Если, конечно, ты не сию минуту собираешься нас покинуть.

Я рассмеялся, хоть и не до смеха было:

– Просто «кстати», а? Ты уверен, что соблюдаешь очередность? Я-то думал, сейчас уламывать меня придет док Чапек…

– Он уступил даме – слишком занят мистером Бонфортом. Впрочем, док просил кое-что передать.

– Что же?

– Сказал: может, мол, идти к черту в пекло. Он, конечно, гораздо заковыристее загнул, но смысл в общем таков.

– Да? Ну так передай, что я займу там для него местечко поближе к огоньку.

– Так можно Пенни придет?

– Конечно. Только предупреди ее, что ответом все равно будет «нет».

Все-таки решение я изменил. Черт побери, отчего доводы кажутся куда более логичными, если их подкрепляет аромат «Вожделения джунглей»? Нет, Пенни не пользовалась недозволенными приемами, даже не плакала, да и я себе ничего лишнего не позволял. Просто я соглашался с ее доводами, а вдруг оказалось, что спорить больше не о чем. Пенни – из тех людей, что считают себя в ответе за весь мир; такая искренность не может не убеждать.

Мое обучение по дороге на Марс показалось мне теперь детской забавой. Ролью я уже в основном овладел и, пока корабль шел к Новой Батавии, трудился до седьмого пота. Нужно было восполнить пробелы в знаниях и подготовиться играть Бонфорта в любой обстановке. На императорских приемах в Новой Батавии можно столкнуться с сотнями и даже тысячами людей. Родж собирался по возможности оградить меня от незапланированных встреч (их приходится избегать любому известному человеку), но публичная фигура есть публичная фигура, без этого политику не обойтись.

Подобные танцы на канате делало возможными лишь фарли-досье Бонфорта – похоже, лучшее из когда-либо создававшихся. Фарли был помощником президента в двадцатом веке, Эйзенхауэра, если не ошибаюсь. Разработанный им способ личного общения политиков с целой кучей народу был так же революционен, как изобретение немцами штабного командования. Но я ни о чем таком даже не слыхал, пока Пенни не продемонстрировала мне фарли-досье Бонфорта.

Это было просто досье на людей. Впрочем, в искусстве политики и нет ничего, кроме людей. И оно содержало сведения о каждом или почти каждом из тех тысяч и тысяч, с которыми Бонфорт лично встречался на своем долгом пути наверх. В каждом отдельном досье было аккуратно уложено все, что Бонфорт узнал о человеке из личного общения. Абсолютно все – любая мелочь, ведь как раз мелочи жизни мы ценим больше всего. Имена и ласковые прозвища жен, детей, домашней живности; увлечения, гастрономические пристрастия, убеждения, странности. Затем обязательно следовала дата, место встречи и заметки о всех последующих встречах и разговорах Бонфорта с данным лицом.

Если имелось фото, прилагалось и оно. Иногда присутствовала «закадровая» информация – не та, которую узнал сам Бонфорт, а та, которую для него собрали. Это зависело от политической значимости данного лица. Порой это были официальные биографии длиной в тысячи слов.

Бонфорт и Пенни всегда носили с собой мини-диктофоны, работавшие от тепла тела. Как только представлялась возможность, он надиктовывал впечатления на пленку – в комнатах отдыха, по дороге: всюду, где оставался один. Если с ним была Пенни, записывали на ее диктофон, вмонтированный в корпус наручных часов. Пенни не успевала бы расшифровывать и микрофильмировать все – этой работой были загружены две девицы Джимми Вашингтона.

Когда Пенни показала мне фарли-досье в полном объеме (а объем был и вправду внушительный, хотя на одну кассету помещалось больше десяти тысяч слов) и сказала, что все это сведения о знакомых мистера Бонфорта, я застонал. Вернее, издал нечто среднее между стоном и воплем.

– Господи помилуй, малыш! Я же говорил, что такая работа – не для человека! Ведь жизни не хватит все это запомнить!

– Конечно не хватит!

– Но ты же только что сказала: все это друзья и знакомые мистера Бонфорта!

– Не совсем. Я говорила: это то, что он хотел бы о них помнить. Хранилище нужно именно потому, что запомнить все невозможно. Не беспокойтесь, шеф, вам вообще не придется ничего запоминать. Я просто хотела показать вам, насколько полезно фарли-досье. Моя работа – следить за тем, чтобы у него перед встречей с кем-либо оставалась пара минут на просмотр досье. Будет нужно – я и вам подберу что требуется.

Пенни наугад выбрала кассету и вставила ее в проектор. Досье содержало сведения о некоем мистере Сондерсе из Претории, Южная Африка. Бульдог по кличке Снаффлз Буллибой; несколько неинтересных разновеликих отпрысков, в виски с содовой кладет дольку лайма.

– Пенни, ты хочешь сказать, мистер Бонфорт притворяется, будто помнит подобные мелочи? По-моему, слишком уж похоже на надувательство.

Вместо достойного отпора святотатцу последовал кивок:

– Я раньше тоже так думала. Но, шеф, посмотрите на это несколько иначе. Вы когда-нибудь записывали телефоны своих друзей?

– Ну конечно!

– Разве это надувательство? Разве они так мало заботят вас, что вы не в состоянии запомнить их номера? Может, вы извиняетесь перед ними за это?

– Ох, ладно-ладно! Сдаюсь. Убедила.

– Он рад был бы все это помнить, если б мог. А раз уж не может, фарли-досье – не большее надувательство, чем запись в блокноте о дне рождения друга. Оно по сути и есть гигантский блокнот, в котором записано все. Вот вам приходилось когда-нибудь встречаться с действительно важными персонами?

Я напряг память. Великих артистов она явно не принимала в расчет – хорошо, если вообще знала, что такие бывают…

– Встречался однажды с президентом Уорфилдом. Мне тогда лет десять или одиннадцать было.

– А подробности помните?

– Ну конечно! Он спросил: «Как тебя угораздило сломать руку, сынок?» Я ответил: «С велика упал, сэр!» – а он сказал: «Я тоже раз так падал, только сломал ключицу».

– А как по-вашему, если б он был жив – помнил бы ваш разговор?

– Нет, конечно!

– Почему же, вполне мог. Вы могли быть в его фарли-досье. Их и на детей заводят – ведь мальчики растут и становятся мужчинами. Дело в том, что люди такого уровня, как президент Уорфилд, встречаются с огромным количеством народа. Они просто не в силах запомнить всех. Но каждый из этой безликой толпы помнит свою встречу с выдающимся человеком! Во всех подробностях, потому что для любого самая важная персона – он сам. Ни один политик никогда об этом не забывает, и потому необходимо иметь возможность помнить каждого так же подробно. Это всего лишь проявление дружелюбия, вежливости и теплоты, что в политике тоже важно.

Я попросил фарли-досье короля Виллема. Сведения были скудноваты, что меня сперва напугало. Затем я подумал, что Бонфорт мог и не знать Виллема так уж близко, он ведь небось встречался с ним лишь на нескольких официальных приемах. Премьер-министром он был еще при старом императоре – Фредерике. Никаких биографических подробностей не было, лишь приписка: «См. Дом Оранских». Смотреть я не стал – просто некогда было залезать в дебри имперской и доимперской истории; да и в школе у меня по истории была пятерка. Интерес представляло лишь то, чего об императоре никто не знал, кроме Бонфорта.

Тут меня осенило: фарли-досье наверняка содержит сведения обо всех на борту «Тома Пейна», они ведь (а) люди, (б) с которыми встречался Бонфорт.

Я спросил об этом Пенни. Она слегка удивилась, но затем настала моя очередь удивляться, – оказалось, на борту «Тома Пейна» целых шесть депутатов Великой Ассамблеи! Конечно, Родж Клифтон и сам мистер Бонфорт, но, едва заглянув в досье Дэка, я прочел: «Бродбент, Дарий К. Достопочтенный; депутат ВА от Лиги Вольных Странников, Высшая Палата». Далее указывалось, что он имеет степень доктора философии (физика), девять лет назад выиграл первенство Империи по стрельбе из пистолета, а также опубликовал три тома стихов под псевдонимом Эйси Уилрайт. После этого я зарекся на будущее судить о людях по внешности.

Еще там присутствовало замечание, небрежно начертанное от руки: «Весьма нравится женщинам – и наоборот».

Пенни и доктор Чапек тоже оказались депутатами и членами Высшей Палаты. Джимми Вашингтон был, как я позже понял, депутатом от «надежного» избирательного округа – он представлял Лапландию со всеми тамошними оленями и, конечно же, Санта-Клаусом. Еще он имел духовный сан – в некоей Первобиблейской Истинной Церкви Святого Духа; я о такой никогда не слыхал, но это вполне объясняло его клерикальный облик.

С особым удовольствием я смотрел досье Пенни: «Достопочтенная мисс Пенелопа Таллиаферро Рассел, магистр административного управления (Джорджтаун), бакалавр искусств (Уэлсли)». Почему-то меня это не удивило. Она представляла не закрепленных за конкретными округами университетских дам – как я теперь понимал, еще один «надежный» округ, ведь из них пять против одной – экспансионистки. Дальше шли размер ее перчаток и всего остального, излюбленные цвета (кстати, насчет одежды я мог бы ей кое-что присоветовать), любимые духи («Вожделение джунглей», конечно) и куча других мелочей самого безобидного свойства. Был и «комментарий»: «Патологически честна; слаба в арифметике; гордится своим чувством юмора, которого начисто лишена; соблюдает диету, но при виде засахаренных вишен тотчас о ней забывает; материнский комплекс ответственности за все сущее; не может удержаться от чтения печатного слова в любой форме».

Ниже – приписка рукой Бонфорта: «Ух, Хохолок! Я же вижу – опять нос суешь!»

Возвращая ей все обратно, я спросил, читала ли Пенни свое досье. Она посоветовала мне не лезть не в свои дела. Потом покраснела и извинилась.

Львиную долю времени отнимали репетиции, а что оставалось, шло на поддержку и уточнение внешности. Я добавил две родинки, кропотливо навел морщинки, сверил оттенок «полупрозрачного» по колориметру и закрепил все электрощеткой. Сложновато потом будет вернуть прежний вид, но надежность грима того стоит. Даже ацетоном не смыть, не говоря уж о всяких там салфетках и носовых платках. Я и шрам на «нужную» ногу нанес, по фото из истории болезни, что мне дал Чапек. Если б у Бонфорта была жена или, скажем, любовница, даже она вряд ли смогла бы наверняка сказать, кто из нас настоящий. Повозиться, конечно, пришлось, зато о гриме можно было больше не заботиться и заниматься другими не менее важными делами.

Почти весь перелет я старался вникнуть в то, о чем думал Бонфорт, во что он верил, – то есть в политику Партии Экспансионистов. Да он, можно сказать, сам был Партией Экспансионистов! Не просто выдающимся ее деятелем, но – основоположником и духовным отцом. Поначалу экспансионизм был не более чем движением «Явное предначертание» – сущим винегретом из самых разноцветных группировок, объединенных лишь пониманием, что новый небесный фронтир – главнейший вопрос для будущности человечества. Бонфорт четко определил курс и партийную этику; он заявил, что флаг Империи должны сопровождать свобода и равноправие, и не уставал твердить, что человечество не должно повторять ошибки европейцев в Азии и Африке.

Но одно меня просто ошарашило: оказывается, на первых порах Партия Экспансионистов больше всего походила на сегодняшнюю Партию Человечества! Я в таких вещах ничего не смыслил; мне и невдомек было, что партии с возрастом меняются зачастую сильнее, чем люди! Правда, краем уха я слыхал, что Партия Человечества откололась от Движения Экспансионистов, но никогда над этим не раздумывал. Однако по зрелом размышлении это неизбежно. Те партии, что не смотрели в небо, затерялись со временем в недрах Истории, их кандидатов больше не выбирали, а единственная, шедшая по верному пути, просто обязана была разделиться на две фракции.

Извините, отвлекся. Так вот, мое политическое образование развивалось не так логично. Сперва я просто впитывал публичные высказывания Бонфорта. По дороге на Марс я занимался, по существу, тем же, но тогда я усваивал, как он говорит, а теперь – что.

Бонфорт принадлежал к ораторам классической школы, но в споре отпускал иногда язвительные замечания. Вот, например, выступление в Новом Париже; это когда поднялся гвалт вокруг договора с Гнездами Марса, так называемого Соглашения Тихо. Бонфорту удалось тогда провести его через Великую Ассамблею, но обстановка так обострилась, что вотум доверия был проигран и кресло премьер-министра пришлось освободить. И все равно Кирога не осмелился впоследствии денонсировать договор! Речь ту я слушал с особым интересом – Соглашение Тихо в свое время сильно меня раздражало. Мысль о том, что марсиане должны пользоваться на Земле теми же правами, что и люди на Марсе, была для меня совершеннейшей чушью – до визита в Гнездо Кккаха.

Бонфорт на экране раздраженно гудел:

– Мой почтенный оппонент, возможно, знает, что девиз так называемой Партии Человечества – «Правление людей, людьми и для людей» – не что иное, как бессмертные слова Линкольна, переиначенные для нужд современности. Но хоть голос и остается голосом Авраама – рука оказывается рукой ку-клукс-клана! Ведь истинное значение этого, на первый взгляд невинного, лозунга – «Правление людей, и только людей всеми расами повсюду ради выгоды привилегированной верхушки»… Но, возразит мой почтенный оппонент, сам Бог велел человеку нести по Галактике свет просвещения и осчастливить дикарей благами нашей цивилизации! Это социологическая школа дядюшки Римуса: «Холосый чехномазий петь спиричуэлс, а старый Масса всех их любить»! Весьма умилительная картинка, только жаль – рама маловата! Не уместились в ней ни кнут, ни колодки, ни контора!

Я понял, что становлюсь если и не экспансионистом, то по крайней мере бонфортистом. Не то чтобы он брал логикой – на мой взгляд, как раз логики ему порой недоставало, – просто мое сознание было настроено на восприятие. Я очень хотел понять суть его убежденности и проникнуться его мыслями так, чтобы готовая фраза, едва понадобится, сама слетала с языка.

Без сомнения, Бонфорт четко знает, чего хочет и – что встречается очень редко – почему хочет именно этого. Сей факт невольно производил громадное впечатление и побуждал к анализу собственных убеждений. Во что же я верю и чем живу?

Конечно же, своим делом! Я родился и вырос актером, я любил сцену, я жил в глубоком, хоть и нелогичном убеждении, что искусство стоит затраченных на него усилий. Кроме того, театр – это все, что я знаю и чем могу заработать на жизнь. Но что еще?

Формальные этические учения никогда меня не привлекали. Возможность ознакомиться с ними я имел; публичные библиотеки – отличное место отдыха для безденежного актера. Но вскоре до меня дошло, что все они в смысле витаминов бедны, как тещин поцелуй. Дай любому философу вдоволь бумаги да времени – он тебе что угодно разложит по полочкам и базу подведет.

Ну а моральные наставления, которые преподносят детям, я отроду презирал. Львиная их доля – откровенный треп, а те немногие, что имеют хоть какой-то смысл, сводятся к утверждению священных истин: «хороший» ребенок не мешает маме спать, а «правильный» мужчина должен неустанно пополнять свой лицевой счет и успевать вовремя стереть пушок с рыльца! Благодарю покорно!

Однако даже собачья стая имеет свои правила и обычаи. А я? Чем я руководствуюсь – или хотел бы руководствоваться – в собственной жизни?

«Представление должно продолжаться». В этот принцип я свято верил и всегда ему следовал. Но почему представление должно продолжаться? Учитывая, что некоторые представления иначе как отвратительными не назовешь. Потому что ты согласился в нем участвовать. Потому что публика заплатила за билеты и теперь вправе требовать того, на что ты способен. Это твой долг перед ней. Перед импресарио, и режиссером, и рабочими сцены, и остальными членами труппы. Перед твоими наставниками, и перед множеством других со времен каменных амфитеатров под открытым небом, и даже перед древними сказителями с базарных площадей. Noblesse oblige[4].

Я решил, что в более общем виде эта заповедь применима к любому ремеслу. Качество за деньги. Строй по отвесу и ватерпасу. Клятва Гиппократа. Не подводи команду. Честная работа за честную плату. Эти принципы не нуждаются в доказательстве и составляют важнейшую часть жизни. Они верны в любую эпоху, везде, вплоть до самых дальних окраин Галактики.

И я осознал вдруг, к чему стремится Бонфорт! Если есть нравственные ценности, не тускнеющие от времени и расстояний, то они истинны и для людей, и для марсиан. И будут истинными на любой планете любой звезды. И если человечество не будет им следовать, то не завоюет звезды, поскольку какая-нибудь более развитая раса накажет его за непорядочность.

Условие экспансии – нравственность. Слабого задави, падающего толкни – слишком узкая философия для необъятной шири Космоса.

Однако Бонфорт вовсе не был сюсюкающим апологетом розовых очков.

– Я не пацифист, – говорил он. – Пацифизм – скользкая доктрина, по которой человек принимает блага социальной группы, но отказывается за них платить и при этом еще требует нимба за свою бесчестность. Господин спикер, жизнь принадлежит тем, кто не боится ее потерять. Этот билль должен пройти!

С этими словами он встал и перешел на другую сторону зала, в знак поддержки военного бюджета, отвергнутого общим собранием его партии.

Или вот:

– Делайте выбор! Всегда делайте выбор! Иногда вы будете ошибаться, но тот, кто боится сделать выбор, не прав всегда! Упаси нас небо от трусливых зайцев, боящихся делать выбор. Встанем, друзья, и пусть нас сосчитают.

Это было закрытое совещание, но Пенни записала все на свой диктофон, а Бонфорт – сохранил. Он здорово чувствовал ответственность перед Историей и хранил записи. И хорошо – иначе с чем бы я сейчас работал?

Я решил, что Бонфорт мне по нутру. Он – такой, каким мне хотелось себя считать. Его личину я мог носить с гордостью.

Насколько помню, я ни минуты не спал с тех пор, как пообещал Пенни прийти на аудиенцию к императору, если Бонфорт не поправится к сроку. Нет, вообще-то, я собирался спать – не дело выходить на сцену с опухшей физиономией, – но потом увлекся работой, а у Бонфорта в столе нашелся большой запас бодрящих таблеток. Просто удивительно, сколько работы можно провернуть, если пахать по двадцать четыре часа в сутки, да еще если никто не мешает – напротив, помогут чем угодно, только попроси.

Но незадолго до посадки в Новой Батавии ко мне вошел док Чапек и сказал:

– Закатайте-ка левый рукав.

– Зачем?

– Затем, что не дело, если вы войдете к императору и рухнете от усталости. После укола проспите до самой посадки, а уж тогда дадим вам стимулирующее.

– А… А он, по-вашему, не сможет?

Доктор Чапек молча ввел мне лекарство. Я хотел было досмотреть очередное выступление, но, похоже, заснул в следующую же секунду. И, как мне показалось, тут же услышал голос Дэка, настойчиво повторяющий:

– Вставайте, сэр, вставайте, пожалуйста! Мы – на космодроме Липперсгей.

8

Наша Луна полностью лишена атмосферы, поэтому факельщики могут садиться прямо на поверхность. Вообще-то, в случае «Тома Пейна» предполагалось обслуживание исключительно на орбитальных станциях, сажать его можно только в специальную «колыбель». Жалко, я спал и не видел, как Дэк ухитрился это проделать. Говорят, легче поймать яйцо тарелкой. Дэк был одним из полудюжины пилотов, кто на такое способен.

Но мне не удалось даже поглазеть на «Томми» в «колыбели». Все, что я смог увидеть, – внутренность герметичного перехода, который сразу же подвели к нашему шлюзу, да еще пассажирскую капсулу, понесшую нас по туннелю в Новую Батавию. Здесь, при слабом лунном притяжении, капсулы развивают такую скорость, что к середине пути вновь оказываешься в невесомости.

Нас сразу же провели в апартаменты, отведенные лидеру оппозиции. То была официальная резиденция Бонфорта, до тех пор когда (и если) он снова придет к власти после выборов. Роскошь здешняя меня просто поразила. Интересно, как же тогда выглядит обиталище премьер-министра? Наверное, Новая Батавия – самая великолепная столица в истории. Обидно, конечно, что ее нельзя осмотреть снаружи, зато это единственный город Солнечной системы, которому не страшна термоядерная бомбардировка. Не то чтобы совсем не страшна – кое-что, конечно, пострадало бы, я имею в виду постройки, находящиеся на поверхности.

Апартаменты Бонфорта состояли из верхней гостиной, вырубленной в склоне горы, с выступающей наружу прозрачной полусферой балкона, с которого можно было любоваться звездами и матушкой-Землей. Отсюда специальный лифт вел вниз, в спальню и кабинеты, надежно укрытые под тысячефутовой толщей каменного массива.

Осмотреть все как следует я не успел – пора было облачаться для аудиенции. Бонфорт и на Земле никогда не держал камердинера, но Родж навязался мне помогать (вернее – мешать) наводить окончательный блеск. «Облачение» оказалось древней придворной одеждой: бесформенные, трубоподобные штаны, совершенно уж дурацкий пиджак с фалдами, похожими на гвоздодер, – и то и другое черное. В придачу – сорочка: белый пластрон, от крахмала жесткий, будто кираса, воротничок-стойка с загнутыми уголками и белый галстук-бабочка. Сорочка Бонфорта была собрана воедино заранее, ведь услугами камердинера он, как я уже говорил, не пользовался. А вообще-то, каждый предмет полагалось надевать порознь и бабочку завязывать небрежно, чтобы видно было: завязывали руками. Но нельзя же требовать, чтобы человек разбирался в исторической одежде так же хорошо, как в политике!

Да, выглядел костюмчик более чем нелепо, но на его траурном фоне разноцветная диагональ ленты ордена Вильгельмины смотрелась просто великолепно! Надев ее через плечо, я осмотрел себя в большом зеркале и остался доволен. Яркая полоса на черно-белом – весьма впечатляюще. При всем своем уродстве традиционное облачение придавало достоинство и неприступную величественность метрдотеля. Я решил, что вполне гожусь для императорского двора.

Родж передал мне свиток якобы с фамилиями тех, кого «я» рекомендовал в состав нового кабинета министров, а во внутренний карман сунул мне копию отпечатанного списка. Оригинал Джимми Вашингтон передал госсекретарю императора сразу после посадки. Теоретически, на аудиенции император должен был сообщить, что поручает мне формирование кабинета, а я – смиренно представить на его суд свои соображения. Список кандидатур должен был оставаться в секрете, пока монарх милостиво его не одобрит.

На самом деле все было уже решено. Родж с Биллом почти всю дорогу обдумывали состав правительства и получали согласие каждого кандидата по спецсвязи. Я изучал досье всех рекомендованных, а также альтернативных кандидатур. Впрочем, список был секретным в том смысле, что репортерам его покажут только после аудиенции.

Взяв свиток, я прихватил и Жезл. Родж в ужасе застонал:

– Да вы что, с ума сошли? Нельзя с этим к императору!

– Почему?

– Но… Это же оружие!

– Верно, церемониальное оружие. Родж, да любой герцог и даже самый паршивый баронет будут при шпагах. А я возьму Жезл!

Он замотал головой:

– Тут дело другое. Вы разве незнакомы с этикетом? Их шпаги символизируют обязанность поддерживать и защищать монарха лично и собственным оружием. А вам, как простолюдину, оружие при дворе не положено.

– Нет, Родж. То есть как вы скажете, так и будет, но к чему упускать такой отличный шанс? Спектакль пройдет замечательно, точно вам говорю.

– Э-э-э… Боюсь, что не вижу…

– Так смотрите! На Марсе ведь узнают, что Жезл был со мной? Обитатели Гнезд, я имею в виду?

– Да, наверное. Вернее, точно.

– Именно! У любого Гнезда есть стереовизор – в Гнезде Кккаха, по крайней мере, их было навалом. Ведь марсиане не меньше нашего интересуются имперскими новостями, так?

– Так. Во всяком случае, старейшины.

– И если я возьму с собой Жезл, они об этом узнают. Если нет – тоже. А для них это важно, поскольку касается приличий. Ни один марсианин не покажется вне стен Гнезда или на какой-нибудь церемонии без Жезла. Да ведь они и раньше встречались с императором и, даю голову на отсечение, свои Жезлы на аудиенцию брали.

– Но вы же не…

– Вы забываете – теперь я именно марсианин!

Лицо Роджа приобрело слегка осоловевшее выражение. Я продолжал:

– Я теперь не только Джон Джозеф Бонфорт, я Кккахжжжер из Гнезда Кккаха. И, не взяв с собой Жезл Жизни, допущу непростительный промах… Если честно, не знаю даже, что будет, когда об этом станет известно; я еще недостаточно знаком с марсианскими обычаями. А если я беру Жезл, тогда я – марсианский гражданин, который вот-вот станет премьер-министром его величества! Что, по-вашему, скажут на сей счет в Гнездах?

– Кажется, я не продумал как следует этого вопроса, – задумчиво протянул Родж.

– Я тоже лишь сейчас сообразил, как только пришлось решать: брать ли с собой Жезл. Но неужели мистер Бонфорт не обдумал этого еще до усыновления?! Родж, мы уже поймали тигра за хвост – отступать некуда, только оседлать его – и вперед!

Тут пришел Дэк и тоже взял мою сторону, похоже, даже удивился, что Клифтону могло прийти в голову нечто другое:

– Будь уверен, Родж, мы создадим прецедент, и, сдается мне, далеко не последний в нашей карьере!

Взгляд его упал на Жезл.

– Эй! Ты хочешь кого-нибудь убить или просто стену продырявить?

– Да я же не жму ни на что.

– И на том спасибо. Он даже не на предохранителе. – Дэк аккуратно отнял у меня Жезл. – Повернуть кольцо и вдвинуть эту штуку в паз. Теперь он просто палка.

– Ой. Виноват.

Из гостиной меня препроводили в гардеробную и сдали с рук на руки шталмейстеру короля Виллема – полковнику Патилу. То был индус в мундире имперских космических сил, с прекрасной выправкой и непроницаемым выражением лица. Поклон, коим он меня встретил, был рассчитан с точностью до градуса: отображал он и то, что я скоро стану премьер-министром, и то, что таковым я пока еще не стал и что мой ранг хоть и выше, но все же человек я штатский и следует вычесть пять градусов за императорский аксельбант на его правом плече.

Заметив Жезл, он мягко сказал:

– Марсианский Жезл Жизни, не так ли, сэр? Любопытно. Вы сможете оставить его здесь, с ним ничего не случится.

– Жезл я возьму с собой, – ответил я.

– Сэр?..

Он заломил брови, ожидая, что я тут же исправлю эту очевидную ошибку.

Я перебрал в памяти излюбленные фразы Бонфорта и выбрал одну: ясный намек на излишнюю самоуверенность собеседника:

– Вы, сынок, свое плетите как хотите, а моего не путайте.

С его лица окончательно исчезло всякое выражение.

– Прекрасно, сэр. Сюда, будьте любезны.

У входа в тронный зал мы остановились. Далеко впереди стоял на возвышении пустой трон. По обе стороны прохода к нему томились в ожидании придворные и знать. Видно, Патил подал условный знак: заиграл гимн Империи, и все застыли – Патил навытяжку, словно робот, я – чуть ссутулясь, как и положено пожилому, перегруженному работой человеку, исполняющему свой долг, остальные – как манекены. Надеюсь, мы никогда не откажемся полностью от расходов на содержание двора – вся эта шикарно разодетая массовка создает незабываемое зрелище.

С последними тактами гимна к трону подошел Виллем, принц Оранский, герцог Нассауский, великий герцог Люксембургский, командор ордена Священной Римской империи, генерал-адмирал Вооруженных сил Империи, Советник Гнезд Марса, Защитник бедных и, Божьей милостью, король Нидерландов и император Планет и межпланетного пространства.

Лица его я разглядеть не мог, но атмосфера церемонии вызвала во мне теплую волну доброжелательности. Я не был больше противником монархии.

Отзвучал гимн, король Виллем сел, кивнул в ответ на поклоны, и толпа придворных немного ожила. Патил куда-то пропал, а я, с Жезлом под мышкой, начал восхождение к трону, хромая даже при слабом лунном притяжении. Все это здорово напоминало путь к внутреннему Гнезду Кккаха, разве что здесь я ничего не боялся. Было немного жарко, да звенело в ушах. Вдогонку звучала мешанина из земных гимнов – от «Короля Кристиана» до «Марсельезы», «Знамени, усыпанного звездами» и прочих. Поклон у первой линии, поклон у второй, и последний, самый низкий, прямо перед ступенями. Колен я не преклонил – это только дворянам положено, а простолюдины делят со своим сувереном его суверенитет. В театре и в стереофильмах это часто показывают неправильно, потому Родж мне все тщательно объяснил.

– Ave, Imperator![5]

Будь я голландцем, сказал бы: «Rex»[6], но я – американец. Мы обменялись вызубренной школьной латынью – он осведомился, чего я хочу, я напомнил, что он меня призвал и так далее. Затем он перешел на англо-американский с легким акцентом Восточного побережья:

– Ты верно служил нашему отцу. Мы выражаем надежду, что и для нас ты будешь верным слугой. Ответь же.

– Воля императора – закон для меня, ваше величество.

– Приблизься.

Может, не стоило так спешить – ступени были высоки и круты, а нога действительно вела себя ужасно. Боль хоть и психосоматическая, но ничем не лучше настоящей. Я чуть было не загремел вниз, а Виллем вскочил с трона и поддержал меня за локоть. Придворные ахнули. Император улыбнулся и сказал вполголоса:

– Ничего, старина, мы все это быстро провернем.

Он довел меня до табурета у самого трона и усадил на одно неловкое мгновение раньше, чем сел сам, протянул руку за свитком, развернул его и сделал вид, будто внимательно изучает чистый лист.

Зазвучала камерная музыка, придворные начали делать вид, будто замечательно проводят время. Дамы хихикали, джентльмены отпускали любезности, трепетали веера… Никто не покидал своего места, но и не стоял столбом. Маленькие пажи, точь-в-точь херувимы Микеланджело, сновали по залу, разнося сладости. Один, став на колено, протянул поднос Виллему, и тот, не отрывая глаз от свитка, взял с него конфету. Мальчик предложил поднос и мне, я тоже взял что-то, лихорадочно соображая, прилично ли так поступить. «Что-то» оказалось изумительной шоколадкой, какие делают только в Голландии.

Вскоре я обнаружил, что многих придворных знаю по газетным фото. Здесь были почти все безработные земные монархи, скрывающиеся под вторыми титулами – герцогов, графов. Одни говорят, Виллем нарочно подкармливает их, чтобы придать блеска двору, другие – что его цель держать их при себе подальше от политики и прочих соблазнов. Вероятно, верно и то и другое. Полно было и некоронованной знати всех национальностей; некоторые из ее представителей и впрямь зарабатывали себе хлеб насущный.

Я невольно старался различить в толпе габсбургские губы и виндзорские носы.

Наконец Виллем отложил свиток. Музыка и разговоры разом стихли. В мертвой тишине он произнес:

– Весьма достойные люди. Мы подумаем.

– Благодарю вас, ваше величество.

– Мы все взвесим и известим тебя.

Наклонившись ко мне, он прошептал:

– Не вздумай пятиться по этим проклятым ступеням! Просто встань; я сейчас исчезну.

– О, спасибо, сир, – прошептал я в ответ.

Он поднялся (я тоже поспешно вскочил на ноги) и удалился в своей развевающейся мантии. Оглянувшись, я заметил несколько изумленных взглядов, но вновь заиграла музыка, придворная массовка занялась светскими беседами, а я смог потихоньку уйти.

На выходе меня подхватил Патил:

– Сюда пожалуйте, сэр.

Театрализованное представление закончилось, начиналась настоящая аудиенция. Патил провел меня сквозь маленькую дверцу, по длинному узкому коридору, еще к одной двери. За ней оказался самый обычный кабинет, разве что на стене висел щит с гербом дома Оранских и бессмертным девизом: «Я буду отстаивать!» Посреди комнаты стоял громадный письменный стол, заваленный грудой бумаг. В центре его, под металлическим пресс-папье в виде детских башмачков лежал оригинал списка, копия с которого была у меня в кармане. На стене в раме висел семейный портрет: покойная императрица с детьми. У другой стены – потертый диван и рядом – небольшой бар, несколько кресел и качалка возле стола. Все остальное вполне подошло бы к несуетно-деловой обстановке кабинета домашнего врача.

Патил меня покинул; дверь за ним захлопнулась. Я не успел даже решить, прилично ли сесть куда-нибудь, как в дверь напротив поспешно вошел император, бросив на ходу:

– Привет, Джозеф. Погоди минуту, я сейчас.

Он скорым шагом пересек кабинет и скрылся за третьей дверью. Два лакея шли следом, принимая от него облачение, которое он сбрасывал на ходу. Вскоре император вернулся, застегивая по дороге молнию на комбинезоне:

– Ты-то коротким путем прошел, а я – через весь дворец. Черт меня побери, если я не прикажу архитектору прорубить сквозной туннель от задней стены тронного зала. Мне пришлось обойти три стороны квадрата, потому что единственная альтернатива – шагать полуобщественными коридорами, одетым, как цирковая лошадь. – Он добавил задумчиво: – Никогда не надеваю под это дурацкое облачение ничего, кроме подштанников.

– Обезьяний пиджак, что на мне, тоже не самая удобная вещь в моем гардеробе, сир, – заметил я.

Император пожал плечами:

– Ладно, все это – издержки нашей работы. Ты уже налил себе?

Он выдернул из-под пресс-папье список кандидатур:

– Нет? Так наливай; и мне, пожалуйста, тоже.

– Что вам налить, сир?

– Э? – Император обернулся и внимательно глянул на меня. – Как всегда. Виски со льдом, конечно.

Я молча организовал выпивку, добавив себе малость воды. По спине пробежал холодок: если Бонфорт знал, что император пьет виски со льдом, почему в досье об этом ничего не сказано?

Но Виллем принял стакан, пробормотал: «Ну, чтоб сопла не остыли» – и вновь погрузился в изучение списка. Внезапно подняв взгляд, он спросил:

– Джозеф, а что ты скажешь про этих ребят?

– Сир?.. Ну, это, конечно, только основа кабинета…

Мы, где только можно, раздавали по два портфеля в одни руки, а Бонфорт совмещал обязанности премьер-министра с должностями министров обороны и финансов. В трех случаях на должность заступали замы ушедших в отставку министров – науки, по делам населения и по внеземным территориям. Люди, котором предстояло занять эти посты в постоянном правительстве, были нужны для предвыборной кампании.

– Да, да, ваш второй эшелон… мм… А вот этот… Браун?

Я был неприятно удивлен. Мне сказали, Виллем одобрит список без обсуждения. Я ждал в основном отвлеченного трепа и не боялся – хорошим собеседником легко прослыть, всего лишь не перебивая.

А Лотар Браун… Известный тип – «перспективный молодой политик». Я знал его по фарли-досье да со слов Билла и Роджа. Он появился на горизонте уже после отставки Бонфорта и не занимал раньше правительственных постов, но успел проявить себя в роли партийного функционера. По словам Билла, Бонфорт намеревался быстро его продвигать, а значит, надо дать ему шанс проявить себя во временном правительстве. Он прочил Брауна в министры внеземных путей сообщения.

Родж Клифтон Брауна, похоже, не одобрял; он поначалу вписал на это место Анхеля Хезуса де ла Торре-и-Переса, заместителя бывшего министра. Однако Билл подчеркнул, что, раз с Брауном не все ясно, сейчас подходящий момент его проверить: правительство временное, натворить дел он, если что, не успеет. И Клифтон сдался.

– Браун? – ответил я. – Перспективный юноша. Очень талантливый.

Виллем промолчал и вновь опустил глаза. Я лихорадочно вспоминал, что там у Бонфорта было о Брауне. Талантливый… прилежный… аналитический склад… Было ли там что-нибудь «против»? Да нет, разве что «немного чересчур любезен». Так это не смертельно. С другой стороны, о «верности», скажем, или «честности» Бонфорт вообще не упомянул. Впрочем, это ничего не значило: фарли-досье – собрание сведений, а не исчерпывающая характеристика.

Император отложил список:

– Джозеф, ты планируешь сразу присоединить Гнезда Марса к Империи?

– До выборов точно нет, сир.

– Брось, ты прекрасно знаешь, что я говорю о времени после выборов. Кстати, ты разве разучился выговаривать «Виллем»? «Сир» от человека на шесть лет старше меня в таких обстоятельствах звучит глупо.

– Хорошо, Виллем.

– Так вот. Оба мы знаем, что мне не положено вмешиваться в политику. Знаем мы и то, что думать так было бы глупо. Джозеф, ты потратил те годы, что был в отставке, на создание условий, при которых Гнезда согласятся полностью войти в состав Империи. – Он указал на мой Жезл. – Думаю, ты этого добился. И если ты победишь на выборах, то уломаешь Великую Ассамблею уполномочить меня провозгласить присоединение. Так?

Поразмыслив, я протянул:

– Виллем, вы же прекрасно знаете о наших планах. Должно быть, появились причины вновь поднимать эту тему?

Он поболтал соломинкой в стакане и уставился на меня, в точности изобразив бакалейщика из Новой Англии, собравшегося как следует обругать прицепившегося к нему бродягу:

– Ты спрашиваешь моего совета? По Конституции ты должен мне советовать, а не наоборот.

– Я буду рад вашему совету, Виллем, но не обещаю ему следовать.

Он рассмеялся:

– Да, Джозеф, чертовски туг ты на обещания. Хорошо. Допустим, ты выиграл выборы и вернулся в свой кабинет, но большинство у тебя такое мизерное, что присоединение Гнезд может и не пройти. В таком случае я не советовал бы тебе делать это вотумом доверия. Если проиграешь, стерпи, но останься на своем посту до конца срока.

– Почему, Виллем?

– Потому что оба мы – люди терпеливые. Видишь, – он указал на родовой герб, – «Я буду отстаивать!». Не особо эффектный девиз, да и не дело королю гнаться за эффектом. Дело короля – защищать, не отступать, держать удар. По Конституции не мое собачье дело, останешься ты премьером или нет. Однако единство Империи – мое дело. Думаю, если с марсианским вопросом не выгорит сразу после выборов, есть смысл выждать, поскольку другие твои шаги окажутся очень популярны. Доберешь голосов на дополнительных выборах, придешь и скажешь: «Виллем, теперь ты можешь добавить к своим титулам „император Марса“». Так что не спеши.

– Подумаю, – осторожно заметил я.

– Подумай. А с высылкой что?

– Высылку мы упраздним сразу после выборов, а приостановим сразу.

Отвечая так, я не рисковал: Бонфорт всей душой ненавидел нынешнюю пенитенциарную систему.

– Ох, поклюют тебя за это!

– Могут. Ну и пусть их – большинство мы наберем!

– Рад, что ты не меняешь убеждений, Джозеф. Мне тоже неприятно видеть стяг Оранских на каторжных транспортах. Ну а свобода торговли?

– После выборов – да.

– А казну за счет чего собираешься пополнять?

– По нашим прикидкам, торговля и производство вырастут так быстро, что другие доходы скомпенсируют отказ от таможенных пошлин.

– А если не произойдет подъема?

На это у меня заготовленного ответа не было, в экономике я ничего не смыслил, так что широко улыбнулся:

– Виллем, об этом мне надо серьезно подумать. Однако вся программа Партии Экспансионистов основана на убеждении, что свобода торговли, свобода перемещений, всеобщее равенство, общее гражданство и минимум имперских ограничений благо не только для подданных Империи, но для самой Империи! Понадобятся деньги – найдем, но не дробя Империю на крохотные провинции!

Все это, кроме первой фразы, принадлежало Бонфорту, я лишь слегка адаптировал его слова к обстановке.

– Ладно-ладно, это ты избирателям рассказывай, – буркнул Виллем. – Я только спросил. – Он снова взял со стола список. – Так ты уверен, что здесь все на своих местах?

Я потянулся за листом, он передал список мне. Черт, ясно было, что император настолько прямо, насколько позволяет ему Конституция, дает понять, что Браун, по его мнению, не годится. Но, клянусь всем запасом угля в пекле, не мне менять что-либо в списке, составленном Роджем и Биллом!

С другой стороны, не Бонфорт же его составил! Они считали, что Бонфорт составил бы его так, будь он в ясном уме и твердой памяти.

Мне ужасно захотелось сбегать и спросить у Пенни, что она думает Брауне.

Я взял со стола Виллема ручку, вычеркнул из списка Брауна и печатными буквами – имитировать почерк Бонфорта я все еще не рисковал – вписал: «де ла Торре». Император сказал просто:

– Вот теперь ты, сдается мне, собрал крепкую команду. Удачи, Джозеф. Она тебе здорово пригодится.

На этом аудиенция как таковая завершилась, но повернуться и уйти я не смел. Нельзя же так вот покидать короля; эту прерогативу они за собой сохранили. Виллем захотел показать мне свою мастерскую и новые игрушечные поезда. Наверное, он сделал для возрождения этого старинного хобби больше, чем кто бы то ни было, хотя, по-моему, такое занятие не для взрослого человека. Однако я вежливо восхитился его новым игрушечным локомотивом для экспресса «Королевский Шотландец».

– Сложись все по-другому, – император опустился на колени и запустил обе руки в двигатель игрушки, – я стал бы неплохим управляющим в магазине игрушек или старшим машинистом. Но… Обстоятельства рождения сильнее нас.

– И вы, Виллем, серьезно предпочли бы такую работу нынешней?

– Не знаю. Здесь тоже неплохо: рабочий день короткий, платят сносно, уволить не могут, разве что случится революция, а они нашему семейству обычно бывали на руку. Но работа по большей части скучная. Любой заштатный актер справился бы. – Он окинул меня быстрым взглядом. – Конечно, ты знаешь, что я избавляю премьер-министра от многочисленных закладок первого камня и приема парадов.

– Знаю и ценю.

– В кои-то веки у меня есть шанс чуть-чуть подтолкнуть все в верном направлении – то есть в направлении, которое я считаю верным. Царствовать – очень странное занятие, Джозеф. Предложат – не соглашайся!

– Боюсь, поздновато мне, даже если б и захотел.

Он что-то поправил в игрушке.

– В действительности я нужен для того, чтоб не дать тебе свихнуться, Джозеф.

– Э?

– Именно так. Должностной психоз – профессиональная болезнь правителей. Мои коллеги из прошлого – те, кто на самом деле правил, – все были малость с приветом. А взять ваших президентов – такая работа частенько губила их во цвете лет. А мне ничем управлять не надо, за меня работают профессионалы – вот ты, например. Но ты не чувствуешь убийственного гнета власти, потому что ты сам или кто другой на твоем месте всегда может слинять, пока еще не слишком явно пахнет керосином. А старик-император (он всегда старик, обычно мы добираемся до трона к среднему пенсионному возрасту) никуда не денется, сохранит незыблемость государства, покуда ваш брат профессионал выправит положение. – Он печально подмигнул. – Не слишком привлекательная работенка? Зато полезная.

Мы еще немного побеседовали о его железнодорожных забавах и вернулись в кабинет. Я надеялся, что теперь-то меня отпустят.

Император будто прочел мою мысль:

– Ладно, хватит, пожалуй, отрывать тебя от дел. Перелет был очень утомителен?

– Да нет. Работал всю дорогу.

– Не удивляюсь… Кстати, кто вы такой?

Допустим, фараон вдруг хватает вас за плечо. Или под ногой вместо следующей ступеньки – пустота. Или вас застает в своей постели вернувшийся не вовремя муж. Что угодно из перечисленного в любой комбинации было бы лучше этого простого вопроса. Я изо всех сил постарался еще сильней походить на Бонфорта:

– Сир?

– Бросьте, – нетерпеливо произнес император. – У моей должности есть кой-какие привилегии. Просто скажите мне правду. Я уже час как знаю, что вы не Джозеф Бонфорт, хотя одурачили бы даже его мать. Жесты точь-в-точь его. Но кто вы такой?

– Меня зовут Лоуренс Смит, ваше величество, – убито ответил я.

– Выше нос, парень. Я уже сто раз мог позвать охрану, если б захотел. Тебя отправили меня убить?

– Нет, сир. Я… я верен вашему величеству.

– Оригинально же ты эту верность выражаешь… Ладно, сядь, налей себе еще. И рассказывай.

И я рассказал ему все. Одной порции выпивки на весь рассказ не хватило, пришлось наливать еще, и под конец мне полегчало. Узнав о похищении, император пришел в ярость, а когда я поведал, что сделали с сознанием Бонфорта, лицо Виллема стало подобно маске разгневанного Юпитера. Наконец он тихо спросил:

– Значит, он поправится на днях?

– Доктор Чапек так говорил.

– Ты не позволяй ему работать, пока не вылечится до конца, ладно? Этому человеку цены нет, понимаешь? Он стоит полудюжины таких, как мы с тобой. Продолжай представление, дай ему прийти в себя. Он нужен Империи.

– Да, сир.

– Оставь ты это «сир»! Раз уж замещаешь его, так и зови меня Виллемом, как он. Знаешь, на чем ты попался?

– Нет, си… нет, Виллем.

– Он уже двадцать лет как зовет меня Виллемом. И я очень удивился, когда он в личной беседе, пусть и по государственному вопросу, перестал меня так называть, но еще ничего не заподозрил. И все-таки, несмотря на твою великолепную игру, сомнения у меня закрались. Потом мы пошли смотреть поезда – и все стало ясно!

– Простите, но как?

– Ты был вежлив, дружок! Я не раз показывал ему мою железную дорогу, и он в отместку достаточно грубо высказывался в том духе, что взрослому человеку не пристало заниматься такими глупостями. Со временем это превратилось в маленький спектакль, который нам обоим доставлял громадное удовольствие.

– Ой. Я не знал…

– Откуда же ты мог знать?

Я подумал, что как раз было откуда. Это проклятое фарли-досье должно было мне сообщить… Только потом до меня дошло, что архив ни в чем не виноват. Он создавался как памятка известному человеку о людях менее известных, а уж императора трудно к таким отнести! Естественно, Бонфорту не было нужды записывать подробности знакомства с Виллемом! Кроме того, он наверняка считал неприличным заносить личные сведения о своем повелителе в досье, куда может сунуть нос любой клерк. Я прохлопал ушами очевидное. Впрочем, догадайся я раньше, досье все равно не стало бы полнее.

Император тем временем продолжал:

– Ты очень большой молодец, и после того, как рисковал жизнью, отправляясь в Гнезда Кккаха, не удивительно, что взялся обвести и меня. Скажи, я мог видеть тебя по стерео или еще где?

Когда император потребовал, я назвался настоящим именем, теперь же робко назвал и сценическое. Услыхав: «Лоренцо Смайт», император всплеснул руками и захохотал. Это меня несколько задело.

– Вы обо мне слыхали?

– Слыхал ли?! Да я же один из вернейших твоих поклонников!

Он еще раз внимательно оглядел меня:

– Ну вылитый Джо Бонфорт! Не могу поверить, что ты и есть Лоренцо!

– Однако я именно Лоренцо.

– Да я верю, верю! Помнишь ту комедию, ты там бродягу играл? Сначала корову пытался подоить – та ни в какую! А в конце хотел поужинать из кошачьей миски, да тебя кот прогнал!

Я подтвердил.

– Пленку, где это было записано, я до дыр протер! Смотрел – и смеялся, и плакал одновременно!

– Так и было задумано. – Поколебавшись, я сознался, что мой бродяга скопирован у одного из величайших актеров прошлого. – А вообще я драматические роли предпочитаю.

– Как сегодня, например?

– Ну… не совсем. Эту роль один раз сыграть больше чем достаточно. Не хотелось бы продолжать.

– Верю. Значит, ты скажи Роджеру Клифтону… Нет, не говори Клифтону ничего. И вообще, Лоренцо, лучше никому не знать, как мы провели этот последний час. Если ты скажешь Клифтону, даже если добавишь, что я просил не беспокоиться, он просто занервничает. А ему надо работать… Давай-ка сохраним это между нами, а?

– Как будет угодно императору.

– Оставь ты, бога ради. Просто так оно будет лучше. Жаль, не могу навестить дядюшку Джо, да и чем бы я ему помог? Хотя раньше и считали, что прикосновение королевской руки творит чудеса. В общем, никому ничего не скажем и будем делать вид, что я ни о чем не догадался.

– Хорошо… Виллем.

– Теперь тебе, наверное, пора. Я и так надолго тебя задержал.

– Да сколько пожелаете!

– Я позову Патила, он проводит… или сам найдешь дорогу? Постой… Погоди минутку.

Он полез в стол, бормоча про себя: «Опять эта девчонка тут порядок наводила! А, вот…» Из ящика он вытащил небольшой блокнот:

– Вряд ли мы еще встретимся. Не мог бы ты перед уходом оставить мне автограф?

9

Роджа с Биллом я нашел в верхней гостиной. Они грызли ногти от нетерпения. Завидев меня, Корпсмен вскочил:

– Где ты пропадал, черт тебя дери?

– У императора, – холодно ответил я.

– За это время пять или шесть аудиенций можно провести!

Я не удостоил его ответом. После памятного спора о речи мы с Корпсменом продолжали работать вместе, но это был брак по расчету, а не по любви. Мы сотрудничали, однако топор войны не зарыли, и он мог в один прекрасный день вонзиться мне между лопатками. Я не предпринимал шагов к примирению и причин к этому не видел. По-моему, его родители переспали спьяну на каком-нибудь маскараде.

Ни с кем другим в нашей компании я не ссорился, однако Корпсмен готов был принять от меня лишь один тип поведения – лакейскую покорность. На такое я не мог пойти даже ради мира в команде; я, в конце концов, профессионал, нанятый для очень трудной профессиональной работы. Мастера не протискиваются с черного хода, их, как правило, уважают.

Так что Билла я проигнорировал и обратился к Роджу:

– А где Пенни?

– С ним. И Дэк с доктором – тоже.

– Он здесь?

– Да. – Поразмыслив, Клифтон добавил: – В смежной с вашей спальне, она предназначалась для супруги лидера официальной оппозиции. Там единственное место, где можно обеспечить ему необходимый уход и полный покой. Надеюсь, вас это не стеснит?

– Нет, конечно.

– Мы вас не побеспокоим. Спальни соединены гардеробной, но ее мы заперли, а стены звукоизолированы.

– Ну и отлично. Как он?

– Лучше. Много лучше – в целом. – Клифтон нахмурился. – Почти все время в сознании. – Подумав, он добавил еще: – Если хотите, можете его навестить.

Над ответом я размышлял долго.

– А что док говорит – скоро он сможет выйти на люди?

– Трудно сказать. Довольно скоро.

– А все же? Три, четыре дня? Тогда можно отменить пока что всякие встречи и убрать меня наконец со сцены. Так? Родж… как бы вам объяснить… Я с радостью повидал бы его и выразил мое уважение, но не раньше, чем выйду на публику в его роли последний раз. Иначе я не смогу правильно его играть.

Когда-то я допустил ужасную ошибку, пойдя на похороны отца. Долгие годы после, думая о нем, я видел его лежащим в гробу. Лишь много времени спустя мне удалось воскресить в памяти его истинный облик – мужественного и властного человека, который строго меня воспитывал и обучал ремеслу. Я боялся, что с Бонфортом выйдет то же самое. До сих пор я играл бодрого здорового мужчину в расцвете сил, каким видел его в многочисленных стереозаписях. Если я увижу Бонфорта больным и слабым, это может сказаться на моей игре.

– Не настаиваю, – ответил Клифтон, – вам видней. Можно, конечно, отменить все встречи, но хотелось бы, чтобы вы были на подхвате до его полного выздоровления.

Я чуть было не ляпнул, что император просил меня о том же, однако вовремя прикусил язык. Разоблачение несколько выбило меня из роли. Воспоминание об императоре напомнило еще об одном деле. Я вынул из кармана исправленный список и отдал его Корпсмену:

– Билл, это одобренный вариант для новостных служб. Одно изменение: вместо Брауна – де ла Торре.

– Что?

– Хезус де ла Торре вместо Лотара Брауна. Так пожелал император.

Клифтон удивился, а Корпсмен удивился и разозлился:

– Какая ему разница?! Нет у него такого права, черт бы его побрал!

Клифтон тихо добавил:

– Билл прав, шеф. Как юрист, специализирующийся по конституционному праву, могу вас заверить, что утверждение списка императором – акт чисто номинальный. Вы не должны были позволять ему вносить какие бы то ни было изменения.

Мне жутко захотелось на них гаркнуть; сдерживало лишь успокаивающее влияние личности Бонфорта. Денек нынче выдался тяжелый – несмотря на блестящее выступление, я был раздавлен тем, что недавно произошло. Хотелось сказать Роджу, что, не будь император действительно великим человеком, царственным в лучшем смысле слова, мы бы влипли по-настоящему – исключительно потому, что меня не натренировали как следует! Но вместо этого я раздраженно буркнул:

– Изменение внесено, и ничего больше обсуждать.

– Это ты так полагаешь! – взвился Корпсмен. – А я уже два часа как передал правильный список журналистам! Теперь иди и возвращай все на свои места, ясно? Родж, свяжись еще раз с дворцом, скажи…

– Тихо! – сказал я. Корпсмен заткнулся, и я взял тоном ниже: – Родж, с юридической точки зрения вы, может, и правы, не знаю. Зато знаю, что император в Брауне усомнился. Если кто из присутствующих желает пойти поспорить с императором – пожалуйста. Лично я никуда больше идти не собираюсь. А собираюсь я снять эту допотопную смирительную рубашку, сбросить башмаки, высосать бочку виски и завалиться на боковую.

– Погодите, шеф, – возразил Клифтон, – у вас еще пятиминутное выступление по всеобщей сети с объявлением нового состава правительства.

– Сами объявите. Как мой первый зам в этом правительстве.

Клифтон растерянно заморгал:

– Хорошо…

Но Корпсмен настаивал:

– А с Брауном что делать? Ему ж обещали.

Клифтон глянул на него пристально:

– Я ничего такого не припоминаю. Его, как и прочих, лишь спросили, согласен ли он работать в правительстве, – это ты имеешь в виду?

Корпсмен замялся, словно актер, спутавший роль:

– Конечно. Это все равно что обещание.

– Ничего подобного – пока не объявили состав кабинета.

– Говорю тебе, его объявили. Два часа назад.

– Мм… Билл, боюсь, тебе придется еще раз созвать репортеров и сказать, что ты ошибся. Или хочешь, я их соберу и заявлю, что им по недоразумению достался черновой вариант, не одобренный мистером Бонфортом окончательно. Но сделать это следует до оповещения по всеобщей сети.

– Погоди. А этому – так все и спустить с рук?

Похоже, Билл имел в виду скорее меня, чем Виллема, однако ответ Роджа свидетельствовал об обратном:

– Да, Билл. Сейчас не время устраивать конституционный кризис, не стоит оно того. Ну как, объявишь сам? Или лучше мне?

Повадками Корпсмен напоминал кошку, которая вынуждена подчиняться лишь потому, что ее держат за шкирку. Он скривился и пожал плечами:

– Ладно уж, сам скажу. По крайней мере, сформулирую так, чтобы минимизировать ущерб.

– Спасибо, Билл, – мягко ответил Родж.

Корпсмен направился к выходу. Я окликнул его:

– Кстати, Билл! Раз уж будете говорить с прессой, у меня для нее еще одно заявление.

– А? Что там еще?

– Ничего особенного. – Я буквально с ног валился от усталости. Роль постоянно держала на пределе. – Только скажите им, что мистер Бонфорт простудился и врач прописал ему постельный режим. Я вымотался как собака!

Корпсмен фыркнул:

– Лучше скажу – пневмония.

– Как угодно.

Стоило ему выйти, Родж наклонился ко мне:

– Шеф, я бы так делать не стал. Сейчас самые важные дни.

– Родж, мне правда нехорошо. Можете вечером по стерео об этом упомянуть.

– И?

– Короче, я собираюсь лечь и не вставать. Почему, в конце концов, Бонфорт не может «простудиться» до тех пор, пока он не придет в норму? Каждый выход в этой роли увеличивает вероятность, что кто-нибудь углядит фальшь. Да еще Корпсмен со своими вечными подковырками. Артист не может выкладываться в полную меру, если под руку постоянно тявкают. Так что пора кончать. Занавес!

– Да не обращайте на него внимания, шеф. Я постараюсь, чтобы Корпсмен вам не досаждал. Здесь ведь не в теснотище на корабле – масса возможностей не мозолить друг другу глаза.

– Нет, Родж, я уже все обдумал. И нет, я вас не брошу. Останусь, пока мистер Бонфорт не сможет показаться на людях. Просто на всякий пожарный. – Мне стало как-то не по себе – я вспомнил, что император просил не отступать и что он на меня надеется. – Только мне действительно лучше не вылезать лишний раз. До сих пор все шло гладко. Да, они знают, что на обряд усыновления явился не Бонфорт, однако не смеют об этом заявить и доказать ничего не смогут. Те же люди, возможно, подозревают, что и сейчас вместо него действует дублер, но не знают наверняка. Поскольку не могут исключить, что Бонфорт выздоровел настолько, что смог сегодня прийти на аудиенцию. Верно?

Клифтон вдруг как-то виновато смутился:

– Боюсь, они практически уверены, что вы – дублер, шеф.

– Почему?

– Мы не сказали вам всей правды – не хотели чересчур нервировать. Док Чапек после первого же осмотра сказал: он лишь чудом может встать на ноги к аудиенции. И те, кто его накачал, наверняка это знали.

Я сдвинул брови:

– То есть вы мне голову морочили, говоря, что он идет на поправку. Родж, что с ним? Скажите правду.

– На этот раз я говорил вам правду, шеф. Потому и предлагал навестить его, хотя прежде ваше нежелание с ним встречаться меня более чем устраивало. – Помолчав, он добавил: – Может, пойдете все же с ним побеседуете?

– Мм… Нет.

Причины были прежние. Раз уж придется играть и дальше, пусть хоть подсознание мое не отчебучит какой-нибудь пакости. Изображать нужно человека здорового.

– Тем не менее, Родж, все, что я сказал, остается в силе. Более того, в свете всего, что вы сообщили, это еще существеннее. Если они практически уверены, что сегодня его заменял дублер, то рисковать нельзя. Сегодня мы застали их врасплох, а может, в нынешних обстоятельствах меня невозможно разоблачить. Но не вечно же так будет! Они могут придумать убийственную проверку, которую я не пройду, – и всё, кранты. – Я еще раз оценил обстановку. – Да, лучше мне пока «заболеть» на все оставшееся время. Билл прав – пусть будет пневмония.

Такова уж сила внушения – проснулся я наутро с заложенным носом и резью в горле. Док Чапек выкроил время, чтобы меня подлечить, и к вечеру я вновь почувствовал себя почти человеком. Все же доктор выпустил бюллетень о «вирусном заболевании мистера Бонфорта». Лунные города герметичны и воздухом снабжаются через системы кондиционирования, так что никому не хотелось подцепить воздушно-капельную инфекцию; никто не попытался к мне прорваться. Целых четыре дня я бездельничал, читал библиотеку Бонфорта – и собрания его статей, и просто книги… Я обнаружил, что политика и экономика страшно увлекательны. Никогда б не подумал. Император прислал мне цветы из дворцовой оранжереи – или они были для меня лично?

Не важно. Я бездельничал и наслаждался возможностью быть Лоренцо или даже просто Лоуренсом Смитом. Правда, ловил себя на непроизвольных перевоплощениях, стоило кому-нибудь войти, но тут уж ничего не поделаешь. Необходимости в них, впрочем, не было: приходили лишь Пенни и доктор Чапек, да еще Дэк разок заглянул.

Однако даже страна лотофагов в конце концов надоедает. На четвертый день я устал от своей комнаты не меньше, чем от продюсерских приемных, и затосковал от одиночества. Никто за меня не тревожился, визиты доктора Чапека носили чисто профессиональный характер, а Пенни заходила всего пару раз, и то ненадолго. К тому же она снова перестала называть меня «мистером Бонфортом».

Когда в дверях показался Дэк, я был просто счастлив:

– А, Дэк! Что новенького?

– Да ничего особенного. Пытался одной рукой ремонтировать «Томми», другой – помогать Роджу с его политическими закавыками. Восемь против трех – наживет он себе язву желудка с этой кампанией. – Он уселся на диван. – Политика!

– Слушай, Дэк, а ты-то как влез в это дело? Всю жизнь считал, что «дальнобойщики» политикой интересуются не больше, чем актеры. А ты и подавно.

– И да, и нет. Они и не касаются всей этой ерунды, пока имеют возможность спокойно летать с планеты на планету. Но для этого нужен груз, для груза – торговля, а для выгодной торговли нужна свобода без всяких там таможен и закрытых зон. Свобода! И вот тут уже – политика! Я-то сам начал с объединения «транзитников» – мы добивались, чтобы при трехсторонней торговле не брали пошлину дважды. А это требование было в списке мистера Бонфорта. Дальше одно цеплялось за другое, и вот я уже шесть лет как вожу его яхту, а с последних всеобщих выборов еще и представляю нашу гильдию в Великой Ассамблее. – Дэк вздохнул. – Сам толком не понимаю, как втянулся.

– Наверное, тебе порядком надоело. Будешь снова выставлять свою кандидатуру?

Он вытаращил глаза:

– Чего? Брат, кто не занимался политикой, тот, считай, по-настоящему и не жил!

– Сам же гово…

– Знаю, что говорил! И грубо оно, и грязно иногда, и тяжело, и мелочей надоедливых куча. Однако политика – единственная игра, достойная взрослых людей. Остальное – детские забавы; абсолютно все! – Он поднялся. – Топать пора.

– Да успеешь, Дэк! Посиди еще.

– Не могу. Завтра – сессия Великой Ассамблеи, Родж там один не справится. Вообще прерываться не следовало, дел – гора!

– Правда? Не знал…

Мне было известно, что перед роспуском теперешний состав Великой Ассамблеи должен еще раз собраться и утвердить временный кабинет. Но специально я на эту тему не думал; ведь точно такая же формальность, как и представление списка императору.

– А он сможет сам за это взяться?

– Нет. Но ты не беспокойся. Родж извинится за твое, то есть его, отсутствие и попросит разрешения выступить доверенному лицу, если нет возражений. Потом зачитает речь временного премьер-министра – Билл ее сейчас пишет – и уже от собственного имени внесет предложение утвердить список. Минута. Возражений нет. Список утверждают. Ассамблею распускают на неопределенный срок. Все мчатся домой и принимаются сулить избирателям по две бабы в каждую койку и по сотне империалов каждый понедельник с утра. Рутина. – Дэк перевел дух. – А, чуть не забыл. Какой-нибудь член Партии Человечества предложит от имени Ассамблеи пожелать Бонфорту скорейшего выздоровления и прислать корзину цветов, за что все и проголосуют с лицемерным единодушием. Они-то куда охотней прислали бы венок на похороны Бонфорта. – Он скривился.

– На самом деле все ли так просто? А вдруг не признают полномочий Роджа? Я думал, на сессию нужно явиться лично…

– Ну да, обычно так полагается. Или объявляешь о неучастии, или будь любезен явиться и голосовать. Но это все паразитные шестеренки парламентского механизма. Если завтра Роджу не позволят выступить от имени Бонфорта, им самим же придется дожидаться его выздоровления. Без этого Ассамблею не распустят, и они не смогут всерьез заняться гипнозом избирателей. И так ежедневно без толку собираются, с того самого момента, как Кирога ушел. Эта Ассамблея мертва, как тень Цезаря, но похоронить ее надо конституционно.

– Ясно. А если какой-нибудь идиот упрется?

– Да кому это нужно? Ну, это может спровоцировать конституционный кризис. Но такого не случится.

Тема, похоже, иссякла, однако уходить Дэк не спешил.

– Дэк… А легче вам будет, если я выступлю?

– Да ладно, вздор. Утрясется. Ты ж решил не рисковать больше, разве что совсем уж гореть станем. И я, в общем-то, с тобой согласен. Ты же помнишь поговорку про кувшин, который повадился по воду ходить.

– Да… Но это ведь чисто проходная роль? Реплики расписаны, как в пьесе? Есть ли шанс угодить в ловушку, из которой я не выберусь?

– Да нет. Вообще-то, полагается потом выступить перед прессой, но тут уж можно и сослаться на нездоровье. Выведем тебя служебным ходом и оставим репортеров с носом. – Он усмехнулся. – Правда, на галерку какой-нибудь маньяк может протащить пушку. Мистер Бонфорт ее так и называл: «Линия огня» – с тех пор, как в него оттуда стреляли.

«Хромая» нога вдруг напомнила о себе приступом тупой боли…

– Ты пугаешь меня, Дэк?

– Нет.

– Значит, такова твоя манера обнадеживать… Слушай, только честно: ты хочешь, чтобы я завтра выступил с этой речью? Или нет?

– Конечно хочу! А какого дьявола я, по-твоему, бросил все дела в такой день? Чтоб потрепаться?

Временный спикер постучал председательским молотком, капеллан произнес молитву, старательно избегая каких-либо межрелигиозных расхождений, и наступила тишина. Половина зала пустовала, зато галерка ломилась от туристов.

Мы услышали усиленный динамиками церемониальный стук, и парламентский пристав упер булаву в дверь. Трижды император требовал дозволения войти и трижды получал отказ. Тогда он попросил его впустить; разрешение дали без голосования, на основании общих одобрительных возгласов. Мы встретили Виллема стоя и сели, когда он занял свое место позади стола спикера. Император был в мундире главнокомандующего и, как полагалось, без эскорта, сопровождаемый лишь спикером и парламентским приставом.

Затем я сунул Жезл Жизни под мышку, встал со своего места на передней скамье и, обращаясь к спикеру, словно императора в зале не было, произнес речь. Речь была не та, что написал Корпсмен, – его творчество отправилось в мусорную корзину. Билл состряпал обычную предвыборную речь, коей здесь было не место и не время.

Моя речь была нейтральна и лаконична. Я составил ее из прежних выступлений Бонфорта. Я твердо стоял за хорошие дороги, за хорошую погоду и за то, чтобы все любили друг друга, как мы, добрые демократы, любим своего государя, а он – нас. Вышла настоящая лирическая поэма белым стихом, слов этак на пятьсот. Где не хватило старых речей Бонфорта – я просто импровизировал.

Галерку пришлось призывать к порядку.

Поднялся Родж и предложил утвердить названные мной кандидатуры. Минута. Возражений нет. Клерк опускает белый шар. Когда я вышел вперед в сопровождении соратника по партии и члена оппозиции, то заметил, что депутаты посматривают на часы, гадая, поспеют ли на полуденный шаттл.

Я принес присягу верности императору согласно и в пределах Конституции, поклялся блюсти права и привилегии Великой Ассамблеи, а также права и свободы граждан Империи, где бы те ни находились, и конечно же – отправлять обязанности премьер-министра его величества. Капеллан в одном месте спутал слова, но я его поправил.

Мне казалось, я шпарю без усилий, как монолог под занавес, пока я не заметил, что из-за слез, застилающих глаза, почти ничего не вижу. Когда я закончил, Виллем шепнул:

– Хорошее выступление, Джозеф!

Не знаю, ко мне он обращался или к своему старинному другу… И знать не хочу. Не стирая с лица слез, я повернулся лицом к Ассамблее, дождался ухода Виллема и объявил сессию закрытой.

«Диана лимитед» в этот день пустила четыре дополнительных шаттла. Новая Батавия опустела – в смысле остались лишь двор, с миллион разных сапожников-пирожников да государственные служащие. И костяк нового кабинета.

Раз уж я, невзирая на «простуду», выступил в Великой Ассамблее, прятаться больше не имело смысла. Не может же премьер-министр пропасть неизвестно куда – толки пойдут. А в качестве главы партии, раскручивающей предвыборную кампанию, я был обязан встречаться с людьми, хотя бы с некоторыми. Я и делал, что надо, и каждый день требовал отчета о здоровье Бонфорта. Он шел на поправку, однако медленно. Чапек сказал, если очень уж подопрет, Бонфорт сможет выйти к народу в любое время, но сам он, доктор Чапек, против этого. Бонфорт похудел почти на двадцать фунтов, и с координацией не все еще было ладно.

Родж оберегал нас обоих изо всех сил. Мистер Бонфорт знал теперь, что его подменяют, и поначалу страшно рассердился, но под давлением обстоятельств все же дал добро. Кампанией занимался Родж, советуясь с ним только по вопросам высокой политики и при необходимости передавая его суждения мне. А я уж высказывал их на публике.

Впрочем, мою персону оберегали почти так же тщательно. Увидеть меня было не легче, чем самого засекреченного супершпиона. Кабинет мой по-прежнему находился под скалой, в апартаментах лидера официальной оппозиции – в покои премьер-министра мы не переезжали, так не принято, пока правительство лишь временное. Пройти ко мне из других комнат можно было не иначе как через кабинет Пенни, а чтобы добраться с парадного входа, пришлось бы миновать пять контрольных пунктов. Исключение делалось для немногих избранных, которых Родж проводил обходным туннелем в кабинет Пенни, а оттуда уже ко мне.

Такой порядок позволял перед встречей воспользоваться фарли-досье. Я и при посетителе мог держать его досье перед глазами – в крышку стола вделан был небольшой утопленный экран. Если же визитер имел обыкновение расхаживать по кабинету, я всегда мог вовремя выключить изображение. Экран позволял и многое другое. К примеру, Родж, проводив ко мне очередного посетителя, шел в кабинет Пенни и писал записку, тут же появлявшуюся на экране: «Зацелуйте до смерти, но ничего не обещайте». Или: «На самом деле он хочет только представить жену ко двору – обещайте ему это и гоните в шею». Или даже: «С этим бережней – „трудный“ округ, а сам он умнее, чем кажется. Направьте ко мне, улажу сам».

Не знаю, кто на самом деле управлял Империей. Опытные чиновники, наверное. А на моем столе просто появлялась ежеутренне кипа бумаг, я визировал их размашистой подписью Бонфорта, и Пенни уносила всю кипу к себе. Читать их мне было некогда, и масштабы имперской государственной машины меня иногда ужасали. Однажды по дороге на какое-то совещание Пенни устроила мне, как она выразилась, маленькую прогулку по архиву. Мили и мили бесконечных хранилищ; улей, соты которого ломятся от микрофильмов! А между полками – движущиеся дорожки, чтобы у клерков поход за документом не занимал целый рабочий день.

И это, по словам Пенни, был лишь один сектор! Каталог, сказала она, занимал примерно такую же площадь, как зал Великой Ассамблеи. Тут я искренне порадовался, что работа в правительстве мне не светит – разве что в качестве временного хобби.

Прием посетителей был неизбежной и бесполезной рутиной; решения все равно исходили либо от Роджа, либо – через него – от Бонфорта. Что я действительно делал полезного, так это выступал с предвыборными речами. Пустили слух, будто вирус дал осложнение на сердце и доктор рекомендовал мне на время кампании оставаться на Луне с ее слабым тяготением. Я не хотел рисковать, совершая вояж по Земле, а уж тем более – лететь на Венеру. Окажись я среди толпы избирателей – даже десять фарли-досье не помогут. Не стоило забывать и про головорезов, нанятых «Людьми Дела», – что я могу рассказать после минимальной инъекции неодексокаина в мозг, никому из нас думать не хотелось, мне так уж точно.

Кирога исколесил Землю вдоль и поперек, на каждом шагу выступая по стерео, а то и лично перед толпами избирателей. Родж Клифтон ничуть из-за этого не беспокоился, только плечами пожимал:

– Ну и что? Новых голосов он не добьется, только глотку надсадит. На такие сборища ходят лишь убежденные последователи.

Я искренне надеялся, что Родж знает, о чем говорит. Времени на кампанию было отпущено немного – всего шесть недель со дня отставки Кироги до дня назначенных им выборов. Потому выступать приходилось ежедневно – всеобщая сеть отвела нам времени столько же, сколько и Партии Человечества, другие речи мы записывали и рассылали шаттлами по всем избирательным клубам Империи. Обычно я получал набросок речи – наверное, от Билла, хотя самого его больше не видел, – и доводил до ума. Ее забирал Родж – и вскоре приносил назад с одобрением. Иногда Бонфорт что-нибудь в ней исправлял; почерк его стал еще более неразборчивым.

Поправленные Бонфортом куски я всегда произносил строго по тексту, а в остальных нередко импровизировал. Когда разговоришься, часто на ум приходят более яркие, более живые выражения. Суть поправок я вскоре уловил: Бонфорт всегда убирал из речи лишние определения, делая ее резче, – пусть жуют как есть!

Похоже, у меня стало получаться – исправлений появлялось день ото дня меньше.

С ним я так и не встретился. Чувствовал, не смогу играть, увидев его беспомощным и слабым. И в нашем тесном кругу не одному мне противопоказаны были подобные встречи – Чапек больше не пускал к нему Пенни. Почти сразу после прибытия в Новую Батавию она загрустила, стала рассеянной и раздражительной. Под глазами появились черные круги, как у енота. Я не знал отчего. Решил, что предвыборная гонка да и тревога за здоровье Бонфорта берут свое, однако прав оказался лишь отчасти. Чапек тоже заметил неладное и принял меры. Под гипнозом он обо всем расспросил ее, а затем вежливо, но твердо запретил посещать Бонфорта, пока я не закончу работу и не отправлюсь восвояси.

Бедная девочка чуть не спятила. Она навещала тяжелобольного, которого давно и безнадежно любила, а затем ей приходилось возвращаться к работе с человеком, абсолютно похожим на него, говорящим его голосом, но пребывающим в добром здравии. Было от чего меня возненавидеть!

Выяснив причину ее состояния, старый добрый док Чапек сделал ей успокоительное внушение и велел впредь держаться от комнаты больного подальше. Мне никто ничего не сказал – не мое, видите ли, дело! Однако Пенни повеселела, к ней вернулась былая работоспособность.

А между тем это и меня касалось. По меньшей мере дважды я бы бросил эти тараканьи бега, если бы не Пенни!

Еще мне надо было посещать заседания предвыборного штаба. Сама Партия Экспансионистов была лишь ядром большой разношерстной коалиции, объединенной личным авторитетом Джона Джозефа Бонфорта. Теперь мне вместо него приходилось умасливать партийных примадонн. К таким совещаниям меня готовили с особой тщательностью, и Родж, сидя рядом, предупреждал мои возможные ошибки и отклонения. Но перепоручить это было некому.

Меньше чем за две недели до всеобщих выборов понадобилось распределить на собрании «надежные» округа. Таких, где мы имели стабильную поддержку, было от тридцати до сорока; там мы выдвигали кандидатов, которых прочили на министерский пост, секретарей (кто-нибудь вроде Пенни был куда более ценным сотрудником, если имел право выступать перед Великой Ассамблеей, присутствовать на закрытых заседаниях и тому подобное) и других нужных для партии людей. Бонфорт и сам представлял один из «надежных» округов, что избавляло его от утомительной предвыборной гонки. Клифтон – тоже. И для Дэка такой нашелся бы, но его и так поддерживали собратья по гильдии. Родж как-то намекнул, что стоит мне пожелать – и я, собственной персоной, попаду в списки следующего состава Великой Ассамблеи.

Несколько таких «гнездышек» всегда приберегались для партийных «тягловых лошадок», готовых по первому требованию уйти в отставку, чтобы партия на дополнительных выборах смогла провести в Ассамблею человека, нужного для министерского поста или чего-нибудь в таком роде.

Все это сильно смахивало на раздачу синекур, и Бонфорт, чтобы сохранить коалицию, вынужден был лавировать, стараясь накормить волков и сохранить овец при составлении списка кандидатов прежде, чем представить его в исполнительный комитет. Чтобы оставить себе свободу маневра, все это делалось в последний момент, перед тем как отпечатают бюллетени.

Когда ко мне в кабинет ввалились Родж с Дэком, я трудился над очередной речью, сказав Пенни, чтобы меня не беспокоили, кроме как по совсем экстренным поводам. Накануне Кирога выступал в Сиднее и выдал настолько дикое заявление, что представился удачный случай уличить его во лжи и как следует прищемить ему хвост. Я писал ответную речь сам, не дожидаясь черновика, и очень надеялся, что ее одобрят.

– Вот, слушайте! – Я зачитал им ключевой абзац. – Как оно?

– Да, – согласился Родж, – а шкурой Кироги мы дверь обобьем. Шеф, вот список по «надежным» округам. Хотите глянуть? Нам надо быть на совещании через двадцать минут.

– А, опять! Черт бы побрал эти совещания! А мне точно надо смотреть этот список? Хотите мне что-нибудь про него рассказать?

Тем не менее я быстро просмотрел список. Все кандидаты были знакомы мне по фарли-досье, а некоторые и лично. Почему каждый из них попал сюда, я тоже знал.

И тут в глаза мне бросилось: Корпсмен, Уильям Дж.

Подавив приступ вполне понятной досады, я спокойно заметил:

– Родж, я смотрю, и Билл в этом списке.

– Да, верно. О нем я и хотел сказать. Понимаете, шеф, все мы знаем – у вас с Биллом нелады. Кроме Билла, в этом никто не виноват. И все же… Вы еще не заметили, но у него просто гигантских размеров комплекс неполноценности, вот он и готов любому в глотку вцепиться. Таким образом мы это прекратим.

– Прекратите?

– Да. Он спит и видит себя в парламенте, ведь все мы, кто работает напрямую… э-э-э… с вами, – члены Великой Ассамблеи. И Биллу это постоянно покоя не дает. Он сам как-то, после третьего стакана, жаловался, что он здесь – просто чернорабочий. Понятно, его это угнетает… Вы ведь не против, верно? А от партии не убудет; не такая уж это большая цена за прекращение трений в штаб-квартире.

Я уже совсем успокоился.

– Меня это не касается. С чего я буду возражать, если мистер Бонфорт так хочет?

Заметив быстрый взгляд, которым обменялись Родж с Дэком, я добавил:

– Ведь это он так хочет, верно?

– Родж, скажи ему, – сурово велел Дэк.

– Мы с Дэком сами решили, что так будет лучше, – нехотя признался Клифтон.

– Значит, мистер Бонфорт этого не одобряет? Вы его спрашивали?

– Нет.

– А почему?

– Шеф, ну нельзя его тревожить из-за каждого пустяка! Ведь он старый, больной, измученный человек. Я обращаюсь к мистеру Бонфорту лишь по серьезнейшим политическим вопросам, а тут мы и сами справимся. Этот округ полностью наш, и не важно, кто его представляет.

– Тогда зачем вам мое мнение?

– Мы хотим, чтобы вы знали кто, где и почему. Думали, надо получить ваше одобрение.

– Мое? Вы просите от меня решения, словно я – мистер Бонфорт. Я не он. – Я нервно забарабанил пальцами по столу – совсем как он. – Если вопрос такого уровня, вам все же следует спросить его. А если все это не важно – зачем спрашивать меня?

Родж немного пожевал сигару и объявил:

– Ну хорошо. Я вас ни о чем не спрашивал.

– Нет!

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду «нет». Вы именно спрашивали, значит в чем-то сомневаетесь. Так что если хотите, чтобы я от имени Бонфорта представил этот список в исполнительный комитет, пойдите и спросите его самого!

Некоторое время они молча глядели на меня. Дэк со вздохом сказал:

– Да выкладывай уж все, Родж. Или давай я.

Я ждал. Клифтон вынул изо рта сигару:

– Шеф, у мистера Бонфорта четыре дня назад случился инсульт. Его ни в коем случае нельзя беспокоить.

Я замер и стал читать про себя: «И тучами увенчанные горы, и горделивые дворцы и храмы» и так далее. Немного придя в себя, я спросил:

– А с головой у него как?..

– Полный порядок, но он измучен до смерти. Та неделя в плену совсем его подкосила, мы и не ожидали такого. После инсульта он двадцать четыре часа пробыл в коме. Сейчас пришел в себя, но полностью парализована левая сторона лица и частично тела.

– А что говорит доктор Чапек?

– Полагает, что тромб рассосется и все пройдет. Но и после его придется беречь от нагрузок. Шеф, он действительно серьезно болен. Завершать кампанию придется нам самим.

Я ощутил отзвук того чувства, которое охватило меня, когда умер отец. Я никогда не видел Бонфорта, только получал от него коряво написанные поправки в текстах. Однако я постоянно на него опирался. Меня поддерживало само его присутствие за стеной.

Глубоко вздохнув, я проговорил:

– О’кей, Родж. Постараемся.

– Постараемся, шеф, – он поднялся, – собрание скоро начнется. Как решим с этим?

Он указал кивком на список по «надежным» округам. Я задумался. Может, Бонфорт и впрямь хотел наградить Билла, подарив ему право добавлять к фамилии «Достопочтенный»? Просто чтобы его успокоить. Бонфорт в таком не скупился – не заграждал рта волам молотящим. В одном эссе о политике он писал: «Не то чтобы у меня был такой уж высокий интеллект. Весь мой талант в том, что я нахожу способных людей и не мешаю им работать».

– Родж, давно Билл у него работает? – внезапно спросил я.

– Года четыре. С лишним.

Значит, его работа Бонфорта устраивала.

– С тех пор одни всеобщие выборы уже прошли, так? Почему же Бонфорт еще тогда не ввел Билла в Великую Ассамблею?

– Почему… Не знаю. Не поднимался как-то такой вопрос.

– А когда Пенни стала Достопочтенной?

– Три года назад. На дополнительных.

– Ну что ж, Родж, вот вам и ответ!

– Не понимаю.

– Бонфорт в любое время мог сделать для Билла место в парламенте. Однако не стал. Так что ставьте в список кого-нибудь, кто при необходимости согласится подать в отставку. Если мистер Бонфорт сочтет нужным, всегда успеет назначить дополнительные выборы после выздоровления.

Выражение лица Клифтона не изменилось. Он взял список, сказав лишь:

– Хорошо, шеф.

В тот же день Билл уволился. Наверное, Родж сообщил ему, что фокус не удался. Но, узнав о его уходе, я чуть инфаркт не схватил: только теперь сообразил, что своим упрямством поставил под удар всех. Я сказал об этом Роджу. Тот мотнул головой.

– Но он же знает все! Это с самого начала был его план! Он же столько грязи в лагерь Партии Человечества может приволочь.

– Забудьте вы о нем, шеф. Тля он, конечно, раз бросил все в разгар кампании, и слова-то другого не подберу. Вы, человек посторонний, и то так не поступили. Но – не шакал же! В его профессии не принято выдавать тайны клиентов, даже если навсегда распрощались.

– Ваши бы слова да богу в уши.

– Увидите. И не волнуйтесь понапрасну, работайте себе спокойно.

Следующие несколько дней прошли тихо. Я уже решил, что Клифтон знал Билла лучше, чем я. О нем никаких вестей не было; кампания близилась к концу и становилась все напряженнее. На разоблачение – ни намека. Я начал забывать об инциденте и с головой ушел в составление речей, выкладываясь целиком и полностью. Иногда мне помогал Родж, иногда я сам справлялся. Мистер Бонфорт шел на поправку, однако док Чапек прописал ему полный покой.

Началась последняя неделя кампании. Роджу понадобилось слетать на Землю – некоторые дыры издалека не залатать. Голосуют как-никак в округах, и работа на местах значила теперь больше речей. Тем не менее надо было произносить речи и выступать на пресс-конференциях. Этим я и занимался, а помогали мне Дэк с Пенни. Конечно, с опытом стало легче – на многие вопросы я отвечал не задумываясь.

Роджа ждали назад как раз к очередной пресс-конференции, проводившейся раз в две недели. Я надеялся, он поспеет к началу, хотя справился бы и сам. Пенни со всем необходимым вошла в зал первой и тихонько вскрикнула.

Еще в дверях я увидел, что за дальним концом стола сидит Билл, но, как обычно, оглядев присутствующих, сказал:

– Доброе утро, джентльмены!

– Доброе утро, господин министр, – отвечали многие.

– Доброе утро, Билл, – добавил я, – вот уж не думал вас здесь встретить. Кого вы нынче представляете?

Воцарилась мертвая тишина, все ждали его ответа. Каждый здесь знал, что Билл ушел от нас, а может, его ушли. Он же, ухмыляясь, ответил:

– Доброго утречка, мистер Бонфорт. Я – от синдиката Крейна.

Я уже понял, что за этим последует, но изо всех сил постарался унять тревогу и не дать ему порадоваться моему испугу.

– Что ж, неплохая компания. Надеюсь, они оценят вас по достоинству. Итак, к делу. Вначале – письменные вопросы. Пенни, они у вас?

С этим я разделался в два счета, ответы были обдуманы заранее; потом, как обычно, опустившись на стул, сказал:

– У нас есть время, чтобы еще немного поболтать, джентльмены. Есть еще вопросы?

Задали еще несколько вопросов, и лишь один раз мне пришлось ответить: «Без комментариев». Любому уклончивому ответу Бонфорт предпочитал честное «нет». Поглядев на часы, я заметил:

– На сегодня – все, джентльмены, – и начал подниматься с места.

– Смайт! – крикнул Билл.

Я выпрямился, даже не взглянув в его сторону.

– Эй, «мистер Бонфорт»! Я к вам обращаюсь, мистер дутый Бонфорт – Смайти!

Билл был зол и кричал в полный голос.

На сей раз я взглянул на него с изумлением, как и полагалось важному политическому деятелю, которого оскорбили на людях. Билл ткнул в мою сторону пальцем; лицо его цветом напоминало свеклу.

– Ты самозванец! Актеришка! Жулик!

Представитель лондонской «Таймс», сидевший справа от меня, шепнул:

– Сэр! Может, мне за охраной сбегать?

– Не нужно, – ответил я, – он не опасен.

Билл нехорошо заржал:

– Ага, так я, по-твоему, не опасен, да?! Сейчас поглядим!

– Так я сбегаю все же, сэр, – настаивал «Таймс».

– Сидите, – резко ответил я. – Довольно, Билл. Уйдите лучше по-хорошему.

– Ага, разбежался!

И он взахлеб принялся излагать основные детали всей истории. О похищении, равно как и о своем участии в подмене он ни словом не обмолвился, зато ясно дал понять, что его не уволили, он сам ушел, не желая участвовать в наших махинациях. Подмена, по его словам, была вызвана болезнью Бонфорта. Затем он прозрачно намекнул, что мы сами ее вызвали, посадив Бонфорта на наркотики.

Я слушал терпеливо. Репортеры поначалу смотрели с таким видом, будто невольно стали свидетелями бурного семейного скандала, однако вскоре некоторые начали делать заметки в блокнотах либо вытащили диктофоны.

Когда Билл замолк, я спросил:

– Билл, у вас все?

– А тебе мало?!

– Более чем достаточно. Весьма сожалею, Билл. Это все, джентльмены. Теперь мне пора работать.

– Минуту, господин министр! – выкрикнул кто-то. – Опровержение будет?

– А возбуждение судебного преследования за клевету?

Первый вопрос я решил обсудить позже.

– Нет, никакого преследования. Не хватало на старости лет судиться с больным человеком!

– Кто, я больной?! – Билл так и взвыл.

– Успокойтесь, Билл. Что касается опровержения – не понимаю, что мне следует опровергать. Я видел, некоторые из вас делали записи, однако сомневаюсь, что ваши издатели опубликуют такую дичь. А если и найдется такой издатель – от моего опровержения весь этот анекдот станет только еще смешней. Вы, может, слышали о профессоре, потратившем сорок лет жизни, чтобы доказать: «Одиссею» написал не Гомер, а другой грек, его тезка?

Раздался вежливый смех. Я тоже улыбнулся и пошел к выходу. Билл бегом обогнул стол и ухватил меня за рукав:

– Шуточки шутить?!

Представитель «Таймс» – Экройд, кажется, – его оттащил.

– Спасибо, сэр. – Обращаясь к Корпсмену, я добавил: – Билл, чего вы хотите добиться? Я, как мог, старался уберечь вас от ареста.

– Зови охрану, зови, если хочешь, обманщик! И поглядим, кого из нас скорее посадят! А как тебе понравится, если у тебя возьмут отпечатки пальцев?

Я вздохнул и мысленно подвел черту под своей жизнью.

– Кажется, это уже не смешно. Джентльмены, пора с этим кончать. Пенни, милая, будь добра, пошли кого-нибудь за дактилоскопическим оборудованием.

Я понимал, что тону. Но – черт возьми! – если даже идешь на дно с «Биркенхедом», стой навытяжку до последнего! Даже негодяи стараются уйти красиво.

Но Билл ждать не желал. Протянув руку, он сцапал стакан с водой, из которого перед этим я пару раз отхлебнул:

– К дьяволу оборудование! Этого хватит.

– Я уже говорил вам, Билл: следите за языком в присутствии дамы! А стакан можете взять на память.

– Верно. Еще как возьму!

– Отлично. Берите и проваливайте. Иначе я в самом деле вызову охрану.

Корпсмен наконец убрался. Остальные хранили молчание.

– Извольте, я представлю отпечатки пальцев любому из вас!

Экройд поспешно ответил:

– Да к чему они нам, господин министр?

– Как это «к чему»? Если это сенсация, вы захотите о ней рассказать.

Я продолжал настаивать – Бонфорт поступил бы точно так же. К тому же нельзя быть «слегка» беременным или «малость» разоблаченным. И еще я не хотел отдавать своих друзей в лапы Билла – хоть этим-то я еще мог им помочь.

За оборудованием посылать не стали. У Пенни нашлась копировальная бумага, у кого-то из репортеров – «долгоиграющий» пластиковый блокнот, так что отпечатки вышли превосходно. Я распрощался и покинул зал.

Едва мы вошли в приемную, Пенни упала в обморок. Я донес ее до своего кабинета и уложил на диван, а сам сел за стол и несколько минут просто трясся.

Весь день не могли мы прийти в себя. Мы занимались обычными делами, но только все входящие звонки Пенни отклоняла под разными предлогами. Вечером предстояло еще выступать по стерео, и я уже всерьез подумывал отменить выступление. Однако я оставил новости включенными, и за весь день ни слова не было о той злосчастной пресс-конференции. Я понял: репортеры тщательно проверяют отпечатки, рисковать не хотят – все же премьер-министр, необходимы самые серьезные доказательства. Тогда я решил выступить, раз уж речь написана, да и время эфира объявлено. И даже с Дэком я не мог посоветоваться – он уехал в Тихо-Сити.

Я вложил в эту речь все силы, словно клоун на сцене объятого пламенем театра, старающийся не допустить паники в зале. Едва выключили запись, я спрятал лицо в ладони и разревелся. Пенни гладила меня по плечу, стараясь успокоить. С ней мы за весь день не сказали ни слова об утреннем происшествии.

Родж прибыл ровно в двадцать ноль-ноль по Гринвичу, то есть сразу после моего выступления. Он тут же прошел ко мне, и я ровным, спокойным голосом выложил ему все. Слушал он меня тоже на удивление спокойно, пожевывая потухшую сигару.

Завершив рассказ, я умоляюще посмотрел на него:

– Родж, я ведь должен был дать им отпечатки, понимаете? Не в характере Бонфорта отступать!

– Да вы не волнуйтесь, – ответил Родж.

– Что-о?!

– Не волнуйтесь, говорю. Ответ из Бюро идентификации в Гааге принесет вам малюсенький, зато приятный сюрприз! А бывшему нашему другу – просто громадный, однако ужасно неприятный. И если он взял некую часть своих сребреников вперед, боюсь, как бы ему не пришлось их вернуть. По крайней мере, искренне надеюсь, что этот аванс из него вытрясут.

Я не верил собственным ушам:

– Э-э-э… Родж, но они на этом не успокоятся! Есть десятки других мест. Соцобеспечение и еще много.

– За кого вы нас принимаете? Шеф, я знал, рано или поздно что-нибудь в этом роде произойдет. И с той секунды, как Дэк объявил о начале по плану «Марди Гра», началось глобальное заметание следов. Повсюду. Но я не счел нужным рассказывать об этом Биллу. – Он пососал свою потухшую сигару и, вынув изо рта, осмотрел. – Бедолага Билл.

Пенни тихо ахнула и снова упала в обморок.

10

Мы как-то дотянули до решающего дня. От Билла вестей больше не было; судя по спискам пассажиров, он покинул Луну на второй день после своего фиаско. Может, где-нибудь в новостях о нем и упоминали, я не знаю. Кирога тоже ни словом о той пресс-конференции не обмолвился.

Мистер Бонфорт выздоравливал. Появилась надежда, что после выборов он сможет приступить к выполнению обязанностей. Паралич еще давал о себе знать, но мы придумали, как это объяснить. Сразу после выборов Бонфорт отправится в отпуск, что у политиков в обычае. Отпуск он проведет на борту «Томми», вдали от посторонних глаз. По ходу полета я приведу себя в нормальный вид, и меня переправят на Землю. У шефа же тем временем, как следствие напряженной предвыборной кампании, случится легкий инсульт.

Потом Роджу снова придется перетасовать кое-где отпечатки пальцев, но сейчас это было не к спеху.

В день выборов я был счастлив, словно щенок, забравшийся в шкаф для обуви. Работа завершена, остался последний выход – всего-то пара речей-пятиминуток для всеобщей сети: в одной я величественно принимал победу, в другой мужественно признавал поражение. Все! Записано последнее слово; я схватил Пенни в охапку и расцеловал. Она как будто даже не возражала.

Остался лишь выход на поклоны. Перед расставанием меня, в своей собственной роли, пожелал увидеть мистер Бонфорт. Я ничего против не имел. Теперь, когда все кончено, можно навестить его без всяких опасений. Изображать Бонфорта перед Бонфортом – пожалуй, это может смахивать на пародийный скетч, если я не буду играть всерьез… Впрочем, что я говорю? Серьезная игра – самая суть комедии.

Семейную встречу назначили в верхней гостиной – мистер Бонфорт уже много дней не видел звездного неба, и это его угнетало. Здесь же нам предстояло узнать, чем кончились выборы, и выпить за победу – либо утопить скорбь в вине и поклясться в следующий раз проделать все лучше. Только для меня следующего раза не будет – я в политические игры больше не играю. Не уверен, что вообще выйду еще раз на сцену; пьеса длиной в шесть с хвостиком недель и без антрактов – это, считай, пятьсот обычных спектаклей! Ничего себе марафончик!

Его выкатили из лифта в инвалидной коляске. Я не входил, пока Бонфорта не уложили поудобней на диван: человек вправе не показывать слабость при посторонних. К тому же на сцену следует выходить!

И тут я чуть не вышел из образа. Он был вылитый мой отец! Сходство было чисто «семейным» – друг на друга мы походили гораздо больше, чем он или я на моего отца, – однако несомненным. Да и возраст – он выглядел стариком. Я и не думал, что он настолько постарел. Волосы совсем седые, а исхудал-то!

Мысленно я пообещал во время «отпуска» помочь ему с переходом, с обратной подменой. Конечно, Чапек сможет нагнать ему недостающий вес, а если и нет – есть много способов сделать человека пополней с виду! Волосы его я сам подкрашу… Да еще об инсульте задним числом сообщим – не прошел же он, в самом деле, бесследно! Бонфорт изменился так сильно всего за несколько недель, и надо сделать все, чтобы никто не заподозрил подмену.

Эти мысли прошли краем сознания; меня переполняли чувства! Даже больной и слабый, Бонфорт сохранял всю свою величественность и силу духа. Он вызывал почти священный трепет. Можно почувствовать такое, стоя в первый раз у подножия памятника Аврааму Линкольну. Глядя, как Бонфорт лежит на диване, прикрыв левый бок шалью, я вспоминал и другую скульптуру – раненого льва в Люцерне. Даже в немощи сохранял он силу и гордость – «Гвардия умирает, но не сдается!».

Он посмотрел на меня и улыбнулся ласковой, дружелюбной улыбкой, которую я научился копировать, и движением здоровой руки пригласил подойти поближе. Я точно так же улыбнулся в ответ и подошел. Рукопожатие его оказалось неожиданно сильным; голос звучал сердечно:

– Рад, что мы наконец встретились.

Говорил он немного неразборчиво. Вблизи видно было, что левая сторона лица безжизненно обвисла.

– Высокая честь и большое счастье познакомиться с вами, сэр.

Говоря, я с трудом удержался, чтобы не копировать паралич и неразборчивость речи. Бонфорт внимательно оглядел меня и усмехнулся:

– Мне кажется, что вы со мной уже знакомы.

Я тоже оглядел себя:

– Я старался, сэр.

– «Старался»! У вас все получилось. До чего же странно смотреть на самого себя.

Мне стало вдруг мучительно больно: Бонфорт не осознает, насколько изменился он сам. Я для него и есть «он», а любое изменение – всего лишь следствие болезни, временное и преходящее, не заслуживающее внимания.

Он продолжал:

– Не затруднит вас походить немного по комнате, сэр? Хочу полюбоваться на себя… то есть на вас… В общем, на нас. Хоть разок увижу себя со стороны.

Я прошелся по комнате, сказал что-то Пенни – бедная девочка ошарашенно переводила взгляд с него на меня, – взял бумагу со стола, погладил ключицу, затем – подбородок, поиграл Жезлом…

Он восхищенно наблюдал. Я добавил «на бис»: выйдя на середину, произнес одну из лучших его речей, не пытаясь повторять слово в слово, – импровизировал, заставляя слова перекатываться с грохотом, как частенько делал он, а закончил любимой его фразой:

– Рабу нельзя дать свободу – он должен стать свободным. И точно так же свободного человека нельзя поработить – его можно только убить!

Наступила дивная мертвая тишина, потом грянули аплодисменты. Сам Бонфорт хлопал здоровой рукой по дивану и кричал:

– Браво!

То были единственные аплодисменты, коих я удостоился в этой роли. Зато какие!..

Бонфорт попросил меня придвинуть к дивану кресло и посидеть с ним. Заметив, что он смотрит на Жезл, я протянул его ему:

– Он на предохранителе, сэр.

– Ничего, я знаю, как с ним обращаться.

Осмотрев Жезл, Бонфорт вернул его мне. Я думал, оставит у себя. А раз так, надо будет передать потом через Дэка. Бонфорт начал расспрашивать о моей жизни, затем сказал, что меня на сцене ни разу не видел, однако хорошо помнит отца в роли Сирано. Говорил он четко, но с усилием; я видел, как он старается совладать с мышцами рта.

Он спросил, что я собираюсь делать дальше. Никаких планов у меня не было. Бонфорт кивнул и сказал:

– Решим. Место для вас есть. У нас работы всегда невпроворот.

Но о плате ни слова не сказал, и это мне польстило.

Тут начался очередной отчет о результатах голосования, и Бонфорт перенес внимание на стереовизор. Голосование шло уже двое суток; в первую очередь высказывались жители внешних миров и неорганизованные избиратели; даже на самой Земле «день» выборов, в отличие от астрономического, растягивался аж на тридцать часов. Теперь мы получали сводки из густонаселенных земных округов. Еще вчера мы на голову опережали противника, но Родж говорил, что это еще ничего не значит: внешние миры всегда поддерживали Экспансионистов, а решают всё миллиарды землян, ни разу в жизни не покидавших родной планеты.

Однако важен был и каждый голос внешних миров. Партия Аграриев на Ганимеде одержала верх в пяти из шести тамошних округов, но она входила в нашу коалицию, там Партия Экспансионистов даже для приличия не стала выставлять кандидатов. Куда больше опасений внушала Венера. Венерианцы раздроблены на дюжину непримиримых партий – в силу каких-то тонких теологических разногласий, которых людям не понять. И все же мы рассчитывали на поддержку аборигенов – прямо сейчас или позже, когда они сумеют все же договориться. А голоса внешников-землян и так практически все – за нас. К тому же имперская установка, предписывающая аборигенам выдвигать в парламент только людей, была явной несправедливостью, с которой Бонфорт постоянно боролся, – сей факт тоже должен был содействовать успеху на Венере. Хотя не берусь сказать, сколько голосов мы потеряли из-за этого на Земле.

Гнезда Марса пока ограничивались присутствием в Ассамблее своих наблюдателей, так что от Марса нам нужны были лишь голоса живущих там людей. У нас на Марсе была популярность, у противника – власть. Но при честном подсчете голосов мы рассчитывали на победу с разгромным счетом.

Дэк сидел рядом с Роджем и что-то считал на логарифмической линейке. Родж разложил большой лист бумаги с какими-то его собственными формулами. Больше десятка вычислительных центров по всей Солнечной системе занимались сейчас тем же самым, однако Родж предпочитал собственный метод. Как-то он хвастал, что может просто прогуляться по округу, разнюхивая обстановку, и определить результат с точностью до двух процентов. А что – такой может.

Док Чапек сидел позади, сложив руки на животе, обмякший, как дождевой червяк на крючке. Пенни нервно расхаживала по комнате, разносила нам выпивку и в нетерпении гнула в руках какую-то шпильку. На нас с мистером Бонфортом она старалась не смотреть.

До сих пор мне никогда не приходилось бывать на партийных посиделках в ночь выборов, и обстановка здесь значительно отличалась от чего бы то ни было. Все вокруг было пронизано уютной теплотой. Страсти улеглись. И кажется, уже не очень важно, какими будут результаты: мы сделали все, что могли, вокруг – друзья, и на какое-то время не осталось насущных тревог, только общее волнение, и приходившие сводки были словно глазурь на торте.

Никогда еще не было мне так хорошо.

Родж оторвался от своего листа, глянул на меня, затем – на мистера Бонфорта:

– Континент серединка на половинку. Американцы пробуют воду, прежде чем перейти на нашу сторону; единственное, что их заботит, – насколько глубоко.

– Можно уже сказать нечто определенное?

– Нет еще. Голосов-то у нас хватает, но количество мест в ВА еще не определилось – плюс-минус полдюжины. – Он поднялся. – Пойду-ка я в город, прогуляюсь.

Вообще говоря, идти следовало мне, раз уж я был «мистером Бонфортом». В ночь выборов лидер партии просто обязан появиться в штабе, однако именно там меня легко могли раскусить. «Болезнь» на время кампании избавляла меня от таких посещений, тем более не было смысла рисковать сейчас. Придется Роджу пожимать руки, раздавать улыбки направо и налево и позволять взвинченным бесконечной бумажной возней девушкам вешаться себе на шею и плакать в жилетку.

– Через час вернусь.

Сначала банкет хотели организовать внизу, пригласив весь персонал и конечно же – Джимми Вашингтона, но таким образом мистер Бонфорт лишался возможности в нем участвовать, а это никуда не годится. Поэтому вечеринку устроили для узкого круга посвященных. Я поднялся:

– Родж, я с вами. Поприветствую гарем Джимми Вашингтона. У них сейчас небось тоже праздник.

– Вы с ума сошли? Вовсе не обязательно…

– Но дело стоит того, так? И ничего страшного в этом нет.

Я обратился к мистеру Бонфорту:

– Как вы полагаете, сэр?

– Я был бы очень признателен.

Спустившись на лифте, мы прошли чередой пустующих комнат. В них стояла мертвая тишина, но, миновав мой кабинет и приемную Пенни, мы попали в форменный бедлам. Стереовизор, принесенный по случаю торжества, гремел во всю мощь, пол был усеян мусором, присутствующие кто выпивал, кто курил, кто – и то и другое сразу. Даже Джимми Вашингтон слушал отчет с бокалом в руке. Он его даже не пригубил – Джимми вообще не пил и не курил, – скорее всего, кто-то просто сунул бокал ему в руки, а он из приличия взял. Джимми отлично умел вписаться в любую обстановку.

Я в сопровождении Роджа обошел всех, с искренней теплотой поблагодарил Джимми и извинился за то, что не могу задержаться подольше.

– Пойду разложу старые косточки на чем-нибудь помягче, Джимми. Извинись за меня перед ребятами, хорошо?

– Слушаю, сэр. Вам и вправду необходимо следить за своим здоровьем, господин министр.

Я отправился обратно, а Родж пошел с поздравлениями дальше.

Едва я ступил на порог, Пенни прижала палец к губам, прося не шуметь. Бонфорт задремал, и стерео приглушили. Дэк, прислонясь ухом к динамику, записывал на большой лист бумаги сведения к приходу Роджа. Доктор Чапек сидел на том же месте. При виде меня он кивнул и поднял бокал.

Я попросил у Пенни виски с водой и прошел на балкон. По часам ночь уже наступила; снаружи тоже было темно. Чуть ущербная Земля нависала надо мной в окружении россыпи звезд – точь-в-точь бриллианты в витрине «Тиффани». Чтобы немного прийти в себя, я отыскал Северную Америку и попытался найти ту маленькую точку, что покинул несколько недель назад.

Вскоре я вернулся в комнату: ночь на Луне – довольно угрюмое зрелище. Чуть позже вернулся Родж и молча засел за бумаги. Бонфорт уже проснулся.

И вот настало время подведения итогов. Все затаили дыхание, изо всех сил стараясь не мешать Роджу с Дэком; минуты тянулись, словно часы. Наконец Родж отодвинул свое кресло от стола.

– Уф! Все, шеф, – сказал он, не оборачиваясь. – Наша взяла. Перевес – семь мест минимум. А может, и девятнадцать. А может, и больше тридцати!

Бонфорт ответил не сразу. Голос его звучал совсем тихо:

– Вы уверены?

– Абсолютно. Пенни, переключи на другой канал, посмотрим, что там делается.

Я не мог вымолвить ни слова. Прошел к дивану, присел рядом с Бонфортом; он, совсем как отец, похлопал меня по руке, и оба мы повернулись к стереовизору. Пенни сменила канал:

– …Никаких сомнений, ребята! Восемь механических черепушек говорят «да», КЮРИАК говорит: «возможно». Партия Экспансионистов одержала решительную…

Другой канал:

– …Подтвердил свой временный пост на ближайшие пять лет. Нам не удалось связаться с мистером Кирогой, однако его генеральный представитель в Новом Чикаго заявил, что сегодняшняя ситуация не может…

Родж поднялся и направился к видеофону. Пенни выключила звук. Диктор на экране безмолвно шевелил губами – повторял все то же самое, но в других выражениях.

Родж вернулся, Пенни снова прибавила звук. Диктор еще продолжал, затем остановился и вгляделся в поданную ему записку. Наконец, широко улыбнувшись, он поднял глаза:

– Друзья! Сограждане! Предлагаю вашему вниманию выступление премьер-министра!

И тут пошла запись моей победной речи!

Я сидел, просто упиваясь ею. В голове царила невообразимая кутерьма, но эмоции – только приятные, до болезненности даже. Над этой речью я как следует потрудился, самому нравится. На экране я выглядел усталым, взмокшим, но торжествующим – ни дать ни взять прямая трансляция!

Я как раз дошел до слов:

– Идемте же вперед вместе – ради свободы для всех…

За спиной раздался стон.

– Мистер Бонфорт, что с вами? – воскликнул я. – Док! Док! Скорей сюда!

Мистер Бонфорт хватался за меня правой рукой и что-то настоятельно пытался сказать, но все тщетно. Губы и язык отказывались работать, и даже его несгибаемый дух не мог принудить слабую плоть к действию.

Я обнял его, и тут у него началось дыхание Чейн-Стокса… Вскоре он перестал дышать совсем.

Дэк с Чапеком погрузили тело в лифт. Я им помочь не мог. Родж подошел ко мне, потрепал по плечу, стараясь успокоить, затем тоже удалился. Пенни ушла вслед за ним. Оставшись в одиночестве, я опять вышел на балкон. Захотелось вдруг подышать свежим воздухом – на балконе он, конечно, был из того же кондиционера, но все же казался посвежей.

Они убили его. Враги расправились с ним вернее, чем если бы нож в сердце всадили! Несмотря на все наши усилия, они в конце концов дотянулись до него. «Убийство из убийств!»

Я ощущал смерть внутри себя. Потрясение заставило оцепенеть: только что я видел, как умер «я сам», снова видел смерть отца. Понятно, почему так редко удается спасти кого-нибудь из сиамских близнецов. Я был опустошен.

Не помню, долго ли я так стоял. К жизни меня вернул оклик Роджа:

– Шеф?

Я резко обернулся:

– Родж! Не зовите меня так больше! Пожалуйста!

– Шеф, – настаивал он, – вы ведь знаете, что нужно сделать, верно?

Закружилась голова. Лицо его расплывалось, словно в тумане. Я не знал, что нужно делать! Я не хотел этого знать!

– О чем вы?

– Шеф, человек умер, но представление продолжается! Теперь вы не можете уйти!

Бешено стучало в висках. Комната плыла перед глазами. Казалось, он раскачивается – ближе-дальше – ближе-дальше, а голос продолжал звучать:

– …Лишили его шанса окончить начатое. Вы должны сделать это ради него. Вы дадите ему вторую жизнь!

Я затряс головой, изо всех сил пытаясь собраться с мыслями:

– Родж, вы сами не понимаете, что несете! Это нелепо! Смешно! Я не политик, я всего лишь актер – до мозга костей! Я умею строить рожи и потешать публику – больше я ни на что не годен!

К своему ужасу, я осознал, что говорю голосом Бонфорта. Родж, не отрываясь, смотрел на меня:

– По-моему, вы до сих пор великолепно справлялись.

Я старался говорить собственным голосом и обрести контроль над ситуацией:

– Родж, сейчас вы расстроены. Успокойтесь – ведь потом сами над собой посмеетесь! Вы правы, представление должно продолжаться. Но не так же! Правильный и единственно возможный путь – вам самому принять эстафету. Вы победили на выборах, получили большинство в парламенте. Вступайте в должность и претворяйте его программу в жизнь!

Не отрывая взгляда от меня, Родж печально покачал головой:

– Я так и поступил бы, если б мог, именно как вы говорите. Но я не смогу, шеф. Вы же помните, какая грызня поднималась на заседаниях исполнительного комитета? Только вы держали их в узде! Вся коалиция стоит на силе духа и авторитете одного человека. И если вы просто отмахнетесь сейчас – все, ради чего он жил, ради чего умер, пойдет прахом!

Возразить было нечего. Вероятнее всего, Родж прав; я за последние полтора месяца начал разбираться во всех этих пружинах и шестернях.

– Родж, хотя бы и так, но вы просите невозможного! Мы не провалились до сих пор только потому, что меня показывали лишь в тщательно срежиссированных условиях. И то нас чуть не поймали! А тянуть это неделю за неделей, месяц за месяцем, год за годом, если я вас правильно понял… Это нереально! Я просто не выдержу! Не могу!

– Можете! – Он, наклонившись ко мне, продолжал напористо: – Мы все обдумали и возможные трудности представляем не хуже вас. Но мы дадим вам возможность врасти в него целиком! Для начала две недели – да что две, месяц в космосе, если хотите! Дневники, записные книжки, школьные тетради наконец – вы им насквозь пропитаетесь! И не забывайте: с вами – мы!

Я молчал. Он продолжал:

– Послушайте, шеф, вы же прекрасно знаете: политик – вовсе не один человек, он – команда, сплотившаяся вокруг него, его убеждений и целей. Наша команда теперь без капитана, но сама-то она осталась! Просто нужен новый капитан!

На балкон вышел Чапек. Когда он успел вернуться, я не заметил.

– Вы, док, я так понимаю, тоже «за»?

– Да.

– Это ваш долг, – добавил Родж.

Чапек тихо проговорил:

– Я бы не стал так говорить… Но надеюсь, вы сами к этому придете. И, черт меня побери, я не буду притворяться голосом совести. Я верю в свободу воли. Понимаю, странно, конечно, слышать из уст медика столь легковесный довод… – Он обратился к Клифтону: – Лучше нам уйти пока, Родж. Он все понимает, так пусть решает сам.

Однако побыть в одиночестве мне не удалось – стоило им уйти, явился Дэк. Спасибо, хоть он не стал называть меня шефом.

– Привет, Дэк.

– Привет-привет…

Некоторое время он молча курил и глазел на звезды. Затем повернулся ко мне:

– Старичок, мы много пережили вместе. Теперь я тебя знаю и так скажу: если тебе когда-нибудь понадобятся деньги, лишняя пара кулаков или ствол – только свистни! Помогу всем, чем только можно, и без всяких вопросов! Захочешь уйти сейчас – ни слова в упрек не скажу и хуже думать о тебе не стану. Ты очень много сделал.

– Спасибо, Дэк.

– Еще словечко – и я испаряюсь. Пойми только: если ты решишь сейчас, что не в силах работать дальше, те скоты, что промыли ему мозги, победят! Победят, несмотря ни на что!

Он ушел.

Голова разрывалась под напором противоречивых мыслей. Мне вдруг стало ужасно себя жаль: это нечестно, в конце концов! У меня – своя жизнь! Я еще в самом расцвете сил, сколько театральных успехов меня ждет! Ну, справедливо ли требовать, чтобы я похоронил самого себя, долгие годы играя в жизнь другого? Меня забудет публика, забудут агенты и продюсеры – решат, скорее всего, что я умер.

Это непорядочно. Они просят слишком многого.

Немного погодя я успокоился и выкинул все из головы. Земля-матушка, неизменно прекрасная, по-прежнему сияла в небе. Что-то там кроты поделывают в ночь после выборов? Марс, Венера и Юпитер висели на веревочке зодиака. Ганимеда, конечно, видно не было, как и далекого Плутона с его маленькой одинокой колонией…

«Миры надежд» – называл их Бонфорт.

Но Бонфорт умер. Ушел от нас. Эти скоты отняли у него право, данное каждому из нас самой Природой, – и вот он мертв, задолго да назначенного срока.

И меня просят воссоздать его, подарить ему вторую жизнь…

Способен ли я на это? Смогу ли дорасти до его уровня? Чего он сам ждал бы сейчас от меня? И как поступил бы, окажись на моем месте? Пока продолжалась кампания, я не раз задавал себе вопрос: «А что сделал бы Бонфорт?»

Кто-то вошел. Оглянувшись, я увидел Пенни.

– Теперь тебя послали? Уговаривать послали, да?

– Нет.

Добавить к этому она ничего не захотела, да и от меня, похоже, ничего не ждала. Мы даже не смотрели друг на друга. Молчание затягивалось, и наконец я решился:

– Пенни! А если я попробую – ты мне поможешь?

Она внезапно повернулась ко мне:

– Да! Конечно, шеф, я помогу!

– Тогда попробую, – смиренно проговорил я.

Я написал все это еще двадцать пять лет назад в попытке упорядочить свои смятенные мысли. Старался изложить все, как было, и себя не щадить, поскольку записки предназначались только для меня и для моего психотерапевта, доктора Чапека. Странно сейчас, через четверть века, читать эти сентиментальные, немного наивные строки – я был тогда почти юношей. Отлично помню этого молодого человека, хотя с трудом могу представить, что он – и есть я. Жена моя Пенелопа заявляет, что помнит его гораздо лучше – ведь больше она никогда никого не любила. Так сильно меняет нас время.

Я обнаружил, что прежнюю жизнь Бонфорта помню лучше своей собственной – то есть того юного бедолаги, Лоуренса Смита, или Великого Лоренцо, как он любил себя рекомендовать. Может, я не в своем уме? Шизофрения или еще что-нибудь? Даже если так!.. Чтобы сыграть подобную роль, а затем подарить Бонфорту вторую жизнь – просто необходимо было в некотором роде сойти с ума и подавить в себе жалкого актера…

В общем, безумие или еще что – однако я точно знаю, что был им когда-то, пока он еще существовал. Как актер он не смог добиться особенного успеха, – думаю, иногда его охватывало самое настоящее безумие. Да и умер он весьма нелепо: я храню пожелтелую от времени вырезку, в которой говорится, будто он «найден мертвым» в номере одного из отелей Джерси-Сити: передозировка снотворного. Возможно, несчастный юноша пошел на это от отчаяния – его агент заявил, что предложений для него не поступало уже несколько месяцев. На мой взгляд, все же не следовало писать, будто он остался без работы. Если это и не клевета, то во всяком случае жестокость! Датировка статьи, между прочим, доказывает, что ни в Новой Батавии, ни где-нибудь еще во время избирательной кампании пятнадцатого года он быть не мог.

Наверное, лучше просто сжечь эту бумажонку.

Из тех, кто знал правду, в живых сегодня остались лишь Дэк да Пенелопа. Да еще, пожалуй, те, кто убил тело Бонфорта.

Премьер-министром я побывал уже трижды, и нынешний срок, наверное, последний. В первый раз я слетел, когда мы все-таки ввели инопланетян – народы Венеры, Марса и спутников Юпитера в Великую Ассамблею. Однако они и по сей день имеют там представителей, а меня избрали снова. Люди не выносят реформ в больших дозах, иногда им нужна передышка, но реформы остаются! Люди вообще не хотят перемен, никаких перемен, да и ксенофобия укоренилась очень глубоко. Но все же мы идем вперед – куда деваться, раз уж хотим достичь звезд?

Снова и снова я спрашиваю себя: «А что сделал бы Бонфорт?..» Не уверен, что всегда верно отвечаю на свой вопрос (хотя никто, как я, не изучал его труды), но, исполняя его роль, всегда стараюсь держаться на должном уровне. Давным-давно кто-то – кажется, Вольтер – сказал: «Если Сатана когда-нибудь займет место Бога, ему придется перенять и атрибуты божественности».

А об утраченной профессии я никогда не жалел. Вообще-то, я с ней и не расставался, тут Виллем был прав. Овации – не единственная похвала, и после хорошего представления на душе всегда тепло. Наверное, я пытался создать идеальное творение. Может быть, мне не совсем это удавалось, однако, думаю, отец сказал бы, что «спектакль был на уровне».

Нет, я не жалею ни о чем, хотя и был прежде не в пример счастливее – по крайней мере, мне гораздо крепче спалось. Зато – какое громадное удовлетворение выкладываться по полной ради миллиардов людей.

Возможно, их жизнь и не имеет космического значения, но у них у всех есть чувства. Не стоит их огорчать.

Звездный десант

Посвящается «сарджу» Артуру Джорджу Смиту – солдату, гражданину, ученому – и сержантам всех времен, не жалевшим труда, чтобы воспитать из мальчиков мужчин

1

Вперед, обезьяны! Вы что, хотите жить вечно?

Неизвестный сержант, 1918

Перед десантированием я всегда трясусь от страха. Конечно, сначала меня подвергают медикаментозной и гипнотической обработке, и это подразумевает, что бояться я не способен в принципе. Пока я спал, бортовой психиатр изучал волны моего мозга и задавал дурацкие вопросы, а потом объяснил: это никакой не страх и вообще ничего серьезного, ретивая скаковая лошадь перед стартовыми воротами тоже дрожит от нетерпения.

Не знаю, что и сказать, – в шкуре скаковой лошади не побывал. Но факт остается фактом: каждый раз перед высадкой меня бьет проклятый мандраж.

За полчаса до начала высадки мы собрались в десантном трюме «Роджера Янга», и командир взвода устроил нам проверку. На самом деле он временно исполнял обязанности взводного, поскольку лейтенанта Расчека мы потеряли в последнем бою. Штатная же должность борт-сержанта сверхсрочной службы Джелала – заместитель командира взвода.

Джелли был финско-турецкого происхождения, родом с Искандера, который обращается вокруг Проксимы. Чернявый и низкорослый, он смахивал на клерка. Но однажды этот «клерк» у меня на глазах управился с двумя разбушевавшимися рядовыми, да какими здоровенными! Ему пришлось вскинуться на цыпочки, чтобы схватить их за грудки и стукнуть головами. Грохот был такой, будто кокосовые орехи со всей дури шарахнули друг о дружку, а затем сержант отошел, позволив буянам растянуться на палубе.

В личное время он был неплохим парнем для сержанта, даже позволял называть себя «Джелли» в лицо. Конечно, не новичкам позволял, а только тем, у кого на счету минимум одна боевая высадка. Но сейчас он находился при исполнении.

Каждый из нас должным образом проверил свое оружие и экипировку – лучше тебя самого о твоей шкуре никто не позаботится. Потом временный взводный сержант прошелся вдоль строя и тщательно всех осмотрел, а теперь этим занялся Джелли – лицо суровое, от глаз не укроется ничто. Он задержался возле стоящего передо мной солдата, нажал на его поясе кнопку биометрического датчика:

– Выйти из строя!

– Сардж, ну пожалуйста! Это же просто насморк. Доктор сказал…

– «Сардж, ну пожалуйста!» – передразнил Джелли. – Доктор с нами не прыгает. И ты не прыгнешь, с температурой на полтора градуса выше нормы. Недосуг мне с тобой болтать перед высадкой. Выйти из строя!

Охваченный злостью и досадой, Дженкинс убрался из трюма. Я тоже огорчился, но не за него, а за себя. Гибель лейтенанта вызвала смещение по вертикали, я стал заместителем командира второй секции, а теперь в ней образовалась дырка, и некем ее заткнуть. Вопрос: если в бою кому-то из нас придется туго, кто явится на выручку?

Джелли больше никого не отстранил. Он вышел на середину строя, обвел нас взглядом и грустно покачал головой:

– Обезьянья стая, да и только. Если внизу вы все «купите ферму», может быть, командование начнет с чистого листа и соберет роту, о которой мечтал лейтенант. Хотя вряд ли – не тот нынче солдат пошел.

Джелли вытянулся в струнку и прорычал:

– Обезьяны! Мой долг – напомнить, сколько стоит государству мобильный пехотинец. Скафандр, оружие, боеприпасы, приборы, обучение и все прочее, в том числе жратва от пуза, – это полмиллиона с гаком. Добавляем тридцать центов – реальную стоимость любого из вас – и получаем умопомрачительную сумму. – Он грозно выпучился на шеренги и потребовал: – Так что соизвольте доставить ее назад! Мы можем легко найти замену вам, но не вашим модным костюмчикам. В моем взводе герои без надобности. Лейтенант тоже не ценил подвигов. Вам поручена работа, вы спуститесь на грунт и сделаете все как положено. А сыграют отбой – ушами не хлопать! По порядку номеров – галопом к точке эвакуации. Что неясно? – Он опять состроил свирепую мину. – Считается, что план боя вы знаете. Но тут не у всех имеются мозги, которые можно обучать под гипнозом, поэтому повторю вкратце. Высадка в две волны, расчетная дистанция между ними – две тысячи ярдов. Сразу по приземлении взять пеленг на меня, определить дистанцию до обоих соседей, одновременно найти укрытие. Вы уже потеряли десять секунд, и теперь ваша задача – громить все доступные цели, пока не приземлятся фланговые.

Он говорил, в частности, обо мне. Заместитель командира секции должен находиться на левом фланге, без локтевого соприкосновения с одного боку. Меня затрясло.

– Как только они доберутся до грунта, вы все бросаете и выпрямляете цепи, равняете интервалы. Двенадцать секунд. Теперь в атаку – прыжками, чет и нечет. Замы командиров секций управляют охватом. – Он посмотрел на меня. – Если все сделаете как надо, в чем я сомневаюсь, фланги сомкнутся в тот момент, когда придет сигнал к отходу… И тогда – домой. Вопросы?

Вопросов не последовало – впрочем, как всегда.

– И последнее, – добавил Джелли. – Это всего лишь налет, а не полноценный бой. Демонстрация огневой мощи и запугивание. Наша задача – внушить противнику, что мы способны уничтожать его города. Хоть мы и воздерживаемся от ковровых бомбежек, он не должен заблуждаться насчет своей безопасности. Пленных не брать, убивать только в крайнем случае. Но в зоне нашей операции должна остаться выжженная земля. Чтобы ни один раздолбай не вздумал вернуться с неистраченным боекомплектом. Что неясно?

Он взглянул на хронометр.

– У «хулиганов Расчека» серьезная репутация, ее необходимо беречь. Покупая ферму, лейтенант приказал передать, что всегда будет приглядывать за вами, ни на минуту из виду не упустит… И он ждет, что вы покроете славой свои имена! – Джелли оглянулся на сержанта Мильяччо, командира первой секции. – Пять минут для Падре.

Некоторые парни вышли из строя и опустились на колени перед Мильяччо. Причем не только его единоверцы. Мусульмане, христиане, гностики, иудеи – все, кто хотел получить от него напутствие перед высадкой.

Я слыхал, что раньше в некоторых подразделениях капелланы не воевали наравне с остальными солдатами, и это просто не укладывалось у меня в голове. Нет, правда, разве может священник благословить человека на дело, которым сам заниматься не хочет? Не важно, как с этим обстояло у других, а в мобильной пехоте десантируются и сражаются все: и капеллан, и повар, и даже писарь Старика. Когда мы умчимся по трубам, на борту не останется ни одного «хулигана», кроме Дженкинса, конечно, но это не по его вине.

Я не пошел к капеллану. Да и раньше не подходил перед высадкой, боялся, что будет замечена моя дрожь. Ничто не мешает Падре благословить меня дистанционно, со своего места.

Но он, отпустив последнего из паствы, подошел ко мне и прижал свой шлем к моему, чтобы не услышали посторонние.

– Джонни, – тихо обратился он, – сегодня ты идешь в бой унтер-офицером.

– Ага. – Вообще-то, я такой же унтер, как Джелли – офицер.

– Вот что я тебе скажу, Джонни: не спеши покупать ферму. Свою задачу ты знаешь, просто выполни ее. Сделай, что должен, и только. Не пытайся заслужить орден.

– Хорошо, не буду. Спасибо, Падре.

Мильяччо что-то тихо добавил на незнакомом мне языке, похлопал по плечу и отошел к своей секции.

– Отставить разговоры! – рявкнул Джелли, и мы все замерли. – Внимание, взвод!

– Секция! – эхом вторили Мильяччо и Джонсон.

– Посекционно! К правому и левому борту! Приготовиться к десантированию!

– Секция! Занять капсулы! Пошли!

– Отделение! – Мне пришлось дождаться, когда четвертое и пятое отделения займут свои капсулы и уедут по пусковой шахте.

Наконец у правого борта показалась моя капсула. Интересно, древние вояки тоже тряслись, когда забирались в троянского коня? Или только у меня такая дурная привычка?

Джелли проверил крепления у каждого бойца, а мои застегнул собственноручно. При этом наклонился ко мне и сказал:

– Соберись, Джонни. Всё как на учениях.

Он опустил крышку, и я остался один.

Всё как на учениях? Ну да, как же. Я перестал бороться с дрожью.

В шлемофонах зазвучал доклад Джелли из осевой шахты:

– Рубка! «Хулиганы Расчека» к десантированию готовы.

– Семнадцать секунд, лейтенант, – услышал я жизнерадостное контральто шкипера и отметил, что Джелли назвали лейтенантом.

Что ж, наш командир мертв, и Джелли может унаследовать его звание и должность, но мы-то по-прежнему «хулиганы Расчека».

– Удачи, мальчики.

– Спасибо, капитан.

– Держитесь! Пять секунд.

Я был весь перетянут ремнями: крепления на животе, на лбу, на лодыжках. Но трясся сильнее, чем раньше.

Когда меня сбросят, станет полегче. До тех пор буду лежать в кромешной мгле, спеленутый, точно мумия, для защиты от перегрузок, едва способный дышать. Если снять шлем, что в принципе невозможно, задохнешься мигом – капсула заполнена азотом. Вдобавок она уже несется в пусковой шахте, и если корабль погибнет до того, как ты вылетишь наружу, – не успеешь даже помолиться, сразу умрешь, совершенно беспомощный, не способный даже шевельнуться. Вот это бесконечное ожидание во мраке и вызывает мандраж. В голову лезут мысли о том, что о тебе забыли, что корабль продырявлен, что он, мертвый, обречен вечно кружиться на орбите, а ты пока жив только потому, что в баллонах скафандра есть воздух. Если же ты на спиральной орбите, у тебя только два варианта: сгореть по пути к планете или разбиться об нее всмятку.

Но вот заработала программа торможения корабля, и мне стало не до страхов. Шутка ли, восемь g, а то и десять! Когда пилот – женщина, о комфорте не стоит мечтать. Обязательно останутся синяки на коже в местах ее соприкосновения с креплениями. Да-да, я в курсе, что женщины пилотируют лучше, чем мужчины. Они шустрее реагируют, не так чувствительны к перегрузкам. Женщина быстрее доставит тебя на позицию, быстрее эвакуирует, тем самым повысив твои шансы, а заодно и свои. Но все же мало приятного, когда на позвоночник наваливается вес, десятикратно превосходящий твой собственный.

Тем не менее я должен признать, что капитан Деладре свое дело знала туго. После того как «Роджер Янг» прекратил торможение, она не потеряла ни секунды. Я тотчас услышал ее отрывистую команду:

– Осевая шахта – выброс!

И ощутил два толчка отдачи, означающие, что сброшены Джелли и его временный взводный сержант.

И тотчас:

– Левая, правая шахты – выброс!

Это уже пошли на высадку мы, остальные.

Бум! – и капсула рывком продвигается вперед. Бум! – и она опять смещается, точно патрон в трубчатом магазине старинного ружья. Да, наши капсулы – те же самые патроны… Только у ружья три ствола – одинаковые пусковые шахты в брюхе десантного космолета. В каждой капсуле хватает места – я бы сказал, едва хватает – для пехотинца в полной боевой экипировке.

Бум!

Прежде я всегда шел третьим номером, теперь я «хвостовой Чарли», десантируюсь замыкающим. На этом этапе у меня очень скучная роль, даром что капсулы отстреливаются ежесекундно. Пытаюсь считать: бум! – двенадцать, бум! – тринадцать, бум! – четырнадцать (звук немного другой: капсула, в которой должен был лежать Дженкинс, пуста).

И наконец – дзинь! – настал черед моему «патрону» зайти в «патронник».

УАМ-БУ-У-У! – свирепый толчок; по сравнению с ним тормозной маневр нашего капитана – просто любовная ласка.

И вдруг – ничего!

Совсем ничего. Ни звуков, ни давления, ни веса. Парю в темноте и невесомости… свободное падение на планету, которую доселе в глаза не видал. До эффективной атмосферы миль тридцать. Зато меня больше не трясет. Самое мерзкое – ожидание на борту корабля, а снаружи совсем не страшно. Если что-то не заладится, ты даже не успеешь это осознать. Выяснять будешь уже на том свете.

Капсула закачалась и завихляла, потом выровнялась. Вернулся вес… он быстро рос, пока не стал моим полным весом для этой планеты (здесь 0,87 g, сказали нам на инструктаже), когда капсула достигла равновесной скорости для верхних разреженных слоев атмосферы. Если пилот – подлинный художник своего дела, а капитан принадлежала именно к такой породе, он введет корабль в стратосферу и затормозит с тем расчетом, чтобы твоя скорость при выбросе точно соответствовала скорости вращения планеты на этой географической широте. Капсула с десантником внутри тяжела и через высотные струйные течения проходит без значительного смещения курса. И все равно четкий строй взвода ломается сразу после выброса, сквозь атмосферу капсулы летят аморфным роем. Слабый пилот еще больше усугубит проблему, так широко разбросав штурмовую группу, что она не сможет собраться для эвакуации, и уж какое тут выполнение боевой задачи. Чтобы пехотинец сражался, кто-то должен доставить его на поле боя. Наверное, хорошие пилоты на войне не менее важны, чем наш брат стрелок.

Судя по тому, как мягко моя капсула вошла в атмосферу, капитан обеспечила ей практически нулевой горизонтальный вектор. Я мог только порадоваться – и за мой взвод, который приземлится плотной группой, не потеряв зря ни минуты, и за пилота, который, несомненно, будет так же сообразителен и аккуратен на финальном этапе операции.

Наружная оболочка прогорела и отвалилась – не вся, судя по тому, что меня кувыркнуло. Но вот слетел оставшийся кусок, и я выровнялся. Заработали турбулентные тормозные устройства второго слоя, и началась болтанка, которая усилилась по мере того, как они прогорали один за другим и вторая оболочка отваливалась кусками.

Если что и дает каппеху надежду дотянуть до пенсии, так это наши маленькие технические хитрости. В частности, распад оболочек капсулы – он не только замедляет падение десантника, но и густо наполняет мусором небо над зоной высадки. Каждая боевая единица создает для чужого радара десятки ложных целей, и попробуй выявить среди них человека, или бомбу, или еще какой «подарок». В такой ситуации баллистическому компьютеру проще сгореть от умственного перенапряжения, что он и делает.

Для пущей потехи корабль выпускает очередь яиц-болванок сразу после выброса настоящих капсул, и эти болванки падают быстрее, чем мы, ведь им не нужно ронять «шелуху». Они умеют вихлять при помощи маневровых дюз, действовать как радиолокационный маяк-ответчик, взрываться, пробивая дыру в обороне, и другими способами усугублять растерянность встречающей делегации.

Между тем корабль настроен на радиомаяк твоего командира взвода и, не обращая внимания на им же созданные радарные помехи, рассчитывает место твоего приземления – на будущее.

Сгорела вторая оболочка, а третья автоматически выпустила первый ленточный парашют. Продержался он недолго, но на это и был расчет; один мощный рывок на несколько g, и парашют отправился своей дорогой, а я – своей. Второй продержался чуть дольше, а третий – уже приличное время. Внутри капсулы стало жарковато – до грунта уже недалеко.

Оторвался третий парашют, развалилась третья оболочка, и я остался в пластмассовом яйце, по-прежнему пристегнутый крепко-накрепко. Пора определиться с выбором места и способа посадки. Крепления не позволяли полноценно работать руками, но я мог шевелить пальцами, вот и включил большим высотомер, а он вывел цифры на тактический дисплей, расположенный в шлеме напротив моего лба.

Одна целая и восемь десятых мили. Пожалуй, дистанция слишком мала, чтобы чувствовать себя уютно, особенно в отсутствии компании. Лечу уже с постоянной скоростью, больше нет смысла сидеть в яйце, а оболочка, судя по ее температуре, автоматически откроется еще не скоро. Значит, надо от нее избавиться. Что я и сделал, перекинув другим большим пальцем другой тумблер.

Сначала отстрелились все пристяжные ремни, а со вторым хлопком пластмассовая оболочка разлетелась на восемь кусков. И вот я свободен, сижу в воздухе – и наконец вижу, что происходит вокруг! А главное, обломки скорлупы металлизированы. Покрытия нет лишь у маленького фрагмента, через который измерялась высота, а все остальные отражают луч радара совсем как боевой скафандр. Любой оператор локатора, не важно, живой он или кибернетический, намучается, отсортировывая меня от ближайшего мусора, не говоря уже о тысячах других обломков, рассеянных на несколько кубических миль вокруг.

В ходе подготовки мобильному пехотинцу дают посмотреть – и своими глазами, и посредством радара, – как хаотично выглядит картина высадки для противника. Делается это специально, чтобы ты не чувствовал себя в небе голым и беззащитным, точно новорожденный младенец. Не то, чего доброго, с перепугу слишком рано раскроешь парашют и превратишься в сидячую утку. (А что, утка умеет сидеть? И если да, зачем ей это?) Или вообще его не раскроешь и сломаешь ноги, а то и хребет с черепом заодно.

Я потянулся, прогнал судорогу из мышц, повертел головой. Затем сложился пополам и резко выпрямился, ныряя ласточкой, – надо было хорошенько рассмотреть, что творится внизу. На этой стороне планеты – ночь, как и предусмотрено планом, но инфракрасные очки позволяют отлично видеть местность – конечно, если к ним приноровиться. Почти непосредственно подо мной река, пересекающая город наискось, ярко сияет – вода теплее суши. Мне все равно, на каком берегу приземляться, лишь бы в саму реку не угодить, а то потеряю время.

Я заметил вспышку справа, почти на моей высоте. Похоже, какой-то недружелюбный туземец спалил кусок сброшенной мною капсулы. Я тотчас же выпустил парашют, надеясь соскочить с экрана радара, который следит за приближающимися целями. Сгруппировавшись, я выдержал рывок, а еще секунд через двадцать отстрелил парашют – не хотелось выделяться среди мусора, падающего с другой скоростью.

Трюк сработал, судя по тому, что меня не сожгли.

На высоте порядка шестисот футов я выпустил следующий парашют… и очень скоро обнаружил, что меня сносит на реку. Предстояло пролететь в ста футах над приземистым зданием – наверное, складским. Я рискнул сбросить парашют и довольно жестко, но вполне благополучно приземлился на плоскую крышу. Спасибо прикрепленным к скафандру реактивным двигателям вертикального взлета и посадки. Я сразу же поискал маяк сержанта Джелала. И узнал, что нахожусь не на той стороне реки. Круг компаса в моем шлеме показывал звездочку Джелли далеко на юге – я чересчур сместился к северу.

Определив местонахождение ближайшего комода (он тоже отклонился от расчетной точки, причем на добрую милю) и подбежав к тому краю крыши, что был обращен к реке, я позвал:

– Туз! Давай в цепь!

И бросил за спину гранату, уже летя через реку.

Ответ был ожидаемым. Именно Туз должен был занять мой нынешний пост, да только он не захотел оставить свое отделение. Но и получать от меня приказы он не желал.

Склад взлетел на воздух, взрывная волна догнала меня над рекой – напрасно я надеялся укрыться от нее за домами над другом берегу. Она сбила с толку мои гиростабилизаторы, и я едва не закувыркался вниз. Надо было дать гранате пятнадцатисекундную задержку… А разве я этого не сделал? Тут я сообразил, что позволил себе войти в раж, чего категорически нельзя допускать на грунте. «Всё как на учениях», – напутствовал Джелли, и он был совершенно прав. Не спеши и продумывай каждое действие, полсекунды – невелика потеря.

Завершив прыжок, я проверил местонахождение Туза и снова приказал ему выровнять линию. Он не ответил, но линию выравнивать начал, и я решил не устраивать скандал в эфире. Туз уже взялся за дело, и это главное, а хамство можно и потерпеть. До конца операции.

Вот вернемся на корабль, и, если Джелли оставит меня в должности заместителя командира секции, мы с Тузом найдем тихое местечко и выясним, кто из нас главный. Он – капрал и контрактник, а я срочник и всего лишь ланс на капральской должности, но сейчас он у меня под началом, а в бою неподчинение недопустимо. Систематическое – уж точно.

Но мне недосуг было об этом рассуждать. Летя через реку, я заметил аппетитную цель – большую группу зданий на склоне холма. Похоже, они общественного назначения – может, храмы, а может, дворцовый комплекс. Надо с ними разобраться, не дожидаясь, когда их обнаружат другие.

Они стояли в нескольких милях от выделенной нам для зачистки зоны, но тактика «ударил-убежал», как правило, вынуждает штурмовую группу до половины боекомплекта расходовать на обработку прилегающих территорий. Делается это по разным причинам, например, чтобы дезориентировать противника. Когда твое местонахождение он знает лишь приблизительно, а ты не стоишь на месте и работаешь споро, больше шансов выполнить боевую задачу. К тому же враг всегда имеет огромное численное превосходство. А значит, твои лучшие союзники – скорость и внезапность.

Реактивный гранатомет я зарядил, когда второй раз приказывал Тузу подтянуться. В разгар спора наши голоса перекрыла команда Джелли по общей связи:

– Взвод! Прыжками!

– Вперед! – подхватил командир моей секции, сержант Джонсон. – Прыжками! Нечетные, пошли!

Секунд на двадцать я остался не у дел. Чтобы не простаивать, запрыгнул на ближайшее здание, кинул гранатомет к плечу и нажал на первую гашетку, чтобы граната навелась на цель. Прикосновением ко второму спуску благословил ее в дорогу и соскочил обратно на землю.

– Вторая секция, четные номера! – Я произвел в уме обратный отсчет и скомандовал: – Пошли!

И сам устремился вперед. Надо было перепрыгнуть через следующую шеренгу зданий, и уже в полете я окатил первую, прибрежную, из ручного огнемета.

На вид постройки деревянные, явно успевшие созреть для хорошего пожара. Не исключено, что на этих складах хранятся нефтепродукты, а то и взрывчатка.

Едва я приземлился, мой наплечный спаренный ракетомет на Y-образной станине выбросил два миниатюрных, но начиненных сверхмощной взрывчаткой снаряда вправо и влево, на пару сотен ярдов. Но я не увидел разрушений, произведенных ракетами на флангах, поскольку чуть раньше рванула моя реактивная граната, – кто хоть раз в жизни видел ядерную вспышку, тот ее ни с чем не спутает. Конечно, это был совсем крошечный боеприпас, всего-навсего две килотонны номинальной мощности, с отражателем нейтронов и имплозивной схемой детонации, необходимыми для взрыва массы меньше критической, – ведь кому охота поближе познакомиться с атомной катастрофой? Холм очищен, горожане вынуждены прятаться от радиоактивных осадков, и этого вполне достаточно. Ну а если кто из туземцев в момент взрыва торчал на улице и таращился в ту сторону, то он ослеп на пару часов, и мне это только на руку.

На меня и моих товарищей вспышка никак не подействовала. У нас на головах шлемы с щедро освинцованными лицевыми щитками, а на глазах – инфравизоры. Вдобавок мы приучены наклоняться и подставлять вспышке броню.

Так что я только зажмурился, но потом открыл глаза и прямо перед собой увидел местного жителя, как раз вышедшего из дому. Он пялился на меня, я – на него, но вот чужак решил вскинуть свою ношу – надо полагать, оружие, – а Джелли скомандовал:

– Нечет! Пошли!

Тут уже не до церемоний, я отстаю на полтысячи ярдов. Моя левая рука все еще сжимала рукоять огнемета. Поджарив местного, я перепрыгнул через его жилище и начал отсчет. Основное предназначение ручного огнемета – сжигать строения, но в ближнем бою он вполне годится и для уничтожения живой силы противника. Удобно – можно стрелять, почти не целясь.

Боевой азарт вкупе со спешкой сказались на моем прыжке, он получился слишком высоким и длинным. Всегда хочется выжать максимум из двигателей, но нельзя поддаваться соблазну! Иначе повиснешь в воздухе, на несколько секунд превратившись в легкую мишень. В наступлении правильная тактика – подскакивать к зданию вплотную, перепрыгивать через него впритирку, опускаться за ним, используя его как прикрытие, и нигде не задерживаться больше чем на секунду, чтобы противник не успел взять тебя на мушку. Постоянно перемещайся – куда угодно, лишь бы не стоять на месте.

С этим прыжком я облажался – через промежуток между первым и вторым рядом перелетел, а до следующего недотянул. Ничего не оставалось, как опуститься на крышу. Причем не на удобную, где я мог бы задержаться на три секунды и выпустить атомную гранату, – нет, меня несло то ли на фабрику, то ли на химкомбинат, в настоящий лес труб, подпор и разномастных железяк. Совершенно негде приземлиться! И что еще хуже, на крыше торчит полдюжины местных.

Туземцы – это гуманоидные существа ростом восемь-девять футов, по сравнению с нами очень худые, но с более высокой температурой тела. Одежды они не носят и ночью в ИК-диапазоне светятся, как неоновая вывеска. В светлое время, если смотреть невооруженным глазом, они вообще выглядят кошмарно. Но по мне, лучше воевать с ними, чем с арахнидами, – от жуков у меня мороз по коже.

Если эти ребята были здесь полминуты назад, их ослепила моя граната. Однако поручиться за это я не мог, как не мог и возиться с ними. Не та операция. Так что я прыгнул снова, не приземляясь, – врубил тягу в воздухе. А заодно швырнул горсть зажигательных микробомб с десятисекундной задержкой срабатывания – теперь тощим будет не до меня. Приземлился, опять прыгнул и позвал:

– Вторая секция! Четные!.. Пошли!

Я несся вперед, стремясь поскорее занять свое место в цепи, но не забывал при каждом прыжке искать что-нибудь стоящее выстрела. У меня оставались три атомные малютки, и я вовсе не желал вернуться хотя бы с одной. Но нам крепко втемяшили в голову, что деньги, потраченные на атомное оружие, не должны пропасть зря. И всего лишь второй раз мне дозволили иметь ядерные гранаты в боекомплекте.

Взлетев в очередной раз, я попытался найти водозаборную станцию. Удачным выстрелом в такую постройку можно сделать необитаемым весь город – население эвакуируется, и не придется никого убивать. Нас ведь для того и сбросили, чтобы мы доставили врагу как можно больше подобных неприятностей. Если верить карте, выученной под гипнозом, она стояла в трех милях выше по течению.

Но я ее не видел – наверное, прыгал слишком низко. Так захотелось увеличить высоту, но вспомнился совет Мильяччо не гоняться за наградами, а строго следовать плану. Я переключил реактивный гранатомет на автоматическую стрельбу, чтобы при каждом моем прыжке выбрасывалась пара снарядов. Огнемету тоже нашлась работа – поливать все, что попадается на пути. Осталось найти плотину или другой объект, не менее важный.

И правда, что-то показалось на ожидаемом расстоянии – достаточно большое для водозаборной станции. Я запрыгнул на самое высокое из ближайших зданий, нацелился и полетел. Уже взлетая, услышал возгласы Джелли:

– Джонни! Рыжий! Начинайте охват!

Я отрепетовал и отметил, как то же самое сделал Рыжий. Затем я включил маяк, чтобы Рыжий мог на меня навестись, определил направление и расстояние до его маяка и скомандовал:

– Вторая секция! Начинаем охват! Командирам отделений доложиться!

Командиры четвертого и пятого отделений доложили, что приказ ясен.

– Принял-выполняю, – ответил Туз. – Мы уже начали, давай, ноги в руки – и за нами.

Судя по маяку Рыжего, правый фланг у меня почти по курсу, милях в пятнадцати. О черт! Туз прав: надо пошевеливаться, иначе не догоню. Ведь на мне пара центнеров боеприпасов и прочего добра, и нужно время, чтобы все это вывалить на головы туземцев. Мы приземлялись буквой «V», на острие которой находился сержант Джелли, а на концах «рукавов» – я и Рыжий. Теперь же надо перестроиться в кольцо, охватив точку эвакуации. Это означает, что нам с Рыжим придется контролировать больше местности, чем остальным, и при этом наносить противнику максимальный урон.

Зато больше не надо наступать прыжками. Я прекратил считать и сосредоточился на скорости. Здесь с каждой минутой все горячее, и даже быстрые перемещения могут не спасти. Мы имели огромное преимущество внезапности, никто из десанта не погиб при высадке (во всяком случае, я на это надеялся), и у нас была возможность громить противника без риска попасть по своим, в то время как туземцы неизбежно понесли бы потери от собственного огня, дай мы им шанс пострелять по нам. Я не знаток теории игр, но вряд ли нашелся бы компьютер, способный проанализировать наши действия и предсказать, где мы очутимся в следующий момент.

И тем не менее местная оборона теперь огрызалась – уж не знаю, хаотично или под чьим-то руководством. Парочка снарядов легла достаточно близко, и даже в скафандре меня тряхнуло так, что едва не раскрошились зубы, а еще по мне прошелся какой-то луч, отчего волосы встали дыбом, а нервы вспыхнули, как при защемлении, но, слава богу, через несколько секунд отпустило. Если бы за миг до попадания я не дал скафандру команду на прыжок, то вряд ли сумел бы выбраться.

Подобные случаи заставляют задуматься, что за нелегкая занесла тебя в армию. Но мне в тот момент было не до самокопания. Наугад перепрыгивая через дома, я дважды попадал в толпу врагов. И конечно же, спешил убраться, неистово поливая их огнем.

Безумная эта скачка позволила мне вдвое сократить отрыв от своих. Если бы не пришлось преодолевать четыре мили за рекордное время, я бы, конечно, доставил куда больше неприятностей тощим.

Два прыжка назад опустел мой спаренный ракетомет. Подвернулся безлюдный двор, и я воспользовался этим, чтобы зарядить оружие. Заодно навелся на Туза, – оказывается, я еще достаточно далеко от флангового отделения, и можно безбоязненно израсходовать две последние атомные ракеты.

Я запрыгнул на самое высокое из ближайших зданий. Уже достаточно рассвело, чтобы видеть без помощи инфравизора. Сдвинув его на лоб, я быстро осмотрел местность в тылу: на что бы потратить оставшийся боезапас? Любая цель годится, когда времени в обрез.

Что-то попалось на глаза в направлении космопорта – может, контрольно-диспетчерский пункт, а может, корабль. Почти на той же линии и примерно вдвое ближе маячило огромное сооружение, но не было возможности идентифицировать его хотя бы приблизительно. Космопорт находился на предельной дистанции, но это меня не смутило. Сказав: «Не промахнись, детка», я отправил ракету в полет. Вторую выпустил вдогонку, по ближней цели, и прыгнул.

Едва я покинул свою позицию, в нее угодил снаряд. Уж не знаю, тощие ли это здраво рассудили, что здание – достойная цена за одного из нас (тут они были правы), или кто-то из моих приятелей баловался с огнем.

Как бы то ни было, у меня пропало желание летать, даже на бреющем, и я решил пройти сквозь следующую пару домов. Поэтому сразу по приземлении сдернул со спины тяжелый огнемет, вернул на глаза инфравизор и обработал стену передо мной тонкой, как лезвие ножа, струей максимальной мощности. Отвалился кусок кладки, я стремглав ринулся внутрь… и еще быстрее выскочил назад.

Даже не знаю, куда меня угораздило вломиться. То ли в церковь во время молитвы, то ли в ночлежку, а может, и в штаб гарнизона. Я лишь успел понять, что громадное помещение под завязку набито тощими. И знакомиться с этой оравой не было никакой охоты.

Вряд ли это церковь – кто-то выстрелил в меня, когда я уже отступал. Пуля, конечно, отскочила от скафандра, и я не пострадал, разве что пошатнулся да в ушах зазвенело. Но это напомнило мне об этикете: надо оставить сувенир на память о моем посещении. Я сорвал с пояса что под руку подвернулось и закинул в здание. Устройство пронзительно заверещало. В учебке нам внушили: лучше сразу предпринять что-нибудь не самое умное, чем придумать оптимальное решение спустя часы.

Чисто случайно я сработал как надо. То была особая граната, перед операцией выданная каждому из нас с наказом приберечь ее для ситуации, когда от нее будет толк. Визг летящей гранаты – не что иное, как обращение к тощим на их языке. А говорила она, в вольном переводе, вот что: «Я взрывное устройство с тридцатисекундной задержкой! Двадцать девять!.. Двадцать восемь!.. Двадцать семь!..» Обратный отсчет – это чтобы пощекотать противнику нервы.

Может, она и впрямь пощекотала. Во всяком случае, с моими нервами фокус удался. Гуманнее было бы меня пристрелить. Я не ждал, когда прозвучит «Один!..» Уже в прыжке подумал, хватит ли толпе дверей и окон, чтобы выплеснуться из здания.

На пике траектории запеленговал Рыжего, а приземлившись, нашел маяк Туза. Все еще отстаю, надо поторопиться.

Разрыв удалось преодолеть за три минуты. Теперь Рыжий был на левом фланге, в полумиле от меня. Он доложил об этом Джелли. Мы услышали расслабленный рык зауряд-лейтенанта Джелли, адресованный всему взводу:

– Кольцо замкнули, но буй еще не прибыл. Продвиньтесь немножко вперед, постреляйте. Но не зарывайтесь и не забывайте про соседей – своим проблем не создавать. Мы хорошо поработали, давайте не испортим концовку. Взвод! Посекционно! Поверка!..

Насчет хорошей работы я был согласен с сержантом: почти весь город в огне. И хотя утро уже в разгаре, дым валит такой, что сомневаешься, стоило ли снимать инфравизор.

– Вторая секция, поверка! – Это Джонсон, командир моей секции.

Я подхватил:

– Четвертое, пятое и шестое отделения: поверка и доклад.

В этот раз наши скафандры были оснащены новыми устройствами защищенной связи, которые значительно упрощали работу. Джелли мог обратиться ко всем нам или к командирам секций, командир секции – ко всем своим подчиненным или к начальству. Взвод теперь управлялся вдвое быстрее, а это крайне важно, когда дорога каждая секунда.

Слушая перекличку четвертого отделения, я успел оценить мой оставшийся боезапас и метнуть гранату в тощего, высунувшего башку из-за угла. Он убрался; я последовал его примеру. Сказал же командир: не зарываться.

В четвертом отделении возникла заминка – комод все выяснял, куда подевался Дженкинс, пока не вспомнил, что тот остался на корабле. Пятое отделение отвечало четко, будто костяшки счетов щелкали, и я воспрянул духом… но ненадолго. В отделении Туза не откликнулась костяшка номер четыре.

– Туз, где Диззи? – крикнул я.

– Отстань, – сказал он. – Шестой, как слышишь?

– Шестой, – откликнулся Смит.

– Седьмой!

– Шестое отделение – нет Флореса, – подвел итог Туз. – Комод идет искать.

– Одного нет, – доложил я Джонсону. – Флореса из шестого отделения.

– Отстал? Убит?

– Неизвестно. Комод и замкомсекции выдвигаются на поиски.

– Джонни, предоставь это Тузу.

Я притворился, будто не услышал. Джонсон доложил о моем решении Джелли, тот выругался.

Нет, это не охота за наградой. Разыскивать отставших – работа для замкомсекции. Он – замыкающий, подгоняла, расходный материал. У командиров отделений другие задачи. Взвод собрался в точке эвакуации, командир взвода жив, и замкомсекции уже не особо нужен.

Я и впрямь чувствовал себя в этот момент расходным материалом, причем почти израсходованным. Моих ушей достиг наисладчайший звук во вселенной: зов спущенного эвакошлюпкой буя. Это ракета-робот, она втыкается в землю и разливает окрест музыку, столь милую нашим сердцам. Эвакошлюпка автоматически наводится на него и садится через три минуты. Отъезжающим стоит поспешить к остановке: автобус ждать не будет и следующий не придет.

Но мы не можем улететь, бросив бойца, тем более если нет уверенности в его гибели. Ведь мы же «хулиганы Расчека»! Да и любое другое подразделение мобильной пехоты не оставляет своих в беде. Может, и не удастся забрать Флореса, но мы должны попытаться.

– Выше голову, парни! – услышал я голос Джелли. – Стянуться к точке эвакуации, занять круговую оборону. Галопом!

Ему вторил нежный голос буя:

– «…Но в пехоте, в сердце каждого солдата вечно жив, вечно славен Роджер Янг!»

Спасительная точка тянула меня к себе как мощнейший магнит. Но я двинулся в противоположную сторону, ориентируясь на маяк Туза и расходуя последние гранаты, бомбы-зажигалки и прочий груз, который теперь сделался лишним.

– Туз! Видишь его маяк?

– Да. Возвращайся, шпендлик.

– А я уже тебя вижу, глазами. Где он?

– Прямо передо мной, в четверти мили. Не путайся под ногами! Это мой солдат…

Я не ответил, просто взял влево, чтобы пересечься с Тузом в том месте, где, по его словам, находился Диззи.

И увидел Флореса. Лежащего. А над ним стоял Туз, который успел спалить парочку тощих и еще нескольких обратить в бегство. Я опустился рядом.

– Надо вынуть его из скафандра, – прокричал я. – Шлюпка на подходе.

– Ему слишком крепко досталось.

Я осмотрел Диззи и убедился в правоте Туза: скафандр пробит, хлещет кровь. Тут и растеряться недолго. Чтобы вынести с поля боя раненого, надо его избавить от экипировки. Потом просто хватаешь в охапку и скачешь прочь. Человек без оружия и скафандра весит меньше, чем уже истраченный тобой боезапас.

– Что делать будем?

– Потащим, – мрачно ответил Туз. – Берись слева за пояс.

Он взялся справа, и мы взгромоздили Флореса на ноги.

– Захват! К прыжку! На счет три! Раз… два…

Мы прыгнули. Неуклюже и недалеко. В одиночку никто из нас не сумел бы оторвать Диззи от земли, очень уж тяжел бронескафандр. Но половинный вес нести кое-как можно.

Прыжок, прыжок, прыжок. Туз командовал; по приземлении мы утверждались на ногах и поухватистей брались за Флореса. У него, похоже, были испорчены гиростабилизаторы.

Замолк буй – значит, на него опустилась эвакошлюпка. Я видел, как она заходит на посадку… очень далеко от нас. Подал голос взводный сержант:

– К посадке, по номерам!

– Отставить! – вмешался Джелли. – Держать позиции!

Мы наконец выскочили на открытое место, и увидели стоящее на хвосте судно, и услышали предстартовый рев сирены. А взвод по-прежнему ждал в обороне, сидя на корточках вдоль кругового рубежа.

– По порядку номеров – на посадку! – Это уже Джелли скомандовал.

А мы все еще вдалеке! Вот уже бойцы первого отделения устремились к судну, и сразу сузилось оборонительное кольцо.

Но от этого кольца отделилась вдруг фигурка и понеслась к нам со всей быстротой, какую позволял развить командирский скафандр.

Джелли встретил нас в прыжке и ухватился за наплечный ракетомет Флореса.

Еще три прыжка, и мы у судна. Все остальные уже на борту, но дверь не закрыта. Пилот вопила, что теперь шлюпка разминется с кораблем и все мы обзаведемся фермами. Но Джелли не слушал. Мы уложили Флореса и улеглись рядом. Когда мощный импульс метнул нас вверх, Джелли сказал, обращаясь в пустоту:

– Все на борту, лейтенант. Трое подстрелены, никто не брошен.

Надо сказать спасибо капитану Деладре, лучшему из пилотов. Рандеву эвакошлюпки с кораблем на орбите прошло без сучка без задоринки. Не знаю, как ей удалось такое чудо, но факт остается фактом: капитан увидела в телескоп, что эвакошлюпка не взлетела вовремя, и затормозила, а потом опять разогнала корабль и приняла нас. Все это на глазок и навскидку; времени для перерасчетов уже не было. Если Всевышнему нужен помощник для управления полетом звезд, я подскажу, где найти такого специалиста.

По пути Флорес умер.

2

Такого страху навели

Армейские порядки —

Я был готов на край земли

Бежать во все лопатки.

Янки Дудль, попляши,

Бес тебе в печенку!

Попляши от души,

Покружи девчонку.

Если честно, я не собирался идти в армию. И уж тем более не хотел служить в пехоте. Да пусть лучше мне всыплют десять горячих на позорной площади! Пусть родной отец заявит, что я осрамил нашу доблестную фамилию!

Сказать по правде, будучи старшеклассником, я заявил однажды отцу, что подумываю насчет добровольного поступления на Федеральную службу. Наверное, такое случается с любым мальчишкой, когда приближается его восемнадцатилетие, – а со мной это случилось за неделю до окончания школы. Конечно, у большинства дело не заходит дальше разговоров, поносятся с затеей и бросят, чем-нибудь другим займутся – в колледж поступят или работу найдут. Наверное, и со мной было бы так же… если бы мой закадычный дружок не решил окончательно и бесповоротно пойти в армию.

В средней школе мы с Карлом были не разлей вода. Вместе ухлестывали за девчонками, вместе ходили на свидания, посещали дискуссионный клуб, гоняли электроны в домашней лаборатории Карла. Я маловато смыслил в физике, но неплохо управлялся с паяльником. Карл напрягал мозги, а я выполнял его инструкции. Скучать не приходилось – мой приятель был мастак придумывать интересные задачи. Его родители зарабатывали несравнимо меньше, чем мой отец, но это обстоятельство нисколько не мешало дружбе. Когда на четырнадцатые именины папа купил мне вертолет «роллс», вышло так, что подарок достался нам с Карлом на двоих. В свою очередь, я в его подвальной лаборатории чувствовал себя как дома.

И вот однажды Карл заявил, что после школы он не собирается поступать в вуз, не отслужив срочную. Мой друг не шутил, он, похоже, верил, что тянуть солдатскую лямку – дело естественное, разумное и нужное.

Я ни секунды не раздумывал: значит, и мне туда дорога.

Посмотрев на меня с сомнением, он сказал:

– Отец не отпустит.

– Чего? Да как он меня удержит?

Конечно не удержит, закон на моей стороне. Служить или не служить – первый свободный выбор в жизни гражданина (который может стать и последним): когда парню или девушке исполняется восемнадцать, он или она, если хочет, добровольно вступает в армию, и никто ему этого не запретит.

– А вот увидишь. – И Карл сменил тему.

Вскоре я завел с отцом разговор о моей дальнейшей судьбе, постаравшись сделать это аккуратно, исподволь.

Отложив газету и сигару, он вперил в меня взгляд:

– Сынок, да ты в своем ли уме?

Я пробормотал нечто утвердительное.

– А говоришь как форменный псих. – Он тяжело вздохнул. – Но все-таки надо было этого ожидать… Предсказуемое событие на данной стадии взросления. Я помню, как ты научился ходить, а значит, перестал быть младенцем. Ох и шалун из тебя получился! Сущий бесенок! Разбил мамину вазу эпохи Мин, причем нарочно, я в этом совершенно уверен… Но ты был слишком мал, чтобы понимать ее ценность, поэтому наказание было пустяковым – шлепок по нашкодившей руке. Помню я и тот день, когда ты стянул у меня сигару. Мы с мамой притворились, будто не заметили твою зеленую физиономию за ужином, к которому ты не притронулся, – и я только сейчас упоминаю тот случай. Детям полезно на собственном опыте убедиться, что пороки взрослых – не для них. Мы не упустили из виду, как ты перешел на следующую ступень и обнаружил, что девочки отличаются от мальчиков, что они удивительны и прелестны. – Отец снова вздохнул. – Все это нормальные этапы. А на последнем, когда взросление завершается, мальчик решает вступить в армию и надеть красивый мундир. Либо внушает себе, что встретил любовь, какой еще не бывало ни у одного мужчины, и должен немедленно жениться. А иногда он совершает обе эти глупости разом. – Отец мрачно улыбнулся. – Что едва не случилось со мной. Но я не позволил себе свалять дурака и разрушить мою судьбу.

– Папа, я не собираюсь рушить мою судьбу. Речь не идет о военной карьере, я просто отслужу солдатский срок.

– Давай на эту тему поговорим позже. А сейчас позволь объяснить, чем чревата твоя затея. Во-первых, наша семья больше ста лет держалась в стороне от политики, предпочитая, так сказать, возделывать свой сад, и почему бы тебе не сохранить эту славную традицию? Догадываюсь, ты поддался влиянию этого типа из твоей школы – как бишь его? Ну, ты понял, о ком я.

Папа имел в виду нашего наставника по истории и нравственной философии, который, само собой, был ветераном.

– Мистер Дюбуа.

– Гм… Фамилия нелепая, но для него в самый раз. Наверняка иностранец. Это же форменное свинство – превращать школы в негласные вербовочные пункты. Уму непостижимо, почему такая практика не запрещена законом. Я, пожалуй, отправлю куда следует жалобу и не постесняюсь в выражениях. Есть же у налогоплательщика какие-никакие права!

– Папа, ты не прав, он ничем таким не занимается. Он…

Я смешался, не зная, как описать то, чем занимается мистер Дюбуа. Он раздражителен, с учениками держится высокомерно, словно все мы заведомо негодны для воинской службы. Мне он не нравился, если честно.

– Наоборот, он отговаривает…

– Гм… А знаешь, как пастух заставляет свинью идти за ним? Тычет палкой ей в пятак. Ладно, оставим эту тему. Ты окончишь школу и сдашь экзамены в Гарвард, будешь изучать бизнес. Об этом у нас с тобой уже был разговор. Затем пройдешь курс в Сорбонне и заодно попутешествуешь, познакомишься с нашими контрагентами, узнаешь, как в других странах ведутся дела. По возвращении домой впряжешься в работу. Начнешь с мелкой должности – скажем, товароведа, – но это только для проформы. Глазом не успеешь моргнуть, как станешь топ-менеджером. Я не молодею, и чем раньше переложу груз на твои плечи, тем лучше будет для нашей семьи. Как только увижу, что ты способен и готов, поставлю тебя во главе дела. Вот так-то! Нравится мой план? Согласись, он куда лучше, чем твой – выбросить два года из жизни.

Я промолчал. Папа не сказал ничего нового, и я давно все обдумал.

Он встал и положил руку мне на плечо:

– Сынок, не считай, что мне безразличны твои желания. Но взгляни реальности в глаза. Если бы наша страна воевала, я первым предложил бы тебе пойти добровольцем; я бы даже переставил наш бизнес на военные рельсы. Но мы живем мирно, и, слава богу, так будет всегда. Войны остались в прошлом, мы их переросли. На Земле царит покой и счастье, и у нас очень неплохие отношения с другими планетами. Что же представляет собой так называемая Федеральная служба? Да чистой воды нонсенс. Это нефункциональный орган, анахронизм, паразит, тянущий соки из налогоплательщиков. Это крайне дорогостоящая форма занятости населения – людям малополезным, потенциальным безработным, дают какое-то время пожить за государственный счет, а потом они возвращаются на гражданку и до конца своих дней мнят себя высшей кастой. Неужели ты этого хочешь?

– Карл не малополезный!

– Ну извини. Да, он славный мальчик… просто выбрал неверный путь. – Отец нахмурился, а потом вдруг улыбнулся. – Сынок, я подготовил подарок к твоему выпуску. Молчал о нем, хотел сделать сюрприз, но сейчас скажу, чтобы тебе легче было отказаться от глупой затеи. Не потому, что боюсь за тебя, – хоть ты и в нежном возрасте, я верю в твое здравомыслие. Тебя гложут сомнения, так почему бы их не развеять? Догадываешься, о чем я?

– Вообще-то, нет…

Папа ухмыльнулся:

– Об экскурсии на Марс!

Должно быть, я в тот момент выглядел совершенно обалдевшим.

– Папа! Вот это да! Я даже мечтать не смел…

– А я хотел тебя удивить и вижу, это удалось. Знаю, дети обожают космические путешествия, хоть и не возьму в толк почему. В первый раз интересно, а потом все одно и то же. Но для тебя самое время слетать на Марс… без нас с мамой, я разве не сказал? – и вычеркнуть это дело из твоей повестки… Вот возьмешься за гуж, и даже недельку для прогулки по Луне будет трудно выкроить. – Он снова уткнулся в газету. – Не надо меня благодарить. Хочу дочитать, и скоро сюда явятся джентльмены для делового разговора, так что ступай.

Я выскочил из отцовского кабинета. Похоже, папа был уверен, что проблема снята. Кажется, я тоже считал вопрос с армией решенным, и не в пользу армии. Я полечу на Марс! Причем самостоятельно!

Но Карлу я не сообщил об отцовском подарке, а то бы мой друг, возможно, счел это подкупом. Да подкуп и есть, как ни крути… Я лишь сказал, что мы с отцом разошлись во мнениях насчет воинской службы.

– Угу, – кивнул Карл, – мой тоже против. Но со своей жизнью я как-нибудь сам разберусь.

Обо всем этом я думал на последнем уроке истории и нравственной философии. От других предметов ИНФ отличался тем, что посещать его было обязательно, а сдавать – нет. А мистеру Дюбуа, похоже, было безразлично, дойдет ли до наших мозгов что-нибудь из его объяснений. За ним водилась манера наставлять на ученика обрубок левой руки и отрывисто произносить вопрос. Он даже имена запоминать не удосуживался. И вспыхивал спор.

Но в этот последний день мистер Дюбуа как будто решил проверить, усвоили ли мы хоть что-то.

Одна девочка дерзко заявила ему:

– Моя мама говорит, что насилие никогда ничего не решает.

– Да неужели? – спросил мистер Дюбуа, холодно глядя на нее. – Уверен, властям Карфагена интересно было бы это услышать. Не желает ли твоя мама их просветить? Или, может, этим займешься ты?

Они и раньше цапались – раз нельзя провалить экзамен, нет нужды задабривать мистера Дюбуа.

– Да вы смеетесь надо мной! – взвилась на дыбы моя одноклассница. – Карфаген давным-давно разрушен!

– Такое впечатление, что для тебя это новость, – мрачно произнес учитель. – Ну а раз ты в курсе, ответь: что, если не насилие, решило судьбу Карфагена, причем раз и навсегда? И вовсе не над тобой персонально я смеюсь, а над непростительно глупыми идеями, которые втемяшивают в детские головы. Я всегда презирал тех, кто этим занимается, – и меняться не собираюсь. Тем, кто цепляется за развенчанную историей, а следовательно, безнравственную доктрину «насилие ничего не решает», советую вызвать духов Наполеона Бонапарта и герцога Веллингтона. Пусть они подискутируют на эту тему, а арбитром будет дух Гитлера. В жюри можно пригласить маврикийского дронта, бескрылую гагарку и странствующего голубя.

Насилием, грубой агрессией в истории человечества закрыто больше вопросов, чем любыми другими средствами, а кто считает иначе, тот предается самообману в наихудшем смысле этого слова. Любое племя, забывшее сию фундаментальную истину, непременно поплатится жизнью или свободой.

Учитель тяжело вздохнул:

– Еще один год, еще один класс – и еще один мой провал. Напичкать ребенка знаниями нетрудно, но как добиться, чтобы он думал? – И вдруг мистер Дюбуа наставил культю на меня. – Вот скажи, в чем состоит нравственное различие между военным и штатским?

– Это различие, – ответил я, тщательно выбирая слова, – лежит в сфере гражданского мужества. Военный несет личную ответственность за безопасность государства, членом которого является, и защищает его, при необходимости даже ценой собственной жизни. Штатский человек такой ответственности не несет.

– Все по учебнику, буква в букву, – брезгливо поморщился мистер Дюбуа. – Сам-то хоть понял, что сказал? А если понял, неужели поверил?

– Э-э-э… Не знаю, сэр.

– Конечно не знаешь! Сомневаюсь, что кто-нибудь из вас признает «гражданское мужество», даже если оно подойдет и залает вам в лицо! – Он глянул на часы. – Ладно, закончили. Совсем закончили. Может, и встретимся еще когда-нибудь, в более приятных обстоятельствах. Вольно, разойтись.

Потом был выпускной вечер, через три дня – мой день рожденья, а спустя почти неделю – день рожденья Карла. За этот срок я так и не сказал другу, что в армию не пойду. Вероятно, он догадывался, но не задавал вопросов – стеснялся, как и я.

На другой день после Карловых именин я с ним встретился, и мы вместе пошли в вербовочный пункт.

И столкнулись на ступеньках госучреждения с Карменситой Ибаньес, нашей одноклассницей. Благодаря существованию таких прелестниц радуешься своей принадлежности к двуполому биологическому виду. Кармен не была моей девушкой, да она вообще ничьей девушкой не была. Ни с одним парнем не встречалась дважды, хотя со всеми нами держалась любезно. Я с ней был неплохо знаком по той единственной причине, что она часто плавала в нашем бассейне, имевшем поистине олимпийскую длину, и обычно приходила в сопровождении нового мальчика. Иногда являлась одна, но это по настоянию моей мамы, считавшей, что Кармен «хорошо влияет» на меня. Тут, пожалуй, мама была права.

Заметив нас, Кармен задержалась у входа и улыбнулась:

– Привет, ребята.

– Привет, Ochee Chyornya, – откликнулся я. – Каким ветром тебя сюда занесло?

– А самому догадаться трудно? У меня сегодня день рожденья.

– Серьезно? Мои поздравления.

– И я иду в армию.

Я ахнул от изумления, и Карл, похоже, растерялся не меньше моего. Но Карменсита – это Карменсита. Она о себе слухов не распускает и свои проблемы решает сама.

– Кроме шуток? – Мне не пришло в голову ничего поумнее.

– Да какие тут шутки? Выучусь на пилота космического корабля. Ну, хотя бы попытаюсь.

– Наверняка получится, – поспешил вставить Карл. – У тебя для этого есть все данные.

Сколько раз я потом убеждался в его правоте!

Кармен невысока и отлично сложена, у нее отменное здоровье и превосходные рефлексы, скучные соревнования по прыжкам в воду она превращает в увлекательное шоу и как орешки щелкает любые задачи. Сам-то я выпустился с оценкой «С» по алгебре и «B» по деловой арифметике, а Кармен мало того что изучила все математические дисциплины в рамках школьной программы, так еще и прошла высший курс где-то на стороне. Зачем малютке Ибаньес понадобилась математика? Этим вопросом я никогда не задавался. Когда любуешься таким вот ходячим украшением планеты, тебя не интересует его практическое применение.

– Мы… – заговорил Карл, – то есть я тоже хочу завербоваться.

– Оба хотим, – сказал я.

Нет, это не разум принял решение, а рот вдруг зажил собственной жизнью.

– Правда?! Вот здорово!

И я твердо добавил:

– Я тоже стану космическим пилотом.

Это не вызвало смеха, Карменсита ответила со всей серьезностью:

– Замечательно! Надеюсь, будем видеться на тренировках.

– На встречных курсах? – хмыкнул Карл. – Не столкнитесь только.

– Карл, не говори ерунды! На Земле, конечно. А ты тоже хочешь в пилоты?

– Я? – переспросил мой друг. – Нет, грузовик водить – это не по мне. Да ты же мою натуру знаешь. Пойду в «Космические исследования и разработки», если возьмут. Электроника.

– Грузовик водить! Ну надо же! Надеюсь, тебя на Плутон загонят, намерзнешься там досыта. Хотя нет, конечно, я тебе желаю только удачи. Ну что, идем?

Мы поднялись по ступенькам в ротонду; там, огороженный барьерами, находился вербовочный пункт. За столом сидел флот-сержант в парадной форме, яркой, как цирк шапито; вся грудь – в планках незнакомых мне орденов. От правой руки осталось так мало, что китель ему сшили вовсе без рукава… А подойдя к барьеру, я увидел, что у военного и ног нет.

Но его это как будто нисколько не смущало.

– Доброе утро, – поздоровался Карл. – Я хочу вступить в армию.

– Я тоже, – добавил я.

Сержант не обратил на нас ни малейшего внимания. Но, даже сидя, ухитрился отвесить поклон нашей спутнице:

– Доброе утро, юная леди. Чем могу быть вам полезен?

– Я намерена вступить в ряды вооруженных сил.

– Славная девочка! – улыбнулся военный. – Беги в двести первую кабинку, обратись к майору Рохас, она займется тобой. – Потом оглядел Кармен с головы до ног. – В пилоты?

– Если можно.

– Наверное, годишься. Иди к мисс Рохас.

Кармен вышла, поблагодарив сержанта и бросив нам:

– Увидимся.

Военный наконец уделил внимание нам с Карлом. Но наша внешность, в отличие от внешности Кармен, не доставила ему ни малейшего удовольствия.

– Итак? – спросил он. – Куда? В трудовой батальон?

– Что вы! – запротестовал я. – Конечно нет! Я хочу стать пилотом.

Он присмотрелся ко мне и равнодушно перевел взгляд:

– А ты?

– Меня интересует Научно-исследовательский корпус, – важно проговорил Карл. – Особенно область электроники. Полагаю, у меня хорошие шансы.

– Хорошие, если ты годишься для этого дела, – проворчал сержант, – но плохие, если ты пустышка без ума и таланта. Парни, вы хоть догадываетесь, почему я сижу тут перед вами?

Я не понял вопроса.

– Почему? – буркнул Карл.

– Да потому, что государству совершенно наплевать, вступите вы в армию или нет! Нынче мода такая, многие, даже слишком многие желают отслужить солдатский срок, получить право голоса, нашить ветеранскую ленточку на лацкан… даже не побывав ни в одном бою. Но если вы рветесь служить и я не в силах вас отговорить, то армия вынуждена вас принять, по той единственной причине, что это вам гарантировано Конституцией. Там сказано: любой мужчина и любая женщина по праву рождения может отслужить в вооруженных силах и получить полноценное гражданство. Но это не отменяет того печального факта, что нам не обеспечить достойной службой всех желающих, а славный кухонный патруль отчего-то не пользуется популярностью. Не каждый способен стать настоящим солдатом, а ненастоящие на войне без надобности, поэтому отбирается только наиболее пригодный материал. Вы хоть представляете себе, чего стоит воспитать бойца?

– Нет, – честно ответил я.

– Две руки, две ноги и тупая башка – по мнению обывателя, этого вполне достаточно. Допускаю, раньше, в эпоху пушечного мяса, обыватель был прав. Наверное, Юлию Цезарю ничего другого и не требовалось. А в наше время все иначе, сегодняшний рядовой – специалист такой высокой квалификации, что и в любой иной области деятельности легко станет мастером. Мы дураков не держим, это непозволительная роскошь. Поэтому тем, кто желает отслужить, но не обладает нужными нам качествами, предлагается длинный список грязных, вредных, противных работ. С такой службы многие убегают, поджав хвост, раньше срока, а кто не убегает, тот всю жизнь помнит, чего стоит право голоса, и дорожит им. Возьмем, к примеру, девчушку, которая с вами пришла. Она хочет выучиться на пилота, и надеюсь, у нее получится – хорошие пилоты нам нужны, их всегда не хватает. А если не получится, дослуживать придется в Антарктике, и эти прелестные глазки покраснеют, не видя другого света, кроме искусственного, а ручки загрубеют от изнурительной черной работы.

Хотелось возразить, что Карменсита в крайнем случае займется компьютерным программированием космических рейсов, ведь она в математике дока, но сержант не дал мне и рта раскрыть.

– Так что, детки, моя работа – охлаждать ваш пыл. Вот, взгляните. – Он крутанулся вместе с креслом, на тот случай, если мы еще не заметили отсутствие ног. – Предположим, вы не отправитесь на Луну копать туннели, не попадете в биолабораторию, где на самых никчемных солдатиках испытывают новые хвори. Предположим, мы все-таки сделаем из вас бойцов. Но полюбуйтесь на меня: итог вашей службы может быть и таким. А то и похуже: вы получите земельный участок метр на два, а ваша родня – телеграмму с глубокими соболезнованиями. Именно это, скорее всего, и случится – в нынешние времена на ученьях и в бою раненых бывает мало. Если все-таки попадете туда, то, скорее всего, вернетесь домой в гробу. Я – редкое исключение, мне повезло… Хотя вряд ли вы это считаете везеньем. – Выдержав паузу, он добавил: – Так что не пойти ли вам, мальчики, обратно к мамкам, а? Отучитесь в колледже, станете аптекарями или там страховыми агентами… Армия – не детский летний лагерь. Служба трудна и опасна даже в мирное время, ее последствия иногда крайне печальны. Ни отпусков, ни романтических приключений. Ну так как?

– Я пришел, чтобы записаться, – ответил Карл.

– Я тоже.

– А вы в курсе, что не от вас зависит, где вы будете служить?

– Полагаю, мы все-таки можем высказать свои предпочтения?

– Безусловно, можете – в первый и последний раз за весь срок службы. И эти ваши предпочтения даже будут учтены уполномоченным по распределению рекрутов. Первым делом он справится, поступала ли на этой неделе заявка на леворуких стеклодувов – ежели именно это занятие вам по душе. С превеликим разочарованием узнав, что таковые требуются где-нибудь на дне Тихого океана, он протестирует вас на умственную и физическую работоспособность. Примерно в одном случае из двадцати он вынужден признать годность кандидата… но тут какой-нибудь шутник-кадровик присылает на вас совершенно неожиданную разнарядку. В девятнадцати же случаях рекруты проваливают тестирование и отправляются на Титан испытывать в полевых условиях снаряжение для выживания. – Сержант перешел на задумчивый тон: – А на Титане лютая стужа. Вы не поверите, как часто там ломается экспериментальное оборудование. Но испытывать его в реальных условиях необходимо, в лабораториях всех проблем не выявишь.

– Я могу работать с электроникой, – стоял на своем Карл. – Лишь бы работа была.

– С тобой все понятно. А как насчет твоего дружка?

Я колебался. Но вдруг осознал: если сейчас же не кинусь в омут головой, так и проживу всю жизнь сынком хозяина фирмы.

– Хочу попытать счастья.

– Ладно, будь по-вашему. Только не говорите потом, что я не предупреждал. Свидетельства о рождении с собой? И дайте-ка взглянуть на ваши удостоверения личности.

Через десять минут мы были уже на верхнем этаже; там нас ощупали, прослушали, просветили рентгеном. Я решил, что это и есть проверка физической пригодности: если ты здоров, врачи изо всех сил постараются сделать тебя больным. Не сумеют – значит, годен.

Я поинтересовался у доктора, какой процент отбраковывается по здоровью. Вопрос его удивил.

– Никого мы не отбраковываем, это законом запрещено.

– Чего-чего?! Ой, простите, доктор. Я хотел спросить, зачем тогда нужен этот стриптиз с гусиной кожей?

– Как это зачем? – Он размахнулся и стукнул молотком по моему колену; я дрыгнул ногой и задел его, но не сильно. – Надо же определить, на что годится рекрут по физическим данным. Даже если бы ты прикатил сюда в инвалидном кресле, слепой на оба глаза и потребовал, чтобы тебя взяли в армию, мы бы подыскали занятие, достойное такого идиота. Например, считать на пальцах волоски у гусениц. Единственная причина для отказа – засвидетельствованное психиатрами непонимание текста присяги.

– Ого! Э-э-э… Доктор, а вы уже были врачом, когда в армию завербовались? Или вас сочли подходящим для медицинской службы и отправили учиться?

– Меня? Учиться? – Вопрос возмутил его. – Юноша, неужели я похож на идиота? Я гражданский персонал!

– Ой!.. Простите, сэр.

– Да ладно, я не обиделся. Но армия – это для муравьев. Поверь, я знаю, о чем говорю. Я вижу, как парни уходят отсюда, и вижу, как они возвращаются – если возвращаются. То, что делает с ними служба, – чудовищно! Спрашивается, ради чего? Ради абсолютно номинальной политической привилегии, не дающей ни сентаво приварка? Большинству отслуживших даже не хватает ума и знаний, чтобы с толком распорядиться правом голоса. Знаешь, если бы решали мы, врачи… Впрочем, не будем об этом. А то еще подумаешь, что я веду изменнические речи, хотя у нас, вообще-то, свобода слова. Я только одно скажу: если умеешь считать до десяти, значит ты достаточно умен, чтобы вернуться домой, пока еще есть такая возможность. Все, юноша, бери эти бумаги и ступай к сержанту-вербовщику. И поразмысли над моими словами.

Я вернулся в ротонду. Карл уже был там. Просмотрев мои бумаги, флот-сержант мрачно изрек:

– Похоже, здоровьем вас бог не обидел, чего не скажешь об уме. Минутку подождите, я позову свидетелей.

Он нажал на кнопку, и появились два официальных лица женского пола. Одна – старая бой-баба, а другая ничего, симпатичная.

Сержант ткнул пальцем в бланки медицинского освидетельствования, в метрики, в удостоверения личности и с пафосом изрек:

– Я пригласил вас, дабы вы, каждая самостоятельно, ознакомились с наличествующими документами, подтвердили их принадлежность присутствующим здесь молодым людям и удостоверили их юридическую силу, если таковая не вызывает сомнений.

Женщины взялись за дело без пафоса – судя по всему, для них это была скучная рутина. Тем не менее они скрупулезно изучили все бумаги, сняли у нас отпечатки пальцев (опять!), а симпатичная вдобавок надела на глаз ювелирную лупу и сравнила отпечатки из свидетельства о рождении со свежими. Аналогичная кропотливая процедура была проделана и с подписями. Тут поневоле засомневаешься, что ты – это на самом деле ты.

– Выявлены ли признаки неспособности принять присягу? – спросил флот-сержант. – А если выявлены, каковы они?

– У обоих лиц, – ответила старшая, – к форме медицинского освидетельствования на общее состояние здоровья прилагается надлежащим образом заверенное заключение комиссии компетентных и полномочных психиатров, удостоверяющее полную вменяемость данных лиц, а следовательно, их способность принять присягу. Они не находятся под воздействием алкоголя, наркотиков или иных отупляющих веществ; также они не пребывают под гипнозом.

– Отлично. – Флот-сержант повернулся к нам. – Повторяйте за мной. «Я, достигший призывного возраста, по моей собственной воле…»

– «Я, – хором вторили мы с Карлом, – достигший призывного возраста, по моей собственной воле…»

– «…А не в силу принуждения, уговоров или каких-либо иных побудительных мотивов, будучи должным образом осведомлен о значении воинской присяги и предупрежден об ответственности за ее нарушение…»

– «…Вступаю в ряды Вооруженных сил Земной Федерации на срок не менее двух лет, с продлением, если того потребуют интересы службы».

На этом месте я слегка поперхнулся воздухом. Всегда почему-то считал, что в армию берут ровно на два года, хоть люди и рассказывали, как оно обстоит на самом деле. Это что же выходит, мы на всю жизнь впрягаемся в солдатскую лямку?

– «…Клянусь хранить и защищать Конституцию Федерации от всех внешних и внутренних врагов, хранить и защищать гарантированные Конституцией права и привилегии всех граждан и законопослушных резидентов Федерации, а также ассоциированных с нею государств и территорий. Клянусь неукоснительно исполнять и в пределах Земли, и за ее пределами носящие законный характер обязанности, поручаемые мне прямой и делегированной легальной властью…

…Клянусь неукоснительно исполнять носящие законный характер приказы и распоряжения главнокомандующего Вооруженными силами Земной Федерации и всех моих прямых воинских начальников, а также полномочных представителей государственной власти…

…И требовать такового исполнения от всех военнослужащих и иных лиц, принадлежащих как к человеческому, так и к иным разумным видам и находящихся у меня в законном подчинении…

…Будучи же с почетом демобилизован по истечении полного срока службы либо переведен в запас по истечении означенного срока, я стану выполнять все обязанности и обязательства, равно как и пользоваться всеми привилегиями гражданина Федерации, каковые обязанности, обязательства и привилегии включает в себя, не ограничиваясь ими, суверенное избирательное право. Этим правом я буду пользоваться до завершения естественного срока моей жизни, если не лишусь его в силу окончательного приговора, вынесенного судом суверенных избирателей…»

Ух ты! Мистер Дюбуа на уроке истории и нравственной философии разобрал присягу по косточкам и заставил нас вызубрить ее слово в слово. Но невозможно оценить по достоинству все величие этой клятвы, пока она не наедет на тебя в один прекрасный день стремительной и неудержимой джаггернаутовой колесницей.

Ну, по крайней мере эта процедура заставила меня почувствовать, что я больше не цивильный мальчишка с пустой головой и не заправленной в штаны рубахой. Еще непонятно, кем я буду, но уже ясно, кем перестал быть.

– «И да поможет мне в этом бог!» – дружно закончили мы, после чего Карл перекрестился, и симпатичная девушка тоже.

И снова мы – теперь уже все пятеро – оставили отпечатки пальцев и подписи. Нас с Карлом сфотографировали, вклеили в наши документы плоские цветные снимки. И вот наконец флот-сержант оторвал взгляд от бумаг:

– Эге, да я обеденный перерыв пропустил. Ребята, мне пора подкрепиться.

Я проглотил комок в горле:

– Гм… сержант…

– А? Я слушаю.

– Можно родителям звякнуть? Рассказать, как прошло?

– Можно даже кое-что получше.

– Сэр?

– Тебе предоставляется отпуск на сорок восемь часов. – И с ледяной улыбкой флот-сержант спросил: – А знаешь, что будет, если не вернешься?

– Э-э-э… Военный трибунал?

– Ну ты сказанул! Да ничего тебе не будет. Только в твоем личном деле появится запись «служба не пройдена», и о втором шансе даже не мечтай. Двое суток – «период охлаждения», за этот срок отсеиваются недоросли, которые на самом деле служить не хотят, а присягнули просто сдуру. Так мы экономим государственные денежки, а нежные детки и их родители экономят горькие слезы. Соседям ничего знать не нужно, и даже папе с мамой можешь не сообщать. – Он отодвинулся вместе со стулом от стола. – Так что увидимся послезавтра в полдень. Если увидимся. Не забудьте личные вещи.

Расставание вышло не из приятных. Папа сначала разбушевался, потом прекратил со мной разговаривать. Мама слегла в постель. Ушел я на час раньше, и никто со мной не попрощался, кроме утренней кухарки и прислуги.

Перед столом сержанта по вербовке я заколебался: надо ли отдавать честь? Решил не отдавать – все равно еще не умею.

Он поднял голову:

– А, это ты. Вот твои бумаги, неси их в двести первый кабинет, там начнутся твои мытарства. Не забудь постучаться.

Через два дня я узнал, что пилотом мне не быть. Спасибо врачам на медкомиссии, понаписавшим про меня всякие гадости: «слабое интуитивное восприятие пространственных форм», «низкая математическая одаренность», «недостаточная математическая подготовка»… И это притом, что «скорость реакции адекватная» и «зрение в норме». Впрочем, за последние два пункта я был благодарен врачам, а то уже подумывал, что счет на пальцах – это все мои достижения.

С позволения уполномоченного по распределению рекрутов я составил список моих предпочтений в приоритетном порядке, и меня четыре дня истязали непостижимо абсурдным тестированием на пригодность. Ну что они хотели выяснить, заставляя стенографистку срываться со стула и вопить: «Змеи!» Добро бы она при этом змеей в меня тыкала, а не безобидным куском пластмассового шланга.

Большинство устных и письменных тестов выглядели не менее дебильно, но экзаменаторам они почему-то безумно нравились, так что мне пришлось терпеть. Зато я охотно – и очень старательно – составлял список воинских ремесел, которым был не прочь себя посвятить. Естественно, верхними пунктами шли все космофлотские профессии (кроме пилота). Я бы согласился и на техника по обслуживанию энергоотсека, и даже на кока – лишь бы не в армию, лишь бы путешествовать.

Далее следовала разведка – у шпиона тоже есть шансы поглядеть на мир, да и не так уж скучна, по моим представлениям, эта служба. (Я заблуждался, но это не важно.) Потом шла психологическая война, химическая война, биологическая война, боевая экология (что за штука – непонятно, но звучит интересно), Логистический корпус (тут вышла ошибочка: логика, по которой я готовил выступление для школьного дискуссионного клуба, и логистика оказались совершенно разными понятиями) и еще с десяток профессий. В самом низу после некоторых колебаний я поставил кинологическую службу и пехоту.

Различные небоевые вспомогательные службы не вошли в этот список, меня привлекали только настоящие войска. И черт с ним, пусть меня даже используют в качестве лабораторного животного или спровадят террифицировать Венеру. Утешительный приз всяко лучше, чем никакой.

Мистер Вайсс, уполномоченный по распределению, вызвал меня через неделю после принятия присяги. Этот специалист по психологической войне успел выйти в отставку майором и вернуться на действительную службу, получив должность в войсках тылового обеспечения. Однако он носил штатское и требовал, чтобы к нему обращались просто «мистер». С ним можно было разговаривать по-свойски, не напрягаясь.

Список облюбованных мною профессий лег к нему стол вместе с результатами тестирования. Войдя в кабинет, я увидел у мистера Вайсса в руках мой табель успеваемости – и обрадовался, ведь в школе я учился неплохо. Конечно, зубрилой не слыл и в отличники не рвался, но зато прошел все предметы, кроме одного, и не срезался на экзаменах. Да и внеклассная деятельность выглядела солидно: секция плавания, дискуссионный клуб, команда легкоатлетов, казначей класса, серебряная медаль ежегодного литературного конкурса, председатель оргкомитета Бала выпускников и все такое прочее. Вполне приличная биография, к тому же записанная в табеле.

Когда я подошел к столу, уполномоченный поднял взгляд, сказал: «Присядь, Джонни» – и снова уткнулся в табель. Потом отложил его и спросил:

– Собак любишь?

– А?.. Да, сэр.

– И как сильно ты их любишь? Разрешаешь псине спать на твоей койке? Кстати, где сейчас твоя собака?

– Э-э-э… Вообще-то, сейчас у меня нет собаки, сэр. Раньше был пес, но на кровать не забирался. Мама не разрешала держать собак в доме.

– Но ты же пускал его тайком?

– Э-э-э…

Мама не злится, если что-то делается наперекор ее воле, но у нее есть привычка обижаться всерьез и надолго. Я хотел было объяснить это мистеру Вайссу – и передумал.

– Нет, сэр.

– Гм… А неопса ты когда-нибудь видел?

– Да, сэр, один раз. Два года назад на выставке в «Театре Макартура». Но из-за этих неопсов подняло шум Общество по предотвращению жестокого обращения с животными.

– Позволь, я расскажу, как обстоит с этим дело в Кинологическом корпусе. Неопсы – не просто говорящие собаки.

– Того, в «Театре Макартура», я не понял. Они что, правда говорить умеют?

– Умеют. Надо только собственное ухо приучить к их произношению. Пасть неопса не способна произнести «б», «м», «п» и «в», но есть эквиваленты, и к ним привыкнуть несложно. Такое бывает у людей с расщеплением твердого нёба, разве что звуки искажаются другие. Во всем же прочем неопесья речь такая же внятная, как у людей.

Тем не менее нео – не говорящая собака. Это даже вообще не собака, а плод искусственных мутаций, симбионт, выведенный из семейства псовых. Обученный нео в шесть раз умнее среднестатистического пса, то есть он практически ровня нашему человеческому дебилу. Хотя по отношению к нео такое сравнение несправедливо. Дебил – это отклонение от нормы, дефект, а нео своего рода гений, причем эта гениальность – норма. – Мистер Вайсс нахмурился. – При условии, что он живет в симбиозе. В этом-то и проблема. Мм… Ты еще слишком молод, чтобы жениться, но женатых, конечно, видел, по крайней мере твоих родителей. Можешь себе представить брак с неопсом?

– Чего? А-а-а… Конечно нет.

– В кинологической службе эмоциональные отношения человек – собака и собака – человек гораздо ближе и важнее, чем эмоциональные отношения в большинстве браков. Если погибает хозяин, мы немедленно усыпляем неопса! Из жалости. Больше мы ничего для бедной твари сделать не можем. А если погибает неопес… человека усыпить нельзя, хотя это было бы самым простым решением. Хозяина в смирительной рубашке мы отправляем в госпиталь, и там он постепенно приходит в себя. – Мистер Вайсс взял авторучку и сделал пометку. – Вряд ли мы рискнем взять в кинологи парня, не способного обхитрить маму, чтобы собака ночевала в его комнате. Давай рассмотрим другие варианты.

Только в этот момент стало ясно: все профессии, предшествовавшие в списке кинологической, для меня были недоступны. А теперь снят и этот пункт. Я до того опешил, что едва не пропустил мимо ушей следующие слова мистера Вайсса. Эти слова звучали задумчиво и отстраненно, как будто он вовсе не обращался ко мне, а вспоминал кого-то далекого, давно покинувшего сей мир.

– Я сам был половинкой кинологической пары. Когда мой нео перешел в разряд безвозвратных потерь, меня полтора месяца продержали на успокоительных, а после перевели в другую службу. Джонни, вот ты столько разных курсов закончил – почему не научился чему-нибудь полезному?

– Сэр?

– А теперь уже поздно… Ладно, забудь. Мм… Похоже, о тебе хорошего мнения учитель истории и нравственной философии. Пишет, ты не глуп, а всего лишь невежествен и предвзят, но в этом вина не твоя, а твоего окружения.

– Он правда так написал? – поразился я.

– Я хорошо его знаю. Поверь, это высшая похвала.

«Невежествен», «предвзят» – мне это похвалой вовсе не показалось. Вот же старый высокомерный сухарь!

– И парень, получивший «С» с минусом за сочинение на тему «О роли телевидения», не может быть совсем безнадежным. Думаю, нам стоит учесть рекомендацию мистера Дюбуа. Как насчет пехоты?

Я выходил из Федерального здания подавленным, но не сказать что несчастным. Все-таки я теперь военный; в кармане документ, подтверждающий этот факт. Меня не отправят на свалку для неизлечимых тупиц.

Несколько минут назад закончился рабочий день, в здании оставался только малочисленный ночной персонал да несколько захлопотавшихся клерков. В ротонде мне встретился человек, который уже шел к выходу. Вроде я где-то видел раньше это лицо…

А он встретил мой взгляд и кивнул как знакомому. И отрывисто проговорил:

– Добрый вечер. Тебя еще не отправили?

Ну да, это флот-сержант, который нас с Карлом привел к присяге. У меня аж челюсть отпала: он в цивильном, на двух ногах и при обеих руках.

– Добрый… вечер… сержант… – пролепетал я.

Он безошибочно прочитал выражение моего лица, окинул себя взглядом и улыбнулся:

– Успокойся, парень, мне не надо после работы выглядеть пугалом для добровольцев. Так ты получил назначение?

– Только что, сэр.

– Куда?

– В мобильную пехоту.

Он расплылся в счастливой улыбке и протянул руку:

– Мои войска! Дай пять, дружище! Мы из тебя сделаем солдата! Если не прикончим в ходе подготовки. Впрочем, может случиться и то и другое.

– А это хороший выбор? – с сомнением спросил я.

– «Хороший выбор»? Сынок, это единственный выбор. Мобильные войска – это и есть армия. Все остальные – кнопкодавы или профессора. Они только подают инструменты, а работу делаем мы. – Он снова пожал мне руку и добавил: – Как устроишься, пришли открытку. Флот-сержант Хо, Федеральное здание. Дойдет. Удачи, парень.

Он расправил плечи, вскинул голову и ушел чеканным шагом.

А я взглянул на свои пальцы. Только что они держали правую руку флот-сержанта, которой у него на самом деле нет. Надо же, а ведь совсем как настоящая – теплая, и пожатие крепкое. Управляемый протез давно не диковина, но одно дело – читать про него, и совсем другое – познавать в ощущениях.

Я вернулся в гостиницу, где жили в ожидании отправки к месту службы новобранцы. Нам даже мундиры еще не выдали, только безликие комбинезоны – мы их носили днем, а вечером переодевались в свое. У себя в номере я занялся укладкой вещей для отправки домой – утром предстояло тронуться в путь. Вайсс предупредил, чтобы я не брал ничего лишнего. Солдату разрешается иметь семейные фотографии и музыкальный инструмент, на котором он умеет играть (я не умел, так что ко мне эта поблажка не относилась). С Карлом мы попрощались три дня назад, он получил-таки назначение в Научно-исследовательский корпус. Я за него был настолько же рад, насколько он расстроен вытянутым мною лотерейным билетом. Улетела и малютка Кармен, получившая звание кадет-гардемарин и испытательный срок, – быть ей пилотом, если выдержит подготовку. Я не сомневался, что выдержит.

Появился мой сосед по комнате.

– Ну как, получил направление? – спросил он.

– Ага.

– И куда?

– В мобильную пехоту.

– В пехоту? Ну ты лопух! Вот уж влип так влип.

Я возмущенно выпрямился и произнес:

– Прекрати! Мобильная пехота – лучший род войск в армии! Мы и есть армия! Мы всю работу делаем, а вы, никчемы, инструменты нам подаете!

Сосед расхохотался:

– Тебя ждет разочарование.

– Захлопни пасть! Не то кулаком заткну!

3

И будет пасти их жезлом железным…

Откр. 2: 27

Курс молодого бойца я проходил в северной прерии, в лагере имени генерала Артура Карри, вместе с парой тысяч таких же юных горемык. Под словом «лагерь» я подразумеваю территорию с минимумом стационарных сооружений, которые служили ангарами и складами. Мы ели и спали в палатках, остальное время жили на открытом воздухе, хотя в ту пору я не назвал бы это жизнью. Мне, выросшему в теплом климате, казалось, что Северный полюс лежит в пяти милях от лагеря. И даже не лежит, а так и норовит подползти. Не иначе настал очередной ледниковый период.

Согревала нас только физподготовка, благо заботами начальства ее хватало с избытком.

В первый день нас разбудили еще до зари. Такое чувство, будто и часа не проспал, – сказалась резкая смена часовых поясов. Просто не верилось, что я мог кому-то понадобиться посреди ночи.

Но начальство не шутило. Где-то репродуктор разразился военным маршем, и этот рев разбудил бы даже мертвого. Какая-то вредина, шагая по проходу между койками, орала: «Подъем! Выходи строиться! Галопом!» Едва я натянул на голову одеяло, вредина подскочила и сбросила меня на холодную и твердую землю.

И тут не было ничего личного – опрокинув койку, злодей даже не полюбовался на мое падение.

Через десять минут, в брюках, нательной рубашке и ботинках, я встал в неровную шеренгу. Из-за горизонта показался краешек солнца, и мы приступили к разминочным упражнениям. Командовал нами суровый, здоровенный, очень широкоплечий мужчина в такой же форме, что и на нас. Разница состояла лишь в том, что я себя ощущал плохо забальзамированным покойником, а этот тип весь лучился жизнью: до синевы побрит, в брюках с отутюженными стрелками, ботинки – хоть смотрись как в зеркало, и вообще он выглядел бодрым, отдохнувшим, готовым к любым свершениям. Такое впечатление, будто сон ему без надобности, достаточно техосмотра через каждые десять тысяч миль и периодической мойки.

– Р-разговорчики! – громыхнул он. – Р’няйсь! Смирно! Я борт-сержант контрактной службы Зим, ваш ротный. Обращаясь ко мне, отдавайте честь и говорите «сэр». Так же обращаться ко всем, у кого инструкторская палка. – Для наглядности он закрутил мулине принесенной тростью.

Накануне вечером, когда нас привезли в лагерь, я видел людей с этими тросточками и решил сам такой обзавестись – неплохо ведь смотрится. А теперь передумал.

– …Здесь не хватает офицеров, поэтому тренировать вас будем мы. Кто чихнул?

Молчание.

– КТО ЧИХНУЛ?!

– Я, – отозвался чей-то голос.

– Что – «я»?

– Я чихнул.

– Я чихнул, СЭР!

– Я чихнул, сэр. Простудился, сэр.

– Да ну? – Зим подошел к чихнувшему, упер ему трость в верхнюю губу прямо под носом и резко спросил: – Фамилия?

– Дженкинс… сэр.

– Дженкинс, – повторил Зим так, будто это нехорошее, даже ругательное слово. – Надо полагать, ты и ночью в дозоре чихнешь, потому что в носу засвербит? Чихнешь?

– Надеюсь, что нет, сэр.

– Вот и я надеюсь. Так говоришь, простудился. Гм… Ничего, это поправимо. Посмотри вон туда, видишь вещевой склад?

Я посмотрел – и увидел только прерию. Впрочем, маячил одинокий домик чуть ли не на горизонте.

– Выйти из строя. Три круга вокруг склада. Бегом марш! Бегом, я сказал! Галопом! Бронски! Поторопи курсанта.

– Есть, сардж. – Вслед за Дженкинсом пустился один из пяти или шести обладателей инструкторской палки.

Он легко догнал Дженкинса и врезал ему тростью по мягкому месту.

Зим повернулся к нам, дрожащим от стужи в строю. Прошелся туда-сюда вдоль шеренг, оглядел каждого и ужасно разочаровался. Наконец остановился, грустно покачал головой и сказал, будто отвечая своим мыслям, но таким тоном, что проняло нас всех:

– Просто не верится, что это происходит со мной! – И снова обвел роту взглядом. – Толпа обезьян… Хотя нет, до обезьяны вам как до Луны. Всего лишь стая паршивых шавок. Впалогрудые, вислопузые, слюнявые беженцы из-под маминой юбки. Да я отродясь не видел такого позорного скопища испорченных недорослей. Кишки втянуть! Вперед смотреть! Что неясно?

Я втянул живот, хоть и не был уверен, что команда относится и ко мне.

Продолжалось это долго, и я, слушая сержантский рев, напрочь забыл о том, что промерз до костей. Зим ни разу не повторился, не обронил нецензурного слова. Позже я узнал, что такие слова у него припасены для особо серьезных залетов; в период моего обучения они не пригодились. Но что он себе охотно позволял, так это описывать самым подробным и оскорбительным образом наши недостатки: физические, психические, генетические и этические.

Однако я почему-то никогда не обижался. Мне даже захотелось освоить этот красочный и доходчивый язык. Жаль, что такого златоуста не было в нашем дискуссионном клубе.

Сержант наконец наорался. Теперь казалось, он вот-вот расплачется.

– Боже, я этого просто не выдержу! – сокрушался Зим. – Надо как-то подразгрузить нервную систему. Был у меня в шестилетнем возрасте набор деревянных солдатиков, так вы им в подметки не годитесь… КОРОЧЕ! Кто из вас, вши трущобные, возомнил, что способен меня свалить? Найдется в этой толпе хоть один смелый? Отвечать!

Наступила тишина; у меня и мысли не было ее нарушить. Свалить этого громилу? Да он меня соплей перешибет.

Где-то в конце строя, на правом фланге, раздался голос:

– Навехно… я смоху… сэх…

Зим аж просиял:

– Отлично! Иди-ка сюда, хочу на тебя полюбоваться.

Рекрут подчинился. Полюбоваться и правда было на что: как минимум на три дюйма выше сержанта Зима, да и в плечах пошире.

– Фамилия, солдат.

– Бхекинхидж, сэх… Вешу двести десять фунтов, и я вовсе не вислопузый.

– Как желаешь драться?

– Сэх, выбихайте сами, как вам умехеть. Я не пхивихедливый.

– Ладно, без правил. Начинай, когда захочешь. – И Зим отбросил трость в сторону.

Поединок начался… и моментально закончился. Наш здоровяк сидит на земле, держит правой рукой левую. И потрясенно молчит.

Над ним склонился Зим:

– Перелом?

– Да, похоже на то… сэх…

– Ну, извини. Ты меня немножко поторопил. Где санчасть, знаешь? Нет? Не беда. Джонс! Брекинриджа – в санчасть.

Когда беднягу уводили, Зим хлопнул его по правому плечу и тихо напутствовал:

– Через месяцок еще разок попробуем – я тебе объясню, что сейчас было.

Может, эти слова и предназначались только Брекинриджу, но они прозвучали в шести футах от того места, где стоял я, медленно превращаясь в глыбу льда.

Зим отошел и громогласно заявил:

– Итак, один мужчина в этой роте нашелся. Уже легче. Есть ли другой? Или даже двое? Рискнет ли парочка хилых жаб выйти против меня? – Его взгляд прошелся вправо-влево по строю. – Бесхребетные слизни! Цыплячьи души! О! О! Да неужели? Сюда, сюда!

Двое парней, стоявших плечом к плечу, вышли разом. Наверное, успели договориться шепотом, но они тоже стояли слишком близко к правому флангу, так что я ничего не услышал.

Зим улыбался:

– Фамилии, пожалуйста. Это для ваших близких родственников.

– Генрих.

– Что – «Генрих»?

– Генрих, сэр. Битте. – Генрих торопливо обменялся парой фраз с соседом и вежливо добавил: – Он еще плохо знает нормативный английский, сэр.

– Мейер, майн герр, – сказал второй.

– Ничего страшного, тут многие плохо говорят по первости, я и сам таким был. Скажи Мейеру, чтобы не переживал – научится. Но он хоть соображает, что делает?

– Яволь, – подтвердил Мейер.

– Конечно, сэр. Он понимает английский, только говорит медленно.

– Вот и прекрасно. Ребята, этими шрамами на физиономиях вы где обзавелись? В Гейдельберге?

– Найн… нет, сэр, в Кёнигсберге.

– Это не одно и то же? – Зим подобрал трость, крутанул ею и спросил: – Хотите, одолжу эту штучку?

– Так будет нечестно по отношению к вам, сэр, – ответил Генрих, тщательно проговаривая слова. – Без оружия, если не возражаете.

– Как скажешь. Да я, может, и не отдал бы ее. Кёнигсберг, говоришь? Правила?

– Какие могут быть правила, сэр, когда двое на одного?

– Любопытная точка зрения. Что ж, договоримся хотя бы о том, что выдавленные глаза будут возвращены владельцам. И скажи своему корпсбрудеру: я готов. Начинайте, когда захотите.

Зим снова отбросил трость, и кто-то ее поймал.

– Шутите, сэр? Глаза выдавливать мы не будем.

– Ладно, не будем. Огонь по готовности, Гридли!

– Сэр?

– Давайте атакуйте. Или возвращайтесь в строй.

Вряд ли я тогда понял, что произошло; сейчас описываю то, чему впоследствии научился на тренировках. Кажется, это выглядело так. Двое одновременно двинулись на ротного, и вот они атакуют под углом сорок пять градусов, но еще не вышли на дистанцию удара. В такой позиции обороняющийся может выбирать из четырех маневров, чтобы реализовать свое преимущество в подвижности и координации. Сержант Зим потом объяснил, что любая группа слабее одиночки, при условии, что у нее нет безупречного навыка совместной работы. И это истинная правда.

К примеру, Зим мог нанести одному ложный удар, моментально сблизиться с другим и обездвижить его, разбив коленную чашечку, а потом спокойно разобраться с первым.

Но сержант предпочел ждать. Мейер двигался быстро, он хотел взять на корпус, а потом Генрих обработал бы упавшего ногами. Так выглядел замысел поначалу.

А далее, мне думается, произошло вот что. Мейер промахнулся. Сержант Зим успел повернуться к нему грудью, при этом выбросив ногу и попав Генриху в живот. Через миг Мейер взлетел в воздух – к энергии его движения Зим, не скупясь, добавил свою.

На самом деле я уверен только в одном: бой вышел недолгим, и вот уже немцы мирно отдыхают, лежа в линию, один лицом вверх, другой носом вниз, а над ними стоит нисколько не запыхавшийся Зим.

– Джонс! – позвал он. – Отставить: Джонса нет. Махмуд! Сходи за водой, приведи их в чувство. У кого моя зубочистка?

Через несколько минут двое мокрых солдат вернулись в строй. Зим поглядел на нас и ласково поинтересовался:

– Еще желающие? Или можно приступать к разминке?

Я сомневался, что охотники найдутся, да и сержант явно был уверен, что задал риторический вопрос. Но с левого фланга, где стояли самые низкорослые, вышел парень и приблизился к Зиму. Тот оглядел нахала с головы до ног:

– Только один? Или выберешь напарника?

– Один, сэр.

– Как скажешь. Фамилия?

– Судзуми, сэр.

У сержанта округлились глаза.

– Полковнику Судзуми не родственник?

– Имею честь быть его сыном, сэр.

– Вот даже как? Ну хорошо… Черный пояс?

– Нет, сэр. Еще нет.

– Рад, что ты это признаешь. Ладно, Судзуми, будем играть по правилам соревнований или вызвать «скорую»?

– Как вам угодно, сэр. Но если мне позволено высказать мнение: благоразумнее было бы соблюдать правила соревнований.

– Интересно, как ты себе это представляешь? А впрочем, будь по-твоему.

Зим избавился от своего жезла власти, а затем – ничего себе! – поединщики попятились, стали лицом друг к другу и поклонились.

И вот они кружат в полуприседе, делая осторожные выпады, – ни дать ни взять бойцовые петухи.

Внезапно сблизились – и малыш лежит, а сержант летит через него кувырком. Но за этим не последовал глухой парализующий удар оземь. Зим перекатился и оказался на ногах одновременно с Судзуми, лицом к нему.

– Банзай! – воскликнул Зим и ухмыльнулся.

– Аригато, – с улыбкой поблагодарил Судзуми.

После кратчайшей паузы они схватились. Я ждал, что сержант опять полетит, но этого не произошло. Зим ужом проскользнул сквозь оборону противника. Замельтешили руки и ноги, а когда движения замедлились, я увидел, что сержант заталкивает левую ступню Судзуми в его правое ухо.

Курсант захлопал по земле ладонью, и Зим сразу его отпустил.

Они поклонились.

– Повторим, сэр?

– Извини. Нас ждет работа. Как-нибудь в другой раз. Потехи ради… и ради чести. Наверное, я должен был предупредить: меня тренировал твой уважаемый отец.

– Я уже догадался, сэр. В любое время к вашим услугам.

Зим с силой хлопнул его по плечу:

– В строй, солдат. Равняйсь!

Потом мы двадцать минут разминались, и я обливался потом с той же силой, с какой раньше дрожал от холода. Сержант Зим выполнял упражнения наравне с нами да еще вел счет; однако я не заметил у него ни затрудненного дыхания, ни других признаков усталости. С тех пор он не занимался с ротой физподготовкой, и ни разу мы его не видели в лагере до завтрака – как говорится, ранг дает свои привилегии. Но в то первое утро он выжал из нас все соки и погнал трусцой в столовую, покрикивая: «Живей, живей! Галопом! Не растягиваться!»

В лагере имени Артура Карри мы передвигались только бегом. Кем был этот Карри, я так и не узнал – наверное, знаменитым легкоатлетом.

Брекинридж уже побывал в медицинской палатке; там ему загипсовали запястье, но оставили свободными пальцы. Я услышал его рассказ:

– Не-а, только пехелом по типу зеленой ветки. Пустяки, я с таким однажды отыгхал четвехть тайма. Вот увидите, я еще хазбехусь с этим гадом.

Тут он, конечно, загнул. Может, такое по плечу Судзуми, но уж точно не этой тупой горилле. Брекинридж даже не понимает, что выступил не в своем разряде. Мне Зим с первого взгляда не понравился, но у этого типа есть стиль, и тут не поспоришь.

Завтрак был что надо. В столовых школ-интернатов кормежка – сущее надругательство над человеческим достоинством, а тут, если тебе нравится лакать суп из миски, подгребая гущу пальцами ко рту, никто и слова против не скажет. И слава богу, ведь только во время приема пищи тебя не туркают начальники. Меню завтрака ничем не напоминало привычное, домашнее, и на раздаче вольнонаемные повара наполняли нашу посуду так небрежно, что мама, увидев эту картину, с воплем ужаса убежала бы к себе в комнату принимать сердечные капли. Но немудреная армейская снедь была горячей и вкусной, и мы наедались досыта.

В тот первый день я слопал вчетверо больше, чем обычно съедал дома, и запил несколькими кружками переслащенного кофе со сливками. Да я бы акулу сожрал целиком, не тратя времени на свежевание.

Я уже принялся за второе, когда появился Дженкинс, сопровождаемый капралом Бронски. Они подошли к столику, за которым расположился Зим, потом Дженкинс, зеленый от изнеможения, хрипло дышащий, упал на стул рядом со мной.

– Кофейку плеснуть? – предложил я.

Он замотал головой.

– Поешь, полегчает, – настаивал я. – Омлетик пройдет легко.

– Не могу. У-у-у, подонок этакий-разэтакий!.. – Он тихо, почти монотонно покрыл Зима на все корки. – Я говорю: мне вместо завтрака лучше отлежаться. А Бронски: нет, только с разрешения командира. Ну, я к ротному: болею, мол. А он потрогал лоб, сосчитал пульс и сказал, что отправка больных в санчасть – в девять утра. И запретил идти в палатку. Ну разве не сволочь, а? Вот подстерегу его темной ночью…

Я все же подсунул Дженкинсу омлет и налил кофе. Еще немного покипятившись, он начал есть.

Сержант Зим позавтракал одним из первых и двинулся к выходу. Возле нашего столика он задержался:

– Дженкинс.

– А? Да, сэр.

– В девять ноль-ноль обратишься к взводному за разрешением сходить к врачу.

У Дженкинса задергались челюстные мышцы, и он медленно проговорил:

– Не надо мне таблеток, сэр, я и так поправлюсь.

– В девять. Это приказ. – И сержант вышел.

Дженкинс возобновил нытье и ругань. Но в конце концов успокоился, доел омлет и произнес уже громче:

– И что за женщина такое на свет произвела? Вот бы на нее посмотреть хоть одним глазком. Да и была ли у него мать?

Вопрос был риторический, но он не остался без ответа. Через несколько мест от нас, во главе нашего стола, поднялся капрал-инструктор. Уже давно позавтракав, он курил и одновременно ковырял во рту зубочисткой. Да еще и подслушивал, оказывается.

– Дженкинс?

– Да, сэр?

– Ты много знаешь о сержантах?

– Нет, сэр… но я учусь.

– У сержантов не бывает матерей. – Капрал пустил дым в нашу сторону. – Спроси любого рядового, прошедшего учебку, и он тебе скажет: сержанты размножаются делением… как бактерии.

4

И сказал Господь Гедеону: народа с тобою слишком много… Итак, провозгласи вслух народа и скажи: «кто боязлив и робок, тот пусть возвратится и пойдет назад с горы Галаада». И возвратилось народа двадцать две тысячи, а десять тысяч осталось.

И сказал Господь Гедеону: все еще много народа; веди их к воде, там Я выберу их тебе. О ком Я скажу: «пусть идет с тобою», тот и пусть идет с тобою; а о ком скажу тебе: «не должен идти с тобою», тот пусть и не идет.

Он привел народ к воде. И сказал Господь Гедеону: кто будет лакать воду языком своим, как лакает пес, того ставь особо, также и тех всех, которые будут наклоняться на колени свои и пить.

И было число лакавших ртом своим с руки триста человек; весь же остальной народ наклонялся на колени свои пить воду.

И сказал Господь Гедеону: тремя стами лакавших Я спасу вас… а весь народ пусть идет, каждый в свое место.

Суд. 7: 2–7

Через две недели у нас отобрали койки. Сомнительное это счастье дополнялось тем, что мы их сложили, перенесли на четыре мили и оставили на складе. Но вроде никто не жаловался; на земле спалось потеплее и уж всяко помягче; да и проще было вскакивать среди ночи по тревоге, чтобы поиграть в солдатиков.

А происходило это раза три в неделю. Но после таких развлечений я снова моментально отрубался. Привычка засыпать в любое время и в любом месте – сидя, стоя или шагая в походной колонне – выработалась очень быстро. Я ухитрялся дрыхнуть даже на вечернем построении, вытянувшись в струнку под музыку, которая не могла меня разбудить. С этой задачей справлялась только команда «Вперед марш!».

В лагере имени Карри я совершил крайне важное открытие. Счастье – это когда можно выспаться. И ничего более. Возьмите любого богача – он глотает снотворное, а почему? Потому что несчастен. Мобильному пехотинцу пилюли без надобности. Дайте каппеху спальное место и время на отдых, и он будет блаженствовать, как червяк в яблоке.

Номинально солдату отведено на сон ни много ни мало восемь часов в сутки, да еще полтора часа личного времени после ужина. Фактически же ночь пожирается тревогами, нарядами и марш-бросками, и сколько ты проспишь, зависит от воли божией да от капризов начальства. И вечер, если он не будет испорчен дополнительной строевой подготовкой или внеочередным нарядом за малейшее прегрешение, ты, скорее всего, потратишь на чистку обуви до зеркального блеска, на стирку, на стрижку по бартеру – среди нас попадались неплохие парикмахеры, но предпочтение отдавалось прическе «бильярдный шар», и с этим справлялся любой. Я уже не говорю о тысяче прочих мелких хлопот с обмундированием и личной гигиеной и о прихотях сержантов. К примеру, нас приучили на утренней поверке отвечать «Мылся!» – это означало, что солдат минимум раз принимал душ после подъема. Ложь обычно сходила с рук (со мной так было пару раз), но по меньшей мере одного малого из нашей роты, который соврал при явных внешних свидетельствах обратного, постигло наказание: товарищи драили виновника жесткими щетками со средством для мытья полов, а капрал-инструктор надзирал за экзекуцией и давал ценные советы.

Но если после ужина у тебя не оказалось неотложных дел, то можно написать письмо, побаклушничать, посплетничать, пообсуждать неисчислимые умственные и нравственные недостатки сержантов или, что милей всего солдатскому сердцу, потрындеть о самках человека. Мы уже почти верили, что в природе таковых не существует, это всего лишь мифология, созданная буйным воображением одного парня из нашей роты, – якобы он видел девицу в штабе полка. Надо ли упоминать, что он моментально приобрел репутацию враля и пустомели?

А еще разрешалось играть в карты. На горьком опыте я научился никогда не разыгрывать дырявый стрит – и с тех пор ни разу не нарушил этот зарок. Может, потому, что после учебки вообще не брал в руки карт.

Если каким-то чудом оставалось минут двадцать личного времени, курсант имел право их проспать. И стоило крепко подумать, прежде чем отказываться от такого шанса, – в лагере имени Карри мы недополучили несколько недель сна.

С моих слов может создаться впечатление, что в том лагере с нами обращались неоправданно сурово. Это неверно. Да, порядки были самые жесткие, но перед начальством стояла вполне конкретная цель.

Хотя в ту пору каждый из нас был твердо убежден, что попал в лапы к отъявленным подлецам, расчетливым садистам, глумливым бесам и безмозглым идиотам, чей единственный смысл существования – истязать бесправных новобранцев.

Все не так. Наша жизнь была подчинена распорядку слишком четкому, умному, эффективному и безликому, чтобы в нем оставалось место жестокости или нездоровому удовольствию от насилия. Подобным образом планируется хирургическая операция, чьи задачи не имеют ничего общего с эмоциями медперсонала. Конечно, нельзя исключать, что некоторые капралы и сержанты могли упиваться властью над нами, однако я не видел примеров тому, и вдобавок теперь мне известно: при наборе инструкторов офицеры-психологи старались отсеивать хулиганов. Предпочтение отдавалось талантливым и умелым работягам, способным не только держать курсантов в ежовых рукавицах, но и добиваться от них результата. Хулиган глуп и эмоционально неустойчив, он чересчур глубоко вовлекается в процесс; он склонен уставать от собственной ретивости и охладевать к службе. Все это делает его неэффективным.

Да, некоторым из них нравилось над нами измываться. Но я слышал, что некоторым хирургам (и не обязательно плохим) нравится резать людей во время операции.

Так что речь идет именно о хирургии. Первоочередная задача «врачей» – вырезать гниль, избавиться, причем как можно раньше, от слишком слабых рекрутов, от неисправимых маменькиных сынков, из которых нипочем не сделать мобильных пехотинцев. И по большому счету, это получается. Даже меня едва не отсеяли, представляете? За месяц от моей роты остался взвод. Некоторых, с их согласия и без «волчьего билета», переводили во вспомогательные подразделения. Других увольняли по дисциплинарным причинам, или за служебное несоответствие, или по состоянию здоровья.

И ты не узнаешь, за что изгнан твой товарищ, если только он не встретился тебе в последний момент и не пожелал рассказать о своем приговоре. Находились и те, кому служба вставала поперек горла, о чем они заявляли прямо и расставались с армией, а заодно и с надеждой на суверенное избирательное право. К нам попадали люди разных возрастов, и тем, кто постарше, нелегко было выдержать физическую нагрузку, как бы они ни старались на тренировках. Помню славного дядьку по фамилии Каррутерс, лет тридцати пяти; помню его слабые крики с носилок, что так нечестно и что он обязательно вернется.

Каррутерс нам нравился, и он держался изо всех сил. Жаль было его терять, поэтому мы себе внушили, что он был комиссован вчистую, переоделся в гражданское платье и отправился восвояси. Но гораздо позже я встретился с ним. Заключение медкомиссии не имело обязательной силы, нельзя было принудительно на его основании уволить военнослужащего. Воспользовавшись этим, наш приятель дослуживал на десантном судне в должности младшего кока. Каррутерс вспомнил меня и изъявил желание поговорить о былых деньках; оказалось, он гордится своим недолгим пребыванием в пехотной учебке, как мой папа – гарвардским акцентом. Питомец лагеря имени Карри чувствовал некоторое свое превосходство над товарищами по экипажу, простыми матросами. Что ж, возможно, он имел на то право.

Тяжелая учеба нужна не только для сбережения государственных средств путем отсева людей, из которых мобильного пехотинца не вылепить. Гораздо важнее добиться, чтобы ни один каппех, забравшийся в десантную капсулу, не оплошал в деле. Он должен все знать и уметь; он должен быть смел, решителен и дисциплинирован. Отправив в бой неподготовленного солдата, армия поступит нечестно по отношению к Федерации и его товарищам. И, что хуже всего, она поступит нечестно по отношению к нему самому.

Что же касается суровых порядков, могу лишь одно сказать: очень бы хотелось, чтобы при следующей высадке моими соседями справа и слева были выпускники лагеря имени Карри или его сибирского аналога. Иначе я откажусь ложиться в капсулу.

Но поначалу было такое чувство, будто я угодил в свирепый кошмар. Складывалось это впечатление из мелочей. По прибытии в учебку нас одели в робы, а в конце первой недели выдали бурачного цвета полевку для вечерних построений и прохождений (повседневную и парадную форму мы получили гораздо позже). Я отнес обновку на склад и пожаловался тому, кто там сидел. Поскольку это был всего лишь сержант по снабжению и держался он с нашим братом по-отечески, я считал его наполовину штатским. Умей я тогда распознавать орденские планки, конечно, не позволил бы себе фамильярного тона.

– Сержант, мне этот мундир слишком велик. Командир роты сказал, сидит на мне как палатка на шесте.

– Да ну? – хмыкнул сержант, не прикасаясь к мундиру.

– Ага. Замените на мой размер.

Он и пальцем не шевельнул:

– Позволь тебя просветить, сынок. В нашей армии только два размера: слишком большой и слишком маленький.

– Но ротный сказал…

– А я и не спорю.

– И как мне теперь быть?

– Ах, так тебе нужен совет? Этого добра у меня сколько угодно, сегодня как раз свежие поступили. Вот, держи иголку, и я тебе даже катушку ниток найду. Ножницы не понадобятся, тут сподручнее бритвой. Убери сколько хочешь на бедрах, а на плечах оставь посвободней – еще пригодится.

Посмотревший на плоды моего портняжничества, сержант Зим был краток:

– Можно было ушить и получше. Два часа работы после отбоя.

Так что к следующему смотру я ушил получше.

Полтора месяца нас закаляли и изнуряли строевой подготовкой и марш-бросками. По мере того как из наших рядов выбывали слабаки, отправляясь домой или еще куда, мы научились за десять часов преодолевать пятьдесят миль, а это, между прочим, неплохой результат даже для резвой и выносливой лошади, а уж для тех, кто не привык на гражданке натруживать ноги, вообще подвиг. Мы отдыхали не останавливаясь, а лишь меняя темп: медленный шаг, быстрый шаг, бег трусцой. Иногда мы ужинали в поле сухпайками и спали в мешках, а на другой день те же пятьдесят миль проделывали в обратном направлении.

Однажды мы тронулись в путь без спальников и пайков. Я не особо расстроился, узнав, что обеда не будет, поскольку уже обзавелся привычкой тайком выносить из столовой сахар, черствый хлеб и тому подобные харчишки. Однако близился вечер, а мы продолжали идти прочь от лагеря, и у меня закрались первые сомнения. К начальству я обращаться не рискнул – нас давно отучили задавать глупые вопросы.

Три наши роты, успевшие заметно усохнуть, закончили путь перед самым наступлением темноты. Мы прошли батальонным парадом без музыки, выставили часовых и получили разрешение отдыхать. Я сразу же разыскал капрала-инструктора Бронски, потому, что с ним было чуть попроще иметь дело… и потому, что сам я в то время носил шевроны рекрут-капрала. Эти курсантские шевроны не давали никаких привилегий, кроме одной: быть сожранным заживо за малейший залет, причем не только твой, но и любого бойца из твоего отделения. А отбирались они так же легко, как и выдавались. Сначала Зим пропустил через младшие командные должности тех, кто постарше, и пару дней назад я унаследовал повязку с шевронами у нашего комода, который внезапно схватился за живот и засеменил в санчасть.

– Капрал, – обратился я, – разрешите узнать насчет приема пищи.

Бронски поглядел на меня, ухмыляясь:

– У меня пара галет завалялась, могу поделиться.

– Э-э-э… нет, спасибо, сэр. – Я и сам запасся галетами, причем не парой; я уже был ученый. – Так что, не будет сигнала к ужину?

– Не знаю, сынок, мне ведь тоже не докладывали. И вертолетов что-то не видно. Надо как-то выкручиваться. Я бы на твоем месте поискал во взводе снайпера – авось получится пришибить камнем зайчишку.

– Ясно, сэр. Но… мы что, заночуем тут? Без спальников?

У него полезли на лоб брови.

– Это что же, мы и спальников не захватили? Ой, а ведь правда! – Он изобразил напряженную работу мозга. – Мм… Ты когда-нибудь видел, как в метель овцы жмутся друг к дружке?

– Э-э-э… Нет, сэр.

– Все равно попробуйте. Овцы не замерзают, – может, и вы продержитесь. А кому не по нраву тесная компания, пусть гуляет всю ночь, его никто не потревожит – лишь бы не уходил за линию постов. Если двигаться все время, не задубеешь. Разве что притомишься малость к утру. – Он снова осклабился.

Я отдал честь и пошел к своему отделению. Мы собрали все съестное и разделили поровну, и мне досталось меньше, чем было в запасе раньше. Кое-кому не хватило ума взять чего-нибудь в дорогу или не слопать по пути. Но несколько галет и горсть чернослива всяко лучше, чем ничего. Заметно успокаивает желудок.

Помог и овечий трюк. Вся наша секция, три отделения, сбилась в кучу. Я не дал бы хороших рекомендаций такой ночевке. Когда лежишь с краю – мерзнет бок, залез в толпу – тепло, но всяк норовит пихнуть локтем, закинуть ногу или обдать запахом изо рта. Так и мигрируешь до утра, точно броуновская частица, и никаких шансов выспаться. Ночь растягивается на сотню часов – сущая пытка.

А на рассвете привычные вопли: «Подъем! Галопом!» – и инструкторские палки метко прикладываются к округлостям, выступающим из «отары». Потом физо, разминка. Окоченевший, точно труп, курсант не верит, что он способен дотянуться пальцами рук до мысков ног. Но все же получается, хоть это и мука мученическая, и через двадцать минут он уже шагает в походной колонне, ощущая себя разве что малость постаревшим.

А сержанту Зиму все нипочем. Этот гад даже морду побрить ухитрился.

Солнышко согрело нам спину, и Зим скомандовал: «Запе-вай!» Вначале пели старое: «Полк Самбры-и-Мааса», «Пушки катятся вперед», «Чертоги Монтесумы», потом нашу «Каппехову польку» – эта мелодия заставляет ускорять шаг вплоть до бега. Зим не обладал музыкальными талантами, разве что орать был горазд. Зато Брекинридж оказался классным запевалой, с красивым и сильным голосом; так что фальшивые рулады сержанта нашему хору не сильно вредили.

Строевые песни бодрили нас и придавали резвости. Но на пятьдесят миль, конечно же, их живительной силы не хватало. Как-никак мы выдержали долгую ночь, а перед ней был бесконечный день.

А потом был строевой смотр, и несколько салаг, не успевшие побриться за целых девять минут между завершением похода и построением, получили от Зима взыскание. Самые слабонервные написали в тот вечер рапорта. Я и сам подумывал насчет отставки, и удержали меня только дурацкие шевроны рекрут-капрала, которые с меня еще не сорвали.

А ночью нас подняли по тревоге и объявили двухчасовую готовность.

Со временем я научился ценить этот добрый домашний уют – когда под открытым небом тебя согревают два-три тела; потому что через четыре месяца меня высадили голым в канадских Скалистых горах, на совершенно дикой территории, и пришлось преодолеть сорок миль. Я тогда возненавидел армию всеми потрохами.

Впрочем, вернулся я не сказать что в плохой форме. Пара не самых бдительных кроликов и от голода меня спасла, и от холода – я намазался жиром пополам с грязью, а из шкурок соорудил что-то вроде мокасин. Оказывается, с помощью острого камня можно творить настоящие чудеса. Наверное, зря мы считаем наших пещерных предков тупыми и недалекими.

Другие тоже прошли эту тренировку – кроме тех, кто уволился с перепугу, узнав, что нам предстоит, и двоих погибших.

Мы вернулись в горы и потратили на поиски тринадцать дней. Над нами кружили вертолеты, летчики указывали путь. В нашем распоряжении была лучшая аппаратура связи, а инструкторы в бронескафандрах «командир» контролировали нас и проверяли поступающие сведения. Потому что мобильная пехота не бросает своих, пока есть хоть малейшая надежда их вытащить.

Ребята были похоронены со всеми почестями, под аккорды «Это наша страна», и посмертно получили звание рядового первого класса. Первыми из нашего набора они поднялись так высоко. Смерть – часть ремесла солдата, и он вовсе не обязан остаться живым. Для начальства важно, чтобы от его гибели была польза: выше голову, галопом, не отступать и не сдаваться.

Один из этих двоих – Брекинридж. А другой – австралиец, с которым я даже не был знаком. На таких учениях и до них погибали рекруты, и после них.

5

Кабы не был он виновен, не попал бы он сюда!

Правый борт, пли!

Расстрелять – не много ль чести? За борт выкинем скота!

Левый борт, пли!

Старинная морская запевка, звучавшая при салютовании пушечными выстрелами

Но это случилось уже после нашего расставания с лагерем имени Карри. А пока мы служили там, как только нас не муштровали! Тактика, маневры, рукопашный бой, применение вооружений вплоть до имитированных ядерных боеприпасов. Сколько же, оказывается, придумано способов смертоубийства, причем самых разных! Первым делом нас учили драться руками и ногами. Кто не верит, что это оружие, тому я бы предложил поспарринговать в савате с сержантом Зимом или капитаном Френкелем, нашим комбатом, или в джиу-джитсу с малышом Судзуми – он вас одними руками отправит в полет и проводит зубастой ухмылкой.

Зим сразу назначил Судзуми инструктором по рукопашке и велел, чтобы мы выполняли его приказы; правда, от нас не требовалось говорить ему «сэр» и отдавать честь.

Когда наши ряды поредели, Зим сократил строевую, она свелась к смотрам и парадным прохождениям. Зато он сделал упор на боевую подготовку, и в этом ему помогали капралы-инструкторы. Зим был универсальной машиной-убийцей, но особенную страсть он питал к ножам, причем штатным, очень даже неплохим, предпочитал самолично изобретенные и изготовленные. Роль тренера благотворно сказалась на его характере, сделав его из отвратительного всего лишь несносным, и на свои дурацкие вопросы мы получали вполне терпеливые ответы.

В одном из двухминутных перерывов, скупо разбросанных по учебному дню, наш парень по имени Тед Хендрик обратился к Зиму:

– Сержант, ножики метать – дело, конечно, нескучное… но зачем этому учиться? Какой практический смысл?

– А ты представь, – посоветовал Зим, – что у тебя из оружия только нож. Или даже его нет. Какие твои действия? Помолиться да умереть? Или кинуться в бой, авось получится продать врагу ферму? Сынок, это не игра, это реальность, шашки можно смешать и сказать «сдаюсь», но война – это не шашки.

– А я о чем, сэр? Предположим, вы с голыми руками. Ну, или с ножиком – без разницы, если противник увешан самым опасным оружием. Вы же ничего ему не сделаете. Победа будет за ним.

– Ты совершенно не прав, сынок, – ответил Зим чуть ли не ласково. – Не бывает «опасного оружия».

– Чего-чего… сэр?

– Не бывает опасного оружия, бывают опасные люди. Мы, инструкторы, пытаемся тебя сделать опасным – для врага. Пусть нет ножа, но пока остается хоть одна рука или нога, пока ты дышишь – ты опасен. Чтобы лучше меня понять, советую прочесть «Горация на мосту» или «Гибель „Славного Ричарда“» – в лагерной библиотеке найдется и то и другое.

Но давай рассмотрим случай, о котором ты говоришь: я – это ты, и у тебя есть только нож. Мишень позади меня – вражеский часовой, и у него любое оружие, кроме водородной бомбы. Надо снять его тихо и быстро, чтобы не позвал на помощь.

Зим слегка повернулся, и – бац! – в центре мишени номер три вибрирует рукоятка ножа. И когда только успел выхватить!

– Видишь? Лучше носить два ножа. Но хоть с ними, хоть без них ты должен снять часового.

– Э-э-э…

– Тебя что-то еще беспокоит? Спрашивай. Это моя работа – отвечать на твои вопросы.

– Да, сэр. Вот вы говорите, нет у часового водородной бомбы. Но в том-то и дело, что есть. Будь это наш часовой, у него была бы… И у того часового, который не наш, она, скорее всего, имеется. Я не про самого часового, а про тех, на чьей он стороне.

– Понял тебя.

– Ну… Так вы согласны, сэр? Если можно взорвать водородную бомбу, и это, как вы сказали, не шашки, а все по-настоящему, война без дураков, – разве не глупо красться по лесу и ножики бросать? Только зря погибнем… и войну продуем. Есть настоящее оружие, вот его и нужно применять, тогда будет победа… Какой-нибудь профессор нажмет на кнопочку и снесет куда больше, чем мы все этими прадедовскими игрушками.

Зим медлил с ответом, что было не в его характере. Наконец он произнес самым что ни на есть мягким тоном:

– Хорошо ли тебе служится в пехоте, Хендрик? В любой момент можешь подать рапорт.

Хендрик пробормотал что-то невнятное.

– Громче! – скомандовал Зим.

– Да что-то не сгораю от желания, сэр. Лучше постараюсь дотянуть до конца.

– Ясно. Задавать такие вопросы тебе, вообще-то, не положено, да и сержанты не обучены на них отвечать… Ты сам должен был все понять, еще до того, как решил идти в армию. В твоей школе преподают историю и нравственную философию?

– Что? А-а-а… Конечно, сэр.

– Стало быть, ответ тебе известен. Но если хочешь узнать мое личное, неофициальное мнение… Представь: твой ребенок ведет себя несносно и надо преподать ему урок. Ты отрубишь паршивцу голову?

– Э-э-э… Нет, сэр.

– Разумеется, этого делать не нужно. Ты его просто отшлепаешь. Так вот, бывают обстоятельства, когда столь же глупо сбрасывать водородную бомбу на вражеский город. Это все равно что учить ребенка топором. Война – не насилие ради насилия и не убийство ради убийства. Война – это насилие контролируемое, ради достижения цели. Цель войны – подкрепить решения нашего правительства силой. Враг не должен умереть лишь по той причине, что он нам не нравится. Нет, он должен сделать то, чего мы от него хотим. И выбор цели, как и способа применения силы, зависит не от нас с тобой. Не солдат решает, когда, где и как – или за что – ему сражаться; за него это делают политики и генералы. Политики определяют для чего и сколько, а генералы берут под козырек и сообщают нам где, когда и как. Мы обеспечиваем насилие, а другие люди, которые себя называют умными и опытными, обеспечивают контроль. Такой вот порядок. И лучшего ответа на твой вопрос у меня нет. Если он тебя не устраивает, разрешаю обратиться к комполка. Если и комполка тебя не убедит, возвращайся домой, на гражданку. Потому что в этом случае солдата из тебя уж точно не выйдет.

Зим вскочил на ноги:

– Парень, да ты сачок! Морочишь мне тут голову, чтобы не работать. Подъем, войска! Галопом на позицию, к мишеням. Хендрик, ты первый. Хочу, чтобы ты бросил нож в южном направлении. В южном, понятно? Не в северном. Мишень точно на юге, и нож должен лететь хотя бы примерно на юг. Знаю, что не попадешь, но вдруг да получится маленько ее напугать. Ухо себе не отхвати и никого позади не порань. Юг, ясно? Сфокусируй куриные мозги на этом понятии. Товсь! Бросок!

Хендрик снова промазал.

Нас учили обращаться с современными орудиями убийства: разборка и сборка, уход, боевое применение. В нашем распоряжении были симуляторы атомного оружия, реактивные пехотные гранатометы, отравляющие, зажигательные, фугасные боеприпасы. И еще куча всякой всячины, которую вряд ли следует здесь описывать. Но и «прадедовские игрушки» мы освоили во множестве. Упражнялись с ножами, палками и проволокой. Кусок проволоки, оказывается, страшен в умелых руках и применим в самых разных ситуациях. Постигали штыковой бой – и с макетами ружей, и с настоящими пехотными винтовками двадцатого века. Из этих винтовок, очень похожих на спортивно-охотничьи, мы стреляли свинцовыми оболочечными пулями на разные дистанции по стационарным, подвижным и выпрыгивающим мишеням на изобилующих сюрпризами полосах препятствий. Так нам прививали навык быстрого овладения любым стрелковым оружием, да и вообще приучали всегда быть начеку, готовыми к любым неожиданностям. Думаю, это была полезная наука. Даже уверен.

На тактических учениях эти винтовки имитировали действие куда более мощного и смертоносного оружия. Симуляторов было много, да и как иначе? «Бризантная» бомба или граната, применяемая против живой силы и техники, при срабатывании выбрасывала только изрядную порцию черного дыма или учебного газа. Кто зачихал или заплакал, тот «убит» или «парализован». Между прочим, индивидуальная защита от газов – та еще мука, но она пустяк в сравнении со вздрючкой, которая полагается за глоток слезоточивого.

Спали мы по-прежнему мало. На ночное время приходилась чуть ли не половина учений, с радаром, инфравизором, рацией и тому подобными снастями.

Винтовки, имитирующие оружие со сложными прицелами, заряжались холостыми патронами, но на каждые пятьсот приходился, в случайном порядке, один боевой.

Опасно? И да, и нет. Жить – само по себе опасное занятие. Пуля не разрывная, убивает только при попадании в голову или сердце, да и то не всегда. Один опасный выстрел из полутысячи предназначался для создания «обстановки, приближенной к боевой». Мы были кровно заинтересованы в поисках укрытия, тем более что наши инструкторы славились меткостью стрельбы и добросовестно старались не промазать. Правда, они уверяли, что не целят в голову… но нельзя же забывать о вероятности несчастных случаев.

Дружеские уверения инструкторов не очень-то успокаивали нас. Шанс, хоть и мизерный, схлопотать пулю живо превратил скучные учения в волнующую русскую рулетку. Скука исчезнет, как только первая пуля свистнет возле уха – еще до того, как ты услышишь хлопок выстрела.

Все же мы не укладывались в нормативы, и тогда сверху прилетел слушок: если не прекратим считать ворон, соотношение изменится на один к ста. Не поможет и это – тогда будет один к пятидесяти. Не знаю, выполнило ли начальство свою угрозу, проверить было невозможно. Но она безусловно возымела действие, тем более что в другой роте пуля касательно прошлась по чьим-то ягодицам, оставив эффектные шрамы, вызвав шквал глупых шуток и напомнив нам о роли защитных укрытий в бою. Мы потешались над парнем, получившим ранение в задницу… Но каждый из нас понимал: пуля может угодить и в голову, и даже в твою собственную.

Инструкторам, которые не вели огонь, не надо было укрываться. Они ходили во весь рост, в белых рубашках, со своими дурацкими тросточками, всем видом демонстрируя уверенность в том, что даже самый зеленый салабон не посмеет нарочно пальнуть в капрала. Пожалуй, они были чересчур оптимистичны. С другой стороны, крайне маловероятно, что этот прицельный выстрел придется на боевой патрон и пуля, выпущенная неопытной рукой, не пролетит мимо.

Не простое это дело – попасть в яблочко из старинной, без функции самонаведения, винтовки. Известно, что в прежних войнах, когда такое оружие играло главную роль, по статистике, на уничтожение одного солдата тратилось несколько тысяч патронов. Сейчас это кажется невероятным, но военные историки подтверждают: так и было. Похоже, чаще велся огонь на подавление, чтобы противник не мог высунуть голову из окопа и пострелять сам.

Как бы то ни было, мы не подстрелили ни одного инструктора. Не погибали и курсанты, во всяком случае от винтовочных пуль. Во всех несчастных случаях со смертельным исходом «виноваты» другие виды оружия и военной техники, с которыми надо обращаться точно по инструкции, иначе они не упустят возможности обернуться хищным зверем. Был случай, когда впервые оказавшийся под огнем парень так рьяно искал укрытие, что ухитрился сломать себе шею.

Эти учения со стрельбой и укрытиями положили начало цепочке событий, которая едва не закончилась моим расставанием с лагерем имени Карри. Сначала я лишился курсантских шевронов, хоть и не находился рядом с парнем из моего отделения, когда тот дал маху. Указав Бронски на факт моего отсутствия, я услышал про роток и пуговку. Тогда я пошел к Зиму. Он холодно объяснил, что я отвечаю за все, происходящее в моем отделении, вне зависимости от… и влепил шесть часов работы после отбоя за обращение к нему через голову капрала.

А тут еще пришло письмо, здорово меня расстроившее, – мама наконец решила написать. Ко всему прочему я растянул связки плеча на первой тренировке с силовым скафандром – эти штуковины изготовлялись с таким расчетом, чтобы инструктор мог «наносить потери» по своему выбору посредством радиоуправления. Меня перевели на легкий труд, появилась уйма свободного времени – и на что я мог его потратить, как не на горькие думы о своей печальной судьбе?

Как «легкотрудник», я дежурил в кабинете у комбата. Сразу азартно взялся за работу – в штаб я попал впервые, и хотелось произвести хорошее впечатление. Но очень скоро обнаружил, что капитан Френкель не ждет от меня служебного рвения. Он хотел, чтобы я сидел и молчал в тряпочку, не отвлекая его от работы. Вздремнуть я не мог, вот и не оставалось ничего другого, как жалеть себя.

Но вскоре после обеда с меня мигом слетела сонливость: вошел Зим, сопровождаемый тремя солдатами. Как всегда, сержант был свеж и опрятен, но с таким выражением лица, что позавидовала бы смерть на коне бледном. Да еще и с потемнением под глазом – господи боже, неужто это «фонарь»?! Одним из его спутников был Тед Хендрик, весь в грязи – ну да, нынче же полевые учения, приходится много ползать, а здешнюю прерию еще не додумались мыть с шампунем. Парень выглядел жутко: губа рассечена, подбородок и мундир – в крови, головного убора нет, взгляд – дикий. По бокам – курсанты при винтовках; Хендрик пришел без оружия. Один конвоир был из моего отделения, по фамилии Лейви, и выглядел он взволнованным и довольным. Даже подмигнул мне, когда никто на нас не смотрел.

Капитан Френкель удивился:

– В чем дело, сержант?

Зим застыл «смирно» и отчеканил как автомат:

– Сэр, командир роты «Эйч» просит разрешения доложить командиру батальона. Дисциплинарный устав, статья девяносто один ноль семь, несоблюдение основных принципов боевых действий. Неподчинение приказу на занятиях по тактической подготовке в условиях, приближенных к боевым, статья девяносто один двадцать.

Недоумение на лице Френкеля сменилось изумлением.

– Что я слышу, сержант? С такой ерундой – ко мне? Да еще и официально?

Уму непостижимо, как удалось сержанту соединить в облике и голосе крайнюю степень смущения с абсолютной бесстрастностью.

– Сэр, разрешите объяснить. Рядовой отказался нести административную дисциплинарную ответственность и потребовал встречи с командиром батальона.

– А-а-а, качальщик прав… По уставу он может этого требовать, но все же я не понимаю, сержант. Какой был боевой приказ?

– «Замерзнуть», сэр.

«Ой-ой-ой! – подумал я, глядя на Хендрика. – Ну, парень, и достанется же тебе сейчас!»

По команде «Замерз!» боец обязан упасть где стоял, как можно скорее найти укрытие и превратиться в камень. Нельзя даже носом шмыгнуть, пока не разрешат. Якобы даже случалось, что в «замерзшего» бойца попадала пуля и до команды «Оттаял!» он успевал истечь кровью, не шевельнувшись и не издав ни звука.

У Френкеля брови полезли на лоб.

– А в чем состоит неподчинение?

– То же самое, сэр. Провалив упражнение, он отказался выполнить повторную команду.

Капитан помрачнел:

– Фамилия?

– Хендрик Тэ Эс, сэр, – ответил Зим. – Рядовой-рекрут, личный номер семьдесят девять шестьдесят девятьсот двадцать четыре.

– Так-так… Хендрик, ты лишаешься всех привилегий на срок тридцать суток. В личное время выходить из палатки запрещается, исключение – наряды, прием пищи и санитарные нужды. Ежедневно три часа внеочередных работ под наблюдением капрала из состава караула: час перед отбоем, час перед подъемом, час – вместо обеда. На ужин хлеб с водой, хлеба – сколько съешь. По воскресеньям десять часов внеочередной работы, с перерывом на богослужение, если ты верующий.

«Ничего себе! – поразился я. – Да он озверел!»

А Френкель продолжал:

– Хендрик, ты только потому так легко отделался, что я принял решение: со следующим твоим фортелем будет разбираться военный трибунал… Да и не хочется портить показатели твоей роты. Свободен.

И он снова уткнулся в бумаги, давая понять, что инцидент исчерпан.

Как бы не так.

– Но вы не выслушали другую сторону конфликта! – завопил Хендрик.

– Да что ты говоришь? – поднял глаза капитан. – Разве это конфликт?

– А то нет? И я – его другая сторона! У сержанта Зима зуб на меня! Он гоняет меня, гоняет, гоняет все дни напролет с тех пор, как я здесь появился! Он…

– Сержант выполняет свои обязанности, – холодно произнес капитан. – Ты отрицаешь выдвинутые им обвинения?

– Нет, но… он вам не сказал, что я лежал на муравейнике!

Френкель брезгливо поморщился:

– То есть ты готов и сам погибнуть, и товарищей погубить из-за нескольких муравьишек?

– Нескольких? Да их там сотни! А как жалят!

– Ну и что? Юноша, я тебе скажу прямо: да будь это хоть гнездо гремучих змей, твоя задача – лежать на нем и не шевелиться. – Выдержав паузу, Френкель спросил: – Можешь что-нибудь сказать в свое оправдание?

Тут бы Хендрику смолчать, а он:

– Еще как могу! Сержант мне нанес побои! Тут сплошное рукоприкладство! Целая свора инструкторов ходит с дубинами, лупит нас по заднице, охаживает по хребту и говорит: «Терпи, боец». Ладно, такое я терпеть готов, но он же не палкой, а кулаком меня свалил. И кричит: «„Замерз!“ Лежать, тупое чмо!» Это как понимать, а?

Капитан посмотрел на свои руки, потом на Хендрика:

– Юноша, ты демонстрируешь очень характерное для гражданских непонимание сути воинской службы. Полагаешь, что твой непосредственный начальник не имеет права, как ты выразился, на рукоприкладство. В условиях чисто гражданских это действительно так – например, если мы встретимся в театре или магазине, то, пока ты проявляешь надлежащее уважение к моему званию, у меня не больше оснований дать тебе пощечину, чем у тебя – мне. Но совсем другая ситуация – когда мы оба находимся при исполнении служебных обязанностей. – Капитан развернулся вместе с креслом и указал на полку с растрепанными книгами. – Вот законы, по которым ты здесь живешь. В этих книгах – все статьи, все приговоры военных трибуналов, вынесенные на их основе. Но тут нет даже намека на то, что твой командир не имеет права на рукоприкладство, на любые побои при исполнении служебных обязанностей. Хендрик, я могу сломать тебе челюсть… и буду отвечать только перед моим начальством, а оно всего лишь потребует доказать необходимость этого поступка. Но мне не придется отвечать перед тобой. Челюсть – это пустяки, мне даны куда более серьезные права. Бывают ситуации, когда офицер – и не обязательно непосредственный начальник – не только может, но и должен убить офицера ниже его по званию или солдата, причем немедленно и даже без предупреждения, и не понесет за это наказания, а, напротив, будет поощрен. Трусость перед лицом противника – одна из таких ситуаций. – Капитан постучал по столу. – Теперь о палках. У них двойное назначение. Во-первых, с ними ходят люди, наделенные властью. Во-вторых, мы ждем от этих людей, что палки они будут применять к вам, ведь нужно вас подгонять и держать в тонусе. Тростью невозможно нанести серьезную травму, а легкая боль экономит тысячу слов. Представим, дана команда «Подъем», а ты даже не почесался. Будь в роте лишний капрал, он бы, конечно, с тобой понянчился, спросил бы, не желаешь ли кофе в постель, и если желаешь, то сколько класть сахару. Да вот беда, штат у нас куцый. Поэтому инструктор пробегает по казарме и бьет палкой по спальникам. Конечно, он мог бы дать пинка лежебоке, это столь же законно и вполне результативно. Но наш генерал, отвечающий за боевую подготовку и дисциплину, предпочитает трость. В ударе ею по заднице нет ничего личного, и достоинство курсанта, как и достоинство капрала, он не оскорбляет. Я согласен с генералом. Хотя не важно, что мы с тобой об этом думаем, – просто таков порядок. – Глубоко вздохнув, капитан добавил: – Хендрик, я тебе все это объясняю так подробно по одной-единственной причине: бесполезно наказывать человека, если он не понимает, за что его наказывают. Ты плохой мальчик. Я говорю «мальчик», потому что не вижу перед собой мужчину, как мы ни старались, чтобы ты повзрослел… Да, для этой стадии обучения ты на диво плохой ребенок. Ничто из сказанного тобой не оправдывает тебя и даже не смягчает вину. Похоже, ты не ведаешь, что творишь, и даже не понимаешь, в чем состоит долг солдата. Давай-ка мы все проясним. Расскажи мне своими словами, на что ты обижен. Возможно, я даже соглашусь с тобой в чем-то, хоть это и кажется сейчас невероятным.

Я украдкой следил за лицом Хендрика, интересно было, как он воспринимает капитанское внушение. По мне, так мягкой, спокойной речью капитан снимал стружку почище Зима, которого мы считали виртуозом этого дела.

Оскорбленное достоинство на лице курсанта сменилось изумлением и непониманием, а потом мрачным упрямством.

– Говори! – властно потребовал Френкель.

– Э-э-э… Так вот, нам приказали «замерзнуть», я залег и обнаружил, что угодил на муравейник. Конечно, встал на колени, чтобы передвинуться на пару футов, а сержант повалил меня ударом в спину и заорал… Я вскочил, двинул ему разок, и тогда он…

– Стоп! – Френкель сорвался с кресла и вытянулся во весь рост – десятифутовый великан, хотя на самом деле капитан был не выше меня, – и вытаращился на Хендрика. – Ты… ударил… командира твоей роты?!

– Чего? А, ну да. Но он бил первым, причем в спину, я даже его не видел. Я такое никому не спускаю. А он опять мне врезал, и еще…

– Молчать!

Хендрик осекся. А потом проворчал:

– Короче, хочу свалить из вашей паршивой армии.

– Уверен, мы сможем удовлетворить твое желание, – ледяным тоном проговорил Френкель. – Причем безотлагательно.

– Просто дайте бумагу, я напишу рапорт об увольнении.

– Минутку. Сержант Зим!

– Да, сэр.

Все это время ротный молчал, глядя прямо перед собой. Он будто в статую превратился, только подергивались челюстные мышцы. Под глазом у него и впрямь образовался синяк, причем шикарный. Хендрик хорошо ему приложил. Но сержант даже не заикнулся об этом, а капитан не поинтересовался. Предположил, наверное, что Зим ушибся о дверь. Ну, или решил, что позже сержант расскажет, если захочет.

– Доведены ли до сведения личного состава вашей роты соответствующие данному случаю параграфы?

– Так точно, сэр. Они распечатаны, и мы их зачитываем каждое воскресенье.

– Мне это известно, вопрос был для записи.

В воскресные утра, перед молитвой, кто-нибудь из инструкторов строил нас и читал вслух выдержки из «Нормативно-правовых актов Вооруженных сил». Кроме того, эти статьи всегда висели на доске объявлений возле штабной палатки. Никто особо в них не вникал, считая одним из элементов муштры, и пока их оглашали, можно было подремать стоя. Если что и запомнилось, так это «тридцать один способ жесткой посадки». Инструкторы, конечно, следили, чтобы самые необходимые правила просочились в наши черепушки. «Жесткая посадка» – шутка с длинной бородой, вроде «побудочной смазки» или «палаточного домкрата». Подразумевается тридцать одно воинское преступление, караемое смертной казнью. То и дело кто-нибудь хвастался, будто нашел тридцать вторую «посадку», или приписывал эту заслугу кому-нибудь еще. Чаще всего подразумевалось нечто нелепое и даже неприличное.

– Однократное нанесение удара начальнику, находящемуся при исполнении…

И вдруг мне стало не смешно. Парень дал плюху Зиму? И за это полагается виселица? Да в роте чуть ли не каждый пытался достать сержанта кулаком, и некоторым это даже удалось… на тренировках по рукопашному бою. Инструкторы, так сказать, обрабатывали нас рашпилем, а Зим занимался уже шлифовкой, и в спаррингах с ним никто не тушевался и не зажимался. Однажды на моих глазах Судзуми вообще его вырубил. Бронски отлил сержанта водой, тот встал, улыбнулся – и зашвырнул Судзуми за горизонт.

Капитан оглянулся, ткнул в мою сторону пальцем:

– Рядовой, дай мне штаб полка.

Я выполнил распоряжение, двигаясь как в бреду, и уступил место капитану, когда на экране появилось незнакомое лицо.

– Адъютант, – представился незнакомец. – Я слушаю.

– Командир второго батальона, – отрывисто заговорил Френкель. – Вынужден со всем уважением обратиться к командиру полка. Нам требуется офицер для проведения полкового трибунала.

– И когда хочешь начать, Иэн? – спросил адъютант.

– Как только он прибудет.

– Сейчас свяжусь. Наверняка Джейк у себя. Статья, фамилия?

– Хендрик, – ответил капитан и назвал номер статьи.

Офицер на экране присвистнул, лицо его помрачнело.

– Скоро буду, Иэн. Не найду Джейка – сам отпрошусь у Старика и приеду.

Френкель повернулся к Зиму:

– Конвоиры – свидетели?

– Так точно, сэр.

– Командир его взвода видел?

– Вроде видел, сэр, – чуть помедлив, ответил Зим.

– Зови его. Есть там кто-нибудь в скафандре?

– Да, сэр.

Пока Зим звонил, Френкель обратился к Хендрику:

– Кого из свидетелей желаешь привлечь для твоей защиты?

– Чего? Не нужны мне никакие свидетели, он сам знает, что сделал! Все, давайте бумагу – и больше вы меня не увидите.

– Не торопи события.

Зачем их торопить, если они уже несутся галопом?

Не прошло и пяти минут, как прискакал облаченный в «командир» капрал Джонс. Он поставил капрала Махмуда, которого принес на руках, и отпрыгнул в сторону, уступая дорогу вошедшему лейтенанту Спиксме.

– Добрый день, капитан, – поздоровался лейтенант. – Обвиняемый и свидетели на месте?

– Все готово. Приступай, Джейк.

– Запись?

– Включена.

– Отлично. Хендрик, шаг вперед.

Хендрик подчинился. Он был растерян, и у него сдавали нервы. Лейтенант Спиксма заговорил, чеканя слова:

– По распоряжению майора Эф Экс Мэллоя, командира третьего учебного полка, дислоцированного в лагере имени Артура Карри, открывается заседание полкового трибунала в соответствии с Приказом номер четыре главнокомандующего по учебной и дисциплинарной части, во исполнение «Нормативно-правовых актов Вооруженных сил Земной Федерации». Инициатор возбуждения дела: капитан Иэн Френкель, эм-пэ, командир второго батальона третьего полка. Состав трибунала: лейтенант Жак Спиксма, эм-пэ, командир первого батальона третьего полка. Обвиняемый: Хендрик, Теодор К., курсант, эр-эр семьдесят девять шестьдесят девятьсот двадцать четыре. Статья девяносто восемьдесят. Обвиняется в нанесении однократного удара своему начальнику, сержанту Вооруженных сил Земной Федерации, находящемуся при исполнении служебных обязанностей.

Больше всего меня потрясла скорость этого процесса. Глазом не успев моргнуть, я сделался «судебным приставом» и получил приказ удалить свидетелей из «зала заседания трибунала». Уж не знаю, смог бы я «удалить» сержанта Зима, если бы тот воспротивился, но он вышел сам, прихватив Махмуда и обоих конвоиров.

О чем говорилось в палатке, я не слышал, пока находился снаружи со свидетелями. Зим, стоя поодаль от нас, терпеливо ждал. Махмуд уселся на землю и свернул сигарету. Но закурить не успел – его вызвали первым. Все три свидетеля были опрошены меньше чем за двадцать минут, и каждый рассказал примерно то же, что и Хендрик. Зиму выступать не пришлось.

– По требованию обвиняемого трибунал обязан провести перекрестный допрос свидетелей, – проинформировал Хендрика Спиксма. – Будет такое требование?

– Нет.

– К судье обращаться «сэр», стойка – «смирно».

– Нет, сэр, – повторил Хендрик. – Мне нужен адвокат.

– Закон не допускает участия адвокатов в процессах военных трибуналов. Но обвиняемый может дать показания в свою защиту. Свидетельствовать против себя вы не обязаны, и если не подтвердите ранее сделанное признание, трибунал не будет считать его достоверным. Но вы предупреждены о том, что любые показания, данные на судебном процессе, могут быть использованы против вас и вы можете быть подвергнуты перекрестному допросу.

Хендрик пожал плечами:

– Мне сказать нечего. Да и что толку оправдываться перед вами?

– Трибунал повторяет вопрос: намерены ли вы защищать себя самостоятельно?

– Нет, сэр…

– Трибунал обязан задать еще один формальный вопрос. Доводилась ли ранее до вашего сведения статья закона, в нарушении которой вы обвиняетесь? Можете сказать «да» или «нет» или промолчать, но любой ответ будет оцениваться согласно статье девяносто один шестьдесят семь Закона об ответственности за дачу ложных показаний.

Обвиняемый промолчал.

– Хорошо. Трибунал огласит для вас статью обвинения и повторит вопрос. Статья девяносто восемьдесят: «Нанесение военнослужащим Вооруженных сил однократного удара или побоев либо попытка нанесения…»

– Вроде нам это читали… По воскресеньям много всякой ерунды читали, длинный список, чего нам нельзя.

– Именно с этой статьей вас ознакомили или нет?

– Хм… Да, сэр, ознакомили.

– Хорошо. От самостоятельной защиты вы отказались. Намерены ли вы указать на обстоятельства, оправдывающие вас или смягчающие наказание?

– Сэр?

– Хотите ли что-нибудь сообщить трибуналу о случившемся? Дать дополнительные сведения, способные, по вашему мнению, повлиять на разбирательство? Частично или полностью опровергнуть выдвинутое обвинение? Например, неадекватное поведение под воздействием болезни, наркотического вещества или лекарственного средства? В данный момент ответственность за дачу ложных показаний на ваш ответ не распространяется, вы можете приводить любые доводы, способные, по вашему мнению, вам помочь. Трибунал пытается выяснить, считаете ли вы физическое воздействие, которому подверглись, несправедливым. И если да, то почему.

– Что? Ну да, конечно! Тут все несправедливо! Он первый ударил! Вы же слышали! Все подтверждают: он бил первым!

– Что-нибудь добавите?

– А? Нет, сэр. Разве недостаточно?

– Судебный процесс закончен. Рядовой Теодор С. Хендрик, вернитесь на место. Смирно!

Все это время лейтенант Спиксма стоял навытяжку, а теперь поднялся и капитан Френкель. И мне почудилось, будто в палатке сильно упала температура.

– Рядовой Хендрик, вы признаны виновным по статье девяносто восемьдесят.

Мой желудок проделал сальто. Выходит, они не шутили! И наш Тед Хендрик разделит судьбу Денни Дивера! Парень, с которым я не далее как сегодня завтракал за одним столом!

– Трибунал приговаривает вас, – продолжал лейтенант, пока я боролся с тошнотой, – к десяти ударам кнутом и увольнению с формулировкой «За упречное поведение».

Хендрик судорожно сглотнул:

– Я сам хочу уволиться!

– Трибунал не позволяет вам уволиться по собственному желанию. И хочу добавить: столь легкому наказанию вы подвергаетесь по той единственной причине, что этот судебный орган не уполномочен выносить более суровые приговоры. Офицер, решивший привлечь вас к ответственности, выбрал полковой трибунал, и мы не будем гадать, из каких соображений он исходил. Но если бы вас судил Главный военный трибунал, почти наверняка он счел бы имеющиеся доказательства вашей вины достаточными для вынесения смертного приговора. Вас бы подвергли повешению за шею до смерти, молодой человек. – Выдержав паузу, лейтенант добавил: – Приговор будет представлен полномочному начальству и в случае его утверждения исполнен безотлагательно. Заседание полкового трибунала объявляю закрытым. Осужденного увести и заключить под стражу.

Последнее адресовалось судебному приставу, но мне не пришлось особо утруждаться – надо было только позвонить в караульную палатку и сдать Хендрика под расписку.

Вечером в час врачебного приема капитан снял меня с наряда и отправил к доктору, а тот велел возвращаться в роту. Я едва успел переодеться к строевому смотру и получил от Зима нахлобучку за «пятна на форме». На его физиономии темнело пятно пошире моих, но меня это нисколько не радовало.

Нас построили на плацу. Там уже был врыт массивный брус, возле него стоял батальонный адъютант. Вместо оглашения приказов и прочей рутины нам зачитали приговор.

Потом два вооруженных конвоира привели Хендрика со скованными впереди руками.

Я еще никогда не видел порки. В моем городе публичные экзекуции проводились на площади позади Федерального здания, и посещать эти мероприятия папа мне строжайше запретил. Однажды я ослушался и пришел, но порку отложили, и больше я не пытался на нее поглядеть.

Такое раз увидишь – до самой смерти не забудешь.

Конвоиры подняли руки Теда и накинули цепь наручников на большой крюк, прибитый высоко на столбе. Потом сняли с него куртку, – оказывается, наказуемого доставляют на место экзекуции без нательной рубашки.

– Привести в исполнение приговор военного трибунала, – громко, отрывисто скомандовал адъютант.

К столбу приблизился капрал-инструктор – не наш, из другого батальона. Сержант охранно-конвойной службы повел счет.

Делал он это медленно, с пятисекундными промежутками, которые мне казались чуть ли не минутными. Тед выдержал два удара молча, после третьего зарыдал.

Следующее, что я помню, – как смотрел снизу вверх на капрала Бронски. Он хлопал меня по щекам и вглядывался в лицо. Затем спросил:

– Оклемался? Вот и хорошо. Давай в строй. Галопом! Сейчас будет прохождение.

Мы выполнили парадное прохождение и вернулись в расположение роты. За ужином мне кусок не лез в горло. Впрочем, аппетит в тот вечер пропал у многих.

Насчет моего обморока никто не прохаживался. Позже я узнал, что был не одинок: на плацу лишились чувств еще человек двадцать курсантов.

6

Мы слишком мало ценим то, что нам дается без усилий… и было бы очень странно, если бы мало ценилась такая божественная вещь, как свобода.

Томас Пейн

В ночь после порки и изгнания Хендрика мой моральный дух опустился на самое дно. Кто не служил в учебке, вроде тренировочного лагеря имени Артура Карри, тот не поймет, насколько сильное потрясение должен испытать курсант, чтобы напрочь лишиться сна. Правда, днем мне не пришлось перетрудиться, да и плечо все еще ныло, хоть врач и написал в справке «полностью дееспособен». А еще бередило душу мамино письмо. И стоило закрыть глаза, как слышался хлесткий удар кнута и виделся обмякший у столба Тед.

По поводу утраты курсантских шевронов я не переживал ничуть. Это уже не имело никакого значения, поскольку я твердо решил уволиться. Если бы не ночь и не отсутствие авторучки и бумаги, сразу бы и написал рапорт.

Тед совершил роковую ошибку, за какие-то полсекунды разрушил свою судьбу. Но ведь это и впрямь всего лишь ошибка. Он ненавидел воинскую службу (а кто из нас от нее в восторге?), однако был полон решимости продержаться до конца и стать полноправным гражданином. Хендрик мечтал о карьере политика, охотно делился с нами грандиозными планами. «Давно назрела необходимость в переменах, и вы их обязательно увидите». Нет, не ходить ему по коридорам власти.

Беда, его постигшая, может случиться и со мной. Любой человек способен оступиться. И если завтра или через неделю я это сделаю, мне даже не позволят уйти самому. Вышвырнут с позором, а перед тем исполосуют спину под бой барабанов.

Пора признать, что отец был прав, а я заблуждался. Пора написать на листе бумаги несколько слов, и отправиться восвояси, и сказать папе, что, если он меня прощает, я готов отучиться в Гарварде и впрячься в семейный бизнес. Сразу после подъема обращусь к сержанту Зиму. Хочется сделать это прямо сейчас, но нельзя будить сержанта, если ты не уверен, что он сочтет причину по-настоящему чрезвычайной. Иначе быть беде.

Сержант Зим… Мысли о нем были так же мучительны, как и воспоминания о Хендрике. Когда закончился суд и Теда увезли, сержант остался и сказал капитану Френкелю:

– Господин командир батальона, разрешите обратиться.

– Валяй. Я и сам хотел тебя попросить, чтобы задержался. Садись, надо потолковать.

Зим бросил взгляд в мою сторону. Капитан тоже посмотрел на меня, но не приказал убраться. В приемной не было посетителей, только парочка вольнонаемных писарей. И без спросу не выйти – могу понадобиться начальству в любой момент. Так что я нашел местечко за стеллажом с папками и засел там.

Эта преграда не мешала слушать разговор.

Поскольку в штабе постоянно работает аппаратура связи и записи, размещался он не в палатке, а в стационарной постройке. Но это была постройка военно-утилитарного типа, вроде сарая, с минимумом внутренних перегородок. Гражданские вряд ли вникали в беседу, они сидели в наушниках над печатающими устройствами, и вообще их не интересовали заботы военных. Да я и сам не хотел подслушивать.

Впрочем, может, и хотел.

– Сэр, прошу меня перевести в боевую часть, – сказал Зим.

– Чарли, я не расслышал, – ответил Френкель. – Опять пробитое ухо шалит.

– Я не шучу, сэр. Такая служба – не для меня.

– Отставить нытье, сержант, – испробовал Френкель суровый начальственный тон и тотчас вернулся к прежнему: – Хоть бы подождал, пока я управлюсь с делами. Какая муха тебя укусила?

Зим жестко проговорил:

– Капитан, мальчик не заслужил десяти горячих.

– Разумеется, не заслужил, – согласился Френкель. – Ты в курсе, кто на самом деле облажался.

– Да, сэр.

– Ты не хуже меня знаешь, что на этом этапе наши подопечные – дикие звери. Ты давно разобрался, когда можно поворачиваться к ним спиной, а когда нет. Ты изучил правовую базу и приказы-инструкции; тебе известно, что ни при каких обстоятельствах нельзя допускать нарушения статьи девяносто восемьдесят. Естественно, среди курсантов всегда находятся желающие ее нарушить; не будь эти парни агрессивны, они бы не годились в мобильную пехоту. Ребята послушны, пока они в строю. Не опасны, когда едят, дрыхнут или сидят на заднице и слушают объяснения инструктора. Но выведи их на боевые учения, взвинти, наадреналинь – и получишь мешки с гремучей ртутью. И ты, и твои инструкторы прошли специальную подготовку, вы научены гасить такие бунты в зародыше. Вот и объясни мне теперь, как удалось рядовому-необученному поставить тебе «фонарь». Он не должен был даже рыпнуться. Твоя обязанность в такой ситуации – угадать намерение и моментально вырубить сопляка. Почему же ты не был начеку? Стареешь, что ли?

– Не знаю, – медленно проговорил Зим. – Пожалуй, и впрямь старею.

– Хм… Если это правда, то в боевой части тебе делать нечего. Но это неправда. Уж точно не было правдой три дня назад, когда мы с тобой спарринговали. Так что же на самом деле тебя подвело?

Зим ответил не сразу.

– Похоже, я привык считать Хендрика безобидным.

– Безобидные сюда не попадают.

– Да, сэр. Но он был настроен очень серьезно, хотел во что бы то ни стало выдержать. Никаких способностей, но старался изо всех сил. Вот я и привык… подсознательно… – Помолчав, Зим добавил: – Наверное, мне был симпатичен этот паренек.

Капитан фыркнул:

– Инструктор не может себе позволить симпатий.

– Понимаю, сэр. Но что случилось, то случилось. В этот раз хорошие подобрались ребята, настоящих никчем мы уже отсеяли. Хендрик увалень, но не никчема. Он убежден, что знает ответы на все вопросы, – вот его единственный изъян. И я не ставил бы это ему в вину, поскольку сам таким был в его годы. Непригодные отправились по домам, остались те, кто понял службу, кто старается все делать правильно, кто скачет галопом и не считает ворон. Славный выводок щенков колли… Большинство станут хорошими солдатами.

– Вот она, ахиллесова пята. Паренек был тебе симпатичен, и по этой причине ты не обломал его своевременно. Цена твоей симпатии – суд, порка и увольнение с «волчьим билетом».

– Моя бы воля, я бы встал к столбу вместо него, сэр. – Судя по тону, Зим не кривил душой.

– Ага, после меня – я старше по званию. Как думаешь, о чем я жалею вот уже час? И чего испугался, когда ты вошел с синяком под глазом? Я изо всех сил пытался обойтись административным наказанием, но юный болван не дал мне ни единого шанса. Заявить о том, что ударил сержанта… Нет, он точно идиот, и ты должен был от него избавиться месяц назад… а не нянчиться с ним и не выращивать неприятности. Признавшись при свидетелях, он вынудил меня действовать официально. Тут уже заднюю не врубишь. Ничего не оставалось, как провести эту кошмарную процедуру, принять горькое лекарство и подарить миру еще одного гражданского, который до конца своих дней будет ненавидеть армию. Он был выпорот, и ему с этим жить. Ни мне, ни тебе тут ничего не исправить, хоть это и наша вина. Полк должен был увидеть, как наказывается посягательство на статью девяносто восемьдесят. Да, вина наша… но ошибка – его.

– Моя вина, капитан. Я поэтому и прошу о переводе. Думаю, так будет лучше для части, сэр.

– Ах ты думаешь?! Нет, сержант, здесь я думаю и решаю, что лучше для моего батальона. Чарли, ты когда-нибудь задавался вопросом, кто вынул из шляпы бумажку с твоим именем? И какие у него были соображения? Вернись на двенадцать лет назад. Ты тогда был капралом, помнишь? И где служил?

– Здесь, капитан, и вы сами это отлично знаете. Вот на этом самом месте, в богом проклятой прерии. И я вовсе не радуюсь, что вернулся.

– А кто радуется? Но так уж вышло, что нам досталась самая важная и самая деликатная в армии работа – из сопливых щенков выращивать солдат. В первом твоем взводе кто был самым сопливым щенком?

– Мм… – протянул Зим. – Я не зайду так далеко, чтобы назвать ваше имя, капитан.

– Ценю деликатность, но вряд ли ты вспомнишь кого-нибудь другого. Я тогда ненавидел тебя до трясучки, «капрал» Зим.

Сержант вроде удивился, если не сказать обиделся:

– В самом деле, сэр? А мне вы, напротив, нравились.

– Да ну? Впрочем, ненависть – еще одна роскошь, которую не может себе позволить инструктор. Мы не можем ненавидеть курсантов и не можем их любить. Наша задача – обучить их. Но если тебе кто-то нравился… мм… то свою приязнь ты демонстрировал очень странными способами. Я тебе до сих пор симпатичен? Не отвечай, мне ведь все равно… даже больше скажу: не хочу знать. Так вот, я страшно злился на тебя, все мечтал поквитаться. Но ты был всегда начеку, ты мне не дал ни единого шанса попасть под трибунал по статье девяносто восемьдесят. И благодаря тебе я сейчас здесь. Теперь что касается твоей просьбы. Когда я был курсантом, часто слышал от тебя один и тот же приказ. Он меня бесил пуще всего, что ты говорил или делал. Помнишь его? Я-то его выполнил и теперь возвращаю обратно: «Солдат, заткнись и будь солдатом!»

– Да, сэр.

– Так что не спеши переводиться. Не так уж все и плохо. Мы оба знаем: любому учебному полку полезен суровый урок насчет статьи девяносто восемьдесят. Курсанты еще не научились думать, читать они не любят, слушают редко, но зато все видят… Возможно, печальная участь юного Хендрика однажды обернется спасением для кого-нибудь из его товарищей, и тот не повиснет в петле. Конечно, жаль, что этот наглядный урок пришелся на долю моего батальона, и я не намерен допустить повторения. Собери инструкторов и проведи с ними беседу. Примерно сутки мальчишки будут отходить от шока. Затем начнется брожение умов, озлобление. К четвергу или пятнице одному из тех, кому всяко тут не удержаться, придет в голову крамольная мысль: а ведь Хендрик дешево отделался. Что такое десяток плетей? За пьяное вождение и то дают больше… А ведь так хочется пересчитать зубы самому ненавистному из инструкторов. Сержант, этого не должно случиться. Ты меня понял?

– Да, сэр.

– Удвоить бдительность. Нет – увосьмерить! Всегда держать дистанцию, вырастить глаза на затылке. Вообразите, что вы мыши на кошачьей выставке. С Бронски поговори особо, у него склонность к панибратству.

– Я прочищу ему мозги, сэр.

– Сделай все как надо. Чтобы в следующий раз инструктор не пропустил удар, а вырубил курсанта при первом намеке на угрозу и нам не пришлось повторять сегодняшнее. Парень должен лечь, даже не прикоснувшись к инструктору. Иначе, клянусь, я этого инструктора выгоню за служебное несоответствие. Доведи до их сведения. Все рядовые должны накрепко уяснить: нападение на старшего по званию не просто противозаконно, оно невозможно. Короткая отключка, ведро воды в рожу, острая боль в челюстном суставе – и ни капли морального удовлетворения.

– Да, сэр. Все будет сделано.

– Уж постарайся. Облажавшийся инструктор увольнением не отделается. Я собственноручно вышвырну его из лагеря и пинками прогоню через всю прерию. Не хочу, чтобы по вине учителей еще один мальчишка встал к столбу. Свободен.

– Да, сэр. Хорошего вам вечера, капитан.

– Хорошего нынче мало. Чарли…

– Сэр?

– Если вечером ты не слишком занят, может, зайдешь на офицерскую улицу, с боксерками и щитками, повальсируем с Матильдой? Скажем, в восемь.

– Да, сэр.

– Это не приказ, а приглашение. Если ты и правда постарел, может, я таки сумею тебе настучать ногами по лопаткам.

– Гм… Не желает ли господин капитан сделать небольшую ставку?

– Ты это кому предлагаешь? Канцелярской крысе, толстеющей в кресле-вертушке? Никаких ставок. Разве что согласишься работать с ведром бетона на ноге. Чарли, у меня и правда выдался мерзкий день, и он еще не закончился. Надо хорошенько пропотеть да поймать несколько плюх, чтобы ночью спать, а не переживать из-за маменькиных деток.

– Приду, сэр. Не переедайте за ужином, я тоже хочу отвлечься от парочки проблем.

– Шутишь? Надо домучить квартальный отчет, комполка соизволит ознакомиться с ним после ужина, так что поесть мне сегодня не судьба. Время у меня было, но кое-кто, не буду пальцем показывать, отнял два часа. Так что я могу немножко опоздать на вальс. Все, Чарли, иди, не отвлекай. До скорого.

Зим встал так резко, что я едва успел притвориться, будто шнурую ботинок. Сержант вышел, не заметив меня за стеллажом. А капитан Френкель уже кричал:

– Дневальный! Дневальный!!! ДНЕВАЛЬНЫЙ!!! Почему я должен звать трижды? Фамилия! Час допзанятий, с полной выкладкой. Найди командиров пятой, шестой и седьмой рот, передай мою просьбу встретиться с ними перед прохождением. Потом галопом в мою палатку, принесешь сюда парадный мундир, фуражку, личное оружие, обувь… Награды не трогай, возьми планки. Все оставишь здесь – и в санчасть. Вижу, писать ты можешь, значит плечо уже не болит. Отправка в санчасть через тринадцать минут, солдат. Время пошло.

Я уложился в срок. Двоих сержантов нашел в душевых для старших инструкторов (нет преград для дневального по штабу), а третьего – за его столом. В армии не дают невыполнимых приказов, но обожают давать те, что кажутся невыполнимыми. Когда раскладывал парадку капитана, сыграли построение больных.

Комбат рыкнул, не оглянувшись на меня:

– Взыскание снимается. Свободен.

И я вернулся в роту – как раз вовремя, чтобы услышать: «Пятна на форме. Два часа». И увидеть печальный финал службы Теда Хендрика в МП.

Так что в ту бессонную ночь у меня было вдоволь пищи для размышлений. Я знал, что сержант Зим пашет как вол, но и мысли не допускал, что он может быть не в восторге от службы. Всегда такой самодовольный, самоуверенный, в ладу с собой и с окружающим миром.

И вот оказывается, этот неприступный робот вовсе не бездушен. Он способен испытывать чувство вины, причем столь глубокое, что желает перевестись, раствориться среди незнакомых людей, оправдывая свое бегство тем, что «так будет лучше для части». Меня это открытие потрясло, пожалуй, даже сильнее, чем порка, которой на моих глазах подвергся Тед Хендрик.

А капитан Френкель! Он согласился с тем, что сержант допустил чрезвычайно серьезную ошибку, а потом хорошенько повозил его мордой по столу. Сержантов не дрючат! Дрючат сержанты – это закон природы.

Но я собственными глазами видел, как покорно Зим терпел выволочку, как смиренно проглатывал упреки. А ведь капитан ни разу не повысил голос. По сравнению с тем, как орал на нас, курсантов, Зим, речь Френкеля казалась сладкой музыкой.

Случившееся не лезло ни в какие ворота, поэтому у меня не возникло соблазна поделиться с товарищами.

Капитан Френкель… Мы не часто видели высокое начальство. Офицеры присутствовали при вечернем построении, потом неторопливо расходились, ничем себя не утрудив. Раз в неделю инспектировали батальон, делали какие-то замечания сержантам, но и им не мылили холку; за выявленные недостатки расплачиваться приходилось нам. Еще они еженедельно решали, которая из рот достойна охранять знамя полка, и время от времени являлись с внезапными проверками – безупречно чистые, отутюженные, холодно-отчужденные, слегка пахнущие одеколоном. И снова исчезали.

Конечно, как минимум один офицер сопровождал нас на марш-бросках, и пару раз капитан Френкель демонстрировал виртуозное владение приемами савата. Но я никогда не видел офицеров за работой – настоящей работой. Да и зачем им такие хлопоты, ведь под ними – и ни в коем случае не над ними – ходят сержанты.

И вот выясняется, капитан Френкель тоже должен вкалывать, да так круто, что не может сходить на ужин. Заваленный работой, он жалуется на недостаток физических упражнений и мечтает в свободное время хорошенько пропотеть.

Что же до равнодушия, то, похоже, случившееся с Хендриком расстроило его даже больше, чем Зима. А ведь до сих пор он не знал этого курсанта; пришлось спрашивать фамилию.

Меня глодало тревожное подозрение: а может, я в корне не прав насчет сущности мира, в котором живу? Какой фрагмент этой сущности ни возьми, он в чем-то здорово отличается от видимости. Словно родная мать в один прекрасный день оборачивается перед тобой чужаком в резиновой маске.

И все же в одном не было сомнений: у меня напрочь исчезло желание знакомиться с изнанкой мобильной пехоты. Если здесь несчастливы даже наши боги – сержанты и офицеры, – то что уж говорить про Джонни? Как он избежит служебных ошибок, если понятия не имеет, в чем они состоят? Я не хочу быть повешенным за шею до самой-пресамой смерти. И перспектива быть выпоротым нисколько не привлекает, пусть даже рядом стоит врач и следит, чтобы кнут не причинил невосполнимого ущерба здоровью. В моей семье никогда никого не пороли, в школе, правда, мне доставались учительские затрещины, но это ведь совсем не одно и то же. В моем роду не было преступников ни с отцовской, ни с материнской стороны и даже к суду никто не привлекался. Мы семья гордая, и, хотя не обладаем полноценным гражданством, папа никогда не считал это серьезным недостатком. В суверенном избирательном праве, по его мнению, нет никакой чести и почета, это всего лишь суетный предрассудок. Но если меня высекут… папу запросто может хватить удар.

И ведь Хендрик не сделал ничего такого, о чем я сам не мечтал тысячу раз. Что же меня удержало? Должно быть, кроткий нрав. Инструкторы, все до одного, крепкие ребята, намять мне бока – для них задачка плевая. Потому-то я и держу роток на пуговке и не рыпаюсь. Да ты просто трус, Джонни. Вот у Теда хватило смелости… А трусу вообще нечего делать в армии.

И как быть с тем, что капитан Френкель даже не винил в случившемся Теда? Если я не посягну на 9080, где гарантия, что однажды я, сам о том не ведая, не нарушу какую-нибудь другую статью – и не окажусь возле столба? Не надо так рисковать, Джонни. Пора валить отсюда.

Мамино письмо всего лишь добавило мне решимости. Родители отвергли меня, и я заставил сердце очерстветь. Но теперь они переменили отношение ко мне, и я тоже не могу не смягчиться. Мама уж точно больше не сердится. Вот что она пишет:

…Я не могу скрывать от тебя, что отец все еще не позволяет произносить твое имя и не желает тебе писать. Но поверь, милый мальчик, это не со зла. Так проявляется его горе – он ведь не умеет плакать. Пожалуйста, не сомневайся, что папа любит тебя больше жизни. Он даже меня так сильно не любит. А ты нанес ему глубокую рану. Он всех убеждает, что ты уже взрослый, способен принимать самостоятельные решения, и он гордится тобой. Но это говорит его собственная гордость, его душевная боль, горькая обида на того, кто ему особенно дорог. Поверь, Хуанито, он не говорит о тебе и не пишет тебе, потому что не может… но эта боль обязательно утихнет, нужно лишь время. И когда я почувствую, что его сердце оттаяло, сразу же постараюсь вас помирить, и мы снова будем вместе.

Что же сказать о себе? Разве может мать не простить родное дитя? Причинить мне боль ты в силах, но не в силах уменьшить мою любовь. И где бы ты ни оказался, какой бы ни выбрал путь, для меня ты остаешься мальчиком, который, рассадив коленку, прибегал за утешением в мои объятия. Руки мои усохли, а может, вырос ты, что мне кажется невозможным, – но это все те же ласковые руки, и они терпеливо ждут, когда снова понадобятся тебе. Мальчики взрослеют, но не перестают нуждаться в материнской ласке, правда же, сынок? Верю, что так и есть. Надеюсь, ты подтвердишь это, ответив на мое письмо.

Такой долгий срок – и ни одной весточки от тебя. Просто ужас. Я вот что предлагаю: давай воспользуемся помощью твоей тети Элеоноры. Ты будешь слать письма ей, она – передавать мне, и папа ничего не узнает.

Тысяча поцелуев моему мальчику.

ТВОЯ МАМА

Я все понял. И проникся. Еще бы не проникнуться.

Папа не умеет плакать, но я-то умею.

И я дал волю слезам.

А потом наконец уснул… и сразу же проснулся.

ПОДЪЕМ! ТРЕВОГА!

Всем полком мы прибежали на полигон и провели имитацию боя. С полной экипировкой, за исключением оружия; даже с миниатюрным приемником в ухе. А под конец нас уложили командой «Замерзли!».

«Мерзнуть» пришлось не меньше часа, и занимались мы этим добросовестно, едва дыша. Случись пробежать мимо мыши, я бы услышал ее топот. А кто-то пробежал прямо по мне. Наверное, койот. Я даже не вздрогнул. Мерзли мы не только в переносном смысле, но мне было все равно. Я знал: эта пытка – последняя.

Утром даже не услышал побудку, и впервые за несколько недель меня согнали с койки ударом трости. Машинально выполнил зарядку. До завтрака я ничего предпринять не мог, а в столовую Зим, к которому полагалось обращаться в первую очередь, не явился. Я спросил у Бронски разрешения сходить в штаб, он ответил «да пожалуйста» и не поинтересовался причиной.

Но Зима в штабе не оказалось. А потом – полевой выход, и в ротной колонне сержанта я тоже не увидел. Обед доставили вертолетом – роскошный сюрприз. Сухие пайки нам в дорогу не выдали, и я уже опасался, что придется поголодать, – утром тяжкие думы помешали запастись съестным.

Из вертолета высадился сержант Зим. Он доставил пайки, а еще почту, и эта роскошь уже не была сюрпризом. Чего у мобильной пехоты не отнимешь, так это щепетильности в одном-единственном вопросе. Тебя могут лишать пищи, воды и сна, но, если обстоятельства позволяют доставить почту своевременно, она не задержится ни на минуту. Твое письмо отправится к тебе с первым же транспортом, и при первой же передышке ты его прочтешь – хоть в лагере, хоть в поле.

Впрочем, мне от того было ни жарко ни холодно – за все время службы я получил только пару писем от Карла да одно от мамы. Был еще какой-то почтовый мусор, но он не в счет.

Пока Зим раздавал письма, я сидел в сторонке. Вот вернемся, и обращусь насчет увольнения, а пока не стоит попадаться ему на глаза. И вдруг он окликает меня и показывает конверт. Я аж подскочил.

Вторая неожиданность: письмо-то, оказывается, от мистера Дюбуа, школьного учителя истории и нравственной философии! Наверное, я бы меньше изумился, если бы отправителем значился Санта-Клаус. Разглядывая конверт, думал, что он попал ко мне по ошибке. Но нет, все верно: здесь мое имя, письмо адресовано мне.

Дорогой мальчик, следовало бы написать тебе гораздо раньше, чтобы выразить мой восторг. Не передать словами, какую гордость я испытал, узнав не только о твоем добровольном вступлении в ряды Вооруженных сил, но и о том, что ты выбрал мой род войск. Хотя не могу сказать, что для меня это известие стало полным сюрпризом – за исключением, пожалуй, того крайне приятного обстоятельства, что ты теперь служишь в МП. Вот оно, воздаяние, которое учитель получает нечасто; вот доказательство того, что не напрасен его труд. Чтобы добыть крупицу золота, приходится отсеять кучу гальки и песка, но эта крупица – награда для старателя.

Почему я не написал тебе раньше? Курс молодого бойца пройти нелегко, и далеко не всем это удается, в чем зачастую нет их вины. Я решил выждать и последить за твоей службой – кое-какие связи у меня имеются. Хотел убедиться, что ты дошел до перевала (как же хорошо знает наш брат солдат, скольких потов это стоит!), что из-за болезни или травмы тебе не пришлось прервать учебный курс, а следовательно, уволиться из армии.

Сейчас ты проходишь наиболее сложную часть подготовки. Я не физические нагрузки имею в виду (они теперь не страшны, ты узнал меру собственной выносливости), а суровые испытания воли. Чтобы потенциальный гражданин превратился в гражданина настоящего, он должен претерпеть глубокую духовную, нравственную, мировоззренческую метаморфозу. Он должен пройти через радикальную переоценку ценностей.

Я даже так скажу: впереди новые испытания, новые препятствия, преодолевать их будет все труднее, и ты, конечно же, справишься с каждым из них. Но важнее всего эта первая высота – и поверь, дружище, я знаю, о чем говорю. Потому-то и ждал, когда ты перевалишь на другой склон – или вернешься домой.

Достигнув этой духовной вершины, ты почувствовал, осознал: начинается что-то новое. Может быть, тебе не выразить этого словами – сам я, когда был курсантом, сделать этого не сумел. Так позволь же старшему товарищу подобрать слова за тебя, поскольку точное выражение мысли – зачастую хорошее подспорье.

Слова эти просты: своим бренным телом заслонить родной дом от ужасов войны – вот самая достойная участь для мужчины.

Разумеется, это придумано не мной, и ты это скоро узнаешь. Но основополагающие истины незыблемы, и, как бы ни менялся мир, мысль, некогда изреченная человеком мудрым и проницательным, останется понятной, будучи облечена в любую словесную форму. То, о чем я говорю, – непреложно и справедливо во все времена, для каждого человека и для любого народа.

Если сможешь выкроить минутку после отбоя, прошу, напиши старику несколько строк. А коль повстречаешь кого из моих товарищей по службе, передай от меня горячий привет.

Удачи, пехота! Теперь мне есть кем гордиться.

ЖАН В. ДЮБУА, МП, П/П-К ЗАП.

Подпись меня поразила не меньше, чем само письмо. Наш старый зануда, оказывается, целый подполковник! А ведь комполка – всего лишь майор. В школе мистер Дюбуа никогда не упоминал о своем звании. Мы-то думали (если вообще об этом думали), что он вряд ли поднялся выше капрала, прежде чем потерял руку и был переведен на легкий труд, преподавать факультативный предмет, и даже не преподавать, а всего лишь озвучивать. Разумеется, мы знали, что он ветеран, – учителем нравственной философии и истории мог быть только полноценный гражданин. На мобильного пехотинца он нисколько не смахивал. Чопорный, если не сказать высокомерный – такому бы в танцмейстеры. Нам, обезьянам, не ровня.

Но вот же его собственноручная подпись.

Всю дорогу в лагерь я обдумывал это удивительное письмо. Ничего похожего в классе из уст мистера Дюбуа не звучало. Я не к тому, что написанное как-то противоречило сказанному. Просто совершенно другая тональность. С каких это пор рядовой-рекрут для подполковника «товарищ»?

Когда мистер Дюбуа был всего лишь мистером Дюбуа, а я – одним из его учеников, он никак меня не выделял, разве что однажды обидел намеком, будто у меня много денег, но маловато ума. Как будто я виноват в том, что папа мог бы купить эту школу и подарить мне на Рождество! Учитель тогда нудел про «стоимость», сравнивал марксизм с ортодоксальной «теорией обретения пользы». Мистер Дюбуа говорил:

– Разумеется, марксистское определение стоимости не выдерживает никакой критики. Сколько труда ни прикладывай к песочному куличику, он не превратится в яблочный пирог, его стоимость останется нулевой. Следовательно, стоимость легко может быть понижена неквалифицированной работой, плохой повар запросто превратит отличное тесто и свежие зеленые яблоки – продукты, сами по себе имеющие некоторую стоимость, – в нечто несъедобное и не стоящее ничего. Талантливый же кулинар, напротив, из тех же продуктов сотворит более дорогое, чем обычный яблочный пирог, кондитерское изделие и труда на это затратит не больше, чем рядовой повар на простую шарлотку.

Эти кухонные иллюстрации вдребезги разбивают Марксову трудовую теорию стоимости, ложный довод, на котором построен величественный замок из песка – коммунизм. Одновременно они иллюстрируют истинность житейского здравого смысла, измеряемого в единицах пользы. – Дюбуа простер к нам обрубок руки. – И тем не менее… Проснитесь! Слушайте! И тем не менее «Капитал», с его замшелой мистикой, с велеречивыми, сумбурными, вымороченными, невротическими, ненаучными, нелогичными, помпезными назиданиями самозваного пророка, несет в себе очень важное зерно истины. Обладай Карл Маркс аналитическим умом, он бы сформулировал первое адекватное определение стоимости… и нашей планете не пришлось бы испить бездонную чашу горечи.

А может, и пришлось бы, – добавил учитель и резко ткнул культей. – Ты!

Я вскочил.

– Не слушаешь – стало быть, знаешь. Так, может, объяснишь классу насчет стоимости? Это относительное или абсолютное понятие?

Вообще-то, я слушал. Просто не видел причин, почему нельзя этим заниматься с закрытыми глазами и расслабленным позвоночником. Но мистер Дюбуа меня подловил: я не выполнил домашнее задание.

– Абсолютное, – ответил я наугад.

– Неправильно, – холодно произнес учитель. – Стоимость может существовать исключительно в нашем представлении. Какую вещь ни возьми, она будет иметь определенную стоимость только для конкретного человека, это сугубо личностное явление, у разных людей – разные оценки. «Рыночная стоимость» – фикция, не более чем плод грубого гадания, усреднения индивидуальных оценок, каковые должны быть совершенно разными, иначе торговля станет невозможной.

Как бы отреагировал папа, услышь он, что рыночная стоимость – фикция? Наверное, фыркнул бы с отвращением.

– Так вот, это сугубо личностное явление, стоимость, вызывает у человеческого существа двоякий интерес. Первое: что может сделать человек с вещью, какова ее польза для него? И второе: что нужно предпринять, чтобы завладеть ею, какую заплатить цену? Одна старинная песня утверждает: самое лучшее в жизни достается бесплатно.

Как бы не так! Это сущая неправда. Трагическое заблуждение, которым обусловлены загнивание и распад демократий двадцатого века. Благородные эксперименты проваливались один за другим, когда людей убеждали, что достаточно лишь проголосовать, и они получат желаемое… без упорного труда, без пота и слез.

Ничто ценное не дается бесплатно. Даже за первый вздох приходится платить мучительными усилиями и болью. – Все еще глядя на меня, мистер Дюбуа добавил: – Если бы вам, мальчики и девочки, приходилось зарабатывать игрушки так же, как выползающее из материнской утробы дитя зарабатывает свою жизнь, вы были бы счастливей… и гораздо богаче. Но раз этого нет, те из вас, кто богат, на самом деле всего лишь жалкие нищие. Вот ты! Представь, я награждаю тебя за победу на последней стометровке. Тебя это обрадует?

– Ну, не знаю… Наверное…

– Будь добр, не увиливай. Награда твоя. Смотри, я пишу: «Главный приз соревнования в беге на сто метров». – Он даже подошел и прицепил бумажку мне на грудь. – Вот так. Ты рад? Ценишь награду? Или нет?

Я разозлился. Сначала грязный намек насчет богатых деток (типичное глумление завистливой натуры), а теперь этот фарс. Я сорвал бумажку и швырнул в мистера Дюбуа.

А он притворился удивленным:

– Как? Тебя это не осчастливило?

– Вы же отлично знаете, что я пришел четвертым!

– Вот именно! Приз за первое место не имеет для тебя стоимости… потому что он не заслужен. Но, заняв четвертое место, ты получил скромное удовлетворение. Что твое, то твое. Надеюсь, кое-кто из вас, сомнамбул, понял смысл моего коротенького моралите. Хочется верить, что поэт, написавший стихи для этой песни, пытался подчеркнуть: лучшее в жизни приобретается не за деньги, – но словесная формула исказила совершенно правильную мысль. Стоимость лучшего в жизни выражается не в деньгах, его цена – боль, пот и стремление к победе… А цена самого дорогого в жизни – сама жизнь. Это конечная стоимость с абсолютно точным значением.

Возвращаясь в лагерь, я все вспоминал ту речь мистера Дюбуа… Нет, подполковника Дюбуа. Размышлял и над его удивительным письмом. А потом стало не до раздумий – рядом с моим взводом высадился полковой оркестр.

Мы спели наш французский репертуар – конечно же, «Марсельезу», а еще «Маделон», «Песню бродяг», «Марш Иностранного легиона», «Мадемуазель из Армантьера». Когда в колонне играет оркестр, это здорово: только что ты из последних сил тащился по прерии – и вот уже шагаешь бодро, грудь колесом. В начале службы живой музыки мы не слышали, а записанная предназначалась только для сигналов и парадов. Но начальство быстро нашло среди нас музыкантов, им выдали инструменты, и на свет появился полковой оркестр, сплошь курсантского состава – даже капельмейстер и старший барабанщик были из рекрутов.

И ведь не сказать что все музыканты туго знали свое дело. Какое там! Но позволялись – и даже поощрялись – репетиции в личное время, по воскресеньям и праздникам, и на строевой ребята чеканили шаг, выполняли повороты и контрмарши отдельно от нас, и наши торжественные прохождения сопровождались их музыкой.

Многое было устроено точно так же. Даже капелланская должность досталась курсанту. Постарше большинства из нас, из какой-то мелкой безвестной секты, свою работу он выполнял весьма рьяно. Я так и не узнал, насколько далека его религия от ортодоксальной, но надо отдать ему должное: он отлично вникал в проблемы товарищей. И петь на его службах было весело. Да и чем еще заниматься в воскресенье между утренним построением и завтраком?

В оркестре была большая убыль персонала, но он как-то держался. Полк располагал четырьмя волынками и несколькими шотландскими мундирами, пожертвованными лохилом Кэмерона, чей сын погиб в нашей учебке. Среди курсантов обнаружился бывший шотландский бойскаут, который умел играть на волынке. За недолгое время он обучил еще троих; музыканты играли пусть нескладно, зато громко. С непривычки звучание волынки кажется весьма странным, и от потуг начинающего волынщика хочется выть в голос. Как будто он держит кота под мышкой и нещадно грызет его хвост.

Но парни мало-помалу набирались мастерства. Когда они впервые чеканным шагом вышли из строя оркестра и грянули «Павшим при Эль-Аламейне», у меня волосы встали торчком, даже фуражку приподняли. Пробирает до слез.

Само собой, на полевые учения мы оркестр в парадном составе не брали, потому что музыкантам никаких поблажек не давалось, они несли тот же груз, что и любой из нас. Трубы и бас-барабаны приходилось сдавать на склад, вместо них брали инструменты достаточно миниатюрные и легкие. Таких, наверное, не было ни в каком другом роде войск, взять хотя бы ящичек чуть больше губной гармоники, электронное устройство, великолепно имитирующее полноценную трубу. Бывает, топаем мы в сторону горизонта, и вдруг звучит команда «Оркестру собраться!». Каждый музыкант, не останавливаясь, снимает свою выкладку (ее разделят между собой товарищи по отделению) и спешит туда, где реет знамя роты. И давай наяривать!

Здорово помогало.

В этот раз оркестр изрядно отстал, и мы умолкли, чтобы не заглушать ритм музыки своим пением.

И я вдруг заметил: будто камень упал с души.

Любопытно, в чем причина такой легкости? В том, что через пару часов мы войдем в лагерь и можно будет подать рапорт?

Нет. Решение уволиться и впрямь несколько успокоило меня, избавило от нервной трясучки и позволило уснуть. Но сейчас произошло нечто совсем иное, и объяснить эту перемену никак не удается.

И вдруг я понял. Самое трудное позади!

Я перевалил через вершину, о которой писал подполковник Дюбуа, и теперь иду вниз без всякого напряга. Вокруг плоская как блин прерия, но ощущение и правда такое, будто я долго тащился в гору, а потом одолел половину спуска. Когда же была пройдена вершина? Пока мы пели, наверное. Ранец полегчал, заботы больше не гложут.

По возвращении я не обратился к сержанту Зиму. Раздумал увольняться. Зато он сам подозвал меня после команды «Разойдись».

– Да, сэр?

– Это личный вопрос. Не хочешь – не отвечай.

Сержант умолк, и меня пробрала дрожь. Неужели он догадался, что я наблюдал за той головомойкой в штабе?

– Нынче ты получил письмо, – сказал он. – Я заметил… совершенно случайно, ведь это меня не касается, – фамилию отправителя. Она совсем не редкая в некоторых местах, но… Вопрос и правда личный, отвечать не обязательно… Случайно, не тот ли это человек, у которого нет левой кисти?

У меня отпала челюсть.

– Откуда вы знаете?.. Сэр?

– Я был рядом, когда он потерял руку. Значит, это подполковник Дюбуа?

– Да, сэр. – И я добавил: – В нашей школе он преподает историю и нравственную философию.

Похоже, тогда я в первый и последний раз удивил сержанта Зима. Но разве что самую малость: у него на осьмушку дюйма приподнялись брови и чуть-чуть расширились глаза.

– Вот как? Значит, тебе исключительно повезло. – А потом он попросил: – Будешь писать ответ, передай, если не трудно, наилучшие пожелания от борт-сержанта Зима.

– Да, сэр. И… кажется, в письме есть кое-что для вас.

– Правда?

– Я не уверен, но… – Вынув письмо, я прочитал: – «А коль повстречаешь кого из моих товарищей по службе, передай от меня горячий привет». Это же он про вас, сэр?

Сержант молчал, задумчиво глядя сквозь меня куда-то вдаль.

– А? Да, и про меня тоже. Большое спасибо. – В тот же миг все кончилось, и он отрывисто произнес: – До построения девять минут, а тебе еще мыться и переодеваться. Галопом, солдат!

7

Совсем сдурел наш рекрут – собрался в петлю лезть;

Трущобный гонор сбили, поймет ли, что есть честь?

Так день за днем пинают, и вроде даже впрок —

Однажды утром встанет – глядишь – не сосунок!

Смоет он грязищу, расчистит кавардак,

Забудет и привычку все делать кое-как.

Редьярд Киплинг

Я не собираюсь подробно рассказывать о курсе молодого бойца. Это просто работа, трудная и нудная, но я с ней справился.

Однако хочется помянуть добрым словом наши боевые скафандры. Не только потому, что это потрясающее чудо техники, но и потому, что из-за одной такой штучки я нажил неприятности.

Это не жалоба – я сам виноват.

Мобильный пехотинец неотделим от бронескафандра, как кинолог – от четвероногого напарника. Своим названием мобильная пехота наполовину обязана силовому скафандру. Иначе бы она была просто пехотой. Вторую половину делят между собой корабли, доставляющие солдат к цели, и капсулы, в которых нас выбрасывают.

Скафандр обостряет зрение и слух. Он укрепляет спину, позволяя носить тяжелое вооружение и внушительный боезапас. Он усиливает ноги и интеллект – правда, только в военном смысле; во всех остальных его хозяин может оставаться круглым идиотом, хотя, конечно, лучше бы он этого не делал. Больше огневой мощи и выносливости, меньше уязвимости.

Бронескафандр – не скафандр астронавта, хотя он способен выполнять и эту роль. Но и не доспех в чистом смысле, пусть нам и позавидовали бы черной завистью рыцари Круглого стола. Не стоит его равнять и с танком, притом что рядовой каппех в одиночку сожжет танковый батальон, если какой-нибудь идиот додумается выставить танки против мобильной пехоты. Бронескафандр – не корабль, даром что умеет летать; с другой стороны, космическому или атмосферному кораблю не справиться с ним, разве что уничтожить ковровой бомбардировкой вместе с огромной территорией, но это все равно что сжечь дом, охотясь за блохой. Многое из того, на что мы способны, не под силу космическим, воздушным и подводным судам.

Существуют десятки способов массового уничтожения и тотального разрушения. Для этого созданы корабли самых разных типов и всевозможные снаряды. Такое оружие действует обезличенно; вызываемые им катастрофы столь обширны и неразборчивы, что страна или планета выходит из войны, лишившись своего населения. А вот мы, мобильная пехота, – совсем другое дело. Наша война так же затрагивает личность, как удар по носу. Мы можем себе позволить избирательность; мы со строго отмеренной силой в точно рассчитанное время давим на нужную точку. Нам никогда не прикажут спуститься и перебить или пленить всех рыжих левшей на такой-то территории, но, если подобная команда все-таки поступит, мы ее выполним. Каппехам это по силам.

Мы – парни, которые высадятся в час «Ч», захватят плацдарм, отразят атаки, выкурят врагов из нор и поставят перед выбором: капитуляция или смерть. Мы – пехтура, царица полей, дубленые загривки. Мы добираемся до противника и бьемся грудь с грудью. Наше оружие может меняться, но приемы ремесла остаются прежними. Во всяком случае, они почти не изменились за пять тысяч лет, с тех пор как пешие воины Саргона Древнего заставляли шумеров вопить «Пощадите!»

Возможно, когда-нибудь надобность в нас отпадет. Возможно, некий безумный ученый с выпуклым лбом, близорукими глазками и кибернетическим мозгом изобретет оружие, которое самостоятельно заберется в нору, вытащит оттуда супостата и заставит его сдаться или сдохнуть… и не прикончит при этом толпу наших, удерживаемых там в плену. Впрочем, не берусь ничего предсказывать, сам-то я не гений, а простой каппех. Ну а пока солдат не заменили машинами, с врагами разбираются мои товарищи, да и я не остаюсь в стороне.

Может быть, однажды всюду воцарится мир и покой, и мы, как в той песне поется, не пожелаем знать войну. Может быть, барс переменит пятна свои и наймется работать джерсейской коровой. Может быть, а может, и не быть. Я не профессор, в космополитике не разбираюсь. Я каппех. Лечу, куда государство посылает. А в перерывах стараюсь хорошенько отоспаться.

Пока же машина, которая заменит нашего брата, не изобретена, ученые добросовестно шевелят мозгами, чтобы снабдить нас всякими-разными полезными снастями. Одна из них – бронескафандр.

Не вижу смысла расписывать, как он выглядит; его часто показывают в новостях. Облаченный в него солдат – этакая стальная горилла, с вооружением соответствующих размеров. Не по этой ли причине сержант почти всегда обращается к нам: «Эй, обезьяны!» Впрочем, наверняка центурионы Юлия Цезаря использовали похожие выражения.

Но костюм мобильного пехотинца намного сильнее гориллы. Я бы не советовал обезьяне обниматься с одоспешенным солдатом – раздавит всмятку, а сам даже костюмчик не помнет.

Весь пиар обычно приходится на долю мышц, вернее, псевдомускулатуры. А если по справедливости, то хвалить надо систему контроля. Гениальность конструкции в том, что управлять бронескафандром не нужно. Ты его просто носишь, как одежду, как кожу. Любому кораблю необходим умелый пилот; обучение занимает много времени, ведь надо приобрести новый комплекс рефлексов, выработать иное, искусственное мышление. Даже езда на велосипеде требует навыков, полностью отличающихся от навыков ходьбы. А освоить управление космическим кораблем! Э, брат! Мне бы на это всей жизни не хватило. Такая профессия – для акробата с мозгами математика.

А бронескафандр – просто надевай и носи.

Весит он, полностью экипированный, две тысячи фунтов. Но уже при первом знакомстве с ним можно ходить, бегать, прыгать, ложиться, брать яйцо, не раздавив. Последнее требует некоторой практики, так ведь она любому делу идет на пользу. Можно плясать джигу – при условии, что ты и без скафандра умеешь. А еще – перепрыгивать через здания и приземляться как перышко.

В чем секрет? В отрицательной обратной связи и усилении сигнала.

Только не просите описать совокупность схем бронескафандра – мне эта задача не по зубам. Но ведь скрипачу-виртуозу не обязательно собственноручно мастерить скрипки. Уход, полевой ремонт, настройка трехсот сорока семи функций от «выключено» до «боеготово» – всему этому обучен даже самый тупой пехотинец. Но если скафандр «заболеет» всерьез, то придется звать доктора, в смысле доктора наук, инженера-электромеханика, с погонами флотского офицера, чаще всего лейтенанта – что по значимости не ниже нашего капитана. Такой специалист всегда есть в экипаже десантного транспорта. Был и в лагере имени Карри электромеханик, прикомандированный к штабу полка против собственной воли. Для космофлотца такая судьба – хуже смерти.

Если вам очень уж хочется рассмотреть синьки, стереочертежи и блок-схемы внутренностей бронескафандра, обращайтесь в любую крупную публичную библиотеку – большая часть этого материала рассекречена. За меньшей же частью обращайтесь к надежному вражескому шпиону. Именно к надежному – шпионы, как известно, народ ушлый. Запросто могут продать вам «украденное» из библиотеки.

Попробую объяснить, обойдясь без чертежей. Внутренняя поверхность скафандра сплошь покрыта рецепторами давления, их там сотни. К примеру, вы нажимаете пястью. Бронескафандр регистрирует воздействие, усиливает его и вытягивает руку, чтобы убрать давление на рецепторы. Не очень понятно? Отрицательная обратная связь – вообще тема сложная, хоть вы и знакомитесь с ней еще в младенчестве, едва перестаете бессмысленно сучить ручками-ножками. Пока ребенок ее не освоит как следует, его движения будут неуклюжи.

Подростки и взрослые вовсю пользуются отрицательной обратной связью, даже не подозревая о ее существовании. А заболевшие паркинсонизмом утрачивают инструменты, которые ею управляют.

Обратная связь позволяет скафандру копировать каждое ваше движение, причем многократно усиливает его.

Контролируемая сила… И этот контроль не требует даже мысли. Прыгаешь ты, прыгает и тяжелый скафандр, да на такую высоту, о которой без этой штуковины и мечтать нельзя. Если прыжок резок, включается интегрированный двигатель и несет тебя на трех реактивных струях; направление силы проходит через твой центр масс. Это и позволяет перелетать через здания. Снижение проходит быстрее, чем взлет… но бронескафандр снабжен простеньким радарным датчиком расстояния и движения, и в нужный момент дюзы вновь зажигаются – похожим образом срабатывает неконтактный взрыватель. Ты совершаешь мягкую посадку, нисколько не заботясь о своей безопасности.

Да, вся прелесть силового скафандра в том, что управление им не требует мысленных усилий. Не надо вести, пилотировать, оперировать, рулить. Ты просто носишь его, а он делает за тебя то, что без него пытались бы делать твои мышцы. Ваш мозг остается свободным для решения других задач – управления оружием и анализа окружающей обстановки. И это сущий подарок для пехотинца, который не прочь умереть от старости. Нагрузив солдата приборами, за которыми необходимо постоянно наблюдать, ты окажешь ему медвежью услугу. Пока он будет крутить верньер, враг, экипированный куда проще – скажем, каменным топором, – подкрадется и размозжит ему череп.

Пользоваться «глазами» и «ушами» тоже совсем несложно. Очень мудреная штука – защита тактической радиосвязи. Допустим, у тебя три канала – штатный комплект скафандра типа «мародер». У каждого канала минимум две частоты, что необходимо для надежной передачи сигнала, и эти частоты меняются под контролем цезиевых часов, с точностью до наносекунды синхронизированных с часами корреспондента.

Но для тебя это все не проблема. Хочешь связаться с командиром взвода по каналу «А» – прикусываешь один раз, нужен канал «Б» – прикусываешь дважды, и так далее. Микрофон приклеен к горлу, головные телефоны надежно закреплены в ушах – удобней не бывает. А еще имеются внешние микрофоны, для бинаурального восприятия обстановки – звук такой ясный, будто и шлема нет на плечах. Легким поворотом головы можно подавить все посторонние шумы, чтобы слушать только взводного.

Голова – единственная часть тела, не соприкасающаяся с рецепторами давления и не контролирующая мускулатуру скафандра. У нее другая задача: челюстные мышцы, подбородок, шея нажимают на переключатели, освобождая руки для боя. Если челюсти отвечают за связь, то подбородок – за обзор. Вся визуальная информация отражается в зеркале напротив твоего лба, хотя дисплеи расположены над теменем и позади затылка, и переключаться между дисплеями можно с помощью контактной пластины.

Из-за этого шлема ты смахиваешь на гориллу-гидроцефала. Но если повезет, враг не успеет посмеяться над твоей внешностью. На самом деле это очень удобное инженерное решение. Ведь ты способен просмотреть дисплеи нескольких разнотипных радаров быстрее, чем бегаешь от рекламы по телевизионным каналам, – определить дальность и азимут, обнаружить начальство, проверить, на месте ли соседи, и тому подобное.

Вскинешь голову, как ужаленный оводом конь, – и на глаза усядется инфравизор. Вскинешь еще раз – он снимется. Если выпустишь из рук гранатомет, скафандр сам вернет его в держатель.

Не буду описывать устройства подачи воды и воздуха, гиростабилизаторы и другие причиндалы. У них все то же предназначение – облегчать мяснику его грязную работу.

Разумеется, техника требует умелого обращения, и ты тренируешься с каждым устройством, пока оно не станет привычней зубной щетки. Однако навык ношения костюма, передвижения с его помощью приходит очень скоро. Правда, надо учиться прыжкам, потому что ты делаешь это с обычным мышечным усилием, но прыжок получается быстрее, длиннее и выше. Меняется амплитуда, меняется и ориентация в пространстве. Добавочные секунды полета должны быть использованы с толком, секунды в бою – бесценные бриллианты. Находясь в воздухе, можно определить пеленг и дистанцию, выбрать цель, поработать на прием и передачу, открыть огонь, перезарядить оружие, решить, надо ли удлинить прыжок, не приземляясь, и если надо, усилить тягу. Когда есть привычка, все это можно успеть в одном прыжке.

Но привычка, вообще-то, приходит скоро – бронескафандр все делает за тебя. Выполняет те же действия, что и ты, только у него это получается лучше. Единственный минус – невозможно почесаться. Честное слово, когда изобретут скафандр, способный поскрести между лопатками, я на нем женюсь.

Для мобильной пехоты производятся три основных типа бронескафандров: «командир», «мародер» и «разведчик». «Разведчики» очень быстры, они способны преодолевать большие расстояния, но вооружены по минимуму. Тяжелые «командиры» расходуют больше топлива, у них хорошая скорость и высокий прыжок. Аппаратуры связи и обнаружения втрое больше, чем у других типов, и есть устройство инерциальной навигации. «Мародеры» предназначены для нижних чинов, для линейных стрелков, для чернорабочих войны.

Положа руку на сердце, я влюблен в силовой скафандр. Хотя при первой же встрече с ним схлопотал вывих плеча. Те дни, когда моему взводу разрешали потренироваться в скафандрах, были для меня праздничными.

А в тот день, когда я облажался, я носил имитацию сержантских шевронов, сам имитировал командира секции, вооруженный ракетами с имитацией атомной боеголовки для применения в имитированной ночи против имитированного врага. Сплошная имитация – а надо действовать как в реальной обстановке. Непростая, я вам скажу, задача.

Мы отступали… виноват, я хотел сказать «наступали в направлении своего тыла». Один из инструкторов дистанционно выключил скафандр одного из курсантов – имитировал боевую потерю. Согласно уставу мобильной пехоты, я затребовал эвакуацию. Крайне довольный тем, что успел это сделать, прежде чем вмешался мой контролер, я приступил к следующему пункту. Надо было имитировать ядерный удар, чтобы охладить пыл теснящего нас противника.

Мы загибали фланг. Я должен был выстрелить наискось, но так, чтобы «рвануло» на безопасном расстоянии от моих солдат и опасном – от противника. И тут, само собой, нельзя было считать ворон.

Боевую задачу, как и маршрут движения по местности, нас заставили тщательно изучить заранее. Начальство подстраховалось – мы ведь все еще были салабонами. Вариации допускались только в отношении «потерь».

Устав требовал проверить все маяки и точно определить, кто из моих людей может пострадать от вспышки. Проделывать такие операции полагалось быстро, а я еще не наловчился читать информацию на маленьком дисплее радарного приемоответчика. Вот и решил маленько смухлевать. Мотнув головой и сняв инфравизор, я осмотрелся при ярком свете дня. Впереди чисто, только один наш боец маячит в полумиле, рискуя попасть под раздачу, а у меня всего-то-навсего имитация гранатометного выстрела, дающая много дыма, но совершенно безвредная. Так что я прикинул на глазок, направил гранатомет и пальнул.

И поскакал прочь, довольный своей хитростью, – ведь ни секунды не потерял.

В полете у меня вырубилось питание. Это не опасно – выключатель замедленного действия позволяет благополучно закончить прыжок. Я приземлился, да так и застыл на корточках; работающие гироскопы не давали повалиться, а парализованные псевдомускулы – шевельнуться. Сидеть в подобной позе, держа на себе тонну мертвого груза, – упражнение не из тех, которые захочется повторить.

Я ничего не предпринимал, разве что ругался. Да вы что, с ума посходили? Я тут в игрушки играю или командую подразделением при выполнении боевой задачи? И меня – в потери? Это как понимать?

Мне не следовало забывать, что Зим следит за каждым шагом командира отделения.

Подскочив, сержант поговорил со мной без свидетелей. Я узнал, что гожусь только для мытья полов: таким тупым, неуклюжим и безответственным даже тарелки мыть не доверяют. Он помянул мое прошлое и спрогнозировал будущее – конечно же, не в самом приятном для меня ключе. И в конце холодно изрек: «Посмотрел бы на тебя сейчас подполковник Дюбуа».

Потом я в одиночестве просидел на корточках два часа, до конца учений. Бронескафандр, прежде легкий, как перышко, и быстрый, как сапоги-скороходы, обернулся «железной девой». Но наконец Зим возвратился за мной и включил питание. Мы на предельной скорости поскакали в штаб.

Капитан Френкель сказал меньше, чем сержант, но ранил меня глубже.

Сделав паузу, он добавил пресным тоном, каким офицеры цитируют устав:

– Ты можешь требовать судебного процесса.

Я проглотил комок в горле и ответил:

– Нет, сэр.

До этого момента я даже не понимал, как здорово влип.

Капитан вроде малость расслабился:

– Подождем, что скажет комполка. Сержант, сопроводите арестованного.

Мы поспешили в штаб полка, и первые я встретился лицом к лицу с майором Мэллоем. Почему-то я был уверен, что комполка все-таки отдаст меня под трибунал. Как бы то ни было, я помалкивал – очень уж хорошо помнил, как Теда Хендрика подвел длинный язык.

Майор сказал мне ровно пять слов. Два из них – после того как выслушал сержанта Зима.

– Все так?

– Да, сэр, – ответил я, и на этом моя роль закончилась.

Майор Мэллой спросил капитана Френкеля:

– Есть ли хоть малейшая надежда его исправить?

– Полагаю, да, сэр, – ответил капитан.

– Ладно, административное наказание. – Это уже было адресовано капитану Френкелю. И снова – мне: – Пять ударов кнутом.

Ожиданием меня не томили. Четверть часа спустя доктор послушал мое сердце, и сержант из караула облачил меня в особую куртку, с молниями от ворота до рукавов, чтобы снять одним рывком. Трубач уже сыграл построение. Все казалось нереальным, я «плыл». Позже узнал, что так проявляется безумный страх. Кошмарной галлюцинацией в караульной палатке появился Зим. Он только взглянул на начальника охраны капрала Джонса, и Джонс тут же вышел. Зим что-то вложил мне в ладонь.

– Поможет, – тихо сказал он. – Я знаю.

Это была резинка – на занятиях по рукопашке ее во рту держишь, чтобы зубы не потерять.

Зим вышел. Я сунул капу в рот. Меня вывели, надев наручники. Огласили приговор:

– …На учениях допустил преступную небрежность, которая в реальном бою привела бы к гибели солдата из его подразделения.

Рубашку сдернули. Меня подвесили к крюку.

Странное это дело, скажу я вам: легче терпеть порку, чем наблюдать за ней. Конечно, это не пикник, мне сроду не было так больно, а паузы между ударами еще мучительнее, чем сами удары. Но капа и впрямь помогла и даже не пропустила единственный крик, от которого я не удержался.

Странно и то, что никто потом не напомнил мне о наказании. Зим и инструкторы обращались со мной в точности как прежде. Все закончилось в тот момент, когда врач, испятнавший мне спину лекарством, велел идти в роту. Я даже ухитрился что-то запихнуть в себя за ужином и сделать вид, будто участвую в застольной болтовне.

У административного наказания есть еще один плюс: в личном деле не ставится пометка о провинности. Окончил учебку – и ты чист; проступок забыт.

Всеми, кроме тебя.

Ты будешь помнить до гроба.

8

Наставь юношу при начале пути его: он не уклонится от него, когда и состарится.

Притч. 22: 6

На нашем потоке секли и других курсантов, но их можно пересчитать по пальцам. Один лишь Хендрик встал к столбу по приговору трибунала; остальные, и я в том числе, были выпороты в административном порядке. Окончательное решение всегда принимал комполка, и нижестоящим офицерам такой порядок, мягко говоря, не нравился. Майор Мэллой не считал столб с крюком украшением плаца, ему было куда проще вышвырнуть человека с «волчьим билетом». Так что административную порку можно считать своего рода похвалой: начальство полагает, что ты не совсем пропащий и из тебя можно сделать солдата и гражданина, как бы маловероятно это ни казалось в данный момент.

Максимальное административное наказание – пять кнутов, и этот максимум достался только мне. Остальные проштрафившиеся получили не более трех. Я один был так близок к возвращению на гражданку – и сумел его избежать. Своего рода достижение. Никому не рекомендую.

Позже был случай куда похуже, чем со мной или даже с Тедом Хендриком. Вот когда впору валиться в обморок.

На плацу поставили виселицу.

Если рассуждать по справедливости, армия тут не при делах. Преступление было совершено за пределами лагеря имени Карри, и уполномоченный по распределению офицер, записавший парня в МП, должно быть, потом рвал на себе волосы.

Курсант дезертировал из учебки уже на третий день. Глупо? Не то слово. Что мешало ему просто уволиться? Само собой, дезертирство входит в перечень «Тридцать одна жесткая посадка», но армия не карает за это смертью, если нет отягчающих обстоятельств, которые нельзя игнорировать, вроде «трусости перед лицом врага».

В обычной же ситуации беглеца просто вычеркивают. Ловить его никто не будет, а если сам попадется, в строй его не вернут. Голая логика: все мы добровольцы, сами попросились в мобильную пехоту; мы гордимся этим родом войск, а он гордится нами. И если ты не солдат от стриженой макушки до намозоленных пяток, я не хочу, чтобы в реальном деле ты маячил у меня на фланге. Мне нужно верить, что в случае чего товарищи меня вытащат; мы все – мобильная пехота, и моя шкура для парней так же дорога, как их собственная. Нет проку от эрзац-солдата. На учениях он – сонная муха, в бою – трусливый заяц. Лучше дыра в цепи, чем слабое звено, пестующее в себе синдром пацифиста. Сбежал – и черт с ним. Разыскивать его и тащить обратно – пустая трата времени и денег.

Конечно же, большинство дезертиров попадались, иногда сразу, иногда через несколько лет. Армия заменяла им виселицу полусотней горячих и отпускала на все четыре стороны. Наверное, это тяжелое испытание для психики – жить в бегах, когда все кругом либо полноценные граждане, либо легальные резиденты, а тебя даже полиция не ищет. «Нечестивый бежит, когда никто не гонится за ним». И как тут справишься с искушением сдаться властям, принять надлежащее наказание и вздохнуть наконец полной грудью?

Но тот парень не сдался властям. Он пропадал четыре месяца, и, похоже, даже в его роте никто уже не помнил о нем. Просто безликая фамилия, выкликаемая на утренних поверках. «Диллинджер Н. Л.?» – «Отсутствует».

Он убил ребенка. Девочку.

Расследованием занимался гражданский трибунал, но при установлении личности выяснилось, что преступник – солдат, не уволенный со службы. В таких случаях полагалось уведомлять Военное министерство. Сразу же в дело вмешался наш генерал. Поскольку военный закон и юрисдикция имеют верховенство над гражданским правом, Диллинджера вернули в учебный лагерь.

Спрашивается, зачем это понадобилось генералу? Почему он не позволил местному шерифу довести работу до конца?

Чтобы преподать нам урок?

Едва ли генерал стремился к тому, чтобы у его курсантов малейший помысел об убийстве девочки сопровождался рвотным рефлексом. Уверен, будь это в его силах, он избавил бы нас от такого зрелища.

Но урок был. И не обсуждали мы его только потому, что усвоили далеко не сразу. Рано или поздно каждый из нас впитал эту простую истину: мобильная пехота своих не бросает. Какие бы ни были обстоятельства, она о тебе позаботится.

Диллинджер был одним из нас, он числился в наших списках. Мы презирали его и не желали видеть в своем строю, но он был солдатом нашего полка. Не имели мы такого права – вышвырнуть его из лагеря, отдать на расправу шерифу, живущему в тысяче миль. Мужчина – если он настоящий мужчина – сам пристрелит свою взбесившуюся собаку. Он не наймет живодера.

Полковая документация утверждала, что Диллинджер – наш. Значит, нам и разбираться с ним.

В тот вечер мы вышли на плац церемониальным маршем, шестьдесят шагов в минуту. Кстати, это непросто, обычно мы делаем в минуту сто сорок шагов. Оркестр играл «Песнь о неоплаканных». Конвой привел Диллинджера, одетого, как и мы, в парадку мобильного пехотинца. Зазвучала мелодия «Дэнни Дивер». С осужденного сорвали все знаки различия, даже пуговицы и фуражку; бордовый с голубым китель уже не был мундиром. Под длинную барабанную дробь все было кончено.

Мы промаршировали перед виселицей и рысцой вернулись в расположение роты. Вроде обошлось без обмороков, хотя мало кто из нас поужинал с аппетитом, а вечером в палатке было необыкновенно тихо. Но как бы ни было страшно – а ведь и я, и большинство моих товарищей увидели смерть впервые, – это не шло ни в какое сравнение с шоком, который я испытал в день порки Теда Хендрика. Представить себя на месте Диллинджера было невозможно, а потому – никаких переживаний. Не считая чисто формального дезертирства, Диллинджер совершил минимум четыре тяжких преступления, и, если бы осталась в живых его жертва, он все равно сплясал бы танец Дэнни Дивера – за киднеппинг, требование выкупа и жестокое обращение с ребенком. Я не испытывал к нему сочувствия ни до, ни после. Говорят, «понять – значит простить». Так вот, это чушь. Иногда чем больше понимаешь, тем сильнее ненавидишь. Я жалел не Диллинджера, а маленькую Барбару Энн Энтуэйет и ее родителей, которые никогда больше не увидят дочку.

В тот вечер, когда музыканты убрали свои инструменты, был объявлен тридцатидневный траур по маленькой Барбаре. Знамена – в черные чехлы, торжественные прохождения – без музыки, марш-броски – без песен. За этот срок я лишь единожды услышал жалобу, и кто-то сразу спросил у недовольного, не начистить ли ему морду. Это наша вина, тут и спорить не о чем. Детей мы должны защищать, а не убивать. Полк опозорен; он сознает это; и он обязан смыть позор.

Ночью я долго размышлял: как можно было предотвратить несчастье? Да, в наши дни подобные преступления совершаются крайне редко, но ведь и одного слишком много. Я так и не придумал удовлетворительного ответа. Ведь Диллинджер ничем не отличался от нас, в его поведении и документах не было странностей, иначе кто бы его пустил в лагерь имени Карри? Помнишь, Джонни, ты читал о патологических личностях? Может, он из этих? Которых заранее нипочем не разоблачить?

Что случилось, то случилось, но не допустить повторения можно только одним способом. И мы к нему прибегли.

Если Диллинджер сознавал, что творит (а это кажется невероятным), то предвидел и последствия. Он получил по заслугам, вот только жаль, что мучился меньше, чем малютка Барбара Энн… Да что там – его смерть была практически безболезненной.

Все-таки кажется более вероятным, что он обезумел. Не понимал, какое злодеяние совершает. Если так, правильно ли мы поступили?

Взбесившихся собак пристреливают, разве нет?

Да. Но сумасшествие подобного рода – болезнь.

Я вижу только два варианта. Либо преступника вылечить невозможно, и тогда смертная казнь – это избавление для него и безопасность для нас. Либо медицина возвращает ему здравый рассудок. И все равно, я считаю, он не будет достаточно здоровым психически для пребывания в цивилизованном обществе. Как он уживется с самим собой? Как забудет о содеянном в период безумия? У него не останется выхода, кроме самоубийства.

Предположим, он сбежит, не дождавшись выздоровления, и опять с кем-нибудь расправится? А потом снова? Как мы это объясним людям, потерявшим близких?

Столько вопросов – а ответ, похоже, один-единственный.

Вспомнился вдруг спор на уроке истории и нравственной философии. Мистер Дюбуа рассказывал о беспорядках, которые в двадцатом веке предшествовали падению Северо-Американской Республики. По его словам, аккурат перед этим печальным событием злодейства, вроде совершенного Диллинджером, были вполне обыденными, вроде собачьих драк. Бытовой терроризм бушевал не только в Северной Америке, но и в России, и на Британских островах, и в других краях. Однако своего апогея он достиг на Североамериканском континенте, незадолго до того, как все рухнуло к чертям.

– Законопослушные люди, – рассказывал мистер Дюбуа, – не смели вечером зайти в общественный парк. Слишком велик был риск нарваться на подростковую банду, вооруженную цепями, ножами, самодельными стволами, дубинками… Встреча с такой волчьей стаей ничем хорошим для прохожего не заканчивалась. Его обязательно грабили и при этом обычно избивали. Запросто могли искалечить и даже убить.

Это продолжалось из года в год, вплоть до войны между Русско-Англо-Американским Союзом и Китайской Гегемонией. Убийства, наркомания, воровство, бандитизм и вандализм были повсеместными явлениями. Разбойничали не только в парках; такое происходило и на улицах среди бела дня, и на пришкольных территориях, и даже в школьных зданиях. Но парки приобрели особо печальную славу, и честные люди в темное время суток старались держаться от них подальше.

Я не мог представить, чтобы нечто подобное произошло в нашей школе. Это просто невозможно. И в наших парках – тоже. Парк предназначен для отдыха и развлечений, а не для несчастий. И чтобы в нем кого-то убили…

– Мистер Дюбуа, разве там не было полиции? И судов?

– Полиции было куда больше, чем у нас. Судов тоже, и все трудились не покладая рук.

– Тогда я не понимаю…

Если в нашем городе мальчик совершит преступление хотя бы половинной тяжести от любого из вышеперечисленных… его вместе с отцом приведут на площадь, поставят рядом и высекут. Но такое, конечно же, никогда не случится.

Мистер Дюбуа вдруг обратился ко мне:

– Что такое «несовершеннолетний правонарушитель»?

– Э-э-э… один из тех детей… были такие раньше… которые людей били.

– Неправильно.

– Да? А в учебнике сказано…

– Мои извинения. В твоем учебнике действительно так сказано. Но если лапу назвать хвостом, она останется лапой. «Несовершеннолетний правонарушитель» – это терминологическое противоречие, которое дает нам ключ к проблеме и объясняет неспособность ее решить. Случалось ли тебе растить щенка?

– Да, сэр.

– И ты учил его проситься на улицу?

– Э-э-э… Да, сэр. Приходилось.

Если бы я старался получше, мама не ввела бы железное правило: собака живет во дворе, а не в доме.

– Отлично. И когда твой питомец делал лужу на полу, тебя это злило?

– Злило? Да ну, с чего бы? Щенок же…

– И что ты предпринимал?

– Ну, возил его носом, шлепал.

– А слова твои он, конечно же, не понимал.

– Зато понимал, что я на него сержусь.

– Минуту назад ты утверждал, что не злился. – Мистер Дюбуа обладал возмутительной манерой ловить собеседника за язык.

– Да не злился я! Но ему давал понять, что злюсь. Должен же он учиться.

– Согласен. Но если питомец понимал твое недовольство, не был ли ты излишне жесток, задавая ему трепку? Говоришь, бедная зверюшка не осознавала своего проступка. Но если не осознает, какой смысл причинять ей боль? Может, ты садист?

Я тогда не знал, что такое садист, зато знал, что такое щенок.

– Так ведь нельзя по-другому, мистер Дюбуа. Ругаешь его – и он понимает, что им недовольны. Тычешь носом – и до него доходит причина этого недовольства. Шлепаешь – и он больше не будет шкодить. Наказывать надо сразу же; если затянуть с этим, он ничего не поймет, запутается только. Учится щенок быстро, но одного урока недостаточно, поэтому вы следите за ним, и ловите, и наказываете еще строже. Так он быстрее понимает. А бранить его, ничего больше не делая, – только воздух зря сотрясать. – А потом я добавил: – У вас, наверное, никогда щенков не было.

– Были, и немало. Сейчас у меня такса, и методы я применяю твои. Но вернемся к несовершеннолетним преступникам. Средний возраст самых агрессивных был поменьше, чем у вашего класса. И свою криминальную карьеру они начинали очень рано. Давайте запомним пример со щенком. Полиция ежедневно ловила таких детей пачками. Их ругали? Да, и подчас очень гневно. Тыкали носом? Иногда. Средства массовой информации и органы власти старались не разглашать их имена, а во многих странах это вообще было запрещено законом, если преступник не достиг восемнадцатилетия. Лупили ли детей? Конечно нет! Многих даже не шлепали в раннем детстве. Повсеместно бытовало мнение, что любое наказание, сопряженное с причинением боли, наносит ребенку непоправимый психический ущерб.

Тут я подумал, что мой отец вряд ли когда-нибудь слышал об этой теории.

– В школе телесные наказания были запрещены законом, – продолжал мистер Дюбуа. – Только в крошечной провинции, в штате Делавэр, суд приговаривал к порке кнутом, но крайне редко и за крайне малочисленные преступления. Это наказание считалось «жестоким» и «необычным». – Дальше мистер Дюбуа рассуждал вслух: – Я не понимаю, в чем тут жестокость. Каким бы мягкосердечным ни был судья, приговоренный должен страдать. Без страдания нет наказания, и боль – базовый механизм, приобретенный нами за миллионы лет эволюции. Боль предупреждает нас, когда возникает угроза нашему существованию. Почему же общество должно отказаться от столь совершенного средства выживания? Впрочем, донаучной псевдопсихологической чепухи в то время хватало с избытком.

Что же до «необычного», то наказание и должно быть необычным, иначе оно не послужит никаким целям. – Он указал культей на моего одноклассника. – Что будет, если лупить щенка ежечасно?

– Ну… спятит?

– Вероятно. И уж точно это ничему его не научит. Когда в последний раз нашему директору пришлось отхлестать ученика розгами?

– Точно не помню. Пару лет назад вроде. Тот мальчик стащил…

– Не нужно подробностей. То есть довольно давно. Это означает, что в силу своей необычности наказание было действенным, оно послужило назиданием и предостережением. Вернемся к юным преступникам. Скорее всего, в раннем детстве их не шлепали, и уж точно их не секли позднее за преступления. Вот типичная практика. Сначала предупреждают и отпускают, как правило даже без суда – так сказать, отругав. После нескольких предупреждений приговаривают к тюремному заключению условно, дают время исправиться. Мальчик может многократно подвергаться аресту и вновь совершать преступления, прежде чем его накажут, и это будет всего лишь тюремное заключение, он попадет в компанию себе подобных и приобретет новые криминальные привычки. Если не натворит серьезных дел, он даже не отбудет полностью свой умеренный срок – это у тогдашних уголовников называлось «откинуться по УДО».

Это абсурдное попустительство продолжалось из года в год, и юноша совершал преступления все чаще, причем все более жестокие. Изредка он попадал в тюрьму – приходилось поскучать, но условия содержания были вполне сносные. Но вот ему исполняется восемнадцать лет, и в соответствии с законом этот так называемый несовершеннолетний правонарушитель становится взрослым преступником. Через считаные недели или месяцы он попадает в камеру смертников, приговоренный к казни за убийство. Ты. – Учитель снова указал на меня. – Предположим, ты только ругал щенка, никогда не бил и позволял учинять беспорядок. Бывало, выгонял во двор, но потом снова пускал в дом, предупреждая, что он должен вести себя прилично. И вот в один прекрасный день ты понимаешь: собака выросла, но гадить в доме не прекратила. Тогда ты срываешь ружье со стенки и стреляешь. Прошу прокомментировать.

– А что тут комментировать? Так воспитывать щенка – это просто безумие.

– Не спорю. Что щенка, что ребенка… Но кто будет виноват?

– Гм… Думаю, я.

– И снова согласен. Только я не думаю, а знаю.

– Мистер Дюбуа! – выпалила девочка. – Но почему? Почему нельзя отшлепать ребенка для его же пользы? Почему нельзя высечь взрослого, если он этого заслужил? Ведь такие уроки не забываются! Конечно, проступок должен быть очень плохим, чтобы за него наказывать поркой. Почему нельзя?

– Не знаю, – мрачно ответил учитель. – Но в одном уверен: если существует испытанный временем метод внедрения социальных ценностей и норм в юные умы, воспитания у молодежи уважения к закону, то можно прекрасно обойтись без полупрофессионалов-полушарлатанов, именующих себя «соцработниками» или даже «детскими психологами». Приучить щенка к порядку наказаниями – это, с их точки зрения, слишком примитивно, так любой сможет, а правильно – терпением и добротой. Иногда я задумываюсь, не было ли у них какого-то личного интереса в разрушении порядка. Но вряд ли это так. Взрослые почти всегда руководствуются «высшими побуждениями», но не задумываются о том, к чему это приведет.

– Но послушайте! – воскликнула девочка. – Я, как все дети, не любила, когда меня шлепают, но мама не стеснялась мне всыпать, если так было нужно. В школе я один-единственный раз схлопотала розги, давным-давно, а дома мне еще и добавили. Зато вряд ли когда-нибудь меня потащат в суд и приговорят к порке. Если правильно себя вести, ничего такого не случится. Не вижу в наших порядках ничего плохого. Куда хуже выходить из дому, не зная, вернешься ли живой. Это же просто ужас!

– Согласен, юная леди. В том, чего добивались упомянутые мной доброхоты, крылась трагическая ошибка. Между тем, что они думали, и тем, что делали, лежала пропасть. У них не было научной теории нравственности. Вернее, теорию они придумали и пытались по ней жить, но она неверна. Ничего научного в ней нет, безответственные благоглупости пополам с шарлатанской заумью. И чем больше эти люди старались, тем дальше отклонялись от истинного пути. Представьте себе, они вообразили, будто человек обладает нравственным инстинктом.

– Сэр, но мне казалось… Нет, я точно знаю! У меня – есть!

– Ошибаетесь, дорогая. У вас есть благоприобретенная совесть, выпестованная самым тщательным образом. Нет у человека нравственного инстинкта, мы не рождаемся с исконным чувством ответственности. Ничего такого не было ни у вас, ни у меня, ни у моей таксы. Нравственность прививается воспитанием, опытом и напряженным умственным трудом. Как и мы с вами, те злосчастные малолетние преступники не обладали совестью, когда родились на свет, и не могли ею обзавестись – этому не способствовала среда обитания.

Что такое «нравственное чувство»? Это усовершенствованный инстинкт выживания. А инстинкт выживания – это сама человеческая натура, все аспекты нашей личности являются производными от него. И все, что противоречит инстинкту выживания, рано или поздно индивидуумом будет отторгнуто и потому не проявится в следующих поколениях. Это универсальная истина, доказуемая математически и не знающая исключений; это единственный вечный императив, контролирующий любые наши поступки.

Но инстинкт выживания, – продолжал мистер Дюбуа, – можно развить в мотивации более сложные и тонкие, чем слепое, бездумное стремление индивидуума избежать смерти. То, что вы, юная леди, ошибочно принимаете за нравственный инстинкт, на самом деле исподволь внушенная вам старшими истина: личное выживание не всегда является главным приоритетом. К примеру, более важно выживание детей, если они у вас появятся. Род, нация стоят на этой шкале еще выше. И так далее. Научная теория нравственности должна основываться на индивидуальном инстинкте выживания и ни на чем другом! И она должна правильно выстроить иерархию задач выживания, определив мотивации для каждого уровня и разрешив все конфликты.

Личный интерес, любовь к семье, долг перед страной, ответственность перед человечеством… Сейчас мы даже разрабатываем точную этику отношений с инопланетянами. Но все моральные проблемы можно проиллюстрировать одной измененной цитатой «Нет больше той любви, как если кошка положит душу свою за котят своих». Сумев понять, какая стояла перед кошкой проблема и как она была решена, вы сумеете понять и себя – и будете знать, насколько высоко способны подняться по нравственной лестнице.

Малолетние преступники застряли на одном из нижних уровней. Получив от природы единственно инстинкт выживания, они смогли подняться только до сомнительной верности группе ровесников, уличной банде. А доброхоты пытались взывать к «лучшим сторонам их натуры», надеясь пробудить «нравственное чувство». Вздор! Нет у детей никаких «лучших сторон». Опыт их учит, что любые действия должны служить одной цели – выживанию. Щенка никогда не шлепали, а значит, то, чем он в охотку занимается, вполне морально.

Основа любой нравственности – долг. Эта концепция так же тесно связана с коллективом, как личный интерес – с индивидуумом. Никто не пытался доходчиво объяснить ребятам, что такое долг. Доходчиво – значит с помощью порки. Зато общество без конца рассказывало им об их «естественных правах». Результаты были предсказуемы, поскольку у человека нет естественных прав. Абсолютно никаких.

Мистер Дюбуа замолчал. Кто-то из учеников заглотил крючок:

– Сэр, а как же жизнь, свобода и стремление к счастью?

– Ах да, «неотъемлемые права». Раз в году кто-нибудь непременно вспомнит эту возвышенную поэзию. Жизнь? Какое право на жизнь у человека, тонущего в Тихом океане? Океан глух к его доводам. Есть ли право на жизнь у того, кто должен погибнуть, спасая своих детей? Предпочтя остаться в живых, сделает ли он это по праву? Двое голодают, людоедство – единственная альтернатива смерти; у кого из них право «неотъемлемо»? И можно ли это назвать правом?

Теперь о свободе. Герои, подписавшие этот великий документ, поклялись добыть свободу хотя бы даже ценой своей жизни. Свобода не бывает неотъемлемой, за нее снова и снова приходится платить кровью патриотов, иначе она просто исчезнет. Из всех так называемых естественных прав человека только свобода чего-то стоит. По крайней мере, она никогда не достается даром.

Третий пункт, «стремление к счастью». Оно уж точно неотъемлемо. Но это никакое не право, а всего лишь универсальное состояние. Тиран его не отнимет, а патриот не возвратит. Гноите меня в темнице, сжигайте у столба, коронуйте, как владыку владык, – пока жив мой мозг, я буду стремиться к счастью. Однако ни боги, ни святые, ни гении, ни мудреные наркотики не помогут мне ухватить его за хвост. – Мистер Дюбуа повернулся ко мне. – Я вам говорил, что термин «несовершеннолетний преступник» содержит в себе противоречие. Преступник – это тот, кто преступает закон. Но закон обязателен для взрослых. На самом деле несовершеннолетний становится взрослым тогда, и только тогда, когда к нему приходит понимание ценности закона и закон становится для него важнее себялюбия, с которым он родился.

Так что нет и не было никогда «несовершеннолетних преступников» – их не может быть в принципе. Но всегда были, есть и будут малолетние злодеи, и на каждого малолетнего всегда приходился один, а то и не один, взрослый – человек в зрелом возрасте, либо так и не осознавший свой долг, либо осознавший, но не сумевший его выполнить.

Это и есть та ахиллесова пята, что погубила культуру, во многих прочих отношениях великолепную. Рыскавшая по улицам шпана была симптомом тяжелейшей болезни. Граждане – а таковыми считались все без исключения – восхваляли свои мифические права, но напрочь утратили представление об обязанностях. С такими законами не выживет ни одна нация.

Интересно, к какой категории отнес бы мистер Дюбуа Диллинджера? К малолетним злодеям, которых можно пожалеть, хоть и приходится от них избавляться? Или к взрослым преступникам, достойным только презрения?

Наверное, я этого никогда не узнаю. Лишь в одном уверен: Диллинджер больше ни одну девочку не убьет.

Эта мысль меня успокоила, и я уснул.

9

В этой команде нет места тем, кто умеет красиво проигрывать. Нам нужны крутые парни, которые пойдут и победят.

Адмирал Джонас Ингрэм, 1926

Сделав все, что может сделать пехтура на равнинной местности, мы перебрались на крутые канадские Скалистые горы, чтобы заняться там крутыми делами. Лагерь имени сержанта Спуки Смита располагался между вершинами Гуд-Хоуп и Уэддингтон. Он был намного меньше лагеря имени Карри; другим был и антураж. Так ведь и третий полк успел сократиться, нас осталось меньше четырехсот, а в самом начале было свыше двух тысяч. Наша рота усохла до взвода, батальон – до роты. Но названия сохранились, как и должности, – Зим по-прежнему числился командиром роты «Эйч», а не взвода.

Закономерно выросла доля индивидуальной работы с личным составом. Капралов-инструкторов у нас теперь было больше, чем отделений, и сержант Зим, имея под началом пятьдесят человек вместо двухсот шестидесяти, многоглазым Аргусом денно и нощно следил за каждым из нас, даже когда отсутствовал в лагере. И уж непременно он оказывался за твоей спиной, если тебе случалось напортачить.

Однако головомойки приобрели характер чуть ли не дружеского внушения, не став, впрочем, приятными для нас, – ведь не только полк изменился, но и мы сами. Четыре пятых отсеялись, зато оставшиеся были без малого солдаты, и Зим уже не ставил целью прогнать нас через перевал, а старался получше обучить военному делу.

Теперь мы гораздо чаще видели капитана Френкеля – он уже не сидел за столом, а натаскивал нас. Причем всех знал по фамилии и в лицо, будто у него не голова, а картотека, куда заносятся успехи каждого курсанта в изучении каждой системы оружия и каждого боеприпаса, не говоря уже о взысканиях, медицинских показаниях и поступлении писем от родных.

С нами он был не так суров, как Зим, слова выбирал помягче, и надо было здорово досадить ему тупоумием, чтобы с его лица сошла приятная улыбка. Впрочем, не стоило обманываться – под дружелюбной маской пряталась бериллиевая броня. Я так и не решил для себя, кто из этих двоих лучший солдат – в смысле, если убрать знаки отличия и представить их в роли рядовых. Разумеется, оба знают и умеют больше любого инструктора, но все-таки чьи солдатские качества выше? Зим все делает стильно и точно, как на параде. Стихия капитана – порыв, азарт, как в игре. Результаты почти одинаковы, но нам нипочем не повторить работу Френкеля с такой же внешней легкостью.

Избыток инструкторов сослужил хорошую службу. Как я уже говорил, на ровной местности передвигаться в бронескафандре легко. Несложно и в горах прыгать на ту же высоту и длину, но не всегда. Попробуйте взмыть вдоль отвесной гранитной стены между двумя тесно стоящими елями и в последний момент форсировать двигатель. На пересеченном рельефе у нас случились три тяжелые аварии. Двоих курсантов похоронили, третьего комиссовали.

Между прочим, ту стенку без силового скафандра взять еще труднее, даром что она вся усажена крючьями и увита веревками. Я так и не понял, зачем каппеху скалолазная подготовка, но к тому времени уже привык не задавать вопросов и добросовестно мотать на ус любую науку. Вот и эту науку я освоил и не скажу, что перетрудился. Если бы год назад мне кто-нибудь напророчил, что я заберусь на каменную громадину, плоскую и отвесную, как слепая стена небоскреба, с помощью молотка, горсти хилых стальных шпилек и куска бельевой веревки, я бы поднял его на смех. Моя среда обитания – примерно на уровне моря. Поправка: была на уровне моря. С тех пор кое-что изменилось.

И эти перемены уже мне самому бросались в глаза. В лагере имени сержанта Спуки Смита нам давали увольнения в город. Вообще-то, краткосрочные отпуска полагались курсанту уже через месяц пребывания в лагере имени Карри. Это означало, что воскресным днем солдат, свободный от наряда, мог отметиться в караульной палатке и отойти на любое расстояние от периметра, не забывая о необходимости вернуться к вечернему построению. Но делать на таких променадах было совершенно нечего, разве что зайцев считать. Ни девушек, ни театров, ни танцполов, хоть шаром покати.

И все же увольнение, даже в лагере имени Карри, не было пустой поблажкой. Время от времени возникала острая потребность отойти подальше, чтобы не скакать по любому поводу галопом и не видеть взводную палатку, сержанта и опротивевшие солдатские рожи, даже рожи лучших друзей. Да и просто заглянуть в собственную душу, разобраться с мыслями в спокойной обстановке иногда полезно, что ни говори.

Лишиться этой привилегии не составляло никакого труда, и меры наказания были разными. Самая легкая – когда не позволялось выходить за пределы «ротной улицы», что означало невозможность посетить библиотеку или палатку с обманчивым названием «Отдых» (несколько досок парчиси и тому подобные буйные развлечения). Далее по шкале строгости следовал запрет оставлять палатку, если твое присутствие не требовалось где-то еще. Это было сущей формальностью, поскольку такое наказание обычно усугублялось нарядами вне очереди и в палатку ты приползал только поспать. «Домашний арест» – это вроде вишенки на торте, он уведомляет и тебя, и всю округу, что ты вовсе не выиграл в лотерею право сачковать весь день напролет. Нет, ты временно исключен из рядов мобильной пехоты и лишен возможности полноценно общаться с товарищами, пока не смыто позорное пятно.

Из лагеря имени Спуки нас отпускали в город – кроме занятых в наряде, залетчиков и т. п. После завтрака и богослужения, которое в такой день продолжалось полчаса, в Ванкувер отправлялись автобусы, чтобы вернуться аккурат перед ужином и еще раз перед отбоем. Инструкторы даже и субботнюю ночь могли провести в городе, а то и трехсуточный отпуск получали, в зависимости от графика дежурств.

В первое увольнение достаточно было выйти из автобуса, чтобы понять: я изменился. Джонни, ты теперь чужой в этой жизни. Я имею в виду гражданскую жизнь. Все вокруг казалось невероятно сложным и недопустимо грязным.

Я не бросился в объятия Ванкувера. Спору нет, это красивый город в окружении прелестных пейзажей. Жители милы и гостеприимны, они привыкли к мобильной пехоте и ничего против нее не имеют. В центре к нашим услугам культурно-зрелищный комплекс, там еженедельно устраиваются танцы и можно пригласить юную горожанку, а для застенчивого солдатика найдется партнерша постарше – она сама его пригласит и позволит оттоптать себе ноги. Я с изумлением обнаружил, что сам теперь отношусь к застенчивым. Но ты послужи несколько месяцев в глухомани, где из женского пола – одни зайчихи.

В то первое увольнение я не пошел на танцы. Сначала просто стоял и таращился – на шикарные дома, на витрины, полные самых разнообразных и совершенно ненужных вещей (надо же, никакого оружия!). На толпы прохожих (строем не ходят! или хотя бы просто строевым шагом! Делают, что им вздумается! и не найдешь двоих, одетых одинаково!). А еще на девушек.

На девушек – особенно. Я даже не представлял себе, как они прекрасны! Вообще-то, девушки мне нравились с тех пор, как я впервые заметил, что от парней они отличаются не только одеждой. Насколько помню, не было в моей жизни периода, когда мальчик, обнаружив эту разницу, испытывает к девчонкам неприязнь. Они всегда были мне симпатичны.

Но в тот день я понял, что слишком долго их недооценивал. Девушки – это сущее чудо! Какое же удовольствие просто стоять на углу и смотреть, как они идут мимо! Нет, не идут. По крайней мере, не так, как это делаем мы. Это не сводится к переставлению ног. Все гораздо сложнее, и даже слов не подобрать, насколько красивее. Движется все и в разных направлениях. Какая грация! Какая гармония!

Я бы так и торчал на перекрестке, если бы мимо не проходил полицейский. Он заметил нашу компанию и сказал:

– Привет, ребята. Отдыхаете?

Я быстро рассмотрел орденские планки на его груди и с уважением ответил:

– Да, сэр.

– Говорить мне «сэр» необязательно. Здесь вы развлечений не найдете. Может, прогуляетесь в центр?

Он дал нам адрес, указал направление, и мы пошли: Пэт Лейви, Котенок Смит и я. Полицейский прокричал нам вдогонку:

– Приятного дня, ребята. И держитесь подальше от неприятностей.

Точно так же нас напутствовал сержант Зим, когда мы садились в автобус.

Но мы пошли не в центр. Пэт Лейви раннее детство провел в Сиэтле, и ему захотелось взглянуть на родной город. У него были деньги, и он предложил оплатить нам билеты. Я согласился, да и с чего бы отказываться? Автобусы ходили с интервалом в двадцать минут, а увольнительные не привязывали нас к Ванкуверу. Смит решил махнуть с нами.

Мне понравился Сиэтл: много сходства с Ванкувером и красавиц едва ли меньше. Но в этом городе компания мобильных пехотинцев была редкостью. Мы зашли в недорогой портовый кабачок, чтобы пообедать. Выбери мы какой-нибудь бар или ресторан, нас бы, наверное, приняли радушнее.

А ведь мы даже не пили спиртного. Только Котенок Смит взял кружку пива, но он ничуть не захмелел, оставшись дружелюбным и веселым.

Кстати, о его прозвище. Однажды на занятиях по рукопашке капрал Джонс с отвращением сказал ему: «Да котенок врезал бы мне посильнее, чем ты». Вот и приклеилось.

В заведении, кроме нас, не было людей в военной форме. Большинство посетителей – моряки торгового флота; через Сиэтл переваливается громадный тоннаж. Гражданские мореманы нас недолюбливают, но я тогда об этом не знал. Одна из причин неприязни – в том, что их гильдии упорно добивались равенства с Федеральной службой, но остались с носом. А вообще-то, соперничество коренится в истории, в глубине веков.

Там было несколько парней примерно нашего возраста, но в армии они, конечно, не служили: волосы длинные, одежда неопрятная, движения расхлябанные. Что ж, вряд ли я сам лучше выглядел, пока не вступил в ряды вооруженных сил.

Вдобавок они оказались невежами – мы вдруг обратили внимание, что двое в цивильном и двое в матросской одежде перекидываются репликами, явно предназначенными для наших ушей. Повторять их здесь я по известным соображениям не стану.

Мы никак не реагировали. Хохмочки приобретали все более персональный характер, смех набирал громкость, другие посетители замолкали и прислушивались.

– Пойдем-ка отсюда, – шепнул мне Котенок.

Я покосился на Пэта Лейви, он кивнул. Ждать счета не пришлось – в этом кабачке расплачивались сразу. Мы встали и ушли.

Парни вышли вслед за нами.

– Ворон не считаем, – шепотом предостерег Пэт.

Мы продолжали идти, не оглядываясь.

Местные напали.

Бежавшему на меня я рубанул по шее и ушел вбок, давая ему пролететь мимо. Хотел помочь ребятам, но все уже было кончено. Котенок позаботился о двоих, а Пэт малость перестарался, швырнув своего так, что тот намотался на фонарный столб.

Кто-то вызвал полицию. Скорее всего, владелец заведения, причем чуть ли не в тот момент, когда вся толпа двинулась к выходу. Не успели мы сообразить, что делать с бесчувственными телами, как примчались двое патрульных. Тот еще райончик.

Старший предложил написать заявление, но мы дружно отказались – Зим велел избегать неприятностей. Притворившись пятнадцатилетним олухом, Котенок сказал:

– Кажется, они споткнулись.

– Мне тоже так кажется, – согласился полицейский, после чего ногой выбил нож из простертой руки, прислонил его к бордюрному камню и сломал каблуком. – Короче, валите-ка вы, парни… подальше от центра.

Мы ушли. Я был рад, что ни Пэт, ни Котенок не захотели тащить парней в суд. Нападение гражданского на военнослужащего – очень серьезное преступление. Черт с ними, с хулиганами. Напросились – получили. В расчете.

А все-таки хорошо, что в увольнения мы ходим без оружия. И навык вырубать, не убивая, очень полезен. В этот раз все было на рефлексах. Я не думал, что парни нападут, пока они не напали. Да я вообще ни о чем не успел подумать, прежде чем все закончилось.

Но именно тогда я осознал, как сильно изменился.

Мы отправились на вокзал и вернулись рейсовым в Ванкувер.

Как только мы переселились в лагерь имени Спуки, начались тренировки по десантированию. Роты, усохшие до взводов, занимались поочередно. Нас отвозили на космодром к северу от Уолла-Уолла, оттуда мы поднимались в космос, выбрасывались, выполняли положенные упражнения и возвращались к бую. Работы – на день, а рот – восемь, так что прыгали мы реже чем раз в неделю. Но это поначалу; нас становилось все меньше, и тренировки учащались. При этом усложнялись задачи – каппехов сбрасывали в горы, на арктические льды, в австралийскую пустыню, а перед самым выпуском – на поверхность Луны. Там капсула разлетается на куски в сотне футов от поверхности, и тут уж точно нельзя считать ворон, поскольку ты прилуняешься только на двигателях скафандра (нет воздуха – нет парашюта); неудачная посадка чревата разгерметизацией и смертью.

Не только погибшие и раненые выбывали из наших списков. Кое-кто просто отказался войти в капсулу. Таких не ругали, их отводили в сторону и увольняли в тот же вечер. Даже тот, у кого на счету несколько прыжков, мог запаниковать и сорваться… Инструкторы были с ним деликатны, как с другом, заболевшим неизлечимой болезнью.

Сам я ни единожды не сорвался, но что такое нервная трясучка, мне объяснять не надо. Всякий раз меня изводил чертов мандраж, и я от него так и не избавился.

Ты не каппех, если не летал в капсуле.

У нас в ходу байка (а может, и быль) о десантнике, который осматривал парижские достопримечательности. В Доме инвалидов он увидел саркофаг Наполеона и спросил у охранника:

– Что это?

Француз возмутился:

– Месье не знает? Это усыпальница Наполеона! Наполеон Бонапарт – величайший солдат в мировой истории!

Обдумав услышанное, каппех поинтересовался:

– А сколько у него прыжков?

Почти наверняка это выдумка. Там рядом большая доска с пояснительным текстом. Но хохма хорошо отражает мировоззрение нашего брата десантника.

Вот и закончился курс обучения.

Читаю написанное и вижу, что я почти все пропустил. Крайне мало рассказал о нашем оружии, умолчал о трех днях, когда мы, все бросив, помчались тушить лесной пожар, не упомянул об учебной тревоге, которая на самом деле была боевой, только нам об этом сказали уже после отбоя. Опустил тот случай, когда ветром унесло кухонную палатку. И я вообще не уделил внимания погоде – а она, поверьте, очень важна в жизни пехотинца. Но важна она, лишь пока ты мерзнешь или мокнешь, а после вспоминать о ней не захочется. Можно взять параметры погоды из календаря и воткнуть их практически в любой день твоей службы – наверняка подойдут.

В начале учебного периода полк имел две тысячи девять человек личного состава. Выпустилось нас сто восемьдесят семь. Погибло четырнадцать; один был казнен, его имя вычеркнуто из списков. Остальные – кто сам уволился, кого вышвырнули «за упречное поведение», перевели в другие войска, комиссовали и так далее.

Майор Мэллой произнес короткую речь, мы получили свидетельства об окончании учебки, в последний раз прошли парадным строем, и полк был временно расформирован, знамена отправились на хранение. Через три недели новая пара тысяч шпаков соберется в лагере имени Карри, чтобы из толпы превратиться в воинскую часть.

Согласно свидетельству, я теперь был «рядовым специалистом», то есть мог носить буквы «РС» вместо «РР» над личным номером.

Поистине, это был замечательный день.

Самый лучший в моей жизни.

10

Дерево свободы нужно поливать время от времени кровью патриотов…

Томас Джефферсон, 1787

«Рядовым специалистом» я себя считал до того дня, когда доложился о прибытии на корабль. Ну, так вроде завышенная самооценка не запрещена никаким законом.

Вижу, я еще ни словом не обмолвился о том, как Земная Федерация перешла из состояния «мир» в состояние «военная угроза», а потом в «войну». Сам я едва замечал эти перемены. Когда отправился служить, был «мир», то есть нормальное состояние; по крайней мере многие в это верили, да и с чего бы им не верить? Пока я находился в лагере имени Карри, возникла «военная угроза», но и это прошло мимо моего сознания. Меня тогда больше беспокоило, что думает капрал Бронски о моей стрижке, о чистоте мундира, о содержимом ранца и успехах в боевой подготовке. И на порядок важнее было мнение сержанта Зима о подобных вещах. К тому же «военная угроза» – это по сути все еще «мир».

А «мир» – ситуация, когда ни одному гражданскому нет дела до военных потерь, если они не настолько велики, чтобы о них кричали газетные заголовки, или если в их число не попал близкий родственник этого гражданского. Правда, я так и не нашел в истории отрезка времени, когда «мир» царил повсюду.

К тому времени, когда я прибыл в мою первую боевую часть, носившую гордое название «дикие коты Уилли», а в документации скучно именовавшуюся ротой «К» третьего полка первой дивизии Корпуса мобильной пехоты, и в ее составе переправился на «Вэлли-Фордж», храня в ранце сомнительной ценности удостоверение «специалиста», военные действия велись уже несколько лет.

Историки до сих пор не договорились, как называть эти события: то ли Третьей Космической войной, то ли Четвертой; а может, лучше подходит Первая Межзвездная? Мы ее называли Жучиной войной, да и то крайне редко. И если на то пошло, в том году, которым историки датируют начало войны, я уже летал на боевом корабле. Все, что произошло раньше, считалось «инцидентами», «патрулированием» и «полицейскими операциями». Но какая разница, где тебя прикончат – на объявленной войне или в «инциденте»?

Сказать по правде, солдат видит войну не намного шире, чем гражданский. Его опыт ограничен крошечным участком фронта и боевыми действиями на этом участке. В другое время солдата больше заботит сон, придирки сержантов и дружеские отношения с поваром. База «диких котов Уилли» находилась на Луне. Прибыв туда, мы с Котенком Смитом и Элом Дженкинсом узнали, что все эти парни – ветераны, у каждого не одна боевая высадка на счету. То есть они – солдаты, а мы – еще нет. Однако никто нас не попрекал, – по крайней мере, я в свой адрес издевок не слышал. И сержанты с капралами оказались на диво свойскими ребятами по сравнению с расчетливо-свирепыми лагерными инструкторами.

Я не сразу узнал, в чем причина столь мягкого обращения. Оказывается, новичок – это никто, ноль без палочки, пустое место. Его и дрючить-то бесполезно, пока он не покажет себя в десантировании, причем в реальном, боевом. Одно дело – занять койку выбывшего «дикого кота» в казарме, и совсем другое – заполнить брешь в стрелковой цепи.

Пожалуй, все-таки расскажу, каким наивным салажонком я был в ту пору, когда «Вэлли-Фордж» еще находился на Лунной базе. Накануне очередной десантной операции я пересекся с командиром моей секции. Ох и ладно же на этом парне сидела идеально чистая и отутюженная парадка! А на левой мочке он носил крошечную сережку – золотой череп, но не с традиционными скрещенными мослами древнего Веселого Роджера, а с целой вязанкой косточек, таких крошечных, что едва разглядишь.

Дома я всегда надевал сережки и другие ювелирные украшения, уходя на свидания. От деда со стороны матери мне достались ушные клипсы, очень красивые, с рубинами величиной с ногтевую фалангу мизинца. Я любил драгоценности и жалел, что не смог взять их в учебку. Спору нет, такое украшение, как этот череп, здорово гармонирует с военной формой. Уши у меня не были проколоты – мама бы не одобрила, она считала, это только для девчонок, – но можно же заказать ювелиру клипсу… Деньги имеются, мне их выдали при выпуске, и зачем им плесневеть?

– Э-э-э… сержант? Прелестные сережки. Где вы их приобрели?

Он не состроил презрительную мину и даже не ухмыльнулся. Всего лишь спросил:

– Нравятся?

– А то!

Литое золото шикарно сочеталось с золотыми позументами и кантами парадного мундира, – наверное, каменья не дали бы такого эффекта. Я уже было подумал, что пара серег будет выглядеть еще круче, а непонятный пучок костей лучше заменить двумя скрещенными.

– В нашей военной лавочке есть такие?

– Нет, не было и никогда не будет, – покачал он головой и добавил: – Здесь ты такую штучку не купишь, – по крайней мере, я на это надеюсь. Но вот что обещаю твердо: когда мы окажемся там, где они продаются, я дам знать.

– О, спасибо!

– Не за что.

Потом я увидел еще несколько золотых черепов; при одних косточек было больше, при других – меньше. Моя догадка оказалась верна: сережку разрешается носить вместе с военной формой, по крайней мере в увольнении. Очень скоро мне выпал шанс «купить» ее – и цена висюльки оказалась заоблачной.

Случилось это в ходе операции «Жучиный дом», которая в учебниках истории фигурирует как Первое сражение на Клендату. Незадолго до этого Буэнос-Айрес превратился в руины, и его гибель заставила наших сурков осознать: происходит что-то нехорошее. Тут ведь вот какая штука: человек, не побывавший в космосе, не очень-то верит в существование других планет, по крайней мере всерьез. Помнится, я и сам в сопливом возрасте смотрел на это дело через розовые очки.

Но потеря Буэнос-Айреса всполошила гражданских, и они подняли крик: отзовите наши войска отовсюду, верните их домой, разместите на орбите чуть ли не плечом к плечу, не допустите оккупации Земли пришельцами. Конечно, это глупо. Глухая защита – удел обреченных; история не знает случаев, когда «министерство обороны» выигрывало войну. Но это, похоже, стандартная реакция гражданских: обнаружив наконец врага на пороге, требовать оборонительной тактики. Да еще они рвутся командовать, на манер пассажира, который при аварии пытается отпихнуть пилота от штурвала.

Впрочем, никто в то время не спрашивал моего мнения. Мне приказывали, я выполнял. Отступить к родной планете нам не позволяли союзнические обязательства, да и что было бы с планетами, колонизированными Земной Федерацией и нашими союзниками, брось мы их на произвол судьбы? Вдобавок мы уже увязли в войне с жуками. Кажется, падение Буэнос-Айреса впечатлило меня меньше, чем большинство гражданских. Когда черенковская тяга уносит тебя на пару парсеков от родины, возникает дефицит новостей. Чтобы получить свежие, нужно выйти из черенковского пространства и встретиться с другим кораблем.

Помнится, я подумал: «Господи, какой ужас!» И посочувствовал портеньо из нашего экипажа. Но Буэнос-Айрес – не мой город, и Земля очень далеко, и переживать мне недосуг. Сразу после удара по Аргентине было решено атаковать Клендату, родную планету жуков. Мы ждали рандеву, пристегнутые к койкам, до бесчувствия накачанные спецпрепаратами. Внутреннее гравиполе «Вэлли-Форджа» пришлось отключить ради экономии энергии и увеличения скорости.

На самом деле гибель Буэнос-Айреса затрагивала меня самым роковым образом, она радикально изменила мою судьбу. Но тогда я об этом еще не знал.

И вот пришло время десантироваться на Клендату. Меня приставили к рядовому первого класса Голландцу Бамбургеру в качестве стажера. Узнав об этом, он ухитрился скрыть восторг, а когда взводный сержант удалился за пределы слышимости, изрек:

– Вот что, салабон, держись рядом, но под ногами не путайся. Будешь мешать – оторву дурную башку.

На это я лишь кивнул, уже зная, что предстоит не учебная высадка.

Меня хорошенько протрясло, а потом мы спустились. Операцию «Жучиный дом» надо было назвать «Сумасшедшим домом». Сразу все пошло наперекосяк. Планировался мощный и точный удар с целью поставить врага на колени. Захватим столицу и ключевые объекты на главной планете жуков, тут и сказочке конец. А вышло так, что мы сами едва не проиграли войну.

Я вовсе не критикую генерала Дьенна. Не знаю, правда ли он требовал больше пехоты и средств поддержки, но вынужден был уступить главному небесному маршалу. Кто я такой, чтобы критиковать его действия? Да и сомневаюсь я, что диванным стратегам известны все факты.

Зато я знаю, что генерал высадился вместе с нами. Он командовал пехотой на поле боя и, когда мы начисто выдохлись, лично возглавил отвлекающую атаку. Это позволило очень немногим, мне в том числе, вернуться, а вот его радиоактивные останки лежат на Клендату. Под трибунал их не отдашь, так что какой смысл обсуждать генеральский промах?

Только одно хочется сказать кабинетным воякам без единой боевой высадки за душой. Да, я тоже считаю, что жучиную планету надо было засыпать водородными бомбами, сплошь покрыть радиоактивным стеклом. Но разве это обеспечило бы нам победу? Жуки не такие, как мы. Псевдоарахниды даже на пауков не похожи, они членистоногие. Кажется, только воображение психопата могло породить этих разумных чудовищ. По своей организации, как психологической, так и экономической, они ближе к муравьям или термитам. Жуки – коллективисты, в их «муравейниках» – абсолютная диктатура. Ядерная обработка планеты лишила бы их рабочих и солдат, но не мыслящей касты и цариц. Вряд ли кто-то верит, что можно убить царицу даже точным выстрелом ракеты с проникающей термоядерной боеголовкой, – нам же неизвестно, на какой глубине прячутся твари. И лично мне не хочется это выяснять. Из парней, которые спускались в жучиные норы, никто не поднялся обратно.

Допустим, мы уничтожим биологически продуктивную поверхность Клендату. Но у жуков, как и у нас, есть корабли и колонизированные планеты. Главный штаб останется цел и невредим, и без его капитуляции не будет нашей победы. В начале войны у нас не было «звездной бомбы» – и мы не могли расколоть Клендату как орех. А если бы и могли? Где гарантия, что жуки признали бы поражение и сдались?

И кто сказал, что они способны признать поражение?

Рабочие драться не умеют, хотя, конечно, можно потратить уйму времени и боеприпасов на истребление этих совершенно безобидных существ. А вот солдаты не сдаются никогда. И не стоит убеждать себя, что если наши враги смахивают на пауков и не умеют сдаваться, то они не более чем безмозглые насекомые. Их воины смышлены, искусны и агрессивны. Кто успел выстрелить первым, тот и умней – это универсальный закон. Не факт, что при встрече с жуком-воином ты его опередишь.

Сжигаешь ему ногу, другую, третью – а он знай несется на тебя. Если спалить четыре ноги с одного боку, он завалится, но стрелять не прекратит. Надо целить в нервный узел… и коль повезет, жук просеменит мимо, паля в никуда. Так и будет бежать, пока не упрется в препятствие.

Операция с самого начала не задалась. Наша эскадра из пятидесяти кораблей должна была перейти с черенковской тяги на реактивную, сохраняя при этом идеальную координацию, чтобы дружно встать на орбиту и выбросить нас четким строем точно над намеченным плацдармом до того, как противник успеет принять оборонительные меры. То есть не сделав даже одного витка по орбите. В том, что это весьма и весьма непростая задача, я убедился на собственной шкуре. Флот дал маху, а расплачиваться пришлось мобильной пехоте.

Вообще-то, нам здорово повезло. «Вэлли-Фордж» со всем экипажем погиб еще до того, как десант достиг поверхности планеты. Движение в плотном строю с орбитальной скоростью четыре целых семь десятых мили в секунду – это не прогулка. Наш корабль столкнулся с «Ипром», и оба очень быстро разрушились. Хорошо, что мы успели выскочить из труб (те, кто успел), – даже протараненный, «Вэлли-Фордж» выстреливал капсулы. А я даже не догадывался о катастрофе – сидя в своем коконе, я летел вниз. Ротный, выбросившийся первым, наверное, узнал о гибели корабля и половины его «диких котов», когда вдруг исчезла связь с постом управления. Но ротный уже ничего не расскажет, он не вернулся из боя. Все, чем я располагал, – это постепенно крепнущее подозрение: что-то неладно.

А впереди было восемнадцать часов кошмара. Не возьмусь подробно рассказать о том сражении, память запечатлела лишь фрагменты, разрозненные ужасные стоп-кадры.

Пауки мне никогда не нравились, даже неядовитые. Обыкновенный домовой паучишко, забравшийся на мою койку, внушал ледяной страх. А уж как бы я пережил встречу с тарантулом, даже воображать не хочется. Я не ел омаров, крабов и прочих ракообразных – просто не мог себя заставить. Когда я впервые увидел жука, разум с паническими воплями выпрыгнул из моего черепа. Лишь через несколько секунд до меня дошло, что тварь мертва, и я прекратил огонь.

Вероятно, попался рабочий. Не в той я был форме, чтобы справиться с воином.

Но куда тяжелее пришлось нашим кинологам. Их должны были высадить на периферии плацдарма, к тому времени уже благополучно занятого нами. Задача неопсов – выдвинуться и провести тактическую разведку в интересах отрядов, которым поручалась изоляция поля боя.

Разумеется, у наших помощников не было оружия, кроме зубов. Неопсу полагается слушать, смотреть, нюхать и сообщать партнеру о своих находках. У каждой собаки имелась рация и взрывное устройство, при тяжелом ранении или угрозе плена подрываемое либо ею самой, либо напарником. Эти бедные существа не ждали, когда их схватят. Судя по всему, большинство из них самоликвидировались при первом же соприкосновении с противником. Жуков они боялись едва ли не больше, чем я.

В нынешние времена неопсов со щенячьего возраста приучают отступать или прятаться, завидев или почуяв жука, чтобы не разносить себе череп. А раньше четвероногие разведчики не береглись.

Добро бы это было единственной нашей проблемой в том бою. Неприятности сыпались градом. Конечно, я не видел всей картины. Я лишь старался не отставать от Голландца, расстреливал и сжигал все, что шевелится, а заметив нору, швырял туда гранату. Вскоре наловчился убивать жуков, не расходуя напрасно боеприпасы и топливо. Правда, отличать безвредных от вредных я тогда не умел. Воин у них примерно один из пятидесяти, зато он стоит остальных сорока девяти. Личное оружие у противника не тяжелее нашего, но убойной силой не уступает. Есть лучемет, дырявящий доспех и режущий плоть, как крутое яйцо, и управляется с этой штуковиной жук до завидного ловко. Это потому, что мозг, напряженно думающий за целый взвод, надежно укрыт в какой-нибудь норе.

Нам с Голландцем довольно долго везло. Мы обработали площадь примерно в квадратную милю: завалили взрывами входы в норы, перебили всех, кто встретился на поверхности. Прыгали мало – топливо могло пригодиться при обострении ситуации. Замысел командования состоял в том, чтобы зачистить территорию и обеспечить высадку живой силы и техники при минимальном сопротивлении противника. Повторяю, это был не рейд, а захват плацдарма. Спрыгнули, закрепились, ждем основных сил для завоевания или умиротворения планеты.

Гладко было на бумаге…

У моей секции поначалу дела шли неплохо. Приземлились мы не в своей точке и не получили локтевого соприкосновения с другой секцией – взводный и его заместитель уже погибли, перестроиться нам не удалось. Но мы «застолбили участок», наша группа усиления оборудовала опорный пункт – осталось только дождаться подкрепления.

Ожидание было напрасным. Мы даже не увидели этих парней – они высадились в том месте, где полагалось находиться нам, и им хватило собственных проблем с недружелюбными туземцами. Так что мы удерживали занятую позицию, время от времени теряли бойца и при любой возможности наносили урон неприятелю. Запас боеприпасов и топлива таял; какие уж тут прыжки – энергии скафандров едва хватало на простые перемещения. И продолжалось это, кажется, пару тысячелетий.

Группа усиления позвала на помощь, и мы с Голландцем поскакали к ее позиции. Вдруг перед моим напарником разверзлась земля и оттуда выскочил жук.

Голландец рухнул, а я полил жука огнем и завалил вход в нору взрывом гранаты. Потом занялся товарищем. Он был без сознания, но вроде не ранен. Взводный сержант дистанционно отслеживал жизненные показатели своих подчиненных и отделял погибших от живых, но выбывших по той или иной причине из строя и нуждающихся в эвакуации. Однако можно и проще выяснить, в каком состоянии пехотинец, – для этого у него на поясе есть специальный пульт.

На мои оклики Голландец не отвечал. Температура тела – тридцать семь градусов, дыхание, сердцебиение и деятельность мозга не регистрируются. Плохо дело… Но нельзя исключать, что он жив, а «умер» его костюм. Этой мыслью я и успокаивал себя, забыв, что в неисправном бронескафандре не может работать и датчик температуры. Как бы то ни было, я сорвал с пояса «открывашку» и приступил к извлечению Голландца из скафандра, стараясь одновременно следить за обстановкой.

Тут в шлеме зазвучал сигнал общего отхода – и не дай вам бог такое услышать. «Спасайся, кто может! Эвакуация! Берите раненых и бегите к ближайшему бую! Шесть минут! Спасайся, кто может!.. К ближайшему бую! Эвакуация…»

Я заторопился.

Из скафандра удалось извлечь голову напарника – отдельно от тела. Так что пришлось бросить труп и дать деру. Будь я чуть поопытней, прихватил бы боеприпасы Голландца, но тогда мои мозги соображали туго. Я запрыгал прочь – к опорнику, куда направлялись все уцелевшие из моей секции.

Они уже эвакуировались, я остался в одиночестве. Навалилось отчаяние. Но тут пришел сигнал сбора, не «Янки Дудль» со шлюпки «Вэлли-Форджа», а другая мелодия, незнакомая – «Сахарный цветок».

Плевать, главное, что есть буй. К нему-то я и направился, щедро расходуя остатки топлива. И заскочил в шлюпку за миг до того, как задраили люк. Меня доставили на борт «Фуртрека» в состоянии шока, такого глубокого, что я даже не мог вспомнить личный номер.

Говорят, операция «Жучиный дом» завершилась «стратегической победой». Но я там был, и я знаю: нам здорово надрали задницу.

Через шесть недель (а по ощущениям – через шестьдесят лет) в базе космофлота на Заповеднике я взошел на борт шаттла, потом с него перебрался на «Роджер Янг» и доложился борт-сержанту Джелалу. В проколотом левом ухе я носил пробитый череп с косточкой. Со мной был Эл Дженкинс, щеголявший такой же серьгой. Наш Котенок даже не выбрался из трубы. «Диких котов» уцелела горстка, да и тех раскидали по всему флоту. Примерно половину состава мы потеряли при столкновении «Вэлли-Форджа» и «Ипра», кошмарная суматоха на планете увеличила наш урон до восьмидесяти процентов с лишним, и начальство рассудило, что сохранить подразделение невозможно. Куда проще его расформировать и сдать в архив документацию. А когда заживут шрамы, рота «К», она же «дикие коты», возродится с новыми людьми и старыми традициями.

Кроме того, в других частях появилась прорва вакансий.

Сержант Джелал принял нас очень тепло, сообщил, что мы попали в шикарное подразделение, «лучшее на флоте», и что корабль тоже отличный. Наши сережки он как будто не заметил. В тот же день мы отправились с ним в нос «Роджера Янга», к лейтенанту; тот улыбался весьма любезно и говорил с нами отеческим тоном. Я заметил, что Эл Дженкинс успел снять серьгу перед этой короткой беседой. Сам я поступил так же – уже убедился, что никто из «хулиганов Расчека» черепов не носил.

Для них не имело ни малейшего значения, сколько у тебя боевых высадок, где и как ты воевал. Либо ты один из них, либо нет, и если ты не «хулиган», они тебя в упор не видят.

Мы в это подразделение попали не вчерашними курсантами, а обстрелянными бойцами, поэтому получили минимальный кредит доверия. К нам относились как к равным, но с холодком отчужденности – давали понять, что мы пока не члены семьи, а всего лишь гости.

Но не прошло и недели, как мы побывали на боевой операции, после чего стали полноценными «хулиганами Расчека», кровными братьями, своими в доску. К нам теперь обращались по имени; нас наравне с другими наказывали за нарушения; у нас занимали и нам одалживали; мы присутствовали на совещаниях, где могли свободно высказывать свое дурацкое мнение и столь же свободно молчать в тряпочку. Мы даже обращались по именам к младшим командирам – разумеется, не при исполнении ими служебных обязанностей. Сержант Джелал всегда был при исполнении. Разве что на грунте, случайно столкнувшись, можно было сказать ему «Джелли» и уступить дорогу с таким видом, будто его царственный ранг ничего не значит для «хулиганов».

А вот лейтенанту мы никогда не говорили «мистер Расчек» или даже «лейтенант Расчек». Только «лейтенант», причем в третьем лице. Нет бога, кроме лейтенанта, и сержант Джелал – пророк его. Если Джелал сказал «нет», то с этим можно поспорить – по крайней мере, такое позволяется подчиненным ему сержантам. Но если он заявил: «Лейтенанту это не понравится!» – все, тема закрыта. Окончательно и бесповоротно. Никто не рисковал проверить: а может, все-таки понравится лейтенанту?

Расчек был нам как родной отец. Любил нас, баловал, но при этом ухитрялся держать большую дистанцию между собой и нами. Так было и в пути, и при высадке – но не на грунте. С момента приземления каждый солдат взвода, разбросанного на сотню квадратных миль, постоянно чувствовал его трогательную заботу. Даже не представляю, какое волшебство помогало ему уследить за всеми нами. В разгар драки по командирскому каналу мог прозвучать его твердый голос: «Джонсон, свяжись с шестым отделением, у Смитти проблема!» Лейтенант замечал проблему даже раньше, чем командир отделения Смита, и как же это грело наши сердца! Любой из нас был абсолютно уверен: если ты еще жив, лейтенант не сядет в эвакошлюпку без тебя. На Жучиной войне земляне попадали в плен – но только не бойцы штурмового взвода «хулиганы Расчека».

Джелли жил вместе с нами и был нам мамашей – заботливой и чуткой, но строгой. Он нас не баловал ничуть, но и лейтенанту не докладывал о наших проступках. Никто из «хулиганов» не был осужден военным трибуналом и выпорот.

Даже внеочередные наряды Джелли раздавал неохотно – у него были другие средства. На ежедневной проверке он мог тщательно осмотреть тебя и бесцеремонно заявить: «Пожалуй, на флоте ты бы выглядел получше. И чего б не перевестись?» Это отлично заменяло холодный душ. Все мы были убеждены, что флотские спят, не снимая формы, и не моются ниже воротника.

Джелли не приходилось дрючить рядовых, он дрючил младших командиров и был уверен, что они не дадут спуску нижним чинам.

Когда я попал на «Роджер Янг», меня зачислили в отделение Рыжего Грина. Через пару высадок, уже ощущая себя полноценным «хулиганом» и вообще крутым перцем, в разговоре с Рыжим я огрызнулся. Джелли об этом даже не узнал: Рыжий отвел меня в душевую и вправил мозги. Я не обиделся на побои. Мы вскоре подружились, и комод даже рекомендовал меня в ланс-капралы.

На самом деле мы ведать не ведали, в форме или раздетыми спят флотские. Мы жили в своем кубрике, а команда корабля – в своих. На нашей территории флотским были не очень-то рады, если они приходили не по делу. Все-таки у каждого социума свои поведенческие нормы, или я не прав?

У лейтенанта была каюта в расположении офицеров мужского пола, во флотской части корабля, но мы там появлялись крайне редко и исключительно по долгу службы – например, караульной. На «Роджере Янге» был смешанный экипаж: капитан и пилоты – женщины, прочий состав – частично женский. За тридцатой переборкой находился женский отсек, и проход в него круглосуточно охраняли два мобильных пехотинца. В боевой ситуации эта дверь, как и все герметичные двери на корабле, наглухо задраивалась, любое передвижение между отсеками прекращалось. В обычной же обстановке офицер мог пройти через «тридцатку» по служебной надобности. Рядом с женским обиталищем располагалась столовая для офицеров обоих полов; ее посещал и наш лейтенант. Но люди там не задерживались, они насыщались и уходили. Возможно, на других корвет-транспортах обстояло иначе, но на «Роджере Янге» дисциплина была строжайшей. И наш лейтенант, и капитан Деладре желали иметь на борту идеальный порядок.

Вообще-то, наряд в караул считался привилегией. Стоишь себе у двери, руки сложены на груди, ноги на ширине плеч, ни о чем не думаешь, балдеешь, и порой тебя согревает своим появлением небесное создание. Правда, обратиться к нему ты можешь только по делу. Однажды меня вызвали непосредственно к капитану, и она сама со мной поговорила. Посмотрела на меня в упор и сказала: «Пожалуйста, отнесите это старшему механику».

Обычно мое дневальство во флотских отсеках сводилось к уборке помещения и чистке электронного оборудования под неусыпным надзором Мильяччо по прозвищу Падре, командира первой секции, – точно так же когда-то я трудился под присмотром Карла. Высадки случались нечасто, в промежутках всем хватало будничной работы. Тот, кто не обладал особыми талантами, надраивал переборки. Заниматься этим можно было бесконечно – понятия «чисто» для сержанта Джелала не существовало. У мобильной пехоты железный закон: воюют все и работают все.

Главным поваром у нас был сержант Джонсон, командир второй секции, добродушный здоровяк из Джорджии, исключительно одаренный кулинар. Выпрашивать у него пищу было несложно; он сам любил перекусить между штатными трапезами и прощал эту слабость другим. Когда первой секцией командует священник, а второй – повар, у тебя окормлены и тело, и душа. О чем еще можно мечтать? Только о том, чтобы эти парни возвращались из боя целыми и невредимыми.

Ну а если повезти может только одному, кого бы ты выбрал? Интересный вопрос. Мы часто его обсуждали, но ни к какому выводу не пришли.

«Роджеру Янгу» хватало дел. Мы десантировались многократно, и операции были разнообразными. А когда каждый бой не похож на предыдущие, шаблон не сложится и противник твои действия не предугадает. Но в генеральных сражениях мы уже не участвовали, только в одиночных рейдах: патрулирование, преследование, зачистка. Что греха таить, не было тогда у Земной Федерации сил для великих битв. Катастрофа на Клендату слишком дорого обошлась, мы потеряли много кораблей и умелых бойцов. Требовалась передышка, чтобы зализать раны и пополнить ряды.

А тем временем маленькие быстрые корабли, среди них «Роджер Янг» и другие корвет-транспорты, жалили где только можно, не давали противнику покоя, пускали ему кровь, сбивали с позиций. Мы несли потери, латали пробоины и возвращались на Заповедник за новыми капсулами. Меня по-прежнему трясло перед каждой высадкой, но настоящие бои случались редко и продолжались недолго. А в промежутках я жил обычной походной жизнью в семье «хулиганов».

И это самый счастливый период моей жизни, о чем я в ту пору даже не подозревал. Я ныл и ворчал наравне с остальными, и это мне тоже нравилось.

И мы не несли реального урона – до того дня, когда погиб лейтенант.

Наверное, это был худший день на моем веку. Мне ведь и без того было тошно. Когда жуки сровняли с землей Буэнос-Айрес, там погибла моя мать.

Об этом я узнал, когда мы в очередной раз прилетели на Заповедник за новой партией капсул. Туда как раз пришла почта, и я получил письмо от тети Элеоноры. Письмо добиралось обычным порядком, то есть очень долго, – тетя могла послать грамму, но почему-то этого не сделала. Оно было совсем коротенькое, всего три горькие строчки. Тетя почему-то считала меня виновным в гибели мамы. То ли потому, что я был в армии, а значит, как-то мог предотвратить налет, то ли она возомнила, что мать не отправилась бы в Буэнос-Айрес, если бы я остался дома. Пожалуй, в письме сквозили оба упрека – вот и пойми эту женскую логику.

Я разорвал письмо и постарался о нем забыть. Решил, что отец тоже погиб, – разве бы он отпустил маму одну в такую даль? А что об этом не сказано в письме, так для тети Элеоноры папа всегда был фигурой умолчания – вся ее любовь досталась сестре. Я угадал лишь отчасти. Впоследствии узнал, что папа планировал лететь с мамой, но какие-то чрезвычайные обстоятельства вынудили его остаться и перебронировать билет на следующий день. Тетя об этом не написала.

Через пару часов меня вызвал лейтенант и очень деликатно поинтересовался, стоит ли мне вместе с «хулиганами» отправляться в новый поход, не лучше ли восстановить силы на Заповеднике. Напомнил, что у меня накопилось много неиспользованных увольнений. Уж не знаю, откуда он узнал о моей утрате. Я ответил отказом, мол, спасибо, сэр, но лучше дождусь, когда взвод в полном составе отправится в СКУ[7]. И хорошо, что отказался, иначе бы я не был рядом с лейтенантом в момент его гибели. Наверное, меня бы насмерть заела совесть.

Все произошло очень быстро, перед самой эвакуацией. В третьем отделении ранило бойца – не тяжело, но он свалился. Замкомсекции отправился его забирать и не уберегся сам. Как обычно, лейтенант следил сразу за всеми, считывал жизненные показатели каждого из нас. Впрочем, так было или не так, теперь можно только догадываться. Лейтенант убедился, что замкомсекции жив, и вытащил обоих, каждого держа под мышкой. С расстояния двадцать футов забросил их в эвакошлюпку, где уже сидели все мы. Позиции были нами оставлены, противник не встречал противодействия. Прямое попадание – и мгновенная смерть.

Я намеренно не называю фамилии рядового и «замка». Совершенно не важно, кого спасал лейтенант в последний миг своей жизни. На месте того рядового мог оказаться я. Важно другое: наша дружная семья внезапно лишилась главы. Мы потеряли того, кому были обязаны своим именем; мы лишились отца, сделавшего нас теми, кто мы есть.

Вскоре после безвременного ухода лейтенанта капитан Деладре пригласила сержанта Джелала отобедать с нею и с начальниками других подразделений и служб. Но он вежливо отказался. Если среди ваших знакомых найдется вдова с железным характером, управляющая семьей так, словно патриарх всего лишь ненадолго вышел, вы меня поймете. Джелли держался с нами строже, чем раньше, и его «лейтенанту это не понравится» теперь звучало сурово до невыносимости. Впрочем, не так уж и часто звучало.

В организационном плане почти ничего не изменилось. Сержант не перетасовал нас, он лишь переставил заместителя командира второй секции на номинальную должность взводного сержанта, а командиры секций остались там, где они были наиболее полезны, то есть на своих должностях. Меня же, на тот момент ланс-капрала и замкомода, он повысил до капрала и поставил на декоративную, в сущности, должность замкомсекции. Взводом Джелли управлял в прежней манере, то есть так, будто лейтенант не покидал своей каюты, но своевременно отдавал ему распоряжения.

Это нас и спасло.

11

Я не могу предложить ничего, кроме крови, тяжелого труда, слез и пота.

У. Черчилль, воин и государственный деятель XX века

В том нападении на тощих, когда погиб Диззи Флорес, сержант Джелал впервые выполнял обязанности взводного на грунте. По возвращении комендор, который пристыковывал нашу шлюпку, задал мне вопрос:

– Ну и как прошло?

– Рутина, – коротко ответил я.

Наверное, парень спрашивал дружески, но я был не в настроении. Меня обуревала сумятица чувств. Печаль – погиб Диззи. Гордость – мы его вытащили. Злость – это оказалось бесполезно. И ко всему примешано немножко радости: я снова на корвете, руки-ноги при мне, и они целы. А вообще, как можно говорить о десантной операции с тем, кто ни в одной такой не поучаствовал?

– Правда, что ли? – сказал он. – Ну, ребята, у вас мед, а не служба: полчаса работы – месяц расслабухи. У нас-то вахты трехсменные.

– Ну да, все так, – согласился я и двинул прочь. – Кому-то везет, кому-то нет.

– Не сотрясай вакуум, солдат, – бросил комендор мне вдогонку.

Пожалуй, в словах флотского артиллериста была доля правды. Мы, каппехи, вроде авиаторов первых механизированных войн. Служба долгая и трудная, а реального боя наберется несколько часов. Все остальное время тратим на рутину: обучение, поддержание боеготовности, движение к цели, возвращение в базу, отдых, подготовка к новому походу. А в походе – тренировки, тренировки, тренировки. От операции до операции – не меньше трех недель, и в следующий раз мы нападем на другую планету, в системе другой звезды. Это будет жучиная колония. Расстояния между звездами огромны, и даже пространство Черенкова не сделало наши рейды короткими прогулками.

Между тем я получил капральские шевроны. Джелли написал рапорт о моем повышении, капитан Деладре утвердила его в отсутствие штатного командира нашего подразделения. Формально распределением вакансий занималась строевая часть, но не думайте, что я занял должность на птичьих правах. Из-за потерь этих вакансий всегда было больше, чем живых организмов, которыми их заполняли. Джелли решил – и я стал капралом, а все остальное – канцелярщина.

Все же насчет медовой службы комендор был не прав. Между высадками мы чистили, чинили, отлаживали пятьдесят три взводных бронекостюма, а еще кучу оружия и специального снаряжения. Бывало, Мильяччо осмотрит скафандр и сочтет непригодным, Джелли подтвердит его вывод, а корабельный оружейник лейтенант Фарли добавит: имеющимися средствами его не восстановить. И приходится доставать новый скафандр из складских запасов, а его расконсервация занимает двадцать шесть человеко-часов, не считая времени солдата, для которого он предназначен.

Так что работы нам хватало.

Но успевали мы и развлечься. Постоянно устраивались разные соревнования, от триктрака до борьбы за звание «почетный взвод», и у нас был лучший джаз-банд на несколько кубических светолет. Да, лучший – потому что единственный, ну и что с того? Возглавляемый сержантом Джонсоном (труба), он растапливал сердца или сотрясал переборки – в зависимости от ситуации.

После той ма́стерской (жаль, нет слова «мастерицкой») эвакуации без программирования баллистики Арчи Кэмпбелл, наш взводный слесарь, изготовил модель «Роджера Янга». Мы все расписались, и Арчи выгравировал наши подписи на дарственной табличке. «Крутейшему пилоту Иветте Деладре с благодарностью от „хулиганов Расчека“». Мы пригласили капитана поужинать с нами в корме, и под звуки нашего «Даунбит-комбо» самый младший из рядовых вручил подарок. Прослезившись, она поцеловала парня. А потом поцеловала Джелли, и он залился краской.

Итак, я получил шевроны. Джелли оставил меня в должности заместителя командира секции. Я не обрадовался, не дело это – прыгать через ступеньки. Мне бы послужить комодом, а я из ланса и замкомода скакнул в капралы и замкомсекции. Но я отлично понимал, какими соображениями руководствуется Джелли. Он хотел, чтобы все продолжалось как при лейтенанте, будто тот по-прежнему с нами. А значит, командиры отделений и секций должны оставаться на своих должностях.

Из-за этого я попал в щекотливую ситуацию. Командиры отделений, все трое, – старше меня, а я теперь над ними начальник. Предположим, в следующем деле что-нибудь случится с сержантом Джонсоном. Мы потеряем не только великолепного повара, но и командира секции – и заменить его придется мне. И не должно быть ни тени сомнения, что мои приказы в бою будут выполняться беспрекословно. А тень сомнения имеется. И до следующей высадки необходимо избавиться от нее.

Пора выяснить отношения с Тузом.

Из командиров отделений он самый старший не только по возрасту, но и по званию – капрал контрактной службы. Если сумею договориться с ним, два других отделения проблем не доставят.

Вообще-то, на корвете у нас не возникало трений. После того как мы вдвоем вытащили Флореса, Туз вел себя вполне прилично. С другой стороны, не было и почвы для разногласий – мы встречались только на ежедневных поверках да на разводе караула, а это процедуры формальные, не располагающие к личному общению. Но все же он давал почувствовать, что не намерен выполнять мои приказы.

Вот я и отправился к нему, когда оба не были заняты. Он лежал на койке, читал книжку из небедной корабельной библиотеки. «Космические рейнджеры против Галактики» – лихое чтиво, но сомневаюсь, что на военной службе бывает столько приключений, да еще и со счастливым концом.

– Привет, Туз. Я к тебе по делу.

Он поднял глаза:

– Да неужели? А я, вообще-то, сменился. Личное время.

– Разговор все-таки будет. Отложи книгу.

– Что за спешка? Дай хоть главу дочитать.

– Хватит, Туз. Если так интересно, могу рассказать, чем закончится.

– Не вздумай – морду набью.

Все же он закрыл книгу и сел, изобразив внимание.

– Туз, – сказал я, – что касается организации отделения, ты старше меня, ты и должен был стать замкомсекции.

– Ну вот, опять эта песня…

– Да, опять. Давай вдвоем сходим к Джонсону и попросим, чтобы он убедил Джелли.

– Ты всерьез?

– Всерьез. Так будет правильно.

– Да ну? Вот что, шпендлик, говорю как на духу: я против тебя ничего не имею. Ты, вообще-то, молодец, к Диззи тогда галопом прискакал. Но если хочешь отделением командовать, обзаведись своим. На чужие роток не разевай, понял? Мои ребята даже картошку не станут для тебя чистить.

Я вздохнул:

– Чего-то в этом роде я и ждал, но все-таки надо было попытаться. Это твое последнее слово?

– Это мое единственное слово. Первое и последнее.

– Ну хорошо. Знаешь, я по пути в душевую заглянул, там не прибрано… Давай этим займемся. Нет, не бери книжку. Джелли что говорит? У младших командиров не бывает личного времени.

Он даже не шелохнулся. Только тихо спросил:

– Шпендлик, ты правда считаешь, что без этого никак? Сказал же: я против тебя ничего не имею.

– Похоже, что никак.

– Уверен, что получится?

– Уверен, что попробую.

– Но хорошо, давай сходим.

Мы прошли в душевую. Там оказался рядовой, но он сразу сообразил, что не нуждается в срочной помывке, и исчез. Я запер дверь.

– Шпендлик, ты ведь помнишь, что нам запрещается?

– А что такого? Убивать я не собираюсь.

– Годится. Мы не хотим, чтобы нас отстранили от высадки. Кости не ломаем, разве что случайно. Устраивает?

– Устраивает. Я только куртку сниму.

– Боишься кровью замарать? – Спрашивая, он стоял в расслабленной позе.

Когда я стаскивал куртку, Туз попытался ударить в колено. Не опасно – плоскостью стопы, к тому же ненапряженной.

Мимо. Я уже был ученый.

Если бы мы работали по-боевому, это продлилось бы пару мгновений. Больше и не нужно, чтобы прикончить, или вырубить, или хотя бы ослабить противника так, чтобы он не мог продолжать поединок. Но мы договорились не калечить друг друга. Оба были молоды, в отличной физической форме, прекрасно натренированы, привычны к боли. Туз был крупнее, а я, пожалуй, малость попроворнее. При таком раскладе можно драться долго, скучно и больно – пока тебя не оставят силы или пока ты не совершишь ошибку. Но мы были профессионалами. Мы не ошибались.

Расписывать подробности не буду – не стоят они того. В памяти ничего особенного не отложилось, а дневника я тогда не вел.

И вдруг я обнаружил, что лежу на спине и Туз брызгает водой мне на лицо. Увидев, что я очнулся, он поднял меня на ноги и прислонил к переборке.

– Врежь мне!

– Чего? – Я «плыл», в глазах двоилось.

– Джонни! Врежь мне.

В поле моего зрения появилась его физиономия; я сфокусировался на ней и саданул что было сил. Которых, может, хватило бы для убийства хилого комара. Туз закрыл глаза и растянулся на палубе. И мне, чтобы не последовать его примеру, пришлось схватиться за пиллерс.

Потом Туз медленно встал.

– Ладно, Джонни, – потряс он головой, – пререканий больше не будет. Ни от меня, ни от моего отделения. Годится?

Я кивнул, и в черепе стрельнула боль.

– Мир? – спросил он.

Мы пожали друг другу руки. В кисти тоже стрельнуло.

Должно быть, о ходе войны мы знали меньше всех, хоть и принимали в ней самое непосредственное участие. С помощью тощих жуки обнаружили нашу планету и напали, разрушив Буэнос-Айрес, после чего «пограничные инциденты» переросли в полноценную войну. Это было еще до того, как мы создали мощные вооруженные силы и взялись за тощих, вынудив их фактически перейти на нашу сторону. Луна стала для Земли довольно эффективным заслоном (о чем нас не проинформировали), но по большому счету Земная Федерация войну проигрывала.

Мы и этого не знали, как и того, что с нашей стороны предпринимаются огромные усилия для разрушения вражеского союза и уже наметился успех. О том, что тощие колеблются, мы услышали лишь накануне операции, в которой погиб Флорес. Нам было велено поделикатнее обходиться с населением. Инфраструктуру разрушать можно и нужно, но туземцев желательно щадить.

Чего солдат не знает, того не выдаст в плену. Наркотики, пытки, промывка мозгов не помогут противнику вытянуть из тебя секреты, до которых ты не был допущен. Поэтому мы получали сведения исключительно тактического характера.

Если солдат не понимает, ради чего воюет, он утрачивает волю к борьбе. В прошлом по этой причине разбегались или сдавались целые армии. Но у мобильного пехотинца нет такого изъяна. Все мы пошли служить добровольно, у каждого были на то свои причины, хорошие или плохие – не суть. А теперь мы сражаемся, потому что мы – мобильная пехота. Нами, профессионалами, движет дух войскового братства. Мы «хулиганы Расчека», матерые и отъявленные, лучшие в мобильной пехоте. Когда Джелли говорит: «Пора!» – мы садимся в капсулы, спускаемся на планету и деремся. Почему мы это делаем? Потому что именно для этого и предназначены «хулиганы Расчека».

Да, мы тогда ведать не ведали, что проигрываем войну.

Эти жуки откладывают яйца. Не только откладывают, но и запасают и при необходимости перемещают в инкубатор. Мы убиваем воина, или тысячу воинов, или десять тысяч, но не успеваем добраться до своей базы, как жуки получают пополнение. Представьте себе жука, который заведует населением. Вот он звонит подчиненному и распоряжается: «Джо, десять тысяч яиц – на разогрев; солдаты нужны к среде. И передай инженерам, чтобы запустили резервные инкубаторы, с четырнадцатого по восемнадцатый, – нас завалили заявками».

Я не утверждаю, что происходило именно так. Но ведь главное – результат. Не стоит полагать, что жуками движет слепой инстинкт, как термитами или муравьями. Они не глупее нас (безмозглые расы космических кораблей не строят!), а по части управления – далеко впереди. На обучение рядового солдата индивидуальному бою и действиям в составе подразделения мы тратим минимум год, а жучиный воин с этими знаниями и навыками вылупляется из яйца.

Каждый раз, когда мы убивали тысячу жуков, но теряли одного мобильного пехотинца, это означало победу противника по очкам. Мы выяснили, заплатив дорогую цену, насколько эффективным может быть тотальный коммунизм, если народ приспособлен к нему эволюцией. Своих солдат жучиные комиссары расходуют с такой же беспечностью, с какой мы расходуем боеприпасы. Пожалуй, нам следовало догадаться об этом раньше, вспомнив, чего стоил Русско-Англо-Американскому Союзу конфликт с Китайской Гегемонией. Но у «уроков истории» есть известный недостаток: лучше всего они усваиваются уже после того, как тебе пустили юшку.

Но все же мы учились. После каждой стычки по космофлоту распространялись технические инструкции и тактические пособия. Мы наловчились отличать рабочих от воинов. В принципе, можно приглядеться к форме панциря, но в бою на это нет времени. Если жук бежит к тебе – это воин, если от тебя – можешь повернуться к нему спиной. Мы поняли, что даже на воина не стоит тратить боеприпасы, когда он не нападает; лучше прокрасться за ним в логово. Обнаружил нору – бросай в нее газовую гранату. Через несколько секунд она тихо выпустит маслянистую жидкость, та превратится в нервный газ, опасный для жуков и безвредный для людей. Газ намного тяжелее воздуха, он потечет вниз, а ты бросишь вторую, обычную гранату и завалишь вход в нору мощным взрывом.

Нам никак не удавалось выяснить, достаточно ли глубоко проникал газ, чтобы ликвидировать цариц, но противнику эта тактика определенно не нравилась. Наша разведка получила подтверждающие сведения – и от тощих, и от каппехов, которым удалось спуститься вслед за жуками. С помощью газа мы полностью зачистили вражескую колонию на Шеоле. Возможно, жукам удалось эвакуировать цариц и «мыслителей», но по крайней мере мы научились наносить им урон.

Для нас, «хулиганов», эти газовые бомбежки были, по сути, разновидностью муштры. Начальство требовало, чтобы отделения четко выполняли задачи, соблюдали чередование действий и скакали галопом.

Но вот пришла пора отправляться к Заповеднику. Капсулы – расходный материал (как, впрочем, и пехота), и когда они заканчиваются, надо возвращаться в базу, пусть даже черенковские генераторы позволяют еще дважды облететь Галактику. Незадолго до этого пришла депеша: наш Джелли получил лейтенантское звание и должность Расчека. Джелли и рад бы дальше жить тишком, но капитан Деладре огласила приказ и потребовала, чтобы новоиспеченный лейтенант питался в носу корабля вместе с другими офицерами. Зато все остальное время он проводил с нами в корме.

Мы уже успели побывать на нескольких боевых операциях с Джелли в качестве командира взвода и привыкли обходиться без лейтенанта – это стало рутиной, хоть боль и не ушла. И вот Джелал получает офицерские шпалы, и встает вопрос: не пора ли нам переименоваться. Уж такой обычай в мобильной пехоте: подразделение носит имя своего командира.

Когда эта идея созрела в наших головах, Джонсон, как самый старший по званию, решил донести ее до Джелли и для моральной поддержки прихватил меня.

– Вам чего? – прорычал Джелли.

– Э-э-э… сержант… то есть лейтенант… мы тут подумали…

– О чем?

– Да вот, учитывая обстоятельства, ребята решили… Короче, мы теперь могли бы называться «ягуарами Джелли».

– Значит, подумали и решили? И многим ли понравилось это название?

– Единогласно, – ответил Джонсон.

– Вот как? Ну раз так, будем считать, что пятьдесят два – за и один – против. Этот «один против» перевесил.

Больше никто эту тему не поднимал.

И вот мы на орбите Заповедника. Какое счастье! У нас на борту вырубилось на двое суток внутреннее гравитационное поле, и, пока старший механик его восстанавливал, мы жили в невесомости – а я ее ненавижу. Настоящим астронавтом, надо сказать, я так и не стал, грунт под ногами – вот это по мне.

Весь взвод получил десять суток на отдых и перебрался в казарму.

Я так и не узнал координат Заповедника и каталожного номера звезды, вокруг которой он обращается. Чего не знаешь, того не выдашь. Местонахождение планеты – ультрасверхсекрет, оно известно только командирам кораблей, офицерам-пилотам и еще кое-кому… Надо полагать, всем им строжайше приказано, даже гипнотически внушено покончить с собой при угрозе пленения. Поэтому я не просто не знал – не хотел узнать. Если враг захватит Лунную базу, если даже оккупирует саму Землю, это не будет означать неминуемого поражения, при условии, что удастся переправить на Заповедник необходимые ресурсы.

Но рассказать, что собой представляет эта планета, я могу. Она похожа на Землю, только очень отсталая. Отсталая в буквальном смысле – как ребенок, за десять лет научившийся махать ручкой и говорить: «Пока-пока», но не освоивший лепку куличиков. Планета и впрямь похожа на Землю как родная сестра, и у нее, если верить планетологам, тот же возраст, а если верить астрофизикам, ее звезда того же типа, что и наше Солнце. Заповедник богат флорой и фауной, состав его атмосферы почти идентичен земному, климат тоже близок к нашему. Есть даже приличных размеров луна и совершенно земные приливы.

Со всеми этими достоинствами планета так и застряла в стартовых воротах. Это из-за недостатка мутаций – уровень естественной радиации там гораздо ниже нашего.

Типичные и наиболее развитые растения Заповедника – примитивные гигантские папоротники. В животном мире вершину занимают протонасекомые, которые даже не организовались в колонии. О перемещенной земной флоре и фауне я не говорю, все туземное с легкостью уступает нашему жизненное пространство.

Без радиационной подпитки частота мутаций крайне низка, а следовательно, эволюционный прогресс ничтожен. Местные формы жизни на Заповеднике не получили достойного шанса развиться до уровня наших и победить в конкурентной борьбе. Относительно долгое время их генотипы оставались неизменными, организмы не приобрели способности адаптироваться. Вообразите казино, где за всеми столиками снова и снова разыгрывается одна и та же партия в бридж, и это продолжается тысячелетиями, и никакой надежды увидеть что-нибудь поинтереснее.

Все это не имело значения, пока местные виды соперничали только друг с другом, – их мышиная возня могла бы продолжаться вечно. Но в экосферу вторглись виды, прошедшие суровую школу выживания на планете с высоким радиационным фоном, – и туземная жизнь оказалась обречена.

Вышеизложенное теперь прекрасно объясняется в школьных учебниках биологии, а тогда высокий научный чин с исследовательской станции, поведавший мне о проблемах Заповедника, высказал идею, до которой сам я нипочем бы не додумался.

Что будет с людьми, которые колонизировали Заповедник? Не с временными жильцами, вроде меня, а с теми, кто уже пустил там корни, колонистами в надцатом поколении? Отсутствие радиации им не вредит, совсем даже напротив; здесь почти неизвестны лейкемия и некоторые другие виды рака. Экономическая ситуация близка к идеальной: чтобы вырастить урожай, не нужно даже бороться с сорняками. Земная пшеница вытесняет любые местные растения.

Но потомки колонистов не эволюционируют. Вернее, эволюционируют крайне слабо. Тот дядька мне объяснил, что небольшие мутации все же будут благодаря таким факторам, как иммиграция, дающая новую кровь, и естественный отбор из уже имеющихся генотипов. Однако скорость здешней эволюции ничтожна в сравнении с земной или со среднестатистической для «обычных» планет. Так каковы же перспективы? Неужели население Заповедника навсегда застряло на нынешнем уровне развития? Неужели оно вскоре безнадежно отстанет от человечества и уподобится реликтовым гоминидам, столь же неуместным в современном мире, как питекантропы – на борту космического корабля?

А может, заботясь о судьбе потомства, оно будет регулярно подстегивать себя дозами рентгена? Или даже ежегодно взрывать «грязные» атомные бомбы, пополняя запас радиоактивных веществ в атмосфере? При этом мирясь с непосредственной опасностью облучения для него самого?

Ученый полагал, что на подобные крайние меры его сограждане не пойдут. По его словам, человеческая раса слишком эгоистична, слишком озабочена собственным благополучием, чтобы всерьез печься о будущих поколениях. Большинство людей просто не способны понять, чем опасно для далеких потомков отсутствие радиации. Угроза им кажется чисто умозрительной, не существующей в реальности, ведь эволюция идет слишком медленно – даже на Земле для появления новых видов нужны многие тысячелетия.

Не знаю, прав он или нет. Свою-то судьбу не всегда угадаешь, а уж предвидеть будущее далекой космической колонии… Но в одном я не сомневаюсь: рано или поздно Заповедник будет полностью заселен. Не нами, так жуками. Ну, или кем-нибудь еще. Это же потенциальная Утопия. В этом конце Галактики такая элитная недвижимость – дефицит, и она, разумеется, не останется в собственности у примитивных форм жизни, которым не повезло с развитием.

Это местечко уже сейчас восхитительно, а по части отдыха и развлечений оно с легкостью заткнет за пояс большинство земных курортов. Немаловажен и тот факт, что на Заповеднике уйма гражданских, свыше миллиона, и это очень даже неплохие ребята для шпаков. Они были в курсе, что идет война; чуть ли не половина взрослого населения работала на нашей базе и в военной промышленности. Остальные производили сельскохозяйственную продукцию и поставляли ее флоту. Скажете, это корыстный интерес? Может, и так, но надо отдать им должное: они уважали мундир и не питали неприязни к тому, кто его носил. Совсем напротив. Когда мобильный пехотинец входил в какое-нибудь заведение, владелец говорил ему «сэр», и без издевки, хоть и пытался при этом втюхать что-нибудь бесполезное по заоблачной цене.

Но самое главное: половина населения была женского пола.

Чтобы по достоинству оценить это обстоятельство, надо полетать с мое.

В дальнем рейде с нетерпением ждешь караула, когда два часа из каждых шести ты стоишь, прислонясь спиной к тридцатой переборке, и жадно ловишь отзвуки женских голосов. Наверное, на кораблях с полностью мужским экипажем в этом отношении проще, но я попал на «Роджер Янг». Приятно все-таки сознавать, что ты воюешь не зря, высшая цель существует, она не плод воображения.

Помимо того, что на Заповеднике прекрасный пол составлял пятьдесят процентов населения, около сорока процентов женщин носило форму Федеральной службы. Суммируйте эти факты, и вы получите самую очаровательную картину в освоенной части Вселенной.

К этим великолепным естественным достоинствам следует добавить искусственные. Инфраструктура отдыха и развлечений на планете не имела себе равных. Такое впечатление, будто большинство гражданских подвизались на двух работах. Кочуя из дневной смены в ночную, они до темных кругов под глазами старались доставить радость служивому человеку. По обе стороны Черчилль-роуд, что соединяла базу с городом, впритык стояли увеселительные заведения, где военные безболезненно расставались со своими деньгами. Да и на что еще тратить жалованье, если не на восстановление сил, игры и музыку?

Но если же вам удавалось избежать этих ловушек (конечно же, благодаря не избытку воли, а стремительному опустошению кармана), то в городе хватало других заведений, почти столь же интересных, и даже с девочками, где заботами дружелюбного населения нас обслуживали бесплатно. Вроде того центра развлечений в Ванкувере, но гораздо гостеприимнее.

Заповедник, и особенно город Эспириту-Санто, настолько мне полюбился, что я даже какое-то время согревал себя надеждой осесть после отставки в этом идеальном для жизни месте, и плевать, что мои потомки (если они вообще появятся) через двадцать пять тысяч лет будут ходить с длинными зелеными усиками на манер здешней фауны. Тот профессор с исследовательской станции не сумел меня запугать разговорами про радиацию. Окружающие картины говорили о том, что род человеческий уже достиг абсолютного эволюционного пика.

Наверняка подобные иллюзии бородавочник-джентльмен питает к бородавочнику-леди. Но если мы оба и заблуждаемся, то делаем это искренне.

Помимо общения с противоположным полом, хватало и других развлечений. С особенным удовольствием вспоминаю дружескую дискуссию между «хулиганами» и компанией флотских (не с «Роджера Янга»), сидевших за соседним столом. Спорили мы оживленно и, пожалуй, чересчур шумно, поэтому наряд военной полиции вынужден был вмешаться и с помощью парализаторов воспрепятствовать переходу пикировки в горячую фазу. Обошлось без последствий, разве что мы заплатили за мебель. Комендант базы придерживался мнения, что солдату на отдыхе позволительна некоторая свобода – конечно, если он помнит про «Тридцать одну жесткую посадку».

Понравились нам и казармы – без излишеств, но удобные, с круглосуточно работающей столовой и гражданским персоналом. Ни подъема, ни отбоя; ты полностью предоставлен себе, можешь вообще не появляться в расположении. Я этим разрешением не воспользовался – глупо же платить за гостиницу, имея бесплатное чистое жилье с мягкой койкой. Потратить накопленные денежки на Заповеднике можно с большим толком, способов предостаточно.

Очень радовал и лишний час в сутках, это означало девять часов на сон не в ущерб дню – и впервые за все время, прошедшее после операции «Жучиный дом», мне удалось отоспаться.

В сущности, казарма и была гостиницей; мы с Тузом получили комнату на двоих в отведенной для унтеров части здания. Однажды, когда замечательный отпуск уже подходил к концу, я бы так и продрых до местного полудня, но Туз потряс мою койку:

– Подъем, солдат! Жуки атакуют!

Я сказал, куда ему валить вместе с жуками.

– Пошли, оттянемся, – настаивал он.

– Я пустой.

Накануне вечером у меня было свидание с одним химиком (разумеется, женщиной, причем прелестной) с исследовательской станции. На Плутоне она познакомилась с Карлом, и тот в письме посоветовал навестить ее, если доведется побывать на Заповеднике. Она оказалась стройна, рыжеволоса… в общем, дорогое удовольствие. Должно быть, Карл ей намекнул, что у меня деньги жгут карман, и она не упустила возможности исполнить свою мечту – отведать местного шампанского. Я не огорчил Карла признанием, что располагаю только жалованьем пехотинца. Дама получила шампанское, а я пил «свежий ананасовый сквош» – название никоим образом не соответствует содержанию. В итоге пришлось возвращаться пешком, таксисты не возили даром. И все же я не жалел о понесенных расходах. В конце концов, деньги – пыль.

Это я, конечно, о жучиных деньгах.

– Не переживай, – сказал Туз, – выручу, мне вчера пофартило. Попался флотский лопух, незнакомый с покерной математикой.

Так что я встал, побрился, принял душ, и мы с Тузом пошли в столовую. Там взяли полдюжины натуральных яиц, картошки, ветчины, оладьев и еще всякой всячины. Заморив червячка, решили прогуляться по Черчилль-роуд и где-нибудь по пути заправиться уже как следует. Было жарко, и вскоре Туз предложил зайти в кантину. Мне было интересно, настоящий ли там ананасовый сквош. Он оказался ненастоящим, но по крайней мере холодным. Что ж, нельзя требовать от жизни слишком многого.

Мы обсудили этот вопрос, и Туз заказал нам еще по стакану. Я попробовал земляничный сквош – тоже подделка.

Глядя в свою посудину, Туз вдруг спросил:

– А у тебя не возникало желания выучиться на офицера?

– Чего? – опешил я. – Да ты спятил!

– Вовсе нет. Джонни, похоже, эта война надолго. Как бы ни успокаивала пропаганда нашу родню, мы-то с тобой видим: жуки не собираются сдаваться. Так отчего бы не подумать о будущем? Верно же сказано: в оркестре легче махать дирижерской палочкой, чем таскать большой барабан.

Я прямо обалдел. Вот уж не ждал таких разговоров от Туза.

– А сам-то? – спросил я. – Не хочешь подняться в чинах?

– Я-то? – пробормотал он. – Сынок, прозвони свои цепи, они дают ложную информацию. У меня образования нет, и я на десять лет старше. А твой аттестат позволяет поступать в ШКО, да и по ай-кью ты соответствуешь. Если перейдешь на контрактную службу, наверняка сержантское звание получишь раньше меня… А уже на следующий день сможешь отправиться в ШКО.

– Нет, ты точно свихнулся.

– Послушай папочку. Как ни противно это признавать, но ты достаточно глуп, ретив и честен. Из таких и получаются офицеры, за которыми солдаты готовы сдуру лезть в пекло. Что до меня, то я прирожденный унтер. Пессимисты вроде меня нужны для того, чтобы охлаждать энтузиазм таких, как ты. Когда-нибудь дослужусь до сержанта… Наберу двадцатилетний стаж и уйду в отставку. Устроюсь на работу, зарезервированную для нашего брата, в полицию или еще куда, женюсь на симпатичной толстушке с простыми, как у меня, вкусами, буду рыбку ловить, болеть за что-нибудь спортивное и стареть в свое удовольствие. – Туз сделал паузу, чтобы промочить горло. – А ты, – продолжал он, – останешься в армии, дослужишься до высокого чина и примешь геройскую смерть на поле брани. Я об этом прочту в газете и скажу с гордостью: «А ведь я знаю этого парня, даже деньгами ему помогал, когда мы были капралами». Что скажешь?

– Никогда не думал об офицерской карьере, – медленно проговорил я. – Хотел только срочку отслужить.

Он кисло ухмыльнулся:

– Можешь вспомнить, когда домой отправился последний отслуживший срочник? Веришь, что отделаешься двумя годами?

Он был прав. Война в разгаре, и дембель не светит, по крайней мере для каппехов. Но ведь важно, с какой стороны смотреть на ситуацию. Я могу мечтать вслух: «Вот закончится чертова война…» Контрактник так не скажет.

Да, мы, срочники, тоже не можем рассчитывать на своевременную отставку. Но если перейти на постоянную службу и не отбарабанить двадцать лет… В этом случае с обретением полноценного гражданства могут возникнуть серьезные проблемы, хоть армия и не вправе удерживать в своих рядах человека, который решил уволиться.

– Похоже, и впрямь не стоит рассчитывать на своевременный дембель, – согласился я. – Но война не может длиться вечно.

– Думаешь, не может?

– А с чего бы ей затягиваться?

– Да будь я проклят, если знаю. Мне о таких вещах не докладывают. Но вижу, Джонни, тебя что-то беспокоит. Девушка ждет?

– Нет… Вообще-то, была, – медленно ответил я, – но она написала мне: «Дорогой Джонни…»

Я не солгал, а всего лишь слегка приукрасил. Потому что Туз, похоже, рассчитывал услышать нечто в этом роде. Кармен не была моей девушкой, и она никого не ждала. Но все ее письма начинались словами «Дорогой Джонни». Правда, писем этих было раз-два и обчелся.

Туз глубокомысленно кивнул:

– Все они такие: если замуж, то за цивильного. Ведь плохо, когда хочется поскандалить с мужем, а его нет рядом. Не горюй, сынок, вернешься на гражданку, сможешь выбирать из толпы невест. Да и не в сопливом возрасте надо этим заниматься. Брак – катастрофа для молодого, но спасение для старого. – Он посмотрел на мой стакан. – Муторно глядеть, как ты лакаешь эту бурду.

– То, что пьешь ты, выглядит не менее тошнотворно.

Он пожал плечами:

– У каждого свои причуды. Подумай над моими словами.

– Подумаю.

Вскоре Туз ушел играть в карты, подкинув мне деньжат, а я отправился на прогулку. Мне и впрямь надо было подумать.

Военная карьера? Если оставить в стороне офицерские звания, так ли уж она привлекательна? И ради чего вообще я пошел служить? Конечно, ради полноценного гражданства. А если переведусь на постоянную службу, гражданских прав у меня будет не больше, чем у любого неслужившего шпака. Пока носишь мундир, ты не избиратель. Конечно, иначе и быть не может. Пусти «хулиганов» к избирательным урнам, эти болваны, чего доброго, проголосуют против боевых операций. Такого позволить никак нельзя.

Или я в армии вовсе не для того, чтобы получить право голоса?

Задумывался ли я когда-нибудь об этом? Нет, меня манил престиж, статус… Быть гражданином – это честь…

Что, если я обманываю себя? Хоть убейте, я не мог вспомнить, по какой причине пошел служить. Но уж точно не ради права избирать и быть избранным, без которого ты якобы не гражданин. Наш лейтенант был гражданином в самом лучшем смысле этого слова, хоть и не дожил до получения документа, позволяющего голосовать. Он «голосовал» каждый раз, когда шел в бой.

И точно так же «голосую» я!

В голове зазвучал голос подполковника Дюбуа:

«Гражданство – это мироощущение, состояние ума, эмоциональная убежденность в том, что целое больше части… И что часть должна испытывать скромную гордость, жертвуя собой ради существования целого».

Я по-прежнему не знал, хочется ли мне собственным телом заслонить дом родной от бедствий, которые несет война. По-прежнему при десантировании меня люто колотил мандраж, и это, скажу я вам, было всем бедствиям бедствие. Но по крайней мере я теперь понимал, о чем говорил подполковник Дюбуа. Мобильная пехота – это мое, я принадлежу ей, и мы с ней одно целое. Я пока слабо представляю себе, что такое патриотизм. Он слишком велик, его не охватишь взглядом. Но мобильная пехота – моя среда обитания. Она мне заменила семью. Раньше у меня не было братьев, а теперь они есть. Даже с Карлом я не дружил так, как с этими парнями. Расставшись с ними, я просто-напросто пропаду.

Так почему бы не пойти на сверхсрочную?

Ну допустим. И все-таки, как насчет офицерской карьеры? Может быть, это не такая уж и чепуха? Пожалуй, я могу представить себя на двадцать лет старше – с орденскими планками на груди и в домашних тапочках, как описал Туз. Или вечерком в Доме ветеранов мы с бывалыми людьми предаемся воспоминаниям. Но офицерская карьера? Помнится, как-то на посиделках Эл Дженкинс заявил: «Я рядовой! И меня это вполне устраивает! От рядового ничего не ждут. Зачем идти в офицеры? Или хотя бы в сержанты? Ты дышишь тем же воздухом, что и они, лопаешь те же харчи, прыгаешь на тот же грунт, но голова у тебя при этом не болит».

Наверное, Эл был прав. Что мне дали шевроны, кроме бесконечных нахлобучек?

Тем не менее я знал: предложат сержантское звание – не откажусь. Да и хотел бы отказаться, кто бы мне позволил? Нет у каппеха такого права. Он идет, куда прикажут, и бьет, на кого покажут. И не спорит, когда его повышают по службе.

А впрочем, это не мой случай. Мне ли мечтать о том, чтобы сравняться с лейтенантом Расчеком?

Прогуливаясь, я вдруг обнаружил, что ноги будто по собственной воле привели меня к школе кандидатов в офицеры. По плацу трусцой бегала рота кадет – совсем как мы в лагере имени Карри. Пригревало солнышко, и было уютно, почти как на посиделках в десантном отсеке «Роджера Янга». Я-то свое отбегал в учебке, а что до строевой, то на корвете мы маршируем только до тридцатой переборки. Моя муштра осталась в прошлом.

Я полюбовался кадетами в пропотевшей форме, послушал оравших сержантов. Все как в старые добрые времена. Тряхнув головой, я двинул к казарме отпускников. Там вошел в офицерское крыло, разыскал комнату Джелли.

Он был у себя – закинув ноги на стол, читал журнальчик. Я постучал в дверной косяк. Джелал поднял глаза и прорычал:

– Чего тебе?

– Сержант… То есть лейтенант…

– Не телись.

– Сэр, я хочу подписать контракт.

Он убрал ноги со стола.

– Подними правую руку.

Джелли привел меня к присяге и из ящика стола вынул бумаги. Мой контракт был уже готов, он ждал только моей подписи, а ведь я ни словечка не сказал Тузу о своем решении. Каково, а?

12

Бесспорно, лишь справный моряк может стать офицером военного флота… Но еще он должен быть джентльменом с широким образованием, утонченными манерами, безупречной вежливостью и отменным чувством собственного достоинства… Малейшая заслуга подчиненного не ускользнет от его внимания, пусть даже наградой будет единственное слово похвалы. И напротив, самый пустяковый проступок не останется безнаказанным.

Сколь бы ни были справедливы отстаиваемые нами политические принципы… абсолютный деспотизм – вот что должно управлять нашими кораблями.

Верю, что теперь вы полностью осознаете громадную ответственность… Мы обязаны наилучшим образом распорядиться тем, что у нас есть.

Джон Пол Джонс, из послания Военно-морскому комитету Конгресса североамериканских повстанцев от 14 сентября 1775 года

Снова «Роджер Янг» возвращался в базу за пополнением – и в людях, и в капсулах. Прикрывая нашу эвакуацию, купил ферму Эл Дженкинс, и на этой же операции мы потеряли Падре. Вдобавок я ждал перевода. Заменив Мильяччо, я получил новехонькие сержантские шевроны, но чуйка подсказывала, что очень скоро они перейдут к Тузу. В сущности, продвижение было номинальным, Джелли улучшил мою стартовую позицию для поступления в ШКО. Но это не мешало мне гордиться шевронами.

Через ворота флотского космодрома я вышел задрав нос и твердым шагом направился в карантин, чтобы там получить печати на документы. Управившись с этим делом, я услышал вежливый, уважительный голос:

– Простите, сержант. Случайно, шаттл, только что совершивший посадку, не с «Роджера»?

Я круто повернулся, скользнул взглядом по рукавам говорившего и обнаружил, что это низенький сутуловатый капрал, причем наш, из мобильной пехоты.

– Отец!

И тотчас я оказался в капраловых объятьях.

– Хуан! О мой малыш Джонни!

Я обнял отца, поцеловал и заплакал. Наверное, тот клерк никогда не видел целующихся унтеров. Если бы он хоть бровью повел, я бы ему врезал. Впрочем, я на него не смотрел – был занят. Клерк был вынужден напомнить, чтобы я забрал документы.

Мы с отцом к тому времени уже высморкались и прекратили развлекать зевак.

– Папа, давай где-нибудь посидим поговорим, – сказал я. – Ты мне расскажешь обо всем. – Глубоко вздохнув, я добавил: – Думал, ты погиб.

– Живой, как видишь. Но пару раз побывал на волосок. Знаешь, сынок… сержант, мне ведь и правда надо узнать насчет этого шаттла. Видишь ли…

– Ну да, он с «Роджера Янга». Я только что…

На папином лице отразилось сильнейшее огорчение.

– Значит, мне уже пора галопом на борт, я обязан доложиться. – И взволнованно добавил: – Но ведь ты, Хуанито, туда возвращаешься? Или в отпуск улетаешь?

– Гм… нет. – Я лихорадочно соображал. – Вот что, папа, я знаю график полетов этого шаттла – у тебя есть час, даже чуть побольше. Пилот экономит топливо, он ждет, когда корвет закончит виток. А может, «Родж» еще оборот сделает – ему нужно загрузиться.

Отец с сомнением проговорил:

– Мне приказано безотлагательно связаться с пилотом шаттла, который окажется в порту.

– Папа, это всего лишь дурацкая бюрократия. Девчонке, которая выдала тебе предписание, совершенно наплевать, сразу ты сядешь в шаттл или когда он будет готов к старту. За десять минут до отправления объявят посадку, так что не пропустишь.

Отец позволил отвести его в свободный угол. Когда мы расположились на стульях, он спросил:

– А ты на этом же шаттле полетишь, Хуан? Или позже?

– Вот. – Я показал отцу документы – это был самый простой способ донести новость.

Совсем как в «Эванджелине» – «Два корабля, что встретились в пути и скрылись, перекликнувшись, во мраке». Ох и лихие же коленца выкидывает порой судьба!

Отец прочитал и обронил слезу, а я поспешил сказать:

– Папа, я надеюсь вернуться. Не знаю части лучше, чем «хулиганы». К тому же в ней теперь будешь ты… Вижу, что огорчил тебя, но…

– Нет, Хуан, это не огорчение. Это гордость.

– Что?

– Это гордость. Мой сын станет офицером. Мой малыш Джонни… Да, есть и горечь, ведь я так ждал нашей встречи. Ну да ничего, подожду еще. – Он улыбнулся сквозь слезы. – А ты повзрослел, парень. И окреп.

– Разве что самую малость… Но я еще не офицер, так что есть шанс очень скоро вернуться на «Родж». На экзаменах срежусь и…

– Прекратите эти речи, молодой человек!

– Что?

– Никаких «срежусь». Ты поступишь. – Отец вдруг улыбнулся. – Надо же, впервые в жизни могу приказать сержанту: «Молчать!»

– Папа… я постараюсь, честно. И если поступлю и отучусь, обязательно попрошусь на наш славный «Родж». Но… – Я смущенно умолк.

– Да, понимаю. Тут проси не проси – все зависит от наличия вакансии. Не бери в голову. Если у нас с тобой остался только этот час, возьмем от него все. Я так горжусь моим Джонни! Как тебе жилось, расскажи.

– Хорошо. Правда хорошо.

А ведь неплохо получается, подумал я. В «хулиганах» отцу будет лучше, чем в любой другой части. Мои товарищи позаботятся о нем, поберегут в бою. Надо послать грамму Тузу, а то ведь отец наверняка умолчит о нашем родстве.

– Пап, а ты давно в армии?

– Чуть больше года.

– И уже капрал.

Отец невесело улыбнулся:

– Продвижение теперь быстрое.

Не надо было спрашивать, что он имеет в виду. Потери, потери… В младшем комсоставе всегда имеются вакансии, учебки не успевают поставлять профессиональные кадры.

– Гм… Папа, а по возрасту ты как? – осторожно поинтересовался я. – Может, надо было на флот или в логистику?

– Куда я хотел, туда и попал – в мобильную пехоту, – с нажимом произнес он. – Да и не так уж я стар, не старше большинства сержантов. Сынок, наша разница в двадцать два года не означает, что мне пора в инвалидное кресло. И вообще, возраст дает преимущества.

А ведь он, пожалуй, прав. У сержанта Зима, помнится, курсантские шевроны в первую очередь доставались солдатам постарше. И в учебке отец наверняка служил без залетов, не то что я. Невозможно представить, чтобы его выпороли. Вероятно, еще до выпуска он попал в список перспективных капралов. Армия – организация патерналистская, ей требуется много зрелых мужчин на низовых командных должностях.

Я не спросил, почему папа выбрал мобильную пехоту и добился назначения на мой корабль. Все было понятно и так – и новость несказанно обрадовала меня и польстила больше, чем любая отцовская похвала. Также не возникло желания поинтересоваться, по какой причине он пошел в армию, – я чувствовал, что знаю ответ. Эта причина – гибель мамы. Мы не заговаривали о ней. Было слишком больно.

Я резко сменил тему:

– Расскажи о себе. Где был, чем занимался.

– Ну, сначала прошел обучение в лагере имени Сан-Мартина.

– Не в Карри?

– Это новая учебка, но, как я понял, со старыми порядками. Правда, курс на два месяца укорочен и выходные отменены. Потом я попросился на «Роджер Янг», но получил отказ и попал в «добровольцы Макслеттери». Хорошая часть.

– Да, знаю.

У этих «добровольцев» была репутация грубых, крутых, опасных, почти как у «хулиганов».

– Точнее, была хорошая часть. Я побывал с ними в нескольких боях. Не все парни вернулись живыми, и в итоге я получил вот это. – Он указал взглядом на свои шевроны. – На Шеол прыгал уже капралом.

– На Шеол?! Так ведь и я там был!

У меня потеплело на душе. Казалось, еще никогда мы с отцом не были так близки, как в эту минуту.

– Я в курсе, мальчик. Слышал, что там дрался твой взвод. Сам-то я был милях в пятидесяти от тебя. Мы приняли на себя их контратаку, когда они поперли из-под земли, как… как летучие мыши из пещеры, – отец передернул плечами, – а когда все кончилось, я оказался капралом без подчиненных – нас осталось слишком мало. После таких потерь подразделение расформировывается. Вот меня и отправили сюда. Мог попасть к «кодьякам Кинга», но уговорил сержанта в строевой части, и как по волшебству на «Роджере Янге» нашлась вакансия для капрала. И вот я здесь.

– А когда ты пошел служить?

Я понимал, что задаю болезненный вопрос, но надо было отвлечь отца от воспоминаний о «добровольцах Макслеттери». Гибель своей части любой солдат переживает слишком тяжело.

– Вскоре после бомбардировки Буэнос-Айреса.

– Понятно.

С полминуты отец молчал, потом тихо произнес:

– Не думаю, сынок, что тебе понятно.

– Сэр?

– Гм… не так-то легко объяснить. Конечно же, смерть твоей мамы очень сильно повлияла на мое решение, но в армию я пошел не ради мести. Вернее, не только ради мести. Скорее, тут дело в тебе.

– Во мне?

– Да, Джонни, в тебе. Твои поступки я всегда понимал лучше, чем мама. Конечно, она не виновата, ей это было просто не по силам – так птица в небе не поймет рыбу в воде. А я, кажется, знаю, что тобою двигало, – хоть и сомневаюсь, что сам ты тогда отдавал отчет своим действиям. Я был не столько возмущен твоим выбором, сколько расстроен. Ведь ты совершил поступок, которого я себе не позволил, хоть и должен был его совершить, мечтал о нем в глубине души. Но опять же не из-за тебя я пошел служить именно сейчас… Ты лишь поспособствовал принятию решения и выбору рода войск. – Сделав паузу, он добавил: – Когда мы расставались, я был немного не в себе. Регулярно посещал гипнотерапевта… Ты ведь об этом даже не подозревал, да? Проку от сеансов было немного, нам удалось выявить только полную неудовлетворенность жизнью. Я пытался винить тебя, но и врач, и сам я понимали, что ты ни при чем. Пожалуй, мне была известна реальная причина, она к тому времени обозначилась вполне ясно. За месяц до того, как правительство объявило чрезвычайное положение, нам предложили выпускать продукцию военного назначения. И пока ты был в тренировочном лагере, мы почти полностью заменили номенклатуру изделий. Я работал до упаду, и было не до визитов к терапевту. А потом стало совсем невмоготу. – Он улыбнулся. – Сынок, что ты знаешь о гражданских?

– Ну… мы с ними говорим на разных языках.

– Вот уж точно. Помнишь мадам Рютман? После Сан-Мартина я получил несколько дней отпуска и отправился домой. Навестил друзей нашей семьи, и мадам Рютман в том числе, – надо же было попрощаться. А эта болтушка говорит: «Так ты правда улетаешь? Вот что, если доберешься до Дальней, навести там милейших Регато, передай привет от старой подруги». Я со всей деликатностью ответил, что вряд ли смогу выполнить просьбу – Дальняя захвачена арахнидами, – но ее это ничуть не смутило. «Ничего страшного, – говорит, – их не тронут, они же не военные». – Свои слова отец сопроводил циничной улыбкой.

– Да, понимаю.

– Но я забежал вперед. Я уже сказал, что мне стало совсем тошно. Когда же погибла твоя мама, у меня появилась возможность выполнить долг… Да, это страшная потеря, но она развязала мне руки. Бизнес я передал Моралесу…

– Старику Моралесу? А он справится?

– Справится. Что ему остается? Сейчас и мне, и тебе, и еще очень многим приходится делать то, что раньше казалось невозможным. К тому же я подарил ему приличный пакет акций. Помнишь изречение «не заграждай уста волу молотящему»? А остальные передал в трастовый фонд. Половину – для «Дочерей милосердия», половину – для тебя. Когда вернешься, заберешь. Если захочешь. Не важно. Главное, я понял, что со мной не так. – Он помолчал, потом очень тихо добавил: – Я должен был совершить акт веры. Доказать самому себе, что я человек, а не экономическое животное для производства и потребления.

Я не успел никак отреагировать на слова отца. Вокруг нас ожили настенные репродукторы: «Вечно жив, вечно славен Роджер Янг!» И девичий голос сопроводил позывные объявлением:

– Внимание! Члены экипажа корвет-транспорта флота Земной Федерации «Роджер Янг» приглашаются к выходу «Эйч». Посадка начнется через девять минут.

Отец взвился со стула:

– Пора! Береги себя, сынок. И сдай экзамены! Не то убедишься, что ты еще не слишком взрослый для воспитания ремнем.

– Сдам, папа.

Он торопливо обнял меня:

– До встречи! – и умчался галопом.

В комендатуре я доложился флот-сержанту, чье сходство с сержантом Хо поражало. Разве что у этого вояки обе руки были целы и отсутствовала радушная улыбка.

– Сержант контрактной службы Хуан Рико, – представился я. – Прибыл в комендатуру согласно командировочному предписанию.

Собеседник мрачно глянул на часы:

– Твой шаттл сел семьдесят три минуты назад. И?

Я объяснил. Он посмотрел на меня, в задумчивости прикусив губу, а потом постучал по толстой ведомости:

– Каких только объяснений здесь нет, а теперь придется записывать новое. Твой отец – родной отец – только что отправился на твой бывший корабль. Это правда?

– Истинная правда, сержант. Можете проверить. Капрал Эмилио Рико.

– Мы не проверяем утверждения юных джентльменов. Мы просто увольняем их с позором, если выясняется, что они сказали неправду. Впрочем, дешево стоит парень, который не опоздает ради встречи с отцом. Забудем.

– Спасибо, сержант. Могу я теперь встретиться с комендантом?

– Ты уже встретился с комендантом. – Он сделал отметку в командировочном предписании. – Возможно, через месяцок он тебя отсюда вытурит вместе с парой десятков провалившихся. Вот направление в общежитие, вот список требований к внешнему виду и поведению. Первым делом срежь шевроны, но не выбрасывай – могут еще пригодиться. И с этого момента ты мистер, а не сержант.

– Да, сэр.

– Я тебе не сэр. Это ты мне сэр. Но не спеши радоваться.

Не вижу смысла подробно описывать школу кандидатов в офицеры. Там физическая нагрузка как в солдатской учебке, только в квадрате… да нет, пожалуй, в кубе. Плюс науки. С утра мы выполняли привычные по тренировочным лагерям упражнения, и сержанты люто песочили нас за ошибки. После обеда мы становились кадетами и «джентльменами», чтобы слушать лекции и зубрить учебники по предметам, коим несть числа: математика, физика, галактография, ксенология, гипнопедия, логистика, стратегия, тактика, связь, военное право, геодезия, спецоружие, психология лидерства. Чему нас только не учили, от обеспечения солдата всем необходимым до причин поражения Ксеркса I. Особый упор делался на то, как быть грозой для полусотни подчиненных и одновременно заботливым папашей; как их холить и лелеять, оберегать и защищать, но ни в коем случае им не потакать.

У нас были комнаты с душевыми и койками, которыми мы почти не пользовались. Койки застилал гражданский персонал, он же чистил нам обувь, гладил форму и выполнял мелкие поручения; один такой уборщик обслуживал четверых кадетов. Это не считалось привилегией, просто нас освободили от рутины, чтобы мы больше времени отдавали главной – и явно невыполнимой – задаче. А койки заправлять безукоризненно мы научились еще на курсе молодого бойца.

Шесть дней работай, делай всякие дела,

А на седьмой еще и палубу отчисти добела.

А в армейском фольклоре «еще конюшню отчисти добела». Из каких дремучих времен дошла до нас эта заповедь? Взять бы шпаков, считающих нашего брата трутнями, да отправить на месяцок в ШКО.

И в будни, и по воскресеньям мы учились до рези в глазах и звона в ушах. А когда удавалось вздремнуть, под подушкой нудел гипнопедический динамик.

Строевые песни для нас были подобраны не из воодушевляющих, совсем даже наоборот. «Армия мне не друг, друг мне мой старый плуг», «Я больше не желаю знать войну», «„Не забирайте сына“, – рыдает горько мать». И самая наша любимая, с припевом про заблудшую овечку: «Господи, грешника не покинь! Бе-е! Йе-е! Бе-е!»

Вот только не припомню, чтобы хоть разок меня взяла хандра. Пожалуй, было просто не до нее. Тут не пришлось, как в учебке, преодолевать психологическую «вершину», зато ни на миг не отпускал страх перед отчислением. Особенно подводило слабое знание математики. Сосед по комнате, колонист с Геспера, которому удивительно шло странное имя Ангел, самоотверженно подтягивал меня в ночные часы.

Почти все наши инструкторы были инвалидами, большинство в офицерских званиях. Те же, кто мог похвастаться полным комплектом конечностей и органов зрения и слуха, ходили в сержантах; хватало и сержантов-калек.

Наш тренер по грязной драке носил пластиковый ортопедический воротник и ездил в кресле с мотором – от шеи и до пяток он был парализован. Но язык у него был в порядке, глаз – что твой фотоаппарат, а свирепая манера анализировать и критиковать с лихвой компенсировала мелкие физические недостатки.

Поначалу я недоумевал, что мешает столь явным претендентам на отставку по состоянию здоровья и полное пенсионное обеспечение вернуться домой. Но только поначалу.

Самым ярким событием моего кадетского периода жизни, пожалуй, надо считать визит энсина Ибаньес, черноглазого пилота-стажера с корвет-транспорта «Маннергейм». Миниатюрная, как статуэтка, и сногсшибательная в белой космофлотской парадке, Карменсита появилась, когда мой класс построился на вечернюю поверку, и, пока она дефилировала вдоль шеренг, я слушал хлопки – это глаза моих товарищей выскакивали из орбит. Решительно подойдя к дежурному по части, она ясным, проникновенным голоском произнесла мое имя.

Дежурный, капитан Чандар, слыл букой, который не улыбался даже родной мамаше в младенчестве, но он улыбнулся малютке Кармен, страшно напрягая лицевые мышцы, и признал факт моего присутствия. А она, помахивая длинными черными ресницами, сообщила, что ее корабль в порту не задержится и что ей хотелось бы поужинать в моем обществе.

Вот так мне досталось трехчасовое увольнение, совершенно беспрецедентное и воистину немыслимое. Неужто на флоте изобрели новую технику гипноза, но армию с ней еще не ознакомили? Или секретное оружие Карменситы слишком древнее, чтобы ему нашлось применение в мобильной пехоте? Как бы то ни было, мне повезло вдвойне. Я чудесно провел время, и мой престиж в школе, до этого момента не очень-то высокий, вырос до небес.

Да, это был шикарный вечер, и он вполне стоил неудовлетворительных оценок на двух утренних занятиях. Правда, его малость омрачила весть о гибели Карла – на Плутоне жуки разгромили нашу исследовательскую станцию. Но я, как и Кармен, уже привык держать такие удары.

Ей удалось изрядно меня удивить. За ужином она расслабилась и сняла шляпу, и я не увидел смоляных локонов. Я знал, что на флоте у женщин мода стричься наголо, ведь непрактично носить длинные волосы на боевом корабле, особенно пилоту, – вдруг рассыплются при маневрировании в условиях нулевой гравитации. Да если на то пошло, я собственный череп выскребал бритвой, исходя из соображений удобства и гигиены. Но как расстаться с милым сердцу образом малютки Кармен, обладательницы пышных волнистых кудрей?

Оказалось, стоит чуть привыкнуть, и уже нравится. Если девушка с шевелюрой хороша, то она и без волос останется симпатичной. И такая стрижка помогает отличать флотских цыпочек от гражданских, это своего рода знак принадлежности, вроде золотого черепа, причитающегося каппеху за боевую высадку. Облик Кармен выиграл, ему добавилось элегантности и достоинства, и только теперь я полностью осознал, что она офицер и воин, а не просто красавица.

Возвращаясь в казарму, я видел небо в алмазах. Меня сопровождал слабый аромат духов – от Кармен достался прощальный поцелуй.

Одну из дисциплин, преподаваемых в ШКО, не могу не упомянуть особо. Это история и нравственная философия. Я удивился, обнаружив ее в учебном плане. Казалось бы, что общего у ИНФ с организацией боя и управлением взводом? К войне она имеет лишь то отношение, что ставит вопрос: зачем нужно воевать? Но ведь любой кандидат нашел для себя ответ задолго до того, как прибыл в школу. И вообще, мобильный пехотинец воюет просто потому, что он мобильный пехотинец.

Я предположил, что курс повторяется для тех из нас, кто не слушал его в школе, а таких наберется, пожалуй, треть. В моем классе двадцать процентов кадет были родом не с Земли – колонисты куда охотнее шли в армию, чем мои соотечественники. Да и среди землян хватало выходцев с ассоциированных территорий и других мест, где ИНФ не преподавалась. Так что я надеялся отдохнуть на этих занятиях и сберечь силы для других, трудных, где знаки после запятой.

Напрасная надежда. Оказалось, тут не то что в средней школе – надо шевелить извилинами. Причем не ради хорошей оценки на экзамене. Экзамены будут, как и рефераты, и контрольные, – будет все, кроме оценок. Вместо оценки – личное мнение преподавателя о способностях ученика. Если это мнение сложится не в твою пользу, тобой займется комиссия. Ей решать, стоит ли обучать тебя дальше или лучше крепким пинком спровадить на гражданку. Начальники вполне могут прийти к выводу, что ты не нужен армии ни в офицерском, ни в любом другом звании, сколь бы ловко ни обращался с оружием.

История и нравственная философия – как мина замедленного действия. Среди ночи просыпаешься и ломаешь голову: а что преподаватель имел в виду? Когда я в школе учился, было точно так же: сентенции подполковника Дюбуа снова и снова меня ставили в тупик. Вдобавок я не понимал, почему этот предмет относится к естественно-научным. Ну что за чепуха, в самом деле? Чем он похож на физику или химию? И если бы не жаркие споры на уроках, я бы ничегошеньки не усвоил.

Зачем нужно воевать? Я не догадывался, что именно это «мистер» Дюбуа пытается мне объяснить. Понял гораздо позже, уже когда сам был на войне.

Итак, почему я должен воевать? Разве это не абсурд – подставлять мою нежную кожу под свирепые удары недружественных инопланетян? Тем более что платят сущую мелочь, рабочий день ненормированный, условия труда ужасные. Не лучше ли посидеть дома и подождать, пока с проблемой разберутся толстокожие дуболомы, которым такие игры в радость? Тем более что этих самых инопланетян я в глаза не видел и мне лично они ничего плохого не сделали, пока я не вломился в их дом и не шарахнул ботинком по их чайному столику. Ну бред же!

Или я обязан драться только потому, что служу в мобильной пехоте? Братишка, ты не собака Павлова. Не пускай слюни, работай головой.

Наш преподаватель майор Рейд, даром что слепой, имел пугающую привычку смотреть на тебя в упор и называть по фамилии. Мы вспоминали последствия войны Русско-Англо-Американского Союза с Китайской Гегемонией, то есть события, случившиеся в 1987-м и позднее. Урок шел в тот день, когда до нас добралась весть о вражеском ударе по Сан-Франциско и долине Сан-Хоакин. Я полагал, что майор не упустит возможности произнести зажигательную речь. Ведь теперь даже последний шпак должен сделать выбор: или мы, или жуки. Хочешь выжить – воюй!

Майор Рейд не упомянул Сан-Франциско. Он предложил нам, обезьянам, вспомнить Нью-Делийский переговорный процесс, на котором проблема военнопленных сначала игнорировалась, а потом и вовсе выпала из повестки; когда же переговоры зашли в тупик, одна из сторон отказалась отпустить пленных. Другая освободила своих, и они отправились на родину – кроме тех, кто пожелал остаться. Происходило это в период, получивший название Беспорядки.

Выбранной майором жертве было приказано рассказать о тех, кого не отпустили. Это уцелевшие бойцы двух британских воздушно-десантных дивизий и несколько тысяч гражданских, захваченных главным образом в Японии, на Филиппинах и в России и обвиненных в «политических» преступлениях.

– Там и других военнослужащих было много, – продолжала жертва майора Рейда, – плененных в ходе войны и после нее. По слухам, некоторых захватили еще в прежнюю войну, да так и не освободили. Точная численность неосвобожденных до сих пор неизвестна. Наиболее правдоподобная цифра – шестьдесят пять тысяч.

– Что значит «наиболее правдоподобная»?

– Ну… так в учебнике, сэр.

– Попрошу быть точным в высказываниях. Сколько на самом деле было неосвобожденных? Больше ста тысяч? Меньше?

– Э-э-э… Не знаю, сэр.

– И никто не знает. Больше тысячи?

– Вероятно, сэр… Почти наверняка.

– Не «почти», а «наверняка», потому что никак не меньше тысячи военнопленных совершили побег, сумели добраться до родины и были учтены. Похоже, вы плохо подготовились. Мистер Рико!

Так… теперь я – жертва.

– Да, сэр.

– Тысяча неосвобожденных военнопленных – это достаточная причина для начала или возобновления войны? С учетом того, что миллионы ни в чем не повинных людей могут погибнуть… нет, обязательно погибнут.

Я колебался недолго:

– Да, сэр! Более чем достаточная.

– Прекрасно. А один военнопленный, не получивший свободу, – достаточная ли причина для начала или возобновления войны?

Тут я замялся. Знал, как должен ответить мобильный пехотинец, но догадывался: майор ждет чего-то другого.

– Думайте, мистер, думайте, – резко произнес майор. – У нас верхний предел – тысяча, а нижний – единица. Вы же не согласитесь оплатить вексель, в котором написано «от одного до тысячи фунтов». А войну развязать – это не с пригоршней монет расстаться. Подвергнуть опасности страну, а на самом деле даже две, чтобы спасти одного человека, – разве это не преступление? А что, если он не заслуживает спасения? А что, если он умрет, не дождавшись свободы? Ежедневно люди тысячами гибнут по разным бытовым причинам… Стоит ли рисковать из-за одного? Не слышу ответа! Скажите «да» или «нет», не задерживайте класс.

Он меня наконец допек, и я выдал ответ каппеха:

– Да, сэр!

– Что – «да»?

– Хоть тысяча, хоть один – без разницы, сэр. Надо драться.

– Так-так… Количество удерживаемых в плену не имеет значения. Ну, допустим. А теперь обоснуйте ваш ответ.

Тут я проглотил язык. Знал, что ответ верный, но не знал почему. А майор дожимал меня:

– Аргументируйте, мистер Рико. ИНФ – точная наука. Вы сделали математическое утверждение, вот и извольте предоставить доказательство. В противном случае можно будет сказать по аналогии, что одна картофелина стоит как тысяча картофелин, не больше и не меньше. Я прав?

– Нет, сэр.

– Почему? Обоснуйте.

– Люди – не картошка.

– Хорошо, мистер Рико, хорошо! Ладно, на сегодня хватит, пожалеем ваш изнуренный мозг. Подготовьте к завтрашнему занятию обоснованный ответ на мой первый вопрос, в символической логике. Даю подсказку, она в сегодняшней главе, в седьмой сноске. Мистер Саломон! Расскажите, как из Беспорядков выросла современная политическая организация. И как насчет ее нравственной состоятельности?

Салли кое-как продрался сквозь первую часть. Впрочем, никто из нас не смог бы ясно изложить историю Федерации. Просто однажды появилась сверхдержава, а потом она расширилась. В конце двадцатого века рухнули национальные государства, но вакуум должен был чем-то заполниться, и тут во многих местах очень пригодились ветераны. Войну они проиграли, в большинстве лишились работы; им не нравился Нью-Делийский мирный договор, особенно в части военнопленных; и они умели сражаться. Но это не было революцией. Ближайшая аналогия – переворот 1917-го в России: режим пал и к власти пришла новая сила.

События множились по шаблону, а сложился этот шаблон, насколько известно, в Абердине. Там ветераны создали «комитет бдительности» с целью прекращения грабежей и насилия. Кое-кого пришлось повесить, даже двоих ветеранов, а потом было решено, что «комитет» может состоять только из людей с военным опытом, которые доверяют друг другу и больше никому. Поначалу это имело мало общего с законностью, но лет за двадцать-тридцать то, что начиналось как чрезвычайная мера, переросло в конституционную практику.

Вероятно, эти шотландцы говорили между собой: «Да, мы вынуждены вешать наших товарищей-ветеранов, но какого черта гражданские смеют что-то вякать? Мы кровь проливали, а они уклонялись от призыва, спекулировали на черном рынке, гребли двойную плату за сверхурочную работу. Баста! Теперь эта сволочь, так ее растак, побудет у нас на побегушках, пока мы, обезьяны, не приведем мир в порядок».

На их месте я бы наверняка рассуждал именно так. Историки сошлись во мнении, что антагонизм между гражданскими и вернувшимися с фронта солдатами был очень силен, – нам сейчас и не представить насколько.

Все это Салли рассказывал по-своему, не так, как в учебнике. Наконец майор Рейд остановил его:

– Завтра на занятие принесете конспект, три тысячи слов. Мистер Саломон, вы можете назвать причину – не историческую, не теоретическую, а сугубо практическую, – по которой в наше время полноценное гражданство предоставляется только отслужившим в армии?

– Мм… Потому что это отборные люди, сэр. Самые умные.

– Абракадабра!

– Сэр?

– Что, слишком длинное слово? Есть и покороче: чушь, дичь. Служилые люди ничуть не умнее других. Во многих отношениях штатские интеллектуально превосходят военных. Отдайте власть интеллектуальной элите, и будет вам Утопия. Именно этот довод впоследствии приводился в защиту путча, случившегося незадолго до заключения Нью-Делийского договора, – я имею в виду так называемый Мятеж ученых. Дурацкая авантюра с закономерным позорным концом. Какие бы блага ни дарила человечеству наука, слепая вера в нее не является социальной добродетелью. Фанатичный ученый по своей натуре глубокий эгоист, ответственность перед обществом не входит в число его достоинств. Мистер Саломон, понятен ли вам намек?

– Мм… – промямлил Салли. – Военные более дисциплинированны?

Майор Рейд был само терпение:

– Ах если бы!.. Версия заманчивая, но не подкрепленная фактами. Пока мы с вами на службе, у нас нет права голоса. И вряд ли можно доказать, что человек, прошедший армию, обязательно сохранит дисциплинированность на гражданке. Уровень преступности среди служивших не меньше, чем среди неслуживших. И не забывайте, что отставники мирного времени – это в массе своей нонкомбатанты из вспомогательных войск, не прошедшие горнило настоящей воинской муштры. Их подгоняли и заставляли перерабатывать, иногда они подвергались опасности – но не более того. Тем не менее их голоса учитываются. – Преподаватель улыбнулся. – Мистер Саломон, я вам задал вопрос с подвохом. Вот ответ на него: наш государственный строй заслуживает существования по той же сугубо практической причине, по которой заслуживает существования все, что нормально функционирует.

Тем не менее всегда полезно вникать в детали. На протяжении всей своей истории человечество решало задачу: кому доверить полноценное гражданство, чтобы его ценили и берегли и чтобы оно приносило пользу всем. На раннем этапе надежды возлагались на абсолютную монархию, и та крепко держалась за свою привилегию, нарекши ее «священным правом королей». Обычно в таких делах люди полагались на волю божью, но иногда предпринимались попытки выбрать мудрого монарха – например, шведы короновали француза, маршала Бернадота. Проблема в том, что во все времена запас Бернадотов невелик.

Человечество испробовало тысячи способов организации общества, от абсолютной монархии до полной анархии, а способам предложенным, но неиспробованным вообще несть числа. Вплоть до жутких противоестественных концепций, вроде платоновского муравьиного коммунизма с обманчивым названием «Республика». Но цель у попыток всегда благородная: создать структуру власти, которая обеспечит нации стабильность и процветание.

Любой государственный строй ради достижения этой цели ограничивает права граждан, не подпуская к избирательным урнам тех, кто считается недостаточно разумным, чтобы правильно распорядиться своим голосом. Повторяю, это делают все политические режимы, даже так называемые абсолютные демократии лишали избирательного права никак не меньше четверти населения, исходя из таких критериев, как возраст, происхождение, избирательный налог, наличие судимостей и так далее. – Майор цинично улыбнулся. – Хоть убейте, не поверю, что тридцатилетний дебил выбирает умнее, чем пятнадцатилетний гений… Однако то была эпоха «священного права простолюдинов». Не важно, они дорого заплатили за свою глупость.

Избирательное право ограничивалось по национальной, расовой, половой и религиозной принадлежности. Вводились разные цензы: возрастной, образовательный, имущественный и другие. Все политические системы, которые это практиковали, работали, но работа никогда не бывала хорошей. И такие режимы считались тираническими, они накапливали недовольных и в конце концов рушились сами или свергались.

Теперь у нас очередная политическая система… и она работает хорошо. Ворчунов хватает, но никто не бунтует. Рамки личной свободы – самые широкие в истории, законов – минимум, налоги щадящие, уровень жизни настолько высок, насколько позволяет уровень технологий, преступность рекордно мала. Чем это объясняется? Не тем, что наши избиратели умнее других людей. От этого аргумента мы отказались.

Мистер Таммани, возьметесь ли объяснить, чем современная политическая система лучше тех, которые были у наших предков?

Не знаю, откуда у Клайда Таммани такая фамилия. Я считал его индусом. Клайд ответил:

– Рискну предположить, что избиратели – это небольшая группа, они понимают, насколько важны их решения, и предварительно изучают вопрос.

– Прошу без предположений, ИНФ – точная наука. Да и неверно ваше предположение. Во многих других системах правящей верхушкой была небольшая группа людей, вполне понимающая значение своей деятельности. Более того, наши полноправные избиратели не везде являются малочисленной фракцией. Вы знаете или должны знать, что среди взрослых процент таких граждан меняется от восьмидесяти на Искандере до менее трех в некоторых странах Земли, но правительства везде более или менее одинаковые. Не выдерживает критики и утверждение, что полноценные граждане – это отборные люди. Чтобы выполнять обязанности избирателя, не требуется особый талант, опыт или мудрость. Так какая же разница между нашими избирателями и гражданами прошлых эпох? Довольно предположений, я скажу то, что самоочевидно и бесспорно. В нашей системе только тот получает право голосовать и работать в государственном аппарате, кто добровольной и трудной службой доказал, что интересы коллектива он ставит выше личной выгоды.

И тут мы наблюдаем одно отличие, сугубо практического свойства.

Человек может не обладать сильным умом или гражданскими добродетелями, но средний показатель его полезности несравнимо выше, чем у любого другого класса или правящей элиты в истории. – Майор нащупал пальцем стрелки на циферблате старинных часов. – Время почти истекло, а нам еще надо определиться с нравственной базой нашей модели самоуправления. Ее успешность, которую мы сейчас наблюдаем, никоим образом не случайна. Давайте не забывать, что это научная модель, а не воздушный замок. Реальность – это то, что есть, а не то, что нам хочется видеть. Избирательное право – это власть. Высшая власть, от которой происходят все остальные формы власти. К примеру, моя – позволяющая ежедневно тянуть из вас жилы.

Да, если угодно, это насилие! Полноценное гражданство – не что иное как насилие, голое и неприкрашенное. Это власть топора и фасций. И не имеет значения, десять человек ее держат в своих руках или десять тысяч. Мир состоит из дуалистических противоречий. Что есть обратная сторона власти? Мистер Рико?

На этот раз мне достался легкий вопрос.

– Ответственность, сэр.

– Аплодисменты! И практическая целесообразность, и математически подкрепляемые нравственные соображения подталкивают нас к выводу, что власть и ответственность должны быть равны. Иначе неизбежен дисбаланс, вроде разности потенциалов, которая заставляет электроны бежать между точками цепи. Допускать к власти людей безответственных – все равно что сеять ветер, а требовать ответственности от того, кто не располагает властью, – верх идиотизма. Неограниченные демократии оказались неустойчивы, потому что граждане не контролировали цели и способы применения своей суверенной власти… если только трагическая логика истории не принуждала их к такому контролю. Тот единственный «избирательный налог», который платим мы, в те времена был немыслим. Не предпринималось никаких попыток определить меру ответственности избирателя за власть, которой он обладал, власть в буквальном смысле неограниченную. Голосуя за нереальные решения, он получал вполне реальную катастрофу – и ответственность за нее волей-неволей ложилась на его плечи и уничтожала как его самого, так и воздвигнутый им замок на песке.

При поверхностном взгляде наша политическая система очень мало отличается от типичной неограниченной демократии. Раса, цвет кожи, происхождение, территория проживания, достаток, пол, убеждения – все это не играет роли, и любой может получить полноценное гражданство ценой короткой и нетрудной службы. Нашим пещерным предкам такое испытание показалось бы пустяковым. Однако это и есть та небольшая разница между системой, построенной на фактах и в силу этого жизнеспособной, и системой, нестабильной из-за внутренних противоречий. Поскольку полноценное гражданство является высшим уровнем управления человеческим обществом, мы позаботились о том, чтобы приобретатель такового гражданства поднимался и на высший уровень социальной ответственности. Если человек желает участвовать в управлении своим государством, то он обязан и защищать это государство, при необходимости подвергая опасности свою жизнь. Таким образом, максимальная власть, которую может получить человек, соизмеряется с максимальным долгом, который он может выплатить. Инь и ян в чистом виде.

Чуть помолчав, майор спросил:

– Кто-нибудь объяснит, почему не было ни одной попытки свержения нашего строя? Притом что все правительства в земной истории подвергались таким посягательствам? И притом, что у нас недовольных хватает, они жалуются непрестанно и во весь голос?

Ответить попытался один из кадет постарше:

– Сэр, революция сейчас невозможна.

– Да. Но почему?

– Потому что для революции, для вооруженного восстания мало одного недовольства, нужна еще и агрессивность. Революционер готов драться насмерть, иначе он не революционер, а салонный радикал. Надо отделить самых буйных, сделать из них овчарок – и тогда овцы не доставят хлопот.

– Хорошо сказано! Аналогии всегда сомнительны, но ваша близка к фактам. Завтра принесете математическое обоснование. Времени осталось на один вопрос, вы задаете, я отвечаю. Ну, кто смелый?

– Сэр, а почему… ну, это… нельзя превысить лимит? Всех призывать на службу, и пусть потом все голосуют.

– Молодой человек, вы можете вернуть мне глаза?

– Сэр? Э-э-э… Нет, сэр.

– Уверяю вас, это гораздо проще, чем привить моральную ценность, в нашем случае социальную ответственность, индивидууму, у которого ее нет и которому вовсе не хочется ею себя обременять. Вот почему мы сделали так, что уволиться из армии легче, чем в нее попасть. Социальная ответственность на уровне выше семейного, максимум племенного, требует воображения, преданности, верности, всех высших добродетелей, которые человек должен развить в себе сам. Навязывать их бесполезно, они будут отторгнуты. Раньше армии комплектовались на основе воинской повинности. Найдите в библиотеке доклад психиатра Мейера о промывке мозгов у военнопленных в ходе так называемой Корейской войны тысяча девятьсот пятидесятых и приготовьте к следующему занятию его анализ.

Он провел пальцами по своим часам:

– Урок закончен. Разойтись.

Майор Рейд обожал заваливать нас работой.

Но учиться у него было интересно. Помнится, высказав предположение, что Крестовые походы отличались от большинства войн, я получил разгромную отповедь и, как водится, «домашнее задание»: доказать, что развитие военного дела и нравственное развитие имеют общий генезис.

Вот вкратце что майор имел в виду. Причиной любой войны является демографическое давление. Справедлив этот тезис и для Крестовых походов, хотя, чтобы его доказать, надо разобраться с торговыми путями, процентами рождаемости и некоторыми другими вещами. Мораль, в смысле, все действующие нравственные законы продиктованы инстинктом самосохранения. Нравственное поведение – это инстинкт выживания на надындивидуальном уровне. Пример: отец жертвует собой, спасая детей. Но раз демографическое давление возникает в результате выживания, то война, поскольку она возникает из-за демографического давления, обусловлена тем же древним инстинктом, что порождает все нравственные законы, пригодные для рода людского.

Напрашивается гипотеза: можно покончить с разрушительными, губительными войнами, если ослабить демографическое давление. Как насчет того, чтобы создать моральный кодекс, который ограничит бесконтрольный рост населения?

Не оспаривая полезность или моральность регулируемой рождаемости, следует отметить жестокий факт: племя, сокращающее свой прирост, неизбежно вытесняется племенем, которое увеличивается в числе. В истории немало человеческих популяций уступило свои ареалы обитания другим, более жизнеспособным.

Давайте все-таки предположим, что человеческая раса сумеет уравновесить рождаемость и смертность, приведет численность населения своих планет в соответствие с их ресурсами и тем самым покончит с войнами. Что дальше?

Очень скоро – может, уже в следующую среду – заявятся жуки, истребят племя, которое «больше не желает знать войну», и Вселенная позабудет о нашем существовании. А ведь это может случиться и на самом деле. Либо мы размножимся и избавимся от жуков, либо расплодятся они и покончат с нами. Оба вида умны и упорны, оба хотят заполучить одни и те же территории.

А знаете, сколько нужно времени, чтобы демографическое давление вынудило нас заселить Вселенную целиком, чтобы мы везде стояли плечом к плечу? Ответ вас изумит. В масштабе жизни нашего вида это называется «глазом не успеете моргнуть». Попробуйте посчитать. Это наращение суммы по сложным процентам.

Другой вопрос: имеем ли мы, люди, право распространяться по Вселенной? Человек по своей сути дикий зверь с волей к выживанию. Не только с волей, но и со способностью, – во всяком случае, до сих пор ему удавалось побеждать в любой конкурентной борьбе. А побеждает он при условии, что признаёт: все изреченное о морали, войне, политике (дополняйте список сами) есть ложь. Настоящие нравственные законы вырастают из простого понятия: человек – это не то, что видят сквозь розовые очки умиленные тетушки Нелли.

Имеем ли мы какое-либо право расселяться по Вселенной – о том однажды нам скажет она сама.

Ну а до тех пор мобильная пехота будет в полной боевой готовности, и она поскачет галопом, куда родина пошлет.

Всех нас незадолго до выпуска отправили послужить под началом опытного боевого командира. Это был предварительный экзамен. Инструктор на корабле мог прийти к выводу, что вы не обладаете необходимыми качествами. У вас было право оспорить его решение, но я не знаю никого, кто бы этим правом воспользовался. Либо кадет возвращался с отметкой о допуске, либо его больше не видели.

Бывало, кадет исчезал не потому, что проваливал стажировку. Нас распределяли на корабли, которым предстояло участвовать в боях. «Тревожные ранцы» всегда были полностью укомплектованы. Однажды нас выгнали из столовой строиться, даже не дав поесть, и я стал командиром учебной роты.

Это было такой же сомнительной честью, как и ношение курсантских шевронов. Но не прошло и двух дней, как я получил распределение.

С «тревожным ранцем» за плечами, довольный как слон, я прибыл в кабинет начальника школы. Наконец-то позади ночное сидение за учебниками и жжение в красных глазах! Позади пересдачи и позорные выступления перед классом! Несколько недель в веселой боевой компании – это именно то, что нужно малышу Джонни.

Мимо меня рысцой в плотном строю группа свежеиспеченных кадет проследовала в класс, у каждого мрачная физиономия – по такой моментально узнаешь кандидата в офицеры, заподозрившего, что он совершил самую ужасную ошибку в жизни. Я же поймал себя на том, что пою, и умолк – кабинет начальника был уже в зоне слышимости.

Там уже сидели двое моих однокашников, кадеты Хассан и Бэрд. В нашей группе Хассан Ассасин был самым старшим, и он здорово смахивал на сказочного персонажа, выпущенного из бутылки рыбаком. Бэрди же выглядел куда менее грозно, что и неудивительно при его воробьиных габаритах.

Нас пригласили в святая святых. Там в инвалидном кресле сидел начальник школы – а вне этого кресла мы его видели только на субботних смотрах и прохождениях; представляю, как больно ему было держаться на ногах. Только не подумайте, что он был недостаточно мобилен. Бывает, пишешь контрольную, обернешься – а полковник Нильсен, оказывается, смотрит через плечо и видит твои ошибки. И ведь не вмешивался никогда, а команда «Встать!» на занятиях была под запретом. Такое впечатление, будто у него как минимум пяток двойников.

Начальник наш был генералом флота – да-да, тот самый Нильсен. Полковничье звание он принял временно, это было условием для возвращения из отставки и получения должности. Я как-то поинтересовался у казначея, и тот подтвердил: по штатному расписанию начальнику школы полагается полковничье жалованье, но Нильсен, когда снова уйдет на покой, будет получать генеральское.

Что ж, как говорит Туз, у каждого свои причуды. Сам-то я наотрез отказался бы за половинный оклад пасти кадетское стадо.

Полковник Нильсен оторвал взгляд от бумаг и сказал:

– Доброе утро, джентльмены. Располагайтесь поудобнее.

Я сел, но никакого удобства не испытал. Начальник подъехал к кофеварке и достал четыре чашки, а Хассан помог их наполнить. Мне не хотелось кофе, но кадет не может отвергнуть начальственное гостеприимство.

Сделав глоток, полковник сообщил:

– Джентльмены, поступил приказ о вашем временном распределении. Но я должен быть уверен, что вы хорошо понимаете ситуацию.

С нами уже был проведен инструктаж на эту тему. Мы будем офицерами лишь в той степени, которая необходима для нашего обучения и проверки, – «внештатно, испытательно, временно». Получим самый младший офицерский чин и избыточную должность – иными словами, будем жить на птичьих правах и зависеть от доброй воли начальства. Срок стажировки очень короток, и ее могут в любой момент прервать контролирующие нас офицеры, и по возвращении в школу мы снова наденем кадетские погоны.

Да, временный третий лейтенант флоту нужен как рыбе зонтик. Этот чин – тонюсенькая прослойка между сержантскими и офицерскими. Его обладатель считается офицером, но никем не воспринимается как таковой. Если и отдал кто-то когда-то честь третьему лейтенанту, то это случилось при плохом освещении.

– Хоть и написано в ваших военных билетах «третий лейтенант», – продолжал полковник, – оклад денежного содержания остается прежним и обращаться к вам будут «мистер». Единственная перемена в форме – нарукавный знак, но он даже меньше кадетского. Ваше обучение продолжается, поскольку еще не решено, что вы годитесь в офицеры. – И полковник с улыбкой добавил: – Так почему же вы будете называться третьими лейтенантами?

Я слушал и гадал: для чего вся эта возня с фиктивными назначениями?

Впрочем, я знал ответ, он был в учебнике.

– Мистер Бэрд, – обратился полковник.

– Гм… Чтобы мы были в структуре управления, сэр.

– Совершенно верно. – Полковник подъехал к стене, на которой висела схема организационно-штатной структуры – пирамида управления с командными цепочками, идущими сверху вниз. – Взгляните. – Он указал на прямоугольник, связанный по горизонтали с его собственным: «Помощник начальника школы (мисс Кендрик)».

Джентльмены, – продолжал Нильсен, – без мисс Кендрик я бы вряд ли справлялся с работой. Ее голова – это информационная система быстрого доступа, знающая абсолютно все, что здесь происходит. – Он дотронулся до установленного на кресле пульта и произнес: – Мисс Кендрик, какую оценку получил кадет Бэрд по предмету «военное право» в прошлом году?

Тотчас прозвучал ответ:

– Девяносто три балла, полковник.

– Благодарю вас. – И Нильсен снова обратился к нам: – Видите? Я подписываю все, что приносит мисс Кендрик. И мне ужасно не хочется привлекать следственную комиссию, чтобы выяснить, как часто она сама ставит мою подпись на документах, о существовании которых я даже не подозреваю. Мистер Бэрд, скажите… если я вдруг умру, сможет ли мисс Кендрик не допустить развала работы?

Вопрос явно озадачил Бэрди.

– Ну… что касается рутины… думаю, мисс Кендрик сделает все от нее зависящее…

– Да ни черта она делать не будет! – громыхнул полковник. – Пока полковник Чонси не скажет ей, что делать и как. Это очень умная женщина, и она, в отличие от вас, понимает, что к структуре управления не принадлежит, а потому не имеет никакой власти.

Структура управления, – продолжал Нильсен, – это не пустой звук. Она реальна, как пощечина. Если я вас отправлю воевать в кадетском звании, максимум того, что будет от вас зависеть, – это выполнение чьих-то приказов. Если погибнет ваш взводный и вы дадите приказ рядовому – хороший приказ, толковый и своевременный, – вы будете не правы и не прав будет тот, кто вам подчинится. Потому что кадет не принадлежит к структуре управления. В военной реальности кадета не существует – он не солдат, у него нет звания. Это ученик, который станет солдатом. Либо офицером, либо в своем прежнем звании. Но пока он кадет, он не в армии, хоть и живет по армейским уставам. Вот почему…

Ноль без палочки. Пустое место. Но если кадет не в армии…

– Полковник!

– А? Говорите, молодой человек… мистер Рико.

Я все-таки высказался, хоть и не ожидал от себя такого нахальства.

– Но… если мы не в армии… значит мы и не мобильные пехотинцы… сэр?

Озадаченно поморгав, он спросил:

– Вас это беспокоит?

– Гм… Не могу сказать, сэр, что мне это очень нравится.

Мне это совсем не нравилось. Я себя чувствовал совершенно голым.

– Понятно, – кивнул полковник, не выказывая ни малейшего раздражения. – Юноша, с юридической казуистикой предоставьте разбираться мне.

– Но…

– Это приказ. Формально вы не мобильный пехотинец. Но мобильная пехота не забыла вас. И если вы погибнете в этом рейде, то будете кремированы как второй лейтенант Хуан Рико, мобильная пехота, борт… – Полковник замялся. – Мисс Кендрик, с какого корабля мистер Рико?

– «Роджер Янг».

– Благодарю вас. Корвет-транспорт флота Земной Федерации «Роджер Янг», второй взвод роты «Джордж» третьего полка первой дивизии мобильной пехоты… «хулиганы», – закончил он, явно довольный тем, что ему помогли вспомнить только название моего корабля. – Это отличные ребята, суровые и гордые. И вы вернетесь к ним, мистер Рико. Последний приказ в вашей карьере внесет вас в список погибших «хулиганов», ваша фамилия украсит стену в Мемориальном зале. Каждому павшему кадету присваивается звание, сынок, и это дает нам возможность отправить его тело к родственникам.

На меня нахлынуло такое облегчение пополам с тоской по дому, что я даже не нашел слов.

– А сейчас губы на пуговку – я объясняю задачу. Вы отправитесь обратно в мобильную пехоту. На время рейда получите офицерские звания – в боевых высадках не бывает туристов. Вам придется и подчиняться, и командовать. Офицерское звание и принадлежность к боевому составу части сделают любой приказ, отданный вами при исполнении служебных обязанностей, законным – как если бы его отдал ваш непосредственный начальник.

Более того, – продолжал Нильсен, – принадлежность к структуре управления требует от вас готовности в любой момент заменить собой непосредственного начальника. Если у вас штурмовая часть одновзводного состава, что наиболее вероятно на данном этапе войны, и вы заместитель командира взвода, то в случае его гибели станете взводным.

Он покачал головой:

– Не временно исполняющим обязанности, не кадетом на тактических занятиях и не младшим офицером на стажировке. Поверьте, это сильнейший шок, когда вы вдруг превращаетесь в начальника, командира, Старика и только от вас зависит успешное выполнение боевой задачи и благополучная эвакуация ваших подчиненных. Убегают драгоценные секунды, а люди ждут приказов – не только правильных, но и произносимых уверенным, спокойным голосом. Поверьте, джентльмены, когда ваше подразделение в крутой переделке, ему ничего не стоит погибнуть. Достаточно вместо привычного командирского голоса услышать незнакомый, панический. Самая дисциплинированная и опытная воинская часть в Галактике мгновенно превратится в обезумевшую от страха, неуправляемую толпу.

И чудовищное бремя ответственности может свалиться на ваши плечи в любой момент. Действовать придется незамедлительно, и никакого начальства не останется над вами, кроме Бога. Не надейтесь, что Он захочет вникать в тактические детали, – это ваша работа. От Него вы получите только ту помощь, на какую вправе рассчитывать воин. И если Господь поможет совладать со страхом, у вас будет шанс сделать все как надо.

Полковник замолчал. На меня его слова подействовали отрезвляюще. У Бэрди на детской физиономии отражалась глубокая задумчивость; Хассан был мрачен. Как же сильно вдруг захотелось мне очутиться в десантном трюме нашего «Роджа»! И чтобы поменьше шевронов на мундире, а вместо нервяка и запарки – расслабуха и болтовня о пустяках. Все-таки должность замкомсекции заслуживает доброго слова – тому, кто ее занимает, погибнуть в бою гораздо проще, чем найти применение своим мозгам.

– Это момент истины, джентльмены, – продолжал начальник школы. – К сожалению, очень трудно отличить настоящего офицера от фальшивого – военная наука не знает иного метода, кроме испытания огнем. Настоящий офицер его пройдет или погибнет с честью; фальшивый – сломается.

Иногда, ломаясь, фальшивые гибнут. Это не трагедия. Трагедия – когда по их вине мы теряем хороших бойцов: сержантов, капралов, рядовых, которым просто не повезло с командиром.

Мы стараемся избегать таких потерь. Вот наша первая незыблемая заповедь: кандидатов в офицеры набираем только из обученных, обстрелянных, побывавших в боевых операциях солдат. Ни одна другая армия в истории не придерживалась этого правила, хотя некоторые подошли к нему вплотную. Раньше самые знаменитые военные училища – Сен-Сир, Вест-Пойнт, Сандхерст, Колорадо-Спрингс – даже не пытались соблюдать этот принцип. Туда попадали мальчишки прямо со школьной скамьи, а потом они, без малейшего боевого опыта, получали под свое начало подразделения. Иногда слишком поздно выяснялось, что бравый молодой офицер – на самом деле дурак, трус или истерик.

Слава богу, от таких ошибок мы застрахованы. Нам известно, что вы хорошие солдаты. Смелые, умелые, не подкачавшие в бою. Иначе бы вас тут не было. Еще мы знаем, что ваше образование и уровень интеллекта отвечают минимальным требованиям. Такой фильтр позволяет нам отбраковать максимальное количество непригодных. Чем портить хороших каппехов непосильной учебой, лучше как можно скорее вернуть их в войска. Курс, который вы тут прошли, очень труден – но это потому, что дальнейшая ваша служба будет еще труднее.

И теперь мы имеем небольшую группу кадет, чьи шансы выглядят очень и очень неплохо. Но главный экзамен вами еще не сдан, потому что мы не в состоянии устроить его здесь. Я о той неуловимой разнице между прирожденным командиром и обладателем лейтенантской шпалы, но не призвания. Для этого и нужна проверка в полевых условиях.

Джентльмены, этот уровень вами достигнут. Готовы ли вы присягнуть?

Молчание было недолгим.

– Да, полковник, – твердо ответил Хассан Ассасин, а мы с Бэрди вторили ему эхом.

Нильсен нахмурился:

– Я уже говорил, какие вы молодцы: физически крепкие, умственно развитые, натасканные, дисциплинированные, приученные к крови. Просто образчики бравого юного офицера… – Он фыркнул. – Чушь! Может быть, однажды вы станете офицерами. Надеюсь на это… Мы не любим зря тратить время и силы, но гораздо важнее другое… У меня поджилки трясутся всякий раз, когда я отправляю на флот недозрелых офицеров. Ведь моими стараниями хорошая боевая часть может получить ходячую катастрофу, настоящее чудовище Франкенштейна. Если бы вы понимали, что вас ждет, отказались бы присягать, даже ни секунды бы не колебались. Подумайте, джентльмены. Вы еще можете получить прежние звания.

Так что позвольте мне вторую попытку. Мистер Рико! Вы когда-нибудь задавались вопросом, что чувствует командир, которого судят за потерю его полка?

– Э-э-э… нет, сэр, не приходилось, – глупо ответил я.

Офицеров трибунал мытарит этак раз в восемь суровее, чем солдат. Тут пожалеешь, что на свет народился! Если рядовых просто увольняют, в редких случаях выпоров, то офицера могут и казнить.

– Подумайте об этом, – мрачно посоветовал полковник. – Гибель взводного, о которой я говорил, – безусловно самая страшная из катастроф. Мистер Хассан, сколько звеньев командной цепочки может быть уничтожено в одном бою?

Я еще ни разу не видел, чтобы Ассасин так сильно морщил лоб.

– Сэр, я не уверен… Кажется, это в ходе «Жучиного дома» майору пришлось покомандовать бригадой, пока не пришел сигнал «спасайся, кто может»?

– Да, это так, и фамилия майора Фредерикс. Он получил орден и повышение. А если вспомнить Вторую Глобальную войну, то можно найти случай, когда младший офицер флота принял командование крупнейшим кораблем, и он не только вел бой, но и рассылал приказы по эскадре, словно был адмиралом. Суд его оправдал, хотя в том сражении на борту были офицеры старше по званию, не получившие даже царапины. Особое обстоятельство – потеря связи. Но я имею в виду ситуацию, когда в течение шести минут выбывают начальники четырех уровней, и взводный глазом не успевает моргнуть, как становится командиром бригады. Доводилось слышать о таком?

Гробовая тишина.

– Ну так послушайте. Дело было в ходе одной из «войн в кустах», полыхавших на периферии наполеоновской империи. На корабле служил молодой офицер… Разумеется, это был мокрый флот, причем ходивший на ветровой тяге. Юноша был в том же возрасте, что и большинство кадет из вашего класса; офицерского звания он не имел, лишь временно числился третьим лейтенантом – напоминаю, что этот чин вскоре получите и вы. У парня не было боевого опыта, а в командной цепочке над ним стояли четыре офицера. Завязался бой, и старший начальник получил ранение. Наш третий лейтенант переправил его в укрытие. Спасти товарища – это священный долг солдата. Но юноша не получил разрешения покинуть свой пост. Пока наш герой отсутствовал, еще трое офицеров из цепочки купили ферму, так что парня судили за «самовольное оставление вверенного поста и неисполнение обязанностей командира в ходе боя». Приговор – увольнение с позором.

– За что?! – ахнул я. – Сэр?

– А разве не за что? Да, мы вытаскиваем своих с поля боя. Но у нас совсем не те условия войны, что были у мокрого флота, и наш боец забирает раненого или убитого товарища исключительно по приказу. Самовольно он не выйдет из боя ни под каким предлогом. Полтора века семья того юноши добивалась отмены приговора – разумеется, безуспешно. Некоторые обстоятельства вызывали сомнения, но главная вина была бесспорна: под огнем противника офицер без приказа оставил свой пост. А то, что он был зеленый, как травка, – не оправдание. На самом деле он легко отделался. Увольнение – не повешение. – Полковник Нильсен пронзил меня ледяным взглядом. – Мистер Рико, с вами может случиться нечто подобное?

Я судорожно сглотнул:

– Надеюсь, не случится, сэр.

– А коли так, позвольте рассказать, чего вам следует ждать в стажировочном рейде. Предположим, вы участвуете в массированном налете, множество кораблей доставляют к объекту целый десантный полк. Само собой, первыми высаживаются офицеры. В этом есть не только плюсы, но и минусы, однако для нас крайне важно моральное состояние войск, поэтому солдат не прыгает на враждебную планету без офицера. Предположим, ваше прибытие для жуков не сюрприз – такое бывает. Если они подготовили встречу, те, кто приземлится первым, не выживут. Но весь десант противнику не уничтожить. Вы, сверхштатная единица, занимаете свободную капсулу и ждете; вас выбросят, но не с первой волной. Чем это для вас чревато?

– Гм… Не знаю, сэр.

– Вы только что унаследовали полк. Ваши действия? Мистер, отвечайте быстрее, жуки ждать не будут.

– Гм… – Я ничего умнее не придумал, как чесануть по учебнику: – Принимаю командование и действую по обстановке, сэр. Сообразуясь с тактической ситуацией, как я ее вижу.

– Как вы ее видите? – проворчал полковник. – Вы тоже купите ферму – подобная глупость ни к чему другому не приводит. Но я надеюсь, вы все-таки поступите правильно. Еще в полете будете крутиться и выкрикивать приказы, не обязательно разумные. Мы не рассчитываем, что домашний котенок победит в схватке с матерым диким котом, но он должен хотя бы попытаться. Ладно, джентльмены. Встаньте и поднимите правую руку. – Полковник с трудом поднялся на ноги.

Уже через тридцать секунд мы были офицерами – «внештатно, испытательно, временно».

Я ждал, что полковник выдаст нам шпалы для погон и на этом разговор закончится. Мы не покупали их, а получали временно, как и звание. Но он уселся и взял почти свойский тон:

– Ребята, теперь вы знаете, сколь трудное испытание вас ждет. Желаю вам все делать правильно, непрестанно работать мозгами, заранее просчитывать каждый шаг, не теряться в любой переделке. Не забывайте ни на миг, что ваша жизнь принадлежит вашим солдатам, а значит, самоубийственная погоня за славой – это не для вас… Но и сберечь свою жизнь вы не вправе, если обстановка потребует ею пожертвовать. Перед высадкой волнуйтесь до тошноты – но на грунте будьте невозмутимы.

Конечно, невозможно сохранять ледяное спокойствие, когда наваливаются неприятности. Иногда тяжесть проблем непомерна, и спасти вас может только… Кто подскажет?

Молчание.

– Да полно! – поморщился Нильсен. – Вы же не новобранцы. Мистер Хассан?

– Сержант, – медленно ответил Ассасин. – Заместитель командира взвода.

– Вот именно. Скорее всего, он старше вас, на его счету больше высадок, и он гораздо лучше знает подразделение. А поскольку сержант не несет на своих плечах изнуряющий груз высшего управления, он способен мыслить более ясно. Не стесняйтесь обращаться к нему, для этого вам дается специальный канал связи. Ваш авторитет нисколько не пострадает, сержант привык, что с ним советуются. А не захотите советоваться, так он сочтет вас дураком, самонадеянным всезнайкой, и будет абсолютно прав.

С другой стороны, нельзя полностью зависеть от сержанта. Можно соглашаться с его идеями, можно с его подачи рождать свои, вплоть до противоположных, но принимать решения будете вы, и взвод будет выполнять ваши команды. И только одно обстоятельство, подчеркиваю, одно-единственное, способно вселить ужас в сердце хорошего замкомвзвода: если вдруг обнаружится, что его непосредственный начальник теряется в боевой обстановке.

Нет и не бывало иных войск, где бы офицеры и солдаты так же зависели друг от друга, как в мобильной пехоте. А сержанты – это связующий нас клей. Не забывайте об этом никогда.

Начальник школы включил мотор кресла, лихо обогнул рабочий стол и остановился у ячеистого стеллажа. В каждой ячейке лежала коробочка. Одну из них полковник вынул и раскрыл:

– Мистер Хассан.

– Сэр?

– Эти шпалы носил в стажировочном походе капитан Теренс О’Келли. Согласны ли вы их надеть?

– Сэр? – У Ассасина голос сорвался на писк; казалось, наш амбал готов залиться слезами. – Да, сэр!

– Подойдите. – Нильсен пристегнул шпалы и напутствовал: – Носите с честью, как носил он… а потом верните. Вы меня поняли?

– Да, сэр. Сделаю все, что в моих силах.

– Не сомневаюсь. Ваш корабль стартует через двадцать восемь минут, на крыше ждет аэротакси. Выполняйте свой долг, сэр.

Ассасин отдал честь и вышел. Начальник школы повернулся к стеллажу, достал другую коробочку:

– Мистер Бэрд, вы суеверны?

– Нет, сэр.

– В самом деле? А вот я малость суеверен… Значит, вы не откажетесь принять шпалы, которые носили пятеро офицеров, все до одного павшие в боях?

Если Бэрди и колебался, то лишь мгновение.

– Не откажусь, сэр.

– Вот и хорошо. Потому что эти офицеры заслужили семнадцать наград, от ордена Земной Федерации до «Раненого льва». Подойдите. Вот эта шпала, побуревшая, носится слева, и не вздумайте ее отшлифовать! Как и придать второй такой же оттенок. Разве что при крайней необходимости – и вы поймете, когда эта необходимость возникнет. Вот список бывших владельцев. У вас ровно полчаса до отправления вашего транспорта. А сейчас галопом в Мемориальный зал, ознакомьтесь там с их биографиями.

– Ясно, сэр.

– Выполняйте свой долг, сэр!

Полковник повернулся ко мне, пристально посмотрел в лицо и резко произнес:

– Что-то вертится на языке, сынок? Я слушаю.

– Сэр! – выпалил я. – Сэр, тот временный третий лейтенант, которого выгнали с флота… Могу я узнать подробности?

– Ах вот оно что… Молодой человек, я не имел ни малейшего намерения вас устрашить. Всего лишь хотел открыть вам глаза на правду. Тот бой случился в тысяча восемьсот тринадцатом году, первого июня по старому стилю. Дуэль между «Чесапиком», ВМФ США, и «Шенноном», Королевский ВМФ Великобритании. Загляните в Морскую энциклопедию, на вашем корабле она наверняка найдется. – Полковник повернулся к стеллажу и задумчиво нахмурился. – Мистер Рико, я получил письмо от вашего школьного учителя, отставного офицера, с просьбой передать вам шпалы, которые он носил в бытность свою третьим лейтенантом. С превеликим сожалением сообщаю: я ответил отказом.

– Сэр? – Я был счастлив узнать, что подполковник Дюбуа помнит обо мне. Но вместе с тем я сильно огорчился.

– Поскольку не смог выполнить его просьбу! Те шпалы я отдал два года назад, и они не вернулись. Сделка с недвижимостью. Гм… – Он взял со стеллажа коробочку, взглянул на меня. – Могу предложить новую пару. Сами по себе эти знаки – всего лишь кусочки металла. Но ваш учитель хочет, чтобы они у вас были, – и только это по-настоящему важно.

– Как скажете, сэр.

– Или, – добавил он, бережно держа коробочку на ладони, – можете носить вот эти. Будете шестым… Но последние четверо не получили производства. Ничего постыдного, всего лишь роковое невезение. Готовы ли вы рискнуть и снять порчу?

Уж лучше бы Нильсен предложил мне выдрессировать акулу! Однако я ответил:

– Хорошо, сэр, рискну.

– Отлично. – Он приколол шпалы на мои рукава. – Спасибо, мистер Рико. Вообще-то, они мои, я их носил первым… И будет очень здорово, если они ко мне вернутся очищенными, а вы благополучно сдадите экзамены.

Я как будто вырос в один миг до десяти футов.

– Постараюсь, сэр.

– Знаю, что постараетесь. Все, выполняйте свой долг. Полетите на том же аэротакси, что и Бэрд. Секундочку! Учебники по математике у вас в ранце?

– Сэр? Нет, сэр.

– Захватите их. Грузовой помощник предупрежден насчет избыточного веса вашего багажа.

Я отдал честь и умчался галопом. Упомянув о математике, полковник заставил меня скукожиться до прежних размеров.

Учебники лежали на моем рабочем столе, увязанные в стопку, с торчащим из-под обложки листом планировщика занятий. Похоже, у полковника Нильсена привычка предусматривать все до мелочей… Впрочем, мы давно об этом догадывались.

Бэрди ждал на крыше, возле аэротакси. Увидев книги, ухмыльнулся:

– Кошмар! Впрочем, если нам на одном корабле служить, я тебя подтяну. Куда назначили?

– На «Тур».

– Да? А меня на «Москву».

Мы сели в машину, я убедился, что в автопилот введена задача доставить нас на космодром, и закрыл дверцу. Такси взлетело.

– Могло быть хуже, – добавил Бэрди. – Ассасин, кроме математики, взял еще два предмета.

Конечно же, обещая меня подтянуть, Бэрди был настроен серьезно и нисколько не рисовался. Он являл собой профессорский типаж, и только орденские планки говорили о том, что он еще и воин.

Бэрди у нас не учил математику – он ей обучал. На протяжении целого семестра вел ежедневные занятия на правах штатного преподавателя, вроде того как малыш Судзуми занимался с нами дзюдо в лагере имени Карри. Мобильная пехота – рачительная хозяйка, у нее все идет в дело. Степень бакалавра Бэрди получил в восемнадцать лет; вполне закономерно, что в армии его дополнительно нагрузили инструкторскими обязанностями. Что, впрочем, не избавило его от головомоек во внеурочное время.

Хотя я бы не сказал, что его круто дрючили. Бэрди обладал редким сочетанием блестящего интеллекта, солидного образования, здравого смысла и отваги, а кадет с такими качествами – потенциальный генерал. Мы были уверены, что к тридцати годам он получит бригаду. Время военное, толковые офицеры быстро растут в чинах.

Сам-то я настолько высоко не метил.

– Если Ассасин срежется, – сказал я, – это будет просто стыд и позор.

А думал я при этом немножко другое: будет стыд и позор, если срежусь я.

– За него не беспокойся, – бодро ответил Бэрди. – Хассана вытянут, даже если придется держать его в гипнокабине и кормить через зонд. А вообще-то, – добавил он, – Хассан станет офицером, даже если срежется.

– Это как?

– Ты что, не в курсе? У Ассасина постоянное звание – первый лейтенант. Произведен в офицеры за боевые заслуги. Вернется в строй, получит прежний чин. Ты же знаешь порядок.

Я знал порядок. Если провалю математику, быть мне снова простым сержантом. Но лучше ужасный конец, чем ужас без конца. Сколько раз я маялся бессонницей, не сдав контрольную! Но сейчас речь шла не обо мне.

– Погоди! – попросил я. – Он отказался от постоянного звания первого лейтенанта… а теперь стал временным третьим… чтобы получить второго? Ты спятил? Или он?

Ухмыляясь, Бэрди ответил:

– Оба. А неспятивших в мобильную пехоту не берут.

– Все-таки не врубаюсь…

– Да что тут непонятного? У Ассасина не было образования, кроме того минимума, что он получил в войсках. Высоко бы он поднялся? Конечно, полком командовать смог бы, и неплохо, но только при наличии умного штаба. Управление в бою – лишь малая часть того, чем занимается офицер, особенно старший. Чтобы разработать выигрышную стратегию или хотя бы план отдельной операции, необходимо знать теорию игр, оперативный анализ, символическую логику, пессимистический синтез и еще десяток мудреных дисциплин. Их можно и самостоятельно осилить, имея хорошую базу. Но если не знаешь их, твой потолок – капитан, самое большее майор. Ассасин сделал правильный выбор.

– Пожалуй, что так, – медленно проговорил я. – Бэрди, полковник Нильсен не мог не знать, что Хассан был офицером… что он, в сущности, и сейчас офицер.

– Разумеется, знал.

– Однако ничем этого не выдал. Всем троим прочел одну и ту же лекцию.

– Не совсем так. Ты заметил, когда полковнику был нужен конкретный ответ, вопрос адресовался Хассану?

Я вспомнил, что так и было.

– Бэрди, а у тебя постоянное звание какое?

Тем временем такси приземлилось. Взявшись за дверную ручку, Бэрди ухмыльнулся и ответил:

– Рядовой первого класса. Если срежусь, это будет катастрофа.

Я фыркнул и пообещал:

– Не срежешься. Просто не сумеешь.

Бэрди удивил меня. Даже не капрал! Впрочем, таких головастых и образованных ребят не маринуют в солдатах. Прошел проверку боем – и дуй в училище. В военное время это случается через считаные месяцы после восемнадцатилетия.

Мой приятель ухмыльнулся еще шире:

– Посмотрим.

– Все будет хорошо. Это нам с Хассаном волноваться надо, а не тебе.

– А что, если мисс Кендрик меня невзлюбила? – Он открыл дверцу, послушал музыку и удивленно произнес: – Ого! Это же мои позывные! Пока.

– До встречи, Бэрди.

Но мы не встретились, и он не сдал экзамены. Через две недели он был произведен в офицеры и награжден орденом «Раненый лев».

Посмертно.

13

Парни, да вы, я вижу, возомнили, что у нас тут не армия, а ясли для сопливых младенцев? Это не так! Дошло?

Якобы сказано древнегреческим капралом под стенами Трои в 1194 г. до н. э.

«Роджер Янг» летал с одним взводом мобильной пехоты на борту, и мы жили в страшной тесноте. «Тур» возил шесть взводов, а при необходимости мог взять еще столько же – количество труб позволяло выбросить всю эту толпу в два приема. К счастью, во время моей стажировки этого не случилось, служба проходила в нормальных бытовых условиях – в коридорах и десантных трюмах не висели койки, питались мы не посменно, дышали не поочередно и не получали от неловкого соседа локтем в глаз.

Для транспортировки такого многочисленного и полностью оснащенного войска кораблю требуется огромная скорость и грузоподъемность. «Тур» мог пересечь в любом направлении федеративный космос и проникнуть почти на всю глубину в пространство жуков. На черенковской тяге он развивает скорость 400 Майков и больше – скажем, расстояние от Солнца до Капеллы, а это сорок шесть световых лет, за шесть недель.

Разумеется, в сравнении с линкором или пассажирским лайнером шестивзводный транспорт невелик. Этот корабль – плод компромисса. Мобильная пехота предпочитает быстрые корветы, вмещающие один десантный взвод и обеспечивающие маневренность в любой операции. Если бы выбор зависел от флотского начальства, мы бы располагали только громоздкими полковыми транспортами. У корвета почти такой же экипаж, как и у монстра, возящего целый полк. Конечно, громадному кораблю нужно больше уборщиков и ремонтников, но с их задачами справляются и солдаты. Черная работа ленивой пехтуре только на пользу, не все же ей пузо набивать, бока отлеживать да пуговицы надраивать.

Это у флотских на языке, а на уме кое-что порадикальней: армия устарела, ее пора упразднить.

Официально такое мнение не высказывается, но затроньте эту тему в разговоре с любым офицером космофлота в базе – вот уж наслушаетесь! Эта публика убеждена, что может ввязаться в любую войну, выиграть ее, захватить любую планету и удерживать ее собственными силами, пока дипломатический корпус не закрепит успех.

Ну допустим, это не пустая бравада. Новейшие игрушки флотских запросто сотрут планету с лица неба – на моих глазах такого не происходило, однако нет причин не верить. Может, я и правда устарел, как тираннозавр рекс. Но я себя ископаемым не ощущаю, и мы, обезьяны, справляемся там, где бессильны самые новомодные корабли. Не сомневайтесь: когда правительству нужен гарантированный успех, оно посылает нас.

Может, и хорошо, что ни флот, ни мобильная пехота не обладают правом решающего голоса. Офицер не получит звезды небесного маршала, если не пройдет через должности командира полка и командира флагманского корабля. Продуби свою шкуру в мобильной пехоте, а потом получи флотское звание, как планировал, должно быть, наш малыш Бэрди. Или стань пилотом-астрогатором, а затем отправляйся в лагерь имени Карри – вот тогда я тебя послушаю со всем уважением.

«Тур», как и большинство транспортов, имел смешанный экипаж. И я – подумать только! – получил право бывать севернее «тридцатки». Переборка, отделяющая дамскую территорию от владений грубиянов, вынужденных бриться, не обязательно обозначена номером тридцать, но в силу традиции она так называется на всех кораблях с разнополым личным составом. За ней расположена кают-компания, а дальше – женские помещения.

На «Туре» кают-компания служила также столовой для женщин-рядовых (они ели в первую смену, мы – во вторую), а между приемами пищи делилась перегородкой на комнату отдыха для их рядового состава и салон для женщин-офицеров. Мужской офицерский салон назывался «игральным залом», он примыкал к «тридцатке».

Помимо того очевидного факта, что высадкой и эвакуацией десанта занимаются лучшие пилоты (то есть женщины), есть очень важная причина для включения в экипажи транспортов представительниц прекрасного пола: они хорошо влияют на боевой дух солдат.

Традиции традициями, но человек – существо слабое. А его выбрасывают из корабля на чужую планету, и запросто может случиться так, что вернется он мертвым или искалеченным. Если логически рассуждать, разве это не глупость несусветная? Но ведь кто-то должен отправляться к черту в пекло, и хорошо, если он осознает необходимость своей борьбы. А еще лучше, если эта необходимость – реальная, живая, дышащая – постоянно напоминает о себе.

На корабле со смешанным экипажем крайнее, что слышит пехотинец перед высадкой (а иногда и крайнее, что он слышит в своей жизни), – это женский голос, желающий ему удачи. И если вам такая практика кажется бесполезной, то вряд ли вы принадлежите к роду человеческому.

На борту «Тура» служили пятнадцать офицеров флота – восемь женщин и семеро мужчин. Офицеров мобильной пехоты было восемь, и я рад упомянуть, что входил в это число. Не скажу, что в ШКО поступил ради возможности проходить сквозь тридцатую переборку, но привилегия завтракать, обедать и ужинать в женском обществе вдохновила меня куда сильнее, чем любая прибавка к жалованью.

Председательствовала в кают-компании командир корабля, мой начальник капитан Блэкстоун был вице-председателем, и не в силу своего звания; трое флотских превосходили его рангом. Дело тут скорее в должности: командир штурмового подразделения де-факто главнее всех, кроме шкипера.

Трапеза всегда представляла собой ритуал. Дождавшись в игральном зале положенного времени, мы входили следом за капитаном Блэкстоуном и становились позади стульев. Появлялась шкипер в сопровождении дам, и, когда она достигала торца стола, Блэкстоун кланялся и приветствовал: «Госпожа председатель… леди…» Она же отвечала: «Господин вице… джентльмены…» И мужчина, стоявший справа от женщины, помогал ей сесть.

При всей своей официальности эта процедура подчеркивала, что прием пищи в кают-компании – мероприятие светское, а не военное. Но присутствующие обращались друг к другу по званиям или должностям, разве что самые младшие флотские офицеры и я, единственный из комсостава мобильной пехоты, были «мистерами» и «мисс». Было, однако, одно исключение, которое сбило меня с толку.

Впервые оказавшись в кают-компании, я услышал, как Блэкстоуна кто-то назвал «майором», хотя погоны тот носил капитанские. Позже я узнал: если на военном корабле служат два капитана, то армейского условно повышают в звании. Величать его титулом, предназначенным исключительно для монарха? Это просто немыслимо! Флотского же капитана, если он не шкипер, называют «коммодором» – притом что шкипер может быть всего-навсего лейтенантом.

Считая этот обычай нелепым, офицеры мобильной пехоты соблюдают его только в кают-компании, в своих же отсеках даже не вспоминают о нем.

За стол мы усаживались строго по субординации: у торца – шкипер, у другого – комполка. Справа от Блэкстоуна – самый младший из мичманов, справа от шкипера – я. Мне было очень приятно сидеть напротив юной и необыкновенно хорошенькой мичманши. Увы, четко распланированный и строго контролируемый ритуал не дал мне шанса узнать хотя бы ее имя.

Я был в курсе, что мне, самому младшему по званию из мужчин, полагается сидеть рядом со шкипером, но меня не предупредили, что я еще и обязан ее усадить. И вот она стоит и ждет, и никто не опускается на стул, пока младший инженер-механик не пихает меня локтем. Ох и покраснел же я! Так страшно не срамился, пожалуй, с детского сада. На мое счастье, капитан Йоргенсон вела себя как ни в чем не бывало.

Когда шкипер вставала, это означало конец трапезы. Она всегда была достаточно деликатна и лишь один-единственный раз при мне провела за столом считаные минуты. Капитану Блэкстоуну это жутко не понравилось. Встать-то он встал, но бросил ей вдогонку:

– Капитан!

Она остановилась:

– Да, майор.

– Капитан, не могли бы вы распорядиться, чтобы моих офицеров и меня обслужили в игральном зале?

– Разумеется, сэр, – холодно ответила Йоргенсон.

Нас покормили, вот только ни один флотский офицер не составил нам компанию.

А в следующую субботу шкипер воспользовалась своим правом и проинспектировала вверенное ей подразделение мобильной пехоты. Надо сказать, капитаны транспортов делали это крайне редко. Да и Йоргенсон лишь прошлась вдоль строя, ничего не сказав. Ее нельзя было упрекнуть в чрезмерной придирчивости, и она очень даже мило улыбалась, когда не приходилось быть строгой.

Капитан Блэкстоун поручил второму лейтенанту Грэму по прозвищу Рыжик хоть шкуру с меня спустить, но добиться успехов в математике. Как-то прознав об этом, Йоргенсон предложила свои услуги. Ежедневно после обеда я проводил час в ее кабинете, решая задачки и получая выволочки за плохо сделанное «домашнее задание».

Наши шесть взводов составляли две роты, а те – полубатальон. В походах им командовал капитан Блэкстоун, номинально – командир четвертой роты, «мерзавцев Блэки». Комбатом официально являлся майор Ксера, летевший с другим полубатальоном, то есть с первой и второй ротами, на «Нормандском побережье», систершипе «Тура». А лететь майор мог за полнеба от нас, пересылая кэпу Блэки сообщения и распоряжения. Полный батальон он возглавлял лишь в боевых операциях с участием обоих кораблей. В прочих же ситуациях наш капитан получал распоряжения напрямую от командования флота, дивизии или базы, и у Блэки всегда был под рукой флот-сержант, сущий волшебник, который здорово упрощал работу и помогал управлять в бою и ротой, и полубатальоном.

У армии, рассеянной на многие световые годы и путешествующей на сотнях кораблей, очень непростая административная жизнь. Я летал на старине «Вэлли-Фордже», потом на «Роджере Янге», а теперь на «Туре» и все это время числился в одной и той же части, в третьем полку («баловни-любимцы») первой дивизии («Полярная звезда») мобильной пехоты. В операции «Жучиный дом» участвовал третий полк двухбатальонного состава, но я его не увидел во всей полноте. В поле моего зрения попали только рядовой первого класса Бамбургер и орава жуков.

В рядах «баловней-любимцев» я мог бы получить офицерское звание, заматереть и дотянуть до пенсии, так ни разу и не встретившись с нашим комполка. У «хулиганов» был ротный, но он летал с первым взводом – с «шершнями» – на другом корвете. Я даже его фамилии не знал, пока не увидел ее на бланке моего направления в ШКО.

У нас есть легенда о потерянном взводе. Пока он находился в санаторно-курортном учреждении, его корвет вывели в резерв, ротного повысили в звании, другие взводы раскидали по разным транспортам. Я не в курсе, как сложилась судьба командовавшего тем взводом лейтенанта, но знаю, что офицеров часто выдергивают из СКУ до срока, – теоретически их положено заменять, но сменщики всегда в дефиците.

Говорят, целый местный год взвод расслаблялся в злачных заведениях на Черчилль-роуд, пока начальство не хватилось пропажи.

Байка, конечно. Хотя чего только не бывает на свете.

На моих служебных обязанностях у «мерзавцев Блэки» сильно сказывалась хроническая нехватка офицеров. В мобильной пехоте командиров меньше, чем в любом известном истории роде войск, и это обусловлено спецификой нашего «дивизионного клина». «Дивизионный клин» – выражение из военного жаргона, у него простой смысл. Допустим, в вашем распоряжении десять тысяч солдат. Сколько из этого числа сражаются на переднем крае? И сколько чистят картошку, водят грузовики, считают гробы и заполняют бумаги?

В мобильной пехоте дерутся все десять тысяч.

В войнах двадцатого века участвовали огромные армии, где на десять тысяч бойцов порой приходилось семьдесят тысяч «обслуги». Это научный факт.

Не спорю, без помощи флота мы бы не смогли добраться до поля боя. Однако даже на корвете ударное подразделение мобильной пехоты как минимум втрое больше, чем его экипаж. Еще для нашего обеспечения и обслуживания привлечены гражданские. В любое время порядка десяти процентов личного состава нашего корпуса находятся в СКУ, и некоторое количество каппехов, лучших из лучших, по ротации отправляются в учебки для несения инструкторской службы.

Буквально горстка мобильных пехотинцев занимается бумажной работой, и при встрече с таким столоначальником вы обязательно убедитесь, что у него некомплект рук, или ног, или чего-нибудь еще. Вояки вроде сержанта Хо и полковника Нильсена добровольно в отставку не уходят, и прекрасно, что такие люди у нас есть, – иначе пришлось бы держать здорового офицера или солдата на рутинной работе, требующей боевого духа, но не физического совершенства. Наши славные калеки делают то, что не по силам гражданским, – будь иначе, вместо них трудились бы вольнонаемные. Гражданский, он как тот рак на безрыбье. Не для всякой работы годен. Бывают и рукастые, и головастые, но откуда им взять боевой дух? Это редкий товар, и за деньги его не купишь.

Весь боевой дух, что есть у нас, мы используем с максимальной пользой. В истории человечества мобильная пехота – самая маленькая армия относительно населения, которое она защищает. Мобильного пехотинца нельзя добыть ни за деньги, ни по призыву, ни по принуждению. Его даже не удержать в строю, если захочет уйти. Он может скиснуть за полминуты до десантирования и отказаться от посадки в капсулу, и его за это не расстреляют, а всего лишь уволят без права голосовать на выборах.

В школе кандидатов в офицеры нам рассказывали об армиях, в которых с солдатами обращались как с рабами на галерах. Но мобильный пехотинец – свободный человек, и то, что им движет, находится у него внутри. Он уважает себя и нуждается в уважении товарищей по оружию. Он гордится тем, что сражается в их рядах.

Это моральное состояние бойца. Это дух войскового единства.

Работают все, и воюют все. Вот он, корень нашего боевого духа. В мобильной пехоте бесполезно хлопотать, подмазывать и тянуть за ниточки, чтобы устроиться на теплое и безопасное местечко, – таких местечек для нас не существует. Конечно, каппех своего не упустит. Любой салага, имеющий хоть каплю мозгов, изобретет причину не драить переборку или не грузить припасы. Сачковать – древнее право солдата.

Все теплые и безопасные местечки заняты гражданскими. А сачок-пехотинец в десантном трюме твердо знает: в бой пойдут все, от рядового до генерала. Пусть не сегодня, пусть в световых годах отсюда – без разницы. Важно лишь то, что никто не останется на борту. Поэтому в капсулу он забирается с легким сердцем, хоть и не всегда осознает причину своего оптимизма.

И если однажды мобильная пехота откажется от этого принципа, долго ей не протянуть. Ведь нас удерживает вместе одна-единственная идея. Да, она крепче стали, но стоит ей дать малейшую трещину, и прощай, волшебная прочность.

Только благодаря закону «работают все, и воюют все» наш род войск обходится столь малым количеством офицеров.

Я все это знаю не потому, что специально интересовался. Просто как-то на занятии по военной истории задал глупый вопрос и нарвался на задание, которое потребовало перечитать кучу книг, от «Записок о Галльской войне» Цезаря до «Крушения Золотой Гегемонии» Циня.

Возьмем дивизию мобильной пехоты в полном составе (конечно, таковой она бывает исключительно на бумаге) – сколько там офицеров? Приданные подразделения из других родов войск не учитываем: они воюют редко и кадровый состав там другой. Например, обладатели особых талантов, зачисляемые в службу логистики и связи, поголовно получают офицерские звания. И если такой везунчик – мнемонист, телепат, сенситив – радуется, когда я отдаю ему честь, то и я радуюсь: его ценность гораздо выше моей, и мне не принести столько же пользы, проживи я хоть двести лет. Или возьмем кинологическую службу. Там пятьдесят процентов – офицеры, зато все «нижние чины» – неопсы.

Никто из этих приданных не имеет отношения к нашей организационно-штатной структуре, так что давайте рассмотрим только нас, обезьян, и то, что нами движет.

Полнокровная дивизия – это десять тысяч восемьсот солдат в двухстах шестнадцати взводах, которыми командуют лейтенанты. Три взвода – рота, во главе роты – капитан; всего капитанов семьдесят два. Четыре роты – батальон; для батальонов требуется восемнадцать майоров или подполковников. Шесть полков с шестью полковниками сведены в две-три бригады. Бригадами командуют генерал-майоры, а на самом верху стоит генерал-полковник.

Получается триста семнадцать офицеров. А весь штат – одиннадцать тысяч сто семнадцать человек. За штатом никого не держат, каждый офицер – на командной должности. Всего офицеров три процента. Но это в идеале. На самом деле большинством взводов командуют сержанты, а офицер зачастую и швец, и жнец, и на дуде игрец. Ведь штабную работу тоже кто-то должен выполнять.

У каждого взводного есть свой «штаб» – замкомвзвода. При необходимости взводный может обойтись без своего «замка», а «замок» – без взводного. А вот генералу без штаба никак, очень уж много народу пляшет под его дуду. В дивизии должен быть большой планирующий штаб и маленький – боевой. Офицеров всегда не хватает, поэтому планирующий штаб состоит из командиров подразделений, летающих на флагманском транспорте, а выбирают на такие должности лучших знатоков математической логики. На грунте эти люди занимаются своими подразделениями. Генерал высаживается вместе с боевым штабом и небольшой свитой из бывалых и толковых каппехов. Их задача – оберегать процесс управления боем от грубого чужого вмешательства. Иногда им это удается.

Помимо вынужденного участия в штабной деятельности, любое подразделение крупнее взвода должно иметь заместителя командира. Но офицеры вечно в дефиците, поэтому мы обходимся тем, что есть. Чтобы заполнить все необходимые командные должности и снять с начальников дополнительную нагрузку, надо иметь в дивизии пять процентов офицеров; мы же располагаем только тремя.

В прошлом многие армии, вместо этого пятипроцентного оптимума, производили в офицеры десять процентов своего личного состава, а то и пятнадцать. Иногда и до двадцати доходило, как ни абсурдно выглядит такая цифра. Звучит как байка, но в двадцатом веке такое не было редкостью. Но что это за армия, в которой офицеров больше, чем капралов? А унтеров больше, чем рядовых? Да она изначально обречена на поражения, если только история нас чему-то учит. Раздутый штат, избыточные инстанции, заорганизованность – все это вредит боеспособности. Чем больше такого балласта, тем меньше солдат, которые действительно будут воевать.

Офицеры, которые не командуют боевыми подразделениями, чем они занимаются?

Разумеется, всякой ерундой. Заведующий офицерским клубом, ответственный за моральное состояние личного состава, специалист по связям с общественностью, начальник отдела санаторно-курортного обеспечения, инструктор по физической подготовке, начальник транспортной службы, военный юрист, капеллан, помощник капеллана, младший помощник капеллана, дежурный по тому или сему… Даже комендант детсада!

В мобильной пехоте такие обязанности распределяются между боевыми офицерами. Если же работа требует полноценной должности, та будет введена – и пехотинец на ней справится лучше и обойдется дешевле, чем гражданский специалист, не говоря уже о том, что наем штатских – деморализующий фактор для бойца.

В двадцатом веке «кабинетные гусары» настолько расплодились в одной из великих держав, что пришлось вводить специальные знаки различия для настоящих офицеров, командовавших войсками в бою.

По ходу войны росла нехватка офицеров, поскольку в командном составе всегда был высок процент потерь. К тому же в мобильной пехоте никогда не практиковалось производство в офицеры только ради заполнения вакансий. Каждое военное училище за определенный срок выпускало определенное число офицеров, и повысить эту квоту, не понизив одновременно качества подготовки, было невозможно. Нам на «Туре» полагалось тринадцать офицеров: шесть командиров взводов, двое ротных, два замкомроты, командир полубатальона, его заместитель и адъютант.

А было всего лишь шесть… не считая меня.

Вот как выглядело управление нашего штурмового полубатальона:

Командир п/б – кап. Блэкстоун («швец»)

Помощник командира п/б – флот-сержант

Рота «С», «росомахи Уоррена» – 1-й л-т Уоррен

1-й взв. – 1-й л-т Байонн

2-й взв. – 2-й л-т Сукарно

3-й взв. – 2-й л-т Н’гам

Рота «D», «мерзавцы Блэки» – кап. Блэкстоун («жнец»)

1-й взв. – 1-й л-т Сильва, госп.

2-й взв. – 2-й л-т Хорошен

3-й взв. – 2-й л-т Грэм

Я бы служил под началом у лейтенанта Сильвы, не отправься он в день моего прибытия на лечение – что-то с мышечными спазмами. Но это вовсе не означает, что его взвод должен был достаться мне в наследство. Временный третий лейтенант не рассматривался как потенциальная замена. Капитан Блэкстоун мог отдать меня в подчинение лейтенанту Байонну, а на первый взвод поставить сержанта или даже «поиграть на дуде», то есть самому возглавить взвод.

Вообще-то, был и сержант, и «дуда», и я во главе первого взвода «мерзавцев». У «росомах» капитан позаимствовал лучшего сержанта на роль полубатальонного штабника, а своего флот-сержанта сделал замком в первом взводе, то есть понизил в должности на две ступеньки. Потом капитан Блэкстоун очень доходчиво мне объяснил: в штате воинской части я теперь фигурирую в качестве взводного, а на самом деле командуют взводом сам Блэки и флот-сержант.

Смогу ли я двигаться дальше – это будет зависеть от качества моей службы. Мне даже позволят управлять взводом в бою – до первой жалобы ротному от взводного сержанта.

А что, все правильно. Взвод – мой, пока я держу его в руках, а если не справлюсь, меня отодвинут, и так будет лучше для всех. По крайней мере нервы сохраню – им не на пользу сомнения в том, что мое командование приведет к победе, а не к разгрому.

К работе я отнесся со всей ответственностью, ведь это был мой первый взвод, пусть даже номинально. Но я тогда еще не умел делегировать полномочия. В первую неделю среди рядовых я провел куда больше времени, чем нужно было для пользы дела. Наконец меня вызвал Блэки:

– Сынок, чем ты там занимаешься, а?

Я неловко ответил, что стараюсь подготовить взвод к операции.

– Да неужели? А ничего, что результат обратный? Ты расшевелил диких пчел в дупле. Я тебе лучшего сержанта в Корпусе дал – не догадываешься для чего? Вот что, ступай к себе в каюту, там есть крючок, повиси на нем… А когда просигналят «К бою готовсь!», замок тебе передаст взвод, настроенный, как скрипка маэстро.

– Как прикажет капитан, – мрачно ответил я.

– Теперь второй пункт: не выношу, когда офицеры ведут себя точно затурканные кадеты. В моем присутствии чтобы без этих дурацких обращений в третьем лице, прибереги их для генералов и шкипера. Грудь выпячивать и каблуками щелкать тоже ни к чему. Офицер должен быть всегда расслаблен.

– Ясно, сэр.

– Пункт третий: на этой неделе ты сказал «сэр» в последний раз. Козырять тоже не надо. Сними с лица кислую кадетскую мину и надень улыбку.

– Да, с… Хорошо.

– Вот так-то лучше. Ну-ка, прислонись к переборке. Почешись, зевни. Ты живой человек, а не оловянный солдатик.

Я попробовал… и глупо ухмыльнулся, убедившись, как непросто избавиться от укоренившейся привычки. Оказывается, стоять прислонившись к стенке куда трудней, чем тянуться в струнку. Капитан Блэкстоун следил за моими потугами.

– Тренируйся, – сказал он. – Офицер не должен выглядеть испуганным или напряженным – это заразно. А теперь скажи-ка, Джонни, в чем нуждается твой взвод. Про пустяки не надо, мне неинтересно, во всех ли шкафчиках уставное количество носков.

Я лихорадочно зашевелил мозгами:

– Гм… Известно ли вам, что лейтенант Сильва собирался дать Брамби сержанта?

– Известно. Твое мнение?

– В личном деле отмечено, что вот уже два месяца Брамби исполняет обязанности командира секции. Никаких нареканий.

– Я имел в виду рекомендацию.

– Да, с… Виноват. Я не видел, как он работает на грунте, поэтому не могу оценивать объективно. В десантном трюме все герои. Но я считаю так: он слишком давно на временной должности и теперь нельзя его опустить на предыдущую ступеньку. Надо либо дать Брамби перед высадкой третий шеврон, либо по возвращении отправить его в ППП[8]. Причем как можно скорее.

– Ох и щедрый же третий лейтенант пошел, – проворчал Блэки. – Моими «мерзавцами» разбрасываться…

Я залился краской:

– И все же это слабое звено во взводе. Нужно повысить Брамби или отослать с первым же встречным транспортом, не возвращая на прежнюю должность. Иначе парень скиснет, и от него будет мало проку. Не можем дать шеврон – значит, надо перевести. Для Брамби это не унижение, а реальный шанс стать сержантом в другой команде. Здесь же – тупик.

– В самом деле? – Если Блэки и иронизировал, то лишь самую малость. – Ладно, спасибо за столь компетентный анализ. А теперь напряги-ка дедуктивное мышление и объясни мне, почему лейтенант Сильва не отправил Брамби в ППП три недели назад, когда мы встали на орбиту Заповедника.

Я поразмыслил над услышанным. Решив расстаться с подчиненным, командир должен это сделать при первой же возможности и без предупреждения. Наставление утверждает, что так будет лучше для всех: и для начальника, и для переводимого, и для подразделения.

Я медленно проговорил:

– Капитан, в то время лейтенант Сильва уже болел?

– Нет.

У меня сложилась картинка.

– Капитан, я предлагаю безотлагательно повысить Брамби.

У Блэкстоуна взлетели брови.

– Минуту назад ты предлагал от него избавиться как от балласта.

– Не совсем так. Я говорил: или-или, но сам не знал, какой вариант правильный. А теперь знаю.

– Продолжай.

– Очевидно, лейтенант Сильва толковый командир…

– Толковый? Ха! К твоему сведению, в «Форме тридцать один» у нашего Шустрого Сильвы по всем позициям одинаковая аттестация: «Отлично. Рекомендуется к повышению».

– Что он толковый, понятно хотя бы потому, – продолжал я, – что мне достался хороший взвод. Почему такой компетентный офицер не повысил подчиненного? Причины могут быть самые разные, но с сомнениями Сильвы, изложенными в письменном виде, я не ознакомлен. Если он не порекомендовал произвести Брамби в сержанты, то, по логике, не хочет держать его в команде. Следовательно, должен был убрать его с корабля при первой возможности. Но не убрал. Получается, он все-таки собирался повысить Брамби. Но мне непонятно, почему он не сделал этого три недели назад, чтобы на Заповеднике парень носил три шеврона.

Капитан ухмыльнулся:

– Это потому, что ты не считаешь меня толковым офицером.

– Сэр?.. Виноват.

– Не важно. Ты понял главное – «Кто малиновку убил», и я не жду от желторотого кадета, что он мигом постигнет секреты нашей кухни. Слушай, сынок, и мотай на ус. Пока не закончится война, никого не повышай на пути к базе.

– Гм… Почему, капитан?

– Ты сказал, если не повысить Брамби, то надо отправить его в ППП. Но ведь если бы мы его повысили три недели назад, ему бы пришлось там побывать. А знаешь, какие хваткие ребята в отделе младшего комсостава? Загляни в папку с разнарядками – от нас требуют двух сержантов для инструкторской службы. Но у меня нехватка личного состава – взводный сержант отбыл в ШКО, место бак-сержанта вакантно, – так что я вправе отказаться. – Он недобро осклабился. – Сынок, это грязная война – твои же товарищи по оружию так и норовят умыкнуть у тебя лучшие кадры. – Капитан вынул из стола два листа бумаги. – Читай.

Сначала я прочел служебную записку Сильвы, он предлагал капитану Блэки произвести Брамби в сержанты. На ней стояла дата месячной давности. Второй лист – свидетельство о присвоении звания – капитан подписал на следующий день после нашего отлета с Заповедника.

– Устраивает? – спросил он.

– А? Ну да, конечно!

– Я ждал, когда ты найдешь во взводе слабое звено и объяснишь мне, что нужно делать. С задачей ты справился, хотя опытный офицер разобрался бы куда быстрее, просмотрев штатное расписание и личные дела. Не расстраивайся, опыт – дело наживное. Давай-ка напиши мне служебную записку, как Сильва, и поставь вчерашнее число. Через взводного сержанта передай Брамби, что ты его представил к третьему шеврону, а Сильву не упоминай. Будто мы не знали, что лейтенант уже давно решил повысить парня. А я, когда выдам Брамби свидетельство, сообщу, что оба командира рекомендовали его независимо друг от друга, ему будет приятно. Вопросы?

– Есть вопрос… Не по организации… Если только лейтенант Сильва не планировал повысить Найди, зама Брамби. В этом случае нам бы стоило дать ланс-капрала кому-нибудь из рядовых первого класса. Тогда бы появилась возможность повысить четырех рядовых до первого класса – три вакансии уже есть. Я не знаю, стараетесь ли вы держать штат полностью укомплектованным.

– Может выйти так, – мягко заговорил Блэки, – что кое-кто из этих парней недолго будет радоваться повышению. Позволь напомнить: мы, «мерзавцы Блэки», не повышаем рядового до первого класса, пока он не побывает в бою. Реши вопрос с твоим взводным сержантом и дай мне знать. Это не горит… так что заходи сегодня вечером, в любое время до отбоя. Что-нибудь еще?

– Да… Капитан, мне не нравится ситуация со скафандрами.

– И мне она не нравится. И всем взводам.

– Насчет других взводов не знаю, скажу за мой. У нас пять новых скафандров для салаг, четыре только что из ремонта, два на этой неделе списаны, ждем замену со склада. Не представляю, как Кунья и Наварра успеют разогреть такую уйму. А ведь у них еще сорок один скафандр на плановом тестировании, и уложиться надо в расчетный срок. Даже если не возникнут новые проблемы…

– Обязательно возникнут – по-другому не бывает.

– Да, капитан. Но только на разогрев и отладку нужно двести восемьдесят шесть человеко-часов плюс сто двадцать три – на регламентную проверку. А времени всегда уходит больше.

– И что же, по-твоему, можно сделать? Если другие взводы управятся раньше срока, они вряд ли откажутся тебе помочь. В чем я лично сомневаюсь. И не вздумай просить помощи у «росомах». Скорее всего, это нам придется им помогать.

– Э-э-э… Капитан, мне сложно понять, как вам видится ситуация со скафандрами, тем более что вы приказали лишний раз не соваться в расположение взвода. Но в бытность мою капралом я занимал должность помощника сержанта, ответственного за вооружение и экипировку.

– Продолжай.

– Может, и не совсем по праву занимал – я ведь не учился на спеца по матчасти. Но тот сержант был мною доволен, и, если разрешите, я возьму на себя разогрев новых скафандров или отладку старых, а у Куньи и Наварры появится время для возникающих проблем.

Блэки откинулся в кресле:

– Сынок, я тщательнейшим образом изучил наставления… и нигде не прочел, что офицеру нельзя пачкать руки. – Ухмыльнувшись, он добавил: – Об этом я упоминаю по той единственной причине, что кое-кто из молодых джентльменов, побывавших здесь, пытался спорить, апеллируя к этим наставлениям. Ладно, найди себе комбинезон – не обязательно марать форму заодно с руками. Ступай в корму, сообщи взводному сержанту насчет Брамби и вели подумать, кем заполнить дыры, если я соглашусь с твоим предложением. Еще скажи, что ты теперь по уши в матчасти, все остальное – на нем. Появятся вопросы – пусть идет к тебе в оружейку. Не упоминай, что я тебя консультировал, просто распорядись. Понятно?

– Так точно, с… Да, понятно.

– Вот и хорошо. Приступай. Будешь проходить через игральный зал, передай мое почтение Рыжику, и пусть он сейчас же тащит сюда свою ленивую тушу.

Следующие две недели я трудился, как никогда в жизни. Даже в учебке не приходилось так круто вкалывать.

На обслуживание матчасти я тратил десять часов в сутки. Какое-то время уделял математике – отказаться от занятий со шкипером было невозможно. Завтрак, обед и ужин – еще полтора часа. Плюс минимальное жизнеобеспечение: бритье, мытье, застегивание пуговиц, беготня за корабельным оружейником – за десять минут до построения он наконец откроет прачечную и позволит забрать чистые мундиры. (На флоте действует неписаный закон: хозяйственный отсек, в который тебе надо срочно попасть, должен быть на замке.) Обход постов, строевой смотр, проверка жилых помещений и прочая рутина – это еще час.

Ко всему прочему я был «Джорджем». В каждой части имеется «Джордж», самый младший офицер для самых разных поручений. Физподготовка, почтовая цензура, спортивное судейство, обеспечение учебного процесса, помощь в заочном образовании, досудебное расследование воинских преступлений, касса взаимопомощи, вещевой склад, хранение секретной документации, дежурство по солдатской столовой и так далее, до умопомрачения.

Таким «Джорджем» был Рыжик Грэм, пока не скинул на мои плечи весь этот груз. Не скажу, что он здорово обрадовался, когда я потребовал натуральной инвентаризации всего, что собираются на меня повесить. Он даже высказал предположение, что если я не соглашусь уступить просьбе полноценного офицера, то меня заставит образумиться прямой приказ. Тут я сделал каменное лицо и заявил: приказ будет принят только в письменном виде и вместе с заверенной копией – ее я передам командиру части, оставив оригинал себе.

Рыжик побушевал, но сдался – даже среди вторых лейтенантов не найдется глупца, способного писать такие приказы. Я не злорадствовал – с Рыжиком мы делили каюту, и он помогал мне с математикой. Тем не менее инвентаризация была проведена чин чином. Лейтенант Уоррен отругал меня за дурацкий формализм, но открыл сейф и дал мне проверить секретные материалы. Капитан Блэкстоун открыл сейф без комментариев – я так и не понял, одобряет он мою затею или осуждает.

Секретные материалы были в порядке, чего нельзя сказать о наличном имуществе. Бедняга Рыжик! Он-то в свое время подписал акт без проверки, а его предшественник не просто отбыл, а погиб. Рыжик провел бессонную ночь (впрочем, я тоже), а утром пошел к Блэки каяться.

Капитан устроил ему зверскую выволочку, затем прошелся по списку недостающего имущества и нашел способ списать большую часть как «утраченное в ходе боевых действий». Теперь недостача составляла жалованье Рыжика за несколько дней, но Блэки оставил его материально ответственным и таким образом отодвинул выплату недостачи на неопределенное будущее.

Не буду сгущать краски и утверждать, что обязанности «Джорджа» доставляли только головную боль. При мне не случилось ни одного суда – в хорошей боевой части их и не бывает. Цензурировать почту не приходилось – корабль шел на черенковской тяге. По той же причине не открывалась касса взаимопомощи. Физподготовку я доверил Брамби. Судействовал на состязаниях от случая к случаю. Особенно мне нравилось дежурство по столовой: я утверждал меню и иногда инспектировал камбуз, то есть, проработав допоздна в оружейке, прямо в комбинезоне заходил к поварам и выпрашивал сэндвич. Помощь заочникам подразумевала бумажную возню, поскольку довольно многие, несмотря на войну, продолжали учиться, но тут я «делегировал полномочия» моему взводному сержанту и его писарю, рядовому первого класса.

Тем не менее обязанности «Джорджа» съедали ежесуточно порядка двух часов. Очень уж много их было, этих обязанностей.

Давайте посмотрим, из чего складывались мои сутки. Десять часов – на работу со скафандрами, три – на математику, полтора – на прием пищи, час – на личные надобности, час – на заботы о взводе, два – на хлопоты «Джорджа», восемь – на сон, итого двадцать шесть с половиной часов.

Между тем мы даже не жили по времени Заповедника, где в сутках двадцать пять часов. Уже в момент старта перешли на гринвичский стандарт и универсальный календарь.

Так что справляться с работой я мог только за счет сна.

Однажды примерно в час ночи, когда я корпел над математикой, в игральный зал вошел Блэкстоун. Я сказал:

– Добрый вечер, капитан.

– Ты, наверное, хотел сказать «доброе утро», сынок. Что с тобой, уж не прихворнул ли? Бессонница?

– Нет, все в порядке.

Он взял со стола кипу бумаг, полистал и проворчал:

– А что, сержант не может заняться твоей канцелярией? Иди спать.

– Капитан, но…

– Отставить. Сиди. Джонни, я хочу с тобой поговорить. Заметил, ты здесь по вечерам не появляешься. Как ни пройду мимо твоей каюты – ты за столом. А когда сосед укладывается, ты перебираешься сюда. В чем дело?

– Ну… просто времени не хватает.

– Его всем не хватает. Что со скафандрами?

– Все отлично. Думаю, успеем.

– Я тоже так думаю. Сынок, надо иметь чувство меры. У тебя две основные обязанности. Первая – обеспечить исправность экипировки твоего взвода, и с этим ты справляешься. О самом взводе не беспокойся – на это у тебя есть мое разрешение. Вторая обязанность, не менее важная, – самому быть готовым к бою. А с этим у тебя плохо.

– Я готов, капитан.

– Не мели чепухи! Ты недосыпаешь и не занимаешься физо. Разве так готовятся к высадке? Сынок, тебе предстоит управлять в бою взводом, ты должен быть в отличной форме. С этого дня ты тренируешься: с восемнадцати тридцати до двадцати ноль-ноль. В одиннадцать вечера по «отбою» – в койку. И если не уснешь за четверть часа две ночи подряд, обратишься к врачу. Это приказ.

– Ясно, сэр.

Переборки будто сдвинулись, резко сократив мое жизненное пространство, и я в отчаянии взмолился:

– Капитан, как я могу отбиваться в одиннадцать – и все успевать?

– Значит, не будешь успевать. Сынок, я же говорю: нужно иметь чувство меры. Ну-ка, расскажи, как ты расходуешь день.

Я рассказал. Блэкстоун кивнул:

– Так я и думал. – Он поднял лист с моим домашним заданием по математике, сунул его мне под нос. – Взять хотя бы это. Похвально, что хочешь подтянуть математику. Но зачем так упахиваться перед операцией?

– Я думал…

– А что тут думать? У тебя четыре перспективы, и благополучное завершение стажировки – только одна из них. Во-первых, не исключено, что ты купишь ферму. Во-вторых, есть шанс получить ранение и отправиться в почетную отставку. В-третьих, можно остаться целым и невредимым, но заполучить в «Форму тридцать один» плохую отметку от экзаменатора, то бишь от меня. Именно на это ты сейчас и нарываешься. Сынок, с красными от недосыпания глазами и вялыми от сидячей жизни мышцами ты не будешь допущен к высадке. Четвертый вариант: ты берешь себя в руки… Только в этом случае я рискну и позволю тебе командовать взводом на грунте. Надеюсь, ты покажешь лучший результат с тех пор, как Ахилл рубился с Гектором, и я одобрю твое производство. Кстати, только в этом случае тебе придется сдавать математику. Ею займешься по пути домой – если жив останешься. Со шкипером я договорюсь. От прочих второстепенных обязанностей ты с этой минуты свободен. Не научишься делать самое главное в первую очередь, ничего не добьешься в жизни. Иди спать.

Через неделю состоялось рандеву. Выскочив из черенковского пространства, мы остаток пути преодолели накатом на околосветовой скорости. Корабли эскадры тем временем обменивались сигналами. Нам прислали инструкции, решение на бой, задачи и приказы – текст размером с добрый роман. Но не велели прыгать.

То есть мы примем участие в операции, но это будет что-то вроде увеселительной прогулки – нас, как господ, покатают в уютных эвакуационных шлюпках. А что еще остается, если Федерация уже выполнила нашу работу? Вторая, третья и пятая дивизии мобильной пехоты заняли территорию, и обошлось им это недешево.

Приобретенная «недвижимость» выглядела не сказать что впечатляюще. Планета П меньше Терры, гравитация на ее поверхности – 0,7 стандартной. Это почти сплошь океан, вроде нашего Северного Ледовитого, и скалы с лишайниковой флорой; фауна же вообще не заслуживает упоминания. Воздух годился бы для дыхания, не будь он отравлен закисью азота; да и озона в нем слишком много. Континент – один-единственный, размером с пол-Австралии, и еще обильная россыпь бесполезных островов. Пожелай мы освоить эту планету, трудов и ресурсов понадобилось бы не меньше, чем на терраформирование Венеры.

Впрочем, мы прилетели не для того, чтобы столбить участки под распашку или застройку. Раньше нас там поселились жуки, которые, по мнению нашего штаба, строили нехорошие планы в отношении человечества. Нам сообщили, что планета П – это вражеская база, построенная на восемьдесят семь процентов (плюс-минус шесть), и когда жуки закончат, нанесут с нее удар.

Поскольку сама по себе планета не представляла ценности, напрашивался рутинный вариант: чтобы флот с безопасной дистанции сделал уродливый сфероид совершенно необитаемым, как для людей, так и для жуков. Но у главнокомандующего возникла другая идея.

Нам предстояло совершить внезапный налет. Скажете, верх нелепости – назвать так битву с участием сотен кораблей и с потерей тысяч людей? Тем более что флот с уймой наших каппехов уже давно проник на многие световые годы в жучиный космос, отвлекая противника от укрепления планеты П?

Но наш главнокомандующий не зря расходовал силы и средства. Этот массированный налет должен был решить судьбу войны. Кто в ней победит, закончится она в следующем году или лет через тридцать – вот какие стояли вопросы. И нам было позарез нужно лучше изучить противника. Необходимо ли для победы полностью очистить от жуков Галактику, истребив их до последней особи, или можно найти какой-нибудь другой способ? Об их мышлении мы знали тогда не больше, чем о мышлении термитов. Чтобы добыть необходимые сведения о психологии врага, раскрыть его мотивацию, выяснить, ради чего он воюет и в каких обстоятельствах перестает сопротивляться, необходимо было контактировать с ним. Корпусу психологической войны требовались языки.

Брать в плен рабочих нетрудно. Но они, в сущности, одушевленные машины. Обездвижь такого жука, спалив ему несколько ног, и он твой. Да только скажет он тебе не больше, чем любой наш трудяга с фабрики, где все решает директор. Правда, и из таких языков наши «профессора» ухитрились вытянуть немало важной информации. К примеру, проанализировав биохимию воинов и рабочих, изобрели смертельный для них маслянистый газ. Создали они и другие виды эффективного оружия, применявшиеся еще в бытность мою рядовым каппехом. Однако для победы этого недостаточно. Чтобы выяснить, ради чего воюют жуки, необходимо изучить представителей их мыслящей касты.

А еще мы надеялись обменять пленных.

На тот момент ни одного мозговитого жука не удалось взять живым. Мы либо вычищали их колонию, оставаясь на поверхности, как было на Шеоле, либо (что случалось, увы, слишком часто) наши отряды спускались в норы и не возвращались назад. Так мы потеряли немало смельчаков.

Но еще больше погибло при неудачных эвакуациях. Иногда солдаты оставались на грунте, потому что противник уничтожал в небе шлюпки. Что случилось с этими подразделениями? Возможно, они погибли до последнего бойца. Либо у них закончились боеприпасы и уцелевших солдат взяли в плен – с такой же легкостью мы берем опрокинутую на спину букашку.

От наших союзников, тощих, мы знали, что многие пропавшие пехотинцы живы. Мы надеялись, что в плену их тысячи; насчет сотен были уверены. По данным разведки, захваченных бойцов свозили на Клендату. Не меньше, чем мы – жуками, те интересовались нами, биологическим видом, состоящим из индивидуальностей и при этом способным создавать города, корабли и вооруженные силы. Вероятно, для цивилизации муравейника человечество выглядело еще большей загадкой, чем цивилизация муравейника – для человечества.

Как бы то ни было, мы хотели вернуть наших пленных!

Если исходить из суровой логики, по которой живет Вселенная, – это слабость. Возможно, однажды какая-нибудь космическая раса, никогда не видевшая смысла в спасении индивидуума, воспользуется нашим изъяном и уничтожит человечество. У тощих эта слабость проявлялась лишь едва, у жуков мы ее и вовсе не замечали – уж точно никто не видел, чтобы арахнид пришел на помощь раненому товарищу. Они всегда показывали безупречную слаженность в бою, но солдата, утратившего боевую ценность, без малейших колебаний бросали на произвол судьбы.

Мы же вели себя совершенно иначе. Разве редкость в нашей прессе вот такие заголовки: «Двое взрослых погибли, пытаясь вытащить из воды тонущего ребенка»? Заблудится в горах человек – искать его отправляются сотни; порой двум-трем спасателям это стоит жизни, но в следующий раз добровольцев не будет меньше.

Печальная арифметика… но зато очень человеческая. Она – в нашем фольклоре, во всех религиях, в литературе, в убежденности любого народа, что человек сам по себе важен и нельзя стоять за ценой, когда речь идет о его жизни.

Слабость? А может, уникальная сила, помогающая нам покорять Галактику?

Чем бы это ни было, жуки им не обладают. Мы не видели ни малейшего шанса обменять солдат на солдат.

Но должны же быть в муравьиной структуре касты более ценные, чем другие. На этом допущении и строили расчет люди из Корпуса психологической войны. Если удастся добыть целым и невредимым жука-мыслителя, появится веский повод для переговоров.

А если посчастливится захватить царицу?! Интересно, что за нее можно выторговать? Полк пехоты? Этого не знал никто. Но боевой приказ требовал любой ценой пленить «особь высшего уровня» – именно с целью ее обмена на людей.

Третьей задачей операции «Августейшая особь» была отработка тактических приемов: как проникать вглубь планеты, как выкуривать жуков, как их побеждать без помощи оружия массового уничтожения. Мобильная пехота громила противника на поверхности планет – этому мы научились. В битвах космических кораблей одерживал верх наш флот. Зато мы не могли похвастать победами в пещерной войне.

Если обменять пленных не удастся ни на каких условиях, у нас останутся три варианта:

выиграть войну;

выиграть войну и попытаться при этом спасти товарищей;

погибнуть, пытаясь их освободить, – а значит, проиграть.

Планета П – это полигон, на котором мы научимся уничтожать жуков в их норах.

До сведения каждого пехотинца довели его задачу, а затем инструктаж был повторен в ходе гипноподготовки. Теперь мы знали и то, что будем сражаться под землей ради вызволения наших сослуживцев, и то, что на планете П их не может быть, поскольку мы на нее еще не нападали. А следовательно, не нужно геройствовать, медаль за спасение своих тут не заработаешь, предстоит всего лишь очередная охота на жуков, разве что с применением бо́льших сил и новейшей техники. Мы собирались очищать планету, как луковицу, пока не убедимся, что выкопали всех жуков до единого.

Флот обстреливал острова и не занятую противником часть континента, пока эти территории не покрылись сплошь радиоактивной коркой. Теперь мы могли разобраться с жуками, не опасаясь за свой тыл. Вдобавок линкоры встали на низкие орбиты, чтобы поддерживать нас огнем, сопровождать транспорты, наблюдать за планетой на случай, если жуки где-нибудь выберутся на ее остеклованную поверхность.

Согласно плану боя мы, «мерзавцы Блэки», должны были идти во втором эшелоне. Действуя по приказу командующего или самостоятельно по обстановке, мы сменим роту каппехов на плацдарме, чтобы защищать там вспомогательные части, поддерживать связь с другими подразделениями мобильной пехоты и дырявить уродливые жучиные головы, которые высунутся на поверхность.

Мы преспокойно опустились на необороняемый грунт, и я повел взвод короткими прыжками. Блэки с быстротой напуганного зайца рванул к горизонту – ему надо было встретиться с командиром сменяемой роты, оценить обстановку и изучить местность.

Я приказал Кунье, командиру первой секции, выдвинуть бойцов в скафандрах «разведчиках», чтобы обозначить передние углы моей зоны патрулирования. Взводного сержанта послал влево, на встречу с патрулем пятого полка. Нашему третьему полку поручалось удерживать участок триста миль по фронту и восемьдесят – в глубину. Отведенный моему взводу прямоугольник, семнадцать миль в ширину и сорок в глубину, находился на левом фланге и примыкал к участку пятого полка. За нами высадились «росомахи», справа – взвод лейтенанта Хорошена, а позади него – Рыжик со своими парнями.

Наш первый полк уже сменил на позициях полк пятой дивизии, его участок примыкал задним левым углом к моему переднему правому. «Фронт» и «тыл», «правый фланг» и «левый» – все это условности для упрощения ориентировки на местности. Согласно плану боя эта местность делилась на зоны ответственности, как шахматная доска – на клетки, а скафандры типа «командир» были оснащены приборами для определения местонахождения при передвижении. Настоящего фронта не было, мы просто контролировали территорию, и в описываемый момент боевые действия велись только в семидесяти милях справа, в нашем условном тылу.

Где-то в том направлении, милях в двухстах, мог находиться второй взвод роты «Джи» второго батальона третьего полка, а проще – «хулиганы». Хотя с таким же успехом они могли быть в сорока световых годах от меня. Чтобы тактическая организация боя да соответствовала штатному расписанию воинской части – такого на моей памяти не случалось. Из плана боя я знал лишь одно: у нас на правом фланге, за парнями с «Нормандского побережья», второй батальон. Но этот батальон мог быть взят на время у другой дивизии. Играя в шахматы, небесный маршал не консультируется с фигурами.

По-любому мне не о «хулиганах» надо было думать, а исключительно о «мерзавцах» и о том, что необходимо сделать для них. В настоящий момент можно не беспокоиться за взвод, он в безопасности, хотя безопасность – весьма условное понятие на враждебной планете. Но прежде чем секция Куньи достигнет дальнего угла, надо переделать кучу дел. А именно:

найти командира взвода, сменяемого нами на этом участке;

обозначить углы и показать их командирам отделений и секций;

установить связь с восемью взводами, которые примыкают к моим бокам и углам. Пять взводов (из пятого и первого полков) уже на позициях, а три (Хорошен из «мерзавцев», Байонн и Сукарно из «росомах») на подходе.

Самому занять отведенные для меня позиции, разослав парней кратчайшими маршрутами.

Последний пункт требовалось выполнить как можно скорее, поскольку десантировались мы колонной, а этот боевой порядок не допускает одновременного распределения стрелков по позициям.

Замыкающее отделение Брамби надо было передвинуть на левый фланг и там развернуть. Головное отделение Куньи, находившееся прямо передо мной, растянуть наискось влево. В промежутке рассредоточатся остальные четыре отделения.

Это наш стандартный тактический прямоугольник, и на тренировках в десантном трюме мы научились быстро его формировать. Я скомандовал по каналу, предназначенному для связи с младшими командирами:

– Кунья! Брамби! Пора строиться.

– Сек-один, принял-выполняю!

– Сек-два, принял-выполняю!

– Командиры секций, действуйте… И напомните салагам об осторожности. Перед вами много «херувимов», не подстрелите кого-нибудь ненароком.

Я перешел на канал связи с замкомвзвода:

– Сардж, как с соседом слева?

– Порядок, сэр. Он видит меня, я вижу его.

– Хорошо. Не наблюдаю маркера в нашей точке привязки.

– Его нет.

– Тогда отслеживай движение Куньи. То же касается переднего «разведчика»… Кто там у нас, Хьюз? И пусть Хьюз поставит новый маркер.

Интересно, почему третий или пятый не установили радиомаркер в моем переднем левом углу, на стыке трех полков?

Впрочем, что толку гадать.

– Проверка приборов слежения за движением. Пеленг два-семь-пять, двенадцать миль.

– Сэр, обратный пеленг – девять-шесть, дистанция – около двенадцати.

– Приемлемо. Я еще не нашел нашего клиента, так что выдвигаюсь по максимуму. Присмотри за лавочкой.

– Найдите его, мистер Рико.

Я понесся на предельной скорости, а по дороге переключился на офицерский канал:

– «Черная-один», как слышишь? «Черная-один», «херувимы Чанга», ответь.

Хотелось потолковать с командиром сменяемого взвода, и не в формальной манере «пост сдал – пост принял». Пусть он расскажет все как есть, вот тогда будет польза.

Увиденное меня не воодушевило.

Либо высокое начальство позволило себе чрезмерный оптимизм и решило, что добилось подавляющего превосходства над неприятелем, располагающим здесь только недостроенной базой с малочисленным гарнизоном, либо «мерзавцев» угораздило приземлиться на минное поле. В первые же мгновения после высадки из шлюпки я насчитал на земле полдюжины бронескафандров. Конечно, надеялся, что они пустые, а не с мертвыми хозяевами, но все равно это слишком большие потери.

Вдобавок я видел на дисплее тактического радара: пока полнокровный взвод – мой собственный – продвигается к выделенной нам позиции, лишь горстка бойцов отходит к точке эвакуации или остается на своих местах. В передвижениях не наблюдалось никакого порядка.

Я отвечал за шестьсот восемьдесят квадратных миль вражеской территории и хотел изучить ее как можно лучше, прежде чем на ней рассеется и увязнет мой взвод.

План боя был построен на новой тактической концепции, которая, мягко говоря, меня шокировала. Мы не будем заваливать жучиные туннели. Блэки на инструктаже сообщил нам об этом с таким видом, будто именно его осенила «счастливая» идея, но сомневаюсь, что капитан был от нее в восторге.

Концепция была простой и, надо полагать, логичной… при условии, что мы можем позволить себе потери. Жуков надо встретить на поверхности и истребить. Мы не будем взрывать пещеры и закачивать туда газ. Пусть арахниды лезут под наши выстрелы. Если у нас и впрямь численное преимущество, через сутки-двое, самое позднее через неделю противник выдохнется. Планирующий штаб оценил (не спрашивайте меня как!), что жуки потеряют от семидесяти до девяноста процентов своих воинов, прежде чем оставят попытки сбросить нас с планеты.

И тогда мы приступим к зачистке. Спустимся в пещеры, уничтожим последних солдат и попытаемся захватить живьем «августейшую особь». Нам известно, как выглядят жуки из мыслящей касты, мы их видели мертвыми – правда, только на снимках. Эти существа бегать не способны, их ноги малофункциональны, раздутое тело содержит в себе главным образом нервную систему. Ни один человек еще не видел царицу, но Корпус биологической войны обеспечил нас листовками с ее предполагаемым портретом: отталкивающего вида тварь покрупнее коня, совершенно не способная перемещаться самостоятельно.

Кроме думающих жуков и цариц, нам могут встретиться представители других «августейших» каст, которые будут вдохновлять своих бойцов на самоубийственные атаки. В плен приказано брать всех, кроме воинов и рабочих.

Отличный план. Совершенно необходимый и весьма изощренный. На бумаге все очень гладко, но как это будет выглядеть на местности для взводного, получившего участок размером семнадцать на сорок миль, испещренный незаваленными жучиными норами? Если они и впрямь тут имеются, очень хотелось бы получить координаты всех до единой.

А если их слишком много… тогда я закупорю часть из них, а ребятам прикажу бдительно следить за остальными. Рядовой в скафандре «мародер» способен контролировать большую территорию, но он не сверхчеловек, и у него нет глаз на затылке.

Я проскакал несколько миль впереди первого отделения, продолжая вызывать взводного «херувимов», иногда переключаясь на их командную частоту и отправляя радиопароль моего маяка-ответчика: та-ти-та-та…

Нет ответа. Но наконец откликнулся мой начальник:

– Джонни! Хорош шуметь. Переходи на конференц-связь.

Я подчинился, и Блэки отрывисто объяснил, что не стоит искать взводного «херувимов» в зоне «Черная-1». Возможно, жив кто-то из унтеров, но командная цепочка разорвана.

По уставу кто-нибудь из нижестоящих должен занять место выбывшего начальника. Но правило не работает, когда цепочка теряет слишком много звеньев. Это мне объяснил полковник Нильсен в далеком прошлом… почти месяц назад.

Капитан Чанг пошел в бой, имея под началом трех офицеров. Из них остался только один – Эйб Мойс, мой однокашник, и Блэки пытался разобраться в ситуации с его помощью. Этой помощи было кот наплакал. Когда я перешел на конференц-канал и назвался, Эйб меня принял за своего комбата и приступил к докладу, изобилующему подробностями, но совершенно бессвязному и бесполезному.

Блэки оборвал его и приказал мне продолжать начатое.

– Про замену забудь. Теперь надо действовать по обстановке. Пока осваиваемся на местности, наблюдаем.

– Принял-выполняю!

Я со всей возможной быстротой двинул в направлении нашей точки привязки, на ходу переключаясь на свой канал:

– Сардж! Что с маркером?

– В этом углу его не поставить, сэр. Свежий кратер, примерно шестерка.

Я мысленно присвистнул. В кратер шестого размера можно посадить наш «Тур».

У жуков припасено для нас немало трюков, и когда мы наверху, а противник внизу, надо опасаться фугасных мин. Метательные и реактивные снаряды жуки применяют только против наших кораблей, пока те в небе. Попадешь на грунте в зону охвата подземной ударной волны, бац! – и нет тебя. А если ты в прыжке, ударная волна в воздухе испортит гироскопы, и скафандр станет неуправляем.

До сих пор я не видел кратера шире четверки. Считалось, что слишком мощный заряд опасен для троглодитовых пещер; жуки не решатся его применить, даже будучи наглухо закупорены.

– Поставь выносной маяк, – распорядился я. – Предупреди командиров секций и отделений.

– Уже сделано, сэр. Пеленг один-один-ноль, одна целая три десятых мили. Та-ти-ти. Вы увидите маяк, пеленг от вас три-три-пять.

Он говорил с полным спокойствием, как инструктор на учениях; я же не был уверен, что мой голос не дрожит.

На моем дисплее, чуть выше левой брови, обозначился маяк – тире и две точки.

– Вижу, первое отделение Куньи уже почти на позиции. Это отделение придется разделить – нам нужно наблюдать за воронкой. Выровняй тактическую плотность, пусть Брамби возьмет еще четыре мили в глубину.

Я мрачно подумал, что вынужден уж слишком тонким слоем размазать масло. И так было четырнадцать квадратных миль на бойца, а теперь ему придется контролировать семнадцать. Тогда как жуку с лихвой хватает норы пятиметрового диаметра, чтобы выбраться на поверхность.

– Кратер горячий? – спросил я.

– Кромка – красный янтарь. Я туда не заходил, сэр.

– И не заходи. Держись на безопасном расстоянии. Потом его проверю.

Янтарно-красное излучение незащищенного человека убивает моментально. Пехотинец в скафандре может продержаться довольно долго, но если кромка кратера так сильно разогрета, то на его дне у человека вскоре изжарятся глазные яблоки.

– Скажи Найди, чтобы отправил Малана и Бьорка к янтарной зоне, надо поставить там прослушку.

В первом отделении двое из пяти новичков. Салага непоседлив, как щенок, ему всюду надо ткнуться носом.

– Передай Найди, что меня интересуют две вещи: движение в кратере… и шумы в земле вокруг него.

Мы не пошлем пехотинцев в нору, зная, что там их ждет гибель от радиации. Но жуков излучение не испугает, если они увидят шанс добраться до нас.

– Пусть Найди мне докладывает… В смысле, и тебе, и мне.

– Да, сэр. – И взводный сержант добавил: – Разрешите предложить?

– Конечно. В следующий раз не проси разрешения – время дорого.

– Наварра справится с остатком первой секции. Сержант Кунья может отвести отделение к кратеру и освободить Найди для контроля за прослушкой.

Я понял мысль моего замка. Найди, свежеиспеченный капрал, еще ни разу не высаживался в качестве командира отделения. Вряд ли стоит его держать на самом опасном участке зоны «Черная-1». Взводный сержант хотел убрать Найди в тыл по той же причине, по которой я решил отправить туда салаг.

Знает ли он, о чем я думаю? Ведь это мой дублер, и скафандр на нем тот самый, что он носил в бытность свою батальонным штабистом у Блэки. И у его рации на один канал больше, чем у меня. Всего на один, но это канал приватной связи с капитаном Блэкстоуном.

Не исключено, что канал сейчас включен и командир слушает нас. Взводный сержант явно не одобряет внесенные мною в диспозицию коррективы. Если не внемлю его совету, сию же минуту может прозвучать раздраженный голос Блэки: «Сержант, принимайте командование. Мистер Рико, вы отстранены». Но… капрал, которому не дают управлять его отделением, – не капрал. А командир взвода, ставший для своего заместителя куклой чревовещателя, – это пустой скафандр.

Я не мусолил эти мысли. Едва они промелькнули в голове, последовал мой жесткий ответ:

– Я не могу выделить капрала, чтобы нянчился с двумя молодыми. И сержанта, чтобы командовал четырьмя рядовыми и лансом.

– Но…

– Отставить возражения! У воронки сменять наблюдателей через час. Первому патрулю на проческе двигаться быстрее. Комодам фиксировать обнаруженные норы и измерять пеленг на маяк, чтобы командиры секций, взводный сержант и комвзвода могли их найти по приближении. Если нор немного, каждую возьмем под наблюдение. Это я решу позже.

– Да, сэр.

– На втором заходе надо прочесать местность уже без спешки, частым гребнем, и отыскать все оставшиеся норы. Замкомодам работать с инфравизорами. Комодам пеленговать всех замеченных на грунте пехотинцев и лежащие скафандры – «херувимы» могли оставить раненых. Но без моей команды не задерживаться даже для проверки жизненных показателей. Сначала мы должны разобраться с жуками.

– Да, сэр.

– Предложения?

– Только одно, – ответил сержант. – Считаю, что подгонялам и на первой проческе искать надо с инфравизорами.

– Годится. Распорядись.

Предложение было дельным – температура воздуха над поверхностью планеты значительно ниже, чем в жучиных туннелях. В инфракрасном диапазоне воздух, выходящий из замаскированного вентиляционного отверстия, выглядит как фонтан гейзера.

Я глянул на дисплей:

– Кунья и его ребята уже почти на краю. Командуй парадом.

– Выполняю, сэр.

– Конец связи.

Я переключился на общую частоту и поспешил к кратеру. По пути слушал, как мой замок доводит до всех новый план. Одно отделение первой секции занимается кратером, остальные два идут противоположным курсом. Вторая секция, как задумывалось изначально, разворачивается веером и прочесывает местность, но отведенный ей прямоугольник удлиняется на четыре мили. Организовав движение секций, сержант оставляет их и направляется к первому отделению, уже собравшемуся возле воронки. Проинструктировав его, возвращается к командирам секций. У него будет достаточно времени, чтобы сориентировать их на местности с помощью нашего маркерного радиомаяка.

Сержант поработал с четкостью тамбурмажора на параде, причем управился быстрее и потратил меньше слов, чем если бы инструктаж проводил я. Наступать рассыпным строем на пересеченной местности в полной боевой экипировке – это не на плацу маршировать, но и в бою необходима точная координация движений, иначе можно отстрелить голову товарищу. Или, в нашем случае, дважды прочесать кусок вверенной территории и не осмотреть другой кусок.

Следить за всеми этими маневрами помогает радар; невооруженным глазом командир увидит только ближайших солдат. Я слушал приказы сержанта, а мимо моего лица по дисплею ползли светлячки, выстроившись в четкие линии. Вообще-то, они «ползли» со скоростью сорок миль в час, но на дисплее, вместившем построение двадцатимильной ширины, движение каппехов казалось улиточьим.

Я вслушивался, оставаясь на общей волне, – хотел узнать, как отреагирует взвод.

Но не узнал. Кунья и Брамби передали распоряжения своим и умолкли. Капралы подавали голос лишь в тех случаях, когда обстановка требовала перемен в работе их отделений. Подгонялы в секциях и отделениях иногда равняли цепь и интервал между солдатами. Рядовые предпочли смолчать.

Я слышал дыхание пятидесяти человек. Глухой этот шум, похожий на шорох прибоя, прерывался командами, которые звучали только при необходимости и были предельно краткими. Блэки не преувеличивал, обещая, что взвод мне достанется настроенным, как скрипка. Да я тут вообще лишний! Могу возвращаться на борт, бойцы прекрасно справятся без меня.

Возможно, даже лучше, чем со мной.

Я же отказался отправить Кунью к кратеру. Что, если враг решит прорываться там, а мальчишки не успеют добраться? Как потом оправдываться? Объяснять, что действовал по уставу? Грош цена офицеру, который сам погибнет «по уставу» или погубит подчиненных, но не выполнит боевой задачи.

Интересно, нет ли у «хулиганов» вакансии бак-сержанта?

Зона «Черная-1» напоминала прерию вокруг лагеря имени Карри – почти вся такая же плоская. Разве что там было немножко растительности, а тут я радовался, что местность голая: есть надежда вовремя заметить жука, решившего выбраться из норы. Четырехмильный интервал между солдатами в цепи и шестиминутный между быстрыми волнами – вот лучшее, что мы могли себе позволить на проческе. Это не назовешь достаточной тактической плотностью. Какое место ни возьми, между прохождениями цепей оно три-четыре минуты будет ненаблюдаемым, а за такой срок из самой узкой норы успеет выбраться уйма жуков.

Радар, конечно, видит дальше, чем глаз, но различает куда хуже.

К тому же мы не рискнули бы применить дальнобойное оружие неизбирательного действия, ведь перед нами во всех направлениях рассеялись свои. Если вдруг поблизости выскочит жук и возникнет необходимость шарахнуть по нему чем-нибудь убойным, следует подумать о том, что за этим жуком запросто может оказаться каппех. Данное обстоятельство резко сокращает дальность выстрела и мощность боеприпаса. В этой операции только офицеры и ротные сержанты были вооружены ракетами, да и то не ожидалось, что придется ими воспользоваться. У ракеты есть нехорошее свойство: промахнувшись мимо цели, она не угомонится, пока не найдет другую. И ей не отличить своего от чужого, очень уж куцые мозги удалось запихнуть в ее миниатюрный корпус. Я бы с радостью обменял эту проческу в окружении тысяч мобильных пехотинцев на штурмовой удар одним взводом, когда все свои на виду, а любой чужак – цель.

Я не тратил времени на жалобы, и ни на секунду не прервался мой бег к воронке. При этом я успевал наблюдать за территорией и не забывал поглядывать на радиолокационное изображение. Жучиные норы не попадались на глаза, зато я перепрыгнул через сухую балку, без малого каньон, где вполне могло скрываться несколько лазов. Проверять не стал, просто сообщил о находке взводному сержанту и приказал прислать кого-нибудь для осмотра.

Кратер оказался куда больше, чем я себе представлял, – «Тур» запросто бы потерялся в нем. Я перевел счетчик радиации в режим направленного каскадирования, чтобы одновременно измерять излучение дна и стен. Кое-где излучение зашкаливает – долгое пребывание здесь совсем не полезно даже для человека в скафандре. С помощью нашлемного дальномера я определил ширину и глубину кратера, а потом пробежался по нему, высматривая лазы.

Таковых не нашлось, зато я наткнулся на часовых, выставленных соседними взводами пятого и первого полков. Поэтому я договорился разбить зону на секторы, чтобы вести наблюдение совместно и в случае чего звать подкрепление из всех трех взводов. Для этого пришлось подключиться к соседу слева, первому лейтенанту Докампо, командиру «охотников за головами». Потом я связался с Найди и приказал вернуть его ланса с половиной отделения, включая рекрутов, в боевые порядки взвода.

О принятых мерах я доложил командиру полубатальона и моему взводному сержанту.

– Капитан, – сказал я Блэки, – никаких вибраций не замечено. Хочу спуститься и поискать норы. Уровень излучения терпимый, я не нахватаюсь, если…

– Юноша, не суйся в кратер.

– Капитан, я же только…

– Отставить! Ничего важного ты там не найдешь. Не лезь.

– Да, сэр.

За этим последовали скучные девять часов. Расчетный срок нашего пребывания на планете П составлял сорок часов – два периода ее обращения вокруг своей оси. Принудительный сон, повышение содержания сахара в крови, гипнотическое внушение – все это способствует поддержанию боеспособности. Ну и конечно, скафандр изготовлен с учетом личных нужд. На весь срок его штатных ресурсов не хватит, но хозяин прихватил запасные батареи и баллоны со сжатым воздухом.

Вот только патрулирование без стычек – занятие утомительное. Тут легко утратить бдительность.

Я сделал все, что смог придумать. Кунье и Брамби поручил рутинное управление, освободив тем самым себя и взводного сержанта для рысканья по зоне ответственности. Приказал менять направления прочески, чтобы каждый боец всегда ходил по незнакомой местности. Комбинировать построения и маршруты на нашем огромном участке можно было до бесконечности. А еще я посоветовался с сержантом и пообещал наградные баллы за обнаружение первой норы, уничтожение первого жука и т. п. Борьба за звание «почетное отделение» – приемчик из арсенала тренировочных лагерей, но против скуки все средства хороши. Чем выше бдительность, тем выше шансы на выживание.

Но наконец аэромобиль универсального назначения доставил специальную группу – троих военных инженеров и их подопечного, обладателя особого дара – способности «прощупывать» пространство. Об этом визите Блэки предупредил меня заранее, наказав охранять гостей и давать им все, что они потребуют. На мой вопрос, чего они могут потребовать, последовал такой ответ: «Почем я знаю? Если майор Лэндри захочет полюбоваться на танец скелета, ты скинешь шкуру и спляшешь». – «Да, сэр, – ответил я. – Майор Лэндри. Принято».

Я выделил бойца для охраны места посадки аэромобиля, а потом сам туда подскочил – в кои-то веки выдалась возможность увидеть сенситива за работой.

Они приземлились в правом заднем углу моего участка. Майор Лэндри и двое других офицеров были в скафандрах и при ручных огнеметах, у сенситива же из экипировки была только кислородная маска. На полевой форме я не заметил знаков различия, зато увидел выражение невыносимой скуки на физиономии ее владельца. Меня ему не представили. Выглядел он лет на шестнадцать… но это издали. Подойдя, я разглядел морщины возле усталых глаз.

Едва ступив на грунт, он снял дыхательную маску. Ужаснувшись, я обратился к майору Лэндри – шлем к шлему, не по радио:

– Майор, здесь горячо! Воздух заражен! А еще нас предупредили, что…

– Отставить панику, – буркнул майор. – Он в курсе.

Я умолк. Сенситив отошел на несколько шагов, повернулся и оттопырил нижнюю губу. Веки были закрыты. Ни дать ни взять мыслитель, погруженный в раздумья.

Через некоторое время он открыл глаза и раздраженно спросил:

– По-вашему, можно работать, когда вокруг топчется столько олухов?

Майор сухо произнес:

– Уложи взвод.

Я проглотил комок и хотел было запротестовать, но вовремя спохватился и включил общую связь:

– «Мерзавцы Блэки»! Первый взвод! Слушай мою команду! Лечь! «Замерзнуть»!

Надо отдать должное лейтенанту Сильве – я услышал только двойное эхо моего приказа, передаваемого секциям и отделениям.

– Майор, разрешите им передвигаться ползком, – попросил я.

– Не разрешаю. И чтоб ни звука!

Между тем сенситив вернулся в аэромобиль и надел маску. В салоне не было места для меня, но майор позволил – если можно назвать этим словом жесткий приказ – лететь, прицепившись к машине. Мы опустились в паре миль, там сенситив снова прогулялся без маски. В этот раз он переговорил с инженером; тот кивал и рисовал на планшете.

Спецгруппа побывала в десятке мест, и везде повторилась одна и та же бессмысленная на вид процедура. Перед тем как аэромобиль отправился на позиции пятого полка, офицер, рисовавший на планшете, оторвал верхний лист и вручил мне.

– Карта подземелий на твоем участке, – пояснил он. – Широкая красная лента – главная жучиная дорога в этих местах. Входит вот здесь, спереди, на глубине около тысячи футов, а выходит в тылу, глубина четыреста пятьдесят. Примыкающая к ней синяя сеть – большая колония жуков. Те немногие места, где она поднимается до ста футов от поверхности, я отметил. Поставь там прослушку и контролируй ситуацию, пока мы сюда не доберемся.

– Этому можно верить? – спросил я, рассматривая рисунок.

Инженер покосился на сенситива и очень тихо сказал мне:

– Кретин! Ты что, обидеть его хочешь? Конечно, тут все правильно.

Они улетели, оставив меня изучать карту. Напоследок инженер-художник сделал ее копию, а его умная коробочка сдвоила рисунки – теперь у меня было стереоизображение лабиринта тысячефутовой глубины. Все это настолько изумило меня, что майору пришлось напомнить насчет «разморозки». Я поднял взвод, убрал из кратера технику, выделил по два человека из каждого отделения и разослал им координаты для прослушки жучиного шоссе и города.

О принятых мерах я доложил Блэки. Хотел назвать координаты туннеля, но он меня перебил:

– Майор Лэндри прислал мне факсимильную копию. Дай только координаты постов прослушки.

Я выполнил распоряжение, и капитан сказал:

– Неплохо, Джонни. Однако это не совсем то, чего я хочу. Слишком много приборов над их туннелями. Хватит четырех над жучиной трассой, еще четыре размести ромбом вокруг города. Из четырех оставшихся один перенеси в треугольник, образованный твоим правым задним углом и главным туннелем, а три распредели на большой территории с другой стороны туннеля.

– Ясно, сэр. – И я спросил: – Капитан, а можно ли доверять этой карте?

– Что тебя тревожит, сынок?

– Да очень уж на магию похоже… причем на черную.

– А-а-а… Вот что, юноша, на этот счет есть распоряжение небесного маршала, специально для тебя. Он сказал, что карта – официальный документ… и что тебе не нужно ни о чем заботиться, кроме твоего взвода. Ты меня понял?

– Да, капитан.

– Жуки умеют рыть чертовски быстро, так что особое внимание – постам прослушки в стороне от туннелей. Любой звук громче жужжания мухи, пойманный любым из этих четырех приборов, – и сразу докладывай, не задумываясь о его происхождении.

– Да, сэр.

– На тот случай, если ты еще не слышал: когда они роют, шум такой, будто жарится бекон. Прочесывания прекратить. Выдели одного бойца для визуального наблюдения за кратером. Половине взвода – спать, другой – слушать. Через два часа – смена.

– Ясно, сэр.

– К тебе могут опять наведаться инженеры. Вот новый план. Саперная рота подберется к главному туннелю и закупорит его. Это произойдет там, где он ближе всего к поверхности, то есть на твоем левом фланге или на участке «охотников за головами». Другая инженерная рота то же самое проделает с ответвлением туннеля в тридцати милях правее тебя, в зоне ответственности первого полка. Таким образом, будет отрезан длинный кусок жучиной трассы с прилегающей жилой территорией. Одновременно то же самое произойдет во многих других местах. Что будет дальше, увидим. Либо жуки ринутся наверх и дадут нам решительный бой, либо затаятся, и тогда мы спустимся, чтобы зачистить пещеру за пещерой.

– Все ясно, капитан.

Я не был уверен, что мне все ясно, но удовлетворился пониманием моей собственной роли: расставить по новой схеме акустические приборы, разрешить половине взвода сон. А потом нас ждет охота на жуков. Если повезет – на поверхности, если нет – под землей.

– Когда прибудет саперная рота, прикрой ее левым флангом. Окажи помощь, если понадобится.

– Хорошо, капитан, – обрадованно пообещал я.

Инженерные войска мало уступают пехоте, работать с ними – удовольствие. Когда припрет, они дерутся, пусть не слишком умело, зато храбро. Или упорно, сосредоточенно делают свое дело, пока вокруг бушует битва. Есть у них неофициальный девиз, столь же циничный, сколь и древний: «Сапу мы сперва копаем, а потом в ней погибаем». Это вдобавок к официальному, очень короткому: «Сможем!» Девизы саперов – не фигуры речи, а буквальная правда.

– К делу, сынок.

Двенадцать постов прослушки. Это означает, что при каждом приборе должна быть половина отделения, то есть капрал либо ланс и с ним трое рядовых. Половина группы спит, половина дежурит. Наварра и подгоняла из второй секции наблюдают за кратером и спят по очереди, а командиры секций так же поочередно управляют взводом.

Я детализировал план и сообщил сержантам координаты. Сама передислокация заняла не больше десяти минут, никому не пришлось уходить далеко. Всем было велено не зевать и ждать саперную роту. Как только секции отчитались об установлении аппаратуры, я перешел на общую волну:

– Нечетные! Лечь, приготовиться ко сну. Один… два… три… четыре… пять… Заснули!

Скафандр – не койка, но спать в нем можно. Помимо прочего, боевая психологическая подготовка хороша тем, что в редкие периоды отдыха солдата можно моментально усыпить постгипнотической формулой, и тому, кто ее произнесет, не обязательно быть гипнотизером. Проснется воин так же быстро, бодрый и боеспособный. Эта практика бережет жизни – пехотинец иной раз до того вымотается, что открывает огонь по воображаемым целям, а реальных не видит.

Сам я спать не собирался. Мне этого не приказывали, и я не просил передышки. Да и какой тут сон! Стоит подумать, что прямо подо мной, в нескольких сотнях футов, бродят тысячи жуков, и желудок сжимается в тугой ком. Возможно, сенситив ни в чем не ошибся. Возможно, жукам не подкрасться к нам незамеченными через посты прослушки.

Но не очень-то хотелось полагаться на это «возможно».

Я переключился на командирский канал:

– Сержант?

– Да, сэр.

– Ты тоже можешь вздремнуть. Я подежурю. Ложись, приготовься ко сну… Один, два…

– Прошу извинить, сэр. У меня предложение.

– Слушаю?

– Если я правильно понял новый план, в ближайшие четыре часа не ожидается никаких действий. Почему бы вам самому не отдохнуть?

– Забудь об этом, сардж. Я не собираюсь спать, я собираюсь обходить посты прослушки и ждать саперов.

– Ясно, сэр.

– Пока я здесь, проверю третий пост. Оставайся с Брамби, отдохни…

– Джонни!

– Да, капитан?

Старик что, все это время слушал меня?

– Все посты выставлены?

– Да, капитан, и нечетные номера спят. Я хочу проверить посты, а потом…

– Пусть этим займется сержант, а тебе нужно отдохнуть.

– Но, капитан…

– Отбой. Это приказ. Приготовиться ко сну… Один, два… три… Джонни!

– Капитан, я бы все-таки сначала проверил посты. С вашего разрешения. Потом можно и поспать, хотя лучше бы мне пободрствовать.

– Юноша! – хохотнул Блэки мне в ухо. – Ты продрых час и десять минут.

– Сэр?

– Глянь на часы.

Я глянул – и покраснел от стыда за свою глупость.

– Выспался, сынок?

– Похоже на то, сэр…

– Ну а у нас тут ускорился ход событий. Буди нечетных, укладывай четных. Если повезет, они часок поспят. Меняй дежурных, обходи посты и докладывай мне.

Я выполнил все распоряжения, а потом занялся своими делами, ни слова не сказав взводному сержанту. Потому что злился – и на него, и на Блэки. Ротный усыпил меня принудительно, и было стойкое подозрение, что он бы этого не сделал, не будь мой замок фактическим командиром взвода, а я – всего лишь номинальным.

Но я успокоился, пока проверял третий и первый посты, дежурившие над городом жуков и не услышавшие ничего подозрительного. Как ни крути, глупо сердиться на сержанта, даже если это флот-сержант, за действия капитана.

– Сардж?

– Да, мистер Рико.

– Не желаешь ли отдохнуть вместе с четными? Я тебя разбужу на пару минут раньше.

Чуть помедлив, он ответил:

– Сэр, я бы хотел проверить посты.

– Разве еще не проверили?

– Нет, сэр. Последний час я проспал.

– Чего-чего?

– По распоряжению капитана, – смущенно объяснил взводный сержант. – Он временно назначил Брамби старшим и усыпил меня сразу после вас.

Я хотел что-то сказать, но смог лишь беспомощно рассмеяться:

– Сардж, нам, наверное, можно отойти куда-нибудь и отбиться. Взводом управляет кэп Блэки, а мы только время у него отнимаем.

– Сэр, я уже давно заметил, – взял холодный тон мой собеседник, – что капитан Блэкстоун ничего не делает просто так.

Я с глубокомысленным видом кивнул, забыв о том, что нас разделяет десяток миль.

– Да. Ты совершенно прав, у него всегда есть резоны. Мм… Он дал поспать нам обоим, значит мы ему нужны свежими и бодрыми.

– Похоже на то, сэр.

– Мм… Интересно, для чего?

На этот раз пауза была долгой.

– Мистер Рико, – медленно проговорил сержант, – если бы от нас ожидались какие-либо действия, капитан сказал бы нам. Ни разу такого не было, чтобы он удерживал информацию. Правда, иногда его решения кажутся странными, и он сам не может их объяснить. У капитана есть чутье… и я научился это чутье уважать.

– Вот что… у нас все комоды – четные, и они спят.

– Да, сэр.

– Разбуди лансов. Остальных поднимать не надо… но когда придется, на счету будет каждая секунда.

– Выполняю, сэр.

Я проверил оставшийся передовой пост, потом четыре поста над жучиным поселением, поочередно подключаясь к каждому аппарату для параллельной прослушки. Жуки вовсю чирикали под землей, и было не просто страшно – хотелось бежать прочь сломя голову. Но я держал себя в руках и не выдавал нервозности.

Неужели и правда сверхъестественный дар того сенситива – всего лишь исключительно тонкий слух? Просто не верится.

Кем бы ни был этот парень, жуки действительно копошились там, где он указал. В ШКО нам давали слушать записанные звуки жуков. Мои четыре поста улавливали типичные шумы большого гнездовья. Чириканье – это, по всей вероятности, бытовые разговоры. Хотя зачем жукам речь, если ими всеми дистанционно управляет мыслящая каста? А еще мы слышали шелест и хруст, будто в лесу идешь по опаду. И высокий подземный гул, которым сопровождается жизнь всех поселений, – скорее всего, это работа вентиляторов и кондиционеров.

Но я не улавливал шипения и треска, выдающих горнопроходческую деятельность.

Шумы, доносящиеся с жучиного «проспекта», отличались от шумов «города». Я слышал низкий фоновый рокот, временами поднимавшийся до рева, как будто там проходил тяжелый транспорт. На пятом посту я придумал, как отслеживать это движение: нужно, чтобы дежурные на всех четырех постах вдоль туннеля подавали мне сигнал, когда регистрируют резкие повышения звука.

И вот пришло время докладывать начальству.

– Капитан?

– Что, Джонни?

– По жучиному шоссе движение одностороннее, от меня к вам. Скорость около ста десяти миль в час, груз проходит примерно раз в минуту.

– Близко к истине, – подтвердил Блэки. – Мои замеры: сто восемь миль, пятьдесят восемь секунд.

– Виноват… – Сгорая от стыда, я сменил тему: – Саперов все еще нет.

– И не будет. Они облюбовали местечко в тылу у «охотников за головами», ровно посередине зоны. Надо было сказать тебе, извини. Что-нибудь еще?

– Нет, сэр.

Мы разъединились, и мне полегчало. Оказывается, даже у Блэки память небезупречна… и моя идея вовсе даже и не плоха.

Я отошел от туннеля, чтобы проверить двенадцатый пост – справа и сзади, на краю жучиного поселения.

Там, как и на всех остальных постах, двое спали, один слушал, один охранял.

– Что-нибудь есть? – спросил я у часового.

– Нет, сэр.

Тот, который слушал, один из пяти наших салаг, оглянулся и сказал:

– Мистер Рико, похоже, тут что-то не так.

– Пусти-ка.

Он отодвинулся от прибора, и я подключился.

Внизу жарился бекон. Причем вовсю – я даже как будто почуял запах!

Я перешел на общий канал:

– Первый взвод! Подъем, перекличка, доклад! – И переключился на командирский: – Капитан! Капитан Блэки! Это срочно!

– Спокойно, Джонни. Докладывай.

– У меня тут бекон, – ответил я, изо всех сил стараясь говорить ровно. – Пост двенадцать, квадрат «Ост-девять», зона «Черная-один».

– «Ост-девять», – принял Блэки. – Децибелы?

Я поспешил взглянуть на прибор:

– Не могу сказать, капитан. Зашкаливает. Шум такой, будто роют прямо у меня под ногами.

– Отлично! – воскликнул Блэки, и я удивился, с чего бы такая радость. – Лучшая новость за сегодняшний день. А теперь, сынок, твои дальнейшие действия. Подымай своих ребят…

– Уже, сэр.

– Хорошо. Двоих с приборами отправь к двенадцатому посту, задача – определить, где жуки намерены выбраться наверх. А когда определят, чтобы держались от этого места подальше. Слышишь меня?

– Слышу, сэр, – твердо ответил я, – но не понимаю.

Он вздохнул:

– Джонни, из-за тебя я поседею раньше срока. Сынок, мы хотим, чтобы они выползли наверх, и чем больше их будет, тем лучше. У взвода слишком мало огневой мощи, ты можешь с ними справиться, только взорвав вход, но вот как раз этого делать нельзя! Если они массово ринутся наружу, их не остановит целый полк. Но именно таков замысел генерала, и он держит на орбите тяжеловооруженную бригаду. Как только поймете, что жуки пошли на прорыв, отступайте. Будете наблюдать издалека. Если вам повезет и прорыв случится на вашей территории, разведданные от вас пойдут на самый верх. Так что удачи тебе, и останься в живых. Все понятно?

– Да, сэр. Определить место прорыва, отступить, в бой не ввязываться. Наблюдать и докладывать.

– Действуй.

Я перевел девятого и десятого слухачей с середины жучиного «проспекта» поближе к «Ост-9», приказав им двигаться справа и слева от этого квадрата и через каждые полмили слушать, не жарится ли бекон. В то же время двенадцатый пост получил задачу сняться и передвинуться в тыл, тоже производя замеры. Надо было определить, где заканчивается источник шума.

Между тем мой замок перегруппировал бойцов (кроме двенадцати занятых прослушкой) на передней половине нашего участка, между поселением жуков и кратером. Запрет ввязываться в бой не означал, что нам удастся боя избежать, а когда взвод слишком рассредоточен, стрелкам трудно поддерживать друг друга огнем. Поэтому сержант выстроил их в плотную цепь длиной пять миль. Интервал менее трехсот ярдов – это для каппехов означает плечом к плечу.

Секцию Брамби он расположил на левом фланге, рядом с поселением жуков. Теперь девять акустиков, оставшиеся на своих постах, находились в зоне огневой поддержки с обоих флангов. И лишь трое слухачей, работавшие со мной, не могли рассчитывать на мгновенную помощь.

Я сообщил Байонну, командиру «росомах», и Докампо, командиру «охотников за головами», что прекратил прочесывание, и объяснил причину, а потом доложил о перегруппировке капитану Блэкстоуну.

– Не возражаю, – буркнул он. – Уже понял, где полезут?

– Где-то в середке «Ост-десять», капитан, но трудно определить точнее. Зона наибольшего шума имеет три мили в поперечнике, и, похоже, она расширяется. Я стараюсь двигаться по границе затухания звука. – Отчитавшись, я задал вопрос: – А они могут проложить новый горизонтальный туннель чуть ниже поверхности?

– Не исключено, – ответил капитан с оттенком удивления. – Надеюсь, что не займутся этим – они нам нужны наверху. Если центр шумовой зоны сместится, дай знать. Следи хорошенько.

– Да, сэр. Капитан…

– А? Говори.

– Вы нам запретили вступать в бой, когда они вылезут. Чем же заняться? Мы что, просто зрители?

Пауза на этот раз была долгой, секунд пятнадцать-двадцать, – возможно, капитан советовался с начальством. Наконец он ответил:

– Мистер Рико, драться вам нельзя в квадрате «Ост-десять» или рядом. Вся остальная территория – ваши охотничьи угодья.

– Да, сэр! – обрадовался я. – Уж мы поохотимся!

– Джонни! – осадил меня Блэкстоун. – Узнаю, что ты охотник за орденами, а не за жуками, будет тебе «Форма тридцать один» в самом неприятном виде.

– Капитан, – со всей серьезностью ответил я, – награды меня не интересуют. Другое дело – жуки.

– Вот и славно. Все, не отнимай время.

Я связался со взводным сержантом, ознакомил его с нашими новыми задачами, велел оповестить всех и убедиться, что каждый пехотинец успел заправить скафандр, запастись воздухом и батареями.

– Мы только что закончили, сэр. Предлагаю сменить акустиков. – Он назвал троих солдат, которых собирался отправить ко мне.

Проклятье! У моих слухачей не было времени на заправку. А эти трое, которых сержант предлагает прислать на замену, – «разведчики».

Я молча обругал себя за кромешную глупость. Скафандр «разведчик» подвижностью не уступает «командиру», и он вдвое быстрей «мародера». И ведь глодало меня подозрение, что не все сделано как надо, но я его списывал на нервозность – как-никак рядом жуки.

И вот я здесь, в десяти милях от взвода, с тремя солдатами в «мародерах». Когда полезут жуки, надо будет отводить акустиков на позицию взвода, и задача может оказаться невыполнимой. Я-то рассчитывал, что мы, все четверо, будем двигаться с одинаковой скоростью – с моей скоростью.

– Хорошая идея, – согласился я. – Но трое мне тут уже не нужны. Отправь Хьюза на смену Найбергу. Остальных трех «разведчиков» – на дальние передние посты.

– Только Хьюза? – с сомнением спросил замок.

– У другого прибора подежурю сам. Теперь уже известно, где пробиваются жуки, так что вдвоем мы уследим за ними. Передай Хьюзу, чтобы галопом скакал, – добавил я.

Потом ничего не происходило на протяжении тридцати семи минут. Мы с Хьюзом двигались по дугам, спереди и сзади огибавшим эпицентр шума в квадрате «Ост-10», и делали пятисекундные паузы для прослушки. Больше не требовалось прикладывать микрофон к скальной породе; при контакте с любым грунтом очень явственно слышался «бекон». Зона шума расширялась, но эпицентр оставался на месте. Однажды возникла пауза, о чем я не мог не доложить капитану, а через три минуты пришлось снова выйти на связь с ним, так как шум возобновился. В других случаях я пользовался каналом «разведчиков», предоставляя сержанту заботиться о взводе и слушая посты, расположенные вблизи взводной позиции.

И вдруг все завертелось.

– У меня бекон! – грянуло на канале связи с «разведчиками». – Квадрат «Альберт-два»!

Я переключился и вызвал:

– Капитан! «Черная-один», в квадрате «Альберт-два» жарится бекон! – Затем перешел на канал связи с окружающими взводами: – Всем внимание! Бекон в «Альберте-два», зона «Черная-один»!

И сразу услышал доклад Докампо:

– Бекон в «Адольфе-три», зона «Зеленая-двенадцать».

Я передал эту новость Блэки и вернулся на канал связи с моими «разведчиками». А там уже стоял крик:

– Жуки! Жуки! НА ПОМОЩЬ!

– Где жуки?

Молчание. Я переключился:

– Сардж! Кто сообщил о жуках?

Он взволнованно доложил:

– Жуки полезли из города… где-то в «Бангкоке-шесть».

– Всыпьте им!

Я связался с Блэки:

– Жуки в зоне «Черная-один», квадрат «Бангкок-шесть». Атакую!

– Слышал твой приказ, – спокойно ответил капитан. – А что в «Осте-десять»?

– В «Осте-десять» пока…

Тут у меня из-под ног ушла земля, и я оказался в гуще арахнид.

Что со мной происходило, не могу описать. Но я не пострадал. Я будто проваливался сквозь крону дерева, вот только ветки были агрессивные, они меня вовсю толкали и хлестали, а гироскопы с надсадным воем пытались удерживать скафандр вертикально. Пролетев десять-пятнадцать футов, я очутился в непроглядной тьме.

Но вскоре живой чудовищный поток вынес меня на свет. Вот тут-то и окупились тренировки: я приземлился на ноги, одновременно стреляя и командуя:

– Прорыв в квадрате «Ост-десять»! Нет, в «Осте-одиннадцать»; я здесь. Дыра большая, их сотни… если не тысячи.

В каждой руке я держал огнемет, и жуки вспыхивали один за другим.

– Джонни, убирайся оттуда!

– Принял-выполняю!

Я прыгнул… но тотчас прекратил полет. Вырубил тягу, погасил огнеметы, осмотрелся как следует.

Проклятье! Надо же так облажаться!

– Поправка! – сказал я, с трудом веря своим глазам. – В квадрате «Ост-одиннадцать» не атака. Тут нет воинов.

– Повтори.

– «Ост-одиннадцать», зона «Черная-один». Здесь выходят только рабочие, солдат не вижу. Я в толпе жуков, они лезут на поверхность, но вооруженных нет, и ближайшие, по внешним признакам, типичные работяги. На меня не нападают. – Подумав, я спросил: – Капитан, как считаете, это уловка? Настоящий удар будет нанесен в другом месте?

– Возможно, – сказал Блэки. – Твой доклад отправился прямо в штаб, вот пусть там и ломают голову. А ты осмотрись как следует. Не спеши верить, что выходят только рабочие, а то как бы пожалеть не пришлось.

– Принял-выполняю.

Я прыгнул высоко и далеко, чтобы выбраться из скопления безвредных, но отвратительных и жутких на вид существ.

Куда ни глянь, каменистая равнина была покрыта ползучей черной массой. Я добавил тяги, удлиняя траекторию прыжка, и вызвал Хьюза:

– Докладывай.

– Жуки, мистер Рико! Тьма-тьмущая! Я их жгу!

– Хьюз, приглядись к этим жукам. Кто-нибудь отстреливается? Или все они – рабочие?

– Ага…

Я приземлился и снова прыгнул.

– Да! Вы правы, сэр. А как догадались?

– Хьюз, возвращайся к отделению. – Я сменил канал: – Капитан, здесь выбралось на поверхность несколько тысяч жуков, количество лазов не установлено. На меня не нападали. Повторяю, на меня не нападали. Если тут есть солдаты, то они прячут оружие и используют рабочих для маскировки.

Блэки не ответил.

Вдруг далеко слева полыхнуло, и за этой невероятно яркой вспышкой моментально последовала другая, на гораздо большем расстоянии, но уже справа. Я машинально отметил время, пеленги и дистанции.

– Капитан Блэкстоун, ответьте!

С верхней точки траектории я попытался обнаружить капитанский маяк, но его заслоняли низкие холмы в зоне «Черная-два».

Я переключился и позвал:

– Сардж? Можешь соединить меня с капитаном?

Едва я договорил, помигал и погас маяк сержанта.

Я двинулся в ту сторону по пеленгу, максимально форсируя тягу скафандра. До сих пор мне не удавалось толком следить за картинкой на дисплее. Взводом занимался сержант, а у меня хватало других забот – сначала с прослушкой, потом с несколькими сотнями жуков. И теперь, чтобы лучше видеть ситуацию, я погасил на дисплее все, кроме маяков младших командиров.

Изучив упрощенную картину, я запомнил местонахождение Брамби, Куньи, их комодов и секционных подгонял.

– Кунья! Где взводный сержант?

– На разведке, сэр. Осматривает лаз.

– Передай ему, я скоро буду.

Не дожидаясь ответа, я сменил волну:

– Второй взвод «мерзавцев», я первый взвод, как слышите?

– Чего тебе? – прорычал лейтенант Хорошен.

– Не могу связаться с капитаном.

– Верно, не можешь. Потому что он выбыл.

– Погиб?

– Нет. Разрядился, молчит – значит выбыл.

– Ясно… Так это вы теперь командуете ротой?

– Ну да, командую… Дальше что? Помощь нужна?

– Э-э-э… нет. Не нужна, сэр.

– Тогда помалкивай, – приказал Хорошен, – пока вконец не припрет. У нас тут своих забот по горло.

– Понял…

А у меня забот не по горло? Разве еще не приперло вконец? Пока шел разговор с Хорошеном, я снова засветил на дисплее все маяки и включил ближнее сканирование, захватывающее только мой взвод. И увидел, как один за другим гаснут маркеры первой секции. Первым погас маяк Брамби.

– Кунья! Что с первой секцией?

Его голос показался мне напряженным:

– Они пошли вниз, за взводным сержантом.

Ну и каким, спрашивается, уставом или наставлением разрешена подобная самодеятельность? Или начальство отдало Брамби приказ через мою голову? Впрочем, он в жучиной норе, я его не вижу и не слышу; тут уже не до рассуждений о правомочности. Завтра разберемся. Если кто-нибудь из нас доживет до завтра.

– Отлично, – сказал я. – Возвращаюсь. Докладывай.

Последний прыжок, и я среди своих. Еще не успев приземлиться, заметил справа жука и прикончил его. Этот был не из рабочих – стрелял на бегу.

– Я потерял троих, – сообщил Кунья, тяжело дыша. – Сколько у Брамби выбыло, не знаю. Жуки вылезли сразу в трех местах, и нам здорово досталось. Но мы им задали…

Мощнейшая ударная волна подловила меня в начале очередного прыжка: обрушилась, замотала из стороны в сторону. Это что, саперы заколачивают свои пробки? Три минуты тридцать семь секунд после первой вспышки – значит, расстояние порядка тридцати миль.

– Первая секция! Сейчас еще тряхнет, приготовиться!

Я неуклюже приземлился, едва не угодив на кучку жуков. Их было трое или четверо, живых, но не опасных; они лишь вяло сучили конечностями. Не пожалев для них гранаты, я прыгнул снова.

– Бейте жуков! – прокричал я. – Пока они не очухались! И помните насчет второго взрыва…

Ударная волна не дала мне договорить, но она была уже не такой яростной.

– Кунья! Проведи перекличку. Всем приготовиться к бою – пойдем на зачистку.

Перекличка прошла медленно и с перебоями – я и сам на тактическом дисплее видел, что исчезло слишком много солдат. Зато на зачистке мои парни работали споро и четко. Я пробежался вдоль цепи и собственноручно сжег полдюжины жуков, причем к последним из них внезапно вернулась резвость. Интересно, почему ударную волну они перенесли хуже, чем мы? Потому что у них нет скафандров? Или где-то внизу контузило жука-мозгана?

Перекличка показала, что у меня осталось девятнадцать боеспособных солдат. Двое погибли, двое ранены, у троих повреждены скафандры; двумя из этих последних занимается Наварра, снимая блоки питания с убитых и раненых. Третий скафандр не починить (разрушены рация и радар), поэтому его владельцу Наварра приказал охранять раненых – ничего другого мы для них пока сделать не могли.

Тем временем мы с сержантом Куньей осмотрели три места, где выбрались из своего гнездовья жуки. Судя по карте подземелья, враг пробил ходы наверх там, где туннели максимально приближались к поверхности.

Первая нора была взорвана, мы увидели лишь нагромождение камней. Во второй не обнаружилось активности жуков, и я велел Кунье оставить ланса и рядового с задачей уничтожать одиночек, а если противник двинется массой, запечатать лаз взрывом мины. Легко небесному маршалу, в кабинете сидючи, требовать, чтобы норы оставались целыми, но у меня тут практика, а не теория.

И вот я добрался до третьей норы, до той, что проглотила моего замка и половину взвода.

Здесь жуки провели слепой ствол, закончив его в двадцати футах от поверхности, а затем просто снесли «крышу», выбили конус с внешним диаметром пятьдесят футов. Куда исчезла порода и что производило шум, похожий на скворчанье бекона, я сказать не могу. Стена воронки была изрезана желобами. Карта подсказывала отгадку: две другие норы поднимались от узких боковых туннелей, а этот туннель, большой, был частью главного лабиринта. Здесь-то и атаковали жуки основными силами, а удары в двух других направлениях были отвлекающими.

Неужто жуки способны видеть сквозь многометровую скальную толщу?

В глубине ствола не заметно ни жуков, ни людей. Кунья показал, в каком направлении ушла вторая секция. Взводный сержант скрылся под землей семь минут сорок секунд назад, чуть больше семи минут назад за ним последовал Брамби. Я судорожно сглотнул, всматриваясь во мрак, и волевым усилием усмирил желудок.

– Сержант, командуйте секцией, – приказал я как мог бодро. – Понадобится помощь, обращайтесь к лейтенанту Хорошену.

– Какие будут распоряжения, сэр?

– Никаких. Разве что «сверху» поступят. Я иду искать вторую секцию, могу временно остаться без связи.

Не дожидаясь, когда откажут нервы, я прыгнул в нору. И успел услышать:

– Секция!

– Первое отделение!

– Второе отделение!

– Третье отделение!

– Поотделенно – за мной!

И Кунья тоже прыгнул.

Что ж, одиночество мне теперь не грозит.

Я приказал Кунье оставить двоих для прикрытия нашего тыла – одного на поверхности, другого в начале туннеля. Затем повел первую секцию на поиски второй. Мы продвигались с максимально возможной скоростью, которая была мала, – не очень-то разгонишься, когда голова почти касается свода. Силовой скафандр позволяет двигаться, не поднимая ног, на манер лыжника, но такая поступь неестественна и нелегка. Без скафандров мы бы шли быстрее.

Едва мы очутились под землей, пришлось включить оптику – и одновременно подтвердилась давняя гипотеза, что жуки видят в инфракрасном диапазоне. Черный туннель вмиг заполнился светом. Пока ничего приметного, только глянцевитые каменные стены изгибаются аркой над ровным, гладким полом.

Мы приблизились к перекрестку, и я остановился в двух шагах от входа в боковой туннель. Для штурмовых групп составлена инструкция по действиям под землей, но можно ли ей верить? Если точно знаешь, что сочинитель этой инструкции не отвечает за ее надежность? Потому что до операции «Августейшая особь» никто не вернулся наверх и не рассказал, какие параграфы работают, а какие нет.

Эта инструкция требует брать под охрану каждый такой перекресток. Но я уже поставил двоих стеречь выход. Если на каждом перекрестке отделять десять процентов личного состава, у меня вскоре никого не останется.

Я решил, что надо держаться вместе. И никто из нас не будет захвачен живым. Нельзя попадать в плен к жукам. Ей-богу, куда приятнее приобрести недвижимость… И стоило принять это решение, как огромная тяжесть упала с моих плеч. Больше я не тревожился.

Я вышел на перекресток, тщательно осмотрел боковой туннель в обоих направлениях. Жуков не видать.

– Брамби! – позвал я на волне младших командиров.

Результат был потрясающим! Когда говоришь по интегрированной в скафандр рации, собственного голоса в шлемофонах не слышишь, поскольку ты экранирован от своего сигнала. Но здесь, под землей, в паутине коридоров с гладкими стенами, сигнал вернулся ко мне, и он такую мощь набрал по дороге, будто этот лабиринт был огромным усилителем.

– БРРРАМММБИ!

Аж в ушах зазвенело.

И снова звон:

– МИСТЕРРР РРРИКО!

– Не так громко, – попросил я, стараясь говорить тише. – Где ты?

Брамби ответил уже не столь оглушительно:

– Не знаю, сэр. Мы заблудились.

– Понял. Не волнуйся, ты не мог забраться далеко. Мы уже идем к тебе. Взводный сержант с тобой?

– Нет, сэр. Мы его так и…

– Погоди. – Я переключился на канал связи с замком: – Сардж?

– Слышу вас, сэр. – Голос спокойный, негромкий. – Мы с Брамби не встретились, но связь держим.

– Где ты?

Чуть помедлив, он ответил:

– Сэр, я вам советую разыскать секцию Брамби и вернуться наверх.

– Ответь на вопрос.

– Мистер Рико, вы тут можете неделю провести и не найти меня… А я не могу двигаться. Вы должны…

– Отставить, сардж! Ты ранен?

– Нет, сэр.

– Почему не можешь двигаться? Жуки рядом?

– Их тут полно. До меня им не добраться… но и мне не уйти. Так что думаю, вам лучше…

– Сардж, мы теряем время! Уверен, ты запомнил все повороты. Докладывай, а я отмечу на карте. И сообщи показания прибора контроля движения. Это приказ. Я слушаю.

Он доложил, сжато и точно. Я включил головной прожектор, убрал с глаз инфравизор и обозначил на карте пройденный сержантом путь.

– Все ясно, – заключил я. – Ты почти под нами, в двух ярусах, и я теперь знаю, куда сворачивать. Придем за тобой, как только встретимся со второй секцией. Слушай эту волну. – Я переключился и позвал: – Брамби?

– Да, сэр.

– На первом перекрестке ты сворачивал?

– Нет, я шел прямо, сэр.

– Хорошо. Кунья, за мной. Брамби, с жуками есть проблемы?

– Уже нет, сэр. Но мы заблудились, потому что встретились с их шайкой… Пока разбирались с ними, куда-то свернули.

Хотелось спросить насчет потерь, но я рассудил, что плохие новости могут подождать. Прежде всего надо собрать взвод и смотаться отсюда. Ожидание встречи с жителями жучиного города на нервы действует сильнее, чем сама эта встреча.

Следуя подсказкам Брамби, мы сделали два поворота, и я закинул гранаты со спотыкачем во все коридоры, которыми мы не воспользовались. Спотыкач – потомок нервного газа, применявшегося против жуков ранее; он не убивает этих тварей, но изрядно портит их резвую поступь. Безвредные гранаты остались бы на складе, не будь эта операция из ряда вон выходящей. Сейчас я бы тонну их обменял на что-нибудь убойное. Но все же они способны худо-бедно обеспечить наши фланги.

На очередном прямом и длинном участке туннеля я потерял связь с Брамби – похоже, что-то с отражением радиоволн. Но уже на следующем перекрестке снова его услышал.

Вот только теперь он не смог мне подсказать, куда сворачивать. Как раз на этом месте его секция подверглась нападению жуков.

А теперь жуки напали на нас.

Я даже не понял, откуда они появились. Было тихо, и вдруг позади кричат: «Жуки! Жуки!» Оборачиваюсь к секции – а они уже повсюду! Подозреваю, те стены только на вид были сплошные. Как еще объяснить, что совершенно неожиданно жуки оказались вокруг нас и среди нас?

Огнеметы не применить, гранаты тоже – можно положить своих. Зато жуки нисколько не боялись дружественных потерь и за гибель одного человека согласны были заплатить любую цену. Ну а руки-ноги каппехам на что? И минуты не прошло, а жуков уже нет, только ошметки разбросаны по туннелю.

И нет четырех наших солдат.

В числе погибших – сержант Брамби. Пока кипел бой, подошла вторая секция. Парни находились недалеко, они держались вместе, чтобы не потеряться в лабиринте поодиночке. Запеленговать наши рации им не удалось, но они услышали драку и устремились на шум.

Мы с Куньей убедились, что павшие не дышат, потом объединили секции в одну, из четырех отделений, и пошли дальше.

И обнаружили жуков, державших в осаде нашего взводного сержанта.

Этот бой длился считаные секунды, поскольку со слов замка я знал, чего нужно ожидать. Сержант добрался до жука-мыслителя и прикрылся его раздутой тушей. Он не мог уйти, но и жуки-воины не смели напасть. Риск для них был в буквальном смысле самоубийственным – долго бы они протянули, уничтожив собственный мозг?

Мы подобной ахиллесовой пяты не имели, а потому атаковали их с тыла и уничтожили.

Я глядел на плененное нашим сержантом страшилище, и даже горечь из-за потерь не отравляла моего ликования. Как вдруг где-то рядом раздалось знакомое скворчанье, на меня сверху полетел здоровенный кусок свода, и на этом мое участие в операции «Августейшая особь» закончилось.

Очнувшись в постели, я решил, что по-прежнему нахожусь в офицерской школе, а жуки привиделись в необыкновенно долгом и подробном кошмаре. Но это была не школа, а временный лазарет на транспорте «Аргонн», и до того я действительно почти двенадцать часов командовал взводом.

Но теперь я был всего лишь одним из пациентов. Пролежав в раздавленном скафандре больше часа, я отравился закисью азота и нахватался радиации. Добавим к этому перелом ребер и ушиб головы.

Очень нескоро мне удалось восстановить ход событий, но многих подробностей операции «Августейшая особь» я никогда не узнаю. Например, почему Брамби повел свою секцию под землю. Брамби мертв, и Найди купил ферму рядом с ним, а я могу всего лишь порадоваться тому, что оба успели получить шевроны и поносить их в тот проклятый день, когда на планете П гениальный замысел высокого начальства рухнул ко всем чертям.

Впоследствии я выяснил, почему мой взводный сержант решил проникнуть в жучиный город. Он услышал, как в разговоре с майором Блэкстоуном я сообщил о ложной демонстрации главного удара, о том, что вместо солдат наверх хлынули обреченные рабочие. Когда же воины прорвались там, где находился сержант, он пришел к выводу – абсолютно верному и опередившему на несколько минут такой же вывод штаба, – что это акт отчаяния; только в безвыходной ситуации противник мог пожертвовать рабочими с единственной целью отвлечь наш огонь.

Контрудар из жучиного города наносился явно недостаточными силами, а значит, у врага оставалось мало резервов. И сержант решил, что настал уникальный момент, когда одиночка решает исход сражения: можно разыскать и пленить в лабиринте «августейшую особь». Не следует забывать: это было главной целью операции. Только на стерилизацию планеты П мы бросили огромные силы и средства, и нам был нужен позарез живой представитель правящей касты, а также опыт успешного проникновения в жучиные подземелья. Поэтому сержант рискнул – и справился с обеими задачами. Как говорится, миссия выполнена.

И только мы, «мерзавцы Блэки», могли похвастаться такими достижениями. В операции участвовали многие сотни взводов, но лишь шестерых мозганов удалось им захватить – и ни одной царицы. Жуки успели прикончить своих цариц. Обменять никого из шести не удалось, в плену они долго не протянули. Но пока эти твари были живы, с ними успели поработать ребята из Корпуса психологической войны, так что операцию «Августейшая особь», пожалуй, следует считать успешной.

Взводному сержанту дали очередное звание. Мне повышения не предлагали, да я бы его и не принял. Но награде для замка я не удивился. Капитан говорил, что у меня лучший сержант в мобильной пехоте, а в правильности мнения Блэки я никогда не сомневался. С этим сержантом я познакомился задолго до моей стажировки в «мерзавцах». Но сомневаюсь, что об этом было известно капитану. Я ему ничего не рассказывал и уверен, что сержант тоже умолчал о том, что мы вместе служили в тренировочном лагере имени Карри.

У этого сержанта фамилия Зим.

Мое собственное участие в операции «Августейшая особь» мне не кажется успешным. На «Аргонне» я провел больше месяца: сначала был пациентом, потом числился военнослужащим в резерве. В какой-то момент транспорт развернулся, чтобы отвезти меня и еще несколько десятков пассажиров на Заповедник. Появилось время подумать, даже слишком много времени, и думал я в основном о потерях и о моей сумбурной и бестолковой работе на грунте в качестве командира взвода. Будь на моем месте настоящий лейтенант, он бы, конечно же, все сделал правильно. А я даже из строя выбыл по-дурацки, не в процессе управления боем: мне на голову свалился кусок скалы.

Что же до потерь, то я не знал их итоговой цифры. Помнил только, что начинал с шестью отделениями, а в лабиринте после перегруппировки их оставалось четыре. Сколько бойцов еще полегло, прежде чем Зим вывел взвод на поверхность, где «мерзавцев» сменили и эвакуировали?

Я даже не знал, жив ли Блэкстоун (капитан был жив, и он уже снова командовал, когда я находился под землей), и не имел представления о том, что бывает с кадетом, лишившимся куратора на стажировке. Склонялся к мысли, что «Форма 31» вернет меня в ряды простых сержантов. Вдобавок учебники по математике остались на другом корабле… Впрочем, это уже не казалось важным.

Тем не менее через неделю, как только удалось встать с койки, я позаимствовал учебники у одного из младших офицеров и взялся за дело. Математика – штука сложная, она полностью занимает ум, и нет вреда в том, чтобы взять у нее как можно больше, вне зависимости от твоего звания. Все, что есть на свете мало-мальски важного, основано на математике.

Возвратясь наконец в офицерскую школу и сдав лейтенантские шпалы, я узнал, что по-прежнему числюсь кадетом, а не сержантом. Похоже, Блэки не счел меня безнадежным.

Когда я вошел в комнату, Ангел, мой сосед, сидел, закинув ноги на стол, и перед ним лежала посылка – мои учебники математики. Он поднял на меня взгляд и изобразил удивление:

– Привет, Хуан! А мы уж думали, ты землицей разжился.

– Землицей? У жуков? Я с ними не в таких хороших отношениях. А тебе когда на стажировку?

– Я там уже был, – обиженно ответил Ангел. – Отправился через день после тебя, три раза прыгнул и вернулся неделю назад. Почему ты задержался?

– Долог был мой путь домой. Целый месяц летел пассажиром.

– Везет же некоторым. И сколько раз прыгал?

– Ни разу, – ответил я.

Он вытаращился на меня:

– М-да… Все везенье на свете – тебе одному…

Ангел был не так уж и не прав насчет моей везучести: экзамены я сдал. Но это случилось еще и благодаря его терпеливому наставничеству. Пожалуй, везло мне главным образом на хороших людей. Это Ангел, Джелли, лейтенант, Карл, подполковник Дюбуа. А еще мой отец, и Блэки… и Брамби… И Туз, и сержант Зим. Нет, теперь уже зауряд-капитан Зим, с постоянным званием первый лейтенант. Было бы несправедливо, если бы я обошел его в карьерном росте.

На следующий день после выпуска мы с Бенни Монтесом, моим однокашником, ждали на космодроме отправки. Нам, свежеиспеченным вторым лейтенантам, отдавали честь, и это было непривычно, и я, дабы скрыть нервозность, читал список кораблей, висящих на орбите Заповедника. Список этот был очень длинным, и не составляло труда догадаться: близится важное событие, о котором нам, мелким сошкам, знать пока не полагается. Понятно, я воодушевился. Были у меня две заветные мечты в одной упаковке: вернуться в мой старый взвод и встретить там отца. Даст бог, в той кампании, что вскоре начнется, я пройду окончательную шлифовку у лейтенанта Джелала, и это будут совсем не пустячные высадки.

Я слишком разволновался, чтобы обсуждать эту тему с Бенни, вот и стоял, уткнувшись в список. Сколько кораблей! Такая уймища, что пришлось группировать их по типам. Я читал названия десантных транспортов, – собственно, только они и могли интересовать мобильного пехотинца.

Среди них «Маннергейм»! Это что же, есть шанс повидаться с Кармен? Едва ли, но что мне мешает отправить запрос?

Большие корабли: новый «Вэлли-Фордж», новый «Ипр», «Марафон», «Эль-Аламейн», «Иводзима», «Галлиполи», «Лейте», «Марн», «Тур», «Геттисберг», «Гастингс», «Аламо», «Ватерлоо». Все до одного названы в честь тех мест, где пехтура покрыла себя славой.

Малые корабли, носящие имена пеших воинов: «Гораций», «Элвин Йорк», «Болотный Лис», старина «Родж», да хранит его Господь; «Полковник Боуи», «Деверё», «Верцингеторикс», «Сандино», «Обри Козенс», «Камеамеа», «Оди Мёрфи», «Ксенофонт», «Агинальдо».

– Надо бы назвать корабль в честь Магсайсая, – сказал я.

– Это кто? – спросил Бенни.

– Рамон Магсайсай – великий человек, знаменитый воин. Был бы нынче жив, может, возглавлял бы Корпус психологической войны. Ты что, вообще историю не учил?

– Ну, кое-что я учил, – ухмыльнулся Бенни. – Знаю, что Симон Боливар построил пирамиды, разметал Непобедимую армаду и первым слетал на Луну.

– Ты не упомянул, что он еще женился на Клеопатре.

– А? Ну да. Вообще-то, у каждой страны своя версия всемирной истории.

– С этим не поспоришь. – Я пробормотал еще несколько слов, и Бенни спросил:

– Что ты сказал?

– Извини, Бернардо, это на другом языке. Старая поговорка. Пожалуй, ее проще всего перевести так: «Твой дом там, где твое сердце».

– И что это за язык?

– Тагальский. Мой родной.

– А что, на твоей родине не в ходу стандартный английский?

– Конечно, им пользуются – бизнес, школы и все такое. На старом языке мы немного говорим дома. Традиции, понимаешь.

– Ага, понимаю. Мои предки вот точно так же лопочут по-испански. Но где ты…

Репродуктор заиграл «Полюшко-поле», и Бенни расплылся в улыбке:

– Мне пора знакомиться с кораблем! А ты, дружище, береги себя. Увидимся.

– С жуками поосторожнее. – Я повернулся к списку.

«Пал Малетер», «Монтгомери», «Чака», «Джеронимо». И наконец – наисладчайшая в мире музыка: «Вечно жив, вечно славен Роджер Янг!»

Я подхватил ранец и кинулся к выходу.

Дом – это там, где твое сердце.

Я возвращался домой.

14

…Разве я сторож брату моему?

Быт. 4: 9

Как вам кажется? Если бы у кого было сто овец, и одна из них заблудилась, то не оставит ли он девяносто девять в горах и не пойдет ли искать заблудившуюся?

Мф. 18: 12

Сколько же лучше человек овцы́?

Мф. 12: 12

Во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного… Кто сохранит жизнь человеку, тот словно сохранит жизнь всем людям.

Коран, 5: 32

Год за годом мы напирали, а враг пятился. Ну а что продвигались не быстро, так на то и дано людям чувство меры.

– Пора, сэр. – В дверях стоял мой стажер, он же кандидат в офицеры, он же третий лейтенант Медвежья Лапа, сущий мальчишка на вид и по голосу, безобидный, как его предки, охотники за скальпами.

– Иду, Джимми. – Я уже был в скафандре.

Мы направились в хвост корабля, к десантному трюму. По пути я сказал:

– Последние советы, Джимми. Держись рядом со мной, но вид не загораживай. Постреляй от души, чтобы не тащить домой боеприпасы. Если вдруг я куплю ферму, ты – начальник. Но надеюсь, у тебя хватит ума доверить рутину замку.

– Да, сэр.

В трюме сержант скомандовал взводу: «Смирно!» – и отдал нам честь. Я козырнул в ответ, сказал: «Вольно!» – и двинулся вдоль первой секции, а Джимми пошел вдоль второй. Потом я проинспектировал вторую секцию, тщательно осмотрев каждого бойца. Как всегда, не смог ни к чему придраться – взводный сержант был педантом почище меня. Но у солдата легче на душе, если Старик лично проверил перед боем его экипировку. В конце концов, это моя должностная обязанность.

Закончив, я вышел на середину строя:

– Ребята, нас ждет очередная охота на жуков. Но в этот раз будет немножко иначе. На Клендату держат наших пленных, поэтому мы не можем взорвать там «звездную бомбу». Наша задача – спуститься, закрепиться, отобрать и удержать. На эвакуацию не рассчитывайте – шлюпка будет возить боеприпасы и продовольствие, а не людей. Попадетесь в плен – держите хвост пистолетом и помните, что у вас есть ваш флот, у вас есть огромная Федерация. Помощь придет. И парни Болотного Лиса, и солдаты Монтгомери знали, что их не оставят в беде. Те, кто еще жив, верят в спасение и ждут. И мы летим к ним на выручку.

Помните, что вокруг нас – свои и над нами – свои. Их много, а значит, помощь будет. Мы должны лишь сыграть нашу маленькую роль, точь-в-точь как на учениях.

И последнее. Перед самым вылетом я получил письмо от капитана Джелала. Он пишет, что его новые ноги работают отлично. А вам велел передать, что все время думает о вас… и надеется, что вы покроете славой свои имена.

Я тоже на это надеюсь. Пять минут для Падре.

И тут за меня взялся мандраж. А полегчало, только когда настало время потребовать внимания и скомандовать:

– Посекционно! К правому и левому борту!.. Приготовиться к десантированию!

Я уже был в порядке, когда осматривал ряд капсул. Одновременно Джимми и взводный сержант проверили остальные. Затем мы с сержантом уложили Джимми в капсулу номер три среднего ряда и застегнули крепления. Как только его лицо скрылось, меня снова затрясло. Теперь уже всерьез.

Взводный сержант обнял меня за плечи:

– Всё как на учениях, сынок.

– Помню, папа. – И я сразу успокоился. – Это просто ожидание.

– Знаю. Четыре минуты. Не пора ли и нам пристегнуться, сэр?

– Давай, пап.

Я быстро обнял отца и предоставил флотским запечатать наши капсулы. Дрожь меня больше не била. И вскоре я смог доложить:

– Рубка! «Хулиганы Рико» к десантированию готовы.

– Тридцать одна секунда, лейтенант, – произнес женский голос и добавил: – Удачи, ребята! В этот раз мы их сделаем!

– Обязательно, капитан.

– Пошел обратный отсчет. Как насчет музыки?

И зазвучала «Баллада о Роджере Янге».

О романах «Двойная звезда» и «Звездный десант»

1. История о скоростном социальном лифте (о романе «Двойная звезда»)

10 декабря 1954 года Роберт Хайнлайн закончил «Туннель в небе» и, сытый по горло детской фантастикой и детскими цензурными ограничениями, решил переключиться на взрослые вещи. Он взялся за «Чужака», отложенного в 1952 году, но «Чужак» в очередной раз не пошел. Ему нужна была новая тема, новый антураж и новые персонажи. Хотя… Марсиан можно было оставить. Марсиане могли пригодиться – как объект ксенофобии и намек на реальные расовые проблемы.

Толерантность

Тема межрасовых отношений всегда так или иначе находила отражение в его книгах. Главные или второстепенные герои непременно были чернокожими, малайцами, индусами и даже азиатами, хотя последнее требовало от автора некоторого усилия. Во время недавнего кругосветного путешествия Хайнлайн имел возможность испытать свою толерантность на прочность, попав в азиатское окружение. По-видимому, он успешно преодолел свое предубеждение против японцев (вместо которого приобрел устойчивую ненависть к красным китайцам и разным прочим вьетконговцам, но это уже отдельная история). Преодоление ксенофобии Хайнлайн счел важным моментом, на котором можно построить сюжет.

19 апреля 1957 года

Роберт Хайнлайн – Лестеру дель Рею

Я думаю, что человек, у которого достанет души ценить и уважить лошадей, видя в них представителя одной из ветвей Древа Жизни, подобной нашей собственной, скорее всего, не станет присоединяться к толпе линчевателей.

Может быть, я заблуждаюсь – у меня нет строгих научных доказательств. Но эта тема последовательно проходит через все мои истории… она о том, что человеческая раса не одинока в этом мире и лучше бы нам покончить со своей ксенофобией… о том, что людям стоит искать и находить друзей среди других видов существ, а не предполагать автоматически, что все они враги.

1.1. Политика

Второй момент вытекал из первого, они всегда шли рука об руку – вторым моментом была политика. Многие писатели-фантасты проходят в своих произведениях некую последовательность усложнения и, миновав технологию и философию, приходят к политике. Из всех игрищ ума политика – наиболее сложное человеческое изобретение. И, так уж случилось, Хайнлайн играл в эти игры задолго до своего рождения в качестве писателя.

Плотно поработав на чужих избирательных кампаниях (и с треском провалив свою собственную), Хайнлайн накопил изрядное количество практического материала. Он выплеснул его в записках о том, Как На Самом Деле Нужно Организовывать Политическую Кампанию, позднее переосмыслив в заметки о том, Как На Самом Деле Нужно Реорганизовать Всю Политическую Систему, Чтобы Вышло Зашибись. Заметки эти были опубликованы посмертно под названием «Take Back Your Government!», а пока, в середине 50-х годов, накопленный материал бродил в писателе и жаждал воплощения. Он не мог реализовать его в практической сфере – в 1954 году Хайнлайн вышел из рядов Демократической партии (десять лет после этого он оставался беспартийным). Он не устал, но был весьма разочарован тем, как и куда движутся дела. «Нет, все не так, как должно быть», – сказал он себе, а поскольку он был писателем, творцом, то решил сотворить мир, в котором все будет как надо. Ну, или почти как надо.

В качестве объектов социальной критики, помимо расизма и национализма, у Хайнлайна неизменно выступали коммунизм и демократия. Под первым он понимал доведенную до абсурда коллективизацию и потерю индивидуальности. Под вторым – ничем не сбалансированное усредненное мнение некомпетентного большинства. Практически во всех своих фантастических произведениях Хайнлайн так или иначе экспериментировал с формой политического устройства. Он описывал тоталитарные диктатуры, либертарианские анархии и даже конституционные монархии. Создание Солнечной Империи не было зафиксировано в Таблице Истории Будущего, однако по ряду косвенных признаков можно понять, что в том или ином виде она существует в разных временных ветках Мультиверсума. Идея императорской власти, духовно объединяющей пестрое конфедеративное сообщество, была автору чем-то привлекательна. Почему бы человечеству вместо прогнившей и деградирующей демократии не устроить Империю? С Императором, троном, вельможами? Что из этого может получиться? Хайнлайн не был утопистом или прожектером, он не давал в своих книгах готовых рецептов, вместо ответов он предпочитал задавать вопросы – подбрасывать читателям пищу для размышлений.

И поскольку писать надо либо о том, чего не знает никто, либо о том, что хорошо знаешь сам, «Двойная звезда» стала полным погружением в сферу политики. Чтобы показать эту новую сферу жизни дилетанту (а по мысли автора, целевой аудиторией и были такие дилетанты), можно было рассказать историю превращения какого-нибудь неофита в политического исполина, но Хайнлайну требовался сюжет поживее, поэтому он воспользовался идеей скоростного социального лифта. Она позволяла с размаху бросить героя в предметную область. Больше смахивающую на глубокую яму с ядовитыми змеями. Это должно было выйти весело!

1.2. Руританский доппельгангер

Идея скоростного социального лифта с помощью подмены персонажей чрезвычайно стара. Она коренится в мифологических историях о двух братьях, всплывает в «Железной маске» Дюма и со смехом реализована в «Принце и нищем» Марка Твена. Но Хайнлайн, как мне кажется, в большей степени отталкивался от «Узника Зенды», романа Э. Хоупа, в очередной раз экранизированного незадолго до написания романа, в 1952 году. В «Узнике» будущего правителя Руритании накануне коронации конкуренты накачали наркотиками до полной недееспособности, и верные престолу граждане вынуждены были для церемонии привлечь случайно подвернувшегося двойника. К короне прилагалась и будущая королева, которая трансформировалась у Хайнлайна в секретаршу Бонфорта, Пенни. Хайнлайн часто упоминает Руританию в своих письмах, так что история эта ему была хорошо известна. Но для написания книги требовалась еще какая-то антуражная деталька, способная стать вишенкой на торте. И такая деталька нашлась сама собой.

1.3 …и свет рампы

В феврале 1955 года Джинни вспомнила свой давний театральный опыт и нашла себе новое развлечение, присоединившись к местной театральной труппе. Правда, на сцену ее не выпускали, и она довольствовалась тем, что отвечала за гардероб и тому подобное. Боб, поневоле вовлеченный в этот богемный водоворот, впитывал театральный дух как губка. Конечно же, герой его нового романа не мог быть случайным дублером – он был актером! Так Лоренцо обрел профессию, а с ней – биографию (и образ строгого отца, замечу в скобках, очень важный образ), а роман обрел название. «Star Role» – «Звездная роль».

1.4. Обычная рутина

Роман был закончен 23 марта 1955 года. Хайнлайн не хотел отдавать его Брэдбери в «Doubleday», потому что вслед за основным тиражом издательство тут же выпускало дополнительный через свою «дочку» «Science Fiction Book Club», где книга выходила в идентичном оформлении, но уже как подписное клубное издание с мизерными (два с половиной цента с экземпляра) роялти. В качестве альтернативы рассматривался переход в «Ballantine», но на этот раз не срослось. Кроме того, он очень хотел запустить журнальный вариант в серьезное издание, где печатались вещи для взрослых. Иными словами, вместо «Техника – молодежи» ему нужна была «Нева» или «Наш современник». Однако «Saturday Evening Post» отказался от романа – им не нужна была фантастика в таких объемах. В итоге пришлось довольствоваться расценками «Doubleday» и «Astounding Science Fiction».

Как обычно, Хайнлайн исправил исходное название романа. Слишком откровенную «Звездную роль» заменила более многозначная «Двойная звезда». С одной стороны, «Double Star» у астрономов означает парную, или двойную, звезду, то есть Бонфорта и Лоренцо, а с другой стороны, это и «дублер „звезды“» или даже «дважды „звезда“», что намекает на успехи Лоренцо на двух поприщах.

Хайнлайн отправил рукопись издателям, а сам отправился в Европу. Они с Джинни хотели найти ребенка для усыновления. С точки зрения американских законов он был слишком стар, чтобы сделать это на родине.

1.5. Фэндомные страсти

И критика, и фэндом восприняли роман очень хорошо – последняя «взрослая» книга Хайнлайна выходила пять лет назад, и многие опасались, что Боб окончательно превратился в детского писателя. Роман тут же номинировали на премию «Хьюго», в 1956 году она наконец-то начала присуждаться ежегодно на регулярной основе. «Звезда» обошла «Конец Вечности» Азимова и «Не этот Август» Сирила Корнблата в номинации «Лучший роман года» и получила приз «Хьюго» – всем знакомую статуэтку, спиленную с олдсмобиля «Rocket 88» ракету на деревянной подставке.

С призом, однако, вышел конфуз – Хайнлайн был в отъезде и ничего не знал ни о присуждении премии, ни о факте номинации. Ведь в 1956 году она вручалась лишь третий раз и еще не стала номером один в новостях фэндома. Во всяком случае, Боб, по-видимому, ни разу не поинтересовался списком номинаций и именами лауреатов. Когда в феврале 1958 года Хайнлайн встретился с Сирилом Корнблатом, тот поздравил Боба с премией, чем вызвал большое удивление писателя.

– Вы что, не в курсе? – спросил Сирил. – То есть вы хотите сказать, что Аккерман не передал вам приз?

По словам Корнблата, Роберт Блох, объявив победителя, вручил статуэтку видному деятелю фэндома Форри Аккерману, который «замещал» Хайнлайна на церемонии. Такая практика представлять отсутствующего лауреата действительно стала обычным делом на церемонии «Хьюго», но не в те первые годы. Это походило на правду, – по словам Вирджинии, Аккерман постоянно рвался представлять интересы Хайнлайна даже там, где его никто об этом не просил. Сам Форри Аккерман позднее утверждал, что никогда не получал статуэтку за Хайнлайна, более того, он говорил, что к моменту оглашения победителя статуэтки еще не были готовы, так что их физически нельзя было получить, тем более за кого-то. Это пояснение звучит весьма странно, потому что существуют фотографии лауреатов «Хьюго» со статуэтками в руках, сделанные прямо на Конвенте. Наград в том году было много, их вручили Кэмпбеллу за лучший журнал, Силвербергу как лучшему начинающему автору, Келли Фрису как лучшему художнику и так далее, всего девять номинаций. Беда в том, что ни Роберт Блох, раздававший призы, ни кто-либо из организаторов NYCon II напрочь не помнили, что произошло со статуэткой, присужденной за лучший роман. Даже если Аккерман соврал, уличить его во лжи было некому. Но Хайнлайну и не нужны были доказательства – к тому времени Аккерман уже так ему надоел, что даже тени подозрения хватило, чтобы переполнить чашу. После этого Боб окончательно рассорился с Фэном № 1 Америки.

Билл Паттерсон, исследователь и биограф Хайнлайна, впрочем, считает, что история с призом была куда сложнее. По его гипотезе, Аккерман был ни при чем и это Сирил Корнблат сознательно подставил Форри, с которым был на ножах. Он хотел рассорить Аккермана с Хайнлайном, а заодно подпортить кровь и самому Бобу – бог знает по какой причине. Возможно, потому, что «Хьюго» получил не его роман. Если писательская среда и напоминает райскую обитель, то отнюдь не тем, что там обитают непорочные существа и агнцы возлегают со львами, а скорее тем, что там кто-нибудь непременно шипит на других из ветвей. Лично я больше склоняюсь к мысли, что Корнблат просто что-то перепутал, а приз за лучший роман затерялся в груде вещей Конвента и после банкета о нем все как-то позабыли – или были уверены, что «этой проблемой, конечно же, занимается кто-то другой, менее занятой, чем я, человек».

Форри всегда отрицал свою вину в этой истории и пытался обелить свое имя всеми доступными способами. Последняя попытка состоялась уже после смерти писателя. В Голливуде вновь были в моде спиритические сеансы, и на одном из них (узкий круг знакомых писателя) вызвали дух Хайнлайна.

– Ну, Боб, – сказал Аккерман, – теперь, когда ты находишься в астральном плане и видишь все с космической точки зрения, что ты думаешь по поводу «Хьюго»?

Медиум ответил:

– Хайнлайн немного озадачен этим вопросом, мистер Аккерман; он не понимает, кого вы имеете в виду. Он спрашивает, не идет ли речь о французском писателе Викторе Гюго?

То ли Хайнлайн и в астральном плане продолжил издеваться над Форри, то ли премия Всемирного общества научной фантастики в космическом масштабе потеряла всякий смысл и значение, но истина и на этот раз осталась «где-то рядом».

Кстати, статуэтка «Хьюго», в конце концов, все же пришла к Хайнлайну – по почте, без обратного адреса. Это был первый «Хьюго» из шести, полученных писателем.

2. Тринадцатый (о романе «Звездный десант»)

Тринадцатый роман «ювенильной» серии, написанный Хайнлайном для издательства «Scribner’s», был рожден, что называется, под дурной звездой. К его написанию писателя подвигла одна катастрофа, а сам роман, будучи написан, повлек за собой другую.

2.1. Удар из космоса и шестая колонна

Утром 4 октября 1957 года в жизни Роберта Хайнлайна произошла катастрофа: коммунисты запустили в космос ракету и вывели на орбиту Sputnik. Вскоре в доме писателя зазвонил телефон. Местная газета Колорадо-Спрингс хотела, чтобы известный писатель-фантаст рассказал, что думает об этом событии. Писатель охотно поделился своими мыслями: голосом, полным яда и горечи, он объяснил репортеру, что «если русские сумели поднять этот груз на стабильную орбиту, то они, весьма вероятно, могут в любой момент ударить боеголовкой в любую точку на территории Соединенных Штатов». Советы отняли у Хайнлайна уверенность в завтрашнем дне и перечеркнули его Историю Будущего.

Жертвой маленького металлического шарика с четырьмя усами стало не только душевное спокойствие писателя. Погоны сыпались на пол, как сухие листья, все были в шоке, и мало кто в Америке считал спутник достижением человечества. Вы наверняка читали у Стивена Кинга драматическое описание дневного киносеанса, на который пришел маленький Стивен: «…впервые я пережил ужас – подлинный ужас, а не встречу с демонами или призраками, живущими в моем воображении, – в один октябрьский день 1957 года…» Забавное «бип-бип-бип» вдребезги разбило мечты Роберта Хайнлайна и заставило его пересмотреть приоритеты. В мировоззрении Хайнлайна 4 октября означало катастрофу. Его главная цель, ради которой он затеял альянс со «Scribner’s», – позвать молодежь в космос, подстегнуть Америку с тем, чтобы первая военная база на Луне принадлежала американцам, а не русским, – казалась потерянной. Америка проиграла космическую гонку, и смысла воспитывать будущих астронавтов уже не было. В 1958 году Хайнлайн начал постепенное движение прочь от научной фантастики. Он больше не хотел звать молодежь во втузы и смотрел на свои прежние наработки с изрядной долей скепсиса. Хайнлайн искренне верил, что атомная война, которая сокрушит Америку, уже не за горами. На этом фоне его романы для детей выглядели чем-то несвоевременным. Не во втузы надо было звать молодежь – а в армию.

Следующий удар писателю нанесли весной 1958 года. Недавно созданный Национальный комитет за разумную ядерную политику потребовал от президента США прекратить ядерные испытания и передать контроль над ядерными вооружениями ООН – иными словами, комитет повторил хайнлайновский рецепт мирного сосуществования, изложенный в «Космическом кадете». Пятого апреля петицию комитета напечатала местная газета Колорадо-Спрингс, и это обращение подписали многие соседи и знакомые Хайнлайнов. Однако писатель этому отнюдь не обрадовался. Напротив, он почувствовал себя больным и обманутым. Между 1948 и 1958 годом произошли сильные перемены в его мировоззрении, и старые рецепты его совсем не устраивали. Хайнлайн немедленно забросил «Чужака», над которым в это время работал, и на шесть недель погрузился в политику – он написал свою петицию, собирал под ней подписи и отправлял заказными письмами президенту Эйзенхауэру. Мероприятие было названо «Лигой Патрика Генри»[9].

Переход в политическую сферу отношений поляризовал круг знакомых писателя. Из-за «Патрика Генри» Хайнлайн потерял довольно много друзей. В его списке рассылки были сотни писателей и издателей, большинство просто проигнорировали присланную петицию, а некоторые категорически отказались ее подписывать. Давний редактор Хайнлайна в журнале «Astounding» Джон Кэмпбелл ответил письмом, в котором полностью согласился с мнением Боба, но подписывать петицию отказался, объяснив, что все это бесполезная трата времени: демократия неработоспособна в критической ситуации. Все это Джон, как обычно, изложил на нескольких страницах отменно длинного письма. Издательство «Scribner’s» тоже ничем не порадовало писателя. Его редактор Алиса Далглиш «написала мне мутное письмо, согласившись со мной по каждому пункту, но твердо отказалась подписаться, думаю, старушка жутко боится Третьей мировой войны и надеется, что если она закроет глаза, то страшилка пропадет сама собой…». Второй (более лояльный к писателю) редактор, Джинни Фаулер, вообще не ответила, глава издательства Чарльз Скрибнер также не снизошел до ответа, «может, он думает, что он – господь бог, но я думаю, что, будь я издателем и получи я письмо от одного из моих писателей, чьи книги принесли фирме прибыль свыше ста тысяч долларов, я, как минимум, проявил бы любезность и ответил. Да провались он ко всем чертям – мне досадно, что приходится иметь дело со „Scribner’s“…»

В июне кампания «Патрик Генри» была прекращена – Хайнлайны были ею истощены физически и финансово. В политической сфере она не принесла никаких результатов – президент Эйзенхауэр ввел мораторий на ядерные испытания, правда продлился он всего до 1961 года. В сфере профессиональной она обеспечила писателю несколько потерянных друзей и несколько недоброжелательно настроенных критиков.

2.2. Отвергнутая марсианка и рецепт античной эпохи

В октябре 1958 года Хайнлайн попытался сесть за очередной подростковый роман – его героиней была Фрис Подкейн, марсианка, которая никогда не была на Земле. Роман медленно подползал к сотой странице, однако легкомысленные приключения юной особы не совпадали с настроем писателя.

«Прямо сейчас для меня самое неподходящее время начинать новый роман. Мне все больше и больше не нравится то, что сейчас витает в воздухе, и от этого мне крайне тяжело писать популярную фантастику…»

То, что витало в воздухе, побудило Хайнлайна решиться на поездку в СССР – ему нужно было наконец-то увидеть врага своими собственными глазами. Он отправил Вирджинию на курсы русского языка (в их семье лингвистом была она), а сам отложил рукопись о юной марсианке в архив и начал думать совсем в ином направлении – свобода и ответственность, гражданский долг и тому подобные вещи. Джон Кэмпбелл, отказавшись участвовать в движении «Лига Патрика Генри», объясняя Хайнлайну бесперспективность стандартных демократических процедур, заявил, что в самой сути демократии «есть нечто, что не позволяет ее лидерам принимать правильные решения». По-видимому, нужно было менять что-то в базовых основах демократии. Политическая и гражданская незрелость его профессиональных коллег (а также полная безответственность республиканцев перед лицом красной угрозы) с неизбежностью привела его к мысли об избирательном цензе. Демократия крайне неэффективна, но у человечества нет ничего получше на замену, поэтому нужно было попытаться как-то ее модифицировать.

Собственно, готовую схему он позаимствовал у древнегреческих полисов, где избирательным правом пользовались только граждане, готовые в любой момент вступить в ополчение. Позднее он вспоминал, что эту мысль его отец Рекс Ивар Хайнлайн вложил в голову маленького Бобби еще в 1912 году: «Лишь те, кто воевал за свою страну, достойны ею управлять». Разумеется, схема была не более чем мысленным экспериментом, способом поставить вопрос, а не готовым рецептом:

«Я не утверждаю, что эта система приведет к более эффективному правительству, и не знаю ни одного способа, как обеспечить „осмысленные“ и „взвешенные“ выборы. Но я рискну предположить, что эта вымышленная система даст результаты не хуже, чем наша нынешняя. Я, конечно же, не думаю, что существует даже отдаленная вероятность, что мы когда-нибудь примем подобную систему…»

Приравняв в своей аксиоме социальную зрелость с готовностью сражаться, Хайнлайн с неизбежностью вынужден был исследовать вопрос о войне, насилии и противоборстве как таковых. Проблема соотнесения личной и общественной морали и насилия достаточно сложна, но Хайнлайн разрешил ее как чисто биологическую проблему, заняв позицию наивного материалиста. В этом он очень сильно напомнил мне Ефремова, который столь же лихо «разъяснил» красоту биологической целесообразностью. В своем письме Теодору Старджону от 5 марта 1962 года Хайнлайн обозначил ключевую тему романа таким образом:

«…этот роман – исследование, вопрос о том, почему люди сражаются, исследуется как моральная проблема… я попытался ее проанализировать как писатель. Почему люди сражаются? Какова природа силы и насилия, этично ли их применение, и если да, то при каких обстоятельствах?

И я пытался выявить на основе наблюдений некую фундаментальную основу поведения человека, и я пришел к выводу, что единственная основа, которая не требует бездоказательных предположений, – это вопрос выживания как альтернатива невыживания в самом широком смысле этого слова. То есть я определил „моральное“ поведение как поведение, ведущее к выживанию… человека, семьи, племени, нации, расы.

Истинный этот тезис или нет, но он стал главной темой книги… и каждая ее часть, каждый эпизод исследует некие выводы или следствия из основной теоремы.

Морален ли призыв на военную службу? Нет, потому что моральные решения не могут быть определены законом. Вопрос о том, сражаться или нет, является личным моральным решением… И все прочее в этой книге основывается на этой единственной теореме…»

Роман был задуман в обычной скрибнеровской схеме бильдунгсромана, где герой:

а) покидает привычную социальную среду;

б) сталкивается с трудностями и узнает, как устроена жизнь, – не без помощи одного или двух наставников (людей Хайнлайна Третьего типа по классификации Паншина, таких как Джубал Хэршоу и другие);

в) самостоятельно делает какой-нибудь нелегкий моральный выбор;

г) в процессе становления приходит к осознанию предложенных писателем истин.

Как и «Скафандр», это был заход на второй круг, переосмысление прежнего материала. На этот раз пришла очередь «Космического кадета», поэтому пункты а) и б) были очевидны. С пунктом в) все было несколько сложнее. Если перед героем «Кадета» стоял нелегкий выбор – бомбить или нет родной город во имя мира на Земле, то перед героем нового романа стояла перспектива личного участия в полномасштабной галактической войне. Не столь драматично, как удар по совести, зато куда более материалистично, ведь на войне могут и убить. Чтобы подкрепить моральность выбора, оппонентами человечества, живущего, по выражению самого Хайнлайна, в «либертарианской, демократической, почти идиллической утопии», стали жукоглазые коллективисты с планеты Клендату.

2.3. «Обнимая небо крепкими руками»

Первым рабочим названием романа было «Shoulder the Sky» («Взвалить небо на плечи», «Подпирая плечом небо» или что-то в этом роде). Хайнлайн любил вставлять «Небо» в названия, у него есть «Фермер в небе», «Школа/Туннель в небе», «Сироты неба», «Лифт в небо» и тому подобное, а теперь в небе появилось «плечо». Само название происходит из стихотворения А. Э. Хаусмана:

The troubles of our proud and angry dust

Are from eternity, and shall not fail.

Bear them we can, and if we can we must.

Shoulder the sky, my lad, and drink your ale.

Мы вечностью на скорбь осуждены,

А вечности все в мире нипочем.

Терпите, праха гордые сыны.

Пей, брат, и небо подпирай плечом.

(Перев. Григория Кружкова)

Автор, конечно же, намекал на античного гиганта, удерживающего на плечах небесный свод. А для Хайнлайна это название дополнительно перекликалось с недавно вышедшей книгой… Нет-нет, это была не «Атланты держат небо», а «Атлант расправил плечи» Эйн Рэнд. «Shoulder» в названии естественным образом перерифмовалось в «Soldier», и аллегорическое «плечо» сменил вполне конкретный «солдат», потом слова поменялись местами: «Sky Soldier», затем «небо» сменило более пафосное «starside». «Звездный край/звездная сторона», однако, звучала как оппозиция «earthside» – земной стороне, и название несло противопоставление мира небесного миру земному. Так что позже Хайнлайн прикрутил пафос, сменив «starside» на «starship», звездолет. В редакцию роман пошел под названием «Starship Soldier» – «Солдат звездолета», или, если уж совсем по-русски, «Солдат войск космического базирования».

В отличие от всех предыдущих романов «Солдат» начинался с мощной экшен-сцены, где главный герой творит чудовищное насилие и разрушения. Тем самым писатель с ходу загонял читателя в шкуру героя, уже сделавшего свой моральный выбор, а не подводил к нему обычным методом последовательных итераций. Хайнлайн словно тестировал своих читателей, предпочитая отсеять убежденных пацифистов с первых же страниц. Возможно, в этом сказалось общее разочарование в людях после провала кампании «Патрик Генри». Как бы то ни было, здесь Хайнлайн впервые отошел от своей обычной линейной схемы сюжета, и это было отличное композиционное решение, заметно украсившее роман.

Подтверждение правильности выбора героя – и его зрелости, в конечном итоге, – неожиданно ложится на плечи его отца. Обычно Боб поддерживал противостояние главного героя родителям до самого конца произведения. На этот раз он заставил старшего пересмотреть свои взгляды, что также выбивалось из обычной схемы романов ювенильной серии. Видимо, разочаровавшись во взрослых, Боб рассчитывал на более здравый, незашоренный подход молодого поколения. Или на то, что сам ход событий лучше убедит его оппонентов, чем заявления и политические кампании. В финале романа отец и сын вместе уходят в бой, из которого, предположительно, не вернутся (Хайнлайн не написал этого в явном виде, но имел в виду, работая над романом). По признанию автора, он снова повторил эксперимент, проведенный, когда он работал над «Гражданином Галактики», – написал взрослый роман, слегка адаптированный для детей. «Это не подростковый, это „взрослый“ роман о восемнадцатилетнем парне. Я написал его, исключив всякую резню и постельные сцены, так что мисс Далглиш может предложить его в одном списке с другими моими книгами, но все же это не детская приключенческая история. На сей раз я следовал своей собственной теории, что интеллектуальная молодежь на самом деле интересуется серьезными вещами больше, чем их родители».

В «Солдате» он снова использует «расовую пасхалку» – его герой, как и прежде, обобщенный подросток неопределенной расовой и национальной принадлежности, замаскированный английским именем «Джонни» в окружении испаноязычных имен. Тот факт, что он филиппинец, читатель должен будет вычислить из мимолетного упоминания о том, что его родной язык тагальский.

Роман был начат вечером 8 ноября 1958 года и закончен в пять часов утра 22 ноября. Боб оставил рукопись на кухонном столе – для Джинни – и лег спать. Проснувшись днем, он нашел записку: «Дорогой, я прочла до конца, думаю, ты будешь рад услышать, что я в итоге разревелась – возможно, другие не будут, а я – да…»

2.4. Как рыба об лед

Джинни оказалась права – первые читатели романа были настроены менее сентиментально. Литературный агент писателя отозвался кратко и сдержанно:

21 января 1959 года

Лертон Блассингейм – Роберту Э. Хайнлайну

Наслаждался «Starship Soldier». За исключением тех мест, где действие останавливалось и автор принимался читать лекции.

Издательство «Scribner’s» категорически отклонило роман. В своем письме Алиса Далглиш заявила, что:

а) это не приключенческий роман;

б) это социальная критика;

в) мальчикам это читать неинтересно.

Точку зрения редакции она подкрепила отменно длинным письмом с разбором по пунктам, которое, к сожалению, писатель уничтожил. Но можно с уверенностью предположить, что уровень насилия в первой главе превысил все лимиты, предусмотренные подростковой литературой 1959-го. Кроме того, Алиса посоветовала Хайнлайну дать рукописи отлежаться какое-то время, пока он не остынет и не сможет взглянуть на нее более хладнокровно. В качестве альтернативы редактор предложила:

а) напечатать ее в журнале – но как взрослый роман;

б) продать ее в другое издательство (на самом деле довольно любезное предложение, поскольку у «Scribner’s» на руках был подписанный договор на этот роман).

10 февраля Лертону Блассингейму поступила инсайдерская информация из редакционного совета издательства «Scribner’s»: рукопись «Солдата» отклонена большинством голосов, в том числе было озвучено мнение самого мистера Скрибнера: «Слабая история, слабый сюжет, слабый дидактический подход, высокие репутационные риски». Лертон предложил Роберту найти для романа нового издателя.

17 февраля 1959 года Хайнлайн пишет Алисе Далглиш длинное письмо, в котором подробно объясняет основную идею романа и причины выбора тех или иных сюжетных решений. Алиса согласилась повторно рассмотреть рукопись и наметить возможные пути ее исправления. После повторного чтения она повторила, что не видит возможности публикации рукописи в детской серии «Scribner’s».

Хайнлайн воспринял отказ крайне болезненно. Позднее он писал:

19 сентября 1960 года

Роберт Э. Хайнлайн – Лертону Блассингейму

…Я чувствую, что со мной обошлись очень подлым, низким способом, и считаю его [мистера Скрибнера. – С. В. Голд] частично ответственным за это, потому не желаю больше отдавать свои вещи в его фирму. В «Scribner’s» вышли двенадцать моих книг, на каждой из них издатель получил прибыль и продолжает делать на них деньги. Однажды мисс Далглиш сказала мне, что именно мои книги поддерживают ее отдел в плюсах.

И вот я предлагаю тринадцатую книгу… и ее отклоняют. Маленькой небрежной записочкой, уж лучше б тогда прислали формальный бланк с отказом, поскольку она была столь же холодна, сколь информативна.

…

Судя по записям моих роялти, я подозреваю, что мои книги принесли м-ру Скрибнеру что-то около 50 000–100 000 $ (а «грязными» гораздо больше). Для его фирмы это были совершенно халявные бабки… и они все еще поступают. И несмотря на это, спустя годы и годы весьма выгодного сотрудничества м-р Скрибнер позволил меня «уволить» с меньшими церемониями, чем если бы он увольнял своего курьера… ни слова от него, ни даже намека, что ему не плевать, останусь я с ними или нет. Я утверждаю, что это – хамство, непростительное ввиду нашего долгого сотрудничества.

Писатели слышат много пустой болтовни о том, насколько рискован книготорговый бизнес, и о том, как престижные дома (типа «Scribner’s») издают книги, на которых могут потерять деньги, только чтобы поддержать автора? – в надежде компенсировать потери за счет остальной части списка своих авторов. Ну, я, похоже, оказался в «остальной части списка», в той части, которая компенсирует их потери? – поскольку я, конечно же, не тот автор, ради которого они готовы хоть чуточку рискнуть, когда пришло время. Меня просто вышвырнули.

Вообще-то, рукопись была не настолько плоха, чтобы оправдать то, что меня выкинули на свалку…

Мне кажется, если бы всякое ханжеское дерьмо, которое они отгружают, типа «дать шанс автору», что-то значило бы в реальности, то сам м-р Скрибнер сказал бы своему редакционному правлению: «Возможно, это не лучшая книга м-ра Хайнлайна, возможно, она даже провалится, и на сей раз мы потеряем на нем немного денег. Но его книги имели устойчивую продажу в прошлом, и мы должны рискнуть и дать ему шанс. Возможно, после небольшого количества исправлений эта книга станет более приемлемой; если вы не хотите писать ему о правках, позвольте мне просмотреть рукопись снова, и я сам напишу ему… но мы не можем просто выбросить эту книгу. М-р Хайнлайн – часть семьи „Scribner’s“ и был ей в течение многих лет».

Я полагаю, дьявол меня забери, что я слишком многого ожидал. Оказалось, что подобный способ решать проблемы, по меньшей мере, не в его стиле.

Лертон, мне кажется, что в случае с любым другим успешным автором из их списка «Scribner’s» издали бы ту книгу, возможно, с переделками и, возможно, не как подростковую – но они бы ее издали. Но если м-р Скрибнер чувствовал, что он просто не может ее издать, я думаю, что обстоятельства требовали от босса проявить внимание, написать письмо, вежливо обсудить проблему со мной… проявить минимум формальной вежливости.

Я не получил этого минимума. Я думаю, что м-р Скрибнер поступил со мной чрезвычайно по-хамски… и потому я больше не хочу работать для него.

Договор со «Scribner’s» был расторгнут, и больше Хайнлайн никогда не имел дела с этим издательством – несмотря на неоднократные попытки «Scribner’s» вернуть писателя обратно.

Лертон, я развил эту тему только потому, что в последних своих письмах Вы несколько раз упомянули, что новый редактор молодежки в «Scribner’s» страстно желает моего «возвращения». Поэтому я счел нужным объяснить, почему я туда не вернусь. Я ничего не имею против леди, которая теперь ведет тот отдел, но фирма – все еще м-ра Скрибнера. Если бы действие было предпринято одной мисс Далглиш… Но этого не было; когда меня вышвырнули, м-р Скрибнер лично вытолкал меня взашей, оставив даже без формального слова сожаления.

При этих обстоятельствах я перенесу мой бизнес дальше по улице. Или через улицу. Но никто не будет пинать меня дважды.

Однако после ухода из «Scribner’s» ему пришлось выдержать еще несколько пинков.

24 февраля 1959 года редактор издательства «Doubleday», в котором Хайнлайн печатал свои «взрослые» вещи, Уолтер Брэдбери вернул рукопись с резюме «технически безупречно, но слишком детское».

4 марта 1959 года редактор «Astounding» Джон Вуд Кэмпбелл-младший вернул рукопись «Солдата» Блассингейму с длинным пояснением, почему он не может напечатать ее в своем журнале, и подробным разбором ошибок автора:

«1. По сути это вещь подросткового типа – из серии „Космический кадет“ – и поэтому не совсем попадает в сферу интересов „Astounding“.

2. Я не могу полностью подписаться под принципами, объявленными Бобом в „Лиге Патрика Генри“. А еще я чувствую, что сам Боб отходит от принципов, которые он же и ввел в научную фантастику, – не рассказывать читателю о фоне, а заставить его самого достраивать фон по тому, что происходит. В этом же тексте мне попалось несколько многостраничных проповедей его [политических. – С. В. Голд] тезисов. С некоторыми из них я полностью согласен, однако они кажутся мне неэффективными из-за техники подачи „прямо в лоб“. Реальная мощь убеждения художественной литературы основана и всегда основывалась на…»

По мнению Джона, Боб перестал внедрять идеи косвенным образом, заставляя читателя самому приходить к нужным выводам, и скатился к скучному чтению лекций.

«И есть моменты, с которыми я не согласен очень сильно, в том числе с его фундаментальным утверждением, что войны того типа, в которых люди стреляют друг в друга, были, есть и будут всегда, аминь.

…

У меня есть основания полагать, что это ложь.

Боб основывает свое утверждение на том, что „живой организм, который не растет, умирает. Поэтому существование двух или более организмов во Вселенной неизбежно подразумевает физическую борьбу“.

Это не так. Это действительно подразумевает конкуренцию, но не обязательно физическую.

…

Франция не была уничтожена физически. Немцы, англичане и другие старались, но не достигли своих намерений.

Соединенные Штаты сделали больше для убийства Франции, чем любая другая нация… и при этом мы даже не старались! Мы уничтожили Францию экономически и интеллектуально.

…

То, что Боб упускает из виду, можно сформулировать следующим образом: …когда вы находите оружие гораздо более эффективное, чем зубы, вы перестаете кусаться.

…

Люди перестали убивать врагов своего племени… когда узнали, как превратить их в рабов».

В общем, это была сильная и обоснованная критика, хотя в ней Кэмпбелл совершенно не затронул главные идеи Боба об избирательном цензе, социальной ответственности и тому подобном. Замечу, что он не стал обращаться к Хайнлайну напрямую, прислав отказ Блассингейму. Возможно, он считал, что спорить и увещевать писателя бессмысленно. Тем не менее Лертон переслал ответ редактора Хайнлайну, и тот назвал его «десятью страницами высокомерных оскорблений». Кэмпбелл был прав, они действительно находились в противофазе по отношению друг к другу, и Хайнлайн практически не воспринимал слова своего старого учителя, это было нечто бесконечно далекое и чуждое, как сигналы с Марса.

Возникла парадоксальная ситуация – «Scribner’s» отказался печать роман для детей, а взрослые издатели сочли его слишком детским. Но вот рукописью заинтересовался Роберт Майлз из журнала «Fantasy and Science Fiction». Это были хоть какие-то деньги, и Хайнлайн дал согласие на публикацию. Однако вслед за письмом Майлза пришло длинное письмо от Альфреда Бестера, который прочитал рукопись у Майлза. Бестер советовал Роберту «не впадать, подобно Киплингу, в ура-патриотизм, из-за чего его имя (как мыслителя, не как писателя) сегодня стало весьма одиозным», он сожалел, что Майлз собрался напечатать подобную вещь, считал, что ее нужно подавать не иначе как вместе с критическим или оппонирующим художественным текстом, и так далее и тому подобное. Хайнлайн тут же попросил Блассингейма забрать рукопись у Майлза и отозвать согласие на публикацию. По счастью, Лертон сумел пригасить едва не разразившийся скандал, и журнальная публикация была согласована. А затем появился издатель и для книги.

2.5. «Хватай его!»

Когда Питер Израэль, редактор издательства «Putnam’s», услышал, что Лертон Блассингейм выставил в свободную продажу рукопись очередной детской книги Хайнлайна, он тут же позвонил владельцу компании Уолтеру Минтону и сообщил новость. Ответ Минтона был краток: «Хватай его!» 4 апреля 1959 года контракт на «Starship Soldier» был подписан. Рукопись была куплена без ознакомления. Она попала в руки редактора детского отдела издательства Уильяма Макморриса, тот высказал несколько дельных замечаний по тексту, благодаря его рекомендациям появился эпизод, в котором Хайнлайн отправил своего героя в туннель арахнидов, в романе появилась новая глава, и в итоге объем текста вырос в полтора раза – 90 000 слов вместо прежних 60 000.

А помимо этого, редактор затеял с Бобом старую добрую игру «поменяй название». Весь август Хайнлайн с Макморрисом перебрасывались вариантами. Параллельно шло согласование рисунка на обложке. Честно говоря, рисунок был таков, что обсуждать его мне кажется напрасной тратой времени… Но вместо того, чтобы констатировать, что рисунок ужасен, и попытаться придумать что-то более достойное, двое взрослых мужчин азартно перебрасывались вариантами титульного листа. Одним из предложений Макморриса было «Capsule Troopers» («Капсульная пехота»), но Бобу это решительно не понравилось. По его мнению, слово «капсулы» ассоциируется с чем-то миниатюрным. В ответ он предложил «Sky Trooper» и еще несколько вариантов, там были «сержанты», цитаты из Горация и прежнее «плечо». «Плечо» редактор решительно отверг, и футбол продолжался. Буквально перед самым выходом романа стороны сошлись на двух взаимоприемлемых вариантах: «Soldier of the Star» («Звездный солдат» – Боб упорно продвигал в название существительное в единственном числе) и «Starship Troopers» («Звездолетные десантники» или «Звездный десант»). В самый последний момент отдел маркетинга «Putnam’s» утвердил «Starship Troopers» для печати обложки, и недели две спустя книга вышла под этим названием.

2.6. Долгое неприятное эхо…

Вирджиния Киркус была известным книжным обозревателем. Обзоры в ее журнале «Kirkus Reviews» заметно влияли на политику закупок библиотек и книжных магазинов – почти как «Библиотечный журнал». 1 октября 1959 года она напечатала в своей колонке вполне благожелательный отзыв на «Звездный десант», увидев в ней «странноватые приключения и сюжет, вращающийся вокруг философии и энтомологии», отметив «несколько претенциозный стиль» и констатировав, что роман «может быть немного непонятен для тех, кто не привык читать подобное…». В общем, очень напоминает высказывания отечественных литературных критиков, случайно забредших на делянку фантастики, ничего особенного. Однако через неделю Киркус выпустила повторный обзор – ни до, ни после она такого не делала. Вначале она туманно сослалась на некий «дополнительный материал», который она получила и который потребовал от нее полностью пересмотреть прежнюю точку зрения. Новая точка зрения обнаружила в романе «моральное оправдание войны, насилия и смертной казни», «ядовитые истерические нападки на исторические факты», попытку «промывки мозгов» и тому подобное.

Старый приятель Хайнлайна, участник созданного Бобом литературного сообщества «Mañana», Энтони Бучер написал разгромный обзор в «New York Herald Tribune», где назвал роман «яростной проповедью, в которую автор позабыл вставить хоть какой-нибудь сюжет». В «San Francisco Chronicle» Хайнлайна назвали «разносчиком опасной идеологии» и объявили, что «его жизненной философией является культ насилия». Друг Хайнлайна, Пол Андерсон, написал длинный комментарий в «профессиональный» писательский фэнзин, в котором пытался опровергнуть некоторые идеи романа. Редактор фэнзина, Теодор Когсуэлл, сам участник двух войн, написал Хайнлайну письмо, в котором назвал роман отличной книгой для взрослых, но возражал против «изображения войны как спортивного состязания, в котором побеждают лучшие (наши, конечно же). Я считаю, что это совершенно аморально».

В конце концов критики навесили на писателя ярлык «фашиста» и успокоились. Роман между тем завоевал премию «Хьюго» – вторую на счету писателя – и продолжал активно продаваться, собирать армию фанатов и обрастать фанфиками.

2.7 …и прочая мультимедия

В конце концов количество переросло в качество, и в 1976 году заработал фан-арт. Первой ласточкой стала настольная игра от «The Avalon Hill Game Co» под незатейливым названием «Starship Troopers». В игре участвуют «терране», «тощие» и «арахниды», причем «тощие» играют то за «пауков», то за «терран», но только на своей стороне игровой доски. У арахнидов имеется бонус – невидимые туннели, которые на столе не отображаются, игрок хранит их координаты в своих секретных записях. Точно так же скрыт Улей, атака которого – сценарий седьмой миссии игры. К игре прилагался, как водится, мануал со сценариями (довольно простенький). Писатель тоже приложил руку к игрушке: написал коротенькое письмо, обращенное к будущим игрокам, в котором описал концепцию игры и пожелал игрокам отпустить на волю свое воображение, – хорошее напутствие для тех, кто на несколько часов собрался зависнуть над разграфленной шестиугольниками картой, передвигая по ней безликие картонные квадратики.

А потом появились персональные компьютеры, и, конечно же, Хайнлайны не смогли пройти мимо и тут же купили себе по компьютеру, а компьютеры не могли пройти мимо Хайнлайна и тут же включили его в оборот – в 1982 году компания «Tandy Corporation» («Тетрис», «Арканоид») выпустила игрушку «Klendathu», созданную по мотивам «Звездного десанта», и в знак благодарности автору прислала Хайнлайну цветной дисплей для его компьютера. Игрушка, созданная дизайнером Лео Кристоферсоном, погружала вас в атмосферу битвы за Клендату: в первой, «стратегической», части вы выбираете точку высадки, во второй, «шутере от первого лица», пытаетесь загасить как можно больше набегающих отовсюду жуков-воинов и жучиных королев (проблема в том, что по внешнему виду «воины» не отличаются от безвредных «рабочих», а боеприпасов мало, и энергия боевого скафандра выдерживает счетное число столкновений). После трех десантов игрок может выйти в отставку и порадоваться количеству заработанных очков. Слова «стратегия» и «шутер» я написал в кавычках, потому что всерьез говорить о стратегии, играя в крестики-нолики на поле 4×7 клеточек, не приходится, а стрелять, двигая прицел кнопками курсора по тем же 28 клеточкам, – развлечение то еще. Возможно, по этой причине игра не пользовалась бешеной популярностью, и второй заход акул игрового бизнеса во вселенную космодесанта случился лишь двадцать лет спустя.

В 1988 году книга была впервые экранизирована: в Японии вышел аниме-сериал по мотивам «Звездного десанта». Сюжет поначалу следует книге, но уже со второй серии начинаются разные вольности… Центральной темой стала любовь Джонни и Карменситы, а арахниды превратились в чрезвычайно адаптивных полиморфных существ. Однако подход японцев к литературному первоисточнику можно считать очень бережным – по сравнению со следующей экранизацией.

Она вышла в 1997 году, это был фильм Пола Верховена «Звездный десант». Сам Верховен, по его словам, прочитал в книге только первые главы, счел ее пропагандой фашизма и выкинул на помойку. Сценарист фильма Эдвард Ноймайер намек понял и превратил фильм в сатиру, высмеивающую идеи романа. Ну, или то, что они с Верховеном принимали за идеи книги. «Я создал идеальный фашистский мир: в нем все красиво, все блестит, у всех огромные пушки и навороченные корабли, но все это годится лишь для того, чтобы истреблять гребаных жуков», – пояснял режиссер. Чтобы сделать свою мысль совсем прозрачной, он копировал кадры Лени Рифеншталь и форму войск СС. Увы – с Верховеном критики поступили точно так же, как с Хайнлайном. Фильм обвинили в пропаганде фашизма, ругали за отсутствие сюжета и заклеймили «пустышкой, рассчитанной на фанатов фантастики». В общем, как аукнулось, так и откликнулось. Провал «Десанта» в прокате пустил карьеру Верховена в Голливуде под откос.

Впрочем, и дальше все произошло точно как с книгой – критики, отработав зарплату, затихли, продажи на видео делали кассу, армия фанатов росла… Вот только привлекала их в фильме не изящная сатира. Имитация геббельсовской пропаганды сработала не хуже оригинала, и подростки фанатели от формы, символов и лозунгов, показанных в фильме. Массовая культура постепенно усваивала «Звездный десант», откусывая и отбрасывая «лишние» детали. Сначала Верховен отсек всю социальную часть, потом продолжатели отсекли сатиру Верховена, и так продолжалось, пока от всего романа не остался скелет из противостояния жуков и космодесантников.

Фэнам этого было вполне достаточно. Два продолжения фильма были сняты уже в очищенной от ненужных придатков форме – в «Герое Федерации» и «Мародере» нет никакой сатиры, все на полном серьезе… и совершенно отвратительно. Ни сценарист, ни автор спецэффектов «Десанта» без Верховена ничего не смогли. Их единственной заслугой можно считать добавление во вселенную «Десанта» людей-зомби, работающих на жуков.

Одновременно с фильмом Верховена появились комиксы – в 1997 году «Dark Horses» выпустила в поддержку «Десанта» три серии комиксов (в том числе адаптацию самого фильма), а в следующем году еще один. И снова в финале этой рисованной истории ни от Хайнлайна, ни от Верховена не осталось и следа.

В 1999 году вышел еще один мультсериал «Roughnecks: Starship Troopers Chronicles» («Головорезы: Хроники звездного десанта») – на этот раз он полностью базировался на визуальной и идейной стилистике фильма. Верховен даже сыграл роль продюсера, и его рука чувствуется по крайней мере в первых сериях. Затем начинается какой-то кроссовер «Десанта» и еще не вышедшей игрушки «Старкрафт» – в кадр лезут гибриды, мутанты, а герои напропалую используют пси-силы. На самом деле, конечно же, скорее авторы «Starcraft» черпали идеи из «Хроник», а не наоборот, но в ретроспективе мультик воспринимается именно таким образом.

С этого момента роман Хайнлайна окончательно потерял самостоятельное значение в культурном поле, все последующие обращения к теме опирались только на фильм, идеи и образы фильма, полностью игнорируя его основу. В основном это были компьютерные и настольные игры, которые продолжали разрабатывать, углублять и расширять «Вселенную Starship Troopers». На каком-то этапе этого пути от центрального ствола отпочковалось само понятие «Starship Troopers», породив самые причудливые миры, полные хаоса и сражений.

Из этого потока хочу отметить только безвременно почивший проект британской игровой компания «Moongoose», которая в 2005 году выпустила настольную игру «Starship Troopers: The Miniatures Game». Игра позаимствовала сюжеты как фильмов, так и мультсериала «Roughnecks». В ней были задействованы все три расы, Федерация терран, Империя арахнид и Гегемония тощих. Трехсантиметровые фигурки юнитов (примерно сотня разных видов плюс детали пейзажа) пришлись по душе поклонникам «Десанта», игра даже завоевала какие-то призы, но потом «Moongoose» внезапно свернула все работы над «Starship Troopers». Вместе с выпуском солдатиков был свернут и параллельный проект – ролевые игры. Жаль, для них «Moongoose» выпускала симпатичные мануалы с красивыми картинками.

Затем снова пришло время мультфильмов, на этот раз полнометражных. Первым было «Вторжение», работа над ним шла два года, релиз 2012 года. Режиссером стал Синдзи Арамаки («Яблочное зернышко I, II», «Легенды Halo»), и вообще, проект больше японский, чем американский. Фильм начинается с монолога Джонни Рико – прямой цитаты из романа Хайнлайна, однако дальше идет оригинальный сюжет, больше имеющий отношение к фильму Верховена. Снова на экране неразлучная троица, правда Джонни Рико стал генералом, а Карл Дженкинс министром, и только бедняжка Кармен так и тянет лямку капитана. Фильм мог бы стать хорошим подарком для фанатов «Звездного десанта», однако его губит недостаток финансирования и специфически игровой видеоряд. Из-за этого периодически накатывает ощущение, что ты попал в компьютерную игрушку с отрубившейся мышкой и не можешь управлять событиями. Рейтинги у фильма были, впрочем, не такие уж плохие, но Синдзи Арамаки несколько лет отказывался браться за продолжение. Его все уговаривали, а он все отказывался. И все надеялись и ждали, что уж на этот-то раз все получится как надо. В конце концов Синдзи уговорили, за сценарий взялся аж «сам» Ноймайер, и на этот раз в кадр вернули не только Рико, но и покойную Диззи Флорес (лицензии на лица и озвучка от Каспера ван Дина и Дины Мейер, красотка Карменсита по-прежнему с чужим лицом и чужим голосом). «Предатель с Марса» вышел на экраны в 2017 году и… не сказать чтобы «с треском провалился», но определенно недотянул даже до уровня «Вторжения» в рейтинге зрительских симпатий. Боюсь, что новый CGI-фильм из этой франшизы мы увидим теперь нескоро.

Думаю, следует указать на главную особенность мультимедийной ветви, выросшей из «Звездного десанта», – она сконцентрирована на противостоянии жуков и космодесантников, но при этом полностью игнорирует такую важную деталь, как тактический компьютеризированный боевой скафандр типа «мародер». Зато эту деталь очень внимательно изучили и взяли в разработку две категории благодарных последователей Хайнлайна: писатели и военные.

Боевой скафандр оставил в литературе более впечатляющий след, чем битвы с жуками в кино. Возможно, потому, что авторы не могли «выпилить» скафандр из хайнлайновского обрамления, им пришлось заимствовать вместе с ним и мобильную пехоту, а это тянуло за собой психологию, социологию и массу других вещей. Иначе говоря, нельзя было использовать скафандр, не используя его начинку, – литература не смогла обойтись без живых людей. Вы можете найти их у самых рьяных «заклепочников» – Джона Ринго, Йена Дугласа или Джона Скальци. Все это гимны звездным десантникам, и в первых тактах мы еще можем услышать голос Хайнлайна. Но это, конечно, капля в море вторичного или третичного продукта, где от исходных идей не осталось и тени следа.

Как и его прародитель «Космический кадет», «Звездный десант» породил в массовой культуре долгий незатухающий отклик. И вновь массовая культура смогла извлечь и сохранить в себе только внешнюю атрибутику произведения, а его содержание – увы! – так и не востребовала. И мысленный социальный эксперимент Хайнлайна так и останется причудой ума – человечество предпочитает проводить эксперименты на собственной шкуре, поднимаясь по зову неведомого громогласного сержанта:

– Вперед, обезьяны! Вы что, хотите жить вечно?

С. В. Голд

Примечания

Двойная звезда

С. 9. Я с первого взгляда понял, что этого здоровенного малого угораздило довериться Омару Палаточнику. – Омар Палаточник – Омар Хайям. Его отец и дед были мастерами-палаточниками, и само прозвище «Хайям» означает «Палаточник».

С. 13. …пращи и стрелы яростной судьбы. – У. Шекспир. Гамлет, акт III, сцена 1. Перевод М. Лозинского.

С. 15. …закон частенько оказывается идиотом, как сказал Бард… – Фраза эта принадлежит не Барду (то есть Шекспиру). Ее произносит в «Оливере Твисте» мистер Бамбл в ответ на обвинения в противозаконных действиях: «Если закон это полагает, стало быть закон – осел… идиот!» (перевод А. Кривцовой).

С. 16. Лицедей и подражатель, член клуба «Агнцы». – «Агнцы» (по названию одноименного клуба в Лондоне) – старейшая организация театральных деятелей Америки.

С. 19. …я не посрамил мантию Бёрбеджа и Бута… – Ричард Бёрбедж (1567–1619) – английский актер, совладелец театра «Глобус», друг и соратник Шекспира, первый исполнитель таких ролей, как Гамлет, Ричард III, Лир, Генрих V, Отелло, Ромео, Макбет и др.; Эдвин Томас Бут (1833–1893) – американский актер, прославленный исполнитель шекспировских ролей, брат Джона Бута, убийцы Линкольна.

С. 20. …начинаем по плану «Марди Гра». – Марди Гра («жирный вторник») – вторник перед началом Великого поста у католиков, во многих франкоязычных странах (а в США – в Новом Орлеане) отмечается карнавалом.

С. 21. …вроде истинного лица бессмертного Алека Гиннесса. – Сэр Алек Гиннесс (1914–2000) – британский актер театра и кино. Хотя современным зрителям он больше всего известен как Оби-Ван Кеноби, орденом Британской империи его наградили за более серьезные роли.

С. 22. …«Убийство Хьюи Лонга»… – Хьюи Пирс Лонг (1893–1935) – американский политик, радикальный демократ, губернатор Луизианы, сенатор, был застрелен незадолго до президентских выборов, в которых намеревался принять участие.

С. 27. Ублиетка нашлась тут же, в стене… – Ублиетка (фр. oubliette, от фр. oublier – «забывать») – подземная тюрьма в средневековых замках, в виде колодца с люком наверху; «каменный мешок».

С. 44. Я играл однажды главную роль в «Орленке»… – «Орленок» – пьеса Эдмонда Ростана о жизни Наполеона II (1900).

С. 50. Древние японцы со своими «гиму» и «гири»… – Гиму в японской культуре – неоплатный долг человека перед государством, перед обществом, перед семьей, перед учителями, гири – «долг поведения» не только перед вышестоящими, но и перед собой, требующий «сохранять лицо».

…этому Кккаху было самое место в «Гран-Гиньоле». – «Гран-Гиньоль» – парижский театр ужасов, работавший до 1963 г. в квартале Пигаль.

А в среду в Lacus Soli… – Lacus Soli (точнее Solis Lacus – озеро Солнца, лат.) – меняющая форму вытянутая темная область на Марсе.

С. 64. …скажу ребятам, у шефа сухой ларингит после церемонии… – «Марсианский катар сам по себе не болезнь, а просто крайняя сухость носоглотки. Она появляется, когда человек дышит марсианским воздухом без защитных средств. Влажность на Марсе, как правило, равна нулю, и пересохшая слизистая оболочка открывает дорогу всем болезнетворным микробам, которые в тот момент находились в горле. Обычно дело кончается жестокой ангиной» (Р. Хайнлайн. «Красная планета»).

С. 105. …говоря словами прославленного персонажа театральной истории: «Прошу меня развключить». – Эти слова приписываются одному из самых успешных кинопродюсеров в истории Голливуда Сэмюелу Голдвину, автору множества афоризмов, которые так и называются «голдвинизмы».

С. 109. Фарли был помощником президента в двадцатом веке, Эйзенхауэра, если не ошибаюсь. – Джеймс Алоизиус Фарли, придумавший фарли-досье, был руководителем предвыборной кампании Франклина Делано Рузвельта.

С. 113. Поначалу экспансионизм был не более чем движением «Явное предначертание»… – «Явное предначертание» – лозунг американского экспансионизма. Выражение впервые употребил демократ Джон О’Салливан в 1845 г. в статье «Аннексия».

С. 114. …девиз так называемой Партии Человечества – «Правление людей, людьми и для людей» – не что иное, как бессмертные слова Линкольна, переиначенные для нужд современности. – Исходные слова Линкольна из «Геттисбергской речи»: «…правление народное, народом и для народа…». Перев. В. Набокова.

С. 122. …звучала мешанина из земных гимнов – от «Короля Кристиана»… – «Король Кристиан стоял у высокой мачты» – датский королевский гимн, официально принят в 1780 г.

С. 124. …щит с гербом дома Оранских и бессмертным девизом: «Я буду отстаивать!» — По преданию, эту фразу произнес Вильгельм Молчаливый, принц Оранский и Нассауский, при избрании штатгальтером Нидерландов в 1572 г.

С. 132. …я сознался, что мой бродяга скопирован у одного из величайших актеров прошлого. – То есть у Чарли Чаплина.

С. 150. …«И тучами увенчанные горы, и горделивые дворцы и храмы». – У. Шекспир. Буря. Акт 4, сцена 1. Перев. М. Донского.

Вот так, подобно призракам без плоти,

Когда-нибудь растают, словно дым,

И тучами увенчанные горы,

И горделивые дворцы и храмы,

И даже весь – о да, весь шар земной.

…не заграждал рта волам молотящим. – «Не заграждай рта волу, когда он молотит» (Втор. 25: 4). Фраза широко известна из Первого послания к коринфянам, где апостол Павел употребил ее в переносном смысле: «Ибо в Моисеевом законе написано: „не заграждай рта у вола молотящего“. О волах ли печется Бог?» (1 Кор. 9: 9).

С. 154. …если даже идешь на дно с «Биркенхедом»… – «Биркенхед» – английский военный транспорт, потерпел кораблекрушение в 1852 г. Шлюпок на всех не хватало, и тогда старший офицер приказал солдатам построиться. Они стояли в строю, пока все женщины и дети на судне не погрузились в шлюпки.

С. 158. …я вспоминал и другую скульптуру – раненого льва в Люцерне. – Раненый (умирающий) лев – скульптурная композиция в Люцерне, созданная по эскизу Бертеля Торвальдсена. Посвящена доблести швейцарских гвардейцев, павших при обороне Тюильри от восставшего народа 10 августа 1792 г.

С. 164. …КЮРИАК говорит: «возможно». – Названия первых ЭВМ 1940-х гг. оканчивались на «-ак»: ЭНИАК (Электронный числовой интегратор и вычислитель – англ. ENIAC, Electronic Numerical Integrator and Computer), ЭДВАК (EDVAC, Electronic Discrete Variable Automatic Computer), ЭДСАК (EDSAC, Electronic Delay Storage Automatic Calculator), и такие же узнаваемые названия получали компьютеры в фантастических произведениях: Мультивак в цикле рассказов Айзека Азимова, ЭПИКАК у Воннегута, Брейниак – андроид в комиксах DC.

Идемте же вперед вместе… – Одно из любимых выражений Уинстона Черчилля, которое встречается во многих его речах.

С. 165. «Убийство из убийств!» — У. Шекспир. Гамлет. Акт 1, сцена 5. Перев. Б. Пастернака.

Е. Доброхотова-Майкова

Звездный десант

С. 173. …мы собрались в десантном трюме «Роджера Янга»… – Роджер Уилтон Янг (1918–1943) – американский солдат-пехотинец во время Второй мировой войны. Вопреки полученному приказу отступать, он, раненый, пополз к японскому доту, стреляя и кидая гранаты. Янг погиб, но благодаря его подвигу товарищи Роджера смогли отступить без потерь.

С. 174. Потом временный взводный сержант прошелся вдоль строя… – В армии США должность заместителя командира взвода – сержантская. Большинство воинских званий и должностей взяты автором из структуры воинских формирований США.

Сардж – сержант на американском военном сленге.

…заместителем командира второй секции… – Наименьшее тактическое подразделение Корпуса мобильной пехоты Вооруженных сил Земной Федерации – взвод. Он состоит из двух секций по три отделения.

Если внизу вы все «купите ферму»… – «Купить ферму» на американском военном жаргоне означает «погибнуть». Выражение появилось в ходе Второй мировой войны, когда частая гибель летчиков в тренировочных полетах сопровождалась разрушением сельскохозяйственных построек, пожарами на полях и т. п. Наносимый фермерам ущерб компенсировало правительство.

С. 178. …теперь я «хвостовой Чарли»… – Во время Второй мировой войны так называли последний самолет в строю английских бомбардировщиков.

С. 179. …когда капсула достигла равновесной скорости для верхних разреженных слоев атмосферы. – Равновесная скорость – скорость падения, когда сила сопротивления воздуха равна силе гравитации.

С. 191. «…Но в пехоте, в сердце каждого солдата вечно жив, вечно славен Роджер Янг!» – Строки из «Баллады о Роджере Янге» (см. примеч. к с. 173), написанной Фрэнком Лессером в 1945 г. Хайнлайн приводит в этом отрывке неканонический текст, скомбинированный из строк двух последних куплетов баллады.

С. 196. …возделывать свой сад… – Выражение, восходящее к вольтеровскому «Кандиду», заниматься своей жизнью, а не пытаться изменить общество.

С. 203. …а славный кухонный патруль… – На американском военном жаргоне – служба при кухне, кухонные наряды.

С. 208. …наедет… стремительной и неудержимой джаггернаутовой колесницей. – Джаггернаут – слепая и непреклонная сила; название происходит от санскритского слова Джаганнатха («владыка Вселенной») – одного из имен Кришны: во время ритуала Ратха-ятра несколько тысяч человек тянут огромную колесницу со статуей Джаганнатхи.

С. 211. …на выставке в «Театре Макартура». – «Театр Макартура» – кинотеатр на 1000 мест в Вашингтоне, существовавший с 1946 по 1997 г.

С. 216. …в лагере имени генерала Артура Карри… – Артур Карри (1875–1933) – выдающийся канадский военный, командующий Канадским корпусом в Первой мировой войне.

С. 221. Огонь по готовности, Гридли! – Этот приказ, ставший впоследствии крылатой фразой, был отдан коммодором Джорджем Дьюи командиру крейсера «Олимпия» Чарльзу Гридли в битве при Кавите (1898).

С. 233. Вначале пели старое: «Полк Самбры-и-Мааса», «Пушки катятся вперед», «Чертоги Монтесумы»… – «Полк Самбры-и-Мааса» – французская патриотическая песня, написанная в 1867 г., после поражения французов во Франко-прусской войне, композитором Робером Планкетом на стихи Поля Сезано. Один из самых популярных военных маршей, под него войска проходят по Елисейским Полям 14 июля; «Пушки катятся вперед» – неофициальное название (по первой строчке припева) «Марша полевой артиллерии США», написанного в 1917 г. Джоном Филипом Сузой. Этот марш лег в основу официальной песни армии США «Армия катит вперед»; «Чертоги Монтесумы» (по первым строчкам «От чертогов Монтесумы до берегов Триполи» – официальный гимн Корпуса морской пехоты США. Автор слов неизвестен, но предполагается, что они появились еще в XIX в., музыка из оперетты Оффенбаха «Женевьева Брабантская».

С. 235. …тому я бы предложил поспарринговать в савате… – Сават – «французский бокс», нечто наподобие кикбоксинга, но удары наносятся ногами, обутыми в башмаки.

С. 236. …советую прочесть «Горация на мосту» или «Гибель „Славного Ричарда“»… – «Гораций на мосту» – стихотворение Томаса Маколея из сборника «Песни Древнего Рима» о древнеримском герое Публии Горации Коклесе, который с двумя товарищами защищал мост от целой этрусской армии; «Славный Ричард» – неофициальное название корабля американского военного флота «Бон ом Ришар», затонувшего в 1779 г. у мыса Фламборо-Хед, после того как его экипажем во главе с коммодором Джоном Полом Джонсом в неравном бою был взят на абордаж английский линкор «Серапис».

С. 250. …разделит судьбу Денни Дивера! – Денни Дивер – герой одноименного стихотворения Редьярда Киплинга, рядовой, приговоренный к смертной казни через повешение.

С. 253. Томас Пейн (1737–1809) – англо-американский публицист, прозванный «крестным отцом США», автор трактатов «Здравый смысл» (1776), «Права человека» (1791), «Век разума» (1794).

С. 259. …повальсируем с Матильдой? – «Вальсируя с Матильдой» – австралийская песня о бродяге, называемая «неофициальным гимном Австралии» («Матильда» – здесь не имя, а скатка-вещмешок). Текст был написан в 1895 г. поэтом Банджо Патерсеном и почти целиком состоит из австралийского сленга.

С. 265. …своим бренным телом заслонить родной дом от ужасов войны – вот самая достойная участь для мужчины. – Отсылка к стихотворению Френсиса Скотта Ки «Оборона форта Макгенри», которое под названием «Знамя, усыпанное звездами» стало гимном ВМС США, а впоследствии – национальным гимном США.

С. 268. Одна старинная песня утверждает: самое лучшее в жизни достается бесплатно. – Песня «The Best Things in Life are Free» (стихи Бадди Дасильвы и Лью Брауна, музыка Рэя Хендерсона) впервые прозвучала в 1927 г. Исполнялась многими певцами.

С. 269. …«Маделон», «Песню бродяг», «Марш иностранного легиона», «Мадемуазель из Армантьера». – «Маделон» (слова Луи Буске, музыка Камилла Робера) популярная французская песня времен Первой мировой войны об официантке в кабаре, отказавшейся выйти замуж за капрала, потому что она любила весь полк; «Песня бродяг» («Сыны труда и лиха») – песня из оперетты чешско-американского композитора Рудольфа Фримля (1879–1972) «Король бродяг», призыв к борьбе против бургундских захватчиков; «Мадемуазель из Армантьера» – американская солдатская песня, популярная во время Первой мировой войны.

…пожертвованными лохилом Кэмерона… – Лохил (Lochiel) – вождь шотландского клана Кэмерон.

С. 270. …«Павшим при Эль-Аламейне»… – Битва при Эль-Аламейне – сражение Североафриканской кампании Второй мировой войны, в ходе которого британские войска под командованием генерала Монтгомери разгромили североафриканскую группировку фельдмаршала Роммеля в октябре-ноябре 1942 г. В кампании принимал участие Шотландский кавалерийский полк; в память о павших товарищах и был сочинен этот погребальный марш.

С. 272. Совсем сдурел наш рекрут… Редьярд Киплинг. – Стихотворение «Язычник». Перевод Эдуарда Ермакова.

C. 274. …как в той песне поется, не пожелаем знать войну. – «Ain’t Gonna Study War No More» (другое название «Down by the Riverside») – песня в жанре спиричуэлс, из фольклора афроамериканцев, с пацифистским посылом. В XX в. часто звучала на антивоенных акциях.

Может быть, барс переменит пятна свои… – Отсылка к библейской фразе: «Может ли Ефиоплянин переменить кожу свою и барс – пятна свои?» Иер. 13: 23.

С. 283. «Нечестивый бежит, когда никто не гонится за ним». – Притч. 28: 1.

С. 287. Но если лапу назвать хвостом, она останется лапой. – Авраам Линкольн любил задавать загадку: «Сколько у собаки лап, если хвост назвать лапой?»

С. 292. «Нет больше той любви, как если кошка положит душу свою за котят своих». – Измененная цитата: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих». Ин. 15: 13.

С. 295. Адмирал Джонас Ингрэм – Джонас Ховард Ингрэм (1886–1952) – адмирал Военно-морского флота США, участник Первой и Второй мировых войн, кавалер медали Почета.

Лагерь имени сержанта Спуки Смита… – Вероятно, имеется в виду Эрнест Алвиа «Смоки» Смит (1914–2005) – канадский сержант, получивший высочайшую награду Британского Содружества – крест Виктории. В октябре 1944 г. в Северной Италии Смит, в то время рядовой (его девять раз производили в капралы и девять раз разжаловали), защищая раненого товарища, с расстояния 10 метров подбил вражеский танк и заставил повернуть назад другой, а также убил четырех панцергренадеров и еще шестерых обратил в бегство, а затем, вытащив раненого, присоединился к наступлению, в котором было уничтожено еще четыре танка.

С. 297. …несколько досок парчиси… – Парчиси, парчизи – американская адаптация традиционной индийской игры Пачиси с фишками и костями для четырех игроков.

С. 303. «Вэлли-Фордж» – корабль назван в честь зимнего лагеря Континентальной армии под руководством Джорджа Вашингтона в 1777 г., во время Войны за независимость. Из 12-тысячной армии почти 2 тысячи человек умерли от болезней и недоедания. В американской истории Вэлли-Фордж – символ стойкости перед лицом чудовищных испытаний.

С. 306. Портеньо – испанское название жителя или уроженца портового города. Чаще всего применяется к буэносайресцам.

С. 309. Наш корабль столкнулся с «Ипром»… – Ипр – город в Бельгии, который в Первую мировую войну стал ареной трех крупных сражений, во время которых немцы в 1915 г. впервые в истории применили химическое оружие – хлор, а в 1917 г. – горчичный газ, ныне известный как иприт. В боях под Ипром погибли 250 тысяч солдат Антанты.

С. 312. …а другая мелодия, незнакомая – «Сахарный цветок». – «Сахарный цветок» – африканерская народная песня, популяризованная в 1930-х гг.

Меня доставили на борт «Фуртрека»… – Фуртрек (Voortrek) – историческое название массового переселения буров из Капской колонии вглубь африканского континента в начале XIX в.

С. 334. …но она написала мне: «Дорогой Джонни…» – на военном жаргоне «дала отставку», то есть написала: «Дорогой Джонни, прости меня, но я полюбила другого».

С. 340. Совсем как в «Эванджелине» – «Два корабля, что встретились в пути и скрылись, перекликнувшись, во мраке». – На самом деле это строки из другого стихотворения Г. У. Лонгфелло: «Элизабет. Рассказ богослова».

C. 341. …прошел обучение в лагере имени Сан-Мартина. – Хосе Франсиско де Сан-Мартин и Маторрас (1778–1850) – национальный герой Аргентины, один из руководителей Войны за независимость испанских колоний в Латинской Америке 1810–1826 гг.

С. 343–344. …«не заграждай уста волу молотящему»… – См. примеч. к с. 150.

С. 345. Шесть дней работай, делай всякие дела, / А на седьмой еще и палубу отчисти добела. – Матросская пословица – переделанная цитата из Библии (Исх. 20: 9).

С. 346. …«Я больше не желаю знать войну», «„Не забирайте сына“, – рыдает горько мать». И самая наша любимая, с припевом про заблудшую овечку: «Господи, грешника не покинь! Бе-е! Йе-е! Бе-е!» – «Я больше не желаю знать войну» – см. примеч. к с. 274; «„Не забирайте сына“, – рыдает горько мать» – пародия на популярную антивоенную песню «I Didn’t Raise My Boy to Be a Soldier», написанную перед вступлением США в Первую мировую войну; «Господи, грешника не покинь! Бе-е! Йе-е! Бе-е!» – Р. Киплинг, «Джентльмен в драгунах». Перевод И. Грингольца.

…с корвет-транспорта «Маннергейм». – Карл Густав Эмиль Маннергейм (1867–1951) – российский военачальник в Первую мировую войну, главнокомандующий Финляндии в Советско-финскую войну, президент Финляндии.

С. 354. …избирательный налог… – До 1966 г. в некоторых штатах США для регистрации в качестве избирателя требовалось уплатить специальный налог. Налог был достаточно высокий, что исключало участие в выборах значительной части чернокожих, а также «белой бедноты».

С. 367. Дело было в ходе одной из «войн в кустах»… – Название «война в кустах» появилось в конце XVIII в., в ходе англо-французского соперничества за остров Сент-Люсия. Впоследствии использовалось применительно к некоторым колониальным конфликтам и гражданским войнам в бывших колониях. Описанный эпизод произошел во время Англо-американской войны 1812 г. с младшим лейтенантом Уильямом Коксом на американском корабле «Чесапик». Правнук Кокса 20 лет добивался его оправдания. В 1952 г. конгресс США принял резолюцию в поддержку Кокса, и президент Гарри Трумэн снял обвинение и восстановил его в звании.

С. 371. …до «Раненого льва». – См. примеч. к с. 158.

С. 376. …скорость 400 Майков… – Здесь Майк – скорость света, то есть 400 Майков – скорость, в четыреста раз превышающая скорость света, по аналогии с числом Маха в авиации. Майк, вероятнее всего, сокращение от «Майкельсон», в честь Альберта Майкельсона, создавшего точные приборы для определения скорости света, за которые он в 1907 г. получил Нобелевскую премию.

С. 390. «Кто малиновку убил?» – Название английской детской фольклорной песенки и рефрен из нее.

С. 435. …«Гораций», «Элвин Йорк», «Болотный Лис», старина «Родж», да хранит его Господь; «Полковник Боуи», «Деверё», «Верцингеторикс», «Сандино», «Обри Козенс», «Камеамеа», «Оди Мёрфи», «Ксенофонт», «Агинальдо». – Гораций см. примеч. к с. 236; Элвин Каллам Йорк (1887–1964) – американский участник Первой мировой войны. Во время Аргоннского наступления капрал Йорк из-за гибели старших офицеров был вынужден взять на себя командование отделением пехоты и вместе с семью другими солдатами атаковал вражеское пулеметное гнездо. В ходе атаки было убито 25 и взято в плен 132 немецких солдата; Фрэнсис Мэрион по прозвищу Болотный Лис (1732–1795) – участник Войны за независимость США, создавший партизанский отряд рейнджеров для борьбы против англичан в болотистых районах Каролины; Джеймс Боуи (1796–1836) – американский герой Техасской революции, руководивший защитой Аламо; Джеймс Патрик Синотт Деверё (1903–1988) – генерал Корпуса морской пехоты США, герой Второй мировой войны; Верцингеторикс, Верцингеториг (ок. 72–46 до н. э.) – вождь кельтского племени арвернов, противостоявший Цезарю в Галльской войне; Аугусто Сесар Сандино Кальдерон (1895–1934) – лидер национально-освободительной революционной войны 1927–1934 гг.; Обри Козенс (1921–1945) – канадский сержант, во время Второй мировой войны в одиночку захвативший несколько ферм, в которых засели немцы; Камеамеа I (ок. 1758–1819) – первый гавайский король, покоривший и объединивший все большие Гавайские острова; Оди Мёрфи (1925–1971) – американский сержант и киноактер, герой Второй мировой войны, американский военнослужащий, удостоенный наибольшего количества наград за личное мужество; Ксенофонт (ок. 430 – не ранее 356 до н. э.) – древнегреческий полководец, автор сочинения «Анабасис»; Эмилио Агинальдо-и-Фами (1869–1964) – лидер восстания филиппинцев против испанцев, первый президент Филиппин.

С. 436. Рамон дель Фьерро Магсайсай (1907–1957) – участник партизанского движения во время Второй мировой войны, президент Филиппин с 1953 по 1957 г.

«Пал Малетер», «Монтгомери», «Чака», «Джеронимо». – Пал Малетер (1917–1958) – командир партизанского отряда, воевавшего против немцев во Время второй мировой войны, министр обороны в правительстве Имре Надя, расстрелянный после ввода советских войск в Венгрию; Бернард Лоу Монтгомери, 1-й виконт Монтгомери Аламейнский (1887–1976) – британский фельдмаршал, командующий войсками союзников во время Второй мировой войны; Чака ка-Сензангакона (1787 (?) – 1828) – основатель и первый правитель державы зулусов; Джеронимо (1829–1909) – вождь апачей, который в течение 25 лет возглавлял борьбу против вторжения США на землю своего племени.

Е. Доброхотова-Майкова, Г. Корчагин

Примечания

1

Большие ягодичные мышцы (лат.).

2

Шеф-повар, выдающийся кулинар (фр.).

3

«К звездам» (лат.).

4

Положение обязывает (фр.).

5

Приветствую тебя, император! (лат.)

6

«Король» (лат.).

7

Санаторно-курортное учреждение.

8

ППП – Пункт приема пополнений.

9

Патрик Генри (1736–1799) – борец за независимость американских колоний, один из отцов-основателей США, автор знаменитого изречения «Дайте мне свободу или дайте мне смерть!».

Content

Роберт Хайнлайн
Двойная звезда. Звездный десант
Сборник

Между Сциллой и Харибдой

Двойная звезда

Звездный десант

О романах «Двойная звезда» и «Звездный десант»

1. История о скоростном социальном лифте (о романе «Двойная звезда»)

2. Тринадцатый (о романе «Звездный десант»)

Примечания

Примечания