Макс Фрай

Nада

© Макс Фрай, текст

© Наталия Рецца, дизайн обложки, иллюстрации

© ООО «Издательство АСТ», 2019

* * *

Макс Фрай

Сорок третий

Впервые это случилось, когда ему было тринадцать – здоровый, в сущности, лоб. Сказками уже давным-давно не зачитывался; собственно, вообще ничем не зачитывался с тех пор, как в трех кварталах от дома открылся видеосалон, куда всеми правдами и неправдами стремился попасть хотя бы пару раз в неделю. Взахлеб смотрел ужастики и боевики.

А город, который он увидел, был совершенно сказочный, как с картинки, даже скорей из мультфильма – знал бы про аниме, сразу подумал бы: анимешный, но этого термина тогда еще не употребляли. Светлые стены невысоких, как бы нарочито хрупких домов, разноцветные оконные стекла, хрустальные крыши, бесчисленные мосты, протянутые не только над узкой быстрой рекой, но и просто над улицами, между домами, на уровне второго – третьего этажей, лестницы всех мыслимых форм и конструкций, соединявшие тротуары с мостами и крышами, иногда – с тенью соседнего дома, с проплывающим облаком или просто ни с чем.

…Он тогда болел; ничего серьезного, обычная простуда, но часто просыпался от кашля, жадно пил воду из специально оставленной на стуле возле дивана чашки и снова засыпал. Под утро вода в чашке закончилась. Вставать было лень, но пить хотелось так сильно, что пришлось. Босиком пошлепал на кухню, напился, вернулся обратно в комнату и совершенно случайно взглянул в окно. Сон слетел с него сразу, да и с кого бы он не слетел, когда за окном вместо заслоняющей половину неба блочной девятиэтажки какой-то фантастический, невозможный город с мостами, хрустальными крышами и винтовыми лестницами, ведущими в никуда.

В этом городе тоже была ночь, но гораздо более светлая, чем он привык, небо не чернильное, а почти бирюзовое, всюду на улицах круглые белые и зеленые фонари, окна в домах тоже светятся, и это оказалось одним из самых удивительных впечатлений – светящиеся изнутри разноцветные оконные стекла, как будто глядишь на зажженную лампу через калейдоскоп.

Стоял у окна и смотрел на этот удивительный город, которого быть не могло. Думал: «Наверное, на самом деле я не проснулся», – и это само по себе свидетельствовало, что все-таки проснулся. Никогда раньше не говорил себе во сне: «Я сплю». Но хотелось более веских доказательств. Поэтому несколько раз ущипнул себя, очень больно, но все-таки для полной уверенности недостаточно. Тогда взял с письменного стола ножницы и с силой провел лезвием по руке. Ножницы были тупые, но удалось расцарапать кожу до крови. И тогда наконец успокоился, выдохнул: все-таки не сон.

Потом уже не колебался. Быстро оделся и вышел из дома, захватив в прихожей куртку и сунув ноги в ботинки, отцовские вместо своих; ошибку осознал уже в подъезде, но возвращаться не стал, только потуже затянул шнурки. Дом был пятиэтажный, без лифта, поэтому спускаться пришлось пешком. Шел очень медленно, отчасти из-за болтающихся на ногах ботинок, отчасти потому, что ему было страшно: вот выйду из дома, вокруг этот удивительный город – и что тогда? Нет, правда, что? Я там никого не знаю, и меня тоже – никто. Может быть, там живут людоеды? Или вампиры? И эта красота за окном – ловушка, чтобы выманить всех, кто не спит? И еще неизвестно, какой у них там воздух. Им вообще можно дышать? Или как на других планетах в фантастических фильмах состав атмосферы – ацетон, аммиак?

Но страх не мешал идти вниз по ступеням, не останавливаясь, шаг за шагом, не сомневаясь, что он все делает правильно, так обязательно надо, других вариантов просто нет. Страх был отдельно, а весь остальной он – отдельно. И оказалось, что весь остальной он гораздо больше, чем страх. И сильней. Это было удивительное открытие; потом оно еще пригодилось не раз.

Когда открывал дверь подъезда, сердце так колотилось, что, думал, выскочит или, наоборот, остановится от нагрузки, как перегревшийся мотор. Но все равно оттянул язычок защелки, навалился на дверь плечом, вышел, в первый момент вообще ничего не понял, кроме того, что этим холодным морозным воздухом вполне можно дышать, а потом увидел, что стоит в своем дворе, напротив – панельная девятиэтажка, слева – мусорные баки, справа – выезд на улицу, за спиной – черная железная дверь подъезда, как обычно, как и должно быть, все как всегда.

Некоторое время стоял неподвижно, затаив дыхание, сам не знал, чего ждет – то ли, что сказочный город передумает и вернется, то ли, что привычный пейзаж тоже исчезнет, девятиэтажка, мусорка, синяя дяди Володина «девятка», неизвестно чей горчично-желтый «москвич», и он сам тоже исчезнет, в первую очередь – он сам.

В любом случае, так ничего и не дождался. И, тем более, не исчез. Наконец развернулся, нажал на кодовом замке кнопки «3», «8» – и пошел обратно, домой.

Поднявшись на четвертый этаж, спохватился: «Как же я войду?» – но в кармане куртки неожиданно нашлись ключи, дверь удалось открыть, а потом запереть бесшумно, поэтому о его ночной отлучке родители так и не узнали. А рассказывать, конечно, не стал. Вообще старался вспоминать об этом пореже, а когда все-таки вспоминал, говорил себе: я болел, у меня могла резко подняться температура. Бред – вполне обычное дело, когда у человека жар.

Сам знал, что это никуда не годное объяснение. Но оно все равно его успокаивало. Такой вот парадокс.

* * *

Второй раз это случилось через два с лишним года. Они с родителями только что переехали в дедовскую квартиру на втором этаже большого сталинского дома, почти в самом центре города, непривычно просторную, и как почему-то казалось, полную тайн, хотя откуда бы взяться тайнам у деда, всю жизнь прослужившего министерским чиновником? Не такой он был человек. Однако атмосфера в квартире все равно была немного таинственная, ну или просто непривычная. Скорее всего, так.

В ту ночь он засиделся, готовясь к экзамену; на самом деле грядущий экзамен просто оказался отличным предлогом не поехать на дачу с родителями, впервые в жизни остаться одному дома почти на трое суток, а не на какие-то несчастные полдня. Поэтому жалко было вот так сразу ложиться и засыпать. Гораздо интересней сидеть за старым письменным столом в бывшем дедовском кабинете, с открытым где-то на середине учебником, исчерканной тетрадкой с задачами и полной чашкой растворимого кофе, который ему не особенно нравился, но казался символом настоящей взрослой жизни, всего самого лучшего, что в ней есть – одиночества и свободы не спать хоть до самого утра.

Несмотря на кофе, в начале третьего начал клевать носом. Какое-то время пытался бороться со сном, но потом махнул рукой, сполз со стула, принялся стягивать брюки, замутненный усталостью взгляд случайно упал на окно, и он застыл, как стоял – полусогнутый, одной ногой застрявший в штанине – потому что там, за окном, было бирюзовое небо, круглые зеленые фонари, светлые стены, хрустальные крыши, разноцветные оконные стекла, лестницы и мосты. Не закричал: «Да! Да! Да!» – только по привычке вести себя по ночам тихо, чтобы не разбудить родителей, забыл, что в квартире больше никого нет. Но очень хотел торжествующе закричать, потому что город за окном казался ему главной личной победой всей жизни; в каком-то смысле он и был победой – над собственным здравым смыслом. Сколько раз говорил себе, что никакого волшебного города не было, а он все-таки есть.

Наконец натянул штаны, развернулся бежать на улицу, но остановился на пороге комнаты, вспомнив, чем это закончилось в прошлый раз. Решил: если я вижу город в окно, значит, и выходить к нему надо из окна, а не в обход, через подъезд. Здесь всего-то второй этаж, не о чем говорить.

Ни минуты не колебался. Распахнул окно, повис на руках, уцепившись за подоконник, прыгнул. Когда разжимал пальцы, был твердо уверен, что на этот раз все получится, но когда ступни коснулись земли, еще до удара, неприятной, звонкой, вибрирующей волной отозвавшегося во всем теле, уже знал, что не получилось ничего. Нет никакого города с хрустальными крышами и разноцветными окнами. Просто нет, не может его быть, таких не бывает. Подумал: я так устал, что уснул на ходу, раздеваясь. И увидел сон. И прыгнул за ним в окно – хорошо, что со второго этажа, а не с какого-нибудь девятого. Интересно, как я теперь обратно залезу? Ключи-то остались в замке, изнутри.

Тем не менее, как-то вскарабкался обратно в квартиру, соседи с первого этажа спали крепко, не слышали, как он скакал на их подоконнике, и на улице было пусто, в общем, никто его не застукал, обошлось без скандала. Вот и хорошо.

Очень устал, но до утра ворочался на внезапно ставшем неудобным диване. Кое-как задремал, но подскочил, проспав всего пару часов. Даже не позавтракав, поехал на вокзал, а оттуда электричкой на дачу. От станции до поселка пешком почти пять километров, оно и к лучшему: почти успокоился, пока дошел.

Родители не столько обрадовались, сколько встревожились. Когда сын-подросток добровольно приезжает на дачу, от которой прежде отбрыкивался, как мог, впору задуматься, все ли у него хорошо. Сказал им: «Зубрить надоело, вот и приехал». А что еще было говорить.

* * *

В третий раз он увидел город с хрустальными крышами не за окном, а в щели забора, ограждавшего какую-то стройку; дело было под утро после выпускного, он провожал домой Аллу, самую красивую девочку в классе, которая прежде не обращала на него внимания, но на выпускном вдруг согласилась с ним танцевать, и второй раз согласилась, и третий, и на попытку поцеловать совершенно не рассердилась, только сказала: «Ты что, не здесь же!» – и предложению уйти вместе пораньше так явно обрадовалась, что он почти испугался: ну и что теперь делать? Слишком легко все испортить, когда внезапно стало так хорошо.

…Теоретически, он провожал Аллу домой, но на самом деле, они нарезали какие-то нелепые, хаотические петли по городу, пили розовое шипучее вино, бутылку которого он заранее припрятал – не в кустах за школой, как делали почти все, а в детском саду через дорогу, в разноцветном фанерном паровозике; Алла хохотала до слез, увидев его тайник, но находчивость оценила. Ну и вообще все шло отлично, пока они не вышли к стройке, окруженной забором, здесь не было ни людей, ни фонарей, даже луна тактично скрылась за тучами, он восхищенно и почти обреченно думал: «Сейчас, сейчас!»

Алла стояла, прислонившись спиной к забору, к нему лицом, смотрела испуганно и вызывающе – ну? Обнял ее, неловко и неумело, собственные руки казались слишком большими, тяжелыми и неудобными, но потом это стало неважно, вообще все стало неважно, и Алла изменившимся, взрослым, как у женщин в кино хриплым, воркующим голосом бормотала: «Только осторожно, платье! Главное – его не порвать!»

Из-за платья, собственно, все и случилось: кружево зацепилось за какую-то дурацкую проволоку, пришлось остановиться, перевести дух, унять дрожь в руках и очень аккуратно, медленно, подсвечивая себе зажигалкой, его отцеплять. Тогда и заметил, что из щели между щитами сочится какой-то необычный зеленоватый свет. Заглянул, и его возбуждение, робость, восторг мгновенно сменились возбуждением, робостью и восторгом совсем другого рода: там, за хлипким строительным забором, высились светлые стены, сверкали хрустальные крыши и разноцветные окна, изгибались мосты, лестницы устремлялись в темно-бирюзовое нездешнее небо, сияли круглые белые и зеленые фонари. Он был готов заплакать от счастья; Алла спросила, уже вполне обычным голосом: «Ты чего?» Поманил ее: «Смотри сюда, видишь? Ты видишь?» – и тогда она завизжала так громко, что уж лучше бы ответила: «Ничего».

Так и не узнал, что она там увидела. Потому что, если просто строительную площадку, непонятно, чего так орать. А если все-таки город с хрустальными крышами, тем более непонятно. Он же совсем не страшный. Очень красивый. Когда его видишь, вообще ни о чем думать невозможно, кроме того, как бы туда попасть.

А тогда все было, как в каком-то дурном фильме ужасов, снятом без сценария, наобум. Алла просила: «Мне страшно, пошли отсюда», – он зачем-то ее уговаривал: «Давай перелезем, я тебя подсажу».

Дело кончилось тем, что Алла обозвала его придурком и разными другими словами, не столько даже обидными, сколько неожиданно грубыми, – почему так? За что? – и убежала в ночь, размазывая по лицу черные от туши слезы. А он, конечно, не стал ее догонять, какое там догонять, какая вообще может быть Алла, когда удивительный город с хрустальными крышами – вот он. Всего-то и надо – перелезть через дурацкий забор.

Потом, обнаружив себя среди мешков цемента, досок, бетонных блоков, огромных металлических бочек и прочей бессмысленной строительной ерунды, невольно позавидовал Алле. И вообще всем девчонкам в мире – их легким слезам. Потому что иногда бывает так плохо, что очень надо заплакать, а ты то ли уже разучился, то ли вообще никогда не умел.

…Никому никогда об этом не рассказывал. И Аллу больше не видел; честно говоря, и не хотел. На самом деле, был очень ей благодарен за ту истерику – лучшее доказательство что город с хрустальными крышами ему не примерещился. Была бы за тем забором обычная стройка, Алла, скорее всего, обиделась бы на глупый розыгрыш, но крик бы не подняла. Так что был город, был, теперь он знал это точно. Просто потом что-то пошло не так, и все исчезло, но это ничего не меняет. В смысле не отменяет ни черта.

* * *

В стремлении хоть как-то уравновесить потерю, решил стать архитектором. Явил чудеса упорства, готовясь к вступительным экзаменам, но предсказуемо не прошел даже предварительный отбор, где смотрели рисунки. Раньше надо было начинать готовиться, причем намного раньше, за несколько лет; почувствовал себя наивным идиотом, обнаружив, что почти все остальные абитуриенты оказались выпускниками художественных школ и училищ, на худой конец изостудий и рисовальных кружков.

Потом, уже гораздо позже, понял, что все только к лучшему. Какой из меня архитектор? Куда мне, зачем? Небось всю жизнь пытался бы воспроизвести свой хрустальный сказочный идеал, да кто же мне дал бы. Сиди, черти свои фантазии на бумаге в свободное от основной работы время, тем и довольствуйся: таких городов нынче не строят. Да и не строили никогда. Очень тяжелая вышла бы жизнь, полная горечи ежедневных поражений в безнадежной, бессмысленной борьбе с естественным сопротивлением строительного материала и заодно культурного контекста. Ну уж нет.

А тогда был так раздавлен неудачей, что поступил, не раздумывая, в Политехнический, где конкурса не было вовсе. Как вскоре выяснилось, правильно сделал: на пороге, нетерпеливо похрюкивая модемами, уже стояло информационное будущее, и ему с этим будущим оказалось по пути.

Настолько по пути, что к третьему курсу у него уже была отличная работа, а на защиту диплома он приехал в подержанной, но с виду такой навороченной иномарке, что в последний момент постеснялся выходить из нее возле института, на глазах у преподавателей – зачем их дразнить? Развернулся, отъехал, припарковался за несколько кварталов и пошел пешком.

Собственно, тогда и увидел город с хрустальными крышами в четвертый раз, впервые не ночью, а среди бела дня. И не на месте двора или улицы, а в темном подземном переходе, вместо прилавков с пирожками, кружевными трусами и дешевой бижутерией. Звучит нелепо, но было именно так. Рванул туда, не раздумывая, в твердой уверенности – теперь-то точно успею, войду!

Никуда не вошел, конечно, с разбегу врезался в лоток с пирожками, сам расшибся и все на хрен перевернул. Без объяснений сунул вопящей тетке стодолларовую купюру и убежал, не дожидаясь ни благодарности, ни неприятностей, ни скорой помощи, которую наперебой предлагали вызвать другие торговки – из рассеченной брови вовсю хлестала кровь, хотя рана оказалась совсем пустяковая, заклеил ее потом пластырем, и дело с концом. На защиту пришел с опозданием, в мокрой сорочке, которую безуспешно пытался отстирать в туалете от кровавых пятен; в общем, произвел настоящий фурор. Одно из тех дурацких приключений, переживать которые не особо приятно, зато потом всю жизнь можно с удовольствием вспоминать.

* * *

Жил потом хорошо. Работа занимала внимание, денег хватало на путешествия, которые он полюбил; со временем стал достаточно востребованным специалистом, чтобы выбирать места работы по своему вкусу, и где только не пожил. Легко приживался на любом новом месте и так же легко с него снимался, чтобы начать заново где-нибудь еще. Не то чтобы не позволял себе ни к чему по-настоящему привязываться, а просто не привязывался, без каких-то специальных усилий. Объяснял себе и другим: такой уж я человек.

Чаще всего приходилось говорить это женщинам, с которыми обычно складывалось легко и приятно – до поры, до времени, пока его в очередной раз не подхватывал ветер перемен. Все его любови были счастливыми, с радостью женился бы на каждой из них – если бы хотел хоть какого-нибудь намека на стабильность и постоянство. А он не хотел. Стабильность и постоянство явно не для человека, который всегда выбирает жилье на нижних этажах, с расчетом, что если за окном однажды появится удивительный город с хрустальными крышами, мостами и лестницами, можно будет без особого риска для жизни попробовать туда попасть.

Впрочем, из окон своих квартир он больше никогда этот город не видел. Зато однажды пришлось спускаться за ним на дно – не то чтобы пропасти, но довольно глубокого каньона, без страховки и прочих вспомогательных средств. Да чего только не было: вброд пересекал мелкую, но очень быструю речку, лез в строительный котлован, выскакивал на летное поле, ломился в подсобное помещение гипермаркета, в слоновник Пражского зоопарка, в закрытый музей и просто на частную территорию, последнее – неоднократно; впрочем, до вызова полиции ни разу не доходило, но не потому что был осторожен, скорее, умел обаятельно извиняться, да и просто везло.

Однажды увидел хрустальные крыши из окна пассажирского поезда и, не раздумывая, выскочил на ходу. Удивительно, но даже не расшибся. А что оказался неведомо где, среди бескрайних полей, без денег и документов, с разбитым сердцем и полными невыплаканных слез глазами, так к этому было не привыкать. Выкрутился, конечно, он всегда выкручивался. Быстро этому научился. У того, кто готов в любой момент без сомнений, не раздумывая, не подстраховываясь, броситься в погоню за миражом, иного выхода нет.

Со временем немного успокоился, привык к мысли, что город с хрустальными крышами недостижим. То есть войти в него и остаться там жить, скорее всего, никогда не получится. То ли он в другом измерении, то ли все-таки просто галлюцинация, такая вполне счастливая разновидность шизофрении или какого-нибудь другого психического заболевания, когда большую часть времени ты совершенно нормален, но изредка случаются приступы. И, в общем, слава богу, что случаются. Очень грустно было бы без этих приступов жить.

Близкий друг, записной скептик, почти воинствующий материалист, как-то признался ему, что не верит ни в какие чудеса, потому что лично с ним они не случаются. Объяснил: для меня поверить в сверхъестественную галиматью, все равно, что признать себя недостойным ее ничтожеством. Вот если со мной начнет случаться всякое необъяснимое, тогда пересмотрю свою позицию, а пока – извини, но нет.

Слушая друга, думал: получается, в моем положении считать удивительный город чем-то большим, чем просто галлюцинация, тоже означает признать себя недостойным ничтожеством, которое туда не пускают. Попытался рассердиться, или хотя бы обидеться, но ничего не вышло. Наоборот, как-то подозрительно легко согласился с этой идеей: ладно, пусть. Но будь я хоть трижды ничтожество, а сердце мое исполнено любви к миражу с хрустальными крышами, и единственный способ хоть как-то ее выразить – это идти навстречу всякий раз, когда позовут.

* * *

Одинокая старость оказалась вовсе не так плоха, как расписывали приятели и коллеги, огорченные его нежеланием знакомиться с их незамужними родственницами и подругами, чтобы совместно вскочить в последний вагон уходящего брачного экспресса. Собственно, старость вообще ничем не отличалась от всей остальной жизни, разве что из зеркала в спальне все чаще выглядывал какой-то незнакомый, довольно противный дед, и от некоторых видов активного отдыха постепенно пришлось отказаться; впрочем, к тому времени они как раз успели поднадоесть.

Плавать не разлюбил, наоборот, полюбил еще больше. Даже поселился у теплого моря, чтобы всякий раз, как захочется искупаться, то есть, примерно трижды в неделю, к нему не летать.

В ноябре обычно уже никто не купался: курортники уезжали, для местных температура воды плюс восемнадцать была чересчур холодной, а ему, выросшему на севере, в самый раз. Плавал каждый день, наслаждаясь полным одиночеством, как будто он здесь единственный житель, законный владыка каменистого пляжа и сопредельных вод.

Всегда любил заплывать далеко, так чтобы берега было не видно. Это совсем нетрудно, если не спешить, не выкладываться по полной, время от времени переворачиваться на спину и отдыхать, покачиваясь на волнах. Правда, чем холодней становилась вода, тем короче делались заплывы. Все-таки переохлаждаться нельзя. При плюс восемнадцати позволял себе находиться в воде самое большее – час. Ладно, иногда полтора.

Когда во время одного такого заплыва увидел вдали не просто незнакомый, а даже на самых подробных картах не обозначенный остров, сразу понял, что его там ждет. Хотя с такого расстояния ничего было не разглядеть. Но все равно разглядел – то ли стариковскими дальнозоркими глазами, то ли измученным долгой разлукой сердцем – благородную белизну городских стен, ослепительный блеск хрустальных крыш. Подумал: «Сорок третий раз», – и сам удивился. Оказывается, я подсчитывал все наши встречи? До сих пор был уверен, что нет.

Навскидку прикинул расстояние, трезво оценил свои силы. Понял: пожалуй, не доплыву. Но все равно, конечно, поплыл, потому что выбора не было. Никогда его себе не оставлял.

Замерзать оказалось совсем не мучительно, даже отчасти приятно. Просто плыл все медленней, и совсем не хотелось стараться, делать усилия, увеличивать скорость – зачем? Знал, что не доплывет до острова, где теперь уже явственно виделись светлые стены, лестницы, крыши, мосты, но это не вызывало у него ни страха, ни даже внутреннего протеста, только благодарность за возможность вот так по-дурацки, очень счастливо, совершенно бессмысленно умереть. Думал: по крайней мере, на этот раз не обломаюсь. Просто не успею убедиться, увидеть своими глазами, что на самом деле никакого города нет. Хороший, в общем, финал.

Мысли тоже становились медленными и короткими, как движения. Как будто несколько суток не спал и теперь отрубаешься на ходу. Однако голову держал над водой, потому что хотел смотреть на город, видеть, как он приближается, медленно, слишком медленно, но все равно.

Так и не понял, откуда взялась лодка. Вроде бы не плыла навстречу. Или плыла, просто он не видел? Или все-таки видел, просто не осознавал? Трудно сказать, как было на самом деле. Но лодка появилась, факт. То ли сам в нее влез, то ли его втащили, это тоже прошло как-то мимо сознания. Когда более-менее собрался с силами – ровно настолько, чтобы осознать себя, уже лежал в этой лодке, в неудобной, дурацкой позе, кто-то растирал ему ноги, неразборчиво бормоча невнятное, то ли ругался, то ли читал заклинания, то ли просто утешал.

Долго беззвучно шевелил губами, пытаясь что-то сказать, на самом деле, неважно что, лишь бы издать хоть какие-то звуки, хорошо быть живым, но плохо немым. Наконец язык ему подчинился, и он сказал: «У меня при себе нет монетки, очень неловко вышло, всегда за себя платил», – и тогда все еще неразличимый, невнятный кто-то рассмеялся и сказал, на этот раз очень четко, звонким, то ли женским, то ли мальчишеским голосом, на вряд ли родном, но все равно почему-то понятном ему языке: «Зачем вам деньги? Я – не Харон».

Когда наконец смог – не открыть глаза, они давно были открыты, а усилием воли заставить их сделаться зрячими, – из невнятного зыбкого разноцветного марева проступило лицо, а потом и вся остальная женщина, ярко-рыжая, синеглазая, ослепительно белокожая, полная, с пышной грудью, не особенно молодая, средних лет. Такой тип ему никогда не нравился, но эта женщина предсказуемо показалась восхитительной – когда то ли еще умираешь, то ли уже воскресаешь, того, кто милосердно держит тебя за руку, поневоле сочтешь самым прекрасным в мире существом.

Она улыбнулась, сказала: «Хорошо, что я вас заметила; еще лучше, что на берегу нашлась чья-то лодка. Совсем отлично, что я рыбацкая дочка и умею грести. Было бы чертовски обидно, если бы вы до нас не доплыли – именно теперь, когда мы уже окончательно и бесповоротно есть».

Екатерина Перченкова

Свет на горе

У меня плохое предчувствие, говорит донья Аурелия. И улыбается. Наверное, в детстве гримасничала перед зеркалом, разглядывала щербинку между зубами, растянув рот в неровной улыбке, напугали, такая и осталась. Маленький, белозубый, треугольный рот, и, кроме этого треугольника, все остальное в ней лишено остроты, закруглено и плавно. Круглые коричневые локти в оборках белого кружева. Круглое чистое лицо, почти не выдающее возраста. Круглые серьги из дутого золота, ожерелье из позолоченных облезлых монет, выщипанные удивленными дугами брови. Я была красавицей, говорит донья Аурелия, веришь?

Верю; в юности, должно быть, она ускользала в ночь к первому своему любовнику голой, закутавшись в смоляные непроглядные волосы, как в плащ, оставив на себе разве что браслеты, потому что в темноте эти дешевые медяшки и стеклянные бусины дивно хороши на смуглых запястьях, а девушки знают толк в подобных делах. Но теперь донья Аурелия немолода, медлительна и сентиментальна. В углу ее комнаты прячется алтарь с фотографией маленькой девочки, украшенный бумажными цветами; там же обитает старинный трескучий радиоприемник; там же узкая, как будто девическая или монашеская, железная кровать. Теперь у нее дальнозоркие очки на плетеном шнурке и растоптанные, тысячу раз подклеенные и зашитые мокасины. Но еще, при всей уютной закругленности, у нее длинная и тревожная шея: может быть, донья Аурелия умеет поворачивать голову на сто восемьдесят градусов, как сова. И – редко, во время стирки или мытья полов, – тонкая, как будто принадлежащая танцовщице или породистой лошади, щиколотка из-под синей просторной юбки.

Плохие предчувствия у нее по сотне раз на дню, и всегда сбываются. Мне ли не знать. Я единственный собеседник доньи Аурелии на двадцать миль вокруг, единственный постоялец ее скудной гостиницы в это время года. Лето здесь – мертвый сезон: оно тяжело даже привычным местным, а для путешественников с севера вовсе убийственно. Большой жары как будто и не было, но я, в дороге пролистав путеводитель, запомнил, что следует одеваться в легкую многослойную одежду и пить как можно больше. И это не помогло. Десять часов в открытом кузове грузовика – не под палящим солнцем, нет, – под бесцветным горячим небом, целиком превратившимся в солнце, – и я проклял все на свете, а потом даже проклинать разучился. Проводник мой заваривал чай в круглой долбленой тыкве, высушенной на солнце, и к моменту встречи с доньей Аурелией я сам себе напоминал как раз такую тыкву, бестолковую и невесомую, выжженную тонкую оболочку. Крыша над головой, заслоняющая от солнца, и бесконечное количество холодной воды, – вот что казалось мне раем тогда. И хорошо, что ни один из местных богов не услышал моего опрометчивого обещания отныне и до самой смерти вести исключительно ночной образ жизни.

Следующие три дня я опасливо подходил к двери, за которой стояло белесое жаркое марево, вглядывался в него, бормотал: «Да ну, к черту!» – и возвращался в блаженную темную прохладу жилища. Донья Аурелия торжествовала: никогда прежде у нее не было постояльца, готового вести многочасовые неспешные разговоры. Интернета в гостинице не оказалось: крупно нарисованный значок wi-fi на двери, как бесхитростно поведала хозяйка, оказался «такой штучкой, которая, если нарисовать, будет притягивать гостей». Делать первые дни – я никого еще не знал, и никто не доверял мне, – было решительно нечего.

Какую же чушь мы несли! Видят все местные боги, чьих имен я так и не выучил: только на четвертый вечер мы с доньей Аурелией раздавили небольшую бутылку мутной, но хорошей текилы, а до того прекрасно обходились без нее. Так говорят со случайными попутчиками, с психотерапевтами и еще – нам выпал именно этот случай – так говорят, обнаружив с кем-то внезапное и необъяснимое родство и сходство.

Плохие предчувствия хозяйки, в первую очередь, касались меня. Человек, добровольно едущий в эту выжженную глушь, – чаще всего беглец, и прошлое тянется за ним, как невод с мусором по мелководью, а он не в силах разжать рук и отпустить его; а еще бывает, что прошлое преследует его, как чудовищная гончая, и скалит зубы из темных углов. Оказалось непросто убедить донью Аурелию, что никакого прошлого у меня, по большому счету, нет. Я приехал не скрыться, но найти, это совсем другое дело.

– У меня плохое предчувствие, – упрямо твердит она и улыбается.

О любви мы уже говорили и о смерти тоже. И еще о детстве; мы действительно похожи с доньей Аурелией, хотя с нами происходили совершенно непохожие вещи. Я в детстве слишком много читал и слишком часто поминал всуе греческих, скандинавских, валлийских и прочих богов, слишком навязчиво перебирал вслух их имена и перечислял принадлежащих им животных и растения; а потом, видимо, и меня напугали, и я такой и остался: с полным ртом то ли сладкого меда, то ли кисловатого разбавленного вина, – ни проглотить, ни вдохнуть, ни жить. Потому-то здесь и дышится свободнее: я не знаю имен богов, властвующих здесь, не могу оскорбить их и не хочу подходить близко. Их непостижимый мир держится на золоте, солнце и крови, а я не люблю золота, не переношу солнца, а вида крови и вовсе боюсь – нам негде встретиться.

Донья Аурелия – другое дело: самое имя ее восходит к золоту – или к воздуху? – если закрыть глаза, то появится золотой и воздушный дверной проем, в котором она парит, не касаясь земли; я говорю это, и она смеется.

– Однажды я исчезну, как исчезла моя мать, – говорит донья Аурелия. – Знаешь, что случилось? Мне было четыре года, я вошла в комнату, а она летела над полом в столбе света. В белом платье и с красной герберой в руке. Она смотрела на меня и улыбалась. О, я никогда не видела ничего и никого прекраснее! А потом она взяла и улетела. Вместе со светом. Прямо через потолок. И больше ее никто и никогда не видел. А потом все говорили, что я это выдумала. Скажи, разве можно выдумать такое?

Мне бы продержаться еще пару дней, не раскрывая намерений, но проклятая текила отлично развязывает язык. И я спрашиваю: ты знаешь человека по имени Рамон Клементе?

– Может, знаю, а может, и нет, – говорит донья Аурелия и включает свет. Полумрак нарушен; при свете комната, в которой мы разговариваем, бедна и неуютна. Хозяйка больше не улыбается, она поджимает губы и хочет, чтобы я ушел. Видимо, я все испортил.

На месте доньи Аурелии я бы, наверное, тоже обиделся. Не стоило так неожиданно напоминать, что за пределами гостиницы у меня есть своя жизнь и собственная цель, что наши длинные и странные разговоры – всего лишь способ подобраться ближе к этой цели. И я бы, наверное, обижался дольше. Но хозяйка уже на следующее утро встретила меня с привычной улыбкой и сообщила, что некто Карлос наконец-то починил кофейную машину.

– Как я сразу не догадалась, – сказала она. – Ты журналист. То-то язык у тебя подвешен!

И разубедить ее оказалось невозможно. Я был даже готов рассказать ей правду, но моя правда выглядела совсем уже нелепо. Донья Аурелия здорово посмеялась бы. Хихикала бы тоненько, по-девичьи, прикрывая рот рукой, выговаривая: «Ты? Охотник за головами? Ой, не могу…»

Я. Охотник за головами. Я пришел за головой Рамона Клементе, наркоторговца и нелегального проводника. У меня нет прошлого, но есть некоторая вероятность будущего. В моем положении берутся за любую работу. В соседнем поселке четыре крепких парня ждут моего звонка. Я найду и покажу им Рамона Клементе, и все кончится, и начнется, наверное, какая-то жизнь. Мы с Лорел сможем заплатить первый взнос за дом. А потом поглядим.

Но у доньи Аурелии свое представление о том, зачем я явился. Теперь по утрам она сообщает мне странные местные новости и ждет: начну ли я записывать в блокнот, метнусь ли к ноутбуку, стану ли выведывать подробности, отправлюсь ли в почтовое отделение звонить кому-то. Я делаю вид, что мне безразличны ее рассказы. Мы четыре дня играли в одну игру, теперь играем в другую, – все-то весело.

– У Марии пропала коза, – говорит донья Аурелия, – бедная девочка так плакала! У нас часто пропадают козы. Хочешь чаю?

Чай прозрачен и будто бы пуст, но после первого глотка рождается привкус лежалой соломы, точно старый веник залили крутым кипятком.

– Мальчики решили, что в озере кто-то живет, – говорит донья Аурелия. – Кто-то очень странный. Может, он и крадет коз, как думаешь?

Если сделать несколько глотков подряд, происходит необъяснимое: чайный веник расцветает во рту, распускается весенним миндалем или поздней хризантемой.

– Мы все думаем, – говорит донья Аурелия, – что неспроста Бонита никому не показывает своего мальчика. Это особенный ребенок, попомни мои слова!

Лучший чай заваривается на дождевой воде, а дожди здесь бывают две недели в году; должно быть, хозяйка собирает воду все эти две недели, а потом держит в подвале в огромных жестяных флягах.

– Я и сама позавчера видела свет на горе, – говорит она.

Я ничего не отвечаю. Что вообще может сказать человек, у которого во рту только что расцвел веник?

Неделя моего пребывания здесь, и вот у нас третья по счету игра: я веду донью Аурелию на свидание. Она надевает свое лучшее платье и вплетает цветы в прическу, достает из-под кровати красные вышитые мокасины. Мы идем в «Такитос», но не в зал, где едят, а в бар. Хозяин – старый друг доньи Аурелии, он обеспечит нам кое-что из своих запасов. Будем сидеть и разговаривать.

– Может быть, – говорит донья Аурелия, – ты увидишь кое-что интересное.

Но все идет не по плану. С утра поднимается ветер и стоит над землей весь день; ветер несет колючий песок и мелкие белые облака. Поговаривают, что будет дождь, и даже гроза, и град, но облака уходят, оставляя за собой чистое бледное небо. Мне не по себе от этого ветра: он настигает даже в помещении, влетает в одно ухо и вылетает в другое, оставляя голову совершенно пустой.

– Я знаю, – говорит донья Аурелия, – ты стесняешься идти со мной в «Такитос»!

Нет, – тороплюсь, – нет, что ты. Придумаешь тоже. Кого мне стесняться? Тем более, ты красавица.

Никак не пойму, это холодный ветер или горячий.

В кои-то веки мне нечего сказать, я плетусь за ней по улице, поддакиваю невпопад и спотыкаюсь; а когда хозяин «Такитос» радостно возвещает, что наконец-то Аурелия усыновила себе кавалера, начинаю медленно думать, что бы ему ответить, и моя спутница находит острый ответ сама, и они долго хохочут. Насчет запасов хозяина она не соврала: целый шкаф цветных безымянных бутылок к нашим услугам, и первая же рюмка горькой желтой настойки уносит меня так далеко, как не уносило дрянное пойло в студенчестве. «Тебе плохо?» – беспокоится донья Аурелия. – Да, возможно, но еще мне хорошо, мне одновременно. В табачном дыму плывет соломенная крыша, и лампа с оранжевым абажуром, и барная стойка, и я, пожалуй, хочу, чтобы это продолжалось бесконечно. И даже ветер, несущийся снаружи, хорош: мне все время немного не хватает воздуха, а он несет с собой столько воздуха – пахнущего дорожной пылью, и цветами, и океаном, – что вдохнешь однажды, и хватит на всю жизнь.

Моя спутница, должно быть, обидится: сижу бестолково, плаваю взглядом по стенам и лицам вместо того чтобы развлекать ее; и как объяснить, что это, кажется, лучший вечер в моей жизни?

Донья Аурелия вдруг крепко толкает меня в бок.

– Вот этот, – говорит она, – который сидел рядом с нами. Который сейчас расплатился и вышел!

– Ну?

– Это был Рамон Клементе.

Вот же черт. Кто-то и впрямь сидел рядом с нами. И правда, расплатился и ушел. Большой, кажется, грузный человек. Кажется, золотая печатка на безымянном пальце. Пил, кажется, виски. Я не обратил внимания и не видел его лица. Вот черт.

– Ты должна была показать его мне раньше.

– Надо же, – говорит донья Аурелия. – Должна была! Вообще-то я должна была показать тебя ему. Зачем, думаешь, мы сюда пришли?

Ничего не понимаю. И не хочу, если честно, понимать. Лучший вечер в моей жизни действительно длится почти бесконечно, а потом – я не успеваю заметить, как, – перетекает в самое худшее утро.

– Он согласен, – говорит донья Аурелия, появляясь в дверях моей комнаты с круглым и полным кувшином.

– Кто?

– Рамон Клементе. Ты совершенно не умеешь пить. Рамон Клементе согласен отвести тебя на гору. Сегодня в восемь вечера на заднем дворе «Такитос». У тебя должны быть хорошие ботинки, шляпа и куртка. И еды и воды на два дня. Если тебе нужно уладить какие-то дела, торопись. Уже полдень.

Никогда бы не подумал, что похмелье можно уничтожить усилием воли. Но мне удается.

– Если хочешь расцеловать меня – твое право, – говорит донья Аурелия.

– Хочу. Но это потом. Когда вернусь. А сейчас мне нужно действительно кое-что уладить.

…Когда я говорю в телефонную трубку, что сегодня вечером выйду через заднюю калитку «Такитос» вместе с Рамоном Клементе, мне сначала не верят. Он неуловим уже пятый год, а новичку всего-то за неделю удалось разыскать его и даже о чем-то договориться. О чем – самому хотелось бы знать. Но это, по большому счету, неважно. Сегодня вечером все кончится. И начнется жизнь. Дом. Лорел. У меня нет с собой ее фотографии, но в памяти легко, как наяву, оживить нежное светлое лицо в коричневых веснушках, рыжие прозрачные кудри, ускользающую улыбку. Все у нас будет, Лорел. Все будет хорошо. Что же мне плохо-то так, господи?..

Никто не должен заподозрить неладного, поэтому к вечеру при мне честный рюкзак путешественника с запасом еды и воды, к которому приторочена свернутая куртка; крепкие ботинки, соломенная шляпа и нож у пояса, – я готов.

Донья Аурелия целует меня в лоб на прощание. Я вру ей, что вернусь.

Рамон Клементе сидит на ступеньках черного хода в «Такитос», вокруг него плавают густые клубы дыма. Теперь я могу разглядеть его. Все правильно. Именно так должен выглядеть наркоторговец и нелегальный проводник: квадратные плечи, крепкая шея, старый шрам через половину лица, угрожающие черные усы, издевательски блестящий золотой зуб.

– Сегодня удачный вечер, – говорит он вместо приветствия.

– Почему?

– Смотри, – он указывает вдаль, где в подступающих сумерках высится лиственная вершина горы. Слабо, чуть заметно, сквозь деревья на вершине пробивается свет. – Он уже там. Готов?

Десять шагов, и все кончится. Возможно, открыв дверь калитки и обнаружив засаду, он даже не попытается меня прирезать.

– Такое дело, – говорю я (не знаю, почему: я не собирался ничего говорить). – За этой калиткой машина. А в ней четыре крепких парня. Если мы с тобой сейчас пройдем вон через те кусты на землю доньи Люсии, а потом через дырку в заборе? И пойдем на гору? Что скажешь?

Рамон Клементе как будто не удивлен.

– Пойдем, – говорит он.

Екатерина Перченкова

Дежурный

Что видит, глупый человек, то поет:

комнату три на три метра, выходящую зарешеченным окном в сырой переулок;

стол, чью-то бывшую парту с кнопкой выключения лектора и старательной каллиграфией «Радин – чмо»;

вертлявое офисное кресло, орудие собственной похмельной пытки; и ведь в голову ему не придет завести здесь обычную табуретку. А то и заведет, принесет с помойки, чтобы не выбивалась из общего стиля. И воссядет нерушимо, и будет пером скрипеть, и глазом зыркать, и ежиться от мягкого оттепельного сквозняка, и ждать, когда зазвонит телефон.

На его памяти телефон ни разу не звонил.

Иногда он поднимает трубку и не слышит гудков. Только слабый электрический треск, только, кажется, чье-то короткое стесненное дыхание. Может быть, это дышит другой оператор, из скуки и любопытства тоже поднявший трубку.

…Пятьдесят воскресений подряд в дежурке, почитай уже год. Такие одинаковые, неразличимые, близнецовые дни: чугунная после субботы голова, подташнивает, все ловля мух и очинка карандашей, все смертная тоска.

И когда в пятьдесят первое воскресенье телефон все-таки звонит, он не сразу понимает, что нужно делать. Например, говорит: «Да!» и «Алло!» вместо уставного «Третий!» Например, его пробивает какая-то глупая восторженная дрожь, хотя звонок не обещает ничего хорошего.

– Код три ноля, – извещает незнакомый, почти механический голос. – На Октябрьской площади объект «Бедная Лиза», готовность пятнадцать минут.

– Понял! – все еще восторженно отвечает глупый человек.

И тут ему становится страшно.

Пункт первый инструкции: надеть перчатки. Выполнено. Пункт второй: открыть шкаф, выдвинуть нижний ящик и выбрать сотовый телефон и аккумулятор, подходящие друг к другу. Положить в карман. Пункт третий: запереть дежурку и пойти куда глаза глядят. Вернее, куда можно уйти за двенадцать оставшихся минут. Довольно далеко, между прочим: например, вот сюда, за автобусную остановку, за газетный киоск. Хорошее место: если встать там, тебя не видно ни из окон, ни с перекрестка, ни даже с неба, наверное. Пункт четвертый: вставить аккумулятор в телефон и набрать сто двенадцать. Пункт пятый – по ситуации. Сейчас ситуация требует, чтобы тихим и зловещим голосом он сказал диспетчеру: «В торговом центре на Октябрьской бомба». Пункт шестой: вынуть аккумулятор и бросить за киоск, телефон – в урну. Пункт седьмой: вернуться в дежурку другой дорогой.

Даже стыдно, что так страшно. Поймают, обвинят, задержат, запрут где-нибудь, а он ведь ни сном ни духом.

А он ведь сейчас, вероятно, спас несколько человеческих жизней. Или даже несколько десятков: с «Бедной Лизой» шутки плохи.

Он и не собирается шутить с ней, поэтому едет на Октябрьскую площадь. Человек, который поет что видит, неуязвим и защищен: «Бедная Лиза» ничем ему не навредит. Вот он и едет посмотреть на нее.

Если в прошлом году еще было любопытство к ее непостижимой природе, то сейчас не осталось ничего, действительно, – кроме желания посмотреть. Так всю жизнь и смотрел бы, глупый человек: вот она – глубокий и гладкий отлив волос, безупречный трафарет губ и разлет бровей, надменно и царственно вскинутый подбородок. Неприметная одежда: серая куртка в клетку, джинсы в облипку, рюкзачок за плечами.

А ведь было дело, носился с ней как с писаной торбой. Папку ее держал под рукой, делал вид, что изучает историю объекта, а по правде – просто открывал перебрать фотографии и помучиться, какую красавицу проглядели.

Четыре года назад был студенческий митинг на Восточном мосту. Крики, лозунги, требования, оцепление, толпа. Веселая и безбашенная молодая сила. И пока одних винтили менты, пока другие возносились на плечах товарищей и восторженно орали в мегафон, пока третьи снимали все действо на видео, второкурсница режиссерского факультета Регина Филиппенко бросилась с моста. Потом говорили, что от несчастной любви. Из наших, – думалось тогда, – из наших, из глупых людей: нашла куда идти со своей несчастной любовью.

А потом чей-то цепкий взгляд выхватил мертвую Регину Филиппенко из фотохроник с живыми людьми. Потом кто-то сложил два и два и обнаружил, что она обязательно появляется там, где собралась человеческая толпа и где кто-то погибнет. Зачем придумали звать ее «Бедной Лизой», науке неизвестно, да и нет никакой науки, хотя стоило бы уже попытаться объяснить…

На Октябрьской площади все уже кончилось: вот стоит фура с надписью «Всегда свежие продукты», своротившая несколько – пустых, слава богу, – ярмарочных палаток. Вот, кажется, водила: живой, без царапины, дает показания, взмахивая руками и чуть ли не кидаясь на шею ментам. Понятное дело. Мог бы угробить несколько человек, а повезло: всего-то раздавил десяток коробок свежей выпечки, раскатал по асфальту пару тюков китайского шмотья. С этим можно жить. Вот в торговый центр после снятия оцепления возвращаются покупатели.

А вот и «Бедная Лиза»: бредет прямо навстречу, огибая серые мартовские лужи, улыбаясь каким-то своим мыслям. Надо же, мертвая – и улыбается.

Надо же, мертвая – а как живая: бархатная родинка на щеке, тонкий шрамик над верхней губой, этот фантастический поворот головы – с такой осанкой не рождаются, ее выплавляют в адском горниле балетной школы; взгляд – светлый и любопытный.

И он, глупый человек, растерявшись, сам от себя не ожидая – вступать в контакт с объектами запрещено – вдруг говорит: «Привет!»

– Привет, – отвечает она.

– Я – Шурик, – глупый человек протягивает руку.

– Я – Регина, – у нее, мертвой, живая и теплая рука.

Это странно, это все очень странно: контакт-то запрещен, а между тем фольклор операторов говорит, что к объекту невозможно прикоснуться: он существует в ином пространстве.

Ведь бывает так, что смотришь на кого-то и понимаешь про него все и сразу. Вот и про Регину понятно: хорошая девочка, умная, добрая; и она, конечно, хотела жить, и любви в ней хватило бы на троих, просто однажды стало слишком страшно и слишком одиноко.

И она тоже понимает про глупого человека Шурика все и сразу. Например, как он живет в непроходящем похмелье, клянется себе завязать и каждый вечер накидывается. Как с утра ищет в карманах смятую бумажку, на которой вчера записал, кажется, самое лучшее свое стихотворение, разворачивает дрожащими руками, а там написано только «музыка», и все. Как по воскресеньям ездит в дежурку к черту на кулички, потому что это такая работа, такой, можно сказать, долг перед человечеством, и еще такое нормальное любопытство к непостижимым объектам.

– …Ты хрена ли встал, – говорит кто-то прямо над ухом, – ну-ка руки в ноги, на Циолковского объект «Фирс»! Им сегодня медом, что ли, намазано?

Глупый человек Шурик оборачивается и удивляется, что это говорят не ему. Длинный парень в черной бейсболке только что смотрел на Регину раскрыв рот – и вот покорно выслушивает неприметного пожилого мужичка, мрачнеет, весь подбирается и бежит к трамвайной остановке. А мужичок, будто не заметив Шурика, идет за ним следом.

Надо же, какая круглая земля. На весь город шесть дежурок, на каждую по семь операторов, каждый дежурит один день в неделю, всего, значит, сорок два. Шурик оглядывается. Интересно, сколько еще операторов сейчас на Октябрьской? Что будет, если не ехать на Циолковского? Ведь формально-то он не слышал про «Фирса».

А Регины, оказывается, уже нет. Стоило отвернуться на минуту… Ни рядом, ни вокруг, ни вдалеке: канула в свое иное пространство, значит. И без нее сразу пусто и нехорошо, сразу нечего делать. Значит, придется ехать.

Трамвай подъезжает почти пустой, и Шурик устраивается на длинном заднем сиденье. Он себя хорошо знает, но все равно вытаскивает из кармана фляжку коньяка и делает большой глоток. Становится тепло, уютно и лениво. Становится просто нереально влом торопиться куда-то. До места – это с ума сойти – шестнадцать остановок. Примерно к десятой остановке он придумает повод соскочить и свалить куда-нибудь, где можно сидеть и ничего не делать. Как всегда.

«Фирс» один из самых дрянных объектов. Маленький опрятный старичок в яркой спортивной куртке, бывший директор какого-то ведомственного санатория. Двое детей, четверо внуков, правнук, дом полная чаша, но жизнь иногда поворачивается как хочет, а смерть тем более. Когда все дети и внуки разъехались на новогодние праздники, пока соседи выпивали, доедали салаты и смотрели телевизор, «Фирс» трое суток умирал один на полу кухни.

И вот, если он появился во дворе дома, прогулялся неспешно, заглядывая в окна первых этажей, сел на лавочку у подъезда, – пиши пропало. Это взрыв бытового газа как минимум.

Глупо все устроено: сейчас несколько человек, отличающихся от прочих только способностью видеть непостижимые бродячие объекты, едут на улицу Циолковского, чтобы обшмонать там два десятка подвалов, с разных номеров прозвониться в службу газа, опять наврать про бомбу, чтобы эвакуировали пару домов. Бред же, нет? Скажи кому – не поверят…

Хуже только объект «Аленка», или нет, «Вера Павловна» хуже.

Ведь было дело, первое время сидел в дежурке над папками, искал в интернете криминальные сводки, безнадежно удивлялся, как дерьмово устроен мир. Бросил тогда читать и смотреть кино, жил неуверенно и шатко, все время болело под ребрами слева, и он, глупый человек, думал, это сердце, пока не провалялся в больнице три недели с острым панкреатитом, потому что пил как не в себя, а потом все как-то улеглось. Жизнь потянулась ровная, серая, как будто и не жизнь вовсе.

Остался только один вопрос, которым Шурик изводил себя каждый раз, когда напивался. Вот, например, объекты. Бывшие живые люди, на которых всему миру было наплевать. Они стали такими потому, что простили миру его наплевательство, – или, наоборот, потому что не простили. Или если переформулировать: они великодушно являются предупредить о грядущих бедах – или приносят эти беды с собой? Тут ведь и не поймешь, что хуже…

Не поеду я на Циолковского, – решает Шурик, – вот не поеду, и все.

Он выходит на остановке «Школа» и бредет во дворы, к желтой пятиэтажке, к подвальной двери с надписью «Домофон-сервис» и вечной табличкой «Закрыто». Все дежурки можно открыть одним ключом, это они правильно придумали. Там тепло. Там, может быть, даже есть какой-нибудь старый диван. Инструкцию он не нарушает: оператор в день дежурства может вернуться не на свою, а в ближайшую к месту происшествия точку. Можно считать, что пятая дежурка ближе всего к Октябрьской, правда ведь?

Хорошо, что операторов не выгоняют за пьянство. Новых-то хрен найдешь. И потом, кто будет держаться за работу, на которой ничего не получает?

И вообще, твою мать, – думает он, поворачивая ключ в замке, – что толку держаться за жизнь, в которой есть эта самая работа по воскресеньям, бухло, стишки и идиотская любовь к объекту «Бедная Лиза»?

Произнесенное про себя удивляет глупого человека Шурика. От слова «любовь» становится неловко и горячо. Вот сейчас бы еще чихнуть, чтобы кто-нибудь сказал «Правда». Вот же влип…

А дежурка-то не пустая. Сегодняшний Пятый такой же баклан, как Шурик: не поехал на Циолковского, сидит, задрав ноги на стол, таращится в телик.

– Да что ж за день сегодня такой, – говорит он Шурику вместо приветствия. – Водку будешь?

– Буду.

– Я Павел. Серьезно, будешь? Правда?

– Я Александр, – в тон ему, солидно, представляется Шурик. – Наливай уже.

– Отлично! – как-то неуверенно говорит Павел. – Значит, выпьем. А вот такой у меня вопрос: например, при эвакуации точки, если архив оцифрован, папки с собой обязательно тащить или можно просто жесткий диск забрать?

– По-моему, можно только диск.

– Уже неплохо. – Павел, похоже, нормальный мужик, но мутноватый какой-то, серый. Наверное, все операторы такие.

Шурик усаживается в продавленное кресло, опрокидывает стопку, выдыхает. Пятая дежурка теплее и уютней Третьей, нельзя не признать. Повезло им…

– Я позвоню? – спрашивает Павел, подходя к телефону на столе.

– А что, можно? – удивляется Шурик. – Я думал, он только на входящие…

– Раньше был только на входящие. Теперь набираешь ноль, длинный гудок, единицу, две тройки – и пошел прозвон. Вообще-то удобно.

Шурик расстегивает куртку, наливает себе еще и почему-то равнодушно, без всякого удивления слушает, как Павел говорит в трубку: «Код три двойки, эвакуация, на Пятой объект “Орфей”».

Екатерина Перченкова

Лес на самом деле

Последние тридцать лет у Зои Никитичны было достаточно времени для чтения. Книги развлекали, утешали, озадачивали, а еще утверждали, что в старости человек должен обрести смирение и покой. Зое Никитичне, наверное, выпала какая-то неправильная старость. Иногда вечером, усевшись на крыльце с кружкой чая, она надеялась, что обрела это покойное, книжное состояние. То осыпался яблоневый цвет, то стрижи разрезали светлое небо над темными силуэтами садовых деревьев, то сентябрь окрашивал черноплодную рябину и девичий виноград в непереносимо прекрасный алый.

Вся предыдущая жизнь становилась безболезненной, воплощалась в медлительном наблюдении за окружающим миром; нет, «наблюдение» – неправильное слово: в созерцании. А потом она шла мимо соседей Гусаровых к питьевому колодцу, и гусаровский правнук Женька нес в садке круглого золотого леща с круглым безвоздушным ртом; и варила варенье, а в кастрюле тонула оса; или просто бабочка залетала в дом и билась в стекло, и Зоя Никитична понимала, что нет и никогда не будет ни смирения, ни покоя, и хотелось кричать и плакать.

Когда-то она больше всего на свете боялась умереть зимой, в квартире. Был девяносто пятый, кажется, год. Она восемь лет как вышла на пенсию, три года как похоронила мужа, тринадцать лет не видела сына. Ходила, так прямо и думая: ужас-то какой, умереть зимой, в квартире, одной. И тем же январем ее забрали на скорой из магазина, а из скорой унесли прямо на операционный стол, а потом серьезно, сочувствующе объяснили, что у нее большие проблемы по женской части и все может кончиться очень плохо. Зоя Никитична удивилась этому, забытому – «по женской части», – разве в ней оставалась еще какая-нибудь женская часть? И приготовилась умереть, трезво рассудив, что это можно сделать в больнице, то есть не в квартире и не в одиночестве. Но потом пришли хорошие анализы, смерть отодвинулась на неопределенный срок, и еще лежал снег, а Зоя Никитична уже развела на подоконнике помидоры и перцы, чтобы посадить в мае.

Человек, избежавший смерти, должен сделать что-то особенное. Зоя Никитична решила помириться с сыном. На самом деле они никогда не ссорились всерьез, просто однажды Вадик уехал на север, чтобы заработать, и сначала писал и звонил часто, потом реже, а потом вообще перестал. Зоя Никитична знала только, что он жив и что с заработками у него особенно не сложилось. То ли он оказался плохим сыном, то ли она плохой матерью, – стало уже не важно. Вадика следовало разыскать и непременно поговорить, потому что нет ничего непоправимого, пока все живы.

Перелистала записную книжку, подняла нескольких давних знакомых – а ничего не вышло. То ли и впрямь случилось что-то нехорошее, то ли сын не хотел вспоминать о ней. Но зато выяснилось, что Вадик на своих северах был женат, и теперь у Зои Никитичны есть две внучки, Ксюша и Варя. Ксюше десять, Варе шесть. Их маму зовут Лариса, она учительница французского языка. Она ничего не знает про Вадика, ей плевать на его мать и всех его родственников, он бросил ее и не платит алиментов, она не будет разговаривать…

Но Зоя Никитична заставила ее, сама не зная как. Вроде бы не умоляла и не убеждала, не обещала ничего – что взять с учительницы физики на пенсии? – но, кажется, именно учительское родство оказалось сильнее кровного и любого другого, и Лариса согласилась, что внучки должны познакомиться с бабушкой.

– А пожалуйста! – сказала она по телефону с каким-то звонким надрывом. – Хотите, я вам их на все лето привезу? Ну, не бойтесь, шучу. Или бойтесь, кто вас знает, потому что мы приедем втроем. А потом, если все будет хорошо, я их оставлю… скажем, на неделю. Потому что внучкам, как вы справедливо заметили, нужна бабушка. А мне нужен отпуск. Вы живете на даче? Прекрасно!

Лариса оказалась хорошенькая, ладная, кудрявая, в тонких умных очках. Очень нервная и очень злая, с трагическими жестами, восклицаниями и ежевечерним корвалолом. Это внучки Зои Никитичны были виноваты: они Довели Мать. И бабушку доведут, дай им только волю, – угрожала Лариса, строго поглядывая на девочек, примостившихся на диване перед неработающим телевизором.

Девочки были похожи одновременно на нее и на Вадика. Старшая Ксюша, высокая для своих десяти лет, круглолицая, стеснительная, с длинной русой косой. Младшая Варя, стриженная под мальчика и худая как щепка, пошустрее и побойче старшей сестры.

– Куклу купи, конфеты купи, и это им подай, и то, – упоенно перечисляла Лариса. – Маше барби подарили, и им подавай, а что мать на двух работах корячится, чтобы их хотя бы накормить и одеть по-человечески, в упор не видят. Очень хорошо, Зоя Никитична, что у вас дом в деревне. Может, поймут, что на участке нужно не только ягодки покушать, но и поработать!

Не будь Лариса матерью внучек, Зоя Никитична, пожалуй, невзлюбила бы ее. Все три дня, что невестка провела в деревне, она только и делала, что суматошно хваталась за всякую работу, попутно выговаривая девочкам за лень. То затеяла полоть сорняки в самую жару, то носить воду из колодца на руках, хотя Зоя Никитична всегда возила ведра на тележке; от ее звонкого нервного голоса болела голова. То, узнав, что свекровь продает чернику на рынке, собрала девчонок за ягодами в лес.

Зоя Никитична любила лес даже больше своего сада. И размечталась уже, как покажет внучкам старый дуб на опушке, болотную канаву, заросшую пахучими белыми цветами, тайные черничные поляны, где ягода крупнее и слаще; и пожарище в зыбких розовых огнях иван-чая, и камышовую заводь, и родник за темным ельником… Но Лариса даже этот волшебный поход умудрилась превратить в мучительную и тоскливую повинность. Ксюша и Варя, одетые в наспех подобранные жаркие шмотки, закутанные в платки, облитые с ног до головы пахучим репеллентом, уже через час начали канючить, вызвав очередной взрыв негодования матери. Ксюше было назначено набрать трехлитровый бидон черники, Варе, как младшей, небольшую банку.

– Да что вы, Лара, – уговаривала Зоя Никитична, – мы с вами ягод наберем, а девочки пускай просто погуляют.

– Им бы все гулять! – истерически звенела Лариса. – А как матери с бабушкой помочь, сразу ныть! Ксюша, пока не наберешь бидон, домой не пойдем! Варя, прекрати реветь, я сказала!

Следующим утром, провожая невестку на шестичасовой автобус, Зоя Никитична кое-как нашла в себе силы пожалеть ее – нервную, задерганную на двух работах, еле справляющуюся с детьми.

Девочки махали автобусу вслед фиолетовыми от вчерашней черники руками, и Варя опять ревела. Ксюша рассеянно смотрела куда-то мимо автобуса, а потом безнадежно спросила:

– Теперь опять в лес?..

Зоя Никитична сделала вид, что задумалась.

– Теперь… теперь, наверное, домой готовить завтрак. В девять откроется магазин, пойдем за мороженым. А потом купаться.

У Вари сразу высохли слезы. Она гордо сообщила, что ходила в бассейн и умеет плавать.

…После похода на речку и обеда девочек разморило, они заснули в обнимку на диване, а Зоя Никитична наведалась к соседке Гусаровой и попросила каких-нибудь детских вещей, оставшихся после Ольги и Сашки. «Что с нее взять, городская, – насмешливо говорила она про Ларису, – привезла девок в сарафанах, в босоножках, в лес пойти не в чем!» – «Откуда у тебя внучки-то взялись?» – недоумевала Гусарова. – «Память у тебя девичья, – смеялась Зоя Никитична, – Вадькины дочки, ну? Ты мне найди что-нибудь такое, знаешь, зелененькое, коричневое, серое…»

Следующее утро опять началось с мороженого. Ксюше понравилось ходить за водой с тележкой, а Варя пристроилась объедать смородину в тенистом углу сада. Зоя Никитична все же немного опасалась, что девочки без материнского присмотра устроят праздник непослушания, тут-то она и поймет правоту строгой невестки. Но внучки говорили «спасибо» и «пожалуйста», мыли за собой посуду, убирали игрушки и книжки без напоминаний и, кажется, все время ждали грозного окрика матери.

После обеда жара отступила, небо затянуло прозрачной белесой дымкой, пришел небольшой ветер. Девочки вытащили во двор старое покрывало, расстелили на траве, повозились немного и уснули. Зоя Никитична сняла с веревки в саду выстиранные детские вещи, разложила на спинке дивана, а потом открыла шкаф и достала свое лучшее платье – точнее, единственное свое красивое платье, крепдешиновое черно-зеленое с узором из ореховых листьев и фиолетовой искрой.

…Ксюша и Варя, проснувшись, смотрели на нее во все глаза. Вместо скромной старушки в синем застиранном сарафане их разбудила красивая, нарядная бабушка. Чего стоил один серый – нет, серебряный, – газовый шарф в прозрачных папоротниках, повязанный вокруг высокой прически. Какими изумрудами сияли стеклянные зеленые серьги в бабушкиных ушах.

– Куда мы пойдем? – восторженно спросила Ксюша.

– В лес, – сказала Зоя Никитична. – Только обещайте, что никому не расскажете.

– Чего не расскажем?

– Я вам покажу, как на самом деле ходят в лес.

Пришлось еще немного повозиться, одевая девочек так, чтобы получилось и удобно, и красиво, и чтобы не покусал никто в лесу. Зоя Никитична открыла шкатулку с украшениями, и Ксюше достались длинные бусы из мелких серо-зеленых камушков, а Варе брошка в виде свернутого листа с круглой жемчужиной. Были у бабушки два шелковых платка – серый с журавлями и коричневый в зеленую полоску, – приспособила внучкам вместо косынок. Так и вышли втроем, нарядные, почти в пять часов вечера, под удивленными взглядами соседей.

Ни на пожарище, ни на дальний черничник в этот раз не повела их Зоя Никитична. Обошли западную опушку, поглядели на старый дуб, набрали мяты. Ксюше попалась семейка лисичек. Неторопливо прогулялись мимо высоких сосен, навестили родник, напились холодной лесной воды. Девчонки затеяли играть и носиться, а Зоя Никитична, не теряя их из виду, набрала немного черники и нарезала иван-чая. Под кустом бузины обнаружилась нора, в которой, кажется, кто-то шевелился. Варя два раза видела ящерицу и один раз очень большую лягушку, может быть, даже жабу. Наткнулись на старые угли посреди большой поляны, запалили маленький костерок, поджарили на прутиках черный хлеб.

Солнце уходило спать, и лес в его последних лучах был золотой и черный. Засобирались домой, девочки набегались и проголодались; и тут Варя обнаружила, что потеряла брошку. Съежилась, втянула голову в плечи, ожидая, что бабушка станет ругаться. А когда поняла, что не станет, все равно заплакала: было очень жалко красивой брошки.

– Смотри, Варя, – утешала ее бабушка, – мы ягод набрали, и грибов, и травы, сколько всего из леса несем. Надо иногда и в лес приносить что-то. Ты не жалей, лучше посмотри кругом. Может, найдешь что-нибудь взамен.

И сразу повезло: сделав шага три, Варя нашла огромный, невероятно огромный белый гриб. Зоя Никитична таких не находила ни разу, только пару раз видела в корзинах у других грибников.

– Вот видишь, – сказала она, – так всегда и бывает. Одно потеряла, другое нашла.

И порадовалась про себя, что так удачно подвернулся этот белый, и про себя же сладко засомневалась: неужели и правда – взамен брошки?

Вышли из леса в половине десятого; не там, где входили, а у излучины реки внизу деревни. Над водой и дальше, вдоль высокой травы и старых ив, стелился туман.

Зоя Никитична достала из сумки керосиновый фонарь, зажгла и торжественно вручила Ксюше. Сумерки мгновенно сгустились вокруг огня, туман стал белее и непрогляднее, в нем то вылетала из-под ног маленькая темная птица, то вставал навстречу грозный высокий татарник; и они втроем молча прошли с фонарем через этот огромный туман, поднялись в деревню и вернулись домой.

Так и ходили с тех пор – в любое время, ненадолго или на целый день, носили с собой просо для лесных птиц, набирали воду из родника в алюминиевые фляжки, сочиняли новые наряды и украшения – шкатулка Зои Никитичны оказалась безнадежно разорена; сушили лекарственные травы и грибы на веревке под потолком, а красивые листья и цветы в тяжелой старой книге по домоводству. Выпросили у Ларисы еще неделю, отчитавшись о достойно совершенных огородных работах, собранных ягодах и примерном послушании (то есть, наврав с три короба). Ходили в лес – играли в лес, – и Зоя Никитична играла серьезней и влюбленнее всех. То ли запоздало тосковала по никогда не рожденной девочке, выглядывая ее любимые черты в маленьких внучках, то ли сама в свои шестьдесят четыре еще была девочкой, восторженно следящей за бегущей ящерицей.

А когда попрощались до будущего лета – Варя высовывалась из окна автобуса и кричала: «Баба, ты нас жди!» – затосковала еще сильнее и совсем заигралась.

То жила как-то с осени до весны, а то всю осень, и зиму, и еще до конца мая ждала девочек изо всех сил и готовилась к их приезду. Все, что было отложено на черный день, истратила, чтобы сделали хорошую лестницу на второй этаж и поставили там две кровати: не все же внучкам ютиться на разложенном диване вдвоем. Перевезла из городской квартиры постельное белье, покрывала, пледы и даже посуду. Безжалостно избавилась от подбитых дачных чашек, купила глиняные суповые тарелки с глянцевыми папоротниками на дне, и блюдца, и кружки, и заварной чайник с еловой шишкой на крышке; и натянула под потолком новые бечевки для сушеных трав, и во всех окрестных магазинах для рукоделия скупила бусы и бисер зеленых, коричневых и серых лесных цветов, и завела в доме свечи, хотя всегда побаивалась открытого огня и возможного пожара.

Ксюша и Варя приехали.

Ксюша вытянулась еще выше и сильно похудела, Варя болела бесконечной ангиной, и ей больше нельзя было мороженого. Лариса оглядела преобразившийся дом, новую комнату девочек на втором этаже, махнула на все рукой и уехала в Крым, оставив внучек с бабушкой до конца лета.

Зоя Никитична вылечила Ксюше прыщи чистотелом и мятной водой, а Варе ангину травяными полосканиями, и снова ходили на речку, и за мороженым, и в лес. Девочки привезли с собой корзинки, и складные ножи, и длинные охотничьи спички, – тоже, стало быть, ждали лета. Варя так хорошо подросла, что почти не уставала больше; вскоре стали уходить в лес рано утром, взяв с собой хлеба, огурцов и соли, и возвращаться ближе к ночи. Купались там же, найдя на Донке песчаный спуск к воде; жарили грибы на костре, спали на сухом светлом мху. А вечером, дома, ждала горячая еда, и травяной чай, и жестяной таз с нагретой водой, и ромашковый настой, чтобы у Ксюши были красивые волосы, и терпкий напиток из прошлогодней сушеной калины, чтобы у Вари не болело горло; и подушки, набитые сеном и сушеной мятой, на которых так сладко спалось.

Тамарка Прохорова, дурища, как-то явилась вечером поболтать – и давай доказывать Зое Никитичне, что с невесткой надо быть строже, а то подбросила внучек, усвистела хвостом крутить, – все к тому идет, что девки ей не нужны, а ты сама подумай, у тебя возраст, давление, ты справишься ли?

И Варя с Ксюшей, как назло, играли в смородине и все слышали.

Зоя Никитична только и сказала в сердцах: «Вот же ведьма!» – как девочки метнулись на край поля за чертополохом, чтобы повесить его над дверью, и за свежей колодезной водой, чтобы вымыть после Тамарки Прохоровой крыльцо. Этого бабушка им никогда не рассказывала, да и сама не знала, – должно быть, вычитали где-то. Хотя Ксюша читала в основном старые журналы «Наука и жизнь» и детские детективы, а Варя «Веселые картинки» и справочник «Съедобные грибы Подмосковья».

Девочки росли красавицами. Зоя Никитична никогда не думала об этом, – родная кровь всегда милее и ближе, – а тут, под конец лета, начала приглядываться к ним и сравнивать с другими деревенскими детьми. Крепкие, загорелые, золотоволосые, – в лесу волосам никак не выгореть в жесткую деревенскую солому, – и глаза прозрачные, русалочьи, серые: у Ксюши в зелень, у Вари в голубизну.

Соседка Гусарова все прилаживалась, подбиралась пообщаться: то ли по душе ей были Зойкины внучки, то ли из обычного любопытства к чужой жизни. Напросилась как-то на чай, вошла в дом и ахнула. Вместо пожелтевшего старого тюля зеленые шторы в камышах. Вместо побитого чайника начищенный самовар. Легкий, летучий дух трав и грибов, россыпи коряг, шишек и речных камней.

– Зойка, да у тебя и чашки с папоротниками! И горшок, смотрю! И чайник! Хорошо как подобрала, а? Это ты специально? То-то, смотрю, из леса не вылезаешь с девками. Вас там лешие не покусали еще? Ты сама-то не ведьма случайно? Это я не чтобы обидеть… а вот что подумала-то. Зойк, а ты радикулит заговаривать не умеешь?

Зоя Никитична не умела. Но читала о рефлексотерапии в журнале то ли «Здоровье», то ли «Физкультура и спорт». Отвела соседку в смородину, где погуще, чтобы никто не видел, скомандовала приспустить юбку и приподнять кофту и от души отхлестала ее крапивой по пояснице. Гусарова ойкала, шипела и сдавленно матюгалась, а наутро ей полегчало.

Лето было, и еще лето, и еще одно, а потом Зоя Никитична перебралась в деревню насовсем. Ларисе и девочкам городская квартира была нужнее, а ей соседи помогли утеплить дом и наладить печь; Гусарова давно пустила слух, что соседка может заговорить болезнь, и к ней стали относиться с уважительным трепетом. Подумать только, совсем недавно собиралась помирать, – зимой, в квартире, одна. А теперь там, за столом, где раньше стояла швейная машинка, Варя делает уроки. И Ксюша читает книги под торшером, который Зоя Никитична не включала, наверное, никогда. И Лариса смотрит свои сериалы по телевизору, который на Зою Никитичну прежде навевал только тоску. Девочки ходят в парк кататься на лыжах и сделали на балконе кормушку для снегирей. А потом придет лето, и он снова приедут. И снова лето. И еще одно. И так будет всегда.

А потом пришло еще одно лето, и Варя приехала без старшей сестры. Ксюша вышла замуж, ждала ребенка, передавала привет. Варя явилась уже загорелой, с моря, и обстригла свои чудесные волосы, – почти под мальчика, как в детстве, – и пила какие-то таблетки от нервов, так тяжело ей дался диплом. Первым делом поволокла бабушку в лес за черникой, – Зое Никитичне оказалось не под силу за ней угнаться, сильно сдала за последний год, – так и просидела весь день на бревнышке, следя, как Варина золотая макушка выныривает из папоротников. И в другой раз вышло так же, и в третий; вот и лето прошло, и еще одно, и еще.

Лариса с возрастом успокоилась, стала проще и легче, поправилась, сменила близорукие очки на дальнозоркие. Она первой поняла, что Зое Никитичне становится трудно, и стала навещать ее чаще, помогать в огороде, привозить продукты. «Хорошая девочка эта Лара», – удовлетворенно думала Зоя Никитична.

– Жизнь-то прошла, – печально говорила хорошая девочка Лара, сидя на садовой скамейке и переплетая седую косу, – Ксюшка-то с Максом и Кирюшей совсем уехали. Кирюша русского не знает. Как я по ним скучаю, кто бы знал…

Варя на будущее лето явилась совсем расстроенная и нервная, – что-то не ладилось у нее с аспирантурой и с молодым человеком, выбралась всего на неделю, – все лежала в саду на раскладушке с ноутбуком, курила и ругалась с бабушкой по любому поводу. Может, – запоздало подумала Зоя Никитична, уже провожая внучку на автобус, – это не она такая нервная, а у меня характер испортился. Говорят, так бывает от возраста. Мне-то незаметно, а со стороны…»

– Иди уже, обнимемся, – примирительно сказала она Варе. – Мало ли, не увидимся больше.

– Ты чего, ба?

– Да ничего. А то стоим с тобой как чужие.

И Варя обняла ее так отчаянно и жарко, что Зое Никитичне стало совершенно ясно: да, больше не увидеться. И сама так думала в последнее время, и Варя вот почуяла… Жалко только, Ксюшу так не обнять. Прослезилась, конечно, и Варю расстроила. Они обе часто плакали в последнее время.

Жизнь не прошла еще, – но проходила мимо, мерцая своим драгоценным остатком, дразнясь напоследок солнцем и зеленью, и Зоя Никитична уже третий год не ходила в лес, боясь за сердце и ноги, и сама себе болезненно признавалась, что скучает по своему лесу еще сильнее, чем по внучкам. Что дом и сад становятся светлой и зеленой, но тюрьмой: она уже до магазина боялась дойти без помощи, а дальше только хуже. А ведь ей-то, выучившей на старости лет все лесные травы, умывавшейся в болотной воде, колдовавшей для Ксюши и Вари купальские огни и грибные поляны, нельзя умирать под крышей. Но так все и кончится, куда деваться…

Нет, подумала Зоя Никитична, не так.

Вытащила из-под дивана старый большой чемодан и достала свое лучшее платье. Еще весной показывала Ларе, говорила: это на меня наденьте. Платье было чудесное, впору даже молодой: из мятого китайского шелка, длинное в пол, в коричневых, и зеленых, и рыжих, и светлых пятнах, с алыми брызгами кое-где, похожими на ягоды. Варя привезла когда-то в подарок, с явным намеком на то, прошлое платье, истрепавшееся по ельникам и папоротникам и ушедшее на тряпки, а она только ахнула – и не решилась надеть, отложила себе напоследок.

Грех замыслила – подумала мимолетно, и тут же возразила себе: а платье такое в землю – не грех?

Только и делала весь вечер, что спорила сама с собой. То в ней плакала и жаловалась маленькая, почти сошедшая с ума старушка, которой вдруг втемяшилось, что внучкам нехорошо будет возвращаться в дом, где она умерла, хотя внучкам-то что, вон, Варя только неделю нашла за все лето повидаться с бабкой, а Ксюша навсегда уехала, ой, горюшко… То просыпалась другая, еще крепкая и веселая, которая надела свое лучшее платье, и серьги, и бусы, и узорную шаль, – и собралась в лес, ничего плохого не имея в виду. То ли обе Зои Никитичны наконец договорились между собой, то ли устали спорить, – она выпила таблетку капотена, отключила рубильником электричество, взяла фонарь, вышла, закрыла за собой дверь на оба замка и положила ключи под крыльцо, как было заведено у них с девочками.

С ума сошла, конечно. В самые сумерки добрела до леса, едва дыша. Со знакомой дороги свернула туда, где не ходила еще ни разу, – кругом дубовой рощи, за болото, за пожарище, по извилистой сырой тропе. На прошлой неделе еле доползла до магазина, а тут прошла уже в двадцать раз больше, и пока ничего. Ноги держат. Сердце кое-как работает. Надо просто идти и идти, и будь что будет.

Фонарь пах керосином и притягивал мохнатых мотыльков. Очень глупо, но захотелось есть и пить. А потом пришло в голову, что хватит, пора возвращаться домой. Крепкая бабка оказалась Зоя Никитична. Может, еще повоюет.

Справа внизу блеснуло, – то ли излучина Донки, то ли старица, – на берегу можно было напиться, умыться и отдохнуть. Зоя Никитична постояла немного над бегущей водой, посмотрела на отражение фонаря в темной зыби, приготовилась осторожно спускаться, и вдруг услышала внизу барахтанье и тонкий захлебывающийся всхлип.

Кто-то тонул в двух шагах от берега.

Ребенок, – поняла Зоя Никитична, поймав глазами маленькую руку, вцепившуюся в нависшие над водой ветки ивы. Рука тут же разжалась и исчезла.

Зоя Никитична уронила фонарь и кинулась вниз не глядя. Упала, съехала вниз по глинистому берегу, с разбегу влетела по пояс в ледяную воду, и тут в груди больно дернулось, обожгло и остановилось.

– Черта с два, – сказала она себе и дотянулась до тонувшей малявки.

Малявка, едва почуяв ее прикосновение, вцепилась всеми руками, ногами, кажется, даже зубами и затихла, перестала дергаться. Девочка, поняла Зоя Никитична. Запуталась волосами в растущем из воды ивняке, могла и правда утонуть, вода-то ледяная. Еле удалось распутать, надо же, длиннющие какие.

Освободив малявку, она подхватила ее и потащила на берег.

Девочка, правда. Лет семи-восьми, худющая, в длинной рваной майке до колен, лохматая, со смешным лягушечьим ртом. Зоя Никитична крепко вытерла ее одной половиной шали, закутала в другую. Все равно, подумала, простудится.

– Ты чья? – спросила она малявку.

Та крепко прижалась к ней, вздрагивая и ничего не отвечая.

– Ты откуда тут? Есть у тебя мама с папой? Где они?

Малявка вдруг подняла голову и клюнула ее в щеку холодным поцелуем, вывернулась из объятий и бросилась куда-то в заросли.

Зоя Никитична тяжело села на мокрую траву и сразу подумала, что нельзя было садиться: комары заедят. Но комары не кусались, только звенели вокруг. И холодно, кажется, не было. И ничего не болело. На тропинке, уходящей в заросли, едва различимо светились малявкины следы.

Нина Хеймец

Читающие в темноте

Куда уводят слова? Что в них, если закрыть глаза и сосредоточиться? Например, «человек». У меня – скрученный из проволоки каркас с бьющимся среди медных ребер сердцем, под ним – черный туман земли. У Джо – смеющаяся маска, из ее глаз вырывается белый огонь; маска отдаляется, уменьшается, становится одним из светящихся ночных окон. У Кати – вихрь ультрамаринового, его края разлетаются галактиками, астероидами, солнцами. Что такое «солнце»? Слова дробятся до бесконечности, за каждым – пространства, переходящие одно в другое. Должен быть способ встретиться, – решили мы, – а если такого способа нет, нужно всегда отдавать себе в этом отчет. Так родилось наше сообщество читающих.

* * *

Получил конверт от Джо. Выключил свет, изучал. Запах не распространяется, а улавливает и оставляет в себе все. Пойманное становится острым; короткое вытягивается, глухое делается звонким. Все объемное, но нельзя попасть внутрь: нет места, остаешься снаружи. Снаружи запаха, снаружи воздуха, снаружи дерева; потом сливаешься с ними и снова оказываешься вне их. Щелкнул выключателем. В конверте какие-то щепки; пахнут смолой. Привет, Джо.

* * *

Пишу Кате. Кварцевые бусины кладу в конверт. Гладкое сталкивается с гладким, звук ударяет звук, ударяет звук. Деревья, качаясь, касаются друг друга тенями. Сонар нащупывает корабль, ушедший в дно мачтами.

* * *

Письмо от Джо. Живое уходит сквозь воронку. В осоке на берегу сидит ящерица, считавшаяся вымершей. На глобусе-голограмме вспыхивают и гаснут огоньки. Что за каждым из них? Я сосредотачиваюсь, но пока не могу разглядеть.

/пустая ракушка садовой улитки/

* * *

Джо достает из конверта кусок серого картона. Это от Кати. Джо проводит по картону пальцами. Волокна ничего не сообщают, словно дерево стало стеклом; словно рыба стала льдом. Лед вытягивает явления из самих себя, заменяет их собой. Оттаявшие рыба, или дерево, или дом возвращаются не сразу (неважно, мертвые или живые). Прежняя рыба, прозрачная и невесомая, находится где-то рядом и вплывает в себя, заполняя оставленные льдом клетки. Пахнет пеплом и сыростью. Джо вдыхает запах и вспоминает давнюю поездку на вулкан. В туристическом автобусе работал кондиционер. В салоне демонстрировали фильм про лаву и ее исследователей: люди в огнеупорных костюмах приближались к жерлу огня и вонзали в него специальные датчики. Автобус карабкался по серпантину. Ввысь уходили стволы деревьев; гигантские папоротники ластились к стеклам. Наконец под колесами зашуршал гравий, автобус остановился на парковке. Все вышли. «Вулкан» – фонтан огня, вода огня, земля огня. Но вокруг, куда ни посмотри, была черная пустыня. Сожженные холмы перемежались черными долинами и уходили к горизонту. Над головами людей, закрыв собой все небо, нависло серое облако. Только в одной из сторон света – кажется, это был юг – между облаком и пустыней вытянулась ярко-синяя щель.

* * *

Синее неподвижное небо за полуоткрытой створкой деревянной ставни. Дует ветер, но небо не приходит в движение. Створка ставни покачивается на застывших петлях.

/Весточка от Кати: песок, оставленный ветром на подоконнике/

* * *

Мир заполняется знаками. Расщепленная ветка: резкий запах древесного сока, подрагивающие вертикальные линии – от земли до ее первого отражения. Свет фар в горах. Мокрое птичье перо, прилепившееся к стеклу. Шорох среди скрежета, стрекот среди шепота. Зернышки риса на асфальте. Письма могут быть без адреса, послания – без отправителя.

Мы разговариваем друг с другом.

Нина Хеймец

Батискаф

Мы варим варенье из инжира, когда сезон, а когда сезона нет, собираемся просто так. Сейчас – сезон, на рыночных прилавках пирамиды тускло-зеленых, словно заглотивших уличный свет плодов вытесняют красное, оранжевое и иссиня-черное остальных дней. Мейрав выходит к воротам. Солнечный диск касается горизонта – будто детские качели вверх ногами. Реувен выгружает из багажника пластиковые коробки с инжиром и относит их на террасу. Уже все в сборе, уже водружен на походную плитку синий эмалированный таз с кораблями и лунами – находка Эльдада на барахолке в старом Яффо. Дом Мейрав стоит на краю улицы, улица – на краю города, город – на краю пустыни. На ярко освещенной террасе человеческие фигуры – словно водолазы в батискафе. Все воды мира соединяются, передают друг другу усилие – от бесследно испарившейся капли росы в дюнах до нежданных ливней до гигантских водопадов до океанских течений, на тысячи километров перемещающих бесцветных рыб, – наваливаются на прошитые клепками стены, и не могут смять их, свести в точку, нераспознаваемую в водной толще. Так и темнота вокруг террасы – подступает, охватывает, но не заполняет собой куб освещенного воздуха. И свет в темноту не проникает – только подсвеченные крылья мотыльков сразу за перилами, и больше ничего. То ли дело – запах. Закипает в тазу варенье, Мейрав снимает с него пенку серебряной ложкой, запах просачивается сквозь темноту, струится в воздушных потоках, стелется в иссохших руслах. Звери ворочаются в тесных норах, поднимаются с песка серые бабочки, отрываются от скал птицы, хлопают крылья, на наших лицах – рябь от теней. Я отдвигаю стул, звук получается слишком громким. Мейрав оборачивается на него, варенье с ложки капает на пол. На каменных плитках тут же образуется муравьиная дорожка, тянется из песков.

/Дело, конечно, не только в варенье. Столько его никому из нас не нужно. Сьюзан пишет на банках «инжир», ставит дату аптекарским почерком и раздает их старухам, позвонившим по объявлениям, которые она расклеивает на бульваре Нордау и прилегающих к нему улицах. Старухи приносят банки домой, смотрят сквозь них на свет. Застывшие внутри инжирины кажутся им стеклянными./

Рано утром видно, сколько темноты пустыня вмещает в себя ночью. Мы выходим на рассвете, чтобы успеть вернуться, пока жара не стала невыносимой. Под холмами залегли синие тени, воздух еще не ровный, в нем есть течения и пустоты, задержавшись в которых на долю секунды, можно было бы ощутить, что весь воздух мира тоже соединен. Но со следующим вдохом – ты уже не там. Когда солнце поднимается к зениту, воздух уплотняется и отторгает живые тела.

Мы пересекаем очередное русло. Видимо, вода здесь подходит близко к земной поверхности, где-то под нашими ногами стоит море, живущее без света, как Маугли – без человеческой речи. В русле ручья – полусухая акация с плоской, будто стремящейся подхватить небо, кроной.

Ориентир – высохший колодец, закрытый бетонной плитой. В двадцати метрах к северу, за скалой – наш шкаф. В нем листы бумаги, фотографии, камни, карты, осколки металлические и стеклянные, ключи, а также некоторые другие предметы. Это была идея Сьюзан, когда однажды, после уроков, во втором, кажется, классе, они с Мейрав ушли гулять, сворачивали с одной улицы на другую, мимо белых домов с уже начавшими зажигаться длинными окнами, мимо гигантских фикусов, заслонявших кронами верхние этажи. В какой-то момент они поняли, что не знают, как им возвращаться. Они пошли дальше. Когда они оказались за городом, было уже темно. Мимо промчалась машина, в свете фар они увидели лежавшего на обочине шакала. Сьюзан и Мейрав надеялись, что при следующей вспышке света окажется, что он жив или – что его нет. Но он был, и ничего не менялось. Они похоронили его в дюнах, рядом с шоссе. Свет от машин здесь был гораздо менее ярким. Шакалье тело сливалось с бесцветной местностью. Они разгребли песок руками. Учебник арифметики тоже оказался очень кстати. Когда они снова вышли на шоссе, воздух взорвался синими всполохами. Рядом остановилась машина полиции.

…Тот случай не выходил у Сьюзан из головы. Они шли в темноте, и мертвое тело было в каждой вспышке света. Однажды она нарисовала шоссе и шакала на нем. Он лежал на обочине, и стоял на шоссе, и исчезал в дюнах. Точки-фары светились вдали, на небе были звезды – такие же точки, Сьюзан не была хорошей рисовальщицей. На балконе у Сьюзан стоял пустой железный шкаф. На дверцах сохранились надписи Top Secret полустертыми готическими буквами, а внутри было заброшенное осиное гнездо. Сьюзан и Мейрав положили рисунок на одну из полок. Первое время они заглядывали туда, проведать шакала. Они смотрели на гнездо с опаской: оставившие его когда-то осы могли там оказаться. Получалось, что и шакал мог оказаться, правда, они не могли знать, в каком из изображенных на рисунке состояний он бы был. Постепенно они перестали о нем вспоминать. Следующий рисунок был, когда они поссорились. Мейрав срывалась с горящей башни, скользила вдоль мертвого дна гигантским скатом, не была, входила к ним в палисадник. Потом приехала тетя Оделия, и Сьюзан нарисовала, как тетя Оделия уже уехала, и не приезжала, и пароход плыл в другую сторону, и вместо моря была суша, а вместо суши – взвесь и пыль. Правда, когда в соседнем доме был пожар, как-то сразу стало понятно, что ничего другого не нарисуешь, и Эльдад – он тогда уже тоже знал про шкаф – положил туда раскрашенный красной гуашью листок с приклеенной к нему головешкой (и, кстати, не факт, что она была именно оттуда). Потом Реувен ушел на войну. В железном шкафу сразу стало меньше места. Однажды Сьюзан сказала, что, по ее мнению, шкаф не должен находиться у нее дома, «а где – на улице?», и не на улице, и не в городе, и вообще не в чем – иначе получалось, что большее находится в меньшем, а к такому повороту никто не был готов. В пустыне – иначе, в ней все – точка, песчинка, независимо от объема, который оно занимает.

* * *

Мы стараемся не наведываться к нашему шкафу без лишней необходимости, не открывать, не ворошить, не тревожить. Но, бывает, что другого выхода нет. Мы никогда не застаем ту же картину, что оставили. Из пустыни наносит песок, сухие стебли, перья. Однажды в шкаф попал снаряд – на военных учениях произошла какая-то осечка. Шкаф, как ни странно, уцелел. Правда, покорежился, и в нем перестали закрываться дверцы. Часть страниц разлетелась, некоторые нам удалось собрать. Были страницы, которые мы ловили, буквально, на лету, открыв окно машины. Но если раньше содержимое шкафа было сложено в определенном порядке, то теперь этот порядок нарушился, пласты перемешались. Кто мчался по отвесной стене на мотоцикле, кто нырял к огромным черепахам, кто смотрел на бледный диск солнца в зените и знал, что воды хватит меньше, чем на сутки, кто видел далекие огни? Любой из нас. Кстати, примерно в это же время возникла и идея с вареньем. Если все перемешалось, почему бы не воспользоваться обстоятельствами и не добавить что-то хорошее туда, куда его уже не добавишь? Я сейчас вспоминаю, что это сказала Мейрав. Наверное, так и не забыла ту историю с шакалом. Мы оставляем в шкафу варенье из инжира, банку-другую. Варенье превращается в сахар, в кристаллы, муравьи уносят их в песок; песок поднимается ветром, возможно все.

Нина Хеймец

Возвращение Реувена Хацвани

Реувен Хацвани вернулся в начале июня. Я помню дни перед тем, как он появился: в каждом из них – жара и неизменно синее, сияющее небо. Кажется, что солнечный свет наполняет его изнутри, проступает из его пор словно сок из переспелой груши. Наша акация третья от начала бульвара. На бульваре недавно провели реконструкцию – заменили рассохшиеся деревянные лавки металлическими скамейками. Скамейки нового типа рассчитаны на одного – на тех, кто сам по себе – и при этом расставлены кругами, вернее не расставлены, а впаяны в асфальт, и их не сдвинешь. Мы рассаживаемся на этих скамейках; если каждый из нас вытянет руки в стороны, мы будем соприкасаться кончиками пальцев, как парашютисты. Мы говорим о последних новостях: растут цены на все; молодая женщина выпала из окна, не пострадав, но, когда ее на всякий случай привезли в больницу, она стала произносить все слова наоборот, и предложения строить наоборот, и менять местами вдох и выдох, и вроде бы ни царапинки, но никто не знает, что дальше; и к побережью движутся стаи медуз, беспрецедентное количество. В полдень, если стоять на берегу и смотреть вдаль, то создается впечатление, что у горизонта появляется еще один берег – бесцветный и поблескивающий. Но никакой это, разумеется, не берег, это солнце отсвечивает от медузьих тел; и скоро уже достроят подземный трамвай – по ночам слышно, как прокладывают туннель – под улицами что-то грохает, ухает, огромные машины вгрызаются зубьями в земную кору, на домах к утру проступают трещины.

Мы говорим и знаем, что скоро повиснет пауза – я буду пить кофе из картонного стаканчика, Янив развернет прохудившуюся на сгибах газету; Бекки заметит, что газеты для чтения на скамейке он все-таки меняет чаще, чем носки; Янив сделает вид, что не расслышал ее слова; Микки затянется сигаретой; Одед пожалуется на давление, и мы останемся с тем, что всегда перед нами, но мы до последнего стараемся туда не смотреть, не заглядываем, уходим тропинками подвернувшихся разговоров, разбрасываем конфетти происшествий, ткем чернильную завесу общих воспоминаний, шутим, держим сами себя взглядами, как вантовые мосты; но все это действует до поры до времени, а потом открывается пространство, такое прозрачное, что о его глубине невозможно составить представление. На одной его границе мы, на другой – Реувен. Там мы неподвижны, но, отведя, наконец, глаза – снова увидев сморщенные разлапистые акации, прохожих, смешного старика в бейсболке, разгоняющегося на облезлом самокате, девушку-очкарика с двенадцатью таксами на семи поводках, лучи солнца, проникающие сквозь переплетения листьев и веток и отбрасывающие блики на асфальте у нас под ногами – мы направляемся к Реувену, мы каждый раз это делаем. «А помните, как Реувен угнал пожарную машину, катался на ней по городу, включив сирену, а потом вернул ее на место, и выяснилось, что в пожарной части никто и не спохватился? А как мы получили от него открытки одновременно с Южного и Северного полюсов? А как он рекламировал подпольные курсы эскимосского? Помните?»

Реувен Хацвани исчез лет десять тому назад при невыясненных обстоятельствах. Никто из нас не знал, что случилось, да и случилось ли что-то – поначалу было неясно. Его исчезновение нарастало постепенно, копилось, точечно проявлялось – не был на дне рождения Янива, не пришел плавать под парусом вместе с Одедом, не встречался нам на бульварах, не звонил, не оказывался за соседним столиком в кафе, и в какой-то момент это были уже не отдельные точки, в которых – пустота, чернота с тонкими прожилками эфирных помех, а целое темное облако его отсутствия, вставшее над городом, над нами, надо всем.

Мы идем к Реувену, но дистанция между нами остается прежней. Вернее, оставалась – так было до определенного момента. Может быть, все случилось из-за меня: ведь именно я держал Реувена в курсе событий. Вот Реувен возвращается, и что же он видит? Его не было в мире, когда тот менялся, и теперь, чтобы войти в него, он должен разбить собой монолит, нарушить в нем слои, разорвать переплетения, и, оказавшись внутри, все равно быть отдельным, не совпадать прожилками с тем, что вокруг. Иногда я ловил себя на том, что рассказываю ему, что произошло за время его отсутствия – как если бы обстругивание дерева снять на пленку и потом прокрутить ее в обратном направлении: кончилась одна война и началась другая; на соседней улице построили небоскреб, и ветер с моря теперь ударяется об него и поворачивает обратно – там всегда сквозняк, а все, что приходит в голову, тут же из нее вылетает; в его доме, этажом выше, сгорела квартира, и там теперь новый сосед – довольно мрачного вида человек в кожаной одежде, с пирсингом в ушах и на верхней губе. Оказалось, что он – арфист в симфоническом оркестре, или где-то еще. Арфу свою он носит в черном чехле, под стать одежде, играет на ней по ночам, мешает всем спать, и дверь никому не открывает; Микки получил наследство, купил дом, посадил перед ним лимонное дерево, и теперь ходит с полной сумкой вечно-зеленых лимонов и всем их предлагает; внук Бекки научил ее кататься на мотоцикле, но недалеко; и все остальное, чего не было в прошлый раз, а в этот – уже есть. В такие моменты я чувствовал, что расстояние между всем нами и Реувеном сохраняется, но что-то все равно меняется – наклон головы, полуоборот в нашу сторону. Мы не встречаемся взглядами, но теперь их линии пересекаются где-то в этом пространстве, масштабы которого так и остаются для нас неясными.

«На прошлой неделе ходила по блошиному рынку, – говорит Бекки, – видела в одной лавке жилетку точно как у Реувена: вышитую павлинами, щеглами и фениксами. Не думала, что найдется еще одна такая».

…«Вчера на вокзале видел человека – со спины точь в точь Реувен. Еле нагнал его, а у него – темные очки в виде двух грампластинок, лица за ними не разглядеть. Наверное, не он. Конечно, не он. Но Реувену такие очки бы точно понравились».

«Говорят, встречают в городе Реувена. Наверное, все-таки кто-то похожий на него».

«Помнишь Боаза, водителя такси, голубятника? Он рассказал, что подвозил Реувена, и что тот какой-то сам не свой был. Молчал все время, и в окно смотрел так, будто он здесь впервые».

Реувен Хацвани выходит на бульвар, останавливается и оглядывается по сторонам. Он садится на свободную лавку. На таких же лавках рядом с ним сидят люди, их фигуры неподвижны, только ветер, налетевший с моря, треплет им волосы. Реувен чувствует, как воздух касается его лица.

Нина Хеймец

Происшествие с Шаулем Азулаем

Шауля Азулая собрали по кусочкам. В данном случае, это, к сожалению, не было гиперболой. Мы помнили тот страшный вечер, вначале – ничего особенного не предвещавший, скорее, наоборот, безмятежный. Есть, если оглядываться назад, такие ровные течения, мерные потоки, где легкий бриз, где все в равновесии – и именно они подносят тебя к точке обрушения. Вот Шауль Азулай и обрушился. Облокотился на перила – четвертый этаж новооткрывшейся парковки, полумрак, фосфор линий. Перила, как выяснилось позже, строители забыли прикрепить к бетону. И привет. Поток исчез, вместо него были вспышки: далеко внизу – тускло блестящий под лампами дневного света пол, на нем черный мультипликационный контур с согнутыми в коленках, словно в беге, ногами; серая дверь пожарной лестницы с окошкам-иллюминатором, от толчка ударяющаяся ручкой о кафель стены – пробежав два или три пролета, я слышу, как она захлопывается за нами; переливающийся красный полукруг вокруг головы Шауля, его волосы слиплись, лица я не помню. Красное переносится на стены и потолок мигалкой подъехавшей скорой. Воздух тоже красный. Потом – не стало и вспышек: кровать, на ней тело Шауля Азулая в трубках и отверстиях. Датчики отстукивают пульс и другие жизненные показатели. На другом конце коридора кто-то сдавленно плачет. В капельнице подрагивает капля прозрачной жидкости – никак не сорвется вниз. Шауль Азулай открывает глаза.

* * *

Свет сначала окутывает, потом – ослепляет, потом – отступает. Подрагивающий белесый диск опускается за горизонт, и тут же возникает над ним снова, но вокруг все равно сумерки – серая завеса, словно из миллиарда мечущихся мошек. В воздухе не успевают исчезать их тени, сетка ходов-вен. Тени оборачиваются своей изнанкой, плывут мерцающими точками, сигнальными ракетами гаснут. Усилие ведет насквозь, как в классиках, когда сверкающая на солнце шайба пересекает нужную черту вместо того, чтобы остановиться на ней, и оказывается в просторном квадрате.

* * *

Когда Шауль выписывался из больницы, все – врачи, медсестры, санитарки – вышли его провожать. Шауль шел по коридору к входной двери, за которой его ждала жизнь – как волна, которая приходит на опустевшую береговую полосу, и забирает с собой в море все, что там находилось. Это было чудо, с такими травмами не спасаются. А Шауль был жив. Вот он идет, вот он улыбается, немного натянуто, потому что сил пока что мало, но теперь-то они будут прибывать. «Ты жив», – это было первое, что он услышал, открыв глаза. И с тех пор это слово звучало вокруг него как эхо – жив, жив, жив. После, когда я встречал Шауля, «жив» всплывало у меня в голове раньше его имени.

* * *

В тот день я увидел Шауля в городе. Я стоял на проспекте Намира и ждал, пока сигнал светофора на пешеходном переходе сменится на зеленый. Был один из последних дней лета, когда в повисшем над улицами рыжеватом мареве вдруг ощущаются неровные нити прохлады. Я не знаю, когда Шауль вышел на дорогу. Мотоциклист объехал его на полной скорости, едва не врезавшись в белый микроавтобус. Водители сигналили Шаулю, но он, казалось, не замечал того, что происходило вокруг. Шел быстро и ровно.

В следующий раз мы увидели Шауля в новостях. Недалеко от его дома произошла перестрелка – два дилера не поделили клиентов. По телевизору показали съемку камеры наблюдения, укрепленной в нескольких метрах от места происшествия. Изображение было зернистым, мелкие движения скрадывались, и поэтому казалось, что почти все застыло – ветки на ветру, плывшее над улицей облако, все это остановилось. Двигались лишь человеческие фигурки и цифры хронометража внизу экрана. Двое стреляли друг в друга, один из стрелявших находился так близко к видеокамере, что в момент, когда он нажал на курок, изображение дернулось и на долю секунды исчезло – картинка стала ослепительно белой. Потом все вернулось, но стрельба продолжалась. Застигнутые врасплох прохожие прижимались к фасадам зданий, кто-то лежал на земле, закрыв руками голову. И тогда на перекрестке появилась знакомая фигура. Кажется, мы уже что-то предчувствовали, о чем-то догадывались, потому что узнали Шауля Азулая за доли секунды до того, как подрагивающие линии и тени сложились в контур – идущего человека. Его движения были одновременно стремительны и безмятежны. От неожиданности стрелявшие опустили пистолеты, но затем перестрелка возобновилась. Шауль уходил по улице. Я смотрел на его спину, пока она не слилась с рябью экрана, не растворилась в ней, не распалась на серые пульсировавшие точки.

Тогда мне показалось, что я понимаю, что происходит. Тот поток, который принес Шауля к катастрофе, к точке обрушения на бетон, сам не срывался в эту воронку. Он возобновлялся прямо за ней, и Шаулю каким-то невероятным образом удалось снова в нем оказаться. Поток мчал его, и на это раз Шауль уже знал, чувствовал его упругость, понимал силу ветра, который толкал в спину, но с ног не сбивал и вообще, похоже, не менял своей скорости.

Шауля видели купавшимся в зимнем море. Для февраля было не так уж холодно, но волны в тот день были особенно высокими, нависали над берегом, обрушивались на него с таким звуком, как если бы на садовом дереве одновременно шелестела бы тысяча серых птиц, а затем – выплескивались на набережную. В одной из таких волн на берег выплыл Шауль Азулай. Как ни в чем не бывало он надел сухую одежду, оставленную на скамейке аккуратной стопкой, – пока Шауль к ней ни притронулся, никто ее и не замечал – и, насвистывая, скрылся в одном из уводящих от моря проулков.

Я беспокоился за Шауля и однажды решился сказать ему, что понимаю про поток, который несет его прочь от воронки. С другой стороны, есть еще и удача, статистика, а он уже однажды остался жив вопреки всем шансам. Мы сидели в одной из забегаловок недалеко от промзоны, где тогда работал Шауль. День был жарким. На вылинявшей желтой футболке Шауля расползлись пятна пота. На столике перед нами стояли стеклянные стаканы с черным кофе. Кажется, это был первый хамсин той весной. Столешница была затянута песчаной пылью. Шауль время от времени проводил по ней ладонью, обнажая потемневший от времени и осадков пластик, но спустя несколько минут прореха затягивалась. Он молчал, а потом сказал мне: «Все так и есть, но наоборот – я умер. Только, – говорит, – я еще не знаю, что со всем этим делать». У меня перехватило горло. Получалось, что мы все это время принимали желаемое за действительное. Падение с высоты не прошло для Шауля даром, и теперь вот – безумие, расстройство тончайших механизмов восприятия; даже, казалось бы, не утрата связи с действительностью, а лишь изменение знака этой связи с плюса на минус. И ты уже совершенно один, тень.

– Открыл глаза, но уверенности не было, – продолжал Шауль, – как определить умер ты или нет. Как знать наверняка? – он пожал плечами, – Но что-то определенно изменилось – соединение линий; взаимоотражение поверхностей; то, как все выглядит. Словно все ровно освещено, молочно-матовый такой свет, а его источника нигде не видно, как головой ни крути.

Зрительный нерв пострадал, – подумал я.

– А потом я вдруг понял, в чем дело. И один из побочных эффектов – неуязвимость. Что еще со мной может случиться, сам посуди.

Поначалу я пытался переубедить его, но попробуй, докажи кому-нибудь, что он не умер. Как это нередко бывает с сумасшедшими, Шауль тут же находил неоспоримые контраргументы для любых моих доводов. Получалось, что неуязвимость оставалась единственной ниточкой, которая все-таки связывала его с нашим миром. За ней тоже проходил поток. А кто стоял под парусом; кто балансировал на гребне волны; куда уводили скрытые под течением пропасти, к какому источнику света тянулись водоросли – все это оказывалось не так уж важно. И я понял, что Шауль ни в коем случае не должен узнать о том, что остался жив.

Имя Шауля продолжало мелькать в новостях. Вот он в центральной Африке, в пораженной чумой деревне. Радиус отчуждения – тридцать километров. Военные патрули по периметру. Умирающие тянут к нему шеи, распахивают рты, и Шауль Азулай закапывает в каждый из них исцеляющее лекарство, маслянистые янтарные капли. Вот он, не суетясь, заходит в охваченный пожаром дом и выводит оттуда целую семью: мать, дочь и задохнувшуюся одноглазую бабушку. Он даже не накинул на себя защитное одеяло. Каким-то образом ему и это сходит с рук. Вот он по поддельному паспорту едет в Дубай и, обманув бдительность охраны, забирается на шпиль Бурдж-Халифы. Любого другого разорвал бы в клочья постоянно бушующий на такой высоте ветер, но на Азулае – специальный костюм из особо-прочной синтетики, тайная разработка NASA. Никто не знает, куда ему пришлось проникнуть, и кем прикинуться, чтобы ее раздобыть. Шауль вытягивает руки в стороны, – под мышками у него – перепонки. Он летит вниз, стремительно набирая скорость, с каждой секундой все больше превращаясь в смертоносный снаряд, пока воздушное течение не подхватывает его и, крутанув как щепку, несет дальше, к кромке пустыни. Из пузырчатой ткани выстреливают тысячи сияющих парашютиков, и Шауль Азулай плавно опускается на крышу одного из приземистых каменных строений. Вот он, натренировав мышцы по специальной программе, впивается в трещины отвесной скалы подушечками пальцев и висит на ней гигантским черным пауком – еле заметной точкой, неразличимой в навалившейся на нее сверху темноте – если смотреть из ущелья.

Однажды я подумал, что, наверное, ошибался: подвергая себя опасности, Шауль Азулай искал возможность вернуться к нам, в мир живых. Ведь у воронки – две точки выхода и, соответственно, возможны два направления движения. Так он, во всяком случае, мог рассуждать. Поэтому я почти не расстроился, когда до меня дошли известия о его смерти – нелепой, от несчастного случая, которого вполне можно было избежать. Пропасть увела Шауля, воздух подхватил его, стопами были ему звезды, глазами – долины.

Нина Хеймец

Служба изъятия деталей

– Ничего не забыли?

Дина сражается с замком чемодана. Встала на чемодан коленом. Правый замок щелкнул, а левый так и не закрылся. Встала двумя коленями. В глубине чемодана что-то хрустнуло, но левый замок все же застегнулся, правда щелчок был слабый – кто знает? Дина отходит от чемодана, но потом возвращается к нему, открывает левый замок и пытается зарыть его снова – «как следует». Для этого она встает обоими коленями на его левую половину и наклоняется в сторону. «Как мотоциклетный гонщик на повороте» – думает Базиль, войдя в комнату. Он несет чемодан к выходу; по дороге, свободной рукой, подхватывает две нейлоновые сумки. На одной из них желтая полустершаяся утка, подмигивая, открывает зонтик с рыбками. Дина обходит пустые комнаты, проверят, плотно ли закрыты окна. Базиль заводит машину. Отъехав от города, они сворачивают на проселочную дорогу, машина подскакивает на колдобинах. Дина замечает, как буквально из-под колес в сторону метнулся небольшой бесцветный зверь. Потом они останавливаются, выходят из машины. За их спинами – зарево над городом. Перед ними, в отдалении – тлеет костер. Дина спотыкается на каменистой тропинке, но восстанавливает равновесие. Базиль раздувает огонь куском картонной коробки. Он приносит из машины чемоданы и сумки и, размахнувшись, кидает их в костер, один за другим. Дина и Базиль едут по шоссе. Оно не освещено, в свете фар вспыхивают указатели-отражатели. Базиль нажимает на акселератор.

– Стоп, – говорит Иссахар. Он щелкает кнопкой проектора, и на экране замирает кадр: крупным планом раздвижной гаечный ключ, – клиент (снова щелкает кнопка, на экране появляется фотография улыбающегося Базиля) одолжил этот ключ соседу, Давиду Нагари, за день, буквально, до того самого авиарейса – отказ шасси, жесткая посадка, двое погибших (фотография спасательных машин, окруживших самолет. На заднем плане что-то тушат пожарники. Щелчок. Фотография Дины и Базиля, внимательно смотрящих в объектив). Казалось бы, полезная вещь – пользуйся ей и будь доволен. Или – положи ее в шкаф с инструментами, и пусть себе там забывается. Так нет ведь. Этот Давид теперь хранит гаечный ключ в ящике своего письменного стола, то и дело открывает этот ящик, берет ключ в руки, закрывает глаза. В эту секунду под веками у него становится пусто, в пустоте ничего нет, но есть движение, скорость, которую можно чувствовать, но нельзя определить. Он вздрагивает, открывает глаза. Потом снова их закрывает и вспоминает Базиля – вот он машет ему со своей веранды; вот идет вечером навстречу – на улице пахнет влажной от росы пылью; вот он протягивает ему этот вот ключ. Давид вздыхает, возвращает ключ в письменный стол.

– Вот, что происходит, когда дело пущено на самотек, – говорит Иссахар, – когда, простите, по-дилетантски оставляют позади детали. Это якорь, – восклицает он, указывая на экран. От якоря никуда не денешься, так и будешь к нему возвращаться, пока о тебе, наконец, не перестанут вспоминать, и тут уж – как повезет. Некоторым даже перерождаться приходилось; только – что это за жизнь, – теперь уже вздыхает сам Иссахар.

Изображение на экране сменяется белым квадратом. Пустая бобина продолжает со стрекотом крутиться. Этот звук каждый раз напоминает мне заводную мышь – почему-то синего цвета, в которую мы играли с приятелем во втором классе. Мы запускали ее под сметенными в кучу опавшими листьями и слушали, как она жужжит и шуршит где-то там, внутри. Мы загадывали, с какой стороны она выберется наружу, и поджидали ее там. Нам удавлюсь угадать примерно в половине случаев. Иногда мышь не выбиралась наружу, а застревала под листьями. Нам приходилось разбрасывать их, чтобы ее найти. Однажды мы, разворошив таким образом листья, нашли рядом с мышью древнюю медную монету. Потом приятель куда-то делся. Наверное, переехал, я уже не помню. Меня беспокоит, не является ли заводная мышь деталью. С тех пор, как меня приняли на эту работу, все больше предметов кажутся мне деталями, и я вынужден сосредотачиваться, перебирая и тщательно проверяя в своей памяти всех, кого я могу вспомнить, глядя на них. Я поделился этой проблемой с Зоаром – опытным коллегой, из наименее заносчивых – он лишь похлопал меня по плечу, сказал: «Welcome to the club, man», – и достал из своего шкафчика фляжку с виски и две пузатые рюмки.

* * *

Мы отправляемся на задание. Я замечаю, как, проходя мимо зеркала, Миа чуть замедляет шаг, рассматривая свое отражение. Ей очень идет наша форма – черный двубортный плащ с застегивающимся поясом, черная широкополая шляпа, надвинутая на брови. Если отвернуть лацкан – это делают быстрым движением, тут же возвращая лацкан ан место – становится виден блестящий эмалевый значок с аббревиатурой «С.И.Д.» – Служба Изъятия Деталей. Это – мы.

* * *

…Джек выходит из лифта на парковку, весь увешанный пакетами с покупками. Утро пятницы, в молл съехался, кажется, весь город. Он с трудом нашел место, а сейчас еще и вынужден искать машину – забыл, где припарковался. С Джеком в последнее время это все чаще бывает, с тех пор, как он пересел в джип Стивена. Вспоминает, чья это была машина, и словно проваливается куда-то, только Стивен перед глазами, до болезни и во время. Он даже ловит себя на том, что сердится на Стивена за это его завещание. Подумывал продать джип, но как-то неловко все же. Ага, кажется, нашел. Справа должна быть пожарная лестница с гнутой ступенькой – ее-то он как раз запомнил. Лестница на месте, а вот машины – нет. Джек замирает, не может поверить своим глазам. Он роняет пакеты и бежит к будке охраны. Дежурный смотрит на мониторы и пьет растворимый кофе из картонного стаканчика. Пятнадцатью минутами позже, просматривая вместе с начальником смены запись камеры наблюдения, Джек видит себя в центре пустого прямоугольника, со всех сторон окруженного машинами и неожиданно испытывает облегчение.

…Али провожает последних покупателей и закрывает мешки с пряностями. Сначала чабрец, потом – бадьян, затем – заатар, корицу и куркуму. Он замечает, что в лавке что-то изменилось. Точно. Дедушкин портрет – был, а теперь его нет. Висел под потолком, напротив входа в лавку, а теперь вместо него – темное пятно на выцветшей от времени стене. Недоумевая, кому мог понадобиться дедушка, Али выскакивает из лавки на улицу. Почти все магазины уже закрылись. Улица пуста, никого подозрительного нет. Пожимая плечами, Али возвращается внутрь. Дедушку он почти и не помнит, за исключением одного случая: Али совсем маленький, они с отцом идут дедушке навстречу. Дедушка несет на голове огромный мешок с паприкой. Что-то происходит – то ли хулиганы, то ли – мешок бракованный, но бумага лопается, и дедушка оказывается в эпицентре папричного облака. Он начинает чихать, из его рта и ноздрей выбиваются струи красного воздуха. «Мой дедушка – дракон», – понимает Али. Уже трудно сказать, сколько прошло лет, скоро у него самого будут внуки, но до сих пор, закрывая вечером мешок с паприкой и открывая его утром, Али вспоминает ту историю. Али снова смотрит на темное пятно на стене. Он запирает лавку и идет домой.

…Элизабет лихорадочно ощупывает карманы куртки. Не показалось: кварцевой бусины нет. Это был подарок Джекки, и она всегда носит эту бусину с собой. Она чувствует, как в груди становится еще более пусто и тяжело, чем раньше. Дома Элизабет раздевается, аккуратно складывает на стуле одежду и ложится на кровать. Она не спит, в комнате постепенно темнеет, но Элизабет не включает свет. Через несколько дней она замечает, что, закрывая глаза, не видит Джекки, как раньше. Там, куда устремлен ее взгляд, есть чернота, но Джекки там нет. Элизабет по-прежнему больно, но боль – другая. Тень боли, а не сама боль. Болит сильно.

* * *

…Давид Нагари просыпается от звонка в дверь. Часы показывают половину пятого утра. Еще не начало светать. Продолжают звонить. Давид Нагари встает, скрючив ступни – пол холодный, идет к двери и спрашивает, кто там. «Дяденька, дайте попить!», – голос детский, но то ли осипший, то ли – прокуренный. «И в скорую надо позвонить, и пожарникам», – добавляет другой голос – тоже еще мальчишеский, но с оттенком будущего баса. «Ну, я вам покажу!» – кричит Давид Нагари. Он распахивает дверь, но детей за ней нет. Есть – вспышка, ослепительный вихрь. Нестерпимо яркий свет заполняет комнату, за ним идет черный дым с красными искрами. В дыму мелькают какие-то скафандры, локаторы, шлемы, кольчуги, скалятся чешуйчатые морды.

…Давид Нагари приходит в себя на берегу моря. Смеркается, солнце опускается за горизонт. Небо становится багряно-розовым, Давида Нагари тошнит. Он поднимается на безлюдную набережную. Вдалеке он видит освещенный оранжевый киоск «Гослото». Давид Нагари ковыляет к нему. В его кармане оказываются несколько купюр. Он покупает лотерейный билет, садится на лавку рядом с киоском и пытается задремать. Ему зябко. От его рубашки пахнет костром. На следующий день выясняется, что Давид Нагари выиграл в лотерею целое состояние. Он покупает себе новую одежду, рубиновые запонки и отправляется в кругосветное путешествие на семи-мачтовом паруснике. Давид Нагари больше никогда не возвращается в свой город. Он и не вспоминает о нем, разве что о соседях, супружеской чете, разбившейся на самолете, но и их лица постепенно теряют объем и цвет, становятся как кадры фильма, если его показывать в кинотеатре при включенном свете.

* * *

Базиль и Дина набирают скорость. Вспышки светоотражателей дробятся на короткие острые лучи, проникают в кабину, заполняют ее. Лицо Базиля – сетка из пульсирующих лучей и темноты внутри. Дина знает, что и ее лицо стало таким. Базиль отпускает педаль акселератора – она больше не нужна. Перед ними – нет горизонта, в каждой точке – жизнь и смерть, они летят сквозь пространство миллионами мерцающих стрел, они и есть – пространство.

Нина Хеймец

К теории некоторых изменений

– Что мы имеем, – Иван Наумович дернул за тесемки; они, вместо того, чтобы развязаться, затянулись гладким узлом. Иван Наумович пытался подцепить его, нащупать в нем слабую точку. Папка выскользнула из рук, спикировала на пол. От удара одна из тесемок оторвалась от картонного клапана, папка распахнулась, обнажив содержимое: мертвеца в майке и пижамных штанах в мелкий серый ромбик. Мертвец лежал на асфальте, подложив под щеку левую руку. В отдалении был различим отштукатуренный фасад дома, шахта подвального этажа, забранная чугунной решеткой, и – в левом углу снимка – палисадник с вторгшейся сбоку в кадр всклокоченной сухой веткой и стена с тем самым прямоугольным пятном, из-за которого, собственно, на место происшествия и был отправлен патруль. Приехав, патруль обнаружил, что происшествий – два.

– Как минимум два, – тихо говорил Иван Наумович. Шеф морщился и делал вид, что ничего не слышал, что не было никаких слов Ивана Наумовича – ни звука, ни волны, ни движения.

– Вызов поступил в два часа пятнадцать минут ночи. Сообщалось о краже антикварного предмета. Предметом было зеркало в покрытой светлым лаком деревянной раме с плексигласовыми инкрустациями в виде пароходов, паровозов и воздушных шаров. Владелец предмета – сонный пожилой мужчина – зачем-то вывесил его в том самом палисаднике. «Чтобы было у входа в дом что-нибудь красивое», – как он объяснил следствию. Амальгамное покрытие в нескольких местах отслоилось и осыпалось, образовав серые пятна, – Иван Наумович шелестел пергаментными страницами протокола, на которых, с обратной стороны, проступала чернильными разводами подпись потерпевшего, – Более того, нижняя половина зеркала искажала изображение. Потерпевший был уверен, что в таком состоянии оно никому не понадобится. И вот, только пятно на стене и осталось, – ухмыльнулся Иван Наумович.

– Переходите к главному. Что нам известно о погибшем?

– Тело было обнаружено выехавшим по вызову о краже зеркала патрулем. Незадолго до происшествия погибший ел варенье из абрикосов. Признаков насильственной смерти не выявлено. Документов, удостоверяющих личность, на месте преступления – если преступление было – не оказалось. Опрос соседей ничего не дал: никто ничего не слышал, с погибшим не знаком, в последние дни ничего подозрительного на улице не замечал.

«Не замечал, – повторял про себя Иван Наумович, – но должна же быть зацепка, подсказка». Он разглядывал фотографию в увеличительное стекло – мелкие детали заглатывали пространство, перерождали его в себя: трещина на асфальте, ногти погибшего, перья облаков на крупинчатом небе, обороненная кем-то медная монета, фрагмент пустого гнезда на сухой ветке. «Почему заброшенные гнезда выглядят иссохшими, – думал Иван Наумович, задерживая стекло над переплетением серых прутьев – будто живое гнездо поливают, и в нем проклевываются птицы». «Должна же быть подсказка, зацепка», – он всматривался в тусклые окна, стараясь не нарушить ни одной линии, обводил ногтем распростертое на тротуаре тело.

«Здесь что-то не так, – говорил он, вглядываясь в прямоугольник сохранившегося цвета на стене за палисадником, – и этому должно быть объяснение». Иван Наумович оборачивался, смотрел на уходящую к горизонту улицу – контуры балконов, квадраты автобусов, ребристые силуэты светофоров, сгустившееся, растворявшее линии марево там, где лента дороги поднималась на гребнях холмов. Иван Наумович замечал перламутровое крыло небольшой птицы на проезжей части, рядом с тротуаром; терялся в толпе любопытных у машины скорой помощи; следовал ступенчатыми линиям высоковольтных проводов; видел расползшуюся спину хромой старухи, через неравное количество шагов останавливающейся, чтобы восстановить дыхание. На него вылетал велосипедист, сложившийся над рулем огромным беззвучным насекомым. Взгляд велосипедиста, устремленный в точку света где-то далеко впереди, был как натянутая струна, вибрировавшая в унисон с фасадами домов, корой деревьев, сгустившейся кровью в капиллярах. «Что-то должно здесь быть», – повторял Иван Наумович, и тревога поднималась в нем, проходила сквозь сердце черным дымом, окутывала ветром от движений тысячи крыльев, таких быстрых, что никому и не уследить – только идти, пусть ветер ведет тебя.

Неизвестного похоронили на кладбище неизвестных. Потерпевший повесил новое зеркало вместо прежнего. Иван Наумович заглядывал в него. Все было на своих местах, даже старуха-сердечница удалялась вглубь перспективы с той же неравномерностью. Иван Наумович вспомнил одну свою давнюю поездку. Они оказались на развалинах древнего города. Им говорили, что круглой площади, на которой они стояли, не должно было быть: все остальные улицы пересекались под прямыми углами. Но именно в той точке прямой угол был невозможен из-за особенностей ландшафта. Поэтому и там построили круглую площадь: находясь на ней, почти невозможно было заметить отклонение от плана. Получалось, что Иван Наумович стоял в центре оптической уловки. То, что она скрывала, давно разрушилось и скрылось под землей. Пахло нагретыми камнями, хотелось пить. С железнодорожного вокзала невдалеке доносились объявления о прибывающих поездах. Над развалинами следовала стая диких уток – точно на север. Он вспомнил ощущение: одновременное несоответствие всех элементов друг другу и – единственно возможная их гармония. Из окна автобуса еще долго были видны мощные колонны круглой площади, когда-то подпиравшие галерею. – Зеркало, шеф – говорил Иван Наумович, – На улице, ведущей к месту происшествия, есть сбой в ритме, незаметное глазу искажение линий. Потерпевший укрепляет напротив кривое зеркало – по наитию, природу которого следствию пока не удалось установить. Отражаясь в кривом зеркале, пространство выправляется – недоразумение, изменившее судьбу многих, кто об этом и не подозревает. Зеркало исчезает, и вот: крыло без птицы, человек без предыстории, и это только то, что нельзя было не заметить. «Сколько же таких зеркал вокруг нас, – говорил Иван Наумович, – сколько поверхностей, сфер, осколков, спасительных случайных сочетаний». Шеф угощал его коньяком из блестящей фляжки.

* * *

В палисаднике на месте происшествия Иван Наумович отражается в зеркале. Он рассматривает орнамент на раме – танцующие журавли и взлетающие самолеты. За его спиной улица уводит к горизонту. Иван Наумович разворачивается и делает шаг. Он догадался о смещении линий, он может ловить этот неровный ритм, двигаться ему в такт, спотыкаться, замечать, что правая половина тела медленнее левой, скользить вдоль фасадов, улыбаться никуда не смотря, идти на дым, видеть лица – тени в углублениях, волна от тени к тени, внутри тени – ледяное поле, сияют звезды, у обочины ощетинились замерзшие ветки низкорослого растения, глаза выбежавшей навстречу собаки отражают свет, где-то замедляет ход электричка – оборачиваться и смотреть в спины прохожих, распадаться в кронах деревьев, рассыпаться в солнечных бликах, появляться снова, отражаться в стеклах, идти внутри ветра. Иван Наумович замечает на стене дома маленький прямоугольник. Подойдя ближе, он видит выцветшее лицо неизвестного. Иван Наумович читает объявление – ушел, имя и фамилия, обращаться по адресу. Солнечный диск касается горизонта, ветер не утихает, он никогда не утихает.

Ирина Абрамидзе

Царица

– Шмулик! – кричит Роза Самуиловна из окна. – Шмулик!

Седой Шмулик в линялой майке сидит на старой колоде под плетьми винограда и играет с соседом в шахматы.

– Ну чего тебе, Роза? – кричит Шмулик недовольно. Между указательным и большим пальцами у него зажат слон.

– Где у нас таблетки от живота, Шмулик? – кричит Роза Самуиловна. – Я, кажется, что-то не то съела.

– В левого шкафчика правом ящичке снизу, в том, что на кухне сбоку от плиты. – кричит Шмулик, не отрывая взгляда от доски. – Синенькие такие. Нашла?

Роза Самуиловна нарочно громко гремит дверцами, чтобы во дворе было слышно, что она ищет, ищет.

– Нашла! – кричит Роза Самуиловна наконец. – Спасибо, Шмулик!

Живот у Розы Самуиловны не болит, живот ведет себя смирно. А вот глаза болят всякий раз, как случится поглядеть в зеркало. Роза Самуиловна идет слегка вразвалочку к старому трюмо, шаркает по щербатому паркету плюшевыми тапочками. К зеркалу подходит, заранее зажмурившись. Небольно бьется обо что-то мягкое, наверное, о стул. Наступает на чью-то обувь, наверное, Шмулика. Снова бьется обо что-то твердое, больно, наверное, о край трюмо. Ощупывает пухлыми короткими пальчиками скользкий и холодный край зеркала с левой стороны и с правой, находит шершавые облупленные зажимы. Отступает немного назад и распрямляет спину, втягивает живот.

Внутри собственной головы Роза Самуиловна выглядит молоденькой девочкой лет тридцати с выпирающими ключицами и неловко торчащей косточкой за левым плечом. Роза Самуиловна маленькая и легкая, только в шкафу висит чья-то чужая одежда. Где ее лиственные платья для лета, куда все делось? Роза Самуиловна открывает глаза. Никакой косточки на ее покатом округлом плече не видно.

Роза Самуиловна идет на кухню, набирает холодной воды в стакан и заглатывает синенькую таблетку. В глубине квартиры раскатисто дребезжит телефон. Роза Самуиловна бежит, бежит к нему, хватает веселую ярко-розовую трубку и кричит туда: «Да!»

Из трубки говорят: «Бу. Бу-бу-бу», а Роза Самуиловна молчит и накручивает на палец витой провод.

Крутит и крутит, пока провод не заканчивается, а палец не становится лиловым. Тогда Роза Самуиловна возвращается на кухню и кричит:

– Шмулик, они снова не приедут! Они не приедут, Шмулик! Где у нас таблетки от сердца?

– В тумбочке, той, на которой графин, от кровати справа в среднем ящичке, такие желтенькие, – кричит Шмулик и поднимает обеспокоенное лицо к окну.

– Роза, тебе там плохо? Мне подняться к тебе, Роза?

– Да сиди уже, – кричит Роза Самуиловна.

Сосед ставит Шмулику шах и мат. Роза Самуиловна идет в спальню и ложится на аккуратно застеленную кровать. Желтенькое покрывало с кистями сминается под ее тяжелым телом. Сердце у Розы Самуиловны не болит, сердце ведет себя смирно. Роза Самуиловна не знает даже, как это бывает – когда болит сердце. Но оно делает маленькое тело Розы Самуиловны тяжелым и это так нехорошо с его стороны. Роза Самуиловна переворачивается на бок и вытягивает из тумбочки средний ящик, из ящика вынимает желтенькие таблетки и запивает одну водой из графина.

– Роза! – слышится со двора приглушенный голос Шмулика. – Роза, ты нашла таблетки?

– Да! – кричит Роза Самуиловна из спальни и откидывается на спину. На месте сердца распускается приятная прохлада, Роза Самуиловна лениво чертит прохладным легким пальцем круги и петли на животе и путается, путается в петлях вьюнка, пачкает пальцы пыльцой и слушает запах меда. Да ну их к черту, думает Роза Самуиловна и улыбается. Глаза бы мои не смотрели на них, а уши не слышали вранья. Даже и думать о них не стану больше. Вообще не стану думать! И тут же вопреки самой себе думает, что Шмулик, вероятно, не расслышал ее там.

– Роза! – встревоженно кричит Шмулик со двора и Роза Самуиловна понимает, что права.

Роза Самуиловна поднимается с кровати, плывет на кухню и всем, что от нее осталось, высовывается в окно.

– Ну, Шмулик, ну чего ты так орешь, – весело говорит она.

– Ты нашла таблетки?

– Нашла, я все нашла! Не переживай. А вот где у нас еще лежат таблетки от головы, ты помнишь?

– На кухне в ящичке стола, такие красненькие, – кричит Шмулик автоматически и обеспокоенно моргает. – Слушай, Роза, я поднимаюсь к тебе! Ты слышишь? Что там с тобой происходит? Ничего не пей! Я поднимаюсь!

Роза Самуиловна спешно подлетает к столу, выдвигает ящик, пачкая старую белую краску желтоватыми травяными пальцами. Шмулик поднимается по лестнице, когтями оставляя неглубокие борозды в старой древесине, и лестница за ним прорастает травами. Старая колода во дворе нервно потеет смолой. Роза Самуиловна запивает красненькую таблетку остатками воды в стакане. Гремит незапертая дверь, Шмулик заходит в квартиру.

– Роза? Что с тобой происходит? Роза! Стой, дерзкая! Иль я тебе не муж?

Улыбка Розы Самуиловны несколько секунд висит в воздухе, а затем медленно исчезает.

Ася Датнова

Радио Таволга

Никогда они не ходили на лодке вверх по реке, только вниз. Он в тельняшке и с удочкой, она в бирюзовом купальнике и шляпе с мягкими полями. Дачники, но и местным хорошо медленно сплавляться, бросив весла, останавливаться на песчаных пляжах для купания, удить под корягами, и внизу когда-то был мост на ту сторону, брод, санный путь, а вверху – никогда ничего не было.

То место, где сходятся две реки, называется Иордань. Зимой тут прорубь. Одна речка узкая, мелкая, ледяная в июле из-за ключей, заросла камышом и водорослями и на всю глубину прозрачна. Другая широкая, мутная до осени, цвета чая с молоком, теплая. Когда входишь в воду с берега, первым обнимает холод, поднимается до подбородка, но идешь, глядя вниз – к ноге подплывет здоровенный карась, на дне тускло светится крошево перловиц. А потом подхватывает течение, и ощутима граница перехода, теплая жидкая стена, и потом уже плаваешь туда-сюда, на другой берег, до ветлы. Но на это место редко кто приходит, оно дальнее, все купаются на Песках, особенно которые с детьми.

Видели их, как они шли от плотины вверх – сперва по большой воде, на моторе, а потом свернули и пошли по мелкой, на веслах – мотор там не опустить, цепляет траву, а дальше бородатые коряги, упавшие стволы. Из любопытства, наверное, пошли, туристы. Главное, на самом закате. Она встала на дне лодки на четвереньки, показав пацанам на берегу жопку в голубых бикини, свесилась через борт, глядя в близкую воду. И так они медленно плыли, он вел веслом как шестом, пока не скрылись за поворотом, а там уже и мотор включили на малой скорости, слышно было.

Я люблю представлять, что они видели, когда поднимались. Там сперва три давно затонувшие лодки, поросшие зеленью, слизью, илом, потом прошуршали через камыши, и опять открытая вода, речка выворачивает в поля, деревья расступаются, и все хорошо видно, особенно если закатное солнце, как в телевизоре, если в нем показывают аквариум – под водой водоросли тонкие, длинные, как волосы у баб, а другие похожи на кактусы и коричневые, фигурные, в мелких пузырьках воздуха, кажутся серебряными, и еще другие длинные, вроде осоки, слабо колышутся, а есть острые зеленые, и стоят ровно, как копья, снова бревна, на них изумрудные комья бадяги, подмытые корни, и между всего этого движутся стайки рыб – их тут не поймать, если только сетью, но не крючок, червяк, блесна – на наживку они не идут, еды навалом, и караси толсты, головли толсты, а щуки все по течению ниже.

Потом они вышли на плес, где черный ил. Створки раковин там огромны, с ладонь, и с густым черно-синим синим отливом, кобальт, уголь, лазурь, так что она спрыгнула в воду, погрузилась в ил до колен, и шарила в ледяной воде – сразу муть со дна, чернота, но что-то манит, что-то сквозь светится – а никак не достать, что достал – блекнет, крошится. И может быть, он спрыгнул и стал помогать, и даже ныряли, неглубоко ведь, хотя грязно, а может, ворчал и поплыли дальше, оборачивались еще в поля, думали – успеть вернуться до заката. И это качание под водой, все бросишь и смотришь, как оно туда-сюда, туда-сюда, красота такая… Чешуя на рыбах поблескивает, мерцает жабья икра. А дальше я не знал, только думал много.

Что они выберут, когда вернутся – вдруг тут ни села не будет, ни речки, одна старица, и тут на тебе, баба в купальнике. А может, они теперь ундина с каким-нибудь, допустим, кто там у них, ихтиандром. Если достали со дна мерцание, которое не дается человеку, а манит, и если потом бросили же его обратно, то, может, приедут на Пески наши местные головотяпы, распахнут машины, врубят музон, а глядь, его как невидимая рука приворачивает, и из динамиков приятный голос: «Говорит радио Таволга, передаем сигналы точного времени, куку, куку, и о погоде, начинаю ветер…» И вот они уже причаливают против ветра, он загорел, она, наверное, придерживает шляпу.

Симпатичная пара, потому жду их назад. Зачем вверх ходить без нужды, может, им местные про гигантского налима рассказали, который стоит у самого истока, в запруде под ивой, и человеческим голосом разговаривает, такой он старый? Местные за ним пробовали плавать, но только лодки в реке пооставляли; да и нет там никого, враки все, я знаю, я же и был налим.

Ася Датнова

На свету

Мы ходим на охоту за светом, и это поистине самая тихая охота. Начинается в наших краях в сентябре, когда разъезжаются дачники, увозят детей и внуков в города, в школы и детсады, пустеет река и все ее песчаные пляжи и отмели, вода становится густой как желе, ледяной, в воду входят только редкие рыбаки. Особенно хорошо, если год не грибной – тогда и в соснах сухо и пусто, и весь бор меж стволов залит сиянием на рассвете, на закате и при тумане.

За ним ходим с плетеными корзинами – нет такой корзины, которую он не наполнит, не перельется через край, не потечет изо всех дырочек – только так его и можно донести, чтобы свободно дышал. Или можно растворять его в воде, доставать из реки теми же корзинами, трехлитровыми банками, ведрами – но в осенней воде после сезона еще остались детский смех, плеск, женские визги, мужское уханье и кряхтение, разговоры, ссоры, обиды, все, что утекало по воде, что она забирала. Остается взвесь. Мы берем чистый, из воздуха.

Ценим осенний именно, самый тихий, проливается на березы, осинник, листья падают и каждая под ногой серебряная монета, а на ветках еще золотые, красные. Воздух как чистые линзы. Есть и лунный свет, полнолуния, душный летний и крахмальный зимний, розовое весеннее свечение. Но нужный только осенью – после голосистого лета, в безлюдье, бесптичье, безнасекомье. Паузу перед шорохом дождей.

Приносим его домой, разливаем по столу, высушиваем в облатки. Облатки даем под язык.

От них внутри немеет, а потом наступает прозрачность. Помню наших первых пришедших. Одна была – все время плакала, лежала, слезы затекали в уши – перепутала, где кончается она, а где начинается остальной мир, чувствовала всех сразу и мышь, которую ест кошка, и лягушку, которую глотает уж, в кафе пообедать не могла, людей чувствовала тоже, а человек к такому плохо приспособлен. Другой кричал – забирайте ваше золото молчания, боялся, что перестанет работать, думал, надо мучиться. Убедили покоем и волей.

Это Боглаз придумал, он поднимал птиц на крыло, у него все их перья были сочтены, позвал нас – кто без ума от лошадей, кто первый среди рыб, кто по змеям – по кускам собирали человека, по подобиям. В людях только одна я тогда немного разбиралась. А теперь у нас самый известный на десять ближайших слоев мира, потому что первый, центр реабилитации людей – пока маленький, на шесть коек, но к следующему полувеку рассчитываем на расширение.

Ася Датнова

Хожалка

Над городом металась тьма – а дальше, за городом, снег на полях был белым, подсвечивал горизонт, и долго после заката стояло тусклое свечение. Из села Балашов был виден краткой цепью огней – фонари на участке однополосной трассы, над мостом, а село с моста, напротив, видно не было никогда: поля и тьма. Зимой солнце над горизонтом включалось, как поворотник дальнобоя на трассе ночью, красное, и сразу входило в тучи, оставляя неуютного цвета розовую полосу.

В детстве коровы ей были похожи на облака, пятнистые грозовые тучи, дождевое вымя. Ночкой звали белую корову с единственным черным пятном во лбу. Тяжелые облака коров шли на закате по центральной улице села, поднимая до неба мягкую пыль, та в закатных лучах светилась, дышали бока дирижаблей, катили перед собой золотой дым, и корова в тумане звучала как пароходный гудок, говорила: «Ма!» По первым морозам их резали, раскладывали туши на снегу.

…Ее ма была дояркой – в селе боялись бывших доярок, они громко кричат с матами. Когда ма заболела, лечиться не поехала, от города отказалась, говорила «поскорее бы» и «вот как все надоело». Потом стала видеть, что печка в избе пляшет, а то женщина какая-то приходила и пела «Упали туманы в поля за курганы». Хожалка у ма была россомаха – пол обметет тряпкой крест-накрест, а не как следует. На каждую соцработницу в селе приходилось в среднем по десять старух, и Рита переехала в село. Ма перестала ее узнавать, звала «кормилка» и «купалка».

Балашов все равно обрыд – в зиму ледяной и продуваемый, с огромными елями на аллее гипсовых бюстов, с пешеходной зоной и вокзалом, без общественного туалета, но с драмтеатром в дореволюционном здании красного кирпича. Симпатичный Денис закончил актера театра и кино в музыкальном училище города, а до того работал монтировщиком сцены; он съездил отдыхать не как все, а в Индию, привез душные аромапалочки, с восторгом рассказывал космогонию. Кали, иссиня-черная женщина с алым языком, как у овчарки, была примерно как Родина-мать.

В детстве крашенный розовым и серебрянкой клуб работал, привозили кино. В зале курили, на туманном экране ходил слон. Ма так любила кино, что назвала Гитой, пришлось потом менять. Когда получила в наследство от ма дом, продала и взяла билет, в Индии хотя бы тепло.

Ехала из аэропорта, стоило ли, раздолбанная дорога, лужи с утками, люди спят на земле – все знакомое. Дели пах бедностью, гарью, благовониями, выхлопами. Коровы подъедали мусор с асфальта. Коровы были другие – длинноногие, мелкие, тощие. Но женщины были одеты ярко и пахли приятно. У храма по зеленой ряске фонтана бегали цапли. Хотелось домой.

Познакомилась в отеле с Валей из Тюмени, Валя знала английский, говорила, Индия инкредибл, Мумбаи треш, а тру Индия лежит дальше, звала с собой по ашрамам. Поезда опаздывали и в плацкарте было битком: «Главное, понять, пристают к тебе или нет – они и просто так прижаться могут, их миллиард, они в тесноте привыкли».

Был океан, выносил на песок водоросли, и два индуса подсматривали, как они купаются. У слонихи Лакшми были маленькие внимательные глазки, а кожа в пятнах как кора платана. Слониха благословляла хоботом, клала его людям на макушку, за деньги. Потом была Ама, темнолицая, полная, пожилая – всех обнимала, обняла, говорили, уже несколько миллионов человек. Обнималась, как ма, с толстым мягким животом. В Валиной скороговорке «моя дорогая» стало звучать как «ма дурга».

Потом ашрам Вале надоел, потому что Ама попсня и кругом одни лесбухи.

Вернулись в мутный и душный Дели, двинули в Ришикеш. Искали садху, чтобы идти с ним в куда-то в горы на севере, Гита просила, чтобы он был хотя бы в штанах. Такого и выбрали среди разных, старых, средних лет, с волосами, свалянными в седые дреды, в набедренных повязках, раскрашенных, лысых, с выбеленными лицами. Чтобы был как отец, которого не было.

Ганг был порой похож на Волгу, в небе ходили кругами коршуны.

Купили крепкие трекинговые ботинки, пели сат нам, мое имя истина, а через два дня Валя плакала на привале – соскучилась по сыну, оставила его с бабкой в Тюмени, найти бы европейца какого нормального, или америкоса. Ее один швейцарец звал на зиму на пуджа-бич, он там рядом снял дом, обещал ей оплатить комнату на месяц. А садху тут этих как собак, и все мошенники. Звала с собой. Но в горах было лучше.

Влажный жар сменился сырым холодом, кровь стучала в висках. Муравейники храмов и статуи с подведенными глазами, паломники у лингамов яростно кричали «хар, хар», как грачи, на горы садились облака – у нее не было раньше гор, только степи, океан еще похож на степь, но странно, когда нигде нет горизонта. Садху хотел домой, она расплатилась, деньги кончались, но еще надо было пойти выше на гору, на зеленые склоны, мимо бурной белесой речки. Было пасмурно и дождливо, глаз отдыхал на неярких оттенках, в сером тумане, вверху ждал снег.

Садху тащился за ней, показал пещерку на склоне горы, потом взял ее руку и положил себе на штаны. Она орала на него, как доярка. Он испугался, смутился и побежал от нее вниз по склону, мелкий и худой, тряс руками, его было жалко. Присела на камень, и вместо мантр думала: шашкой стальною блестя предо мною Хопер свои воды уносит в моря – пел будто бы краснознаменный хор лягушек.

Садху все-таки он вернулся, отвести толстуху вниз, но не нашел никого в пещерке. Позвал – с горы тяжело спустилась к нему телка, большая, с раздутыми боками, белая, с черным пятном на лбу.

Татьяна Замировская

Тибетская книга полумертвых

Жизнь у меня теперь происходит в три смены, как и работа. Каждая смена – два дня. Понедельник и вторник я работаю в Орше в конце 90-х. Мне 17, я собираюсь поступать на журфак. Я работаю в коммерческом магазине маминых друзей в полуподвальчике на улице Кирова: упаковываю игрушки и сладости в полиэтиленовые пакеты, давлю на чугунную синюю клавишу кассового аппарата с шарманочной весенней рукоятью, отсчитываю поштучно сигареты подросткам. Мне платят 10 долларов в неделю.

Среду и четверг я работаю в Москве середины двухтысячных редактором мужского журнала «Эллипс». Про нас с Сашей шутят, что у мужского журнала два редактора, и обе женщины. Саша – самая прекрасная женщина в мире, и мы с ней все время ругаемся из-за разных подходов к редактуре: она самостоятельно переписывает все материалы, а я отправляю автору на доработку. Мне платят полторы тысячи долларов в месяц, тысяча уходит на оплату однушки в двенадцати минутах пешком от станции «Аэропорт», и все эти двенадцать минут идешь будто и правда через длинный бесконечный пустой аэродром – поля, стадионы, грязные взлетные полосы, усыпанные рыхлым снегом.

Пятницу и субботу я работаю в Нью-Йорке две тысячи десятых продавцом косметики из Бразилии – в смысле не я из Бразилии, я из Орши (хотя я никогда не озвучиваю это в ответ на традиционный дружелюбный и ранящий меня вопрос о том, откуда я с таким смешным, умилительным акцентом), косметика якобы из Бразилии. Каждое утро я прикрепляю к маленькой стойке снаружи магазина манговый крем для рук с рожком-диффьюзором, и уже к полудню прохожие выдавливают его без остатка и без совести. Часто крем и вовсе сразу крадут, но я не должна из-за этого переживать, я наемный работник. На обед я хожу в мексиканский ларек «Кафе Хабана» через дорогу; крошечная пухлая пуэрториканка Лилианна спрашивает у меня: «Как обычно, куриная кесадилья с бобами и рисом?» и я, сглатывая скатавшуюся, сухую слюну – словно банановой корки нажевалась – киваю. Я ненавижу есть одно и то же, но, чтобы не обидеть Лилианну, повторяю: «Да, мне как обычно»; дернул же меня черт когда-то два дня подряд заказывать кесадилью. После работы я могу зайти в бар выпить с подругой. Мне платят 15 долларов в час.

Выходные же я провожу в Будапеште. Точнее, выходной; он у меня только один, но мне хватает. Мне не нужно работать. Я останавливаюсь в гостинице, чаще незнакомой (и это странно). В Будапеште я потому, что приехала туда в надежде встретиться с Михаилом, точнее, случайно встретить его на одной из улиц – около Оперы, около легендарной надписи «Катя, я люблю тебя. Петя» под Цепным мостом, около центра современного искусства в том странном еврейском квартальчике, на безлюдном ночном острове Маргарет с поющей чужие гимны траурной беседкой, в которой я однажды вздумала провести душную летнюю ночь, пока не загремел помпезно гимн и я не запуталась в спальнике, как ночная мохнатая бабочка в коконе – не выбраться, не улететь. Я всегда и обязательно встречаю Михаила, и всегда случайно, где бы я его ни встретила. Вначале он злится, что его нашла. Говорит, что я его выслеживала, преследовала, что я сумасшедшая, одержимая, ненормальная. Потом он говорит, что все же скучал по мне, и я немного расслабляюсь, а ведь всю рабочую неделю я ужасно напряжена. Мы идем ужинать в суши-ресторан, потом катаемся на трамвае по горкам Буды, потом отправляемся ко мне в гостиницу и там занимаемся любовью, потом засыпаем, потом я просыпаюсь и мне пора на работу: понедельник, выходной закончился, впереди трудовая рабочая неделька.

Это длится достаточно давно, но мне трудно понять, как именно долго: я не могу считать недели, и мне ничего нельзя взять с собой. Даже если я буду записывать недели в блокнот, я потом не найду этот блокнот – как-то пыталась записывать недели в Орше в школьной тетрадке по химии, серой, с прожженными соляной кислотой клеточными листочками, но на следующий день обнаружила, что тетрадь пустая, поэтому записывать перестала: какой смысл, если следующий день будет таким же, с такими же изначальными условиями: пустая тетрадь, неприятные шуточки вокзальных дядек, мрачный ужин с родителями, не чавкай, говорю я отцу, встала и вышла из-за стола, нашлось тут говно меня учить, кто ты такая со мной так говорить, встала и вышла говорю. Встаю, выхожу. Когда я жила в Орше с родителями на самом деле (в том, что, вероятно, и было моей жизнью), после таких ситуаций я все записывала в дневник, который прятала среди басовых струн фортепиано, осторожно отогнув деревянный засов и отодвинув массивную лаковую и гулкую нижнюю крышку. Теперь нет никакого смысла – я знаю, что следующим утром проснусь в мире, где не было вчерашнего дня. Я быстро, если не мгновенно, поняла, что двухдневная смена состоит из двух не связанных друг с другом дней. И все эти дни как бы в случайном порядке: может быть, я так и живу на самом деле свою жизнь, в случайном порядке. Или все люди всегда так живут, в случайном порядке, а времени нет.

Поскольку ничего не получается записать, я пыталась все запомнить, но мне и так приходится слишком многое помнить, чтобы выживать на такого плана изнурительной работе. Три смены не шутка, особенно смены решительно всего.

Я не очень хорошо понимаю, что происходит. Возможно, это ад. В пользу ада говорит сразу несколько факторов: я отлично (даже слишком!) помню свою прошлую жизнь (якобы обычную, человеческую жизнь, где рабочие и нерабочие дни проходили не кластерно, а хронологически, и все записанное или сделанное влияло на последующие дни, то есть линейное время, линейное), а в аду, насколько я понимаю, все так или иначе завязано на памяти и ее колючей, невозможной обостренности. Вся боль ада этого мира – она от памяти, нет памяти – это уже рай, а когда памяти так невыносимо много, а жизнь уже не происходит и время остановилось, то это, несомненно, ад.

Потом я поняла, что это все-таки не ад – в пользу отсутствия ада говорило полнейшее мое одиночество (я быстро осознала, что близкого контакта с людьми, окружающими меня в мое рабочее время, установить не выходит). Некоторое время я думала, что происходящее – возможно, кома или синдром запертого человека. Или что-то вроде эзотерического лимба – может быть, мне нужно выбрать одну из этих трех жизней и остаться там, и прожить жизнь заново еще раз именно из этой точки? Но у меня нет возможности выбрать, потому что все эти три рабочих периода – самые рутинные, скучные периоды моей жизни. Выбирать можно там, где есть некое обещание счастья, где можно перепрыгнуть в лучшую версию себя; тут же даны наиболее унылые версии. К счастью, в Будапеште все иначе – я тревожно шатаюсь по весенним талым улицам, мочу ноги в неприлично растекшемся Дунае, подтапливающем трамваи так лихо и задиристо, будто бы у нас тут всюду Сан-Марко с голубями, а не пост-имперская псевдо-восточная Европа, сжимаю кулаками виски от нахлынувших неоновых волн мигреневого приступа, покрываюсь змеиным чешуйчатым потом – встречу я Михаила или нет? Всегда есть вероятность его не встретить – и все равно я его встречаю, встречаю, встречаю. В этом есть какая-то справедливость (поэтому, возможно, все-таки ад).

Потом я поняла, что рабочие недели составлены исключительно из моих личных воспоминаний – ничего объективного в этом нет (поэтому, возможно, все-таки не ад). Родители, друзья, сотрудники и собутыльники, с которыми я имею дело до и после работы в рамках этих тягостных рутинных дней, не делают ничего из того, что бы я о них не помнила – ясно ли, смутно ли. Помимо этого, все остальное – то, что не задержалось в памяти, – выглядит каким-то тусклым.

Чтобы проверить теорию тусклости, как-то после работы я специально решила поехать куда-то, где никогда не была раньше (я решила сделать это в Нью-Йорке, потому что в Орше 90-х поехать куда-то, где никогда не был раньше – это, извините, лучше просто пойти в ванную и повеситься, оно хоть будет быстро и почти не больно), но незнакомые места выглядели как проблемы со зрением – пелена, туман, пробелы, зарядил дождь, посыпал мелкий зернистый, как пленка, снег, зашуршали снегоуборочные машины, похожие на древних кожистых, как дирижабль, животных; из серой тьмы зовуще выглянул успокаивающий зеленый фонарик метро: заходи, поезжай домой, цепеней. Если я пыталась намеренно избежать фонарика метро и углублялась дальше в неизвестность (допустим, Южный Бронкс), происходило и вовсе жуткое – туман мог рассеяться, и я вдруг обнаруживала, что знаю все об этих местах и бывала там раньше; видимо, в момент решения отправиться в неизведанное места моя память злонамеренно заретушировала, задрапировала Южный Бронкс и убедила меня, что я там никогда не была: давай, поезжай. Но нет, мы тут с подругой Юлей пили местное пиво, а вот здесь пытались запарковаться на брусчатке, она как будто даже устраивала мне экскурсию специально по Южному Бронксу. Всякий раз, когда я хочу поехать в незнакомое место, я выбираю что-то такое, где потом понимаю: черт, я же здесь уже была! Поскольку «память как вид умственной деятельности редко бывает верна, как собака», это, может быть, все-таки ад.

Пару раз я решала не идти на работу, вместо этого взяв на вокзале билет в какое-нибудь новое место – главное, чтобы туда можно было добраться до вечера. Не срабатывало: вот в Смоленске я с удивлением вспоминаю, что мы с Артемом и Сашей когда-то ездили в Смоленск просто потусоваться – почему-то забыла об этом напрочь. Вот в Вашингтоне я смотрю на цветущие магнолии и вдруг понимаю – я же ездила сюда с Дашей на концерт! Ничего не получалось, доверять памяти нельзя. К тому же, если это все-таки ад, тогда тем более лучше не доверять.

Потом я заметила, что несмотря на то, что память работает, как ей вздумается, воображение не включается и ничего не дорисовывает. Обычно окружающий нас мир – это смесь восприятия, памяти и воображения, где на долю восприятия приходится от силы десять процентов. Там, где я теперь работаю в три смены, восприятия и воображения нет – сознание функционирует исключительно в поле памяти. Следовательно, это все-таки не жизнь. В жизни воображение всегда, в любой ситуации приходит на помощь памяти.

Чтобы окончательно убедиться в том, что происходящее – не объективный мир, я пыталась говорить с окружающими меня людьми о том, что я по этому поводу думаю. Оказалось, что если начинаешь это делать, все ломается. Потом приходится проводить остаток дня в сломанном мире. В сломанном мире все очень страшно. Я не буду это описывать, потому что у меня осталось не очень много времени (я потом объясню). Придется просто поверить мне на слово.

Я пыталась говорить об этом с родителями в Орше – смотри, сказала я маме, я из будущего, я оказалась тут откуда-то из своих предположительных тридцати трех, хочешь, я расскажу тебе, что будет дальше? Я, действительно, подумала, что вдруг я и правда заново проживаю уже прожитые дни, что мне зачем-то нужно прожить жизнь еще раз, но посменно, вперемешку; возможно это даже и есть настоящее, подлинное течение времени, в котором я обязана снова пройти жизненный квест, чтобы его постфактум верифицировать – на это намекала рандомная смена времен года, как будто я проживаю наугад выхваченные из прошлого рутинные дни: понедельничный шалый апрель со сверхскоростными чернильными тучами, вторничный губительный октябрь, обманчиво-медовый и безветренный, как смерть, ни в чем нет стабильности, все начинается сначала, и ни в чем на самом деле нет изначальности.

Мама взяла белую чашку с кофе, на которой было крупным черным шрифтом написано «Я люблю чай» через сердечко вместо «люблю» и задумчиво вылила содержимое прямо на пол; прибежала наша собака и легла в получившуюся деготную лужу, и я тут же подумала: мир ломается, мама никогда не пьет черный кофе без молока. Потом уже мыши прибежали и тоже начали валяться в луже, как пятикопеечные свиньи.

– Вот, – сказала мама, – Вот тебе будущее, смотри. Черная лужа твое будущее. В ней все растворяется.

И правда, в луже вначале растворилась собака, потом мыши, потом пол и паркет, потом лужа постепенно поглотила кухню, потом маму, потом весь дом, к вечеру она растянулась где-то на треть города, я сидела на неохваченном еще лужей заболоченном пляже около речки, благо этот судьбоносный разговор выпал на относительно теплый август, и пыталась уже из научного интереса разговорить прохожих, и как только я объявляла кому-то из них о том, что я знаю будущее, мир ломался еще сильнее – вот упала птица, вот упала еще одна, вот упало с мясным шлепком что-то очень большое и живое, но определенно не птица, пусть и с птичьей высоты, вот по реке прокатилось карманное кровавое цунами, вот асфальтовая дорога вдруг изогнулась и пошла-пошла змейкой вверх в небеса, будто ее кто-то стамеской подковырнул.

…Да, у меня было подозрение, что на самом деле мир не ломается, а остается прежним, а ломаюсь именно я и мое восприятие. Это была одна из трактовок происходящего – что у меня расстройство вроде тяжелой формы аутизма: нарушенное восприятие времени (я проживаю жизнь не линейно, а рывками), а также лживая память о будущем. Есть вероятность, что аутизм – это объективно опасное для человечества психическое состояние, при котором индивид действительно живет нелинейно и имеет некоторую информацию о будущем, но поскольку человечество резонно ограждать от такой информации, индивиду дается картина ломающегося мира, как только он пытается поделиться наблюдениями с общественностью.

Я тут же вспомнила, как давным-давно, когда я была маленькой и путешествовала с родителями по Крыму, на набережной в Алуште к нам подошел сумасшедший дядечка, отягощенный некими сведениями о будущем, и попытался нам их сообщить – но буквально на первом предложении у него поломался мир – это было заметно – мы с мамой побежали искать милицию или вызывать скорую, а папа остался с этим человеком и следил за тем, чтобы он не расколотил голову о набережную. Но он расколотил.

В Будапеште, как мне казалось, сломанного мира быть не может – Будапешт был настоящим выходным, в нем я была действительно счастливой. Будапешт разбивал все мои догадки, все объяснения. Скорей всего, ключи к происходящему находились именно в Будапеште. Я пыталась объяснить ситуацию Михаилу – потому что Михаил, как я быстро поняла, существовал объективно, по-настоящему. Но все вокруг тоже ломалось – кроме Михаила. Так я постепенно осознала, что он объективен. Если я вдруг, выходя из душа, становилась серьезной и объявляла: «Михаил, мне нужно поговорить с тобой. Расскажи мне, пожалуйста, как мы общались до того, как ты меня здесь случайно встретил – если мы общались. Что ты обо мне знаешь? Как ты вообще живешь – это у тебя обычная жизнь? Не что-нибудь повторяющееся, похожее на лимб или ад или этот глупый фильм с Биллом Мюрреем, где вообще все не так, как на самом деле?» – и все это было чересчур длинно, дремотно и не похоже на правду так же, как бледный мост Эржебет не был похож на гремуче-ржавые золотые ворота Сан-Франциско. Почему мой выходной проходит не в Сан-Франциско, где я однажды встретила саму себя прямо под мостом? Почему именно встреча с Михаилом? Мне стыдно, стыдно, стыдно. У меня бездна времени думать о стыде, потому что еще на фразе «Что ты обо мне знаешь?» мир начинал ломаться так, что общаться с Михаилом, пусть он и не ломался, было невозможно: у меня заплеталась речь, лимб и ад превращались в «Лолиту» и «Аду» («К тебе тоже в сон приходил Набоков читать свои лекции?» – успевал пошутить Михаил ледяным безразличным голосом: как же ты можешь поломаться, мой дорогой, если ты похож на механизм больше, чем всякая идея механизма, и этим как бы побеждаешь механистичность и ее изначальную врожденную пагубную склонность к поломке, сколу, расслоению?), Мюррей становился девой Марией, тут же угрюмо принимавшейся кормить меня грудью (отчего я совсем уж мямлила, давилась, ни слова не выходило сквозь это брезжащее, брызжущее, молочное), отель переставал быть строением или подобием укрытия – он состоял из сложенных хвойными головками туда-сюда сосновых крупно нарубленных лестниц, ведущих в неуютность и трепещущие ледяные паруса, руки мои продолжались занозчатым шершавым столом и текли по его поверхности лакирующими слезами, из сердца моего выходил мокрый бескостный кот, неторопливо взимался к потолку и из него шла стрекочущая, как пишмашинка, гроза – били небольшие бронзовые молнии в паркет, прожигая дыры, и кот гремел, как реактивный самолет.

Михаил, судя по всему, что-то мне отвечал, но было сложно услышать сквозь это все, воздух тоже дробился на пирамидки и пыль, слух мой был кот и гроза, и я хрипло шептала: прости, прости, я не буду больше, пусть все станет, как раньше было, верни как было.

Иногда Михаил возвращал, как было. «Ну что, больше не будешь ерунду спрашивать?» – говорил он и трепал мне затылок, и я пищала: «Больно!», удовлетворенно отмечая, что язык снова работает, кот снова стал слух, но вот больно-то мне и правда больно, ох.

Так я поняла, что это не лимб, потому что в лимбе человек, как правило, один, и в лимбе, как правило, есть доступ к воображению и крайне ограничен доступ к памяти. Также в лимбе не больно. Я не знаю, откуда я это знаю, но в лимбе действительно не больно. Возможно, до этого всего я была в лимбе, но ничего не запомнила, потому что все, происходящее со мной там, придумала (воображение есть, памяти нет).

Несмотря на то, что памяти у меня предостаточно, момента перехода на недельную систему я не помню. Как будто недельная система была всегда, и вся цельная память о предыдущей, линейной жизни, тоже была всегда. Обе эти системы не пересекались. Точки, в которой прервалась линейная жизнь и началась посменная, не существовало, ее не могло быть, потому что линейная жизнь продолжалась сама по себе (просто у меня не было к ней доступа), а посменная продолжалась за счет существования линейной.

В целом можно было бы, наверное, приспособиться. Я ходила ужинать в разные кафе в Москве и Нью-Йорке (какой чудовищный был московский общепит тех дней! неужели мы не догадывались? как нам это могло нравиться?), пару раз встречалась со старыми друзьями, которых не видела годами. Быстро становилось скучно, все было тускло, одинаково, словно не со мной – к тому же, я иногда срывалась и начинала рассказывать друзьям о том, в какую дурацкую схему я попала, и тут же все вокруг ломалось.

В Нью-Йорке у меня мало наличных обычно, хотя по субботам больше, чем по пятницам. Приходится выбирать дешевые бары. Пару раз пыталась одалживать деньги, но, что характерно, друзья отнекивались, отказывались, некоторые даже пугались, как будто я им с того света звоню (известно, что покойникам нельзя одалживать деньги, и дело даже не в том, что они их не вернут – как раз таки вернут, но не совсем деньги, поэтому и не стоит связываться). Видимо, важно, чтобы в каждый из этих дней у меня было ровно столько денег, сколько я зарабатываю в этот день – так что некая логика в происходящем таки есть (и я снова начинаю надеяться, что это объективная история про справедливость или тибетская брошюра полумертвых, зависших в лимбе, попавших неведомо куда). А вот в Москве денег у меня просто горы – но это Москва середины нулевых, не забываем. Я трачу деньги на книги, но не успеваю прочитать ни одну – после работы я ужасно устаю. Лежу на диване, листаю наконец-то изданную Елену Гуро. Тоненькая коричневая книжица, «Небесные верблюжата», такая нежная, такая странная, неужели я не дочитаю – не дочитываю, засыпаю. Утром четверга Елены Гуро на моей книжной полке нет, там все тот же сто раз читанный набор, что и всегда. Я снова иду в «Фаланстер», но там Елены Гуро не обнаруживаю: кажется, она еще не издана. Видимо, это день из каких-то совсем ранних двухтысячных. В Орше у меня денег вообще нет, я прихожу домой, утомленная бытием, как старуха, перед сном листаю учебники (чтобы родители видели, что я листаю учебники, и не цеплялись), совсем забросила ведение дневника (впрочем, иногда читала уже существующий – тем не менее, в нем было ничего нового, это была точная копия моего школьного дневника, просто последняя дата всякий раз была разная), перечитываю любимые книги юности: книжная коллекция у родителей просто огромная.

…Я все время ждала, что случится что-нибудь невероятное – например, телефонный звонок – и мне наконец-то объяснят, в чем дело. Но ничего такого не происходит.

Я записываю это в один из своих выходных в Будапеште и должна успеть более-менее связно, лучше даже сюжетно, записать все целиком в течение дня. У меня есть ровно день.

Дело в том, что Будапешт идет вразрез с остальными днями (или просто в аду все выходные такие). Обычные, рабочие дни ничем не отличаются от тех, что были на самом деле, возможно даже, это и есть полные копии реально состоявшихся дней, просто расставленных в скорострельном, самопальном, наугадном порядке. Да, о каждом из этих дней у меня тоже сохраняется память, и я без труда отличу память о работе в редакции журнала «Эллипс» в моей линейной, объективной жизни, от памяти о ней же в жизни нынешней, по-сменной. Ничего не смешивается, но каждый день обнуляется – времени нет, оно одно и то же. Журналисты всегда приносят что-то разное, но я как-то разбираюсь, нас же два редактора, плюс я почти все эти тексты тут же вспоминаю – это я уже редактировала, это Саша уже переписывала, я даже знаю, что сделать, чтобы мы с ней не поссорились из-за лида к этому интервью, но вокруг такая чертовская скука, что лучше поссориться, какие-никакие эмоции, к тому же мы потом помиримся и пойдем в бар пить. Я редко, впрочем, беру больше трех коктейлей «Манхэттен» (а других в Москве тех времен как будто и не делают), потому что иначе я начинаю снова пробовать рассказать Саше вообще все, или даже пересказать ей последний выходной в Будапеште, и тут же – ну, сами понимаете. Снова все поломалось, и я еду голая домой в последнем трамвае, а у него даже нет водителя. Лучше бы это был троллейбус в Сан-Франциско двадцатых, я уверена, что в двадцатых там будут самоуправляющиеся троллейбусы Илона Маска. И я даже могу дожить до этих времен и поучаствовать в них и даже кататься в троллейбусах голой, если захочу, только вот нужно найти выход из сложившейся ситуации (если это ситуация, если ад может быть ситуацией).

А вот в Будапеште все иначе. Все, там происходящее, никогда не происходило со мной в объективной жизни. Я действительно ездила туда два раза на выходные после того, как Михаил уехал. Мы плохо расходились; было понятно, что он не откажется от новой работы; было точно так же понятно, что в его планы не входит брать меня с собой – да и что я там делала бы? Я предложила пожениться, тогда я могла бы поехать с ним как жена, но Михаил захохотал: жена, гремел его бархатный бас (хотя это был не бас, просто я так спешу, что речь становится машинариумом, мешаниной), нашлась тут жена, клоп в желтой шапочке и смотрите-ка, тоже из этих, ну какое жена, ты еще не встретила того самого человека, подожди еще, встретишь, это огого какая встреча будет, ты еще мне спасибо скажешь. Я плакала, звонила ему по ночам и угрожала суицидом, но не в смысле ой-пойду-повешусь как только твой самолет втянет шасси и мое надорванное сердце, запутавшееся в колесе, а завуалированно – мол, никогда не знаешь, где печаль твоя светла, где перекати-поле пустой высушенной головой мчит сквозь песочные замки, где проживешь три года, пока все твои самые главные люди спустятся в черную яму, заполненную талой водой, чтобы совершить свой последний вдох.

«Главных людей не бывает, – сказал как-то Михаил, – Ты такая умная, хорошая девочка, а главные люди – ну что такое главные люди? Путин главные люди? Сталин главные люди? Они и без нас в водяную яму спустятся, эти главные люди, для них уже давно эти ямы приготовлены, а ты живи и танцуй, у тебя три смены впереди» (нет, разве он это сказал? разве он это сказал? разве он это сказал?). Как-то приехала и топором ломала дверь, потому что он уже замки сменил, я его тогда преследовала немного. Именно тогда он меня ударил, но это не считается за эпизод рукоприкладства, потому что вот я, стою, с топором в руке, и не могу его поднять, потому что дверь открылась сама, без моего вмешательства – и пока он замахивался, я прожила целую отдельную жизнь, связанную исключительно с невозможностью взмахнуть топором и обстоятельным анализом этой невозможности (магистратура, PhD по сравнительному литературоведению, специализация исключительно на убийствах топором в мировой литературе, вела курсы в Бостонском Университете, Принстоне и Йеле, написала три монографии), а потом эта жизнь закончилась глухим костным шлепком, и я очень спокойно, очень вслух сказала: «Все нормально, ты просто оборонялся, это не считается», хотя жизнь все равно закончилась. Это нормально, что он мне не писал совсем, не отвечал, забанил меня везде, и даже общие друзья молчали, не признавались, как будто и не было Михаила никогда.

И когда я приезжала в Будапешт, я так и представляла, как столкнусь с ним на ночной пустынной улочке около Собора Святого Иштвана, и в ответ на его вскинутые, как руки вверх, брови, выстрелю безразличным: «А помнишь, как ты говорил, что я обязательно встречу того самого человека?»

Но так и не встретила. Эти поездки в Будапешт были самыми идиотскими и бессмысленными выходными в моей жизни – имеется в виду та жизнь, которая линейная, объективная. Зато в нынешней, посменной жизни выходные у меня полны волшебства! Где я только не встречала Михаила! Оказывается, за все эти бесплотные дни я так основательно исходила город, что наши случайные встречи никогда не повторялись географически – моя память выводила наружу все новые и новые нити, пути, перекрестки, и даже пустой январский Обудайский Остров, уставленный уставшими концертными площадками, превратившимися в заснеженные поля для будущего весеннего гольфа, непременно дрожал, туманился и выпускал из клубящихся дунайских вод знакомую фигуру в черном плаще, и вот я уже набираю в рот (воздуха? черной прибрежной воды?) – чтобы сказать: «Смотри-ка, какого человека я встретила!» (и уже знаю, что сейчас помчим в гостиницу).

Сегодня я решила изменить течение выходного и не разыскивать Михаила в Будапеште, а вместо этого сесть и записать это все. Лэптопа у меня нет, я оба раза приезжала, к сожалению, без лэптопа, но в холле гостиницы есть интернет-точка, несколько компьютеров, подключенных к сети (такое действительно в те годы существовало, кажется, это был то ли 2008, то ли 2009). Записывать происходящее в виде текста можно – от этого мир не ломается (видимо, дело в том, что текст все равно обнуляется с приходом следующего рабочего дня). Мне кажется, что, если я успею дописать все целиком и отправить, скажем, на свой же собственный email-адрес, что-то может сработать либо поменяться.

Уже в три часа дня мне позвонил Михаил, хотя телефон мой был в выключенном роуминге, а номер мой он наверняка удалил и забанил.

– Я знаю, что ты в Будапеште, – сказал он ледяным, как тогда, голосом. – Мне сказали общие знакомые, что ты приперлась. Чего ты от меня хочешь?

– Ничего, – сказала я. – Они ошиблись. Ты меня не увидишь, честное слово.

И положила трубку – у меня не очень много времени; я должна записать сразу все, и на это есть ровно день.

Михаил звонил еще двадцать раз – я нашла 20 неотвеченных вызовов от него, пока писала все, расположенное выше. Еще мне от него пришло четыре смс-сообщения.

«Хорошо, мы можем встретиться, если ты так хочешь. Где ты остановилась? Я могу приехать».

«В каком ты отеле? Мне срочно надо тебя видеть?»

«Ты снова думаешь, что ты самая умная? Я знаю, где ты».

«Я тебя найду, сука».

Оказалось, что Михаил не очень-то хочет, чтобы я все записывала.

Тут же пришло еще три сообщения:

«грязи, выход триста семьтесят, вытесать, нож взял уже, мы у нас на корабле концерт танцевали, вытекли грязи уже, вытекли ножи, концерты вытекли и корп»

«поперек Дуная налево»

«это навигация»

Оказалось, что когда я все записываю, ломается не мир, а Михаил.

Я вышла во внутренний дворик-колодец, закурила. День почти заканчивался, а мне нужно успеть. Михаил тут же немного починился и написал мне: «Я тебя найду. Не спрячешься от меня».

Я ответила: «Давай встретимся через час на мосту Петефи, ровно посередине».

«Ты врешь», – ответил Михаил.

«Мне нужно доделать одну штуку по работе», – написала я.

«Ты снова врешь. У тебя выходной» – ответил Михаил.

Я не могу ответить ему правду, потому что, если я это сделаю, все будет ломаться, мир будет ломаться и текст тоже будет ломаться. Я бегу в холл и смотрю на свой текст – он действительно уже немножко ломаный, но в целом разобрать можно, возможно, дело в том, что написан он поспешно и судорожно.

«Я уже выяснил, где ты, – пишет Михаил, и его сообщения высвечиваются на экране, как свежие ожоги, – Ты в полном порядке. Ближайшие минут тридцать, пока я до тебя не доеду. Я уже выехал».

Я могла бы убежать, но мне нужно дописать этот текст, и если я успею это сделать до того, как он приедет, возможно, у меня получится как-то избежать того, чего в моей ситуации избежать невозможно: встречи, встречи, встречи.

Я не очень понимаю, в какой из жизней я получу письмо с этим текстом (если это история про разные жизни, в чем я не уверена), и как это письмо мне поможет, но уверена, что поможет. Впрочем, я не уверена, что поможет лично мне прямо сейчас, в этой ситуации, когда Михаил-на-колесиках уже знает мою улицу и номер дома и прямо ко мне в квартиру едет.

Wi-fi работает, я без труда вхожу в свой ящик (память по выходным работает так идеально, что я помню все свои пароли десятилетней давности), вижу там несколько входящих сообщений от Михаила. Все они без темы, поэтому их содержание как бы наползает на тему и вздувается пузырями поверх уже готовых, свеженапечатанных ожогов.

«Не делай этого, иначе ты больше никогда в жизни меня не увидишь. Тебе этого хочется? Тебе действительно этого хочется?»

«Ты сама этого хотела, и теперь ты готова от этого отказаться?»

«Хорошо, просто иди поднимись в свой номер. Жди меня там. Я угадаю цифру. Помнишь, я всегда угадывал. Это почти как случайно столкнуться на улице – помнишь, как мы об этом говорили? Помнишь, что было до этого? Я снова хочу все это с тобой сделать».

И потом: «Прости меня».

И еще одно: «Сука, я тебя убью, слышишь?»

И еще: «Можешь закрыться, у меня топор».

И еще: «На самом деле это ад».

И потом: «Прости, я просто умер и мне тяжело. Я не знаю, зачем я тебя мучаю. Пожалуйста, поговори со мной. Нам надо поговорить. Я тебе все объясню. Просто иди в свой номер прямо сейчас и жди меня. Я все тебе объясню, ты наконец-то все узнаешь, ты наконец-то узнаешь все, что происходит, только иди в номер, иди бля в номер немедленно, иди в номер бля».

Я не пошла в номер.

Я записала все его сообщения.

Я еще одна добавить одно уточнение: это действительно не ад и не лимб. Это не смерть, никто не умер. Если ты окажешься в такой же ситуации, запиши все происходящее в свой выходной, и не откладывай, потому что у тебя есть ровно один день для того, чтобы все записать, и чем дольше ты откладываешь этот день, тем неподъемнее и невыносимее – и, следовательно, дальше от осуществления и спасения – оказывается возможность его записать (уже отчасти невозможность, понимаешь?)

«Я уже практически здесь, не отправляй ничего», – написал он.

Ну-ну, конечно. Поздно. Я успела.

* * *

Она отдает мне распечатку текста на десяти листах, я отдаю ей чек на $5,800: в договоре прописано, что в случае удачного терапевтического эпизода с отделенной памятью-самописцем я оплачиваю услуги терапии в полном объеме.

– Спасибо, – говорю я. – Тут до фига текста.

– Он может быть довольно запутанным, – говорит она. – Она не сразу поняла, что нужно сделать, очень много времени прошло, а чтобы все записать, у нее был только один день, выходной, мы же такие параметры задавали, в вашей ситуации и с вашей проблемой только такие подходят.

– Да, спасибо, – повторяю я. – Я могу почитать дома? Там правда будет какое-то разрешение всего? Я наконец-то смогу понять? И мне не нужно это потом с вами разбирать?

– Конечно, если что-то непонятно будет, можете взять дополнительную консультацию, но я сейчас просмотрела текст, там все в порядке, это не обязательно. Там, кажется, уже все, все разрешилось. Всего хорошего, у меня уже сейчас следующий человек придет, вы звоните потом, если что-то непонятно. Но там все понятно уже, поверьте.

Я просматриваю текст, и мои глаза наполняются слезами.

– С ума сойти, – говорю я. – Вы уверены, что никто как бы не пострадал, ну? Что это все не – то есть это же просто текст, правда? Это же не – ну, понимаете?

– Конечно, конечно, – отвечает она. – Это просто текст. Ничего такого.

И закрывает за мной дверь. И очень жаль, жаль, жаль, что у меня нет топора.

Лора Белоиван

Зимовка Совы

17 января 2018 года Сова вернулась из города, зашла в дом, отключила электричество, переобулась из сапог в валенки, переоделась из выходного пуховика в старый домашний, занавесила все окна, принесла из шкафа еще три одеяла и легла в постель ждать весны.

Дом, и без того простывший на злом северном ветру, выстудился к утру следующего дня в минус один, но дальше температура долго не падала: красный вектор в термометре как будто зацепился за острые края градуировки и повис напротив отрицательной единицы. Сова не следила за показаниями термометра; она спала.

Сон ее, поначалу не слишком глубокий, путался, как это водится, с явью – снаружи в него проникали уличные и внутридомные звуки, они вплетались в сон и выстраивали его сюжет. Сове снилось, что она идет по белой земле вдоль железнодорожных путей, веером расходящихся в разные стороны: «сортировочная станция», – понимала Сова; наклоняясь против северного ветра, задувавшего снегом в рукава и за ворот ее тулупа, она стучала молотком по буксам, прятала лицо в серую отцовскую шаль – прямо там, во сне, Сову поразило внезапное знание об отце, которого она не видела никогда в жизни – это знание, насмешившее ее случайной, никчемной деталью, едва не разбудило ее – но тонкий и зыбкий момент, когда железнодорожный молоточек почти растворился и вытек из ее руки, промелькнул быстро, не успев нанести большого ущерба сну. Сова продолжила обход состава, но уже не на большой сортировочной, а на маленьком ночном полустанке, пять минут на все про все, поезда здесь останавливаются только затем, чтобы Сова постучала молоточком под их вагонами – «путевой обходчик обязан иметь костыльный молоток, ключ-молоток, гаечный ключ, фонарь» – Сова подумала: «вон мой фонарь, возле локомотива»; до локомотива оставалось еще 118 вагонов – больше половины состава – но Сова всегда знала, что успеет забрать фонарь до того, как поезд тронется.

Северный ветер гремел крышей, железный фонарь, молотки и ключ холодили руки сквозь рукавицы, локомотив по-девичьи взвизгнул и поднялся над железнодорожным полотном, двести его вагонов, тяжко скрипя, поочередно отрывались от рельс и выстраивались в журавлиный клин, чтобы лететь в Японию – Сова провожала в небо поезд за поездом, общим числом четыре – пока не очутилась на станции «Сковородино» без всякого фонаря и молотков, но с журналом «ДУ-46» в руках. Остывший, вымороженный дом потрескивал в углах и внутри перекрытий – Сова открыла журнал, и его ажурные дощатые страницы хлопали на северном ветру как ставни. На станции «Сковородино» домашний термометр Совы показывал уже минус 3, но смотреть на него было некому.

Сова спала уже неделю, когда температура в доме упала до –12 и дальше уже не поехала: за день солнце нагревало южные окна, и несмотря на то, что перед сном Сова зашторила их, тепло просачивалось в комнату, стекая на пол с торцов подоконников.

25 января было самым холодным днем в году. В этот день от холода потрескался лед в заливе, и северняк шутя разогнал ледовые поля по акватории. Голая вода, должная быть синей при ярком солнце и голубом небе, вопреки оптической физике зияла чернотой; над нею носился одинокий дух в образе чайки, – ее видели многие, и многие переживали за судьбу птицы; чайка же, покричав тоскливо и бесприютно, вдруг кинулась в чернильную воду у самого берега и тут же взметнулась ввысь, держа в клюве ни много ни мало камбалу. «Ого, – сказал жене сосед Совы Владимир Аркадьевич, – не камбала, а целый палтус».

Сове снилась гора Парагвай, наполненная орущими сквозь ветер птицами – Сова построила себе дом на самой вершине, дом балансировал на остром треугольнике горы, но Сова понимала, что бояться нечего: все так живут; главное, чтобы птицы садились на крышу равномерно, а не все разом на левый край. Птицы же стремились усесться именно на левый край, и новостройка Совы опасно кренилась в пропасть, усеянную разбитыми яйцами.

…26 января ветер понемногу стал утихать. Порывы его все еще достигали 30 метров в секунду, но становились все реже и реже, а в интервалах делалось так тихо, что Сову мотало из сна в сон: вот только что принимала на баланс хозяйственный магазин с целым складом жестяных садовых леек – один неловкий взгляд на стеллаж с лейками, и вот они уже посыпались на пол, каждая предыдущая подталкивая вниз каждую следующую, как в архитектурном фокусе с костяшками домино – грохот в магазине стоял невообразимый, все покупатели укоризненно ушли в отдел канцтоваров, и Сове пришлось идти вслед за ними, чтобы продавать им тихий фиолетовый карандаш. Из канцтоваров Сову отбросило на ТЭЦ-2, где ей было тепло и уютно, хотя и шумновато.

– Ты Сову не помнишь когда последний раз встречала? – спросил Аркадьич жену. – Свет не горит, окна занавешены который день, херня какая-то.

– Может, уехала? – предположила женщина.

– Да может, что и уехала, – ответил Аркадьич, – ты моих очков не видала?

– На голове у тебя сидят.

– Вот же попрятались, – Аркадьич опустил очки на глаза и принялся листать телефон.

– Сове звонишь?

Аркадьич выбрал контакт и нажал на соединение. Неприятно, резко пропиликал трехтактный сигнал ошибки связи. Аркадьич сбросил неудавшийся звонок и испытал судьбу по другому номеру.

…Когда вечером в «Синем Аре» у кого-то из трех посетителей зазвонил телефон, Анна успела подумать, что сейчас в маленькое помещение кафе влезет какая-то громадная новость, которая не оставит рядом с собой ни клочка свободного места. В карман за телефоном полез Жмых.

– Сова пропала, – сказал он, выслушав невидимого собеседника, – Аркадьич, у меня работает, сосед ее. Говорит, света нет давно и ее тоже нет. Телефон не отвечает и вообще.

– Блядь, – сказал Владыч, – еще не хватало.

– И что ваш Аркадьич предлагает? – спросила Анна.

– Да ничего в общем, – отозвался Жмых, – просто спросил, видели ли мы Сову. А мы Сову не видели.

– Милицию вызывать надо же? – сказал Соник, – или хер с ней, с милицией?

– Чтобы в чужой дом залезть? Да хер с ней, конечно.

С работы на ТЭЦ Сове пришлось уйти, когда начальник участка стал заставлять ее расписаться в журнале обязанностей: там было сказано, что Сова должна залезть на трубу высотой 540 м 74 см. «Лезьте сами», – храбро надерзила Сова начальству – и вдруг уволилась на свой остров.

…Остров ничуть не изменился за те несколько лет, что Сова искала его и не находила: красная скала справа, подковообразный внутренний залив, остатки тумана над сиреневой водой, тихий всплеск весла, мягкий наезд лодочного днища на песчаный пляж. Все было как тогда, когда ранним июньским утром Сова заблудилась в морском тумане, вспугнула цаплю в камышах у красной скалы, вертикально утонувшей в низкой вате, – остров, которого не было, но который был – от счастья Сова заплакала, и сон позволил ей утереть слезы веслом, мягким и упругим, как крыло.

– Вызывай скорую, – услышала Сова сквозь крыло, – живая она.

– Что, – сказала она, заслоняясь веслом от сотрудников ТЭЦ-2, – я же сказала, не полезу.

Из краевой больницы скорой помощи Сову отпустили на следующий день, 27 января 2018 года. Никакого нездоровья в организме Совы обнаружено не было. Забирала ее из больницы Анна. Сова ехала на переднем пассажирском сиденье, молчала и выглядела злой.

– Слушайте, – сказала Анна, – вы можете не отвечать и вообще мне ничего не рассказывать, конечно.

Сова молчала.

– Но мне же интересно, вы меня поймите правильно, пожалуйста.

…Сова молчала.

– Сова, – сказала Анна, – у вас дома мороз был минус сто. Ну, минус 12, что один хрен, на мой взгляд. Вы же не сутки спали, вы же больше спали. Сколько?

Сова молчала.

– Вы могли умереть. Мы испугались.

Сова молчала.

– Мы поступили по-соседски, – сказала Анна, – не злитесь на нас.

Сова молчала.

– Вот если бы я уснула в холодине, а меня б никто не кинулся искать и будить, я бы расстроилась, – сказала Анна.

Сова молчала.

– Сперва бы умерла, конечно, а потом расстроилась все равно б, – уточнила Анна.

Сова молчала.

– Не хотите со мной разговаривать, ну и не надо, – сказала Анна.

…На повороте к Приморской Анна еще раз нарушила тишину:

– Сова, вы какие-то духовные практики практикуете, да?

– Практики-хуяктики, – ответила вдруг Сова, – практики, блядь, хуяктики.

И больше до самого дома не проронила ни слова, да и потом – тоже: просто вышла из машины, хлопнула дверцей и пошла, сгибаясь почти пополам от резких порывов северного ветра, дувшего ей навстречу.

Анна Лихтикман

Побег

Операция по удалению катаракты приносит сразу три открытия. Первое: Берта – самая настоящая старуха, а вовсе не пожилая женщина, которой она себя считала. Второе: Бертины дочка с зятем, вот они-то как раз уже весьма немолодые люди, а не располневшие студенты, которыми казались. Третье: Бертина квартира выглядит довольно запущенно. С первым и вторым обстоятельствами видимо уже ничего невозможно поделать, но третье вполне поправимо: дочка с зятем решают побелить и покрасить квартиру своими силами. Дети живут недалеко, а потому делают ремонт по вечерам, после работы. Вот уже две недели все варится на медленном огне: под ногами теперь постоянно что-то хрустит, доступ к шкафу заблокирован другим шкафом. В четверг зять принимается красить двери – дышать становиться невозможно. Нужно срочно бежать из квартиры, и Берта убегает. За пару минут она созванивается с Зиной, и та вспоминает объявление в русской газете. Вроде бы в эти дни проходит оперный конкурс, билеты, вроде, стоят мало. Спустя полчаса они уже стоят у театральной кассы и все оказывается правдой: цена билета невысокая и вообще довольно странная – 26 шекелей. «Студенческий конкурс, – поясняет Зина, – не научились еще петь-то, потому и денег не требуют». «Вот зря вы так, – обижается кассирша, – поют они вполне прилично, просто сегодня не концерт, а мастер-класс». «А когда этот мастер-класс начинается?» «Ох, вот этого я не знаю, спросите там, на сцене» «А как же другие зрители, они тоже не знают?» «А зрителей здесь кроме вас нет», – отвечает кассирша.

Войдя в зал, Берта и Зина видят, что пара рядов все-таки заполнены. Впереди сидят преподаватели музыкальной академии: немолодые люди с доброжелательными лицами. Еще с десяток кресел заняты студентами, но все остальные места пусты, так что выходит кассирша права: Берта и Зина – единственные, кто пришел сюда извне.

Они усаживаются в шестом ряду, к счастью, никто не обращает на них внимания. На сцене все выглядит довольно буднично: мягкий приглушенный свет и обыкновенный рояль, стоящий посередине. Как в большой уютной квартире, – думает Берта. К роялю подходит невысокий человек с квадратным лицом, обрамленным черной бородкой. Он усаживается на стул и на секунду опускает веки, похожие на две голубые камбалы. «Ни-ко-ло Бон-ма-ри-то, – читает Зина в программке, – Ого, дирижер Ла Скала! Это он, значит, проводит мастер-класс!»

* * *

Берта и ее дочка с зятем ужинают, кое-как примостившись у комода, накрытого простыней. Запах краски все еще силен, но спасает холодный воздух иерусалимской ночи. Берта рассказывает детям про мастер-класс. Она показывает, как Николо Бонмарито клал руки на клавиши и как бархатным концертным взмахом подавал знак певице. (Все как одна были красавицы – Берта описывает каждую.) А сколько там было смеха и шуток! Берта была уверена, что после такого вечера вся компания, включая преподавателей и студентов, так быстро не угомонится, а отправится кутить. Но когда все закончилось Берта с Зиной решили пройтись пешком до остановки, и вдруг встретили Николо. Итальянец шел по улице в полном одиночестве и улыбался. На шее у него висел фотоаппарат с профессиональным объективом и время от времени он останавливался, чтобы сфотографировать ночные огни.

«Молодец мужик, не блядует, хотя мог бы, – сказала Зина, – Вот ведь повезло жене».

* * *

Зять Берты, Геннадий, выходит на балкон покурить. Когда-то он играл на гитаре, возможно он мог бы стать музыкантом. Откуда-то в его голове возникает картина: трое на ночной улице; три тонких силуэта: двое мужчин и девушка. Парень справа тащит контрабас, парень слева – что-то поскромнее, кажется скрипку. Девушка идет налегке, она в черном концертном платье, видимо певица. Ясно, что каждый из них – сам по себе, и троица расстанется на ближайшем перекрестке. От этой мысли почему-то особенно хорошо. Кажется, это была реклама «Парламента» Тогда на пачках еще не размещали картинки с раком. Геннадий чертыхается и давит бычок о перила.

Дочка Берты, Лена, моет посуду на маминой кухне. Она вспоминает, как в детстве мечтала хоть раз пройтись совсем одна по незнакомому городу. Не такое уж невыполнимое желание, вроде бы, но за сорок с лишним лет так и не осуществилось.

Все трое, Берта, ее дочка и зять, находясь в разных комнатах, вдруг думают одну и ту же мысль: что будет, если я все брошу и уеду? Внезапно раздается звонок: это пришла внучка. «Ну скоро вы там докрасите? Идемте уже домой!» – ей скучно в квартире одной. На секунду она не узнает родителей и бабушку: у всех троих юные испуганные лица, наверное, из-за ремонта и слишком резкого света голых лампочек.

* * *

Путешествовать ради развлечения люди начали недавно. Возможно, они сознавали, насколько это легкомысленно – отрываться от родной почвы без уважительной причины. Понимает ли путешественник, насколько он легок, насколько легка его жизнь? Например, идя летним вечером по улице Яффо, он может стать чьей-то мечтой о свободе.

…Вернувшись в гостиницу, Николо бродит по номеру, но потом все-таки ложится и засыпает. Ему снится дедушкин брат, Лука, который пропал без вести во время войны. Потом нашлись какие-то люди из его отряда. Они говорили, что раненный Лука потребовал, чтобы его оставили у реки, там у него было больше шансов выжить. Николо всегда казалось, что Лука выжил и состарился где-то там, у реки, просто не захотел возвращаться.

Он просыпается от звонка, это звонит брат.

– Не возвращайся в Милан, это опасно.

– Но куда я денусь?

– Не знаю, придумай что-нибудь, а мне бы лучше об этом не знать. Не звони сюда никогда.

Николо почему-то не напуган. Он сладко потягивается, выставив локти из-под простыни, потом еще некоторое время лежит на спине, прикрывая глаза кулаками, словно разглядывает что-то в бинокль, а потом резко встает.

«Сегодня пятница, – предупреждает его портье, – а значит, вечером начнется суббота. Магазины и кафе будут закрыты, из транспорта – только такси. Зато сегодня днем будет интересно на рынке. Рекомендую сходить, там весьма колоритно. Надеюсь, сеньор не забудет фотокамеру».

Николо едет к рынку. Он одет в вылинявшую футболку и джинсы. Камеру он оставил в номере. Подойдя к рыночным рядам он застывает на пару секунд, принюхиваясь, а затем уверенно идет на запах – к рыбной лавке. Улыбнувшись продавцу, он подхватывает соскользнувшую с прилавка рыбину, затем вынимает из кармана перочинный ножик, и двумя движениями превращает рыбу в несколько кусочков тончайшего розового филе, разложенного на ладони веером. Он умеет это с детства, в городе, где он вырос, все так могут.

Ближе к полудню рыночные переулки заполнены людьми так плотно, что асфальта не видно. Среди множества голов (кучерявых, в дредах, в блестящих париках, черных шляпах и цветных косынках) плывут две невозмутимых белых панамы – это Берта с Зиной. Они проходят мимо рыбной лавки (Берта отгоняет от лица мух, Зина картинно зажимает нос) и наконец останавливаются передохнуть в тени.

– Видела продавца там, в рыбной лавке? – спрашивает Берта. – Кого-то напоминает, но хоть убей не могу вспомнить.

– Да видела я его, ничего интересного, обыкновенный араб, – говорит Зина.

Анна Лихтикман

Несколько простых советов по продвижению вашего бизнеса

Ту стену Глеб разрисовал. Высокий такой, худой, вы его уже, наверное, встретили на пляже. Простите, вы, видимо испугались, когда его увидели. У Глеба ревматизм. Как у Матисса. Или это был Ренуар – не помню. Кто-то из них привязывал к руке кисти. Глеб тоже так делает, когда пишет свои этюды. Издали кажется, что у него из пальцев торчат кости, а это привязанные кисти. Постойте, вы, наверное, сфотографироваться хотите? У нас тут целая коллекция палок для селфи, забытых посетителями, можете выбрать.

Господи, что же вы сразу не сказали, что вы тот самый журналист! А фотограф где? Ага, понятно, оба в одном флаконе. А камера, значит в багажнике? Так вы с чего начнете, с интервью или с фотографий? Ну ладно, пусть все идет, как идет, мы здесь тоже любим спонтанность. Даже без диктофона? А мне как теперь, просто продолжать рассказывать? Хорошо, я продолжу. Так вот, Глеб… Он ведь автор рисунка на стене, значит, он ваш герой фактически, а вовсе не я. Но он не будет вам ничего рассказывать, он не для того здесь поселился три года назад, чтобы общаться с журналистами. Сами посмотрите, что у нас за место. Вокруг лишь бродячие собаки да кузнечики. И еще ящерицы, да… В общем, здесь у нас даже толкового торгового центра нет, лишь маленький супер, кто сюда поедет? У нас селятся небогатые люди, которые хотят тишины. Домики наши вы уже видели там, на пляже? Мы их называем «бочки». Есть еще номера здесь, в корпусе. И здесь же бассейн с пресной водой, и сауна тоже здесь. Значит, так, Глеб… Он у нас по хозяйственной части, а я вроде как администратор. Я с ним часто советуюсь, потому что у него глаз острый. Вначале я себе совсем не доверяла и по любому поводу бежала к нему. У нас же здесь такое место, сами понимаете, приходится быть начеку. Так что я постоянно советовалась с Глебом, а он сердился. Говорил: когда чего-то не понимаешь, не нервничай, просто рассмотри это повнимательней, сама все увидишь. Он часто вспоминает один случай. Как-то раз он писал этюд в лесу. И кусты на заднем плане у него никак не получались. Что-то в них было непонятное. Он пытался разглядеть, то ли дерево там сломано, то ли черная коряга, то ли пень – черт его знает. В конце концов, ему надоело гадать, да и писать надоело. Быстро закончил тот этюд, кусты намалевал, не разбираясь, вместе с непонятным пятном, а как домой пришел, да взглянул на холст – видит: черная собака лежит в кустах. Это стало видно только на картине. Глеб туда вернулся – так и есть. Собака деревенская зацепилась за ветку ошейником. Лежала тихо, умирала. Глеб говорит, еле выходили. Но я-то рисовать не умею, приходится просто внимательно смотреть. Вначале у меня плохо получалось, и Глеб устраивал мне что-то вроде тренировок. Вечером, когда я жарила ему яичницу с помидорами, он спрашивал: «Ну что ты сегодня видела, Ализа?» Именно так, не «Что у тебя новенького?», не «Как дела?», а «Что видела?» И я начинала рассказывать:

«Я видела, как нарядная девушка прыгнула в лодку к парню. А перед этим она минут десять ждала его на пирсе и пила кофе. А потом он подкатил на катере». «Значит, это был катер, а не лодка» – уточнял Глеб. «Ну да, катер, конечно, катер, – отвечала я. – А та девушка оставила недопитый стаканчик у столба и спрыгнула прямо на палубу». «Откуда ты знаешь, что она не допила до конца?» – спрашивал он вдруг. «Как только они отплыли, к стаканчику подошла кошка и стала пить».

Не смотрите на меня так, словно я вам сейчас что-то важное рассказываю. Словно здесь назревает какая-то трагедия или детектив. Вы приехали издалека, вам, наверное, кажется, что здесь у каждого какая-то тайна, либо одна тайна на всех, которую мы охраняем от чужаков. Почему новые места выглядят иногда немного зловеще? Поверьте, здесь не происходит ничего трагического и вообще скучновато. Деревенские магазины закрываются едва ли не в семь вечера, на улицах темень и лишь один паб работает до полуночи.

Вам, наверное, интересно знать все про тот рисунок на стене, а я все хожу вокруг да около. Но дело в том, что идея рисунка принадлежала вовсе не Глебу, а одному постояльцу. Его звали Эфраим.

В первый раз я увидела его на пляже. Солнце уже садилось. Я шла на нашу кухоньку, где в этот час мы с Глебом обычно ужинаем, и увидела нового постояльца. На нем были одни лишь дешевые пляжные шорты. Я подумала: этот не будет бегать по утрам, и от живота ему уже не избавиться. А еще я увидела его покатую спину, похожую на заросший травой бесхозный пустырь. Бывает такая трава, сухая, но шелковистая, знаете? По весне кто-нибудь ее поджигает и любуется, как бежит вперед низкое рыжее пламя. Так вот, его спина горела. Огонь разбегался по плечам, и дальше – по рукам, до самых запястий.

– Ну, расскажи-ка, что ты сегодня видела, Ализа, – попросил Глеб, когда я оказалась наконец на нашей кухне.

– Я видела ангела.

Я знаю как это звучит. Люди обожают рассказывать байки про ангелов, даже настоящие писатели этим не брезгуют. Каждый из них рано или поздно видимо говорит себе: «Йоу, вот это будет круто!» – Но это если он совсем дурак, а если чуть поумнее, то он говорит себе: «Окей, многие писали про ангелов, а я сделаю еще одного, ни на кого не похожего». И вот тут-то этот писатель, который не совсем дурак, понимает, что описать ангела не похожего на ангела – это дико банальный прием. Уже лет сто назад кому-то пришло в голову, что пьяненький небритый ангел это очень смешно. Ангел, любящий бекон и пиво, – ахаха, как оригинально. Юный прыщавый ангел, либо ангел-деревенщина с большими ступнями и соломенными волосами, или вот например ангел-мафиози в клубном пиджаке, или ангел, работающий агентом по продажам. Вот видите, нет смысла перечислять. Люди так охотно воображают себе разнообразных ангелов, что их хватило бы, чтобы населить небольшую планету. Сама эта многочисленность уже превращает ангелов в людей. Так что какая разница, был ли Эфраим ангелом, или человеком?

– Берегись, ангелы любят заводить шашни с дочерьми человеческими, – сказал мне тогда Глеб.

– Это был рыжий ангел.

– Рыжих обычно рисуют с белыми крыльями. Это большая ошибка.

– Представь, крылья тоже были рыжими.

– О, теперь я тебе верю!

На следующий день я встретила Эфраима в автобусе, возвращаясь из города. От остановки до нашего отеля нужно пройти пару километров. Мы шли рядом, и он успел рассказать, что работает в рекламе.

– Это хорошая работа? – спросила я.

– Для падших ангелов в самый раз, – отвечает, – Могу продать что угодно, кому угодно.

И тут я вдруг сказала, что нам бы пригодился и ангел, и хороший рекламщик. И как на духу поведала, что отель, возможно, не дотянет до следующего сезона: постояльцев совсем мало.

– Хорошо, – сказал он, – я подумаю, что тут можно сделать.

– Ну, что ты видела сегодня? – спросил меня Глеб, как часто спрашивал, когда я готовила нам ужин. Я решила ничего ему не рассказывать об Эфраиме, но влюбленный человек подобен камышовой флейте, которая пропела всем про ослиные уши царя Мидаса. И если эта флейта не может рассказать о своей любви, она будет петь о чужой.

– Помнишь тех парня и девушку, которые катались на катере? Так вот, я встретила их в супере, они, видимо, решили поселиться вместе, они покупали швабру.

– Швабру?! Вот это романтика, – засмеялся Глеб.

– Зря смеешься. Это было волшебное зрелище. Кассирша все никак не могла отыскать баркод, а эти молодые хихикали и долго поворачивали швабру так и эдак. Но они были нежны и терпеливы и старались не обидеть кассиршу и никого не задеть. Могу побожиться, что целых пять минут швабра словно в невесомости парила над кассой, но очередь смирно ждала, и никто никого не торопил и не злился. Любовь изменяет природу вещей, – добавила я, – даже деревяшки становятся нежными.

И тут я прикусила язык; Глеб молчал, опустив голову, и растирал свои скрюченные пальцы.

На следующий день я несла в душевые чистое белье и вдруг услышала странный звук, словно посуда дребезжит в буфете. Звук доносился из предбанника, где постояльцы оставляли вещи перед тем, как идти в бассейн. Я зашла туда и увидела Эфраима. Он был с мокрыми волосами и в плавках, видимо только что вышел из бассейна и подошел к шкафчикам, чтобы переодеться, да так и застыл, схватившись за железную дверцу. Дребезжащий звук получался оттого, что Эфраим дрожал, зубы у него стучали, и шкафчик за который он держался, и предметы в шкафчике дрожали тоже.

– Что случилось, – спросила я, – вам плохо?

– Здесь ящерица, – едва проговорил он: губы у него были совершенно белые.

– Ящерица? Где она, где?

– Я не знаю! – он чуть не плакал. – Простите, мне стыдно, но я боюсь этих тварей.

– Я понимаю, но с чего же вы решили, что она здесь?

– Слышите?

И тогда я впервые услышала, вернее – впервые осознала, что слышу: «Тик, тик» Даже не знаю, чем они этот звук издают, словно тикают медленные, очень-очень медленные часы.

Я оглянулась и увидела то, чего он, к счастью, не видел – мешала растворенная дверца шкафа. Целых две веселых подвижных ящерки в тени кадки с пальмой. Они играли, и сейчас замерли, планируя следующий выпад. Я бросила стопку простыней на пол, а одну из них распахнула во всю ширь, так, чтобы она скрыла от Эфраима всю комнату, а его скрыла бы от меня. Так нас с сестрой вытирали родители, когда мы подросли и начали стесняться. Потом я сомкнула концы простыни у него на спине и получилось, словно я его обнимаю, и при этом вовсе даже не обнимаю. Потом я накинула ему на голову полотенце, якобы для того, чтобы промокнуть волосы, а на самом деле, чтобы оно нависло над глазами, и он не увидел бы ящериц, притаившихся в углу. Я осторожно вела его к выходу, он был похож на белую башню, или на огромную женщину, закутанную в покрывало. Мы пересекли пустой двор, вышли на пляж и направились к его домику. У него все еще стучали зубы.

– У вас здесь много этих… ящериц?

– Ну что вы, это чистая случайность. Их здесь почти нет.

Мне все не дает покоя история про ослиные уши царя Мидаса. Про ту тайну, выкрикнутую в ямку, из которой потом пророс камыш. У меня здесь нет подруг, и мне некому было рассказать про нас. Так что тайна, которую мне хотелось выкрикнуть, утекла в песок, а что может прорасти из пляжного песка? Разве что пляжные зонты. Да не пугайтесь вы так, я не собираюсь и вам ничего такого рассказывать. Вы просто представьте, что один человек может стать другому колыбелью. И колыбель эта может быть сплетена из мышц и сухожилий и выстелена рыжими перьями. И даже наши кости, оказывается, созданы только для сплетений. Это же очевидно, посмотрите, почти в каждой угадывается еле заметный изгиб, стремление стать полукружьем.

У нас на пляже почти нет ящериц. Я не думала о том, что будет завтра, когда Эфраим захочет пройти по дорожке, ведущей в главный корпус, или по аллее, обсаженной лавандой. Вернее нет, я, конечно же, думала, и я думала так: «Тебе нечего там делать, тебе незачем туда ходить. Когда рассветет, я сама принесу тебе новые полотенца, и наборы с мылом и шампунем, и газеты, если ты читаешь газеты, и сигареты, если ты куришь сигареты. Я поверну вспять ход эволюции, и земноводные уйдут обратно в море, и превратятся в рыб, и уплывут далеко-далеко, чтобы не огорчать тебя, любимый».

Потом я рассказала Эфраиму, как мы здесь живем. Как полгода назад я нашла одновременно комнату и работу здесь, на побережье, рассказала про хозяев отеля, и про Глеба.

– У Глеба тоже нет дома? – спросил Эфраим.

– Похоже, что нет.

– Значит, вам обоим некуда будет деться, когда отель закроют?

– Мы просто друзья, между нами ничего такого.

– Когда-нибудь вы будете вместе.

– Ты не можешь знать.

– А вот и могу. Я все знаю.

– Тогда скажи, как спасти отель, как привлечь туристов.

– Пусть Глеб нарисует тантамарески. Знаешь эти декорации с дыркой для лица? Пусть народ фотографируется и рассылает фотки знакомым.

– Эти декорации уже сто лет назад вышли из моды!

– Потому что тогда инстаграма не было.

– И туристы валом повалят к нам из-за картонных декораций с дыркой? Ох, не смеши.

– А еще я объясню, что нарисовать на фасаде.

Я не стала дальше спорить, но подумала: «Такой ерунды даже ребенок не посоветует. Ну, все ясно, никакой он не рекламщик, а просто выдумщик. Из тех, что ищут приключений и сочиняют про себя всякое». Но еще я подумала, что тантамареска – очень ангельское слово, так уж оно звучит. А вы что скажете, вам не кажется, что оно откуда-то оттуда? Я сказала ему: «Ладно, пусть уж все идет, как идет. Работа пока есть. Будем с Глебом жить здесь, сколько получится, у меня есть немного денег и свобода, а вот теперь у меня есть еще и ты».

– …Но у тебя может быть и свобода и любовь, и дом.

Теперь так, стоп, это важно. Я пытаюсь произнести это так, как произносил он. Я повторяю: «любовь, и свобода, и дом». Я произношу это так, чтобы получилось, как у него, словно свобода – это, например, котлета, а любовь – картофельное пюре, а дом – салат. Можно любить пюре с котлетой, это ведь не стыдно, да? Или словно дом это кошка, а свобода – собака, а деньги – черепаха. Попробуйте произнести: «Я хочу, чтобы у меня были кошка с собакой и черепаха.» – Нормально звучит, да? Но мы почему-то считаем, что либо одно, либо другое.

– Сразу так много хорошего – это невозможно, – сказала я.

– Это потому что вы, люди, не знаете божьей арифметики, а мы ангелы видим скрытое.

Ничего он не видел. Он поверил мне, что ящериц здесь почти нет, а они были везде.

…

Ближе к полудню я взяла ящик из-под пива, несколько коробок и сачок и отправилась на охоту. К вечеру ящик потяжелел. Медлительные хамелеоны, вараны, похожие на пупырчатых драконов, и еще более страшные и почти неподвижные, как камни, покрытые лишайником передвигались хищными рывками в отдельной коробке. В другой шипели изящные красавицы в золотистой парче и хамелеоны. В третьей – прозрачные большеголовые детеныши. Сколько их еще осталось под камнями, в зарослях лаванды, в кустах, в щелях между кирпичами, на клумбах – я старалась об этом не думать. Я погрузила ящик на велосипед и поехала к дальнему холму, и пока я ехала, ящик, прикрепленный к багажнику, шипел и тикал, как тысяча часовых механизмов. Я забралась на холм, открыла коробки и любовалась тем, как десятки золотых и зеленых искр рассыпались в разные стороны. Лишь огромный серый варан не спешил уходить, а уставился на меня решительно и бесстрашно, как старый генерал в треуголке.

– Тот рыжий приказал мне расписать фасад и изготовить эти штуки с дырками, – сказал Глеб, когда мы встретились на кухне. – Он считает, что в наше время людям это должно понравится. Я сказал, что мир изменился и эти декорации давно вышли из моды, а он засмеялся и говорит: «Мир изменяется всегда не так, как мы ожидаем, и даже наша планета вращается не в ту сторону, в которую нам обещали». Я подумал: а ведь правда же. В детстве мне рассказывали про Попрыгунчиков, людей с пружинами на ногах. Не помню, какие у них были цели, не то ворами они были, не то шпионами. Я тоже мечтал стать таким. Думал, вот достану где-нибудь две суперские пружины, и подпрыгну высоко-высоко, и приземлюсь далеко-далеко отсюда. Я не достал никаких пружин, но когда я вырос, я подпрыгнул. И приземлился. Но мне иногда кажется, что пока я летел, мир подо мной прокрутился не туда, куда мне обещали. Я приземлился не там, где планировал. Так что этот рыжий не такой уж дурак.

– Его зовут Эфраим, он рекламщик, – ответила я небрежно. Камышовая флейта пела во мне. Мне так хотелось рассказать Глебу все, но я добавила только: – А те штуки с дыркой для лица называются «тантамареска».

…В тот вечер к нам вселились новые постояльцы: большое крикливое семейство с множеством детей. Это было даже не семейство, а целый род, они заняли три домика и оккупировали весь пляж. Вечером они устроились жарить шашлыки прямо перед домиком Эфраима и просидели там полночи. Я поняла, что лучше мне пойти спать пока я не уничтожила несчастных силой мысли. На следующий день они уже с утра взяли меня в оборот. В одном из домиков сломался кондиционер, в другом засорилась труба. Все утро я говорила по очереди то с электриком то с инсталлятором и страшно злилась на Глеба, который отправился на этюды. А когда они заявили, что уедут, потому здесь у нас нет пляжных зонтов, я поняла, что придется ехать в город. Эти зонты уже давно ожидали на складе, надо было лишь организовать машину и привезти их, а я все откладывала. Я вернулась поздно вечером, еле ноги волочила. Теперь уже Глеб хлопотал на кухне и готовил мне яичницу с помидорами. Я заметила, что он какой-то странный, видимо чувствует себя виноватым от того что с утра сбежал на этюды и оставил меня одну на хозяйстве.

– Ладно уж, – говорю ему, – Ладно уж, проехали. Ты сбежал на свой пленер, а я накосячила с зонтами, нельзя было тянуть целый месяц. Мы из-за этих зонтов чуть постояльцев не потеряли. А теперь все нормально, целых четыре домика заняты.

– Не четыре, а три, Ализа, – говорит вдруг Глеб. – Четвертый домик пуст, я проверял. Ты мне скажи, этот рыжий рекламщик оплатил проживание?

– Оплатил все до копеечки, – ответила я.

…Мои мысли вдруг побежали сразу все в разные стороны, как ящерицы, которых вытряхнули из коробки. Он сбежал? Он испугался? Он рассердился на меня за то, что я его обманула? Он вознесся? Он просто съехал раньше, чем планировал? Он меня обманывал? И только одна мысль-ящерица замерла и не двигалась никуда: «Кем бы ни был Эфраим и где бы он сейчас ни был, его больше нет у меня. Его нет».

А наутро Глеб постучался ко мне ни свет-ни заря.

– Вчера я писал этюд у ручья в долине, – сказал он, – У меня не получалось, я калякал кое-как. Я выбрал неудачное место, солнце меня слепило и я просто тупо переносил на картон все пятна и все тени и все блики. А сегодня дома я открыл этюдник и посмотрел на тот вчерашний пейзаж, и ясно увидел то, чего не видел вчера, когда писал.

– Что ты увидел? – спросила я.

– Я увидел лодку.

Лодка была почти незаметна с берега, скрыта тростником. Она принадлежала ближайшей лодочной станции. А вот простыня, которая там была постелена, была нашей, отельной, я ее сразу узнала.

– Это все ничего не значит, – сказал Глеб. – Это значит только, что кто-то лежал здесь в лодке и загорал, или, спал, или читал, а потом ушел, или уплыл.

– Или улетел, или утонул, – сказала я.

– Вот еще глупости!

Глеб вошел в воду и стал толкать лодку к берегу. Как только она оказалась близко, я забралась в нее.

– Что ты делаешь?! – испугался он, когда я улеглась на дно, застеленное простыней.

– Успокойся, я в порядке, я просто кое-что проверяю.

Я так и думала, что Эфраим лежал, положив ноги на скамеечку на корме. Я слышала запах его затылка и его плеч и так четко представила его, здесь в лодке, что перестала чувствовать свое тело. Теперь я была уверена, что здесь покачивается его тело с моим лицом. «Тик, тик» – услышала я вдруг где-то совсем близко. Она сидела на краю лодки, торжественно приподняв изящную головку. Светло-коричневая, словно расшитая бисером, с немного раздутым животом и сложным узором на спинке.

– Ты сгоришь Ализа, – сказал Глеб, – у тебя лицо сгорит, здесь вода бликует. Пойдем, я позвоню в полицию.

Глеб позвонил в полицию, но в тела в ручье не нашли. Мы обзвонили все окрестные отделения, потом отделения по всей стране, но никто не заявлял о пропаже Эфраима Менухина, сорокалетнего мужчины высокого роста и крепкого телосложения, гражданина с горящей спиной и рыжими волосами, рекламщика, умеющего превращаться в колыбель, ангела, боящегося ящериц.

Глеб увлекся тантамаресками. Вначале нарисовал несколько совсем попсовых: Элвиса, Мерлин Монро, Чаплина, а потом стал экспериментировать. Но я уже давно заметила: какой бы ни была декорация, кто бы ни был там нарисован, взгляд притягивает лишь пустой овал. От него немного беспокойно, словно все собрались и кого-то ждут, и этот кто-то вот-вот появится.

Я не жду Эфраима. Видите ли я так и не усвоила его арифметику («арифметика» – тоже ангельское слово, как и «тантамареска», вам не кажется?) В общем, проблема в том, что я просто не могу поверить, что мне полагается и любовь, и дом, и свобода. Отель наш процветает, мы с Глебом больше не ютимся в комнатках в главном корпусе, мы купили коттедж в деревне на горе. Так что у нас есть дом и деньги и почти любовь и почти свобода. Вот я с вами уже час болтаю – и ничего. Час болтаю, а на ваши вопросы так и не ответила. Почему вдруг отель начал процветать? Сама не понимаю. Удача, благословление, успешная стратегия в соцсетях – выберите, что вам больше подходит, для вашей статьи. Были ли мы первыми, кто завел эту моду, фотографироваться на фоне стены, на которой нарисованы крылья? Да, возможно. Еще в самом начале я искала в интернете, но ничего подобного не видела. Глеб рассказал мне, что Эфраим тогда дал ему четкие указания, как именно их нужно нарисовать, какого они должны быть размера, чтобы фотографии получались удачными. А потом крылья на фасаде появились во всех отелях и во всех кафе. Каждому человеку любопытно, к лицу ли ему крылья. Пока что получается, что всем к лицу. Я не видела в инстаграме ни одной неудачной фотографии. Нужно лишь стать вот сюда, чтобы голова оказалась в том месте, где полагается быть голове ангела, а плечи – там, где полагается быть плечам ангела, а потом замереть. Ну так как, вас сфотографировать?

Анна Лихтикман

Балкон

Наш психоаналитик достроил себе балкон. Я узнал об этом случайно от приятеля. Как я мог ничего не заметить? Мы с Леей приходили к Ниру Кадари каждую неделю, а я ничего, абсолютно ничего не слышал. Ни звука сверла, ни отбойного молотка. Теперь-то я вспоминаю, что видел на его лестничной площадке следы цемента, но у Нира в квартире всегда так тихо и чисто, что мне и в голову не пришло, что где-то там с западной стороны идет стройка.

– Что это ты усмехаешься, Эяль? – спрашивает меня жена, когда мы пересекаем двор, направляясь к подъезду психолога.

Жаль, что нельзя под каким-то предлогом забежать за дом и посмотреть на балкон.

– О чем вы задумались, Эяль? – спрашивает Нир во время сессии.

…Я думаю, что со временем он решит этот балкон застеклить. Все так делают. Я в курсе цен на достройки сразу же все подсчитал – все сошлось: три года нашей семейной терапии превратятся в квадратную комнату. Я думаю о том, что не каждому дано увидеть, сколько кубических метров занимают его проблемы. И интересно, кому достается семейный психолог, когда пара разводится?

– Сегодня вы как-то напряжены, – говорит мне Нир.

(Жена на меня смотрит, как всегда смотрит во время сессии: словно впервые увидела.)

– У вас тут дикие пробки в час пик – отвечаю я.

– Боитесь застрять?

(Что он мне шьет? Скрытую клаустрофобию? Внутриутробную травму?)

– Наш сын сейчас с новой няней и я прикидываю, успеем ли мы добраться домой к восьми.

…

Когда мы с женой приходим домой, Давид уже спит. Новая няня надевает плащ. Я прохожу на кухню. Возле раковины стоит пузатый полиэтиленовый пакетик внутри которого мечется оранжевая рыбка.

…Я выбегаю с пакетом в прихожую.

– Это еще что? – спрашиваю.

– Это Давид из школы принес, – говорит няня.

– А, я поняла! Это день рождения был у Рафи, – говорит жена. – Рыбок, видимо, там раздавали, в подарок гостям. Как мило, пойду найду ей банку.

– В банке у нее будет недостаточно кислорода, – вдруг строго говорит няня, – вам нужно срочно купить аквариум.

– А почему же они там, на дне рождения аквариумы не раздавали? – спрашиваю я жену. – Нет, ну в самом деле, отличная маркетинговая стратегия: раздать детям рыбок и ждать когда в тебе в магазин выстроиться очередь за аквариумами.

– Родители Рона не владельцы зоомагазина, они по профессии программисты, – отвечает Лея.

– А я по профессии – художник-график, который пытается планировать семейный бюджет.

Жена делает большие глаза. Няня наконец уходит.

…

В пятницу я отправляюсь в зоомагазин. Там пахнет немного зловеще: болотной тиной, сероводородом, чем-то железистым. Какая-то мамаша с мальчиком по доброй воле покупает рыбок, среди них, кажется, есть такие же, как наша. Женщина то и дело спрашивает: «А они не задохнутся? А родители не съедят икру? А меченосцы не подерутся?» Повышенная тревожность, возможно, депрессия… Стоп! Мне вдруг приходит в голову, что дом нашего психоаналитика совсем недалеко. Я могу поехать по новой объездной дороге и тогда преспокойно рассмотрю этот его новый балкон, он должен выходить на шоссе.

Выехав на трассу я сразу же пристраиваюсь в полосу медленного движения. Дом Нира должен быть повыше других домов, я его замечу, но жилой массив там расположен далековато от дороги, разгляжу ли я хоть что-нибудь?

Наконец-то я доезжаю до места, откуда виден дом. Да, я не ошибся, несколько новых балконов достроены именно с этой стороны. Я отсчитываю этажи и всматриваюсь в балкон Нира. Он очень просторный – это даже издалека заметно. Он из стекла и никеля – отсюда не видно, разумеется, никакого никеля, но сейчас в моде именно такие балконы, похожие на этакий минималистический объект. Проезжая, я успеваю разглядеть фигуру, опершуюся о перила. Нир вышел покурить? Отдыхает между сессиями?

– Ну что, купил аквариум? – спрашивает Лея, когда я возвращаюсь домой.

Черт, как же я забыл!

– …На следующей неделе обязательно, – обещаю я. Лея назвала рыбку Митчелл. Ее все-таки переселили в банку, и она мечется там, словно оживший оранжевый мазок с картины Кандинского.

…

В понедельник я освобождаюсь с работы пораньше и заезжаю за Леей, чтобы вместе ехать домой. Мы берем курс на наш спальный район и тут мне приходит в голову, что отсюда можно съехать на ту объездную дорогу, над которой стоит дом психолога. Сейчас самое время проверить, как там с пробками в этот час, ведь Лея нервничает, когда времени впритык, а я экспериментирую с маршрутами. Я выруливаю на трассу.

– Ты чего это? – спрашивает она.

– Новая дорога. Хочу ее изучить.

Когда машина приближается к тому месту, я скашиваю глаза вправо. Он снова стоит на своем балконе. Отсюда едва-едва можно разглядеть человеческий силуэт, но это, несомненно, Нир, его долговязая фигура. Любуется закатом, да уж, есть чем полюбоваться, закат красивый. Впрочем, нет, он вроде бы стоит к перилам спиной. И тут я замечаю, что там, на балконе, сейчас еще одна фигура – сидящая. Судя по мягким очертаниям – женщина. Нир ведь у нас вроде бы холостяк? Сзади мне кто-то сигналит, приходится набрать скорость.

– …Устал? Хочешь, я поведу? – спрашивает Лея.

– Да нет, просто чуть замедлился, закат красивый.

У нас с Леей когда-то тоже были свои ритуалы. Мы тоже любовались всякими красотами вместе и подолгу молчали, хорошо молчали. А теперь никак не получается; все время нужно что-то обсуждать: няня, кружки Давида, чертов аквариум, я уж не говорю о бесконечных спорах и препирательствах. Я уж не говорю об этой терапии. Чем нам может помочь посторонний человек? Я постоянно утешаю себя тем, что мы с Леей оптимисты, мы все-таки пытаемся как-то решать свои проблемы.

…

Среда. У Нира, кажется, тоже не все гладко. Сегодня я проезжал по шоссе уже в темноте, а он стоял там на балконе один и курил. Вот так-то, Док… Закаты закатами, а там, в комнатах, все не просто, совсем не просто.

Когда я приезжаю домой Давид уже спит, а Лея смотрит телик, лежа в кровати. Я иду в душ, оттуда на кухню. Оранжевый мазок мечется над холодильником. Я замечаю, что рыбку переселили в банку побольше.

– Няня потребовала улучшения условий труда для Митчела? – спрашиваю я возвращаясь в спальню.

– Он сегодня два раза выскакивал из банки. Няня подбирала его с пола.

– …А что Давид, испугался?

– Ему, похоже, глубоко плевать.

– Это плохо. У ребенка должна развиваться эмпатия к домашним животным.

Лея тушит ночник.

Ночью я выхожу на кухню и сразу же ощущаю тревогу, которую не могу объяснить. Спустя секунду я понимаю, что эпицентр этой тревоги находится возле холодильника. Я не до конца проснулся, поэтому тот факт, что какой-то стеклянный осколок ожил и подпрыгивает на полу меня не очень-то удивляет. Но разве накануне мы что-то разбивали? Наконец-то до меня доходит, что это Митчелл. Лишь с третьей попытки мне удается зажать его в кулаке. Он продолжает биться и там, царапая мою ладонь плавниками и мне кажется, что сейчас я держу в кулаке собственное крохотное сердце.

…

Я все еще сижу за кухонным столом. Прямо передо мной, между сахарницей и чайником Митчел плавает в своей банке. Время от времени я приоткрываю крышку, чтобы подпустить ему кислорода, но когда он начинает метаться, вновь прикрываю. На часах уже полшестого.

– Может, отнесешь его на работу? У вас там, кажется, был аквариум? – спрашивает Лея.

– …Ты перепутала, у нас в бюро стоит вольер с игуанами, – говорю я. И тут меня осеняет: я же могу отнести Митчелла в зоомагазин!

– Так и повезешь в банке? – спрашивает Лея.

– Знаешь что, перелей-ка его в пакет.

Лея находит полиэтиленовый пакет поплотней, на треть наполняет его водой и мы помещаем рыбку туда, прихватив верх пакета прищепкой.

…

Торговый центр в этот час почти пуст, но зоомагазин уже работает.

– Мы не можем поместить вашу рыбку в наш аквариум – говорит мне продавец, когда я объясняю ему в чем дело. – Это строго запрещено, мы не знаем, откуда она у вас. Так можно всех рыб заразить какой-нибудь инфекцией.

Я выхожу из магазина и иду к выходу, к вращающейся двери торгового центра. Утренние лучи высвечивают на толстом стекле разводы от тряпки. Уборщица, моющая дверь, отодвигает ведро, давая мне пройти. Я вхожу в стеклянный цилиндр, начинаю продвигаться вперед маленькими шажками и вдруг чувствую, что дверь остановилась. Я давлю рукой на стеклянную перегородку, потом упираюсь в нее обеими ладонями, но ось что-то не проворачивается. Они смазывают эти двери вообще? И каково двигать эту махину старику или хрупкой девушке? Я представляю себе старика, девушку, ленивого завхоза, который не смазывает оси. Я все еще давлю на стеклянную стенку ладонями, я все еще возмущаюсь и негодую, потому что пока я злюсь, я – всего лишь раздраженный клиент торгового центра. Я поворачиваюсь назад и со всех сил давлю на заднюю перегородку – дохлый номер. Сквозь мутное стекло я вижу холл и уборщицу, которая приблизилась было к двери со своей тряпкой, но теперь начинает понимать, что здесь происходит. Я не хочу сейчас, чтобы она видела мое лицо и вновь поворачиваюсь к улице. Какое невезение! Еще бы два шажка, и появился бы проем, в который я мог бы протиснуться, но здесь нет даже щели. Назад тоже пути нет. Я заперт в отсеке стеклянного цилиндра. Стекло очень теплое, почти горячее. Сколько времени мне придется простоять здесь, пока дверь не разблокируют? У меня случится тепловой удар или что похуже. Без еды, без капли воды… И тут я вспоминаю про пакетик с рыбкой. У меня в кармане целый стакан воды, если припрет я его выпью. Что будет чувствовать Митчел? Вначале, наверное, только изменение температуры, когда слой воды над ним станет совсем тонким, а потом он начнет задыхаться. Я вынимаю пакетик, снимаю прищепку и подношу пакет к носу. Обыкновенная водопроводная вода, которую Митчелл уже наполнил своим рыбьим железистым запахом. Неужели она мне по-настоящему понадобится? Я представляю, как перед торговым центром собирается небольшая толпа, а покупатели, желающие выйти, образуют такую же толпу за моей спиной. Но, похоже, у меня нет спины, а есть лишь две стороны: обе, открытые любопытным взглядам. Ноги становятся ватными. Я опираюсь на стеклянную стенку и вдруг чувствую, что она вздрагивает. Какая-то девушка хочет войти в торговый центр и злится на то, что дверь не поддается. Ее злость совсем не такая как моя, она бытовая, праведная, клиентская. И я для этой злой девушки – всего лишь смутный силуэт, ранний покупатель, который видимо не вполне проснулся и замешкался в дверях. Внезапно я чувствую, как стеклянная перегородка подталкивает меня в спину. Я все еще не отлип от стекла, мне нравится ощущать, как дверь, медленно поддаваясь чьей-то воле, сама выталкивает меня на улицу.

Холодный пот высыхает в две секунды. На ватных ногах я подхожу к машине, включаю зажигание, куда-то еду и почему-то оказываюсь на стоянке перед домом Нира. Я выхожу из машины, обхожу дом и задираю голову. На восьмом этаже висит новенький щеголеватый балкон. У перил стоит сложенный солнечный зонт, который своими очертаниями напоминает долговязую мужскую фигуру, а рядом какой-то хлам, сложенный на стуле и прикрытый дерюгой.

– Эяль?!

Нир собственной персоной стоит у меня за спиной. В руках у него багет из булочной.

– Разве мы назначали встречу? – спрашивает он.

– …Нет, я случайно поблизости оказался, – говорю я. – Вот, смотрите, какая красота – я вытаскиваю из кармана Митчелла в пузатом пакете, скрепленном прищепкой, и протягиваю ему – Выпустите в банку, и пусть плавает. Очень успокаивает, очень развивает, особенно, если в доме дети.

Он кажется пытается что-то возразить, но я уже иду к машине.

Лея Любомирская

Сигизмунд

во-первых, его зовут Сигизмунд.

я убеждена, что все дело именно в этом, а вовсе не в том, что его нашли в мусорном баке, тем более, что и не в баке вовсе, а сверху, на закрытой крышке – кто-то поставил на крышку картонную коробку из-под мыла «португальские травы», помните, реклама была такая – «португальские травы, нашей весны аромат»? – а уже в этой коробке в гнезде из пеленок лежал Сигизмунд в сбившейся набок шапочке и обиженно кряхтел.

нашел его сеньор Эустакио Фонсека, муж доны Аркадии с первого этажа, дона Аркадия отправила его после ужина вынести мусор, потому что на ужин у них были жареные ставриды, и дона Аркадия не хотела, чтобы ее чистенькая квартирка пропахла рыбой, она так и сказала – не хочу, чтобы моя чистенькая квартирка пропахла рыбой, не могли бы вы, – они всегда обращались друг к другу на вы, хоть на людях, хоть наедине, – не могли бы вы, сеньор Эустакио снести остаток ставрид в мусорный бак, будьте так добры, – и сеньор Эустакио завернул остатки ставрид в газету и пошел к мусорному баку, а бак оказался закрыт крышкой, и на крышке стояла коробка из-под мыла «португальские травы».

сеньор Эустакио хотел коробку снять, чтобы откинуть крышку бака, но не удержался и заглянул внутрь – мало ли, подумал он, что может оказаться в коробке из-под мыла, – а оказался Сигизмунд в сбившейся набок шапочке, он лежал в гнезде из пеленок и уже собирался заплакать, потому что лежать ему надоело.

Сигизмунд увидел сеньора Эустакио и улыбнулся ему беззубым ртом.

сеньор Эустакио был человек спокойный, он, конечно, удивился, увидев, что из коробки из-под мыла «португальские травы» ему беззубо улыбается Сигизмунд, но не испугался, не закричал ах ты, господи, боже ж ты мой, и даже газеты с остатками ставрид не выронил, а только аккуратно снял коробку с Сигизмундом с крышки бака, крышку откинул, выбросил газету со ставридами, крышку опять закрыл и совсем уже собрался вынуть Сигизмунда из коробки, потому что не тащить же в чистенькую квартирку к доне Аркадии коробку, которая стояла на крышке мусорного бака, но Сигизмунд был очень небольшой и очень на вид непрочный, и сеньор Эустакио побоялся его как-нибудь повредить по дороге, поэтому он взял коробку с Сигизмундом подмышку и понес домой, а Сигизмунд в сбившейся набок шапочке всю дорогу улыбался ему своим беззубым ртом и издавал приветственные звуки.

дона Аркадия Сигизмунду обрадовалась не очень, она любила свою чистенькую квартирку, свои коврики из Аррайолос, свои навощенные полы, свою блестящая мебель без единого пятнышка, своих фарфоровых кис в лазоревых цветах, своих золотистых пастушек с белыми овечками, своих розовых танцовщиц в томных позах и своего маленького коричневого льва, потому что дона Аркадия была лев по гороскопу. в углу гостиной у нее стоял умытый фикус по имени Мануэль Гомес Феррейра, потому что он напоминал доне Аркадии Мануэля Гомеса Феррейру, а у стены – сервировочный столик на колесиках, а на столике – графин с хорошим портвейном и графин с выдержанной мадерой, и хрустальные стаканчики, и ваза с сухофруктами, и среди всего этого не было место для коробки с Сигизмундом, но сеньор Эустакио сказал – познакомьтесь, дона Аркадия, это Сигизмунд, он будет жить с нами, и дона Аркадия поняла, что ей придется найти для Сигизмунда место – и тут же нашла, потому что твердо знала, в чем заключается ее долг супруги и хранительницы очага.

конечно, сеньор Эустакио не должен был вот так огорошивать дону Аркадию, он должен был вначале спросить ее мнения и может даже внимательно его выслушать и может даже согласиться, но сеньор Эустакио боялся, что если он не огорошит доны Аркадии и не сломит сразу ее сопротивления, дона Аркадия не позволит ему оставить Сигизмунда, как не позволила в прошлом году оставить подаренного кузеном теленка Сигизмунда от бойцового быка Весеннего, а Сигизмунд в своей сбившейся набок шапочке и со своей беззубой улыбкой так понравился сеньору Эустакио, что сеньор Эустакио решил с ним не расставаться. никогда прежде сеньор Эустакио не ощущал ничего подобного, если не считать того лета, когда он увидел в рыболовном каталоге удочку Шимано. дона Аркадия тогда еще не очень твердо знала, в чем заключается ее долг супруги и хранительницы очага и не позволила сеньору Эустакио тратить деньги на дорогую удочку, но сеньор Эустакио все равно потратил в тайне от нее, а потом долго держал удочку в сарае у кузена и бегал к ней на свидания и ходил с нею ловить на ужин ставрид, а доне Аркадии говорил, что ставрид купил на рынке. сеньор Эустакио любил удочку Шимано много лет и очень горевал, когда она сломалась, он даже взбунтовался против доны Аркадии и открыто купил себе точно такую же, но полюбить уже не сумел, хотя и брал ее иногда с собою – половить на ужин ставрид.

дона Аркадия поняла, что Сигизмунд нужен сеньору Эустакио не меньше, чем удочка Шимано, и со вздохом убрала с сервировочного столика графин с портвейном и графин с мадерой, и хрустальные стаканчики, и вазу с сухофруктами, а на их место поставила коробку с Сигизмундом, а Сигизмунда вынула из пеленочного гнезда и понесла умывать и кормить. дона Аркадия не боялась повредить Сигизмунда, у нее было восемь младших братьев и сестер, и всех их она умывала и кормила и знала, что обычно Сигизмунды прочней, чем кажутся на вид, и так запросто их не повредишь.

конечно, дона Аркадия должна была запретить сеньору Эустакио называть Сигизмунда Сигизмундом, потому что обязательное девятилетнее образование, а дети – они же просто звери, когда им припадет охота кого-нибудь подразнить, и в поликлиниках тоже вызывают по имени, и доктора не любят, когда спотыкаются об чье-нибудь имя, и потом разговаривают с больным недружелюбно, как будто он нарочно выбрал себе такое имя, чтобы заставить их споткнуться, – и назвать Сигизмунда Сигизмундом – а Сигизмунд, право же, не человеческое имя, людей не зовут Сигизмунд, людей зовут Педро или Эдсон, или Мануэль Гомес Феррейра, – назвать Сигизмунда Сигизмундом значит обречь Сигизмунда на неприятности, но дона Аркадия подумала, что раз сеньор Эустакио притащил Сигизмунда без ее разрешения, пусть и называет, как хочет, а сеньор Эустакио хотел назвать его Сигизмундом в честь теленка Сигизмунда от бойцового быка Весеннего – и назвал.

дона Аркадия потом все переживала – ведь он вырастет, говорила она мне, и обязательно натворит дел, а виноват будет сеньор Эустакио, потому что кто же называет ребенка Сигизмундом. надеюсь, говорила она, господь приберет меня прежде, чем я узнаю, что он натворил.

…и как в воду глядела, бедняжечка! в минувший понедельник господь ее прибрал, в четверг сеньор Эустакио с Сигизмундом ее похоронили, а уже сегодня Сигизмунд угнал из подъезда правый лифт и повез сеньора Эустакио развеяться. говорят, их видели в городе, Сигизмунд в сбившейся набок шапочке, – сейчас молодые люди носят такие странные шапочки, – и сеньор Эустакио с удочкой Шимано, летят в открытом лифте и хохочут, хохочут…

Лея Любомирская

Магальяенс Са

Когда жена сказала, что, кажется, он прибавил в весе, и не походить ли ему в бассейн или, может быть, побегать в парке, Магальяенс Са едва не ответил ой, кто бы говорил, но удержался – он был воспитанный человек, Магальяенс Са и жену обижать не хотел. Жена его, нестарая еще женщина, когда-то очень недурная собой, а теперь ужасно толстая нездоровой отечной толстотой, полулежала в креслах животом вперед, но дышала неожиданно легко, как ребенок, и детскими казались ее светлые глаза, подпертые рыхлыми сероватыми щеками, и Магальяенс Са, вместо того, чтобы ответить ей грубостью, напустился на идиотские новые веянья, на всех этих скелетообразных актрис и телеведущих и подражающих им старух, целыми днями бегающих на раздутых или иссушенных ногах с подагрическими коленями и огромными, из любой обуви выпирающими артритными суставами. Жена не возражала, она вообще никогда не возражала, к тому же по телевизору начинался один из ее любимых сериалов, и уже прошла вступительная заставка. Магальяенс Са перестал ругать худеющих старух и в который раз подумал, что жене следовало бы поменьше смотреть телевизор. Ему давно стало казаться, что жена его поправляется от телепередач, как другие люди поправляются от хлеба и шоколада. Ела она помалу и без удовольствия, готовила невкусно, зато в телевизор смотрела, как дети смотрят на витрину с пирожными и часто, уставясь в экран, забывала о еде, и шпинатовый суп на маленьком столике перед ее креслом подергивался противной бурой пленкой, а котлеты с рисом остывали так, будто их никогда не разогревали. После сериала начались новости, потом был английский детектив про унылого и неприветливого, но страшно умного полицейского, и больше ни жена, ни Магальяенс Са к теме бега в парке не возвращались.

Через неделю Магальяенс Са зашел к участковому врачу. В отличие от жены, которая к врачам ходила неохотно и только если совсем припрет, Магальяенс Са очень следил за своим здоровьем, мерил давление утром и вечером на обеих руках, ежемесячно сдавал на анализ кровь и мочу и ежегодно делал узи внутренних органов. Мне кажется, спросила участковая, или вы слегка …она замялась, не желая огорчать Магальяенса Са …слегка посолиднели? Магальяенс Са встал со стула, на котором сидел очень прямо, и без слов подошел к весам у стены. Участковая погоняла по грифу облезлую металлическую гирьку. Да, сказала она, вы немного прибавили. Но если вам не мешает…

По пути из поликлиники домой Магальяенс Са завернул в спортивный магазин и купил себе два серых трикотажных, неуловимо похожих на пижаму костюмов и удобные и легкие парусиновые башмаки – он не признавал никаких кроссовок, и как ни уговаривал его продавец, сутулый мальчишка с неоново-зелеными волосами и нездоровой воспаленной кожей, остался непреклонен. Мальчишка-продавец скосил глаза к носу и пытался рассмотреть зреющий на кончике прыщ. Магальяенс Са неподвижно стоял посреди магазина, думая, не нужно ли ему еще чего-нибудь. Кстати, сказал мальчишка и потер уставшие от напряжения глаза, у нас есть недорогие шагомеры. Подсчитывают пройденный вами путь – хоть в шагах, хоть в километрах.

Я купил шагомер, сказал Магальяенс Са жене, буду гулять в парке. Молодец, сказала жена, как здорово ты придумал. Она никогда не говорила я так и знала или а я что тебе говорила, и Магальяенс Са был ей за это признателен. Он разогрел в духовке запеканку, сделал салат с помидорами и покормил жену. Сам запеканки есть не стал, обошелся салатом. Раз уже участковая говорит, что он поправился, надо кушать с осторожностью.

Гулять по парку оказалось мучительно скучно. Магальяенс Са надел новый мягкий спортивный костюм, новые легкие башмаки, застегнул за запястье шагомер, а потом добрый час болтался по аллеям, будто потерявшийся песик в поисках хозяйки. Он совсем было решил, что с него хватит и больше никакой ходьбы, но глянул на шагомер и приятно удивился. Шагомер показывал пять километров восемьсот метров. То есть он каких-то трехсот метров не дошел до замка Палмелы. До замка Палмелы, куда они с женой вот уже год собирались съездить, но отчего-то все никак не могли выкроить время. Магальяенс Са еще разок обошел парк, посмотрел на шагомер и тихонько засмеялся от удовольствия. Он уже давно не считал вечерние часы за настоящее время – вся жизнь происходила днем, а после ужина наступала пустота, вневременье, которое нужно было чем-то заполнить, потому что ложиться спать было еще рано. Ни читать, ни мастерить Магальяенс Са не любил, женины сериалы его не влекли. С год назад он решил, что интересуется футболом, поставил себе в спальне второй телевизор и подписался на спортивные каналы. Но смотреть футбол в одиночку было еще скучнее, чем смотреть сериалы с женой, поэтому после ужина Магальяенс Са выходил на угол, в кафе Манелы, брал там слабенький жидкий кофе «с душком» – с капелькой багасы, – и сидел, пока его не начинало клонить в сон. И вдруг оказалось, что за эти час-полтора можно бог знает куда уйти.

Магальяенс Са купил себе карту, разложил ее на столе и долго рассматривал, поглубже надвинув очки на переносицу – его страшно раздражало, когда очки съезжали к кончику носа. Вначале он подумал, не прогуляться ли ему до испанской границы, но тут в комнате чихнула жена, и его осенило – Фатима. Он пойдет в Фатиму.

До Фатимы, Магальяенс Са подсчитал по карте, было сто сорок восемь километров. Он решил идти только по вечерам, час-полтора, не больше, отмечая на карте докуда дошел, чтобы на следующий день начать движение из этой точки. Жене он ничего не говорил – хотел удивить ее, сказать, вернувшись однажды с прогулки, – поздравь меня, я дошел до Фатимы. Теперь он с нетерпением ждал вечера и после ужина почти бегом бежал к парку. Скучные одинаковые аллеи перестали быть скучными одинаковыми аллеями, теперь это были улицы, тропки, обочины скоростных шоссе и проселочных дорог, по которым Магальяенс Са шел в Фатиму, и он жадно смотрел по сторонам, пытаясь запомнить то поворот на Самора-Коррейя, то кольцевую развязку у Бенавенте, чтобы потом в подробностях рассказать жене. За Сальватерра-де-Магос он шел берегом реки, его донимали озверелые комары, но такой томительной свежестью тянуло от воды, так сладко поплескивали крохотные речные волны, что он чуть не плакал и думал, какая глупость, что жена сидит дома у телевизора, как бы ей здесь понравилось. С каждым днем он уходил все дальше и дальше, и когда прошел через Сантарень, сделал из зубочистки и обрывка бумажного носового платка крохотный флаг и воткнул его в землю у входа в парк в ознаменование того, что две трети пути уже позади.

Утром двадцать седьмого дня жену Магальяенса Са разбудил звонок в дверь. Она заворочалась в постели и натянула одеяло на голову. Пусть Магальяенс Са открывает, он лучше нее умеет разговаривать с коммивояжерами и свидетелями Иеговы. Звонок в дверь повторился, резкий, настойчивый. Магальяенс Са все не вставал, и жена с трудом сползла с постели и, тяжело шаркая – она был очень толстая, и ходила с огромным трудом, – поплелась открывать. Вначале она не поняла, о чем ей говорит приятная женщина в полицейской форме. Какая-то авария, почему-то на выезде из Алканены. Жена Магальяенса Са пригласила женщину в форме в комнату, указала ей на диван, а сама растеклась по креслу и щелкнула пультом от телевизора. Теперь она готова была слушать. Мне очень жаль, сказала женщина в форме. Примите мои самые искренние соболезнования. А вы не знаете, почему на господине Магальяенсе Са не было светоотражающего жилета? Всех паломников давно обязали носить светоотражающий жилет. Паломников? переспросила жена Магальяенса Са. Жилета? Очередная трагедия на выезде из Алканены, сказала с экрана ведущая новостей. В кадре появилась машина со слегка вогнутым бампером, чуть поодаль валялся парусиновый спортивный башмак. Несколько секунд жена Магальяенса Са смотрела на этот башмак, потом выкатила глаза, разинула рот и поползла с кресла, суча ногами.

Лея Любомирская

Фонсека

АБ с любовью

повздоривши по телефону с бывшей женой, разбивши телефонную трубку о стену и эту же стену сильно лягнув с досады, один человек, допустим, Фонсека, пошел на кухню выпить чаю из мелких шишечек, успокоительно распускающихся в воде наподобие хризантем – и выпил бы, если бы не забыл поставить чайник, а чайник он забыл поставить оттого, что в мыслях все еще доругивался с бывшей женой, и дело опять шло к тому, что за нею останется последнее слово.

глупая женщина – тоже, как ни странно, Фонсека, хотя отчего же странно, мало ли Фонсек в нашем городе, а эта еще и замужем было за Фонсекой, поэтому до развода ее звали Фонсека Фонсека, а теперь опять, как в девичестве, просто Фонсека, – глупая Фонсека не желала принимать всерьез идущий к нашему городу ураган.

нет, это уже смешно, честное слово, синоптики или кто там обычно определяет пол урагана и дает ему, урагану, совершенно неподходящее для урагана имя, на этот раз никак не могли договориться, мальчик идет к нам или девочка, поэтому решили назвать его как-нибудь нейтрально – и назвали Фонсекой.

так что в нашем рассказе уже три Фонсеки, и хорошо бы нам в них не запутаться.

ну вот, значит, Фонсека-бывший муж, узнав о Фонсеке-урагане, позвонил Фонсеке-бывшей жене, чтобы она, бывшая жена, закрыла бы все окна и никуда бы не выходила, даже с собакою – у Фонсеки-бывшей жены была небольшая собака женского пола по имени Розалия Давыдовна, совершенно похожая на матерчатый, набитый волосом валик, что кладут зимой у двери, чтоб оттуда, из-под двери, не тянуло бы холодом, только с длинными ушами, тонким хвостиком и четырьмя гнутыми, как у банкетки стиля рококо, ножками. Фонсека-бывшая жена Розалию Давыдовну любила, прогуливала трижды в день и позволяла по вечерам валяться на диване на синем шерстяном пледе в крупную красную и белую клетку.

поругавшись с Фонсекой-бывшим мужем и выслушав от него, что она, Фонсека-бывшая жена, женщина пустая и безответственная, и ураган непременно ляпнет ей по голове выдернутой из земли табличкой «Безопасно во время цунами», может, тогда Фонсека-бывшая жена, наконец, поумнеет – решила сейчас же выйти с Розалией Давыдовной на улицу и всем им показать, – что именно показать Фонсека-бывшая жена не додумала, потому что куда-то пропала Розалия Давыдовна, которой надлежало валяться на диване на синем шерстяном пледе. Фонсека-бывшая жена прошлась по квартире, призывно посвистывая и прищелкивая пальцами, и обнаружила Розалию Давыдовну в ванной комнате, в корзине с чистым, вынутым из машинки и но еще не глаженым и не разложенным по местам бельем. Розалия Давыдовна спихнула с корзины крышку, зарылась в пододеяльник и простыни и испуганно блестела оттуда глазами. на предложение выйти погулять Розалия Давыдовна в ужасе замотала длинными бархатными ушами.

Фонсека-бывшая жена хотела позвонить бывшему мужу и доругаться с ним за то, что он своими инсинуациями напугал Розалию Давыдовну, но Фонсека-бывший муж, как мы помним, в сердцах разбил свою телефонную трубку о стену, поэтому у него никто не ответил. Фонсека-бывшая жена подумала, что, должно быть, Фонсека-бывший муж курит на балконе, но вспомнив, что балкона у него нет, неожиданно разнервничалась, крикнула Розалии Давыдовне, чтобы Розалия Давыдовна во-первых, сейчас же вылезала из корзины и не смела линять на чистое белье, а во-вторых, была бы умничкой и не скучала, потому что она, Фонсека-бывшая жена, только на минуточку. потом схватила документы, ключи от машины, ключи от квартиры и зачем-то – плоскую бутылочку бренди масиэйра и выбежала из квартиры.

тем временем Фонсека-бывший муж, так и не напившись чаю, потому что не поставленный на огонь чайник все не закипал, мысленно ругался с бывшей женой и только что выслушал от нее, что он, Фонсека, параноик, а они с Розалией Давыдовной немедленно идут гулять. Фонсека представил, как на бывшую жену – совсем некрупную и нетяжелую, – набрасывается притаившийся за дверью ураган и поднимает в воздух вначале ее, а следом упитанную Розалию Давыдовну – и сильно встревожился. он посчитал до десяти в надежде, что тревога уляжется, но, считая, забыл дышать, поэтому грудь у него стеснило, а сердце забилось во рту. Фонсека-бывший муж решил, что это его томит дурное предчувствие, рассовал по карманам домашних штанов документы, ключ от квартиры, ключ от машины и зачем-то полплитки шоколада с перцем чили и торопливо вышел из квартиры.

было это где-то часов в семь вечера, плюс-минус четверть часа, а в девятнадцать пятнадцать Фонсека-бывший муж, стремясь сократить путь от своего дома до дома бывшей жены, проигнорировал знак «проезд запрещен» и въехал в коротенький туннель, для красоты прозванный жильцами нашего дома туннелем смерти.

в то же самое время, с правильной стороны, но на недозволенной в городе скорости в туннель смерти въехала Фонсека-бывшая жена – до туннеля ей было ехать дольше, чем бывшему мужу, но, во-первых, она вышла раньше, не тратя времени на попытки выпить чаю, а, во-вторых, она, как всегда, нарушила скоростной режим.

здесь мы остановимся. все уже поняли, что в туннеле смерти эти двое столкнутся лоб в лоб, и дело кончится трагедией. и это вы еще не знаете, что, кроме них, пострадает молодой белый полупородистый голубь только на днях сменивший детское имя Гуля на гордое Сульпиций – он сам его себе выбрал и долго тренировался произносить, и наша крыса-консьержка дона Деолинда. голубя Сульпиция выгнал из укрытия один ревнивый безымянный сизарь, чья безымянная сизарка, чересчур, как ему показалось, ласково посматривала на мохнатые лапки Сульпиция и его белую полупородистую грудь. голубь Сульпиций не успел звука издать, а его уже вытолкали и крикнули, чтоб не смел возвращаться, а то получит.

крысу же дону Деолинду выгнал голод. в подвале, куда она переселилась недавно из-за ремонта в привратницкой, почему-то не было ничего съестного. может, мечтала дона Деолинда, пробираясь вдоль нашего дома, добрые люди уже разложили по мисочкам сухой корм для уличных кошек. или малютка из седьмого подъезда, гуляя в коляске, обронил твердое печенье, о которое привык чесать зудящие десны. о голубе дона Деолинда не мечтала, голубь еда хлопотная, но иногда выбирать не приходится, и когда голубь Сульпиций белоснежным платочком опустился на землю, крыса дона Деолинда ухватила его за мохнатые штаны – это произошло ровно в девятнадцать часов четырнадцать минут – и деловито поволокла в туннель смерти.

ужас, да? все страшнее и страшнее.

и это мы еще ничего не сказали об урагане Фонсеке, а ураган Фонсека без чего-то семь выбрался на наш берег, – с трудом, надо сказать, выбрался, – сам же, главное, поднял высоченные волны и сам же в них чуть не захлебнулся, – встряхнулся, спихнул крышу с лодочного сарая, покидал для смеха лодки в воду – нет, ну, правда, смешно, придут утром люди за лодками, а лодки, как утки, сами по себе плавают. потом ему это наскучило, он прогулялся по городу, зашел в парк имени Похищенного Образа Господня, сцепил головами две пальмы, получилась арка, третью пальму сломал – не нарочно сломал, случайно, и вообще она сама сломалась, была, видать, трухлявая. потом заглянул в пиццерию имени парка имени Похищенного Образа Господня – там было безлюдно, зато в витрине лежали сливочные пирожные. витрину ураган Фонсека разбил, пирожными немножко пожонглировал, не без блеска пожонглировал, довольно артистично, но наскочил спиною на табличку «Безопасно во время цунами» и все уронил. табличку он выдернул, хотел ею с досады ляпнуть кого-нибудь по голове, но никого поблизости не оказалось, поэтому в девятнадцать часов тринадцать минут ураган Фонсека прямо вместе с табличкой забрался в туннель смерти и притаился там, чтобы дождаться кого-нибудь живого, из туннеля выскочить и всех напугать.

а в девятнадцать пятнадцать, как мы помним, в туннель с двух сторон навстречу друг другу въехали Фонсека-бывший муж, Фонсека-бывшая жена и еще крыса дона Деолинда как раз втащила туда же отбивающегося голубя Сульпиция.

да вы что, с ума все посходили?! испуганно взвизгнул Фонсека-ураган.

…нет, вы поставьте себя на его место, поставьте. вообразите, что это вы сидите себе в засаде, поигрывая табличкой «Безопасно во время цунами», тихонечко хихикаете, предвкушая, как вы сейчас выскочите – и тут вдруг трах! бах! уиии! – визг колес, свет фар, грубая брань голубя Сульпиция, гадкий скрежет по камням когтей крысы доны Деолинды. вы б тоже, наверняка, испугались. вы б тоже дунули бы со всех сил сразу в обе стороны. вы б тоже бы расшвыряли этих дураков и ушли бы прочь, не оглядываясь – вот гады же! гады и гады! такую забаву испортили!

машина Фонсеки-бывшей жены отлетела к розовому дому и встала возле подъезда на все четыре колеса. Фонсеку-бывшую жену только тряхнуло – и то несильно, она была пристегнута.

машина Фонсеки-бывшего мужа ударилась задом о большой ясень, но тоже только бампер слегка покорежила, а ясеню вообще ничего, у него в этом месте было нечувствительное утолщение. голубю Сульпицию повезло меньше, от страха у крысы доны Деолинды заклинило челюсти, и когда голубь вырвал ногу у нее из пасти, нога оказалась голой, обычной оказалась кожаной голубиной ногой, как у последнего сизаря, а в белые штаны мертвой хваткой вцепилась дона Деолинда и по принадлежности не отдает. но голубь Сульпиций не стал склочничать и отнимать штаны, захлопал крыльями и улетел, подумаешь, в конце концов, штаны, небось, новые нарастут.

а дона Деолинда челюсти разжала почти сразу, но еще полчаса кашляла от попавших в горло перьев. кстати, она нашла потом миску с кошачьим кормом и еще баночку тунца, почти не просроченного.

вот, собственно, и все. Фонсека-бывшая жена и Фонсека-бывший муж рассказали мне эту историю за чаем из мелких шишечек, распускающихся в воде наподобие хризантем, стаканом масиэйры и шоколадкой с перцем чили. собака Розалия Давыдовна согласно помахивала с дивана длинными бархатными ушами, хотя сама не присутствовала и знать не могла.

а произошло это двадцать восьмого октября в воскресенье. если вы мне не верите, можете спросить у синоптиков – в синоптических кругах эта история наделала много шума. в основном потому, что куда-то делся ураган Фонсека, а табличку «Безопасно во время цунами» нашли у здания парламента – кто-то воткнул ее у входа, и так крепко воткнул – не выдернешь!

Александра Зволинская

И никто не заметит, что мы уже есть

Эй, я не уверен, что ты меня слышишь, я даже не уверен, что ты вообще здесь, но если все-таки да, то послушай.

Меня зовут Энди – очень удобное, обыкновенное человечье имя. Людям нужно как-нибудь называть – друг друга и все, что они видят вокруг. Если они хотят это видеть. А если не хотят, они начинают звать нежеланное как-нибудь по-другому, ненастоящим именем, или перестают называть вовсе, и получается, что этого как бы уже и нет.

Вот, например, тебя. Мэй позвонила мне вчера ночью, сказала, что-то скребется ей в дверь, снаружи, на лестничной клетке. Сказала, что это не в первый раз, что ей очень страшно, что раньше она пыталась уговорить себя, что показалось, но больше уже не может. Так много времени и борьбы, чтобы оказаться наконец бессильным отрицать очевидное, да? Мы с Мэй давно дружим, и я иногда в шутку рассказываю ей о том, что я вижу: вот о таких, как ты, тех, кого иногда называют «гостями», о проходящих мимо нас по своим делам. Совсем не люди, но совсем не то страшное и злое, о котором снимают фильмы с тревожной музыкой. Иное совсем. Мэй мне не то чтобы верит, но старается быть нейтральной, вряд ли ради меня, скорее ради самой себя. Мол, ну с причудами у меня друг, ну что уж тут сделаешь, зато человек хороший. Я примерно затем и травлю все эти байки – кого, когда и где вижу: вряд ли кто-то поверит, но зато, если вдруг столкнется с чем-нибудь странным, будет знать, кому по этому поводу можно звонить так, чтобы не прослыть сумасшедшим.

Я знаю одну девчонку, у которой дома живет невидимый белый пес – она дала ему имя и гуляет с ним по вечерам, когда им с псом обоим хочется поиграть в «ты – просто моя собака, а ты – просто мой человек», хотя на самом деле они оба знают, что это не так, но иногда нужно, чтобы все казалось хотя бы чуточку проще. Мы с той девчонкой, Ритой, так и познакомились: сидели за стойкой в баре, оба по одному, на соседних стульях, она показалась мне из своих – у меня, знаешь ли, на таких нюх, – я стал пытаться завязать разговор, так, как это принято у людей, с какой-то бессмысленной ерунды, а Рита была не в духе и понадеялась, что, если рассказать про невидимую собаку, ее примут за сумасшедшую и отстанут. А я, видишь ли, наоборот, вцепился накрепко и с удовольствием хожу с ними гулять. Удивительно гармоничная пара – человек и его товарищ (не важно, какого вида), верящие друг другу. Это у людей и между собой-то редчайшая редкость, а вот поди ж ты. Рита, правда, так и не знает, откуда взялся этот ее белый пес, знает только – говорит, просто слышу внутри как свершившийся факт, – что он пришел ее защитить, а потом полюбил и остался.

Я и сам не очень знаю, кто вы такие. Откуда приходите – с «той стороны», из мира мертвых, из параллельного мира, из нас самих? Знаю, что мой дар передала мне моя вздорная далекая бабка, точнее, прабабушка. Ее не любили в семье, говорили, очень уж себе на уме – вот уж не удивляюсь. Она ждала меня, дождалась моего рождения и умерла через месяц, если не раньше – все остальные в моем роду слепые совсем, даже смотреть не хотят, не то что видеть, намучилась она с ними, бедняга. Они не плохие, нет, просто, знаешь, действительно совсем не хотят, им это не нужно. Грустно быть зрячим среди слепых, но мне повезло встретить других таких же, как я. Думал уже, совсем спятил, думал, слишком живое воображение, думал, пора уже переставать себе верить – ведь все остальные не верят. Но, к счастью, все остальные бывают разные, и вот он я, болтаю сейчас тут с тобой.

Зачем болтаю, если даже не знаю, слышишь ли ты меня? Мэй просила. В нашей компании меня когда-то дразнили экзорцистом – мол, выгони-ка нам отсюда чертей, Энди, а то надоели уже по ночам половниками на кухне греметь. Я даже не обижался – чего со слепых возьмешь, – просто оставался ночевать («Поздно уже, ну куда ты поедешь, мы тебе постелим на диване в гостиной»), а ночью выходил на кухню попить воды и заодно посидеть и поговорить. Всегда ведь есть, о чем говорить, иначе не было бы ни звуков, ни других знаков присутствия. Ваши умеют быть незаметными, им даже усилий для этого прилагать не надо – параллельные плоскости, можно спокойно заниматься каждый своими делами. Но если стучат – по ночам на кухне или в дверь на лестничной клетке – значит, пора как минимум спросить, не нужна ли помощь. Не знаю, это ли делала моя вздорная бабка: она иногда советует мне по мелочи, бережет, как может, я слышу ее даже не касанием, а просто временным отсутствием пустоты, но толком поговорить с ней мне ни разу не удавалось. Кажется, просто не хочет, мол, давай разбирайся сам, дражайший внучок, все, что тебе для этого нужно, у тебя уже есть, а я просто пригляжу за тобой вполглаза, и хватит. Не снится даже, представляешь? Искренне уверена, что я и так справлюсь. Но вот, сижу же я тут с тобой, так что, может, действительно.

Знаешь, люди редко могут поговорить даже внутри себя, чуть чаще – с другими людьми, но чтобы поговорить с «гостями» – такого почти не бывает. Рита моя – счастливое исключение, сумасшедшая на всю голову, прекрасная, полуслепая, просто очень любит все на свете живое, ей, представляешь, плевать, какого оно вида и происхождения. И, слушай, если ты пришел к Мэй, если хочешь ей что-то сказать, то учти, что это будет непросто. И для начала переставай скрестись в дверь, этим ты ее только пугаешь. Добьешься того, что она натащит домой церковных свечей, заговоренной соли и прочих вполне себе рабочих штуковин, обвешается талисманами от всего на свете – что-нибудь да подействует, будь уверен. Защищаться люди умеют намного лучше, чем разговаривать, многовековая практика, дружище, ничего не поделаешь. Но если тебе просто поговорить и неважно с кем, то пошли со мной.

Я, знаешь, как понял, что, пока сражаешься сам с собой, толком не существуешь, так сразу и бросил. Ну то есть как сразу – наверное, долго к этому шел, только сам не знал, а оно знай там варись где-то в голове без моего участия. А потом просто щелкнуло и как бы сразу: ну вижу и вижу, не страшно же, на самом деле не страшно. Ну ходят по улицам всякие, ну поднимаешься вот так по лестнице к подруге на четвертый этаж и слышишь на площадке, в темном углу, чье-то дыхание – можно же позвать, протянуть руку, помочь. Рита говорит, что я бесстрашный, а на самом деле очень легко быть смелым, когда не боишься. Ну вернее как – не боишься. Боишься, конечно, но… Вот я сейчас шел к тебе, не зная, кто ты и можешь ли мне навредить, и страх мой шел со мной рядом, отдельно: мы с ним можем быть и вместе, и порознь. Сейчас – порознь. Потому что я слышу, что ты здесь, ты живой и тебе зачем-то нужно выйти на связь. А тот, кто хочет общаться, не будет кидаться на тебя с кулаками, ну, хотя бы не сразу. Рита говорит, я сумасшедший, а вдруг кто-нибудь когда-нибудь окажется настроен враждебно. Не знаю, что буду делать тогда, но почему-то уверен, что справлюсь. Сумасшедший, конечно, а как же: так у людей зовут тех, кто больше всего другого ценит истории. Вот у тебя – у тебя же тоже есть история, ты же зачем-то пришел. И если ты пришел не к Мэй, то хватит шуметь у нее под дверью, идем.

Я сейчас встану со ступеньки – она жесткая и холодная, людям это не очень приятно, – и начну спускаться по лестнице. Если я тебе нужен, дай знать: шаги за спиной вполне подойдут, я давно не пугаюсь таких вещей – взрослый уже, бабка засмеет, не к лицу.

* * *

Я не знаю, кто сейчас шагает в темноте у меня за спиной: гость с той стороны, овеществленный страх или чужая смерть. Я не знаю, что я буду с ним делать – по ходу как-нибудь разберусь.

Не знаю, всегда ли они понимают слова, но точно всегда понимают эмоцию, скрытую за словами. Потому и рассказываю всегда долго и много – даю почувствовать, привыкнуть, понять, что все хорошо.

Не знаю даже на самом деле, почему не боюсь, но у меня есть целых два предположения и, думаю, оба в какой-то мере верны. Первое – все они очень красивы, а я очень люблю все красивое и живое, мне нравятся все эти удивительные истории о том, что есть, даже если его не должно быть, и они намного интереснее, чем возможность прятаться и бояться. И второе – бабка же засмеет, вот честное слово, ей только повод дай.

Так что давай-ка, друг, я очень хочу тебя слушать. Рассказывай.

Александра Зволинская

Бар «Храпящая Лошадь»

Наверное, в каждой или почти каждой жизни рано или поздно наступает этот самый момент: вы с друзьями начинаете придумывать бар.

Обсуждаете, как его лучше обставить, будет ли на двери колокольчик, чтобы сразу услышать, что кто-то пришел. В каком стиле будет посуда, что будет в меню – только пиво, или еще и чай-кофе, или огромная зеркальная стенка со всевозможными настойками, ликерами, сиропами и миллионом разных крепких напитков, чтобы из всего этого богатства мешать коктейли «под ключ». Приходит, например, вечером вторника кто-нибудь очень грустный, садится за стойку и говорит, что неделя не задалась. Вот вообще, совершенно, катастрофически не сложился у человека ни понедельник, ни вторник, и на среду, в общем, никаких надежд нет, как и иллюзий по поводу четверга или пятницы. Полная, мол, безнадега, вот с ней и сделайте мне что-нибудь крепкое, горькое и внезапное, чтобы проняло хорошенько. Вдруг концентрация безнадеги в организме станет настолько критической, что на остаток недели ее уже не останется. Можно же попытаться, да?..

И вот бармен в вашем с друзьями идеальном баре, например, блондинчик Дэн с косой челкой и – почему бы нет? – внушительной окладистой бородой спокойно кивнет, достанет почти не глядя с волшебной бутылочной стены несколько склянок и начнет, подмурлыкивая только что придуманную мелодию, колдовать с шейкерами, стрейнерами, бокалами, специальными длинными ложками и колотым льдом.

О том, что воображаемый блондинчик Дэн тоже может быть не в духе, потому что у него мама в больнице, и что на гальюне может что-нибудь подтекать и оставлять некрасивые желтые полосы, и что прекрасно пустой с точки зрения посетителя бар может быстро закрыться, если такими будут все его вечера будних дней – обо всем этом, представляя свой идеальный бар, вы с друзьями, конечно, не вспоминаете. Это же ваш, особенный, самый лучший на свете идеальный волшебный бар, в нем не бывает проблем с сантехникой и необходимости платить за аренду, и бармены в нем не болеют, оставляя напарника одного, и потолок у него не течет, и на шум никто из жильцов соседних домов никогда не жалуется, в каком бы тихом консервативном районе этот самый волшебный бар ни открылся.

Ровно поэтому дальше эффектного названия и чтения пары «барменских» статей дело скорее всего не пойдет. У Криса, например, было много компаний и много кухонных вечеров с мечтами о разнообразных барах, поэтому он легко поддерживает подобные разговоры и ничего особенного от них никогда не ждет. Так что, когда Агата уверенно заявляет, что их бар будет называться «Храпящая Лошадь», смеется и кивает – конечно же будет, а почему бы и нет?

– Я к тому времени буду старая, с огромным бюстом и ужасным характером, а еще! Еще я буду курить трубку! Все время! И весь бар пропахнет табаком. Таким, знаешь, хорошим, настоящим, как у всех уважающих себя злобных пиратских капитанов.

– Ага, и люди, которым не нравится этот запах, то есть почти что все, не захотят к нам ходить, а ты со скуки будешь напиваться, засыпать прямо за стойкой и ужасно храпеть, – хохочет Крис под укоризненным взглядом подруги. – Ничего не хочу сказать, но учти, что тогда мне придется надевать на тебя маску лошади: нужно же как-то оправдывать название.

– Да ну тебя, – Агата напоказ возмущается, но творческая мысль уже пошла и остановить ее невозможно. – Зато я буду очень хорошим барменом. И буду сама придумывать коктейли. Вот вчера уже как раз придумала первый.

Проигнорировав ироничный смешок, Агата лезет в шкаф за бокалами и компонентами своего чудо-коктейля.

– Понимаешь, – говорит, – я не люблю Егермейстер. Ну не люблю, он для меня очень горький и крепкий. А люди почему-то думают, – возмущенный взгляд в импровизированное потолочное небо, должное, видимо, стать свидетелем всей глубины человеческой глупости, – что сувениром из дьюти-фри должен быть именно он. Нет чтобы Бейлис! Он же тоже всегда везде есть.

– Так, и как то, что тебе дарят не те подарки, которые ты ожидаешь, связано с коктейлестроением?

– Напрямую! Вот, смотри, какая огромная бутылища совершенно несъедобной для меня ерунды, – «бутылища» с образцово-показательным громким стуком водружается на стол перед Крисом. – А теперь смотри, как сделать из нее вкуснотищу, добавив всего один-единственный компонент.

Агата открывает пакет вишневого сока, наливает в бокал на две трети и по-варварски ставит бокал в микроволновку.

– Настоящие бармены тебя бы за это четвертовали, – кивает Крис на надсадно гудящий предмет кухонной утвари.

– Конечно, – охотно соглашается подруга. – Но я-то не настоящий бармен. Я – воображаемый. И бар у меня тоже – воображаемый. Значит, я в нем могу творить, что хочу. Логично?

– Логично. Так, погоди, то есть правильно ли я понимаю, что я сейчас имею честь присутствовать на торжественном открытии бара «Храпящая Лошадь»?

– Ты все очень правильно понимаешь. Более того, ты в этом баре сооснователь и по совместительству первый постоянный клиент.

Противно пищащую микроволновку успокоили методом молниеносного открытия дверцы, а бокал с соком водрузили на стол, то есть, простите, на воображаемую барную стойку воображаемого бара «Храпящая Лошадь» в честь церемонии его воображаемого, но очень торжественного открытия.

– А теперь смотри сюда, сейчас будет фокус, – сияющая Агата потянулась за Егермейстером. – Откручиваем крышечку, наливаем в крышечку бяку, выливаем в бокал. Наливаем еще одну крышечку, отправляем туда же. Проделываем операцию еще раз, и – вуаля! – коктейль «Три крышечки» готов к употреблению замершей в восторженном предвкушении публикой, то есть конкретно тобой.

Агата делает вид, что кланяется под апплодисменты.

– И что, прям вкусно? – морщится сооснователь. – Я вообще-то тоже не жалую эту штуку.

– А ты попробуй.

Следующие полчаса оказываются посвящены экспериментам: а что, если сок не нагревать? А если досыпать туда корицы? Кардамона? Гвоздики? Что там еще обычно добавляют в коктейли? А ничего, что его до нас уже наверняка кто-то придумал? Ничего, у нас же воображаемый бар, нам не надо ничего никому продавать и доказывать, нам все равно. Что, совсем? А как же священная миссия нести людям свет и добро? Для чего, по-твоему, вообще существуют бары?

– Бары существуют, чтобы любой мог прийти туда и почувствовать себя живым, – неожиданно тихим и серьезным голосом отвечает Агата, и с нее мигом слетает весь лихорадочный восторг.

– Таааааак, – тут же настораживается Крис, – и чего мы молчим? Что у нас такое случилось?

Агата вздыхает, тихонько дзынькает своим бокалом о Крисов и начинает рассказывать.

* * *

Когда живешь с кем-нибудь достаточно долго, учишься угадывать его приближение: из всех звуковых сигналов всех сигнализаций всех окрестных машин слышать за окном один конкретный «пилик», означающий, что именно твой человек запер машину и идет к подъезду. Снова очень конкретный «пик», уже безошибочно, потому что в прихожей: внизу набрали код домофона, открылась подъездная дверь. Лифт так и вообще отлично слышно, в старых панельных домах отвратительно хорошая слышимость. И даже если пропустил все сигналы, или если твой человек ездит не на машине, а на метро, и лифта в пятиэтажке отродясь не водилось, все равно всегда есть что-нибудь характерное, хотя бы знакомые шаги на лестничной клетке, которые невозможно спутать ни с какими другими.

Кей вваливается домой уставший, замотанный и злой, как собака – как и каждый первый вечер уже пару месяцев, если не больше. Обычно он сразу падает спать или хотя бы читать – примерно то же самое, что спать, его как бы не существует и трогать его в этом случае не рекомендуется, чтобы не получить по башке. Не то чтобы Джин очень боится самого факта получения по башке: так или иначе все равно получает, если не от Кея, то от начальства, родственников или, что намного хуже всего, от самой себя. От Кея, в сущности – самый щадящий вариант: они редко ссорятся, так, поворчат немного и перестанут, что один, что вторая, и то если совсем уж не в духе. Серьезные ссоры – не их жанр, драмы в жизни и так выше крыши, добавлять дураков нет. Наоборот, нужно что-нибудь, вышибающее из привычного течения мыслей, и как раз сегодня у Джин есть кое-что подходящее.

– Мне тут на днях рассказали отличный бар.

– «Про», – ворчливо отзывается Кей, встречает непонимающий взгляд, поясняет. – Рассказывают не «бар», а «про бар».

– А вот тут ты не прав, товарищ серьезный редактор с внушительным стажем. Пошли, покажу.

Джин уходит на кухню и начинает греметь посудой и дверцами шкафа.

«Ну почему всем вечно что-нибудь от меня надо», – фыркает про себя Кей, неразборчиво ворчит из ванной про прелести жизни на необитаемом острове, а потом из спальни – про то, что хорошо бы еще этот остров был в очень теплых морях и там были бы не нужны все эти огромные тяжелые зимние свитера. Но через десять минут все-таки замирает в дверях кухни, растерянно глядя на чашку дымящегося какао.

– Это что?

– Какао.

– А при чем тут какао?

– А что, в барах запрещено подавать какао?

– А что, у нас дома открылся бар?

– Представь себе, да. Ну-ка, давай, садись.

Джин усаживает растерянного Кея на кухонную табуретку, а сама садится напротив, по другую сторону барной стойки.

– Как сегодня твой день?

На кухне почти темно, горит только лампочка на вытяжке над плитой и свеча, которую Джин зажгла на подоконнике. Джин любит свечи – Кей уже и забыл. Заработался, забегался и забыл вообще обо всем, кроме того, что ужасно устал и сто лет не ходил ни в кино, ни гулять, ни хотя бы в какой-нибудь бар, чтобы вот так сидеть и спокойно разглядывать напиток, бармена, людей, все вокруг.

– Очень плохо, – вздыхает Кей и отхлебывает из чашки.

Джин гасит порыв запричитать «осторожно, горячее» и «ты не обжегся?» Видел же, что горячее, а если обжегся – может, и к лучшему, хоть в себя придет наконец-то. Бар «Храпящая Лошадь» открывает свои двери прежде всего для тех, кому срочно нужно вернуться в себя, и тут уже в ход идут все доступные средства.

Кей, конечно, обжегся, поморщился, осторожно поводил языком по небу… И снова потянулся за чашкой. Джин успела подумать, что ему, кажется, все равно, алкоголь там налит или нет, способ употребления абсолютно такой же – а потом Кей наконец-то начал рассказывать.

Что устал и зима, что работы вал, что сроки горят, а солнца катастрофически не хватает, что ничего не радует, что забыл, зачем вообще это все. Он говорит долго и монотонно – не привык жаловаться, страшно выпустить в голос эмоцию, настойчиво хочется обратить все в шутку, чтоб не дай бог не вздумали пожалеть, но слишком уже невозможно гордо одному проживать это дальше.

Джин слушает молча, только кивает и ободряюще улыбается иногда, надеясь, что не придется объяснять, чем жалость отличается от сочувствия. А даже если придется – лучше лишний раз объяснить, чем опять потом наблюдать, как он день за днем становится все молчаливее и прозрачней.

Джин не представляет, сколько прошло времени. Она была занята тем, что смотрела, как на лице Кея появляются краски, как со словами уходит если не усталость, то точно – то, что еще тяжелее усталости. Джин не знает, как это назвать, если не одиночеством, тем, которое взваливают на себя добровольно, но существует ли для этого специальное слово, ей сейчас почти все равно.

– Слушай, совершенно непонятно, в чем волшебство, но от какао действительно становится легче, – наконец улыбается вполне себе живой Кей. – Так что ты там говорила про бар?

– «Храпящая Лошадь», – торжественно объявляет Джин, и Кей едва не давится последним, самым плотным глотком.

– Чего?!

– Так называется бар, который сейчас у нас дома. Мне его рассказала Агата, помнишь Агату? – Кей с трудом припоминает маленькую шебутную девчонку, то ли сокурсницу, то ли коллегу Джин по какой-то давнишней работе. – Так вот она придумала бар. Барменом может быть кто захочет и где захочет, и напитки тоже могут быть какие угодно, на самом деле это совершенно не важно.

– А что тогда важно?

– Сам попробуй кому-нибудь его рассказать, и все сразу поймешь.

* * *

– Виделась недавно с бывшей коллегой, рассказала ей «Храпящую Лошадь», – говорит Агата, глядя, как Крис вытаскивает из рюкзака очередную бутылку с сиропом, на этот раз клубничным. – У меня был термос с чаем и капелькой травяного бальзама, а у нее – очень тяжелое сердце. И ты знаешь, я все лучше понимаю, как это работает.

Крис ставит сироп на полку, которую Агата нарочно целиком освободила под «барные» склянки, любуется существенно разросшейся коллекцией и вздыхает:

– Да, я тут на днях тоже… провел экскурсию. Брат у меня чего-то расхандрился совсем, никуда, говорит, не хочу, и не пытайся меня тащить, не пойду ни в какой бар, никуда не пойду, буду лежать лицом в стену, отстань. И ты знаешь, удачное у нас получилось название, полумертвого подымает. Как минимум от изумления.

– Экономия опять же, ага, – поддакивает подруга, изо всех сил стараясь сохранить серьезный вид. – Был бы бар настоящий, тебе бы пришлось вызывать такси, запихивать в него брата, а он бы, наверно, сопротивлялся, и тогда его пришлось бы связать, а хорошие веревки в наши нелегкие времена на вес золота, ну и плюс таксисту доплачивать, чтобы он эту мумию помогал тащить – одному все-таки тяжело…

Дать время отсмеяться, наговорить еще каких- нибудь глупостей, выдохнуть и спросить самое главное:

– Как он теперь, полегче?

Крис благодарно кивает – ага, мол.

– Зато в процессе я придумал нам новый коктейль, называется «Пески Времени». Там водка, молоко, пара сиропов, лимон и очень, очень, чудовищно много рома.

* * *

Кей всегда жаловался на недостаток фантазии. Ему нужно было долго собираться с мыслями, концентрироваться, чтобы погрузиться в представляемую картинку, а вот так, как у некоторых – раз и все, у него не получалось даже в далеком детстве. Поэтому задача вообразить себе бар и кого-то в него привести представлялась ему запутанной головоломкой, к которой даже непонятно, с какого конца подойти. Он, как образцовый зануда, долго ходил вокруг задачи кругами, осторожно тыкая ее палочкой со всех возможных сторон и сам толком не зная, зачем ему вообще это делать. Просто это «попробуй кому-нибудь рассказать» продолжало звучать в голове сначала голосом Джин, потом его собственным, а потом и вовсе чьим-то чужим, незнакомым. Попробуй – легко сказать, а что если ты образцовый свидетель, но совершенно никакущий творец, что в таком случае прикажете делать?

«Все то же самое», – отвечает где-то в подсознании голос, явно не собирающийся его щадить. Ладно же. Рано или поздно он увидит кого-то, кому действительно надо, и даже нарочно не станет носить с собой ничего такого. Говорят же, что в по-настоящему сложных случаях человек действует по наитию.

«По наитию, – ворчит про себя Кей через неделю, переступая порог квартиры, где раньше жили они с матерью оба. – А попроще на первый раз задачу нельзя было дать, нет?»

Мать неподвижно сидит за кухонным столом, не реагируя на оклики и шаги в прихожей. Она никогда не жаловалась, его сильная мать, растила сына одна, красивая, строгая, а теперь мальчик переехал, женился, занят своими делами, дома пусто и одиноко, и вроде бы радостно за него, только вот… А мальчику виновато, но вовремя, и очень хочется сказать очень много, по большей части необратимого, и очень трудно говорить то, что от него хотят слышать.

Кей вделся в домашние тапочки, пошуршал в ванной горячей водой – руки страшно замерзли на холоде, а перчатки он сегодня забыл, – не увидел реакции. Сейчас опять будет ссора, смысл которой сводится примерно к тому, что «у тебя слишком много собственной жизни, а я не знаю, куда себя деть», и единственный возможный ответ «да, теперь так, и я очень рад, что у меня наконец-то появилась эта самая жизнь, тебе тоже крайне советую».

Он столько раз уже проигрывал в голове разговор, в котором сможет объяснить, что он больше не хочет быть неотлучно при ней, что это не значит, что он ее разлюбил, что у него вообще-то молодая жена, которая его почти что не видит, и завал на работе, и он приезжает к матери, когда только может, и ему жаль, что этого недостаточно, но это все, что у него сейчас есть. Разговор так до сих пор и не прозвучал, и неизвестно, прозвучит ли на этот раз, но начинать сегодня в любом случае нужно с другого:

– Мама, – Кей старается сделать голос как можно более бодрым, – ты когда-нибудь была в баре?

Кажется, если однажды он захочет шокировать ее еще больше, ничего уже не получится: фигура у стола отмерла и медленно повернулась в сторону наглеца, посмевшего задать уважающей себя даме столь неприличный вопрос.

– Это там, где агрессивные мужчины напиваются до беспамятства и валяются под столами? – надменно вопросила она в своем фирменном аристократическом стиле. Иногда подобный тон Кея бесил, иногда обессиливал, а сегодня вдруг почему-то развеселил.

Сосчитать про себя очень медленно: один, два, три, четыре – до десяти. Представить, что перед тобой – незнакомец, пришедший к тебе после трудного дня отдохнуть и почувствовать себя лучше. Представить себе барную стойку, длинную, темного дерева, приятно шершавую, но еще не щербатую. Те, кому нужно больше всего, меньше всего верят, что у них что-то получится, поэтому верить за них должен ты, раз уж именно ты оказался сегодня на вахте. Верить за них, верить в них и, самое главное, верить себе, безоговорочно, лучше сейчас и всегда, но просто сейчас тоже вполне подойдет.

Кей представляет дверь, медленно проступающую в произвольной стене, и для него она, определенно, зеленая, но это просто культурный контекст, ему так понятней. Представляет, как ручку двери тянут снаружи, как звенит колокольчик, как на пороге в сомнениях замирает женщина с очень знакомыми чертами лица.

Визуализировать очень важно, – думает Кей, ставит на плиту турку с кофе и открывает холодильник, надеясь, что мама все так же неравнодушна ко взбитым сливкам, единственному лакомству, которое она изредка себе позволяет. И там, о счастье, действительно есть баллончик, еще даже не начатый.

На столе в материной любимой чашке появляется свежесваренный кофе с неприлично огромной шапкой взбитых сливок, щедро посыпанных корицей. Корица пахнет на всю квартиру, кофе пахнет не меньше, и Кею внезапно легко и смешно было бы произнести ту самую фразу, над которой он безуспешно бился всю неделю, пытаясь сформулировать ее для себя идеально: «Бар «Храпящая Лошадь» открывает свои гостеприимные двери. Добро пожаловать».

Но идеальная формулировка все-таки оказалась совсем другой:

– Я сейчас расскажу тебе один замечательный бар, совсем не из тех, в которых ты не была. Там красивым уважаемым дамам подают свежий кофе со сливками и корицей. Ты только, пожалуйста, не перебивай.

* * *

– Мне тут на днях рассказали, – ухмыляется Крис, – что в городе появился блуждающий бар.

– Дай угадаю: и называется он «Храпящая Лошадь»?

Агата улыбается одной из самых ослепительных своих хитрых-прехитрых улыбок и подначивает – мол, ну?

– Та-дам, ты совершенно права, дорогая моя пиратская капитанша, можешь готовить красивую трубку и самый лучший табак – пригодится.

– То есть прямо блуждающий?

– Да.

– Блуждающий бар «Храпящая Лошадь»?!

– Именно. И самое вкусное, что рассказал мне о нем очень далекий ото всех наших с тобой компаний знакомый, то есть шансов, что услышал от кого-то из нас – абсолютный ноль. На вопрос, как найти бар, ничего внятного не ответил, сказал только, бар сам находит людей, когда им это действительно нужно.

– Слушай, ты не знаешь, вот есть печать на футболках и на плакатах, а на бирдекелях можно печать заказать? Чтобы прямо фирменные, с красивой эмблемой бара?

– И развешивать их на городских стенах вместо граффити и наклеек?

– Ага.

– И ставить под каждый напиток бара «Храпящая Лошадь», где бы и как бы он ни открывал свои двери через наши сердца?

– С пафосом немножечко перегнул, убавь примерно в три раза, но в целом да – идея такая.

Крис с Агатой идут по залитой солнцем зимней улице и обсуждают, где бы срочно засесть рисовать эскиз для бирдекеля: на лавочке пока холодно долго сидеть, а тем более рисовать – февраль, до весны еще две недели, до тепла еще минимум месяц, а им срочно нужно место под карандаш с блокнотом и чашку-другую кофе, потому что в блуждающем баре «Храпящая Лошадь» ужасно много работы. Конкретно сейчас, вообще в феврале и всегда.

Александра Зволинская

Письма не на бумаге

– Однажды, давным-давно… – начинает Джек и сбивается. – Нет, не так. В одном очень далеком государстве в очень давние времена…Хм, тоже нет. Погоди-ка…

Джек делает вид, что в задумчивости подбирает слова. Я смотрю на него, скептически приподняв бровь.

– Чего ты мучаешься? Расскажи по-нормальному.

Теперь уже Джек щурится:

– Не поверишь же.

– А я в любом случае не поверю.

Он улыбается, глядя на меня сверху вниз – не потому что высокий, а потому что я лежу в постели, завернувшись в одеяло, как в спальный мешок, а он сидит рядом. С минуту слушает, как я кашляю, протяжно и глухо, вечно если уж заболела, то трава не расти, – вздыхает, снова напускает на себя таинственный вид:

– Тогда не нуди и не мешай мне рассказывать сказку. Мне, может, так нравится.

– Ну валяй.

Не то чтобы я серьезно больна, обыкновенный бронхит: температура, кашель, вселенская скорбь и страдания по случаю бездарно пропущенного погожего дня – сейчас они случаются редко. Конец ноября, почти каждый день – серая тусклая хмарь, как будто и не рассветает никогда до конца, заедает где-то на полдороги. Темнеет рано, светает поздно, дней почти нет, только ночи. Два часа посветило солнце – праздник, беги, лови, пока можешь. Но я не могу – я болею.

Джек сидит со мной, как с неразумной малышкой, таскает чай и бульон, читает вслух книжки, кудахчет, как наседка. Ужасно раздражает, как и положено старшему брату. Между нами двенадцать лет разницы, отцы у нас тоже разные и оба где-то, не знаю, где. Появляются раз в полгода с подарками и снова исчезают в тумане, которому лучше бы никогда не рассеиваться. По крайней мере, в этом мы с Джеком единодушны, а матери все равно: у нее всегда достаточно новых кавалеров, некогда скучать о предыдущих.

– Так вот, когда-то давным-давно, – опять начинает Джек, – существовала на свете ныне всеми позабытая традиция. Знаешь, сколько отличных традиций нам с тобой не досталось, потому что их все забросили? Оооо, уйма! Некоторые из них такие древние, что про них даже в книжках уже не пишут, но вот про эту – про эту я все-таки нашел совсем немножко, в очень старой книге одного очень древнего алхимика, ты даже имени такого не знаешь!

Джек азартно подмигивает, намекая, что он-то, взрослый и умудренный тайными знаниями, сокрытыми в университетской библиотеке, имеет доступ практически ко всем секретам Вселенной, но мне расскажет только этот один, и то только в качестве огромного одолжения, потому что я очень больна и меня надо подбадривать.

Брат совсем спятил с этой своей аспирантурой, ничего за ней не видит и не слышит, разве что вот мой кашель оторвал его от праведных трудов по культурологии, но не то чтобы это сильно кому-нибудь помогло: «жизненно необходимые» книжки перекочевали домой и теперь читаются вслух, мне, с выражением и по ролям (ненавижу). Впрочем, в Джековом исполнении все это звучит не так уныло, как можно было бы испугаться, а при температуре тридцать восемь и выше постепенно становится все равно, что именно тебе читают – фантастический роман, древние свитки или чью-нибудь диссертацию.

– В те давние времена люди еще ничего не делали просто так, без причины, – говорит Джек, уютно устроившийся в кресле возле моей кровати. – И вот такие шкатулки тоже имели свое практическое применение.

На одеяле перед моим носом появляется маленькая шкатулка, и я, конечно, тут же тянусь заглянуть внутрь, но крышечка не поддается.

– Э нет, дружок, все не так просто. В чужие заглядывать нельзя, – качает головой Джек в ответ на вопль оскорбленного любопытства (разумеется, быстро завершившийся кашлем). – А поскольку традиция эта давно забыта и ее, соответственно, никто не принимает всерьез, шкатулку я на всякий случай решил запирать на ключ.

Я могу только мычать, недовольно и заинтригованно одновременно. Братцу в его аспирантуре положено преподавать, и иногда он берет меня с собой на лекции, которые читает для младших курсов. Когда я попала на его лекцию в первый раз, поняла, почему нам на домашний бесконечно звонят студентки: Джек искренне обожает все эти секреты, спрятанные на видном месте, все эти забытые связи всего со всем, и очень легко на пальцах объясняет, что из чего выросло и почему дошло до нас именно в таком виде. Когда Джек вещает, он похож на какого-то древнего мага, объясняющего устройство мира, и уж насколько я давно уже знаю все его приемчики и словечки, все равно каждый раз покупаюсь, как первоклашка.

Ворчу, что в свои пятнадцать уже не верю во всякие сказочки. Джек обычно парирует, что чудесам все равно, сколько мне лет, и продолжает рассказывать свои истории так, как будто они и правда случились.

– Такие шкатулки раньше продавали на каждом шагу. Начинали с первого дня декабря, чтобы оставить достаточно времени до зимнего солнцестояния.

Я пытаюсь открыть шкатулку силой, но крышка, хоть и кажется очень хлипкой, держится крепко. Внутри что-то позвякивает, гремит и катается, а еще… Температура, вечер, поздний ноябрь, весь дом уже увешан разноцветными лампочками, – брат говорит, чем темнее снаружи, тем светлее должно быть внутри, таковы, говорит мой безумный брат, людские традиции, просто о них все забыли. И я слушаю его, слушаю шкатулку, изо всех сил прижимая ее к уху, и мне кажется, что я слышу в ней ветер. И море. И птиц, и чего только не. Температура, вечер, устала, Джек морочит голову своими байками, пользуясь тем, что я не могу проверить, выдумывает он или нет. Когда я была совсем крошкой, все книжки со сказками, забытые, пылились в шкафу, потому что в них не было ничего даже наполовину такого же интересного, как то, что прямо на ходу выдумывал Джек.

– Это были шкатулки для писем, да-да, не смотри, что такие маленькие: в них клали совсем не листы бумаги. Шкатулка каждый год была новая, причем ее обычно покупали или заказывали у мастера, делать ее своими руками считалось к несчастью, хотя в те очень давние времена люди намного больше, чем сейчас, делали сами. А знаешь, почему?

– Почему?

Меня уже настолько затянуло в сказку, что я безропотно пропускаю мимо ушей Джеков намек на мою абсолютную криворукость – даже дырку на джинсах ровно зашить не могу, вечно изнанка вся кривая, косая и в лишних нитках. Мы с Джеком живем все равно что одни, – мамы вечно нет дома, – и большую часть уборки делаю я, а он, как ни странно, отлично справляется с готовкой и штопкой, говорит, ему нравится создавать то, чего не было, и чинить то, что сломано. Говорит, это тоже магия, совсем со своей аспирантурой свихнулся.

Ну давай, давай, сумасшедший, не молчи, рассказывай уже дальше.

– Считалось, что в этих шкатулках люди отправляют письма собственной смерти. И, чтобы она не нашла их раньше времени, путают следы: если шкатулка сделана чужими руками, за другим твоя смерть не явится, значит, оба вы, ты и мастер, в безопасности.

– А если они так боялись, зачем это делать? Даже не так, – поправляюсь я, и глаза у меня сверкают, конечно же, исключительно из-за того, что температура и лихорадит. – Вообще – зачем вообще это делать?

– Ты знаешь, что такое зимнее солнцестояние?

– Самая длинная ночь в году, – послушно рапортую я.

Зануда Джек подсовывает мне огромное количество разных книг, содержащих знания, малоприменимые в современной жизни. Мама говорит, что он забивает мне голову глупостями, что вся эта ерунда про свет, ветер и прочую природу-погоду бессмысленна, когда ты живешь в большом городе, у тебя всегда есть электричество, отопление, телефон и магазины и ты никуда не собираешься отсюда переезжать. Только вот мамы вечно нет дома, а смотреть на мир Джековыми глазами мне нравится.

– А это значит – что?

– Что после него темнота начнет убывать.

– И поэтому?..

И поэтому, если ты хочешь отправить письмо своей темноте, это самое подходящее время. Я продолжаю вертеть в руках шкатулку и смотрю на нее со все большим подозрением.

– Но ты же сказал, что она не для писем.

– Я сказал, что она не для листов бумаги, а вот для писем как раз – очень даже.

– Как так?

Гирлянды, которые Джек развешивает по всему дому каждый год в первый день ноября, светятся теплым желтым – цветные брат не признает, говорит, они должны быть такого же цвета, как пламя. На подоконнике горят свечи, и время от времени я кашляю так сильно, что рискую их загасить. Я почти не могу шевелиться и очень редко встаю, поэтому о том, что происходит на улице, мне докладывает Джек: о, снег пошел, причем как будто сразу весь снег на свете, такой густой и торжественный. Вот выздоровеешь к следующему такому снегопаду – непременно пойдем под него гулять.

– А на каком языке говорят мертвые? Вот и я тоже не знаю. Никто не знает. И непонятно, говорят ли они вообще и могут ли что-нибудь прочитать. Зато почувствовать точно могут. Что значит нет? – брат не заставляет задавать этот вопрос вслух, отвечает на него сразу сам, все-таки он у меня редкая умница, а я у него – редкий трус, но любопытство – самая большая сила на свете, и пусть мне больше никогда не пытаются доказать иное. – Слышала когда-нибудь, как вместо «умер» говорят «ушел»? Думаешь, просто так?

Температура моя ползет вверх и замирает на отметке «тридцать девять и два». Я слушаю Джека и начинаю думать, а просто ли так он рассказывает мне про эти письма сейчас, когда мне настолько паршиво. Джек никогда ничего не делает без причины, и уж тем более если дело касается его драгоценных сказок, в смысле, тьфу ты, культурологических изысканий – кажется, я давно уже перестала их различать. Возможно, именно этого он и хотел.

– Я вот не знаю, смогу ли я прочитать письмо, которое сам себе написал, поэтому я пишу себе письма иначе.

«Себе?» – хочу спросить я, но спрашиваю:

– А как?

– А вот так.

Джек берет кусок ткани, который служил мне компрессом, но уже высох и нуждается в «перезарядке», вытирает мне пот со лба, а потом, перед тем как снова намочить ткань и водрузить ее на мою многострадальную голову, отрезает от нее уголок – маленький пестрый треугольник. Снова делает мне компресс, а потом достает из-за пазухи ключ на шнурке, отпирает шкатулку, кладет в нее треугольник и запирает обратно.

– Видишь, теперь тот я, который, может быть, не смог бы прочитать в письме о том, как моя сестренка болела, а я сидел с ней рядом и читал ей книжки, вспомнит об этом иначе.

Я смотрю на него во все глаза и думаю, что, возможно, мама не так уж и неправа и Джек действительно окончательно сбрендил в этом своем университете. И я с ним вместе, потому что уже прикидываю, что такое маленькое можно было бы положить в шкатулку, чтобы я-с-той-стороны-реки (Джек бы сейчас сказал, что у меня в голове ужасная каша из преданий, легенд, собственных домыслов и его сказок, и отлично, что он, каким бы удивительным ни был, до сих пор еще не умеет читать мои мысли), могла коснуться этого предмета и вспомнить – температура, уютная домашняя полутьма, которую то ли разгоняют, то ли сгущают Джековы гирлянды, за окном валит густой мягкий снег, на полу между кроватью и креслом высится башня из книг, братова ладонь на моем пылающем лбу – холодная и очень родная, и наш маленький мирок – самый счастливый на свете, хотя бы сегодня.

– Говорят, раньше шкатулки пропадали наутро, сами собой, – задумчиво произносит Джек, глядя на снег за окном. – Но время идет и все изменяется, поэтому теперь, я думаю, мы должны отдавать их сами: бросать в реку, оставлять в оврагах у корней высоких деревьев, засыпая снегом или палой листвой. Не важно, как ты отправляешь свое письмо, важно, что ты его отправляешь. И кто-то его получает. Вернее, получит. Хотя – никто ведь не знает, как именно там идет время.

Мне почему-то представляется светлая комната, гостиная с большим окном, как в очень старых домах и в кино. Ставни распахнуты, на улице солнечно и тепло, а на подоконнике стоит маленькая шкатулка. Даже нет – множество маленьких шкатулок, не похожих одна на другую, потому что мне нравится делать их совершенно разными каждый год. Я заказываю их у знакомого мастера. Он хоть и ювелир, но иногда балуется, делая изящные вещицы из дерева, а заказов на них крайне мало – это очень старая и почти совсем исчезнувшая традиция, ее соблюдаем мы с Джеком и, может быть, еще с десяток-другой людей на весь наш большой современный город. И вот каждый раз, когда наутро после солнцестояния я не нахожу очередное послание на подоконнике у себя, я представляю себе тот, другой подоконник – у нее. Или, точнее, у нас. Представляю, как она одним касанием, без ключа, открывает шкатулку и достает очередной мой камень с морского берега, или перо с Джековой шляпы (уже прямо чую, как мне за него влетит), или, может быть, нитку от моего любимого платья, самого легкого и счастливого, или шнурок от ботинка, или – или что угодно еще. Она достает все строчки моего письма, одну за другой прижимает их к щеке и улыбается так же нежно, как это делает сейчас Джек, глядя на меня – думает, что я задремала под его сказку, не замечает, что слежу за ним из-под ресниц, не замечает, что плачу сейчас вместе с той собой из светлой комнаты с большим старомодным окном – или вежливо делает вид, что не замечает.

У меня сегодня очень высокая температура, и я не очень уверена, что очередная Джекова сказка мне не приснилась. Я даже не уверена, что мне не приснился сам Джек и даже я, да и кто это вообще, кто это – я? Я уже не помню. Но определенно чувствую что-то нежное и невесомое, когда беру в руки все эти вроде бы бессмысленные вещицы из шкатулок, стоящих на подоконнике. Надо бы выбросить весь этот хлам, но что-то такое в нем есть, – сама даже не знаю, что именно, – что заставляет меня улыбаться и ждать каждую новую весточку.

– Джек, – зову я слабым голосом как только понимаю, что наконец-то проснулась. – Джек!

– Да, родная.

Брат выглядывает из кухни, руки в муке, нос в муке, кухня, надо думать, тоже в муке до самого потолка: Джек отлично готовит, но аккуратность – не самая сильная его сторона. Хорошо, что, пока я болею, кухню после своих кулинарных экспериментов отмывает он сам. – Принеси мне попить, пожалуйста.

Джек говорит, я заснула вчера прямо посередине фразы, бормотала во сне, плакала и смеялась, а потом вдруг успокоилась и остаток ночи спала как сурок.

– Что тебе такое интересное снилось? – спрашивает Джек, ставя на прикроватный столик три чашки – чай, бульон и простая вода.

Я обнимаю его, прячу нос в ямочку между плечом и шеей и говорю, что не помню.

И боюсь пока спрашивать его про шкатулки. Вдруг окажется, что это я должна рассказать ему о старинной, почти совершенно забытой традиции? И если да, то, пожалуй, не прямо сегодня.

Ольга Березина

Бат-айи

Время к полудню, а солнца еще не видно из-за спины Иль-Альвары, высокого острого хребта, широкой дугой обнимающего долину с востока. Хотя Иль-Альвара – это на местном наречии и означает «Спина», и не стоило бы говорить «из-за спины Спины». Но кто тут знает местное наречие и русский одновременно, кто мне может указать на стилистическую ошибку? Никто. Я тут сам себе и лингвист, и корректор. Сижу, завернувшись в ар-эсу – тонкую, но очень теплую шерстяную накидку, которую ссудил мне мой хозяин, высохший как щепка сорокалетний старик Юргиз. А вон и Гуллинка, поднимается от реки с корзиной мокрого белья. Гуллинке чуть больше тридцати, она вторая жена Юргиза, мать его троих живых детей. Старшему, Явиру, восемнадцать. Явир – значит «помощник». Помощник не заводит собственной семьи. Его миссия – помогать. Явир самый высокий в селении, ростом под шесть футов, и смотрится среди местных богатырем. Между Явиром и младшими, и после них, явно не меньше десятка мертворожденных и умерших в разных возрастах детей. Детская смертность тут – ужасающая. Младшие дети Юргиза, погодки Бениш и Дадиш, уже совсем взрослые. Им скоро исполнится четырнадцать. Бениш очень смышленый пацан. За то время, что я торчу здесь, Бениш выучил достаточно английских слов, чтобы поддерживать беседу. «Бениш» на местном наречии означает «разум». Меня удивляет, как точно у местных имена соответствуют их сущности. Дадиш вот, например, ничем не примечателен, всюду тенью ходит за Бенишем, всегда поднимет, что тот уронил или руку подаст на крутом склоне, но ко мне не подходит, присаживается на корточки поодаль и сидит все время, пока мы с Бенишем говорим, смотрит молча. Я и голоса-то его, кажется, не слышал. Имя его, Дадиш, означает просто «брат».

В этом году младшие должны будут жениться, поэтому семейство занято строительством двух новых домов. Явир с отцом носят снизу в висящих на паре жердей плетеных носилках плоские камни, а Бениш с Дадишем еще вчера натаскали корзинами глины и теперь месят ее в специально вырытой яме. Глина смачно чмокает и разлетается из-под босых ног.

* * *

Я – сунн, больной. Правая нога у меня упрятана в подобие гипсовой повязки из высохшей смеси толченой жженой кости и какой-то остро-пахнущей жидкости. Сейчас, спустя три недели, повязка совершенно белая и уже почти не пахнет. Я не представляю, как тоб-ибон собирается ее снимать, ведь она прочная как камень. Тоб-ибон значит врач. Я тоже врач, но местные не верят и зовут меня аль-малиж, что переводится ближе к «знахарю» и имеет пренебрежительный оттенок. Ну, конечно, мой диплом и кандидатская степень тут не котируются. Одноногий неуч, годный только на то, чтобы целый день по заданию Гуллинки лущить фасоль и бобы, сидя на низенькой скамеечке у восточной стены дома.

Впрочем, сегодня у меня праздник. Хозяин принес охапку прямых толстых палок и велел мне ошкурить их. По торжественному виду понятно, что я получил заслуженное повышение (по сравнению с бобами), так что я поблагодарил его от всего сердца. Палки лежат рядом с моим импровизированным костылем, холодные и тяжелые, налитые древесным соком. Плотная кора легко поддается широкому лезвию ножа, который вернул мне Юргиз, прозрачная пряная смолка, выступающая на срезах, оставляет на руках липкие пятна. Более легкие палки с серой корой и оранжево-красной древесиной – орех. Более тяжелые, нежно-розовые и шелковистые на срезе, с вишневыми бусинками камеди на коре – мушмаш, местный абрикос. Ошкуренные полешки Юргиз отнесет вниз, к реке, и уложит в выбитую в каменистом дне нишу, придавит плоскими камнями и оставит вымачиваться до зимы. Как только начнутся декабрьские дожди, а река станет мутной и бурной, Юргиз вынет вымоченную древесину и подвесит под навес – сохнуть.

К следующему сентябрю высохшие до звонкости выбеленные солнцем и ветром снаружи полешки можно будет обрабатывать. Юргиз достанет туго завязанные в кожаный лоскут острые узкие ножички и пилки и сядет на мою скамеечку вырезать мизмаар, касаб или саферу – деревянные музыкальные инструменты. Касабы, тоненькие печальные свирели, Юргиз режет по нескольку штук в неделю, на продажу. Целые связки их годами дожидаются оказии в прохладной кладовой его дома. Простенькие саферы – что-то вроде свистулек – режутся из самых концов стволиков и выходят из-под его рук, как пирожки у ловкой хозяйки; они будут раздарены немногочисленной ребятне и пастухам-подросткам. Но главное, ради чего затевается это все, – мизмаар. На мизмаар пойдет далеко не каждый стволик, а нужно, чтобы подобралась пара – ореховый и абрикосовый. Отобранную пару Юргиз будет резать один, в самые тихие и звездные осенние ночи, чтобы ни единый лишний звук не вошел в промытую рекой и ветром девственную древесину; с первыми лучами рассвета завернет в мягкую желтую замшу и уберет на день в потемневший сундук, где сейчас хранятся до поры до времени его узкие острые ножички и пилки. Готовую пару, близняшек, Юргиз понесет в горы и будет обучать их говорить друг с другом. Мальчика, мизмаар-фаатат, розоватую тяжелую абрикосовую флейту, Юргиз спрячет обратно в сундук. Мальчик будет воином, его нужно держать в простоте и строгости. Девочку, мизмаар-саахират, темно-коричневую легкую ореховую – отдаст мне. Я буду носить ее за пазухой, в специальном кармашке, у самого сердца, согревать, напитывать теплом своего тела, кормить своим дыханием до Аль-маат. До настоящей смерти.

* * *

Тем временем солнце выпрыгнуло в зенит, и ночная промозглость, наконец, сменяется летним теплом. Гуллинка сходила к источнику и несет воду в старом жестяном ведре. Остановившись рядом со мной, она достает из ниши в стене узкую пиалу, покрытую голубой глазурью в сетке мелких трещин, и, зачерпнув ледяной искрящейся воды, подает мне. В пиале плавает солнце, по краю угадывается искусная роспись. Любой коллекционер отдал бы обе почки за такую пиалу, а у Гуллинки их целая гора. Она могла бы держать черный рынок органов, но ей это без надобности.

– Эдру, сегодня мы будем петь хой-я Дамилу. Байган спрашивает – ты сможешь сам спуститься к нему ближе к вечеру?

Вода пахнет солнцем и камнем.

– Конечно, Гуллинка, я приду, – отвечаю я, передавая пустую пиалу. – Скажи Байгану. Я приду.

Гуллинка, кивнув, уходит в дом.

* * *

Дамиль умер три недели назад, но так говорить неправильно. Надо бы сказать «Байган убил Дамиля три недели назад», но и это неправильно. Местные говорят – ит-каахль. Освобождение. Дамиль досрочно освободился три недели назад, ха-ха. На церемонии освобождении Дамиля я всадил в Байгана вот этот вот широкий нож, который был тогда совсем не тупым, а мне сломали ногу. Мне кажется, это был Явир. Кто бы еще мог швырнуть меня так? Я пролетел тогда метров десять, и потом, под собственные вопли и искры из глаз, ломая кости и оставляя на кустах клочья одежды и кожи, проехался на заднице по каменистому склону до самой реки, откуда тащил меня уже точно Явир – тащил до самого дома тоб-ибона, то есть врача, который наложил мне на ногу вонючий костяной гипс. Туда же кое-как приковылял и Байган, зажимая рукой живот, но тоб-ибон кинул ему какую-то ветошь и продолжил неторопливо обмазывать мне ногу. Я еще тогда удивился – мало того, что Явир не утопил и не придушил меня, так еще и врачебной помощи в первую очередь удостоилась моя нога, а не истекающий кровью Байган, который все-таки местный и все-таки вождь. Но тогда разум мой витал далеко от тела, и я мог сколько угодно удивляться, однако ни спросить ничего, ни пошевелиться не мог. Да и толку-то было спрашивать? Местные худо-бедно понимали десяток-другой английских слов – и уж точно не на тему очередности оказания медицинской помощи, а их речь для меня тогда сливались в сплошное щебетание. Из понятных мне языков разговаривал на английском только Байган, да еще старый Динай знал какие-то слова. Динай, надо сказать, бегло говорил по-немецки, но немецкого-то как раз я практически не знал. Единственный переводчик наш, все тот же Дамиль, был как раз мертв, да и в последнее время толку с него в качестве переводчика не было никакого, потому что он валялся то ли в лихорадке, то ли – что более вероятно – в жуткой ломке и разговаривал на разных языках все больше с собственными глюками.

* * *

То, что Дамиль – наркоман, я заподозрил еще в Джаламабаде, но это было настолько нехарактерно для местных, что тогда я отогнал от себя эти подозрения. К тому же я так хотел добраться до этих шара-ашкуров, что совсем потерял осторожность.

Я был координатором местного отделения глобального международного проекта «Генография», в рамках которого по всему миру работали экспедиции по сбору генетического материала коренных групп народов, чтобы в итоге составить генетический портрет человечества и прояснить историю его формирования. Такие вот обособленные носители нехарактерных признаков, как шара-ашкуры, или странноглазые, описанные еще в заметках ранних путешественников-исследователей Памира, были очень важны для нашего проекта. Я неоднократно слышал то там, то тут упоминания о народе странноглазых, но никто не знал точно, где их искать. Каждый рассказчик убеждал, что про них точно-точно знает его хороший знакомый, брат, сват или кум, который как раз только что уехал, заболел или умер. Я уже решил было считать подобные байки очередным местным мифом, но тут появился Дамиль.

Дамиля я хорошо знал с самых первых своих экспедиций. Он был из местных, но долго жил за границей, где получил образование, помимо английского, знал множество местных наречий и диалектов и неизменно помогал нам в общении с населением. Официально он числился экспедиционным водителем, но неофициально был нашим вечным проводником, помощником и ангелом-хранителем. Прежде спокойный и рассудительный, теперь же Дамиль сильно изменился. Он заметно похудел и осунулся, так что я не сразу его узнал. После какого-то неприятного скандала, который произошел до моего теперешнего приезда и о котором особо не распространялись, он уже не работал с нами. Иногда он появлялся, – таясь, под вечер, – а потом громко ругался с местными, однажды даже подрался с кем-то и при встрече закрывал рукой разбитый рот. Однажды вечером он перепугал меня до смерти, материализовавшись из глубокой тени между крыльцом и стеной.

– Эдру, Эдру, я знаю, ты можешь достать вертолет, у тебя есть, я знаю, а у меня тоже кое-что есть, что тебе надо, но мне нужен вертолет, давай-давай полетим, я точно-точно знаю! – захлебываясь, затараторил он. Он был весь какой-то всклокоченный, его глаза бегали туда-сюда, блестя белками в свете фонаря. Он пытался взять меня за руку, но я вывернулся, и он поймал меня за рукав. – Пойдем, пойде-о-о-м!

– Да куда пойдем-то, Дамиль? Ночь кругом, куда ты собрался-то?

– Нет-нет, я никуда, никуда не собрался, я тебе вот кое-что покажу. Давай-давай, пусти меня к свету.

Я открыл дверь домика и щелкнул выключателем. Мы вошли. Дамиль выдрал из-за пазухи пачку квадратных полароидных снимков, едва не рассыпав их по полу, и передал мне.

Узкая долина горной реки, уходящие вверх склоны, прилепившиеся к ним, вписанные в ландшафт низкие домишки из саманных кирпичей и известняка, с квадратными дымовыми отверстиями в плоских крышах, белая пена овец в темно-зеленых складках западин – обычные местные виды. Но на следующей фотографии была девочка лет семи, крупным планом. Округлое, совершенно средне-русское, чуть загорелое веснушчатое лицо, вздернутый носик, пухлые улыбающиеся губы, светлые, выгоревшие на солнце нечесаные волосы – и пронзительно-синие глаза с огненно-рыжей каемкой по внешнему краю радужки. Шара-ашкур. Шара – лед. Ашкур – пламя. Вот та же девчонка в полный рост. На ней длинная темно-вишневая, расшитая типичным для шара-ашкуров белым угловатым орнаментом рубашка, широкие длинные штаны, на ногах грязные, когда-то желтые вьетнамки. На следующей фотографии совершенно другой типаж. Поясной портрет девочки-подростка, узкое вытянутое лицо с белой-белой, будто фарфоровой, кожей, темные прямые, заплетенные в сложную косу и перехваченные широкой голубой лентой волосы, узкий прямой нос, маленький ротик – и те же характерные ярко-синие глаза с огненным ободком. Дальше – группка детей лет от трех до десяти, все светловолосые и синеглазые, подробностей не разглядеть. На последнем снимке сморщенный высохший старик стоит, опираясь на кривой посох, из-под нависающих век, как из прорезей уродливой маски, смотрят ярко-синие с золотом молодые глаза. Я перевернул снимок и прочел на обороте надпись простым карандашом – «Бат-айи». Тут же стоял штамп MSF – красно-белый стилизованный человечек.

Заметив штамп, Далиль сказал:

– Ты же знаешь, я с «Врачами без границ» раньше летал – два срока я с ними вертолетчиком отлетал, а потом уже, когда у них авиацию позакрывали, на машину пересел. Вертушкой мы мигом туда, там и сесть хорошо можно, я знаю где, потом через перевальчик – вот они, эти твои синеглазки. А на машине там беда – угробиться проще! Мы тогда чуть не угробились с Фаридом – это фельдшер один, Фарид, мы с ним с гуманитарной помощью ездили по горным кишлакам. И вот заезжаем мы в одно место – вроде и недалеко от Джаламабада, километров восемьдесят по прямой – но ты же знаешь, какой там рельеф? По Иль-Альваре траверсом, пока там с двух пятьсот в долину свалишься, все двести намотаешь. В общем, петляли-петляли мы по серпантину, и допетлялись, сука, захрустело так нехорошо по ходовке и колесо в клин, хорошо хоть на длинном пологом повороте и – еле-еле приткнулись на уловителе. Кругом горы, солнце палит – и спутник не ловит. Короче, взяли мы из машины что было ценного и полезли вверх по склону, думаем, может сигнал поймаем. И точно, смотрю, одна палочка появилась. Я выше полез, а Фарид остался. Поймал я нормальный сигнал, соединяюсь со своими. А там, между камней, вроде тропка козлячья сверху еле видная, а внизу все заметнее становится, змейкой спускается, петляет – то за останец завернет, то вывернется. Дозвонился до базы, да оказалось, что наши все на выездах и ждать помощи нам тут не меньше двух суток, а скорее всего, что и больше. Но хотя бы сообщили, и то хлеб. Я уже обратно пошел – и тут выезжает с этой тропиночки на дорогу дедок на ослике, прямо как в сказке. Я, понятно, поздоровался, а он начинает меня расспрашивать – кто да что. В общем, слово за слово – пригласил он нас к себе, пока наши не приедут. Кишлак-то его этот, его Бат-айи называют, – Дамиль шлепнул ладонью по снимкам, – километрах в пяти внизу оказался. Там я, видать, и подхватил, эти свою болячку. Потому что эти твои синеглазые ангелы насквозь гнилые, у каждого то ли туберкулез, то ли сифилис, то ли еще что, ну и мрут они, как мухи. Фарид всю аптеку там оставил, все остатки гуманитарной помощи, обещал врачей прислать – да вскоре заваруха началась, не до туберкулезных сифилитиков стало. А снимки-то вот, наделал он тогда, Фарид-то, а я про них и забыл. Недавно искал документы, пенсию по профзаболеванию выхлопотать хочу. Вот и нашел, и про тебя сразу вспомнил.

Я прикинул в уме. Если полароид прекратил выпуск расходников году так в 2008-м, то этим снимкам минимум лет девять-десять; ну пусть еще пару лет эти картриджи где-то на складах MSF валялись – тогда, может, лет пять-семь. Дамиль заболел в 2012-м, он нам все уши прожужжал. Значит, вроде бы все сходилось.

* * *

Фотографии, конечно, наделали шума, однако же вертолет я выбивал почти две недели – все полеты были расписаны, бюджет, как всегда, трещал по швам. Начпотех только сочувственно разводил руками. Дамиль бегал вокруг меня кругами и заводился все больше. Наконец удалось втиснуться в планы, и в субботу около полудня мы с Дамилем высадились на широкой ровной площадке в пологой части самой середины восточного макросклона хребта Иль-Альвара. Наши обещали забрать нас на обратной дороге, сообщив предварительно о своем возвращении. Дамиль договорился о связи, и вертолет с группой полетел дальше на юго-восток. Нам же предстояло восхождение на перевал с разницей высот около 500 метров и потом долгий пологий спуск на запад, в долину, где, по словам Дамиля, находилось селение шара-ашкуров. Дамиль отыскал тропу, и мы выдвинулись.

Тропа петляла среди голых нагретых солнцем останцов, склон становился все круче. Дамиль шел впереди, я отставал метров на сто, чтобы скатившиеся от его движения камни успевали остановиться до того, как я подойду. Я постоянно видел перед собой маячившую спину моего проводника и особо не беспокоился, целиком поглощенный восхождением. Мы шли около двух часов, пару раз остановившись для небольшого отдыха. Перевалив наконец седловину, Дамиль буквально свалился у подножья острого изъеденного ветром и обросшего разноцветными пятнами лишайников камня. Я поднялся ближе и сел рядом. На Дамиля страшно было смотреть. Его возбуждение достигло апокалиптического уровня, он тяжело и часто дышал, по лицу стекали крупные капли пота, сумасшедшие глаза бегали. это было слегка похоже на высотную болезнь, хотя на двух с половиной тысячах, да еще у вполне адаптированного к высоте Дамиля ее не могло быть. Однако Дамиль явно был не в себе, он что-то невнятно лепетал – я узнал только повторяющееся «эс-раа», – так наш первый проводник Юсуф погонял старого выцветшего мула – «Эс-рааа! Эс-рааа!».

Пока я костерил себя на все лады и судорожно прикидывал, что делать в такой идиотской ситуации, застряв на перевале с невменяемым проводником, из-за останца возник невысокий сморщенный старик. Вот его нет, и солнце очерчивает ноздреватую поверхность камня, а вот он уже стоит, сложив руки на вытертом до блеска корявом посохе и смотрит внутрь меня из-под низко опущенных век пронзительными глазами. Я вскочил на ноги.

Дамиль забился, захрипел, словно в эпилептическом припадке. Я кинулся было к нему, но старик придержал меня за плечи.

– Ч-ш-ш-ш! – интернациональным жестом приложив палец к губам, прошипел старик. – Дамил окей.

Я удивился, что старик знает его имя, но все-таки рассказ Дамиля вроде бы только что получил подтверждение. Меж тем ему явно становилось лучше – он успокоился и теперь лежал, ровно и глубоко дыша, и землистая бледность понемногу уходила с его лица. Старик присел рядом с ним на корточки и положил узловатую ладонь на его глаза.

– Дамил? – негромко позвал старик и добавил пару слов на журчащем наречии. Дамиль улыбнулся и взялся обеими руками за стариковскую ладонь. Старик тихо засмеялся.

– С тобой все окей? – по-английски спросил старик.

– Да, сейчас все нормально. Видимо, я устал, – ответил Дамиль. В нем теперь не было ни капли прежнего безумия. Он сел, обхватив колени и качая головой.

– Я чуть не пропал, Динай, чуть не пропал, – раскачиваясь, говорил Дамиль. – Чуть не пропал…

Между этими двумя явно было больше, чем вынужденное гостеприимство странного племени, которое обернулось тяжелой болезнью и инвалидностью для Дамиля. Почему-то мне пришло в голову, что это встреча даже не старых друзей, а, скорее, коллег. Старик меж тем протянул мне руку.

– Эдру? – вопросительно произнес он.

– Да, – ответил я, даже как-то не удивившись, что он знает мое имя – вернее, местный его вариант.

– Меня зовут Динай, – тщательно артикулируя, представился он.

– Окей, Динай, – повторил я, пожимая сухую шершавую ладонь.

Мы стали спускаться. Вскоре внизу показалась долина, которую я видел на снимках, спускавшаяся широкими поросшими кустарником террасами к вьющейся но ее дну речке. На террасах лепились – одной стеной к скале – низкие каменные домики с плоскими крышами. Они настолько сливались с окружающим ландшафтом, что сверху трудно было понять, что видишь перед собою человеческую постройку, если бы не синеватые струйки дыма, сочащиеся из квадратных дымовых отверстий в кровле. На некоторых крышах лежало разложенное для просушки сено, на других стояли или лежали, отдыхая, козы – белые, палевые и пятнистые. Около ближнего домика к раскидистому кусту тутовника был привязан серый лопоухий ослик.

Навстречу нам из домов высыпали люди, как будто готовились к нашей встрече. Такой интерес был хорошим знаком, и я искренне радовался в надежде, что эта моя экспедиция окажется удачной.

* * *

Нас поселили в пустующем, только что выстроенном доме. Дамиль объяснил, что он предназначен для молодой пары, которая через месяц должна будет пожениться, но пока еще живет каждый у своих родителей. В доме было еще пусто, однако обустроенные разноуровневые сафы были застелены пестрыми коврами, и с резной перекладины над дверью свисали пучки ароматных трав. Мы довольно удобно расположились и перекусили пищей, которую принесла нам смешливая чумазая девчушка – половиной каравая серого ноздреватого хлеба и небольшим кругом мягкого козьего сыра. Пройденный полный курс профилактических прививок должен был обеспечить нам надежную защиту от анонсированных Дамилем инфекций.

Вскоре я развернул лабораторию для отбора образцов, а Дамиль пошел договариваться с местными. По протоколу, мы должны были объяснить населению цель нашего исследования, суть процедуры отбора анализов и получить от каждого информированное согласие в виде подписи в специальной форме. На деле это было сольное выступление Дамиля, и от того, как он его проведет, зависел успех всей операции. Я передал ему наш стандартный текст, разработанный специально для таких случаев, и он бегло перевел его на местный язык, попросив разъяснить некоторые места. Я в очередной раз поразился его лингвистическому дару.

Дамиль справился блестяще, и вскоре к нам потянулись посетители – чаще целыми семьями. Дамиль рассказывал о процедуре взятия анализа и о сущности наших исследований и просил подписать документы, а я брал мазки со внутренней поверхности щеки, подписывал и упаковывал материал. Меня поразило, что эта процедура, зачастую настораживающая местных, в этом затерянном среди гор кишлаке не встретила вообще никакого протеста. Наоборот, каждый принимал ее с таким благоговением, что мне на ум пришло причастие. После взятия мазка я вручал каждому маленький сувенир – картонный кругляш с логотипом «Генографики», и все, даже маленькие дети, горячо благодарили меня, клали мне на плечо руку и склоняли голову. Может быть, они на самом деле понимали значение нашего проекта? Да мало ли, – подумалось мне, – ведь здесь были люди, говорившие на нескольких языках, включая европейские! Как-то раньше мне в голову не приходило, насколько это невероятно для изолированного горного селения едва ли в сотню человек. Я уже стал жалеть, что не взял вакуумные пробирки для образцов крови. Но все равно, сохранить кровь без электричества почти неделю у нас не было возможности, так что я продолжал работать и тихо радоваться удаче. За три дня мы собрали данные по всем шестидесяти пяти мужчинам и пятидесяти двум женщинам селения. Это был невероятный результат.

* * *

А на четвертый день Дамиль пропал. Утром его не было в доме, и на мои попытки узнать о нем все только пожимали плечами. На следующий день, по плану, наша группа должна была возвращаться, и нам с Дамилем надо было быть на месте высадки. Ежедневно в полдень Дамиль поднимался на склон, где связь была лучше, и, возвращаясь, отчитывался. Я поискал спутниковый телефон – он, выключенный для экономии батареи, обычно лежал на верхнем сафе – и не нашел его. Я решил, что Дамиль ушел, чтобы связаться с группой пораньше. Время шло к полудню, а Дамиля все не было. Я решил как следует поискать телефон – вдруг он все-таки ушел не для связи, а я, как дурак, просижу все время зря. В отчаянии я начал шарить по верхним ярусам и зацепил небольшой смятый полиэтиленовый пакет, дважды перевязанный обрывком стропы, внутри которого было что-то вязкое и податливое, как пластилин. Через пленку просвечивала грязно-серая масса, очень похожая на опий-сырец. Какой же я был доверчивый слепой идиот! Я швырнул пакет и в бессильной ярости орал и метался по дому, проклиная и себя, и Дамиля, и всю эту затею.

Прооравшись, я уселся на земляной пол. За работой я не замечал особых перемен в Дамиле, но сейчас припомнил, что к вечеру он становился возбужденным и неловким, начинал зацепляться за опорные столбы нашего дома, все ронять и громко ругаться на своем языке – я списывал это на усталость и в такое время старался не пускать его в лабораторный отсек. Вскоре он ложился на свой саф и быстро затихал. Утром же он просыпался совершенно нормальным, и первая половина дня проходила спокойно.

Дамиля не было весь день. Когда я уже места себе не находил от бешенства, я услышал громкие мужские голоса у дверей. Я выскочил навстречу. Дюжий Явир нес Дамиля, перекинув через плечо. Вначале я подумал, что он мертв, но Явир слишком бережно для мертвого заносил его в дом. Пока мы с Явиром укладывали Дамиля на саф, вошел Динай.

– Эдру, Дамил болен. Он должен сильно лежать и много пить. Не волнуйся.

– Где он был? Где вы его нашли. Где телефон? Завтра нам надо уходить!

Но, как и все хитрые иностранцы, Динай тут же забыл все остальные английские слова и просто повторил, чтобы я не волновался.

Донт ворри, ага. Би хеппи.

* * *

Я не знал, что делать. Я решил, что попытаюсь сам выйти к месту высадки, а потом мы что-нибудь придумаем с Дамилем. Да что там, я был готов вообще его бросить! В конце концов, это его народ, вон как с ним носятся тут, пусть сам и разбирается. Едва рассвело, я вышел из дому, однако как ни бродил, так и не смог вспомнить, откуда именно мы пришли. Я пытался восстановить в памяти наш маршрут от того останца, где мы встретились с Динаем, картину селения сверху – и не смог. Тогда я стал разыскивать Диная, но его тоже нигде не было. Куда-то пропал и Явир, вообще не было ни одного знакомого мне человека, на мои вопросы все просто пожимали плечами и смотрели удивленно, как будто бы не они пару дней назад стройными рядами шли ко мне, не они послушно открывали рот для взятия мазка, не они корявыми буквами подписывали бумаги! Пробегав почти весь день, я обреченно вернулся в дом.

В доме воняло. Дамиль лежал в своем логове, разметав одеяла, весь в поту и в блевотине. Очень хотелось ударить его, но вместо этого я намочил тряпицу в оставленном нам жестяном ведре и стал приводить его в порядок. Он не сопротивлялся и почти не реагировал на мои действия.

Ни в тот день, ни на следующий Дамиль не поправился. Он то лежал без движения, страшно ворочая глазами под закрытыми веками, то порывался вставать, но тут же, обессиленный, падал обратно, то горячо шептал, то злобно выкрикивал чужие непонятные мне слова, то бился в ознобе, то обливался потом – и все это очень сильно напоминало, к сожалению, банальную ломку. Несмотря на всю свою злость на Дамиля, я как мог ухаживал за ним – подносил воду, подавал жестянку, когда его тошнило, укрывал одеялами или, наоборот, обтирал влажной тряпицей, но помочь ему особо не мог. Молчаливая синеглазая женщина в ярко-синих одеждах приносила еду и воду, ловко перестилала постель. Несколько раз заходил Динай, молча смотрел на Дамиля и уходил. Мои вопросы он игнорировал – что-то произносил на своем языке или вообще молчал. Мне так хотелось заорать на него, на Дамиля – и орать, пока не упаду без сил. Я едва сдерживался. Как, как я мог довериться этому сумасшедшему?! Как я так бездумно положился на него – и что мне теперь делать – с целым ящиком образцов, без связи, без языка в этом чужом селении?

* * *

Байган появился под вечер следующего дня. Я еще не знал его, я вообще в первый раз его увидел его тогда. Он вошел в сопровождении троих или четверых незнакомых мне мужчин, высокий и широкоплечий, с непокрытой головой, с собранными в высокий пучок волосами – чего я никогда не видел у местных. По поведению сопровождающих сразу стало очевидно его высокое положение. Байган прошел в дом, поприветствовал меня по-английски и представился, протянув руку. Обрадованный его – пусть формальной – вежливостью, я начал было задавать вопросы, но он жестом остановил меня и прошел к Дамилю. Дамиль попытался приподняться, и Байган помог ему, бережно усадив на сафе, затем опустился рядом. Они некоторое время негромко разговаривали – я разобрал только повторяющееся «сии-кха… сии-кха…», а потом Дамиль зарыдал. Байган обнял его, как отец больного ребенка, и утешающее похлопывал по спине. Вскоре Дамиль затих. Байган жестом подозвал меня. Дамиль спал у него на плече, дыша глубоко и спокойно, как когда-то на тропе, успокоенный прикосновением ладони Диная. Мы уложили Дамиля, я поправил одеяла, а когда выпрямился, ни Байгана, ни его сопровождающих уже не было. Я выбежал из дому – никого, только на нижней террасе было заметно какое-то оживление – виднелись желтые огни масляных фонарей и слышались голоса. Я вернулся в дом. Дамиль спал. Я выкрутил фитиль в лампе и решил закончить записи, которые совсем забросил в этой свистопляске. Дневник всегда успокаивал меня. Я занимался этим уже около часа, когда услышал, что Дамиль зовет меня. Я подошел. Дамиль сидел на сафе, поджав ноги, и выглядел почти нормальным, только очень уставшим. Он кивнул головой на саф, и я присел рядом.

– Эдру, – глухо сказал Дамиль, смотря в пол, – ты должен принять это правильно. Доверься им. Я понимаю, что у тебя полно вопросов, но так уж получается, что времени на них совсем нет. Прости, друг, просто доверься им. Они тебе все расскажут, но позже. Пожалуйста. Просто доверься. Сии-кха. Доверься.

– Это наркотики, Дамиль? Ты наркоман?

– Что? – Дамиль удивился. – Нет, что ты, конечно, нет. Наркотики! Если бы все было так просто…

– А что тогда? Ты болен? Что это такое с тобой?

– Эдру. Я все равно сейчас не смогу тебе объяснить. Подожди.

– А кто, кто сможет? Что вообще происходит?

– Байган. Байган тебе скоро все расскажет, я думаю. Да-да, я думаю, будет так.

Дамиль взял меня за руку. Странно, но вся моя злость, все беспокойство и безысходность как будто отодвинулись. Сейчас я воспринимал Дамиля как старшего, плохо знакомого, но родного брата, вернувшегося издалека. От него веяло силой – и одновременно какой-то обреченной покорностью. Меня охватил ужас. Меня уже не пугало, что я остался без переводчика и без проводника в этом чужом селении. Эти мелочи показались мне смешными детскими страхами. Сейчас у меня было отчетливое ощущение, что рядом происходит что-то грандиозное, как будто в темноте за нашими спинами бесшумно ворочался гигантский невидимый механизм, и только редкие пропитанные запахами масла и железа вздохи выдавали это пугающее соседство. Я чувствовал, что опутан по рукам и ногам, вплетен в эту непонятную канву наряду с Дамилем, Динаем и прочими, как будто стал частью узора.

– Будет так… – повторил я.

– Будет так. Висламаа лаха-ан такум кудэхл-ку… – голос Дамиля звучал, как будто из-под воды. Его слова были похожи на песню. – Саф наджата-ми фи Бат-айи…

Из темноты появился Динай. Дамиль отпустил мою руку и легко поднялся ему навстречу. Я начал вставать, но он удержал меня, придавив рукой мое плечо:

– Нет.

* * *

Я остался сидеть, провожая взглядом их спины, и сидел так некоторое время, без мыслей и без движения. Пламя в лампе заколыхалось и съежилось. Я поднялся, взял со стола нож с широким лезвием, чтобы подцепить стекло и почистить фитиль. Из распахнутой двери потянуло влажным туманом с запахом тамариска, хвои и легкого древесного дыма. Я оставил лампу и вышел из дому. Небо было высокое и звездное, но луна пряталась за горами, и вокруг было совершенно темно. От дверей мне была видна нижняя терраса с россыпью огоньков. Мимо меня, в темноте, совсем рядом беззвучно прошел кто-то. Я двинулся следом, даже не подумав, что могу переломаться в полной темноте. Тропинка сама ложилась мне под ноги, и я незаметно дошел почти до спин стоящих плотной толпой людей. Как будто почувствовав меня, стоящие расступились. На белом шерстяном одеяле лежал Дамиль. На нем была только длинная белая рубаха, доходившая до колен, перехваченная в нескольких местах широкой лентой, как будто сверток. Такими же лентами были перевязаны его лодыжки и запястья. Было видно, что ленты завязаны свободно, скорее символически, чем с целью ограничивать его движения. В его изголовье, скрестив ноги, сидел Байган, которого я сразу узнал по собранным в высокий пучок волосам; его руки лежали на плечах Дамиля. В это время громадная белая луна вышла, наконец, из-за хребта и все как будто поплыло в ее свете. Было совершено тихо, невозможно тихо для нескольких десятков стоящих вокруг взрослых людей – казалось, что я смотрю на все через толстое стекло, что еще немного – и я уткнусь в него носом. Я даже вытянул вперед руку и с удивлением обнаружил все еще зажатый в ней нож, которым собирался чистить лампу. В это время по толпе прошло едва заметное движение, и я услышал высокий захлебывающийся вопль. Тело Дамиля изогнулось дугой и забилось в конвульсиях. Мне показалось, что Байган душит его, но руки по-прежнему лежали на плечах Дамиля, прижимая его к земле. Не отдавая себе отчета в собственных действиях, я кинулся вперед. Я видел, как тело Дамиля безвольно вытянулось, а на белом одеяле вокруг его головы расплылось пятно, маслянисто-черное в лунном свете. Я видел темные струйки, стекающие с его лица, из глаз, из уголков раскрытого в крике или судорожном вздохе рта. Я видел напряженные пальцы Байгана, вдавливающего безжизненное тело Дамиля в темнеющее от крови одеяло, и услышал, как он выходнул: «ит-каахль» – и толпа единым вздохом подхватила «иииит-кааааахль…». Я видел, как Байган начал медленно вставать и разгибаться во весь свой рост – и в этот момент вся инерция моего движения, все тревога, и страх, и безумие последних дней, все мои несбывшиеся надежды, – вся моя жизнь сосредоточилась на кончике широкого лезвия моего ножа и вместе с ним вошла в левое подвздошье Байгана. Я еще успел увидеть, так сжались в тонкий белый шнур его губы, как полыхнули огнем и льдом распахнутые глаза, а потом почувствовал, что отрываюсь от земли, судорожно взмахнул руками, выпустив свой нож, торчавший в животе Байгана, и полетел вперед и вниз, по каменистому склону к реке, ломая кости и захлебываясь собственным визгом.

* * *

Я пришел в себя, когда местный знахарь вправил мне ногу и обмазывал ее вонючей, застывающей под руками гущей. Я мало что понимал и не мог пошевелиться, что, наверное, было даже к лучшему. Потом меня долго куда-то несли, я снова свалился в липкое забытье и очнулся окончательно уже у Юргиза, в гостевой комнате довольно большого пустого дома на самой верхней террасе. Я почти не чувствовал боли, и, помимо ноги, вроде не ощущал в себе особых повреждений. Я огляделся. Передо мной стоял Байган, рядом возвышался во все свои почти два метра старший сын Юргиза, Явир, – видимо, для страховки. Байган стоял совершенно ровно, хотя под длинной рубахой угадывался результат моего удара – плотная широкая повязка вокруг живота. Однако, он заговорил со мной, как ни в чем не бывало, кивком головы отослав Явира.

– Эдру, я хочу говорить с тобой.

– Что ты сделал с Дамилем?

– Дамил. Он мертв.

– Конечно, сучий ублюдок, он мертв! Ты же его и убил!

– Нет, Эдру. В нем была смерть.

– Смерть? Почему? Потому что он болен? Потому что он сраный торчок? И за это его надо было убить?

– Нет, Эдру. В нем всегда была смерть. Слишком много смерти.

– Ну конечно! «Мы все рождаемся, чтобы умереть»?!

– Нет, Эдру, не все. Но Дамил – это дамил. Он был полон смерти. Он пришел ко мне за помощью и я его отпустил. Его и смерть.

– Отпустил, сукин гуманист?! Ты его убил, а не отпустил!

– Эдру. Мы оба говорим на чужом языке. У нас мало слов для истины.

– Так говори на моем языке! Говори на моем языке и объясняй мне свои чертовы истины!

– Это было бы правильно. Но я не знаю твоего языка.

– Так выучи!

– У меня мало жизни…

– Да разве ты стар?! Тебе и сорока еще нет! Ну, если ты так считаешь, тогда сдохни и родись молодым! Иди, убей себя, как ты убил Дамиля!

– Я не убил Дамила и не могу убить себя. Но сдохни – это я могу. Видимо, так и будет. Спасибо. Мы еще поговорим.

Байган развернулся и пошел к выходу.

– Катись в жопу, ублюдок! – прокричал я ему в спину.

* * *

Обо мне заботилась Гуллинка, жена Югриза, и двое его младших детей. Я не мог представить себе, что будет со мною дальше, поэтому просто жил час за часом, ел предложенную мне пищу, пил искристую ледяную воду. Импровизированный гипс на моей ноге был прочнее прочного, и я начал выбираться по гигиеническим надобностям, опираясь на вырезанный Юргизом из какого-то деревца очень удобный посох.

Байган не появлялся несколько дней. Я старался не думать о нем. На третий день, под вечер, он пришел ко мне, присел рядом и заговорил – на чистом русском языке.

– Добрый вечер, Андрей. Вот сейчас я готов рассказать тебе обо всем.

– Андрей?! Готов рассказать?! Ты что, гад, ты все это время комедию ломал?!

– Нет. Я прожил жизнь.

– А до этого ты что делал? В снежки играл?

– Андрей, я прожил жизнь в твоей стране. Я не только выучил язык, я много читал, много учился и даже получил ученую степень, и теперь я могу в понятных тебе словах объяснить все, что тебя интересует. Более того, ты сам можешь поговорить об этом с любым членом племени.

– Я не понимаю вашего щебетания!

– Андрей. Прислушайся к моим словам.

«Эдру. Валаистиме йила-а калами-йен». Это было именно то, что я воспринимал как щебетание! «Андрей. Прислушайся к моим словам». Мне стало душно, уши заложило, как будто я влип в теплую патоку.

– Что ты сделал со мной, мерзкий ублюдок?!

– Успокойся. Это не я. Это ты. Вернее, мы вместе. Ты просто выучил язык. Мы вместе его выучили. Помнишь? Ну-у-у?

Байган присел рядом и пристально смотрел на меня. Я смотрел в его синие с золотом глаза и… вспоминал.

…2009, гуманитаризация образования, обязательный языковой спецкурс… Я выбираю наобум – просто ищу тот, у которого меньше всего часов, и тыкаю пальцем. Оказывается «Обзор племенных наречий памирских народов юго-западной группы». Преподает его для меня и еще одного чудака Сморчок – старый сморщенный профессор с кафедры восточных языков, с дурацким девчачьим пучком седеющих волос на голове. Вскоре этот ненужный спецкурс перерастает в многочасовые беседы в заваленном книгами и рукописями кабинете, через тонкую стенку которого слышны бесконечные репетиции студенческого эстрадного ансамбля; солист – или солистка? – выводит плоским бесполым голосом популярную тогда песенку «В Патайе, мы встретимся в Патайе!»… Я забываю про друзей, про подругу Динку, про остальные занятия и чуть было не вылетаю с четвертого курса, но Сморчок самолично идет в деканат с бутылкой дорогущего коньяка… Я с ужасом жду их решения, сидя на каменном подоконнике в темном холле, а в моей холодной потной ладони телефон надрывается настроенным на звонок Сморчка рингтоном: «В Патайе, мы встретимся в Патайе!»…

Почему я раньше этого не помнил? Этот Сморчок так похож был на Байгана, хотя Байган выглядел помоложе – или это Байган на него похож? Почему я сразу этого не заметил, не сообразил? Почему до сих пор не разбирал его языка, который я так хорошо знал, что даже много лет видел на нем сны? И зачем я вообще на четвертом курсе кинулся учить язык, на котором разговаривает едва ли какая-то сотня людей? Все эти вопросы роились у меня в голове, и я не мог дать на них ответа. Вместо него я снова и снова слышал дурацкую песенку, плоский бесполый голос под бесхитростный электронный аккомпанемент.

И тут меня осенило – Бат-айи! Бог ты мой, Бат-айи! Вот же старый черт! Бат-айи!

Я улыбнулся и запел:

В Патайе,

Мы встретимся в Патайе,

Где солнце в море тает,

Где синяя вода…

– В Патайе, мы встретимся в Патайе, и я в тебе растаю, растаю навсегда! – подхватил противным голосом Байган, и мы рассмеялись.

– Почему так, Байган? Почему я не помнил тебя?

– Ты был тайеш ль-аваль мараад. Ты не знал меня, пока не умер. Сейчас ты совсем-совсем новый, Андрей.

Тайеш ль-аваль мараад. Живущий в первый раз.

– Умер? Когда?

– Когда Явир бросил тебя в реку. Но рядом был дамил, и это была правильная смерть. Ты должен был умереть именно так и именно здесь, Андрей. Так уж получилось, что только умерев здесь, мы можем яму фиту шакст ма. «Умереть в кого-то». Мы все уже сотни лет яму фиту шакст ма.

Теперь я легко понимал его. Не только слова были мне знакомыми. Я понимал суть. Но в переводе на русский это звучало странно. «Умереть в кого-то». Действительно, вряд ли Байган мог что-то объяснить мне раньше. Различия в языке, и не только в языке – в образовании, в культуре, в самых базовых понятиях об устройстве мира. Все беды – от непонимания.

– А ты? Как же ты?

– Умер в отца, приехал в Советский союз, завел семью, уехал сюда и умер в себя маленького, вырос, окончил школу, университет, стал преподавателем и встретил тебя. Потом я вернулся. Это были мои последние жизни. Теперь я тайеш аль-акхира мараад. Живущий в последний раз.

– У нас что, как у кошек? Девять жизней?

– Почему девять? Гораздо больше! Но мы вначале умирали бездарно – пока не научились делать это правильно. И сейчас практически невозможно отыскать чистого живущего в первый раз. Тебя, Андрей, мы искали целую вечность.

Я знал это. И это на самом деле была целая вечность.

Еще я много чего знал. Я знал, например, что практически все дети живущих в последний раз рождаются «без души», и умирают, не достигнув совершеннолетия, и только первенец точно имеет душу и может разделить ее с другими детьми, и тогда – возможно – они вырастут и состарятся, если не будут разделяться. Я узнал, что шара-ашкуры живут в этом месте около трех тысяч лет, и за это время они смогли исследовать феномен своих контролируемых умираний, составить закономерности и правила.

– А что с Дамилем?

– Дамил поймал твою смерть. Он поймал много чужих смертей и стал межнун – сумасшедший. Мы помогли ему освободиться от смертей. С ним будет все в порядке.

* * *

Мне казалось, что мы просидели несколько лет, но все еще было темно. Как разгоняющийся старый механизм, вновь смазанный, сперва неохотно, со скрипом, а потом все быстрее и быстрее двигались внутри меня разные эпизоды моей жизни, складываясь во все более и более понятный узор. Я вспомнил кое-что из детства – мне было лет шесть. Отец работал в управлении Арзамасской железной дороги. Мы жили в небольшом двухэтажном домишке на улице Линейной, неподалеку от станции Арзамас-1. Мимо нас все время шли составы, мы засыпали и просыпались под бормотание диспетчеров по громкой связи. Это была суббота в самом начале июня, отец спал, мама занималась чем-то по хозяйству. Мы с моим другом, проснувшись пораньше, побежали на рельсы плющить пятаки. Это было строго-настрого запрещено, но разве можно удержать мальчишек от такого классного занятия? Мы поднялись на насыпь, разложили монетки на рельсах и стали ждать поезда. Мой друг, кудрявый синеглазый пацан с редким для тех мест именем Дамиль, вдруг решил пробежаться до Теши – небольшой грязной речушки, протекавшей за линией. Я упирался – ведь скоро должен был пройти поезд, мы уже слышали диспетчеров и видели, как темная змейка вагонов подползает с севера. Но он все канючил:

– Андрейка, давай, ну что тебе, слабо, да? Слабо?

Мне было не слабо, но так хотелось дождаться поезда, собрать вылетевшие из-под колес расплющенные монетки, пахнущие мощью и горячим металлом. Но он все не унимался:

– Андрейке слабо, Андрейка девочка!

– Сам ты как девочка! Дамилька девочка! И зовут тебя Дамиля! Дамиля-Дамиля, девочка Дамиля!

Он бросил в меня горсть камешков и побежал к реке, а я – за ним. Уже у самого обрыва я услышал гудок приближающегося поезда, а потом раздался страшный грохот. Как будто гигантским пинком меня швырнуло на несколько метров вперед, и потом я катился вниз по мягкому глинистому склону на собственной заднице, пока не плюхнулся в мелкую теплую воду, завязнув в податливом иле. Я не понял, что произошло. А в это время товарный поезд, в составе которого было три вагона со взрывчаткой для горных работ, взлетел на воздух, разметав, как спички, железнодорожные пути и две линии окрестных домов, включая и наш. Мои родители остались живы и отделались синяками и ссадинами, но более 50 человек погибли сразу, и почти столько же – впоследствии от ран и ожогов в городских больницах. Вскоре мы уехали из Арзамаса, и я так и не знал, чем там все кончилось. Не зная я, что случилось с тем Дамилем, который буквально спас мне жизнь, уведя из-под надвигающегося взрыва.

Дамиль. Дамил. Теперь я знал, что значит это слово. «Ловушка для смерти». Я вспомнил слова Байгана: «Дамил… Он был полон смерти».

– Байган, – спросил я. – это Дамиль был со мной тогда, в Арзамасе?

– Да, Андрей. Ты очень важен для нас. Мы не могли оставить тебя одного.

– Благодаря ему я остался жив.

– Да, но не это главное. Главное – что в тебе нет чужой смерти.

Я понимал… Во время массовых катастроф выжившие страдают не меньше погибших. Шок смерти разрывает неподготовленные души, и их осколки, как шрапнель, поражают все вокруг. Попавшая в выжившего частичка чужой смерти изменяет всю его жизнь, делает его немного мертвым, немного межнун – сумасшедшим. Хуже того, дети этих пораженных чужой смертью душ также несут в себе этот отпечаток, эту рану, этот отголосок чужой смерти…

– Сам понимаешь, – в продолжение моих мыслей говорил Байган, – в наших краях сотни лет идет война, и не найти уже иль-брик альмар-фати, целой души, которая может вместить мир. К сожалению, Андрей, мы поздно поняли это. Иль-брик альмар-фати – большая редкость в целом мире. Две мировых войны практически не оставили нам шанса…

– А Дамиль? Он остался жив – тогда, в Арзамасе?

– Он жив, Андрей. И он всегда будет с тобой рядом.

* * *

В вечер хой-я все селение собирается там же, на нижней террасе. Ветер стих, заходящее солнце уютно подсвечивает долину. Мы с Байганом сидим в большом общинном доме. Для хой-я, да и вообще ни для чего, у шара-ашкуров нет никаких особых приготовлений. «За сотни лет мы так устали от ритуалов, поэтому мы просто делаем, что должны», – говорит Байган. Но мне-то как раз нужен ритуал, иначе как мне, чужаку, настроиться на происходящее? Поэтому на мне длинная вишневая рубаха, подарок Гуллинки, расшитая белым шнуром, перехваченная в трех местах широкой лентой. На руке широкий кожаный браслет с тремя бусинами. Верхняя бусина, Сат-айи, стеклянная, голубая, как небо и ледяные вершины гор. Нижняя бусина, Ата-айи, каменная, рыжая, как здешняя пыль, как залитые заходящим солнцем склоны, как согревающий холодной зимой огонь. Средняя бусина, Бат-айи, из странного местного минерала, глубоко-синего с трещинами, будто залитыми темно-янтарной смолой. «Глаза мы тебе не переделаем, должно же в тебе что-то быть от шара-ашкуров», – то ли в шутку, то ли всерьез сказал Байган, вручая мне браслет.

Все собрались, мы ждем только Юргиза – вон он, спускается по тропинке, несет в руках свой сундучок. Мы выходим.

На земле на белом одеяле лежит Дамиль. Тело его обернуто пропитанной густым травяным отваром тканью. Этот темный тягучий отвар я принял когда-то за кровь. Его дыхания не заметно, но я знаю, что он жив. Юргиз проходит к его изголовью, садится, скрестив ноги, открывает сундучок, достает сверток из желтой мягкой замши и осторожно высвобождает флейту. Это мизмаар-фаатат, флейта-воин. Сегодня он впервые видит солнце, и вечерняя заря окрашивает нежно-розовое дерево в густо-красный, почти черный цвет крови.

Я устраиваюсь рядом с Юргизом, по левую руку, Байган – по правую. Где-то за нашими спинами Динай начинает ренн, перый звук хой-я – низкий, на самом пределе слышимого, он как будто рождается внутри земли, передается по костям и резонирует в груди. К голосу Диная присоединяются другие голоса, звук крепнет до почти болезненного – и тогда вступает валь-ания, первая квинта. Она вплетается в ренн, соединяясь и растворяясь в нем, и эти два звука порождают третий, слышимый легким отголоском обертона. Следующие голоса, эш-бахи, голоса-призраки, подхватывают обертон, порождая в ответ все новые обертона, вливаются в них, множатся, – пока из плотного звукового полотна не рождается хой-я – самый высокий, самый чистый, невыносимо прекрасный обертон, рожденный совместно человеческим голосом и законами гармонии. И в ответ хой-я начинает резонировать дерево флейты, мизмаар-фаатат начинает петь. Юргиз подносит вибрирующее тело флейты к губам, согревает своим дыханием и вплетает в аккорд мелодию.

Я чувствую, как у меня за пазухой, у самого сердца, в специальном длинном кармашке просыпается сестренка-близняшка, мизмаар-саахират, вырезанная Юргизом звездной ночью будущего сентября и бесконечную череду следующих лет согреваемая теплом моего тела, вскормленная моим дыханием, каждый раз возвращающая меня сюда, на нижнюю террасу Бат-айи после моей Аль-маат, настоящей смерти. Мелодия отражается во мне, и каждый ее звук, как ключ, открывает мне нового меня – живущего в других временах, в других странах, говорящего на других языках. Я пашу землю, пишу картины, играю на разных музыкальных инструментах; я солдат, ученый, босоногая девчонка, дряхлый старик; я снова и снова рождаюсь, живу, умираю, прорастаю в землю и сквозь землю, разрываю камни, теку, падаю, замерзаю и горю. Байган протягивает мне пиалу с ледяной водой, я выливаю ее в обугленную глотку и снова рождаюсь, убиваю, пою, тяну невод, пикирую в горящем самолете на поезд с пузатыми цистернами, цвету, поедаюсь червями, лечу, выпускаю смертельный яд и миллиарды икринок, взрываюсь – и застываю безжизненной пустотой еще до рождения всего. У меня нет ни глаз, ни ушей, ни тела, нет самого меня – но я слышу голос, говорящий без слов, без звука, без голоса. Информация, воспринимаемая на самом базовом уровне, на уровне атомов и субатомных частиц, бозонов, лептонов и андронов, уходящая дальше, глубже, в область сильных взаимодействий, в область кварков и антикварков. «Ты понимаешь?» – заботливо спрашивает голос без голоса. Я понимаю. Этот язык мне родной. «Это очень хорошо. Теперь дело за малым. Теперь я расскажу тебе этот мир. Я много раз пытался, но они не поняли меня. Они не говорили на моем языке, и ты видишь, что из этого вышло?»

* * *

Я открываю дверь и окидываю взглядом просторную комнату. Она напоминает школьную учительскую тюлевыми занавесками, чахлыми ободранными цветками в разномастных горшках и дешевой светлой мебелью. Едва я сую в нее нос, как навстречу выскакивает Дамиль и хватает меня в охапку.

– Эдру! Ну наконец-то! – вопит он, тиская меня, как тряпичную куклу. Я хлопаю его по спине, пытаясь из-за его плеча рассмотреть собравшихся.

Они все здесь. За ближним столом сидит Юргиз. Перед ним на аккуратно расстеленном желтом замшевом лоскуте лежит мизмаар-фаатат. Рядом стоит Гуллинка – с короткой стрижкой, в вытертых на коленях голубых джинсах и футболке с разноцветным принтом, она выглядит моложе своих тридцати. На низеньком диванчике у квадратного столика сидят Бениш и Дадиш. Бениш жует шоколадный кекс, и сахарная пудра сыплется на его брюки. Дадиш переливает колу из жестяной банки в высокий стакан, заполненный кубиками льда. Явир пристроился на подлокотнике дивана рядом с братьями. Динай сидит на низком кресле в углу, уткнувшись в цветной журнал. А прямо напротив двери, подперев подоконник, стоит Байган собственной персоной. В плотных темных брюках, голубую рубашке и жилете домашней вязки в широкую серую полоску он выглядит школьным учителем.

Байган улыбается и идет ко мне навстречу. Я выпутываюсь из объятий Дамиля.

– Привет, – говорит Байган.

Я стою, не понимая, как можно выразить бушующее во мне. Я несу внутри себя целый мир – и мгновение назад получил от него инструкцию.

– Привет, – только и говорю я.

Ольга Березина

Проводы

В тот день Ленька наконец получила права. За ними пришлось почему-то ехать аж в Борск и возвращаться в самый час пик, с тремя пересадками. Последний кусок пути Ленька висела, изогнувшись каким-то диким крючком в переполненной маршрутке, между сизым вонючим дедом и толстой одышливой дамой, почти прижимаясь ухом к низкому холодному потолку. «Все, все, все, – думала тогда Ленька, сжимая в кармане вожделенный пластиковый прямоугольник, – это мой последний-распоследний раз, когда я еду на этом мерзком транспорте!» Ее смешная девчачья машинка вот-вот должна была приехать в автосалон, оставалось быстро-быстро доделать формальности. И это все как раз благодаря Наташке.

Они сидели, как обычно, вдвоем в пустой темной курилке под самой крышей. Ленька тогда жила на Троллейке и выезжала совсем рано, чтобы нормально сесть в маршрутку. Наташка к тому времени как раз заканчивала мыть полы и поднималась в курилку, в синем халате, с убранными в хвост волосами, с бисеринками пота на лбу.

– Знаешь что, – сказала Наташка как-то утром в ответ на обычные Ленькины жалобы, – задолбало меня твое нытье. Давно бы уже взяла да переехала поближе.

– Сдурела! – усмехнулась Ленька. – На какие шиши мне переезжать?

– Ну, тогда машину купи! – пожала плечами Наташка, выцарапывая из пачки сигарету.

– Ага, еще смешнее!

– Ну, посмейся давай, если смешно, – разрешила Наташка, затягиваясь. – Я тебе открою страшный секрет. Есть такое слово – кредит.

– Ага, с моими-то доходами!

– А что не так с твоими-то доходами? Давай, молодой специалист, подумай мозгом! У тебя белая зарплата, стаж будь здоров – да тебя любой банк с распростертыми примет.

– А жить мне на что?

– Ничего, поэкономишь – жрать меньше будешь, курить бросишь.

– Ну, а бензин, еще всякое такое?

– Да брось ты, боже мой. Ты на маршрутках на своих сколько в месяц тратишь? Я уже не говорю, что ты тряпка тряпкой приезжаешь после этих своих маршруток. Дома-то хоть раздеваешься – или сразу в койку падаешь?

– Тут ты точно угадала, – хохотнула Ленька. – Дома меня только на раздеться и хватает.

– Короче, давай, в обед вали в банк и попроси тамошних девок посчитать. А я тебя прикрою, если задержишься. И не ной больше по утрам мне про свои транспортные беды. А то я тебе про родственничков рассказывать буду, обрыдаешься.

– Молчу-молчу, – заторопилась Ленька. Родственнички у Наташки были – по ее же рассказам – ну совсем не подарок.

– Ты не просто молчи-молчи давай, а слушай, что тебе мудрая женщина говорит.

В конце концов Ленька так и сделала – Наташке только не сказала. Пусть, решила, будет сюрприз. Она прямо видела, как подъезжает к крыльцу на своей машине, лихо тормозит перед Наташкиным носом, как Наташка удивляется и радуется, и хвалит ее, Леньку – что не побоялась, что послушалась – и как потом они вместе едут в какой-нибудь большой магазин и накупают полную тележку жратвы, и ставят гору пакетов в багажник, и…

* * *

…Телефон трясся и вопил в кармане, а Ленька все никак не могла до него дотянутся. «Да и черт с ним, не время сейчас, – думала про себя Ленька. – Домой приеду и перезвоню всем – заодно и правами похвастаюсь. Но первым делом – Мишке и Наташке».

Сколько времени прошло, а Ленька все помнит эту переполненную маршрутку, затекший бок и надрывающийся в недоступном кармане телефон. Что было после – все куда-то пропало, стерлось, слиплось в мерзкий липкий ком, как карамельки в мокром чужом кармане. Кто тогда звонил, Ирка? Должно быть Ирка или Анечка, кто-то из них. Но дозвонилась точно Ирка. Когда дозвонилась? Вроде бы Ленька была уже дома, точно не в маршрутке и не на улице. Что сказала, какими словами? Ленька сколько раз пыталась вспомнить – почему-то это казалось важным, все вспомнить, восстановить, нанизать на острую стальную проволочку тугой внутренней боли – но ничего не вспоминалась. Да и дальше помнилось отрывками – вот она ревет, уткнувшись в шефов вечный вельветовый пиджак, пахнущий табаком и парфюмом, а шеф баюкает ее, как ребенка, похлопывает по спине и гудит «ну-ну-ну, детка, ну-ну-ну». Она тогда обревела всех – и шефов пиджак, и Мишкин колючий свитер, и Анечкины кружева. Весь мир превратился в сплошную череду баюкающих, нунунукающих, похлопывающих по спине. Помнится полный зал, и душный запах цветов, и родственнички – дебелая краснощекая Луизка, туго обтянутая черным, удивительно трезвый и тихий Колдырь с бегающими глазками, молчаливый выводок чьих-то прозрачных ребятишек, от которых одно только и помнится – почему-то желтая пластиковая лошадка; помнится свистящий сквозь зубы шепоток – чем же это она такой зал заслужила, мол, давеча зама хоронили и то скромнее, а тут ради непонятно кого расстарались, одних цветов поди на годовой бюджет – и как засуетились, зашикали отовсюду, дескать, молчи, дура, знаешь, чья она была? Дура не знала – и Ленька наравне с дурой не знала. Только у Леньки, в отличие от дуры, не было ни малейшего сомнения – когда доставала ледяными скрюченными пальцами провалившиеся через прореху в кармане монетки – чтобы наскрести на еще одну – двенадцатую – хищную вишневую розу на метровом колючем стебле, как осеклась конопатая щебетунья-цветочница, начавшая было «не ищите, ну зачем вам двенадцать, четное же число только…», взглянув на Ленькино лицо, рассыпалась торопливым «ох-простите-простите-простите…» Ленька отчетливо ощущала внутренним знанием, видела, что все вокруг пропиталось – не смертью, нет – не-жизнью, и весь мир стал неживой – но не как декорация или труп, а как убитый радиацией организм – еще не знающий о ней, но уже мертвый, мертвый. Ленька даже не задумывалась, почему так. Это уже потом, когда разбирали Наташкин стол в общей комнате, наткнулись на ту открытку – и как-то все сложилось, связалось – связалось с архивом, с пожелтевшими фотографиями на стенах, с непонятыми до сих пор заметками из полевых дневников Большого шефа.

Хоронили в тот год много и часто. Вместо временного, наспех обтянутого для Наташки подручным каким-то сукном куска пенопласта дед Юрич сколотил целый стенд, обитый театральным вишневым плюшем, с черными траурными лентами и полочкой под вазу – стенд этот уже даже не убирали – просто снимали один улыбающийся портрет и вешали другой, меняли табличку с именем и датами, да в широком зеве вазы тугие надутые розы или душные истеричные лилии сменялись на жалкие печальные гвоздики. Уже никто не бегал за мелочевкой к чаю в лавку напротив – блюдо с поминальными конфетами и печеньем всегда стояла в холле. Из нее выуживали кто что хотел, и к вечеру ночной вахте оставались только затертые карамельки и маленькие подсохшие пряники, но и они съедались к утру под голубые переливы мониторов и мигание зеленых глазков на пульте. Этот стенд с портретами и постепенно все более пыльными и обвисающими лентами, эта цветочная сукцессия, эти принужденно сладкие чаепития, эти раз от раза все более бюджетные и формальные поминальные обеды (от кейтеринговых сервизов и скорбно-эротичных подавальщиц с тремя переменами блюд до пластиковых контейнеров с жидкой картофельной толченкой и белесой паровой котлетой, жесткой салфеткой и гнущейся во все стороны пластиковой вилкой, прозванных «малым поминальным набором») – все это, сделало наконец смерть приемлемой обыденностью. Леньке даже было неловко перед этой чередой смутно знакомых по утренней толкотне в коридорах, по очереди в столовку, по профсоюзным спискам покойников – как будто бы они попали сюда ненароком, просто чтобы создать массовку для Наташки, чтобы сгладить, приучить к мысли, примирить с непримиримостью этой потери.

Тогдашняя Ленькина жизнь совсем потерялась среди этих бесконечных похорон и поминок. Она приезжала – теперь уже на своей новенькой девчачьей машинке – все так же рано, но сразу шла в свою комнату и занималась делами до самого вечера. Она практически ни с кем не общалась – так, здоровалась в коридорах, расписывалась, где просили, кивала вахтерам, когда брала или сдавала ключ. Без Наташки утренние посиделки в курилке потеряли смысл, и Ленька как-то походя совсем бросила курить, но заметила это уже ближе к лету, когда пришла пора убирать демисезонное – с каким-то отстраненным недоумением выбросила из кармана мятую пачку с несколькими изломанными сигаретами и мелкой табачной крошкой. «Кто не курит и не пьет, – вспомнилась Леньке Наташкина любимая присказка, – тот здоровеньким помрет». Ленька только усмехнулась – Наташка вон и дымила, как паровоз, и ни разу не отказывалась от вечерних посиделок, а вот умерла именно что здоровенькой и совсем молодой, сколько ей было-то?

Ленька внезапно поняла, что не представляет себе вообще Наташкиного возраста. Сорок? Больше? Меньше? Ленька никогда не умела вот так вот определять чужой возраст, никогда не понимала, не умела читать эти возрастные приметы, да и все, связанное со счетными годами, казалось ей искусственным, нелепым, тут она всегда попадала впросак.

Как-то в детстве она сочинила стишок про Деда Мороза, чтобы рассказать у елки, когда собиралась вся тогда еще большая семья и куча разных родственников. Стишок начинался словами «дедушка старенький, лет пятьдесят». Что там было дальше, она не помнила – ей так и не удалось ни разу продолжить, после этой строчки все умирали от хохота.

* * *

Лето настало неожиданно – сухое и пыльное. Впрочем, Ленька теперь практически не замечала погоды – разве что когда пришлось пополнять стеклоомыватель и ей продали летний. Передвигалась она исключительно на машине. Она становилась по-настоящему счастливой, когда слышала деликатный звоночек, сообщавший, что водительская дверь закрылась. Весь пустой бессмысленный окружающий мир с непонятными чужими людьми оставался там, где ему и следовало быть – снаружи. Мир, в котором не было Наташки.

Зато внутри все было хорошо, и Наташка по-прежнему была рядом. Ленька здоровалась с ней, вела ни к чему не обязывающие дорожные разговоры о погоде, о трафике, о ценах на бензин, обсуждала непутевых торопыг, шныряющих из полосы в полосу или считающих ворон зевак на светофорах, которые задерживали весь ряд. Ленька никогда не сердилась на них, ей вообще было очень комфортно за рулем – даже в пробках, когда все суетились, психовали и сигналили почем зря. Ленька с удовольствием брала на работе любые получения, связанные с поездками – благо, всегда нужно было что-то отвезти в дальний филиал или что-то забрать из него; а когда еще стали доплачивать на бензин – стало вообще прекрасно. В машине у нее было все – и бутылка с водой, и термос с кофе, и пакетики с орешками и сухофруктами, чтобы пожевать в дороге, и любимая музыка, и Наташка. Поэтому, когда Ленька увидела Наташку на переходе, она почти не удивилась – только тому, когда та успела выйти.

Был вечер пятницы. Ленька возвращалась домой, как всегда засидевшись допоздна и попав в волну выезжающих из города на выходные. Она вывернула на проспект, и низкое вечернее солнце повисло ровно в середине лобового стекла. Затормозив на красный свет, она одной рукой нашарила очки и с облегчением откинулась под защитой полароидных стекол, рассматривая идущих с рынка нагруженных пакетами с черешней и ранними летними овощами пешеходов. Наташка шла в толпе, одетая в ярко-оранжевую куртку, которую купила как раз незадолго до смерти и звала «тыквенной». Ленька отметила, что куртка эта сейчас явно не по сезону теплая. Впрочем, судя по качающимся веткам и летающему мусору, снаружи было довольно прохладно, да и куртка была расстегнута – так, что виднелась ярко-оранжевая футболка с усмехающейся хелловинской тыквой. «Ух ты, – подумала Ленька, – классная футболка, и так к куртке подходит! И когда только успела?» В этот момент зажегся зеленый, сзади засигналили недовольные участники движения, пришлось переключиться на машину и проехать еще пару десятков метров. Как ни всматривалась Ленька в зеркала заднего вида, но так и не отыскала в толпе яркую оранжевую Наташкину куртку.

– Да ну, фигня какая-то, – спохватилась Ленька. – СПУ как он есть.

Эти аббревиатуры тоже были Наташкиной фишкой. Когда кто-нибудь – особенно из новеньких – начинал пафосно затирать что-то невероятное, Наташка цедила презрительно «вэкаэс!» – что обозначало детсадовское «врать как срать», и градус пафоса моментально падал под общий хохот. Под аббревиатурой СКУ, с Наташкиной подачи намертво прилипшей к одетым в серую униформу безопасникам, скрывалось «серое кладбищенское уебище». А эта вот, СПУ, расшифровывалась как «синдром патологического узнавания» – когда во встречных лицах начинал мерещиться кто-то знакомый.

С тех пор Ленька частенько видела Наташку на улицах – всегда из машины, всегда мельком, в потоке, так что не остановиться, не выйти, ни окрикнуть. Однажды даже от отчаяния она принялась сигналить – прохожие заозирались, и Наташка повернула голову в ее сторону, равнодушно скользнула взглядом по машине, то ли не разглядев, то ли не узнав отвернулась и пошла дальше.

В конце августа на работе началась какая-то возня с проверками, аудит или что-то подобное – и оказалось, что Леньке все это время как-то неправильно считали отпуска, и теперь у нее вдруг оказалось вместо обычных 28 аж 62 дня оплаченного отпуска. Наскоро закончив дела и получив на карту какую-то неимоверную кучу денег, Ленька не понимала, куда девать такое богатство. Как раз зарядили дожди, и сухая пыльная жара сменилась промозглой сыростью. Ночами накрапывало – редкие тяжелые капли собирались на карнизе и грузно шлепались о жестяной подоконник, мелкими брызгами, отражающими желтый свет фонаря, разрисовывали стекло. По утрам в окнах стояли туманы и через приоткрытую форточку пахло совсем как осенью – прелью и сыростью, мокрыми листьями. Вставать не хотелось; Ленька так и валялась с чашкой горячего чая на диване – в пижаме, натянув шерстяные носки и укутавшись по самый нос в теплый клетчатый плед. Потом приходил ветер – сперва он тянул тихонько, еле заметно, трогал листву, шевелил туман и завивал его в широкие ленты. К полудню ветер крепчал, холодными пальцами пробирался в дом, надувал парусом белое полотно тюля, начинал хлопать форточками – и Ленька закрывала окна. Воздух в доме тоже становился сырым и волглым – купленный с вечера хлеб утром уже покрывался белесым пушком плесени, даже сливки, припасенные к кофе, за ночь сворачивались в дурно пахнущий скользкий сгусток, подобно болотной лягушке шлепающийся в чашку. Приходилось обходиться чаем и плоскими галетами, которые, к счастью, оставались сухими в своих лаковых запаянных пакетиках. Как-то под окна подъехал грузовичок зеленщика – Ленька выскочила в шлепанцах и набрала тугих краснощеких яблок, ладных веселых огурчиков, волнистых помидор и целый пучок зелени. Как назло зеленщик, молодой чернявый парень, никак не мог вытащит пакеты из-под батареи ящиков с овощами и фруктами, и Ленька сгрузила покупки прямо в подол домашней вытянутой футболки с выцветшей, но еще заметной надписью огромными буквами «эй, мир, я тебя люблю!». Продавец, которого, как оказалось, созвучно звали Эмиром, разулыбался, и, растрогавшись, водрузил поверх топорщившегося пучка острых луковых перьев и кудрявой кинзы прозрачную пластиковую коробочку клубники. Клубника была крупной и очень красивой, хотя и совсем не пахла, оказалась водянистой и безвкусной.

Так Ленька и просидела дома всю первую неделю – много спала, отсыпаясь за целый год, пересмотрела пару старых любимых сериалов. Потом безделье наскучило, и она занялась мелкой домашней работой под разговоры сериальных героев – расставила книги, перетерла керамические безделушки, отмыла зачем-то старую треснувшую вазу, которую все лень было снести на мусорку, разобрала в шкафах. В самой глубине шкафа нашла несколько пакетов с распродажными шмотками, которые они одно время кучами покупали с Наташкой. Пакеты так и стояли неразобранными и, ощущая внутри зарождающиеся душные рыдания, Ленька просто сгребла их и утащила в ближайшую церковь. Когда, ближе к ночи, она поймала себя на мысли о том, что неплохо бы переклеить обои – поняла, что надо куда-то валить. Иностранным паспортом она не удосужилась озаботиться, так что обычные курортные маршруты отпадали. Да и вообще куда-то лететь совсем не хотелось.

* * *

Той ночью Леньке снилась голубятня. Она стояла за покосившимся дощатым забором и была похожа на сказочную избушку на курьих ножках. За синими решетчатыми оконцами толклись, гортанно гулили, хлопали крыльями сотни белоснежных голубей. Пока Ленька бежала к воротцам, пока разматывала тугую проволочную завертку, пока открывала тяжелую, размокшую от дождя волочащуюся одним краем по мокрой земле калитку – кто-то отворил дверцу голубятни, и белая стая сорвалась, взметнулась в вечереющее небо с сухими, похожими на выстрелы, хлопками крыльев. Только маленькое белое перышко, изогнутое невесомой лодочкой, опускалось, медленно кружась. Ленька подставила ладонь, и перышко опустилось на нее.

Ленька проснулась в слезах, еле-еле разжав сведенные пальцы и уставившись на ладонь с выдавленными красными полукружьми. Никакого перышка, конечно же, не оказалось. Спать больше не хотелось. Ленька еще посидела, поджав ноги, в теплой кровати, а потом решительно выбралась из нее и стала застилать постель, остервенело взбивая подушку и разглаживая простыню, а потом побежала умываться. В полутемной прихожей Ленька чуть не упала, запнувшись о пустую дорожную сумку, в которой вчера относила ненужные тряпки да так и оставила валяться у дверей. Она подняла сумку и положила на банкетку. Сумка приветливо распахнулась.

– А что? – вдруг подумала Ленька. – Почему бы и нет?

Она умылась, почистила зубы, расчесалась любимым частым гребешком, от которого волосы делались ровными и шелковистыми, и сгребла все в прозрачный дорожный несессер, лежавший на полке, – зубную щетку, тюбик с пастой, гребешок. Потом сунула туда же баночку с шампунем, здоровенную банку любимого крема, заткнув и зафиксировав дозатор, еще каких-то мелочей – напоследок сдернула с крючка оранжевую кудрявую мочалку и плавательные очки. Достала с верхней полки пару скрученных в рулончики полотенец, упаковку салфеток – и потащила всю охапку в прихожую, свалив на банкетку рядом с сумкой.

Что еще сделать-то надо было? Термос, чай, воды накипятить, о – мусор вынести. Ленька выдернула мешок, затянула завязки, открыла входную дверь и пошлепала к мусоропроводу. Упихивая пузырящийся мешок в разверстое темное жерло, Ленька ощутила движение за спиной. Мусоропровод наконец со зловонным выдохом принял подношение, и Ленька обернулась через плечо.

На площадке стояла Наташка.

– Ну, Леонида Аркадьевна, ты дае-о-о-ошь, – протянула она. – Знала же, что ты у нас ранняя птаха, но чтобы вот прямо так!

Эта «Леонида Аркадьевна» была настолько Наташкина, что Ленька расхохоталась. Наташка всех – даже Большого шефа – звала по именам, и только самая младшая, «сопля зеленая», Ленька удостоилась имени-отчества. Впрочем, кроме Наташки – да еще сморщенной востроносой бабки-кадровички, – Леньку по имени-отчеству никто не звал.

– Тихо-тихо, оглашенная, – улыбнулась Наташка. – Люди-то спят, не шуми давай в подъезде.

– Ну тогда пошли шуметь ко мне, – легко согласилась Ленька, распахивая дверь. – Раз уж наконец-то сподобилась.

Ленька сто раз приглашала Наташку и всегда получала один ответ – «В твое Зажопье?! Ну уж нет, не в этой жизни!»

Вот как все правильно складывается, – подумала про себя Ленька каким-то отстраненным рациональным умом, который все это время ощущал дискомфорт от всех этих появлений то ли Наташки, то ли не Наташки, и наконец получил какое-то подобие логики и уцепился за него, довольно урча.

В прихожей Наташка скинула туфли, деловито выудила из-под обувницы лиловые гостевые, а на самом деле ни разу не востребованные никем шлепанцы – как будто бы забегала вот так каждый день.

– Ты как добралась-то сюда в такую рань? – спросила Ленька, закрывая дверь.

– Вот же, блин, что значит – настоящий друг! – восхитилась Наташка. – Другой бы сейчас за святой водой побежал, а она только лишь интересуется, как я добралась. Знаешь что, Леонида Аркадьевна, вот ты конечно до фига отличная актриса, но что-то мне подсказывает, что спросить у меня ты бы хотела не это.

– А знаешь что, Наталья Николаевна, ты у нас до фига, конечно, отличный психолог, но могла бы и понять, что мне как-то неловко приставать к тебе с этими самыми вопросами, которые я хотела бы у тебя спросить, и ты могла бы взять да и рассказать мне самостоятельно все, что сочтешь возможным.

– Вот ты ж блин, философ-самородок! – восхитилась Наташка. – Ловко ты стрелки перевела. Теперь вот и я осознаю, как это все непросто…

– Ну если непросто, то и фиг с ним. Будем разбираться по мере необходимости. Да и сама хороша, – улыбнулась Ленька. – Другой бы сейчас заладил «мозги-мозги», а она шлепанцы натянула – и довольна.

– Да на фига мне сдались они, эти твои мозги? – фыркнула Наташка. – Много они кому счастья принесли? Мне и своих хватает – ложкой в рот всю жизнь попадала, и ладно.

– Кстати, о ложке, – обрадовалась Ленька. – Ты вообще ешь или как? А то я что-то проголодалась от таких дел.

– Вообще-то я или как. То есть потребности не испытываю, но и не откажусь при случае, особенно если еще чего-нибудь этакого заваришь. Ты чаи-то свои не растеряла, надеюсь?

Вместо ответа Ленька прошла на кухню и распахнула дверцы шкафчика, доверху забитого свертками, баночками и коробками. Наташка присвистнула восхищенно из-за Ленькиной спины.

– Ого! Знала бы – давно бы к тебе нарисовалась.

– Да я и не скрывалась особо, – ответила Ленька, наливая чайник.

* * *

Все было как в Ленькиных давних мечтах: белый круглый стол, клетчатые салфетки, скворчащая на сковороде глазунья – кроме яиц в доме не нашлось больше никаких свежих продуктов. Наташка угнездилась в широком плетеном кресле, а Ленька притащила себе из комнаты еще одно, поменьше, но тоже удобное.

– Так как ты добралась-то? – повторила Ленька.

– Как-как? Пешком, – буркнула Наташка, набивая полный рот. – Меня сейчас не больно-то кто повезет.

– Почему? Ты ж вроде бы нормальная.

– В смысле не воняю и черви не падают? – хохотнула Наташка.

– Приятного аппетита, дорогая подруга – сказала Ленька, давясь глазуньей.

– Ну прости, нежная моя душа! Это я тебе нормальной кажусь. То есть я и есть нормальная, – поправилась Наташка, – но только ты меня видишь.

– А-а-а, ну тогда понятно, – протянула Ленька, вздыхая. – Буду тебя возить. Я машину как раз купила.

В ее мечтах не так, ох не так она сообщала Наташке эту новость. Но Наташка отреагировала как раз правильно.

– Да ладно?! Вот ты, мать, крута! А я смотрю – нет и нет тебя нигде. На машины-то я особо внимание не обращала.

– Ты искала меня, что ли? – опешила Ленька.

– Ну, конечно, искала! Два месяца вокруг работы круги нарезала, потом плюнула и решила тащиться в твой Зажопинск.

– Я тебя сколько раз видела, – привычно пропустила «Зажопинск» мимо ушей Ленька. – думала – мерещишься. Правда, один раз даже посигналила.

– Блин, так это ты была в такой милипиздрической лиловой козявке с белой крышей? – огорчилась Наташка. – До меня уже потом дошло, что физиономия была вроде как твоя.

– Сама ты как козявка, – улыбнулась Ленька. Ей так не хватала этих мелких Наташкиных подколок! – Нормальная машина, комфортная. И ты в ней легко поместишься, несмотря на габариты.

– Но-но, я девушка не толстая… – начала Наташка.

– «У меня просто кость широкая!» – подхватила Ленька, и они захохотали – весело и беззаботно, как когда-то. У Леньки сразу защипало в носу и полило из глаз.

– Ну-ну-ну, – расстроено проговорила Наташка, выпутываясь из кресла, чтобы обнять Леньку.

– Ты не нунунукай!!! – заорала, вскочив, Ленька. – Мне тут месяц после твоих похорон все подряд нунунукали, я уже этого слышать не могу! И по спине не бей! Достало!!!

Наташка обхватила орущую и машущую руками Леньку, крепко-крепко прижала к себе и держала, пока та молотила по ее спине крепкими кулачками – и та наконец утихла, уткнулась носом в Наташкино плечо. Плечо было теплое, такое знакомое и по-настоящему утешительное – не в пример всем давешним пиджакам и свитерам.

– Дурочка ты моя, истеричка ненормальная – приговаривала Наташка, гладя Леньку по голове. – Дурочка, маленькая смешная дурочка.

– Сама дурочка, – шмыгнула Ленька. – Кто тебя просил! Ну, кто тебя, блин, просил вот так вот умирать?!

– Ну вот же я, вот же, видишь? Я же знала, что ты без меня тоскуешь.

– А и я не тоскую, – пробурчала Ленька сквозь набежавшие слезы.

– Ну да, ну да, я вижу, – улыбнулась Наташка. – На плече у меня просто так уже лягушки квакают!

– Да ну тебя! – хлюпнула носом Ленька и легонько, уже в шутку, ткнула Наташку в бок остреньким кулачком. – Отпускай меня, давай, пойду морду мыть.

* * *

– А ты куда собиралась-то? – прокричала Наташка, хвостиком увязавшись за Ленькой в ванную.

Ленька плескалась и фыркала, перегнувшись через белый край ванны и уткнувшись в тугую водяную струю лицом, потом, не открывая глаз, протянула к Наташке руку. Та стащила с крючка полотенце и сунула Леньке.

– Собиралась, подальше отсюда. У меня отпуск до самых холодов.

– Ух ты! И куда рванем?

– Да понятия не имею. А ты? Куда хочешь?

– Знаешь, Лень, я бы к маминым съездила, в Мыюту. Знаешь, где это?

– Не-а.

– Ну на Чуйском же!

– Погоди, это же между Шебалиным и Чергой… где Большой шеф…

– Да, радость моя, где Большой шеф, – Наташка усмехнулась.

– Так ты правда его?..

– Ну, Ленька, ну чистая душа, – улыбнулась Наташка. – Да, я его. Прижил он меня в своих экспедициях. А мамка когда умерла, он меня в город привез – ну не в семью, разумеется. Сперва я у бабки его жила, у Марьяны, слышала про такую? Потом уже, когда бабка слегла, в интернате училась, а потом в техникум уехала. К океану хотела, на Дальний Восток. Нашла метеорологический техникум да и махнула. После распределения три года отсидела на метеостанции, а потом взяла да вернулась сюда. Отец уже совсем плохой был – я его в памяти-то и не застала. Да и Нинель эта его – сама знаешь… В общем, не полезла я к ним. Ай, да ну, дело это давнее! А вот к маминым, в Мыюту, так и не съездила ни разу. Там тетки мои, племяшки, бабушка… Все собиралась, собиралась, да так и не собралась за столько-то лет…

– А они разве… – начала Ленька и осеклась.

– Не знаю. Может, разъехались… Может, и померли. А может, и нет. Давай, посмотрим? Места там красивые, дороги нормальные – поехали? Будет тебе отпуск.

– Поехали. Кипятку вот сейчас наварим и двинемся.

* * *

Хотя дороги и впрямь были отменные, поначалу ехать Леньке было страшновато. Она еще ни разу не выезжала сама из города. По встречке то и дело проносились, грохоча и завывая, тяжело груженные фуры, заставляя вздрагивать маленькую Ленькину машинку. Ленька вцеплялась в руль – крепко, до судорог в пальцах.

Потом встречный поток стал реже, и наконец они остались на дороге одни. Низкое утреннее солнце просачивалось через ограждение и бросало на морковный асфальт длинные бархатные тени. Несколько раз к трассе подступали сосны, становилось сыро и сумрачно – а потом они снова расступались, и дорога тянулась и тянулась по равнине, между разноцветных полей и перелесков. Вдалеке то тут, то там встречались маленькие, словно игрушечные, домишки; на зеленых еще лужайках черно-бело-рыжими россыпями виднелся домашний скот.

– Красиво… – сказала Наташка.

– Шеф-то тут всегда ездил, – сказала Ленька. – Я его бумаги разбирала. Там столько фотографий было…

– Ну да, у него же лагерь в Черге стоял, а сам он за сезон сколько раз туда-сюда мотался.

– А ты?

– Я?.. Раньше ездила, а потом… Когда мама умерла… Меня отец тоже вот в такое время в город вез, а мне все убежать хотелось. Мы остановились где-то на обочине, а я дунула в кусты. Мне же не сказали, что она умерла. У них, понимаешь, не принято было, так говорить. Ты знаешь, Ленька, – Наташка опустила стекло, подставляя тугому ветру разгоряченное лицо, – меня всегда бесило, когда говорили про покойников «он ушел», «нас покинул». Мне про маму так говорили – «она нас оставила». Прикинь? Ребенку малому сказать, что мама нас оставила! И я всю жизнь почти прожила с уверенностью, что мама меня бросила. Вот так ты давеча – готова была с кулаками на нее кинуться! И представляла, что она там с другой девочкой гуляет – пока маленькая была, представляла, что с девочкой, с новой дочкой, платья ей, суке, покупает, туфельки… Я вот прямо видела это, как они за руку ходят вдвоем по аллее, эта дрянь мелкая вся такая в локонах и в голубом платье газовом с пелериной, и такой бантик маленький на плече, ярко-ярко синий, и туфельки синие. И она идет чинно, ручку свою маме моей подала, не выкручивается никуда, по лужам не прыгает. А мамочка моя наклоняется к ней, улыбается и любуется этой новой послушной дочкой, и прямо раздувается от гордости, и все встречные ей улыбаются и дрянь эту по белобрысой башке гладят. И так я ее ненавидела – и мать, и эту ее новую дочку. А когда подросла – то стала представлять, что она не с новой дочкой, а с новым мужиком сбежала, каждый раз с разным, а то и не с одним, и что они пьют и гуляют, и морда у нее вся испитая и как у вокзальной бляди разукрашенная, и одета она в одну драную комбинацию да в чулки в сетку. И ведь уже хорошо понимала, что мать умерла, а не ушла никуда – а все равно аж в глазах темнело всю жизнь, как про нее думала. Если бы я хоть одним глазком ее увидела – и она мне сказала бы, что любит меня, и нет у нее никакой новой дочки и никакой новой семьи, один раз обнять ее и попрощаться – тогда я и смогла бы, наверное, спокойно жить. А так – съела меня эта ненависть, Ленька, сожрала изнутри. Я уже даже не понимала, как можно кого-то любить, если этот твой самый любимый человек может вот так вот взять – и оставить тебя? Может, за это теперь мне, а?.. Может, потому я умереть-то умерла, а уйти не могу?..

– А знаешь, у меня ведь было такое платье… – проговорила Ленька. – Голубое газовое платье с пелериной. Мне мама на Новый год шила. А я его так и не надела ни разу. Ветрянкой заболела тогда, пришлось праздник пропустить. Обидно было – страсть! Тогда мне разрешили дома платье надеть. Меня нянька зеленкой намазала, а я взяла да и залезла в платье – прямо в зеленке. Все платье изгваздала…

– Эх… Может, ты моя сестренка?

– Ну конечно, – улыбнулась Ленька, – одно ж лицо!

Наташка была алтайских кровей – черноволосая, круглолицая, с высокими скулами; Ленька же – девочка-одуванчик, с белобрысыми кудряшками и огромными голубыми глазищами.

– Внешность обманчива, – глубокомысленно возразила Наташка своей любимой фразочкой, и они снова расхохотались – звонко, беспечно, радостно.

Они ехали и ехал; пару раз остановились в маленьких придорожных кафешках – так, просто размять ноги, еды и питья у них было вдоволь. Один раз заправились. Заправщика на одинокой заправке не было, и пока Ленька сосредоточенно управлялась с пистолетом, Наташка все бегала вокруг, всплескивала руками:

– Ну, Ленька, ну как большая, а, ну надо же!

Ленька и вправду ощущала себя взрослой-превзрослой, настоящим тертым водилой – вот, везу подругу к родным, обычное дело – и от этого внутри было тепло и гордо.

Солнце, светившее вначале откуда-то сбоку, поднялось высоко и теперь висело где-то над крышей, раскаляя все вокруг, так, что из окон больше не тянуло свежестью. Пришлось включить кондиционер.

Болтали о том о сем; молчали; пели. Было просто и как-то обыденно. Где-то в уголке сознания Ленька начинала вдруг удивляться – так же это, а? но тут же как будто прихлопывала удивление ладошкой – цыц! – не в силах разрушить, потерять эту удивительную простоту, эту обыденность странной поездки.

После Бийска дорога пошла вдоль Катуни. Вода в ней была еще темная, зеленоватая, тяжелая, местами, где течение было особенно быстрым, виднелись белые гребешки. Река то приближалась, то уходила подальше, петляла, разделалась на рукава, снова сливалась. Места шли туристические, реклама зазывала отдохнуть, предлагала еду, питье и красоты. По обочинам все чаще попадались скальные выходы, кое-где исписанные глупыми надписями. Дорога пошла вверх; на горизонте показались темные очертания гор.

– Леонида, ты не устала? – спросила Наташка. – Уже сколько часов едем.

– Да вроде бы нет, – удивилась Ленька. Она и правда нисколечко не устала, хотя до этого ей не приходилось столько времени проводить за рулем. Впервые за долгое время ей было хорошо, спокойно и радостно.

– Этак мы в день управимся, – сказала Наташка, поглядев на часы. Эти ее наручные часики всегда забавляли Леньку. Маленькие, кругленькие, на тонюсеньком кожаном ремешке, они казались неуместной шуткой на здоровой наташкиной лапище.

Мимо проносились деревушки – маленькие, в пару десятков домов, и большие, настоящие поселки с кирпичными многоэтажками в центре и крепкими рублеными избами на окраинах; в огородах суетились жители, что-то копали, убирали, жгли ботву, и от этих осенних костров сладко и терпко несло дымом через специально открытый внешний воздухозаборник.

У своротка на Чергу остановились. Ленька приткнулась на обочине, заглушила мотор. После стольких часов езды казалось, что машина все еще качается и подрагивает. Чистое еще час назад небо затянуло круглыми летними тучками, через которые то тут, то там косо пробивалось солнце. Горы подступали к дороге – невысокие, нестрашные, с одного бока покрытые лесом, с другого весело зеленеющие, раскрашенные солнечными пятнами. В долине виднелись красные крыши домиков. Наташка прошлась вдоль дороги по направлению к поселку, постояла, развернулась решительно и, бросив «Да ну на фиг, поехали», – забралась в машину, хлопнув дверью.

Навигатор сообщил, что ехать оставалось всего ничего. Скоро снова показались дощатые заборы, рыжие крыши добротных рубленых домов. Сразу около разрисованного рекламными щитами магазинчика к тракту примыкала хорошо наезженная грунтовка. Магазин назывался «Наталья».

– У тезки сверни, – сказала Наташка.

Ленька, не чувствуя скорости после стольких часов трассы, затормозила, заглядывая на спидометр, и съехала на дорожку.

Дорожка, попетляв между домами, устремилась прямо к нависающей почти отвесно горе. Склоны ее, покрытые выгоревшей бурой травой, пестрели плешинами осыпей, и только по распадкам между громоздящимися друг на дружку крутобоких бугров заползали на верхушку деревца.

– Куда там ехать-то, – бурчала про себя Ленька, – прямо в гору, что ли?

Дорога, выйдя за деревню, постепенно исчезала.

– Эй, куда дальше-то, Нат?

– Прямо давай.

Наташка сидела, наклонившись вперед, вцепившись в ремень безопасности, вглядывалась в дорогу. Ленька опустила стекло – пахнуло теплом, нагретым камнем и сухой травой, – и стала медленно пробираться по едва угадывающейся колее. Слева виднелся не то лесок, не то заросшее подгорное болотце.

– Тут налево.

– Не сядем?

– Не боись.

Ленька послушно закрутила руль. Впереди и правда была болотинка; дорога между тем стала отчетливее, видно было, что она идет по каменистой насыпи чрез болотинку и ныряет в ивняк. Справа и слева от насыпи поблескивала вода, щетинились кустики осок, перепархивали пичужки. В ивнячке было почти совсем темно – так, что свет фар желтыми пятнами разлился по влажной дороге. Машина еле-еле ползла, переваливаясь через торчащие тут и там узловатые корни и округлые наполовину погруженные в землю здоровенные валуны. В выбоинах стояла прозрачная вода, но дно их было вроде бы крепким, каменистым. Ленькино сердце каждый раз ухало и сжималось, когда маленькая машинка ныряла в очередную лужицу и, расплескав ее, выбиралась, отфыркиваясь, наверх. Дорога стала светлее и вроде бы более песчаная, на середине ее желтели сосновые иголки. Ленька подняла глаза – точно, вокруг стояли сосны.

– Еще немножко, Лень. Почти дома, – сказала Наташка.

Впереди, между сосновыми стволами, виднелся черный бревенчатый дом. Дорожка упиралась прямо в невысокий плетень, заросший повиликой и крапивой. Ленька остановила машину. Наташка, отстегнув ремень, выпрыгнула на дорожку и побежала к калитке.

– Бабань! Тетя! – крикнула Наташка.

Сначала было тихо, потом из-под плетня протиснулась бурая толстенькая собачонка и, метя хвостом и тявкая, запрыгала вокруг Наташки. Где-то скрипнула дверь, и на крыльце появилась юркая сухая старушонка.

– Натка? – всплеснула руками старушонка и закричала куда-то в дом, – Мань! Давай сюда, ты смотри, кто тут у нас! А ты, Натка, давай, тяни калитку, тяни!

Наташка, справившись с калиткой, переступая через путающуюся в ногах собачонку, прошла во двор и обернулась к Леньке.

– Лень! А ты что же как не родная? Айда с нами!

* * *

Гостили у Наташкиных долго – с чувством, с толком. Жили в маленькой комнатушке с окошком в белых рамах с голубыми наличниками. Окошко выходило прямо на гору, и солнце в нем показывалось только за полдень, зато было оно не жаркое, ласковое. С нагретой солнцем горы стекал упоительный травяной дух, через щелястое оконце затапливал крохотную комнатенку. Наташка весь день крутилась со своими.

Ленька к Наташкиным особо не ходила. Помощи им явно было не нужно, а докучать своим присутствием не хотелось. Ленька спала, как никогда в жизни, сладко и вволю, вставала поздно, умывалась ледяной водой из прикрученного к столбу у крыльца умывальника. Потом шла в темную кухоньку, где на столе всегда была стопка блинов, стоял нарезанный щедрыми ломтями серый ноздреватый хлеб в покрытой тряпицей щербатой тарелке, утрешнее молоко и душистое ягодное варенье. Над вареньем вились незлые осенние осы. Ленька завтракала, шла на задний двор – и окуналась прямо в небо, в звенящую мошкарой теплую раннюю осень. Она ходила к горе, гуляла или так сидела в низенькой сухой траве, подстелив прихваченный из машины пледик. Когда солнце уходило за гору, и синяя густая тень медленно подползала к Леньке, надвигалась, несла ранний вечерний холод и сырость – тогда приходилось вставать и идти обратно через почти убранный огород, успевая впереди наступающей на пятки тени.

Перед домом, в проулке, было хлопотно – возвращался с выгула скот, печально гудели коровы, мемекали овцы. Потом выходили Наташкины, протяжно зазывали скот в стайку – кормить-поить, потом самая младшая тетка Мария доила коров, звеня тугими молочными струйками в бок подойника. Коровы мели хвостами, отгоняя мошкару, дышали жарко и шумно. Наташка помогала там и сям, несла молоко в дом, ловко цедила, густую молочную пену стряхивала вьющимся вокруг котам и тут же наливала большую кружку Леньке, приговаривая – пей давай, городская!

Ленька пила молоко, держа кружку обеими руками, и удивлялась – как ловко и легко вошла Наташка в эту жизнь, в эти деревенские хлопоты.

– Кровь, – говорила Наташка в ответ на Ленькины недоумения, – это тебе не просто так. Кровь своих всегда примет, что бы с тобой не приключилось.

И правда – всего-то – ну умер человек, что же теперь, разве это повод?

– Эх, – сокрушалась в ответ Ленька, – нет у меня такой родни…

– Есть, – твердо уверяла Наташка. – Наверняка есть. Просто ты пока еще об этом не знаешь.

«Может, и так, – думалось Леньке. – Может, для этого и надо-то всего ничего – вот так вот взять и умереть. Может, тогда и отыщется такая кровь, что примет тебя. А может быть, и нет…»

– Ты оставайся, – как будто в ответ на эти мысли смеялась Наташка. – Тебя тут всегда примут!

Но Ленька видела, что вся эта суета как будто обтекает ее, необидно, но твердо отстраняя от себя, выталкивает, как речная вода глупый городской мусор – выгоревший синий мячик, обросшую тиной бутылку, безглазую кукольную голову… Сперва катает туда-сюда, кружит-кружит – а потом швыряет подальше на берег или запутывает в переплетении прибрежных ветвей, затягивает илом, закрывает пеной подальше от глаз. Леньке казалось, что она отдаляется, отделяется тонкой прозрачной пленкой от здешней жизни – и пленка эта с каждым днем делается толще, грубее, отсекает звуки и запахи, отгораживает, отрезает ее, Леньку, от этого странного неторопливого мирка, от неба и солнца, от Наташки. Ей казалось, что она смотрит на все из окна поезда, который вот-вот тронется – и это постоянное чувство почти-прощания зреет, зреет у нее внутри, пока наконец не заполнит ее всю, целиком, мелким щекочущим нетерпением, которое можно унять лишь одним способом – проститься.

* * *

И вот однажды Ленька встает ни свет ни заря, ощупью вытягивает из-под высокой своей кровати дорожную сумку, кидает в нее все, что лежит на окне, на столе, на колченогом скрипучем стуле – берет это все в охапку и тихонько выходит из дому. Ее никто не слышит – Наташкины спят крепко-крепко, ни вздохнут, ни пошевелятся. Ленька бесшумно притворяет дверь, сбегает с крыльца и выскальзывает из калитки.

Маленькая Ленькина машинка сперва как будто бы тоже пытается спрятаться от нее – у нее на крыше навалены желтые листья, лобовое стекло разрисовано дорожками от присыпанной пылью утренней росы. Ленька открывает багажник, заталкивает туда сумку, потом протискивается на водительское сидение, защелкивает ремень безопасности и решительно хлопает дверцей.

Машинка заводится и сразу оживает – включается с полуслова проигрыватель, урчит кондиционер, перемигиваются огоньки. Ленька некоторое время ждет, пока двигатель немного согреется – а потом включает заднюю скорость, выбирается со двора, разворачивается и ныряет в просвет между сосновых стволов.

С горы медленно стекает белое полотно тумана, обнимает, укутывает оставшийся позади дом, и деревья, и сырую от ночной росы дорогу – и скоро все это скрывается в белом дрожащем мареве, и только задние огни Ленькиной машинки подсвечивают его розовым.

* * *

От самой заправки Ленька гонит без остановок, на ходу прихлебывая из термоса уже подостывший черный-пречерный кофе, такой горький, что от него становилось горько во всей голове, и кажется, что эта кофейная черная горечь растворяет ту, внутреннюю, горечь и боль, рвущуюся наружу тысячью акульих зубов, и она съеживается, сворачивается и засыпает под черным кофейным одеялом, важно только не останавливаться, не вставать, не открывать дверцу смешной девчачьей машинки, чтобы не побеспокоить, не нарушить зыбкого равновесия, не выпустить ее из сонного кокона. Хоть бы солнце выглянуло, – вслух говорит Ленька, – хоть бы неба голубого кусок – нет, только низкая серая хмарь. Пора, пора остановиться, выйти наконец из машины, пройтись, размять ноги, подставить лицо свежему ветру, но бесконечная лента дороги разматывается и разматывается, убегает под колеса безликим серым полотном.

Хлюпая носом и часто моргая, Ленька сбрасывает скорость, и останавливается, вырулив на расчищенный пятачок, утыкается носом в ладони, и, впервые после прощания с Наташкой, плачет. Да что там плачет – ревет, рыдает взахлеб, с подвыванием, до спазмов, и когда кажется, что это уже никогда не прекратится – слезы вдруг кончаются. Ленька некоторое время сидит, недоверчиво прислушивается к себе, потом тянется на переднее сиденье. Там лежит заранее подсунутая в машину Наташкой – или, может, какими Наташкиными – деревенская котомочка. Котомочка из грубой льняной ткани, сшита мелкими аккуратными стежочками. В котомочке хлеб, баночка варенья, вареные яйца, зачем-то свеча, пестрый головной платок, чистая тряпица. Ленька достает тряпицу, вытирает зареванное лицо, свернув салонное зеркало.

«Спасибо, Наташка, спасибо», – шепчет Ленька и улыбается.

Далеко-далеко впереди солнце протискивается в просвет туч, обещая хороший день.

Вера Кузмицкая

Серебряная пуля, золотая звезда

если открыть эти деревянные жалюзи, за ними должно оказаться море, ну или хотя бы надежда на него в виде выгоревшей желтой штукатурки дома напротив и вихра вынесенной на лето юкки, – но нет, за ними висит целлофановая взвесь дождя, блестящими складками накрывающая строительную пыль на тротуаре, поэтому чего их трогать почем зря. я смотрю перед собой в кружку с засохшей молочной пеной, которая выглядит твердо и неприятно, как корка зубной пасты в раковине, наспех выплюнутой кем-то за несколько часов до твоего пробуждения. ищу глазами официанта, чтобы неловко всучить ему кружку, но он меня не замечает, а я так и не осмеливаюсь поднять руку. рядом сидит леша, он рисует на бумажной подстилке цветастого медведя – шерсть на медведе стоит дыбом. судя по силуэту, у медведя множественные внутренние переломы, но ни медведя, ни лешу это нимало не волнует. я немного завидую леше, его настойчивой беззаботности, хотя это же стыдно – завидовать пятилетнему ребенку, который в остальном может потягаться с тобой разве что в количестве игрушек, которые больше не нужны. я жду, пока леша дорисует медведя и допьет какао, доест распаренные зефирины, прилипшие ко дну, – мы ушли бы уже давно, но официанту куда интересней его напарница у кофе-машины, чем мои потенциальные скудные чаевые. впрочем, нам некуда торопиться, марина придет лишь через час, она заберет лешу под часами, как когда-то забирала мама меня. в семь вечера она выныривала из метро, как пловец в стиле баттерфляй, – делая глубокий вдох над вспоротой гладью воды, одновременно мощным гребком увлекая меня за собой на дно (делать уроки, быстро ужинать, рано вставать, дай отдохнуть), и теперь так же делает марина. я рассматриваю лешу – у него вздернутый чистый нос, похожий на мой, длинные ресницы, похожие на мои, на этом наше сходство заканчивается, и я этим неприятно встревожен. я думаю: приходит ли марина на утренники к леше, как мама? обычно я высматривал ее в темной толпе сгрудившихся у дверей пап, опоздавших со службы, первые ряды были заняты пунктуальными родственниками, которые с гордостью лорнировали своих детей через объективы фотоаппаратов. по сигналу мы выходили из-за бархатной шторы толпой снежинок, зайчат, лисят, ежат (ежей? нет, все-таки, ежат), пиратов, серебряных пуль, золотых звезд. среди них я – в своей парадной белой рубашке с неубиваемым серым пятном в нагрудном кармане, маске медведя из супермаркета с приветливо-пустым выражением лица на плоской картонной морде и тремя чахлыми строчками роли (в декабре я постоянно болел). мне нравится думать, что марина сидит там, среди мам в первых рядах, гордо поднимая камеру вверх, как стяг, когда на сцену выходит леша с богатым стихом на две строфы. наверняка на леше серебряный плащ, в руках его серебряный меч, который я подарил ему на день рождения, он поднимает его над головой и ослепляет зал сиянием и отраженной в нем любовью.

– я в туалет хочу писять, – четко говорит леша, бросает в медведя красным карандашом и независимо шагает в туалет. я все-таки завидую леше – теперь из-за умения четко озвучивать свои желания там, где они могут исполниться быстро и в полном соответствии запросу.

официант проходит мимо, я набираюсь духу и практически дергаю его за рукав, прошу счет и добавляю: «и еще чашку двойного эспрессо». тот, кажется, впервые внимательно сморит на меня, спрашивает: «молодой человек, вы уверены насчет кофе?», не дождавшись ответа, нагибается через стол и крутит ручку деревянных жалюзи за моей спиной. те проворачиваются с легким масляным скрипом, запуская на стол косые полоски тусклого плоского света, и все вокруг застывает, становится таким же зыбким и ломким, как стереокартинка на линейке с «ну, погоди». я смотрю на замершего у двери лешу, занесшего ногу в сбитом кроссовке, осторожно вытягиваю руку, раздвигая пыль, побившую воздух, как зерно – пленку. пыль расходится кругами, я сжимаю пальцы, пытаясь ухватить ее, воздух, момент, когда всем телом слышишь сухой щелчок стрелки часов, сделавшей тихий шаг туда, где заканчивается дождь, а море становится ближе, но уже понимаю, что не поймаю, не запомню, не этими словами;

я их еще не знаю, как и тысячи других, которые только предстоит узнать, чтобы часть их них оставить, а многие – не произнести вслух больше никогда;

а пока лишь смутно ощущаю, как обещание этой возможности пробегает по телу и наливается в груди гудящей стальной пружиной. она заполняет меня и резко бьет изнутри – я открываю рот, чтоб выпустить ее наружу, но слышу свой голос, который говорит, как сквозь воду: «вообще-то, мне уже четырнадцать», сонно думаю: «что за глупость, зачем ему это знать», и через миллионы лет делаю первый глоток кислой тягучей жидкости, которая однажды прочно войдет в состав моей крови;

я чувствую, как пружина внутри сжимается больше, больше, больше, пока наконец не выпрямляется, и тут же возвращается обратно, легко оттолкнувшись от груди, как от бортика бассейна;

я делаю вдох – пружина тихо сжимается, чтобы однажды выпрямиться до конца, вынести меня собой вперед – далеко, далеко, далеко, а в конце пробить насквозь, оставив дыру, которая не заполнится всеми словами мира, как бы я ни старался, и это тоже только предстоит узнать,

и видит бог, я буду очень стараться.

Александр Шуйский

Из цикла «Сказки Адриатики»

Уговорщик Зоран

У нас в Хорватии полно настоящих колдунов, потому что земля такая, на нее только глянуть – и сразу понятно, что полно колдунов. Думаете, нет? А вы посмотрите на любой остров, он же зеленый от макушки до самых корней – как там деревья растут? Сам остров – скала скалой, вода вокруг соленая, дождь может запросто мимо пройти, ни ручейка, ни источника, а деревьев столько, что на рай хватит и еще останется. Да ладно острова, вы на поля посмотрите, они же из каменной гальки. А растет все, что хочешь, и кусты, и деревья, и перцы с помидорами. Нет, нам без колдунов никак нельзя.

Как определить, настоящий колдун перед тобой или нет? Да очень просто: если его перед тобой нет, он и есть настоящий. Потому что у нас так заведено: как только колдун в силу входит, так больше его самого никто и не видит, а что жив – знают по делам.

В нашем Сегете теперь уже два настоящих колдуна. Потому что Зоран Младший (есть ведь еще Зоран Старший, но лет сто уже никто не может сказать с точностью, жив он или мертв, так что все считают, что жив, кто их знает, этих смотрителей пресной воды, а ну как обидится, и что тогда), тот самый Зоран, который поссорил всех людей Хорватии с ящерицами, прошлым летом уволился с облачной фермы, а после этого его больше его никто не видел.

Облачная ферма – это, понятное дело, ферма, где выращивают облака. Вырастить облако – довольно просто, берешь подходящее поле на подходящем склоне холма, копишь там туман поутру – вот тебе и облако. А вот вырастить именно такое облако, которое тебе заказали, да еще и отогнать его в срок на поле заказчика, да чтобы ни капли не пролилось мимо – вот тут нужна ловкость, и абы кого в работники на облачные фермы не берут. Но, как было уже сказано, дед Зорана числился в смотрителях пресной воды, причем никто не слыхал, чтобы за последние двести лет этот пост кому-то передавали. А такие вещи всегда проступают через поколение, это всем известно.

Так что когда пять лет назад Зоран пришел на ферму, его сразу взяли.

Он бы вовсе не пошел бы ни на какую ферму, но после истории с ящерицами ему на побережье просто жизни не стало.

А с ящерицами было дело так. Как только Зоран Младший вырос настолько, что его можно было приспособить к работе, его тут же отправили в уговорщики рыб, благо дело это самое простое, проще не выдумаешь.

Дело в том, что все земли Адриатики устроены примерно одинаково: земля, за ней море. А Хорватия устроена иначе: земля, за ней море, потом снова земля, потом снова море, потом еще земля, и так до тех пор, пока море не повторится хотя бы дважды, и то место, где море повторяется дважды, то есть все море и море, считается границей Хорватии.

Так и выходит, что прибрежной линии – со всеми пляжами и заливами островов – у Хорватии куда больше, чем у любой другой земли. И в других землях рыбы на сушу не лезут, то есть лезут, конечно, но разве что вылезет одна раз в сто лет – ну так вылезла и вылезла, скатертью дорога. А тут – пляжей много, заливов и бухт хоть отбавляй, и все пляжи в каменных ребрах, море скалу размывает потихоньку, затекает в складки, вымывает что помягче – ну и корни гор год за годом проступают наружу. Очень удобно сидеть на таком корне у самой кромки – от солнышка тепло, от моря прохладно, сладкой тины сколько угодно. Вот рыбы и сидят, особенно под вечер. А потом начинается отлив, он тут совсем невысокий, море отступает разве что на ладонь, и рыба, пригревшись, не замечает, что уже на суше сидит, она же молодая рыба, мелководная и бестолковая. Поэтому каждый вечер по пляжам хотят уговорщики – загоняют рыбу обратно. Стоит на такую рыбу прикрикнуть: «Ты что, с ума сошла, глупая рыба, а ну в море!» – рыба сразу спохватывается и ныряет. Дело это пустяковое, от заката до сумерек, к этому многие детишки в Хорватии приставлены.

Ну, Зоран вечерами уговаривал рыб, а день был весь его: хочет – в море плещется, хочет – по хозяйству поможет, хочет – оливки в море кидает, полная воля. Правда, уговорщик он был отменный, кого хочешь мог уговорить, не только рыб, его на поля часто звали, чтобы уговорить камни быть землей, а это очень непростое дело.

Ну и начал он нос задирать. На это сквозь пальцы смотрели, что взять с мальчишки, пусть важничает, лишь бы работал. О его деде в юности такое рассказывали, что проказничай Младший все дни напролет, и то все бы лишь ухмылялись и махали рукой, куда ему, мелкому, до дедовых похождений. Зорана Старшего вообще часто поминали, к месту и не к месту, больно знатный был колдун, и добавляли на всякий случай: то есть, наверное, и сейчас есть. Ну вот, к примеру: уговорить камни на поле считать себя землей – дело непростое, но посильное кое-кому, все-таки поле, на поле полагается быть земле. А Зоранов дед мог уговорить камни быть дровами, запросто. Велел только сначала их в поленницы у дома складывать, чтобы проще уговаривать было – мол, вы уже лежите, как дрова, принесли вас из леса вон с того мыса, соглашайтесь, ребята, быть дровами, вас в печку положат, вам так тепло будет! И уговаривал, да так хорошо, что если после его уговоров нижний ряд камней в поленнице оставить, то старые камни уже сами новые уговорят – только клади сверху.

Так что это враки все, будто хорваты камнем печи топят. Это приезжие путешественники видят поленницы из камней – да и, не спросив, начинают в блокнотах о диковинах строчить. А если бы они чуть-чуть подумали головами в очках, сами бы сообразили: что в Хорватии растет быстрее, горы или лес? Любой хорват вам ответит: горы, конечно. Так что уговаривать камни куда выгоднее, чем деревья рубить.

…Так вот, ходил тогда Зоран Младший в уговорщиках рыб, то есть по утрам ему делать было вроде как нечего. А гонору было – хоть отбавляй, на каждом углу хвастал, что кого хочешь на что хочешь уговорит, да тот еще счастлив будет, что уговорили. Ну, кто постарше на это только ухмылялся, помня дедовы выкрутасы, а кто помладше – помалкивал, потому как с колдунами, даже малолетними, задираться никому неохота.

И пришло Зорану в голову, что если он уговорит всех ящериц Хорватии считать себя рыбами, это будет подвиг не хуже, чем у деда с камнями. Чем рыбы больше, тем людям лучше, думал Зоран, а с ящериц вообще никакого толку, лежат себе на изгородях, греются на солнышке, все их заботы. Поэтому как-то поутру он подошел к самой крупной ящерице Сегета, у нее уже бирюзовые крапинки на боках проступили, такая она была старая и важная, и начал ей рассказывать, какие у нее некрасивые ноги. Он-то как думал: уговорить ящерицу, что плавники в тысячу раз красивее – и будет она самая настоящая рыба.

Но ящерицы, оказывается, очень гордились своими лапами – такие они ловкие, проворные и с маленькими коготочками, – что предложение Зорана показалось ей самой большой глупостью на свете. Она аж подпрыгнула от возмущения. А он все уговаривает. И пришлось ящерице спасаться бегством, чтобы не слышать его уговоров. И начали люди замечать, что ящерицы перестали им на глаза показываться, а как подойдет кто поближе – вскакивают и убегают. От этого мух на огородах сразу больше стало, да еще и комары начали в дома залетать, чего уже спокон веку не было. Ну, людям это все, конечно, не понравилось, начали они просить Зорана уговорить ящериц перестать на всех подряд злиться, да вот только чтобы уговорить кого-то, нужно, чтобы этот кто-то хоть минуту спокойно постоял. А ни одна ящерица рядом с Зораном ни секунды находиться не желала. Крепко они обиделись.

Зоран зиму терпел-терпел смешки да подначки, – он, мол, ящерицу не уговорит даже от хвоста отказаться, хоть это и может любой младенец, – да и подался с весной в горы, на облачные фермы.

Пять лет он на этих фермах отработал, вымахал в красивого парня, облака за ним ходили, как овцы, сразу дюжину мог по полям доставить, как почтальон газеты. А потом взял расчет и только один раз у нас в Сегете появился – видели его люди в таверне на берегу за ужином. Сам он ни к кому не подошел, и к нему никто не подсел, хотя здоровался парень со всеми приветливо, и рыбу уписывал за обе щеки.

Мать его потом рассказывала, что утром он ее поцеловал, надел ботинки покрепче и ушел прямо по белой дороге, которая ведет по гребню холма до самого Маячного мыса. Вот так из нашего Сегета в Хорватии стало сразу два колдуна, а ведь мы совсем небольшой поселок, да и не старый, лет пятьсот нам от силы, мы от церкви Антония Падуанского отсчитываем, ее здесь как раз венецианцы поставили, тот же Трогир куда старше, а колдунов из него за все время – всего-то десяток.

А белые дороги с тех пор так и появляются одна за другой на островах, возникают неизвестно как и остаются, как будто их кто нарочно проложил вдоль оливковых рощ. Говорят, что по утрам эти дороги чудят: перекидываются на соседние острова, прямо через лагуну, или уводят совсем в дальние страны, еще в апреле мой брат по такой дороге пошел и до сих пор пока не вернулся.

Гондольер Паола

Все ее спрашивают: Паола, как ты это делаешь? Ну вот скажи, как это вообще возможно, это же колдовство, наверное, какое-то? И ты же тогда, наверное, еще что-то умеешь, не может быть, чтобы только это?

Только это, отвечает Паола и притопывает ногой в остроносом башмаке. И не приставайте ко мне с колдовством, а то сейчас веслом как дам, оно у меня всегда под рукой, вы же знаете.

Весло у Паолы и правда всегда под рукой, потому что Паола – гондольер.

Всем известно, что в Серениссиме четыреста двадцать пять гондольеров, и все они – мужчины, так как еще ни одной женщине не удалось сдать теоретический и практический экзамен. Но Паола никакого экзамена никогда не сдавала, ничему не училась и лицензия ей ни к чему. У нее даже гондолы нет.

Но стоит ей встать на любой из мостиков через множество узких каналов и опустить весло в воду – под Паолой оказывается черная лодка, с лакированными боками, подушками, помпонами и наконечником-ферро, все как полагается. И она может плыть на этой лодке решительно куда угодно, правда, канал в таком случае остается без моста, но ведь никуда же Паола его не забирает. Либо ставит потом на место, либо пригоняет новый. Нужно всего лишь развернуть лодку поперек канала и поднять весло из воды.

Иногда бывает очень полезно получить хотя бы на день мостик там, где его раньше не было.

Конечно, полиция много раз пыталась оштрафовать Паолу. Где это видано – гондольер без лицензии. Но ей даже посреди Грандканала полиция нипочем. Поперек него не встанешь, конечно, но если пригнать лодку к любому дому или хоть носом к нему поставить, а потом поднять весло – Паола окажется на деревянной дощатой пристани, узкой, как гондола, влажной и заросшей по сваям зелеными водорослями. За что штрафовать женщину, стоящую на пристани, даже если она – с веслом? Совершенно не за что.

И полиция махнула на Паолу рукой. К тому же, Паола никогда не возит пассажиров.

Паола возит мосты. Потому что очень удобно привезти мост в мастерскую, почистить его, починить, заменить доски, если он деревянный, или мраморный край ступенек, если каменный, – а потом отвезти его и поставить на место, подновленный и сияющий. Гораздо удобнее, чем перекрывать и возиться с ремонтом на месте, пригонять баржи с цементом и кусками камня, и прочая и прочая.

Но, конечно, Паола катает мостики и просто так. Город посмотреть, соседей, мало ли.

Только мост Риальто Паола ни разу не сдвигала с места. Во-первых, с него никаким веслом до воды не достанешь.

А во-вторых, говорит Паола всякий раз, когда ее об этом спрашивают, он мне просто не нравится.

Ох, Паола, говорят ей, если бы ты жила в Париже, тебе не нравилась бы Эйфелева башня!

Скорее всего, так бы оно и было, говорит Паола, вскидывает на плечо весло и уходит, притопывая остроносыми башмаками.

Еще она изредка возит кошек, потому что все кошки отлично знают, где они находятся, на мосту или в гондоле, и, конечно же, предпочитают находиться на мосту, даже если им нужно к ветеринару на другой конец города.

Пета и Лючия

Проснувшись, Лючия сразу проверяет себя и Пету. Две руки, две ноги, четыре лапы, один хвост. Ну и две головы, разумеется. Но с головами никогда не бывает путаницы, голова она и есть голова.

Лючия встает с низкого, но очень удобного матраса – кровать они с Петой решили не покупать, потому что никакая кровать не вставала под низкий скат крыши так удобно, как простой узкий матрас, а ведь глупо не превратить в спальню довольно большую кладовку, особенно, если в кладовке имеется окно, а квартирка в результате этих сложных пространственных манипуляций становится практически трехкомнатной: спальня, гостиная и кухня. Кухня, конечно же, просто выгородка, сделанная из еще одной кладовки и коридорчика, но тоже с окном, да каким еще – с видом на террасу.

Терраса – самое большое помещение в квартире, целых три на четыре шага. Пета тут же выбегает и ложится на кирпичную керамическую плитку, прямо в солнечное пятно. Лючия выставляет ей тарелку с нарезанными куриными сердечками, а сама идет варить кофе. Потому что если Пета будет крутиться на кухне под ногами и руками и требовать есть, никакого кофе сварить не удастся: на столе у плиты помещаются либо банка с кофе и джезва, либо кошка. И вся квартирка такая – как следует распрямиться и потянуться можно только на террасе.

Насмешка, словом, а не жилье.

Зато в самом центре Санта Кроче, а это дорогого стоит. Когда на самые жаркие месяцы Лючия и Пета уезжают из города, подальше от раскаленных набережных и толпы туристов, они могут поехать, куда душа пожелает, потому что квартирку на это время они сдают проверенной фирме. Фирма, небось, имеет с этого раза в два больше, потому что пересдает жилье туристам на день-два по истинно венецианским расценкам, но зато по возвращении Лючию ждет в банке весьма приятная сумма без всяких лишних хлопот. Больше всего на свете Лючия не любит лишние хлопоты.

– Не хочу сегодня на рынок, – говорит она Пете. – Всего-то март месяц, а приезжих уже как в июне. Наводнения на них нет.

Выходить на улицу Лючия не любит только чуть-чуть меньше, чем лишние хлопоты. Это Пета – уличная душа, вот кому в радость бесконечно петлять по всем мостам и улочкам, заходить на все торжища, особенно блошку, которая бывает по пятницам и субботам на площади близ Рыбного рынка. Но сейчас Пета не возражает. Она щурит зелено-желтые глаза, укладывается на солнышке и принимается вылизываться. Пета ничего не имеет против побыть день дома просто так. Лючия неспешно завтракает, а потом выносит на террасу коклюшки и садится за кружево. На деньги от квартиры они с Петой ездят. А кружево – это на хлеб с маслом.

Весь короткий весенний день Лючия перебирает коклюшки, и к тому времени, как солнце окончательно уходит с террасы, у нее сделан очень приличный кусок.

Пета трется о ноги Лючии и ножки стойки с валиком, на который наколото кружево: пора и ужин собирать. Лючия уносит работу в дом и берется за готовку.

– Завтра все-таки придется идти на рынок, – говорит она, оглядывая нехитрые припасы. – Зелени только на салат, размороженным мясом ты же первая брезгуешь… Да, и соль и мука тоже кончились, так что в магазин тоже надо. Перестань об меня тереться и марш с кухни, мне же холодильник не закрыть, пока ты тут крутишься!

Пета фыркает и выбегает из кухни. Ужинают они вместе на все той же террасе, при свете маленькой лампочки над дверью. Вечера еще холодные, Лючия кутается в плед, но мотыльки уже вьются вокруг света белым мерцающим облаком. Туристов почти не слышно, в это время они все смещаются ближе к Риальто и соборной площади, там, где витрины роскошных магазинов (в том числе и с кружевами Лючии) полыхают, как самое яркое зарево. А фонари в городе всегда горят словно вполсилы, думает Лючия сонно. Даже не почитаешь. Наверное, чтобы на витрины больше летело этих… однодневок.

К туристам, как и все коренные венецианцы, Лючия относится со снисходительным раздражением, которое сама считает верхом терпимости. Налетят, пошумят, улетят. Ну и пусть их, лишь бы покупали ее изумительные болеро и шали ручного плетения.

Утром Пета выходит из дому пораньше, стараясь не шуметь и не разбудить Лючию – та по утрам спит особенно сладко, в этом они тоже не похожи, даром что близнецы. Сегодня нужно на рынок, значит, сегодня очередь Лючии жмуриться на солнце, а Петы – хлопотать по хозяйству.

Она покупает свежую рыбу, кусок мяса, муку и соль, и даже кофе и хлеб с оливками – сама она совершенно равнодушна к тому и другому, но Лючия будет рада всему этому завтра утром. Увидев в рядах на рынке знакомого зеленщика, Пета целенаправленно идет к нему, и довольно быстро ее корзинка наполняется самыми отборными овощами и салатом.

– Как здоровье вашей сестрицы, сеньора Лючия? – спрашивает зеленщик, отбирая специально для нее редисочки покрупнее. – Что-то она к вам не едет и не едет.

– Здорова, как ваши огурчики, – отзывается Пета. – Но в этом году она опять не приедет. Уж лучше я к ней в Неаполь. Куда нам вдвоем в моей квартирке? Еле-еле кошка уместилась.

Александр Шуйский

Из цикла «Пражские сказки»

Стража красного винограда

К черной арке ворот вел мост. Когда-то под ним, видимо, был ров вокруг городской стены, но теперь из пологого склона росли деревья, их золотые по осени листья щедро устилали мостовую. И остатки стены, и ворота густо заплетал виноград.

Сама арка давно уже не помнила ни запоров, ни решеток. Была она двойная, правильными одинаковыми полукругами на рядах массивных колон. Единственным отличием левой арки был знак – круг с перечеркнутым человечком. У правой, прислонив табурет к полосатой будке, сидела художница. Во всяком случае, в руках у нее были кисти, тряпка и палитра. Завидев путника, она замахала тряпкой: иди, мол, справа, не видишь – знак висит.

Путешественник охотно пошел на приглашающий жест. Всех вещей при нем был только заплечный мешок, но куртка и обувь выдавали опытного пешехода, готового к любой погоде. Сейчас, по солнцепеку и штилю, капюшон куртки был откинут, а молния расстегнута. Из внутреннего кармана то и дело высовывалась усатая узкая морда и шевелила розовым носом.

– Привет, – сказал путешественник художнице.

– Привет-привет, – охотно отозвалась она. – Ты в город? Проходи здесь.

– Конечно. А почему там нельзя?

– Потому что там для трамваев.

Путешественник оглянулся. Никаких рельсов в проеме арки не наблюдалось. Он вопросительно глянул на художницу. У художницы было смуглое лицо и половинчатые волосы – видимо, не меньше года назад она их покрасила в рыжий цвет, а потом они отросли, так что рыжина поднималась только до висков, а дальше были черные корни. К тому же, черная часть волос была прямая, а рыжая – вилась мелким бесом. Глядя на его недоумение, художница расхохоталась, да так, что путешественник тоже не выдержал, и улыбнулся.

– Ну, раз ты в город, то плати за вход! – объявила она. – Тебя как зовут?

– Нас, – поправил путешественник и достал из кармана шиншиллу. – Путешественник Феликс.

Художница притихла и протянула руку к розовой мордочке. Шиншилл тут же спрятался – девушка оттирала кисти, и пальцы сильно пахли скипидаром.

– Так ты со зверем, – сказала она. – И кто из вас кто?

– А когда как, – ответил путешественник. – Мы на оба имени отзываемся.

– Ну, значит, сейчас Путешественник будешь ты, а Феликс – он, – быстро решила художница. – Потому что тогда платить за вход тебе, а ему пусть повезет.

– Ладно, – согласился Феликс и полез за кошельком. – Сколько стоит вход?

– Ты можешь отдать пригоршню своей крови, можешь отрезать и отдать волосы, – я это обычно девушкам предлагаю, но раз у тебя такой хвост, можно и так, – быстро перечислила художница. Помолчала секунду, глядя из-под половинчатой челки, и добавила: – А можешь отдать за вход своего зверя. Или ничего не давать.

Феликс так и застыл с кошельком в руках.

– То есть как это?

– Вот так. Как решишь.

– А деньгами нельзя?

Художница закатила глаза к небу.

– Что, все спрашивают? – сочувственно поинтересовался Феликс.

– Нет, деньгами нельзя. Либо то, что твое, либо то, что считаешь своим, либо ничего.

– А если ничего, тогда что?

– Из ничего и будет ничего, – рассмеялась художница. – Входи за так, хорошая гостиница налево от Черного моста через площадь Мальтийцев. Располагайся.

Феликс внимательно оглядел девушку. Она, утратив к нему всякий интерес, вернулась к оттиранию кистей. Может, просто разыграла? Ни официальной таблички, определяющей размер платы за вход и даже вообще необходимость какой-либо платы, ни шлагбаума, ни вертушки. Только полосатая будка в торце ряда толстых колонн между двух арок.

«Разыграла», – окончательно решил Феликс, а вслух сказал:

– Ну, я пошел.

– Хорошо тебе тут погостить, – отозвалась художница как ни в чем не бывало.

Черный мост нашелся сразу – он был пешеходный и явно самый старый из тех пяти, что просматривались с горки от ворот. Рекомендованная гостиница называлась «Старый Рыцарь», на латунной доске у входа красовалось четыре звезды, и Феликс смутился. Не то чтобы у него не было денег, но тут наверняка захотят не меньше 70 евро за ночь, а он привык жить гораздо скромнее. Хотя, с другой стороны, туристический сезон давно прошел, почему бы не зайти и не спросить.

Едва он подошел к стойке, портье выложил перед ним ключ и подтолкнул регистрационную книгу.

– Здравствуйте ваш номер двадцать восемь распишитесь вот здесь, пожалуйста, – в одно слово выпалил он. И добавил уже не такой скороговоркой: – Завтрак с восьми до одиннадцати, бар, кофе и чай – круглосуточно. Если пробудете дольше трех дней, вам полагается от отеля бутылка вина с местных виноградников.

– Простите, – сказал Феликс, когда обрел голос, – но сколько стоит номер на одного?

– Триста евро за ночь или ничего, – без улыбки ответил портье. – Завтрак и напитки включены в стоимость.

– Триста или бесплатно? – на всякий случай переспросил Феликс. Портье кивнул. – У вас тут что, неделя карнавала?

– Да нет, у нас всегда так, – ответил портье. Посмотрел на гостя с сочувствием и предложил: – Если хотите, оставьте вещи, побродите по городу. Номер будет за вами до полуночи. Найдете что-нибудь другое – позвоните вот по этому телефону, отмените бронь и скажете, куда доставить вещи.

Феликс взял белую визитку с мальтийским крестом и пробормотал слова благодарности. Он обошел пешком полмира, бывал во множестве городов и гостиниц, но еще нигде ему не предлагали платить за привычные вещи втридорога или брать даром. Так или иначе, предложение погулять по городу налегке ни к чему его пока не обязывало, поэтому он оставил рюкзак в маленькой кладовой в фойе (там на стеллаже уже были чьи-то сумки и чемоданы), еще раз сказал «спасибо» и вышел.

Река делила город надвое, обычно это означало, что старая часть с непременной пешеходной зоной находится на одном берегу, а новый, современный город – на другом. Но здесь старый город был так велик, что раскинулся на оба берега. Крепостная стена, ворота и замок венчали вершину холма, с него узкие крутые улочки сбегались к Черному мосту, а за рекой снова расходились лабиринтом улиц и площадей. Дома стояли очень плотно друг к другу, жилая их часть начиналась со второго этажа, а цоколь занимали большие галереи, а то и просто арочные проемы, так что часто какая-нибудь боковая улочка начиналась прямо из-под дома, ныряя под анфилады арок. В галереях и дворах располагались сувенирные лавки и рестораны, от них тянуло запахом кофе, свежей выпечки и жареного на углях мяса, и Феликс подумал, что неплохо было бы что-нибудь съесть.

Он выбрал себе кафе поскромнее, уселся в углу и стал дожидаться меню. А, дождавшись, немедленно посмотрел на колонку цен. Еда стоила астрономических денег, но рядом с трехзначными цифрами везде имелась черточка-дробь, а после нее стоял ноль. Феликс пролистал все, вплоть до винной карты (в ней цифры были четырехзначные).

– Готовы сделать заказ? – поинтересовалась над ним девушка в форменном синем фартуке.

– Пожалуйста, кофе и яблочный штрудель, – сказал Феликс. – И, простите, что означает ноль после каждой цифры?

– Можете не платить, – отозвалась девушка.

– Совсем не платить? – уточнил Феликс.

– Конечно. На ваш выбор! Один кофе и один штрудель, верно?

– Да, спасибо.

Девушка ушла. Толстяк за соседним столиком, в белом льняном костюме и щегольской белой шляпе, внезапно подмигнул Феликсу так интимно, что тот поежился.

– Я говорю – первый день в городе, а? – пояснил толстяк.

– Да, – сказал Феликс.

– Халява! – радостно заявил толстяк, ничуть не заботясь о том, что его голос слышен на все кафе. – Тут всюду – халява! Не хочешь – не плати ни цента! Я тут уже неделю живу – и все бесплатно! На всю жизнь бы остался, да виза кончается.

– Спасибо, – сдержанно сказал Феликс. – Я уже понял, да.

– Ну и молодец! Не тушуйся, тут внатуре все задаром. Я первый день тоже стеснительный ходил, а потом – ниче, пообвыкся! Штаны еле сходятся!

С улицы раздался автомобильный гудок.

– О! – сказал толстяк. – Мое таксо приехало. Бывай!

Он подхватил свой плащ, протиснулся к выходу, скрежеща стульями, еще раз подмигнул Феликсу и скрылся за дверью. Девушка принесла чашку эспрессо, сливки, воду и сахар.

– Простите, – сказал Феликс, краснея. – А можно мне заплатить за что-нибудь одно? Потому что на все у меня просто не хватит денег.

– Конечно, – сказала девушка. – Платите, за что пожелаете. Только знаете, на вашем месте я бы все-таки поела. У нас прекрасные омлеты. Хотите?

– Хочу, – согласился Феликс. – Только штрудель тоже. Там орехи, а у меня – вот.

Он отогнул полу куртки и продемонстрировал шиншилла.

– Ой! – обрадовалась девушка. – Ну, орехов-то я ему принесу отдельно!

После сытного обеда шиншилл забрался в капюшон куртки и заснул, а Феликс снова отправился бродить по городу.

Несмотря на середину осени, город был полон туристов. Они толпились перед башней с огромными астрологическими часами, где каждый час над кругом зодиакального циферблата проходили апостолы, а смерть отрывисто звонила в колокольчик, – динь-динь, динь-динь, – пока всех не прогонял петушиный крик. Они заполняли переулки и площади, кафе и магазины. Феликс шел наугад, почти уверенный, что ходит по кругу, но как раз тогда, когда он ожидал снова увидеть перед собой башню с часами, переулок нырнул под низкую арку и вывел его на городской рынок.

Рынок занимал длинную и широкую по меркам старого города улицу. В два ряда стояли зеленые прилавки, на них чего только не было. Фрукты, конфеты, засахаренные орехи; куклы, магниты, керамические кружки с видами города; акварели в цветных паспарту, одинаковые до такой степени, что Феликс заподозрил качественную ксерокопию; мед, кожаные сумки, снова фрукты. И везде на вопрос «сколько» звучала одна и та же фраза: либо называлась несопоставимая с сувениром сумма, либо предлагали брать даром. Кто-то шарахался, кто-то пытался торговаться, кто-то просто глазел, ничего не покупая, а кто-то сгребал, не глядя, в сумку все, что попадалось на глаза. Проходя мимо супружеской пары, только что унесшей половину прилавка кукол и ажурных деревянных конструкций, Феликс услышал женский голос: «Все, больше никак. Двадцать килограмм на чемодан. Может, попробовать посылкой?» Муж молча сопел под тяжестью сумок.

Но были и те, кто платил. Они долго приценивались, выбирали из приглянувшихся вещиц одну, без которой уйти было уж совсем немыслимо, после чего выкладывали деньги и уносили коробку с тщательно упакованной безделушкой. Феликс следил за ними краем глаза. Один, обретя желаемое, внезапно пустился бежать, оглядываясь через плечо. Девочка-подросток, купившая стеклянного ангела, дошла до ближайшей лавочки, достала вещицу из коробки, посмотрела сквозь нее на свет – и вдруг запела по-немецки, высоким бесполым голосом, какой можно услышать только по большим праздникам в кафедральном соборе. Молодая пара, овладев миниатюрной моделью астрологических часов, ушли, тесно прижавшись к друг другу. Феликс проследил за ними до переулка. Завернув за угол, они раскрыли зонт, вместе взялись за ручку и не то убежали, не то улетели с такой скоростью, будто их подхватил ураган.

Феликс вернулся к рынку и купил себе хурмы. Один оранжевый плод обошелся ему по цене клубники в середине декабря, но он и не думал торговаться. Прямо у него за спиной оказался фонтанчик, Феликс вымыл свою добычу и съел ее в три укуса. Хурма была невероятно спелой и сладкой.

В конце одного из переулков прозвенел трамвай, Феликс умылся в фонтанчике и пошел на звук. Трамваев в городе было чуть ли не больше, чем машин, они разъезжали буквально повсюду, то и дело ныряя под низкие арки, проскальзывая под домами, как корабли под мостом. На каждой остановке имелась схема городского транспорта, по ней было так же просто рассчитать нужный маршрут, как по карте метро в каком-нибудь мегаполисе. Феликс долго рассматривал цветные линии, наконец выбрал трамвай, который, если верить схеме, шел через весь старый город, пересекая то один мост, то другой, а конечную остановку имел у замка на холме.

Не успел Феликс обернуться от схемы, как из-под очередной арки веселым дельфином вынырнул синий от рекламных картинок трамвай и встал на остановке, как раз четырнадцатый маршрут. Феликс вошел и немедленно столкнулся с кондуктором.

– Юридический факультет! – пробасил кондуктор. – Следующая остановка – Центральный вокзал. Желаете заплатить за проезд?

На Феликса уставились прозрачные серые глаза. На лбу у кондуктора было темное родимое пятно, а передвигался он немного скованно, каждый жест делая всем телом, Феликсу даже почудилось, что он слышит не то скрип, не то хруст.

– Да, – ответил он. – Сколько?

– Билет на сорок минут – десять евро, на два часа – 20, – ответил кондуктор. Голос у него был низкий гулкий, словно ветер дул сквозь горлышко кувшина. – Но можно не платить.

Феликс порылся в карманах и набрал как раз пять монет по два евро. На шее у кондуктора висела большая плоская жестянка с прорезью и сумка с билетами двух цветов. Он, как клешней, зажав синюю картонку между большим пальцем и краем ладони, выдал Феликсу билет, принял в плоскую горсть монеты и ловко высыпал их в жестянку. А потом, похрустывая при каждом шаге, направился к кабине вагоновожатого. Феликс переложил шиншилла из капюшона в карман, сел у окна и принялся глазеть на город. Трамвай мчался по улочкам, закладывая лихие виражи на поворотах, и Феликс не сразу заметил, что он не делает остановок, а в салоне, кроме него самого, никого нет. «Видимо, тут остановки по требованию», – подумал Феликс, и в тот же миг трамвай резко затормозил.

– Ваша остановка! – прогудел кондуктор.

– Но ведь сорок минут еще не прошло, – возразил Феликс.

– Билет действителен на все маршруты, – ответил кондуктор. – Еще полчаса. Но эта остановка – ваша.

Феликс кивнул и встал. Ему было даже интересно, куда это привез его синий трамвай. Он вышел, за спиной закрылись двери, трамвай тренькнул и сгинул за углом.

Никакой остановки здесь не было и быть не могло. На узкой улице умещалось только два ряда трамвайных рельс да кромка тротуара, где взрослый человек мог пройти чуть ли не боком, прижимаясь к сплошной стене. Стена тянулась справа и слева, без единого окна, с редкими ребрами контрфорсов. Такими стенами огораживались когда-то городские монастыри. Но со стороны тротуара в стене были ворота – кованые, ажурные, на тройных массивных петлях. Одна створка была открыта, а за воротами просматривался сад, так что Феликс, недолго думая, пошел по дорожке из мелкого белого гравия.

Дорожка упиралась в круглый лабиринт из живой изгороди. Вдоль боскетных кустов росли платаны, на них, несмотря на октябрь, еще были листья, зеленые, но уже сухие. Время от времени в сад залетал ветер, и тогда листья шуршали с таким звуком, будто кости стучали о кости. Шиншилл проснулся, вылез из кармана и забрался хозяину на плечо, забившись под волосы.

Феликс шел по кругу в зеленом лабиринте, время от времени узкий проход расширялся в круглую площадку, в центре которой стоял отдельный куст, подстриженный в виде сложной фигуры. Здесь были дамы в бальных платьях, кавалеры в пышных париках, зеленые львы, припавшие на передние лапы. Лабиринт, видимо, завивался по спирали, потому что ни одна фигура не повторялась дважды.

Внезапно кусты расступились, и Феликс оказался в розовом саду. На мгновение у него закружилась голова от сильного, густого запаха роз, заполнявших каждую пядь маленькой круглой площади. Солнце садилось, сад накрывала тень, но розы пахли так, будто вокруг стоял июльский полдень. Они росли кустами, они карабкались по решеткам и аркам, они обвивали деревянный павильон в центре площади. Вокруг не было ни души, только слышался птичий щебет да время от времени где-то рядом душераздирающе кричал павлин. Феликс, как зачарованный, шел среди роз.

В павильоне кто-то сидел. Грузная фигура, закутанная в темное бесформенное пальто или в шаль, было не разобрать. Феликс заметил ее слишком поздно, когда подошел уже почти к самым ступенькам. При его появлении фигура шевельнулась и превратилась в старуху. Седые вьющиеся пряди выбивались из-под ее платка, лицо цвета старого дерева покрывала сеть тех морщин, которые образуются только за долгую, очень долгую жизнь, полную звонкого смеха, поэтому когда ведьма махнула ему – подойди, мол, – Феликс улыбнулся и подошел. Когда она ему махала, у нее на запястье звякнул колокольчик.

– Леденцы! – сказала старуха. Глаза у нее были ясные и очень светлые, словно выгоревшее синее небо. – Леденцы на палочке. Возьмешь штучку?

Она и в самом деле сжимала в руке букет из цветных, как витражные стеклышки, леденцовых ключей. Они сияли, как драгоценные камни и пахли самым лучшим запахом детства – ванилью и жженым сахаром.

– Сколько же стоят ваши леденцы? – спросил Феликс, надеясь, что ему это по карману. Он даже уже выбрал себе один – ярко-рубиновый ключ, точную копию того, который был изображен на гербе города.

– Один поцелуй молодого принца, – рассмеялась старуха. – Или бери так.

Феликс остановился.

– Я не могу, – сказал он.

– Не можешь, так не можешь, – ответила старуха, будто согласилась – да, действительно, не можешь, что ж поделаешь. – Но тогда тебе нужно идти очень быстро. Через десять минут сад закрывается. А тебе еще через лабиринт. Знаешь что? Если ты пойдешь вон по той аллее, – она махнула рукой с леденцами, – ты выйдешь ко вторым воротам, они гораздо ближе. Ну, беги!

Феликс почему-то послушно развернулся и побежал. Вслед ему раздался звон колокольчика – динь-динь, динь-динь, – и Феликс еще успел подумать, что он где-то уже слышал этот звук. Аллея провела его через все круги лабиринта насквозь и закончилась у небольшой калитки все в той же стене. Солнце село, на город быстро опускались сумерки, и когда Феликс оглянулся на сад, тот был уже неразличимой темной массой зелени. Феликс пошел вдоль стены, и шел до тех пор, пока в конце улицы не показались фонари. Он пошел на свет и оказался на большой площади, сразу за ней начинался мост, и Феликс сообразил, что вышел совсем близко от «Старого рыцаря». Шиншилл завозился у него на плече и осторожно укусил за мочку уха.

– Пойдем-ка, брат, в гостиницу, – сказал ему Феликс. – Интересный у нас с тобой получился день.

Утром, едва позавтракав, Феликс отправился на поиски вчерашнего сада. На стойке в фойе ему выдали карту. С одной стороны на ней был весь город, а на другой – укрупненный план старых районов. Водя пальцем по нарисованным улицам, Феликс пришел к выводу, что под сад с розами могут подходить по крайней мере три места. Все три зеленых пятна были расчерчены дорожками, но ни один из рисунков даже приблизительно не был похож на круглый лабиринт.

И тем не менее, стоило ему сойти с торной «туристической тропы» и свернуть к первой же глухой стене, как он нашел едва заметную калитку, а за ней – сад с лабиринтом. Как и вчера, в саду никого не было, но, с другой стороны, не знай Феликс, что калитка открыта, а за ней – городской сад, он бы, наверное, прошел мимо низкой деревянной дверцы.

Уже вступив в лабиринт, Феликс увидел, что за ночь сад изменился. Кусты казались ниже, вчерашние площадки заполняли геометрические фигуры из живой изгороди, любопытные, но не более того. Ничего общего с королевским двором, встретившим его на закате. Розарий, хоть и цвел поздними осенними розами, но тоже был гораздо меньше и беднее. Никакого павильона посреди него и в помине не было.

Феликс обошел розарий, присел на скамейку, разложил карту и прикинул кратчайший маршрут до ворот на холме. По всему выходило, что либо над ним шутил весь город, либо художница и не думала его разыгрывать. Оставалось надеяться, что она сидит у полосатой будки каждый день, а не оказалась там случайно.

Художница действительно сидела у полосатой будки и деловито смешивала оттенки красного на огромной деревянной палитре. Она явно пыталась добиться яркого, сочного цвета и результат ее явно не устраивал, потому что она все давила и давила на тюбик с кармином, постоянно подмешивая его к общему тону и озабоченно цокая языком.

Завидев Феликса, она замахала ему, как старому приятелю.

– Эй, Путешественник и Феликс!

– Здравствуй, – сказал Феликс, подойдя поближе. – Что ты делаешь?

– Пытаюсь подобрать цвет для винограда. Он должен быть красный, а не серо-буро-малиновое черт-те что.

– Я тут бродил по городу, – осторожно сказал Феликс. – И, знаешь, все предлагают либо брать так, либо назначают очень высокую цену. Даже слишком высокую. Вот как ты мне сказала, когда я спросил, сколько стоит вход, помнишь?

– Конечно, помню.

– Но почему еда и сувениры – за деньги, а вход – за кровь или волосы?

– Потому что сувениры – это просто сувениры. А за еду и ночлег как-то нечестно кровь требовать, правда? Но все настоящее имеет свою цену, и это – не деньги, иначе какое же оно настоящее.

– Значит, пока я за что-то не заплачу, оно не настоящее? – рассмеялся Феликс. – И город тоже?

– Ну, скажем так, настоящее – это настоящее. Настоящий город немножко отличается от просто города. – Она прищурилась и с удовольствием добавила: – Совсем немножко. Есть то, что есть, и есть то, что есть на самом деле. Чувствуешь разницу?

– Не очень, – признался Феликс.

– Ну, может, еще почувствуешь.

Феликс замялся.

– Слушай, а вот если бы я согласился заплатить за вход, то, ну, скажем, на что вот тебе моя кровь?

– Виноград покрашу, – ответила художница и мотнула головой в сторону густых плетей на стене. – Подмешаю к этому убожеству и покрашу наконец. Октябрь заканчивается, а он все зеленый.

Феликс вдруг разозлился.

– Я серьезно спрашиваю. Если бы я знал, что…

– Что твоя кровь пойдет в фонд страдающих детей Африки, то немедленно выдал бы мне два литра? – ехидно поинтересовалась художница. – Ты вот что. Если хочешь не спросить, а услышать какой-то конкретный ответ, ты меня, пожалуйста, предупреди. Так и говори: хочу знать, что моя жертва послужит благородным и гуманным целям. Я что-нибудь придумаю.

– И все равно покрасишь виноград? – рассмеялся Феликс.

– Как получится. Это ведь будет не совсем плата за вход. Ну то есть что-то и пойдет на дело, но большая часть пропадет на вранье. На вранье вообще много уходит, так что я стараюсь не врать по возможности.

Сзади послышался звон, и Феликс обернулся.

К левой арке подъехал трамвай. Художница тут же бросила палитру, вскочила на ноги и побежала к передней двери. Трамвай снова оглушительно зазвенел, и о чем привратница говорила с вожатым, Феликс не расслышал, да и не старался.

Он решительно направился к вагону и заглянул ему под колеса. Колеса стояли на рельсах. Феликс дошел до конца вагона, разбрасывая листву – под трамваем виднелась блестящая, накатанная колея. Она продолжалась еще какое-то время после вагона, а потом исчезала, сливаясь с узором на темной брусчатке. Узор изображал две стежки, выложенные белыми камнями, как раз по ширине рельсов, так что невозможно было различить, где кончается камень и начинается металл. Трамвай прозвенел еще раз, вздрогнул, закрыл двери и уехал в арку ворот. Порыв ветра взбил листву под ногами, сверху свалился целый ворох свежих золотых листьев, перемешался со старыми в маленьком вихре. Когда все улеглось, Феликс снова раскидал листья. Никаких рельсов не было, только мостовая из черных и белых каменных квадратиков. Феликс распрямился. Рядом, засунув руки в карманы короткой курточки, стояла художница.

– А с трамваев ты тоже берешь плату за вход? – спросил Феликс.

– Конечно, – ответила та. – Но у тебя этого нет.

Она с интересом посмотрела на него, а потом спросила:

– Что, ты все-таки за что-то заплатил? Хотя бы деньгами?

– А как ты определяешь?

– Ну, трамвай-то ты видел. И рельсы.

– А что, если бы не заплатил, то не увидел бы?

– Вряд ли.

Феликс помолчал, покачался с носка на пятку.

– Слушай, а вот если бы… если бы я отдал тебе при входе моего зверя? Что бы я увидел в городе?

– Годзиллу, – почему-то устало ответила художница.

– Я серьезно.

– Ах, серьезно. Ладно, серьезно. Скажи-ка мне, что за выставка в галереечке сразу у моста?

– Выставка? – задумался Феликс. – Что-то я там не помню никакой выставки.

– Ну, может, музей.

– А! Музей! Там какой-то лаз под башню, и большой плакат: «Музей истории пыток». И нарисовано что-то душераздирающее. Я не пошел, уж больно несерьезно все это выглядит. Как в луна-парке.

Художница отвернулась. Ее лицо совсем скрылось за завесой волос, как за рыжей тучей.

– Не буду я тебе говорить, что бы ты увидел, – сказала она через плечо. – Я не люблю брать зверей. Но не спросить не имею права. Раньше, бывало, и детей отдавали. Не отдал – и молодец. Проехали.

Феликс снова помолчал, потом пожал плечами, пробормотал «извини», – и пошел обратно в город. Небо затянуло тучами, в деревьях промчался ветер, и Феликс подумал, что лучше ему поторопиться, если он не хочет промокнуть.

Дождь нагнал его у замка, Феликс поспешно перебежал площадь и нырнул под какую-то арку. От арки уходила вниз улица-лестница с массивными перилами ровно по середине. Феликс огляделся в поисках кафе, но, увидев вывеску книжного магазина, свернул к нему.

Магазин оказался самый обычный – пирамидка новинок, стеллажи с книгами на всех языках мира, словари, альбомы. На полке с видовыми книжками и путеводителями Феликс нашел небольшой сборник: «Двадцать две легенды Города». Содержание обещало истории об алхимиках, рыцарях и котах-оборотнях, но никаких сведений о цене не стояло ни на задней стороне обложки, ни внутри. Феликс взял книгу и подошел к кассе.

За кассой сидел молодой человек в футболке с названием магазина. Он читал журнал, полный ярких фото последних новинок авторынка.

– Вот, – сказал Феликс, показывая книгу.

– Пожалуйста, – кивнул продавец, не отрываясь от журнала.

– Я хочу ее купить, – сказал Феликс с нажимом на слове «купить».

Молодой человек поднял голову.

– Ее цена – ваш сегодняшний сон, – предупредил он. – Или берите так.

Феликс растерялся.

– Но я не помню свой сегодняшний сон, – сказал он.

И тут же понял, что хорошо помнит.

Он стоял на самом верху башни с часами, перед ним расстилалось море черепичных крыш с островами башенок и шпилей, а внизу, с площади, поднимались вверх огромные воздушные шары, какие иногда запускают над городами по большим праздникам или чтобы прокатить туристов. Все шары были цветные, полосатые и радужные, но у всех, от гондолы к куполу, поднимались дополнительные треугольные полотнища, как косые паруса от бушприта. Полотнища крепились к реям у гондолы, где по три, где по пять-шесть, отчего шары были похожи на взлетающие корабли. И эти треугольные паруса были черные, как крылья воронов. На фоне цветных шаров это смотрелось особенно торжественно и празднично. В одной из гондол сидела художница. Ее шар плыл вверх от площади, она кидала вниз целые охапки золотых листьев, и листья разлетались вокруг, пока не заполнили весь воздух и площадь внизу, а художница бросала все новые и новые охапки. Внизу играл духовой оркестр, музыка, шары и листья плыли над городом. Феликс подумал еще, что шары означают праздник, а паруса – траур, так и подумал, цитатой: «Со смешанными чувствами печали и радости, с улыбкой и в слезах», – и на этой цитате проснулся.

– Ну как, вспомнили? – спросил продавец.

«Да, – подумал Феликс, – я вспомнил. Это был самый прекрасный сон в моей жизни». Он кивнул, сглотнул слюну, скопившуюся под языком, и спросил:

– Если я его отдам, я забуду?

– Да, – ответил продавец, и Феликс, глядя на него, решил, что не так уж этот человек и молод, как показалось на первый взгляд.

– Хорошо, – сказал Феликс. – Я согласен. Я хочу эту книгу за ее цену.

Дождь так и моросил, и Феликс присел в одно из плетеных кресел у входа – в хорошую погоду они, видимо, стояли снаружи. Ему не терпелось посмотреть, что же он такое купил за то, чего уже не помнил. На мгновение его охватил приступ паники, такой сильной, что кровь зазвенела в ушах. Он раскрыл книжку, где придется, но ничего не мог разглядеть: текст и картинка сливались в пестрое пятно.

– Хотите кофе? – сказал продавец. – Покупателям бесплатно.

– Хочу, – кивнул Феликс, все еще глядя в разворот.

Звон в голове прошел, и Феликс понял, что смотрит на карту города. Карта была одновременно похожа и не похожа на ту, которая лежала у него в кармане. Красными знаками, с виду зодиакальными, были помечены определенные места, они располагались почти правильной окружностью, но их было гораздо больше, чем дюжина. Один из таких знаков приходился в точности на сад с лабиринтом, показанный на карте во всех подробностях.

Запах черного кофе отвлек Феликса от карты. Продавец поставил чашку на полку пирамиды с новинками, ободряюще кивнул и исчез за книгами. Феликс посмотрел на обложку. Название книги изменилось. Теперь оно гласило «Двадцать два ключа от Города». Содержание предлагало 22 главы, ни коты-оборотни, ни алхимики никуда не исчезли, но перестали быть главными персонажами. Углубившись в первую же историю, Феликс догадался, что каждая будет – либо об одном из ключей, либо самим ключом.

Феликс нашел историю о саде с лабиринтом (она была первой), где розы и фигуры из живой изгороди представляли императорский двор, внимательно прочел ее, но старухи с леденцами не обнаружил. В истории ключ вручался герою кустом-императором вместе с легендой о знаменитом алхимике-еврее и его глиняном монстре. Феликс перечитал историю еще раз, и отметил, что герой входит в сад на закате, в какой-то день «в разгар осени».

Получалось, что трамвай привез его прямо к одному из ключей. А Феликс отказался его выкупить, и кто знает, будет ли ему дана вторая попытка. С другой стороны, ключей обычно надо три, а то и вовсе один-единственный, может быть, это был просто не его ключ? Феликс посмотрел на стеклянную дверь магазина: дождь перестал.

Надо бы проверить остальные адреса, решил Феликс. Он допил кофе, отнес чашку к пустой конторке с кассой, сказал в пространство «До свидания, спасибо», – и пошел искать библиотеку, которая находилась, если верить карте, чуть ниже замка на холме.

Но на террасе, с которой должен был открыться вход в библиотеку, он нашел только небольшой ресторан. Феликс прошел через него насквозь и оказался в винограднике. Мощеная дорожка уводила вверх по холму, Феликс пошел по ней и в конце концов оказался у крепостной стены. В стене была новая дверца, очень похожая на калитку из розового сада, и Феликс вошел. Сразу от дверцы начинались ступени, они привели в башню. Башня действительно была заставлена книгами на всех ярусах, Феликс поднимался все выше, пока не оказался на круглой площадке. Когда-то она, видимо, была открыта всем ветрам, но теперь пространство между колоннами перекрывали застекленные рамы, превращая площадку в фонарь. В центре этой очень светлой комнаты стоял огромный, метра три в диаметре, глобус. Одно из окон было открыто, перед ним, на латунной колонне, смотрел в небо небольшой телескоп. Феликс выглянул наружу – тучи разошлись, выглянуло солнце. Сверху открывался великолепный вид на виноградники и крыши до самой реки. Феликс постоял еще, потом присел на подоконник и взялся за следующую легенду. Она отсылала на старое еврейское кладбище.

Так прошло еще три дня. Феликс ходил от одной отметки на карте до другой, и везде находил места, не обозначенные ни в одном из туристических атласов. Это были таинственные, полные загадок дома, расписанные призрачными фигурами внутри и снаружи, это были темные аллеи с одиноким фонтаном в самом дальнем конце, а один раз Феликс забрел на старую винодельню, в подвале которой глухо ворчали огромные дубовые бочки. И нигде ему не встретилось ни одной живой души. И ни одного ключа он так и не нашел, хотя изображения их видел почти повсюду – на городских люках, на гербах и вывесках, на дверях и воротах, на картинах и фотографиях, которыми торговали художники на Черном мосту.

Странствуя в поисках неуловимых ключей, Феликс поначалу чувствовал азарт, будто попал в игру, правил которой еще не знает, но узнает очень скоро. Но правила так и оставались непонятны, тайники оказывались пустышкой, и азарт сменился недоумением, а потом и раздражением. Потерпев очередную неудачу, Феликс вернулся в то кафе, где завтракал в первый раз, – с тех пор он бывал здесь чуть ли не каждый день, и знакомая официантка уже приносила ему меню сразу с чашкой эспрессо.

Феликс глотал кофе и листал книгу, выкупленную за забытый сон. Он уже прочел ее раза три, поэтому сейчас просматривал страницы по диагонали, вглядываясь больше в картинки, чем в текст. Двадцать две истории рассказывали о двадцати двух ключах, ключи возвращали героя домой, в детство, из зимы – в лето. «Каждый камень мостовой, каждое окно пробуждало воспоминания», – прочел Феликс подпись под картинкой, на которой по сумеречному городу бежал кот-оборотень, а каждый дом смотрел ему вслед и каждый камень имел собственный облик.

Феликс внезапно почувствовал, что он тоже хочет знать эти камни по именам, слышать ворчание книг в пустых библиотечных залах, знать, о чем сплетничают розы за зелеными стенами лабиринта. Что даже по тайным городским тропам он до сих пор ходил туристом, тем, кто приходит всегда невовремя и не видит того, что не описано в его путеводителе, даже если этот путеводитель – книга, купленная за сон. Что он хочет понимать, а не думать, что понимает.

– То, что есть, и то, что есть на самом деле, – сказал он вслух.

Феликс расплатился за кофе и отнес шиншилла в свой номер. Книгу он оставил на кровати. Карту тоже не стал брать. Выйдя из гостиницы, он пересек Черный мост, поднялся на холм с замком, перешел через площадь и вышел к двойной арке ворот. У ворот, сунув руки в карманы куртки, сидела художница и жмурилась на осеннее солнце. У нее на коленях дремал черный кот, – точно такой, как на картинке в книжке.

Феликс подошел к ней.

– Здравствуй, – сказал он.

– Привет, – отозвалась та. – Какие новости?

Феликс снял куртку и, стыдясь пафосности собственного жеста, стянул к локтю левый рукав свитера и закатал манжет рубашки.

– Я пришел заплатить за вход, – сказал он.

Страница рукописи в день

Я вспоминаю все квартиры, в которых жил, как, бывает, вспоминают женщин. Эта смеялась так, будто в ней жил солнечный зайчик, та была немного мрачновата и строга, как монахиня, зато ее кухня всегда была полна изумительных запахов, окна можно было не мыть никогда, а одежда в шкафу лежала так, что никакого утюга не нужно. Еще одна, в далеком детстве, вспоминалась мне старухой, может быть, и бабушкой, но время от времени забывающей, что я – ее внук. Она бывала уютной особенным пожилым уютом, но бывала и чужой и страшной, с резким запахом лекарств и привкусом пыльной взвеси.

– Скажите, пожалуйста, вы писатель?

Я обернулся. Надо же, так увлекся, что не заметил, как мой текст читают через плечо. Вообще-то, когда я сажусь писать в кафе, я стараюсь устроиться так, чтобы в экран невозможно было подсмотреть. Но сегодня с утра за столиками на улице не было вообще никого, и я сел как попало, лишь бы экран не бликовал. И не заметил, как ко мне подсел этот дедок. Вопрос он задал очень вежливо, почти церемонно, и, когда я на него обернулся, разглядывал меня, а не экран моего лаптопа. Писал я по-русски, и вопрос, заданный мне, прозвучал тоже по-русски, хотя и с небольшим акцентом – ударение на первый слог и растянутые гласные. Но я уже привык к тому, что старшее поколение Праги почти поголовно очень хорошо знает русский язык. Поэтому ответил я тоже по-русски:

– Как вам сказать. Пишу я, во всяком случае, много.

Я взялся разглядывать его в ответ, сначала не без злорадства – обычно люди смущаются, когда их самих ставят в неловкое положение, – а потом с интересом.

Низенький, полноватый, седая шевелюра, гладко выбритое лицо. Белый льняной костюм по летнему времени. Загорелое лицо, множество мелких морщин – и ни одной глубокой, кожа сухая, как пергамент, очень чистая. И потрясающие, цвета июньского неба, глаза. Обычно с возрастом цвет глаз бледнеет, будто выгорает, особенно, если они серые или голубые, здесь же плескалась чистейшая синева, точно такая, как небо у нас над головами.

– Простите мое нахальство, но мне нужно было знать. Вот такое много пишете? – он двинул головой в сторону экрана.

– Да, – ответил я, все еще глядя ему в глаза.

– Ничего особенного, лимон и погода, – сказал он фразу, которую я совсем не понял, поэтому переспросил:

– Погода?

– Конечно. Прекрасный летний день, на небе ни облачка, и вы уже второе утро сидите в этом кафе с ноутбуком, хотя раньше я вас тут никогда не видел. Приезжий?

– Да вот, путешествую.

– У вас очень хорошо про квартиры написано, – сказал он. – Вам есть, где жить?

То ли у этого человека очень интересная логика, подумал я, то ли чрезвычайно сложные ассоциативные ряды. Во всяком случае, обычно после фразы «вот это очень хорошо написано» следовал вопрос «а вы где-нибудь печатаетесь?» – или еще что-нибудь такое же банальное про писательскую кухню. Я настолько обрадовался и заинтересовался его неожиданным подходом, что решил ответить.

– Мне есть, где жить, – сказал я. – На ближайшие два дня я остановился в одном пансионе у Народного театра, – я махнул рукой в сторону реки. – Потом либо уеду, либо придумаю что-нибудь. У меня творческий отпуск, я птица вольная.

– У Народного, – фыркнул он. – Небось, модерн на набережной? Башенки-лепнина?

– Гораздо проще, кирпичная пломба. Но чисто и самый центр. Меня устраивает. Не всем же жить на Малой Стране.

– А хотели бы?

Я даже растерялся от такого напора. И насторожился. Видимо, у меня сделалось соответствующее лицо, потому что синеглазый старик поспешил меня успокоить:

– Я не аферист. Просто так получилось, что у меня есть ключи от мансарды вот в этом доме – и обширные полномочия от хозяйки. И даже, если хотите, просьба – поселить хоть ненадолго пишущего человека. Недели, скажем, на две. А тут я вдруг вижу вас в этом кафе. Я не мог не спросить.

Он еще с минуту смотрел на меня – в кои-то веки я совершенно не знал, что ответить, – и добавил с ноткой снисхождения:

– Вы не беспокойтесь, я профессиональный риэлтер. Вот на первом этаже моя контора. Если вы опасаетесь, мы можем составить договор по всем правилам, с печатями и прочим.

Я поднял глаза – действительно, в одном из окон первого этажа красовался стенд с предложениями купли и съема жилья. «Белая мельница» – перевел я название фирмы.

Две недели в квартире практически на Градчанах. Да еще и в мансарде. Ну, о цене-то я по крайней мере могу спросить, прежде чем отказываться?

Я открыл рот, но он меня опередил.

– Нет, не за деньги. То есть, если хотите, можете оставить залог, я не буду против. Но на самом деле я хочу, чтобы вы там писали. Причем не как-нибудь, а от руки. Хотя бы страницу в день.

– Я буду жить за страницу рукописи в день? – переспросил я со всей иронией, на какую был способен. И даже бровь заломил вопросительно для пущего эффекта. Но мой потенциальный ленд-лорд оказался крепким дедом.

– Да, – просто сказал он. – Знаете, это практически традиция. В Париже на чердаки лезут, чтобы рисовать, а у нас – писать. Такой город. Вы знаете, что на Златой уличке долгое время снимал каморку Кафка? Нарочно приходил туда писать. Я-то вот поостерегся бы пускать к себе такого писателя, но этим, на Златой уличке, сам черт давно не брат, все впрок идет. Ну, что скажете? Что надо подумать?

Я молча кивнул.

– Это правильно. Да и съезжать вам рано еще, пансион-то оплачен, небось? Вот. Вы подумайте и приходите. Я тут целыми днями, если не здесь, то в конторе. Только писать надо будет обязательно от руки.

Через два дня я уже втаскивал свой чемодан по очень узкой лестнице с крутыми округлыми ступенями. Я, конечно же, зашел в контору «Белая мельница» и получил свой экземпляр договора – но сделал это скорее для очистки совести. Почему-то я был совершенно спокоен насчет обмана. К ноутбуку у меня был специальный шнур, которым можно было пристегнуть мой рабочий инструмент к батарее, как велосипед на стоянке. Всю важную информацию я залил на флешку. Паспорт и деньги были всегда при мне. В самом деле, что с меня взять? Футболку и старые джинсы?

В договоре на двух языках было прописано, что ближайшие пять дней я занимаю студию по такому-то адресу, арендная плата – не менее одной рукописной страницы стандартного размера. В крайнем случае, начну вести дневник, решил я. Но вообще-то за мной было несколько статей – две колонки на вольную тему и по крайней мере одна статья о Праге, причем что-нибудь интересное, а не то, что пишет каждый второй сайт путешествий, редактор мой мне так и сказал: «О пиве и Кафке не пиши, не возьму». Так что по крайней мере на несколько дней мне есть что записывать, а там посмотрим.

Пан Иржи – у моего синеглазого знакомца оказалось громкое имя, Георгий, – проводил меня в студию, выдал ключи и постельное белье, заверил, что на невысокий мой третий этаж добивает интернет из кафе, и оставил обживаться. Я сел за маленький стол при кухне и огляделся.

На самом деле мне несказанно повезло. Студия представляла собой совсем небольшую квартирку под самой крышей, кровать стояла так, что я заранее знал: утром с непривычки непременно стукнусь головой о скошенный потолок. Кладовка-гардеробная была больше ванной комнаты, на потолке чернели балки, черная же деревянная колонна торчала прямо посреди комнаты, подпирая перекрытия. Кухня вдавалась в крохотную нишу, а толщина стен была такова, что на подоконнике можно было устраивать диван, если забросать его подушками. И, самое главное, терраса. Она была чуть ли не больше самой комнаты, с нее открывался потрясающий вид на Кампу и кусок Карлова моста. Я немедленно вытащил на террасу два складных стула. Буду тут жить, решил я. Нужна страница – ладно. Хоть три.

Я съездил до магазина – ближайший был довольно далеко, но это вечный минус центра, ничего не поделаешь, – запасся кофе, йогуртами, хлебом, еще какой-то снедью, благо теперь у меня были плита и холодильник. Не то чтобы я люблю готовить, особенно в поездках. Но возможность сварить кофе в любое время дня и ночи – вещь бесценная. В этом смысле я маньяк, вожу с собой маленькую джезву и баночку специй, даже когда предполагаю жить в гостинице. Могу же я надеяться на лучшее, верно?

Я сварил себе первую порцию, сел за стол, раскрыл новую, купленную в том же супермаркете тетрадку и задумался. Одна из колонок, собственно, должна была быть о кофе, вернее, о том, где выпить кофе в Праге, и что это может быть за кофе. У меня на примете было уже три-четыре кафе, в одном просто хорошо варили все, во втором можно было взять превосходный эспрессо и вылить его в очень хороший шоколад, а в третьем варили кофе сразу с шоколадом и специями. И я взялся строчить. За годы работы на компьютере я совершенно отвык писать руками, и первые полчаса у меня ныл локоть и чуть ли не сводило пальцы, но потом все как-то наладилось, я писал быстро, без помарок, нахваливал любимый напиток так и эдак, прокладывал маршруты по узким улицам, щедро сыпал корицу и тростниковый сахар, словом, увлекся и не заметил, как исписал пять страниц.

Дело между тем шло уже к вечеру, я перечел написанное, остался доволен и решил пойти поужинать. Можно даже к тем самым итальянцам, у которых водится пресловутый мезо-мезо – кофе на шоколаде. Помимо кофе у них были очень неплохие омлеты, а мне не хотелось ничего тяжелого.

Я поднялся с Кампы на мост, вышел людной улицей на маленький пятачок площади, зашел в кафе, сел, сделал заказ и в ожидании еды от нечего делать взялся разглядывать остальных посетителей. Их было немного.

И очень скоро я обнаружил, что смотрю, почти не отрываясь, на девушку в светлом, в крупный коричневый горох платье, с длинными пшеничного цвета волосами и лицом с плакатов Мухи – был у него одно время такой женский тип, широкие и высокие скулы, очень четко очерченный почти прямой низ лица, большие глаза, широкие темные брови и маленький нос с хорошо вылепленными ноздрями. Эти лица трудно причислить к классически красивым, но они запоминаются. Девушка занимала стол в самом углу кафе, там, где диванчик вдоль стены образует уютный закуток человек на шесть, за такими как правило сидят большие компании, но эта девушка была одна.

Перед ней в ряд стояло четыре разнокалиберных чашки, при мне официантка принесла еще две. Девушка с самым серьезным видом отпивала из каждой, как будто пробуя и сравнивая. Во всех чашках был кофе, можно было не сомневаться. Одна из чашек, стеклянная, была явно с латте. Девушка отпила из нее, облизнула губы, потом взялась за самую маленькую чашку, внезапно подняла на меня глаза и живейшим интересом спросила на очень чистом немецком:

– Как вы думаете, что будет, если вылить эспрессо в шоколад?

Я ошалело осмотрел батарею чашек и бокалов и внезапно выпалил:

– Это нужно делать не здесь, а в «Кафе-кафе». Это на Старом месте, через мост и к Прикопу.

– И там варят кофе-кофе? – улыбнулась она. И с той же улыбкой добавила: – Представляете, я всю жизнь живу в Праге и ни разу не была по ту сторону от моста.

– Там варят прессо-прессо с шоко-шоко, – отозвался я. Потом хорошенько вдохнул и предложил: – Хотите, я вас провожу?

– Хочу, – сказала она очень просто.

И мы пошли через мост на Старое место, разумеется, самым кружным путем, какой я мог придумать. Мы взяли по бумажному стаканчику ристретто в крошечном «Ебеле» недалеко от набережной, углубились в город и продегустировали прессо в «Кофе феллоуз», качество которого определялось еще со взгляда на стойку: там, где на выбор есть корица, мед, шоколад и два вида сахара, уж точно знают толк в кофе, – и только после этого дошли до «Кафе-кафе», где и намешали эспрессо с шоколадом. А заодно и воздали должное их клубничному супу, «суп-суп без мяса-мяса», прокомментировала моя новая знакомая.

И болтали, болтали, болтали. Вежка – мою спутницу звали Вежка, и ей удивительно подходило это имя, произносишь – как будто охапку пшеницы в сноп вяжешь, – была местной уроженкой, всю жизнь прожила на Малой Стране, но превосходно знала немецкий, а я, признаться, предпочитал его вездесущему английскому.

Во-первых, на немецкий меня с трех лет натаскивала бабушка-немка, урожденная фрау Траум. Узнав, что ее ненаглядный фриц жив и сидит в Ленинграде военнопленным на работах, она помчалась к нему, да так и осталась в Советском Союзе, хотя участь ее жениха в итоге была незавидна. Поэтому говорить по-немецки для меня означало вспоминать бабушку, и я делал это так часто, как мог. А во-вторых, это был мой жест протеста против засилия английского. На нем хуже или лучше говорили практически все мои знакомые, и я чувствовал, что просто обязан отличаться от остальных. Я вообще люблю отличаться.

Домой я возвращался уже в темноте. Вежка рассталась со мной у того самого кафе, где мы встретились. «Приходи еще, – сказала она, – я часто здесь бываю», – помахала рукой и скрылась в темной арке. А я, уставший и ошалевший, поплелся к себе в мансарду, и только когда сел на террасе с ночной чашкой кофе, понял, что ноги гудят, спина болит, а глаза слипаются, потому что я провел весь вечер на ногах – и едва это заметил.

Дело в том, что я терпеть не могу далекие прогулки. Больше всех экскурсий, всех рассказов, всех улочек и башен в поездках я люблю сидеть дома, пусть это дом всего на неделю. Я смотрю новости, болтаю с друзьями в чатах и на форумах, пишу свои небольшие статьи, пью кофе, иногда выхожу, чтобы пообедать в какой-нибудь приглянувшейся забегаловке. Зато уж дом этот должен быть в самом сердце города – чтобы доносились выкрики из ближайшей господы, чтобы вокруг черепичные крыши и запах дыма от печных труб. Таков для меня идеальный отпуск. (Идеальная работа отличается от него только тем, что я вместо статей я пишу коды и таблицы, а болтаю с сотрудниками. В работе я домосед еще больший – хотя бы потому, что в моем родном городе погода куда хуже, чем в большинстве городов Европы.)

А тут я крутил по городу четыре часа кряду, не чувствуя усталости. Да еще и со спутницей, которую видел впервые в жизни.

Все дело было в том, как Вежка слушала. Она вскрикивала, смеялась, восхищалась, размахивала руками. Ее серо-синие глаза горели, как у ребенка, которого взяли в Диснейленд. Она впитывала каждое слово, изумлялась тому, сколько я знаю, ни разу не выказала скуки или усталости. Ей было интересно решительно все, она шла по городу, как в сказке, доверчиво цепляясь за мой локоть и ахая именно там, где мне хотелось услышать восхищенное аханье.

Надо признать, что кружить с нею по Праге оказалось упоительно. У нее было поразительное чутье на всяческие тайные проход и дыры, она безошибочно определяла, какая арка выведет на соседнюю улицу, через какой двор можно пройти и какой переулок не кончится тупиком. Я увидел больше двориков и тайных садов, чем за все приезды в этот город, а ведь бывал здесь уже раз восемь или даже десять. Хотя, конечно, больше сидел в отеле, чем бродил по городу. Забавная из нас получилась пара туристов, думал я, засыпая: два домоседа, – она ведь сама сказала, что никогда не бывала по ту сторону реки, – которые внезапно взялись исследовать полузнакомый город и обнаружили в нем столько чудесных мест за один вечер, как будто оба приехали впервые.

Утро выдалось пасмурным. Я и в солнечные дни встаю долго, долго просыпаюсь, долго варю кофе, долго читаю всякую ерунду, которую успели понаписать за ночь и утро в соцсетях, кое-где оставляю остроумные, смею надеяться, комментарии – и только часа два спустя чувствую, что день действительно начался, хотя время обычно уже к двум, а то и к трем. А уж в пасмурный день мне требуется не меньше трех часов, чтобы сесть наконец за работу. Но сегодня дело пошло сразу.

Вчера, ныряя по дворикам и подворотням, я как раз придумал неизбитую тему по Праге: дома с необычными рисунками на фасадах. Дело в том, что в средние века нумерации домов, а тем более квартир, не существовало, и адрес дома определялся по рисунку на его фасаде. Особенно интересными, конечно, были фасады двух цветов: черный фон и белая штукатурка, процарапанная до фона, иногда в несколько слоев. Такой способ росписи фасадов называется сграффито, он был очень популярен в эпоху Возрождения, и в Праге сохранилось несколько уникальных образчиков. Вот по этим росписям домам и давали названия, самым известным был «У минуты» на Староместской площади, его знали буквально все, но вчера я заметил еще несколько. Тематикой рисунков может служить что угодно, но как правило это мифологические или библейские сюжеты, иногда – средневековая символика, в которой я неплохо разбирался.

Так что я для верности немного порылся в гугле, а потом сел за статью. Начал с дома «У минуты», продолжил галереей на Тынской площади, где «Суд Париса» соседствовал с историей Грехопадения и злоключениями Авраама, потом перешел к зданию дворца Шварценбергов, у которого расписаны даже печные трубы, так что кажется, будто все здание заплетено кружевами до самых карнизов и выше. Упомянул солнечные часы на Нерудовой – сова, петух и зловещее «Hora ruit» – время мчится. Поставил себе в заметки посмотреть найденный в гугле Мартиницкий дворец и еще одно здание, где-то на Градчанах, старый павильон для игры в мяч, судя по фотографиям, расписанный сверху до низу.

Вот и маршрут для сегодняшних прогулок, подумал я, глядя на исписанные страницы. Время уже было к пяти часам, я проголодался и решил проверить, действительно ли Вежка каждый день бывает в том кафе. Если ее там нет, думал я, что ж, пройдусь один.

Но она была. Как будто действительно нарочно поджидала именно меня.

Мы выпили по чашке кофе, я галантно расплатился за обоих, и на пороге Вежка решительно взяла меня под руку.

– Вчера меня водил ты, – сказала она. – А сегодня поведу я. На Градчанах есть один дом, тебе непременно надо его увидеть.

И она повела меня прямо на Градчаны, к залу для игры в мяч с потрясающими сграффито, напичканными самой разной символикой вплоть до коммунистических серпа и молота, добавленных к ренессансному зданию шутниками-реставраторами в пятидесятых годах двадцатого века.

Вчера, когда я, написав о кофе, нашел Вежку за дегустацией моих рецептов, я не удивился, просто обрадовался, я люблю такие совпадения, они любят меня, психологи называют это «синхронистичностью», когда окружающий мир подсовывает тебе нечто очень созвучное тому, чем ты занят. Со мной это бывало сплошь и рядом, я уже относился к таким вещам как к чему-то естественному, с кем же еще и говорить этому миру, как не со мной, с такими, как я, готовыми пять раз до завтрака поверить в необычное.

Но второе совпадение за два дня? От градчанских садов мы пошли к Мартиницкому дворцу, на стенах которого Самсон и Геракл обращались со львами одинаково небрежно, хотя один был библейским персонажем, а второй – героем языческого пантеона, а феникс соседствовал с пеликаном, и по дороге я осторожно расспрашивал Вежку: как она думает, чем я вообще занимаюсь? Чем зарабатываю на жизнь? Какое отношение имею к архитектуре и не пишу ли часом путевые заметки?

Она рассмеялась.

– Ты еще вчера сказал, что пишешь, вот я и решила тебе немного помочь.

И я с облегчением выдохнул. Совпадения совпадениями, но не до такой же степени. Скорее всего, решил я, я вчера где-то обмолвился о том, что готовлю статью, и сам не заметил, просто думал вслух. Решил – и выкинул это из головы. До самого вечера.

Но вечером, дописав в своей мансарде статью по домам – сначала от руки, потом на компьютере, – я задумался. Писал я по-русски, а Вежка еще в самом начале знакомства, спросив, откуда я, сказала, что совсем не знает русского языка. То есть либо кто-то ей пересказывает мои тексты, либо я столкнулся с чем-то совершенно необъяснимым. Имело смысл сделать одну небольшую проверку, контрольный, так сказать, выстрел. С утра и начну, решил я и завалился спать – мы с Вежкой опять пробродили весь вечер, ноги гудели и глаза слипались, я едва нашел в себе силы умыться, и заснул, по-моему, чуть ли не по дороге к кровати.

Новое утро выдалось солнечным и теплым, поэтому я вынес на террасу небольшой стол из ротанга, вооружился третьей чашкой кофе и взялся строчить. Я решил записать что-то такое, чего Вежка никак не могла знать – какую-нибудь историю из моих школьных похождений, к примеру, то, как мы после выпускного не придумали ничего лучшего, чем всей компанией поехать на Новодевичье кладбище, воздавать должное светочам наук и искусств, втайне надеясь на призрака или хотя бы на собаку, которая вылетит на нас из тьмы и напугает до икоты, чтобы остаток ночи можно было потешаться друг над другом.

Ни призрака, ни собаки нам не досталось, фонариков мы не взяли, поэтому около часа бродили среди надгробий и старых семейных склепов, не в силах даже прочесть надписи, не то что опознать памятники. Потом нам это наскучило, а пиво еще оставалось, и мы вернулись к набережной, хотели пройти насквозь весь Невский, но застряли у эрмитажного фонтана, и до утра вылавливали из него мелочь, и между прочим, выловили довольно много, но и вымокли, конечно, с ног до головы. Открытия метро мы уже дожидались, практически засыпая на ступеньках подземного перехода. На выпускной весь город откалывает номера той или иной степени безумия, наши выходки были еще безобидны на общем фоне, так что мы мирно дождались первой электрички, а потом отсыпались чуть ли не сутки.

Все это я записал, как можно смешнее, с кучей подробностей и отступлений, ну и приврал кое-где, конечно. В целом получилось неплохо. Я перечел написанное и понял, что проголодался. Засобирался в уже знакомое кафе и на выходе из квартиры увидел вдруг огромное трюмо – оно стояло сбоку от входной двери так ловко, что в нем отражалась вся комната, разве что без кухонного угла. Я точно помнил, что вчера днем никакого зеркала в прихожей не было. Видимо, днем принесли, решил я. После того, как я ушел. А вечером я мог по усталости не заметить и не такое.

Вежка пришла в кафе как раз тогда, когда я доедал сэндвич.

– Куда сегодня? – спросил я. – Может быть, на Вышеград?

Она охотно согласилась, и мы пошли по набережной до самого края старого города, к огромной крепости, которая до смешного напоминала мне Петропавловку, разве что у собора были две башни, а не одна.

Мы точно так же, как и два дня назад, шли через город и точно так же болтали, но что-то изменилось в моей спутнице. Если позавчера рядом со мной шел восторженный ребенок лет восьми, то сегодня это была молодая женщина, остроумная, иногда даже язвительная, как будто за два дня она повзрослела лет на двадцать. Несколько раз мне показалось, что она отвечает мне с каким-то даже снисхождением, как будто сомневается в том, что я знаю, о чем говорю. Поскольку темой была алхимия – мы же шли по Праге, – мне это показалось особенно досадным, ведь о пражских алхимиках я знал действительно очень много, гораздо больше, чем знает средний обыватель. Я непременно хотел ее удивить и соловьем разливался о трех стадиях магнум опус, когда она прервала меня так резко, как будто долго копила раздражение:

– Стадий было четыре. Ты забываешь о третьей, желтой. И целью был вовсе не философский камень, а полное, невероятное раскрытие собственной сути. Это потом уже все свелось к добыче золота и бессмертия. Когда люди хотят обмануть или обмануться, они всегда теряют какое-то необходимое звено, иначе обман не получится.

Тон у нее был до тошноты нравоучительный, и я бы обиделся, если бы не был так раздосадован сам на себя. Я-то излагал ей популярную версию, такую, какую выдал бы любой девушке, лишь бы заинтересовать. А она, оказывается, и сама неплохо владеет материалом, хотя про «желтую стадию» я слышал впервые. Интересно, подумал я, где она училась, что знает такие вещи.

Я оставил алхимию и завел разговор о школьных годах, она слушала с любопытством, но о себе рассказывать не спешила. Я увлекся, начал вспоминать учителей, а у меня было их много, как явных, так и косвенных, рассказал пару действительно смешных баек. Она хохотала так искренне, что я отругал себя за подозрительность. Вспомнил записанный с утра текст – и взялся его пересказывать, чуть ли не в лицах, гримасничая и меняя голоса.

Вежка вдруг изумленно всплеснула руками, как будто только что вспомнила о не выключенном утюге:

– Надо же! Эту историю про тебя я знаю.

Я замолчал и даже остановился, так что она успела пройти еще пару шагов вперед, прежде чем обернуться и заметить, что я остался сзади. Меня начали злить эти совпадения.

– Откуда? – спросил я. – Откуда ты ее знаешь? Мы видимся всего третий день, я не успел тебе ничего о себе рассказать. Откуда ты можешь знать обо мне такие вещи?

Вежка задумалась, а потом пожала плечами.

– Просто знаю.

Оставалось задать один очень важный вопрос. Я собрался с духом и скороговоркой выпалил:

– Послушай, тебе не кажется, что все эти сведенья как бы, ну, появляются в твоей голове? Как будто кто-то берет и вкладывает все это готовыми кусками?

Она улыбнулась мне так безмятежно, будто я просил, не мешает ли ей солнечный свет.

– Кажется, – ответила она. – Еще как кажется.

– И тебя это совсем не беспокоит?

Она помолчала, явно раздумывая, говорить мне правду или отмахнуться.

– Меня немного беспокоит, что это, видимо, скоро пройдет, – сказала она наконец. – Но совсем немного.

– Но как так можно, – сказал я. – Это же вмешательство в личное пространство. Это неправильно. Так нельзя.

Она повернулась и посмотрела мне в лицо ярко-синими глазами. Я хорошо помнил, что вчера глаза у нее были серые, ну, может быть, серо-голубые.

– Что ж в этом такого неправильного? Все вкладывают что-то друг в друга. В твоей голове разве нет того, что в нее вложили другие люди?

– Мне никто ничего в голову не вкладывал, – сказал я с достоинством. – Я сам себе все вложил.

– И никогда не следовал ничьим советам? Никогда не делал ничего, что тебе просто велели сделать?

Мне нужно было обратить внимание на ее тон, серьезный и немного печальный, но я смотрел только в яркую, невозможную синеву глаз и не мог думать ни о чем, кроме того, насколько это чистый и яркий цвет.

– У тебя цвет глаз меняется, знаешь? – сказал я наконец, даже не расслышав ее последних фраз – что-то о воспитании.

– Это просто погода, – отмахнулась она.

Меня словно холодной водой окатило. Если она сейчас скажет «и лимон», подумал я, я решу, что меня зачем-то очень тщательно разыгрывают. А я, дурак, мистики себе накрутил. Ментальное воздействие, гипноз, дьявольские фокусы. Все оказалось гораздо, гораздо проще. И я спросил как можно небрежнее:

– Вежка, а ты случайно не знаешь пана Иржи, он живет на Кампе, у него еще контора называется «Белая мельница»?

– Конечно, знаю! – отозвалась она весело. – Дедушка Иржи, как же мне его не знать. Можно считать, у него на руках выросла.

Я был зол, я был в ярости. Меня все-таки разыграли. Посмеялись, провели, как ребенка. Даже не считают нужным это скрывать. Конечно же, старый мерзавец просто зашел ко мне, прочел записи, а потом пересказал их Вежке. Вот только зачем? И ведь тогда выходит, что самые первые записи он тоже должен был ей пересказать, а я хорошо помню, что встал, едва дописав, а когда пришел в кафе, Вежка уже вовсю дегустировала кофе. Мобильный телефон? Но ведь от дома до итальянцев два шага, нужно же было еще прочитать, рассказать ей, да успеть заказ сделать, да чтобы еще и принести успели. Мало где официанты настолько неторопливы, как в пражских кафе.

Я не понимал, что происходит и от этого злился еще больше. Представлял, как они хихикают где-нибудь вдвоем после наших прогулок, обсуждают меня, дурака. «Какой-то гребаный “Волхв”, – думал я с непонятной горечью. – Какие-то гребаные эксперименты.»

Но над кем на самом деле ставились эти эксперименты? Только надо мной, только над Вежкой или над нами обоими? И каким, спрашивается, образом? Если он просто рассказывает ей то, что я пишу, то только надо мной, но с какой целью? А если она сказала правду и воспринимает мои записи как просто сведенья, которые появляются у нее в голове, то каким образом он это делает? Гипноз, внушение, какие-то техники, о которых я не знаю? Воздействий на человеческий мозг столько, что я могу гадать до второго пришествия – и так ничего и не выяснить.

Оставалось понять, как действовать в этой ситуации. Подыграть им? Сделать вид, что ничего особенного не происходит? Всю дорогу до дома я пытался выбрать линию поведения, от которой мое уязвленное самолюбие пострадало бы меньше всего. И так ничего и не выбрал, только разозлился еще больше.

Поэтому когда за столиком кафе у моего дома я увидел пана Иржи, сидящего с газетой как ни в чем не бывало, я тут же подсел к нему, закинул ногу на ногу, попросил у официанта чашку капучино и только после этого удостоился внимания старого манипулятора. Он опустил газету, всмотрелся и с хорошо разыгранной радостью поздоровался. Ну конечно, подумал я, ты просто не заметил, что я подошел и сел. Ты совсем-совсем не поджидал меня тут весь вечер. И тебе совсем не интересно, как протекает мое совершенно случайное знакомство с твоей почти внучкой.

– Гуляли? – спросил он, оглядывая меня. – Как Прага? День-то вон какой выдался, только и гулять.

– Гулял, – ответил я. И тут мне в голову пришла отличная идея: пусть-ка скажет мне, кто принес в мансарду это гигантское зеркало. Пусть-ка только попробует отпереться, мол, не заходил и не читал мои записи. – Пан Иржи, вы не подскажете, откуда вдруг у меня трюмо в мансарде взялось? Хозяйка заходила? Она не ругалась на беспорядок – я постель бросил и вещи раскиданы?

И с удовольствием увидел, что он растерян и удивлен. Неужели думал, что я не замечу? Правда, оставался еще один вариант: я видел перед собой превосходного актера.

– Зеркало? – переспросил он.

– Да, большое такое, от пола до потолка, в огромной резной раме с полочкой, трюмо. Или это вы поставили?

– Нет, не я. Хозяйка, конечно, больше некому. Трюмо я к вам и не затащил бы, пожалуй, как вы думаете? – к концу фразы он уже улыбался. Эдак понимающе. Ах ты, старый лис, подумал я и решил сыграть ва-банк:

– Ну и ладно. А я, знаете, с такой чудесной девушкой в Праге познакомился. Мы с ней целыми днями гуляем по городу. И знаете, – тут я наклонился ближе и перешел на доверительный шепот, – мне кажется, что она каким-то образом узнает, о чем я пишу. Но ведь так не может быть, правда? Кстати, это ваша знакомая, ее зовут Вежка, и она говорит, что вас знает.

– Вежка мне гораздо больше, чем знакомая, – сказал он серьезно. Вот ей-богу, не знал бы, что он морочит мне голову, решил бы, что оказался втянут в череду удивительных совпадений, так комично он поднимал брови и таращил свои синющие глаза. – Зеркало, значит. Ну и ну. Знаете, Дима, я как бы в ответе за эту девушку. Она и в самом деле замечательная.

– Да, – подхватил я. Играть, так играть. – Пересказывает мне мои же истории. Подсказывает, что дописать к статье. Я тут статью писал о домах с фресками, так она мне такой экземпляр на Градчанах показала! Очень помогла.

Он закивал с явно преувеличенным энтузиазмом.

– Вот-вот, дома с фресками. Это замечательная тема, то, что надо. Как хорошо, что вы сами разобрались. А то я уже хотел вам сказать, о чем писать, то есть говорить с ней, ни в коем случае не нужно.

Так, подумал я, дорогая новая жена Синей Бороды, сейчас тебе дадут ключик. И старательно изобразил озабоченность.

– О чем же с ней не нужно говорить? Я бы лучше это все-таки знал, так, на всякий случай. А то вдруг выскочит.

– О человеческих отношениях. Понимаете, она в течение года была вынуждена наблюдать, как расходится одна молодая пара. С кошмарными скандалами, битьем посуды и оплеухами. Она очень переживала, замкнулась, перестала на улицу выходить. Вы не представляете, как я рад слышать, что вы гуляете целыми днями.

После этого он куда-то засобирался, быстро распрощался и ушел. На улице совсем стемнело, я расплатился, не допив кофе, и поднялся к себе.

Как же я был зол.

Кажется, никогда в жизни я не был так зол. Что ж, пане-панове, вы напросились, я вам устрою. Мало того, что я сейчас напишу самую душераздирающую историю развода, какую смогу выдумать, я еще и аккуратно вырву все листки из тетради, сложу их вчетверо и суну во внутренний карман пиджака. Тогда посмотрим, как вы их прочтете. Посмотрим. Даже интересно, что вы будете делать после этого. Был ваш ход, вы посмеялись. Теперь мой, и хорошо смеется тот, кто смеется в самолете, улетая из этого чертового города навсегда.

Я не спал полночи, выпил три чашки кофе и исписал семь страниц. Жили-были муж и жена, когда-то они очень любили друг друга, а теперь вот смертельно надоели. Оставил как-то муж на столе мобильный телефон, а жена возьми да и прочти все его эсэмэски за полгода. И совершенно ясно ей стало, что все эти полгода у мужа бурный роман на стороне, и золотко его новая любимая, и умница, и смеются они за спиной у старой жены вместе, сплетничают и обзывают ее по всякому. И все бы ничего, вот только жена к тому времени была уже на седьмом месяце. Взыграли у нее гормоны, закатила она вечером мужу несусветный скандал за все его задержки на работе и командировки, он не удержался, да и поколотил ее, сначала за руки хватал, а потом и отвесил пощечину, чтобы в чувство пришла. А она заботы не оценила и начала квартиру громить, посуду бить и подушки вспарывать. Вот тогда он приложил ее как следует, дальше падение, больница, жена осталась жива, а вот ребеночка спасти-то не удалось.

Если бы я не был так зол, я, наверное, написал бы им какой-нибудь выход, сказочный счастливый конец, оставил бы целой посуду и живым – ребенка, но я действительно очень сильно разозлился, а бумага, как известно, все стерпит. Когда я встал из-за стола, уже светало. Я сунул тетрадь под подушку, лег и проспал до полудня.

Утром вся эта история не показалась мне ни лучше, ни забавнее. Я позавтракал кофе и банкой йогурта, перечел записанное и понял, что никогда никому эту запись не покажу, даже если эти двое начнут открыто смеяться мне в лицо. Настроение было самое паршивое. К обеду я уже не знал, чего хочу больше: чтобы попросили прощения у меня или просить прощения самому. Ужасно хотелось просто отсидеться дома, но я решил, что вот этого как раз делать не стану – и пошел все к тем же итальянцам. Тетрадку я, как и решил, взял с собой.

…Я прождал Вежку весь остаток дня, вскидывая голову на каждое звяканье колокольчика у дверей. К вечеру мне стало окончательно ясно, что она не придет. Я откуда-то знал, что она в курсе моих записей – ну, может, не знал, а просто чуял. Я пил одну чашку кофе за другой, глазел на прохожих и чувствовал уже не злость, а глубочайшую обиду. В десять кафе закрылось, и мне волей-неволей пришлось идти домой.

На следующий день она тоже не пришла. Это был пятый день моей жизни в мансарде, и наутро мне нужно было съезжать.

Я собрал чемодан, застелил кровать, проверил везде, не забыл ли чего. На выходе из мансарды посмотрел в трюмо – в полутьме коридора нем отразилось какое-то смазанное белое пятно вместо моего лица. Я постоял, глядя в мутное стекло, а потом, оставив чемодан у двери, решительно спустился вниз. Я был уверен, что пан Иржи меня там уже поджидает.

Он действительно сидел за одним из уличных столиков, с неизменным пивом и газетой, но завидев меня, тут же свернул большой лист. Я молча сел, и какое-то время мы просто смотрели друг на друга. Вид у него был какой-то поблекший, даже глаза утратили пронзительную синеву, – собирался дождь, давление падало, так что даже я ощущал себя разбитым и невыспавшимся, хотя проспал часов десять, не меньше.

Наконец он сжалился и заговорил.

– Вы очень хорошо держались, – сказал он самым сочувствующим тоном, и я сразу понял, что сейчас будет «но», – но под конец не то чтобы все испортили, но, скажем так, исключили для себя участие в финале.

– Послушайте, – взмолился я, – сделайте что-нибудь. Соврите мне или наговорите утешительной ерунды, я совершенно извелся и постоянно думал о том, что принял участие в каком-то бесчеловечном эксперименте. И мне очень плохо жить с этой мыслью, понимаете?

– Вот замечательно, – рассердился он. – Как будто все эксперименты непременно должны быть человечными. А остальным что – пропадай?

Я, видимо, так и застыл с открытым ртом, потому что Иржи смягчился, похлопал меня по руке и добавил:

– Но все-таки этот эксперимент нельзя назвать совсем уж бесчеловечным. Вы-то в нем участвовали, и вы – несомненно человек.

– Вы меня нарочно запутываете, да? – сказал я. Мне было уже все равно – что полузнакомый человек видит меня таким жалким и сбитым с толку, что ответа на свои вопросы я, видимо, не получу и что Вежку больше никогда не увижу. Но одновременно мне почти до слез хотелось объяснения и я точно знал, что не уйду, пока его не получу.

– Я совсем не хочу вас запутать, – сказал он прежним мягким тоном. – Наоборот, всем будет лучше, если вы распутаетесь. Вы думаете, что вас разыграли, что над вами посмеялись и все это время водили за нос, но это не так. Я не сказал вам ни одного слова неправды. Просто я – дом. Вот этот дом. А Вежка – мансарда, в которой вы жили.

Он показал прямо на знак над центральным входом: там красовался барельеф из раскрашенной лепнины, святой Георгий, побеждающий дракона.

– И зовусь я «У Иржи», хотя раньше звался иначе. И про Вежку я вам не соврал. Вы, кстати, угадали до самых мелочей, вот только месяц был не седьмой, а шестой, а так все – слово в слово.

Я так и сидел с открытым ртом. И только и смог, что прохрипеть: «Как?»

– Как я прочел то, что вы никому не показывали? Я не читал. Но я говорил с Вежкой, она мне пересказала. Вы, пожалуйста, знайте: все у вас получилось. Видимо, вы все-таки настоящий писатель, раз все получилось всего за четыре дня, я-то думал, и недели не хватит.

Понимаете, это типично пражский способ, местная, так сказать, специфика: хочешь что-то оживить, вложи в него текст. В других городах иначе – а у нас вот так, что ж поделаешь. Мне-то уже больше четырехсот лет, видел я и пожары, и наводнения, я все переживу. А Вежку всего двести лет как надстроили, она молодая у меня совсем. Эта пара, про которую вы написали, здесь уже пятнадцать лет не живет. И никто не живет, Вежка никого не пускала. И сама не выходила, но штукатурка-то сыплется, я же вижу. Этой весной первый кирпич из карниза выпал. Ей бы жильцов – да никто не задерживался, все съезжали через месяц-другой. Вот я и начал пишущего человека подыскивать. И когда наткнулся на вас, подумал, что такую удачу упускать нельзя. Но всегда следует учитывать, что у этого города свои способы развлекаться, так что все пошло немного иначе, чем я предполагал. Во-первых, вы встретились. Вы пробудили в ней прежде всего любопытство, и это было замечательное начало. Но вы встретились, и она начала впитывать не только то, что вы пишете, но и то, что вы говорите. Когда вы сказали, что у нее появилось огромное зеркало, я очень забеспокоился – она уже взяла от вас очень много, но если человеку простительны плохое воспитание и дурной характер, то для дома это совершенно недопустимо.

– Что значит – плохое воспитание… – начал было я, но Иржи оборвал меня, и довольно резко:

– Сами на досуге подумайте, зачем человеку зеркало и на что он его использует. А еще подумайте о том, что как только вам что-то не понравилось, вы очень сильно разозлились. Сразу, не выяснив, что происходит. Выслушали меня – и сделали ровно так, как я просил не делать. А теперь представьте, что Вежка полностью оживает и начинает вести себя точно так же. Как вы думаете, что может натворить дом, который сразу очень злится, если ему что-то не нравится. Особенно, тот дом, в котором в данный момент живете вы. Вы причинили ей боль раньше – и это ее спасло. Но также это спасло и вас. Проснулись бы в горящей постели, например. Или балка сорвалась бы прямо вам на голову.

– Но ведь вы знали, – сказал я с горечью. – Вы же знали, что я так и сделаю.

– Я знал, что вы сделаете одно из двух: либо напишете нарочно, либо не станете писать об этом и напишете что-то другое. Я не очень разбираюсь в людях, с домами мне проще. Но начатое нужно было непременно закончить, а тут был вариант беспроигрышный: если вы напишете нарочно, желая причинить боль, Вежка опомнится и перестанет хотеть быть похожей на вас. А если удержитесь и напишете что-то другое, то, значит, не так уж плохо ей будет походить на вас, она, если что, тоже сумеет удержаться. Самое-то главное уже шло полным ходом – она стала живая, веселая, какой давно не была. Настоящие чудеса тем и хороши, что просто злостью их не спугнешь. Себя из них выкинешь, что правда, то правда, но тут уж что поделаешь. Так что это от вас оно сбежало, как некрепкий сон, а при ней-то осталось, она и сейчас бродит где-то в городе, говорила, что хотела с Анежкой о перекрытиях поболтать.

– Анежка – это Анежский кластер? – уточнил я, чтобы сказать хоть что-нибудь.

В одном я оказался прав: меня действительно водили за нос. Использовали. Втянули в игру, не рассказали правил, барахтайся, как сможешь. Я по-прежнему злился, но как-то вяло. Ведь мог бы сейчас бегать по городу в компании мансарды и монастыря, а вместо это сижу и злюсь тут. И самолет уже через четыре часа.

Иржи кивнул.

Я хотел еще спросить, ну почему же он не сказал мне сразу, и даже набрал воздуха, а потом махнул рукой.

– Я пойду, – сказал я. – У меня скоро самолет. Вы, пожалуйста, передайте Вежке…

И запнулся. Что тут можно передать? Что мне очень жаль, что все так получилось? Вот так по-дурацки? Что я не дом, а человек, что я действительно был уверен, что меня разыгрывают, и если уж на то пошло, даже сейчас до конца в этом не разуверился.

– Сами ей напишите все, что хотите передать, – сказал пан Иржи почти сурово.

– Да, – сказал я. – Я сам. Спасибо. За все.

Он важно кивнул, я тоже отвесил придворный поклон, развернулся и пошел на Кармелитскую. Если меня все это время вели, как овцу на поводке, то теперь-то я точно могу что-то сделать от себя. Раз уж все равно все получилось.

Я шел вверх по Нерудовой, облака расступились, я смотрел на дома и невероятную синеву, отраженную в десятках окон, намытых с лимоном и уксусом, и с каждым шагом на душе у меня становилось все легче и легче. Потом я купил столько роз, насколько хватило оставшихся денег, поднялся в мансарду, оставил их на столе, забрал чемодан и уехал в аэропорт.

Колодец желаний

Зубная фея была немного сладкоежкой, а потому костюм был ей маловат на размер-полтора. Зато на бархатном корсаже переливались синими огнями камешки, газовая юбка походила на пышное, расшитое облако, а диадема сверкала алмазами. И, конечно, крылышки. Крылышки были изумительные, слюдяные, стрекозиные, каждое утро Зубная фея мыла их не менее тщательно, чем лицо, уши и шею. Зубная фея была чистюля.

Стояла она редко, но всегда на одном и том же месте. В центре было полно «живых статуй», в последнее время в моду вошли Золотые и Серебряные люди, они особенно хорошо смотрелись парой. В хорошую погоду статуи приходили на площадь, на главную туристическую траншею, на вторую площадь перед бульваром, – но ее место было всегда свободно. Чуть в стороне от основного потока туристов, у старого колодца, закрытого огромной каменной плитой. Здесь Зубная фея с комфортом располагалась на своей блестящей складной лесенке, вооружалась фарфоровой зубной щеткой, ставила у лесенки керамическую чашку – и стояла по два, по три часа, пока чашка не набиралась доверху. Монетки так и сыпались в керамику, малышня норовила залезть на лесенку, а самых храбрых Зубная фея сажала себе на колени и говорила: «Ну-ка, улыбнись! Ага, уже скоро. Не забудь положить его под подушку, и не засовывай слишком глубоко, ужасно не люблю шарить в темноте».

Очередное воскресенье выдалось теплым и солнечным, но на дворе стоял ноябрь месяц, Зубная фея долго собиралась и раскачивалась, так что вышла к своему колодцу сильно после полудня. И даже выругалась с досады: на ее месте стоял конкурент.

Золотоволосый, в белой ночной рубашке с оборочками, босой Ангел. Ноги у него явно зябли, он стоял на картонке и время от времени переминался с ноги на ногу. Он с глупой улыбкой что-то ворковал подбегающему ребенку, приседал перед ним, кивал в объектив родителям, потом долго махал ребенку вслед – и тут же поворачивался к следующему. Крылья у него были совсем небольшие, зато из настоящих перьев. Но лучшей деталью костюма был, конечно, нимб. Во-первых, было совсем не видно, каким образом он крепится над головой. А во-вторых, он светился. Это было почти незаметно среди бела дня, и все же некое золотистое свечение исходило от тонкого обода, парящего над кудрявой шевелюрой. Перед Ангелом стояла деревянная миска, почти полная тяжелых, весомых монеток и некрупных бумажных купюр. Зубная фея стояла поодаль еще минут десять, притопывая ножкой в бальной туфельке и дожидаясь бреши в потоке детей. И когда она подошла, тон у нее был не самый дружелюбный.

– Это мое место, – сказала Зубная фея. – Откуда ты здесь взялся?

Ангел посмотрел на нее и улыбнулся одновременно лучезарно и растерянно. Нимб мягко светился, как ночник в детской, и фея тоже почувствовала себя лучезарно и растерянно. И чтобы не терять боевой настрой, она немедленно пересчитала все зубы в ангельской улыбке. Тридцать два, без малейшего изъяна.

– Это мое место, – повторила она. – Нечего мне тут улыбаться и сверкать… нимбом, – она сняла пальто, высвободив облака голубого газа и расправила примятые крылышки. – Тебе – забава, а мне работать надо. Хочешь развлекаться – поищи свободный участок.

– Я бы с радостью, – ответил Ангел. – Но больше меня нигде не видно.

– Это как? – изумилась фея.

– Это единственное место в городе, где меня видят люди, – пояснил Ангел с соответствующим терпением. – А мне обязательно надо набрать мелочи. Мой человек потерял сегодня кошелек. Вернее… – Ангел замялся.

– Вернее, его кто-то вытащил, – с удовольствием заметила Зубная фея.

– Я не видел, – уклончиво ответил Ангел. – Но там были последние деньги в доме, а гонорар ему опять задерживают. Он у меня немного рассеянный, – пояснил Ангел и быстро добавил: – Но очень, очень хороший.

Он слез со своей картонки, быстро перетащил ее ближе к краю колодца и предложил:

– Вставай рядом. Я скоро закончу, у меня уже почти пятьсот крон. Люди очень добры сегодня. Даже вот картонку мне принесли и велели стоять только на ней.

Зубная фея покосилась на его босые ноги. С ее точки зрения, такое было слишком даже для «живой статуи», но зеваки, видимо, воспринимали это как часть костюма или вовсе не замечали. Она пожала плечами и принялась расставлять свою стремянку. Ангел с интересом смотрел на ее приготовления.

– А зачем тебе стремянка? – спросил он.

– А как я, по-твоему, на двухъярусные кровати залезаю? – отозвалась она. – Думаешь, эти крылья поднимут такую корову? – она взмахнула слюдяными крылышками, подпрыгнула, как неловкая балерина, и грузно приземлилась на мостовую.

– Ты совсем не корова, – быстро сказал Ангел. – И выглядишь как настоящая фея. Смотри, к тебе дети бегут.

* * *

В ноябре темнеет рано, а на закате теплый день стремительно превращается в холодный вечер, поэтому когда колодец совсем накрыла тень дома через улицу, они решили, что на сегодня хватит. Миска Ангела была полна с горкой, еще и пришлось собирать то, что упало на мостовую. У феи тоже оказался удачный день. Похоже, рядом с Ангелом люди в самом деле становились щедрее, чем обычно. К вечеру фея сменила гнев на милость. Она сложила стремянку, пересыпала монеты в карманы пальто и, глядя на босые ноги ангела, спросила:

– Ты не замерз? Выпить чего-нибудь горячего не хочешь?

– Спасибо тебе, но нет, – отозвался он, стараясь не расплескать свою миску. – Как только я уйду отсюда, я перестану быть виден. Так что никто мне ничего горячего не продаст. Да и мне бы поскорее к моему человеку вернуться. Как бы он там в грех уныния не впал, мне же отвечать потом.

Фея на мгновение задумалась.

– Ну-ка, – сказала она, – пройдись до конца улицы. Хочу кое-что проверить.

Ангел послушно кивнул и пошел. Прохожие огибали его, кое-кто оборачивался, кое-кто даже показывал пальцем. Фея быстро нагнала его и забрала из рук миску с деньгами. И тут же какой-то толстяк, огибая ее, шагнул прямо в ангела, прошел насквозь, только слегка запнулся, но решил, что все-таки задел девушку в костюме феи, буркнул извинения и поспешно ушел вперед.

– Все ясно, – сказала фея. – А я-то думала, что это оттого, что я день среди людей простою.

– Объясни? – попросил ангел. Его совершенно не беспокоило, что сквозь него шли люди, но фее совсем не нравилось это зрелище, и она потянула его за рукав сорочки обратно к колодцу.

– Меня тоже люди видят после того, как я тут день проторчу, – пояснила она. – Можно даже зайти в магазин и купить шоколадку. И даже съесть ее по дороге домой. И я думала, что это из-за того, что я тут стояла у всех на виду. Что это все потому, что я хотела быть увиденной и собрать монеток. Что я на это время как бы густею, а потом оно проходит, и меня снова никто не видит, и можно работать. А дело, оказывается, в том, что деньги в руках.

Ангел слушал ее с большим интересом.

– А когда ты монетки под подушки кладешь, у тебя разве нет денег в руках?

– Ну, видно, это другое. Это, наверное, работа, и тогда деньги – часть работы. Я же их дома в схрон кладу. Они там как новенькие становятся, а если подольше подержать, так даже чеканка меняется.

– А как ты раньше…

– А раньше кладов было полно, – отрезала фея. – А теперь все перекопали, поди найди хоть монетку, как мне работать-то? Они думают, у меня кроны на деревьях растут… Тут другое интересно. Как меня угораздило выбрать именно это место? И как сюда принесло тебя?

Она сунула ангелу его миску и тщательно оглядела тот пятачок, на котором они стояли. Даже обошла вокруг колодца. Но ничего необыкновенного не обнаружила. Обычная кладка, серые плиты облицовки, сбоку – остатки ворота, сверху – тяжеленная каменная крышка.

– Меня, пожалуй, именно принесло, – сказал ангел. – Как будто притянуло. Я же совсем не знал, что делать, мой и так недоедает, а тут еще и пропажа… Я думал к Тынской Святой деве зайти, может, осенит. А у ратуши ангел стоит, ну, в смысле такой, не настоящий. И я подумал: вот бы меня было видно, как всех остальных людей, я бы мигом набрал хоть сколько, а потом подсунул бы моему как-нибудь, в ящик стола, или в старый кошелек, или просто на улице бы подкинул монетку под ноги. На пятьдесят крон кое-где и пообедать можно.

– Ну, ясно, – перебила его фея. – А потом ноги сами сюда вынесли. А миску где взял?

– Да она прямо тут, на крышке стояла. Я подумал – вот как удачно, потом верну.

– Понятно.

Свою керамическую кружку фея точно так же нашла на каменной крышке колодца. Потом, после первого денежного дня, она зашла в лавку напротив и купила другую, а ту, с которой стояла, вернула на колодец. Может быть, все дело в колодце?

– Послушай, может быть, все дело в колодце?

Ангел с сомнением посмотрел на проржавевший ворот.

– Ну, может быть… Я действительно немного необычно себя здесь чувствую.

– Тогда ты, может, что-нибудь разузнаешь? По своим… ну, каналам? Интересно же, что это такое за место. Сможешь? Мне-то спросить вовсе не у кого.

– Я попробую, – кивнул ангел. – Спрос – не грех. Приходи сюда в следующее воскресенье. Придешь?

– Приду. Но лучше… Давай у ратуши, а то тут опять работать придется. И слушай, надень что-нибудь на ноги. Я понимаю, что тебе не холодно, но я просто не могу на это смотреть.

* * *

К ратуши ангел явился в белых шерстяных носках с узором, отдаленно похожим на меандр.

– Святая Пятница связала, – похвастался он. – Правда, красивые?

– Ты пошел к святой Пятнице, чтобы она связала тебе носки? – изумилась Зубная фея.

– Ну да, ты же просила, – кивнул ангел. – Но сначала – к Яну Непомуку. Он про Прагу все знает. И даже ему пришлось поспрашивать, представляешь?

Фея азартно закивала и потянула ангела сесть на крохотную приступку у двери на фасаде Орлоя.

– Здесь сквозь нас точно никто ходить не будет, – пояснила она.

Перед самой башней, как обычно, стояла толпа, глазеющая на волшебные астрономические часы, но у самой стены действительно не было ни одного человека.

– Рассказывай, рассказывай!

Ангел важно оправил оборки на своей ночнушке и рассказал.

Что в далекие, очень далекие времена, когда никакого храма Марии пред Тыном еще не было, на месте Староместской площади уже была рыночная площадь. И, как все рыночные площади на свете, она имела свой колодец – вот этот самый старый колодец, заложенный камнем. И про этот колодец ходили всякие слухи, которые ангел повторять не берется. Известно, что в каждом колодце живет колодезник, но этот был так глубок, что его считали домом какого-то настоящего чудовища.

И так случилось, что одной теплой летней ночью некий ученик чародея, которых в Праге всегда было предостаточно, взялся вызвать это чудовище из колодца. Зачем именно он это делал, осталось неизвестным – то ли на спор, то ли для какой-то своей ужасной надобности. Важно не это, а то, что у него получилось. Правда, так и не ясно, что именно. Кого-то он, несомненно, вызвал, но, как гласит легенда, неизвестный демон не стал подчиняться ученику, хотя напугал его своим видом до седины и полной потери чувств. Когда юноша пришел в себя, уже светало, а чудовище исчезло. Ученику еще хватило совести и разума, чтобы позвать мастера, вдвоем они закрыли злосчастную пентаграмму до того, как на площади появились первые торговцы. Ученик клялся, что только и успел произнести слово «хочу», как демон с огненным телом и налитыми кровью глазами двинулся на него, хрипя и завывая, после чего молодой человек ничего не помнил. Цел остался, и слава богу.

– Зато за колодцем после этого стали замечать нечто странное, – продолжал ангел. – Те, кто пил его воду и часто бывал рядом, начинали испытывать ужасное, непереносимое томление. Другими словами, они начинали хотеть сами не зная чего. И когда рядом начали строить первый храм, тогда еще романскую базилику, колодец запечатали и закрыли, а неподалеку вырыли новый. Вот так. Теперь хотя бы понятно, почему мне было так странно рядом с ним.

– Ты начинал хотеть сам не зная чего? – догадалась фея. Ей было немножко неловко – она-то очень хорошо знала, чего хотела после каждого дня работы «статуей”. Сладкого. Противилась этому желанию, как могла, но все равно покупала себе несколько шоколадок и съедала в один присест.

– Я вообще начал хотеть, – ответил ангел. – А как ты понимаешь, нам это вовсе несвойственно. Я тогда очень растерялся и на всякий случай начал хотеть чего-нибудь кому-нибудь другому, вот денег, например, – и мне быстро полегчало.

– Понятно, – сказала фея. – Как-то хреново они закрыли эту свою пентаграмму, раз нас туда по-прежнему притягивает. Я вообще-то наврала тебе насчет кладов. Их не так много, как раньше, но все-таки есть. В стенах, в подвалах, во всяких дырах, в тех же колодцах. Просто… иногда хочется показаться людям на глаза. Конечно, они считают, что я – просто тетка в костюме, но хоть так. Да и монетки получать весело…

Ангел как-то рассеянно кивнул, глядя в сторону. Фея посмотрела через площадь и в начале улицы, ведущей прочь, как раз там, где чуть сбоку от домов находился их колодец, увидела плотную толпу, еще более плотную, чем перед астрономическими часами.

– Что там такое, а? – сердито сказала она и решительно поднялась. – А ну, пошли, посмотрим.

* * *

Толпа хохотала, хлопала в ладоши и щелкала фотоаппаратами. Время от времени из толпы выскакивал ребенок, подбегал к «живой статуе» у колодца и дергал за хвост или один из многочисленных «наростов». Человек в костюме комично выл и подпрыгивал. На крышке колодца уже красовалась кучка монеток, она быстро росла.

Надо сказать, что костюм действительно был очень хорош. Что-то среднее между плюшевым драконом и инопланетным чудовищем, с огромной головой, мягким гребнем из разнообразных отростков вдоль всего хребта и длинным хвостом, который извивался и выгибался неведомым образом. У лопаток виднелись крошечные прозрачные крылышки. Глаза сверками множеством фасеток. Усов на печальной морде было столько, что они напоминали пучки травы. Шкура у него была бирюзово-зеленой, а отростки – всех цветов радуги.

Фея шагнула ближе. Плюшевая «шкура» висела на чудовище неопрятными складками, на морде было множество морщин, разноцветные отростки вдоль спины висели, как плети плакучей ивы. В крылышках было полно дыр, они напоминали витражные окошки, в которых выбили половину стекол.

– Так-так, – сказала Зубная фея. – Вот только этого нам и не хватало.

Она протянула руку и решительно дернула за самый длинный ус. Чудовище взвыло и закрыло маленькими лапами морду.

– Ты что, ему же больно! – ринулся на помощь ангел.

Он тут же начал быстро ощупывать шкуру странного существа, дотрагиваясь до самых разных мест и приговаривая: «Больше не боли, и тут больше не боли…»

– У-уууы, – жалобно сказало чудовище.

Ангел растерянно обернулся к фее.

– Он хочет… домой. Ужасно, ужасно хочет домой. Может, мне за святым Георгием сходить?

Ольга Мареичева

Жарким августом

Отсюда все дворы как на ладони.

Этот, например. Маленький, наполовину заваленный всяким хламом, но сейчас, когда всюду зелень и листья, даже уютный.

Кусты почти скрывают домик: серая, почти плоская крыша, синие ставни, крашеное крылечко. Окна в позапрошлом году заменили на пластиковые, теперь они настойчиво требуют покрасить и стены.

Хозяин не спешит. Вечерами он сидит на крыльце, курит и пьет пиво. Иногда к нему прибегает дворняга – лохматая, бородатая и глупая. Он достает видавшую виды эмалированную миску, выливает в нее вторую банку с пивом и дворняга, шумно фыркая, лакает.

В прошлом году на крыльцо то и дело выбегала хозяйка – грузная, в цветастом платье или халате, – и принималась кричать: сам пьешь, еще и пса спаиваешь. В этом ее что-то не видно. Пивом собаку хозяин поит редко, хотя она исправно прибегает и виляет хвостом: не поделишься? Треплет по мохнатой голове, иногда плещет в миску чуть-чуть, но чаще просто гладит.

Он и сам пива пьет меньше. А курит много, раньше столько не курил.

Следующий двор – уже настоящий сад: четыре яблони, качели и столик с двумя скамейками. Иногда здешние жильцы тут ужинают. Ужинали. Год назад прямо за ними – там раньше был пустырь с травой, кустами и борщевиком в человеческий рост, – начали строить новые дома. Хорошенькие, чистые, в два этажа, с огромными окнами и балконами, на которых тоже можно ужинать, пить чай или пиво.

Их еще даже не достроили до конца, но в той половине, которую закончили, кто-то уже ночевал, отмывал новое жилье, вешал занавески. И на балконах толпились – курили, устраивались поудобнее, расставляли столики и крепили к перилам цветочные ящики.

Домики потускнели и съежились, но еще жили. А вот сзади все уже рушилось.

Старая пятиэтажка, которая долгие годы высилась над всеми этими домами-садами-сараями лишилась дальней стены, бесстыдно выставив наружу все оголенные перегородки, остатки обоев, пола, даже какую-то оставшуюся мебель. Постепенно, кусочек за кусочком, она теряла и их. Целыми днями шумело, грохотало, сыпалось и рушилось.

Но ее стена пока держалась. Даже трещин не было. И Мара держалась – что еще оставалось делать?

Голова у нее была огромная и круглая. Прическа – гладкая: короткие волосы, челочка. Никаких отдельных прядей, будто шапку надела. Маленькое платье-треугольник, из-под него виднелись ножки в полосатых чулках и смешных ботинках.

И руки смешные. Мара раскинула их, словно стараясь обнять все, что видела. Они были не так велики как лицо, но больше ног. Ладони ей нарисовали серыми, а растопыренные пальцы походили на грибы, тоненькие грибочки с круглыми шляпками. Впрочем, с художников сталось бы именно грибы нарисовать.

– Улыбочка у нее… – покачал головой приятель художников, когда они, гордые и перемазанные, продемонстрировали свою работу.

Мара улыбнулась еще шире. Ей нравилось улыбаться.

– Ага, на все тридцать два… – кивнул парень.

– На все сорок четыре, – поправила его девушка, – сама вырисовывала.

На самом деле зубов было сорок три, художница ошиблась. Но Мара все равно радовалась. Лицо у нее, в отличие от рук, было оранжевым, глаза – фиолетовыми, поэтому сначала фиолетовым казалось все вокруг, только потом она научилась различать другие краски. О губах художники долго спорили, наконец, сделали их лиловыми, а по контуру еще и обвели черным.

А зубы нарисовали белыми, хотя и мелковатыми. Зато много.

– На вашем месте, – покосился приятель в сторону садов и домиков, – я б отсюда валил.

– Ну и вали, – беззаботно отозвалась девушка, – вытаскивая из рюкзака термос и пакет с булочками, – не держим.

– Мне-то что, я на вас кивну… честно, не хотел бы я утром выйти на крылечко, а на меня смотрит такое.

– А то грязная стена лучше была! – пожал плечами парень-художник. Он растянулся на крыше небольшого строения, на которой они с подругой и топтались последние дни, вырисовывая Мару. Девушка села рядом, с пластиковым стаканом и булочкой.

– Гад ты, – ласково сказала она критику, – мы старались…

А Мара летела в едва намеченном пятнами и контурами облаков небе над настоящей крышей, где тусили художники, над покосившимися домиками, садами и всем кварталом. Ей было радостно.

В первый год ее навещали.

Жильцы не ругались, хотя хозяйка из дома где столик в саду и бурчала: «Ну и рожа». Но она тут почти и не жила – так, появлялась квартплату забрать. В дом въехала целая команда молодых девушек и парней, похожих на тех, кто рисовал Мару. Они радостно фотографировали ее на телефоны и лезли на крышу, чтобы запечатлеть себя прямо под ее улыбкой. Потом крыша провалилась, фотографировали только снизу.

Дед с пивом улыбался в ответ, иногда – особенно если не выпивал в тот день с собакой, – поднимал банку в ее сторону, словно предлагая тост. Его жена, кажется, вообще не обращала внимания на картину.

Иногда художники пробирались в дом, бродили по этажам и рассуждали, что неплохо бы тут все выкупить, устроить театр и мастерские, а внизу – кафе. Или пивную с крафтовым пивом. Маре очень хотелось развернуться и посмотреть в другую сторону, внутрь дома – но не получалось. Ничего они не выкупили и не устроили – просто перестали появляться, и все.

Приходили другие люди, их Мара не любила. Она боялась, что они разрисуют ей лицо. На небе и облаках уже появились какие-то метки.

Однажды, когда такой человек уже нацеливался баллончиком на ее щеку, она сумела клацнуть зубами. Человек дернулся, завопил и рухнул сквозь полуразваленную крышу на чердак пристройки. Кажется, ничего плохого с ним не случилось: даже спустился вниз сам и по улице сам пошел, едва прихрамывая.

– Опять кто-то на крышу лазал? – нахмурилась хозяйка домика с садом, принимая плату у жильцов и поглядывая в сторону заброшенной пятиэтажки, – вы что ли… Вы это кончайте, там же костей не соберете.

– Не, мы не рисуем, – ответил жилец, заинтересованно разглядывая Мару, – а эти уже не ходят, у них где-то возле вокзала теперь место. Что у нее с лицом?

– И так-то рожа была – прости господи, а теперь…

На крыльцо вышла молодая рыжеволосая женщина, прищурилась, вгляделась в роспись.

– Отсырела? – неуверенно произнесла она.

Мара сделала усилие и снова расплылась в улыбке. Женщина вздрогнула, пробормотала «показалось».

С того дня Мара усиленно училась держать лицо. В солнечный день она улыбалась широко и открыто, в дождливый ее улыбка становилась меланхоличной. Глазами тоже, как оказалось, можно было двигать – чуть скашивая их в сторону, она видела уже немного больше, чем раньше.

Через месяц она научилась двигать руками. Пальцы-грибы то смыкались вместе, то растопыривались. Как-то ей удалось сделать по-настоящему приветственный жест, дед с пивом, похоже, это заметил и помахал в ответ.

– Допился, – вздохнула хозяйка, – совсем спятил.

Ворча, она ушла в дом, а дед подмигнул Маре и уже привычно поднял банку с пивом. Дворняга возмущенно гавкнула.

Тем временем во втором домике окна зажигались все реже. В конце октября жильцы съехали. Соседям – хозяйке и пивному деду, – они сказали что-то вроде «удобства, сами понимаете… ну да, дешево». «Снесут тут все! – вздохнула хозяйка, – строят, строят…» Дед буркнул: «Раньше они меня вынесут!». Собака с ним согласилась.

Рыжеволосая вежливо кивала, а сама то и дело поглядывала на Мару, словно ожидая подвоха. Мара старалась улыбаться как можно безмятежнее и глядела вдаль, туда, где уже готова была площадка для новых домов, а за нею городились один на другой синие блок-контейнеры. И все же не получилось: их глаза – нарисованные фиолетовые и живые, серо-зеленые, словно вода в застоявшихся лужах, – встретились. Женщина поежилась и быстро прекратила разговор. «Поехали!» – бросила она спутнику.

Их друзья исчезли еще раньше – в гости приезжали, а жить здесь перестали уже давно. Хозяйка вздохнула и повесила на дверь висячий замок.

Зимой свет зажигали только в домике пивного деда. На улице фонари, а дальше, по левую руку, сплошь темнота. В черном небе пролетали самолеты с яркими огнями, Мара им завидовала и жалела, что художники в ее небе ничего подобного не нарисовали.

Потом пришла весна. А за ней – лето.

Блок-контейнеры, в которых жили люди в касках, переехали на другую сторону дома. Видеть их Мара больше не могла, но знала, что они – там. Дом окружили забором, теперь сюда никто не лез.

В июле обрушили почти половину, а потом работа опять застопорилась. Люди бегали возле дома, что-то обсуждали. Кажется, размышляли: не сохранить ли дом, хотя бы частично.

Приходили к пивному деду. Он упрямо качал головой. Вечером опять выпивал с дворнягой, курил и на Мару не глядел.

К этому времени она научилась разминать не только руки, но и ноги. Очень хотелось перевернуться ногами вниз, например, встать, а не летать среди облаков. Но места на стене уже не оставалось.

Однажды она все же попробовала. Нога повисла в воздухе – и в этот миг ее увидел кто-то из строителей. Ногу Мара тут же подобрала, строитель потер лоб и решил, что померещилось. Жара, усталость… Было действительно жарко.

Затишье длилось почти до августа. В начале месяца пригнали еще техники, люди засуетились еще больше, опять кто-то решил поговорить с пивным дедом. На сей раз тот был невежлив, орал так, что лицо побагровело, а потом выпил с дворнягой целых четыре банки: одну – собаке, три выдул сам.

Дом рушился. Мара вздрагивала, кусала от бессилия губы, не заботясь уже о том, как будет выглядеть картина. От ударов у нее в животе все переворачивалось… хотя, о чем она? У нее живота-то не было, одно платье. Маленькое, треугольное, зеленое в оранжевую, под цвет лица, крапинку.

И вот уже лишь одна стена, да и та не целиком, высится над руинами. И трещина – пока еще тонкая, но уже уверенная, наглая, – тянется к Маре, желая перерезать ее надвое, разорвать, разломить и саму Мару, и нарисованное небо, и весь ее мир.

Когда трещина добежит до огромной оранжевой головы, наступит боль. Когда она вопьется в глаза, Мара ослепнет. И не увидит ни новых домов, ни старых садов.

Хотелось зажмуриться, но этого делать Мара не научилась. Ей и век не нарисовали – просто глаза и ресницы-бревнышки.

Она была готова встретить последний удар – и осыпаться грудой обломков кирпичей и крошек штукатурки, – но внезапно все стихло. Строители засобирались на отдых.

Наступила последняя ночь.

Трещина, чертова трещина, то ли спала, то ли с нетерпением ждала утра, чтобы успеть рвануть вперед, перерезая Мару еще до того, как рухнет стена и погребет их обеих. Мир был все еще жарок, но понемногу остывал. Небо налилось густой синевой, в доме пивного деда сиротливо светилось окошко, затянутое вязаной занавеской. На балконе нарядного нового дома курила и смеялась компания людей, чем-то похожих на художников, или прежних обитателей дворика-сада.

Потом они угомонились. И дед лег спать, и дворняга – летом ее выпускали во двор, – улеглась на половичок и, кажется, дремала.

Завтра Мары не станет. Как уже не стало дома. Кусок стены – не в счет.

Она смотрела в темноту и думала – останется ли все это? Может и их не будет?

Вдруг все есть пока она смотрит на мир своими нарисованными глазами, а как только уйдет – уйдут и они?

Но исчезли же люди из дома с садиком, и хозяйка пивного деда, и борщевик, и пустырь. А она все равно здесь, она есть…

«Это ненадолго!» – ядовито шепнула трещина. Гадина все же не спала.

Мыслей было много, они путались, и даже в такой большой голове, как у Мары, им было тесно. Но откуда-то изнутри – да не было у нее никакого «внутри»! Она же плоская, как всякая картинка! – поднималось злое и нестерпимо яркое, то, что невозможно нарисовать, даже если делать это много старательнее, чем сделали художники, зачем-то придумавшие Мару и оставившие ее здесь. То, что родилось сейчас в ее голове, платье, заменявшем туловище, в ее глазах и руках-грибах, густело, плотнело и, наконец, родилось, вырвалось наружу из нарисованного рта с сорока тремя зубами. Рот Мары, уже не растянутый в улыбке, а округленный, распахнутый на полстены, исторг всего три слова… Мара не думала, что ей удастся заговорить, она и не пыталась ни разу, но вышло с первой же попытки.

Мара закричала:

– Я не хочу!

…Дворняга вздрогнула, подскочила и разразилась оглушительным лаем. Зажегся свет, дед что-то проворчал, открывая дверь. Собака, поджав хвост, рванула внутрь. Еще с минуту свет горел, потом опять настали темнота и тишина.

Трещина рванула вперед, но опоздала.

Руки свободны. Мара раскинула их, словно хотела обнять весь мир.

Ноги тоже. Оказалось, переворачиваться необязательно – лететь можно и в настоящем небе, не только в нарисованном. Платье трепетало, словно лист на ветру. Мара боялась, что ноги оторвутся, но они хорошо держались под платьем-треугольником. Прическа немного растрепалась и уже не смотрелась ровной шапочкой.

Мара поднялась так высоко, как могла и парила над городом. Она увидела, наконец, что было за домом, и за другими домами, и за деревьями. Город оказался куда больше, чем она думала, он светился множеством огней, а в небе – намного выше Мары, она и не знала, что небо такое большое, – ковыляла ущербная, но еще довольно упитанная луна.

Мара не была уверена, получится ли у нее встать на ноги – вдруг голова перевесит? Или платье не выдержит тяжести, сомнется? Но все прекрасно получилось, Мара твердо стояла на крохотных ножках, вертела головой и смеялась.

Пальцы у нее и правда оказались грибами, но сгибались и действовали нормально. Ботинки не жали – она сама удивилась, почему вдруг обувь может жать? Потом вспомнила, что у нее-то обувь и нога – единое целое, жать нечему, это она у людей набралась. И захохотала уже в голос.

Тут завизжала какая-то женщина – Мару угораздило опуститься как раз напротив ночного бара. Поспешно отступив, она прислонилась к стенке, притворившись рисунком.

– Ты что? – рванул к женщине (это оказалась совсем молодая девушка) спутник. Он посветил в сторону Мары телефоном и заржал.

– Кажется, – сказал он девушке, – тебе больше не наливать…

Девушка уже и сама смеялась.

– Когда нарисовать-то успели? – спросила она, – вроде не было, когда сюда шли.

– Было! – твердо сказал молодой человек.

– Не было, – заспорила девушка, – я б заметила!

– Точно было! – стоял парень на своем, – на этом самом месте и было. Я еще сказал – оба на… ну и рожа.

– Нет! Рядом с таким я бы селфи сделала.

– Да ну его… весь город черт-те чем изрисовали.

– Сейчас не выйдет, – с досадой сказала девушка, – темно… Эх.

– Щелкнешься дня через два, – пожал парень плечами, – никуда эта страхолюдина не денется.

Ему удалось ее все-таки утащить, Мара слышала, как он вызывает такси. Было и смешно и досадно – слышать про рожу доводилось не впервые, но именно сейчас она вдруг обиделась. В конце концов, и хуже рисуют. А у нее улыбка на сорок три зуба… Разве это плохо?

Летать больше не хотелось, Мара просто шла по ночным улицам. Раза два она чуть не испугала прохожих, но вовремя прислонялась к стене. Потом сообразила, что если поворачиваться к людям боком, они ничего не увидят: боков-то у нее нет.

Утро застало ее возле подходящего дома, с закрытым двором и глухими стенами. Наверное, можно было притвориться рисунком, но Маре стало боязно: вдруг опять на стене застрянет. Хотела было растянуться на асфальте, но впечататься в него было еще страшнее, чем в стену. Мара представила у себя на лице, или платье, лужу, в которой будут купаться голуби, или то, как по ней пройдутся люди, провезут помойный бак… тут она заметила дверь в подвал – запертую, разумеется, но с хорошей щелью у порога.

Труднее всего было протиснуть голову – хотя и плоская, она оказалась слишком широкой. Мара вспомнила, как люди в саду ели блины, складывая их вчетверо. Немного попыхтев, ей удалось сложить голову, а дальше пошло легче. Вскоре она уже оказалась во влажной и душной тьме подвала, где ее отдыху ничто не угрожало. На всякий случай она забилась в самый дальний – и сухой! – угол. Вдруг да подвал все же отопрут.

Гулять и летать удавалось только по ночам, но если хотелось все же полюбоваться голубым небом и солнцем, Мара устраивалась где-нибудь повыше, там, где кусок стены служил ей фоном. Иногда люди успевали ее разглядеть, фотографировались, смеялись. Она покорно изображала рисунок.

Встретила она как-то и ту девушку из бара. Девушка была опять не одна и, завидев Мару, громко завопила:

– И здесь ее нарисовали.

– Я ж тебе говорил! – авторитетно заявил парень, – мы ее видели здесь!

– А я тебе говорю, – вскипела девушка, – не здесь… Помнишь, мы допоздна засиделись… где ж мы были-то?

– Сама не помнишь! – хохотнул ее спутник.

– Во всяком случае, – огрызнулась она, – тут нет ни одной пивной. А мы тогда нагрузились знатно.

– Потому и путаешь, – стоял парень на своем, – нет там ничего! Здесь мы ее видели, по дороге!

– Мы ж из центра тогда ехали. Римас подвозил… Ничего по дороге не было.

Мара с ужасом поняла, что чуть не состроила гримасу. Парочка ей не нравилась. Спорили они долго, ни на чем не сошлись, но девушка все же сделала селфи с Марой.

– Теперь уже не спутаю, – сказала она, – и ты, надеюсь, тоже.

– Рожа у нее… – вздохнул парень.

Должно быть, какие-то слухи по городу пошли. Мара теперь старалась вообще не попадаться людям. Получалось не всегда. Похоже, на нее шла охота.

– Вот! Точно она! – кричал кто-нибудь, застав ее врасплох, – рожа рыжая, руки серые, пальцы с грибами… зубищи эти. Точно.

Приятели и приятельницы окружали крикуна, доставали телефоны, сравнивали Мару с фотографиями и спорили, спорили.

– У вокзала она была! Вот, видишь – это точно там.

– И что, замазали, что ли, уже?

– Там ремонт – могли и замазать.

– А в центре? Там двор уже отремонтирован…

– Ага, а на свежей стенке – такая красота… Замазали, конечно.

На одних фотографиях Мара сидела, на других – стояла или висела в воздухе, болтая ногами. Менялось и ее лицо. Закрывать глаза она так и не научилась, веки не отросли, но зато оказалось, что глаза могут путешествовать по лицу, съезжать на самый край, скашиваться, меняя этим настроение рисунка, делая его то смешным, то зловещим.

Вспоминали и родную стенку Мары – «ой, там вообще редкое угребище было… снесли – и хорошо». После этого Мара вдруг поняла, что ее рот выворачивается углами вниз, а не вверх, как обычно, а глаза предательски чешутся. Назло людям, в эту ночь она попалась нарочно раз десять на глаза подвыпившим студентам, корча при этом рожи погнуснее.

В некоторых местах Мара появлялась по несколько раз. Ее фотографировали, а через день приводили приятелей и недоуменно таращились на пустую – или изрисованную, но без всякой Мары, – стенку. И добро б она была чистая, но ведь лет двадцать уже не красили. Вчера было – сегодня нет.

Мара обычно стояла рядом, держась к людям боком. Ей было смешно – а все равно немного противно.

Охотились молодые. Как они о ней узнают, Мара так и не поняла, но как-то они умели показывать друг другу фотографии. Те, кто постарше, либо ругались – запакостили город! – либо просто внимания не обращали.

День пролетал за днем, близилась осень, молодых людей в городе становилось все больше, а Мару эта забава почти перестала развлекать. Но держаться одной тоже было тоскливо. Она соскучилась по прежней, рисуночной, жизни, когда внимания на нее обращали мало и можно было парить себе в нарисованных облаках и разглядывать жизнь внизу.

Еще лучше было в первый год, когда ее краски еще не поблекли, а художник с художницей – Мара знала, что люди называют нечто похожее «родителями», – приходили на крышу, ели бутерброды и мечтали устроить в ее доме что-нибудь интересное.

Однажды они встретились.

Если б у нее было сердце, оно бы заколотилось. Если б у нее была кровь, она прилила бы к щекам. Если б у нее были уши, они бы предательски запылали.

Ничего этого у Мары не было, поэтому она просто попыталась придать лицу то почти забытое выражение – радостная улыбка, счастье от полета. Она даже полетела – приняла ту самую позу, которую нарисовали ей когда-то родители. И раскрытые миру объятья.

По переулку шли художник с художницей – совсем не изменившиеся, юные, красивые. Рядом шагал тот самый критик, смеявшийся над ней еще в день появления на свет.

– Ну что, – спросил он, – скажете, – не ваши фокусы?

– Что?

Первой к Маре подошла художница. Внимательно осмотрела, покачала головой.

– Ни фига себе…

– Ваша ведь работа. Я эту ухмылочку никогда не забуду.

– Конечно, наша, – покладисто согласился художник, – чья ж еще! Вот прямо из Италии и рисовали!

– Скажешь, срисовал кто? – усомнился приятель.

– Мы вернулись позавчера, – пожала плечами художница, – город из-за этой страхолюды уже почти месяц на ушах. Конечно, это мы.

– Вы не говорили, что уезжали… – смешался критик.

– Мы нарочно. Договорились – никакого фейсбука, ничего такого.

«Страхолюды?»

Мара не поверила. Наверное, это не художница сказала.

А художник внимательно ее осматривал. Даже зубы пересчитал.

– Сорок три! – победно провозгласил он, – Инга, ты сколько рисовала?

– Сорок четыре.

– Ну что… срисовали хорошо, но с зубами просчитались.

«Сорок три! Их у меня сорок три!»

– Ну вот… Ее там ленивый не фотографировал… Скопировали. Не мы это.

– Тут одного деятеля посадили недавно, – предупредил критик, – тысяч на сто попал, не меньше. Ущерб городу насчитали.

– Это не мы! – раздраженно повторила Инга, – сколько можно то… идем отсюда. Даже стены изрисовать без плагиата не могут, креативщики…

– Ты первая начала.

– Я на помойке ее, считай, рисовала. Дом под снос. Идем скорее, – взмолилась Инга, – черт дернул нас тогда…

– А я предупреждал!.. Ой, у нее что, грибы вместо пальцев?

– Конечно, грибы, – устало ответила Инга, – она ж упоротая. Идемте! Мне эта рожа сниться будет.

Художники ушли, а она все еще стояла у стены.

«Рожа будет сниться…» – повторил в голове гадкий голосок. Кажется, вновь заговорила трещина. Другая, конечно, их тут хватало. Мелкие и недлинные, они стремились друг к другу, сплетались в сетку и медленно окружали Мару, чтоб схватить ее, затянуть в ловушку, притянуть к стене и оставить здесь до поры, пока краска не осыплется, или не придут маляры.

От нагретого асфальта тянуло теплом, стена тоже сегодня была обласкана солнцем. Совсем как в прошлом году, когда художница провела последнюю черту, отошла на шаг и довольно сказала:

– Красавица она у нас!

Художник лежал на крыше, разглядывая облака. Приятель крутил у виска пальцем.

– Побьют вас местные, ох побьют! – пророчил он.

– Руки коротки, – фыркнула Инга. Она разложила на полотняной салфетке еду, налила из термоса кофе в пластиковый стаканчик и с явным удовольствием созерцала творение своих рук.

А Мара летела и радовалась. Фиолетовые краски мира понемногу сменялись разноцветьем.

…Уже смеркалось, мимо проходили веселые компании, кто-то наводил на нее телефон, а Мара все вжималась в стену, рискуя вновь въесться в краску, превратиться в рисунок и больше уже никогда не оторваться.

Может, лучше так и сделать?

В конце концов, есть ведь в городе граффити. Людям нравится.

«Я – страхолюдина», – напомнила себе Мара.

Пусть закрашивают. Все равно.

Только не здесь. Не в этом переулке.

Ей захотелось домой.

Дома не было.

Мара, конечно, знала, что сбежала в последний день перед тем, как снесли последний кусок стены, но все равно растерялась.

Забор не убрали. Расчистили место и копали котлован. Возле стройки уже красовалась картинка будущего дома – такого, как те, что выросли на бывшем пустыре. Даже красивее.

Страхолюдине на стене такого дома места не было.

«Надо было остаться», – подумала Мара, – пусть бы…

Вспомнилось змеиное шипение трещины: «Это ненадолго». И ведь права оказалась.

Можно было впечататься в забор. Может, и не закрасят – скорей всего, не закрасят. Но ведь уберут его когда-нибудь, вот и конец придет.

Или дождаться, пока стены построят? Тогда точно постараются избавиться от этого свинства.

Еще можно прислониться к стене запертого дома… Мара покосилась в его сторону и заметила, что рамы выломаны. Похоже, тот дом все же снесут.

Ну да, той хозяйке он был не нужен. Это пивной дед сказал, что раньше его вынесут…

Мара вздрогнула. Дед стоял прямо напротив нее и внимательно разглядывал. Он был трезв. Да и выпил бы – рядом с ним была собака, которая тоже смотрела на Мару, принюхивалась и явно не знала, что делать: то ли облаять, то ли хвостом замахать.

«Боком! Надо повернуться боком!» – напомнила себе Мара, но так и продолжала стоять перед дедом, глупо – сейчас это и правда было глупо! – улыбаясь на все сорок три зуба.

– Проходи в дом, – предложил дед, – сейчас чаю попьем.

Внутри дом был куда чище и аккуратнее, чем снаружи. Крохотный – одна из комнат совмещена с кухней, во второй через приоткрытую дверь была видна кровать. На столике в уголке Мара увидела фотографию женщины, в которой с трудом узнала пропавшую еще зимой хозяйку. На фото женщина была куда моложе. Она же смотрела с другой фотографии, на стене – там хозяйка была снята вместе с молодым пивным дедом.

– Вот так, – тихо сказал дед… больше полугода уже. Ты как ушла-то?

Мара хотела рассказать, но рот ей не повиновался.

– Жена сразу догадалась, что с тобой непросто, – усмехнулся дед. Говорить умеешь?

– Уме-е-ею… – с трудом выдала Мара и обрадовалась: правда умеет!

– Это хорошо… А чай пьешь? Или супчику, может?

Есть Маре еще не доводилось. Однажды она хотела попробовать, когда ночевала в запертом магазине, но постеснялась. Что воровать нехорошо, она еще на стенке узнала – люди ругались на тех, кто ворует.

– Ну что, – спросил дед, – попробуешь чаю? С сахаром?

– Пи-иво… – вспомнила Мара слово. Дед покачал головой.

– Не надо тебе. Да и мне не стоит.

– Гав!

– Тебе тоже! – бросил он собаке, – ты, красавица, как? Решила? Ой… ну и руки у тебя!

«Я – упоротая», – хотела объяснить Мара, но вместо этого только кивнула.

– Чашку-то сможешь взять?

– Да-а…

– Ну вот и хорошо, – обрадовался дед, – давай, налью тебе.

Он налил коричневую, до черноты, жидкость в желтую чашку со слоником, разбавил кипятком и щедро бухнул сахара.

– Три ложки, – сосчитал дед, – меньше положить – и пить не стоит.

Мара осторожно взяла чашку грибами-пальцами и поднесла к лицу. Запахло прелыми травами.

– Давай, пей… а вот, конфеты еще есть. Любишь конфеты?

Подражая деду, Мара развернула конфету и, помедлив, открыла рот.

«Куда она попадет? Через затылок вывалится?»

Она почувствовала во рту вкус… Сладкое. Это называется сладкое, – поняла Мара. То, что любят люди.

Конфета таяла на языке… но у Мары не было языка!

В желудке заурчало… в каком желудке?

– Понравилось? – расплылся в улыбке дед, – вот и хорошо. И чайку глотни, глотни…

От чая стало тепло… внутри? Мара с удивлением поняла, что по телу – оно теперь у нее было! – разливается на удивление приятное чувство. Она посмотрела на ноги – они, похоже, выросли. Она покачала головой – кажется, та была не так велика. Пальцы все еще походили на грибы, но теперь это явно были пальцы – сами тонкие, а кончики расширены, словно шляпки.

Мара вздохнула и вдруг зажмурилась – веки у нее теперь тоже были, – пытаясь прогнать слезу, уже катившуюся по щеке. Она всхлипнула, а затем расхохоталась, поняв внезапно, что ее рот не опускается уголками вниз, а просто кривится в плаче, как и у всех на свете.

Юлия Сиромолот

За пределами полей

– В пути я! Занемог! И все бежит, кружит мой сон! По выжженным полям!!!!

Это точно Сато. Он у нас любитель старинной поэзии. Прекрати орать, ну прекрати же. Но Сато не остановить. А поля вокруг действительно выжженные, и жарко невыносимо, и дышать тяжело.

И еще грохот этот. Мы вообще где? Бух-бух-бух-бух! Бух-бух-бух! И пахнет гарью, дымом, горячим железом. Завод какой-то, что ли?

«Полям! По-лям! По-лям!» – кричит Сато, или это голос его отдается в каком-то гулком помещении.

А сверху, гудя, жужжа и клацая, надвигается что-то, и я слышу, что клацанье и жужжание – это, черт бы его разобрал, «Болеро», я его ненавижу, его адски тяжело делать, какая же это дурь Сато в голову пришла, я знаю, что это про завод, но чтобы прямо на завод нас притащить…

Потому что сверху – это металлургический ковш. Над ним зарево, пар, а я стою и не могу двинуться с места.

Ковш поворачивается, и розовая слепящая пена… прямо ко мне… на меня…

(кричит, просыпается)

– Ты кричишь…

– Кошмар снился…

– Вставай. Пойдем. Лучший способ избавиться от кошмаров – это работать.

А, ну да. Я же на сборах. А этот чувак – это… черт, имени не помню… Эрл? Айк? Короткое имя какое-то, очень смешное – не выговорить, как будто подавился. Кэп. В общем, это кэп, старший. И тут же я начинаю понимать, до чего у меня все болит. Болит левое колено. Ноет стопа, тоже левая – там трещина в плюсне, которая никак не заживает толком. Заживет она при таком режиме, конечно. Справа дает себя знать ахилл. Как я тогда испугался… как…

– Ты что? Ну, пойдем.

С кэпом не спорят. Я сажусь, тру глаза, зеваю и дрожу спросонок. Ночь на дворе… наверное – потому что темно и потому что я же спал… Спал и мне снилось…

Нет. Не хочу.

– Сразу жесткие надевай, – Айк подсовывает ногой мои туфли.

Обуваюсь, встаю, охаю.

– Да ну, ругайся, – говорит Айк. – У нас можно.

Я ругаюсь. Я матерюсь, как сапожник, пока мы пробираемся с ним в потемках – почему тут так темно? Мы вообще куда с ребятами собирались ехать? Сюда, что ли?

– Стой, – говорит Айк. – Тут замок. У тебя должна быть карточка.

Я сую руку в карман куртки. Там нет карточки. Разве что картонка. Квадратная картонка – бирдекель, под пиво. Из «Стоптанного каблука», с двумя танцорами на обороте. Ну да. В «Каблуке» мы все и сидели, потому что новости были хорошие, и мы все туда пошли… Что же за новости? Про эти вот сборы, что ли? Да нет, вроде же про «Непростые танцы» – что нас туда берут, а сборы… Что же мы там пили такое, что у меня в голове такой кавардак? Свет вроде бы разгорается, и я вижу Айков профиль – острый нос, подбородок, красноватый огонек в глазах. У него в кулаке зажигалка. Скорее всего. У людей огонь ведь прямо из пальца не бывает…

– Извини. Хозяйство то еще. Ничего лишнего.

Он берет декель и сует его, словно электронную карточку, куда-то в сплошную темноту. Наверное, в замок. Проводит, как пропуском, и что-то открывается. У меня от холода зуб на зуб не попадает, и как я буду работать сейчас, у меня же мышцы просто каменные.

А из двери и вовсе тянет Арктикой.

Как из холодильника.

– Иди, – говорит Айк. – Ну, чего стоишь столбом?

Я на сцене с шести лет. Я видел всякие. Но такой – ни разу. То есть, собственно, я вообще ничего не вижу. Полы черные. Стены черные. Наверное. Потому что их не видно. Вижу только яркое красное пятно света – луч сверху, но прожектора тоже не видать. Только красное пятно на черном.

Айк выходит откуда-то сбоку – клац-клац-клац, на нем тоже жесткие туфли, и мне кажется, что подковки выбивают мелкие голубые искры, и за ним через черное к красному тянется дорожка – бело-голубая, серебряная.

А у меня ужасно кружится голова. Очень сильно. Никогда больше не буду пить ничего, кроме воды. Я боюсь высоты, а тут почему-то кажется, что под ногами пустота.

– Воды тоже не будешь, – отзывается Айк (я что, вслух думаю???). – Вот народ пошел, ну, мы работаем или нет?

– А… а разминка же? А остальные где?

– Остальные будут. Разминка… ну, вот тебе разминка. Сделаешь так, как я?

И достает откуда-то шарик. Ну, шарик такой, как для пинг-понга. На веревочке. И начинает понемногу раскачивать его. Как маятник.

Я все еще стою там, где он меня оставил – у двери, что ли? Там нет никакой двери, потому что ее нет. Я стою на пустоте и меня знобит. А там, впереди, невысокий парень в черном раскачивает шарик на веревочке. Сильнее, сильнее. И вдруг слегка отпускает его, и шарик цокает.

И он ударяет носком в пол, которого я не вижу. И переступает с носка на каблук.

Шарик цок.

Каблук, носок.

Цок-цок.

Каблук-носок.

И тут я понимаю, что музыки нет и не будет, а будет вот это. Айк разговаривает сам с собой – сам себе задает ритм этим шариком, и сам же отвечает.

Шарик цокает быстрее, подковки тоже. Та-та-там, та-та-там, та-та-там, там-там. Айк почти не двигается, только шариков теперь два, и они летают еще быстрее – шарики и ноги, шарики и ноги, и я вдруг понимаю, что у Айка два красных, огненных крыла, а он вдруг делает шаг и, не сбавляя ритма, окруженный этими струнами, крыльями, красным светом и огнем – идет прямо на меня.

А я не могу уйти.

Он идет, соблюдая ритм: два шага – пауза (цок-цок-цок-цок) – два шага – пауза… он идет, а из-под ног его тянется серебряный след и не гаснет, и шарик тоже оставляет следы, и весь узор я вижу – он как кружево. И шарики все ближе и ближе, и я уже в их орбите, и меня больше не трясет, и мышцы не тянет, и вокруг меня больше нет пустоты – все заполнено шариками и струнами, жужжанием и щелканьем. Айк встряхивает головой, и капельки пота разлетаются вокруг – там где-то они замерзают, там, снаружи, а здесь это просто жидкий огонь… жидкий. Огонь.

– Ну? – он переводит дыхание. И протягивает мне шарик на веревочке. – Ну? Ты тоже так можешь.

Я знаю, что он прав. Что я могу так. Но только…

– Погоди, Айк. Если я… соглашусь – это что, договор?

Он улыбается. Или скалится – как посмотреть.

– Можно и так сказать.

– Айк, – говорю я, и сам охреневаю от того, что я это в здравом уме и трезвой памяти сейчас скажу, – Айк, ты что же, дьявол?

Он смеется. Он смеется, и сгибается пополам, и выпускает из ладоней шарики – бола, бола, я вспомнил, вот как они называются, и – бац-бац! Шелк-щелк-щелк – опахивается ими, как летучая мышь крыльями.

– Нет, – говорит он. – Не то, чтобы… не в том смысле. Не как там у вас говорят: «часть силы той…» Я сила и есть. И ты тоже будешь силой.

– Силой? Какой еще силой?

– Да той же, какой ты уже есть. Танцующей. Это наше дело, твое дело – видишь – я прошел вот здесь, и тут уже нет пустоты. Видишь след? Ты пройдешь – и за тобой такой потянется.

– Если… если это пустота, то я не буду. Я не смогу. Как можно танцевать на пустоте?

Айк смотрит на меня, как на дурачка.

– В школе-то тебя учили хоть чему-нибудь? Ну? Шарики, веревочки, атомы, молекулы, ну? Весь мир состоит из пустоты. Весь! Так что особого ума не надо. Главное – ритм держать. Ты понял? Ты понял? Все пустота, а чтобы что-то появилось, ее надо сбить. Сбить, уплотнить и держать. Ритмом. Это и будет твоя работа.

И он снова роняет шарик – как точку в разговоре. Точка. Точка.

– Айк, – говорю я, – но это что же – без вариантов?

– Да как сказать, – у него в руке вместо шарика снова оказывается пивная картонка, он подбрасывает и ловит ее, как монету. – Варианты, конечно, есть, но их не так, чтобы много…

На его ладони – на обычной человеческой ладони, с обычной кожей, с линиями (судьбы и жизни, да!) без когтей – декель лежит красным крестом вверх. Щелчок пальцами – и крест теперь черный, но немного другой формы.

– А зато ты сможешь танцевать, – говорит он. – По-настоящему. Как всегда хотел, – и добавляет, ухмыляясь:

– И ноги болеть не будут. Это я тебе обещаю.

Я чувствую, что голова начинает кружиться – вот же говорят, что крыша едет. И точно едет. Я стараюсь справиться с этой разъезжающей меня на части тошнотой, и оглядываюсь – а сзади нет тьмы, а есть только страшный розовый свет, и адская гарь, и жар, и грохот.

Аааааа…ряем.

Иииии…рряд! Рряд! Рряд!

Ооооуууу…ремя…ремя…мерти…

А шарик на веревочке, бола – вот он.

И я его беру.

И делаю шаг: цок. Каблук. Носок.

– Привет, Шедьян, – говорит Айк.

Привет, ветер, – говорит мне огонь.

Сап Са Дэ

04/02/46

06/06/46

Драгоценная, ну вот мы хотя и далеко, но с каждым днем становимся ближе, очень надеюсь, что наше путешествие не затянется более запланированного, потому как я по тебе уже скучаю неимоверно.

У нас в команде только необычные и интересные люди. Есть Эрке, он – сын вице-консула Пананари, провел там все детство, они жили в Алитта, где мост соединяет два берега священной реки Архан, один берег которой – равнина, а другой – уходящие высоко за облака горы.

Еще Пааки, его родители – странствующие идеалы служения, его детство прошло в постоянных путешествиях по разным экзотическим уголкам Страны. Он жил больше года на острове летающих собак, потом в горах сиреневых туманов, еще и в селеньях мертвых пророков пожить успел.

06/11/46

Драгоценная, сегодня мы прибыли в Порт-те-Тамп. Размеренная жизнь экспедиции, конечно, расслабляет, забываешь, что город живет совсем иначе. Мне повезло, я вышел рано утром, когда на улицах было сравнительно безлюдно. Посидел в кафе, где кормили самым обычным а-Гунским завтраком, прогулялся по просыпающимся бульварам и набережным. Под конец на меня наехал холодильный шкаф работника рыбного рынка, но я уже был недалеко, поэтому дохромал с горем пополам.

А вот Аушлитти не повезло. Он попал под автомобиль в центре города. Пришлось немного задержаться, дожидаясь его возвращения из больницы.

08/11/46

Драгоценная, мы прибыли в горный Почап, это довольно большой город, но высокогорье сказывается, так что темп жизни здесь относительно размеренный. А еще отсюда, как обнаружил Вэррна, ходят горные трамваи. Далее мы проследуем на одном из них.

11/11/46

Горный трамвай – это великолепно, драгоценная, он отправляется прямо из центра Почапа, пересекает глубочайшее ущелье, потом долго поднимается вверх, к вершине священной горы Раакка.

Не доезжая границы ледника, горный трамвай сворачивает и еще долго движется вдоль хребта. Долго – это действительно долго. Солнце зашло, наступила ночь, а потом пришло и утро, а мы все двигались и двигались.

Только к вечеру следующего дня мы наконец вышли у ворот Высокого Консульства.

11/12/46

Драгоценная, далее наш путь лежит какое-то время вниз. Здесь горы смыкаются таким образом, что между ними образуется высокогорная сухая и холодная Долина Внешних Сил. Говорят, что где-то на этой долине затерялась страна железных пауков.

Но прежде, чем спускаться в Долину, мы должны были посетить Высокое Консульство.

К сожалению, рассказывать о том, что происходит в Высоком Консульстве, не велят могущественные духи. Намекну только что скорее потому, что они не хотят рисковать репутацией непогрешимых мастеров и больших художников.

Из неприятностей: мы оставили там Аушлитти.

12/12/46

Страна железных пауков существует, драгоценная. К сожалению, существует. Пааки много рассказывал нам о разных экзотических странах, населенных экзотическими существам, но мы все равно оказались не готовы к тому, с чем столкнулись.

Железные пауки полностью подменяют реальность жертвы, населяя ее по большей части забавными галлюцинациями. Что-либо осмысленное делать, находясь во власти железных пауков, совершенно нереально.

С пауками от нас ушли Пааки и Вэррни.

Оставшиеся сильно дезориентированы, не понимают, что с ними происходит.

12/16/46

Драгоценная, нас осталось только двое: я и Эрке.

Но по порядку. Мы наконец пересекли Долину Внешних Сил. Дорога снова пошла в гору. На сей раз это сравнительно невысокий Пембарт.

Где-то на середине пути Аале обнаружил, что умеет летать.

Он воспарил и почти моментально исчез из виду. Его примеру последовали многие. Не поддались искушению только мы с Эрке.

12/24/46

Странно, мы поднимаемся, драгоценная, но становится все жарче. Эрке уже почти совсем разделся. Я еще держусь, не хочу превращаться в дикаря.

Леса сохраняют правильность и, как это в горах и бывает, все больше стелятся, чем тянутся к светилу. Все больше появляется лугов, усеянных высокогорным цветам. Это скорее плохо, чем хорошо. В лесах хоть немного прохладнее, а жара на открытых пространствах буквально невыносима.

16/24/26

Драгоценная, сегодня ночью ушел Эрке, не оставил ни письма ни намека. Может, не выдержал и соблазнился приобретенным умением летать. Может, просто ушел.

На самом деле это не так уж и плохо. Я иду к тебе. И я иду к тебе один.

28/28/26

Драгоценная, горы становятся круче, иногда приходится карабкаться по отвесной стене. Сегодня сам ставил палатку и задумался: а что, если все не так. А вдруг я так и остался в стране железных пауков? И мой поход – это только иллюзия. А все остальные так и идут по заранее намеченному плану.

Нет, даже если и есть шанс, что все так, все равно надо идти.

32/30/28

Драгоценная, начало проясняться. По всей видимости, я был прав. Оказывается, дорога ведет вниз, а не вверх. Не понимаю, как такое может быть. Откуда берутся отвесные участки, тоже пока не понимаю. Но, если я иду вниз, то все отлично и уже скоро мы с тобой воссоединимся.

46/40/46

Драгоценная, я пришел, открой дверь.

Сап Са Дэ

Удача

В Николае Павловиче расплавился ледяной солдатик. Странно. Он так долго держался. А вот, например, титановый солдатик в Николае Павловиче расплавился уже очень давно, не говоря уже о латунном, алюминиевом, рубидиевом, стальном, железном и медном. Сказать по правде, их у него и осталось-то совсем мало: оловянный и чугунный. Ну и ледяной. Оставался. До сегодняшнего утра.

Раньше в подобных ситуациях Николай Павлович обычно ходил к Варваре Петровне с Олимпийской деревни.

В Варваре Петровне еще много птичек: синичка, перепелка, поползень и даже ласточка и горихвостка. Варвара Петровна говорит, что когда-то были и журавль, и цапля, и страус, и павлин, и кого только не было, но все они давно покинули ее. Что осталось – то осталось. Да вот только сегодня Варвара Петровна как раз умоляет не уходить горихвостку. Общаться с Николаем Павловичем ей в такой ситуации ну совершенно нельзя.

Есть еще в Филях Никита Степанович, в котором пока сохранились бумажный и деревянный самолетики и даже картонный дракон, но он редко бывает рад Николаю Павловичу, завидует, что у того солдатики, а у самого Никиты Степановича какие-то беспонтовые самолетики.

Похожая, хотя и совершенно другая, история и с Аглаей Семеновной с Живописной улицы. В ней еще есть цитриновая, малахитовая, аметистовая и родохрозитовая лошадиные головы. Но с тех пор, как на глазах у Николая Павловича ее покинула турмалиновая лошадиная голова, Аглая Семеновна не может его видеть ни при каких обстоятельствах. Слишком свежи воспоминания.

Поэтому Николай Павлович просто зашел в кафе на Рабочем поселке, заказал себе водки и капусты. Люди сюда ходят хорошие, просто так не подсаживаются, ни с кем дружить без особой надобности не пробуют, в душу не лезут, можно сколько угодно сидеть и ждать в свое удовольствие.

А ждать сейчас как раз и надо.

Не уподобляться Аглае Семеновне и не впадать в бесполезное и слезливое отчаяние, а просто ждать, когда кто-то объяснит и расскажет ему, Николаю Павловичу, что это было, что произошло, поможет разобраться, объяснит, что теперь ему, Николаю Павловичу, следует делать.

Только вот ждать пришлось долго.

Капуста давно уже кончилась, а сколько раз кончалась водка – и сказать трудно, когда к Николаю Павловичу наконец подсел ангел.

Ангел смотрел на Николая Павловича взволнованно и трудно.

Николай Павлович плеснул ему из графина. Ангел поблагодарил почему-то на французском, «мерси», заметно было, что ангел нервничает.

– Ты меня, Николай Павлович, ждешь? Поговорить со мной хочешь?

– Да я и сам не знаю, но поговорить с кем-то мне надо.

– Со мной можно, но стоить тебе это будет дорого или дешево, толк от этого разговора будет или не будет – ты согласен на такие условия?

– Так а разве есть другие?

– Других нет, но ты можешь просто не согласиться.

Не прошло и пятнадцати минут, как ангел уже объяснял Николаю Павловичу:

– Вот ты зря все-таки удачу недооцениваешь, чем, вот скажи, удача тебе не угодила?

– Да что та удача? Сам попал в передрягу, сам и вылезай, а если вдруг повезло, то это уже как бы и не ты, как бы за тебя все сделали.

– Так что же не ты? – нервничал ангел. – Рядом-то не было никого, ты же сам и сделал.

– Да ну, сам. Сам бы уже давно в канаве сидел, траву придорожную ел.

– Так а кто тогда?

– Проще чего спроси, не знаю, но не я.

– Вот твой, Николай Павлович подход, он простой слишком. Он, знаешь, такого ленивого туриста с рюкзаком с разной жратвой, внезапно нашедшего ягодное поле. Ну, то есть, здорово, что нашел, но так, особенно ничего не изменится.

– Не очень понимаю, о чем ты.

– Сейчас поймешь. Вот представь, ты идешь, и идешь, и идешь и ищешь что-то, не знаю, Эльдорадо там, Землю Санникова. Нет уже у тебя рюкзака с едой. Нет, ты не дурак, когда выходил, то брал с собой на все путешествие и даже с запасом, но недооценил, так обычно и бывает.

Тут нет твоей вины.

Неведомое – оно всегда в десять раз дальше, чем когда закончатся все запасы и возможности, сколько бы ты их ни взял с собой и ни накопил.

Так мир устроен.

Идешь и, действительно, траву придорожную ешь, корешки какие-то.

И вдруг перед тобой ягодное поле.

Это еще не твоя цель, но это вдруг и оказывается твоя цель, по крайней мере прямо на сейчас.

Николай Павлович молчал, с ужасом ощущая, как плавится в нем чугунный солдатик.

– Был бы ты как тот ленивый турист с рюкзаком, глянул бы снисходительно на это ягодное поле, а там уж, может, и попробовал бы ягодку-другую, но так. Даже и не очень понятно зачем.

Но ты – не он, это поле – это твое спасение, твой шанс, твоя возможность.

Если бы не оно, может, и не дошел бы до своего Эльдорадо.

Люди так устроены, что на пути к самому главному они всегда должны перейти бесплодную пустыню. И одна надежда – на удачу.

Так что не бойся, иди, она не подведет

Что с тобой? Ты чего на меня так смотришь?

– В туалет хочу, прости.

– Так я и говорю, иди, не бойся, конечно, разумеется.

Николай Павлович помнил: встать, направо, направо, а потом налево. Но почему-то встал и пошел направо, направо и направо.

А ангел плеснул уже сам себе и задумался о том, как глупо это все, что на самом-то деле удача – это решить идти искать Эльдорадо или там Землю Санникова или что еще. А ягодное поле – ну да, круто, ягодное поле.

А Николай Павлович окончательно заблудился в трех соснах.

И совершенно случайно вышел на улицу через черную дверь и оказался на старой почти заброшенной детской площадке.

Сел у песочницы под грибком и задумался. И внезапно вспомнил, как в такой же песочнице и получил своих солдатиков.

А все было так.

Николай Павлович был еще не Николаем Павловичем, а совсем маленьким мальчиком. Ему давно уже снился оловянный солдатик. В ту ночь он ему приснился, как сам Николая Павлович думал, в последний раз. А потом что-то произошло. Вот здесь, нет, конечно, не здесь, очень далеко отсюда, в одном из уютных старых дворов старого Замоскворечья, но суть не в этом. Почти как здесь. Просто он вдруг встал, сам, без чьего либо напоминания, собрал свои игрушки, попрощался со своим солдатиком и ушел домой. Рано лег спать, а наутро встал и внезапно почувствовал их. Всех вместе и каждого по отдельности. Латунного, алюминиевого, рубидиевого, стального, ледяного, железного, медного, чугунного, титанового и оловянного.

Вспомнил и внезапно увидел мальчика в песочнице. Мальчик вылепил из песка и теперь прощался с прелестной маленькой танцовщицей, им обоим было очень одиноко и скверно.

И Николай Павлович отпустил своего оловянного солдатика. Почувствовал, как тот плавится и остается только комочек, похожий на маленькое оловянное сердечко.

А мальчик внезапно встал, сам, без чьего либо напоминания, собрал свои игрушки, попрощался с прелестной маленькой танцовщицей, вздохнул и пошел.

Николай Павлович тоже встал, нетвердой походкой протиснулся через черную дверь обратно в кафе и со второй попытки нашел-таки туалет.

Когда он вернулся, ангела за столом уже не было.

Ну и хорошо, подумал Николай Павлович, мне нужно немного побыть одному.

Побыть одному, чтобы разобраться и понять, из чего сделана каждая из моих прелестных маленьких танцовщиц.

Сап Са Дэ

Наш трамвай

До Заснеженных Вершин мы до сих пор не добирались, каждый раз нас что-то останавливало, что-то шло слишком так, подозрительно так, настолько так, что приходилось разворачиваться и идти обратно.

В этот раз все будет не так. Наш трамвай довольно долго ехал по небу, внизу белели облака, через некоторые из них протекали небольшие реки, рядом с реками росли деревья, иногда даже целые рощи. То там, то там облачные крестьяне что-то копали или строили. В целом облака не производили впечатление хорошо обжитых.

Но надо отдать должное трудолюбию крестьян, еще недавно эти же облака были пусты и безвидны, подобно снежной пустыне. Ездить на нашем трамвае тогда казалось невероятно скучным занятием, он часто ходил почти пустой, это сейчас в нем редко место найдешь.

В нашем трамвае росли разнообразные цветущие растения, вились лианы, многие пассажиры сидели прямо на них. Было приятно накурено дынным, лимонным и смородиновым дымом. Немного смущала происходящая прямо в центре вагона реклама для домашних животных, но мы старались больше смотреть по сторонам, куда угодно, лишь бы не в центр вагона.

И больше болтать с нашим новым другом Снэйком Труменом, мы с ним только что познакомились, но уже поняли, что это самый лучший человек на свете, самый честный, самый искренний и самый веселый. Он, конечно, к сожалению, вынужден был заниматься своей работой, продавать нам наши будущие мучения и ужасную смерть, но это не делало его ничуть менее милым и приятным. Разумеется, его товар нам был совершенно не нужен, но отказать такому симпатичному человеку было совершенно невозможно.

Трамвай прибыл на нашу станцию, мы с невероятным сожалением попрощались с нашим новым другом. В утешение этот тактичный великолепно воспитанный джентльмен сказал нам очень правильные, берущие за самое сердце слова, сказал о том, что грустить нам долго не придется, мы очень скоро умрем.

Так оно и случилось. Мы вышли из трамвая высоко над горами, долго падали, потом наши тела многие километры катились по почти отвесным скальным склонам, болезненно теряя свои части на острых, едва прикрытых снегом, камнях.

Но это ладно, мороженое из облака оказалось невкусным, вот этого точно никто не ожидал. Видимо, раньше нам попадались облака, более подходящие для изготовления мороженого. Но это облако так напоминало милого нашему сердцу Снэйка Трумена, по которому мы уже начали невыносимо скучать, что мы не могли сделать мороженое ни из какого другого. И оно оказалось невкусным.

Наш трамвай в ответ на это замечание сошел с воздушного пути, сорвался с неба и предсказуемо утонул.

Мы в ужасе смотрели ему вслед, провожая восхитительного Снэйка Трумена в последний путь. Сложно, невозможно поверить, что мы навсегда потеряли Снэйка Трумена, самого дружелюбного и обаятельного человека на свете.

От усталости и отчаяния мы легли на берегу широкой облачной реки и долго смотрели на нее, провожая взглядом ее неспешные воды к краю облака, где они срывались в страшную черную бездну. Думаю, мы могли бы вечно так лежать, жизнь наша только что практически утратила всяческий смысл, но наш берег начал таять и уходить в облачное ничто. Мы поднялись, поправили одежды и пошли к более надежному облаку.

Там нас встречала группа крестьян. Они запекали рыбу, болтая между собой о валидности применения постоянной планка, ограничениях дальней авиации, вычислении замкнутого интеграла на гладком многообразии и особенностях ухода за Tropaeolum brachyceras в условиях крайнего севера. Они угостили нас вином и хлебом, очень подробно расспросив о Снэйке Трумене, как, возможно, последних людей, видевших его.

Крестьяне с благодарностью вспоминали дары Снэйка Трумена: мертвых лошадей, горящие дома, кровавые нападения брутальных разбойников.

Они же показали нам книги и мемуары о нем и его жизни, только изданные, еще полные горячих слез и уже ненужной нежности к самому трогательному человеку. Книги эти, еще не выйдя из типографии, уже получали статус священных, на многих из них появлялись сияющие стигматы его собственноручных автографов.

Попрощавшись с крестьянами, мы отправились в сторону деревни. Деревня произвела на нас приятное впечатление. Здесь не принято ставить заборы между домами. Только невысокие насыпи, размеченные на углах шестами, украшенными обязательной фигуркой глубоко почитаемого Снэйка Трумена.

На краю деревни мы вошли в тихий ухоженный храм Снэйка Трумена. Священник, улыбаясь, смиренно подошел к нам, моля об ужасной и мучительной смерти для всех живых только сегодня со скидкой 50 % и невыносимые страдания в подарок к каждой третьей покупке. В углу храма стояло изваяние знакомого нам нашего трамвая в полный рост.

Мы вошли, двери закрылись, и путешествие продолжилось. Пассажиры, благодаря благополучному падению трамвая в бездну, наконец-то исчезли. За рулем на этот раз сидел не обычный водитель, а наш старый приятель Снэйк Трумен, но это нас совершенно не расстроило, мы даже рады были видеть старого друга и готовы были простить ему возможное неумение управлять транспортным средством.

Трамвай свечой взвился в небо, в другой раз мы, наверно, возмутились бы, но сейчас нас это устраивало.

Снэйк Трумен был привычно любезен, счастлив и искренне доброжелателен. Он предложил нам страдания от контролеров, и мы никак не могли ему отказать. Перед его святостью блекли все возможные контраргументы.

Облачные деревни и окружающие их сады давно уже превратились в едва различимые точки, мы приближались к Заснеженным Вершинам перевернутого неба, когда в трамвае оказались контролеры. Контролеры были в балаклавах и пятнистых меховых одеждах, в руках они держали автоматы калашникова. К нашему счастью, мы уже практически отказались от любых мирских привязанностей, поэтому причинить хоть какое-то зло контролеры нам уже никак не могли. По крайней мере, так нам тогда казалось.

Дальнейшее развитие событий ярко продемонстрировало всю нашу наивность.

Контролеры потребовали наши билеты, обещая нам уничтожать по одной дорогой нашему сердцу вещи за каждую минуту промедления. Мы привыкли считать трамвай своей собственностью, поэтому мысль о билетах до сих пор даже не приходила нам в голову.

Нам нечего было дать контролерам, кроме самих себя. На что они рассмеялись в голос и выхватили из свисающих лиан трогательнейших котика, медвежонка коалу и попугайчика, в течение следующих трех минут расстреляв их на наших глазах.

Зрелище не доставило нам радости, но и боли тоже не было, мы благословили юных животных на более благоприятное перерождение и застыли в торжественной медитации.

Тогда из своей кабины вышел Снэйк Трумен, подошел к контролерам, встал к стене и попросил контролеров поднять свои автоматы на него. Со своей лучезарной улыбкой, явно желая нам только доброго и светлого, он слегка поклонился и рухнул, скошенный автоматными очередями.

И волна глубочайшего отчаяния накрыла нас, вряд ли в мире есть люди, способные вынести эту боль, но мы, неизвестно зачем, вынесли.

Дважды за этот день мы нашли и потеряли величайшего человека, чьи глаза смотрели прямо в глубины человеческой души, чей свет одновременно освещал и согревал, чье слово было надежнее любого маяка и компаса для заблудших наших душ.

И вот мир потерял его, потерял по нашей вине. И только по нашей.

Между тем, лишенный руля, наш трамвай заметался, подобно спущенному шарику, врезался в Заснеженную Вершину, пару раз перевернулся с боку на бок и завис.

Мы вышли, на Заснеженной Вершине было не так уж холодно. Ветер стих. Ярко светило солнце, разбегаясь золотистыми искрами по белоснежному снегу. Спокойствие и умиротворенность пытались проникнуть в наши души, но двери наших душ оказались для них намертво закрыты.

Вдали мы увидели холодную и мрачную пещеру.

Только там мы и могли сейчас быть.

Мы не заслуживали красоты и возвышенности этого чудесного мира, мы – преступники и должны быть наказаны.

Свет, однако, проникал и в пещеру, отражаясь от многочисленных ледяных зеркал и преломляясь в многогранных кристаллах, но мы упорно продвигались вглубь, в пещере становилось все теплее, возможно Заснеженная Вершина представляла из себя вулкан, либо мы проходили мимо русла подземной термальной реки. Откуда-то лился приятный утренний свет, в воздухе поблескивали искры, начала появляться растительность, радуя глаз мелкими цветочками. Постепенно открывалась удивительная перспектива высокогорных лугов, чистейших озер и естественных садов золотых камней. Пещера все меньше и меньше походила на вожделенную тюрьму и все больше и больше на внезапно обретенный рай, и тут путь нам преградила шеренга гладких зеркал, чистейших и прозрачнейших из всех виденных нами.

И в каждом из этих зеркал отражались мы.

Отражался я.

Снэйк Трумен.

Сап Са Дэ

Философский трактат о физических ограничениях, не позволяющих всякому совершить переход через небо

Сны его уже давно не пугали, реальность все равно веселее. Но с 5 до 6 утра как по расписанию приходила тьма.

Как правило, это был всегда разный, но очень одинаковый демон неуверенности в собственном будущем, показывал картинки последствий безответственного поведения на примере почему-то ярко запомнившейся сцены из «Гроздьев гнева», матери, потерявшей ребенка и кормящей грудью умирающих от голода остарбартейров. Иногда картинки были более абстрактными. Чаще демон, не мудрствуя лукаво, сжимал его сердце ровно в тот момент, когда в его снах появлялись картинки, так или иначе относящиеся к будущему. Это было очень тяжело и больно, но настолько «химично», что доверия само по себе не вызывало. Мало ли что приснится. Плохо, но от этого не умирают, по крайней мере не так быстро.

Иногда снился какой-то тяжелый и мутный абсурд, как, например, ни с того ни с сего Modern Talking, воссоединившиеся, чтобы сделать каверы на хиты Radiohead. Потом даже жалел, что так и не услышал нежнейшую и сладчайшую версию Creep. Но тут уж, похоже, демон и сам почувствовал, что дело пахнет непредвиденной самоиронией и неизбежным саморазоблачением и концерт прервал.

Но весело было редко. Чаще просто тяжело и неприятно.

А поначалу это и вовсе казалось настолько мучительным, что он даже начал привыкать вставать в 5 утра. До того, как началось. Тоже не дело, функционировать в таком состоянии было куда как сложно.

Алкоголь не помогал, очевидно. Единственный эксперимент превратил утреннее похмелье в полный аналог сна с 5 до 6, вот только проснуться из похмелья было некуда. Демон властвовал над ним безраздельно. Так что с алкоголем пришлось не то чтобы завязать совсем, но остановиться на совершенно гомеопатических дозах коктейльных вечеринок и официальных приемов.

Постепенно привык к демону, к его дежурным мучениям. Звучит несколько заносчиво, но аналогия понятна: наверно, Прометей с какого-то момента таким же образом воспринимал утренние визиты неугомонного орла. Но в истории Прометея был Геракл, а в его истории никакой Геракл не прослеживался.

Весеннее теплое море принесло облегчение. Демон привычно приходил в 5 утра. Он открывал глаза, видел бирюзовую на восходе воду, алые вершины гор, и сердце пусть и продолжало сжиматься, но уже совсем не так, как предполагал демон, совсем не о том, о чем предполагал демон. Постепенно он научился делать это, не открывая глаза.

И потом, вернувшись домой, он еще долго практиковал эти утренние видения. Пока воспоминания не истончились настолько, что демону уже ничего не стоило развеять иллюзию и вернуться к своим обычным занятиям.

Почему-то помог переезд. На фоне привычного спазма и адаптации к новой среде, а переезжал он часто, ничего особенно нового в этом не было, проделки демона казались не особо выделяющимися. Новая жизнь оказалась гораздо живее, новый город принял его как родного, быстро и всерьез, насколько это вообще возможно для такого огромного и каменного порождения очень древней и самой надежной реальности на свете.

Но новый темп жизни принес новые риски, демону было где разгуляться. Демон, воспользовавшись новизной места и полным отсутствием эмоциональных зацепок, пытался отравить все окружающие его объекты. Великолепный вид из окна, случайно проявляющиеся фрагменты старого города, огромные офисные центры, бессмысленно роскошные рестораны, и даже маленькие кофейни с отличным кофе, что было более всего обидно.

Иногда демон и город действовали заодно. В этом никогда не было сговора или какого-то совместного замысла. Вероятнее всего, город и демон вообще не замечали друг друга и не догадывались о существовании один другого. Демон не очень понимал смысл географии. Город не нуждался в каких-то пространствах, где его не было. Из этих пространств по большей части исходила невнятная угроза, источником опасности могли являться даже очень хорошие парни. А демон был кем угодно, но только не хорошим парнем. Поэтому городу проще было существовать в неведении и на всякие неправильные действия реагировать по ситуации, чем находиться в постоянном напряжении по неясному поводу.

Сны между тем сворачивали что-то важное в нем в узкую трубочку, помещающуяся ровно в пространство с 5 до 6 утра. В какой-то момент стало понятно, что именно в диалоге с демоном находятся наиболее правильные и рациональные шаги по преодолению грядущего «стейнбека». Возможности оказались спрятаны в самом страшном и самом тяжелом закоулке личной вселенной.

Не исключено, что орел, летящий каждое утро к Прометею, – это один из ликов Геракла. И не будь этого орла, вряд ли отношения Прометея и Геракла сложились бы настолько удачно. И это не о коварстве Геракла, он простой парень, выбирающий короткий путь, он лишен всякого коварства.

Можно, конечно, сообразить, что к коварству имеет какое-то отношение короткий путь, подобная экономия – опасная штука, короткий путь редко самый быстрый, почти никогда самый безопасный, почти всегда самый трудный. Но человек часто выбирает самый короткий путь, потому что это единственное качество, которое он может надежно оценить заранее.

Сны с 5 до 6 утра не становились менее болезненными, но для него эти сны уже давно стали основным ресурсом планирования и анализа возможностей. Манипуляции демона с открытым сердцем все еще беспокоили его. Это все еще было невероятно дискомфортно, но все более и более осмысленно.

Внезапно он понял, что помнит что-то предшествующее его рождению. Отчаяние и страх одинокого погружения в насыщенную плотность материального мира. Кружение частиц, начинающих все более и более мешать друг другу, пока еще очень смутно осознаваемую мучительную враждебность всего всему, неосознанную, рефлекторную, потому что внезапно любая сущность в первую очередь начинает причинять ему боль. И он вспомнил эту боль.

– Ну наконец-то, ты как? В порядке?

– Нет, не очень, какую дозу пришлось дать в этот раз?

– Восьмикратную, боюсь, тебя придется теперь надолго отстранить, не понимаю, как твое тело выдержало даже эту…

– Да ладно тебе, с огромным запасом, я же говорю, ты недооцениваешь нашу живучесть.

– Их живучесть.

– Не спеши, я еще не совсем здесь, для меня еще наше.

– Ты уже совсем здесь.

– В ближайшем будущем. Неизбежно. Не торопи. И ты знаешь, да?

– Да?

– То что ты меня в финале лишил всего этого мирского разгуляева – я этого тебе никогда не прощу, я же туда только за этим и хожу.

– И это прекрасно, ты наконец совсем здесь, ладно, пошли тестироваться, уже вижу, что все хорошо.

Кэти Тренд

До края света

Верблюдов было пять, и звали их: Джамаль, Аталла, Нака, Тайлак и Таяра; у каждого было свое выражение морды, на редкость понятное. Люди же своих имен не назвали. Их было трое: два парня и девушка, закутанная в платок. Впрочем, платки были и на парнях, но лоскут, закрывающий лицо, оба спустили, войдя в здание аэропорта.

Первого зеркала на карте не было, но оно бросалось в глаза. Прямо посреди холла, на огромной колонне, диссонансно округлое среди прямоугольной скучной архитектуры, строили аэропорт, видимо, еще в советские времена какие-нибудь советские специалисты. И показывало оно совсем не то: не приличного скучного приезжего горожанина в черной куртке, с черным чемоданом на колесиках, а этакого индиану джонса с объемистым кожаным саквояжем. Сказал себе «Ага» и пошарил глазами по холлу, уставленному автоматами. Были там и привычные кофейные автоматы, и автоматы с водой и орешками, и в том числе модный автомат-принтер, распечатывающий картинки из инстаграма. Карта была у него в телефоне, но что-то подсказывало, что электричеством пустыня не богата, а бумага есть не просит. Загрузил карту в инстаграм, засунул в автомат непривычную местную оранжевую бумажку, распечатал восемь цветных квадратиков, удалил пост. Подошел к зеркалу, трепеща, сделал шаг.

Голова закружилась, но ненадолго. Опустил глаза: кожа куртки словно бы выцвела, груз из руки неуклюже плюхнулся на камни пола. Эх, с колесиками-то удобнее было. Из-под длинных брезентовых штанин выглядывали не привычные серо-белые кроссовки, а крепкие рыжие ботинки. Гады. Берцы. Изучить свое лицо не было возможности: зеркало перед ним показывало то, чем он был минуту назад: худого мужчину с черным чемоданом и без шляпы. Сейчас шляпа на нем несомненно была. Ну, неважно.

Огляделся. Что-то здесь было не так: там, где только что был валютный обменник, теперь красовалась вывеска, обещавшая на не вызывающем сомнений английском «Аренду верблюдов» и дублировавшая, видимо, то же самое на арабском. Присмотрелся к арабской надписи, и она показалась более понятной, чем обычно. Вижу. Это буквы. Я умею читать. Коллекционер предупреждал, что с каждым сдвигом будет все понятнее.

Расплатился, вышел в стеклянную дверь – и познакомился с этими пятью животными. Джамаль, Аталла, Нака, Тайлак и Таяра. Три верблюда, две верблюдицы. Джамаль, огромный, гордый, но, судя по выражению глаз, не слишком умный. Подумал: на этого ни за что не сяду. Аталла пониже, посветлее и какой-то надежный, с мирным и понимающим взглядом. Но он был нагружен вьюками, в один из которых немедленно погрузили и кожаный саквояж, и ручную сумку. Нака – верблюдица, почти белая, величественная, со строгим выражением лица. Похоже, эта бабушка строит все… стадо? Табун? Да как вообще называют группу верблюдов? Тайлак – наоборот – юный, любопытный, с глумливым выражением морды. На всякий случай отошел к пятому верблюду, то есть, верблюдице, чтобы не оказаться на линии огня Тайлака, потому что верблюжонок как раз недвусмысленно пожевал губами. А вот пятая – о, пятая была красотка! Длинные ресницы, темная шерсть, изящная шея, и она, кокетка, еще и наклонила голову игриво, словно стремясь понравиться чужаку. Понравилась, конечно.

Верблюжьи спутники это заметили и тихонько засмеялись. Один из них похлопал Таяру по спине, та послушно подогнула ноги и улеглась на землю. Залезай, показали ему наглядным жестом. Залез. Тут же пришлось вцепиться в седло, потому что Таяра немедленно поднялась, и высота в первый момент показалась головокружительной. Но один из бедуинов сидел еще выше: на величественном Джамале, да и второй, на верблюжьей бабушке, немногим ему уступал. Только девушка сидела ниже, на смешливом Тайлаке, кажется, они неплохо ладили, и, кажется, верблюжонок передумал плеваться.

Маленький караван – ах да, вот как это называется, караван! – двинулся сначала по асфальтовой дороге к выезду с парковки аэропорта, потом свернул на грунтовку в сторону ближайших гор, потом ступил на медленно поднимающийся в гору серпантин.

Ехать было скучновато. Достал телефон, еще почти сытый, загрузил карту. До следующего зеркала было километров тридцать, а скоро наступит самая жара. Сунул руку во внутренний карман куртки, нащупал вместо пластика холодную железку. Фляга, извлеченная под свет пустынного солнца, блеснула металлом. Определенно, так гораздо лучше – но во что она превратится к концу путешествия?

Задремал. Плавный верблюжий ход к этому располагал, окружающие слоистые скалы плыли в полуденном мареве. Проснулся, когда верблюдица вдруг остановилась. Вздрогнул, разлепил глаза, огляделся. Маленький караван остановился около большой пещеры – или полупещеры, этакий большой навес, не жилище, но тень, дар небес, а не преисподней. Девушка вытащила из верблюжьей поклажи здоровенное полотнище с набивным узором, парни умело растянули его от края навеса до земли, прижав камнями. Пещера моментально превратилась в жилище, в приют. Костер, кофе, лепешки с чем-то белым возникли в мгновение ока. Костер потрескивал: горели какие-то клубки каких-то местных колючек.

Проводники протянули обед: граненый стаканчик с черным-черным кофе, лепешку. Внутри лепешки оказался соленый и пряный не то мягкий сыр, не то творог; кофе на вкус был какой-то необычный и довольно крепкий. Допил стаканчик до конца, на дне обнаружился свежий мятный листик. Показал его вопросительно тому, кто ехал на Джамале: откуда, мол, мята? Тот рассмеялся и пожал плечами: как, мол, объяснишь.

После обеда снова задремал, да так и поехал дальше в полусне, и проснулся только завидев впереди колышущееся меж двух вертикальных камней марево. Несомненно, это и было второе зеркало. Помахал в его сторону рукой, проводники закивали, поворачивая верблюдов. Один из них сказал какое-то слово, впрочем, нераспознаваемое с первого раза, какое-то кошачье.

Верблюды вереницей втянулись в щель между камнями. Таяра сбилась с шага на каком-то мелком камне и нервно переступила; озабоченный этим, не заметил, закружилась ли голова в этот раз.

* * *

– Мурур, – повторил всадник Джамаля, и на этот раз стало понятно – проход.

– Этот-то простой, – сказал второй, – а вот если тебе дальше надо, будем думать.

– Ничего себе, – засмеялся, – всего два зеркала, и уже все понятно.

– Не мара, – поправил первый, – мурур. Ну, ничего. Скоро вообще все поймешь.

– Ох, хотелось бы, – вздохнул. Тут только подумал, что, если дойдет-таки до знакомства, могут возникнуть сложности.

Караван двинулся дальше, в том же неспешном темпе. Принялся обследовать себя. Фляга перестала быть стальной – теперь она была алюминиевая, цельнолитая, с пробковой пробкой. Шляпа… Шляпа на этот раз зеленая. Куртка все еще коричневая, но еще более потертая. Штаны, бывшие проход назад широкими снизу, здесь преобразовались в галифе, и ботинки стали видны целиком, вместе с голенищами. Отличные, кстати, ботинки, и чего в городе в таких не ходил? Кажется, узоров на верблюжьем ковровом седле тоже прибавилось.

Достал телефон – но телефон не подал признаков жизни и вообще выглядел как-то не так. Убрал, достал второй цветной квадратик с картой. Сверился с солнцем. Жаль, бумажка не покажет точного расстояния, но приблизительно еще километров десять, совсем близко. Хотя, как сказать – местность была ровная, плоская, похожая на бывшее морское дно, гораздо менее увлекательное зрелище, чем былые горы. Сверился с компасом. Кажется, ребята дело знали: караван шел куда надо.

Дело шло к вечеру, пейзаж был однообразен, тут бы и задремать – а сна не было ни в одном глазу. Наоборот, казалось, что начал просыпаться. Верблюжья упряжь, спины парней, темно-синяя у первого, коричневая у второго, нагруженная спина верблюда Аталлы – все казалось очень отчетливым. Где-то далеко впереди висел в небе мираж, какой-то город, какие-то растения, но сознание отказывалось верить, потому что и сама линия горизонта колыхалась в поднимающемся от земли теплом воздухе, и трещины в земле плыли и покачивались, и ни один человек, знакомый с иллюзорными лужами на горячем асфальте, не принял бы мираж за реальность.

Но ближе к вечеру оказалось, что там, на горизонте, и впрямь есть если не город, то скальный массив и, судя по пальмам и инжирному дереву, источник.

Издалека увидел третье зеркало. Но проводники, как ни странно, в него не пошли, а принялись распаковывать тюки.

– Там песчаная буря, – объяснил первый, – подождем утра. Нельзя туда сейчас ходить. А ты торопишься?

Помотал головой. Куда уж там торопиться. Судя по сдвигам, время потеряло всякое значение.

Вытащил свой саквояж, достал из него палатку. То, что должно было быть палаткой. Углепластиковые дуги, нейлоновая крыша – где это все? Палатка оказалась брезентовой, складной шест – из темного дерева с латунными сочленениями. Хорошо, что детстве упражнялся с такой палаткой. Конечно, там был не такой вот приятный взгляду стимпанк. Две еловые палки, вырубленные в лесу, еловые же колышки – так это было. А тут колышки лежали в том же чехле в отдельном мешочке, латунные, кованые. Бедуины между тем растянули между инжиром и пальмой навес из все того же непомерного платка, раскатали ковры, раскидали подушки, разожгли костерок. Как-то у них было уютнее, чем в маленьком брезентовом домике.

Подошел к источнику. Вода в пустыне притягивает. Это была совсем маленькая ямка в скале, из скалы сочилась тонкая струйка, на кофе хватит, на помыться или побриться – уже нет. Ну и ладно, борода украшает мужчину. Напился, промыл глаза.

Оглянулся. Оказывается, совсем уже стемнело, и только навес бедуинов приветливо освещался костром. Девушка наконец-то убрала с лица закрывавший его лоскут и оказалась моложе, чем представлялось. Да это почти девочка! И довольно миловидная. Газельи глаза, широкий улыбчивый рот. Она как раз раскладывала по белому платку лепешки, финики, стеклянные банки с разным сыром и шутливо щелкала по носу своего верблюжонка, совавшего нос к еде.

– Как тебя звать, друг? – весело спросила она, поднимая голову, – я вот Джамиля.

– И впрямь, – улыбнулся, – глаза у тебя, как у верблюжонка. Или даже у Таяры, – и вдруг расхохотался, поняв, что имя «Таяра» означает самолет. И сразу загрустил: на вопрос-то надо отвечать, а как?

– Буду звать тебя Красавчик, – махнула рукой Джамиля. – Ты вот сыр попробуй, вот этот ты уже пробовал, а тот – нет.

Тот сыр плавал в оливковом масле и с виду был похож на моцареллу, такие же маленькие белые шарики. Вынул перочинный ножик, раскрыл, насадил один шарик, сунул в рот… Рот тут же склеился. Сыр оказался совсем другим. Как если бы взяли знакомый уже лабане, соленый, пряный и выпарили из него всю воду. Этот сыр был вязкий и такой же соленый. С трудом проглотил, запив остатками воды из своей фляги. Бедуины откровенно потешались.

– Ты не так ешь, – наконец сообщил старший, – ты его в лепешку заверни. Еще маслом полей. Потом расплющь. А потом уже ешь. А то так и подавиться недолго. А меня зови Азиз.

– Хорошо, Азиз, ну и ты тогда зови меня Красавчиком.

– Это пускай девчонки тебя Красавчиком зовут, – заржал Азиз, – я еще что-нибудь придумаю. Я пока тебя и не знаю совсем.

Вздохнул: как будто я сам знаю. Человек, прошедший сквозь зеркало три зеркала назад вспоминался уже с трудом. И имя явно потеряло смысл, как и время. А вот бедуины как будто и не изменились, только стали понятнее.

– Зови меня Абу Ибиль! – провозгласил второй парень, помладше Азиза, и спутники его расхохотались. Похоже, «Отец верблюдов» именем не было. Но почему бы и нет? Уж получше, чем «Красавчик».

…Знакомство, таким образом, состоялось, ужин тоже. Забрался в палатку, разделся (с интересом обнаружив на себе совсем другое нижнее белье, гораздо длиннее, чем привык), завернулся в спальник и только начал уже задремывать, как палатка зашуршала, а по лицу скользнула девичья ладошка. Вторая оказалась прямо там, где не надо. Подскочил. Девочка с виду была совсем девочка. Лет двенадцати, наверное. Перебор. Грива вьющихся волос окутывала ее плечи, в темноте было не различить подробностей, но силуэт был совсем тоненький, птичий. Отпрянул. Это все равно что с дочкой, так нельзя.

Выраженное его движением «нет-нет-нет» было таким недвусмысленно ясным, что девочка оскорбилась, завернулась в платок и исчезла из палатки.

Наутро по лагерю был разлит холод. Джамиля дулась и закрывала лицо, Азиз смотрел волком, Абу Ибиль не смотрел вовсе. Три дня, думал, они не имеют права меня убить, потому что гостеприимство, а потом могут. Но это если бы я к ним пришел. А так я их нанял, и как тут с гостеприимством? Никакой определенности, но ясно, что дело плохо.

Однако упаковались, набрали воды, взгромоздились на верблюдов, двинулись в сторону марева между камнями. Верблюды как-то беспокоились, уже приготовился к тому, что сейчас проводники развернутся и скажут: дальше иди один, но нет, Абу Ибиль уговорил Наку, а за ней последовали и остальные.

По ту сторону прохода все было желтым: небо, песок, даже море. Да, там было море. Достал третью распечатку. Путь шел по берегу моря, по песку вдоль высоких песчаниковых скал. Где-то впереди был обозначен вади – летом овраг, зимой река. Поди узнай, какое время года, слишком много сдвигов. А следующее зеркало было впереди километрах в сорока. Пять из них надо было идти вдоль берега, потом свернуть по очередному вади вверх и подниматься до самого прохода.

Ехали в полосе прибоя – ближе к скалам песок был слишком рыхлый. Ветер, сырой и горячий, дул в спину. В общем, жить можно, если бы не ночная история. Вот странно: в фильме «Идальго» героя чуть не кастрировали за девушку в его палатке – а тут наоборот обижаются, что ничего не было. К чертям эту прикладную антропологию.

Ветер между тем усиливался, волны стали длиннее и доставали почти до скал. Верблюды беспокоились. Шляпу, все еще зеленую, всегда такую хотел, сдуло ветром и забросило наверх, куда-то туда, далеко на скалу, не достать. Остался с непокрытой головой.

Дорога вдоль берега казалась бесконечной, но кончилась. После жесткого песчано-соленого ветра берега тишина в ущелье показалась оглушительной.

– Держи, – сказала Джамиля, хмуро протягивая бело-синий платок, – знаешь, как повязать?

Повязал, как умел: по-пиратски, с узлом под правым ухом. Платок для такого способа был великоват, ладно, неважно, можно разобраться с этим позже. По дну вади тек тонкий ручеек, видимо, время года было каким-то промежуточным – а вокруг ручейка зеленела растительность. Голубоватый каперсник, какие-то колючки и внезапные красные цветы.

Устроили привал. Джамиля нервно толкла в ступке кофейные зерна. Представил на месте зерен собственную голову, ужаснулся, отсел подальше от девочки, поближе к верблюдице. Маленькими кусочками ел свою лепешку с сыром, верблюдица мирно жевала колючки.

Азиз занялся кофе – а Джамиля неожиданно подсела поближе.

– А почему ты… ну… – неуверенно начала она и замолчала.

– Почему не стал с тобой?

– Нет! – замотала она головой, – мало ли. Но вот ты вообще кто? Что делаешь? Непонятный ты какой-то. Меняешься.

– Ну, – пожал плечами, – интернет всякий делаю. Настраиваю сети. А в отпуске путешествую. Летаю. Параплан и всякие другие штуки.

– Так ты поэтому нас нанял? Хочешь полететь оттуда?!

– Ну… да.

– Ну ты джинн, – выдохнула Джамиля и перебежала к Азизу. Тут увидел, что они, скорей всего, брат и сестра – очень похожи. Зашептала что-то ему на ухо. Азиз поднял брови и кивнул. Понял, что «джинн» в таком контексте не «волшебник», а «псих», то есть одержимый джиннами.

– Эй, Тайяр! – крикнул он, – кофе будешь?

Летчик, значит. Вот и прозвище.

* * *

Путь вверх по мокрому вади оказался приятным, но медленным. Довольные верблюды то и дело останавливались прихватить еще колючку или попить. Верблюд своего не упустит. Взял у Джамили несколько фиников, принялся грызть на ходу. В тишине ущелья услышал нежное «свись», и перед ним, хлопая крыльями, зависла птичка, похожая на скворца, с очень внимательным выражением глаз. Оторвал кусочек финика, бросил на землю, птичка бросилась за ним, склевала и снова повисла перед лицом. Еще кусочек. За следующим кусочком птичка уже присела на шею верблюдицы, за еще одним взобралась на луку седла. Смотрела она прямо в глаза, очень приветливо, невозможно было ее не кормить. Она была похожа на тристрамку, скворца, который водится на Мертвом море.

Когда перед караваном замаячил проход, тристрамка последовала за ними.

И еще раз, и еще.

* * *

Когда караван попал в настоящую песчаную бурю, кожаная куртка уже превратилась в богато расшитую галабию, платок уже был повязан, как надо, фляга была кожаной, а верблюды все были обвешаны разноцветными кисточками. И тут за очередным проходом оказалась зловещая тишина и небо, затянутое пыльной дымкой.

– Дело плохо! – сказал Азиз. – Надо переждать, – он резво уложил верблюдов кружком, выдернул из вьюка знакомый уже огромный платок, бросил его на песок и полез под него. Все, даже тристрамка, последовали за ним. И тут как раз навалилось горячее, кружащееся, тяжелое. Каждый удерживал платок со своей стороны, а в центре птичка вопила незнакомым хриплым голосом.

…И вдруг все стихло. «Свись?» – вопросительно чирикнула тристрамка и полезла наружу. Верблюды шумно отфыркивались и отряхивались, поднимаясь на ноги. Азиз поднялся во весь рост, вытряхивая покрывало. Абу Ибиль яростно тряс головой, Джамиля размотала платок, достала откуда-то небольшую гребенку и принялась вычесывать песок из волос. Почесал под платком: кажется, в волосы и впрямь пол-пустыни перекочевало.

Полез в седельную сумку Аталлы за своими вещами и едва их узнал. Его багаж был теперь сделан из ковра «келим», яркого, шерстяного. Однако расческа там нашлась, частая и латунная. Запустил расческу в волосы – и вдруг увидел, что злой ветер пустыни обнажил прямо перед ними что-то архитектурное, легкое, прозрачное: колонны, арки, остатки стен из белого сверкающего камня.

Достал из кармана очередной квадратик. Да, на карте были обозначены какие-то руины, но без подписи.

– Лучше нам этот город объехать, – хмуро покачал головой Азиз, – его джинны строили, можно войти и не выйти.

Город объезжали долго, и все это время из него слышалась музыка. То ли ветер пустыни стучал песком по тонким колоннам, то ли и впрямь джинны резвились. Бедуины нервничали, но вообще-то музыка была скорее приятная.

Судя по последней карте, после следующего сдвига должны были быть снова горы, как там, в начале. Был этому только рад. В горах бывает вода, горы дают тень, и, в конце концов, это просто красиво.

* * *

Это были не просто горы.

У этих гор были лица.

Они вообще были похожи на склад скульптур какой-нибудь великанской цивилизации.

Они смотрели.

Они тянули по земле руки.

– Не думал, что мы досюда дойдем, – сказал Азиз, – только слышал про это место.

Поразился:

– Неужели вы никого сюда не доводили?

– Обычно все шли искать белый город и не находили, – объяснила Джамиля, – а вот тебе он был не нужен – сразу и нашелся. Отсюда уже недалеко до конца.

И караван двинулся дальше. По тропе между ног великана, мимо лежащего льва, мимо двух обнявшихся влюбленных; пока не нашел приют под грудями исполинской приподнявшейся на локтях женщины.

Ночевка вышла шумная и радостная, с сытным ужином, было даже вяленое мясо, с барабаном и песнями, и стало понятно – это последняя.

Наутро проснулись, сварили кофе, а через два часа уже видели впереди колышущееся марево последнего зеркала.

И почему-то еще одно.

Одно из них было между поставленных вертикально ладоней великана, стоящего на коленях; другое – под полой великанского плаща. Верблюды шарахались от рук и жались поближе к плащу.

– Твое левое, – кивнул Абу Ибиль, – наше правое. Мы с тобой дальше не идем.

Выгрузил сумки, уже окончательно неудобные, скормил финик верблюдице, погладил по голове Джамилю, пожал руки парням, подхватил сумки и вошел в щель между ладонями. Тристрамка устремилась за ним.

* * *

Там земля сразу заканчивалась. Впереди было только небо. Внизу клубились облака, вдоль кромки дул ровный ветер, снизу, из-под облаков, поднимался другой, теплый. Так и знал, что тут лебедка не понадобится. Распаковал параплан. Боялся, что он изменится и окажется холщовым, а тросы пеньковыми – но нет, изменилось все, кроме него. Он был такой же синий, как в тот день, когда полетел в первый раз, такой же легкий и синтетический. Принялся упаковывать сумку поплотнее, место для багажа не было рассчитано на бедуинскую ковровую суму, но ничего, нужное количество шкертиков – и все будет хорошо. И тут марево зеркала вздрогнуло и из него вышла Джамиля.

– Я так тебя и не спросила, как ты узнал про край света, – сказала она, – я же умру от любопытства, если не спрошу.

– Самолет задержался на шесть часов. Если бы дольше – нам бы уже дали гостиницу, и я бы пошел спать. А так сидел и болтал с одним типом, коллекционером странных штук. Вот он и рассказал. Карту мне в телефон закачал. Про белый город, кстати, молчком, ни словом не обмолвился.

– Конечно, – кивнула Джамиля, – коллекционеры в белый город и ходят за странными штуками. Стал бы он с тобой делиться. А в край света и не верит никто. Неужто ты и впрямь летаешь, Тайяр?

– Ну так многие летают, – сумка как раз уложилась в предназначенное для нее гнездо, – смотри, как это делается, – потянул на себя стропы – и ветер подхватил легкий купол, как воздушного змея. Осторожно направил купол в сторону восходящего теплого потока, купол взмыл вверх, стропы натянулись, вот и сиденье оторвалось от земли.

Оглянулся. Край света и маленькая фигурка Джамили с развевающимися из-под платка волосами, в узорчатой летящей одежде был уже далеко. Фигурка махала рукой, помахал в ответ. «Свись», – раздалось у самого уха. Тристрамка летела рядом, раскинув крылышки, не оранжевые, как у самца ее вида, а серые, в том же восходящем потоке, что нес и параплан.

– Ну вот, – сказал он ей, – мы с тобой остались вдвоем. И как бы это не зеркало у нас впереди.

Впереди серебрилось что-то круглое, пятно в бесконечном небе, дверь без косяков, портал неведомо куда, проход, мурур.

Куда было и лететь, как не туда.

Наталия Рецца

я закрываю глаза

я закрываю глаза и смотрю: белое небо, живая волна пшеницы и стая черных птиц далеко над рекой,

закрываю глаза и смотрю: плавится воздух, и мелкие капельки пота проступают на наших лицах, когда мы бредем по белой от пыли дороге, и тени от тополей чертят по белому серым и синим, и ты говоришь – о, смотрите, серая и синяя пыль, – и хватаешь горсть, и кричишь – вот бы подмешать эту пыль в краски, ведь она меняет цвет, одна и та же пыль, а цвет разный, смотрите, балбесы, – кричишь ты и смеешься, и уже не злишься на то, что часом раньше, когда мы сидели в кондитерской на площади, я высыпал тебе половину солонки в кофе, и я тоже смеюсь, волшебная пыль, ну надо же, а, Гастон, только этот псих мог такое придумать, и брат тоже смеется, хотя час назад злился не меньше твоего и шипел мне – оставь его в покое, Рене, ты же видишь, он болен,

закрываю глаза и смотрю: каждое утро ты в своем синем сюртуке, с облезлой хлопушкой, которую ты гордо именуешь мольбертом, идешь от гостиницы через площадь к полям, и мы – нас человек пять – изнывающие от летней скуки подростки, бежим за тобой, метясь в синюю спину желтыми переспелыми абрикосами, а ты идешь, не оглядываясь, и торопишься так, будто опаздываешь на самый последний поезд,

закрываю глаза и смотрю: дорога вокруг горы, белая, и синяя там, где лежит тень от облака, рядом поле, желтое напросвет в закатном солнце, смотрю: на востоке темное небо и светлая земля, смотрю: ты возвращаешься, и синий как слива вечер опускается на крыши домов, и на красную скатерть нам ставят стаканы, и ты говоришь – я рисую, потому что сквозь пальцы уходит печаль, дурачье, а пью просто для вкуса, а мы кричим – покажи, покажи, и смотрим, и тычем пальцами, а ты говоришь – это не баклажан, это туча, балбесы, вот тут над горизонтом штрихи, видите? и смеешься, и говоришь – два цвета достаточно для любой картины, ведь в каждом цвете десятки оттенков, но лучше, конечно, когда есть запас красок,

закрываю глаза и смотрю: пыльный бело-желтый июль, и слышу голос Гастона – осторожно! – слышу, как Гастон говорит – он стреляет странно, я вчера не сбил ни одной белки, – слышу, как Гастон повторяет – да осторожно же, перестань, осторожно, – и слышу свой голос – смотри, кричу я тебе, я ковбой, – каждую ночь я слышу свой крик и смотрю, как ты охаешь – смотрю, но не слышу, потому что опешил от выстрела и немного оглох, смотрю, как ты сползаешь, стекаешь в белую пыль деревенской дороги, вижу, как бледнеет Гастон, будто дорожная пыль оседает на его лице, и на твоем, и заполняет мне рот, шестьдесят семь лет я чувствую вкус июльской дорожной пыли, шестьдесят семь лет вдыхаю и выдыхаю ее,

закрываю глаза и смотрю, как кричу тебе, сжав кулаки – будь ты проклят! прости меня и будь проклят, мне было шестнадцать лет, и ты наказал меня тем, что сказал – не надо никого винить, ведь я, кажется, и сам хотел умереть, да, я сам хотел умереть,

закрываю глаза и смотрю, как говорю в белое небо: «нет, нет, просто прости дурака, юного дурака, старого дурака», и сразу же знаю, что давно уже все прощено, давно уже все забыто, давно уже все поросло, все проросло, отцвело, выцвело, выветрилось, затворилось, претворилось, прекратилось, заново началось, и ничего не осталось ни от тебя, ни от меня, ни от того, что нужно было простить,

закрываю глаза и смотрю, как на следующий день прибежал Гастон, снова бледный, и бормотал, что ты еще жив, но надежд мало, закрываю глаза и смотрю, как сижу на крыльце, закрываю глаза и смотрю на дорогу вокруг горы, белую, и синюю там, где лежит тень от облака, и рядом поле, и живая волна пшеницы,

я закрываю глаза и знаю, что те твои двадцать девять часов жизни длились дольше, чем эти мои шестьдесят семь лет вины, и все же мои шестьдесят семь лет были длиннее, потому что каждую ночь волшебная белая пыль на дороге меняет цвет, из белого в красный растекается по холсту, из белого в тот страшный красный, страшный, прекрасный, кошмарный, и так каждую ночь,

и я закрываю глаза, и вижу теперь, вижу теперь темноту, из которой проступает лицо, конечно, твое, такое же золотое, как лица древних богов, и вместо зрачков вижу звезды, огромные, хвостатые, белые, крутящиеся в черноте, словно шутихи, и в твоем взгляде я вижу бессмертие, не здешнее, потрескавшееся и блеклое, а то, настоящее,

вечное

Content

Макс Фрай
Nада

Макс Фрай Сорок третий

Екатерина Перченкова Свет на горе

Екатерина Перченкова Дежурный

Екатерина Перченкова Лес на самом деле

Нина Хеймец Читающие в темноте

Нина Хеймец Батискаф

Нина Хеймец Возвращение Реувена Хацвани

Нина Хеймец Происшествие с Шаулем Азулаем

Нина Хеймец Служба изъятия деталей

Нина Хеймец К теории некоторых изменений

Ирина Абрамидзе Царица

Ася Датнова Радио Таволга

Ася Датнова На свету

Ася Датнова Хожалка

Татьяна Замировская Тибетская книга полумертвых

Лора Белоиван Зимовка Совы

Анна Лихтикман Побег

Анна Лихтикман Несколько простых советов по продвижению вашего бизнеса

Анна Лихтикман Балкон

Лея Любомирская Сигизмунд

Лея Любомирская Магальяенс Са

Лея Любомирская Фонсека

Александра Зволинская И никто не заметит, что мы уже есть

Александра Зволинская Бар «Храпящая Лошадь»

Александра Зволинская Письма не на бумаге

Ольга Березина Бат-айи

Ольга Березина Проводы

Вера Кузмицкая Серебряная пуля, золотая звезда

Александр Шуйский Из цикла «Сказки Адриатики»

Уговорщик Зоран

Гондольер Паола

Пета и Лючия

Александр Шуйский Из цикла «Пражские сказки»

Стража красного винограда

Страница рукописи в день

Колодец желаний

Ольга Мареичева Жарким августом

Юлия Сиромолот За пределами полей

Сап Са Дэ 04/02/46

Сап Са Дэ Удача

Сап Са Дэ Наш трамвай

Сап Са Дэ Философский трактат о физических ограничениях, не позволяющих всякому совершить переход через небо

Кэти Тренд До края света

Наталия Рецца я закрываю глаза