Михаил Енотов

Обыкновенный русский роман

Засмотревшись на покрывшееся патиной небо, едва вписался в поворот. Меня всегда завораживали сумерки. Во всех явлениях природы есть указание на какие-то более глубокие структуры бытия, но в сумерках — особенно. И неважно — вечер или утро, иссякает свет или зарождается — сумерки хранят трагичное знание о том, что свет смертен, что нельзя по-настоящему радоваться его воскресению, ведь скоро он снова умрет.

Сумерки навевают тоску. Это удивительное чувство, возможно, самое тонкое, возвышенное и загадочное. Грусть, печаль или скорбь — всегда о чем-то преходящем, а потому либо уже ушедшем, либо обреченном уйти, уныние вообще сродни тлению или гниению — оно безадресно и безвольно, а вот тоскует человек по чему-то далекому и призрачному, чего никогда не знал, но без чего существование его кажется неполноценным, а то и вовсе пустым. Тоска — это подозрение, предчувствие, ожидание чего-то запредельного, потустороннего, что не может быть обретено, познано или разгадано в этой жизни именно в силу своей запредельности и потусторонности. Отсюда связь тоски со скукой — тоскование по неземному порождает скучание от земного. Свет и тьма слишком понятны и оттого скучны, а Истина не может быть скучной — сумерки же намекают, что есть «тьма превысшая света», и этого намека достаточно, чтобы взбудоражить, привести в трепет все человеческое существо. Я не верю в Человека разумного — этот ущербный гибрид машины и примата (хотя большинство людей именно таковыми и являются), — но я верю в Человека тоскующего, Человека страстного и страдающего.

Впереди показалась машина дорожной полиции. Я решил, что если постовой поднимет жезл, попытаюсь проскочить. Попасться на проверке документов было бы сейчас слишком глупо, а главное — скучно…

* * *

На масленицу наш клуб устраивал «стенку» в Филевском парке, что неподалеку. Участвовать могли все желающие, но на деле дрались только спортсмены, пришедшие для этого специально. А если желание помахать кулаками вдруг выражал кто-то из подвыпивших гуляк, то ему обычно разрешали, и даже без перчаток, но какой-нибудь особо ревностный зожевец тут же брал энтузиаста на прицел и во время боя старался заставить его пожалеть о своей пьяной браваде. Никогда не понимал этого трезвеннического порыва проучить выпивох. Глядя на любимые спортсменами мотивирующие картинки, где слева стоит пузатый мужик с сигаретой и бутылкой пива, а справа он же, но с кубиками на животе и гантелей, я либо не видел существенной разницы, либо эмпатировал варианту «до». Пьющий человек, однажды налакавшись до свинского состояния и упав в лужу, хотя бы имеет шанс узреть в ней свое истинное лицо, а крепыш-трезвенник может всю жизнь ходить мимо зеркала в тупой уверенности, что голем в отражении и есть он. Впрочем, сам я последние пару лет предпочитал не злоупотреблять спиртным — для дел, к которым я себя готовил, нужно было крепкое тело.

Великий Пост в том году начинался в конце февраля: светило молодое солнце, островки растаявшего и вновь подмерзшего за ночь снега напоминали пятна воска на ковре, а черные округлые кроны деревьев ложками дегтя втыкались в звонко-голубое блюдо неба. Я разминался рядом с детской площадкой и вдруг увидел Игоря. Я говорил ему про «стенку», но никак не думал, что он придет.

— Ну что, когда начинаем? — спросил он бодро, пожимая мне руку, и я заметил, что в его тряпичной сумке, висящей на плече, просвечивают боксерские перчатки. Он решил не просто понаблюдать, но и поучаствовать, чего я совсем представить не мог. Да и черт бы с ним, но ведь он был не один.

— Привет, тебя в этой форме не узнать, — она поцеловала меня в щеку. Все говорят «поцеловаться в щеку», а на деле просто соприкасаются щеками — такая же условность, как размен «очень приятно» на «взаимно», хотя и не очень приятно и совсем не взаимно, — но она меня именно поцеловала, и делала так уже не первый раз.

— Ты же говорила, что не любишь драки.

— Я не люблю бессмысленный мордобой, а подурачиться на масленицу — это нормально.

Женя похожа на героиню из диснеевского мультфильма — худая, огромные глаза, чуть вздернутый нос, улыбка, одновременно застенчивая и игривая, рыжевато-русые волосы, которые одинаково мило смотрятся и распущенными, и завязанными в хвостик, и собранными в пучок наверху. А еще очень узкие запястья и грудь, чуть-чуть больше, чем позволительно иметь диснеевской мультяшке.

— Скоро начнем, старик, — сказал я, вспомнив, что проигнорировал вопрос Игоря. — Только разомнемся немного.

Размялись. В строю нашего клуба было и так много бойцов, поэтому Игорю пришлось пойти на другую сторону. Женя забралась на детский турник-радугу, чтобы лучше видеть, как парни «дурачатся». Игорь приперся сюда с ней, а теперь оказался со мной по разные стороны, и вот она сидит там и смотрит на нас, словно принцесса с балкона — логика драматургии диктовала, что «стенка» должна превратиться в дуэль. Да мне и самому было бы слишком досадно, если после неожиданной завязки с приходом Игоря и Жени сцена «стенки» осталась бы без кульминации. (Дурацкая привычка воспринимать свою собственную жизнь как кино — начинаешь мнить себя автором, а потом вдруг понимаешь, что ты персонаж.)

Стороны изготовились, чтобы налететь друг на друга, и начали воинственно гудеть, предвосхищая побоище. Я смотрел на веселого, румяного Игоря напротив и думал: «Все-таки нечестно, что один из дуэлянтов не уведомлен о дуэли… С другой стороны, он ведь крупнее меня килограмм на двадцать». Наконец все сорвались с мест. Мне удалось добежать до Игоря, не сцепившись ни с кем по пути, и вот мы уже были на расстоянии удара.

— Всегда любил фрэндли фаер, — пошутил он. Я на секунду вернулся в школьные годы, когда мы с одноклассниками убегали с последних уроков, чтобы занять свободные места в игровом салоне и вдоволь поубивать друг друга в Counter strike. Мой никнейм был «DEATHCTBEHHUK-NINJA», я любил играть за террористов и прятаться по углам со старым добрым АК-47 или 50-патронным «петухом», подобранным, если повезло, у застреленного копа.

Удар у Игоря не был поставлен, но при его весе и силе даже случайное попадание в голову могло сбить меня с ног. После размена несколькими тычками я закрылся в блоке, выждал, пока он в очередной раз выбросит свою тяжелую руку, и, нырнув под нее, отправил свою кроссом на противоход. Не глядя, попал в нос, причем так удачно, что из ноздри показалась струйка крови. Игорь пошатнулся, руки его приопустились, взгляд на пару секунд потерял осмысленность, — гарантированный эффект от крепкого попадания в нос. Мой соперник был похож на пьяного медведя, вставшего на задние лапы — оставалось пару раз хорошенько прислать в незащищенную голову, и дело было бы решено…

Еще в отрочестве, занимаясь футболом, я заметил, что лишен, как это называют, волевых качеств. Когда моя команда вырывалась по ходу матча вперед, и нужно было поднажать, чтобы закрепить результат, напрячься несмотря на усталость, я сдувался, позволяя противнику отыграться. Меня подкашивал глупый вопрос «зачем мне это?» — глупый потому, что, чего бы он ни касался, честный ответ всегда был «незачем». И тогда я начинал чувствовать что-то вроде снисхождения к другой команде (поэтому, кстати, обиды от упущенной победы не было) — раз уж беднягам так хочется выиграть, а мне «незачем», то пусть выиграют. Если бы мы с Игорем дрались один на один в зале, я бы наверняка поддался той же чванливо-пораженческой логике. Но тут была Женя, внушавшая иллюзию, что не все так однозначно с вопросом «зачем?». У женщин вообще ничто не однозначно. Народная пошлость гласит, что в женщине должна быть загадка, намекая на всякого рода кокетливые штучки, а по-моему, женщина сама по себе величайшая загадка, причем не только в психологическом и, шире, антропологическом смысле, но, прежде всего, в метафизическом — не меньшая, чем материя или время. Я бы никогда не стал геем хотя бы потому, что женщины как феномен гораздо интереснее мужчин.

…Ноги Игоря подкосились, но он сумел не упасть. От последних ударов кровь из носа размазалась по его губам и даже немного испачкала щеки, добавив ему комичного сходства с нолановским Джокером. «Why so serious?». Ответа на этот вопрос ему лучше было бы не знать. Почувствовав вкус собственной крови, Игорь поднял перчатку в останавливающем жесте и отошел в сторону. Победа.

Уже через секунду мне стало противно от своего мальчишеского ухарства. Но все же было интересно посмотреть на его плоды. Женя подбежала к Игорю с бумажным платком. Пока она утирала ему кровь, он попытался ее поцеловать, но она отстранилась с недовольным лицом, как бы говоря «ну подожди, дай закончу», сразу после чего бросила взгляд на меня. Я улыбнулся, оценив ее находчивость. Не лжив Екклезиаст — воистину «женщина горче смерти».

Потом мы сели в кафе. В окно подмигивала ледяными бликами Москва-река — здесь она была еще относительно чистая, летом люди даже купались. А ниже по течению уже виднелись уродливые башни Делового центра — произведение умственно отсталого ребенка-великана, раздолбавшего гигантский айфон и нагромоздившего из обломков микросхемы подобие города. Наверное, после окончательной победы Постмодерна в мире воцарится педиакратия — власть младенцев, как наиболее свободных от фашистской диктатуры рассудка и наиболее прогрессивных по сравнению с архаичными взрослыми, не говоря уже о таких совершенно бессмысленных существах, как старики. Современный культ молодости с его феноменом kidult-ов — лишь переходный этап.

— Я не понял, ты что, специально на меня налетел? — спросил Игорь, снова веселый и еще более румяный.

— Ну да, хотел уберечь тебя от стычки с другими парнями. У нас в клубе я самый безобидный.

Изящный получился ответ: и пошутил по-дружески, и блеснул благородством, и в то же время поскромничал. Жене понравилось. Принесли меню. Когда они с Игорем взяли себе по экземпляру, оказалось, что третьего нет.

— Позвольте, а где мое меню? — я шутливо изобразил возмущенного буржуа.

— Какой капризный, а! — Женя сыграла раздражение и придвинулась ко мне вместе с меню — так, что мы теперь касались друг друга локтями. А могла ведь просто положить меню между нами. Но нет, «потому что она — сеть, и сердце ее — силки, руки ее — оковы». Игорю следовало задушить ее на месте — я бы, само собой, заступился за нее, но в глубине души был бы ему благодарен и, уж точно, безмерно его зауважал. Игорь же уткнулся в смартфон, то ли ничего не замечая, то ли делая такой вид, то ли замечая, но не видя в этом ничего «криминального».

— На Донбассе убит один из лидеров ополчения Евгений Ищенко, — озвучил он прочитанную в интернете новость. — Слышал об этом?

Евгений Ищенко с позывным «Малыш» был командиром казачьей гвардии и комендантом Первомайска. Он выступал резко против «слива» Новороссии и торгашеских мирных переговоров с киевской хунтой, и чем ближе шло дело к возвращению народных республик Донбасса в состав Украины, тем жестче он критиковал их марионеточное руководство.

— Конечно, слышал. Это еще месяц назад было.

— В бою убили?

— В каком бою? Там же мир, — саркастически ответил я. — Теперь командиров на Донбассе убивают только в тылу. И только свои.

— Официальная версия — налет украинской ДРГ.

— Хорошо хоть, не Ли Харви Освальд.

— А ты думаешь, это какой-то заказ?

— Я думаю, это приказ. Одного из подонков, назначенных верховодить в этих квази-государствах.

— Делать им больше нечего — они от «укропов» отбиваются, да еще хозяйство пытаются восстанавливать.

— Все, что они пытаются восстанавливать — это целостность Украины. И власть олигархов. Что, по сути, одно и то же.

Ищенко был одним из последних командиров ополчения, кого еще можно было назвать идейным лидером или моральным авторитетом — остальных к тому моменту либо вынудили уйти с Донбасса шантажом и угрозами, как легендарного зачинателя Крымской виктории Стрелкова, либо просто истребили, как героя эпических боев за Донецкий аэропорт «Бэтмена», а многие, видя, как знамя Новороссии спускается, сами оставили борьбу. В строю еще оставался Алексей Мозговой, но один он уже не мог ничего изменить.

Так умирала «Русская весна» — цветы торжествующе вырвались из-под снега, но вскоре завяли от запаха всплывшего дерьма, а свежую траву спешно остригли газонокосилками казенные дворники. Все потому, что для чиновных московских котов весна — это неприятное, лишний раз отвлекающее от дивана и миски напоминание о кастрированных яйцах.

— Ребята, официант идет — давайте что-нибудь выберем, — перебила нас Женя. Официант, и правда, шел в нашу сторону, но если бы не шел, она обязательно нашла бы другой повод прекратить затевавшийся спор. Женя знала, что «слив» Новороссии был той темой, которая могла довести нас с Игорем — двух друзей и соратников, членов одной «ячейки» (хотя сами мы не любили это слово) — до настоящей свары.

Подошел официант, мы заказали чай с чабрецом и блины с сыром («Масленица же», — сказал Игорь, и я в очередной раз позавидовал тому, как у него все просто). Когда Женя закрывала меню я снова обратил внимание на ее кольцо — такое же, как у Игоря. Она жена моего друга, бред какой-то.

* * *

Когда в разгар «Русской весны» произошло воссоединение с Крымом, я плакал. И даже нарочитые, с кулак, банты из георгиевских лент, которые в тот день нацепили на свои итальянские костюмы сенаторы и депутаты, даже парадно-фальшивые улыбки поп-звезд, оскверняющих Красную площадь своими кривляниями под фонограмму, не могли опошлить величие этого момента.

Хайдеггер считал, что не все в прошлом — бывшее, как и не все в грядущем — будущее. Я долго не мог понять эту мысль до конца, но вот на моих глазах сквозь пелену нынешнего проступало настоящее, сквозь ворох хроникальных событий порывом ветра пробивалась История, и тогда я точно знал, а самое главное, переживал всем существом, что в полном смысле присутствую в мире, то есть нахожусь-при-сути, а не дрейфую призраком где-то на задворках бытия. Впервые после встречи с Ольгой я чувствовал, что живу. В действительности, это очень редкие мгновенья. Большинство людей думают, что живут, просто потому, что никогда не жили, и им не с чем сравнивать свое повседневное состояние, которое они называют жизнью. Но тогда казалось, что и эти человекообразные деревья ожили, подобно толкиновским энтам или античным гамадриадам. «Русская весна» пробудила каждого, чьи корни еще не полностью засохли, каждого, в ком еще не умерла русская нимфа.

За три года до этого, в августе 11-го, мы с Ольгой были в Крыму, и я помнил, как обижались местные жители, когда их называли украинцами, помнил ту неловкость, с которой они поздравляли друг друга с «Днем незалежности», помнил, какой нелепостью, случайностью казались эти надписи на «мове» и гривны с портретом Мазепы.

А еще лучше я помнил, какими мы с Ольгой были счастливыми. Мы прошли с рюкзаками от Керчи до Севастополя, ночевали в сараях у крымских бабушек, в разваливающихся домиках советских баз отдыха, иногда в палатке или вовсе без нее — под низким шатром южного неба, ели консервы и пили дешевое вино, изредка раскошеливались на барабульку и мороженое, робко целовались холодными от долгого купания губами, а потом, лежа на камнях, воображали, что пятна на нашей облезшей от загара коже это моря, и придумывали им названия. Море забытых рок-шлягеров, Море золотой скалапендры, Море Уолта Уитмена, Море Великого Ээх…

Наверное, какой-нибудь психоаналитик мог бы трактовать мою горячую поддержку крымского восстания как невроз, вызванный сильными романтическими переживаниями, связанными с этим полуостровом — «типичная сублимация либидо в мортидо, дорогой друг» или что-то в этом роде. Если копнуть глубже, связь между Ольгой и «Русской весной» для меня, действительно, была. И та, и другая подарили мне опыт сверхличного бытия. Благодаря им я понял, что истинное счастье достигается лишь в единении с чем-то большим, чем ты сам. Счастье — это встреча одного осколка с еще одним, несколькими или множеством ему подобных и внезапное осознание, что обрывистые крючки на его теле — фрагмент прекрасного узора. Счастье есть соучастие. Поэтому обособленному индивиду оно недоступно, счастье и одиночество — взаимоисключающие категории. И монахи-отшельники в этом смысле наиболее радикальны — они уединяются от мира, чтобы устремиться к высшей форме единения — богообщению, ведь в Боге ты соединяешься сразу со всеми. Мирскому человеку проще преодолевать этот путь постепенно: от любви к женщине и семье через любовь к народу и стране. Я полюбил Ольгу, поэтому смог полюбить Россию. Теперь я потерял Ольгу и потерю России вынести не мог.

Шло лето 2014-го. Вслед за Крымом референдумы о выходе из состава Украины провели Донецк и Луганск, но Кремль вежливо проигнорировал их и бросил на расправу карательным войскам американо-бандеровской хунты, а заправские политологи на российском ТВ стали объяснять недоумевающему населению, что это очень хитрый ход. Стрелков героически держал оборону Славянска. Я не мог заниматься делами, да и вообще думать о чем-то помимо войны, постоянно читая сводки от ополченцев и просматривая репортажи с мест боевых действий. Стрелков худел и мрачнел от видео к видео — город в оперативном окружении, силы неравны, помощи от России нет, оружие и боеприпасы заканчиваются. Наконец он объявил, что вынужден принимать в ополчение женщин, и тогда я не выдержал.

Человек из военкомата Донецкой Народной Республики назначил мне дату прибытия в тренировочный лагерь, находившийся в Воронежской области (еще один находился в Ростовской). Билет нужно было купить самому, остальное я должен был получить уже там, но, зная, что на фронте проблемы даже с военной формой, я решил обзавестись ей заранее, до отъезда. Выбрал костюм «Горка»; с берцами пришлось немного повозиться, но наконец и с ними было решено — нашел модель, сочетавшую легкость, толстую подошву, дышащий верх, не натирающую пятку, удобную шнуровку и отсутствие молний.

На улице полыхал полдень — молодые мамы сидели на лавочке с пивом и лениво покачивали коляски, у обочины распаренные таксисты играли в карты на капоте одной из своих машин, дворники перекуривали, расположившись под деревом и внимая сладким воплям узбекских spice girls, двое подростков с баллончиками и трафаретами несуетливо переходили с места на место, оставляя на асфальте рекламу экспресс-кредитов, — а я парил над этим муравейником, исполненный смешанного чувства ужаса и восторга. Ради чего жить? — на самом деле, глупый вопрос — любая тварь найдет на него удовлетворительный ответ в меру своей приземленности. Главный вопрос: ради чего умирать? — с ним посложнее. Но кому не за что умирать, тот по-настоящему и не живет.

Оставалось попрощаться с родными, то есть с папой (бабушкам, рассудил я, знать об отправлении внука на войну будет неполезно). Я решился позвонить только к позднему вечеру, и папа уже отходил ко сну, не выключая по обыкновению телевизор. До смерти мамы он так не делал, и его можно понять — засыпать одному в тишине четырехкомнатной квартиры как-то тоскливо и даже жутковато.

— В общем, я решил ехать на Донбасс.

— В смысле?

— Добровольцем.

— Когда?

— Завтра поезд в Воронеж. Там несколько дней подготовки, а потом через границу и…, — хотел сказать «на войну», но понял, что для папы это, пользуясь терминологией Microsoft Word, словно с ярко выраженной экспрессивной окраской, и сказал: —…дальше по распределению.

Папа молчал — в трубке слышался только голос комментатора фигурного катания из телевизора, и я уже готовился разразиться тирадой о священном долге, припомнить прадеда, потерявшего ногу, воюя партизаном в лесах Белоруссии, рассказать о «горловской мадонне», «одесской Хатыни», кассетных бомбах, белом фосфоре и других зверствах укронацистов.

— Ну… что ж… езжай, — прозвучало вдруг на том конце провода.

Такой ответ мог быть только в одном случае — если папа не поверил в серьезность моих намерений. Меня это немного обидело, но и обрадовало — меньше всего мне хотелось долгих объяснений. Мы вполне дежурно попрощались, и на радостях я даже спустился за вином. Принять решение об уходе на войну было гораздо проще, чем сообщить о нем папе.

Но был еще один человек. Само собой, позвонить Ольге я не мог — это выглядело бы глупо и крикливо («Привет, как ты? Ясно, а я вот на войну ухожу»), поэтому после двух бокалов я решил прибегнуть к эпистолярному жанру. Первым делом я создал для еще не написанного письма архив и защитил его паролем, чтобы Ольга не открыла файл раньше времени, то есть до того, как я погибну или буду уверен, что погибну. Пароль я написал маркером на обоях с пометкой «для Ольги» — если бы я сам не успел сообщить его ей, то первый человек, вошедший в квартиру после моей смерти, увидел бы надпись на стене и, наверняка, передал бы содержание адресату.

Идея с архивом была блистательна, но с содержанием самого письма дело обстояло сложнее. Вместо лаконичного и пронзительного послания я все время сбивался на воспоминания о днях, проведенных вместе. Так я невольно перемотал в голове все наше романтическое home video и в очередной раз понял, что расстались мы как-то странно.

Впрочем, с Ольгой все было странно — меня никогда не покидали сомнения в том, что она вообще человек. Неподдельная детская наивность и простота сочетались в ней с мудростью и проницательностью, которые порой казались паранормальными и, признаться, несколько пугали, как пугают, наверное, дети-индиго или ангелы; хрупкость, ветреность, мечтательность, катастрофическая неприспособленность к жизни вдруг сменялись поразительной жесткостью, трезвостью и стоицизмом, заставляя меня чувствовать себя уже не рыцарем при даме, а оруженосцем при рыцаре; пацанская небрежность, расхлябанность и доходящая до неприличия дурашливость так легко уступали место высокой женственности и совершенно естественному аристократизму, будто дело идет даже не о переодевании, а о включении/выключении света в комнате. Ольга словно объединяла в себе сразу несколько личностей, и некоторые из них, явно, жили не только в прошлом, но и в будущем. Наверное, поэтому я никогда не мог называть ее иначе, как Ольга — традиционные любовные «позывные» или уменьшительно-ласкательные суффиксы по отношению к ней казались недопустимой пошлостью вроде розового киота для иконы. Я даже не пытался разгадать ее — просто созерцал, словно присутствуя при каком-то таинстве и постоянно задаваясь только одним вопросом: «Почему меня впустили в алтарь? Почему именно меня?».

Но вот Царские врата закрылись перед моим носом, завеса задернулась, свечи вокруг погасли. Однажды Ольга уехала, не объяснив толком, куда и зачем, после чего несколько дней не отвечала на звонки и сообщения. Только когда я напрямую спросил «ты ушла?», она прислала скупое «угу», одним междометием взорвав всю чертову вселенную. Вот так, в конце было Слово, и Слово было «угу». Как? Почему? Зачем? — предъявлять эти вопросы к чуду было бы глупо и кощунственно — я просто вышел из храма и побрел по своим никчемным делам. Пошел искать по урнам черных дыр крупицы пепла своей вселенной — вовсе не надеясь ее собрать, а просто, чтобы хоть чем-то себя занять до смерти.

Письмо я так и не написал. Допил вино и уснул. А утром проснулся от звонка в дверь. Наверное, комивояжеры, подумал я, и решил не вставать. Но звонок не стихал. Я пошел открывать дверь, ожидая увидеть пьяное рыло соседа снизу, во время запоев частенько ошибавшегося этажом, но на пороге стоял папа. После нашего телефонного разговора он, видимо, немного поразмыслил над услышанным, а потом поехал на вокзал и купил билет на ночной поезд до Москвы.

Едва войдя, папа расплакался. Мои заготовленные слова о священном долге и прочем были в такой ситуации уже неуместны. Я пытался его успокоить и наконец тоже расплакался, с каждой пролившейся слезой презирая себя все больше.

Потом я сходил за водкой, и мы пили ее, не переставая плакать. Говорили уже не только о войне — я и не помню, о чем конкретно, но лейтмотивом шли сокрушения на тему невозможности для одного человека понять другого, даже самого близкого.

— Вот мама твоя… Я же ее никогда не понимал, — признался папа.

— Я тоже.

— И тебя не понимаю.

— Я тоже.

— Что тоже? Меня или себя?

— Обоих, — уточнил я, а потом, после некоторой паузы, спросил: — Неужели так будет до самой смерти?

— Не знаю. Но чем я больше живу, тем меньше понимаю других.

— Жутко.

Бутылка опустела.

— Обещай, что ты не уедешь, — сказал папа.

Теперь я уже не мог отказать. И получив ответ, папа спокойно уснул.

Глядя на него спящего, я вспомнил, как в детстве мы однажды пошли с ним на речку. Мне тогда было года четыре — одно из самых ранних моих воспоминаний. Папа уплыл, а меня оставил ждать на берегу, пообещав вернуться через пять минут. Вокруг было много людей, людей еще советских, улыбчивых и добрых, поэтому бояться было нечего, но у меня вдруг началась настоящая паника — паника оттого, что все эти люди были чужими, а единственный родной человек уплыл. Сложно объяснить взрослым логическим языком то странное детское чувство — возможно, подобное чувство заставляет преданных собак пробегать многие километры за машиной хозяина или целыми месяцами ждать его на месте расставания. И вот я пошел в воду, шаг за шагом погружаясь все глубже и высматривая вдали папу. Плавать я, конечно же, не умел, но почему-то вовсе не думал о том, что буду делать, когда вода подступит к голове. Внезапно пологое дно резко ушло из-под ног, и я начал тонуть. В себя я пришел уже на берегу — надо мной стоял папа. А теперь я смотрел на него, и у меня было ощущение, что мы поменялись местами. Пристроившись рядом, я тоже уснул.

Папа проснулся еще засветло и сразу стал собираться на вокзал, а меня разбудил только перед самым уходом.

— «Для Ольги»? Что это? — уже обуваясь, спросил он. Разумеется, он заметил надпись много раньше, но тогда было не до этого.

— Да так, обещал ей скинуть кое-что и записал, чтоб не забыть.

Папа промолчал — в его похмельной голове не родился вопрос: «Зачем ради простого напоминания портить обои в съемной квартире, да еще на самом видном месте?». Мы обнялись, попрощались, и он ушел.

Закрыв дверь, я тут же отправился на кухню и взял нож. Наверное, если бы письмо Ольге все-таки было написано и отослано, я бы зарезал себя, не вынеся позора, но на деле досталось только обоям.

* * *

В детстве мама читала мне Библию на ночь, хотя была мусульманкой. Лучше бы читала Коран — я все равно ничего не понимал, зато она, может быть, усвоила бы мысль о порочности ростовщичества. Муххамед называл лихву среди семи самых губительных грехов, а позднее исламские богословы раскрыли тезис о ее недопустимости еще более изящно, указав, что человек, дающий деньги в рост, фактически торгует временем, тогда как оно является прямой собственностью Аллаха.

Мама была процентщицей: ссужала деньги, одалживая для этого у других, не подозревающих о целях займа, людей (одалживала, разумеется, беспроцентно). Не знаю, откуда у татарской девчонки, которая была первым городским поколением в своей семье и даже школу толком не закончила, появилась эта гениальная мысль о возможности зарабатывать на «круговороте денег в природе» — не вкладывая ни копейки, а всего лишь перекладывая чужие банкноты из одного кармана в другой. Это как использование ветра мельником, только даже мельницу строить не надо. Будто предчувствуя скорое установление в России капитализма, мама еще в конце перестройки сделала ставку на важнейший для этой социально-экономической формации фактор производства — нет, не капитал — обман (в теории именующийся «предпринимательскими способностями»).

Ее посадили по статье «мошенничество» в 91-м, когда мне было три года, и в течение шести лет я видел ее только раз в несколько месяцев — на свиданиях. Потом она вышла, начала торговать на рынке и вскоре открыла свою точку, затем еще одну и еще, наконец одолжила у разных людей кучу денег на какой-то амбициозный и вряд ли вполне легальный бизнес-проект, погорела и стала скрываться. Маме было едва за тридцать — молодая, красивая, муж, дети — можно забыть об ошибках прошлого и начать новую жизнь, но какая-то иррациональная, мистическая тяга к игре с фортуной не давала покоя ее душе. Точно так же ее брат Рустик, будучи талантливым спортсменом, неглупым и творчески одаренным человеком, стал торговать наркотиками, сам вскоре сел на иглу и угодил за решетку, а когда вышел на свободу, как ни в чем не бывало, продолжил свой bad trip. Родовой порок или просто дух времени, черт знает.

Несколько лет мы жили под натиском маминых кредиторов — нам били окна, исписывали краской дверь, забирали из дома технику, приводили квартирантов, чтобы те жили у нас в счет долга, ну а про такие мелочи, как угрозы, проклятья и повестки в суд, не стоит и говорить. Мама умудрилась задолжать не только друзьям и родственникам, но даже родителям моих одноклассников и школьным учителям, причем все они вели себя не многим лучше, чем ее базарные «партнеры». Видя, до какой низости людей доводят деньги, я стал презирать последние, особенно в виде кредитов. До сих пор, как я ни силился, мне не удалось оценить прелести капитализма и оправдать для себя необходимость существования банкиров, на которых эта система держится. Кажется, их все-таки придумали, чтобы вешать.

К последним годам маминой жизни с долгами кое-как удалось расплатиться. Сама же она, следуя за таким же проигравшимся пушкинским Германном, угодила в психушку, но, к счастью, не пациентом, а санитаркой — устроилась по знакомству, чтобы капала хоть какая-то официальная зарплата и набегал стаж. Однако никто так и не узнал, на что она занимала эти огромные и канувшие в безвестность деньги. Когда я попытался что-то выяснить, то понял, что для каждого у мамы была своя версия. Она вообще жила в какой-то Небыляндии, царстве тотальной лжи, где была вроде королевы в изгнании, воровато плутающей среди ей же порожденных призраков. Наверное, мама и сама забыла, какое отражение в ее зеркальном лабиринте настоящее.

В девятом классе она стала водить меня по врачам, выискивая болячки, которые могли бы освободить ее чадо от службы в армии. Из более-менее серьезных недугов обнаружились межпозвоночная грыжа и кифосколеоз, после чего нас направили к особому врачу — вертеброневрологу. Пока он рассматривал мои снимки, мама вдруг выдала:

— Мы собираемся в танковое училище поступать. Как думаете, пройдем мы отбор с таким здоровьем или лучше даже не пытаться?

Врач усмехнулся.

— Знаете, тут забавная вещь. В танковое, скорее всего, не пройдете, а вот в армию, наверняка, возьмут.

— Эх, ну вот, Денис, — обратилась ко мне мама с нежным сожалением, — не получится в танковое. Куда мы теперь?

Моя главная надежда на «негодность» рухнула, но я даже не расстроился — просто потому, что был полностью поглощен изумлением от маминого гения. Разумеется, ни в какое танковое я не собирался — она это выдумала, причем, руку даю на отсечение, выдумала на ходу. Врач был никак не аффилирован с военкоматом и, глядя на мои снимки, скорее видел позвоночник динозавра, чем потенциального призывника-уклониста, но мама все равно не могла напрямую спросить про армию — она лгала даже в тех случаях, когда сказать правду было гораздо проще. Тогда я понял, что ложь для нее — это не дурная привычка, не стратегия и даже не стиль жизни, а настоящая страсть, одержимость.

Что будет, если Пиноккио скажет: «Сейчас у меня удлинится нос»? Удлинится нос или нет? Если соврал, то, как обычно, удлинится, но ведь если удлинится, значит, не соврал, а тогда почему же удлинится? Так что же все-таки будет с носом? А может, несчастная кукла просто умрет на месте?

Когда я последний раз видел маму живой, мы сидели на кухне и ужинали. Скоро мне нужно было ехать на вокзал — я к тому времени уже давно жил в Москве.

— Динь, скажи, я тебя ничем не обижала? — вдруг спросила она.

— Да нет.

— Точно?

Можно было припомнить все дни, когда я слонялся по городу со своим другом Сорбетом до позднего вечера, несмотря на дождь и мороз — лишь бы не возвращаться домой, где очередной мамин кредитор ломится в дверь или, того хуже, по-хозяйски разгуливает внутри в сопровождении судебного пристава, — но это как-то не подходило под категорию обиды, обиды не было.

— Ну да, точно.

— Хорошо. Ты скажи, если что.

Мы немного помолчали, потом она так же внезапно начала новую тему:

— Я вот покреститься хочу.

— Зачем тебе?

— Ну, ты же знаешь, мне эта культура ближе. Я никогда мусульманских традиций не знала. Муж у меня крещеный, дети — тоже. Даже за Рустика когда молюсь — то Богородице.

— Как знаешь, — мне было, и в правду, все равно.

— Меня только одно беспокоит. В исламе считается, что если перейдешь в другую религию, то в ад попадешь. А я в ад не хочу, я ничего плохого не делала.

В этой фразе была вся мама. Она собиралась в христианский рай, но боялась мусульманского ада. Хотела взять в долг и у Муххамеда, и у Христа, а потом дать в рост дьяволу и, рассчитавшись со всеми, остаться в плюсе. Бедный Пиноккио.

В день смерти мамы я занимался привычными делами, но у меня было как-то необыкновенно тяжело на душе — в груди словно повисла наваристая черная туча, — и я не мог ни справиться с этим состоянием, ни даже понять его причины. Ольга тут, явно, была ни при чем — прошло уже около полугода после рокового «угу», и наш роман теперь казался мне сном — все сны заканчиваются, глупо было бы об этом печалиться.

Вечером позвонил папа.

— Тут что-то мама заболела.

— Что с ней?

— Приехала с дачи, легла и страдает. Говорит, простыла. Голова сильно болит, желудок. Врачей вызвал — они что-то вкололи и уехали. А ей только хуже стало. Тошнит без конца.

— Еще раз вызови.

Это звучало глупо, но отнюдь не бессмысленно. Однажды у меня несколько дней болело горло, и дошло до того, что я уже не мог ни есть, ни говорить, а скоропомощный врач посоветовал просто расслабиться и принять такие-то таблетки. Последовав всем инструкциям, на следующий день я начал задыхаться и еще раз вызвал скорую — новый врач, теперь это была женщина, в ужасе забрала меня в больницу, утешив, что следующую ночь я бы, скорее всего, не пережил. Кстати, в больнице я, полыхая сорокаградусным жаром, еще высидел очередь — только потом лор, похожий на мясника, открыл мне рот и, не дожидаясь действия анестезирующего спрея, вспорол душивший меня абсцесс, из которого пролилось, наверное, со стакан желто-зеленой жижи.

— Ладно, подожду немного. Может, укол еще не подействовал, — ответил папа.

Когда я перезвонил ему, он ехал за рулем — повез маму в больницу. Голос его был встревоженным. Позже я узнал, что в этот момент мама уже не могла связно говорить, не узнавала папу — только полулежала на заднем сидении, как плюшевый заяц, и махала руками над головой, будто бы кого-то отгоняя.

В тот вечер папа объездил пять или шесть больниц — в каждой из них врач после осмотра отправлял его по другому адресу — из хирургии в неврологию, из неврологии в наркологию, а оттуда в кардиологию или куда-то еще в ту же рифму. В результате уже около полуночи папа позвонил мне и сказал, что мама в реанимации.

— Может, мне приехать? — спросил я.

— Пока не дергайся.

Не прошло и получаса, как снова раздался звонок от папы.

— Приезжай, — он сказал только одно слово, но даже оно одно далось его дрожащему голосу с огромным трудом.

Положив трубку, я опустился на диван, взялся руками за голову и расплакался. Однако через несколько секунд решил перестраховаться и набрал брата.

— Тебе папа звонил?

— Да, — брат тоже плакал.

— Он так сказал, что я не понял… Мама…, — я боялся дальше произнести вопрос, из-за которого звонил.

— Да… умерла.

С утра мы уже вместе забирали маму из морга. Желтая и опухшая, она была похожа на старуху, и папу даже спросили, не сыном ли он приходится умершей. Я думал, будет тяжело, но слезы ни разу не подступили — царящая в морге атмосфера равнодушия одновременно пугала и успокаивала, но никак не располагала к сентиментальным поползновениям.

В заключении судмедэкспертизы написали о «внезапной сердечной смерти». Папа даже не сдержался и усмехнулся: какая внезапность? — человек мучился почти сутки, причем на глазах у десятка разных врачей. Да и что значит «сердечная смерть»? Любая смерть в конечном счете сердечная, потому что наступает, когда сердце прекращает биться. Это все равно как на вопрос о том, почему казнили человека, ответить: потому что приговорили.

Позже папа пытался возбудить дело против врачей, гонявших его из больницы в больницу, как шарик для пинг-понга, и тем самым отнимая у мамы время на спасение жизни. Но конечно, ничего из этого не вышло. Человеческая смерть в постсоветской России — настолько рядовое событие, что удивляться стоит не тому, почему человек умер, а тому, как он жил, ну а создавать из-за мертвых проблемы живым вообще неразумно и негуманно.

Мусульмане хоронят человека в день его смерти до захода солнца, поэтому тем же вечером я уже опускал обернутое саваном тело мамы в могилу. Было ясно и сухо, пахло сеном и немного навозом — маму хоронили на деревенском кладбище в Миндюше, где она родилась и где был похоронен ее отец. В детстве я часто проводил здесь лето. Мне нравилось пить из «чишме», рвать с дерева «шомырт», дразнить «казларов» и прыгать с обрыва в «елгу», но с местными «малаями» отношения не складывались — смуглые, чумазые и не говорящие по-русски, они смотрели на меня как индейцы на ковбоя и порой обстреливали рябиной из напальчников. Каково же было мое изумление, когда выяснилось, что половина из них — мои троюродные и четвероюродные братья. Сейчас, стоя вместе с деревенскими мужиками над разверстой могилой и напряженно сжимая в руках край белого полотенца, я подумал: «А ведь среди этих мужиков, наверняка, есть кто-то из тех мальчишек». Странно, но они почему-то уже не казались такими чужими. Смерть, как ничто другое, сближает людей — не смерть конкретного человека, а смерть вообще. Рождаясь от разных матерей, мы в конце пути приходим в объятья одной общей Великой матери.

После того, как тело опустилось на дно могилы, нужно было задвинуть его в ляхад — небольшую нишу, вырытую немного вбок и вниз, — а затем закрыть эту нишу досками. В христианских похоронах самым жутким для меня был момент, когда могила начинала засыпаться — постепенное исчезновение гроба в земляной массе под стук картечи о его деревянную крышку ошеломляли внезапным осознанием того, что человека больше нет (почему-то вид трупа еще не давал такой ужасающей ясности), и к тому же заставляли невольно представлять себя на месте покойника, «слышащего» в гробовой темноте эту страшную аритмичную дробь, этот инфернальный марш в исполнении самых близких, — погребение по мусульманскому обычаю полностью исключало этот момент.

Спустившись в могилу и сделав все как положено, я вылез на поверхность. Могильщики принялись орудовать лопатами. Женщины украдкой вытирали слезы — плакать на похоронах мусульманина запрещалось. Я встал рядом с братом, папа подошел сзади и, раскинув руки, обнял нас за плечи. Сделал он это очень неловко — может быть, ему не столько захотелось нас обнять, сколько показалось, что так нужно, и от этого его жест был еще более трогательным.

На следующее утро я решил сходить в ближайшую церковь и поставить за маму свечку — ей было бы приятно, подумал я. Церковь была устлана березовыми ветками — в эти дни праздновалась Троица. Я пришел как раз к литургии — люди стояли в ожидании возгласа священника, но тот почему-то не начинал службу. Вдруг народ возле входа расступился, и я увидел атлетичного парня, вряд ли старше меня, в белых брюках, мокасинах и футболке с британским флагом — покручивая в руке тоненький смартфон, он неспешно прошел в алтарь и через пару минут уже появился на амвоне в иерейском облачении. Некоторое время я простоял в недоумении, а когда хор запел «высокопреосвященнейший владыко, благослови», не выдержал абсурда и вышел вон. Какое счастье, подумал я, что мама все-таки не крестилась, ведь тогда ее бы, наверняка, отпевал этот щегол.

В маминой кончине и так было достаточно иронии. Как потом стало ясно, к «внезапной сердечной смерти» привело сильное отравление — оказалось, что на даче мама выпивала с соседкой, причем пили они какую-то сивуху. Правда, соседка почему-то выжила (смерть дала ей совсем небольшую отсрочку — тем же летом она сгорела в собственном доме). Но самое драматургичное, что приехавшие по папиному вызову врачи, подозревая отравление, спрашивали маму о том, употребляла ли она в пищу или питье что-нибудь особенное, и мама соврала им, чтобы не обнаруживать перед папой факт алкогольных посиделок с соседкой. Кто знает — может, скажи она правду, ее удалось бы спасти.

* * *

Я решил остаться в Казани на неделю — до 7-ого дня с похорон, когда мусульмане устраивают третьи поминки. Все прошло вполне буднично, а когда я вернулся в Москву, меня начали мучить кошмары. Точнее, это были не совсем кошмары, потому что наяву панические атаки продолжались — только мучители мои становились невидимы (во сне они имели призрачное подобие формы, хотя описать их зримо я бы все равно не смог).

Когда я жил в общежитии, моим соседом по комнате был Митя, набожный паренек родом из Дивеево, где Серафим Саровский основал знаменитую женскую обитель, считающуюся одним из земных уделов Богородицы. Митя развлекал меня рассказами о том, как они с друзьями нюхали клей в школьном туалете, дрались на дискотеках арматурами под «Сектор газа», снимали девушку на четверых за 10 рублей, пачку сигарет и пластырь (у девушки был неприятный порез на пальце), собирали на речке камни и втюхивали их паломникам как целебные, а вырученные деньги, разумеется, пропивали. Но все это было в прошлом — однажды их шайку почти с поличным взяли на ограблении продуктового ларька, и, уже сидя в «обезьяннике», Митя взмолился к Богу о прощении, после чего при обыске милиционер чудесным образом не нашел у него в кармане отмычку, которой был вскрыт ларечный замок, — в результате Митя избежал тюрьмы и с тех пор ударился в веру. Он был странным парнем: постоянно читал Евангелие и Псалтирь, молился утром и вечером, каждую неделю ходил в храм, но при этом мог врубить на всю громкость «Нирвану» и прыгать со мной по комнате, круша казенную мебель и осыпая трясущуюся голову солью из пачки (уж не знаю, где Митя подсмотрел этот эффектный жест).

Я потешался над ним и порой очень обидно, но после одного случая стал его побаиваться. Проснувшись как-то ночью, я увидел его стоящим посреди комнаты и отрешенно смотрящим куда-то сквозь пространство — взгляд у него был безумным, хотя и спокойным. Если бы Митя был в себе, то, вне всякого сомнения, заметил бы, что я открыл глаза и поднял голову, но он, явно, созерцал какую-то иную реальность. Я побоялся что-то говорить, отвернулся и через некоторое время заснул, но наутро все-таки спросил:

— Что с тобой было ночью? Ты так молился?

— А ты что-то видел?

Я описал то, чему несколько часов назад невольно стал свидетелем, и тогда Митя признался, что периодически ему являются бесы.

— Как они выглядят? — спросил я.

— Как сгустки тьмы.

— Никогда не видел сгустков тьмы.

— Ну вот представь себе яркое огненное пламя… но только черное.

— Как это? Горение всегда сопровождается светом.

— В материальном мире — да, но у них все по-другому.

Позже Митя продолжил духовный поиск — увлекся «Розой мира», Кастанедой и практикой осознанных сновидений, причем в его голове все это как-то уживалось с православием, — но больше я никогда не спрашивал про его опыт контакта с темными силами. И вот, пережив собственный, я понял, что его описание пламенно-черных сущностей было очень точным. Шкодливые сатироподобные дьяволята имеют с бесами примерно такое же сходство, как розовая валентинка — с кровавым кулаком сердца.

Я только не понимал, как Митя мог спокойно стоять во время их визитов. Когда они приходили ко мне во сне, я бежал, объятый удушающим ужасом, пока наконец не просыпался в поту, обнаруживая себя истерично и совершенно бессознательно крестящимся. При этом я продолжал явственно ощущать их присутствие рядом — менялось только место действия и оптика. Они ничего не делали — просто мерцали где-то вокруг, как внезапные помехи на телеэкране, но вся душа от этого вопила и заходилась судорогами.

Так продолжалось несколько недель. Я стал замечать, что с каждым днем мир мне казался чернее, словно его плоть покрывалась трупными пятнами. Картины Мунка и Филонова ожили вокруг меня бесконечным лабиринтом. Я постоянно повторял про себя «Отче наш», которую каким-то чудом помнил еще со времен маминых чтений Библии на ночь, но это не помогало — невидимый черный огонь пожирал меня. До этого со мной нередко случались депрессии, но разница между ними и этим была как между бледной поганкой и ядерным грибом. Немного спокойнее становилось среди людей, но знакомые как-то меня сторонились. Ночь внушала панику. Как ни дергался, я лишь больше увязал в нефтяном болоте отчаяния.

В районе нашлось одно круглосуточное заведение, и я стал уходить туда с наступлением темноты, хотя терпеть не мог кафе. Читать, а тем более писать не получалось — я просто сидел и пил чай до рассвета — денег было не жалко, потому что есть я все равно почти перестал.

Возвращаясь домой после очередного ночного чаепития, я увидел возле светофора пузатого коренастого мужичка с черной бородой от самых глаз и сальными волосами, собранными в арбузный хвостик. Издалека я не мог видеть его зубов, но знал: они настолько желтые, что три золотых коронки едва различимы на их фоне. Также я знал, что причиной этому — красные «Максим», не меньше двух пачек в день. Наконец я знал, что родом он из Молдавии, и только настоящее имя его мне не было известно.

— Отец Пафнутий, здравствуйте.

Он недоуменно и как-то подозрительно посмотрел на меня — я знал, что он меня не вспомнит, к тому же вид мой, как можно вообразить, не внушал доверия.

— Денис. Из Казани. Сын крестника отца Пимена. Жил у вас один месяц, когда поступать приезжал.

Отец Пафнутий нахмурился и с трудом, но, кажется, нашел по этим наводкам путь к нужной папке в архиве своей памяти. Последний раз мы виделись семь лет назад.

Когда я вчерашним школьником приехал поступать во ВГИК, то сразу решил не заселяться в общежитие — в Москве мне с первых минут пребывания больше всего хотелось скрыться подальше от людей, вырезать свое маленькое тело из этой огромной раковой опухоли, — и папа предложил позвонить своему крестному, который служил здесь священником. Отец Пимен не видел крестника много лет, а о моем существовании, возможно, вообще не знал до папиного звонка, но, тем не менее, согласился предоставить мне кров, и в первый же день я поселился в его келье. В его уютной трехкомнатной келье в районе метро «Автозаводская».

Отцу Пимену было уже под семьдесят, к тому же он болел сахарным диабетом, поэтому церковь приставила к нему помощника помоложе, лет пятидесяти — отца Пафнутия. После не в меру гостеприимного обеда они провели меня в отдельную комнату, стены которой от потолка и почти что до пола были завешаны иконами. Поначалу мне было даже страшно оставаться там одному — казалось, концентрация благодати в этих стенах настолько велика, что даже такому еретику, как я, может случиться какое-нибудь откровение. Но больше всего я почему-то боялся, что одна из икон вдруг замироточит — мне представлялось, что это перевернет мою жизнь, а в ней только-только появился какой-то намек на «правильный вектор».

Пару раз я ездил с батюшками в супермаркет. Ввиду диабета отца Пимена благословили манкировать постами, чем он пользовался сполна, а отец Пафнутий был чужд фарисейства и смиренно разделял скоромную трапезу вместе с ним — не готовить же для себя отдельно, — так что, неся огромные пакеты с покупками, я несколько раз едва не принял мученическую смерть.

Иногда батюшки подбрасывали меня на своем чернеце-внедорожнике в институт на экзамен, по пути останавливаясь возле подведомственной им церкви, чтобы извлечь пожертвования из урн, а в пробках мне на потеху вспоминали истории из своего «миссионерского» опыта.

— Отпевали мы одного братка, — начал как-то отец Пимен своим басом. — Приехали на кладбище, а там все бритые, здоровые, в цепях… Ну мы — все как положено — отпеваем, машем кадилом, а среди братков что-то недоброе начинается, смута, так сказать. Мы свое дело делаем, а самим страшно — бандиты ведь кругом — я смотрю, кто-то уже пистолет за поясом теребит. В общем, мы побыстрей покойничка отпели и собрались уезжать, а те нам говорят, мол, вы куда — еще же поминки будут. Мы от поминок открестились, мол, торопимся, и поскорей в машину побежали. Садимся в машину…

— Я говорю, отец Пимен, кадило-то забыли, — встрял в рассказ отец Пафнутий, и тут я понял, что эта история всегда разыгрывается по ролям.

— Я думаю, как это забыли, смотрю везде — и впрямь забыли.

— На ограде оставили, — пояснил отец Пафнутий.

— А возвращаться, сам понимаешь, не сильно хочется. Ну ладно, я конвертик благодарственный открываю, глазами бумажки пересчитываю, и говорю… А черт с ним, с кадилом, отец Пафнутий — поехали!

Батюшки хохотали, да так энергично, что машину, казалось, начинало трясти.

— Ох, Денис, — продолжил отец Пимен, все еще кряхтя и как бы откашливая последние остатки смеха, — потом расскажем, как мы одну чиновную собачку отпевали — укатаешься!

В общем, весело было жить с этими батюшками. Правда, то неунывающее упорство, с которым они рвались в ад, заставляло даже такого нехристя, как я, иной раз мысленно перекреститься.

— Как папа? — спросил отец Пафнутий, и я заметил, что у него появился еще один золотой зуб.

— Нормально. А как отец Пимен?

— Старый стал совсем, болеет. Службу едва выстаивает. Скоро за штат почислят.

— Ну, передайте ему привет и пожелайте здоровья от меня.

— А ты сам заходи. Сегодня он, например, в Иверской часовне служит, на Красной площади. С десяти утра.

И тут я понял, что обязательно должен прийти. Я не видел отца Пафнутия семь лет, а теперь вдруг встретил его там, где никак не должен был встретить, да еще в такой особенный для меня момент жизни — не могло же это быть простым совпадением. Да если бы он даже предложил пойти не на службу, а в бордель, я бы все равно согласился, расценив это как знак и надежду на спасение.

Когда я вошел, в часовне уже было много народу. Отец Пимен сидел на табуретке — он, и правда, постарел. Я встал так, чтобы было лучше видно саму чудотворную икону, и всю службу смотрел на нее, изо всех сил пытаясь поверить, что обращаюсь не к изображению, а к реальной личности — девственной матери Иисуса Христа. По окончании акафиста все подходили прикладываться к иконе, и я тоже пошел. Прямо передо мной был бомж — на стекле киота остался влажный след от его распухших потресканных губ, и я на секунду замер, не решаясь целовать икону после него, но брезгливость тут же отступила, когда я представил своих огненно-черных мучителей. Приложившись к иконе и зачем-то сильно зажмурившись, я еще раз попросил у Богородицы избавить меня от них, затем перекрестился и отошел.

После службы задержался поговорить с отцом Пименом. Он пригласил меня сесть в машину, и я уже приготовился рассказывать о своем бесовском наваждении, но тут понял, что в машине мы не одни — на заднем сидении расположился человек с жидкой козлиной бородкой и чемоданом.

— Извини, Денис, буквально пара минут, — извинился отец Пимен и повернулся к незнакомцу. Тот сейчас же оживился и открыл чемодан — внутри на мягкой бархатной поверхности лежали несколько блестящих панагий. Отец Пимен принялся их рассматривать, а козлобородый защебетал:

— Батюшка, вот эта, посмотрите, какая нарядная… А это — узнали? — Троеручица, такую редко встретишь.

Отец Пимен насупился — с таким лицом он обыкновенно ходил по супермаркету, приглядываясь к ценам. Я искоса глянул в чемодан и увидел рядом с панагиями ценники: 200, 300, 350, 500.

— Не волнуйтесь, батюшка, цены в долларах, а не евро, — пояснил продавец святынь.

Мне вдруг расхотелось говорить с отцом Пименом, да и вообще видеть его.

— Отец Пимен, извините, я позвонить выйду, — сказав это, я выскочил из машины и почти побежал в сторону метро.

Было чувство, словно меня осмеяли. По пути домой я проклинал себя: как я мог поверить, что эти пройдохи в рясах могут мне в чем-то помочь? безумец! — от кого я ждал чудес? «Смиренный игумен Пафнутий руку приложил», — вспомнилось мне в вагоне метро, и я рассмеялся. Да уж, приложил.

Дома я свалился от усталости и проснулся только на следующее утро. Кошмаров больше не было.

* * *

…С дорогой мне повезло — был выходной — в будни московский трафик напоминает еле ползущий конвейер консервного завода. И дело не в том, что я торопился — просто я уже несколько лет не сидел за рулем, к тому же никогда не ездил по многополосным столичным шоссе, так что в плотном потоке наверняка бы с кем-нибудь «поцеловался». Застрять посреди дороги на чужой машине без документов не входило в мои планы даже в самой их пессимистичной редакции.

Наконец вдалеке показался дом Игоря — полинявшая «свечка», возвышающаяся над большим парком, каких много на северной окраине Москвы. Раньше спальные районы вызывали у меня страх и отвращение, но потом я их полюбил — полюбил как пьяница, который на последние гроши покупает обрезок колбасы лишайной дворняге. У окраин есть своя декадентская поэтика. Здесь остывают неоновые токи города, и природа позволяет себе дышать чуть более раскованно, постанывая в истоме под капельницей теплотрасс. Здесь трава и асфальт давно свыклись со своим нездоровым соседством и лежат как старая шлюха и усталый солдат, безнадежно пытаясь в объятьях друга друга приглушить свою боль. Здесь серые многоэтажки торчат из земли, как обломки корабля, вынесенные на берег печальным монументом разбитых мечт. Здесь опоры ЛЭПов высятся словно казематы, охраняющие непонятно от кого рубежи разлагающейся империи. Здесь покрывало майи истерто до прозрачности марли, и реальность предстает в критической степени откровенности. Здесь острее всего ощущается, что человек — существо не земное, что он заброшен в этот мир, и чем больше пытается к нему привыкнуть, тем глубже и болезненней осознает его непреодолимую чуждость.

Мест возле подъезда не нашлось, и я заехал на газон — было бы так нелепо кружить сейчас по двору, а потом еще мыкаться в попытках припарковаться. Достав телефон, я набрал и отправил ей сообщение: «Спустись на крыльцо».

— А если Игорь сейчас дома? — начал я внутренний диалог.

— Пусть так.

— И ты думаешь, она выйдет?

— Конечно.

— Как она ему объяснит?

— Как угодно. Она ведь женщина.

— Почему ты так уверен?

— Потому что, услышав зов Диониса, вакханки бросают все…

* * *

С Игорем мы впервые встретились в той самой часовне на Красной площади — после чуда, случившегося со мной, я ходил туда на каждое празднование Иверской иконы. В тот день я стоял в уголке, ссутулившись и сложив на груди руки — из-за входивших-выходивших людей в часовню постоянно проникал холодный февральский воздух, — а между тем Игорь как-то странно косился на меня. Наконец, когда молебен закончился и люди стали выходить на улицу, Игорь поравнялся со мной и, как будто бы даже и не мне, сказал:

— Ужасно служат.

Служили, и правда, ужасно: поп невнятно бубнил, а певчие бабы отвратительно пищали, — но я не стал поддакивать и только неопределенно пожал плечами. Отвечая незнакомцам, нужно, с одной стороны, не обидеть человека пренебрежением, а с другой, не дать своей любезностью повода к продолжению беседы — я давно усвоил эту лукавую этику мегаполиса.

— А вы единоверец, да? — спросил он.

— Чей?

— Я не в том смысле, — Игорь усмехнулся.

Оказалось, что он принял меня за представителя узкого церковного течения — приверженцев старого обряда внутри Московского Патриархата — они же единоверцы, в значении единства дораскольной, «древлей», веры и пореформенной, «никонианской». Я и не знал, что старообрядцы стоят в храмах со скрещенными на груди руками, да и бороду я отращивал не по религиозным соображениям, а скорее от нелюбви к бритью.

Игорь немного просветил меня относительно единоверия и предложил сходить на службу по древнему чину. К тому времени мой неофитский пыл уже сменился тлением — в церкви мне становилось скучно, редкий и зыбкий молитвенный настрой, едва возникнув, исчезал, как спугнутая ящерица, от скороговорок псаломщика, визгов клироса, трезвона рингтонов, джинсовых задниц стоящих впереди «сестер» и броуновских движений «захожан» с охапками свечек. Собственно, обычная православная служба примерно из этого и состоит, просто раньше мне удавалось замечать здесь смиренное, самуоничижительное Божественное присутствие, а теперь я просто знал, что оно есть, но знания было мало для духовных переживаний. Поэтому меня заинтересовала экзотика древнего чина.

Старый снег, лежащий вдоль проезжей части, был похож на объедки «Графских развалин», в которые гости стряхивали сигаретный пепел; белокаменный храм с зеленоватыми куполами стоял в стороне от шумной дороги, обросший небольшим, но пышным сквером, словно прикрываясь высоким воротником пальто от дымящего рядом курильщика. Внутри было темно и тихо, хотя служба начиналась с минуты на минуту. Кроме нас в храме стояло всего несколько прихожан: седобородый старик в старорусской рубахе без пуговиц, перевязанной узорным поясом, парень в косоворотке, тоже препоясанный, еще пара мужчин в обычной, но строгой одежде и женщина в сарафане до пола и платке, застегнутом под самым подбородком — у всех в руках четки-лестовки. Пройдя почти на середину храма, Игорь поклонился сначала направо — мужчинам, затем налево — женщине, после чего взял на скамье возле входа подручник и встал рядом со стариком, скрестив, как и все, на груди руки. Я повторил те же действия, но чуть менее уверенно.

Вскоре на амвон вышел священник. Завидев его, с клиросов, отделенных от основного пространства храма стенками с иконами, высыпали причетники и певчие — мужчины в черных кафтанах-подрясниках и женщины в сарафанах. Священник бросил перед собой подручник, и все сделали то же. «Боже, милостив буди мне грешному», «Создавый мя Господи, помилуй мя», «Без числа согреших, Господи, помилуй и прости мя грешного» — возглашал он, двуперстно крестясь и глубоко кланяясь вместе с остальными. «Начинать богослужение с покаянной молитвы мытаря — как это хорошо», — подумал я.

Всенощное длилось четыре с половиной часа. За это время никто не ходил по храму и даже не менял поз, лишь периодически крестясь и кланяясь, одновременно и строго в определенные моменты. Хор пел знаменным единогласием, как один человек, при этом каждое слово звучало разборчиво. Светили только свечи, выхватывая из полумрака лики святых. В середине службы было целование Евангелия, которое в отличие от практики обычных приходов совершалось не суетливой гусеницей, а медленно, чинно, почти торжественно: люди подходили к иконе попарно — сначала священники, потом причетники и клирошане мужеского пола, потом мужчины-прихожане по старшинству, а потом женщины в том же порядке; перед аналоем клались два земных поклона, затем следовало непосредственно целование, еще один земной поклон Евангелию и один священнику без крестного знамения со словами «прости мя, честный отче», а потом пара совершала поклон друг другу как бы «валетом», при этом тот, что справа, говорил «Христос посреди нас», а другой отвечал «есть и будет». В конце службы, перед отпустом, священник повернулся к народу и сказал: «Благословите, отцы святии и братия, и простите мя грешного, елико согреших… (далее шло перечисление грехов)», — на что все остальные несколько раз перекрестились с поясными поклонами и пали ниц на подручники, а чтец произнес те же слова, но уже от их имени. Наконец, повторив молитвы и поклоны, совершенные в начале, прихожане стали расходиться.

Когда мы с Игорем вышли на улицу, я даже несколько растерялся, потому что не ожидал увидеть снаружи город с его многоэтажками, вывесками и машинами. Не то чтобы я ожидал увидеть вместо них избы и брички с лошадьми — просто мир внутри храма был настолько самодостаточен, что за его стенами любой пейзаж показался бы лишним, неуместным — и уж тем более Москва 21-го века. Вслед за нами вышел тот самый парень в косоворотке — именно с ним мне выпало подходить к Евангелию, — одевшись в приделе храма, теперь он был в обычном пуховике. Я столкнулся с ним взглядом, но через мгновение мы отвернулись каждый в свою сторону и пошли дальше — так же буднично и безразлично, как это всегда происходит при случайной встрече глаза в глаза с прохожим на улице, но мне почему-то стало не по себе. Как могли мы остаться незнакомцами, когда «Христос посреди нас»? когда «есть и будет»?

— А ты молодец, — начал Игорь, когда мы вышли за ограду, — на Евангелии все четко сделал.

— А чего там сложного? Просто посмотрел на других и запомнил.

— Ну а вообще как ощущения?

— Чувствовал себя свечой, — не задумываясь, ответил я — это сравнение родилось в голове мгновенно каким-то естественным образом.

— То есть?

— Как будто воткнули меня, и я четыре часа перед иконой горел.

— Ноги устали?

— Немного, но я не о том.

— Непривычно наверное, да? Подручник, поклоны, двоеперстие…

— Вообще-то, нет. То есть, конечно, непривычно, но почти сразу возникло чувство, что так и надо. Даже как-то удивительно стало, что раньше я себя по-другому в храме вел.

— А различия в молитвах заметил? Ну, кроме сугубой «Аллилуйи».

— Да, кое-где. Но знаешь, что самое странное? Здесь так остро чувствуется общая… как бы сказать… атомизированность. Не в том смысле, что здесь какой-то дух разобщенности, а наоборот… здесь вдруг чувствуешь, насколько мы в принципе разобщены и насколько это неправильно, неестественно.

— То есть?

— Ну вот на службе ты говоришь священнику «прости мя, честный отче», а вне службы на «вы» к нему обращаешься, то есть уже дистанция возникает. В храме ты ему в ноги падал, но это, выходит, была как бы игра, и теперь вы снова соблюдаете нормы поведения малознакомых людей в приличном обществе. Кто вообще придумал, что «вы» — это норма, что это прилично? Что это за общество такое, где все друг к другу на «вы»?

— Ну это вроде как вежливая форма. Чего в этом плохого?

— А ты никогда не задумывался? Я вот тоже. А теперь вдруг почувствовал, что есть в этом «вы» какая-то жуткая фальшь. И вся эта вежливость на самом деле не на уважении основана, а наоборот — на эгоизме.

— Это как?

— Вот смотри. Когда говоришь «ты», обращаешься к конкретному живому человеку, к личности, а когда говоришь «вы», то будто не хочешь этой личности замечать, поэтому бросаешь слова в безликое множественное число, условную группу, в которую сам эту личность заочно поместил. Дескать, не хочу я разбирать где тут «ты», поэтому все будете «вы». Я вот об этой атомизированности.

— Я запутался. А причем здесь единоверие? — Игорю, кажется, уже поднадоело мое внезапное культурологическое озарение.

— А древняя служба как бы позволяет прикоснуться к идеалу, когда не было еще общества абстрактных «вы», для которых религия — личное дело каждого.

— А что было? Общество абстрактных «ты»? — Игорь начинал иронизировать. Наверное, я в самом деле разошелся, но после службы чувства, паром взвивавшиеся в душе и постепенно, остуженные разумом, превращавшиеся в кристаллики мыслей, переполняли и сыпались из уст градом слов.

— Нет, тогда не было общества — был народ.

— А в чем разница? В образованности? В правах?

— Ну как же? Разница в том, что общество — это как бы сумма частей, а народ — это целое. Поэтому и вера у народа — дело общее.

— По твоей логике выходит, что есть абстрактный русский народ, но нет отдельных русских, как я или ты.

— Нет, мы как отдельные русские есть, но нет нас, отдельных от русских.

— Ну мы же как отдельные русские и образуем народ.

— А я думаю, мы ничего не образуем — народ образует нас.

Игорь задумался — мысль ему, кажется, понравилась, ну или, по крайней мере, то, как она звучала.

— То есть мы существуем лишь в той степени, в какой мы принадлежим к некому целому. К семье, к народу, к Церкви, — пояснил я. — А либерализм, с его идеалом автономного человека, освобожденного от всех связей, это культ дырки без бублика.

Игорь с радостью зацепился за этот политический пассаж, чтобы прекратить мои витиеватые рассуждения, и вот мы уже заговорили о политике. Он вполне ожидаемо оказался монархистом, причем во многом наши взгляды совпадали. В моей среде редко встречались люди с нелиберальным и уж тем более антилиберальным мировоззрением — если согласиться с Лениным, что интеллигенция есть «говно нации», то «креативный класс» можно сравнить с глистами, — поэтому речи Игоря, пусть и не особенно оригинальные, зажурчали для меня источником в пустыне, и мы, дойдя до метро, даже решили прогуляться до следующей станции.

Но у русских всякий более-менее развернутый и честный разговор о политике неизбежно упирается в фигуру Сталина — этот невысокий осетин врос в русскую историю таким колоссом, что пройти мимо него теперь нельзя никак — и подножье этого колосса все усыпано сломанными копьями. Игорь сказал что-то насчет концепции «Москва — Третий Рим», которую, само собой, считал сакральной и незыблемой, а я в этой связи отметил парадоксальную символичность того факта, что именно большевики перенесли столицу обратно в Москву, — и тут Игорь даже несколько сморщился, как собака, обнаружившая в своей миске пластмассовую кость вместо настоящей.

— Ты что, православный сталинист? — спросил он меня таким тоном, будто уже пожалел, что ходил со мной в храм.

— Да, — тут следовало сделать несколько оговорок, но я не хотел выглядеть оправдывающимся, поэтому ответил однозначно.

— Теперь понятно, что ты имел в виду, когда говорил, что целое важнее суммы частей. «Человек — винтик государственного аппарата», или как там было у товарища Сталина?

— Я говорил совсем о другом.

— Да уж, — Игорь меня уже не слушал, словно в его голове запустилась программа, — а я всегда думал, что «православный сталинизм» — это болезнь старых коммуняк, которые в 90-ые уверовали, но расстаться с культом Вождя не смогли. И просто добавили на стену к портрету Сталина икону Христа.

— А я всегда думал, что тот, кто не понимает советскую эпоху и Сталина, как ее квинтэссенцию, не может до конца понять Россию.

— По-твоему, чтобы ее понять, недостаточно понимать православие? Разве не в православии сердце всего русского…, — так и не найдя подходящее слово, Игорь повторил: — всего русского?

— Да, но я полагаю, православие несколько сложнее, чем многим кажется.

— И в этом «усложненном православии» Сталин тянет на святого?

— На святого вряд ли… Но сказано же «лев ляжет рядом с ягненком».

— Что ты имеешь в виду?

— Что львы в истории выполняют свою функцию — когда ягнята не справляются, приходят они. Последний Царь был явным ягненком, ангелом кротости. Он пытался «умилить злые сердца», но не удержал страну, и тогда пришел ангел возмездия. Оба были призваны свыше для особой миссии на конкретном отрезке времени. В этом смысле Николай Второй и Сталин даже схожи — как Сирин и Алконост.

— Да как ты можешь их сравнивать? — не на шутку взревновал Игорь. — Святого государя и палача, который казнил его вместе со своими товарищами-большевиками и разрушил страну.

— Вообще-то, еще задолго до Октября Царя предали все, кто только мог, включая Церковь. А если соль перестает быть соленой, на что она годна, как разве выбросить ее на попрание людям? Большевики пришли как всадники Апокалипсиса — выжечь то, что уже и так прогнило.

— Всадники — посланники Бога, а большевики были Его врагами. По-моему, ты заигрался с библейскими метафорами, — Игорь негодовал, и, вероятно, были бы мы знакомы чуть ближе, уже начал бы грозно повышать голос.

— У всего небесного есть земные образы. Разумеется, сравнение всегда будет грубым, но тут важен сам принцип. Принцип очистительного насилия, опричнины. Если его отрицать, то дальше уже начинается толстовство.

— Красный террор и толстовство — это две крайности.

— А русские вообще народ крайностей. Помнишь, как сказано: «О если бы ты был холоден или горяч, но ты тепл»? Для русских нет ничего хуже, чем тихо верить по привычке — если нет святости, то уж лучше богоборчество. Что называется, не согрешишь — не покаешься, а не покаешься — не спасешься.

— И что? Покаялись? Спаслись?

— Ну, если сегодня мы с тобой идем из храма и об этом разговариваем, значит, уж точно, еще не погибли.

— Надеюсь… Но какой ценой?

— Послушай, цена за то, чтобы остаться в истории, всегда высокая. Выживает тот, кто умеет умирать. Знаешь, я думаю, что русский народ как соборная личность вообще любит смерть. У него с ней какие-то очень страстные отношения. И это не мазохизм, а как бы сказать… волевое, экзистенциальное свидетельствование о преходящести всего земного. Такой отчаянный бросок на ту сторону бытия. Поэтому у нас в истории никогда не было особо радужных периодов, а если и были, то короткими вспышками… как флэшбеки об утерянном рае. А потом мы снова возвращались в свои «терния и волчцы» и жили тоской по этому мгновенью. Это как песочная мандала — видел когда-нибудь? Вот мы строим ее, строим, но едва что-то получается, тут же разрушаем. Словно вспоминая, что настоящая наша Родина не здесь, — я говорил, а мысленно сам удивлялся, насколько складно формулировал сейчас то, о чем думал не один год.

— Да уж, если бы не революция, не пришлось бы тебе сейчас разводить эту философскую муть.

— Если бы не революция, мы бы оказались там же, где и сейчас — на задворках нового Вавилона, но на век раньше.

— А тебе не кажется, что большевизм-то и подготовил наше «сейчас»? Разве советский проект не западный, не антирусский, не сатанинский по сути?

— Разумеется, западный, антирусский и сатанинский. Но это же было не всерьез.

— Не всерьез? — Игорь рассмеялся.

— Ну да, вроде юродства. Добровольное безумие. Россия же вечно берет с Запада какие-то чуждые и даже губительные для себя идеи, а потом преображает их, будто передразнивая дьявола. Ну вот тот же советский проект — на словах строили социализм, готовили мировую революцию, а на деле получили красную империю и того же царя, только с трубкой вместо скипетра. До сих пор находятся люди, которые с него иконы пишут. Разве это якобинство, разве это Модерн? Да брось — самое настоящее юродство! Иногда я думаю, может, в этом и есть миссия России — быть эдаким трикстером, сумасбродным двойником Запада, его тенью, которая живет сама по себе, — пить мертвую воду, чтобы сплевывать живую… Не зря ведь юродство — это чисто русский вид подвижничества.

— Слушай, ты меня окончательно запутал. Единственное, что я четко понял — это то, что ты и дьявола можешь оправдать.

— А дьявола и не стоит совсем уж демонизировать, — я решил вконец эпатировать своего новоприобретенного приятеля-ортодокса.

Игорь закинул брови на лоб — на лице его одновременно читались открытое возмущение такой крамольной реплике и скрытое ликование от того, что он вывел-таки «православного сталиниста» на чистую — точнее, грязную — воду.

— Да, — продолжил я. — Помнишь известную фразу Достоевского про то, что в сердце человека дьявол с Богом борются? А ведь, по сути, не православная мысль. Бог не борется с дьяволом — как может Творец бороться с тварью? Это уже гностический дуализм, в который скатились протестанты. А как только проводится четкая граница между добром и злом, всегда начинается фарисейство, духовность вырождается в сухую мораль. Я вот кино занимаюсь, и давно думаю, почему в России нет традиции фильмов ужасов, как в Америке…

— Потому что у нас сама жизнь как фильм ужасов, — пошутил Игорь.

— Мне кажется, дело в том, что у нас нет представления об автономном, абсолютном зле. Зло в православии относительно. Как у Гете, «я часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо». При таком взгляде на мир невозможно выдумать какого-нибудь Годзиллу, вылезающего из-под земли и разрушающего все вокруг без причины и смысла.

— Вообще-то, Сталин мне видится как раз чем-то подобным.

— Надо подбросить продюсерам идею такого хоррора. Думаю, «Оскар» мне будет обеспечен.

Мы посмеялись, и до конца нашей прогулки разговор шел уже только о кино. Когда мы спустились в подземку и остановились на платформе, чтобы попрощаться, я был уверен, что мы больше не увидимся, но, как оказалось, у Игоря были на меня планы.

— Интересный ты тип. Пошли послезавтра на фильм, — предложил он, когда мы уже пожимали друг другу руки.

— Какой?

— «Последний рыцарь империи». Про Солоневича. А после — лекция по теме будет. Вход свободный. Мне кажется, тебе понравится. Туда и мои ребята придут.

Меня сразу насторожили «его ребята», но Игорь слишком странно вошел в мою жизнь, чтобы счесть это случайностью, поэтому я согласился. Последовал за ним, как Нео за «белым кроликом». А через несколько месяцев я уже проходил обряд инициации в ячейке «кромешников».

* * *

Лежа в гробу, я снова вспоминал нашу с Ольгой поездку в Крым. В последний день нашего пребывания там мы решили не ложиться спать и встретить рассвет на одном из диких каменистых пляжей. Я развел огонь, Ольга расположилась у меня на коленях, и на тысячи метров вокруг ночную мглу, в которой небо, горы и море потеряли границы и казались какой-то единой стихией, освещал только небольшой костер двух влюбленных путников. Вскоре я понял, что Ольга уснула — мне тоже хотелось спать, но еще больше хотелось разбудить ее на заре поцелуем и показать выныривающее из влажной морской утробы солнце, которое я караулил вместе с ее сном. К тому же кто-то должен был поддерживать огонь, иначе мы могли просто замерзнуть ночью.

Шли часы, звезды медленно и едва различимо шевелились под тяжелыми тучами, словно блики на реке в первые дни половодья. Я вглядывался в даль, пытаясь уловить хоть какое-то изменение оттенка этой залившей пространство черной холодной лавы, но тщетно — казалось, само время увязло в ней намертво, а цифры на экране моего телефона менялись будто бы только по бессмысленной привычке. Наконец я уже перестал верить, что восход когда-нибудь наступит, однако и перестать ждать его не мог, ведь если свет умер, все остальное вообще теряло смысл. Забавно, но именно тогда — встречая рассвет у моря с любимой девушкой — я вдруг точно представил, что такое ад. Бесконечное ожидание света в неумолимо угасающей надежде, которая, однако, никогда не истлевает до конца, сводя с ума и делая ожидание невыносимым.

О том, что инициация будет происходить через погребение, я не знал — Игорь и его парни никогда не обсуждали при мне детали обряда, как и вообще дела ячейки. Меня привезли на место, вытащили из машины, минут десять вели по кочкам, а потом наконец развязали глаза, и я обнаружил себя в лесу перед свежей ямой и стоящим у ее края несвежим гробом.

— О, даже рыть самому не придется, — сказал я, стараясь выказать спокойствие, и только теперь заметил, что меня окружают люди в одинаковой черной спецодежде и с черными балаклавами на лицах.

Сорбет как-то рассказывал мне про своего приятеля, который завязал с наркотиками после того, как во время облавы на «кислотную» вечеринку его взяли «маски» — упаковав рэйвера в автозак, они вывезли его куда-то в лес и заставили рыть самому себе могилу. Парень обделался от страха, хотя ведь, наверняка, разумом понимал, что не могут спецназовцы из наркоконтроля так запросто расправиться со случайным таблеточником, даже не дилером. Но страх работает не с логическими конструктами, а с образами и архетипами, действуя не на разум, а на подсознание — темный лес, люди в масках, могила, да еще и понимание собственной вины, за которую душа где-то в глубине всегда ожидает кары, вместе порождают оторопь, совершенно глухую к рациональным аргументам. Так было и со мной: я знал, что ребята в черном — мои знакомые, а гроб и могила — части ритуала, не более опасного, чем погружение в прорубь на Крещение, но, тем не менее, тревога — эта противная сестренка страха — без спроса залезла под кожу и начала щекотать.

Один из кромешников кивнул мне на гроб. Когда я лег туда, гроб оказался великоват — очевидно, он был предусмотрен для многократного пользования и до меня в нем уже лежали ребята покрупнее. Крышку мгновенно закрыли, после чего зазвенели удары молотков. Вот уже я почувствовал, что гроб приподнимается — несколько секунд меня пошатало в воздухе, а потом в спину стукнула земля. Сразу после этого земля застучала и сверху — меня начали засыпать. Длилось это недолго — яма была неглубокой.

Наконец стало тихо-тихо, и я подумал: «Интересно, кто придумал выражение „гробовая тишина“ — откуда ему было известно, какая она в гробу?». Затем я решил, что надо глубже прочувствовать момент инициации, и принялся размышлять о смерти — размышлял холодно, отвлеченно, по-сократовски, как вдруг ужом подползла мысль: «А что, если меня не выкопают?». Я попытался отогнать эту ползучую тварь, но она пожирала любые наступавшие на нее мысли, пока совсем не разрослась, обвив меня в тугой кокон. Время сгустилось, в сырой тишине мое дыхание раскатывалось морской волной, и вот я уже вновь оказался на каменистом берегу посреди той бесконечной крымской ночи…

— Он там что, уснул? — шептались кромешники, нависая надо мной на фоне плесневеющего сумерками неба. Не знаю, сколько это продлилось и вообще сон ли это был или наваждение, или, может, я по-настоящему вернулся в ту ночь — какая, в сущности, разница? Нет ничего более иллюзорного, чем то, что называют реальностью, как нет ничего более нездорового и бессмысленного, чем то, что называют здравым смыслом.

Я поднялся из гроба и вопросительно оглядел кромешников, но вскоре понял, что инициация еще не закончена. Кромешники расступились, и я увидел сидящего на коленях бритоголового юнца — рот у него был туго замотан шарфом, руки связаны за спиной, а в глазах шамански плясал ужас. Это уже совсем не походило на театрализованное действо, и я по-настоящему опешил. Один из кромешников подошел к пленнику и достал револьвер. Открыв барабан, он показал мне, что там лишь один патрон, после чего направил на меня рукоять.

— Это что? Боевой? — растерянно спросил я, хотя никаких сомнений в том, что передо мной не муляж, у меня не было.

Кромешник не ответил, а просто взял мою руку и вложил в нее револьвер. Я посмотрел на пистолет — вероятно, он помнил еще времена Гражданской войны.

— Что дальше? — я нервно усмехнулся.

— Ты показал, что готов умирать, но готов ли ты убивать? — сказал кромешник. Я не узнал его голос — это был кто-то из тех, с кем я виделся, но лично не общался.

— Кто он? — спросил я, скосив глаза на юнца.

— Враг.

Пленник отчаянно замычал. Кромешник слегка ударил его коленом в щеку и тут же сам поднял завалившуюся от удара тушку обратно в вертикальное положение.

— Ты русский?

Лысая башка закивала.

— Какой же ты русский, если в русскую рулетку не играл? — риторически спросил кромешник и повернулся ко мне: — Крути.

Я прокатил барабан револьвера по ладони.

— Еще, — бросил кромешник.

Я повторил движение и на секунду замер в нерешительности. Глянул на бритоголового — лицо его было тупым до безобразия и напомнило мне одного персонажа из детства.

Мне было лет 12, а тому увальню на пару лет больше, мы играли на даче в футбол, и, не справляясь со мной технически, он стал пускать в ход грубую силу. После игры я обратился к своему соседу по прозвищу Киндер, который, несмотря на маленький рост, был крутым пацаном и к тому же «с улицы» (так у нас говорили про состоявших в группировке). Вместе мы отправились наказывать задиру.

— Ты, говорят, футбол с регби путаешь, — начал Киндер, глядя снизу вверх на предвкушающего неприятности детину. Разность их весовых категорий сполна компенсировалась дерзостью моего заступника.

— А че такое-то?

— Ниче, епт. Знаешь, какое у меня в городе погоняло?

— Нет…

— Моряк. А знаешь, почему? Потому что кулак как якорь, — точкой в предложении стал удар этого самого кулака. Закончив заготовленный гэг, Киндер вальяжной походкой ушел в закат.

Я остался наедине со своим обидчиком — он держался за скулу и выглядел теперь весьма жалко. Убедившись, что крови нет и можно показываться на глаза маме, он побрел домой. А я дождался, пока Киндер исчезнет из вида, и побежал.

— Ты прости, — сказал я увальню, догнав его. — Я не знал, что он ударит так сильно.

— Да фигня, бывало и хуже.

Как же я тогда завидовал Киндеру — нет, не его хлесткому удару, не дерзким манерам и не остроумию в стиле героев боевиков, а тому, что он просто может не испытывать жалости к человеку, которого бьет по роже.

Теперь я был на месте Киндера — на меня смотрел совершенно незнакомый парень, которого мне представили как врага, а в моем кулаке лежал «якорь», ждущий быть брошенным. Только догнать и попросить прощения уже не получится. «А чего ты хотел? Не на йогу же пришел записаться», — сказал я сам себе, после чего поднял руку и нажал на крючок.

Когда мы ехали обратно, я все больше смотрел в окно. Вечер разбросал по небу окровавленную вату облаков.

— Кто был тот парень? — спросил я безадресно.

— Нацист малолетний. Я его у себя на районе заприметил — все лавки суки свастиками изрисовали, дворника однажды измудохали, — ответил Сева — тот самый, который вручил мне револьвер.

— Севе вообще везет на всякую сволочь — половину «дичи» для посвящений взяли по его наводке, — добавил Игорь. Он сидел впереди и периодически посматривал на меня в зеркало заднего вида, смакуя каждое движение мускулов на моем лице, выдававшее нервозность — с таким любопытствующим наслаждением можно наблюдать за человеком, который впервые смотрит остросюжетный фильм, известный тебе до мельчайших перипетий.

— И главное, никогда ведь не повторяется, — продолжил Игорь. — То у него таджик-наркодилер, то коллектор зарвавшийся, то ювенальный инспектор, то пьяница-хирург, был даже один либеральный гей-блогер. Причем то, что он гей, выяснилось уже в лесу. Как увидел могилу, сорвал повязку со рта и давай нам интимные услуги предлагать.

Игорь, Сева и парень за рулем (все звали его Мартын, хотя имя у него, кажется, было другое) громко рассмеялись. Мы ехали вчетвером — остальные кромешники забились в «Газель» вместе с гробом и следовали позади.

— А если кто-то в полицию заявит? — спросил я.

— А ты бы заявил? — отразил вопрос Сева.

— Думаю, нет.

— Ну и они, думаю, нет. В полицию идут, когда паспорт потерял, а когда тебя люди в масках чуть в лесу не зарыли, лучше напиться и забыть это, как страшный сон.

— А что, были случаи, когда… ну, с рулеткой…? — я так и не сумел подобрать слова, которые бы мог произнести без внутреннего содрогания, но Игорь все понял.

— Конечно, — ответил он серьезно, через зеркало вперив в меня глаза.

— И куда их потом? В ту же яму?

Игорь приложил к губам указательный палец — я расценил это как положительный ответ и снова отвернулся к окну. Мимо проносился подмосковный октябрьский лес, нарядившийся в золото и рубины, словно желая в последний раз блеснуть всей своей роскошью перед тем, как зима разденет его до костей и укроет снежным саваном. Мне представилось, как в этот момент бритоголовый телок бродит между деревьями и ищет выход к трассе.

Через несколько дней меня повели к Севе делать татуировку — это было последней ступенью инициации — своего рода печать на анкете соискателя. Сова, раскинувшая крылья наподобие гербового орла и держащая в лапах метлу и револьвер — клеймо размером с пятак набивалось на внутренней стороне плеча, под бицепсом, чтобы даже без одежды оно не бросалось в глаза. Так я стал одним из кромешников — на тот момент тринадцатым.

Среди нас были представители самых разных взглядов: православные монархисты вроде Игоря, национал-демократы, евразийцы, сталинисты, нацболы (их представлял Сева) и даже крайние путинисты, верившие в хорошего «царя», опутанного сетью «боярских» заговоров. Объединяли же нас приверженность идее новой опричнины, предвкушение грозных испытаний, ожидавших страну, и осознание необходимости действия — собственно, это последнее и вытолкнуло будущих кромешников за рамки уже существующих общественно-политических движений, где их единомышленники занимались по большей части болтовней о судьбе России и организацией бессмысленных акций в сети и на улице.

Мы предпочитали пустозвонству тихую и деятельную подготовку — подготовку к Событию, приближение которого все остро ощущали, но описать которое не могли. Она включала умственное и физическое развитие: первое через чтение и посещение открытых лекций по самым разным темам — от философии политики и истории тайных обществ до техники выживания в экстремальных ситуациях и психологии массовых беспорядков, — а второе через занятия в спортивных секциях и участие в военно-тактических играх.

Рано или поздно — мы были в этом уверены — логика русской истории заставит власть вновь прибегнуть к механизму опричнины, и тогда настанет наш час, а пока мы должны были копить силы, затаившись в кромешной тьме, как спецназ Истории в засаде на обочине постсоветского безвременья.

* * *

На первую мамину годовщину я решил поехать домой, провести этот день с родней.

В поезде мне снова снился странный сон про церковь. Я прихожу на службу, а в храме все как-то подозрительно: на стенах поблекшие дешевые обои в стиле барокко, иконы почему-то больше напоминают неумелые репродукции картин Блейка, брезжит тусклый электрический свет, свечей нет, в воздухе витает жидкий кадильный дым, отдающий чем-то медицинским, пения не слышно, застоявшуюся тишину лениво царапает тиканье часов, доносящееся из алтаря — туда горлышком ведет узкий коридор, в конце которого подобно стражникам то ли стоят, то ли сидят безбородые священники. Причем все это даже во сне с его нарушенной логикой настораживало и воспринималось как жутковатая пародия, но совсем не по себе становилось от того, что остальные прихожане (их было не много) не чувствовали подлога и вели себя как обычно — стояли, переминались с ноги на ногу, мелко крестились и наклоняли головы.

В последнее время у меня часто случались такие сны. Возможно, в этот раз сон каким-то образом был навеян вечерним разговором моих соседок по купе. Две эти пожилые женщины быстро познакомились и разболтались — обсудив цены на продукты, новости шоу-бизнеса, свои болезни и огородные дела, они, как это водится в России, занялись богословием. Одна оказалась верующей мусульманкой, а вторая — тоже была когда-то, но с возрастом пришла к атеизму. «Однажды я задумалась: если есть Бог, то почему же он допускает столько зла, почему не может остановить сатану?» — говорила атеистка. Ее собеседница пробовала объяснить, что зло происходит из наших грехов. Тогда атеистка приводила аргумент о страданиях младенцев, которые не совершали грехов, и мусульманке оставалось ответить только «МашаАллах» (так пожелал Бог) — формулу, безапелляционную для верующего, а для неверующего абсолютно пустую и звучащую скорее как признание поражения — уж я-то это прекрасно знал.

Проблема зла много лет была для меня самой животрепещущей и болезненной. Юношей я так остро ощущал фундаментальную поврежденность мира, что стоило моему уму немного приподняться над житейской суетой, как его тут же поражал молнией этот страшный вопрос — «почему существует зло?». Если оно имеет смысл, то какой? Уравновешивание добра? Но, по меткому слову Достоевского, это же эвклидовская дичь! Кому станет легче от мысли, что его страдания служат поддержанию вселенской гармонии? И разве это можно назвать гармонией? А если зло вообще не имеет смысла? Если оно просто есть, и все? Тогда оно и не зло вовсе, а естественный закон — нельзя ведь сказать, что хищники злы, а их жертвы добры — просто кому-то повезло больше, а кому-то меньше. Но как я могу быть счастлив, зная, что кто-то страдает лишь потому, что ему меньше повезло, и к тому же понимая, что завтра мы можем поменяться местами? И зачем в этих джунглях человеку дана совесть, если она не способствует выживанию, а только мучит нас и делает уязвимее? Может, это какая-то ошибка? Тогда человек, осознав ее, должен уйти. Раз и навсегда. Жить в таком мире он не должен.

Периодически мысль об уходе становилась для меня навязчивой. Примерно раз в полгода со мной случались тяжелейшие депрессии, справиться с которыми я не мог, и выкарабкивался лишь потому, что желто-серый сом уныния, вдоволь пожевав мою душу своим беззубым ртом и поволочив ее по илистому дну ада, почему-то отступал, как будто сохраняя любимую игрушку для следующего раза. Я продолжал жить, пытаясь вернуться в нормальное русло и заново учась радоваться, но какой-то задней частью души постоянно пребывал в мучительном ожидании нового раунда пытки — так, наверное, живут люди, которые знают, что смертельно больны и могут умереть в любую секунду, хотя и не испытывают повседневной боли. Когда в моей жизни появилась Ольга, поначалу стало легче, но потом сделалось еще кошмарнее — словно после наркотической эйфории наступила ломка. Я только и думал: «Вдруг с ней что-то случится? Вдруг это светлое создание станет жертвой внезапной, как шаровая молния, вспышки зла, которые хаотически происходят ежедневно, ежечасно, ежеминутно? Что это за мир, где такое возможно даже с ангелом?!». Я сходил с ума от мысли, что не смогу ее защитить. А потом Ольга ушла, оставив меня с моими вопросами.

Я искал разгадку зла искренне и истово, но не находил ее ни в одной религиозной доктрине (про философию и говорить нечего — она давно оставила вопрос о природе зла в стороне, сузив зло до этической категории). Индуизм и буддизм в этом разрезе могут только довести до отчаяния, ведь если вдуматься, они утверждают зло в самом основании мира — что-то же выводит дхармы из состояния покоя и заставляет их порождать кармические вихри и паутины майи, в которые оказывается брошен человек. А идея, что никакого «я» нет и высшее счастье — осознать, что ты (точнее, то, что тобой кажется) пустота, как и все остальное, может утешить лишь амебу, но никак не человека с мятущейся душой и горящим сердцем. Как это меня нет? Я здесь, и я страдаю! А вы можете хоть трижды провалиться в свою пустоту! Что же касается монотеистических религий, то иудаизм и ислам, очень напоминающий своеобразную версию первого для гоев, вообще не видят в зле проблемы — их концепция карающего Бога-ревнителя требует от человека страха и покорности, а не рефлексии по поводу чьих-либо страданий. Как однажды сказала мне знакомая еврейка: «У нас нет дьявола — с таким Богом он просто не нужен». Особый случай являет собой христианство, в котором отношения света и тьмы более напряженные, но здесь мне, как и моей соседке по купе, представлялось невозможным примирить существование зла с существованием всемогущего и всеблагого Бога — формальная логика заставляла признать, что Бог либо не всемогущ (и тогда какой же он Бог?), либо не всеблаг (и тогда кому такой Бог нужен?).

После того, как бесы загнали меня в церковь (и в конечном счете, как ни забавно звучит, привели в Церковь), вопрос, так долго и жестоко мучивший меня, разрешился сам собой. Я опытно познал, что Бог есть, что Он Личность, что Он благ и всемогущ, а это значило только одно — зло существует не вопреки открывшемуся факту, а в согласии с ним. Я словно получил волшебный фонарик — знание о Божественной любви, самое достоверное из всех, а возможно, единственно достоверное — теперь можно было светить им куда угодно и разглядывать всякий предмет под его лучезарным светом; нечто вроде ключа, странным образом подходящего ко всем дверям, или сокровенного числа, которое, будучи подставленным вместо икса, решало любое уравнение. Так я вскоре понял, что зло есть, во-первых, необходимое условие реализации человеческой свободы, в которой и проявляется в высшей мере любовь Творца к Своему творению. Во-вторых, зло нужно человеку, как антагонист протагонисту — чтобы, столкнувшись с ним и увидев в нем свое отражение, разбить проклятое зеркало и осколками расцарапать себя до подлинного, высшего «я» — содрать кожаные ризы и вспомнить, что «Аз рех: боги есте». Наконец, в-третьих, зло не является самостоятельной силой и даже не имеет собственной онтологии, как тьма не имеет сущности, являясь лишь отсутствием света, — оно есть отклонение от Божественной любви, диалектически и таинственно включенное в Божественный замысел. Эти простые истины были почему-то мне недоступны без вмешательства свыше, как момент в видеоигре, казавшийся непроходимым и оттого доводивший до истерики с проклятиями в адрес разработчиков, пока кто-то из старших товарищей не показывал этот до изумления простой шаг, ведущий к следующему уровню.

Поезд подъезжал к Казани. Лежа на верхней полке, я вспоминал, как год назад ехал в точно таком же вагоне и беззвучно плакал, не понимая, почему еще вчера маме можно было позвонить и услышать ее голос, а теперь уже нет. Странно, подумалось мне сейчас, а ведь именно ее смерть привела меня к Богу. То есть в каком-то смысле это была ее жертва ради меня. «Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, пав в землю, не умрет, то останется одно, а если умрет, то принесет много плода». Семья — это единый живой организм: когда мамы не стало, бесы, жившие в ней, кинулись пожирать ближайший член — ее сына, но я забежал за ограду Церкви, а значит, и мама вошла в нее — в той мере, в какой я продолжение мамы.

Соседки замолчали и стали доставать сумки — в окне поезда друг за другом выплывали храм-памятник воинам, павшим при взятии Казани, многократно оскверненный татарскими националистами, чертово колесо парка «Шурале», Стела свободы, увенчанная фигуркой «Хоррият», похожей на эмблему Бэтмена, покосившаяся башня Сююмбике, подтянутая железным поясом, мечеть Кул-Шариф, которую мы школьниками прозвали «Крутой шериф», летающий казан Цирка, стеклянная коробка «Спорт сарая» и наконец посольство цивилизованного мира, оно же святилище одного из верховных божеств современного пантеона, «любезного для всех и лукавого владыки чрева» — Макдоналдс. Вскоре показался и папа — он, как обычно, уже стоял на платформе.

Мы жили на правом берегу, и путь с вокзала домой лежал через мост, откуда разворачивалась прямо-таки открыточная панорама. Казань сильно изменилась за эти восемь лет — сложно сказать, в худшую или лучшую сторону, но сами перемены в ее облике рождали в душе какое-то горькое чувство, как будто город не имел права меняться в мое отсутствие, ежедневно совершая своего рода предательство.

Я уехал отсюда летом 2005-го. Казань шумно готовилась к празднованию тысячелетия, а я провел здесь тысячу недель и уже мечтал о побеге. Всего за сутки до уезда я мог только мечтать об этом. Помню те дни почти что до часа.

Накануне был мой выпускной. Я примерял перед зеркалом потрепанный китель с шевроном Военно-оркестровой службы Вооруженных Сил, когда в комнату вошла мама.

— Что это такое?

— Мой костюм на выпускной. На развале увидел.

— Ты с ума сошел? Мы же купили тебе пиджак!

— В гроб меня в нем положите.

Маме было не понять моего бунтарства. А мне казалось, что если я буду стоять в пиджачке на сцене банкетного зала дешевого ресторана и слушать напутственную речь глуповатого директора школы, то жизнь моя будет навсегда загублена. Я не мог позволить себе выглядеть так же, как мои одноклассники, которые уже знали, куда будут поступать, куда потом пойдут работать, куда сделают первый банковский вклад, куда поедут в свадебное путешествие, куда отдадут учиться детей и, пожалуй, куда отправятся после смерти. В то время как мои жизненные планы обрывались на выпускном.

В эти планы входили получение аттестата круглого троечника, а потом безудержный отрыв на последней школьной дискотеке. Я всегда с презрением относился к дискотекам, особенно школьным, но Сорбет предложил мне съесть экстази прямо на выпускном — я и травку-то до этого толком не курил, но почему-то согласился, — а это означало, что танцы неизбежны. Меня утешало, что после выпускного я вряд ли увижу своих учителей или одноклассников и мне не придется краснеть за свои судороги в стиле Яна Кертиса под хиты из «Фабрики звезд».

К счастью, даже эти скромные планы осуществились не полностью. Во время нашего с мамой спора о том, что такое «приличный вид», в прихожей зашуршала бабушка Ида — она жила рядом и часто заходила в гости по каким-то надуманным поводам, скрывавшим банальное старческое одиночество, отчего ее визиты казались только трогательнее. Бабушка зашла в комнату и показала конверт с моим именем. Это было уведомление: мои работы прошли предварительный творческий конкурс, и теперь я был допущен до экзаменов на сценарный факультет ВГИКа. Всероссийского государственного института кинематографии.

Я и забыл, что несколько месяцев назад отправлял туда свою писанину. Конечно, сам я до этого никогда бы не додумался — если бы я и услышал тогда про какой-то ВГИК, то, вероятно, решил бы, что речь идет о воронежском или вологодском вузе, связанном с картофелеводством или космонавтикой. Про сказочный институт, где смотрят фильмы и придумывают истории, а при поступлении не надо ни взяток, ни даже приличного аттестата, мне рассказал Сорбет — он тоже что-то пописывал, но во ВГИК так ничего и не отправил. А я отправил.

До сих пор не пойму, как этот бред про ученого, открывшего «молекулу души», и его встречу с Буддой мог понравиться отборочной комиссии. Неважно — мне был брошен спасательный круг, и нужно было за него цепляться. С каждым днем я становился тяжелее, и трясина родного города, эта жижа из строительной пыли и плевков гопников, засасывала меня все быстрее. Держа в руках белоснежный, цвета надежды, конверт из ВГИКа, я впервые почувствовал, что наверху кто-то есть, и этот кто-то почему-то обо мне заботится.

Последний срок подачи документов во ВГИКе наступал через два дня, то есть уже на следующий день после выпускного, поэтому я дождался выдачи аттестатов и прямо из ресторана поехал на вокзал. И вот вместо наркотических «колес» меня уносили в загадочную даль колеса поезда «Казань — Москва».

Когда я вернулся с вестью о зачислении, мама поздравила меня, но сквозь улыбку на ее лице проступала грусть — она не хотела меня отпускать. У нее тут же нашлись какие-то знакомые, которые могли бы без труда пристроить меня в Казанский институт культуры (раз уж я, как выяснилось, «творческая личность»), но что я, тогда уже зачисленный в студенты ВГИКа, мог на это ответить? — только рассмеяться. Папа, напротив, искренне радовался моему поступлению, и меня это даже удивило — так он радовался только победам наших фигуристов. Впрочем, вряд ли он понимал, что это значило для меня — скорее просто испытывал гордость от того, что его сын поступил в столичный вуз, да еще на бюджетное место, чего никто не ожидал от такого разгильдяя, как я, и чему школьные учителя отказывались верить еще очень долго.

После переезда я стал в Казани нечастым гостем. Я знал, что встречи со мной для родителей намного важнее, чем для меня те дела, из-за которых встречи наши так редки и коротки, но, по всей видимости, в этом и состоит драматизм жизни. В учебнике теории драматургии, по которому я учился, было такое определение: драматизм — это состояние человеческого духа, когда насущное для человека представляется ему неосуществимым. Именно в таком состоянии духа я каждый раз приезжал домой и особенно глубоко переживал его, когда уезжал оттуда.

На поминки у нас дома собрались родственники и друзья семьи — человек двадцать или около того. Пришел даже дядя Рустик, который после третьей отсидки вдруг завязал с наркотиками и едва ли не впервые в жизни устроился на работу — впрочем, никто не верил в серьезность этих метаморфоз, а бабушка Ида перед его приходом на всякий случай убрала с видных мест ценные вещи.

Сев за стол, все сразу стали вспоминать кулинарные таланты мамы. Наверное, это была единственная ее сторона, о которой можно было высказаться со значительной долей определенности. Вероятно, поэтому гости и не торопились переходить к другим темам, остановившись лишь после того, как заметили, что восторженные описания маминых блюд начинали обижать бабушку, которая готовила еду, стоявшую тем временем на столе. Наконец гости, судя по всему, сочли, что сказано достаточно добрых слов об усопшей, и перешли к свободной беседе (с поминками — как с минутой молчания, которая лишь называется минутой, но редко длится более двадцати секунд).

Дядя Рустик начал весело вспоминать, как ломал папе руку, чтобы тот получил отсрочку от армии. Папины тренеры по фигурному катанию к тому моменту уже исчерпали свои административные ресурсы, а ему по-прежнему очень не хотелось идти служить. В итоге восемнадцатилетний призывник и его шестнадцатилетний шурин выпили водки, после чего первый положил предплечье между спинками двух стульев, а второй ударил по нему замотанным в полотенце ломом, да так хорошо попал, что с фигурным катанием подающему надежды спортсмену пришлось завязать навсегда.

— Бояться армейских подзатыльников, но не бояться под лом руку класть — это, конечно, умно, — заметил Степан Георгиевич, брат моего покойного деда. Папа его недолюбливал — Степан Георгиевич был военным летчиком, человеком старой закалки, и постоянно упрекал деда, что тот отдал сына не на хоккей, а на «фиговое катание».

— Ты-то, Денис, надеюсь, руку ломать не будешь? — обратился он вдруг ко мне.

— Он же у нас ученый, — с гордостью ответила за меня даваника. У нее, деревенской татарки, всю жизнь проработавшей на полях, заводах и стройках, любой человек с высшим образованием считался ученым, а слово «диссертация» рождало в воображении картины с людьми в мантиях и четырехуголках с кисточками.

— Аспирантура у меня, — пояснил я.

— Кстати, а какое у тебя будет звание? — поинтересовалась моя крестная Наина.

— Кандидат искусствоведения, — пробурчал я.

— Да уж, вот это наука, — усмехнулся Степан Георгиевич. Он всегда старался казаться рубахой-парнем, мужиком от сохи, хотя в его жилах текла дворянская кровь и чуткому глазу порода была заметна — видимо, эта поведенческая модель выработалась в советское время и с годами стала частью его натуры. По той же, очевидно, причине бабушка Ида до сих пор отрицала свое еврейское происхождение, утверждая, что она русская, но при этом обязательно добавляя, что «между прочим, евреи — очень умный народ».

— Степан Георгиевич, кино — это современное оружие массового поражения, — ответил я на его усмешку. — Когда ты контролируешь мозги человека, тебе плевать, какого размера его кулаки. Вот вы жили в Советском Союзе, мощнейшей державе. А распалась она без единого выстрела — как сказал один американский политик, «мы просто взяли диссидентов на зарплату, и все». Массовое искусство и в особенности кино надо изучать так же, как военную стратегию. А точнее, в рамках ее.

Мой ответ удивил Степана Георгиевича, и, казалось, приятно удивил.

— Ты лучше скажи, когда мы уже увидим по телевизору что-то твое? — спросила меня крестная.

Я ненавидел этот вопрос — ненавидел и ждал его, ведь без него не обходилось ни одно семейное застолье с тех самых пор, как я переехал в Москву. Да если бы что-то из той макулатуры, которую мне приходилось писать на заказ, было поставлено и вышло на экран, я бы стыдливо скрывал этот факт, а не хвастался им!

— Да, — подхватил Рустик, — столько всякой мути показывают. Сделай хоть ты что-нибудь путное.

— А путное никому не нужно. Продюсеры уверены, что если вы смотрите эту муть, значит, вам все нравится, и не хотят экспериментировать. Кто будет кормить собаку мясом, если она довольна овсянкой?

— Но мы же не собаки, — осторожно возразила бабушка Ида.

— Для них вы еще хуже. Собак держат поштучно, а вы — стадо.

— Так и есть, — отозвался Степан Георгиевич, единственный из всех принявший эту горькую правду. — Вы посмотрите: недавно был концерт в честь Дня Победы, так ведь там на сцене одни пидоры, бляди и какие-то мумии, у которых рожи — как будто презерватив на банку натянули и рот с глазами пририсовали!

Гости засмеялись, а потом стали обсуждать пластические операции звезд российской эстрады. Впервые после окончания оды маминой кухне беседа стала комфортной для всех. Только Степан Георгиевич помрачнел и до конца застолья ничего уже не говорил. Я тоже решил перейти в режим наблюдения, в очередной раз признавшись себе, что с родственниками у меня как с дикой природой — на расстоянии любишь, а приблизишься, и хочется бежать. Наверное, это трагедия всех жертв урбанизации — естественные связи уже разорваны, но все еще вызывают своего рода фантомные боли.

Провалившись в диван, я оглядывал сидящих за столом: смуглые, суетливые, быстро щебечущие татары пили бойко, наскоком, и тут же, мелко поморщившись, тянулись за закуской; крупные, кровно-молочные, с белой костью в советской огранке и одновременно строгими и открытыми лицами русаки поднимали рюмки неторопливо и после каждой на пару секунд замирали, словно смакуя горечь; тихие, вежливо поддерживающие разговор, но как будто думающие о чем-то своем и постоянно бегающие продолговатыми глазами евреи внимательно следили, когда им наливали, чтобы не получилось слишком много, и заранее брали во вторую руку стакан с запивкой. Удивительно, подумал я, как все они оказались за одним столом, да еще и связанные кровными узами.

В моем воображении развернулась эпическая панорама: вот булгары идут из причерноморских степей на Волгу и селятся тут среди финно-угорских аборигенов, смешиваясь с ними и превращаясь в казанских татар (а также башкир и чувашей), немного позже с запада приходят славяне под руководством варяжской знати — они теснят мокшу, мордву и меря, постепенно образуя вместе с ними новый этнос великороссов, и вступают в длительное и ожесточенное противостояние с булгарами, пока череда взаимных набегов не завершается в 1552-м году взятием Казани войсками Грозного, ну а спустя еще два с половиной века, после третьего раздела Польши, на территории России оказывается около 80-ти процентов всего мирового еврейства — чуть больше века евреи живут за чертой оседлости, расселившись по Белоруссии, Малороссии и Новороссии, откуда после Революции наконец прорываются и в остальные регионы России — одним из таких пилигримов был, по-видимому, и дед бабушки Иды Исай — красный комиссар, он вряд ли питал любовь к русским или татарам, но его сын и мой прадед Леонид Исаевич сражался с ними бок о бок против фашистов и умер за Россию так же, как дворянский сын Георгий Константинович и сын муллы Радиф Шамилевич. А теперь на макушке этого причудливого родового древа сидел я — европеец по внешности, азиат по преимуществу крови, еврей по роду занятия.

Иногда я даже думаю, что так много рассуждаю о России именно потому, что собственно русского естества во мне мало — познавать всегда проще с расстояния. Для обычного русского проблематично осмыслить свою русскость — всякое философствование, как известно, начинается с удивления, а русского Россия удивлять не может, ведь он плоть от ее плоти, она у него и снаружи, и внутри, — зато «внутренних кочевников» вроде меня удивляет постоянно.

Особенно удивительна мне эта загадочная способность русских абсорбировать и трансформировать инородные влияния. Русские так легко перенимают и впитывают в себя что бы то ни было — от элементов кухни, костюма или языка до целых видов искусств, технологических отраслей или социально-политических систем, — что кажется, будто и нет у них никакой собственной культуры. Но когда чужеземные семена, брошенные на русскую почву, дают всходы, плоды оказываются настолько оригинальны и грандиозны, что ни у кого не остается сомнений насчет существования уникального русского гения. При этом определить русскость в каких-то конкретных терминах не представляется возможным — это нечто, помещающееся в междометие и одновременно выходящее за пределы возможностей человеческого языка, интуитивно ощутимое, но логически совершенно неуловимое и потому требующее не исследования, а веры, постоянно меняющееся и все же в чем-то глубинном всегда тождественное себе, стремящееся объединить настолько противоположные вещи, что, кажется, они должны взаимно уничтожиться, уничтожив разом и саму Россию — нечто, самоутверждающееся через самоотрицание и слишком парадоксальное, чтобы быть, а потому в каком-то смысле, действительно, никогда не бывшее.

Крестом раскинувшаяся между Севером и Югом, Востоком и Западом, последняя православная империя словно стремится подражать Христу. Как Христос принял в Себя и преобразил человеческую природу, соединив ее с природой божественной по халкидонской формуле «неслитно, неизменно, нераздельно и неразлучно», так и русский народ принимает в себя иные племена, преображая их и сам преображаясь, но оставаясь собой и позволяя другим оставаться таковыми же. В отличие от сатанинского «универсального человечества» Запада, сначала просто стиравшего другие народы с лица земли, а потом смешавшего их в «плавильном котле» (вот уж воистину инфернальная аллегория) до состояния серой в своей пестроте безликости. Если дьявол — обезьяна Бога, то западная цивилизация в ее современном виде — обезьянья анти-империя (причем, учитывая дарвинистскую догматику, обезьянья в самом буквальном смысле).

Однако подражание Христу — путь жертвенный и скорбный. Воскресению и вознесению в Небесную славу обязательно предшествует распятие и, что, возможно, еще тяжелей, прощение врагов. Моя собственная родословная натолкнула меня однажды на мысль о трех — вновь во образ Христа — искушениях России, трех ее голгофах. Первое — искушение Востоком, или, следуя евангельской метафоре, искушение голодом — речь идет о монгольском нашествии. Тогда русские отдали на распятие тело, но сохранили душу и выстояли, простив азиатов и вскоре приняв их в себя — став тем самым геополитическими наследниками империи великого Чингисхана. Второе искушение — гордостью — пришло с Запада. Горделивый дух Фауста ворвался на Русь через прорубленное Петром окно и опьянил русскую элиту до беспамятства. За этим умственным распятием закономерно последовало распятие телесное — наполеоновское нашествие «двунадесяти языков», — но русские снова выстояли, быстро простили европейцев и также приняли их в себя, породив величайшую культуру «золотого»-«серебряного» веков, представляющую поразительное сочетание достижений европейского Модерна и русской религиозной Традиции. Так, Россия ипостасно соединила в себе Восток и Запад, объяв сердце мира Евразию не только географически, но и метафизически. С тех пор русским (пока они действительно русские) на цивилизационном уровне не угрожает ни Европа, ни Азия — в этом я убежден. Однако впереди еще ждало третье, последнее и решающее, искушение — верой, оно же искушение еврейством. Евреи для русских — это не Запад и не Восток, а нечто, что лежит по ту сторону плоскости, в другом измерении, испод и супротив — своего рода антиматерия, абсолютный антагонист. Но чтобы стать архетипическим Всечеловеком, Христом, Антропосом, Пурушей, Русский должен был вобрать в себя даже свою противоположность — народ-богоносец должен был стать народом-богоборцем, соединиться с ним. Поэтому на третьей голгофе русские распинаются всем существом: и телом, и душой, и духом. С 1917-го года для России начинается Страстная пятница длиною в век: кровавый угар революции, неистовый надрыв тридцатых, апокалиптический ужас войны и наконец, как глумливая насмешка над всем пережитым, уродливые перестроичные корчи, переходящие в жалкие и позорные похмельные ужимки межтысячелетья. «Или, Или! Лама савахфани?», — должны бы взывать русские, но… народ безмолвствует. История замерла в точке тьмы между шестым и девятым часом: русские умерли, их ближние рассеялись в страхе, их ризы разделили себе мучители и об одежде их мечут жребий, а иуды и не думают каяться. Распятая Россия ждет, пока придет Иосиф Аримафейский, уверовавший в нее коллективный еврей, и снимет ее со креста, предуготовляя Русское воскресение. Лично я уверен, что в грядущем возрождении России обрусевшие евреи будут принимать самое непосредственное и деятельное участие, играя, вероятно, даже ведущую роль. «Любишь бездны — имей крылья», а хочешь крылья — имей в себе бездну. Чтобы противостоять всемирному Израильскому царству нечестивых ахавов с их культом золотого тельца, Россия должна иметь внутри себя Иудею, верную истинному Богу. Именно в такой оптике надо рассматривать начавшееся с середины 20-го века экзистенциальное и, без сомнений, эсхатологическое противостояние России и США, которые как раз с того времени окончательно перестали быть собственно американской страной, страной WASP-ковбоев, превратившись в штаб-квартиру глобализма, управляемую еврейскими ростовщиками. Только пройдя последнее искушение, Россия сможет сказать этому обольстителю, которому предана власть над всеми царствами, свое твердое «отойди от меня, сатана». Такая теория.

Тем временем мои родственники — и гордые потомки волжских булгар, и славные сыны славянства, и многострадальные отпрыски Авраама — напились до Вавилонского смешения и стали разбредаться по домам. Перед уходом крестная аккуратно собрала в пакетик соль, стоявшую, по мусульманскому поминальному обычаю, в блюдце на середине стола, а когда я спросил, зачем ей, она объяснила, что соль «намоленная». Бабушка Ида, не дожидаясь, пока все разойдутся, принялась осматривать квартиру и с радостью обнаружила, что Рустик ничего не украл — даже напротив, чуть не оставил свой портсигар зэковской ручной работы. Даваника, как всегда, отвела меня в сторону и трогательным движением сунула тайком непонятно от кого «кучтэнэч» — тысячу рублей — мое постоянное «пособие внука». А Константин Георгиевич, уже обувшись, потребовал «на посошок» и поднял тост за «именинника».

Время было еще слишком раннее, чтобы ложиться спать, а я уже слишком много выпил, чтобы заниматься какими-то делами, поэтому решил продолжить пить и позвонил Сорбету. Тот, по обыкновению, «чалился» на районе.

Сорбет был моим лучшим школьным другом. Как и я, он был «татуросом» — так наша учительница русского языка Альфира Ахметшарифовна шутливо называла полукровок. Вместе мы начинали заниматься футболом в секции у старого выпивохи Гены Ивановича, воровать в книжных Брэдберри, Дика и Азимова, лазать по заброшенным садам и помойкам в поисках материала для изготовления толкинистских орудий, насиловать гитары, именуя свой дуэт «СПИД во время чумы», блевать с ореховой настойки и мечтать о ляжках Мироновой и Насыбуллиной. Поэтому теперь мне было очень странно, что я сценарист в Москве, а он по-прежнему «чалится» на районе. То неловкое и досадное чувство, как в детстве, когда вы играете на двоих в «Battletoads» или «Double Dragon» и твой напарник вдруг «погибает», а тебе приходится проходить уровень в одиночку, пока он, отложив джойстик, скучающе сидит рядом.

Мы взяли дешевого виски и пошли по родным местам. Медное лезвие солнца распороло вдоль по горизонту серую чешую неба, выпростав его лосевое нутро, — лучшее время для дрейфа по спальной окраине.

Сорбет рассказал, что с последней нашей встречи успел побывать в федеральном розыске и скрывался от полиции в другом городе, расхаживая с фальшивым паспортом и читая книгу «Как выжить на зоне». Тогда он занимался «обналом» — на его имя была оформлена какая-то существующая лишь де-юре фирма, а он только раздавал автографы на документах и разъезжал по банкам, как курьер, снимая наличную выручку. Сорбет объяснил, что дело это не совсем чистое, но риск попасться ничтожен. Однако большие несчастья всегда появляются из самых маленьких щелей — вышло так, что через его бумажную фирму перегнали вполне реальную нефть. Надо думать, не стакан и не ведро. Дело пахло даже не жареным, а горелым, но в итоге все обошлось — две мохнатых лапы пожали друг друга и разошлись, так и не дав Сорбету возможность применить на практике теорию «выживания на зоне».

— А помнишь случай с училкой и пирожками? — спросил я, когда мы проходили мимо авторынка.

— Нет, — ответил Сорбет.

— Ну как же? Ты работал охранником на авторынке, а бабки ходили там и пирожки продавали…

— Ну да, а я их гонял. Иногда пирожки отбирал. Моя первая работа. Ну, из легальных.

— И что, не помнишь, как однажды напоролся на нашу биологичку?

— Биологичку… Ложноножку? Точно! Она там после школы шабашила.

Сорбет рассмеялся. И как он мог забыть такую историю? Впрочем, только зануды вроде меня набивают карманы памяти всякой забавной мелочью, а на районе ее быстро проигрывают жизни в рамс.

— Помню, я потом очень жалел, — добавил Сорбет.

— Само собой. Я бы, наверное, все пирожки у нее выкупил со стыда.

— Да я про то, что она мне до конца школы одни трояки лепила.

— Это называется столкновение бизнес-интересов.

Мы прошли мимо «Квадрата» — аккуратного четырехугольного котлована, вырытого когда-то для стройки, которая так и не началась, и в итоге заполнившегося водой, превратившись таким образом в озеро, — в детстве мы часто купались тут. Неподалеку была рюмочная «Дебаркадер», где убивал время и вместе с ним себя отец Сорбета. Мужик пил беспробудно, приходил домой только спать и за это короткое время успевал так напитать однокомнатную квартиру алкогольными парами, что можно было опьянеть, просто посидев там несколько минут. Иногда он заваливался во время наших репетиций, падал на софу и задавал почему-то один и тот же вопрос: «Кто у „Битлз“ был на бас-гитаре?». А однажды он пришел и лег, ничего не спросив — его грязная голова была похожа на пробитый кокос, только молоко текло красное, — и через несколько дней мы его похоронили. За «Дебаркадером» был раньше компьютерный клуб «Снайпер», где когда-то мы тратили все карманные деньги на счастливые часы сетевой братоубийственной войны. Сорбет любил двухзарядный дробовик, убойный на близком расстоянии и совершенно бесполезный на дальнем — возможно, это вообще отражало его отношение к жизни. В другой стороне, за частным сектором, лежал Горбатый мост — рядом с ним было достаточно травы и деревьев, чтобы городской житель мог назвать эту местность «природой» — туда мы и направились.

— Знаешь, — начал я, когда мы уселись на ржавых мостовых поджилках и свесили ноги вниз, — в детстве я иногда представлял, как мама умрет, и… я, конечно, этого очень боялся, но мне почему-то казалось, что после этого я стану очень крутым, таким бесстрашным и бескомпромиссным. Я прямо воображал, как гопники будут обходить меня стороной, шепотом переговариваясь: «С этим лучше не связывайся — он, как мамка умерла, совсем озверел». И вот она умерла…

— «А ты остался таким же, как и был», — напел Сорбет мимо нот.

Я подумал, что зря так разоткровенничался, и решил свернуть тему, затянув следующий куплет:

— «Всего два выхода для честных ребят: схватить автомат и убивать всех подряд или покончить с собой, с собой, с собой, с собой, с собой, если всерьез воспринимать этот мир».

На рок меня тоже подсадил Сорбет. Это было в 8-м классе — тогда я уже потерял интерес к учебе и сделал ставку на футбол, ради которого даже стал заниматься цигуном, чтобы развить «дыхалку» (при попадании в сборную Татарстана меня перевели из обороны в полузащиту, а там нужно было много и быстро бегать). И вот на экраны вышел культовый фильм «Брат 2» Балабанова, в котором прозвучали все знаковые рок-группы того времени — Сорбет раздобыл кассету с официальным саундтрэком и дал мне послушать. Причем фильмов про Данилу Багрова больше не снималось, но аудиопираты продолжали штамповать тематические сборники, и на прилавках один за другим появлялись «Брат 3», «Брат 4», «Брат 8», «Брат 13» и так далее — все они скупались нами в базарных палатках и заслушивались до брака пленки. В результате на футбол я тоже наплевал, фактически отрезав себе путь к социализации. Тогда казанская молодежь строго делилась на две расы: пацанов и чертей — причем вторые дифференцировались первыми на чертей обыкновенных и неформалов (разного рода субкультурщиков, которые в ту пору все выглядели примерно одинаково за неимением магазинов «спецодежды»). Увлечение рок-музыкой автоматически превращало тебя из обыкновенного черта в неформала, но Сорбет каким-то чудом сохранял рукопожатность среди пацанов — парадоксальным образом он был моим проводником в мир патлатых маргиналов в «ширштанах» и одновременно связным с миром угрюмой гопоты в «спортивках».

В драматургии есть понятие ментора — это вспомогательный для сюжета персонаж, который берет героя на поруки в начале его путешествия и помогает ему в обретении определенного опыта, пока тот не становится готов к самостоятельным действиям, причем в отличие от духовно возрастающего героя образ ментора, как правило, статичен. В юности Сорбет был моим ментором — к окончанию школы он, кажется, уже достиг своего внутреннего потолка и с тех пор остановился в развитии. Все бы ничего, но время течет, и перестав грести против течения, ты не остаешься на месте, а неумолимо движешься к болотистому устью. С каждым годом от Сорбета все сильней тащило тиной, и мне было трудно с этим мириться.

Тем временем мост задрожал — приближался поезд. Я вдруг так обрадовался — потому что был уверен, что Горбатый уже не функционирует, и теперь этот поезд ворвался, словно прямиком из детства. Я встал во весь рост, от тряски чуть покачиваясь над рекой. Мне невыносимо захотелось как-нибудь схватить этот момент мира, впиться в него, как печать в сургучную кляксу, размазать его по себе, став одной большой фотокарточкой, обнять его с той самозабвенной и всепоглощающей нежностью, с какой ребенок обнимает щенка.

— Сорбет, а давай нырнем?

— Как тогда?

— Да!

Нам тогда было лет по тринадцать: весна выдалась жаркая, и мы решили вместо уроков пойти на реку. По дороге сбросились мелочью и купили в ларьке хлебного завода свежий батон и холодную бутылку «Красного востока». Выпив ее на четверых (со мной и Сорбетом были еще два одноклассника), мы полезли в реку, а потом кто-то предложил понырять с моста. И вот мы забрались наверх — метров семь над рекой, — выстроились в ряд, но прыгать никто не спешил. Я стоял, смотрел на своих товарищей и, хотя никогда не отличался особой смелостью, почему-то почувствовал, что должен нырять первым. Прыгать было страшно, но ведь решиться нужно не на прыжок, подумал я, а всего лишь на один шаг, и я его сделал. Конечности парализовало, душа свалилась куда-то вниз, повиснув тяжелым грузом на лодыжках, а когда ступни коснулись поверхности реки, то казалось, все тело сейчас разлетится на осколки, как сосулька, сорвавшаяся на асфальт. Но с каждым сантиметром погружения по нутру от клетки к клетке распространялось — словно влага по порам губки — блаженство. Когда я вынырнул, со всех сторон послышались всплески — товарищи, убедившись на моем примере в безопасности прыжка, браво десантировались с моста. Но я запомнил их страх и тот шаг, который отделил наши прыжки — шаг, на который было так сложно решаться и так просто решиться.

— Не охота сейчас, — сказал Сорбет.

Уговоры разрушили бы красоту и тонкость момента, поэтому я ответил:

— Ну ладно.

И допив бутылку, мы пошли назад.

Все-таки время очень травматичная штука, — размышлял я, — и уж конечно, не может оно никого ни от чего лечить, как не может плеть надзирателя вылечить угнанного на чужбину раба от тоски по дому. Жизнь земная есть плен, а время — река вавилонская. И не крутые пороги и не хищные подводные гады, а само ее течение доставляет человеку главную его боль. Время ничего не дает — только отнимает: мы всегда имеем лишь зыбкий миг настоящего на кончиках пальцев и ежесекундно растущий шлейф утерянного прошлого за спиной. И пока что-то внутри убеждает, что прошлое никуда не ушло, раз оно живо хотя бы в памяти, время педантично удаляет каждую доску моста, с которой ты едва убрал ногу — можно сколько угодно оборачиваться, смотреть назад, даже протягивать руку в туман, где ты только что был, но не пойти вспять. Ностальгия именно потому имеет такой странный сладко-горький вкус: сладостно в душе делается оттого, что событие по-прежнему доступно воспоминаниям, а значит, ушло не бесследно, и горько оттого, что оно все-таки куда-то ушло и теперь доступно лишь воспоминаниям. Детство и юность — особенно болезненные области, ведь вглядываясь туда, ты понимаешь, как далеко тебя унесло — унесло против твоей воли. Впрочем, зачем цепляться за прошлое, когда можно «жить настоящим» или «строить будущее»? Но в том-то и дело, что, если совсем начистоту, ни настоящего, ни будущего нет. Настоящее неуловимо, как мыльный пузырь, исчезающий тотчас же, едва его коснешься, а будущее — морковка, которую время повесило на удочке перед нашим носом. И вот одни гоняются за мыльными пузырями, другие — за вечно удаляющейся морковкой, а время смеется, наблюдая за этими тараканьими бегами, где финишная прямая начерчена инсектицидным мелком. Нет, время — враг человека — не для времени все мы рождены.

— Помнишь, «Иллюзион» в парке Горького? — спросил вдруг Сорбет после долгого молчания.

Конечно, я помнил этот аттракцион. Ты заходишь в небольшую комнату с бутафорским интерьером, в которой почему-то пахнет блевотиной, садишься на диван, и вдруг стены, пол и потолок начинают двигаться вместе с мебелью, сменяя друг друга. Вся штука в том, что диван остается неподвижным, как бы являясь осью вращающегося барабана, но у тебя возникает полная иллюзия, что диван тоже вот-вот перевернется, поэтому ты начинаешь хвататься за спинку и подлокотники, упираться ногами в подушки, ерзать и изгибаться. Наконец ты понимаешь, что диван стоит на месте, и перестаешь суетиться, но усилий разума не хватает, чтобы изменить реакцию организма — у тебя все равно кружится голова, а к горлу подступает тошнота.

— Помню, а что?

— Иногда мне кажется, что вся жизнь — это большой «Иллюзион»?

— В смысле, что все — иллюзия?

— В смысле, что все идет по кругу, и тебе кажется, что ты тоже движешься, но, на самом деле, стоишь на месте. И еще постоянно пахнет блевотиной.

Я был не прочь разрыдаться, но такой сентиментальности Сорбет бы, точно, не понял. Тогда я предложил «шлифануться» — это он понял прекрасно.

— Только где в такое время выпивку купишь? — озадачился я.

— В «Дебаркадере», — уверенно ответил Сорбет.

На следующий день мы с папой поехали на могилу мамы. Здесь, на деревенском кладбище среди невзрачных надгробий с надписями на татарском, он в своих очках с тонкой оправой, свеженьком поло и льняных брюках выглядел как бейджик, прицепленный на корову. Казалось, даже вороны, сидевшие на гнилых и растопыренных, как старушечьи зубы, дощатых оградах и вопреки законам физики почему-то не валившиеся вместе с ними наземь, смотрели на папу изумленно, будто спрашивая друг друга: «Что он тут делает? Тут похоронена его жена? Но как случилось, что его жену похоронили тут? Нет, как вообще случилось ему жениться на той, которая могла быть тут похоронена?».

В действительности, папа был не меньшей загадкой, чем мама — просто она была загадочна как Эль-Ниньо, а он — как Стоунхендж. И каким-то совсем уж загадочным образом урагану удалось закружить эту груду валунов в танце, который притом длился почти тридцать лет и даже породил детей — двух странных каменных бабочек. Когда мама умерла, «минеральная» природа папы стала еще более очевидной. Вращение в мамином вихре создавало некоторую иллюзию его деятельности, а теперь вдруг наступил штиль, и он просто упал на землю, с облегчением предавшись ползучему движению песков жизни. Папу вполне удовлетворял пушкинский рецепт суррогата счастья, и обретя покой и волю, он отправился наконец «в обитель дальнюю трудов и чистых нег» — правда, вряд ли поэт имел в виду работу офисного менеджера с ежевечерним перелистыванием телеканалов до постепенного засыпания.

Мне было совершенно непонятно, чем живет этот человек. При мысленном наведении на него феноменологического измерителя жизненности, все индикаторы прибора еле мигали. Папа ничем не интересовался — разве что спортивными новостями, да и это, казалось, лишь дело привычки, появившейся еще в юности. Его ничто не впечатляло, а самой эмоциональной реакцией, которую могло вызвать у него событие внешнего мира, было слово «здоровски», произнесенное с чуть оттопыренной нижней губой. Раз в год он брал отпуск и ездил за границу — каждый раз в новую страну, но при этом везде останавливался в одинаковых отелях, за территорию которых почти не выходил. Однажды его отправили в корпоративную регату по Карибскому морю, и когда по его возвращении я принялся возбужденно расспрашивать о путешествии (регата! Карибы!), папа только пожаловался на качку, влажность и жару. Он был равнодушен к еде и, получая довольно высокую зарплату, покупал продукты в магазинах эконом-класса, да еще и высматривал там товары по акции. Выпить он любил, но и это делал без куража, скорее из чувства социального долга — чтобы быть, «как все нормальные люди», — пил, разумеется, по пятницам и никогда не похмелялся. При этом папа не понимал ни вкуса, ни смысла пива, вина, коньяка или виски, предпочитая строго водку — опять же, дешевую, поскольку главным ее свойством считал градус. Это, однако, не было связано с грубостью его натуры — напротив, папа обладал определенным чувством красоты, но оно у него было жестко подчинено соображениям прагматизма — точнее, сама красота в его понимании была чем-то функциональным (ведь даже изящество фигурного катания легко конвертируется в цифры на табло). К искусствам он был холоден и книг, конечно же, не читал. Еще учась в школе, я как-то заставил его взяться за «Алхимика» Коэльо и был просто обескуражен, когда папа, дочитав роман, тут же принялся за спортивную газету. Тогда мне казалось, что после прочтения этой книги любой здоровый человек должен если и не стать пастухом, то, по меньшей мере, бросить рутинную работу и заняться тем, к чему лежит душа. Я боялся допустить мысль, что кому-то офисная работа может быть действительно по душе, ведь если такие люди есть — значит, у честного и тонкого человека, каким я себя мнил, только два пути: монашество или терроризм как две крайних формы выражения разочарованности в человечестве. Что до политики, то папу она волновала примерно так же, как погода, с которой все равно ничего не поделаешь, поэтому уж лучше пусть все идет как идет — разумеется, он был путинистом «по умолчанию», как и большинство россиян. А в отношениях с религией представлял из себя столь же типичного «захожанина»: носил крестик и кольцо «спаси и сохрани», держал дома и в машине иконки, по большим праздникам ненадолго заглядывал в церковь (свечки, правда, не ставил, потому что не знал, «кому, за что и какого размера»), соблюдал первую и последнюю неделю Великого поста — в общем, был христианином ровно до той границы, где вера начинает требовать от своего приверженца каких-то усилий к изменению жизни. Однажды, уже после моего воцерковления, папа заявил, что хочет причаститься — я даже приехал ради этого в Казань и принудил его на день отказаться от телевизора и за вечер прочитать хотя бы евангелие от Марка, но на следующее утро во время исповеди священнику все равно пришлось объяснять папе, кто такой Христос и в чем была Его миссия, а сразу после литургии причастник поспешил смотреть какое-то воскресное шоу.

Я одновременно жалел папу и злился на него — ну что же ты сидишь в своей раковине, как жалкий моллюск?! Мне хотелось поднять его за уши, как поднимают детей, только показать не «Москву», а жизнь. Не мог же он в самом деле считать свое существование жизнью! Ведь где-то там под этим панцирем должен был сидеть живой человек со своими мечтами, порывами, жаждой свершений, страстями (а не одними страстишками)! Или это есть не у всех? Тогда откуда у меня? — неужели только от мамы? Может, она для того и была ему послана ураганом, чтобы он, земной и каменный по природе, научился летать? А он не справился, не выдержал турбулентности, и это стало опасным для них обоих…

Мы положили на могилу цветы — папа не видел смысла покупать целый букет, чтобы бросать его в землю, но я настоял — мама очень любила цветы. Постояв несколько минут, мы пошли обратно к машине.

— У тебя там невеста не появилась? — спросил вдруг папа, когда мы ехали домой.

— Нет.

— А просто девушка?

— Нет. А что? Внуков уже захотелось? — я сказал это в шутку, но по лицу папы понял, что попал в точку.

— Может, и захотелось.

«Зачем ему внуки? — подумал я. — Неужели он будет их нянчить? И чем он может с ними поделиться? Ведь детей хотят от преизбытка чувств, жизненной энергии, накопленного опыта, а у него с этим негусто… Неужели все дело в следовании проклятому плану, который он себе составил в соответствии с представлениями о жизни „как у всех нормальных людей“?». Я стал теребить в руке упаковку от цветов, оставленных на могиле, и тут меня озарило. Да, делиться папе, действительно, нечем, и потому он хочет (подсознательно, разумеется), чтобы они, внуки, поделились с ним. Чем поделились? Самым главным — бытием. Ведь человек, не переживающий полноценно свое индивидуальное бытие, черпает бытие в роде — в нем ищет свое экзистенциальное основание. Такой человек является как бы монадой, пустой самой по себе, но пропускающей через себя нечто несоизмеримо большее, чем она, и только тем по-настоящему живущей.

Я вспомнил, как лет пятнадцать назад мы всей семьей поехали на Новый год к одному папиному другу-фигуристу в Нижний Новгород, и когда поезд проезжал по большому мосту через Волгу, сосед с бокового места стал воображать, что состав сойдет с рельс и свалится в реку, а папа спокойно ответил: «Умереть с семьей — что может быть лучше?». Тогда я услышал в этой фразе эгоизм (ведь он сказал не «за семью» и не «ради семьи», а «с семьей»), но теперь я понял — дело в том, что даже смерть представлялась папе не совсем настоящей, полноценной без родных.

Теперь, когда его дети выросли и покинули дом, а жена умерла, папа, по всей видимости, стал чувствовать, что жизнь теряет осмысленность, и надеялся, что продолжение рода может осветить его гаснущую монаду.

— Будут, папа, внуки… когда время придет, — выдавил я из себя, отвернувшись к окну, чтобы не показать мокрых глаз.

— Знаешь, время не только приходит, но и проходит. Неужели тебе ни разу не хотелось серьезных отношений, семьи?

— Конечно, хотелось.

— Это с кем?

— С Ольгой.

Да, я ведь даже делал Ольге предложение. Спустя месяц после знакомства. Правда, она лишь усмехнулась в ответ, причем так по-детски, что я был начисто обезоружен. А пока я ждал расшифровки ее реакции, какой-то подсказки, намека, Ольга просто делала вид, будто никакого предложения и не было. Наконец я, в растерянности, не нашел выхода лучше, чем тоже сделать вид, что ничего не произошло, и мы больше никогда не вспоминали о том случае.

— С какой еще Ольгой? — удивился папа, но потом вспомнил: — А, с этой… Ну, вряд ли у вас было серьезно.

Это прозвучало так, словно папа вообще не верил в существование Ольги и лишь нехотя подыгрывал мне. Впрочем, большинству моих родственников и друзей не приходилось даже подыгрывать — они вовсе не знали об Ольге. Когда мы с ней были вместе, я никому о нас не рассказывал, как молодые мамы, которые стараются насколько можно дольше скрывать беременность. Ну а потом случился «выкидыш», и рассказывать о нем хотелось еще меньше. Но все это было серьезно — я мог бы поклясться чем угодно, что серьезно. А если у людей это считается несерьезным, значит, они ничего не понимают в серьезности, значит, они вообще ничего не понимают!..Хотя, признаться, мне самому порой казалось, что Ольги никогда не было, что я ее выдумал. Но даже если так, ничего «серьезнее» со мной все равно не случалось и ничего «серьезнее» представить я себе не мог.

— Серьезно, но очень недолго. Бывает и так, — ответил я.

— Да уж, как только не бывает, — вздохнул папа.

Мы заехали на заправку. Папа пошел в кассу, а я тем временем скомкал упаковку от цветов и выбросил ее в ближайшую урну.

* * *

Когда я поступил во ВГИК, на первом же занятии наш мастер Арабов совершенно будничным тоном объявил, что из всей группы только два-три человека «останутся в профессии». За время нашего обучения киноиндустрия немного ожила, но, по большому счету, он оказался прав: кто-то стал флористом, кто-то поваром, кто-то специалистом по традиционной медицине, кто-то бригадиром массовщиков, кто-то переводчиком с санскрита, а кто-то даже магом в Хогвардсе, но в кино остались единицы. Я был как раз из тех, кто решил сделать зрелища своим хлебом. Во-первых, ничего кроме придумывания историй я не умел, а во-вторых, если бы и умел, то мне было бы слишком жалко потраченных пяти лет жизни, откажись я от полученной специальности.

В конце нулевых русская нефть била фонтанами, питая бессердечно-сосудистую систему франкенштейна, которого являла собой постсоветская Россия, и продукты его жизнедеятельности в виде казенных денег даже доходили до киноиндустрии, поэтому я был полон надежд и амбиций. Но пары лет работы на «фабрике грез» мне хватило, чтобы перестать грезить. Едва возродившись после погрома 90-х, наше кино сразу же разделилось на три основных направления: первое пародировало голливудский мейнстрим, второе мимикрировало под европейский артхаус, третье симулировало продолжение «старых добрых» советских традиций. Последователи всех трех направлений порождали одинаково угрюмую серую жвачку, с одинаковым упорством отказываясь от культурного диалога со зрителем и осмысленного поиска самобытных жанровых и стилевых форм, а финансовая поддержка государства освобождала продюсеров даже от элементарной рефлексии на тему провальной прокатной статистики. Я понял, что в сложившейся системе не смогу полноценно реализоваться как сценарист, а писать «в стол» у меня не было никакого желания, ведь я никогда не относился к кинодраматургии как к делу всей своей жизни — по большому счету, сценарий есть такое же сырье для фильма, как раскадровка или декорации, тем более в продюсерском кино, — а как можно вкладывать всю душу в произведение, конечное воплощение которого зависит не от тебя? (Поэтому я хорошо понимаю презрение Холдена Колфилда к своему брату-писателю, подавшемуся в Голливуд, не говоря уже о том, что писатели редко оказываются хорошими сценаристами.)

Спасение я нашел в мультфильмах. Как правило, в анимации работали приятные люди, не столь безнадежно проеденные цинизмом и в большинстве любящие свое дело. Да и конкуренции в этой области почти не было. Кроме того, в создании мультфильмов есть особый творческий шарм, ведь ты пишешь не бумажку для актеров (которой они могут и подтереться, фигурально или даже буквально), а участвуешь в самом настоящем рождении новых существ и миров. В общем, деньги я получал такие же, как в кино, а насилия над душой ощущал гораздо меньше.

Игорь очень смеялся, когда узнал, что я пишу сценарии для мультфильмов.

— Наверное, какие-то мрачные аниме про мальчика Сосо, сражающегося с мутантами империализма? — пошутил он.

— Нет. Но когда-то у меня была идея комикса про царевича Алексея. В моей истории он выжил и захотел отомстить большевикам.

— Хм, интересно. И что, в конце его ждала сабельная дуэль с Лениным?

— Да. Только Ленину сабля не нужна — у меня он был бы темным магом.

— Очаровательно. И кто же в итоге должен был победить?

— Царевич.

— Славно! — Игорь искренне обрадовался такой развязке. Наверное, он бы многое отдал, чтобы по такому сценарию пошла и реальная история России.

— Но в финале Алексей бы встретился со Сталиным и отказался от борьбы, переступив через жажду мести и смирившись перед Божьей волей.

— Что? Ну и бред! — выпалил Игорь. Он был раздосадован, как ребенок, который взял в видеопрокате кассету со «Смертельной битвой», а когда добежал до дома и включил ее, оказалось, что это «Грязные танцы». Конечно, не финал моей истории его так разочаровал, а осознание в очередной раз того факта, что между нами существует идеологический конфликт. В ту пору, как я потом понял, Игорь уже обсуждал с кромешниками мое принятие в ячейку, и хотя среди них были люди, еще более далекие от него по взглядам, он, разумеется, желал, чтобы его единомышленников в их рядах становилось больше — тем более когда речь шла о человеке, которого привел он сам.

В тот день я пообещал Игорю, что приглашу его на премьеру, как только один из моих сценариев будет экранизирован. И вскоре это случилось. Мультфильм, производство которого, как я думал, давно «заморозилось», был-таки завершен и вышел в ограниченный прокат. Вкратце сюжет такой: мальчик Саша вместе со своим любимым супергероем Капитаном Атлантикой чудесным образом попадает в мир русской сказки, где его кумир во имя свободы и демократии тут же свергает царя Гороха, затем во имя мира и толерантности начинает защищать Кощея, Горыныча, Бабу Ягу и прочую нечисть, наконец во имя цивилизации и прогресса вообще решает превратить тридевятое царство в огромную нефтедобывающую платформу, и теперь только Саша может спасти сказочную Русь. Добрый и поучительный комедийный мульт-боевик.

Когда я узнал, что в прокатной версии Капитан Атлантика стал Капитаном Атлетикой и помог мальчику Саше, предпочитающему почему-то зваться Алексом, победить не только злодеев из русских сказок, но заодно и самодура-царя, то решил не идти на торжественную премьеру и позвал Игоря на обычный показ. Он сказал, что придет с женой — к тому моменту мы общались с ним уже около полугода, но жену его я ни разу не видел — так мы и познакомились с Женей.

После киносеанса, во время которого я как никогда был близок к смерти от стыда, Игорь и Женя предложили выпить чая.

Надо признаться, я всегда чувствую себя неловко в кафе. Ты садишься за столик, потом к тебе подходит какой-то специально обученный человек, который фальшиво улыбается, а перед тем, как принести счет, спрашивает, все ли тебе понравилось, и ты понимаешь, что он спросил это только для того, чтобы намекнуть на чаевые, поэтому не хочешь оставлять ему чаевых, внутренне протестуя против этого лицемерно-буржуазного спектакля, но мысль о том, что официант примет тебя за обыкновенного жадину и презрительно посмотрит вслед, заставляет-таки добавить к сумме заказа треклятые десять процентов. Ницше говорил: «Нищих следовало бы вовсе уничтожить! Поистине, досадно давать им и досадно не давать». Похожие чувства у меня к официантам. Уверен, в здоровом обществе их, как и нищих, быть не должно. А если бы все-таки нашлись те, кто считают себя официантами по призванию, их следовало бы ссылать в монастырь — нести послушание в трапезной. «Вам все понравилось, отец игумен?», «Тарелочки можно забирать, отец благочинный?», «Кипяточка подлить, отец келарь?».

Но сейчас дело было не в официантах. Даже совсем не в них. Напротив меня сидела Женя, и распахнутые окна ее лазоревых глаз затягивали, словно бы я был фигуркой оригами, неосторожно оставленной на подоконнике. Я не мог смотреть в них, потому что мне казалось, что при каждом столкновении наших взглядов пространство между нами видимым образом искажается. И не смотреть я тоже не мог — такое игнорирование было бы слишком вызывающим и могло обидеть как Женю, так и Игоря. Что там сделал Одиссей, оказавшись между Сциллой и Харибдой? Зарубежную литературу во ВГИКе преподавали скучно. И тут я вспомнил, что забыл сдать после просмотра стереоочки.

— Твои шутки, Игорь, слишком плоские. Для них нужны 3D-очки, — сказал я, доставая нечаянно украденный аксессуар. Женя похихикала. В очках сразу стало полегче.

За кофе мы обсудили мультфильм — впрочем, в основном я просто пересказывал свой искалеченный до неузнаваемости сценарий. Игорь и Женя удивлялись, почему же продюсеры так изменили сюжет, а я объяснил им, что крупные прокатные сети принадлежат американцам, и даже те, что формально не принадлежат, напрямую зависят от поставок голливудских блокбастеров, которые делают им основную кассу. Озорство Данилы Багрова было возможно лишь на фоне свистоплясок пьяного Ельцина — теперь же все стало цивилизованней, а цивилизованность, как известно, измеряется в долларах. Есть замечательная английская поговорка: a rich man’s joke is always funny (шутка богача всегда смешна), — верно также и обратное: шутка не смешна, если она не нравится богачу. Плохой Капитан Атлантика — несмешная шутка. Цензура? Нет, просто бизнес. Но ведь цензура! Да, но ведь просто бизнес. Весь гуманистический пафос либерализма состоит в стремлении вытеснить агрессивные импульсы, присущие человеческой природе, в экономическую сферу, но на деле «агрессия рыночной конкуренции» принимает не менее брутальные формы, чем любая другая, и в конечном счете не брезгует военно-репрессивным инструментарием. Собственно, социал-дарвинизм — теория, рожденная именно в рамках либеральной парадигмы, и когда Чубайс говорил о том, что в вымирании тридцати миллионов «не вписавшихся в рынок» россиян нет ничего страшного, он просто излагал экономическую программу либерализма, хотя и с несвойственной либералам честностью (90-ые вообще были более честным, в смысле откровенности происходящего, временем). Если вдуматься, даже идеи Гитлера покажутся более возвышенными.

— Слушай, а образ Марьи-царевны продюсеры тоже изменили? — спросила вдруг Женя, быстро заскучав от экскурса в политику.

— Нет, царевну, кажется, не трогали. А что с ней не так?

— Ну она какая-то глупая… и пустая что ли. Единственный женский персонаж и такой… никакой.

Она была права — с женскими образами я всегда испытывал проблемы, причем неважно, идет ли речь о мультфильме или о серьезном кино. Помню, когда я посещал курс лекций одного американского сценариста, самый жаркий спор в аудитории возник именно на тему heroine's journey — драматургического пути женских персонажей. В американской теории этот вопрос решен в феминистском ключе: героиня, изначально пребывающая заложницей собственной женственности, должна в ходе истории взрастить в себе мужчину, а потом уравновесить и гармонизировать обе эти стороны — на практике такой happy end обычно выражается в достижении успеха и в карьере, и в личной жизни (причем здесь отношения с мужчиной понимаются как равноправное партнерство, а не традиционно-иерархическая связь муж-жена). В результате по окончании лекции я пришел к выводу, что все-таки никакого journey у русской heroine быть не может.

— А ты вообще можешь вспомнить ярких женских персонажей? — спросил я навстречу и сразу же предупредил ответ: — Все они будут либо мужиками в юбках, либо несчастными жертвами мужиков. Так или иначе, образ женщины будет конструироваться через мужской архетип.

Женя задумалась, а потом неожиданно согласилась:

— Ну да, похоже на правду. А почему так?

— Потому что парни девушек в кино водят, а не наоборот. Кто платит, тот и заказывает музыку, — вставил Игорь.

— Об этом я не думал. А ты слишком марксистки мыслишь для черносотенца, — сказал я, приспустив очки и отыграв разоблачительный шпионский прищур, а потом снова повернулся к Жене: — Но по-моему, дело в том, что женщина вообще непознаваема.

— То есть как? — Женя подалась вперед и облокотилась на стол, выражая заинтригованность.

— Ну смотри. Только не обижайся. Мужчина не может познать женщину до конца, потому что все логичное в ней, все рациональное — это мужское, а ее подлинно-женское абсолютно алогично и иррационально, поэтому не подлежит мужскому анализу. Но и саму себя женщина познать не может, потому что познание — это мужская функция, которой она наделена лишь частично. Помните, как в Библии говорится про интимную близость? Такой-то мужчина «познал» такую-то женщину. И нигде не встречается, что женщина «познала» мужчину.

— Я говорил, что он тот еще философ, — сказал Игорь. Он был явно рад, что я начал обнаруживать те «забавные» характеристики, которыми он, по-видимому, описывал меня Жене, и хотя, будь мы с ним вдвоем, ему бы такой поворот беседы не понравился, сейчас он даже подстегивал меня, как бы хвастаясь перед Женей своим личным «Идиотом».

— Женщина — она как тьма, — продолжил я. — Тьму невозможно рассмотреть. Потому что без света ты просто ничего не видишь, а если зажечь хотя бы спичку, то это уже будет не совсем тьма.

— Значит, ты считаешь, что женщина — это темное начало? — уточнила Женя. Для нее мои слова звучали, очевидно, серьезнее, чем для Игоря.

— Разумеется.

— Может, поэтому девушки любят плохих парней, — подумал вслух Игорь. — Меня в школе это всегда удивляло, когда симпатичные отличницы гуляли с хулиганами. Я думал: ну вы же умные девочки — должны понимать, что они либо сядут, либо сторчатся, либо в поножовщине сдохнут.

— Я говорил про темное начало не в моральном смысле, а… в метафизическом. Насчет тяги к плохим парням тут, мне кажется, как раз другое. Противоположный пол на то и противоположный — мы любим в нем то, чего нет в нас. Женщины — существа земные, витальные, а потому их подсознательно тянет к бездне. Причем бездна может быть как нижняя, так и верхняя. Ведь женщины одинаково падки и на рогожиных, и на мышкиных. Ну а тоскующих отморозков — вроде разных ставрогиных, печориных, болконских — они просто обожают. Хотя с точки зрения житейской, бытовой, земной, гораздо привлекательнее какие-нибудь штольцы или лопахины.

— Интересно, сколько у тебя было женщин, чтобы делать такие выводы, — сказала Женя шутливо, но с вызовом, в котором, впрочем, было скорее кокетство, нежели желание меня осадить.

— Что значит «было»?

— О, то есть у тебя и сейчас их много?

— Нет, не в том смысле, — я смутился и, кажется, покраснел. От этого очки, увы, не защищали. — Я просто хотел узнать, что для тебя значит «быть с женщиной», ну или с мужчиной?

Теперь смутилась Женя. Игорь ответил за нее:

— Тут все как раз понятно. Если ты женщину… «познал», в том самом библейском смысле, можно засчитывать ее в свои.

— Тогда получается, что я не был с главной женщиной своей жизни.

В момент произнесения эта мысль вдруг стала открытием для меня самого — открытием совершенно ошеломительным. Я не был с Ольгой, даже никогда не видел ее голой, но почему-то раньше и не думал об этом.

Игорь посмотрел на Женю с улыбкой, означающей «я же говорил, он чудак».

— Видимо, она не увидела в тебе ни Мышкина, ни Рогожина, — уколола меня Женя.

— Наверное.

— Жениться тебе нужно, Денис. А то теории много, а практики — ноль, — отеческим тоном сказал Игорь. — Да и вообще, избегать супружества — грешно.

— А я думаю, грешно — жениться потому что «надо», а не по любви, — возразила ему Женя.

— Ну, знаешь ли, настоящая любовь — это не данность брака, а его цель. А если ты имеешь в виду влюбленность, то она недолговечна — с этим приходится смиряться.

— То есть ты в меня уже не влюблен?

— Нет, я тебя именно люблю.

— И ты не веришь, что можно быть влюбленным всю жизнь?

— Верю, но это не главное.

— А что главное? Хотя не надо, я знаю. Главное — это превращение семьи в малую церковь, помощь друг другу в спасении души, смирение, терпение, прощение…, — проговорила Женя, как бы с трудом сдерживая зевоту.

— Да. И когда-нибудь тебе будет стыдно за эту иронию. Все-таки хорошо, что я не настоял на венчании — это было бы кощунством.

— Как будто я так рвалась. У меня вообще в церкви голова кружится.

Я смотрел на Игоря с Женей и вдруг отчетливо увидел, какими они были, когда познакомились и только начали встречаться. Она — юная, нежная, мечтательная, немного стеснительная и при этом взбалмошная; он — пылкий, дерзкий, самоуверенный, уже возмужалый, но не лишенный мальчишеского задора. Оба счастливые, страстные, сумасбродные. А теперь им было просто скучно друг с другом. Удивительный парадокс извечной драмы полов: мужчина влюбляется в принцессу, чтобы превратить ее в кухарку, а женщина влюбляется в пирата, чтобы превратить его в пастушка. После чего он сокрушается: «Ах, где же та принцесса?», — а она горько вздыхает: «Эх, а ведь когда-то он был пиратом!».

Я усмехнулся, на мгновение забыв, что нахожусь не один. Когда я поднял глаза, Игорь и Женя смотрели на меня вопросительно и даже с некоторой претензией.

— Простите, я о своем, — поспешил я оправдаться.

— Да сними ты уже эти очки! — вырвалось у Жени, и она потянула свои тонкие пальцы к моему лицу.

* * *

…Когда я сидел в машине и ждал ее, мне вдруг вспомнилось, что мы познакомились в кино. «Как символично», — подумал я и ухмыльнулся сам себе в зеркало. Наконец она появилась из подъезда. Осмотревшись по сторонам, она увидела меня в окне стоявшей на газоне машины и подошла.

— Привет, — ей удалось сказать это точно так, как всегда, причем определяющее слово здесь было не «как», а «всегда» — самое обычное приветствие, ничего не значащее и ни к чему не обязывающее.

— Неужели, — спросил я себя, молча глядя в эти нагло-наивные глаза, — ее не удивило мое сообщение? И что я приехал к ней в такой час без приглашения и даже предупреждения? И что сейчас я сижу за рулем, да к тому же какой-то чужой машины? И это после всего, что было!

— Нет, конечно, она все поняла.

— Значит, она играет? Но зачем? К чему теперь играть?

— Это женщина. Она не играет, она сама — игра.

— Но тогда что она хочет сказать? Да или нет?

— Разумеется, и то, и другое.

— Привет, — наконец ответил я ей.

— Ты чего тут? — спросила она.

— Садись, — я кивнул на соседнее сидение.

— Ты всерьез решил, что я вот так запросто с тобой уеду? — она усмехнулась.

— Да, всерьез, — ответил я, а сам подумал: — Странно, у нее и мысли не возникло, что я приглашаю ее сесть, чтобы просто поговорить. Она, и правда, все поняла.

— Значит, ты ошибся.

Она развернулась и пошла обратно к двери. На ней были шорты, майка и кофта с капюшоном — одежда домашняя и все же достаточно приличная и теплая для того, чтобы апрельским днем постоять со знакомым у подъезда, — но только теперь я заметил на ее плече маленькую, с почтовый конверт, тряпичную сумочку, в которой, очевидно, лежали деньги, паспорт и какая-то самая «жизненно-необходимая» косметика. Зачем ей понадобилось брать эту сумочку, если она собиралась просто спуститься и сказать то, что сказала?

Bringing a knife to a gunfight. В отношениях с женщиной мужчина всегда словно с ножом на перестрелке — всегда обречен. Если он берет ее — значит, поддался ее чарам и, соответственно, проиграл, а если не берет — значит, не принял вызов, то есть тоже проиграл. Забавно, но в Библии даже не описано искушение Адама — просто Ева «дала также мужу своему, и он ел» — вот и все грехопадение, вот и вся завязка великой космической драмы. Возможно, патриархальный уклад Традиции, при своей несомненной богоустановленности, призван лишь сгладить и скрыть это вечное и тотальное поражение мужчины, положенное в основу мироздания?

— Садись, — вдруг вырвалось у меня, причем с такой уверенностью в голосе, что если бы можно было обернуться на самого себя, то я бы непременно обернулся, чтобы посмотреть, этот ли человек говорил сейчас или мне показалось.

Она остановилась перед темнотой подъезда, замерла в нерешительности, как будто специально создавая саспенс, а потом неожиданно отпустила дверь и почти побежала к машине. Села почему-то на заднее сидение. Я был одновременно шокирован, восхищен и напуган. Ничего не сказав, я просто завел машину и тронулся. Уже при выезде из двора я посмотрел в зеркало на ее лицо — вместо беззаботной кокетки, говорившей со мной меньше минуты назад, там сидел потерянный ребенок.

— Куда мы едем? — спросила она. Но я знал, что ей совершенно наплевать. Да и вообще, разве можно было придумать вопрос глупее?

— Налево и до самого края…

* * *

Зимой кромешники после пэйнтбола ходили в баню. Мы с Игорем дольше всех сидели в парилке: в первый заход — до первой капли с носа, во второй — до второй, и так далее; остальные парни предпочитали чаще окунаться в бассейн или выходить в просторный предбанник с прохладными кожаными креслами и пивом.

— Скажи-ка, старик, а кто придумал эту нашу форму? — спросил я Игоря. Мы оба были уже сильно распаренные и немного хмельные.

— Кажется, это и не обсуждалось. Как-то с самого начало повелось. А что?

— Ну, черная униформа — прямо как у охранников в супермаркетах, и маски эти омоновские. Неужели нельзя было придумать что-нибудь более оригинальное? Стиль опричников сформировали всего три простых детали: черный кафтан, собачья голова и метла. Конечно, гений Грозного не переплюнуть, но все же…

— Есть предложения?

— Скажем, что если взять за основу тот же черный старообрядческий кафтан… добавить к нему военные сапоги… и увенчать ансамбль химическим респиратором? Ну, знаешь, такой с двумя фильтрами по бокам и маской, только непрозрачной, разумеется.

— Хм, очаровательно.

— Кафтан указывал бы на преемственность опричникам и духовную миссию организации, — разошелся я, — сапоги бы говорили о ее боевом характере, а маска символизировала бы действие в условиях отравленной атмосферы современной России. Традиция и Модерн, жречество и воинство, практичность и визуальная выразительность… каково, а?

Игорь смотрел на меня, мысленно облачая мое полуголое тело в описанный наряд, а я мысленно поправлял на себе невидимый кафтан и ожидал оценки. Внезапно наше молчание взорвалось нашим же хохотом.

— Вот именно поэтому, — выдавил из себя Игорь, откашляв последние крошки смеха, — просто черная форма.

— Да. Оставлю это для сценария какого-нибудь киберпанка.

Мне на полотенце упала капля пота с носа.

— Это была третья, — прокомментировал я, вставая с лавки.

— Да это она от смеха сорвалась, сиди пока.

Наверное, и правда, от смеха. Я сел.

— Знаешь, когда я решил, что буду рекомендовать тебя в кромешники? — спросил Игорь.

— Ну, — я ткнул подбородком воздух, как бы перебрасывая Игорю его же вопрос.

— Когда ты рассказал, откуда у тебя камуфляж для пэйнтбола.

Еще до моей инициации Игорь однажды позвал меня поучаствовать в зарнице с «его парнями» и, увидев, что я пришел со своей формой, спросил меня про нее. Я не стал врать — сказал, что купил, когда собирался ехать на Донбасс, хотя насчет причин отмены поездки предпочел не распространяться, пробурчав что-то про «семейные обстоятельства» (очень удобная формула, взятая мной на вооружение еще со времен школьных объяснительных записок).

После того неожиданного папиного визита форма пылилась в прихожей на антресоли, и я был рад, что появилась возможность ее надеть. Я всегда радовался, когда ненужным вещам находилось применение, поэтому старался ничего не выкидывать, если был хоть какой-то шанс, что вещь пригодится. Причем я получал удовольствие даже не от той пользы, которую в итоге приносила вещь, а просто от самого факта, что эта вещь пригодилась, что этот кусочек паззла нашел свое место. Наверное, папа это и считал красотой. В отличие от мамы, которая в наши непродолжительные благополучные времена наполняла дом милыми безделушками — думаю, если бы не они, папина квартира уже превратилась бы в картинку из каталога мебельного магазина. В общем, форму, приготовленную для реальной войны, я стал надевать на войну потешную, где вместо крови льется разноцветная краска, которая не только не вызывает боли, но еще и легко отстирывается.

— Тогда я понял, — продолжил Игорь, — что ты не болтун, что для тебя Родина — дело жизни и смерти.

— Тем не менее, я сейчас сижу в бане, а не в окопе.

— Не волнуйся, наши окопы нас еще дождутся.

— Слушай, Игорь, а почему никто из кромешников не уехал воевать на Донбасс? Разве не к этому вы готовились?

— Это ненужная война. Русских стравили с русскими и теперь провоцируют Россию на вмешательство, а это грозит мировой войной.

Игорь озвучил трактовку, которая все чаще выдавалась в СМИ и уже становилась официальной, несмотря на внутреннюю противоречивость и моральную сомнительность.

— Что значит «русских стравили с русскими»? Часть Большой России была оккупирована, кто-то встал на сторону оккупантов, а кто-то начал сопротивление — вот и вся травля.

— Да, но сегодня эта часть Большой России — другое государство.

— Ну ты уж определись: ты либо за Большую Россию, за империю, либо за «Ресурсную Федерацию» и беловежскую химеру.

— Слушай, старик, я не хочу состязаться в красноречии.

— Дело не в красноречии, а в банальной логике. Ты же поддерживаешь присоединение Крыма?

— Ты знаешь, что да. Само собой.

— Ну так ведь мы уже вторглись на территорию другой страны. Если бы кто-то хотел развязать мировую войну, сasus belli для этого уже создан, и он железобетонен. Россия давно вмешалась в конфликт, только отказывается это признавать. Никак не пойму, почему русских Крыма стоило защитить, а русскими Донбасса можно торговать.

— Донбасс и Крым — совершенно разные вещи.

— Разные в чем? В том, что в Крыму были «вежливые люди»? Но ведь и на Донбассе уже присутствуют наши регулярные войска — слышал про «отпускников» и «северный ветер»? Вся разница только в воле к воссоединению — в одном случае она была, в другом нет. И теперь ее отсутствие пытаются объяснить какими-то «хитрыми планами Путина» и геополитической необходимостью.

— Допустим, все так. Но если наверху не было воли, то что мы могли изменить?

Признаться, я и сам не раз себя об этом спрашивал. И рассудок всегда отвечал: «Ничего», — в то время как совесть укоряла за саму постановку вопроса. Я начал злиться. На себя, на Игоря, на Россию, на это позорное время.

— Что за дурацкий вопрос?! Делай, что должно, и будь, что будет, — выпалил я. — Иуда тоже не мог ничего изменить, но разве это его оправдывает?!

— Вот любишь ты эти эффектные сравнения… О, теперь, действительно, третья, — с носа Игоря упала капля. — Пойдем, освежимся.

Он вышел, а я остался — посидел еще с полминуты — просто чтобы не идти с ним вместе, выказать непримиримость. Когда я вошел в предбанник, кромешники прохлаждались там в полном составе. Кто-то достал шашки и играл в «чапаевцев», кто-то включил на телевизоре караоке и шутливо распевал «На сопках Маньчжурии», кто-то демонстрировал умение пить из бутылки с локтя, «по-гусарски», кто-то боролся на полотенцах, подобно татарским батырам на сабантуе, кто-то валялся в кресле и разглядывал найденный под холодильником журнал «Флирт». Я обвел товарищей взглядом, а потом спросил с вызовом:

— Парни, а вам не кажется, что мы похожи на ролевиков? — некоторые обратили на меня внимание, некоторые были слишком заняты досугом. Не дожидаясь какого-либо ответа, я продолжил: — Придумали себе легенду, наряжаемся в костюмы, бегаем по лесам, ритуалы какие-то проводим…

— А давайте играть в олимпийских богов! — весело откликнулся Мартын. — Я Аполлон! — он потянулся к горшку с комнатным деревом и, сбросив полотенце, прилепил к паху зеленый лист. Все засмеялись. Мартын вообще был тот еще шутник — иной раз я многое был готов отдать за то, чтобы увидеть его лицо, когда он держал у виска незнакомого человека антикварный револьвер с одним патроном в барабане и нажимал на спусковой крючок.

— Браво! Знаете, я предлагаю нам переименоваться. Из кромешников в скоморошников. И логотип новый сделаем: петух с балалайкой и дудкой. Татуировки несложно будет исправить.

— Тише, — прошипел Игорь, зыркнув на меня со всей строгостью.

Вообще-то, у нас были правила — никогда не говорить о кромешных делах:

1) при посторонних (то есть при хотя бы одном человеке без «клейма»),

2) в публичных местах (то есть таких, где существует сама возможность появления посторонних),

3) с использованием средств связи (то есть по телефону и через интернет, включая электронную почту, соцсети, скайп и разные мессенджеры).

— О да, у нас ведь все секретно, — иронизировал я.

Парни стихли и несколько напряглись, глядя на меня и пытаясь понять, дело идет о пьяной шутке или о чем-то посерьезнее.

— Всё готовимся Родину спасать. Романтично, согласен. Только на деле — какой-то маскарад. Казаки-разбойники. На Донбассе люди кровь проливают, а мы… а мы героически ждем — пока История нас призовет. Как вы себе это вообще представляете? Спустится шестикрылый серафим и скажет: «Восстань пророк»? Или, может, Путин ночью позвонит: «Просыпайся, пошли мочить врагов в сортире»?…Знаете, когда разрабатываешь героя в сценарии, надо ответить на два главных вопроса: «чего он хочет» и «что он для этого делает». С «хотелками» у нас более-менее ясно, а вот с действиями — как-то не очень. Может, мы не герои, а так — статисты? Я, помнится, на первом курсе этим делом подрабатывал, и знаете, в массовке каждый второй считает себя потенциальной звездой. И всем с гордостью рассказывает: «Я снимаюсь в таком-то фильме», — а его, беднягу, за весь фильм три секунды видно, да и то на дальнем плане со спины в расфокусе…

— Тост окончен? — спросил Игорь, терпеливо ждавший первой паузы, в которую можно было бы вставить реплику. Он пытался сохранить вид человека, у которого все под контролем, но, на самом деле, был растерян — подобных эксцессов в ячейке, явно, раньше не случалось.

— Окончен. Хероям сала! — выпалил я и, схватив со стола чье-то пиво, залпом допил его.

Кромешники молчали под начавшиеся повторно «Сопки Маньчжурии». Игорь вздохнул:

— Зря… Зря мы взяли киношника. Чуял ведь, что без сцен не обойдется.

— А если по делу? — раздался голос Севы. — Кому-то есть что возразить?

Игорь посмотрел на него и понял, что ситуация осложнилась — «киношник» был уже не один.

— Так… Ладно, пойдемте, — Игорь встал, прибавил звук телевизора до максимума и направился в комнату отдыха.

Комната эта процентов на 80 своей площади была занята огромной кроватью с вульгарным постельным бельем и меньше всего подходила для рассуждений о судьбах Родины. Но там не было такой жары, как в парилке, и такой акустики, как в бассейне, а дверь закрывалась достаточно плотно, чтобы звук телевизора не мешал говорить, поэтому мы забились туда — все тринадцать человек. Совет в Филях gay style version.

Я был удивлен, когда выяснилось, что большинство кромешников тоже чает активных действий. Однако насчет конкретных форм мнения расходились.

— Ну и что? Будем министров взрывать, как эсеры? — подтрунивал Игорь.

— Можно преступников по ночам кошмарить, как герои Marvel, — на шутки Мартына уже никто не реагировал.

— По сути, мы уже творим самосуд, когда ловим «дичь» для посвящений. Почему не делать это помимо посвящений? — высказался Сева. — Скажем, раз в месяц брать какую-нибудь мразь, только статусом повыше…

— И? Линчевать? — перебил Игорь. Сева бы с радостью линчевал, но знал, что другие возразят, поэтому промолчал.

— Можно так же устраивать русскую рулетку, — предложил я. — Если «дичи» не повезет, одним негодяем на земле становится меньше. Ну а если повезет, настойчиво просим прекратить свою вредительскую деятельность и обещаем, что в следующий раз патронов будет шесть.

Эта простая идея понравилась всем — даже Игорь сразу ее принял и, более того, выглядел довольным.

Когда мы вернулись в предбанник, там стояла женщина-администратор с пультом от телевизора в руке.

— Я подумала, у вас диск заел, — нажав на кнопку паузы, сказала она.

— Просто песня хорошая, — ответил Сева.

* * *

Стоял сентябрь, в темно-синей толще неба плыли огромные пушистые киты. Я шел домой, и голова была удивительно ясной, как, впрочем, и всегда после тренировок. Наверное, в этом и состоит смысл физических нагрузок — изнурение тела очищает ум. Все индоевропейские общества имели трехфункциональную структуру, при этом жрецы вовсе игнорировали телесность, полностью обращая усилия воли в мир идей, воины относились к телесности крайне агрессивно, постоянно утверждая ее бренность через убийство себя и врагов, а крестьяне боролись с ней не так радикально, но все же последовательно и активно — ежедневным тяжелым трудом подчиняя плоть, — то есть каждый на своем уровне деятельно провозглашал примат духа над материей. А сегодня — на закате человечества, в эпоху великой пародии, когда жрецов, воинов и крестьян заменили торгаши разных мастей, духовность табуирована, а материя «священна», — восставать на тело разрешается только в игровой форме, такой как, например, спорт. Что ж, пока нам оставлена хотя бы эта возможность, надо пользоваться ей, но ни в коем случае не смиряться, а постоянно готовиться перевернуть перевернутый мир. Иногда я даже думаю, что извечные русские нищета и разруха суть бессознательные проявления неприязни к материи — в этом наш крест — ведь и Христос, будучи Царем мира, родился в корыте для скотского корма.

Я поднимался по мосту через железную дорогу, с трудом передвигая ноги — на тренировке новенький парень от натуги ругнулся матом, за что вся группа была наказана тремя сотнями «бурпи», — и тут у меня зазвонил телефон.

— Алло, — я сразу узнал в трубке голос Жени. — Спорю, что ты не узнал.

— Привет, Жень.

Я не видел ее с той встречи в кино, то есть с первой нашей встречи, и надеялся, что больше не увижу, но вот она вдруг объявилась сама.

— Как ты?

— В порядке, — ответил я, добавив мысленно: — Был, пока ты не позвонила.

— Слушай, Денис, одна моя подруга ведет клуб этих… ваших… ну как их? …кинофилов.

— Кинофилы? Это те, что собак насилуют?

— Нет, — засмеялась Женя. — Что, неужели их так называют?

— Ну, есть кинологи — наверное, есть и кинофилы.

— Все-таки ты очень смешной.

Я еще в школе заметил, что девушкам нравятся парни с чувством юмора, потому что сами они редко умеют шутить, но при этом очень любят смеяться. Я долго думал, почему так, и пришел к выводу, что смех — вообще женская стихия. Смех сглаживает острые углы реальности, скрещивает противоположности и в конечном счете отвлекает от фундаментальной трагедии пребывания человека на земле — все, что так свойственно женщинам. Но почему же тогда они не могут шутить? А женщины вообще многого желают, но не могут без мужчины, в то время как мужчины многое могут, но не желают без женщины (поэтому, оставшись в одиночестве, и те, и другие страдают от глубинной нереализованности). Катастрофа начинается, когда мужчины перестают хотеть даже при наличии женщины, ведь тогда женщины учатся мочь. Слава Богу, чувство юмора не так легко приобретается, как водительская лицензия или избирательное право.

— В общем, я не про любителей собак, — пояснила Женя, — а про тех, кто кино любит.

— А, это киноманы, или синемафилы, — сказал я, а сам подумал, что для любителей современного кино, в самом деле, больше подходит термин, изобретенный Женей.

— Да-да, кто-то из них. В общем, они там смотрят фильмы и устраивают встречи со всякими людьми из этой тусовки. Сегодня у них гость внезапно сорвался — подруга срочно ищет замену. Я подумала, может, сходишь к ним — расскажешь что-нибудь. Они будут рады. Подарок какой-нибудь дадут.

— Сегодня? Нет, никак. Я иду с тренировки, жутко уставший. Да и вообще, к лекции надо бы подготовиться.

— А мне в прошлый раз показалось, что ты разговариваешь лекциями.

— Я ослышался или ты только что назвала меня занудой?

— Нет, но придется назвать, если откажешься.

— Плевать. Зануднее твоего мужа я все равно не стану.

— Эй, полегче, — усмехнулась Женя, одновременно и заступившись за мужа, и как бы согласившись с тем, что он зануда. — Ну, не хочешь, и ладно. Только тебе придется выдумать отговорку поинтересней.

— Почему это?

— Потому что я уже сказала подруге, что ты согласен, и сейчас она тебе позвонит.

— О нет, — я искренне вздохнул. — Ты просто виртуоз дипломатии. Прямо дон Карлеоне.

— Это означает согласие?

Да, это означало согласие, и я пожалел о нем тысячу раз уже всего через секунду — когда услышал:

— …Ну вот и отлично. Тогда до встречи.

«Клуб кинофилов» предсказуемо базировался в одном из лофтовых зданий «Artplay» недалеко от метро «Курская». Сначала ты проходишь по привокзальной площади, где «Битва поста и масленицы» Брейгеля после победы последней переходит в «Музыкальный ад» Босха, закручивая тебя вместе с бомжами, калеками, попрошайками, дворнягами, барыгами, дембелями, гопниками, полицейскими, таксистами, туристами, гастарбайтерами и городскими сумасшедшими в тошнотворную шаурму, затем идешь вдоль трамвайных путей с церковью где-то вдалеке и наконец попадаешь на территорию бывшего завода, превращенного в улей креативного класса, большой каменный «Фэйсбук», где за стеклами, похожими на витрины, в просторных офисах с мебелью из «Икеи» перед серебристыми «Макинтошами» сидят с бумажными стаканчиками капучино дизайнеры, копирайтеры, пиарщики, эсэмэмщики, айтишники, эйчары, супервайзеры, ассесоры, веб-мастеры, бренд-менеджеры, арт-консультанты, бьюти-редакторы и прочие бездельники — такие свободные и продвинутые, но при этом такие до смешного одинаковые и до ужаса скучные. Чтобы увидеть современную Россию, не надо совершать путешествие из Петербурга в Москву — вполне достаточно этого десятиминутного пешего маршрута.

Я не сразу нашел нужное помещение — пришлось побродить среди строений. Лофты напоминали мне повапленные гробы: когда-то здесь громыхали станки, пыхтели поршни, гудели конвейеры, жужжала сварка, звенели трубы, потела и рдела жизнь, а теперь остались только кирпичные стены, слегка облагороженные косметическим ремонтом (ведь капитальный ремонт сделает аренду невыгодной), и квадратные метры столичной земли (последнее «богатство», которое еще можно распродать), заселенные безродными цыганами, производящими даже не воздух, а лишь информационный шум.

По пути, начав еще в метро, я пытался мысленно набросать план своего выступления. Конечно, я никогда не мнил себя интеллектуалом, хотя замечал, что кому-то таковым казался — вероятно, из-за природного умения вникать в суть предмета, не погружаясь в него глубоко, и склонности к рассуждениям о так называемом абстрактном. Для настоящих, «патентованных» интеллектуалов я, разумеется, был необразованным выскочкой, ровно как они для меня — начитанными болванами. В аспирантуру я поступил только ради места в общежитии и с тех пор на занятиях почти не появлялся. Отчасти это было связано с моим разгильдяйством, отчасти — со скукой, которую навевали академические занятия по философии, эстетике и теории литературы, отчасти — с моим неприятием правил научного мира, где умелое цитирование ценилось выше оригинальных мыслей. И все же прочитать какую-то более-менее связную лекцию по своей диссертационной теме я мог.

Меня всегда интересовала природа массового кино, хотя во ВГИКе смотреть мэйнстрим считалось зазорным. После того, как на одном из вступительных экзаменов нам показали «Фотоувеличение» Антониони, я честно признался мастеру, что, по мне, это смертная скука, а на вопрос о том, что же тогда не скучно, ответил: «Кин-дза-дза». Арабов засмеялся, но все-таки взял меня в группу. Затем в течение пяти лет нас продолжили обрабатывать артхаусом самых разных сортов, но возвращаясь в общежитие, я все равно включал любимые боевики, которые, как мне поведали искушенные в кино сокурсники, относятся к «классу Б». Жан-Клод Ван Дамм, Чак Норрис, Стивен Сигал, Марк Докаскос, Дон Дракон Уилсон, Билли Блэнкс, Джалал Мерхи, Боло Йенг, Лоренцо Ламас — в их компании мне было уютней, чем с несчастными итальянцами неореализма, скучающими французами «новой волны», циничными англосаксами нуара или «морально беспокойными» поляками. Поэтому, поступив в аспирантуру, я решил: если уж надо писать диссертацию, то буду исследовать проблему жанрового кино. Гораздо интереснее искать смыслы там, где академики видят только тупость и пошлость, чем с умным видом разглядывать под лупой метафоры, аллюзии и символы, которые намерено расставлены автором, как дорожные знаки с надписью «осторожно, смысл».

В своей первой публичной лекции я намеревался рассказать о гностических истоках хоррора, о пессимизации сай-фая и популяризации фэнтези в эсхатологической оптике, об эволюции супергеройского кино из вестерна и романтике мессианского титанизма, о феномене археомодерна на примере советских лирических комедий и производственных драм… Но когда у дверей киноклуба меня встретила Женя, я почувствовал себя школьником, у которого на глазах учительницы выпали из рукавов все шпаргалки.

Людей в зале было 20–30, подруга Жени представила меня как аспиранта ВГИК и «успешного сценариста», а еще хотела упомянуть вышедший полгода назад мультфильм про Капитана Атлетику, но я попросил воздержаться. Поприветствовав аудиторию, я объяснил, что был вызван сюда всего за пару часов до встречи и не успел подготовиться.

— Поэтому предлагаю просто задавать интересующие вопросы, и возможно, один из ответов выльется в какое-то подобие лекции.

— Что нужно, чтобы написать хороший сценарий? — спросил кто-то после весьма длительного недоуменного молчания.

— Думаю, прежде всего, нужно понимать, что такое драматургия. Хотя многие сценаристы получают миллионы, прекрасно обходясь без этого. Но знайте, в аду таких приковывают к креслу кинозала и нон-стопом крутят их «шедевры». Причем без возможности моргать — как в «Заводном апельсине».

Зал зашелестел смешками. Женя тоже улыбнулась. Неожиданно удачное начало, подумал я.

— Само слово «драма» переводится с греческого как «действие». Но о каком действии идет речь? Не о физическом, разумеется. С точки зрения драматургии, история может быть насыщена «экшеном», и при этом в ней может ничего не произойти, или, наоборот, один взгляд может стать поворотным событием. Драматическое действие — это судьбоносное действие, ставящее героя перед важнейшими вопросами, качественно меняющее его бытие.

— А вы верите, что люди вообще могут меняться? — спросил человек из заднего ряда. Лицо и голос показались мне знакомыми. Впрочем, из-за того, что я пересмотрел много фильмов, со мной часто такое случалось, и я уже привык. Иногда мог часами разгадывать, на какого же персонажа похож человек, но сейчас даже не стал вглядываться, чтобы не отвлекаться от лекции.

— Я верю, что люди должны меняться. А если не меняются, то в этом их трагедия. То есть драматургия — это как бы идеальная версия жизни. Идеальная не в том смысле, что обязателен happy end (к черту его!), а в том, что драма очищена от пустых будней, суеты, случайностей и состоит только из роковых, провиденциальных событий. Герой не просто передвигается внутри фабулы, но экзистирует, его путь определен только его собственными решениями и заложенным в него Образом, Идеей. Можно сказать, драматургия — это наука о Промысле.

— Механика судеб, — раздался все тот же голос из глубины зала. «Механика судеб» — главная книга моего мастера Арабова, эссе о драматургии. Теперь уже можно было не вглядываться в лицо слушателя, а если бы я и вгляделся, то, скорее всего, не поверил бы глазам, потому что это был Митя. Я мог бы поклясться, что его не было здесь до начала лекции, иначе я бы заметил его при входе. Митя немного полысел, немного порос жидкой щетиной, немного как-то пожелтел, но не сказать, чтобы сильно изменился.

— Да, — я приветственно кивнул ему. — Хотя я бы сравнил драматургию не с профанной механикой, а с алхимией. Здесь тот же принцип подобия микрокосма и макрокосма. Как и алхимия, драматургия оперирует с элементами нижнего мира и возводит их к высшим архетипам с целью преображения материи и человека. Материя драматургии — это герой и его судьба — они преображаются в ходе драмы, как вещества в алхимическом сосуде. А человек, то есть зритель, преображается, потребляя полученный «эликсир», через катарсис. Можно сказать, что в своем высшем предназначении драматургия — это герметическая, сотериологическая практика, Opus magnum.

— А можно пояснить? Насчет макрокосма, архетипов, преображения…, — спросила девушка с пирсингом в носу.

«Черт, теперь я точно выгляжу занудой», — мелькнуло в голове, и я бросил взгляд на Женю — она сидела, уткнувшись в телефон. «Наверное, пишет Игорю сообщение о том, что его друг оказался еще зануднее, чем он. Впрочем, почему меня должно это волновать? Я же не ее тут развлекаю. Или все-таки ее? А что она вообще здесь забыла? Она если и тянет на киномана, то скорее в связи с детищем Цоя, а не братьев Люмьер».

— Что ж, попробую. На самом деле все просто. Мистерия бытия состоит из трех важнейших моментов: рождение, смерть и воскресение. В алхимии им соответствуют три стадии Великого делания — получения философского камня. Мифы отражают этот цикл буквально, а драматургия воспроизводит его метафорически. Герой зачинается и рождается в первом акте, живет и умирает во втором, спускается в ад и воскресает в третьем.

— И какой смысл постоянно повторять одну и ту же схему? — спросил тонкий очкарик.

— Великий. Вам же не надоедает, что каждый день наступает утро, вечер, ночь и снова утро, а каждый год лето сменяется осенью, осень зимой и так далее. Все во Вселенной подчинено этому сакральному циклу. Сама история человечества. О чем же нам еще рассказывать?

— То есть, по-вашему, человечество умрет, а потом возникнет снова? Еще раз повторит путь от одноклеточных до Хомо Сапиенс? — не успокаивался очкарик.

— Нет-нет, я имел в виду священную историю, библейскую драму. Она имеет гораздо большее отношение к драматургии, чем эта дарвинистская «сказка про репку» — внучка, Жучка, кошка, мышка, лягушка, рыбка, улитка, амебка… кто там дальше? Кстати, а утконос — это кто? Рептилия, вышедшая на берег, но так и не решившая, кем ей стать — млекопитающим или птицей?

Очкарик побагровел, представляя, наверное, как я горю на костре научной инквизиции. Женя хихикнула, и внутри меня прыснуло сладостью, но разум тут же загасил ее уксусом самоосуждения. После некоторой паузы я продолжил:

— Как герой человечество рождается не в момент фактического появления на свет, а в момент грехопадения. Здесь человек впервые сделал свободный выбор. Пусть ошибочный, но без него человек не был бы человеком, его свобода — а значит, и богообразность — осталась бы лишь в потенции.

— Значит, это грех сделал из обезьяны человека? — с усмешкой спросил мой новоявленный антагонист.

— Не сам по себе грех, а выбор. Вспомните себя в подростковом возрасте — формирование личности у всех связано с опытом нарушения запретов. Если детство в жизненном цикле символизирует рай, то отрочество — конечно же, грехопадение. После грехопадения для человечества начинается земная история, второй акт, который неизбежно закончится смертью, но, опять же, не в смысле полного истребления человечества, а в смысле утраты им собственной сути, богообразности. Этой духовной смертью будет тотальная апостасия и воцарение антихриста. Ну а затем, в третьем акте, после апокалипсиса последует воскресение. Причем как физическое восстание мертвых, так и духовное преображение человечества, обожение.

— Но ведь Библия утверждает, что спасется не все человечество, — тут уже Митя включился в дискуссию.

— Не хочу вдаваться в теологию, но, с точки зрения драматургии, человечество — это единый коллективный герой, и путь у него один. Не зря в церковной традиции проводится параллель между первым Адамом, через которого в мир вошла смерть, и Адамом последним — Христом, Который, воплотившись, вобрал в себя все человечество и даровал ему «живот вечный». А если человечество — это сумма индивидов с отдельной судьбой, то зачем нужно воскресение и общий суд? — достаточно частного посмертного суда.

— Господи, неужели у нас даже ВГИК превратили в семинарию? — воззвал очкарик, словно бы от отчаяния уверовавший на секунду в Бога. Я и сам почувствовал, что разошелся, но угодничать перед этими псевдоинтеллектуальными пижонами не хотелось — в конце концов, самим фактом появления здесь я уже делал им одолжение.

— К сожалению, во ВГИКе этому не учат. То, что я говорю — ближе к американской теории. А в семинарии за такие речи вообще бы выгнали. И правильно, наверное… Кстати, раз уж я упомянул о Боговоплощении, стоит отметить, что в классической трехактной структуре ему точно соответствует понятие midpoint, центральное событие. Это важнейший момент божественной драмы — он рассекает историю пополам, принципиально меняет ее ход и определяет кульминацию — Второе пришествие. Не приняв Христа, распяв Самого Бога, человечество решительно отвергает спасение через покаяние и обрекает себя на Страшный суд. Причем сам Христос в Своей земной жизни воспроизводит вселенскую драму как бы в концентрированном виде: будучи Богом, он рождается, идет на крест, сходит во ад и воскресает. При этом, возвращаясь к языку алхимии, достигается священный андрогинат — единство Неба и Земли, Луны и Солнца. В конечном счете цель пути любого героя — это именно андрогинат, поскольку всякий конфликт, внешний или внутренний, коренится в дуализме мужского и женского начал и должен быть преодолен.

— И все-таки давайте вернемся к кино, — вмешалась наконец хозяйка клуба.

— Послушайте, я рассказываю, как устроен главный бестселлер всех времен, а вы хотите в сотый раз обсудить «Касабланку»? Бог умер! Придумайте мне логлайн интересней!

Мне пришлось ответить еще на несколько вопросов глубоко философского характера — таких как, например, «Сколько страниц должно быть в серии ситкома?» и «Каким шрифтом лучше писать сценарии?», — а потом все стали расходиться.

Женя подошла ко мне и протянула бумажный пакет, в котором стояла бутылка вина.

— Вот, это от клуба, — сказала она. — Подруга попросила вручить. В знак благодарности.

— Спасибо. Кстати, как ей лекция?

— Сказала, что это было… неординарно, — Женя увидела скептическую ухмылку на моем лице и добавила: — Ну ладно, она сказала, что ты чудак.

— А как тебе самой?

— Ну, пожалуй, это была самая интересная лекция из тех, что я слышала здесь.

— А ты была здесь впервые — угадал?

Женя смущенно засмеялась.

— Да. Но, по крайней мере, о религии ты рассказываешь интереснее, чем Игорь. Мне понравилась мысль про то, что каждый должен стать андрогином. По сути, в этом же смысл семьи…

Удивительно, но, похоже, единственным человеком, который что-то понял из моей лекции, была Женя.

— А еще, я смотрела на тебя и думала: «Хорошо хоть, что в этот раз он не надел 3D-очки».

А я смотрел на нее и думал: «Очки бы сейчас очень пригодились».

— Ну что ж, остается только напиться с горя, — я наигранно вздохнул.

— Знаешь, в знак раскаяния я даже готова составить тебе компанию. Все-таки это я тебя сюда притащила.

Тут к нам подошел Митя.

— Привет, Дёня, — сфамильярничал он, прекрасно помня, что я терпеть не мог, когда меня так называли.

Оказалось, что Митя даже не знал об этом киноклубе — просто он по каким-то своим делам находился в соседнем помещении, а когда вышел в коридор, услышал мой голос.

— Так вы давно не виделись! — воскликнула Женя. — Тогда не буду мешать. До встречи.

Я даже не успел попрощаться в ответ — она уже выскочила за дверь. И мне показалось, что в ее поспешном исчезновении было желание оставить меня с неловким чувством, будто это я предложил ей выпить вина, а она из вежливости согласилась, но слиняла, воспользовавшись первым удобным поводом. Это ее неумело-стыдливое кокетство действовало сильнее, чем если бы она, скажем, предложила выпить на брудершафт.

Я убеждал себя, что не могу нравиться замужней Жене, что я сам себе это надумал, но обычно, если мне только казалось, что я нравлюсь девушке, позже выяснялось, что так оно и есть. Дело не в том, что я бог весть какой красавец — просто женщины даже при желании скрыть свою симпатию или вообще до ее осознания все же каким-то загадочным образом информируют о ней окружающее пространство, заряжают ей атмосферу. Это только принято говорить, что мужчина должен добиваться женщину — на самом же деле, она сама выбирает того, кто будет ее добиваться — мы всего лишь приглашенные регенты, которым позволяют считать себя завоевателями. Единственно с Ольгой было иначе. В ее королевстве я чувствовал себя скорее почетным гостем, послом, причем даже не мужского мира, а вообще — человеческого. Однажды я прочитал, что в древней Гиперборее был матриархат и правили там Белые Девы, прекрасные жрицы Священного Года — так вот, если они существовали, Ольга, вне всяких сомнений, была одной из них.

— Зазноба твоя? — раздался голос Мити. Глядя в дверной проем, куда только что так мило ускользнул хвост Жени, я на мгновенье забыл о своем старом приятеле.

— Да нет, упаси бог. Жена друга.

— Если будешь так пялиться, никакой бог не упасет.

«Неужели это было так заметно? — подумал я. — Плохи дела… Впрочем, Митя — не обычный наблюдатель — как-никак духовидец, колдун, хакер сновидений, черт его дери».

— Но понимаю, хороша, — добавил он.

— Похабник ты все-таки, Митенька, — ответил я, а сам про себя согласился: — Очень хороша. Проклятье, и правда ведь, не упасет… «Чужая жена — тесный колодезь».

Митя не пил, но по случаю такой встречи согласился пригубить со мной вина. На улице было еще достаточно тепло, и мы пошли в сквер возле метро, решив по пути заглянуть в магазин и купить чего-то на закуску.

Пока шли, вспоминали, как на первом курсе до остервенения спорили после просмотра «Броненосца Потемкина».

— Позор! Из-за куска мяса революцию устроили, кровь пролили! — кричал тогда Митя.

— А по-твоему, они должны были такое терпеть? По-твоему, они скот?! — кричал я.

Еще вспоминали, как я поехал с Митей в Дивеево, где впервые зимой окунался в ледяную купель, чертыхаясь, как бесноватый на отчитке, а потом гулял по святой канавке и загадал там желание стать рок-звездой.

— А теперь, я смотрю, ты и сам сысусился, — иронизировал Митя.

— А ты, похоже, окончательно расхристался. — парировал я.

— Ну, Евангелие во многом здравым вещам учит, но оно, конечно, устарело. С тех пор знаний у человечества сильно прибавилось.

— Ты думаешь, время работает на нас?

— Конечно. Миллионы лет превратили людей из диких приматов в полубогов.

— А по-моему, миллионы лет способны сделать из приматов разве что очень древних приматов. Впрочем, современные «полубоги» с айфонами подозрительно на них похожи.

— Ну смотри, ты же сам сказал в своей лекции, что люди должны меняться, развиваться. А это и есть идея прогресса, эволюции.

— Смотря, что понимать под «человеком». Вот говорят, что человеком становишься по факту рождения. Говорят, родился — уже человек, а человек — значит, должны быть права. Но по-моему, человек — это не данность, а цель. Если ты живешь, как свинья, то и прав у тебя должно быть, как у свиньи.

Мы как раз проходили мимо стоянки бродячих пьяниц, коих всегда много в окрестностях вокзала.

— Вот взять его, — кивнул я на одного из забулдыг. — Он за «пузырь» все что угодно сделает. А его ведь даже не вылечишь без его согласия, потому что гуманизм, потому что права человека. Но воли-то своей у него уже нет — он сам себя в рабство отдал. То есть он и не человек уже. Хрюкает, в грязи валяется — натуральный боров.

— Как-то не по-христиански звучит. В той же Библии написано, что все созданы по образу Божьему.

— Да, по образу. А подобия еще нужно достичь. Образ — это как бы эскиз, который можно воплотить, а можно оставить только эскизом. Или вовсе перечеркать, подрисовать усики и рожки, слово «жопа» поперек написать.

— Допустим. Но движение к подобию — это та же эволюция.

— Нет, это революция. Потому что революция в изначальном смысле — это возвращение. Движение к Богу происходит не во времени, а против него. Это как бы поворот к вечности, прорыв в другую систему координат. «Царствие Божие внутрь вас есть» — помнишь? — внутрь, а не впереди, и есть, а не будет.

— А как же Символ веры: «Его же царствию не будет конца»?

— Ты ошибся с цитатой. Там сказано: «Несть конца».

— Кого ты учишь, выкрест? — с улыбкой осадил меня Митя. — Я с пяти лет каждое утро эту молитву читал.

И тут я вспомнил, что, действительно, в общеупотребительном православном Символе веры стоит «не будет», но я уже полгода молился по старообрядческому тексту, где стоит древняя аористная форма «несть». После того, как Игорь сводил меня в единоверческий храм, я уже не мог посещать службы в обычных и ходил только туда — там я и купил себе молитвослов, которого раньше у меня никогда не было. Я знал, что в дореформенных и пореформенных церковных книгах есть некоторые различия, и даже иногда замечал их во время службы, но не придавал значения, а теперь оказалось, что «Никонова справа» коснулась даже Символа веры — важнейшего догматического текста! — и причем в таком месте! Так вот откуда появились в русском православии эти помпезно-чопорные храмы, словно стесняющиеся своих куполов, эти оперные визги на клиросе, эти розовощекие мадонны с пухлыми, будто из рекламы подгузников, младенцами на иконах, эти аккуратно подстриженные бороды на лицах священников и прочие безобразия, ставшие уже элементами канона. А все просто — если Царствие Божие не есть, а еще только будет, где-то там, в «прекрасном далеке», «светлом будущем», «дивном новом мире», то и Церковь должна двигаться в ногу со временем. Но время-то течет прямехонько в ад! И если Слово не «искони бе», а «было» когда-то «в начале», то Бог превращается в Великого часовщика — творца материального космоса — Демиурга — князя мира сего — сатану! Все-таки старообрядцы были правы — «анцыхрист» уже пришел в мир, только пока не во плоти, а в идее, «волком мысленным», и спокойно живет себе в людских головах, в том числе православных.

Пока я рассказывал Мите про единоверие, мы дошли до магазина. Я взял плавленный сырок и какую-то булку, а Митя еще долго ходил между стеллажами и рассматривал составы на упаковках. Я было подумал, что он перешел на здоровое питание (в общаге он был любителем «бомж-пакетов»), но наконец Митя остановил выбор на чипсах, чем разрушил мою догадку. Оказалось, все дело в том, что с недавних пор он стал веганом.

— Даже с девушкой из-за этого расстался, — рассказывал Митя, когда мы уже сидели в сквере. — Она спросила как-то: «Если я смертельно заболею и для изготовления лекарства нужно будет убить мартышку на опытах, ты одобришь убийство?». Я ответил: «Ты для меня близкое существо, а ту мартышку я не знаю, поэтому, наверное, одобрю». Она говорит: «То есть мы с ней равны, но я ближе — только и всего? А если нужно будет убить сразу пять мартышек?». Я сказал, что это сложный выбор и мне надо будет подумать. А она ушла, дура. Вот с чего она взяла, что она лучше мартышки? Что имеет право решать, жить кому-то или нет?

— То есть ты считаешь, что человек — такое же животное?

— Конечно. Насчет полубогов — это я так, образно.

— Но ведь животные едят друг друга — почему бы тогда человеку не есть других животных?

— Потому что мы стали разумными и теперь можем контролировать свои инстинкты.

— А зачем их контролировать, если мы животные? Во имя чего это восстание против природы?

— Во имя Разума. Зачем есть то, без чего можно обойтись? Тем более если речь о живом существе, которое чувствует боль и не хочет, чтобы его ели. Так что наше восстание — за природу.

— Но если мы не будем есть, например, коров, они просто вымрут.

— Конечно. Человек насильно вырвал их из естественной среды, и теперь они уже не смогут туда вернуться. Но лучше умереть, чем жить так, как они сейчас живут. Мы превратили их жизнь в ад.

— То есть из любви к животным ты готов их истребить?

— Дело не в любви, а в разумности.

— Подожди, я что-то не пойму. Истребить коров как вид — это разумно, а выращивать их, чтобы есть — нет?

— Если они вымрут, то вымрут естественным образом, а сейчас мы истребляем их искусственно, по своей прихоти.

— Волки тоже едят овец по своей прихоти. Но это же естественно.

— Волки — часть биоценоза, они не нарушают гармонию природы, а мы нарушаем.

— То есть эволюция «ошиблась», породив такое существо как человек? — я намеренно перешел на язык дарвинистов, потому что даже в рамках общепринятого «научного мировоззрения» идеи Мити казались, мягко говоря, противоречивыми.

— Нет, не ошиблась — просто человек пошел против эволюции.

— Если так, то нас вытеснит какой-нибудь другой вид, и эволюция пойдет дальше.

— Скорее мы просто уничтожим планету.

— Ну, в масштабах Вселенной это тоже будет маленький эпизод эволюции. В чем проблема?

— По большому счету, ни в чем. Есть мнение, что на Марсе эволюция привела к исчезновению жизни. Но раз я здесь, то должен сделать свой выбор. И мой выбор — не есть животных.

— «Раз я здесь»… Мне кажется, в этом главная проблема твоей философии — в том, что мы здесь. Ты так беспокоишься о природе, что человек в ней кажется уже лишним. Если развить твою логику, то лучше было бы человеку вообще не становиться разумным. Остались бы мартышками — тогда бы и гармония природы не нарушилась. То есть лучше бы человеку и не быть вовсе.

— Возможно. Но я все-таки верю, что для человечества не все потеряно и разум восторжествует. Надо только перестать жрать животных, гадить под себя, ну и, конечно, размножаться такими темпами. Уж этот инстинкт мы просто обязаны подавлять.

— А самому-то удается?

— Пока да. А после 35-ти собираюсь вазэктомию сделать. Ну, чтобы сношаться, но без сперматозоидов. Раньше 35-ти закон запрещает.

Я не сдержался и засмеялся.

— Чего ты ржешь? Мне кажется, рожать детей сегодня — это настоящее преступление. И против планеты, и против самого ребенка. На новых людей уже не хватает мировой души — чем больше людей, тем они ущербнее морально.

— То есть ты за аборты?

— Да.

— И при этом против насилия над животными?

— Да.

— Ну, теперь-то я точно знаю, что антихрист будет веганом.

— Слушай, воин Христов, убавь пафос. Ты вот старину чтишь, а ведь до Потопа люди вообще не ели животных. Или до этого места Библии ты еще не добрался?

— Не ели. Только в жертву приносили. Вряд ли это можно считать прообразом веганизма.

— Да уж… Ну вот скажи, разве может такая жертва быть угодна Богу?

«Жертва Богу дух сокрушен», — хотел ответить я, но понял, что не имеет смысла вести разговор на разных языках, и отшутился:

— Конечно, нет. Куда приятнее Ему будет твоя ритуальная кастрация.

— Вазэктомия!

Устав от споров, мы с Митей немного поговорили о всякой ерунде, отвечающей на вопрос «что нового?», не обошлось, разумеется, и без воспоминаний о нашем общем «старом». Наконец уже перед тем, как распрощаться, я спросил:

— Слушай, а они к тебе еще приходят?

Митя сразу понял, о чем речь.

— Нет, давно уже нет. Кое-какие эзотерические практики помогли мне уладить проблемы с подсознанием, и галлюцинации прекратились.

— Галлюцинации, значит… Понятно.

— Конечно, галлюцинации — а что же еще? Если бы это были «бесы», — Митя проиллюстрировал кавычки пальцами, — то почему же они вдруг отстали?

— Ну знаешь, за зверем гоняются с силками, пока он убегает, а когда он уже в клетке, его, наоборот, кормят и поят.

— Разум — вот лучшая защита от силков и клеток.

— Наверное, ты прав, — ответил я, изобразив задумчивость, что по-честному можно было перевести как «эх, Митенька, несчастный человек». Воистину, главная хитрость дьявола — убедить людей в том, что его не существует.

Всю дорогу домой я размышлял о нашем разговоре. Удивительно, думал я, человек верит в свое происхождение от мартышки, не ест мед и не носит шелк, протестуя против эксплуатации пчел и тутового шелкопряда, собирается себя стерилизовать ради спасения планеты и при этом воспевает человеческий разум. А наркотические эксперименты Мити по «расширению сознания» в духе дона Хуана и практика осознанных сновидений скорее усложняли «клиническую картину», чем объясняли ее. Это было настолько абсурдно, что требовало предельно серьезного осмысления.

И внезапно я понял, что Митя — не «фрик», а самый настоящий авангард человечества. Или точнее — постчеловечества. Подлинный и верный слуга эволюции, всегда немного опережающий сегодняшний день, а потому обреченный быть непонятым и ненавидящий отсталых собратьев вплоть до желания истребить их за то, что они никак не могут стать теми, кем он увидел их в зыбком мираже будущего. Неутомимый кочегар прогресса, чувствующий, что его поезд несется над бездной и рельсы вот-вот оборвутся, но неспособный дать заднюю и обретший высший смысл в самой топке печи, тогда как пассажиры тупо спят по вагонам. Самозабвенный жрец Кроноса, бога времени, кастрировавшего отца-Небо по научению матери-Земли и пожравшего собственных детей, бога сатурналий, карнавалов всеобщего равенства, где рабы и господа меняются местами, кровожадного бога, которому приносят в жертву младенцев, темного бога, заключенного олимпийцами в Тартар. И каким бы смешным ни казался сейчас образ Мити большинству людей, это большинство неминуемо и, по всему, уже совсем скоро ему уподобится. Я вдруг увидел это с пугающей ясностью.

Отрезав Бога бритвой Оккама как атавизм, цивилизация поставила человека перед выбором: либо занять Его место, либо раствориться в природе, став одним из животных. Но горделивые титаны не способны забраться на небо — несмотря на все усилия, они обречены срываться вниз, поэтому, разочаровавшись в гуманистическом человекобожии Модерна, люди неизбежно придут к пантеистическому человекозверию Постмодерна, в котором парадоксальным (на самом деле, вполне логичным) образом смешаются научный подход и дремучий оккультизм, елейное прекраснодушие и хладнокровный каннибализм, жесточайшая тирания и разнузданнейшая анархия.

Самое страшное, что такая перспектива неотвратима — одна ложная дилемма ведет к следующей, еще более ложной — это как бесконечный шахматный цугцванг с гарантированной вилкой на каждом ходе. Время порождает вокруг борьбы черного с белым бесчисленное множество оттенков, которые уже невозможно отличить от собственно белого и черного; кроме того, сама эта рябь так утомляет зрение, что вся палитра сливается в одно мутное пятно. Некогда очевидные причинно-следственные нити спутываются, и мир превращается в хитросплетенную сатанинскую паутину, так что любое движение откликается злом где-то на другом конце, любой поступок незаметно оборачивается грехом. Ешь сосиску — оплачиваешь эти чудовищные, промышленных масштабов, скотобойни, где твари божьи живыми кучами перемалываются в адской мясорубке, носишь кроссовки — поощряешь рабский труд детей в какой-нибудь Камбодже, покупаешь в аптеке таблетки — участвуешь в геноцидальных вакцинациях африканцев, скачиваешь фильм — плодишь рекламу порнографии и азартных игр, едешь в такси — содержишь нелегальных мигрантов, а значит, и этническую преступность с ее традиционным наркобизнесом, сидишь в соцсетях — поддерживаешь систему тотального контроля и межличностное отчуждение, пользуешься кредитной картой — увеличиваешь глобальную финансовую пирамиду, которая скоро рухнет и похоронит под своими руинами миллионы в одночасье обнищавших, платишь налоги — спонсируешь аборты, «добровольно-посмертное» детское донорство, ювенальную юстицию, уроки «секспросвета», деградацию социальной сферы, разрушение остатков советской промышленности и русского села, «золотые парашюты» топ-менеджеров госкорпораций, шубохранилища чиновных блядей и личные самолеты их домашних питомцев, а если вспомнить, что часть бюджетных денег вкладывается в американские treasuries, то можно прибавить сюда гей-парады, исламский терроризм, «гуманитарные бомбардировки», Большую тихоокеанскую помойку и вообще все мировое зло. Современная цивилизация становится изощренной формой детектива, где все действующие лица (ровно как и бездействующие) являются коллективным убийцей, хотя и не понимают этого и, даже напротив, считают себя едва ли не святыми. Вероятно, последние люди вообще не будут грешить, потому что для этого нужен сознательный выбор, а они уже утратят само понятие греха — он просто станет единственным наполнением их жизни по умолчанию.

А действительно, подумал я, не является ли преступлением рожать детей в эти кромешные времена? Ведь новая душа будет почти наверняка обречена на погибель. Все станут иудами, а Христос сказал про него, что лучше было бы ему не родиться.

Тут я вспомнил про одну свою родственницу по деревенской — весьма короткой и почти засохшей — ветви отцовской линии. У тети Маши было очень много детей — шестеро или даже больше, — а муж, негодяй, ушел из семьи. И однажды я услышал, как моя крестная почти ругала Машу: зачем, де, рожала столько детей, ведь вы и вдвоем-то едва могли их прокормить? А та с горечью, но без всякого сожаления и, самое главное, с той невыразимо умильной простотой, за которую русскому человеку можно простить все, отвечала: «Любила — вот и рожала». Крестная тогда не нашла, что на это ответить. Когда я теперь об этом задумался, то понял, что тоже не нахожу.

Воистину, «любовь все покрывает». Она абсолютна в отличие от свободы, а потому выше ее. Свобода есть лишь свойство Бога, тогда как любовь — самая Его суть, Сам Бог. А любовь не может не творить. Когда говорят о заповедях, то обычно начинают с заповеди единобожия, а ведь самая первая заповедь, которую дал Господь людям еще в раю — «плодитесь и размножайтесь». И в этом, думается, больше смысла, чем может показаться. Ведь именно в свободном деторождении, творении бытия из небытия по зову любви, максимально проявляется богообразность человека (в отличие от животных, которые просто не могут не рожать и к тому же, не обладая бессмертной душой, рожают из праха прах). Кризис цивилизации есть в первую очередь результат подчинения любви свободе, а сердца — разуму, что в конечном итоге ведет к потере и свободы, и разума.

Затем я подумал: «А ведь у Жени с Игорем нет детей, хотя они вместе уже много лет». Дело тут было, явно, не в каких-то медицинских проблемах, а все остальное — это просто оправдание самого страшного — отсутствия любви, всегда стремящейся разлиться за пределы двух берегов, открыть новые земли, чтобы омыть их собой, и сметающей на своем пути любые преграды. Если же река пересыхает, то между берегами образуется глубокая каменистая расщелина, где пахнет сыростью и дует холодный ветер. Мне вдруг представилось, что у нас с Женей могли бы родиться дети. Впрочем, мало ли что иной раз мелькнет в голове — сама по себе мысль меня не пугала. Пугало то, что мне она понравилась.

* * *

Игорь был против проведения кромешных вылазок во время Великого поста. Я же отнесся к этому фаталистки, решив, что если удобный случай появится именно в это время — значит, так надо. И случай появился.

Сева подменял знакомого в дорогом тату-салоне, когда туда пришла «забиваться» девушка из элитного агентства эскорт-услуг, и Сева каким-то образом узнал, что в ее клиентской базе есть телеведущий с одного из федеральных каналов.

— Устроим этому пропагандону культурную программу: сначала шлюхи, а потом — маски-шоу и русская рулетка, — разжигал нас Сева.

«Дичь», и правда, была отменная, к тому же факт похищения возле дома проститутки был бы для примерного семьянина, обличавшего перед всей страной «девальвацию моральных ценностей на Западе», настолько скандальным, что вряд ли телеведущий решился бы предавать его огласке. Кандидатура была проголосована большинством кромешников, и Игорю пришлось ее принять (хотя в ячейке действовал принцип консенсуса и отказ одного из членов расценивался как вето, Игорь не стал нарушать общего согласия). Как нам удалось выяснить, ближайший визит шоумена к его «любовнице на зарплате» намечался уже через пару дней, поэтому времени на подготовку оставалось мало. Игорь настаивал на том, чтобы дождаться следующего раза, но все если и не понимали, то, уж точно, чувствовали, что к следующему разу решимости у нас поубавится, и акцию было решено не откладывать.

В это время мы с Игорем говели и как раз собирались пойти на исповедь — теперь она выпадала прямо на канун акции. Что ж, рассудили мы, причастимся, а там уж пусть Бог явит Свою волю.

По пути в храм мне стало интересно, намерен ли Игорь рассказывать священнику о том, что будет участвовать в похищении человека с возможным убийством.

— Тебе правила напомнить? Ты что-то стал их слишком часто забывать, — резко ответил Игорь.

— Я все помню. Но у исповеди тоже есть правила. Или ты подходишь к ней формально? Как к собеседованию перед причастием? Или процедуре для успокоения совести?

— Конечно, нет.

Игорь был слишком ортодоксален, чтобы позволить себе попасться на фарисействе, и я ждал, как же он выкрутится.

— А в чем, собственно, формализм? — нашелся он наконец. — Почему я должен каяться в том, чего еще не совершал?

— Но ведь главное — не действие, а намерение. Грех же в уме совершается, в сердце. Если ты хотел изменить, но у тебя вдруг член не встал — это же тебя не оправдывает. А если ты стреляешь человеку в висок и только случай заменяет патрон на пустышку — разве не то же самое?

Игорь завертел головой — мы шли по мосту, и кроме нас на нем никого не было, только машины проносились мимо, а Игорю сейчас так хотелось бы прекратить разговор, сославшись на то, что посторонние могут услышать.

— С чего ты взял, что завтра стрелять буду я? — раздраженно переспросил он.

— Ну, допустим, стрелять будешь не ты, но это же будет проходить с твоего одобрения и при твоем участии. Разве ты не чувствуешь свою ответственность? — мне надоело его увиливание.

— Послушай, я один из тех, кто все это затеял! Я несу ответственность за судьбу каждого из вас! И за судьбу каждой жертвы!..Выжившей и не только…

— Раз уж ты сказал про «выживших и не только»… Ты после этого каялся?

— Я что, должен перед тобой душу вывернуть?! Только Бог мне судья, понял?!

Игорь вспыхнул румянцем во все лицо. Я подумал, что, и вправду, погорячился. Последнее время я постоянно злился на Игоря. Я старался объяснить это все более обнаруживающимися разногласиями касательно идеологии, оценки ситуации в стране (особенно вокруг Донбасса), а также тактики действий ячейки, но каждый раз сам же себе признавался, что причина в Жене. Причем злился я не из-за того, что Игорь — ее муж и она ему принадлежит, а из-за того, что он не смог ее удержать и сделал возможной нашу порочную игру. Вина всегда на мужчине, даже если не права женщина (а она чаще всего не права).

— Ну ладно, не кипятись. Негоже в таком настроении в храм заходить.

Оставшуюся дорогу мы шли молча.

Исповедь в единоверческом храме проводилась на вечерне после шестопсалмия — утренняя исповедь во время литургии, как на большинстве приходов, не практиковалась. На кафизмах все желающие исповедаться брали подручники и тихо выходили в предел. Там клались три земных поклона, прочитывались предварительные молитвы и только потом священник пускал прихожан к аналою. По порядку, разумеется — без всяких «живых очередей», в которых иной раз можно было даже наблюдать ссору из-за места (вот уж, действительно, маркер духовного состояния Церкви и народа); сначала шли клирошане и причетники, потом мужчины-прихожане по старшинству, потом тем же манером женщины.

К слову, женщин на службах всегда было меньше, и это тоже меня сразу удивило. В православной среде так любят осуждать феминизацию общества, но никого почему-то не беспокоит феминизация самой Церкви, ставшая уже свершившимся фактом. Причем дело не только в количественном превалировании женской части, но и в «обабении» мужской. Когда я рассуждал об этом, то пришел к выводу, что причина кроется в общей сенсуализации богослужений нового обряда, чему способствуют и эмоциональное партесное пение, к которому добавилась традиция совместного пения прихожан, и живописные или, того хуже, полиграфические иконы, и пышное убранство храмов (цветы, яркое электрическое освещение, а на Пасху нередко можно увидеть даже неоновые буквы «ХВ»), и постоянные лобызания образов (у старообрядцев вообще нельзя прикладываться к иконам, висящим на стенах), и частые осенения себя крестным знамением, и стояние на коленях в некоторые моменты службы (что никогда не было принято на Руси) — проще говоря, произошла подмена духовности душевностью.

Помнится, после первой службы древним чином я долго не мог подобрать точное слово для того состояния, которое царило в храме, но наконец нашел его — трезвение. Удивительная духовная трезвенность была во всем — чувствовалось, что идет Бого-служение, а не какая-то душевная экзальтация — идет спокойно, чинно, даже в некотором смысле холодно, но при этом огненно, как может гореть только дух, но не душа. Русские сами по себе очень душевный народ, потому и слово «душевный» является у нас синонимом хорошего, доброго, настоящего, но душевность эта, если она не опекаема духом, порождает самые отвратительные пороки, подобно страстной женщине, оставленной мужем.

Я стоял и теребил в руке лестовку. Было немного волнительно — первая исповедь по древнему чину — казалось, тут спрос будет строгий, как на Страшном суде, и суровое лицо батюшки это только подтверждало. Мне вспомнилась моя самая первая исповедь.

Это было через пару месяцев после стояния на службе у отца Пимена в Иверской часовне. Я пришел в храм возле моей тогдашней съемной квартиры за час до вечерни и попросил свечницу позвать священника.

— Здравствуйте, я исповедаться хочу, — сказал я подошедшему через некоторое время батюшке. Его звали отец Андрей, и он был старше меня всего, наверное, лет на десять — невысокий, худой, в очках, с короткой светлой бородой, едва переросшей состояние щетины, и такими же светлыми волосами, на макушке уже начавшими редеть.

— Что-то серьезное? — настороженно спросил отец Андрей, оглядывая меня с головы до ног.

«Я пришел исповедаться впервые за 25 лет! И уж поверьте, это были не самые безгрешные полвека, которые помнит земля! Куда уж серьезнее?!», — так мне хотелось прокричать в ответ, но я почему-то заведомо чувствовал себя должником и перед батюшкой, и перед свечницей, и перед сторожем храма, и перед его котом, если таковой тут имелся, причем должником очень нерадивым, поэтому только пробормотал:

— Да нет, наверное, ничего…

— Тогда приходите вместе со всеми, когда служба начнется.

Я досидел до начала вечерни, потом стоял около часа, честно пытаясь вслушиваться во все слова службы, и вот в какой-то момент отец Андрей тихо вышел из небольшой дверцы в правой части храма с Евангелием и крестом в руках. Он положил их на аналой и сам встал рядом. Я понял, что сейчас начнется исповедь, но когда я стал продвигаться к отцу Андрею, то обнаружил, что к нему уже выстроилась очередь. Вот так — я рассчитывал на откровенную и длительную беседу с глазу на глаз, в ходе которой священник, конечно же, увидит во мне тонкую, измученную поисками истины душу, а потому будет расспрашивать о моем пути к Богу и, несомненно, найдет его удивительным, заслуживающим описания в повести или даже романе, — а теперь я стоял в огромной очереди, где каждый подходил к священнику, тараторил что-то шепотом, затем наклонялся под его епитрахиль, затем суетливо целовал крест и Евангелие, затем просил благословения и убегал. Меня подмывало уйти, но я решил остаться — совершить свой первый христианский подвиг. В результате я пропустил всю очередь вперед и остался с отцом Андреем один на один; служба к тому моменту уже давно закончилась.

— Я в первый раз, — робко пояснил я, надеясь, что батюшка узнал меня и уже успел оценить мое достойное канонизации терпение, ведь с нашей первой встречи прошло, наверное, часа четыре. — Ничего, что я по бумажке?

— Ничего-ничего. Начинайте.

Я начал перечислять грехи, стараясь внутренне пережить каждый из них и вызвать в себе искреннее раскаяние. Вдруг где-то рядом заиграла музыка — я сразу узнал ее — это была песня Queen. В лицо прыснуло краской — я почему-то был уверен, что музыка играет из моего кармана, но через секунду вспомнил, что выключил телефон и что к тому же полифонические рингтоны в нем вообще не предусматривались, да и любителем Queen я никогда не был.

— Продолжайте, — спокойно сказал отец Андрей, засунув руку куда-то под ризу и этим движением прекратив музыку.

Я смутился и даже забыл, на какой строчке списка остановился, поэтому начал заново. Наконец мое «греховное рукописание» закончилось, и я убрал бумажку в карман.

— Да, — многозначительно произнес батюшка. — Я тоже пришел к Богу в уже зрелом возрасте.

Затем отец Андрей начал рассказывать о том, как его мировоззрение перевернули книги про Гарри Поттера. Зачем взрослый человек взялся читать ширпотребные детские книжки и какая связь между православием и приключением юного ведьмака, я так и не понял, но слушал и кивал, пока батюшка наконец не вспомнил, что надо бы прочитать надо мной разрешительную молитву. А когда я перед уходом сложил руки под благословение, глаза мои вдруг уперлись в синюю татуировку «LOVE», раскинувшуюся побуквенно на иерейских пальцах. «Ну вот, — подумал я, — а кого-то еще пугают злыми бабками в храмах».

Вообще, отец Андрей показался мне хорошим мужичишкой, но я сразу решил, что исповедоваться к нему больше не пойду. Возвращаясь домой, я испытывал, с одной стороны, облегчение оттого, что все закончилось, а с другой — какое-то внутреннее беспокойство оттого, что не ощутил особого действия благодати. Внезапно передо мной пронеслась машина, окатив меня из лужи. Я хотел выругаться, но вдруг почувствовал, что не могу. Прямо как в детстве, когда Сорбет и другие мои друзья уже вовсю матерились, а у меня при всем желании почему-то не поворачивался язык — мне казалось, что я поврежу нечто, мне не принадлежащее, будто испачкаю белую рубашку, взятую задорого напрокат. И вот я стоял у дороги, обрызганный грязью по воротник и в то же время белоснежно чистый. Было так удивительно, что какой-то хиппи в рясе накрыл меня золотистым фартуком, а потом что-то пробормотал, и вот я уже снова иду по улице ребенком.

За следующие два года моего воцерковления исповедей было много, но все они смешались в один большой монолог с повторяющимся до зевоты списком грехов, за которые было стыдно не ввиду их особенной богомерзкости, а ввиду их банальности. В этот раз у меня снова был такой же список, но когда я смотрел на покаянно согбенную спину исповедующегося Игоря, то решил, что не буду доставать листок, и скомкал его прямо в кармане. Наконец настал мой черед.

— Имя напомните, — мягко, но в то же время строго произнес отец Димитрий. Конечно, имени моего он не знал — слово «напомните» было выдано авансом.

— Дионисий, — со всегдашней неловкостью назвал я свое крестильное имя.

— Хорошо, слушаю.

— Отец Димитрий, я подумал, что надо исповедоваться только в том, что действительно терзает, мучает совесть.

— Это почему же? — спросил отец Димитрий с некоторой раздраженной усталостью.

— Ну а разве наши грехи могут оскорбить Бога? Было бы кощунством так думать. Зачем же тогда все их перечислять? Бог и так их знает.

— Бог их не только знает, но и прощает еще до совершения. Зачем тогда вообще каяться? — вопрос прозвучал так назидательно, что, видимо, ответ на него не подразумевался.

— А потому что каемся мы не для Бога, а для нас самих.

— Ну конечно, для нас. И вы считаете, нам не полезно вспомнить все свои грехи? — мне показалось, что отец Димитрий уже готов прервать диалог и вот-вот попросит перейти к собственно исповеди.

— Помнить полезно, но мне кажется, нет смысла все их перечислять. Важны ведь не грехи, а сам факт раскаяния. Помните, благоразумный разбойник на кресте не исповедовал своих грехов — он именно раскаялся. Глубоко, до сокрушения духа. И первым вошел в рай. А мы все больше не вглубь, а вширь каемся.

— Это, пожалуй, так, — с пониманием вздохнул отец Димитрий, видимо, вспомнив разом все выслушанные им исповеди про заплесневевшую просфору или стакан кефира в среду.

— Знаете, я вот подумал, что даже само слово «раскаяние» — оно очень похоже на «раскалывание».

— В смысле допроса что ли? — отец Димитрий по-доброму усмехнулся, и у меня уже не было ощущения, что он хочет поскорее от меня избавиться.

— Нет, в смысле раскалывания нашей тварной, телесной скорлупы. Разве важно, какой именно мусор на нее налип? — главное, расколоть ее, совлечь с себя ветхого человека. В этом ведь смысл духовной жизни. А соблюдать какие-то заповеди и, нарушив их, бежать в церковь, чтобы отчитаться — это уже же какая-то бухгалтерия, какой-то дебет-кредит, какое-то НДФЛ, прости Господи. Или я что-то неправильно понимаю?

— Думаю, в общем правильно, но не без определенного максимализма. По вашей логике, и Церковь не очень-то нужна. Но тем не менее, вы же пришли сюда, и пришли именно участвовать в таинстве.

— А как же без таинств? В таинствах Сам Святой Дух действует — чем еще мощнее ударить по скорлупе?

— Ну хорошо, — отец Димитрий благодушно улыбнулся. — Тогда давайте перейдем непосредственно к скорлупе. Вы говорили, что вас что-то терзает.

— Да…, — я растерялся. — Возможно, завтра я убью человека.

Отец Димитрий обомлел.

— Вы… наверное… врач? — вымолвил он, с трудом проглатывая междометия. — У вас завтра важная операция?

— Нет, я… народный мститель, — тут я невольно ухмыльнулся, но слов точнее и понятней у меня тогда не нашлось.

— Господи помилуй… Нет, я не готов сейчас… Останьтесь после службы, и поговорим.

— Как скажете.

Через тяжелую деревянную дверь я вышел из придела в среднюю часть храма и вернулся на свое место. Исповедовав женщин, отец Димитрий продолжил службу. Во время каждения он так старался не столкнуться со мной взглядом, что я даже забеспокоился — не заметил ли этого Игорь. Если бы Игорь узнал о содержании моей исповеди, то без колебаний отменил бы акцию.

После службы мне даже пришлось пойти на небольшую хитрость: выйдя за ворота храма, я сказал Игорю, что у меня есть дельце в этом районе, но в другой стороне от метро, а когда мы распрощались, я дошел до ближайшего перекрестка, свернул за угол, подождал немного и побежал обратно в храм. Отец Димитрий уже закрывал дверь на замок, но увидев меня, снял его, и мы прошли внутрь.

— Значит, народный мститель…, — сказал батюшка не то вопросительно, не то утвердительно, не то мне, не то себе.

— Не пугайтесь. Просто мы с друзьями наказываем плохих людей. И вообще, убийства, может, и не будет. Это решит случай.

— А вам не кажется, что решать должны полиция и суд?

— Увы, государство зачастую только поощряет этих людей.

— И вы считаете, что творите Божью волю, что Ему угодно насилие?

— Отец Димитрий, давайте не будем про непротивление злу — два великих ума достаточно раскрыли эту тему. И кстати, анафеме был предан именно сторонник непротивления. Хотя и не за эту идею, но все же.

— Да, чему я удивляюсь? — батюшка не слушал меня и задумчиво кивал головой. — Именем Христа оправдывали и крестовые походы, и инквизицию…

— Но тем же именем Сергий Радонежский благословлял на бой князя Дмитрия Донского и с ним двух своих монахов. Ныне все они прославлены как святые.

— Но не за убийство.

— Не за, но в определенном смысле через. Впрочем, в нашем случае речь, конечно, не о святости.

— И неужели вы думаете, что получите мое благословение?

— Нет. Я его и не просил. Я лишь хотел исповедаться.

— Хорошо. Я отпущу вам грехи. Но причастие запрещаю.

— Да будет так. Хотя мне помощь Божья нужна завтра больше, чем кому-либо.

Я пригнулся, отец Димитрий накрыл меня епитрахилью и прочитал разрешительную молитву. Я перекрестился, поцеловал крест и Евангелие, затем бросил перед батюшкой подручник и поклонился в землю.

— Прости мя, отче честный, и благослови.

— Бог да простит, Бог да благословит.

Я поднялся, сделал шаг к отцу Димитрию — тот перекрестил меня, касаясь двумя перстами лба, живота и плеч.

— Христос посреди нас, — сказал он.

— Есть и будет, — ответил я и поцеловал подставленное батюшкой плечо. А затем, еще раз поклонившись в землю, пошел к выходу.

— Постой, — вдруг окрикнул меня отец Димитрий. — Приходи завтра на литургию — я тебя причащу. Но знай, я буду молиться, чтобы Бог вразумил вас.

— Спаси Христос.

Выходя из храма, я вспомнил, что есть еще один грех, который меня терзает — настоящий бес в ребро, — но после признания в готовящемся убийстве говорить об этом было как-то неуместно. Либо Танатос, либо Эрос. В самом деле, зачем я все перемешал?

* * *

Прочитав правило к причащению, я попытался заснуть, но не смог — слишком волновался. Встал, включил ноутбук, открыл и закрыл с десяток бесполезных страниц в интернете, а потом решил посмотреть какую-нибудь программу с нашей завтрашней «дичью». Выбрал самое свежее видео — это был выпуск политического ток-шок, посвященный Минским соглашениям — тем самым, которые ополченцы Донбасса прозвали Минским сговором и которые в течение уже полугода оправдывали предательство и уничтожение русских прямо у наших границ.

Припудренный любитель продажных ласк разглагольствовал о миротворческом гении кремлевской дипломатии и безальтернативности мирного урегулирования украинского кризиса. Затем началась дискуссия, больше похожая на лай:

— Если бы Россия действовала в Новороссии так же уверенно, как в Крыму, мы дошли бы до Киева за пару недель!

— Вот именно! Причем почти без боев и при полной поддержке самих украинцев!

— Послушайте, в 21-м веке нельзя вот так взять и вторгнуться на территорию соседнего государства!

— А представьте, если бы НАТО тоже ввело на Украину свой контингент? Что тогда? Третья мировая? А вы к ней готовы?

— Вы забываете, что вторжение России в Украину уже произошло! В глазах всего мира мы оккупировали Крым! Но Третья мировая почему-то не началась!

— Крым — совершенно особый случай! Там законно присутствовали наши войска! А законная местная власть провела референдум! Все чисто!

— Какая разница? Мировое сообщество расценило это как аншлюс!

— При этом все, на что решился Запад — это экономические санкции! И мы их и так получили в полном объеме! Даже без введения войск на Донбасс!

— Коллеги, хватит смешивать Крым и Донбасс! Настроение жителей Донбасса было другим! Не все там хотели в Россию!

— Но как же многотысячные митинги, которых не было за всю постсоветскую историю? Как же триколоры на зданиях администраций? Как же, наконец, референдумы в Донецке и Луганске?

— Эти референдумы не имели юридической силы!

— Подождите! О чем мы вообще говорим? О каких-то бумажках или о жизнях русских людей?

— Да-да, наш президент, между прочим, обещал их защитить! Люди поверили, поднялись, а потом остались один на один с карателями!

— Им никто ничего не обещал! И почему наши парни должны воевать за дончан и луганчан?

— А почему наши парни воевали в Абхазии и Южной Осетии? Или в той же Чечне? Хотя там в отличие от Донбасса русских жителей почти не было!

— В Чечне мы боролись с мировым терроризмом!

— Пора наконец понять, что власть на Украине захватили те же террористы! Кстати, некоторые из них те же в самом буквальном смысле!

— И они не скрывают, что в любом случае намерены воевать с Россией! Умиротворение агрессора всегда рано или поздно приводит к войне!

— Война, война! Да успокойтесь вы! И с той, и с другой стороны — русские люди! Наши враги только и хотят стравить нас!

— Правильно! Худой мир лучше доброй войны!

— Только хотим мы того или нет — война все равно идет!

— Но согласитесь, благодаря Минским соглашениям жертв стало меньше!

— Год назад их можно было вовсе избежать!

— Хорошо-хорошо, допустим, — ведущий, до этого подбрасывавший в собачью ораторию отдельные реплики, словно шишки в костер, наконец остановил ее дирижерским жестом и с важным видом взял слово: — Мы бы присоединили Донбасс, еще, может быть, несколько областей, но в Киеве осталась бы фашистская, русофобская власть. А нам нужна вся Украина! Вся! Не только Новороссия! Поэтому мы просто дождемся, пока Украина развалится сама, и возьмем ее голыми руками. А непокорный Донбасс будет той гирей на ее ноге, той незаживающей раной, которая ускорит процесс. Разве не ясно, что именно в этом истинная суть Минских соглашений? Путин — не мальчик, а геополитик мирового уровня!

Зрители зааплодировали. Будучи студентом, я участвовал в массовках на телепередачах и прекрасно знал эту кухню — второй режиссер дает отмашку, и толпа рассаженных по залу бездельников нехотя бьет в усталые ладоши. Правда, кое-что с тех пор изменилось — технологии манипуляции стали более изощренными. Некоторые малообразованные оппозиционеры — как либерального спектра, так и патриотического — сравнивали пропаганду в российских СМИ с детищем Геббельса, но, на самом деле, идеологи «суверенной демократии» во многом нарушали его заветы, работая куда более тонко. Так, например, Геббельс считал, что пропаганда ни в коем случае не должна развлекать. А почему бы и нет? Ведь с древности известно, что не хлебом единым сыт человек — но и зрелищами. Кроме того, рейхсминистр был уверен, что успех пропаганды достигается настойчивым повторением одного и того же. Но зачем? Ничто так не тешит новых шариковых, как иллюзия выбора — переключая каналы в позе микеланджеловского Адама, они чувствуют себя почти что ницшеанским Сверхчеловеком. Или взять наконец известный тезис о том, что чем чудовищнее ложь, тем охотнее люди в нее поверят. В эпоху интернета он звучит уже диковато — методика полуправд оказывается гораздо более эффективной — один скажет, что стакан наполовину полон, другой скажет, что наполовину пуст, и они могут даже поспорить об этом, но в итоге оба выпьют до дна. Главные стратегии Постмодерна — дробить и смешивать, искажать и подражать. А самое страшное, что любой, пусть самый искренний и радикальный, протест против этой системы тотчас заворачивается ей же в упаковку и выставляется на витрину рядом с прочим глазированным дерьмом.

Я поставил видео на паузу и смотрел на самодовольную рожу ведущего. Прямо в этот момент Донбасс обстреливали из минометов и самоходных орудий, уничтожались жилые дома, школы, больницы, дороги, в холодных обесточенных подвалах прятались дети и старики. Бессмысленно винить тех, кто вел обстрелы — враг на то и враг — винить дьявола в своих грехах значит просто оправдывать себя, а этот путь лишь углубляет падение. Самое гадкое то, что на Донбассе уже давно присутствовали российские войска, так называемые «ихтамнеты», но только целью их не было освобождение Новороссии и тем более свержение киевской хунты — они просто поддерживали статус-кво, ситуацию «ни мира, ни войны», пока марионеточные лидеры донецкой и луганской «народных республик», переименованных Минским сговором в унизительное ОРДИЛО, вели криминальные разборки за передел собственности, раздавали друг другу ордена и медали, устраивали праздничные концерты и соревнования по танковому биатлону, то есть старательно мимикрировали под своих «старшаков» из Москвы.

Впрочем, мне было ясно, что все только начинается — настоящая заварушка еще впереди. В драматургии есть понятие инициирующего, или провоцирующего, события — собственно, с него и начинается драма — происходит нечто, что впервые нарушает привычный мир героя и ставит его перед экзистенциальным выбором. Очень важно то, что здесь герой всегда принимает неправильное решение — правильное требует полного переосмысления своей жизни, на которое герой еще не способен — он действует по инерции, и это подводит историю к завязке, откуда начинается центральный конфликт. Затем в ходе сюжета герой под давлением сил антагонизма будет вынужден измениться, иначе проиграет и потеряет все, но когда он все-таки изменится и победит, то получит гораздо больше, чем мог, если бы сразу принял верное решение. Грубо говоря, вся сюжетная механика только для того и запускается, чтобы герой изменился, причем именно внутренне, умом, то есть раскаялся (метанойя — с греческого «перемена ума» — в русской традиции переводится как покаяние), обрел свое подлинное «я» — в этом божественная педагогика драматургии. Но в начале драматического пути героя всегда лежит роковая ошибка, fatal flaw, символическое грехопадение вследствие искушения инициирующим событием. Таким искушением для постсоветской России стал государственный переворот в Киеве, установивший на Украине русофобский либерал-фашистский режим — Россия ответила на это присоединением Крыма, но не решилась поддержать восстание в других регионах Новороссии, что и было той самой роковой ошибкой. Но независимо от того, как отреагировал герой на call to adventure, в итоге он неизбежно оказывается втянут в конфликт, и возможности решить проблему без серьезных потерь уже не будет.

Тут стоит сказать несколько слов о Путине — каким бы личностным содержанием ни обладала фигура правителя, в России она традиционно имеет особую важность, а в кризисные моменты ее значение просто фундаментально, если не абсолютно. Когда зимой 2011–2012, вскоре после смутоносной «Арабской весны», Москва зазудела протестными выступлениями креативного класса, офисного планктона и прочей мелкобуржуазной публики, я поддержал Путина как меньшее из двух зол, хотя был сторонником идеи «третьей силы». После избрания на новый срок Путин совершил определенный разворот в сторону народности и патриотизма, а в марте 2014-го, когда он присоединил Крым, заговорил о Русском мире и провозгласил лозунг «своих не бросаем», у него был шанс стать настоящим национальным лидером. Шанс был даже не потому, что появились к тому внешние предпосылки, а потому, что внутри самого Путина будто бы появилась воля свернуть с той кривой колеи, по которой пустили страну беловежские капитулянты, и приступить к возрождению Большой исторической России. Я убежден, что в этот момент все зависело только от воли Путина — все прежние схемы закоротили, все программы зависли, и внезапно нити судеб России, Европы, Цивилизации сосредоточились где-то в миокарде невысокого питерского кэгэбэшника — я это чувствовал, весь мир это чувствовал и Путин, вне всякого сомнения, тоже чувствовал. Но у него, увы, не хватило духа.

По Аристотелю, демократия — плохая форма правления, но все же лучшая из худших, поэтому она почти равноудалена как от наилучшей, монархии, так и от наихудшей, тирании. «Русская весна» вывела Путина из равновесия, но он не решился на прыжок в сторону монархии, а потому обрек себя на скатывание в тиранию. Впрочем, может, прав был граф де Местр и народ имеет то правительство, которое заслуживает? В конце концов, если я не поехал воевать за Новороссию — почему Путин должен был воевать?

Так или иначе, наступившая после «Русской весны» — вопреки чину священного календаря Истории — серая, сырая и невыносимо долгая осень до безобразия оголила тот факт, что собственно Россия и РФ — вещи взаимоисключающие. РФ появилась на обломках СССР, который, несомненно, имел и черты подлинной России, и черты, чуждые ей, — это давало «белым» патриотам надежду на то, что, очистившись от «красной заразы», РФ сможет впоследствии преобразиться в подобие старой России, а «интегральным» патриотам — на то, что РФ со временем воспримет лучшее из царского и советского периодов, породив в итоге новую версию все той же России. На самом же деле, РФ уничтожила все лучшее, что было в СССР, включая традиционно русские элементы, и довела до максимума все худшее, прибавив еще кое-что такое, что раньше не снилось русским и в кошмарных снах. Наша постсоветская история — это смута, затянувшаяся на десятилетия и уже обретшая некую внутреннюю структуру, хаосмос. Вообще, смута — явление очень русское, как и ее сестра опричнина, но в 90-ые случилось так, что одна фаза цикла, причем кризисная, экстремальная, стала претендовать на выражение всей его полноты, всей сути — это как если бы месячные у женщины длились постоянно. РФ — это и есть Россия вечных месячных — вздорная, депрессивная и неспособная к деторождению. Поэтому настоящие патриоты России — враги РФ, а патриоты РФ — злейшие враги России. Enten-Eller. Tertium non datur.

Я закрыл ноутбук и лег спать. Стало легко — я понял, что иду верной дорогой и если завтра судьба вложит револьвер в мою руку, я выстрелю без колебаний, будь в барабане хоть все шесть патронов.

На литургию я чуть не опоздал. Задумавшись на пересадочной станции, сел на поезд не в ту сторону. Иной раз я даже радуюсь, когда путаю выходы из метро, пропускаю свою остановку в маршрутке, заворачиваю не в ту арку — радуюсь тому, что не стал еще железным тараканом в магнитном лабиринте города, не до конца еще излечена моя операционная система от вируса души и еще возможны в ней сбои, — но сейчас опаздывать не хотелось. Я вообще не любил опаздывать, тем более в храм, тем более в такой важный день.

Пришлось пробежаться, чтобы успеть к началу службы третьего часа. В этом небольшом богослужении вспоминается суд Пилата над Христом и сошествие Святого Духа на апостолов, ставшее откровением о Троичности Бога и днем рождения Церкви. Игорь уже стоял в храме и, увидев меня, казалось, испытал облегчение. Если бы я сильно опаздывал, это заставило бы его невольно нервничать и, вероятно, даже осуждать меня, а подходить в таком душевном состоянии к причастию ему не хотелось — я давно раскусил эту его «высокодуховную» чопорность.

Во время чтения часов на меня постоянно косился какой-то незнакомец. Он был гладко выбрит и не похож не только на старообрядца, но и вообще на верующего. «Ну что же ты, Денис, человека по одному только виду в безбожники записал, да еще и в храме?» — пристыдил я сам себя и старался больше не обращать внимание на незнакомца. Но когда на отпусте по окончании часов, совершая земной поклон, этот человек положил подручник под колени — то ли по глупости, то ли из опасения запачкать штаны, — я понял, что он пришел сюда, явно, не помолиться.

Затем началась литургия оглашенных, и мое смущение только усугубилось, потому что из открывшихся Царских врат вместе с отцом Димитрием и другим клириком, служившим здесь постоянно, показался еще один священнослужитель. Я сразу узнал в нем владыку Илариона, одного из главных патриархийных сановников, известного церковного либерала и филокатолика, ведущего со стороны РПЦ подготовку Восьмого, Волчьего, собора. Его тонкие черты лица и аккуратная бородка резко контрастировали со старообрядным архиерейским облачением. Лишь позже я узнал, что владыка Иларион был ценителем древнерусской церковной эстетики и неформальным покровителем единоверческих приходов. В контексте Великой Пародии это было даже слишком предсказуемо, но я все-таки верил, что до Церкви эта ползучая тень адовых врат еще не добралась. Увы, добралась.

«Ну конечно, — подумал я. — Этот бритолицый тип пришел сюда с Иларионом. Наверное, водитель. Хотя, судя по взгляду, скорее охранник». Молитвенный настрой пропал. Мысль о том, что на амвоне старообрядческого храма стоит епископ, который еще вчера целовал ручку римскому ересиарху, придавала всему происходящему игровой, бутафорский, кощунственно карикатурный характер. Христос посреди нас? Или антихрист?

Я пытался успокоиться, как вдруг из алтаря раздался голос Илариона:

— Господи Исусе Христе Боже наш, призри милостивным Твоим оком на скорбь и многоболезненный вопль чад Твоих, в земле украинстей сущих. Избави люди Твоя от междоусобныя брани, утоли кровопролития, отврати належащия беды. Лишенныя крова введи в домы, алчущия напитай, плачущия утеши, разделенныя совокупи. Не остави стадо Свое, от сродник своих во озлоблении сущих, умалитися, но скорое примирение яко щедр даруй…

Не выдержав, я вышел вон. «Какая междоусобная брань?! Какое примирение?! — возмущался я про себя, удаляясь от храма. — Об этом ли молились русские пастыри во время Великой Отечественной? Нет! Только война и только победа!». Когда возле ворот я машинально остановился и обернулся, чтобы перекреститься, рука не поднялась — бритолицый мужик стоял у двери храма, глядя прямо на меня, и курил.

— Курить — черту кадить! — сорвалось у меня с языка.

— Чего? — спросил он, то ли не расслышав, то ли сделав вид.

— Христос воскресе!

— А… ну да, — он растерялся, пытаясь вспомнить, что нужно отвечать в таких случаях, и я уже ожидал услышать «так точно», но он наконец нашелся: — Воистину.

* * *

Примерно за неделю до акции Игорь и Женя позвали меня на дачу к их подруге — отмечать Восьмое марта.

— Ты собираешься отмечать этот большевицкий праздник феминизма? Тем более в Великий пост? — удивился я Игорю.

— Это будет моя христианская жертва для любимой жены.

— Неужели и пить будешь?

— Нет, пить не буду.

— Тоже мне жертва.

— Ну так ты с нами?

Я никогда не любил ходить на вечеринки к незнакомым людям, но меня убедили, что будет тихо и уютно, а с другими гостями я неизбежно полажу, особенно с хозяйкой, ну и последним аргументом была игра «Имаджинариум». Между тем мой внутренний имаджинариум рисовал только образ Жени — после масленицы в Филевском парке я постоянно думал о ней и уже даже не пытался с этим бороться. Сам бы я не стал искать новой встречи, но от случая, подаренного судьбой, отказаться не мог, и в конце концов пообещал Игорю, что приеду.

Кроме того, находиться в городе тогда было просто невыносимо. Снег на улицах напоминал неразмешанный сахар, оставшийся в чашке после чаепития — вязкий, грязный и мокрый, — он выпадал и почти сразу таял, а на его месте появлялась белая крошка реагентов, затем снова шел снег и далее по кругу, как в истории с печенью Прометея. А за городом снег еще лежал по-хозяйски, воздух звенел свежестью и небо напоминало пуховое одеяло с перьями, свалявшимися в комки, между которыми просвечивала чистая голубая простынь. Выйдя из такси, я на несколько минут замер посреди аллеи коттеджного поселка с разведенными руками и запрокинутой головой, пока Игорь с Женей не окрикнули меня из окна дома.

— А я-то думал, что все давно в сборе, — сказал я, войдя внутрь и не увидев никого незнакомого, кроме Таи, хозяйки дачи.

— Так и есть, — ответил Игорь.

— То есть никого больше не будет? — удивился я.

— Так вышло. Мы будем вчетвером, — объяснила Тая, снимая с меня пальто, и я почему-то понял, что «так вышло» единственно из-за того, что так и задумывалось.

За столом Женя демонстративно не обращала на меня внимания, а со стороны Таи, напротив, оно было явно повышенным. Позже я также понял, что ей обо мне много рассказывали, и она старалась использовать эти знания в разговоре со мной. По всему было ясно, что Женя и Игорь решили сосватать мне Таю. Меня это даже умилило — то, что Женя решила избавиться от запретного чувства таким изящным способом. Эх, если бы только, соглашаясь помогать ей в сводничестве, бедняга Игорь понимал подлинный смысл своей «христианской жертвы»…

Тая была не дурна собой, даже привлекательна. Есть такие женщины, которые просто созданы, чтобы отдаваться, дарить себя, принадлежать, и только в этом обретают смысл. Если у такой есть мужчина, она полностью растворяется в нем, от любви и преданности забывая саму себя, а если его нет, томится всем своим существом, как цветок, распустившийся под тенью кустарника и не замечаемый садовником. Все это прямо относилось к Тае. Проблема была в том, что подобные женщины меня всегда отталкивали. Возможно, я был недостаточно мужчиной, чтобы воспринять женственность в ее чистом, предельном виде, а может, был слишком, как говорят, «заморочен», чтобы согласиться на такую простую отношенческую модель. Так или иначе, план Жени был бесперспективен и скорее имел обратный эффект, потому что ее совестливость меня только еще больше очаровывала.

Когда мы сели за «Имаджинариум», мне захотелось провалиться под землю или хотя бы спрятать лицо под балаклаву, потому что уже подвыпившая Тая стала флиртовать посредством игры.

— Близость, — огласила она свой ход.

Я хорошо играл в «Иманджинариум» и сразу понял, что ее карта — та, на которой изображен коллаж с луной, пальмой, пенистой ванной, стогом сена, туфлей на высоком каблуке, бабочками и граммофоном. Женя предсказуемо сделала ставку на мою карту, где в центре композиции были лев и корова в тандемном велосипеде. А Игорь поставил на картинку с островом, на котором, прижимаясь друг к другу, ютилась целая толпа мобильников с руками и ногами, словно ожидающих то ли парома, то ли конца света.

— Совсем не понимаешь ты женщин, — сказал я Игорю, когда раунд закончился и выяснилось, что только я угадал карту Таи.

— Это правда, — согласилась Женя.

— Зато у Игоря есть ты, а у Дениса никого нет, — ответила ей Тая.

— Откуда ты знаешь? — спросил я, чем привел Таю в растерянность.

— А… ну… не знаю, ты производишь такое впечатление, — конечно же, Женя с Игорем уверяли ее, что я одинок и нахожусь «в активном поиске», но не могла же она об этом проболтаться.

— А не ты ли говорил, что женщину вообще невозможно познать до конца? — обратился ко мне Игорь, задетый уличением в непонимании женщин.

— Да. Но нельзя же совсем отказываться от попыток. Вот ты же знаешь, что все закончится воцарением антихриста, но считаешь своим святым долгом препятствовать этому. Нас не должна пугать невозможность победы! — я поднял бокал и, не дожидаясь поддержки, выпил один.

— А по-моему, неважно, понимает мужчина женщину или нет — он должен просто вести ее за собой, защищать, обеспечивать, — изрек Игорь.

— Вести, значит. Как овцу, — тихо возмутилась Женя.

— Ну и любить, конечно, — добавил Игорь.

— Ну так, по-христиански, без фанатизма, — передразнила его Женя.

— Жень, хватит, я такого не говорил, — Игорь попытался поцеловать ее в голову, но она отклонилась.

— А ты, Денис, как думаешь? — спросила Тая, всем видом показывая, как ей важно и интересно мое мнение.

— Я думаю, что мужчина должен соединять в себе три ипостаси: философа, воина и отца. Это в идеале. Если кто-то преуспевает только в чем-то одном, это уже неплохо. Но если мужчина не размышляет о высоком, не рискует жизнью в бою и даже не заботится о семье, то он живет впустую.

— Ну, ты-то, старик, столько философствуешь, что о семье и боях можешь не волноваться, — пошутил Игорь.

— Философствовать — это, и правда, самое важное. Только ради Истины мужчина должен уметь оставить и семью, и Родину, — ответил я.

— То есть во время Второй мировой правы были власовцы?

— Нет, они были и против Родины, и против Истины.

— Значит, Истину тогда выражал богоборческий советский режим? Получается, есть какая-то Истина отдельно от Христа?

— Нет. Но знаешь, в каком-то смысле Россия важнее института Церкви. Как юродивый святей епископа, или как Царь главнее Патриарха…

— Как юродивый или как Царь… да уж, — усмехнулся Игорь.

— Именно. Россия это и есть юродивый Царь.

— Так ради чего ты отказываешься от семьи? — спросила меня Женя. — Ради Родины или Истины?

— Я не отказываюсь…

— Да бросьте вы, — перебила меня Тая. — С семьей все у него будет хорошо. Без жен такие красавчики не остаются.

Я раскраснелся и после этого даже снова начал называть Таю Таисией, чтобы подчеркнуть свою дистанцию, но она, похоже, приняла это за кокетство и стала только еще больше заигрывать. Глядя на происходящее, Женя посмурнела. Найти мне девушку, свести нас, а потом сидеть и ревновать к ней — это было так по-женски, так глупо и… так мило. «Три вещи непостижимы для меня, и четырех я не понимаю: пути орла на небе, пути змея на скале, пути корабля среди моря и пути мужчины к девице».

Позже я предложил всем пойти во двор лепить снеговика. От изысканной постной еды Игорь уже слишком размяк для подвижных игр, а на Тае было слишком неудобное для этого платье, так что мы пошли на улицу вдвоем с Женей.

Какое-то время мы молча катали в четыре руки один ком, просто наслаждаясь пребыванием наедине, которое было тем более приятным и волнительным от осознания, что другой тоже им наслаждается. Но с каждой секундой молчание становилось все опаснее — снежный ком в наших руках грозил обернуться лавиной.

— Зачем нам это? — спросил я наконец.

— Что?

— Ты поняла.

— Я думаю, это просто чувство, и оно пройдет, — сказала Женя с такой легкостью и такой холодностью, будто или давно к этому готовилась, или, наоборот, среагировала настолько спонтанно, что не успела придать словам подходящую эмоциональную окраску. Возможно, прав был Игорь, что не надо пытаться понять женщин?

— Я тоже так считаю, — ответил я Жене. — Ну что, пойдем внутрь?

— Нет, давай долепим. А то это будет странно. Мы же пошли снеговика лепить.

— Ну да.

И мы начали катать еще комки — теперь уже каждый свой.

— Ты думаешь, Игорь замечает? — спросила Женя.

— Нет. Но не потому, что это незаметно. Просто он очень самоуверен.

— Или слишком хорошего мнения обо мне, — с грустью сказала она.

Когда мы вернулись в дом, на столе ждал дымящийся чайник — предвестник конца вечеринки. После чая Игорь с Женей пошли спать, а я сидел в задумчивости и поглядывал на бутылку вина за дверцей бара, представляя, как всю ночь буду заливать ей кручину.

— Пойдем, я покажу, где тебе лечь, — Тая в буквально смысле за руку вытащила меня из моих меланхоличных фантазий и повела куда-то вглубь дома.

Наконец в темноте зажегся торшер — мы вошли в небольшую комнату с большой кроватью, такой высокой, белой и пышной, что мне захотелось зефира. В комнате, конечно же, был и основной, потолочный, свет, но Тая предпочла торшер.

— Вот, — она присела на постель, словно без этого я бы не догадался, где в этой комнате место для сна.

— Годится, — бросил я нарочито небрежно.

— В детстве мне так нравилось тут спать, — Тая провела рукой по простыни, слишком нежно для ностальгического жеста.

Соблазнять меня в первый же день знакомства, явно, не входило в ее изначальные планы, но вино вдохновляло одинокую хозяйку на импровизации. Платье на ней таяло от жара истосковавшегося по ласке тела — на самом деле, она сидела уже голая, а одежда лишь мерещилась обманчивому внешнему оку. Дьявол нашептывал: «Сейчас та другая лежит в постели не с тобой — почему же ты не можешь лечь с этой женщиной?».

— Если тебе тут так нравится, тут и оставайся, — выдавил я из себя. — А мне будет удобно и на диване в гостиной.

Услышав это и словно опомнившись, Тая резко поднялась с кровати. Кажется, впервые за вечер она смутилась.

— Нет-нет, ложись здесь. Ну все, спокойной ночи.

Тая вышла и, слегка пошатываясь, направилась в свою комнату. Я вздохнул с облегчением и, немного подождав, вернулся в гостиную — к моей последней любовнице этого вечера — бутылке вина.

Вот я уже сидел с бокалом у окна, а с улицы на меня смотрел глазами-пробками наш с Женей снеговик. Я подумал, что утром он, скорее всего, развалится, ведь с каждым днем становилось теплее. Мне захотелось с ним попрощаться. Я вышел на улицу и сел напротив снеговика. Если бы я был достаточно пьян, чтобы заговорить с ним, то посетовал бы на то, что не могу ложиться в постель с женщинами, к которым не испытываю серьезных чувств, даже если те готовы отдаться и без всяких романтических сантиментов. Тут можно было бы похвастаться чистотой и тонкостью души, но самое поганое — признался бы я снеговику — то, что потом я всегда вспоминаю об этих упущенных возможностях с досадой и сожалением.

— Ты что делаешь? — послышался вдруг за спиной голос Жени. Я обернулся и не сразу увидел ее — она стояла в пижаме у окна ванной комнаты на втором этаже.

— Сижу, со снеговиком общаюсь. Все спать пошли, мне стало одиноко.

— А я пошла зубы чистить и теперь не могу дверь открыть. Похоже, она защелкнулась.

— Старина, я мигом, — похлопав своего снежного друга по круглому плечу, я пошел в дом.

В общежитии у меня случались подобные неприятности с дверным замком в туалете, и обычно все решалось с помощью обыкновенного кухонного ножа — просовываешь его в щель, давишь на язычок, и тот выходит из пазухи в косяке. Но здесь система оказалась другой. Раскрутить замок тоже не представлялось возможным — с наружной стороны вообще не было ничего, кроме монолитной ручки. Оставалось только отдавить косяк ломом, но в таком случае без видимых повреждений дверной коробки уже не обошлось бы.

— Ладно, пойду разбужу Таю. Может, у нее это не в первый раз, — мне, конечно, не хотелось признавать свое бессилие, но больше ничего не оставалось.

Дверь в комнату Таи была заперта изнутри — я деликатно постучал, но ответа не последовало.

— Тая… Тая… Таисия…, — позвал я негромко и в то же время настойчиво.

Нет, хозяйка спала мертвецки, что было совсем неудивительно, если учесть, сколько она выпила. Я пошел обратно к Жене, и тут меня озарило: окно!

— Сейчас я тебя вытащу, — бойко заявил я, пролетая мимо ванной, и поспешил в гараж.

Лестницы я там не нашел, веревки тоже, зато нашел моток уличной гирлянды — длинный и с очень толстой оплеткой.

— Держи, — я просунул конец гирлянды под запершуюся дверь.

— Это чтобы мне тут не было скучно? — усмехнулась Женя.

— Вытягивай или будешь спать в ванне.

Гирлянды с легкостью хватило от двери до окна, и еще хвост в пару метров свисал на улицу — как раз достаточно, чтобы спуститься, а потом без страха спрыгнуть на снег. Другой конец я накрепко привязал к ручке с наружной стороны двери.

— Ну, пробуй, — скомандовал я, уже стоя под окном.

Женя села на раму спиной ко мне и немного отклонилась назад, испытывая гирлянду на прочность. За это можно было не волноваться — такой «канат» выдержал бы нас двоих. Наконец Женя вылезла из окна и, упершись ногами в стену, начала спускаться.

— Прыгай, — сказал я, когда ее руки добрались до конца гирлянды.

— Страшно…

— Я ловлю.

Женя неуверенно свесила ноги — теперь ее колени болтались на уровне моих плеч. Я протянул руки вверх и обхватил ее вокруг бедер.

— Держу.

Женя выпустила гирлянду из рук и через мгновение зависла над землей в моих объятьях. Так близко я эти глаза еще не видел. Слишком близко.

Ее губы не ответили мне — лишь неподвижно приняли поцелуй, но приняли так горячо, что большего я бы, наверное, и не выдержал. Затем я медленно опустил освобожденную принцессу на землю. Секунды тянулись хрустальными сталактитами.

— Я больше не хочу тебя видеть, — вымолвила наконец растерянная Женя. На поникших лепестках ее глаз блеснула роса.

И тут я понял — даже не после поцелуя, а именно после этой фразы, — что окончательно влюбился.

* * *

Наступил вечер «Прямого эфира» — так мы назвали нашу акцию. Двух дней хватило на подготовку — план действий был достаточно простой, а вероятность сбоев на каком-то из этапов — минимальной.

Без гроба мы все поместились в одну «Газель», заранее приехали к дому татуированной проститутки и припарковались за углом, метрах в десяти от ее подъезда. Здесь не ходили люди и машина не попадала в обзор камер наблюдения. Номерной знак, разумеется, был предусмотрительно замазан краской, имитирующей грязь.

Мартыну как самому артистичному досталась единственная игровая роль — он должен был стоять недалеко от подъезда и, увидев выходящую оттуда «дичь», пойти к ней навстречу, а затем, приблизившись и с удивлением узнав любимого телеведущего, попросить сфотографироваться с ним на память. Поклоннику надо было проявить такую настойчивость, чтобы звезда после первичного вполне предсказуемого отказа в итоге согласилась-таки на фото.

— Как говорят некоторые женщины, бывают мужчины, которым проще дать, чем объяснить, почему ты этого не хочешь. Твой персонаж, Мартын, именно такой мужчина, — доносил я товарищу его актерскую задачу.

Далее план был следующий: получив наконец согласие на совместное selfie, Мартын предлагает «дичи» отойти в сторону, где якобы более выгодное освещение, и вот уже они встают спиной к задним дверям нашей «Газели», которые во время фотосессии тихо открываются, после чего телеведущий волшебным образом исчезает. Конечно же, для роли Мартыну нужна была маскировка, поэтому я раздобыл у вгиковских знакомых первоклассную накладную бороду с усами. Кроме того, пришлось скинуться и купить Мартыну модный плащ, чтобы он выглядел как можно более респектабельно и располагал к общению.

На всякий случай был продуман и план «Б»: если медийный небожитель все-таки отказывается фотографироваться с чернью, то пока он идет к своей машине, садится в салон и включает зажигание, наша «Газель» стартует из-за угла и перекрывает ему выезд. Посигналив несколько раз в пустоту, раздраженная звезда выходит из машины и идет разбираться, а дальше происходит все тот же фокус с исчезновением. Здесь был риск, что представление увидит какой-нибудь случайный прохожий, но и этот риск был невелик, учитывая позднее время.

Пока Мартын гулял по двору, изображая разговор по телефону, мы сидели в кузове «Газели» и ждали его сигнального звонка. Видеть его мы не могли — во-первых, машина стояла за углом, а во-вторых, это была грузопассажирская модель с окнами только в кабине водителя. Одиннадцать одетых в одинаковую форму бойцов теснились в железной коробке друг напротив друга — прямо как в БТРе. Я смотрел на их лица — впервые так пристально и вдумчиво, — и внезапно понял, что никто из них никогда не убивал. Мне открылось это, как в отрочестве, когда парни из футбольной команды обсуждали в раздевалке свои сексуальные похождения, а я вдруг ясно увидел, что все они девственники. По словам ли, по глазам, по улыбкам, по жестам — не знаю — просто понял, и все. Сева, сидевший за рулем, и Мартын, находившийся на улице, тоже не убивали — про этих я знал наверняка, потому что разговаривал с ними об их посвящении.

— Слушай, Игорь, а ты не думал, что кто-то из бывших кромешников может однажды нас заложить? — спросил я. В действительности, меня не беспокоила опасность доносительства, а интересовало само существование бывших кромешников. Но я не хотел спрашивать об этом напрямую, поэтому воспользовался хитростью, которой научился от мамы.

— А с чего ты взял, что есть какие-то бывшие кромешники? — Игорь отвечал несколько раздраженно, чем пытался прикрыть волнение.

— Ну наверняка ведь есть те, кто ушли по каким-то причинам.

— Нет, никто не уходил, — отрезал Игорь, и добавил: — Пока.

Последнее слово было произнесено с уколом, словно бы Игорь подозревал меня в трусости, но я на это не среагировал, потому что получил желаемую информацию и думал уже о другом. А именно о том, что если иных, помимо известных мне, кромешников нет и не было, а эти никогда никого не убивали — значит, основатели ячейки врали остальным про смертельные случаи во время инициаций. Врали, чтобы заставить всех относиться к посвящению предельно серьезно, чтобы придать нашему делу патетический дух смерти, чтобы скрепить членов ячейки кровью, пусть и пролитой лишь на словах.

Но неужели каждому новому кромешнику просто везло? Математическая вероятность выстрела в русской рулетке — один к шести, или, в нашем случае, чуть больше двух к тринадцати, то есть значительно выше ноля. А что если дело не в везении? Что если револьвер вообще был небоеспособен? Точнее, был намеренно лишен боеспособности. Тогда становилось понятно, почему Игорь так легко согласился на мое предложение в бане — ведь, по большому счету, не было разницы, брать «дичь» для инициаций или брать ее просто так, мелкой она будет или покрупнее — в любом случае речь шла о театрализованном действе без риска для чьей-либо жизни. Тогда неудивительно было и то, что Игорь не считал нужным каяться в кромешных делах…

Мои размышления прервал звонок телефона, доносящийся из кабины водителя. А через секунду Сева постучал в перегородку — это означало, что Мартын дал сигнал — «Прямой эфир» начался. Затем негромко хлопнула передняя дверь — Сева вышел из машины, чтобы из-за угла наблюдать за происходящим у подъезда и в случае провала основного плана перейти к реализации плана «Б». Мы быстро натянули маски и замерли. Пару-тройку минут сидели в полной тишине. Вдруг с улицы послышался голос Мартына:

— Вот, давайте сюда встанем.

— На фоне машины? — спросил тот самый голос, который прошлой ночью развлекал меня сказкой про освобождение Новороссии через ее сдачу.

— Фон я потом заменю. Главное, чтобы лица видны были, — проговорил Мартын уже совсем близко к машине. — Ну, улыбочку, как говорится. Камера… мотор…

Начали! Двое кромешников, сидевших у выхода, распахнули двери, затем было несколько секунд какой-то суетливой многорукой толкотни, в которой мне досталось лишь ухватить ведущего за ворот пальто, и вот уже он лежал между нами посреди кузова.

— Это что, шоу «Розыгрыш»? — спросил перепуганный пленник.

— Это шоу «Проигрыш», — ответил Мартын и заткнул ему рот кляпом, после чего снял с себя модный плащ, под которым была черная форма, и тоже натянул на голову маску.

Машина завелась и тронулась с места. Игорь прошарил карманы ведущего, вытащил у него смартфон, тут же достал оттуда аккумулятор и забрал себе. С этого момента похищенный исчез с радаров телекоммуникационных систем. А уже потом мы его связали.

— Ну что ты мычишь? — говорить с «дичью» разрешалось только Мартыну, поскольку он свой голос уже «засветил». — Наверное, хочешь денег нам предложить? А они нам, представляешь, не нужны. Мы работаем на такие структуры, где деньги уже не имеют значения, потому что речь идет о чистой власти. Так что просто смирись и смолкни. У тебя есть около часа, чтобы подумать о своей жизни. А что будет потом… Ты узнаешь после рекламной паузы. Самой долгой в твоей жизни. И возможно, последней.

Да, к своему бенефису Мартын подготовился основательно — я едва удержался от аплодисментов, а некоторые кромешники — от смеха. Дальше мы ехали уже молча.

Если бы нас остановили ДПСники, все документы на машину были в порядке. А если бы полицейским вдруг захотелось заглянуть в кузов, то Сева показал бы им навесной замок на задних дверях и объяснил бы, что открыть его может только хозяин груза. В подтверждение Сева достал бы из бардачка договор об оказании грузоперевозочных услуг с соответствующим пунктом. «Ничего секретного — просто товар к свету восприимчив. Как фотопленка — испортиться может», — пояснил бы Сева. Эту схему кромешники придумали уже давно, хотя на деле ни разу не проверяли. К счастью, во время «Прямого эфира» этого тоже делать не пришлось.

Всю дорогу я думал о русской рулетке и лжи Игоря. Меня, разумеется, не коробило, что во время инициаций никто не был застрелен — важность и трудность выбора перед спуском курка сохранялась в любом случае. Но то, что в самом фундаменте нашего дела, в нашем завете друг с другом, имелась сознательная ложь, не давало мне покоя. И как я ни убеждал себя в том, что не мог Игорь с товарищами-основателями всех нас обманывать — это не помогало и лишь бередило душу, как если обрабатывать ссадину стекловатой.

Я ненавидел ложь больше всего на свете. Ненавидел потому, что мама кормила меня ей с молоком и вместо молока. Ненавидел потому, что немного повзрослев, увидел ложь повсюду, в правилах любой игры любого человеческого общества. Ненавидел потому, что ложь искажала и скрывала Истину, которую я так долго и мучительно искал. Ненавидел потому, что отец лжи — дьявол, а я видел воочию его отвратительных слуг.

Место в лесу было тем же самым. Связанный пленник стоял на коленях — Мартын только что снял с его головы мешок. Удивительно, до какой степени звезда телеэкранов напоминала в этот момент юного бритоголового гопника, который был «дичью» на моем посвящении. Дюжина кромешников выстроилась вокруг жертвы, как цифры на часах, а в руках Мартына поблескивала «стрелка» — револьвер. Он продел указательный палец в спусковую скобу и, подняв руку вверх, раскрутил револьвер — «стрелка» начала бешено вращаться. Наконец револьвер остановился, и дуло указало на одного из кромешников. В темноте я запутался и сам уже не узнавал, кто именно был под этой маской. Но точно, не Игорь и не Сева.

— Полковник, ваш выстрел, — произнес Мартын в сторону избранного судьбой палача. Странное обращение было неслучайным, но, как и речь Мартына о «структурах чистой власти», должно было уверить жертву в нашей причастности к государству, а следовательно — в бессмысленности предавать весь инцидент огласке и тем более заявлять о нем в правоохранительные органы.

Итак, одна рулетка определила игрока для следующей. Кромешник подошел к Мартыну и взял у него револьвер. Барабан сделал N-ое число оборотов, и вот уже дуло уставилось «дичи» в лоб.

Я смотрел за рукой, держащей револьвер, в страшном напряжении. Меня вдруг охватило темное, жестокое желание — услышать выстрел и увидеть падение тела, сраженного пулей. Не оттого, что я так ненавидел этого жалкого болтуна, этого кота Баюна из зомбо-ящика, а оттого, что смерть его развеяла бы мои сомнения насчет лжи Игоря.

Но вот в сыром древесном мраке едва слышно раздался щелчок. Сначала я даже не поверил, но курок был спущен — боек ударил в пустоту. «Дичь» осталась сидеть неподвижно. Стрелок опустил руку, вернул револьвер Мартыну и занял свое место на «циферблате».

— На этот раз тебе повезло, — обратился Мартын к выжившему, который был уже не телеведущим и даже вообще не мужчиной, а новорожденным младенцем. — В барабане только один патрон. В другой раз их будет шесть. И если ты не прекратишь чесать языком с экрана, другой раз тебе обеспечен.

Я знал, что Мартын произносит этот заранее заготовленный текст, но не слышал его. Все мое внимание было приковано к револьверу, я приближался к нему и вот уже сжимал его в руке. Мартын смотрел на меня в полном недоумении. Разорванный круг кромешников всколыхнулся. Игорь направился ко мне, но успел сделать всего пару шагов — револьвер уже вновь был наставлен на «дичь», и мой палец принялся отмерял щелчок за щелчком.

— Псих, что ты делаешь?! — не сдержался Игорь. Подскочив ко мне, он выхватил револьвер и оттолкнул меня в сторону. Но было уже поздно — я прокрутил весь барабан, а патрон так и не вылетел.

— Вы видели? — кричал я, невесело усмехаясь. — Это игрушка! Муляж! Никаких убийств никогда не было! Позорный спектакль! Вы скоморошники! Мы все скоморошники!

Среди парней началось волнение. Но дальше дело приняло совсем неожиданный оборот. Со стороны дороги, оставшейся далеко позади, между деревьев замелькали фонари. Попадая в их свет, из темноты прорывались фигуры в униформе с оружием. Мы бросились бежать.

— Врассыпную! — крикнул Игорь, и мы рассредоточились.

Вскоре я уже не видел рядом никого из товарищей. Еще со времен футбольной юности я знал, что «дыхалка» у меня ни к черту — играть в полузащите я так и не смог, — поэтому надо было максимально эффективно использовать ту пару минут, в течение которых мне удалось бы держать высокую скорость. Я бежал, направляя все усилия мышц, разума и воли на простые движения, которым люди учатся уже на первом году жизни. Когда я наконец решился обернуться, то увидел вдалеке несколько фонарей, словно светящиеся глазища черного многоногого паука. Этот паук не отставал.

Неожиданно впереди показалась проезжая часть. Выходит, я добежал до той же дороги, по которой мы сюда и приехали. Меня это обескуражило — я рассчитывал бежать, пока ищейки не потеряют мой след, а потом отсидеться в лесу и уже к утру выбираться. Но с каждым шагом лес передо мной становился реже, и я не понимал, что делать при попадании на открытую местность.

На мое счастье, у дороги стояла фура — наверное, дальнобойщик решил остановиться и вздремнуть. Я залез под машину и, прицепившись за детали подвески, прижался ко дну кузова. На асфальте возле фуры запрыгали хищные «солнечные зайчики». Ищейки покружили рядом, но так и не догадались посветить под машину и вскоре вернулись обратно в лес. Я слышал их удаляющиеся голоса — один из них даже показался мне знакомым. Но выглядывать было слишком опасно. Я решил держаться за подвеску до тех пор, пока не онемеют мышцы, и только потом слез и вышел из своего укрытия.

Осмотрелся: вдалеке сгрудились пятиэтажки — какой-то поселок. Добраться туда окольными путями, дождаться открытия первых магазинов, купить новой одежды, а кромешную снять и выбросить, после чего ехать в город и… О том, что делать дальше, думать не хотелось. Да и вообще, это не имело смысла, ведь в любую минуту меня могли повязать и бросить в застенок.

Раньше мы питали себя иллюзией, что в переломный момент власть заметит нас и призовет на спасение, но вот власть заметила нас, и теперь мы сами были вынуждены от нее спасаться. В России много парадоксов, но главный, пожалуй, состоит в том, что чем сильнее любишь ее, тем чаще ненавидишь.

* * *

Я знал, что совершаю глупость, когда после облавы в лесу возвращался к себе на квартиру. Ведь если кто-то из пойманных кромешников раскололся на допросе, то дома меня уже ждала еще одна облава. Но я должен был это выяснить. Да и зачем нужна свобода в мире, где тебя предают ближайшие соратники? В таком мире остается только уединиться и возделывать свою душу молитвой, а тюрьма — вполне подходящее для этого место.

Однако в квартире все было как прежде. Я провел там день и даже рискнул переночевать, потом решил остаться еще на день и еще на ночь, ну а потом и вовсе перестал беспокоиться. Только отключил интернет, поменял сим-карту на телефоне и старался лишний раз не выходить из дома.

Связаться с кем-то из кромешников я, разумеется, не пытался. О судьбе некоторых из них узнал из телевизора — там рассказали о поимке банды, занимавшейся похищением людей — детали, по просьбам жертв, не раскрывались, но пойманных «террористов», конечно же, показали, и я увидел на экране Мартына с еще несколькими товарищами. Теперь их ждал суд по статье «похищение человека с применением оружия, совершенное организованной группой лиц по предварительному сговору». До двенадцати лет тюрьмы.

В том же репортаже упомянули, что похитители угрожали жертвам револьвером начала ХХ века, причем небоеспособным. Как выяснилось, револьвер был настоящим, а патрон, хотя и был холостым, все равно мог убить человека с близкого расстояния, поэтому Игорь просто вывел из строя механизм подачи патрона в дуло. До чего же все-таки нелепо мы выглядели со стороны: группа молодых парней, ранее не судимых, образованных, трудоустроенных, похищает людей и даже не требует выкуп, а просто вывозит пленников в лес и пугает антикварным оружием. «Да уж, — подумал я, — не хватает только кафтанов и респираторов». Я хотел переключить канал, но тут в кадре появился один из участников героической спецоперации по освобождению светоча русской ин-теле-генции, и я с изумлением узнал в тупорылом полицейском того самого мужика, который пялился на меня во время литургии, а потом курил возле храма.

Теперь история нашего краха становилась совсем ясной. После моей исповеди отец Димитрий решил обратиться в полицию — именно поэтому он в последний момент окрикнул меня и пообещал причастить — ему нужно было, чтобы я пришел в храм еще раз. Так, тайна исповеди была нарушена, а иудино целование произошло прямо во время Божественной литургии. После этого за мной, а потом и за всеми нами установилась слежка, которая продолжалась, очевидно, до самого леса (благо, домой после службы я уже не возвращался, иначе бы мой адрес стал известен полиции). Странным казалось то, что нас не взяли на дороге — вероятно, боялись подвергать риску заложника. Но почему полицейские не предотвратили выстрелы? — ведь знать о небоеспособности револьвера они тогда не могли. Ответ на этот вопрос, скорее всего, крылся в тупости и некомпетентности капитана «Курилкина», который за эту операцию сразу же был повышен до майора.

— Они думали, можно безнаказанно это самое… Но ничего подобного… Мы им того, всё… УК РФ, и нечего тут, — ораторствовал «Курилкин» на камеру.

«Что ж, подстать героям и антагонист нашелся», — подумал я и выключил телевизор.

День сменялся днем, ночь — ночью, Крестопоклонная Неделя — Неделей памяти Иоанна Лествичника, и вот уже март готовился уступить место апрелю, а со мной ничего не происходило. Каждое утро, глядя на себя в зеркало за чисткой зубов, я удивлялся, что по-прежнему на свободе, хотя мне даже не приходилось скрываться. Я так же ходил в магазин, готовил, выносил мусор, тягал гантели и читал, словно и не было никакой облавы, словно не убегал я по ночному лесу от вооруженных полицейских, словно не ждали мои товарищи приговора в следственном изоляторе. После тех событий я ожидал чего угодно, но только не спокойной жизни, и меня это даже злило.

Я уже и сам желал быть пойманным. Однажды решился спуститься в метро, причем без надобности, просто так, и нарочно дерзко посмотрел в лицо полицейскому на входе, но он лишь лениво-презрительно оглядел меня и продолжил уныло метать злых птиц в зеленых свиней. Неужели наши кромешные дела были такими мелкими, что нас даже не стали как следует разыскивать? — возмущался я про себя.

Меня не покидало ощущение, что где-то за кадром звучит бесовский смех. Но не мог же Бог попустить нам все это просто так, бесам на потеху! Может, Ему была неугодна наша ячейка? Но мы всего лишь искали Правды и не хотели сидеть на месте в ожидании чуда. Или Богу нужны только безгласные овцы? Тихо жить, соблюдая заповеди — в этом смысл духовной нищеты, ведущей в Царство Небесное? Тогда прав был Есенин: «Не надо рая, дайте родину мою». Нет, чушь — все эти заповеди. Бог — не капитан «Курилкин» — статья такая-то, срок такой-то. Бог вообще не про это. Наши страстишки могут представлять интерес только для мелких бесов.

А может ли бес быть не мелким? — задумался я вдруг. Может, мелкость и есть признак чертовщины? Дьявол — лжец и отец лжи — это его главная характеристика, а ложь всегда мелка, как бы ни был велик ее объект. Неслучайно слова «сатана» и «антихрист» пишутся с маленькой буквы, хотя, казалось бы, это фигуры вселенского масштаба. Кстати, «антихрист» в буквальном переводе означает «вместо Христа», что выдает пародийность сына погибели. А вельзевул — «повелитель мух» — какой жалкий образ! Таковы и его слуги — они неспособны на большие поступки и всегда действуют мелко, подло, лукаво. Ирод обманом выведал у волхвов место и время рождения Спасителя, а потом приказал перебить младенцев. А фарисеи, эти оцеживающие комара лицемеры, только и делали, что пытались подловить Христа на букве закона, но так и не преуспев, устроили над Ним ложный суд. Наконец Иуда — продал учителя за тридцать серебряников. Бога! за горсть монет! Пилат выглядит на их фоне чуть более достойным, но и он мелок, поскольку в рутине не разглядел перед собой Царя царей. Выходит, что можно даже убить Самого Бога и остаться при этом ничтожеством. А ключ очень прост — все эти мелкие злодеи хотели только продолжения привычной жизни, в которую немыслимым образом вторгся Богочеловек и к отказу от которой Он так вдохновенно призывал, — все они были верными адептами культа скуки, самого массового и при этом самого незаметного, самого гуманного, но в то же время самого темного и жестокого. Принято считать, что загадочная маммона есть олицетворение богатства, а я вот думаю, что это скука. Нельзя служить Богу и скуке! Как не бывает великих бесов и мелких святых. И нет никакой морали — ни добра, ни зла в их обыденном понимании — есть Бог как чистое, сверхнасыщенное бытие, абсолютное величие и скука как его предельное умаление, измельчение, рассеяние в материи и времени. Скука — вот тайна беззакония!

В маме был кураж, но все-таки жила она мелко — постоянно обманывала, перезанимала, скрывалась, крутила аферы. Жизнь папы, особенно в отрыве от мамы, вообще есть концентрированная скука, а его повадки настолько мелочны, что даже трогательны — примерно так же, как трогательна возня хомячка в своих газетных обрывках. Получается, что я генетически запрограммирован на мелкую скучную жизнь, — думалось мне. От этой мысли стало по-настоящему страшно. Может, и не стоило бежать от судьбы? — остался бы в Казани, поступил бы в «пед» на иняз, нашел бы там относительно неглупую и милую девушку, после устроился бы куда-нибудь переводчиком, подрабатывая частными уроками, ездил бы отдыхать в Турцию с семьей, а творческим способностям находил бы применение в играх с детьми и на корпоративных праздниках… Да, это казалось теперь кошмаром, но ведь так казалось только потому, что я попробовал другую жизнь. Но неужели я попробовал ее случайно? Неужели, то извещение из ВГИКа и мое поступление были случайностью? А моя встреча с отцом Пафнутием после бессонных ночей в аду, знакомство с Игорем в Иверской часовне спустя год и вступление в ячейку кромешников? Нет, не может быть. Но почему же я нахожусь теперь в этой точке, так напоминающей тупик? — спрашивал я себя.

По сценарной работе я знал, что если история буксует в каком-то месте и не придумывается дальше, скорее всего, ты не понимаешь, о чем она, в чем ее controlling idea. Очень полезное правило, но проблема в том, что при разработке «сценария жизни» у нас еще есть Соавтор, замысел Которого зачастую сложно понять. Оставалось только обратиться к Нему напрямую.

В те дни я молился истово. Надевал кафтан, купленный в Рогожской слободе, клал на пол импровизированный подручник из кухонного полотенца, становился перед шкафом с иконами и молился. Час, полтора, два, иногда больше. По канонам и по лестовке. От земных поклонов уже болели колени и забивались мышцы под ними, а кафтан становился мокрым под мышками и на спине. Особенно часто я повторял молитву святителя Димитрия Ростовского — там есть такие пронзительные строки: «Аще хощеши мя имети во свете: буди благословен. Аще хощеши мя имети во тьме: буди паки благословен». Щеки щипало от слез. При этом постоянно во время молитвы в уме возникал образ Жени и даже какие-то почти эротические сцены нежности. Я сам удивлялся, как могут высокие религиозные порывы соединяться с такими низменными помыслами, но наваждение только усиливалось. Чувство мистического озарения сменялось гнетущим чувством богооставленности.

Наконец в результате этих странных страстных молитв в голове у меня родилась и вскоре крепко обосновалась мысль, что я должен забрать Женю у Игоря, разрушить их несчастный брак.

— Но как же «не желай жены ближнего своего»? — возмущался внутренний голос.

— Может, я и не желаю жену, а только желаю спасти ее душу.

— Склонив ее к измене?!

— В душе они давно друг другу изменили.

— Даже если так. Но ведь «кто женится на разведенной, тот прелюбодействует».

— Строго говоря, они и не женаты, потому что не венчаны. А брак, зарегистрированный антихристовым государством, не имеет духовной силы.

— Ее муж верующий христианин — почему ты решил, что тебе лучше удастся спасти ее душу?

— Ее мелкий муж ведет ее в скучный ад. Она гораздо глубже и тоньше его, но томится с ним словно в тюрьме. Я ее вызволю!

— Безумец!

Впервые в жизни меня раздирала такая внутренняя борьба, никогда еще я так явственно не ощущал в себе наличие двух противоположных начал. А самое главное, я уже и не понимал, где в этой битве собственно я. Казалось, что я ни тот, ни другой, а скорее посторонний наблюдатель, совершенно бессильный как-либо повлиять на исход конфликта, но при этом фатальным образом от него зависящий, как болельщик, поставивший все свое имущество на тотализаторе. Разумеется, мой Наблюдатель ни за кого не болел, но все же по ходу диалога склонялся то к одной, то к другой стороне, соглашаясь с аргументами Охранителя, но в целом сочувствуя Смутьяну.

— Ты рассуждаешь о мелкости, а сам придумываешь себе оправдания. Разве это не мелко?

— А ведь верно… Все это оправдания. Имел намерение согрешить — уже согрешил. А раз грех уже совершен, то что может остановить меня от самого поступка? Общественная мораль? Какая чушь. Я не верю в мораль.

— Значит, ты все-таки понимаешь, что совершаешь грех?

— Ну конечно! Грех! Я должен согрешить! Русское государство предает свой народ, русская Церковь предает свою веру, и если я с Россией, то должен идти с ней до конца. Как сказано святым: «Не покусись своею немощной рукою остановить всеобщее отступление». Падение — значит, падение! В бездну — так в бездну! А дальше — либо великий взлет, либо великая гибель! Никаких больше мелких колебаний! «Аще хощеши мя имети во тьме: буди паки благословен»! В ад! Путем Христа! Аллилуйя!

Смутьян звучал уверенно — «как власть имеющий», и его голос захватнически распространялся по всему моему существу, пока не сделался главным содержанием оного. Наблюдатель смотрел на это с оторопью, как рыбак на цунами…

Я нашел себя на полу, словно выброшенный волной на берег. До этого я падал в обморок лишь однажды, в раннем детстве — помню яркое солнце, мягкий асфальт под ногами, блеск граненного стакана из советского автомата с газированной водой и внезапное превращение заливавшего улицу света в густую темноту — последней мыслью перед потерей сознания было именно удивление этим странным перетеканием противоположностей. И вот я очнулся спустя четверть века с тем же самым ощущением.

Видимо, лежал я совсем недолго, потому что иначе организм успел бы немного отдохнуть, а я все еще чувствовал спазм в каждой его клетке. Мозг перегрелся, нервы надорвались, члены обессилели, соединявшая все это в единое целое душа истончилась и была подобна ветхим мехам, едва-едва удерживавшим в себе даже немолодое вино. С трудом поднявшись, я понял, что если срочно не поем, то в считанные минуты вернусь на пол.

В холодильнике нашлось только яблоко. Впившись в него и с каждым вдохом наливаясь силами, я огляделся вокруг: на плите ничего не стояло, раковина тоже была пуста. «Да уж, интересно, как же долго я не ел». Вернувшись в комнату и немного полежав, я решил выйти в магазин.

Вечернее солнце было похоже на ложку меда, притопленную в чае с молоком. Апрельский воздух приятно холодил щеки, как подушка, с которой ты сполз во сне, а под утро снова взобрался на уже остывшую. На лавочке во дворе сидел сосед снизу — он напоминал сухофрукт, оставшийся на дне стакана из-под компота, — вялый и вымоченный пьянкой. Вообще, он не был конченным алкашом — одевался всегда прилично и, бывало, целыми неделями ходил трезвый, даже умудряясь производить впечатление делового человека, а потом опять уходил в запой. Уж не знаю, какая работа позволяла ему жить в таком режиме, но деньги у него, по всему, водились. Я прошел мимо и поднялся по ступенькам в магазин, находившийся прямо на углу дома.

Побродив по торговому залу минут десять-пятнадцать, я стоял возле кассы с полной корзиной постной еды. Кассирша стала пробивать товар, а я принялся укладывать его в пакет. Это был мой любимый момент — я всегда испытывал удовольствие, когда укладывал продукты на дно пакета, подгоняя упаковки друг к другу по форме, как в игре «Тетрис». Вдруг рядом какая-то женщина назвала имя моего папы, и я зачем-то поднял на нее взгляд. На мгновение мне показалось, что это моя мама и она смотрит на меня. Меня охватило чувство, какое бывает в тех редких снах, когда ты проживаешь эпизод от лица другого человека — на этот раз я оказался в теле папы. Точнее, я на мгновение стал им.

Разумеется женщина, похожая на мою маму, обращалась не ко мне, а к своему мужу, любовнику, другу или брату, стоявшему позади меня, и через секунду он ответил ей, но это уже не имело никакого значения. Я выбежал из магазина и запихал пакет с продуктами в ближайшую урну.

— Э, теленок… слухай внематочно…, — промямлил сосед с лавки.

Скорее всего, это было адресовано не мне и вряд ли вообще кому-то из видимого мира, но я почему-то обернулся, подошел к соседу и дал ему кулаком в челюсть. Сосед упал с лавки и почти сразу же захрапел. «Живой», — подумал я и уже хотел отойти, но заметил выпавший у него из кармана ключ от машины. Я замер и смотрел вниз на этот ключ, как на водную гладь реки Казанки, стоя на Горбатом мосту в шеренге своих товарищей. «Всего лишь шаг», — мелькнуло снова в голове. И я его сделал.

* * *

…Я остановил машину возле храма, где служил отец Пимен. Свет в окнах еще горел.

— Подожди здесь, — сказал я Жене, выходя на улицу. Она кивнула с покорностью юной монашки.

Возле ворот храма сидел нищий в обнимку с дворнягой — оба были грязными и лохматыми, почти до неразличимости. Почему именно с собаками у людей сложились такие близкие, душевно-родственные отношения? Может быть, потому, что собаки суть одомашненные волки, а у нас с волками схожая природа? Волки — стайные животные со сложной социальной организацией, и при этом они же — символ одиночества. Таковы и мы. Человек человеку, действительно, волк, но не в смысле взаимной враждебности, а именно в смысле взаимного одиночества. В конце концов, что есть наша жизнь, как не протяжный вой на луну?

Я направился к дверям храма, но тут увидел во дворе отца Пимена, загружающего свое бренное тело в салон внедорожника.

— Отец Пимен, вы мне нужны, — сказал я, подбежав к окну машины.

— Денис, ты что ли? Что случилось?

— Мне надо обвенчаться.

— Когда?

— Прямо сейчас.

— Ты чего? Уже поздно. Да и вообще… пост же!

— Отец Пимен, рассказывайте это своим прихожанам, а не мне. Сколько у вас стоит венчание?

— Отец Пафнутий, — батюшка в растерянности обратился к своему водителю.

— Рекомендуемый размер пожертвования полторы тысячи, — спокойно ответил отец Пафнутий.

— Дам втрое больше за срочность, — как раз столько я нашел в кармане солнцезащитного козырька.

Батюшки переглянулись. Наконец машина перестала урчать — отец Пафнутий выключил зажигание.

— А невеста где? — спросил отец Пимен, вылезая из салона и всем своим видом показывая, что делает мне большое одолжение.

— В машине. Мы сейчас, — бросил я и побежал за Женей.

Вот уже мы стояли внутри пустого храма в ожидании батюшек — те пошли в ризницу за облачением. Из притвора на нас косилась женщина-свечница.

— Платок хоть возьми, — буркнула она.

— Какой? Зачем? — недоумевал я.

— Да я не тебе, а ей.

Свечница указала на Женю, и только теперь я узрел, что невеста моя стоит посреди храма в коротких шортах. При этом надо отдать ей должное — она соблюла приличия, насколько позволял ее наряд, и покрыла голову капюшоном. Я подошел к свечнице, взял платок и быстро вернулся к Жене. Сложенный вдвое, платок не закрывал колен, а в расправленном виде был слишком прозрачный, к тому же связанные на талии углы образовывали сбоку вульгарный разрез, — как ни крути, получалась нелепица. Наконец Женя нашлась и, сняв с себя кофту, повязала ее вместо юбки, а платок накинула на голову так, чтобы он спускался на обнаженные майкой плечи.

— Что ж ты подвенечное платье не приготовил? — спросила меня Женя с какой-то странной усмешкой.

Я испугался, что у нее сейчас начнется истерика, но тут появились облаченные батюшки — Пимен в ризе и Пафнутий в подряснике, несущие в руках венчальные короны, — и Женя вдруг исполнилась самого неподдельного благоговения и кротости.

— Вы в ЗАГСе-то были? — с томным безразличием спросил отец Пимен.

— Конечно, нет, — ответил я прямо.

— А нам ведь не разрешено до росписи венчать, — начал он было нравоучительствовать, но тут же сам себе наскучил и махнул рукой: — Да ну черт с вами. Благословен Бог наш всегда, ныне и присно, и во веки веков.

— Аминь, — пробасил отец Пафнутий.

Мы приехали ко мне уже ночью. Всю дорогу Женя сидела впереди и держала мою правую руку у себя на коленях — это было столь же трогательно, сколь и тревожно. В какой-то момент я заметил, что на ее безымянном пальце уже нет кольца — когда она успела его снять? Заехав во двор, я припарковал соседскую машину на том же месте, откуда ее угонял, и, выходя, оставил ключ прямо в замке зажигания.

В подъезде почувствовал нечто вроде дежавю наоборот — словно я был тут впервые, хотя за пару лет проживания уже мог бы, наверное, с закрытыми глазами нарисовать эти почтовые ящики, эти лампы, эту лестницу, эту кнопку вызова лифта… Я не узнавал мир вокруг, да и себя не узнавал, но почему-то был уверен, что именно сейчас и мир, и я настоящие. Я вдруг понял, что с ранней юности смотрел на себя словно с какой-то дистанции, как на свою фишку в настольной игре, а теперь игра вдруг выпрыгнула из картонной плоскости, и я оказался с ней лицом к лицу — этакая жуткая версия фильма «Джуманджи», если бы его снял Терри Гиллиам в свои лучшие годы. Странное чувство — подобное, наверное, переживал бы 2D-мультяшка, внезапно оказавшись в реальном мире. Впрочем, вероятнее, он бы просто умер от ужаса.

— Что ты собираешься делать, когда откроешь дверь квартиры? — спрашивал я себя уже в лифте. — Прижмешь ее к стене в порыве страсти? Или предложишь чая? А может, упадешь на колени и станешь просить прощения?

— Не знаю. Может быть, я вообще не открою дверь.

— Почему?

— Потому что сейчас мы едем в лифте. И за его стенами ничего нет.

— А что есть?

— Только мгновение выбора.

— А ты сам есть?

— Пока я делаю выбор, есть.

— А она?

— Да, она и есть мой выбор.

Вот мы уже подошли к двери квартиры, я вставил ключ в скважину, повернул его, потянул за ручку, шагнул за порог и машинальным жестом включил свет, — что дальше?

— Это наш дом? — спросила Женя, осматриваясь.

— Да… покрайней мере, сегодня.

— Ну и славно.

Она приблизилась и поцеловала меня — поцеловала как своего мужчину.

Тогда я загреб всю ее к себе, весь стал одной жадной ладонью с губами. Куда-то делась одежда, и все многообразие сущего, со всеми смыслами и сюжетами, вдруг выразилось одной пронзительной метафорой в этой прекрасной наготе. Чарующая бездна разверзлась подо мной…

Но внезапно все замерло. Женя закрыла лицо руками и содрогнулась слезным всхлипом.

— Что случилось?

Она отвернулась к стене и тихо заплакала. И тут я понял — дело в татуировке. Женя не знала, что у нас с Игорем одинаковые «клейма», и увидев у меня точно такую же сову точно на том же месте, она словно проснулась в кошмар. Как выяснилось позже, она вообще мало знала о кромешных делах Игоря. Я не стал ничего объяснять, и успокаивать ее тоже не стал. Поднялся, оделся, не включая свет, и сел у окна.

Через некоторое время Женя уснула, а я еще долго не мог. Просто смотрел в окно. С первых дней пребывания в Москве я заметил, что здесь совсем нет звезд — ночь тупо застилает небо рубероидом, как лавочник, опускающий рольставни в конце торгового дня, и передает вахту уличным фонарям. Здесь и солнце-то редко бывает — если оно и показывается ранним утром, то потом спешно прячется за облака, как будто Бог брезгливо закрывается от проснувшихся людей. Ужасный город. Великий и ужасный.

Ближе к утру я наконец почувствовал сонливость и лег. Когда засыпал, казалось, что по пробуждении все случившееся вечером окажется сном. Но я и заснуть толком не успел… Меня разбудила Женя. Разбудила лаской. И то ли обрывая сон, то ли, наоборот, его продлевая, то ли повиснув между сном и явью, то ли вовсе смешав их, я ее взял.

* * *

После ночи «Прямого эфира» Игорь сказал Жене, что ему нужно кое-что решить внутри себя, и уехал в Оптину пустынь. Там он пробыл около двух недель — жил у какой-то бабушки в сарае, отплачивая ей помощью по хозяйству, ходил на все службы, проводя в монастыре по восемь часов в день, окунался в купели и читал духовные книги, а потом приехал, опустошенный и растерянный, так, видно, и не получив ответов на свои вопросы. Не надо быть прозорливцем, чтобы понять, о чем он там молился — конечно, о том же, что и я в те дни — о вразумлении и указании пути. И вот через два дня после его возвращения я приехал и забрал Женю. А на следующий день она написала ему, чтобы он ее не ждал и не искал. После этого Игорь пошел в полицию с чистосердечным признанием. Честно говоря, я думаю, что для него это было самым правильным решением.

В Казань мы с Женей приехали автобусом — ехать поездом я поостерегся, ведь при покупке ж/д билета нужен был паспорт. Некоторое время жили у папы. Женя ему, кажется, понравилась, хотя скорее его обрадовал сам факт появления рядом со мной девушки. О том, как она появилась рядом со мной, я, само собой, не говорил.

Все текло хорошо. Женя была счастлива, я, наверное, тоже. Только какому-то другому, потаенному мне постоянно казалось, что все происходящее и окружающее мимолетно и не имеет большого значения. Словно я расписывал сцену, понимая, что при всех ее прелестях в финальный монтаж она не войдет.

Между тем наши общие деньги, оставшиеся еще с Москвы, заканчивались — сидеть на папиной шее я не мог, а устраиваться на какую-то работу было слишком скучно. После всего, что произошло, уехать в провинцию, поселиться в родительской квартире и пойти редактором на татарский телеканал? — нет, я бы лучше предпочел сдаться в полицию. И все-таки что-то надо было предпринимать.

Тогда мне пришла мысль о том, чтобы перебраться в деревню — возможно, насовсем. Женя не возражала — она вообще мне никогда не возражала и, приластившись наутро после венчания, сделалась завсегда такой кроткой и нежной, что меня это, признаться, временами даже раздражало. Я стал центром ее бытия, а она будто бы вращалась по орбите, мечтая однажды приблизиться настолько, чтобы расплавиться и стать частью меня. Только сам я ощущал себя скорее Луной, а не Солнцем.

Женя говорила, что в деревне мы могли бы родить ребенка. Она очень этого хотела. А я… я вообще не знаю, должен ли мужчина хотеть детей. Иметь, конечно, должен, но должен ли хотеть? Когда мужчина говорит о родительстве, то обычно речь идет о неком жизненном плане, а в случае женщины — о самом смысле существования. Наверное, мужчина должен все же хотеть женщину, а она уже — ребенка. Впрочем, откуда я взял этих «мужчин» и «женщин»? — их нет в природе так же, как нет нуля и единицы, на которые компьютер рассекает любое запечатленное им мгновение жизни.

Среди татарской родни деревенских было много, но велика была и дистанция между нами — я с детства чувствовал себя чужим в их окружении, хотя татарская кровь во мне преобладала. Одна только мысль о пробуждении под вой муэдзина и прогулках с Женей под шепот «моржэ» из-под косых карих взглядов заставляла отказаться от переезда. Тогда я вдруг вспомнил про многодетную тетю Машу — она ведь тоже жила в деревне. Да, вот где настоящая Россия, вот где настоящая любовь! В голове замелькали идиллические картины то ли кисти Нестерова, то ли камеры Прокудина-Горского, в которые мой внутренний графический редактор моментально вклеивал наши с Женей фигуры, моделируя даже образы не родившихся еще детей. Если бы я думал о семье и о нашем будущем, то лучшего места для дома я бы не нашел. Но не любви просила моя душа, а вызова. К тому же идея поселиться рядом с могилой мамы притягивала каким-то темным мистицизмом.

Через Рустика и его девушку, которая была риелтором, я договорился снять скромный домик в Миндюше. Недавно там умерла одна бабка, и теперь участок был выставлен на продажу, но пока покупателей не нашлось, хозяева согласились сдавать его в аренду за небольшую плату. Земля в тех краях не была лакомым куском, и девушка Рустика заверила меня, что вряд ли в ближайшие годы нам с Женей придется оттуда съехать. Впрочем, так далеко я и не заглядывал — мне вполне хватало видимости на ближайшие несколько дней.

Все наши вещи уместились в одну «девятку» Сорбета.

— Что-то тебя рано к земле потянуло, — шутливо отметил он на пути в деревню.

— Всех нас с рождения только к ней и тянет…

— Со скуки же тут помрешь.

— Не помру, — ответил я, хотя внутри очень боялся именно этого — нет, не смерти, а скуки — боялся, что романтика эскапизма быстро сменится тем невыносимым унынием, которое заставляет деревенских мужиков вливать в себя денатурат с ацетоном.

— А ты не помрешь со скуки? — переспросил я.

— Раз еще не помер, то не помру. Со временем привыкаешь, — в словах Сорбета, казалось, звучало сомнение — в самом деле, а не помер ли он?

За один день мы все перевезли и к вечеру уже разложили вещи. У Жени даже остались силы на уборку. Пока она подметала, я сидел на кровати и думал:

— Неужели я теперь буду жить здесь, в этом доме, с этой женщиной?

— А разве ты не этого хотел?

— Я? А кто я? И самое главное, кто ты?

С подобными размышлениями я пролежал почти всю ночь. Женя хотела близости — хотела как бы освятить новое жилище любовью, — но я отстранился. Пожалуй, впервые в жизни отстранился от ласк женщины, которую считал своей.

Наконец она уснула. За окном началась гроза. Молнии сверкали со всех сторон — казалось, мы находимся внутри мерцающей лампочки, которая вот-вот перегорит. Этот внешний антураж дополнил мое и без того триллерное состояние, и я окончательно оторвался от наличной действительности, отпустив себя в мысленную пучину.

Не знаю, который был час, когда я обнаружил, что хожу по комнате взад-перед и думаю вслух.

— Быть самим собой… Можно ли на человеческом языке сказать что-то более бессмысленное? Кто-нибудь понимает, кто он «на самом деле»?

— Денис, ты что, так и не ложился? — послышался голос Жени с кровати.

— Вот ты понимаешь, кто ты?

— Что?…Думаю, да.

— Думаешь, да… А кто думает и про кого? Почему мы говорим «мое тело», «мой разум», «мое сознание», «мое эго», «моя душа», «моя память», «мой дух», «мое сердце»? Получается, мы воспринимаем все это как свойства, атрибуты, а не как самоё себя. Что же тогда «я»? Кто субъект нашей жизни?

— Любимый, тебе надо поспать.

— А как можно спать, не зная этого? Как вообще можно жить, не зная этого? Жить, не зная, кто живет твою жизнь?

— Кто может жить твоей жизнью, кроме тебя?

— Послушай. Я не верю ни в детерминизм, ни в абсолютную свободу. Думаю, мы свободны лишь в той мере, в которой мы духовные существа, и несвободны в той, в которой мы животные. Каждый человек, будучи земным и смертным, рождается с неким предопределенным, а точнее, наиболее вероятным сценарием жизни. Появляется как новая ветвь давно запущенного алгоритма, целиком выведенная из прошлых данных. Понимаешь? Ну вот мой дед, например — он умер в день, предсказанный гадалкой за много лет до этого.

— Может, дело в самовнушении?

— Да нет же! Дед вообще не знал о предсказании. Просто это значит, что он прожил такую жизнь, которая была уготована ему алгоритмом по умолчанию. Он всегда выбирал путь с наименьшим сопротивлением, на каждом шагу действуя под влиянием внешних сил — будь то гены, общественное мнение или даже погода. То есть дед и не жил в полном смысле слова, как не живут животные. Его «я» всегда подчинялось обстоятельствам, то есть было объектом, а не субъектом жизни.

— Но большинство людей так и живут.

— Вот именно! Точнее, так и не живут! Поэтому для них вполне действенны астрология, хиромантия и другие гадательные практики. Они всего лишь прослеживают закономерности внешнего мира как организма, в котором человек — это клетка, напрямую зависящая от общих психофизических процессов.

— Похоже на правду…, — Женя искренне пыталась вникнуть в мой бред.

— Да. Но имея в себе еще и духовное, нетварное, неотмирное, измерение, человек может действовать совершенно свободно, нарушая алгоритм, создавая свой собственный. Для этого требуется прорыв к самой своей сути, к «сокровенному сердца человеку», первообразу, архетипу… Или, знаешь, как у индусов, Атман — он же Брахман. То есть высшее внутреннее «я» — оно как бы отражение Бога. Как на иконе сотворения человека. Видела? Это гениально! А Бог есть единственный источник подлинной свободы. Только открыв в себе Бога, можно стать свободным. Нет-нет, я сейчас не про кирилловщину и не про всю эту псевдобуддийскую чушь в европейской трактовке.

— Я, кажется, понимаю.

— Прорыв к высшему «я» — очень болезненный акт, поскольку он требует отказа от всего постороннего и наносного, всего, что человек считал собой, всего, что налипло на него, как… как на леденец, со дня рождения катившийся по полу и к зрелости превратившийся в какой-то… я не знаю… пыльный трюфель.

— Шоколадный или гриб? — с улыбкой спросила Женя, пытаясь, очевидно, сбавить пафос моих рассуждений. Но я был уже не способен понимать юмор.

— Какая разница? Важно, что и тут непонятно, где истинное «я»… Ведь леденец — он не мой, он дан свыше. Как написано, «свет просвещающий всякого человека грядущего в мир», — помнишь? Ах, ты же не читала… Неважно. Леденец — это не мое. Но ведь и трюфель — ну, то, что налипло — тоже не мое. Где же тогда в этой проклятой конфете человек? Где человек-то?

— Может, человек — это всё вместе?

— Хочешь сказать, мы войдем в вечность со всем своим дерьмом? Да нет же! Это смешно и кощунственно! А знаешь… может, в этом и состоят адские муки?

— В чем?

— В очищении Божьего образа от закаменевшей грязи страстей, в которой человек купался при жизни. Как сказано апостолом: «У кого дело сгорит, тот потерпит урон; впрочем сам спасется, но так, как бы из огня». Спасется, но как бы из огня… В огне сгорит вся скверна, а что если человек все свое существо при жизни соединил с этой скверной? Что останется от таких людей? Только сам образ Божий, им не принадлежащий, а все, что мы называем индивидуальностью, будет истреблено. Спасется только самое зерно, жемчужинка, леденец! Но все же спасется! Не мог ведь Бог создать людей для ада! Он же все про всех знал! Ну конечно! Вечные муки — это не бесконечные муки — это муки вечностью! Все временное, тленное погибнет, и только вечное спасется! Вот тебе и свобода, и любовь! И суд, и милость!

— Любимый, ты не в себе, — сказала Женя с нежной тревогой. — Иди ко мне, поспи.

— Да-да, сейчас… Я чувствую, что уже близко… Но я отвлекся. Образ спасется… да… И все-таки образ — это не «я». Ведь если так, то жизнь дана только для того, чтобы понять, что в ней нет ничего ценного? Неужели весь смысл только в возвращении к Истоку? Неужели было бы лучше, чтобы истории и вовсе не было? Зачем тогда Бог допустил грехопадение и изгнание человека из рая? Зачем вечность стала временем, дух материей, единое многим? Не может же быть, что дело лишь в трагической ошибке! Ведь если так, то это ошибка в первую очередь не человека, а Бога!

— Денис, прошу, уймись, остуди голову.

— Неужели тебя все это не волнует? Или ты уже все поняла? Объясни мне. В чем смысл? Кто я?

— Ты тот, которого я люблю. И смысл в том, чтобы любить.

— Ты великая женщина… Вообще женщины — это великая вещь. Продолжай, пожалуйста.

— Ну, мне кажется, смысл в том, чтобы любить, любовью рождать на свет новое существо. Держать его вдвоем на руках… не знаю… спорить, на кого оно больше похоже…

— Да… наверное… А знаешь, я понял! Все дети похожи на Бога! Поэтому они так похожи между собой! Дети — это идеальные люди — «таковых есть царствие небесное». Они еще очень недалеки от архетипа, а архетип у нас общий. Понимаешь? Леденец внутри у всех один, отличия — в налипшем соре, в трюфеле. То же самое с иконами!

— Прости, но я уже ничего не понимаю.

— Ну как же? Ты никогда не думала, почему все святые на иконах очень похожи, почти неотличимы друг от друга?

— Не знаю… Мне казалось, так принято рисовать.

— Нет же! Просто чем ближе ты к Богу, тем ближе и ко всем остальным, потому что Он — прообраз, к Его подобию мы стремимся! Люди на иконах в том виде, в котором они вошли в вечность. А в вечности исчезает все второстепенное, остается только суть.

— Но все-таки и у святых есть какие-то личные черты…

— Личные… Конечно! Потому что они сумели освятить своим внутренним светом бренное тело, приобщить его к вечности, одухотворить материю. Да! В этом весь смысл! Не в простом возвращении к истоку, а в преображении всего русла, всей реки! Христос вошел в реку, помнишь? Бог стал человеком, спустился из вечности во время… И поднялся на небеса вместе с телом! И нам нужно как можно больше забрать с собой в вечность, как можно больше обожить! Христос ведь даже в ад спустился! Ад тоже преображен!

— Мне кажется, это уже как-то богохульно звучит.

— А распятый Бог не богохульно? Иудеям — соблазн, эллинам — безумие! Потому что крестом все соединилось — и верх, и низ, и право, и лево! Не всем дано вместить! А ведь так просто! И как я мог раньше не понимать?! «Я» — это всегда между, на перекрестии! «Я» — это крест! Вот что значит «отвергнись себя, и возьми свой крест»! Вот что значит «сораспяться Христу»! Как же легко теперь будет жить! На кресте!

Женя уже не слушала. Она встала с кровати, молча порылась в сумочке, а потом поднесла мне таблетку и стакан воды. Я машинально выпил, даже не спрашивая, что это, и вскоре уснул.

* * *

Мы сидели с Ольгой на ее съемной квартире и слушали записи древних языков. Арамейский, хеттский, финикийский, майянский, кечуанский, санскрит, — мне казалось, что Ольга все их понимает и только делает вид, будто для нее это такая же экзотическая абракадабра, как и для меня.

Вдруг за окном послышалось мяуканье кошки. Она и до этого мяукала, но сейчас мяуканье стало назойливым и даже каким-то гнетущим. Мы выглянули в окно и не сразу увидели в палисаднике странную картину. Кошка лежала на ветке дерева, а у хвоста ее сидела ворона — она совершала клювом, словно кайлом, удар по кошачьей спине, отпрыгивала на пару птичьих шагов и затем повторяла удар в то же место — шерсть кошки уже окрасилась кровью, но несчастное животное оцепенело и не могло пошевелиться, кошка только мяукала и, повернув назад голову, апатично смотрела в глаза своей убийцы.

Надо было как-то отогнать ворону. Я пробовал бросить в нее чем-то, но она не реагировала — видно, вкус крови опьянил птицу, и отступать она уже не собиралась. Тогда мы оделись и вышли во двор. Я попытался залезть на дерево, но оно было слишком неудобным для этого. Ольга предложила раздобыть лестницу в жэковской подсобке. Да, там, точно, была лестница, и там, точно, были люди, которые могли ее дать — после окончания рабочего дня слесари еще долго сидели в своей каморке, шумно распивая водку. Пройти дотуда нужно было всего-то метров сто, но я представил, как посмотрят на меня эти наждачные мужики, когда я расскажу им басню про кошку с вороной, и смутился. Еще какое-то время я покружил под деревом, изображая крайнюю озабоченность, а потом Ольга просто попросила о помощи проходящего мимо мужчину. Тот резво подкатил мусорный контейнер, вскарабкался с него на дерево и прогнал хищную ворону. Кошку тоже пришлось прогонять — без посторонней помощи она так и не смогла оторваться от ветки, зато едва коснувшись земли, метнулась по двору будто ошпаренная. Ворона еще какое-то время пыталась лететь за ней, но быстро отстала. За пару минут случайный прохожий решил проблему, с которой я безуспешно возился уже около получаса.

Вскоре после этого случая Ольга ушла от меня. И почему-то именно этот случай воспроизвелся сейчас в калейдоскопе моего подсознания, когда исступленное сознание отключилось под действием снотворного.

В ту ночь мне снилось много странного. Например, как я, подобно ниндзе, выслеживал и убивал парней Ольги, которые были у нее до меня и после. А когда я принес ей их головы, она сказала, что никого кроме меня у нее не было, и вдруг, взглянув на лица своих жертв, я узнал в них ботов из Сounter-strike. Еще снилось, что у меня две матери: одна — моя кровная покойная мама, а вторая — Ольга. Они спорили, чей же я сын, прямо как в притче о мудрости царя Соломона. Сам я был младенцем и присутствовал при этой сцене, но чем она разрешилась, не запомнил.

Когда я проснулся, Женя рассказала мне о моем ночном помешательстве. Признаться, если бы не она, я бы и это счел сном. Затем, поднявшись и осмотрев свое новое жилище при свете дня, я вдруг понял, что в нем не хватает икон. Тогда я решил сегодня же ехать за ними в город — в квартире моего покойного деда было много старых образов, теперь пылящихся и никому не нужных. А впрочем, я до сих пор не знаю точно, зачем именно поехал в город — за иконами или чтобы написать Ольге — возможно, первое было только поводом, а второе причиной. После этих снов мне нестерпимо захотелось ей что-нибудь написать, пусть даже без надежды на ответ, а единственным доступным контактом с ней был ее электронный адрес.

Когда я уезжал, Женя остановила меня на пороге и спросила, люблю ли я ее. Я ответил, что влюблен, и она как-то грустно улыбнулась. «Странно, — подумал я, — Женя обижалась на Игоря за то, что он ее любит, но не влюблен — теперь же огорчается тем, что я влюблен, а не люблю».

Дома я открыл интернет-браузер, чтобы написать Ольге письмо, содержание которого так и не смог придумать по пути, и вдруг увидел новость об убийстве Алексея Мозгового. Легендарный командир бригады «Призрак» был последним авторитетным лидером донбасского ополчения и находился в очень напряженных отношениях с официальными руководителями так называемой ЛНР, поскольку изначально воевал за Большую Новороссию и воссоединение русских в едином справедливом государстве, а не за банановую республику наподобие Абхазии или Приднестровья. Дошло даже до того, что Мозговому было запрещено проводить у себя в Алчевске парад на 9-ое мая. Разумеется, комбриг этот запрет проигнорировал. И вот ровно через две недели его машину в решето расстреляли из пулеметов по дороге в Луганск. Официальная версия — украинская ДРГ — кто же еще?

Сначала у меня внутри все опустело, но эту пустоту скоро заполнила и переполнила густая кипучая замесь из бессильной злобы и чувства вины. Я начал переходить по ссылкам в поисках подробностей и попутно узнал, что Мозговой был еще и поэтом-песенником. Статью сопровождало очень трогательное фото, где комбриг, в камуфляже и с проседью в бороде, держал на руках кота — такой мужественный и одновременно такой ребенок. Я, конечно же, сразу вспомнил свою историю про кошку и ворону. Каким я был тогда жалким и слабым… «А почему был? Разве не такой ты сейчас? — спросил я себя. — Или твое бегство от полиции, твое соблазнение жены друга, твой переезд в деревню сделали тебя мужчиной? Смотри, вот на мониторе — русский герой, воин и поэт, настоящий человек, а теперь посмотри в зеркало — кто из вас двоих живой, а кто мертвый?». Я засмеялся, и мое осклабившееся отражение стало мне так отвратительно, что я снял со стены зеркало и разбил его лбом.

Сидя над осколками, я вдруг понял, что должен уехать на Донбасс. Туда, на войну, а не «на деревню к бабушке»! Туда, в объятья смерти, а не белокурой красавицы! Туда и именно сейчас, когда все идеалы преданы, знамена растоптаны, герои подло убиты, а народ обманут и продан! Не поехал воевать за честь и славу — значит, воюй теперь за позор и унижение!

Когда Сорбет сравнивал жизнь с аттракционом «Иллюзион», он был прав, но не совсем. Время не просто циклично — оно имеет вороночную структуру, то есть мы не просто движемся по кругу, а еще и медленно идем ко дну. В детстве меня учили, как выбираться из воронок — нужно плыть вниз, поддаваясь водоверти, а потом резко уходить в сторону. Но сначала — в пучину! Вместе с Россией!

История есть величайшее произведение Божие — огромная, развернутая во времени икона. А если так, то все в ней сакрально. На иконе Воскресения Христова под ногами Спасителя изображен ад, а мы ведь эту икону целуем — значит, мы и ад целуем! Так вот пришло время поцеловать русский ад!

* * *

С окраин доносился глухой грохот канонады, но здесь, в центре Донецка, люди почти не обращали на это внимания.

— 160-ые, — сухо заметила проходившая мимо женщина.

— Похоже, — проронила в ответ ее спутница.

Несколько минут назад он вышел из местного военкомата, где после короткой беседы был зачислен в армию ДНР и сразу попросился на передовую. Направление он получил, но оказалось, что до передовой придется добираться своим ходом. Времени до комендантского часа оставалось мало, и он побрел искать такси.

У остановки стояла «копейка» с водителем, щелкающим за рулем семечки. Новобранец наклонился к окну — осторожно, чтобы не попасть под вылетающие оттуда плевки с лузгой, — и назвал пункт назначения. Водитель оглядел его, а потом произнес:

— Триста.

В военкомате ему сказали, что проезд обойдется дешевле, но торговаться он не стал.

— Не местный? — спросил водитель, едва они отъехали.

— Да.

— И чего ты тут забыл?

— Как чего? На войну приехал…

Водитель рассмеялся, а он неуверенно добавил:

— Людей защищать…

— Защитили уже, спасибо. Вон, слышишь — салют праздничный?

Водитель снова рассмеялся. Тут впереди показалась голосующая девушка, и он притормозил возле нее.

— Куда?

— В «Рассею».

— Садись, — бросил водитель, а потом повернулся к уже взятому пассажиру: — По пути закинем.

— Куда? — переспросил тот с удивлением.

— В «Рассею», — повторила девушка, неуклюже залезая в салон на высоких каблуках.

— Он не местный, — пояснил водитель.

— Клуб такой. Там сегодня дискотека ночная.

Машина тронулась. Девушка закурила, водитель продолжал грызть семечки, канонада не стихала.

— Позывной? — рявкнул командир подразделения, в которое его зачислили.

— Лебедев.

— Я не фамилию спрашиваю, а позывной!

— Это не фамилия… То есть фамилия, конечно… Но не моя, а Достоевского…

— Фамилия Достоевского? Ты пошутить что ли решил? Может, хочешь, чтоб я тебе позывной придумал? — командир взбеленился.

Тут в разговор встрял проходивший мимо солдат:

— Братан, ты ж новенький? — обратился он к новобранцу, обдав его перегаром. — По-любому носков с собой кучу привез. Загрей парочкой, а. Ну загрей.

— О, «Носком» тебя и назовем. Хочешь? — подхватил командир, нисколько не возмутившись, что солдат вмешался в их разговор.

— «Носком» не хочу, — ответил новобранец. — Лучше «Загрей»… Позывной «Загрей». Можно так?

— «Загрей»? — командир усмехнулся. — Ну ладно, будешь «Загрей».

— Да ты гля, командир, он же блажной? — снова подал голос перегарный солдат. — Эй, воин, ты человека-то убить сможешь?

— Если мы все одно… то отчего же не убить? Я же, выходит, себя убиваю. Да и как я могу убить, когда все мы бессмертны?

— Ты слышал, командир? Какая ему передовая?

— А то к нам желающих много! Когда зарплата что здесь, что в тылу — одна. Неудивительно, что только психи под обстрелы и лезут. Пусть служит — на что-нибудь сгодится.

— Да мне-то пох вообще. Пусть только носками загреет.

— Вот тебе первый приказ, «Загрей»: доставить товарищу подкрепление в виде носков. Справишься?

Боевые собутыльники загоготали.

В те дни шли дожди, превращающие блиндажи в запущенные свинарники. Черная вязкая грязь была повсюду — на койках, на посуде, на оружии и боеприпасах, на одежде бойцов и под ней, въедаясь в кожу, а пронизывающий степной ветер пробирался еще глубже — до костей, до самой души. Если бы можно было заглушить шорох дождя и свист ветра, то стал бы слышен зубовный скрежет бойцов.

Наступило время сменить товарища в карауле, и он, взяв автомат, пошел наверх. Никаких церемоний не соблюдалось — один боец приходит, второй уходит. Так произошло и на этот раз, и вот он уже стоял один посреди ночной степи.

Через некоторое время в небе замигал огонек — это летел беспилотник. Стрелять по нему из АК было бесполезно из-за высоты полета, и караульный просто проводил огонек взглядом. Вдруг откуда-то со стороны затрещали автоматные очереди. Либо это пьяные соратники развлекались пальбой по беспилотнику, либо враг, проведя разведку с воздуха, начал наземную атаку.

Пока он пытался понять, кто находится в том направлении — свои или чужие, — пули засвистели совсем рядом. Ему не оставалось ничего, кроме как открыть ответный огонь на поражение. Началась перестрелка. Он упал в грязь, принял упор лежа и застрочил. Противника не было видно, а пули улетали в ночь, как плевки в пропасть — отследить их траекторию было невозможно. В разгрузке имелся один «рожок» с трассерными пулями, но он не помнил, в каком именно кармане. Начав возиться с жилетом, он вдруг почувствовал жар, разлившийся с плеча на грудь, и не сразу понял, что ранен — боль наступила парой секунд позже.

Наконец стрельба прекратилась. Остались только дождь, ветер, чавканье грязи под ерзающим телом и пульсация в ране.

— Денис… Денис… Дионис…, — послышалось где-то.

Преодолевая боль, он стал ворочаться в поисках источника голоса. И вот впереди показалась женская фигура в шлеме с высоким гребнем и светлой накидке поверх доспехов, в руке у женщины было копье, а лицо ее сияло девственностью. Она приближалась к нему, и ее не мочил дождь и не марала грязь.

— Ольга?…Ты?…Ну конечно… Я понял… Ты все знала! Знала все, что со мной будет! Ты нарочно оставила меня тогда, чтобы я прошел через все это. Чтобы вызрел… Я должен был пережить это без тебя… А ты ждала. Прости меня! Теперь я готов! Теперь я прогоню любую ворону! Забери меня, Ольга!

Она молча подошла к нему, опустилась на колено и, коснувшись его груди, забрала оттуда что-то. Посмотрела с любовью, встала и ушла. Он уже не посмел сказать что-либо вслед и просто остался лежать, глядя в небо. Небо ржавело зарей.

Москва, Казань, Алушта,

март 2016 — январь 2017

Content

Михаил Енотов
Обыкновенный русский роман