Борис Конофальский

СТАЛИН ПРОТИВ РЕПТИЛОИДОВ

Глава 1

1924 год

Все совпадения случайны. Ну, наверное…

Ракель Самуиловна Незабудка была под стать своей фамилии. Уж если какой мужчина поэтического склада характера её видел, так не забывал долго.

И немудрено: чёрные, роскошные волосы, огромные серые глаза и точёный лик надменного ангела западали в душу многих мужчин, даже тех, что предпочитают блондинок, это уж поверьте. Ну а всё остальное… О боги! Её преступно длинные ноги, тонкие в щиколотке и шикарные в бедре носили её так, что казалось, летит она на крылах, парит над землёй, а не загребает пыль как прочие. Грудь её не испортили тридцать четыре года непростой жизни, два из которых Ракель Самуиловна провела в каторге в городе Ишиме, Томской губернии, и четыре с половиной года в ссылке, в прекрасном, почти курортном и экологически чистом городе Чите, где на лучших улицах вместо мостовых, в грязи, лежали кривые доски.

Так же не ей испортил грудь, как ни старался её муж, товарищ Конрад Куниц, урождённый Емельян Ладошкин из села Лапти Тамбовской губернии, а ныне ответственный работник читинской ГубЗаготконторы.

И не смогли нанести ей серьёзного вреда и двое её сыновей двенадцати и семи лет. В общем, несмотря ни на что грудь товарища Незабудки определённо была её выдающейся частью. Причём выдавалась она не столько величиной, сколько завершённостью форм.

Выдающейся, впрочем, была и её спина. Ну конечно не столько сама спина, как то, что со спиной неразрывно связано. Некрепкие в половом плане товарищи, глядя в след красавице впадали в состояние грогги, как уставший боксёр после апперкота. Так и провожали её остекленелым взглядом и разинутым ртом.

Ракель Самуиловна ещё в подростковом возрасте узнала о силе своего влияния на мужчин. Что и повлияло на всю её будущую, весьма яркую жизнь.

Самуил Незабудка имел конюшню на шесть меринов, полдюжины добрых подвод, знакомства среди местных контрабандистов и дружбу с местным полицмейстером. Так же он имел тёщу, Розу Марковну, которая, в свою очередь, имела своё место на привозе, ещё с незапамятных времён царя освободителя.

И вот, чтобы не быть счастью, Самуил Незабудка возомнил о себе невесть что, и вместо того чтобы единственную свою дочь сосватать за второго сына раввина, который был без ума от девочки, он отправил её учиться в гимназию. Слыханное ли дело, девочку из приличной семьи, главу которой уважают в местной синагоге — и в гимназию. Что там Самуил в своей голове думал, люди понять не могли. Но этой самой гимназией навлёк он на себя позор на многие годы. Ведь не знал Самуил и не гадал, даже и подумать такого не мог, что в гимназии математику преподавать будет некто Похлёбкин, мерзавец, публичный стоик-рахметовец и латентный марксист.

И был этот двадцатилетний негодяй так холоден, вежлив и строг с гимназистками, что все они поголовно были влюблены в него. Не стала исключением и прекрасная Ракель.

И так как не могла она унять свой пламенеющий темперамент в свои шестнадцать то лет, девочка стала делать математику знаки, да такие, что вскоре стоик и рахметовец Похлёбкин начинал пылать ушами, мять платок и нервно дёргаться, когда видел в коридоре Ракель Самуиловну. Но мятых платков и пылающих ушей, юной красавице было мало. Даже поцелуев украдкой ей было мало, такая вот страсть бушевала в девушке.

В общем, через некоторое время математик полностью сдался на милость красавицы и помог юной Ракель покрыть седины отца несмываемым позором, сбежав с ней в неизвестном направлении, а там уже познакомив её со своими дружками, мерзавцами-марксистами.

И все жалели дурака Самуила, ходили мимо, выражали ему скорбь и смеялись над ним за глаза, и ставили его дурость друг другу в пример. Но, слава Богу, у Самуила были ещё дети, и позор стал потихоньку забываться, и казалось уже утих, но через два года, жандармы сняли с поезда «Кишинёв — Киев» юную Ракель Самуиловну. И было при ней тысяча двести рублей ассигнациями, дамский пистолете «Браунинг», прокламации, туалеты парижские и пол пуда динамита.

Об этом узнали все. Боже мой, какой это был позор. Все опять говорили скорбь Самуилу, а за глаза спрашивали друг у друга удивлённо: Откуда! Вот откуда у девочки такие бешеные деньги? Чем таким интересным она их заработала? А Самуил получил первый свой удар, от которого слёг на две недели.

Да, Ракель Самуиловна стала на скользкий путь революции в самом юном возрасте. И эту самую революцию встретила в ссылке в Чите.

Там бы она и прожила всю свою послереволюционную жизнь с мужем — ответственным работником, да с двумя сыновьями. И в хорошей должности депутата ГубСовета. Но нет, не смогла она, просто жить, как живут другие женщины, уж больно кипучей была её натура. Не находила она себя в Чите, ни в творческом плане, ни в женском.

Не выдержала товарищ Незабудка бесконечной тайги вокруг и суровых таёжников — партизан. Поцеловала она детей на прощание и мужа, ответственного заготовителя кедровых орехов и меха, и села в поезд. Крикнула на прощание им: «Я в Москву, я скоро вернусь». И уехала, не очень-то веря в своё обещание.

А Москва шумела. Тут уже не помнили Колчака и интервенцию, даже Кронштадт уже не вспоминали. Москва жила, бурлила, и светилась электрофонарями по ночам. Тут бушевали НЭП и политическая борьба.

Все москвичи читали последние речи товарища Троцкого и отзывы на них товарища Зиновьева, и приговаривали со знанием дела: А что, задал он ему перца. И поделом. Он полемист хоть куда. С ним не забалуешь. Не Ленин конечно, но суть видит правильно.

Хотя больше москвичей волновали цены на говяжью печень, перебои с электричеством и завезли ли керосин в Промторг.

А в московских ресторанах вместо сала и самогона стали появляться коньяк, вырезка, свиные отбивные, осетры и играли неплохие диксиленды. В центре к вечеру зажигали электрофонари. А по улицам залихватски подрезая матюкающихся извозчиков, сновали шустрые авто.

В столице товарищу Незабудке очень нравилось. Дамы стали носить вызывающе и даже развратно короткие панталоны типа «ля Руж», а фильдеперсовые чулки теперь были не только у Лили Брик.

Приличная публика ездила на бега, а вечером в театры, и ещё тут можно было носить туфли, не рискуя после дождя по колено провалиться в лужу соскользнув с кривой доски.

Но были и две главные причины, по которым Ракель Самуиловна приехала в Москву. Первая из них: неуёмный темперамент и жажда жизни, в том числе и половой, которая в Чите ну ни как у неё не налаживалась. Вторая: в Москве во всю уже ходили красивые, белые билеты номиналом «Один червонец», а так же замечательные жёлтые монетки с мужиком-сеятелем.

До читинской глуши такие денежные знаки доходили едва-едва, а панталоны «ля Руж» и вовсе не дошли бы никогда. В общем, там, в Чите, Ракель Самуиловна не могла реализовать свои желания, не было среди таёжных, бородатых партизан-большевиков романтичных красавцев, как из кино, и денег тоже не было, да и зачем в Чите деньги? Купить шелка, чтобы медведей смешить?

А тут на неё обрушилось всё сразу и всего много. И Москва не могла пропустить такую красавицу, её видели и в театрах, на новых постановках и ресторанах. И в определённых кругах о ней вскоре заговорили. Мужчины, как нэпманы, так и ответственные работники, говорили о ней с придыханием, женщины, с неизжитой ещё новой властью, мещанской завистью. Дамы с подчёркнутой брезгливостью передавали из уст в уста весть о том, что Ракель Самуиловна напрочь пренебрегает некоторыми предметами дамского туалета, а именно нижним бельём, даже таким передовым, как панталоны «ля Руж». И ещё, что она берёт с мужчин деньги за свидания, но это уже не вызывало у большинства светских московских львиц осуждения. А мужчины в узком кругу говорили, что товарищ Незабудка, бреет не только ноги. Многие отказывались верить, но компетентные товарищи уверяли, что товарищ Незабудка выбрита вся, и добавляли уважительно: «Выбрита, абсолютно, как жена монгольского воина, ни волоска, кроме как на голове». Многие, подогретые такими разговорами мужчины, хотели лично убедиться, что товарищ Незабудка похожа на жену былинных, свирепых воинов. Но Ракель Самуиловна, осознавая свою востребованность в романтическом плане, просила за возможность лицезреть монгольский стиль, умопомрачительные три червонца.

Что остужало пыл многих и заставляло говорить о ней, что она: «И не так уж она… чтобы очень»…

В общем, половая значимость члена ГубСовета Читы товарища Незабудки в городе Москве была очень высока, и то, что в один прекрасный июльский вечер, в хорошем нэпманском ресторане «У Анри», что на малой Якиманке, в котором столы сервировали хрусталём, она сидела одна, было удивительным нонсенсом.

Народа в ресторане почти не было, а те, что были, больше пили и ели, чем интересовались женщинами. Ракель Самуиловна, сидела нога на ногу, белея роскошным бедром между чулком и платьем. Она курила папироску «Зефиры Кавказа» через длинный мундштук и мелкими глотками пила поддельный французский коньяк. Смотрела по сторонам и отказывалась верить, что сегодня её сети останутся пустыми. Но ночь была уже близко, услужливые официанты рассчитывали последних пьяных посетителей, а из всех кавалеров тут был только хозяин ресторана, нэпман Вилько, который следил за сбором выручки, и ничем другим не интересовался. Даже красивыми коленями и белым бедром красавицы.

И тут, когда сонный оркестр в последний раз заиграл модную песенку, и когда разочарованная сегодняшней охотой Ракель Самуиловна тушила окурок в пепельнице, и уже готова была требовать счёт, в дверях, услужливо распахнутых швейцаром в ливрее, появился ОН.

Это был настоящий мужчина, в светлом заграничном костюме, парусиновых туфлях, и почти белой шляпе с чёрной лентой.

Был он молод, высок, широк грудью, крепок ногами. Стоял с видом Наполеона перед сражением: руки в боки. И сдвинув на затылок шляпу, осматривал местность. И был, видимо, удовлетворён увиденным, так как белозубо улыбался. Оркестр взбодрился при виде нового посетителя, официанты корчили кислые мины в надежде, что он ничего заказывать не станет и им дозволено будет идти домой, а Ракель Самуиловна с интересом наблюдала за вновь пришедшим, и тянула из портсигара новую папироску.

За спиной пришедшего появился невысокий человек в хромовых сапогах в гармошку. Был он не стар, имел чёрный волос, азиатский лик и острые глаза. И выглядывал ими из-за плеча мужчины в шляпе. А мужчина в шляпе остановил свой взор на Ракель Самуиловне, и с военной решительностью направился к ней.

От такой решительности у товарища Незабудки прошла волна от горла и до низа живота, она даже чуть порозовела, что для такой опытной женщины, видавшей виды, было удивительно.

Но красавица тут же подавила своё женское волнение и встретила мужчину во всеоружии. Тот подошёл к ней и коротко кивнув, представился:

— Пилькус, уполномоченный по закупкам табака Мосгорторга.

«Интересная должность, многообещающая», — подумала красавица и томно ответила:

— Ракель Самуиловна.

Она всё ещё капельку волновалась, но уже была готова к дискуссии. И на всякий случай сменила ноги, положив левую на правую.

Этот её ход не остался незамеченным, уполномоченный по закупкам посмотрел на её ноги с явным интересом и сказал:

— А не хотите ли, товарищ Ракель Самуиловна, предоставить мне возможность познакомиться с вами поближе, не в столь шумной обстановке?

Ответом на это предложение был только усталый и чуть удивлённый взгляд прекрасных серых глаз.

— Поедемте ко мне, вы не пожалеете, у меня есть водка и кокаин, — продолжал штурм товарищ уполномоченный, доставая и ставя на стол перед красавицей не маленькую склянку из жёлтого стекла с белым порошком.

Ракель Самуиловна, даже и не взглянула на склянку, она не сводила глаз с мужчины, и меланхолично говорила ему:

— Товарищ Пилькус, пылите потише, у меня от вас в ноздрях свербит.

— Свербит, значит? — и не собирался сдаваться самец. — А что же вы хотите, роскошная вы женщина, за решение, наболевшего у меня, полового вопроса?

— А есть ли у вас, товарищ, денежные знаки имеющие хождение на территории Советского Союза или знаки каких-нибудь империалистических стран? — уточнила Ракель Самуиловна.

— Ах, вот как, — понял кавалер, — значит, такое понятие как половое влечение вы рассматриваете только в рамках замшелой и отринутой временем теории меркантилизма? Это не марксистский метод, товарищ Ракель Самуиловна.

— Клара Цеткин сказала, что первым достижением любой революции должно быть освобождение женщин от половых принуждений, это во-первых, а во-вторых ВЦИК издал декрет о новых экономических отношениях, а СовНарКом и Десятый Съезд партии его одобрили, и в рамках одобренной партией экономической политики вы, товарищ Пильтус, либо платите мне деньги, либо отчаливаете, как пароход от Одесской пристани. То есть с долгим и громким гудком. — Говорила Ракель Самуиловна, стряхивая пепел с папироски, едва ли не на туфли товарища уполномоченного и при этом глядя на него снизу, но с вызовом.

— Обожаю политически грамотных женщин, — произнёс товарищ Пильтус, улыбаясь, — это добавляет остроты в половой полемике. И, кстати, каковы у вас расценки, почём, как говорится, просите за кило?

— Вашего товарища, принимать в расчёт? — спросила Ракель Самуиловна, разглядывая чернявого спутника уполномоченного по закупке табака.

— Нет-нет, Ибрагимку не считайте, предпочитаю исключительно дуэты, — заверил товарищ Пильтус.

— Что ж, тогда за всю ночь, со всеми вашими фантазиями, спрошу у вас три белых билетика. По билету за каждый пуд моего обворожительного и политически грамотного тела, полпуда вы получите бесплатно, — подвела расчёт товарищ Незабудка.

— Три червонца? — переспросил товарищ Пильтус, которого названная цена настроила на серьёзный лад. — А не круто ли берёте, товарищ Ракель Самуиловна? Может, поговорим о скидке?

— Скидку, как члену профсоюза, вам обязательно сделают на Сухаревском рынке, а у меня скидок не бывает. Товар первосортный! — отрезала товарищ Незабудка. Она видела, знала, что никуда он уже не денется. — И никаких кредитов, рассрочек, и касс взаимопомощи. Только деньги. И только вперёд.

— Ишь вы какая, — смеялся уполномоченный, — вас бы к нам в комитет по ценообразованию. Уж вы бы дали чертям шороху. А вдруг у человека нет денег? Или не хватает, неужто не пожалеете несчастного?

— Несчастного, может и пожалею, если сильно выпью, всякое бывало, но сейчас я трезвая, а вы похожи на несчастного, как казак на раввина. Вы уполномоченный по закупке табака Мосгосторга, а у нас вся Москва дымит вашим табаком, как гимназист у старой проститутки, так что не прибедняйтесь, товарищ, кладите на стол три билета или давайте расходиться, — подвела итог переговорам Ракель Самуиловна.

— Да-а, вас точно нужно нам в штат. Не желаете? Могу составить протекцию.

— Три белых билета, товарищ!

— Старорежимные принимаете? — товарищ Пильтус полез в карман пиджака, и из платка достал, и положил на стол три маленькие монеты с изображением профиля кровавого царя.

Ракель Самуиловна одним ловким движение смахнула три царских червонца себе в сумочку и встала:

— Зовите извозчика.

— Лошади, это анахронизм. У меня авто, — заявил уполномоченный не без гордости, и крикнул: — Ибрагимка, подавай!

Чернявый Ибрагимка кинулся к выходу, а товарищ Незабудка, беря уполномоченного под руку и заглядывая ему в лицо, решила уточнить нюансы и спросила:

— Может мне нужно подготовиться, к каким-нибудь милым, пикантным, мужским чудачествам из тех, о которых стыдно просить жену?

— Нет-нет, — заверил её товарищ Пильтус, — мне вас удивить будет решительно нечем. Я вполне заурядный в половых вопросах человек.

На улице затарахтел автомобиль, а потом и призывно погукал гудком.

Пара пошла на выход, а швейцар, открывая им дверь, снимал картуз и прощался.

«А по Сеньке ли шапка»? — думала красавица, увидев перед входом в ресторан двенадцати цилиндровый «Паккард» с поднятым верхом. — «Откуда у уполномоченного такая машина? Неужто закупка табака для населения дело настолько верное. Хм… А он мне ещё про марксизм разливал?»

Ибрагимка услужливо распахнул им двери, и они с уполномоченным сели на огромный задний диван. Товарищ Пильтус по-хозяйски положил руку на ногу товарища Незабудки, намного выше колена, а товарищ Незабудка нежно прильнула к мощному плечу товарища Пильтуса.

— Товарищ Ракель Самуиловна, к сожалению, на квартиру к себе я вас пригласить не смогу, по объективным причинам. Нам придётся поехать к моему шофёру, там конечно нет удобств, но зато нам там никто не помешает, — сказал уполномоченный по закупкам, ласково улыбаясь красавице и поглаживая ей бедро там, где заканчивались чулки.

Прошедшей каторгу и партизанские отряды женщине бояться отсутствия удобств — не престало, и она храбро сказала:

— Едемте.

— Ибрагимка, трогай, — распорядился уполномоченный.

Ибрагим оглянулся на Ракель Самуиловну, оскалился, изображая радушную улыбку и затарахтев мотором, автомобиль полетел по ночной Москве.

Ракель Самуиловна плохо знала город, она тут жила едва два месяца, и не очень хорошо понимала, куда её везут. Центр, где бурлила жизнь, сверкали окнами рестораны и звенели флейты в оркестрах, быстро закончился. Потянулась другая Москва. Фонарей было мало, даже окон со светом в домах было не много, фары освещали серые и не чистые дома, мостовые в которых не хватало камней, мусорные кучи. За автомобилем то и дело кидались стаи разбуженных собак, с лаем преследовали его, до конца зоны своей ответственности, дальше «Паккард» снова оставался один на кривых и ухабистых улицах. Да таких ухабистых, что товарищ Пильтус и товарищ Незабудка иной раз выделывали замысловатые кульбиты на диване и бились головой о полотно крыши. Уполномоченный сказал:

— Ибрагимка, уволю я тебя, ты что ж подлец делаешь, у дамы зубы клацают и туфля слетела от твоей езды, не гони так, балда, пойдёшь у меня снова улицы мести.

Шофёр повернулся и оскалился, не то пытаясь улыбнуться, не то запугать женщину. Но скорость сбавил, автомобиль поехал значительно плавнее.

Вскоре езда закончилась, мотор затих и фары погасли.

— Доехали, вылазьте, — объявил Ибрагим.

— Дверь товарищу Ракель Самуиловне открой, — напомнил ему уполномоченный, но товарищ Незабудка уже сама открыла дверь, и вышла в кромешную темноту.

Было тихо, темно, пахло золой, орали сверчки:

«Что за глушь», — думала товарищ Незабудка. — «Хотя от Якиманки и не очень далеко. Мы быстро доехали».

И тут что-то разительно переменилось в товарище Пильтусе едва они сюда приехали. Сначала, в ресторане, он был сама обходительность, теперь он словно отыгрывался за то своё поведение. Наверное, не давали ему покоя большие деньги, что пришлось платить красавице. Он стал, каким-то едким и нахальным, но товарищ Незабудка не стала акцентировать на его поведении внимания, дело, как говорится, есть дело, а деньги уж она не упустит, и возвращать не будет, пусть он даже матом орёт. И значит и свою часть сделки она собиралась выполнять, даже если у потребителя её услуг что-то в настроении переменилось. Он, фамильярно лапая её снизу за корму повёл через убогий коридор с одной тусклой лампочкой, заваленный тазами, дровами, хламом и старым заскорузлым от грязи тряпьём. На устах его появилась ехидная ухмылочка:

— Вы уж извиняйте, товарищ Ракель Самуиловна, но сантехнические изыски тут отсутствуют, — сказал он, вталкивая её в комнату и включая там свет.

— Ничего, — спокойно сказала красавица, — с меня будет довольно кувшина с водой и таза.

— Уж это непременно, Ибрагимка, воду Ракель Самуиловне, а вы раздевайтесь пока, и располагайтесь, — предложил ей уполномоченный и закрыл дверь.

Товарищ Незабудка огляделась и поняла, что за все свидания, что у неё были в Москве, у неё не было апартаментов скромнее.

Частный сектор, замызганные стены в потёках, видимо их отмывали от какой-то грязи, забитое досками окно, тусклая, ужасно одинокая лампочка под потолком, из мебели только старая железная кровать с пружинами и шарами на спинках. На кровати, утоптанный до состояния собачей подстилки, влажный матрас с грязной тряпкой из всех сил изображающей простыню. Больше в комнате ничего не было. То есть, вообще ничего.

— Да, — сказала Ракель Самуиловна, оглядывая эту старорежимную нищету, — это вам далеко не «Метрополь», во время колчаковского наступления. У меня в землянке было уютнее.

Но дело есть дело. Она сняла платье, повесила его в изголовье кровати, больше ей снимать было нечего, чулки, шляпку и туфли она решила оставить. Красавица осмотрела ложе любви, даже потрогала его пальчиком и очень стала сожалеть, что ей придётся к этому прикасаться телом. Но деньги-то были получены. Она вздохнула и достала из сумочки папироску, и ещё кое-что, что могло пригодиться, как ей казалось, в этой ужасной обстановке. Закурила, и стала ждать кавалера. Красавица кривила свои волшебные губы, морщила носик. Что за убожество, даже зеркала не было, чтобы она могла убедиться в своей безупречности. А ещё здесь воняло, и она не могла понять чем, чем-то то ли химическим, то ли гнилым, резким или может даже тухлым, красавица стояла, курила и пыталась понять запах. И тут за дверью что-то звякнуло, словно таз жестяной уронили, послышались голоса. Товарищ Незабудка на цыпочках подошла к двери, изогнувшись своим волшебным телом, прильнула к ней ушком и стала слушать. Теребя папироску промеж пальцев. Слух у молодой женщины был прекрасен, и она отчётливо разобрала слова, что говорил за дверью шофёр Ибрагимка своим татарским говором:

— Хозяин, а хозяин, дай мне попользовать бабу, а? Тебе всё равно, а мне очень надо.

— У тебя ж есть баба, — с насмешкой отвечал товарищ Пильтус, — свою и пользуй.

— Э-э, моя не такая, у моей бабы зад от пола низко, и брюхо как у верблюда, совсем не так её люблю, а эта о-о… чак-чак медовый, смотрю на неё, и глаза сами плачут от любви.

— Бери, — милостиво даровал право на Ракель Самуиловну своему шофёру уполномоченный по закупкам. — Только не долго.

— Хозяин, — обрадовался Ибрагимка, — как долго, с такой бабой разве можно долго, с такой бабой всё будет один минут.

Товарищ Незабудка отпрянула от двери, и поняла, что предмет, который она носила всегда с собой, сегодня ей точно пригодится:

— Как говорил Пётр Ильич Чайковский своему концертмейстеру: «Вот уж дудки! Шофёр в контракт не вписан!» — холодно сказала она и приготовилась отстаивать свои коммерческие интересы. — За Ибрагима придётся вам ещё раз раскошелиться, товарищ уполномоченный по закупкам.

Она снова прильнула к двери и услышала фразу, которая её сильно удивила, товарищ Пильтус повелел вальяжно, по-барски:

— Ты не забудь мне её побрить, после, как попользуешься. И как следует, а не как в прошлый раз.

— Уж не забуду, всё готово для бритья, — обещал шофёр. — Будет гладкая как дыня.

— И смотри, чтоб не орала, у меня от их крика потом уши болят.

Глаза товарища Незабудки округлились: «Это что, интересно, они собирались с неё сбривать, у неё и так, кроме как роскошных волос на голове, других волос не было. Какая ещё дыня нужна товарищу, уполномоченному по закупкам?»

Она на цыпочках отбежала от двери, и села на мерзкую и влажную простыню, стала дрожащими пальцами доставать новую папироску.

«Что за чертовщина тут происходит, — думала красавица, и место это начинало нравиться ей ещё меньше, — что это за товарищ Пильтус такой, и зачем я ему нужна бритая? Что за пятна на стенах, что за потёки, почему тут так мерзко воняет?»

И тут дверь распахнулась, и перед ней во всей своей мужской красоте возник товарищ уполномоченный. Был он абсолютно наг, и на первый взгляд выглядел шикарно. Он вошел, встал в четырех шагах от кровати, опять руки в боки, демонстрируя свою мужскую стать и серьёзное, во всех отношениях, своё мужское достоинство. При других обстоятельствах Ракель Самуиловна не преминула бы возможностью рассмотреть всё как следует в его шикарном естестве, тем более, что она знала в этом толк, но сейчас ей было не до того. Она глядела на него, вглядывалась и не могла понять, что в товарище уполномоченном не так, в ушах что ли дело.

Всё вроде прекрасно, и мускулистая широкая грудь, и живот не брюхо, и ноги — столбы, заметьте, без варикозных расширений, но всё не то, всё не то! Что-то непонятное было в нём, другое, да и на груди, вдруг!.. Какое-то серое пятно, и не синяк, и не парша от грязи. Что за пятно? Не сифилис ли какой.

Красавица всё смотрела и смотрела на товарища Пильтуса, пока тот не спросил с вызовом:

— Ну, что вылупилась, никак боишься меня?

Ракель Самуиловна выдержала паузу, стряхнула пепел с папироски и вдруг встала и холодно произнесла:

— Товарищ, меня сам Борис Савинков в губы целовал, отправляя на акты, и те акты, товарищ, уполномоченный по закупкам табака, были совсем не половые, так что вы не волнуйтесь, я вас не боюсь.

— Не боишшшьсся? — С каким-то страшным придыханием переспросил уполномоченный. И добавил многообещающе. — Я бы на твоём месте боялссся бы. Кстати, бритость лобка твоего мне импонирует. Ссссвежжжо, как говоритссся, актуально.

— Спасибо за комплимент, — сухо сказала красавица, — а вот мне ваше хамское поведение не по душе.

— Ничего, потерпишшшшь, терпеть недолго осталосссс.

Его лицо вдруг… как поплыло, что ли, поехало в стороны, растягиваясь, или нет, не поехало, но только полные губы его вдруг вытянулись в полоску и исчезли, совсем. А рот его стал огромным, от уха и до уха.

«Господи, — вспомнила Бога марксистка Ракель Самуиловна, — что со мной, неужто отравили меня, но чем? Но когда?»

А из огромного рта ответственного работника Мосгосторга потекла тонкой струйкой чёрно-маслянистая жидкость. Потекла, потекла да не вытекла, вернее, вытекла лишь на ладонь и вдруг утекла обратно ему в рот, в пасть.

Как не шокирована была товарищ Незабудка увиденным, как не ужасно было её состояние, всё же рассудок красавицу не покидал:

— Не вздумайте это глотать, — насмешливо сказала она, — да и к доктору вам надо бы. На вас лица нет. Кстати, неплохая у вас кожа, я из точно такого ридикюль себе хочу купить.

— Шшутишь, ещщё, шшалава эсссеровссская! — вдруг скатился на шипящую брань товарищ Пильтус. — Не буду я жжждать Ибрагимку, перебьётссся он, начну тебя шшшкуру потрошшшшить помаленьку.

При каждом его слове, снова и снова, из пасти вырывался чёрный, тонкий жгут, раздвоенный на конце, и тут же нырял в пасть обратно. Он поднял руку, и рука его была уже не рука, а лапа, с четырьмя пальцами и серая как будни в таёжной Чите. А на каждом пальце, вместо розового ногтя, чернел коготь орлиный.

И тут Ракель Самуиловна поняла, дальше тянуть нет смысла. Она сделала шаг назад и из чулка, с задней поверхности бедра, достала дамский шестизарядный «Браунинг», калибра шесть и тридцать пять миллиметров. Тихий щелчок оповестил всех присутствующих, что предохранитель снят.

— Иссспугать меня решила, шшшваль, — зашипел уполномоченный, увидав пистолетик. — Вот этим вот? Умел бы смеяться — смеялссся бы.

— Товарищ, вы много нюхали кокаина, как Айседора Дункан, поглядите, до чего он вас довёл, — холодно отвечала красавица.

И действительно, товарищ Пильтус был уже абсолютно сер, и весь покрыт какими-то пупырышками. Вот только глаза его были желты, нет, не желты, они были великолепного золотого цвета, со зрачками как у кошки, то есть от неба к земле. Он смотрел на неё этими красивыми глазами и видимо думал, что делать, или ждал когда появится Ибрагимка. В общем, нападать он не решался, даже когтистую лапу опустил, а вот искать решимости, бывшей террористке Незабудке Ракель Самуиловне, нужды не было, она всегда была решительной женщиной, и ждать Ибрагимку она не собиралась, да и прекрасно-золотые глаза товарища Пильтуса её вовсе не пленяли. Она понимала, что просто так отсюда её не выпустят.

В комнате раздался не сильный хлопок, тонко стукнула гильза о гнилую половицу, и сизый пороховой дымок повис между ними. Они смотрели друг на друга. Ракель Самуиловна была обнажена и прекрасна, а в груди у уполномоченного появилась малюсенькая чёрная дыра. Уполномоченный повернул и склонил на бок вытянутую голову, чтобы увидеть своим странным глазом дыру у себя в груди, из которой чёрно-зелёным изумрудом выкатилась капля. Капля выкатилась и замерла, а он поглядел на каплю, и снова кинул изо рта своего чёрный жгут, слизал каплю и глянул на красавицу. Уполномоченный готов был уже кинуться на неё, и кинулся бы, не выстрели она ещё раз. И ещё раз, и ещё! Ещё три пули впились ему в грудь. Но он не упал, а только остановился. Замер от такой подлой неожиданности. Видимо было с ним такое в первый раз. А Ракель Самуиловна ждала, что он вот-вот упадёт, очень на это надеялась, и приходила уже в отчаяние от того, что уполномоченный по закупкам табака так стоек, стоит себе и лижет дырки на груди своим чёрным языком.

Она поглядывала уже на дверь, но боялась повернуться к товарищу Пильтусу своей роскошной спиной, а тот, наконец, слизав все чёрно-зелёные капли со своей груди снова поднял на красавицу свои необыкновенно красивые глаза, собираясь шагнуть к ней. И тогда, понимая, что шансов у неё не много Ракель Самуиловна выпустила в него две последние пули. Одна попал ему в лицо, или уже морду, почти не произведя на него эффекта, а вот вторая попала ему в прямо под кадык, в горло. И это явно не пошло на пользу товарищу уполномоченному по закупкам табака. Он замер, хватая себя за горло когтистой лапой. Стал делать движения головой, словно сбросить хотел что-то с неё, стал глотать что-то с усилием, стал кружиться по комнате, показывая даме хвост, о котором она в ресторане и не подозревала.

Товарищ Пильтус был увлечён собой настолько, что Ракель Самуиловну вовсе не замечал, и она стала двигаться к двери, бочком, бочком, ни платья не надев, ни сумочки с большими деньгами не взяв. Она не думала, как ей быть дальше, и что делать с Ибрагимкой, ведь в пистолете у неё не было ни одного патрона. Она просто хотела уйти отсюда, и тут товарищ Пильтус замер, застыл, словно в спазме, вытянулся глядя в стену с грязными потёками, а когтистыми лапами своими словно пытаясь выдрать себе горло. А потом упал на пол, пружиня, словно шланг резиновый, и замер. Только лапы с когтями скрючились напоследок, да чёрный жгут языка из пасти вывалился.

Ракель Самуиловна глядела на него и от души надеялась, что больше товарищ уполномоченный уже не будет заниматься закупкой табака никогда. И её, признаться, напугал татарский говорок, удивлённого шофёра:

— Э-э, ты чего? Убила его что ли? Зачем убила, а?

Она глянула в сторону двери. Там стоял Ибрагимка с тазом воды в руках. На левой руке у него висела верёвка, в пальцах одной руки он держал ножницы, а в другой руке бритву. Брить значит пришёл.

— Совсем убила что ли? — уже с возмущением воспрошал он. — До смерти? А? Зачем так, А? Сейчас я тебе, сюртук твой мама… Сейчас я горло тебе перережу, за товарища Пильтуса.

А женщина стала перед ним во все своей красе, ничуть не стесняясь своей наготы, наставила на него пистолет без единого патрона и произнесла:

— Ну, попробуй, как говорили испанские рыцари во время реконкисты, чем больше мавров, тем больше добычи. Иди ко мне, мой татарский храбрец, ты уже решил, в какой мечети тебя будут отпевать?

— Э-эх, — сказал Ибрагим, с сожалением глядя в чёрный зрачок ствола, — такая красивая баба и такая злая. Нельзя быть такой злой, мужа не будет. Ну да ладно. Прощай.

Он исчез в двери, тут же послышался звук падающего на пол таза и быстрые шаги. Но Ракель Самуиловна не поверила, что шофёр сбежал, он, наверное, притаился где-нибудь в темноте, и ждёт её с бритвой в руке.

Она замерла и тоже стала ждать. И тут услышала, как на улице завёлся мотор «Паккарда» сладостно заурчал, и это красивое урчание стало растворяться в ночной тиши, и вскоре совсем растворилось. Ракель Самуиловна поняла, что теперь можно надеть платье. Она взглянула на уполномоченного по закупкам, он лежал на полу, уже заметно потемнев. И товарищ Незабудка поняла, что этому клиенту её услуги уже не понадобятся.

Красавица зачем-то не выпуская пустого «Браунинга» из рук, оделась, взяла сумочку, вышла в коридор, где обнаружила одежду товарища Пильтуса. Товарищ Незабудка была женщиной не только умной, красивой и решительной, так же она была ещё и практичной, она обшарила вещи товарища Пильтуса на предмет чего-нибудь полезного, и нашла там пару золотых, царской чеканки и большой флакон с дорогим кокаином. И больше ничего.

— Ну что ж, — резонно прикинула она, — шесть патронов в минусе, пять золотых и кокаин в плюсе. И вечерок был нескучным.

Она уже хотела навсегда уйти из этого ужасного дома, но зайдя в комнату, чтобы ещё раз поглазеть на товарища Пильтуса, красавица решила для себя не оставлять всё как есть. Сбежать, конечно, можно было, но уехавший шофёр мог, что угодно сочинить и обвинить её во всех грехах. И найти её не компетентным органам труда бы не составило. Поэтому она решила дать делу ход, к тому же что-то ей подсказывало, что она здесь, в этом ужасе, не первая. Товарищ Незабудка решительно вышла в ночь, спотыкаясь в темноте, она нашла первое попавшееся ей жилище и стала громко и настойчиво стучать в дверь рукояткой пистолета, пока кто-то не зашаркал за дверью, и не спросил прокуренным басом грубо:

— Чего, чего ломаешь? Вот выйду, дубьём тебя нахлобучу, уж отучу людям по ночам двери ломать.

— Товарищ, — зло и решительно заговорила красавица, — где у вас здесь телефон, мне нужно позвонить.

— Нет у меня тут телефонов, дура, — донеслось из-за двери. — Соскоблись с крыльца маво. Иначе выйду, мослы тебе поломаю, век помнить будешь.

Но теперь, после того что она увидела совсем недавно, какой-то грубиян и вовсе не мог напугать Ракель Самуиловну:

— Товарищ, — она продолжала долбить в дверь пистолетом, — немедленно говорите, где тут у вас телефон поблизости, или пожалеете. Мне нужно звонить в ОГПУ. Срочно.

Глава 2

Товарищ Арнольд Буханкин был англоманом. И никто бы не усомнился в этом, увидев его. Любой крестьянин из глухой уральской деревни мог сразу распознать в нём англомана, и только взглянув на товарища Буханкина говорил: «О, глядите, англоман».

А выдавало англомана в Арнольде буквально всё. И бриджи из твида, и рыжие видавшие виды башмаки до колен на шнуровке, украденные в Архангельске у американского офицера-интервента. И френч, и кепи, и битая трубка, которую он вечно ронял изо рта.

Особенную радость товарищу Буханкину доставляли случаи, когда наивные граждане города Москвы путали его с иностранцем. С каким-нибудь американским инженером или корреспондентом. И тогда Арнольд, распираемый совсем непролетарским чувством англоманского чванства, мог еще и ввернуть какое-нибудь иностранное словцо типа: «of course, comrade»[1], даже не вынимая изо рта трубки. Для пущего эффекта. После чего, снисходительно хлопал по плечу опешившего собеседника, и величественно удалялся, иногда роняя трубку. К своим двадцати двум годам Арнольд прочёл всего Честертона, наизусть знал куски из Конан Дойля, имел лупу, и почти в совершенстве владел дедуктивным методом.

А его напарник Свирид Тыжных из села Пищалкино, Тверской губернии был младше Арнольда на год, и дедуктивного метода не знал вовсе, зато вовсю поучаствовал в войне. Ушёл в Красную армию ещё в шестнадцать. И даже был ранен, где-то на Украине. О чём рассказывать не любил. И в ОГПУ он пришёл не сам, как Арнольд, а по партийному распределению. Малограмотный товарищ Тыжных чувствовал себя некомфортно на фоне, интеллектуала Буханкина. Был он чуть ниже высокого Арнольда, и одет был не как англоман. Носил большую, не по размеру тёртую кожанку, стянутую ремнём, простое солдатское галифе, застиранную гимнастёрку и почти дырявые сапоги. Единственная вещь, которая у него была новой, это форменная армейская фуражка. Ему выдали её совсем недавно. Иногда он завидовал Арнольду по поводу его роскошных ботинок, они ему очень нравились, но товарищ Свирид с презрением гнал от себя это мелкобуржуазное чувство.

Товарищи уполномоченные приехали на рассвете. Честно говоря, их никогда бы не взяли на такое ответственное дело, но сегодня ночью именно они были дежурные КРО ОГПУ по городу Москве. И именно туда пришла странная телефонограмма об убитом ящере. Конечно, они были не одни, они заехали за очень опытным товарищем, настолько опытным, что молодые контрразведчики даже должности его не знали. И видели всего несколько раз. Всё что им нужно было знать, так это то, что товарища зовут Ян Карлович Эгунд. А ещё с ним приехали четыре рядовых сотрудника на грузовике.

Товарищ Эгунд выходя из машины, огляделся вокруг, и был удручён увиденной неказистостью: частный сектор, гнилые дома, убогие заборы, нищета и нужники на улице.

— Товарищ, Буханкин, обойдите окрестные дома, приглядитесь, может, поговорите с кем ни будь, кто что видел, кто что слышал сегодня ночью, или в другое время. А вон, кажется, и та женщина, что нам звонила. Тыжных, за мной, товарищи, а вы по периметру дома, оглядите всё, — говорил Ян Карлович с характерным акцентом.

Он подошёл к Ракель Самуиловне, и протянув ей руку, сказал:

— Меня зовут товарищ Эгунд.

Уставшая, несвежая, после такой-то ночи женщина всё равно была прекрасна, она пожала руку товарища Эгунда и сказала:

— Ракель Незабудка.

— Незабудка? — насторожился товарищ Эгунд, он как раз совсем недавно изучал кое какие списки, он помнил это имя. — Незабудка, Незабудка, — серые его глаза чуть сузились, — так вы, по-моему, из эсеров.

— Я член ВКПб с шестнадцатого года, у меня дома партбилет лежит, — сказал Ракель Самуиловна, — но в партии эсеров я была.

— А когда и где видели Бориса Савинкова в последний раз?

— В ноябре тринадцатого года в Стокгольме, ещё до каторги и ссылки. Сейчас я член ГубСовета Читы.

— Угу, угу, — внимательно слушал её товарищ Ян Карлович, — а здесь как оказались?

— Познакомилась с товарищем Пильтусом в ресторане, он пригласил меня сюда.

— И приехали вы, значит, с ним сюда…

— Да. На квартиру к нему нельзя было.

— И товарищ Пильтус оказался… Не товарищем Пильтусом.

— Да, именно.

— И тут вы его…

— И тут я его…

— И чем же вы его?

— Этим, — Ракель Самуиловна показала «Браунинг».

— Угу, угу, — задумчиво говорил Ян Карлович. И продолжил, — а как он вас сюда уговорил ехать, в такое-то место, чем заманил?

— Ну, во-первых, у него был автомобиль, а вокруг было темно, — Ракель Самуиловна замолчал, но потом решила не врать, ведь всё равно узнают и сказала, — и потом он предложил мне три червонца.

Стоявший рядом и слушавший их разговор молодой товарищ Тыжных чуточку обалдел и молчаливо вознегодовал, услышав это: «Да как такое может быть! Товарищ член ВКПб с шестнадцатого года, член ГубСовета Читы и вдруг на квартиру, да в таком нэпманском виде, ночью, да ещё за деньги». У него лицо потемнело, и даже фуражка задвигалась сама на голове. Он готов был уже даже и сказать, что-нибудь, что нарушило бы субординацию, но сдержался. Хотя и с трудом.

А товарищ Эгунд не обратил никакого внимания на слова женщины, и спокойно сказал, кивнув головой:

— Ну что ж, пойдёмте, поглядим вашу ящерицу.

И они пошли в дом, хотя товарищу Незабудке вовсе не хотелось заходить в него.

Ящер так и лежал в комнате, света было мало, и Ян Карлович присел на корточки рядом с ним и стал рассматривать удивительную тварь. А Свирид Тыжных стал осматривать стены, кровать, и коридор, и другую комнату, гремел там тазами, ронял дрова, лез во все щели. Он был ответственным человеком, которому не было нужды давать указания.

— Значит, вы выстрелили шесть раз, — продолжил Эгунд.

— Никак он не хотел прощаться, — отвечала товарищ Незабудка. — Ему всё было мало.

— А где автомобиль, вы ж приехали сюда на авто.

— Его шофёр уехал на нём, когда понял, что с его руководителем покончено.

Тут пришёл товарищ Буханкин и доложил:

— Товарищ Эгунд, никто ничего не видел, и не слышал, да и говорить никто не хочет, что не удивительно, здесь в Марьиной Роще элемент проживает не пролетарский, а вовсе даже асоциальный.

Эгунд опять кивал головой, раздумывая о чём-то, потом продолжил, поднимаясь с корточек:

— Товарищ Незабудка, а какой был автомобиль у товарища Пильтуса, что за шофёр у него был, может, вы знаете, кем работал вот этот вот товарищ, — он глядел на ящера что лежал на гнилых досках. — Вы разбираетесь в автомобилях?

— У него был огромный, чёрный «Паккард» с откидным верхом, роскошное авто, — сказал красавица.

— Таких у нас не много, — произнёс Арнольд Буханкин. — Найти будет не сложно. It will be easy[2].

— А работал он уполномоченным по закупкам табака в МосГорТорге. У него водились деньги.

Про кокаин товарищ Ракель Самуиловна ничего говорить не стала. Зачем?

— Проверим, — обещал Ян Карлович.

— А шофёром у него был татарин, он ему тут помогал, он из бывших дворников, а этот, — она кивнула на ящера, — грозился его обратно в дворники отправить.

— А вот это будет не просто, — сказал оперуполномоченный англоман, — в Москве каждый третий дворник татарин.

— Его звали Ибрагим, — вспомнила красавица.

— Ну, тут каждый третий татарин — Ибрагим, — кичился своей осведомлённостью товарищ Буханкин.

— Товарищ Буханкин, идите, помогите товарищу Тыжных, — сказал Ян Карлович.

Когда молодой оперативник вышел, товарищ Эгунд подошёл к Ракель Самуиловне и сказал:

— А теперь расскажите мне всё как было, со всеми подробностями, даже с теми о которых дамы, как правило, умалчивают.

— Да рассказывать особо и нечего, и подробностей особых не было, — начала вспоминать товарищ Незабудка.

— Тем не менее, всё как было, в мелочах.

В коридоре товарищ Буханкин увидал товарища Тыжных, тот вертел перед носом омерзительного виду половую, заскорузлую от чёрной грязи тряпку.

— Ну и что ты там нашёл, пока меня не было? — спросил Арнольд Буханкин.

— Да вот, полюбуйся, — товарищ Тыжных кинул англоману тряпку.

Буханкин морщась поймал её, взял в два пальца едва сдерживая в себе приступы брезгливости, достал лупу и стал разглядывать эту мерзость. Ничего любопытного не найдя, спросил у Свирида:

— И что в ней такого особенного?

— Особенного ничего, чего ж в ней особенного, тряпка половая. Кровушку ею смывали со стен, да с пола. Не чуешь что ли, кровищей воняет?

— Фу, disgustingly[3], вот ты дурень деревенский, зачем мне эту дрянь сунул, — Буханкин откинул тряпку, стал тщательно вытирать руки, как положено англоману большим платком. — И что думаешь, много ей смыли?

А «дурень деревенский» смеялся глядя на коллегу и говорил:

— Да почём же мне знать, сколько этой тряпкой крови отмыто, много ли мало ли. Вот ты у дамочки лучше спроси, её раздевали, или так жрать хотели, с одёжей вместе?

— А зачем тебе это? — поинтересовался Буханкин. — Может ты любишь послушать про раздетых дамочек?

— Дурак ты, Буханкин, чтобы просто уяснить, сколько тут уже баб пожрали. Ежели раздевали, то куда их тряпьё девали, продавали или сжигали, или прятали?

— Сжигали, наверное, или продавали, что и куда в этой халупе спрятать можно, тут же пусто во всё доме, — недоумевал Буханкин, он работал в органах ещё совсем недавно.

Свирид Тыжных тоже работал в КРО совсем недавно, но он был парнем деревенским и поэтому в отличие от человека в совершенстве владевшего дедуктивным методом знал, где обычно, что-то прячут:

— Чердак да подпол, куда ж ещё прятать, давай я чердак осмотрю, а ты подпол. Половицы плохо прибитые поищешь.

Но Арнольд Буханкин не согласен был с таким раскладом:

— А чего это ты чердак, а я подпол? Давай наоборот. let's reverse[4].

— Давай, — сразу согласился крестьянский сын, морщась от непонятных слов, и из-за сложенных дров у стены доставая топор.

— А ты дамочку-то разглядел? — игриво улыбался Буханкин, прежде чем уйти. — Какова конфета!

— Никакая она не конфета, — бурчал Свирид Тыжных сердито, — она член ВКПб с шестнадцатого года, а сама проститутка. Вот так вот, брат.

— Не может быть?! — округлил глаза Буханкин. — Откуда знаешь?

— Откуда, откуда — оттуда, сама она сказала, сказала, что ей ящер три червонца предложил! За них и поехала. А ещё она Савинкова знала, сам слышал.

Но эсер Савинков на товарища Буханкина не произвёл никакого впечатления. Его больше удивляла сумма:

— Три червонца? — отказывался верить он. — Да нет, ты не расслышал. Не может быть, чтобы три червонца.

— Не веришь, так сам спроси. Я то не глухой, авось.

— Так и спрошу, — храбрился оперуполномоченный Буханкин.

— Брешешь, не спросишь, — Тыжных даже остановился, ухмылялся.

— Забоишься!

— Спрошу!

— Забоишься.

— С чего бы? Я при исполнении, могу любые вопросы задавать.

— Охота глянуть. Без меня не спрашивай, — продолжал ухмыляться товарищ Тыжных, садясь на пол и что-то там ища. — А пока иди чердак погляди.

— Не командуй.

— А я не командую, — заверил товарищ Тыжных.

— Ну, вот и не командуй, — завершил разговор товарищ Буханкин и пошёл искать лестницу на чердак.

На чердаке молодой оперуполномоченный ничего интересного не нашёл, хлам старый, да и того не много. Он спустился вниз и там, в пустой комнате обнаружил своего коллегу, который топором отковыривал трухлявые доски от пола:

— Даже не прибиты, — объяснял Свирид, приподнимая доску, он уже откинул пару досок попытался заглянуть под пол.

— Ну, что ты там обнаружил, товарищ Тыжных? — почти официальным тоном спрашивал Арнольд Буханкин.

— Да хрен его разберёшь, ни хрена не видать, лампу бы, — но ждать от коллеги лампы он не стал, запустил руку подпол, и тут же вытащил оттуда что-то.

Что-то неприятное, даже мерзкое, страшное. Товарищ Буханкин, англоман и оперуполномоченный, сначала даже не мог разобрать, что его коллега держит в руке, он морщился, пытаясь понять что это, но не мог. Это была и не пакля, и не потерявшая всякую структуру тряпка, а что-то иное, мохнатое и грязное. И никакой дедуктивный метод не давал знатоку детективной литературы ни одной подсказки.

— Что это за дрянь? — наконец не выдержал товарищ Буханкин.

А крестьянский сын Свирид Тыжных повертел то, что достал из под пола у себя перед носом, потряс этим немного, а потом небрежно кинул это на пол и сказал:

— Патлы бабьи.

Лёг на пол и снова запустил руку под пол. И достал ещё один клок женских волос, и снова полез, и стал доставать и доставать оттуда предметы женского туалета, кидал их в кучу. Тут было и нижнее белье, и рваные платья, и дешёвые ридикюли, и обувь и новые пучки волос. Куча росла, а Свирид всё шарил, доставал и доставал. Арнольд Буханкин сел рядом на корточки, и превозмогая брезгливость, стал раскладывать все, что находил Свирид по кучам, пытаясь как-то систематизировать находки. Платья к платьям, туфли к туфлям, бельё к белью, а волосы… Волосы он раскладывал так, чтобы пучки и косы не перемешивались. Ну, он пытался, во всяком случае, так всё разложить.

Они не заметили, как в дверях появился человек, был он одет макинтош, и в форме без знаков различия, был он не молод. Пришедший негромко сказал:

— Здравствуйте, товарищи.

Буханкин и Тыжных узнали его сразу, вскочили, вытянулись. А пришедший подошёл к ним и каждому пожал руку.

— Ну, что тут у вас? — спросил он.

— Вот товарищ, Артур, — немного волнуясь, показал на кучи Буханкин. — Обнаружили вот это.

— И что вы обо всём этом думаете? — спрашивал товарищ Артур, внимательно разглядывая кучи.

Арнольд замялся и поэтому заговорил Свирид:

— Думаем, что тут этот, жабрей… баб тут душегубил. Вон сколько их тут набил, — он обвёл рукой кучи. — Даже и сосчитать не можем их.

— Жабрей? Жабрей, что это значит, что за слово такое? — спросил товарищ Артур.

— Жабрей это… ну муж жабы, — пояснил товарищ Тыжных.

— Ах, вот как, понятно… Хорошее определение, верное, но вот в одном вы не правы, товарищ…

— Тыжных, — представился Свирид.

— Товарищ Тыжных, — продолжал пришедший. — У нас в СССР больше нет баб, у нас… — он замолчал, давая возможность продолжить молодому оперуполномоченному.

— Да, понял я, товарищ Артузов, у нас женщины.

— Верно, товарищ Тыжных, которых мы любим и ценим, они наши матери, боевые подруги и товарищи, и каждую из них мы должны беречь и уважать. Даже если они и оступились. Или встали на неправильный путь.

— Есть уважать и беречь женщин, — сказал Свирид.

— Товарищ, Артур, — заговорил Буханкин.

— Да.

— Нам бы МУР сюда позвать, не разберёмся мы тут без них, нет у нас методик, и мы с Тыжных не специалисты, я тут сижу и думаю, как всё здесь классифицировать, как подсчитать, сколько было жертв. Откуда они и кто.

— Товарищ… — Артузов замер, ожидая имени.

— Оперуполномоченный Буханкин, — представился Арнольд.

— Товарищ Буханкин, никого мы вызывать не будем, это дело секретное и государственной важности. Будем разбираться сами по мере сил. Хорошо, что эта женщина нам позвонила, а не в МУР. Кстати как вам она показалась?

— Редкая красавица, — сказал Арнольд Буханкин.

— Из эсеров она, и Савинкова знает, — бурчал Тыжных. — Раньше была, сейчас, вроде, член ВКПб. Да и то проверить нужно, не похожа она на нашу, больше на нэпманшу смахивает.

— Вот как, ну что ж, пойду, взгляну на нэпманшу, где она?

— В соседней комнате, с товарищем Эгундом, — доложил Арнольд.

— Здравствуйте, я Артузов, — поздоровался товарищ Артузов, входя в комнату, где были Ракель Самуиловна и товарищ Эгунд.

Он поздоровался за руку с Яном Карловичем, и сразу подошёл к дохлому ящеру, осмотрел его внимательно и констатировал:

— Опять серый.

— Да, той же породы, что и Яшка Свердлов, — тихо, что б не слышала товарищ Незабудка, — сказал товарищ Эгунд.

— Значит, жабрей нарвался на вас, — теперь товарищ Артузов говорил с Ракель Самуиловной, — а вы оказались из эсеров, товарищ…

— Незабудка, Ракель Самуиловна. Я из эсеров, но давно уже член ВКПб.

— Незабудка?! — даже обрадовался товарищ Артузов. — Так вы легендарная товарищ Катя! За вами Жандармерия числила три акта. Вас Савинков всем в пример ставил.

Слова и тон товарища Артузова безусловно польстили красавице, но говорить, что за ней числилось не три, а пять терактов, она не стала. Скромно промолчав, только вздохнула, товарищ Незабудка устала, как в молодости, когда её допрашивали по восемь часов к ряду.

— Значит, этот жабрей завёз вас сюда, как и многих других, женщин, чтобы здесь, в глуши, спокойненько убить, — продолжал товарищ Артузов задумчиво, — да не на ту, как говорится, напал, не знал жабрей, что в гости к нему едет известная в прошлом, террористка, товарищ Катя.

Ракель Самуиловна снова скромно молчала.

— Жабрей? — удивился новому словцу товарищ Эгунд. И кивнул на дохлого ящера. — Это его имя?

— Пора бы вам знать, дорогой Ян Карлович, — улыбался товарищ Артузов, — жабрей — это муж жабы, а не имя. Ну, мне так ваши молодые сотрудники объяснили только что.

— Ах, эти, ну что ж, ребята колоритные, и суждения у них свежие.

— Надёжные?

— Молодые, но убеждённые коммунисты.

— Хорошо, — товарищ Артур Артузов чуть помолчал и заговорил, — товарищ Незабудка, вы в большой опасности, ящеры не прощают убийства своих сородичей. Они убили всех рабочих городе Орле, одного за другим, всех тех, кто принимал участие в убийстве ящера Яшки Свердлова. Думаю, что в ваших интересах покинуть Москву.

— Яков Свердлов был ящером, как и этот? — Ракель Самуиловна не верила своим ушам.

— Да, был ящером, или жабреем, как тонко подметил товарищ Тыжных, и страшным людоедом к тому же. Страшным. Да они все такие, впрочем. Вам нужно уезжать, и подальше.

— Ну что ж, нужно — так уеду, — произнесла Ракель Самуиловна.

— Вы коммунист, товарищ Катя? — спросил Артузов, опять чуть помедлив.

— Член ВКПб с шестнадцатого года, билет у меня дома, — отвечала товарищ Незабудка.

— Ну что ж, тогда буду говорить с вами не как с прекрасной женщиной, а как с товарищем по партии.

— Говорите, товарищ Артузов, — сказала Ракель Самуиловна твёрдо.

— Вам угрожает страшная опасность, двух мнений тут быть не может, но нам нужно выяснить, из какой семьи был этот ящер, жабрей, как называют его наши молодые сотрудник. Поэтому я прошу вас задержаться, буквально на два, три дня, чтобы опознать автомобиль или шофёра, которого вы видели ночью, как только нам станет ясно из какой он семьи, мы отправим вас из Москвы под охраной. Понимаете?

— Найдите мне патроны для моего «Браунинга», в Чите их было не сыскать, — твёрдо сказала Ракель Самуиловна.

— Мы дадим вам патроны, товарищ Катя, а лучше дадим вам охрану, найдём автомобиль «паккард», или шофёра, а потом вы уедете отсюда, — произнёс товарищ Артур. — Ян Карлович, нужно найти товарищу хорошую охрану. Кого посоветуете?

— Посвящать новых сотрудников в это дело, полагаю излишним, думаю, что товарищи Буханкин и Тыжных подойдут для такой работы, — отвечал товарищ Эгунд.

— Они не слишком молоды? — усомнился товарищ Артутр? — Да и с проблемой ящеров они не знакомы. Они же вроде монархистами занимались.

— Ну, теперь уже и с ящерами знакомы, уже видели жабрея. Как вы изволили выразиться. А насчёт опыта… Думаю справятся, Буханкин вдумчивый и с развитой системой анализа, хорошо ведёт допрос, видит врага, а Тыжных отличный боец, стреляет с любой руки, винтовка, пулемёт, шашка, всё знакомо, служил в Перовой конной, в разведке, наблюдательный и по-крестьянски хитрый, водит автомобиль, и оба политически грамотны.

— Ну, что ж, — произнёс товарищ Артур. — Раз так, то пусть будут они, и в правду, нет смысла посвящать в дело новых людей, берёте таких рыцарей в охрану, товарищ Катя?

— Беру, но про патроны не забудьте, — сказала товарищ Незабудка.

— Не забудем, — обещал товарищ Эгунд, — и ещё я дам вам мой автомобиль, он старый, но очень надёжный. У вас будет личное авто, товарищ Незабудка, с личной охраной и шофёром. Как у комиссара СовНарКома.

— Спасибо, товарищи, — первый раз за всё последнее время красавица улыбнулась. И тут же стала серьёзной. — А вы будете выяснять, сколько женщин убил этот… жабрей?

— Нет, — твёрдо ответил товарищ Артур, — понимаете, товарищ Катя, наша задача сделать так, чтобы ящеры знали как можно меньше о том, что мы хотим знать о них как можно больше. Сейчас у нас только две задачи: Спасти вас, и выяснить к какой семье принадлежал этот ящер. И всё. Поэтому мы сейчас уйдём из этого дома, а наши сотрудники его сожгут. Чтоб никаких следов от пребывания ящера в нём никто другой не нашёл. Никто не должен о нём знать.

— А сколько их, ну… семей этих ящеров, кто они? — спросила Ракель Самуиловна.

— Мы вам ничего сказать не можем, — отвечал Ян Карлович, — мы и так вам много сказали, учитывая ваши заслуги, и надеясь на вашу сознательность и готовность сотрудничать.

— Что ж, и на том спасибо, — отвечала Ракель Самуиловна.

— Товарищи, — крикнул в коридор Эгунд. — Идите сюда.

Буханкин и Тыжных тут же явились. Замерли в ожидании.

— Ставлю задачу, с головы этой прекрасной женщины не должен упасть ни один волос, вы поступаете в охранение. Пока не найдём автомобиль на котором её сюда привезли, или шофёра этого автомобиля, — говорил товарищ Эгунд. — Возьмёте мой автомобиль. Найдёте тихое место, о котором доложите лично мне, и будете спокойно ждать приглашения на просмотр. Как она что-то опознает, вы проводите товарища Катю до места её проживания. Задача ясна?

— Предельно ясна, — отвечал товарищ Буханкин.

— Есть, беречь товарища Катю, — говорил Тыжных.

— Идите, и будьте внимательны, товарищи, — сказал товарищ Артузов.

Глава 3

Памятник Александру II, да и другим старорежимным угнетателям в Кремле были давно снесены. Везде царила суета обустройства, новые власти приспосабливали собственность царей-эксплуататоров для нужд новой пролетарской власти.

Столовая, что в Грановитой палате, уже работала с половины седьмого утра. Товарищ Сталин, просидевший всю ночь за работой, ходил туда выпить чая и съесть что-нибудь. Он готовился к важному заседанию. В городские партийные структуры он готов был представить ряд кандидатур, проверенных партийцев. Он надеялся, что партийный пленум, а затем и ГорСовет одобрит его кандидатуры.

Он поднялся в здание Большого Кремлёвского дворца на третий этаж и шёл в полном одиночестве вдоль бесконечных огромных окон, ещё раз обдумывая доводы для прений, если прения конечно случатся. Он раскурил трубку и продолжил движение, когда услышал за своей спиной быстрые шаги. Сталин был удивлён. Рано ещё для советских и партийных работников. Ночь и раннее утро было его время, время, когда можно работать в тишине и спокойствии. Товарищ Сталин обернулся и увидал суетливого человека с котомкой, он догонял Сталина и ещё издали стал кланяться ему и прижимать руку к сердцу.

Такое поведение было неестественным в этих стенах, Иосиф Виссарионович остановился, стал глядеть на приближающегося человека, попыхивая трубкой. И когда тот приблизился, спросил, с характерным акцентом:

— Вы ко мне, товарищ?

— Как я рад, как я рад, товарищ Сталин, что нашёл наконец вас, — запыхавшись говорил молодой человек.

— Чем могу служить?

— Моя фамилия Хрущёв, мы с вами воевали на одном фронте.

— На каком? — не мог вспомнить Иосиф Виссарионович.

— На Царицынском, я там комиссаром был. В семьдесят четвёртом полку. Не помните меня? Я-то вас прекрасно помню, вы уж как скажите на совещании, так… Что аж кровь…

— Чем я вам могу служить? — прервал его Сталин.

— Товарищ Сталин, я по поводу должности, сейчас я на Украине живу, партсекретарь техникума в Юзовке. А хотелось бы большой работы, размаха, и чтобы здесь была, в Москве. Я тут в Москве себя так прекрасно ощущаю, прям горы готов сворачивать, дайте мне горы посворачивать. Я согласен на самую мелкую должность, и вы не пожалеете, товарищ Сталин.

Человек был суетливый и казался Сталину не серьёзным:

— Дворником пойдёте? Фронтом работ и масштабом мы вас обеспечим, горы для вас найдём, товарищ Хрущёв. Москве нужен ваш размах. Хорошие дворники нам необходимы.

— Дворником? — Хрущёв осёкся. — Как дворником, я ж партработник? Я ж с вами на Царицынских фронтах… Я…

— Партработник? — Сталин смотрел с прищуром. — А чем же вам, товарищ Хрущёв, ваше место не нравится.

— Товарищ Сталин, это ж Украина, — Хрущёв всем своим видом пытался показать всю безнадёжность ситуации. — Там разве есть размах, там же украинцы живут.

— И что в них не так?

— Да всё не так, мелкобуржуазный народ, Харьков, Донецк, Николаев или Херсон, ничего не скажу, народ сознательный, рабочий, а дальше дело швах. Молодёжь из сёл приезжает в техникум, а мысли только про пайку, да про: «а жупан когда выдадут?». Никакая мировая революция людям не нужна — селяне. А взрослые так и вовсе учиться, не хотят, говорят: А зачем мне учиться, я газет не читаю, там брехня одна. Мне что нужно — то поп расскажет. И так все поголовно. Ничего не хотят кроме сала, да горилки. И ни о чём не мечтают.

— Совсем ни о чём? Такого быть не может, — не верил ГенСек ЦК РКПб.

— Нет, ну конечно мечтают, о вишнёвом садике, возле хатынки, о поросе, да чтобы пан был добрый, чтобы есть давал вволю, в общем, никакой пролетарской сознательности. Тёмный народ, одно слово — селяне.

— Извините, товарищ Хрущёв, но другого народа у партии для вас пока нет, работайте с этим. — Холодно сказал Иосиф Виссарионович. — Каждый день работайте, кропотливо работайте с людьми в целом, и с каждым отдельно взятым человеком. И я уверен, скоро вы увидите их благодарность. А значит и благодарность партии.

Товарищ Сталин говорил эти правильные слова, но сам в них верил не до конца, и не потому, что не верил в украинский народ, а потому, что не верил украинским коммунистам. Он знал, что значительная часть среди них люди в партии временные, приспособленцы. Он вспоминал доклад руководителя украинских чекистов, товарища Манцева, который передал ему товарищ Дзержинский. Манцев писал, что украинцы идут служить в органы, надеясь на хорошие пайки, и сразу уходят оттуда, как выясняют, что в органах «дают мало», а когда таких товарищей пытаются устыдить по партийной линии, так те и вовсе пишут заявления на выход из партии.

Сталин давно готовил для Украины серьёзного товарища, который мог попытаться взять в руки партийную организацию Украины и навести там порядок. И Сталин такого человека, кажется, нашёл.

Лазарь Коганович был твёрдым коммунистом, и пусть звёзд с неба не хватал, но ленинцем он был верным. А ещё он был еврей. Именно еврея нужно было отправить на Украину. Местные националисты, прятавшиеся за партбилетами, никогда бы не примут еврея руководителя. И конечно кинутся на него чтобы рвать. Рвать его будут всеми возможными способами, и все средства для них будут хороши: и вредительство, и организованный голод, и даже попытки восстания. А может быть и прямыми покушениями. И у товарища Когановича на Украине помимо видимых задач, будет ещё пара неочевидных. Во-первых, тянуть время и не позволять местным раскачивать ситуацию. Во-вторых, выявить всю заразу, которая окопалась в компартии республики, чтобы потом очиститься от неё. И для этого, может быть, ему и понадобится этот стоящий перед ним и жалующийся на украинских «селян» человек.

Иосиф Виссарионович выпустил дым и сказал:

— Значит, быть хотите полезным для партии?

— Товарищ Сталин, — нараспев заговорил Хрущёв, — сплю и вижу как мне только стать для партии ещё значительно более полезным. Дайте дело, хоть какое, позвольте проявить себя. — Тут он вдруг понизил голос до заговорщицкого шёпота. — Если нужно… Если у вас есть какой враг, я ему… я ему… — он сжал кулаки и аж покраснел как от натуги и ненависти. — Вы только моргните, я его убью, только скажите кого. Убью как собаку. Клянусь! Говорите, кого убить.

Иосиф Виссарионович был человек хладнокровный, но видя такое даже он удивился, да что уж там, даже растерялся. Чуть трубку не уронил, стоял, глядел на Хрущёва и думал:

«Дебил или провокатор, если дебил то почему не в стационаре, а если провокатор, то чей будет? Троцкого? Нет, тот визгливый истерик, партийный барин, любитель шёлковых подштанников, золотых безделушек, столового серебра и французской жратвы. Энергичный, но не умный, вор чужих идей и чужих заслуг. Ленин одной фразой всё о нём сказал „Беспринципный карьерист, попутчик. Не видящий ничего дальше собственного „я““. Он до такого не додумается. Вся семья Троцкого, это банда энергичных, жадных людоедов. Зиновьев! Да, этот может, этот на два хода вперёд думает, а уж Каменев, так и вовсе не подумав и слова не скажет. Но им незачем, их семьи слабы, они Троцкого боятся, хотя все они одного вида. И я их естественный союзник против него. Может хотят сильнее привязать меня к себе. Хотя, вряд ли. Тогда может кто из СовНарКома, там ящер на ящере, ещё Яшка Свердлов их туда натаскал, себе семью собирал, да не пригодились они ему, упырю, в расход его пустили рабочие».

Но чем дольше товарищ Сталин смотрел на багровое от напряжения лицо молодого Хрущёва, и на его тупые, лягушачьи глаза, тем больше убеждался, что зря он ищет каких-то подвохов — перед ним классический дебил. Тем не менее, даже с ним нужно было быть осторожным. И Сталин наконец заговорил:

— Товарищ Хрущёв, у меня нет иных врагов, кроме врагов партии, а главные враги партии на Украине, это невежество и разруха, да ещё господа, которые проникли в партию, и ищут в ней для себя преференций. Езжайте к себе, и работайте, скоро на Украине будут большие перемены, ваша задача, быть в гуще событий, наблюдать и выявлять тех, кто в партии случайно. Занимает не своё место.

— Как кукушата, — понимал Хрущёв, кивая головой.

— Что? — не понял член ЦК, всё ещё надеясь, что этот человек на каком-то этапе может быть полезен партии.

— Ну как кукушата в гнезде, когда трескают в два горла, и подсиживают честных партийцев. Я их таких знаю, я их всех на карандаш возьму, вы не сомневайтесь, товарищ Сталин, как приеду, так сразу начну работу, мы этих кукушат, что идут в разрез партии, сразу выявим. Сразу. Только уж и вы меня не забудьте, товарищ Сталин.

— Я вас отметил, товарищ Хрущёв. Буду ждать ваших отчётов.

Сказал самый проницательный человек на планете, совершая самую большую человеческую ошибку.

— Уж я их… Товарищ Сталин… Уж я их… — Хрущёв опять сжимал кулаки. — Они у меня…

— Идите, работайте, товарищ Хрущёв.

Хрущёв кланялся, кланялся и пошёл на выход, аж подпрыгивал на ходу, от нетерпения начать работу, и от радости, что удалось втереться в доверие к такому высокопоставленному партийцу.

По коридорам уже пошли люди на работу и здоровались с товарищем Сталиным.

А Сталин смотрел в окно и о чём-то размышлял, пока не заметил стоящего рядом человека:

— Товарищ Андреев, — Иосиф Виссарионович протянул молодому красавцу руку, — вы ко мне?

Мужчина, а был это Андреев Андрей Андреевич, крепко пожал протянутую руку и сказал, поглаживая роскошные усы:

— К вам, Иосиф Виссарионович.

— Мне сейчас уже ехать пора, еду в московский горком, ваше дело не подождёт? — спрашивал Сталин с надеждой.

— Не подождёт, Иосиф Виссарионович, — отвечал товарищ Андреев, — я бы и рад вас хоть раз по пустякам побеспокоить, да повода пустячного не предоставляется. Но я только пару минут займу.

— Ну что ж, — сказал Сталин, ожидая неприятностей, — давайте, не тяните. Выкладывайте свои плохие новости.

— Вы правы, новости плохие, — Андреев вздохнул. — Сегодня ночью убит один из ящеров. Из какой семьи, пока не известно. Труп у нас, звонил наш товарищ из КРО, Дзержинский, он уже в курсе.

Сталин помрачнел, молчал, а Андреев продолжал:

— Товарищи установили, что приехал он на «Паккарде», собираются выяснить, чей это «Паккард». Тогда и будет ясно из чьей он семьи.

— Ящер был серый? — наконец спросил Сталин.

— Да, но мы надеемся, что он не из семьи Троцкого.

— Да, будем надеяться, — задумчиво говорил Иосиф Виссарионович, — иначе эта истеричная особь опять устроит красный террор, не хуже людоеда Яшки Свердлова. А как же так получилось, кто его убил?

— Вы не поверите, Иосиф Виссарионович, его проститутка убила.

— Проститутка? Ящера? — и в правду не верил Сталин.

— Да, она оказалась из эсеров, крепкая бабёнка, бывшая террористка. Он привёз её на дыру, жрать собрался, а она не будь проста, изрешетила его из дамского «Браунинга».

— Из дамского «Браунинга» и насмерть? — не верил Иосиф Виссарионович. — Я видел как золотому ящеру винтовочная пуля голову разнесла, а он выжил, потом ещё мне угрожал, а она точно из «Браунинга» его убила?

— Труп доставили на место, сейчас врач вскроет и установит, как он сдох. Но дырок в нём достаточно. А шофёр его успел убежать, не смогла она его убить.

— Молодец девушка, очень не вовремя, но всё равно молодец. Вот какие хорошие кадры готовили эсеры. Жаль, очень жаль, что Борис встал на путь контрреволюции, очень бы он нам помог сейчас.

Сталин задумался, а Андреев не прерывал молчание, он стоял рядом и смотрел в окно. Наконец Иосиф Виссарионович сказал:

— Надо попытаться спасти девушку, за ней уже послали палачей.

— Наш товарищ из КРО сказал, что ей выделили охрану, и постараются вывезти её из города как можно быстрее. А вас сегодня ночью будут ждать на малый совет, там же где и всегда. В двенадцать.

— Я буду. Эх, как не вовремя, как не вовремя всё это случилось, — Сталин помолчал и продолжил. — Надеюсь, девушке предоставили хорошую охрану, опытных людей?

— Думаю, что опытных.

— Очень хотелось бы, чтобы она осталась жива.

— Очень хотелось бы, — согласился товарищ Андреев, сильно сомневаясь, что это вообще возможно.

Он давно занимался ящерами и знал о них больше, чем Сталин, он подумал о том, что вместе с женщиной, скорее всего убьют и охрану. Ящеры никогда не прощали убийства себе подобных. Даже если убитая ящерица была из враждебной им семьи. Всё равно не прощали.

— Очень хотелось бы, — повторил товарищ Андреев.

Глава 4

Тыжных уверенно сел за руль, а Буханкин открыл перед Ракель Самуиловной заднюю дверь авто:

— Please be seated Madam[5].

— Thanks[6], — коротко отвечала красавица залезая в авто.

Свирид глянул на них через плечо с неодобрением, не нравились ему эти буржуйские разговорчики и поэтому он спросил довольно грубо, на простом рабоче-крестьянском языке:

— Так и будете чирикать или скажете куда ехать?

— Живу я на Садовой-Спасской, в доме Аплаксиной, но сначала мне нужно в Милютинский переулок, — сказала товарищ Незабудка. — Там в «Булочной месье Роже», утром подают отличные булки и настоящий кофе.

— Чего? — чуть не поперхнулся Свирид Тыжных. — Булки? Кофе? Вы гражданочка совсем того… Не понимаете! Вам заныкаться надобно, а вы — булки…

— Мне необходим кофе, — настояла Ракель Самуиловна. — Больше нигде в Москве не делают такого кофе так рано утром.

— Of course, Madam[7], — сказал Товарищ Арнольд, закрывая дверь и садясь на переднее сиденье. — Поехали, чего заснул-то, дама желает пить кофе.

— Дама! Кофе! — пренебрежительно фыркнул Свирид. — Буржуи.

И старенький «Форд» поехал, благоухая бензином. Было лето, и на улицах царило свежее, ещё не задушенное жарой утро. Москва уже просыпалась, из коммунальных муравейников высыпали деловитые москвичи, покупали свежую прессу, толкались в трамваях. А извозчики подхватывали ответственных работников из тех, что могли себе позволить лихача. Ракель Самуиловна была грустна, она не хотела уезжать из Москвы и если честно не понимала, зачем это нужно. Ни страха, ни раскаяния красавица не чувствовала, только досада на глупую ящерицу, которая хотела ей поужинать и получила по заслугам. И ещё она чествовала усталость. Откуда взялась эта ночная уродина, со своим мерзким шофёром, товарищ Незабудка не думала, но она была уверена, что принесла пользу, ликвидировав её как последнюю контру. Может быть это спасёт пару женских жизней. Теперь товарищ Незабудка, сидела на заднем диване «Форда» и разглядывала своих телохранителей. Они были забавны, один выделялся своим пижонским видом, любовью к иностранным словечкам и юношеским выпендрёжем, а второй своей инквизиторской серьёзностью, желанием всех судить и кучами веснушек на щеках. Красавица улыбнулась, и как раз тогда, когда товарищ Буханкин повернулся к ней:

— У вас красивая улыбка, товарищ Катя, — чуть прищурившись, сказал Арнольд тоном опытного обольстителя, — it's beautiful[8].

Ещё бы немного и он подмигнул бы.

Это выглядело так, как будто мальчик гимназист пытается флиртовать с видавшей виды дамой, это было так трогательно, но и смешно одновременно, красавица засмеялась.

Арнольд сразу нахмурился, скис и отвернулся, Ракель Самуиловна почувствовала, что была чуть бестактна и сама продолжила общение:

— Товарищи, а ваш руководитель обещал мне патроны для моего оружия. А то я совсем безоружна.

Товарищ Арнольд сказал, невесело, что патроны будут, но для этого нужно заехать в управление на Лубянку.

А товарищ Свирид, не бросая руля, полез во внутренний карман кожанки и достал оттуда новенький «наган», протянул его назад, не оборачиваясь, и когда Ракель Самуиловна готова была уже взять оружие, он не отдал, а спрятал его обратно. Перехватив руки на руле, он полез в левый карман галифе и достал из него ещё один «наган» уже не такой новый, потёртый. Пояснив:

— У этого ствол раздолбанный, но на десяти шагах бьёт как надо, большего вам не надо. Зато спуск у него мягкий, как раз для ваших пальцев.

Он передал револьвер Арнольду, а тот уже передал его товарищу Незабудке с вопросом:

— Знакомы с такой системой?

— Не волнуйтесь, — сказала Ракель Самуиловна и добавила ласково, — мальчики. Знакома.

— Perfectly[9], — сказал Арнольд.

— Мальчики! — фыркнул Свирид дерзко, не поворачивая головы. — Вон вроде ваша булочная, она?

— Да, она, приехали, остановите тут, — сказала Ракель Самуиловна, пряча револьвер в сумочку.

Товарищ Буханкин вышел из авто и открыл ей дверь, подал руку, как положено, а Свирид заглушил мотор. Он поудобней развалился в кресле и приготовился ждать, но Ракель Самуиловна сказала:

— А вы, товарищ не идёте с нами?

— Я по нэпманским заведениям не хожу, — с гордостью отвечал Тыжных. — Из принципиальных соображений.

Он врал, вернее не то чтобы врал, но «принципиальные соображения» были не единственной причиной отказа ходить в нэпманские заведения. Ещё одной причиной было то, что довольствие сотрудников ОГПУ не позволяло им туда ходить. Да и вообще, хоть куда-нибудь ходить. Это было тяжёлое время, даже для сотрудников спецслужб. Поэтому в те времена там служили исключительно идейные люди.

— Там вкусные булки и кофе со сливками, — уговаривала его красавица.

— Со сливками, — презрительно говорил Свирид, — я могу и без сливок обойтись. Эка невидаль, сливки. Простой перловой каши с луком и на постном масле, в любой столовке «ТрудПита» съесть, и чай покушать с оладьями.

Говорил он всё это грубо, и с вызовом, но Ракель Самуиловна не ушла, а всё ещё заглядывала в окно автомобиля:

— А может быть, вы боитесь? — с насмешкой спросила она.

— Чего? — ерепенился Свирид и ухмылялся. — Кого боюсь, вас что ли? Или может нэпманов ваших?

— Не нэпманов и не меня, — холодно говорила красавица, — вы боитесь тех, кто может на меня напасть, думаете, если что случится, в машине отсидитесь. Ну, говорите, вы боитесь? Не стесняйтесь, в этом нет ничего зазорного.

Товарищ оперуполномоченный КРО Свирид Тыжных подобного оскорбления отродясь не слыхал. Везде и всюду, вероятно по молодости и глупости, он шёл всегда первым и считался отъявленным храбрецом, даже в своём разведэскадроне, в котором по определению трусов быть не могло. И теперь пережить такое ему было нелегко, он покраснел всем лицом, засопел как бык и с ненавистью посмотрел на товарища Незабудку.

— It’s impossible, Madame[10], — попытался смягчить ситуацию Арнольд Буханкин. — Мой коллега, Свирид Тыжных, самый смелый человек из всех кого я знаю.

— Да, неужели? — не поверила красавица. — Будь он таким, он охранял бы меня, ведь вы вроде как мои телохранители, а он вместо моего тела собирается охранять это дряблое авто. Ну что ж, так тому и быть, пойдёмте, товарищ Арнольд, не будем мешать, товарищу Свириду выполнять его обязанности.

Она взяла Буханкина под руку и повела его в булочную. А Тыжных уже не мог усидеть в автомобиле, он вылетел из него пулей, зло хлопнул дверью, и пошёл вслед за ними, разминая шею и плечи, словно перед дракой.

Глава 5

В тихом Московском месте, на улице Мясницкой, где редко бывают суетливые горожане, кроме тех, кто живёт в этих местах, есть дом-усадьба Барышникова, но усадьбой он был раньше. Теперь там не буржуй какой-то проживал, он сбежал, прихватив столовое серебро и фамильные портреты. А теперь размещалось в том доме нормальная советская организация, с простым советским названием, которое мог прочесть любой прошедший курсы «Лик. Беза». На вывеске, на охраняемых воротах значилось: «Бюро Уч. и Контр. при ГЭУ[11] ВСНХ РСФСР»[12].

Заведение было очень тихим, и если кто-то решил бы наблюдать за ним, то выяснил бы, что народу в заведении работает не много, для такого немаленького здания, а вот серьёзная охрана у ворот и большое количество автомобилей во дворе говорили о важности этого заведения.

Именно в этом здании, в небольшом, скромно обставленном кабинете без окон и оказался шофёр Ибрагим. Он сидел на табурете перед большим столом, очень волновался, потел и судорожно вздыхал. И было отчего, за столом перед ним сидел высокий человек в сером костюме и серой модной шляпе. Лица человека не было видно, так как шляпа была надвинута на самые глаза, Ибрагим видел только острый подбородок без признаков щетины, и тонкие, серые губы. Руки человека были молитвенно сложены, он словно замер в молитве, но Ибрагим знал, что этот товарищ точно не молится. Наконец, товарищ в сером, заговорил:

— Так как она его убила, Ибрагим?

— Так говорю же, из пистолета. Я вхожу, а она стоит, и пистолет в руке держит. А господин лежит, уже дохлый…

— Тихо, Ибрагим, тихо, — товарищ грозил ему пальцем и медленно говорил, — ты свои старорежимные словечки оставь, нет больше господ, последние господа в Алапаевской шахте лежат, а мы все кто?.. — он замолчал.

— Товарищи, — закончил фразу Ибрагим, покрываясь потом.

— Правильно. Молодец, — говорил товарищ за столом и даже растянул губы, изображая улыбку, но от этого изображения у товарища Ибрагима затряслась коленка. Левая.

А товарищ в шляпе продолжал:

— Ну? Так как она его убила?

Ибрагим обернулся, поглядел на двух серьёзного вида милиционеров в новёхонькой форме. Один был в звании старшего милиционера, он стоял, привалившись к косяку, а второй, старшина, вальяжно развалился на подлокотник кожаного дивана, покачивая шикарным хромовым сапогом, оба недобрыми взглядами смотрели на шофёра.

Вид этих людей был настолько серьёзен, что Ибрагим забыл, о чем его спрашивал товарищ в сером, и тому пришлось повторить вопрос:

— Товарищ Ибрагим, ответьте, как эта женщина убила нашего товарища?

— Как убила, как убила, — пытался сосредоточиться шофёр, — а так убила, товарищ Пильтус, прежде чем баб… — он замялся.

— Использовать, — предложил термин товарищ за столом.

— Ага-ага, пользовать бабу, он говорит: «Брей их Ибрагимка, совсем брей!» Не любил он волосы… когда они, волосы, на бабах. Даже когда совсем их мала-мала.

— Так, и что дальше?

— Я пошёл воду в таз налить, и бритва, мала-мала точить. Пока верёвку найди, пока ножни найди, иду в комнату, а он всё. Дохлый. Валяется на полу, язык выпал, тоже на полу рядом валяется, а шалава стоит рядом голая и пистолет у ней в руке, на меня смотрит. Я думаю, зачем мне тут быть, пойду, думаю, вам скажу. И пошёл.

— И выстрелов ты не слыхал?

— Не-е, тихо было, только говорили они и всё. Она даже не орала, все бабы орали, а эта нет. Тихая она, паскуда.

— А почему она тебя не убила?

— А не знаю, я гос… товарищ… да кто их шалав знает, что там у них в бошках, не убила, и всё.

— Патроны у неё закончились, — догадался товарищ в сером, — а ты, Ибрагим, обгадился и сбежал. И очень нас этим разочаровал. Вот если бы ты её приволок к нам, то…

— Товарищ, э-э… — чуть не захныкал Ибрагим, — как мне знать, что у неё патроны кончились. Проверять такое кому нравится? А?

— Как её звали, хоть, помнишь?

— Помню-помню, товарищ Пильтус звал её Рахиля.

— Она что ли из ваших, из татар?

— Не-е, из жидов она.

— Так значит не Рахиля она, а Рейчел?

— Не-е. Не так он её звал.

— Рашель, Ракель?

— Ракель, Ракель! — обрадовался Ибрагим. — Точно и по отцу он её звал, по Шамилю. Рахиля дочь Шамиля.

— Ракель Самуиловна? — догадался товарищ за столом.

— Точно, точно он так её и звал, — Ибрагим даже вскочил от радости, и милиционер, тот, что стоял у двери, подошёл и положил ему тяжёлую руку на плечо, шофёр послушно сел на место. — Точно так и звал её.

— А фамилию её знаешь?

— Нет, — Ибрагим вздохнул, — по фамилии он её не звал.

— А лет ей сколько?

— Не могу сказать, молодая она. Сиськи у ней молодые, не висят ещё, а поглядишь так и не совсем она молодая. Вроде. Если глядеть не на морду — вроде совсем молодая…

— Сколько ей лет, дурак, — рявкнул товарищ за столом. — Отвечай!

— Лет двадцать семь, — захныкал шофёр, — или тридцать. Или двадцать пять. Я ж говорю, вот когда баба из деревни она всегда ясная, а городские разве узнаешь возраст, э! Накрасятся вроде и не старые… А сами старые…

Товарищ за столом его уже не слушал, он говорил в трубку телефона:

— Посмотри по книгам регистрации, прописку в городе, Ракель Самуиловна, возраст двадцать пять-тридцать пять лет. Фамилия неизвестна. Я знаю, что без фамилии будет долго, ищите.

Он положил трубку. Опять сложил руки в «молитве», молчал, смотрел на шофёра:

— Узнаешь её?

— Узнаю, товарищ, как увижу — сразу узнаю, сюртук её мама, убью её, по куску резать буду, и кушать её буду. Шалава она. Клянусь, — истово обещал Ибрагим.

— Где вы её нашли?

— У нэпмана «У Анри», что на малой Якиманке. Она с товарища Пильтуса три «николашки» золотом взяла, меньше брать не хотела. Жадная паскуда.

— Уведите его, — сказал товарищ за столом и добавил, — Чапу и Жирного ко мне.

Милиционер снова положил руку на плечо шофёра, тот съёжился и встал.

Вскоре в комнате появился мерзкого вида невысокий человек, уркаганский щёголь в лаковых сапогах, в пиджаке с отливом и в кепке. И лицо его было подстать его голосу, ехидный блин, со вбитым внутрь носом и выбитыми передними зубами. Зайдя в комнату, где сидел человек в сером, он поднял руку и поприветствовал его поднятием кепки:

— От честного жиганства, большевистскому панству, пламенный, революционный привет!

Он притопнул лакированным сапогом.

— Юродствуешь, Чапа? Ты бы бросил свои каторжные привычки, — холодно сказал человек за столом, — я ведь забуду, что мы вместе с тобой чалились, я заберу у тебя удостоверение, и отправлю тебя в ДОПРЗак, заскучал ты, я вижу, по казённой шконке и вкусной тюремной пайке.

— Обижаете, товарищ, я ваш до гробовой доски, и у меня от шконки и шломки, хребет болит и ливер пучит, — сказал Чапа, скалясь беззубо.

Но тут его бесцеремонно отодвинули в сторону, и в комнату протиснулся огромный человек, вовсе не жирный, а необыкновенно широкий. Вдвое от обычного человека, с огромными лапищами и сапожищами, на которых от полноты ног пришлось надрезать голенища. Был он вида совсем не такого как Чапа, он скорее напоминал кулака, только без бороды на широком лице, носил яловые сапоги, пиджак, и кулацкую жилетку со старорежимной золотой цепью, для часов. Его фуражка была старой, козырёк её треснул, а губы и волосы вошедшего были сальными, как будто только что он ел что-то жирное и об волосы руки вытирал.

— Звали, Владимир Николаевич? — тяжёлым басом спросил он.

— Возьмёте Ефрема, езжайте на малую Якиманку, к нэпману в ресторан «У Анри», узнайте, поспрошайте фамилию и где живёт проститутка Ракель Самуиловна. Как узнаете — позвоните мне. И без фокусов там, нэпманов не пугать и не грабить, их баб под юбками не лапать, не забывайте, что вы сотрудники МУРа, а не урки таёжные. Жирный, ты за старшего.

— Сделаем, товарищ Толмачёв, — обещал Жирный и повторил задание. — Значит, Ракель Самуиловну ищем и вам сообщаем.

— Всё будет в ажуре, аккуратненько, как отпуск морфия в аптеке, — опять снял кепку Чапа. — Не волнуйтесь, друг Владимир. Найдём мы эту мурку.

Товарищ Толмачёв ничего не сказал, просто неодобрительно глядел, как они уходят. Они вышли, закрыли дверь тихонечко, а он снял шляпу с лысой головы, бросил её на стол, посидел ещё немного и снова взял трубку телефона:

— Коржова, мне, — сказал он и, подождав, продолжил. — Коржов, Толмачёв говорит, посмотри у тебя проходит в картотеке проститутка Ракель Самуиловна? Нет, фамилии я не знаю. Ищи без фамилии, и побыстрее, мне нужно на должность, на Кавказ уезжать, через два дня. Всё.

Он положил трубку и откинулся на спинку стула. Стал тщательно вытирать рукой лысую голову и жмурился, словно получал от этого удовольствие.

Он никуда не уходил, хотя ему самому очень хотелось принять участие и в поисках, и в экзекуции. Но товарищ Толмачёв знал, что ему будут звонить. Ему будут звонить разные товарищи, будут звонить всё время и соболезновать, и предлагать помощь, и он должен всех успокаивать и говорить, что поиски идут по плану. И помощь ему не нужна. И что нет необходимости форсировать события. И что все виновные скоро, обязательно, понесут суровую, заслуженную кару. В общем, он должен был быть на телефоне.

И телефон вскоре зазвонил, и на проводе был очень, очень ответственный товарищ, ответственнее практически не бывает. Новость уже дошла и до него, и Владимир Николаевич стал серьезен, сух и строг, стал говорить коротко и по делу:

— Толмачёв. Да, Григорий Евсеевич, именно так. Вопрос под контролем. Им занимаюсь я, лично я. Я понимаю, Григорий Евсеевич. Я предпринимаю всё возможное. Нет, дополнительные ресурсы не требуются, это приведёт к излишней огласке. Сейчас мы уточняем личность преступника, мы почти знаем кто это. Это дело нескольких часов. Да, Григорий Евсеевич. Да, все сотрудники осознают серьёзность задачи. Нет. Не вижу необходимости. Я понимаю, преступник будет наказан со всей революционной строгостью. Я понял, с показательной и максимальной строгостью. Думаю, что в массовых репрессиях необходимости не будет, это не политический случай. Полагаю, это был частный конфликт. Да, обязательно. По завершению операции отчёт будет у вас на столе. Буду держать вас в курсе событий. До свидания, Григорий Евсеевич.

Владимир Николаевич положил трубку на рычаг, откинулся на спинку стула, стал опять поглаживать себе голову, особенно виски. День только начинался, а это был только первый звонок из многих.

И это был самый спокойный и рассудительный товарищ из всех тех, кто сегодня будет ему звонить. Конечно, Владимир Николаевич знал, что сегодняшний день простым не будет, он так же знал, что от результатов этого дня и этого дела будет зависеть его карьера. Его будущее. И товарищ Толмачёв собирался сделать серьёзный шаг вверх по карьерной лестнице. Большой шаг в своё светлое будущее.

Глава 6

В любом государстве, при любом строе, всегда найдутся люди, которые не спешат по утрам на работу, а желают не спеша выпить кофе со сливками и со свежими сдобными булками. И чтобы чисто было вокруг, и чтобы скатерти были белые, и чтобы фаянс был хороший, если фарфора нет. Так вот такими людьми и была наполнена «Булочная месье Роже». Больше половины столов были заняты, граждане и разнообразные гражданки, вовсе не рабоче-крестьянского вида пили кофе и поедали изумительные булки на чистом коровьем масле с изюмом и сахарной пудрой. И над всей этой вакханалией непролетарских запахов, предметов, цветов и оттенков царил он, напомаженный и надушенный, изящный и элегантный, месье Роже. Урождённый Мишка Кульков из села Одинцово. Увидев Ракель Самуиловну на пороге своего светлого заведения, месье Роже пошёл к ней с распростёртыми руками, изображая такое радушие, словно ждал её со вчерашнего дня. И никак не мог дождаться, уже и истомился весь. Выглядел он прекрасно: белоснежная рубаха, галстук с золотой булавкой, жилет синего атласа и белоснежный передник до пола.

— Рашель, ma chérie[13], как я рад тебя видеть, — говорил он, нисколько не заботясь о произношении, — проходи сюда, s'il vous plaît[14], к окну. Какой с тобой кавалер сегодня, прямо джентльмен, — месье Роже томно закатывал глазки. — Рад вас видеть, мистер.

Товарищ Арнольд Буханкин был польщён наблюдательностью подмосковного француза, и даже покраснел немного, но отвечал важно, пытаясь подымить незажжённой трубкой:

— It's good to see you too[15].

— Il est charmant, Рашель, Il est charmant[16], — восхищался месье Роже, — садитесь, сейчас я вам всё принесу.

И его радость продолжалась ровно до того момента пока он не увидел в дверях своего заведения товарища Свирида Тыжных. Если товарищ Незабудка и товарищ Буханкин в заведении месье Роже смотрелись вполне органично, как и все прочие посетители, то Свирид Тыжных всем своим видом в этом светлом помещении визуализировал значение слова «диссонанс». Такие понятия, как утренний кофе и Свирид Тыжных были взаимоисключающие. Свирид увидел Ракель Самуиловну, призывно помахавшую ему рукой, и пошёл мимо открывшего рот булочника. Уселся, положил локти на стол и, не снимая форменной фуражки, стал разглядывать собравшихся в булочной людей сквозь призму классовой борьбы. А собравшиеся попить кофе люди стали чувствовать себя некомфортно под такими взглядом. Им казалось, что пришедший перепутал заведения и пришёл сюда, чтобы выпить отнюдь не кофе и набить пару-тройку морд, которые потом попадутся под руку.

Ракель Самуиловна, чтобы хоть как-то снизить звенящее в булочной напряжение сказала:

— Роже, дорогой, нам три больших кофе со сливками и твоих прекрасных булок.

— Ну да, сейчас всё будет, — отвечал подмосковный француз, забыв от растерянности свой французский.

И чтобы показать всем посетителям, что у неё всё под контролем, товарищ Незабудка бесстрашно стянула с головы мрачного товарища Тыжных его фуражку, и положила её рядом с ним со словами: «Это не прилично».

Все смотрели на неё как на укротительницу львов, которая так бесстрашно может заставлять этих опасных зверей выделывать коленца на арене, нисколько их не боясь. И товарищ Тыжных даже не зарычал на неё, только стал разглаживать рыжие вихры тяжёлой солдатско-крестьянской ладонью. Теперь он уже не казался посетителям таким страшным, а был просто рыжим, крепким и даже симпатичным, хотя и хмурым парнем с веснушками. И они снова вернулись к своему завтраку.

В общем-то, Свирид был незлой человек. Мало того, он был сознательным бойцом и понимал, что его задача как раз и заключается в том, чтобы эти самые посетители могли спокойно пить свой кофе по утрам, даже хоть они и нэпманы. Раз партия сказала, что нэпманы имеют право пить кофе, значит обсуждать тут нечего. Просто Свирид понимал, что это не его мир, не его стиль жизни. А ещё он стеснялся. Да, просто стеснялся своего вида. Своей заштопанной под мышкой и у ворота гимнастёрки. Своих умирающих и сбитых до белизны на сгибах сапог. Молодой человек не снимал кожанки, хотя было лето и в булочной дамы сидели в лёгких платьях, и прятал под стул свои сапоги.

Видя и чувствуя это, Арнольд решил его успокоить и дружески пошутил:

— Да будет тебе краснеть, как красна девица. Сидишь, стыдишься. Все знают, что ты боец Первой конной, и ты говори всем, что в твоих сапогах ещё Корнилов погиб. И сапоги это легендарные как товарищ Будённый.

Ракель Самуиловна засмеялась, а Свирид забухтел раздражённо:

— Дурень ты, сам бы ты лучше погиб, — бухтел он. — Сидит, смешит всех, балагур церковный.

— Свирид, — ласково пыталась успокоить оперуполномоченного товарищ Незабудка. — А кто такие балагуры церковные? У вас что, в церквях заведены специальные балагуры?

— А чего их заводить, они сами заводятся как клопы, вот вроде этого, — товарищ Тыжных кивнул на Арнольда, — поп стоит, бубнит что-нибудь про Бога, а такой вот умный хохмит, да девок, да баб смешит, да всё по-тихому. Да всё о похабном. Поп слово, а он два, поп запоёт, а он козлом заблеет, и народ хихикать начинает, а поп всё думает: чего они ржут и не над ним ли? Бывало, что до хохота в голос доходило, вся церква смеялась. А иерей изводится. Бегает сам среди людей, дьяконов гоняет озорника искать. А народ на них глядя закатывается со смеху. Пока им кто-нибудь не укажет на балагура. А уж как найдут такого балагура попы, то уж тут били беспощадно, и в шею его и по мордасам, и сапогом в дорогу ему поддавали, да так, что летел он из дверей вперёд своего визга. Так потом еще и в церкву таких по месяцу не пускали.

Ракель Самуиловна и Арнольд смеялись над рассказом Свирида, а тут и кофе принесли в больших не кофейных чашках, сливки в красивом молочнике, сахар затейливо колотый на блюдце, и горячие булки. Перед Свиридом поставили чашку, и он опять забурогозил, опять закипел:

— Это мне что ли? Мне? Нет, мне не надо. Убери, говорю. Я такое не пью, — бубнил молодой оперуполномоченный официанту и хмурился с ужасом думая о цене такого напитка. — Убирай, говорю.

Официант растерялся и смотрел то на Тыжных, то на Ракель Самуиловну. А та нахмурилась, наставила указательный палец на Свирида и сказала серьёзно:

— Не позорьте нас, товарищ Тыжных. Ведёте себя как пьяный махновец.

Тыжных покосился на красавицу и сразу замолчал, а когда официант ушел, сказал ей тихо:

— Я это нэпманское пойло пить не буду.

— Ну что ж, не пейте, выльют ваш кофе свиньям, жалко, что за него уже заплачено, — наивно говорила товарищ Незабудка.

— Чего свиньям-то. Может отнести его им обратно? — неуверенно предложил Тыжных. — Я его ещё не пил, пусть заберут.

— Пейте, — строго сказал Ракель Самуиловна, и налила ему в чашку сливок, и кинула туда кусок сахара. — Размешайте сахар.

Нехотя Тыжных взял ложку и стал размешивать сахар, Буханкин и Незабудка, да и ещё несколько пар любопытных глаз из посетителей с интересом следили за процессом, даже месье Роже и официанты наблюдали из кухни. Когда сахар был размешен, товарищ Тыжных показательно и назло кому-то взял чашку, встал, сказал громко: «Ну, за пролетариат». И не вынимая ложки залпом выпил кофе со сливками. Поставил чашку на блюдце со звоном, уселся на стул и произнёс задумчиво:

— Ну, сладко, а более ничего в нём, квас-то получше будет. Это ваше кофе ещё и дёгтем отдаёт.

Взял горячую булку и стал её есть с аппетитом.

Но тут Арнольд Буханкин забыл, что он англоман и сказал, осуждающе:

— Ну и дурень ты, Тыжных.

А Ракель Самуиловна теперь и вправду почувствовала себя укротительницей льва, который только что исполнил интересный, но совсем незапланированный номер и публика с интересом наблюдает, что будет дальше. А ей хоть кланяйся. Товарищ Незабудка стреляла глазками по сторонам, ловила взгляды посетителей и виновато улыбалась.

Аплодировать товарищу Тыжных посетители булочной постеснялись, и вернулись к завтраку. И Ракель Самуиловна тоже стала пить свой кофе. Свирид доев вкусную булку и вытерев руки о необыкновенно чистую салфетку спросил:

— Ну, и сколько всё это стоило?

— Счёт принесут, и узнаем, — с философским спокойствием отвечал Арнольд Буханкин. — Наслаждаясь завтраком.

— Значит в тёмную играют, раз цену сразу не говорят, обувать будут, — резонно предположил Тыжных. — Ну да ничего, поторгуемся. Лишку не дадим.

— Свирид, It so is not accepted[17], — сказал Буханкин.

— Говорил я тебе, Арнольд сто раз, не говори со мной на буржуйских языках. Говори по-русски.

— И говорю тебе, по-русски, не вздумай тут торговаться, не позорь меня, где это слыхано, чтобы сотрудник ОГПУ торговался как последний старорежимный купчина.

— Что ж мне тут теперь, половину денежного довольствия оставить, вон тому, — товарищ Тыжных кивнул на напомаженного месье Роже, — у которого сало на башке. Ему и так жиру хватает, аж с башки течёт, авось не голодает.

Ракель Самуиловна как раз делала глоток кофе, и эта фраза показалась ей настолько смешной, что она фыркнула в чашку и облилась, немного забрызгав скатерть. Оставив кофе и продолжая тихонько посмеиваться, она стала вытирать себя салфеткой и приговаривать:

— Товарищи, мне стыдно с вами… Вы дадите мне спокойно позавтракать? Вы можете прекратить свой балаган? Это просто шапито какое-то. Лучше бы вы, товарищ Свирид, и вправду, сидели в машине.

Ей действительно было стыдно, так как она опять ловила взгляды посетителей.

— Может и лучше, да вот только сидеть я должен возле вас, — бурчал Свирид. — И дёготь это ваш пить, даже не зная почём его хлебаю.

— Успокойтесь, я вас угощаю, — сказал красавица.

— Да не надо меня угощать. Я вам не дармоед какой-нибудь, и вы мне не мамаша.

— Будь я на три, четыре года постарше, то и могла бы быть вашей маман, — примирительно говорила Ракель Самуиловна.

— Да никогда бы вы не смогли быть моей мамашей.

— Да, и почему же?

— Да потому, что моя мамаша трудовая крестьянка, всю жизнь не разгибалась, то в поле, то огороде, то в коровнике, — говорил Свирид, словно упрекал. — Четыре голода пережила и семь детей на ноги поставила. А вы…

Он замолчал.

— Ну? И что я?.. — Ракель Самуиловна в оду секунду вдруг стала бледна и холодна. — Ну, говорите, что я?.. Что вы замолчали, товарищ Свирид? Боитесь сказать?

— Да ничего я не боюсь.

— Ну, так договаривайте! Давайте! Так кто я?

— И договорю. Скажу кто вы! Если нужно будет, — обещал Свирид.

— Так давайте! Нужно! Говорите! Ну!

— Вы публичная женщина, вот вы кто! И это ещё полбеды.

— Да? — у товарища Незабудки раздувались ноздри. И кофе она уже не хотела. — А в тогда чём вся беда?

— А в том, что вы распутная женщина.

— Распутная? — едва сдерживалась красавица. — Ах, распутная.

— Да, распутная, — настаивал Тыжных.

— А вы прямо всё знаете, да?

— Да уж знаю о вас кое-что. Авось не дурак, товарища Маркса почитываю.

— Ах, почитываете? И что же пишет обо мне товарищ Маркс?

— А товарищ Маркс пишет, что пролетариат идёт горбатить на буржуя от нищеты, а женщины от нищеты и бесправия идут на панель. А вы, товарищ Катя, уж никак не от нищеты пошли в публичные женщины. Вы жизни сладкой ищите, и половых наслаждений.

— Половых наслаждений? — Ракель Самуиловна говорила это тихо, но только потому, что все силы её уходили на то, чтобы сдержаться и не вцепится ногтями в его наглую, конопатую морду. И самым обидным было то, что ей нечего было ему ответить. Она думала, думала. Потом несколько раз вздохнула глубоко и сказала почти спокойно. — А ну пошёл вон отсюда, моралист деревенский.

— Чего? — не расслышал Свирид.

— Пошёл вон, я сказала. Вон отсюда. — Говорила товарищ Незабудка, но так, чтобы не привлекать излишнего внимания. Почти шёпотом. Скорее даже шипела. И красными пятнами шла от бешенства.

Но усилия её были тщетны. Все, кто был в булочной, только делали вид, что пьют кофе, а не прислушиваются к их разговору.

— Вот чего вы шипите как кошка драная, я вам как партиец партийцу говорю, прямо и без утайки. А вы шипите как змея.

— Кошка драная? Змея? А ну пошёл в машину, — уже не шептала Ракель Самуиловна. И указывала на дверь пальцем. — Вон! Вон отсюда! Ждите меня в машине! Товарищ Тыжных!

Она сорвалась и перешла на крик. Уже не стесняясь никого.

— Чего орать-то, — сказал товарищ Тыжных, забрал со стола фуражку и пошёл к выходу.

А в душе Ракель Самуиловны всё клокотало, она готова была убить наглеца:

— Хам, — кричала она ему вслед, — моралист, подумаешь, праведник какой. — Она не могла успокоиться, даже когда он вышел из булочной. — Марксист конопатый! РЭВОЛЮЦИОНЭР в драных сапогах. Олух деревенский, ещё и писать не научился, зато мораль уже читает!

Товарищ Буханкин пил кофе уткнувшись носом в чашку, и бросал косые взгляды по сторонам. Он понимал, что все на них смотрят:

— Товарищ, Катя, может, пойдём отсюда, — робко предложил он.

— Роже, счёт! — звонко крикнула Ракель Самуиловна пытаясь успокоиться. Но успокоиться красавица не могла. Сидела ноздри раздувала. — Вы поглядите на этого нахала. Хамло трактирное!

Арнольд тактично молчал, ожидая счёта. А когда его принесли, товарищ Незабудка буквально вырвала его из рук официанта, и, не дав товарищу Буханкину даже взглянуть в него — расплатилась. Решительно встала и пошла к дверям, абсолютно не стесняясь кофейных пятнен на платье. Товарищ Арнольд поспешил за ней. Дама, сидевшая у окна, не без зависти, сказала соей подруге:

— Боже, какой накал! Прямо Венецианские страсти.

— И не говори, Шекспир, да и только: два Ромео из пролетариев и видавшая виды Джульетта.

— Думаешь у кого-то из них там роман?

— Конечно, ну а кто ещё будет так феерично и публично скандалить как не влюблённые.

— Да, ты права, дорогая.

Обе дамы грустно вздохнули, сожалея, что сами давно таких романов не переживали. И месье Роже тоже вздохнул, глядя из окна как отъезжает старенький «Форд».

Глава 7

Месье Роже зря вздыхал. Дела у него шли прекрасно, совсем не так как у другого московского ресторатора и француза у месье Анри, он же Серафим Вилько.

К месье Анри пришли гости, о которых говорят: «Господи, век бы их не видеть». Уборщица не заперла дверь и мыла полы в зале, на кухне один повар занимался заготовкой. А сам гражданин Анри-Вилько считал ассигнации у раскрытого сейфа в своём кабинете. Его некогда румяные, пухлые щёчки не были румяны. И даже обвисли как-то. Настроение у него было не фонтан. Ибо только вчера одна из его сотрудниц заявила ему, что может рассказать его жене о своей беременности. И чтобы такого не случилось, просила его отвезти её на Кавказ. На воды. Что очень полезно для будущего малыша. И Серафим Вилько считал купюры, понимая, что поездки на Кавказ, сейчас, когда ресторан только начал давать доход, и когда нужно ещё кое-что вложить в него — ну просто неуместны. Но спорить со своей сотрудницей Авдотьей было себе дороже, и он сидел и считал деньги, планируя поездку.

И тут в его уютном кабинете появились двое, да таких, что какой другой коммерсант, не прошедший горнила суровых годов Военного Коммунизма мог бы и оконфузиться или даже помереть. Но месье Анри только сглотнул судорожно и мужественно стал ждать побоев. Эти двое появились в его кабинете, как снег летом, так неожиданно, что он даже сейф не успел закрыть. Так и сидел с пачкой денег в руках, как бараночник после ярмарки. Один из пришедших был мелкий и мерзкий, другой был огромный и ужасный.

«Господи, — с грустью думал Вилько глядя на пришедших, — опять налёт, вот тебе Авдотья и весь Кавказ. Когда уж советская власть с ними разберётся».

Мелкий уставился на пачку денег в руке у ресторатора и противно сказал, подходя ближе:

— Ну чё, нэпман, дело крутится, лавёха мутится, а?

Он бесцеремонно выхватил деньги из рук Серафима Вилько, а потом заглянул в сейф. И не увидев там ничего спросил:

— А чё, есть ещё, фраерок? Или у тебя тут токма купюры. А рыжье-то где?

— Не-не… Вот. Не… Оно, — мямлил ресторатор.

— Чё ты там бурлишь, конь забзделый, я говорю рыжье у тебя где? — говорил мелкий и зачем-то втихаря «ломая» пачку с деньгами и незаметно пряча «сломанные» купюры в рукав.

— Товарищи, уркаганы-босяки-жиганы, — наконец собрался с духом Вилько, — золота у меня нет. Я только начал работу, всё вкладываю в дело.

— О, завёл арию бедного фраера, — не верил мелкий бандит, — ты знаешь сколько раз я слыхал эту оперу, а? А если найду? А если домой к тебе поехать, а? Матрас перетряхнуть, да бабу твою швайкой пощекотать? Тогда найдёшь?

— Хватит, Чапыга, — сказал вдруг огромный человек таким низким голосом, что как показалось ресторатору, даже ложечка в пустом стакане из-под чая звякнула.

Огромная, огромная лапища, одним движением забрала из рук мелкого бандита пачку денег и отправила её во внутренний карман гигантского пиджака.

— Ты чё? — сразу вспыхнул мелкий.

— Опосля раздербаним, — громогласно обещал великан.

Гражданин Вилько с деньгами уже попрощался, и даже успел мысленно всплакнуть им вслед, и теперь надеялся на то, что бандиты уйдут, но эти страшные люди не ушли. Великан продолжал говорить громовым голосом, при этом зачем-то разминая огромные, как буханки чёрного хлеба, кулаки:

— Товарищ, мы сотрудники Московского Уголовного Розыска. Верите, или мне вам документ показать? И нам нужна ваша помощь.

— Нисколько не сомневаюсь, никаких документов мне не нужно, — верил месье Анри.

— Мы можем показать, если чё? — настаивал мелкий.

— Я верю вам товарищи, и готов помочь, по мере сил, — гражданин нэпман думал, что эти товарищи хотят ещё денег. — Если вам кажется, что я вам ещё не помог. Но мне казалось, что я уже оказал помощь родным правоохранительным органам.

— Чё? — не понял мелкий милиционер.

— У меня нет больше денег, — Вилько молитвенно сложил руки. — Клянусь мировой революцией!

— Слышь, гражданин нэпман, ты так не говори больше, — загремел великан и поднёс к носу ресторатора кулак величиной с половину его лица, — не погань своим нэпманским языком святое. Люди за революцию очень страдали.

— Вот я, например, — загнусавил мелкий, — встрял за одного революционера на Туруханской пересылке, так мне за него кандалами репу разбили, с тех пор меня передёргивает, когда я нервничаю. Хочешь поглядеть?

— Я бы с превеликим удовольствием, но товарищи, дорогие, денег у меня всё равно больше нет, — Серафим Вилько готов был заплакать.

— Да чё ты рябью то пошёл, успокойся, фляфиль ты, мыльный, мы тебе не об том? Мы с тобой за другое пришли потолковать.

— Так о чём вы, товарищи, чем я могу помочь? — почувствовал надежду месье Анри. — Я готов сотрудничать.

— Анадысь лярва одна у тебя столовалась, Ракель Самуиловна кличут, знаешь такую шкуру? — громыхал великан.

— Ну конечно, кто ж её не знает. Она часто ко мне заходит. Очень приличная дама, не чета всем остальным, как вы изволили выразиться, шкурам, видать, она из старорежимных.

— И чем же она лучше остальных шкур? — спросил огромный.

— Так всем, ну… кокаин прилюдно не жрёт, по иностранному говорит, вусмерть не упивается и потом подол пред гостями не задирает. Ни разу не сбегала, за стол не заплатив. Я о ней ничего плохого сказать не могу. В высшей степени порядочная шкура.

— А как из себя она?

— Роскошная женщина. Вся такая она… Вся из себя, и тут, — гражданин нэпман стал показывать какая товарищ Незабудка в разных места. — И тут, и везде. Волосы чёрные, глаза серые, лицом вылитая Вера Холодная и даже лучше. Чистый мармелад Абрикосова. Клубничный.

— А фамилию её знаешь?

— И фамилия у неё удивительная, Незабудка её фамилия.

— Незабудка? — уточнил великан.

— Да, Незабудка.

— Значит мурка вся из себя, тугая да натёртая? — спрашивал мелкий. — Почти что цаца, вся на фендикосах?

— Ни с кем не спутаете.

— Погоняло есть у неё? — продолжал разговор огромный человек. — Кто её сторожит? Кот есть?

— Погонял не знаю, кота нет, не видел, всегда одна ходит.

— Метины есть у неё? — спросил огромный.

— Что, простите?

— Ну, шрамы, может зуб выбит, может наколки. Может руки резаные.

— Не припоминаю. Ничего такого нет, вроде… — гражданин Вилько напрягал память пытаясь вспомнить. — Вроде… Вроде нет… не помню Да нет вроде…

— Вроде-вроде… — загундосил мелкий задумчиво. — Вроде, Володи, который вроде был Кондрата брат, который вроде был на кобыле женат, у которой, вроде, ревнивый конь был, который вроде как Кондрата убил, когда тот, вроде, кобыле кормилицу мыл. Ты не отныривай, окунь ты сортирный, вспоминай! Чё, не можешь вспомнить есть ли у лярвы приметины? Может бланш у неё или об ляжку ей бычок для смеха тушил кто?

— Да я не отныриваю, товарищи, просто не могу вспомнить. Да нет же ничего такого, хотя… — Серафим Вилько вспомнил разговоры, что ходили вокруг Ракель Самуиловны, — вы знаете, некоторые товарищи говорили, что у неё там всё сбрито.

— Да где там-то? — не унимался мелкий бандит. — И чё сбрито?

— Там, — ресторатор для верности указал пальцем вниз. — Всё сбрито. Как у жён монгольских воинов.

— А не брешешь? — не верил великан. — С чего бы ей свою кулебяку волосатую брить-то? Для форса? Или может от вшей.

— Товарищи, ну какие у неё вши, — уверял нэпман, — говорю же, женщина чистый мармелад. Для форса брила, для красоты.

— Может брехня это? — продолжал не верить в такое огромный бандит. — Ты сам видел, что там всё побрито?

— Нет, — мотал головой Вилько, — так говорят.

— Говорят, — передразнил его мелкий, — говорят, что в Туле комсомольцы попа в очко надули, он летал, крестился, сапогами за крест зацепился. А чё сам не посмотрел, бритая она или нет?

— Товарищи, — Вилько готов был смеяться, — товарищи, ну как я мог поглядеть у неё что-нибудь, когда она за приём брала больше чем мой проктолог, в три раза. Она с клиента просила три червонца!

— Брешешь.

— Брешешь, — одновременно сказали МУРовцы.

— Да это все знают, вся Москва об этом говорит, ну товарищи! — Вилько развёл руками. Даже улыбнулся от их некомпетентности.

Бандиты-МУРовцы помолчали, переваривая информацию и мелкий сказал:

— Слышь, Жирный, в Москве денег больше чем мы думали, может, соберём коллектив из приезжих шмар и начнём делать туры по Москве? Треску меньше — лавёх больше, а?

— Закройся Чапа, слышь, нэпман, а где у тебя телефон?

— Товарищи, телефона у меня нет, никак не могу пробить, ни за какие деньги вперёд очереди не дают, ближайший телефон в аптеке, у нэпмана Шварца. Как выйдете, так направо через два дома она и будет.

Не прощаясь, МУРовцы повернулись и пошли к выходу. А гражданин Вилько, вздохнул с облегчением, во-первых: потому что они ушли, а во-вторых: потому, что они пошли к Шварцу, пусть и аптекарь с ними пообщается. Не одному же ресторатору помогать органам. Пусть аптекарь тоже поучаствует.

Ну, а деньги, деньги дело наживное. Это гражданин Вилько знал наверняка.

Как только МУРовцы вышли на улицу, наглый и маленький Чапыга, схватил необъятный локоть Жирного, и загнусавил:

— Давай дербанить.

— Чего? — Не обращал внимания великан на Чапу, как шел, так и шёл.

А Чапа почти висел у него на руке и чернел от злости.

— Чё — чего, чё — чего, лавэ давай дербанить!

Тут же завёлся мотор у автомобиля, который стоял прямо у входа в ресторан, и авто покатилось рядом с ними на малой скорости, но МУРовцы на автомобиль внимания не обращали:

— Какое ещё лавэ? — грохотал Жирный.

— Да то лавэ, что я у нэпмана наштырил.

— Ты, прям, наштырил?

— Я! А то кто же? Ты что ли?

Великан стряхнул с руки мелкого и уставился на него свирепо:

— Прибью, сявка.

— Попробуй, комод ты говорящий, — не испугался Чапа, и в руке его сверкнул нож, финский, заточки бритвенной, — давай, рискни, я ливер тебе прямо тут на бордюр выпущу.

Машина остановилась, и из неё высунулось худое и жёлтое лицо, с острыми глазами под кепкой, и обладатель жёлтого лица сипло крикнул:

— Чапа, Жирный, а ну угомонитесь, на вас все фраера смотрят, вы чё тут балаган устроили?

— Закройся ты там в своей таратайке, — рявкнул на него Жирный.

— Товарищ Ефрем, берегите свою печень, — сказал ему Чапыга.

— Уроды, я товарищу Толмачёву-то доложу о вашем поведении, — не сдавался товарищ, Ефрем добавляя негромко. — Рванина. Босота поганая.

Напоминание о товарище Толмачёве подействовало на МУРовцев благостно, Чапа спрятал нож в рукав, а Жирный нехотя и вздыхая полез во внутренний карман пиджака, достал оттуда пачку ассигнаций и не считая, поделил её на две неравные части, меньшую отдал коллеге.

— У, гнида, жирная, — злился Чапыга, но больше не заводился.

— Захлопнись, сявка, — отозвался великан, и они пошли к аптеке.

— Вы куда? — снова высовывался из авто Ефрем.

— Мы в аптеку, — отзывался великан.

— Чапа, пёс, не вздумай покупать морфий, — не успокаивался в своём авто Ефрем.

— Товарищ Ефрем, завалите вы свою ротовую полость, пожалуйста, и тогда я куплю вам в аптеке очень вкусных пилюль, для вашей бедной печени, — огрызался мелкий бандит.

Ефрем только сплюнул зло.

Глава 8

Товарищ Толмачёв был спокоен. Звонок следовал за звонком, и ничего в том удивительного не было, садясь в это кресло, он предполагал, что так и будет. Так и было. Звонили всякие товарищи, даже те глотки, которых он разорвал бы собственноручно, доведись случай. Но сейчас, он спокойно и корректно отвечал им на их вопросы, вежливо отказывался от помощи, объяснял ситуацию. А они выражали соболезнования. И требовали массовых и показательных акций. Толмачёв успокаивал их, говорил, что сейчас, когда контрреволюция побеждена и военный коммунизм в прошлом, вспышки красного террора нецелесообразны, и даже вредны для общего дела. Товарищи соглашались с ним, тем не менее, настаивая на самой суровой каре для совершивших убийство и всех прочих, как-либо причастных к нему. Владимир Николаевич обещал, что наказание будет самым суровым и показательным. И что никто не уйдёт от заслуженной кары. Потом клал трубку и ждал следующего звонка. И так раз за разом. Пока в дверь не постучались.

— Войдите, — разрешил Толмачёв.

Вошёл секретарь с листом бумаги и доложил:

— Телефонограмма из Стола регистраций.

— Хм, — удивился Владимир Николаевич, — быстро они…

— Работали все. Как узнали, кому необходима информация, так бросили все остальные работы, и даже приём граждан, — пояснил секретарь и положил лист на стол.

И вышел.

Толмачёв загляну в лист и обнаружил там шесть пунктов. Да, в Москве проживало шесть женщин с Именем Ракель Самуиловна и в нужном возрасте. Шиленгир, Фифель, Ковалёва, Незабудка, Брусис и Верейко.

Что ж, информация у него была, нужно было теперь организовать осмотр этих гражданок. Для этого ему нужна была оперативная группа и шофёр Ибрагим, который должен был опознать убийцу. Он готов был уже позвать сотрудника, но тут у него опять зазвонил телефон.

Трубку товарищ Толмачёв сразу не взял, а немного сначала покрутил головой, разминая шею, так он готовился к очередному разговору с пылающим праведным гневом, товарищем. И когда был готов начал:

— Толмачёв, — он, честно говоря, обрадовался, услышав в трубке голос Жирного, а не какого-то разгневанного соратника по борьбе. — Ну? Есть результаты? Так. Говори, записываю. Незабудка. Незабудка, хорошо, — он взял карандаш и обвёл в листе имя, что значилось под четвёртым номером. — Ракель Самуиловна Незабудка. Что-нибудь узнали про неё? Что? Брала три червонца за визит. Ещё что-нибудь? Красивая? Неудивительно, кто бы стал платить такие деньги, не будь она красавицей. Ещё что? Что? Что она брила? — товарищ Толмачёв побледнел, даже посерел. Голос его стал резок. — Товарищ Жирный, у меня создаётся впечатление, что вы не до конца осознаёте важность задания. А задание очень важное, и для вас в первую очередь. А вы чем там занимаетесь? А? Приметами? Какая это примета, вы идиот, товарищ Жирный! Выбритая женская промежность это не примета, как бы вы её искали, мне даже любопытно взглянуть, руководствуясь такой приметой? Замолчите и слушайте. А лучше запишите. Сейчас вы едете сюда, забираете шофёра Ибрагима, чтобы он её опознал, а не вы, по своим идиотским приметам. Потом едете за Мадьяром и Фельдшером. Затем едете на Садовую-Спасскую в дом Аплаксиной. Там, в квартире тридцать шесть и проживает наша Ракель Самуиловна Незабудка. Как только Ибрагим её опознает, пусть Фельдшер с Мадьяром её освежуют. Живьём. Что? Пусть кожу с неё снимут, болван. Кожу привезёте мне, а саму её повесите ночью перед домом. Чтобы было убедительно и наглядно. Ясно вам? Всё поняли? — он понизил тон, голос его стал мягкий и даже вкрадчивый. — Вы всё поняли, товарищ Жирный? Всё? Я просто хочу, чтобы вы действительно всё поняли и довели до сведения ваших людей, до всех, что ошибки должны быть исключены. Сегодня любая ошибка буде считаться непростительной. Непростительной, товарищ Жирный. Доведите мои слова до Чапы, Ефрема, Фельдшера, и Мадьяра. Каждое моё слово. Вам всё ясно, товарищ Жирный? Отлично. Выполняйте.

Он положил трубку. Толмачёв был доволен, что ему удалось быстро найти убийцу, если сегодня удастся и закрыть вопрос, то это пойдёт в его личное дело. И близкие товарищи, да оппоненты будут его ценить значительно выше. Конечно, лучше было бы поехать и всё сделать самому, но он не мог уйти от телефона. Телефон был важнее. Важнее.

В автомобиле царило гнетущее напряжение. Или нет, не гнетущее, а реальное, почти электрическое. Арнольд Буханкин сидя на переднем кресле, рядом с шофёром, с каждой секундой ожидал молнии, которая должна была с треском и синим сиянием полыхнуть между задним диваном и водительским местом. Между, белой, как скатерть, и ледяной товарищем Катей и красным, как вечернее солнце и злым товарищем Свиридом. Товарищ Катя курила папиросу забыв про мундштук и назло выпускала дым вперёд, в спину товарища Свирида. А товарищ Свирид сидел в клубах дыма вцепившись в руль. Он назло делал резкие манёвры автомобилем, от которых Ракель Самуиловна на заднем диване немилосердно перемещалась из угла в угол по кожаному дивану, и от этого она ещё больше ненавидела товарища Тыжных.

— А куда едем? — спросил товарищ Буханкин, надеясь начать хоть какой-то диалог, пока товарищ Тыжных не разбил их о новенький фонарь электроосвещения до смерти.

— Домой, к вот этой вот… женщине, — зло сквозь зубы говорил Тыжных. — Авось кофею мы уже откушали.

И говорил он это с каким-то детским и смешным презрением, от которого товарища Незабудку просто передёргивало. Прикуривая новую папироску, она цедила слова:

— Товарищ Арнольд, передайте этому, как его там… шофёру, что мне домой, пока, не нужно, а нужно мне в Бобров переулок, к модистке.

— К модистке! — с залихватской ухмылкой констатировал Свирид. — Кофею натрескалась, теперь к модистке ей надо. Гляньте на неё! Эта… гражданка думает, что я ей таксомотор. Скажи ей Арнольд, что нехай на трамвае прётся. Я её катать не нанимался.

— «Нехай»! — передразнила шофёра красавица. — Боже мой, какая прелесть!

Товарищ Буханкин и рта не успел раскрыть, как Ракель Самуиловна закричала, срываясь на злой женский визг:

— Товарищ, Арнольд, скажите этому… чтобы остановил авто, я выйду. Сама доберусь, и что он хам, и с таким хамством ему лучше в хлеву у себя сидеть, а не в органах работать. «Нехай»! Ну, вы слышали! — она закатила глаза к потолку автомобиля. — Сидеть в хлеву! Среди коров да свиней, ему самое место.

— Скажи ей, Буханкин, что в хлеву я сидеть не собираюсь. Я, и такие как я, революцию делали, и на фронтах бились, а она по три червонца развратом зарабатывает.

— А тебе завидно, что ли? — уже напрямую, а не через посредника спрашивала Ракель Самуиловна. — Или, может, тебе три червонца нужны? Нужны, да? Точно, вот тебя, деревню, что так распирало-то, три червонца! Так ты попроси — я тебе подарю.

— Да ничего мне от вас не нужно, — с брезгливостью отвечал Свирид. — Я в Первой конной…

— Да хватит уже, — вдруг заорал Буханкин. — Ты чего, Тыжных, рехнулся что ли, чего ты к ней пристал…

— Да ничего я не приставал… я…

— Да заткнись ты уже, сцепился с… женщиной, словно хабалка базарная, словно на рынке сижу тут с вами. Слушаю это всё. Enough already[18].

— А она… сама обзывалась…

— А с неё спроса нет, она женщина, а ты? Ты партиец, боец Перовой конной, КРОковец[19], а послушаешь тебя, и разве о тебе сейчас такое скажешь? Нет, не скажешь. Ведёшь себя как деклассированный элемент. Тебе дали приказ, Свирид, так исполняй, как положено партийцу и КРОковцу, а бахвалиться своими былыми заслугами перед женщиной, я считаю недостойным.

Тыжных замолчал, насупился, крутил руль. А Ракель Самуиловна снова пустила ему в спину струйку дыма. С целью провокации.

Мало того, она заметила, что повернул он направо именно к Борову переулку. И чуть не улыбнулась, даже губу чуть прикусила, как ей стало приятно, но уняться она не могла:

— Что замолчали, товарищ Тыжных, — едко спросила она, — расскажите даме о своих победах в Перовой конной!

— Прекратите, товарищ Катя, sufficiently[20], — и её одёрнул Арнольд.

А она не ответила, но весь её вид говорил, что Ракель Самуиловна успокаивается и довольна своей победой, но она опять пустила струю дыма в спину Свирида. И струя эта была победной.

Мадьяр Барто был человек неприятный, кепка на глаза, а глаза карие, глубоко посажены, смотрят на тебя словно из норы. Широкие плечи, длинные руки, пальцы скрючены вечно, словно большие гаечные ключи, все в нем неприятное, опасное. Ходит, озирается, всегда настороже. Оценивает всех кого видит своими мелкими глазками из норы, словно прицеливается. Но он был ещё не самый неприятный тип, кого могли увидеть торопящиеся москвичи на Неглинной, возле дома шесть. Рядом с ним стоял высокий, худой человек в плаще с поднятым воротником и шляпе, несмотря на летнюю жару. Да ещё и в перчатках. Был он не стар, что можно было сказать по его нижней части лица, верхнюю часть прятали шляпа и очки. А в руке он держал красивый саквояж. Мадьяр Барто имени его не знал, хотя работали они уже, считай, восемь лет, ещё с тех пор как Барто попал в русский плен под Бродами. Для всех он был просто Фельдшер, а Мадьяр был, вроде как, ассистентом. Они ждали, прячась в тени дома, автомобиля, и ждать им пришлось не долго. Вскоре автомобиль появился и остановился напротив них. Оттуда, с заднего дивана выскочил Чапа и услужливо раскрыл перед ними дверь:

— Прошу вас, товарищи медицинские работники, карета подана. Свидетеля Ибрагима брать не будем, сажать некуда, мы с Жирным пациентку сами опознаем. Прошу садиться.

Мадьяр и Фельдшер молча полезли в авто, Чапыга заскочил за ними и закрыл дверь. Автомобиль тронулся. Не было никаких «здрасьте» ни других приветствий, ни рукопожатий, ничего такого, просто сели и поехали. Только когда автомобиль набрал ход, Мадьяр спросил:

— Что за работа сегодня?

— Для вас всё просто, нужно одну шкуру ошкурить, — объяснил задание Чапыга.

— Чего? — не понял Мадьяр.

Тут к ним стал разворачиваться сидевший рядом с водителем Жирный, диван под ним стонал и гнулся, обещая умереть, но великан не обращал на стоны дивана внимания, его сальные губы разверзлись и он прогремел:

— Товарищ Толмачёв велел с одной лярвы кожу снять, и чтоб с живой, чтоб не померла, сможете? И чтоб кожа одним куском была, чтобы одним куском ему её доставить. Сумеете?

Мадьяр глянул на Фельдшера, а тот молчал, и за них ответил Чапа:

— Да чё им, конечно смогут. Я так думаю, что у гражданина Колчака и у атамана Семёнова они ни одного приамурского партизана ободрали, да, товарищи? — он оскалился беззубо.

Фельдшер молча полез в свой саквояж и выхватил оттуда медицинский скальпель, ловко, как фокусник. И одним движением прижал его к щеке под глазом Чапы. Ошеломлённый Чапа пытался было отвести руку скальпелем от лица, но его собственную руку перехватил Мадьяр, да так крепко взял, что Чапа и шелохнуться не мог и заголосил:

— Товарищи. Вы чё! Жирный, угомони их. Убери швайку, доктор, автомобиль на ухабах шатает, ты чё, совсем? Вы кривым сделаете ценного сотрудника!

Но ни Жирный, ни Ефрем не вступились за него, только поглядывали на всё это из-за плеча, да посмеивались там, на переднем диване, а вот Фельдшер заговорил сухо и медленно, не отнимая скальпеля от глаза Чапы:

— Язык у вас, товарищ Чапыга, враг ваш, чрезмерно много вы им пользуетесь, и его использование вы никак не увязываете с работой своего скудного мозга? А это может повредить при нашей работе. Всем повредить.

— Да ты чё, Фельдшер, я ж просто так, шуткую, тут все свои, — объяснял Чапа. — Встретились люди, все друг друга знают, можно ведь пошутить.

— Ещё раз пролаете что-нибудь про Колчака или Семёнова и партизан, я вам ампутирую либо ваш язык, либо… мозг. Обещаю. Мадьяр свидетель, — Фельдшер убрал скальпель и аккуратно спрятал его в саквояж.

Мадьяр выпустил руки Чапыги, и тот стал приводить себя в порядок, расправляя пиджак и говоря:

— Да понял я, понял, чё ты забурлил-то? Шутки понимать нужно. Чё ты сразу-то бычишься, как Ленин на буржуазию.

Фельдшер ему не отвечал, Мадьяр тоже, а вот Ефрем сказал ему:

— Ты баклан, Чапа, живёшь по-баклански и сдохнешь так же. Хорошо, если накроешься сам, так ещё и за собой кого-нибудь заберёшь.

— Да ладно вам, чё вы забурлили, — он вдруг запел: — Жизнь проста моя, проста, жизнь проста жиганская, пуля швайка и чахотка — доля уркаганская.

— Да захлопнись ты уже, босота, Фельдшер, ты бы в натуре ему язык укоротил бы, уважение всем сделал, — загремел Жирный.

Ему никто не ответил, но Чапа замолчал, стал смотреть в окно, на Москву.

Глава 9

Свирид не пошёл с Буханкиным и Незабудкой к модистке. И Ракель Самуиловна больше не просила его её охранять. Пусть этот рыжий, деревенский революционер посидит в машине, а вот обходительный Арнольд с ней пойдет. Примерка платьев у модистки, которую, кстати, звали Олимпия, больше походила на светский приём, где они пили роскошный картофельный самогон, крепкий как филейная часть самой Ракель Самуиловны, и закусывали его умопомрачительным копчёным салом, которое прислала тётка модистки из Полтавы, да с чёрным хлебом и едким зелёным луком. Арнольд терпеливо ждал, а женщины обсуждали новости и мерили платья. Одно из которых Ракель Самуиловна надела сразу, так как её платье было в пятнах от кофе. Они не торопились, особенно не торопилась Ракель Самуиловна про себя надеясь, с улыбкой, что этот дурень в авто на улице, сидит там и психует. Только через час они с Арнольдом вышли из дома с коробками и сели в машину, где сидел товарищ Тыжных, и был он черные тучи.

— А теперь можно и домой. Поехали, — повелела госпожа Незабудка таким тоном, что Свирида передёрнуло, но он смолчал. Завёл мотор и авто покатилось по солнечным улицам Москвы.

Так они и ехали по утренней Москве, машина с товарищем Незабудкой и её охрана из юных КРОковцев. И в то же время, и в ту же точку на карте ехала машина с товарищами из МУРа, и ехали они все, чтобы встретиться там.

Товарищ Тыжных привёз Ракель Самуиловну на пять минут раньше, чем приехал товарищ Жирный со своими людьми.

— Вы недолго там, — бурчал Свирид. — Нужно ещё место тихое найти.

— Мы быстро, — обещал Буханкин, — соберём вещи и сразу уйдём.

А товарищ Незабудка только улыбнулась в ответ. Она собиралась помыться и помыть голову, ей это было необходимо. Она не спала всю ночь, ей нужно было накраситься, собрать вещи, так что обещание товарища Буханкина она восприняла с улыбкой типа: «Ну-Ну».

Они ушли, а Свирид снял фуражку и повалился на диван, прячась от летнего солнца. Собрался ждать. Молодой его организм требовал сна, даже несмотря на хорошую порцию кофе, но опытный боец знал, что на посту спать нельзя, и мужественно боролся со сном, вспоминая полковую песню.

Боролся, боролся, пока не увидел, как в десяти шагах перед ним не остановилось авто у подъезда, и оттуда стали выходить люди. Одного короткого взгляда Свириду было достаточно, чтобы он понял, это совсем не выездная бригада бухгалтеров и учётчиков. И на мастеровых маляров-штукатуров они были вообще не похожи. Веяло от них большими неприятностями. Четверо вышли из автомобиля, один из них, самый мелкий, задрал голову, огляделся и уверенно указал на тот подъезд, в который вошла Ракель Самуиловна с Буханкиным.

«Совпадение? — Сам у себя спросил молодой оперуполномоченный Контрразведывательного Отдела и сам себе ответил. — Не думаю!»

Он достал из внутреннего кармана кожанки «наган», машинально крутанул барабан, проверил патроны, и спрятал его в левый карман галифе. Вышел из машины и пошёл за неприятными на вид товарищами.

Шофёр Ефрем, который остался в автомобиле у подъезда, видел, как товарищ Тыжных вошёл в подъезд, но значения этому не придал, ну зашёл какой-то пролетарий в подъезд, мало ли их ходит по подъездам в Москве.

А Чапа и его соратники уже стояли у квартиры, где была зарегистрирована товарищ Незабудка. Чапа медленно читал список из восьми жильцов утверждённый ДомКомом:

— Ага, вот она, Незабудка. Лярва эта тут проживает. Комната шесть её.

Он достал нечто напоминающее отвёртку с тонким и плоским жалом и без усилия, одним движение отпер замок. Товарищи МУРовцы зашли в квартиру один за другим.

В квартире царил густой дух квашенной, недоквашенной капусты, которую «переворачивала» на кухне гражданка Коновалова, тысяча восемьсот шестьдесят восьмого года рождения. Чапа сразу пошёл на запах, а Жирный, Фельдшер и Мадьяр пошли по длинному коридору коммунальной квартиры, разыскивая комнату «шесть».

А по лестнице подъезда бежал вверх товарищ Тыжных, судорожно пытаясь вспомнить в какой квартире жила товарищ Незабудка. И вспомнить не мог. Он останавливался на каждом этаже и у каждой квартиры, читал списки жильцов, а читал он не быстро. И бежал на следующий этаж.

А Чапа тем временем зашёл на кухню, и напугав гражданку Коновалову до полусмерти, из-за её спины запустил руку в чан с капустой, попробовал капусту, и чуть пожевав, сплюнув её на пол сказал:

— Не сквасилась ещё.

— Ишь ты, чёрт плюгавый, напугал, зараза такая. Ты кто? — приходила в себя гражданка Коновалова, хватаясь рукой за сердце. — Ты кто такой, ты, видать, к Юрке пришёл? Так он на работе, вечером придёт. Все на работе.

— К Юрке, к Юрке, — кивал Чапа, — ты бабка скажи, гражданка Незабудка где? Дома она?

— А, так ты к шалаве этой? — догадалась гражданка Коновалова. — Не знаю я, дома они или нет. А чего ты к ней?

— Я по делу, я из НарКомФина, хочу узнать, откуда у неё столько денег, — говорил Чапа.

— Да какой ты НарКомФин, — не верила старая женщины, — ты себя видел? Урка ты. Ты либо грабить её пришёл, либо шалавиться с ней.

— Но-но, гражданка, не надо так. Читай, — он сунул под нос гражданки Коноваловой листок-удостоверение. — Я сотрудник органов. Ты скажи бабка, чёрный ход у вас тут есть?

— Да есть, — чуть растеряно отвечала женщина, читать она особо не любила, но развёрнутому листу с красивой печатью поверила, — есть чёрный ход, есть, прямо по коридору и выйдешь на чёрную лестницу.

— А телефон? Есть?

— Телефона нету.

— Чапа, — загремел из коридора Жирный, — иди сюда. Мы нашли комнату.

— Иду, — откликнулся сотрудник МУРа. — А вы гражданка, соблюдайте спокойствие, ясно?

Гражданка Коновалова понимающе кивнула.

А товарищ Тыжных, уже добежал до последнего этажа так и не найдя квартиры товарища Незабудки. Он тёр вспотевший лоб под фуражкой и произнёс слова, которые настоящий коммунист произносить не должен:

— Господи, да как же так-то? Как я её просмотрел? Или она не прописанная тут живёт?

Эту мысль он отбросил, и начал читать фамилии жильцов, что были у каждой квартиры, но уже более внимательно.

А в это время Чапа уже стучал кулаком в дверь, с цифрой «шесть» и бубнил:

— Гражданка Незабудка, откройте, ДомКом! Гражданка Незабудка!

А гражданка Незабудка в это время стояла совершенно голая за ширмой, надевала халат из шёлка и собиралась идти ванную. Она выглянула из-за ширмы и с испугом поглядела на товарища Буханкина. Тот жестом успокоил её и пошёл открывать дверь.

Товарищ Чапа был удивлён, когда дверь ему открыла не миловидная женщина, а высокий, на голову выше него, мужчина, иностранного вида. И холодно спросил:

— How can I help you, comrade?[21]

Чапа завис, раскрыл рот, и смотрел на товарища Буханкина, хлопая глазами.

— Товари-и-и-щ, — попытался вернуть его в реальный мир, Арнольд, — вы, что варежку-то разинули, вы кто и что вам надо?

Ракель Самуиловна выглядывая из-за ширмы тихонько потянула к себе с комода свой ридикюль.

И тут Чапу отодвинул Жирный. Великан загородил весь проём двери, и теперь Буханкину приходилось смотреть снизу вверх. Но Арнольд был не из пугливых, и товарищ Жирный всем своим гигантским нутром почуял, как в него, в его великое нутро, упирается что-то твёрдое.

Жирный глянул вниз и сразу узнал в упиравшемся в него предмете револьвер системы «наган».

— Товарищ, мы из МУРа, — загромыхал он, протягивая Буханкину удостоверение. — Товарищ Чапыга покажите ваше удостоверение тоже.

Чапа из-за косяка двери тоже продемонстрировал листок.

Товарищ Арнольд сразу стал мягче, отступил от двери, впуская МУРовцев, и спрятал револьвер:

— Извините, товарищи, я вас просто не знаю, мы с товарищами из МУРа сотрудничаем, с бригадой товарища Косых.

— Да? А вы кто? — входил и озирался по комнате Чапа. — Документик у вас какой-нибудь есть?

Свирид уже спустился на два этажа и читал имена на том этаже, на котором жила Ракель Самуиловна.

— Конечно, — Арнольд полез в карман и не без гордости вытащил удостоверение, протянул его под нос Чапе.

— Так, товарищ Буханкин, — читал тот громко, — КРО ОГПУ по городу Москве. Товарищ оперуполномоченный Буханкин, а что вы тут делаете?

Тем временем все МУРовцы уже вошли в комнату.

— Я не могу вам ответить, товарищи, — говорил Арнольд, — но я здесь на задании.

— На задании, — ехидно интересовался Жирный, — с вот этой вот гражданочкой? А вы знаете, товарищ Буханкин, что эта дамочка занимается похабным промыслом? Вы знаете, кто она? Она, между прочим, неокрепшим нравственно товарищам, бобра продаёт. Мы вообще-то за ней пришли.

— Какого ещё бобра? — не понял Арнольд и нахмурился.

— Того, что снизу, бобра, — разъяснил Чапа. — Мохнатого, но говорят, что он у неё совсем не мохнатый, говорят, что он у неё лысый как монгол.

— Какой ещё лысый монгол, — совсем запутался молодой оперативник, — товарищи, гражданка Незабудка никакими бобрами не торгует, она вообще к мехам никакого отношения не имеет. И к монголам тоже.

— В том смысле бобра продаёт, что гулящая она, вы это знаете? — наконец объяснил всё товарищ Жирный.

— Ах, вы про это… товарищи, я всё про неё знаю, — уверял Буханкин, — но она нужна нам для важного дела. Пока она не сможет с вами поехать.

— Не сможет? — переспросил Жирный и глянул на Чапу многозначительно.

— Нет, она сейчас поедет с нами на Лубянку.

Чапа тем временем встал слева от Арнольда, а Мадьяр встал с другой стороны.

Гражданка Коновалова перевернула капусту и снова отправила её под груз, и тут она услышала звонок от парадного входа. Звонок был древний и тихий, его слышно было только с кухни. Матеря про себя звонивших, гражданка Коновалова пошла открывать входную дверь шаркая старыми тапками.

— Значит, не отдадите её нам? — ещё раз уточнил Жирный.

— Товарищи, сразу отдадим вам её, но на сегодня у нас запланированы следственные действия, а к вечеру она уже будет свободна. И забирайте её, — говорил Арнольд.

Великан ещё раз глянул на Чапу, и Ракель Самуиловна закричала, что было сил:

— Арнольд!

Гражданка Коновалова открыла дверь.

— Здравствуйте, гражданочка, — поздоровался с ней конопатый молодой человек. — Гражданка Незабудка здесь проживает?

— Ты тоже к этой, к Незабудке что ли? — гражданка Коновалова многозначительно поджала губы. — Ишь, косяками к ней идут.

И тут на всю квартиру прозвучал крик:

— Арнольд!

Товарищ Тыжных безмолвно отодвинул гражданку Коновалову от прохода и пошёл в квартиру, вытаскивая на ходу наган из галифе.

Ракель Самуиловна думала, что вопрос решён, товарищ Буханкин всё им объяснил, и сейчас эти странные, мягко говоря, товарищи уйдут. И тут она увидела страшное: из рукава мелкого и мерзкого типа появилось недлинное, но широкое лезвие ножа. Этот тип левой рукой схватился за правую руку Арнольда и…

— Арнольд, — что было сил крикнула товарищ Незабудка.

Её глаза округлились от ужаса, она видела всё в мельчайших подробностях. Нож мелкого ублюдка ударил в спину высокого красавца снизу вверх, в середину спины. Она увидела удивлённое лицо товарища Буханкина, он смотрел на мерзавца так, словно хотел его о чём-то попросить, и попытался полезть в карман за оружием, но вторую его руку перехватил Мадьяр, вцепился в них своими гаечными ключами намертво, не давая пошевелиться товарищу Буханкину. А по руке, в который Чапа сжимал нож, поползли тонкие, почти чёрные, из самого сердца, струйки крови. А Чапа ещё и приговаривал:

— Да давай ты уже, подыхай, чё ты рогатишься-то, подыхай, надоел уже стоять тут. Чё ты долгий такой, я ж тебе до сердца сразу достал.

Наконец ноги у Арнольда Буханкина подкосились, он стал падать так же безмолвно, как и стоял. А Чапа вытащил из раны свой нож. Буханкин упал на колени, и потом повалился головой на сапоги Жирного.

Тут на пол упал и ридикюль товарища Незабудки, лёгкий, почти пустой. Он был пуст, потому что в руках Ракель Самуиловны был револьвер. Она держала его обеими руками и поэтому не придерживала края распахнувшегося халата. Она выстрелила в того, кого сейчас ненавидела.

Бах!

И пуля ударила Чапу в грудь. Ублюдок удивился не меньше Арнольда Буханкина, когда в его сердце входил нож. Чапа глянул на Ракель Самуиловну, потом на расплывающееся, на груди тёмное пятно и сказал:

— Да ты чё, шалава кабацкая… Ну нафига?

И упал на пол рядом с товарищем Арнольдом.

А Ракель Самуиловна начала стрелять, выпуская одну пулю за другой в МУРовцев.

Бах!

Вторая пуля впилась в необхватную ляжку Жирного.

Бах!

Третья пуля ударила в косяк двери, выбив длинную щепу.

Бах!

Четвёртая ударила Жирного в плечо. И он, не дожидаясь, пока ещё пули достанут его, кинулся прочь из комнаты, сметая на своём пути Фельдшера, роняя его на пол и спотыкаясь об него, тоже падая и вываливаясь из комнаты.

— Получайте, мерзавцы, — кричала Ракель Самуиловна стреляя, — получайте!

Бах!

Следующая пуля ударила в стену напротив двери.

Бах!

И последняя зацепила бок Мадьяру, который тоже выскакивал из комнаты из-под града пуль, спотыкаясь о гору из огромного тела Жирного.

Товарищ Тыжных увидел, как в тусклом свете слабой лампы из комнаты в коридор вываливаются люди, а там, в комнате, гремят и гремят выстрелы, и высоко кричит женщина. Он присел на колено, взял револьвер в обе руки и крикнул:

— Товарищ Незабудка, кто это? Что за люди?

А Ракель Самуиловна кричала в ответ, нажимая и нажимая на курок револьвера, в котором не было патронов:

— Это убийцы, товарищ Тыжных, убийцы, убивайте их, они зарезали Арнольда!

Глава 10

Больше ничего Свириду говорить было не нужно. До кучи врагов было всего десять шагов, с такой дистанции он не промахивался. Первый враг получил своё сразу. Это был Мадьяр, который вытягивал из внутреннего кармана пистолет и вставал с пола. Он выстрелил во Свирида и не попал. Пуля пролетела мимо.

А вот первая пуля Тыжных сразу попала в цель, она ударила Мадьяра в грудь, а вторая в голову, в лоб, да так, что кепка подлетела под потолок. А сам Мадьяр рухнул и сполз по стене замертво. Третью пулю получил тяжело встающий с пола и заливающий всё вокруг своей вонючей кровью Жирный. Пуля ударила его в грудь, но он как будто не заметил этого, продолжал вставать, опираясь на стену, тогда Тыжных влепил ему пулю в голову. На лбу у Жирного появилась дыра над левым глазом. Но и это не остановило великана. А тот закрыл дыру огромной ладонью и с удивлением смотрел на Свирида правым глазом.

Тогда Свирид выстрелил ещё раз и ещё, прямо в центр лба. Ещё две дырки в огромной голове. Только тут Жирный повалился на пол, как тяжёлый куль. Последнюю пулю, товарищ Тыжных выпустил в спину Фельдшера, тот схватился за бок и пошёл по корриду прочь от Свирида. И сделав три шага, упал. А сам товарищ Тыжных спрятался за угол, привычным движением открыл крышку барабана, вытряхнул гильзы одну за одной и стал вставлять патроны, не отрывая глаз от угла, из-за которого могли появиться враги. Он не видел, как из комнаты с залитым кровью брюхом, держась за стену, вышел Чапа. И пошёл к чёрному выходу, оставляя на стене кровавые лапы. Его за ногу схватил Фельдшер:

— Чапа, подними меня. Он мне почку прострелил.

Не говоря ни слова, вопреки своему характеру, Чапыга помог подняться Фельдшеру, побоялся он бросить этого страшного человека, и они, поддерживая друг друга, скрылись в темноте коридора, уходя к чёрному ходу.

Тыжных заглянул за угол, целясь в темноту коридора и крикнул:

— Товарищ Катя? Вы живы?

— Тыжных, они убили Арнольда, — кричала красавица, — они убили Арнольда. Убейте их всех.

Он прошёл по коридору, никого не встретив. Но оружия не опуская. Заглянул в комнату. Там, в распахнутом халате на голое тело и перемазавшись в крови, сидела Ракель Самуиловна, у неё на коленях лежала голова Арнольда.

— Они убили его, Свирид, — сказала Ракель Самуиловна как-то удивлённо. — Вы их убили?

— Не всех, — сухо говорил Свирид, словно оправдывался. — В коридоре только двое. Но кровища тянется дальше, по-всякому эти контры своё получили.

Он снял фуражку, стоял хмурый и серьёзный. В заношенной кожанке сбитых до белизны на сгибах сапогах. В одной руке фуражка в другой «наган». Он старался не смотреть на тело Ракель Самуиловны, которое почти не прикрывал распахнутый халат.

— Они убили его, Свирид, — опять произнесла товарищ Незабудка и зарыдала.

— Да хватит вам, товарищ Катя, — вдруг как-то зло сказал Тыжных, — прекратите это. Что вы тут устроили панихиду, товарищ Бухакнкин погиб как положено бойцу революции. Я б тоже так хотел бы. И оденьтесь, все ваши телеса видать.

Но его строгость не обманули женщину, она почувствовала, что голос его едва не срывается. Она взглянула на него и увидела совсем-совсем молодого, пусть даже крепкого и решительного человека, которого сильно тронула смерть товарища, но который не собирается сгибаться под страшным гнётом случившегося.

— И что будем делать? — спросила Ракель Самуиловна, наконец запахивая халат.

— Собираться будем. И быстро.

— Нужно куда-нибудь сообщить.

— Сообщим из безопасного места. Собирайтесь.

— Мне нужно принять ванну. — она показал руки, запачканные кровью товарища Арнольда.

— А мне нужна победа мировой революции. На помывку вам две минуты.

— Что? Две минуты? — удивилась красавица. — Да что можно помыть за две минуты?

— Всё! — уверенно сказал Свирид. — Сразу видно, что вы не служили в Первой конной. У нас комэск говорил: одёжка — минута, уборная, помывка — две минуты, коня под седло — минута. Через четыре минуты всем быть в седле.

— А сколько ваш комэск давал времени на завивку волос и наложение румян? — с вызовом спросила товарищ Незабудка.

— Товарищ Катя, — с упрёком заговорил Тыжных. — Не время шутить, они, между прочим, не за мной приходили, они за вами приходили, и как я понял, я не всех убил, — он взял из её рук револьвер, достал из кармана патроны, стал его заряжать. — И я так думаю, они ещё придут. Так что две минуты на помывку и уходим.

Он протянул ей заряженное оружие:

— Не выпускайте его из рук даже в уборной.

Товарищ Незабудка взяла оружие и, поджав губы, пошла в уборную, переступая через трупы аккуратненько. Свирид пошёл с ней, и встал рядом с дверью.

— Вы что будете тут стоять? — возмутилась Ракель Самуиловна. — Идите в комнату.

— Я ж вас охраняю, а не комнату.

— Не нужно стоять под дверью дамских комнат, когда там дамы. Вас этому не учили?

— При царизме меня вообще ничему не учили, а при советской власти меня учили только воевать да читать. А про дамские комнаты я и слыхом не слыхивал.

— Отойдите от двери и займитесь чем-нибудь.

— Да хватит вам, товарищ Незабудка, делайте свои дела, я от вас теперь ни на шаг не отойду. Вот не было меня с вами — и вон Арнольд мёртвый лежит.

— Товарищ Тыжных, отойдите отсюда, иначе я просто буду стоять тут, и мы будем просто терять время, — безапелляционным тоном говорила красавица.

— Вот была у нас такая корова одна в деревне, дура однорогая, хозяин её Падлой звал, вот всё она упрямствовать любила, вот что б всегда всё по её было, — назидательно отвечал Тыжных. — Так её паровоз сбил. Насмерть, только ноги задние остались.

Он пошёл к комнате, Ракель Самуиловна наконец закрыла дверь дамской комнаты закатила глаза к небу, вернее, к потолку и сказала сама себе:

— Боже мой, деревенская непосредственность это нечто! Он сравнил меня с однорогой коровой по имени Падла, — она взглянула на себя в зеркало, хмуро и невесело, и поправила локон. — Возможно, это деревенская форма флирта.

И тут ей в глаза бросилась её рука, вся в потёках крови убитого молодого человека, который её охранял, и она заплакала.

Минут пять, не меньше, она уделила утреннему туалету. Только умылась и чуть ополоснула тело. Очень было мало ей воды и мыла, но положение и вправду было серьёзным. Она вышла из ванной комнаты посвежевшей, но глаза всё равно были заплаканными. Свирид сидел на корточках возле трупа Жирного и рассматривал его удостоверение.

— Они сказали, что они из МУРа, — произнесла Ракель Самуиловна.

Он встал и показал ей кастет, килограммовую гирю на крепкой цепочке, слегка окровавленную пачку денег и ответил:

— Удостоверения у них хорошо сделанные, но у МУРовцев такого быть не может. Бандиты это. Собирайтесь, берите только документы и деньги, больше ничего. И быстро, они вернутся или пришлют новых бандитов.

Она молча кивнула, она и сама всё понимала. Но всё-таки решила взять с собой кое-что из любимого. И при постоянных окриках Свирида, и постоянно плача, как только взгляд её падал на тело Арнольда, Ракель Самуиловна успела собрать в баул: две шляпки — одну «грильяж» и ещё одну серьёзную, с вуалью. Недошитое платье — надо дошить. Все чулки, что не порваны. Все духи — они заграничные. Всю косметику — потом пойди купи еще такую. Балеро — а вдруг прохладно будет. Манто — какая дура бросит чернобурку. Кое-что из нижнего, мало ли что… Перчатки. Шарфы. Ну и по мелочи.

Она судорожно металась по комнате, собирая всё нужное, а товарищ Тыжных снова наливался злостью. Во-первых, эта бестолочь теряла время, а во-вторых, она чуть не перешагивала через труп убитого товарища Свирида в своих метаниях. Конечно, она начинала всхлипывать и подвывать, всякий раз как её взгляд падал на тело Арнольда, но это её не оправдывало. А Свирид злился, но терпел.

Наконец, баул был собран, товарищ Тыжных, взял его у неё и, сняв фуражку, сказал тихо:

— Покойся с миром, товарищ и брат. Я клянусь, что не сойду с нашего пути, на котором ты отдал свою жизнь, да здравствует Мировая революция. Товарищи тебя похоронят, как положено.

Ракель Самуиловна снова зарыдала в платок и присела к Арнольду, стала гладить его по щеке:

— Он был такой славный мальчик, английский язык знал. И трубка у него была, это так поэтично…

Товарищ Тыжных вязал её за руку, поднял и повёл по коридору двери. А у двери они увидели убитую гражданку Коновалову, пуля, видимо, выпущенная Мадьяром, попала ей в голову.

— Вот зараза, они и старуху прикончили, — сказал Свирид.

Они перешагнули через ноги гражданки Коноваловой, и вышли из квартиры. Ракель Самуиловна продолжала рыдать, но только по Арнольду. Соседку ей совсем не было жалко. Отношения женщин сразу не заладились, с первого дня, что Незабудка жила в этой квартире. Поэтому… поэтому и не жалко, вот так вот.

Товарищи вышли из подъезда, быстрым шагом подошли к авто, и Свирид усадил в него товарища Незабудку. Он всё делал быстро и чётко, захлопнул дверцу, закинул вещи, завёл мотор, и они укатили.

И тут же из соседней подворотни вышли Чапа и Фельдшер. Они шли, поддерживая друг друга, и любой человек, что их видел, подумал бы, что это забулдыги, поднабравшиеся уже к полудню, если бы не их страшный вид и капли крови, что оставались за ними на мостовой.

И они стали призывно махать руками, пытаясь привлечь внимание товарища Ефрема, который ждал их в автомобиле. И товарищ Ефрем их увидел. И что-то он им не обрадовался. Товарищ Ефрем имел желтое лицо, больную печень и большой жизненный опыт. Когда-то он служил в штабе Деникина, а потом в контрразведке барона Врангеля, и кое-что смыслил в этой жизни. Он видел, как отъезжает автомобиль с каким-то пролетарием и красивой женщиной, похожей на ту, что им была нужна.

А ещё он видел, что Чапа и Фельдшер как следует огребли, и еле плетутся, шатаясь, а двух других уродов и вовсе нету. Видимо их порешили. Сложив два и два, а складывать он умел, товарищ Ефрем пришёл к выводу, что ему отсюда лучше уехать, тем более, что вряд ли его кто-то упрекнёт, ведь он поехал вслед уезжавшему авто с бабёнкой, похожей на ту, что им нужна.

Да лучше уехать, а не возится с двумя залитыми кровью мерзавцами. Тем более что после этих двух залитых кровью товарищей ему бы ещё пришлось отмывать диваны от крови. Недолго думая, товарищ Ефрем завёл мотор и, даже не взглянув в сторону Чапы и Фельдшера, покатил за товарищами Тыжных и Незабудкой.

— Да ты чё!.. — только и смог выговорить Чапыга, отплёвываясь кровью и глядя, как уезжает авто Ефрема.

— Если он видел нас и уехал, — сказал Фельдшер, садясь на бордюр, — я его найду и выпотрошу.

— А ты чё, выживешь что ли? — удивлялся Чапа, садясь рядом.

— У меня, кажется, почка и диафрагма — навылет, могу выжить, если кровью не изойду. — Отвечал на редкость разговорчивый сегодня Фельдшер.

— А я чё? — не отставал от него Чапыга, выплёвывая кровь.

Фельдшер глянул на него глазом специалиста и сказал с большой долей скепсиса:

— Лёгкое на вылет. Судя по количеству крови, артерия не задета, но всё рано… Я бы на тебя не поставил.

— Ну, ты, знаешь, как кореша поддержать, в натуре, — закашлял Чапа.

А Фельдшер его уже не слушал, он помахал рукой прохожему:

— Товарищ, товарищ!

Пролетарского вида прохожий тут же подбежал к ним:

— Товарищи, что с вами?

— Мы сотрудники УгРо. На нас напали бандиты. Найдите нам извозчика, нам надо в больницу.

— Я сейчас поищу, — обещал прохожий, собираясь уходить. — Держитесь.

— Стой, — окликнул его Чапа и достал из кармана комканую кучу окровавленных денег, — слышь, мужик, половина твоя будет, половина извозчика, давай пошустри, брат, пошустри, а то я тут лапти загну. Юшка из меня хлещет, аж смотреть жалко.

— Я сейчас товарищи, держитесь.

— Держитесь, — передразнил его Чапа и собрался, было, прилечь.

Но Фельдшер глянул на него и сказал:

— Ляжешь — сдохнешь.

— Чё и лечь нельзя, ну чё за жизнь, а? Это всё паскуду эта, шмальнула падла, и первой же маслиной хлопнула меня. Лярву, тварь найти нужно будет, я шалаве, наживьё, рыло обглодаю сам. Первый раз меня подстрелили… и то баба. На куски порежу.

— Ты бы помолчал, Чапа, ты уже весь бордюр своею юшкой заплевал, ты выживи ещё, прежде чем её искать будешь. — Фельдшер замолчал и поморщился от боли.

Чапыга повесил голову и, пуская кровавую слюну изо рта, тихо произнёс:

— Надо уходить с этой должности, очень она хлопотная.

Глава 11

Эфраим Маркович[22] смотрел на своего секретаря и наслаждался. Ему очень нравилась запах этой самки, в хорошем смысле этого слова. Он сидел и принюхивался, едва сдерживался, чтобы язык не высовывать. В его кругу такие отношения не поощрялись, так как считалось, что они мешают работе. Но всесильному Эфраиму Марковичу было можно. Кто бы ему запретил. Кто б осмелился ему запретить. Иногда он делал вид, что думает или поправляет пенсне, и не отвечал на её вопрос, только чтобы она поблагоухала ещё хоть немного в его кабинете. И тогда он прятал свои руки под столом и позволял мышцам расслабиться, и не держать нужную форму. И даже выпустить когти.

Раньше, когда царствовала золотая семья, таким, как Эфраим Маркович, приходилось жить за чертой оседлости, в нищете, и довольствоваться тем, что ему разрешали просто жить, без какого либо права размножаться, без права даже видеть самок, не то, что бы нюхать их, но теперь… Теперь он был вторым лицом в этом огромном государстве. И мог себе позволить столько самок, сколько хотел, и одна из тех, что он хотел, была его секретарём, стояла перед ним сейчас, готовая выполнять его распоряжения, но в данный момент, к сожалению, не готовая к спариванию.

— Что? — наконец произнёс он, делая вид, что не расслышал.

— Он ждёт уже семь часов, — повторила Татьяна, глядя на него зелёными глазами. — Сказать, чтобы ещё ждал?

— Да ладно, пусть заходит. Надоел тебе, наверное, уже сидеть там.

— Надоел, — она кивнула и сделала вид, что улыбается.

Улыбки у неё не получались никогда, не умела она улыбаться. Люди, видя её улыбку, думали, что она готовится напасть. Но Эфраиму Марковичу было плевать, что там думаю, какие-то люди, всё его естество требовало жарких, так, чтобы когти под кожу, и влажных объятий. Переплетённых тел и длительного изнуряющего спаривания до конвульсий, до судорог. Но Татьяна, даже за попытку приблизиться сейчас могла вырвать хороший клок шкуры, и Эфраим Маркович, понимая это, произнес, напрягая мышцы, чтобы снова принять нужный вид:

— Запускай.

Человек вошел, кланяясь и кланяясь на каждом шагу. О том, чтобы протянуть руку и речи не было. Эфраим Маркович даже сесть ему не предложил, таких как этот у него был десяток, и из этого десятка этот убогий был чуть ли не худшим.

— Ну, думаю, ты его видел, раз пришёл?

— Видел, видел, — быстро заговорил вошедший, — всё как вы сказали, всё так и сделал, застал его утром ранёханько. Ходит один такой, гуляет по коридору гоголем, трубочкой своей попыхивает. Я к нему подхожу и говорю, всё как вы учили: товарищ, хочу быть полезным. Хочу сюда, в Москву. Ну и говорю: убью мол, любого врага кого скажите. А он такой отнекивается: не надо мол, у меня нет врагов только враги партии. Вот.

Он остановился, ожидая похвалы, наверное.

— Дальше?

— Ну, я говорю, мол: дайте фронт работ. Я на всё согласен. А он мне: на Украине скоро будут перемены, а ты мне, мол, пиши, как там ситуация, как партийцы. Я говорю: конечно, напишу.

— А что за перемены, не сказал? — заинтересовался Эфраим Маркович.

— Не-а, не сказал, — отвечал пришедший.

Эфраим Маркович в упор смотрел на этого человека, а тот смотрел на него и смотрел спокойно, не мигая. Этот олух даже не понимал, что ему улыбается большая удача.

— Значит, он сказал тебе: «На Украине будут перемены, а ты мне описывай ситуацию, и поведение кадров на местах?»

— Да вроде так.

Эфраим Маркович не верил своему счастью, от волнения он стал скрести ногтями по столу тихонечко:

— И что ты собираешься ему написать? — наконец спросил большой партийный руководитель у пришедшего.

— Да накалякаю что-нибудь, всё равно он читать не будет.

Эфраим Маркович что-то в этом роде и предполагал:

— Нет, не накалякаешь. Потому что он будет читать, он каждый день читает, без выходных, с восьми часов вечера и до двенадцати ночи читает отчёты товарищей с мест. И внимательно читает. С карандашом и блокнотом.

— Ну, придумаю, что написать, — бубнил пришедший беззаботно. — Авось, напишу чего-то там.

— Ты дурак, Никита, понимаешь? Дурак. Тебе выпал большой шанс, а ты его угробить хочешь. Наш великий вождь товарищ Троцкий называет товарища Сталина выдающейся посредственностью. Это потому что наш великий вождь сам посредственность, только очень яркая, болтливая, которая за собственным сиянием ничего разглядеть не может. И из-за этого мы все можем погореть. Но, слава Богу, у нашего горячо любимого вождя есть я, а у меня теперь есть ты. Никита, ты скажи, ты в ЦК попасть хочешь?

— Я в ЦК? — не верил пришедший. — Я… Товарищ… Я, конечно, хочу, кто ж в ЦК не хочет?

— Тогда ты ничего Сталину писать не будешь.

— Ничего?

— Ты — ничего. За тебя будут писать другие. Толковые люди. Будут хорошо писать, с аналитикой, с прогнозами и вариантами развития ситуации, с точными характеристиками на партийцев, и анализом их работ, а ты, Никита, будешь только подписываться. Подписываться под работами и ждать повышений. Посмотрим. Попробуем тебя… Может, ты и сыграешь в долгую. Может, он тебя не раскусит.

— Товарищ… — Никита Хрущёв и не знал, как отблагодарить товарища Эфраима Марковича. — Вы прямо… Понимаете? Вы не пожалеете, я ему покажу… Я им всем покажу потом, мне бы только в ЦК попасть, а там я им всем устрою… Он меня никогда не раскусит. Я для него самым верным буду. Ползать на карачках буду и гопак плясать… Он и не додумается… А сам буду вам служить до гробовой доски. Клянусь!

— Не забывай об этом Никита, — сказал Эфраим Маркович, — никогда не забывай. А лучше запиши обещание своё, рукой пиши, чернилами и подпишись, что с сегодняшнего дня будешь служить мне. Чтобы ты не забыл.

— Сейчас напишу. Не забуду, никогда не забуду, — клялся Хрущёв.

— Иди, Никита, напиши бумагу и оставь у секретаря, и езжай домой, скоро с тобой свяжутся.

— Спасибо, спасибо, — начал кланяться Хрущёв. — Бумагу, значит, у секретаря…

— Да иди уже, — сказал очень влиятельный партиец.

И когда Хрущёв, наконец, вышел из кабинета, он подумал: «Предаст, предаст при первом удобном случае, типичная беспринципная гнида, нужно будет замарать его и замарать, как следует, кровью, и большой кровью».

Он задумался о другом: кто был Сталин на сегодняшний день? Да никто. Человечишка даже Ленину не чета, партийный функционер, хотя и очень работоспособный. Возможно, дальновидный и умный, умеющий молчать, но уж точно не умеющий говорить. И не имеющий поддержки в массах. Он был один и не опасен, до тех пор, пока не присоединится к семьям Зиновьева, Рыкова или Бухарина. С Тухачевским они друг друга ненавидели после польской компании, так что этот мезальянс можно было исключить. Но Сталин, как катализатор, может усилить любого из врагов товарища Троцкого. Значительно усилить. Эфраим Маркович это понимал, в отличие от крикливого Буревестника Революции, и поэтому очень надеялся, что ему удастся внедрить Хрущёва в окружение Сталина. Такие его внедренцы уже были и в окружении Зиновьева, и у Бухарина, и у Каменева, но главной своей победой он считал удачное внедрение ловкого персонажа в окружение Тухачевского. Вообще в семью Тухачевского было попасть не просто, его клан был очень силен, хотя и немногочислен, но очень осторожен и очень агрессивен. Эфраиму Марковичу с трудом удалось найти лазейку. И вот теперь и со Сталиным, которого вождь Леон по глупости своей недооценивал, вопрос, кажется, решится. Некоторое время он обдумывал детали операции и кандидатуры для её проведения, а потом…

Потом он расслабил мышцы, растёкся в приятной неге по креслу, свис с него так, что верхние лапы доставали до пола, и стал думать о Татьяне, он выкатил жёлтые глаза и прикрыл их полупрозрачной плёнкой и погрузил мозг в гормоны, способствующие к размышлениям.

День уже клонился к вечеру, когда Татьяна принесла ему обед. Два полукилограммовых куска свиной шеи. Они лежали совсем свежие, тёплые на подносе, нарытые салфеткой. Он узнал запах свинины. Простой, незатейливый, рабочий обед которого хватит на три дня. Она убрала салфетку, и Эфраим Маркович проглотил оба куска один за другим, не прикасаюсь к ним лапами. И тут же он захотел запустить когти в белоснежную блузку, в сладкий боковой жир Татьяны, вцепится ей в бок, притянуть её к себе. Но как только он выпустил когти, Татьяна расширила ноздри, и сразу выпустила свои, зашипела с придыханием, угрожающе дважды выбросила свой обворожительно синий и длинный язык. Всем своим видом показывая, что она не готова к спариванию. Он спрятал когти, стал покачивать головой, сипеть сладострастно и выпускать любовный запах. А она даже не стала смотреть, молча ушла, грациозно подрагивая божественным жиром на бёдрах.

Проводив её взглядом, Эфраим Маркович слизал с подноса красную жидкость, оставшуюся после свинины, и снова растёкся в кресле.

Всё шло неплохо, неплохо. И пошло ещё лучше, когда на столе у него зазвонил телефон. Он взял трубку и с большим удовольствием услышал то, от чего весь встрепенулся, собрался. Он сел в кресле ровно и сказал в трубку:

— Какая прелесть.

Потом он опустил трубку на рычаг и повторил, продолжая веселиться:

— Какая прелесть, — и после этого уже закричал. — Татьяна, авто мне, немедленно. Какая же это прелесть!

Глава 12

Товарищ Толмачёв Владимир Николаевич, сидел, не шевелясь уже четыре минуты, с тех пор как положил трубку телефона. Он не моргал, и не дышал. Он просчитывал варианты развития событий. И снова ждал звонков. И теперь он ждал звонков плохих. Очень плохих. Товарищи будут разочарованы и даже раздражены. И варианты развития событий в его воображении виделись ужасными. И ужасной виделась его карьера. Только что ему позвонили и сообщили, что убийца Незабудка была под охраной ОГПУ, и эта самая обозревшая охрана перебила его людишек и увела эту Незабудку в неизвестное место. И сейчас Владимира Николаевича волновал только один вопрос: «Кто позволил, кто санкционировал, кто разрешил этому кокаинисту Дзержинскому выставлять убийце Незабудке охрану? Кто дерзнул встать на пути священного, кровного правосудия?»

И ответ напрашивался сам собой: «Тайным куратором Дзержинского был сам визгливый Буревестник Революции. Кто бы ещё осмелился бы на такой варварский и подлый шаг против семьи товарища Толмачёва».

И товарищ Толмачёв не понимал, что всё это значит: «Начало войны или просто политическая подножка. Показательная оплеуха. Чтобы продемонстрировать полную несостоятельность семьи, к которой принадлежал Владимир Николаевич. Но это выходило за все рамки, попирало все законы. По сути, Троцкий устраивал отвратительные игры, на костях сородича которого убил человек! Это было, какое-то особенное, отвратительное кощунство. Что ж, от банды Троцкого всего можно было ожидать. Сборище жадных и беспринципных выродков».

Но время шло, минута за минутой и ему необходимо было сделать доклад. Он с внутренней гримасой отвращения ожидал реакции своего до смерти трусливого и жестокого господина, но делать было нечего, время шло. Владимир Николаевич взял трубку:

— Соедините меня с Григорием Евсеевичем[23].

И разговор вышел именно таким, каким и ожидал его товарищ Толмачёв. Сначала господская ярость, выставление Толмачёва ничтожеством. Потом ужас труса, и стенания о том, что от него слабого, все отвернутся, и виноват в этом опять же Толмачёв. Затем надежда, что всё ещё можно исправить и вернуть потерянную репутацию и обещания Толмачёву золотых гор и карьерных вершин. В которые сам Толмачёв, как разумны товарищ, уже не верил. В общем, всё было предсказуемо. И сводилось к одному: товарищу Толмачёву нужно было всё исправить, и так, чтобы тень позора безответного оскорбления и бессилия не легла на семью. Иначе… Впрочем лучше ему, Толмачёву, не думать о том, что будет, если выйдет иначе. Если у него не получится.

Сидеть и медитировать времени больше не было, нужно было искать убийцу Незабудку и выяснять непосредственных виновников в расстреле его группы. Их тоже нужно будет наказать жестоко и показательно.

Он вызвал секретаря и приказал:

— Ежова ко мне быстро.

Ежов сейчас ему был не нужен, но вопрос с этим хитрецом нужно было решать и побыстрее.

Он тут же вошёл в кабинет. Мелкий, плюгавый, этакий Чапа-уркаган, только с другим знаком. Со знаком партийной номенклатуры. Но именно такой исполнительный и подлый тип и нужен был семье товарища Толмачёва.

— Мы тебя куда направили, а? — сразу начал Владимир Николаевич.

— Ну, так в Марийский ОбКом, ответственным, — мямлил Ежов.

— А сейчас ты где?

— Ответственным в Семипалатинском ГубКоме.

— А почему сбежал?

— Да не сложилась работа с местными товарищами. А меня товарищ Куйбышев в другое место назначил.

Куйбышев, ещё один деятель, которого Толмачёв не любил. А Ежов врал, Владимир Николаевич знал, что Ежов связался с местными гомосексуалистами, и из ревности одного из них покалечил, способом каким положено калечить у гомосексуалистов. Дело дошло до местного ОГПУ и Ежова пришлось прикрывать.

— Не сработался, значит.

— Не сработался, — кивал Ежов жалостно.

— Куйбышев значит, на новое место назначил?

— Куйбышев.

— Завтра поедешь в Киргизский ОбКом ВКПб. Заведующим орготделом, и только попробуй там не сработаться.

— Товарищ, Толмачёв, — захныкал Ежов, — ну зачем в Киргизию, что других мест нету?

— Езжай, и забудь про Куйбышева, мы предупреждаем один раз. Только один раз, второй раз мы вообще не предупреждаем. И ты своё предупреждение, считай, получил. Так что езжай в Киргизию.

— Есть ехать в Киргизию, — мрачно согласился Ежов.

— Прояви себя, начинай чистку рядов. Не миндальничай, установи сразу отношения с местными товарищами из ОГПУ. И проводи мероприятия по очистке рядов. Тебя там уже ждут. Разработай план, систему, доносы должны стать основой для возбуждения дел. Поощряй доносительство, учи местных ОГПУшников выбивать нужные показания. Справишься — переведём в Москву.

— Есть.

— Иди, Ежов, партия на тебя рассчитывает.

Ежов вышел, а Владимир Николаевич стал ждать соединения с Ягодой, но дождался другого, того, чего вообще не ожидал. И чему был совсем не рад. Но видно день был такой сегодня.

Дверь отварилась без стука, и не секретарь появился в кабинете, а совсем другой товарищ. Без приглашения и разрешения в кабинет вошёл сам Эфраим Маркович. Остановился, улыбался, глядел через золотое пенсне, и не стал садиться в кресло посетителя. Видимо для него это было низко.

Толмачёв тоже встал, он знал, насколько влиятелен этот товарищ, это был знак уважения. Пусть даже пришедший и был врагом.

Эфраим Маркович выдержал паузу, поправляя пенсне и после этого начал разговор без глупых приветствий.

Слова, слова, слова. Бывает, что для посвящённых, слова несут совсем не тот смысл, что слышат посторонние. Это был как раз тот случай. Простому партийному товарищу потребовался бы переводчик, чтобы понять смысл сказанного. Но эти товарищи прекрасно понимали друг друга. А сказано было вот что:

— Мы очень огорчены гибелью вашего товарища, — начал Эфраим Маркович.

«Вообще-то мы удивлены, что у вас прикончили только одного».

— Мы очень ценим ваше сочувствие, — отвечал Владимир Николаевич.

«Да плевать мы хотели на ваше удивление».

— Надеюсь, следствие уже ведется, и убийца будет наказа? — Э.М.

«Сборище идиотов, вы хоть напали на след?»

— Мы делаем всё возможное, — В.Н.

«Не ваше собачье дело, без вашего нытья найдём и накажем».

— Ходят слухи, что следствие сталкивается с трудностями, — Э.М.

«Да кого вы накажете, вы сборище ничтожеств, сегодня вашим шавкам „эти“ устроили массовую бойню, все сообщество смеётся над вами».

— Да. Были непредвиденные обстоятельства. Выяснилось, что дело не такое простое, как мы полагали, — В.Н.

«У нас есть мнение, что это вы послали „этих“ охранять убийцу. И мы очень хотим прояснить этот вопрос».

— Вы полагаете, что это были действительно непредвиденные обстоятельства? — Э.М.

«Ну конечно, легче всего, свою тупорылую некомпетентность объяснять происками оппонентов».

— Мы обязательно проясним это дело и обсудим его с товарищами, чтобы не осталось никаких скрытых сил, которые нам противостоят, — В.Н.

«Да, мы выясним это и если ты или твой хозяин в этом замешаны, будь уверен, что мы соберём все семьи и доведём до их сведения, что вы препятствовали правосудию, посмотрим, как ты тогда запоёшь».

— Со своей стороны мы готовы оказать содействие, если в вашем случае действуют третьи силы, — Э.М.

«Что ты несёшь, глупец, скажи честно, что не справился, и мы поможем, возьмём на себя ритуал возмездия».

— Мы обязательно сообщим вам, если у нас возникнут непреодолимые трудности, — В.Н.

«Катись ты к дьяволу со своей помощью, справимся без вас».

— Мы всегда готовы помочь нашим братьям, но нам бы очень не хотелось, чтобы дело затягивалось, — Э.М.

«Вы, биологические отбросы, доведёте своей некомпетентностью этот ритуал до такого состояния, что придётся устраивать показательную бойню, как за Урицкого».

— Мы все чувствуем вашу братскую поддержку, — В.Н.

«Если бы вы не совали свои дегенеративные морды в нашу работу, то она бы двигалось заметно быстрее».

— Что ж, от души желаю вам успехов в этом не простом деле, — Э.М.

«Мы бы с удовольствием продолжали смеяться бы над вами, жалкие клоуны, если бы речь не шла о смерти нашего собрата убитого „этими“».

— Для нас был очень важен ваш визит, — Н.В.

«Если ещё раз, припрёшься сюда без приглашения, невредимым отсюда не выйдешь».

Эфраим Маркович едва заметно поклонился и пошёл к двери, а Владимир Николаевич не поклонился, что было равносильно плевку в спину. Но это не огорчило Эфраима Марковича. Он шёл к выходу в прекрасном расположении духа. Если бы он умел — пел бы.

Секретарь Толмачёва, отскочил от двери, когда тот выходил. Он слышал весь разговор и записал его.

И Владимир Николаевич, даже не зная, что разговор был не приватным, пошёл серыми пятнами, что говорило о потере самообладания. Он медленно сел в своё кресло и, не сдержавшись, когтями располосовал кожаную обивку дорогого стола. Он едва удерживал себя, чтобы остаться в рабочем обличии и не порвать хорошую одежду. Визит верного пса Троцкого был прямым оскорблением, он приходил сюда издеваться, делая вид, что хочет помочь. А ещё Толмачёв отчётливо понимал, что теперь на его карьере уже стоит жирный-жирный крест неудачника. Неудачника, провалившего очень важный ритуал священного отмщения. Чтобы он теперь не сделал, все будут говорить, что ему не удался ритуал сразу, и ему даже предлагали помощь. Помощь! Как сопляку или убогому.

Он знал, что и дальше будет служить семье и хозяину, но теперь его уже никогда не будут рассматривать как члена ближайшего круга. От этих страшных мыслей Владимира Николаевича оторвал звонок. Его, наконец, соединили с Ягодой.

— Товарищ Ягода, здравствуйте. Да, это я. У меня вот какое к вам дело. Ночью было совершено преступление. Да. Да. Вы в курсе? Отлично. И у нас есть один вопрос по этому поводу. Я понимаю, что это служебная информация. Я вас прекрасно понимаю, тем не менее, мне хотелось бы знать, кто ведёт это дело. Угу. Так. Я понимаю, что на деле стоит гриф секретности. А вы понимаете насколько значимо для нас это дело?

Этот ублюдок начинал раздражать товарища Толмачёва, Генрих Григорьевич видимо был в курсе произошедшего и очень не хотел влезать в эту кашу. А Владимир Николаевич нервничал, сидел, выпускал и прятал когти, снова и снова. И старался не сорваться.

— Товарищ Ягода, давайте говорить как партийцы, начистоту. Да. Верно. Так вот, товарищ Дзержинский уже не так молод и бодр, возможно, ему придётся скоро уйти, здоровье его уже не позволяет ему работать в полную силу. И у всех возникает вопрос: «Кто будет его приемником? А как вы считаете? Ну, разумеется. Конечно, это решит партия. Ну, а вы-то как считаете?» А я вам в свою очередь, вот что скажу: «Без нашей поддержки этот важный пост никто не займёт, понимаете? Поднимете, да? Потому мою просьбу не нужно воспринимать как мещанскую услугу: ты мне — я тебе. Рассматривайте её как слаженную работу в коллективе. Как будто мы единое целое».

Ягода мялся. Он не хотел сообщать секретную информацию. Скорее всего, он не был уверен, что семья товарища Толмачёва сможет прикрыть его в случае возникновения осложнений. И ещё Ягода не знал, какие силы в этом деле будут играть против семьи Толмачёва. Сдать своих коллег из ОГПУ дело не шуточное, нужно знать всё, всё взвесить, оценить риски и выгоды, а сделать это Генрих Григорьевич не мог, слишком мало было у него информации. Но товарищ Толмачёв не отступал, даже когда у него кончались все пряники, он переходил к кнутам. И кнутам страшным.

— Товарищ Ягода, так как мне вас воспринимать, просто как коллегу или… как члена нашего коллектива? Мы с вами единое целое или вы сами по себе? Генрих Григорьевич, я вас не слышу, это проблемы со связью или вы молчите? Товарищ Ягода. Алло! Генрих Григорьевич… Вы на проводе? Отлично. А, вы просто задумались? Понял. Ну, так как мы будем сотрудничать в дальнейшем? Приятно это слышать, уверяю вас это разумное решение. Вы не пожалеете, что приняли его. Итак, кто работает по этому делу? Эгунд! Ну, конечно, это КРО. Кто бы сомневался. А имён оперативников не знаете? Нет? Жаль. Закрытое дело, и нет информации. Ясно. Жаль, ну да ладно, спасибо за сотрудничество, Генрих Григорьевич. Я сообщу о вашей помощи нашим товарищам, уверяю вас, они это запомнят. До свидания.

Товарищ Толмачёв откинулся на спинку кресла и кнопкой вызвал секретаря:

— Милиционеров мне сюда, потом машину.

— Есть, товарищ Толмачёв.

— Ну.

— Чапыга и Фельдшер в Екатерининской больнице, они живы, Чапа на операции, Фельдшера уже в покои отвезли.

— Хорошо. Хорошо, что татарин с этими дураками не поехал, а то кто бы убийцу потом опознавал бы.

Вошли милиционеры.

— В нашей картотеке есть такой деятель Эгунд, он из КРО. Возьмёте его и привезёте сюда. Только не вздумайте брать его на работе, ждите у квартиры. Ясно?

— Слушаюсь, — отвечал старшина.

Машина остановилась прямо у дома Аплаксиной, и как только Толмачёв открыл дверь, к нему подбежал товарищ и заговорил:

— Товарищ Толмачёв?

— Да, а вы кто? — Владимир Николаевич подал руку для рукопожатия.

— Замначальника отдела убийств Секачёв, МУР. Ждём вас, получили распоряжение ни кого на место преступления не пускать и осмотр не проводить до вашего распоряжения, — товарищ Секачёв руку пожал.

Они быстро поднялись на нужный этаж, там толпились люди, не меньше десятка.

— Гражданин начальник, да когда уже можно будет домой попасть? — возмущались жильцы квартиры которые не могли попасть к себе домой.

— Скоро, товарищи, скоро. Сейчас мы всё быстро выясним, — обещал Толмачёв.

Ему услужливо открыл дверь милиционер в форме, и Владимиру Николаевичу почти сразу пришлось переступить через труп убитой гражданки Коноваловой. Он остановился и огляделся, Секачёв был рядом.

— Да тут целый бой был, — сказал Толмачёв, увидев гильзы от «нагана», что валялись на углу у кухни.

— Так точно, — согласился Секачёв, и протянул Владимиру Николаевичу бумаги, — вот документы погибших.

Документы Жирного и Мадьяра Толмачёв даже и глядеть не стал, а вот документы Буханкина стал изучать внимательно.

— Огонь велся отсюда, шесть выстрелов, — продолжал Секачёв, — очень точно стреляли. Мы отсмотрели всё: ни одной дырки в стенах и потолке. Видимо тут кто-то ещё был, уходил к чёрному ходу, на лестнице много крови, потом его увёз извозчик, найдём извозчика — узнаем, куда делся этот раненый. Я уже отдал распоряжения искать раненого.

Они прошли по коридору мимо горой лежащего Жирного и привалившегося на стену Мадьяра.

— Документы сотрудников МУРа найдены у вот этих двух. Хотя я их у нас никогда не видел. Ну, да ничего, справимся в отделе кадров, выясним кто это и откуда.

Они зашли в комнату.

— Ещё огонь вёлся отсюда, с этого места, стреляли не очень хорошо, три пули в стены и дверь. Тоже «наган». А этого КРОковца — ножом, — товарищ Секачёв показал, как ударили Арнольда Буханкина. — Насмерть, сразу. В комнате проживала некая Незабудка, по слухам промышляла проституцией. Такая вот картина, товарищ Толмачёв.

— Неприятная ситуация, — наконец произнёс Владимир Николаевич.

— И не понятная, — соглашался Секачёв.

— А вы член партии, товарищ Секачёв?

— С семнадцатого года, товарищ Толмачёв.

— Что ж, тогда будем разговаривать как партиец с партийцем. Я хочу знать, что вы собираетесь писать в отчёте?

— Всё как есть, четыре трупа, огнестрел и поножовщина.

— То есть, вы напишите в отчёте, что в столице нашей советской родины сотрудники криминальной полиции стрелялись с сотрудниками контрразведки? Как вы думаете, какие будут заголовки в иностранной прессе?

— Не знаю, но думаю… — медленно говорил, товарищ Секачёв обдумывая каждое слово, — думаю…

— Что гражданка Незабудка была шпионка, и проститутка по совместительству и попала в поле зрения и контрразведчиков и МУРовцев одновременно. И когда сотрудники МУРа пришли сюда тут уже был убитый сотрудник контрразведки. После чего Незабудка и её сообщник убили и сотрудников МУРа, а заодно и гражданку, ту, что у двери, как свидетеля. Ясно?

— Ясно, товарищ Толмачёв, — кивал головой Секачёв.

— А тех людей, что ушли через чёрный ход — искать не нужно.

— А кого нужно? Ну, кроме этой проститутки.

— А это товарищ Секачёв я сообщу вам не позднее, чем завтра. Кстати если вы случайно её найдёте, ничего не делаете, пока не позвоните мне. Ясно?

— Так точно.

Перешагивая через трупы, товарищ Толмачев пошёл к выходу, повторяя:

— Арнольд Буханкин, Буханкин Арнольд. Да.

Вернувшись в кабинет, он уселся в кресло и, не обращая внимания на разрывающийся телефон, позвал секретаря и сказал ему:

— Свяжись с нашим человекам из отдела кадров в ОГПУ и выясни у него, кто был в рабочей группе с Арнольдом Буханкиным, или кто с ним дежурил сегодня ночью. И побыстрее.

Секретарь вышел, а товарищ Толмачёв уставился на телефон, который продолжал трезвонить, и несколько секунд молча его ненавидел. И даже представлял, как достанет пистолет и выстрелит в эту мерзкую машинку, несколько раз, чтобы она издохла и больше не звенела так пронзительно и противно. Но потом он всё-таки сдался и потянулся к трубке.

Глава 13

Ракель Самуиловна сидела в машине глядя себе на колени. Шляпка с вуалью закрывала почти половину её прекрасного лица. А товарищ Тыжных сидел за рулём нахмурившись, и сдвинув фуражку на затылок. Московские улицы были забиты транспортом, гужевым и моторным, звенели трамваи и суетились граждане пешеходы, отчаянно пытаясь погибнуть под колёсами. Что думала товарищ Незабудка, Свирид не знал, а сам он старался не думать, любые размышления сразу возвращали его к мысли об Арнольде, он просто искал почту, чтобы оттуда позвонить товарищу Эгунду. А потом он собирался отвезти Ракель Самуиловну к себе. В свою коморку, пусть может и убогую, в которую стыдно привести женщину. Где вместо умывальника с горячей водой и ванной — ведро с водой и таз, где нет кровати, а только солдатская тахта из ящиков, накрытых шинелью. Где на маленьком столе вместо скатерти вчерашние газеты, которые можно читать во время скромного ужина. Но за то это место было абсолютно безопасно.

Наконец он нашёл почту, и припарковал авто. Выключил мотор и сказал тоном, не терпящим возражений:

— Со мной пойдёте, в машине не останетесь.

А она и не возражала, послушно без слов вышла из машины, и пошла с ним на почту. Стояла рядом с ним тихая, словно побитая.

Эгунд оказался на месте. И он уже был в курсе.

— Товарищ Эгунд, это товарищ Тыжных… Так точно, живы и я и она… Ранений нет… Нет, Арнольда убили ножом, это не МУРовцы, товарищ Эгунд. Я в кармане у них нашёл пачку денег и кастет и кистень, МУРовцы с таким не ходят… Так точно, серьёзность вопроса осознаю… Так точно, иллюзий не имею… Тихое место имеется… Есть, товарищ Эгунд… Есть позвонить в восемь утра.

Он повесил трубку. Она стояла и ждала, что он скажет. И он обрисовал ситуацию:

— Завтра, если не будете нужны, мы уедем. Я поеду с вами до дома. Товарищ Эгунд приказал звонить с утра. А сейчас, приказал вас покормить. У меня из еды только хлеб, чеснок и чай с сахаром. Так что нужно найти столовую.

Столовую, одну хорошую, он знал. И была она неподалёку. Там в суете, среди питающегося пролетариата они выбрали стол в углу, такой, от которого был виден вход. И пока товарищ Тыжных стоял у раздачи, Ракель Самуиловна салфеткой из резаной газеты протёрла столешницу и убрала со стола грязную посуду. Тыжных решил, не мелочиться, и покормить товарища Незабудку высококалорийной едой. Себе он взял простою варёную картошку с жареным луком, ну а ей королевские макароны, и божественный зельц, макароны, правда, были холодноватые, утром сваренные, а зельц чуть заветренный, но кто будет обращать внимание на такие мелочи, когда перед ним лежат в тарелке этакие деликатесы. Ещё он взял белого хлеба, тоже нарезанного ещё с утра, и так и лежавшего на раздаче не тронутым ввиду дороговизны. И удивительный, очень полезный для пищеварения, если верить рекламному плакату, компоту из вяленых груш и яблок.

Всё это товарищ Тыжных почти с гордостью расставлял перед товарищем Незабудкой, будучи абсолютно уверенный в том, что уж такое то угощение не заставит красавицу воротить нос. Ракель Самуиловна взяла оловянную ложку и, проявляя удивительную буржуазную брезгливость, протёрла её салфеткой — резаной газетой. Товарищ Свирид с нарочитой пролетарской небрежностью повторять её действия не стал, а принялся есть горячую картошку с хлебом с огромным аппетитом. А Ракель Самуиловна стала аккуратно тыкать ложкой в серый квадратный кусок чего-то загадочного, гордо именуемого зельцем. Потом подняла глаза на Свирида и спросила:

— А это что?

— Кушайте не бойтесь, это мясо, немецкий рецепт, тут поваром работает пленный германец, ещё с империалистической. Это роскошно вкусная вещь, называется зельц.

— Это зельц? — не верила красавица.

— Ага, он, — кивал Свирид, беспощадно уминая свою незатейливую еду.

— Знаете, товарищ Тыжных, однажды я ехала из Мюнхена в Дрезден.

Товарищ Тыжных перестал жевать от таких непонятных слов.

— На поезде, — продолжала Ракель Самуиловна. — Ехала одна, и мне вдруг захотелось сойти с поезда, хотя я ещё не приехала. И я сошла в одном маленьком, удивительно тихом, красивом городке, он назывался Цвикау. Было раннее утро, и работал только один ресторанчик, и в нём подавали одно только блюдо, для рабочих, что шли на работу, и это был зельц, и ещё пиво. Это было удивительно вкусно, и это, — она опять потыкала ложкой в серый квадратный кусочек, — совсем не похоже на тот зельц, что я ела в Цвикау.

— Зря вы барствуете, товарищ Незабудка, — сказал Тыжных, хищно поглядывая на серый советский пролетарский зельц, который был вообще не похож на правильный буржуйский зельц. — Кушайте, он очень полезный. А вам нужна питательная энергия. Нам в дорогу собираться ещё.

Она согласилась попробовать, съела кусочек. Потом ещё один, и макароны поела, а потом вдруг сказала:

— Свирид, купите мне водки. Тут продается, кажется.

— Водка — яд, — произнёс товарищ Тыжных.

— Немного, я хочу помянуть Арнольда.

Тут уж он не мог, сопротивляться и встал.

— И себе тоже купите. Я одна пить не могу.

Они выпили понемногу водки, и тут товарищ Незабудка стала плакать, а Свирид стал страдать от этого, и чтобы как-то отвлечь её, он спросил:

— Ну а вы как зельца наелись, куда поехали потом?

— Дождалась следующего поезда и поехала в Дрезден, — сказала Ракель Самуиловна, вытирая слёзы.

— Непонятно, — Тыжных смотрел на неё и хмурился даже, — зачем с поезда тогда слезали?

— Не знаю, просто почувствовала, что это мне нужно, — сказал Ракель Самуиловна, принимаясь за еду, которая после водочки уже не казалась ей столь несъедобной.

— Просто почувствовала, — повторил Свирид с усмешкой, — у нас в деревне была одна корова…

— Её звали Падла, и она была однорогая, — догадалась красавица.

— Угу, точно, так вот она как то зашла во двор моего соседа, по поленнице залезла на курятник, и проломила крышу, провалилась во внутря. Убила до смерти петуха хорошего, лучшего в деревне запевалу, и задавила двух куриц, их резать пришлось. Выбила дверь курятника, разбила в щепу и сбежала. Вот и сосед хотел у нее спросить, когда гонялся за ней с дрыном: «Вот за каким конём тебя туда чёрт понёс?» А она бы ему так и ответила: «Не знаю, просто почувствовала, что мне это нужно!»

Товарищ Незабудка сначала, может, и хотела улыбнуться, но потом подумала и сказала, глядя на товарища Тыжных с прищуром и поджимая губы:

— Знаете, что товарищ Тыжных, мне эти ваши эзоповские аллегории кажутся неуместными.

— Чего-чего? — не понял половину слов Свирид.

— Да ничего, просто все эти ваши деревенско-пасторальные параллели между мной и коровой Падлой полагаю оскорбительными.

— А! — всё равно он догадался только по тону её, что она не довольна из-за коровы.

— И купите мне ещё водки, — потребовала красавица.

— А вы здоровы водку-то трескать, — не торопился покупать он.

— Вам денег жалко, что ли?

— Да чего мне их жалеть, нет, не жалко, я в кармане у бандита полтора годовых оклада нашёл, я могу тут у них всю водку купить. Просто боюсь, что налакаетесь вы допьяна.

— А вы, что, боитесь пьяных женщин? — Ракель Самуиловна глядела на него с усмешкой.

— Я боюсь только погибнуть за понюх табака, по-глупому, а остального я ничего не боюсь, товарищ Незабудка.

— Так идите и купите мне водки, храбрец, и зовите меня товарищ Катя. Так меня в молодости звали, и товарищ Арнольд меня так звал.

Они вышли из столовой, когда на горячие улицы Москвы уже опустились сумерки. И когда они сели в машину, в здании почты, напротив, за стеклянной витриной, гражданин с жёлтым лицом раздражённо бросил трубку. Ещё бы ему не раздражаться, если он в течение часа не мог дозвониться. Нужный ему номер не отвечал, и не отвечал. А секретарь, по другому номеру, меланхолично сообщал, что руководитель приказал ни с кем его не соединять и точка. И тут человек с жёлтым лицом увидал, как из столовой напротив вышла эта парочка и уселась в авто. Он кинул трубку, и, распугивая последних посетителей почтового отделения, кинулся на улицу. Завёл мотор, включил фары и помчался за улетавшим в ночь стареньким «Фордом», ну а что он в этой ситуации ещё должен был делать?

Глава 14

Телефон, это мерзкое изобретение, просто не затыкался. Дребезжал и дребезжал. Товарищ Толмачёв наглухо закрыл уши перепонкой, но звон этого адского агрегата проникал в мозг, через стол, через пол, через кресло, в виде тонких вибраций. И доставал, докучал, выводил из себя, заставляя мозг посылать сигналы в железы, которые, в свою очередь, выплескивали в организм страшные гармони ярости, которые выходя через кожу, наполняли комнату стойким запахом тревоги, ну для тех кто, конечно, разбирался в запахах.

И тут случилось то, что не должно было случиться. В кабинет постучались. И стучались не так, как стучался секретарь. Стучались долго и настойчиво, а иначе Владимир Николаевич и не услышал бы.

— Да, — сказал Толмачёв, надеясь на хорошие новости, — входите.

Но увидев серьёзные физиономии вошедших, он понял, что хороших новостей ему придётся ещё подождать.

Он сидел, молчал, ждал, пока они заговорят, а пришедшие милиционеры тоже не начинали разговора.

— Ну, — наконец не выдержал Владимир Николаевич, вставая из-за стола. — Где Эгунд?

— Товарищ Толмачёв… — начал старшина.

— Я товарищ Толмачёв, — сказал Владимир Николаевич, подходя ближе.

— Гражданин Эгунд оказал сопротивление, — сухо сказал старшина.

— Сопротивление? — уточнил Толмачёв, и, не сдержавшись, оскалился.

— Да и шофёр его тоже, — отвечал старший милиционер медленно и, борясь с собой, чтобы не выскочить из кабинета. — Мы им… а они первые за оружие взялись.

— И шофёр, значит, тоже? — Владимир Николаевич уже решил, что сейчас разорвёт кому-то из них горло, он просто не решил ещё кому. Просто он не хотел, чтобы был заляпан ковёр, или обивка дивана или обои. Он думал, как лучше сделать это, чтобы ничего не испачкать.

И в это мгновение в кабинет вошёл секретарь. Вошёл без стука и без разрешения, молча, без полупоклона и почтения он протянул товарищу Толмачёву бумагу. Не поглядел ему в глаза, а сразу повернулся и вышел.

Владимир Николаевич тут же забыл о милиционерах, и даже не поглядел на листок. Он был ошарашен этим вызывающим актом непочтительности. Видимо, секретарь уже, что-то знал. Да, что-то знал, о чём Толмачёв мог только догадываться. Поведение забывшего почтительность секретаря означало только одно. В голове его забилось одно мерзкое слово: «Отставка. Отставка. Отставка».

Так они и стояли втроём в комнате, где тяжело пахло смертью. Милиционеры боялись пошевелиться, видя как по лицу и шее Толмачёва, плавают серые пятна. Как меняется форма его головы. Но товарищ Толмачёв был старый солдат партии, он дрался ещё на улицах Москвы в тысяча девятьсот пятом. Это он, с товарищами колебал устои, на которых лежала тысячелетняя гегемония золотой семьи.

И сейчас он смог взять себя в руки и заглянуть, наконец, в листок, что с такой непочтительностью подал ему секретарь. И там он не нашёл лживых успокаивающих слов об удовольствии с которым все товарищи работали с ним. И как хорошо им всем было под его началом, и слов о том, что они не сомневаются в его будущих успехах на новом, важном участке. Ничего такого.

Там были только сведения о товарище Тыжных, оперуполномоченном КРО. И его адрес. Там было приписано, что это он дежурил в ту ночь, когда был убит Пильтус. И что он работал в группе с Буханкиным.

— Поедете со мной, — холодно сказал Толмачёв, поднимая глаза от листка на милиционеров.

Милиционеры понимающе кивали и радовались, что всё закончилось без выговоров и упрёков.

Они выходили из кабинета, в котором по-прежнему разрывался телефон. На выходе, Толмачёв остановился рядом со столом секретаря, и произнёс:

— Редактора ко мне. Немедленно.

А секретарь не вскочил как обычно, а сидел и смотрел на него.

— Ты слышал? — рявкнул Толмачёв.

Секретарь стал нехотя подниматься со стула, неотрывно смотря в глаза Владимиру Николаевичу. И только встав, ответил сухо:

— Будет исполнено.

Теплая ночь в Москве, последние трамваи катят к себе в депо, таксомоторы и ночные извозчики развозят последних москвичей. Владимир Николаевич сидел на диване рядом с водителем и молчал. Он всё уже понял, со всем смирился, нет более верного барометра твоего успеха, чем поведение твоих подчинённых. Вопрос отставки был уже решён. И отставка его была заслужена. Он не справился с важным делом, затянул его. Шкура убийцы уже должна была быть у него, чтобы он мог демонстрировать её все желающим сородичам. А её не было, мало того, событие это имело общественный резонанс, оно бросало тень на Главу семьи, которого и так считали трусом и слабаком. И такого ему, конечно, никогда не простят.

Если бы он служил Тухачевскому, там за такое могли и вовсе убить, но могли и просто отстранить от дела, без ссылок и позорных отставок. Тухачевский был воин, и в его силе и храбрости никто не усомнился бы, даже если он простит неудачника. И у Троцкого его могли сместить с поста, не удаляя от семьи, Троцкий был хитрый позёр, прекрасно понимавший значение показательной милости и прощения, и значение показательного, жестокого наказания. А Зиновьев был трус, это знали все. Он был гением подковёрной борьбы и генератором хороших идей, мастером обещаний и договоров, но храбрецом, который может просить неудачника он не был. Он не осмелился бы его казнить, но и не осмелился бы его простить. Вообще, товарищ Толмачёв не любил Главу семьи. И служил ему только по одной причине, он знал, что рано или поздно Зиновьев при помощи Рыкова, Бухарина и Каменева, и при помощи пары людишек типа Фрунзе и Сталина свалят Троцкого. А за тем примутся и за Тухачевского. Он знал, что участь Буревестника Революции, как и Воина Партии, решена. Потому, что Троцкий и Тухачевский никогда бы не смогли объединиться, слишком они были яркие и эгоистичные. А вот посредственности всегда сбивались в кучу, по-другому им в борьбе не выжить. Но в куче они всегда сильнее ярких одиночек. И играя в долгую всегда победят. Поэтому Толмачёв и служил Зиновьеву. Он собирался, до сего дня, делать большую карьеру. Но теперь всё было кончено, и теперь он хотел только одного. Найти эту тварь, эту шлюху, этот говорящий кусок вкусного мяса, чтобы она заплатила за его разрушенную жизнь самым страшным образом. Ну, а заодно он собирался распотрошить и товарища Тыжных, этого оперуполномоченного КРО, который тоже был виноват в самой большой неудаче в его жизни. Поэтому, сейчас он ехал не на вокзал, а катил в авто на Красную Пресню, туда, где в мансарде под самым чердаком проживал бывший красноармеец Первой конной, а ныне оперуполномоченный Контрразведывательного отдела ОГПУ по городу Москве.

На пересечении Большого Тишинского переулка и Большой Грузинской, Свирид остановил автомобиль, выключил мотор и фары.

— Приехали? — спросила Ракель Самуиловна, дымя папироской «Зефиры Кавказа».

— Я вот думаю, что зря я оставил документы Арнольда, там… на месте.

— Не понимаю, — призналась товарищ Незабудка, — а что тут такого?

— Эх вы, товарищ Катя, — улыбнулся Свирид, — а ещё эсерка, бомбистка. Совсем забыли конспирацию. Они ж выяснят, кто с ним был. Я так думаю, что для них это раз плюнуть.

— Да и что? — чуть надменно спросила она.

— Ну как что? Выяснят, кто был с Арнольдом, у вас дома и приедут ко мне, я вижу, они своё дело знают туго, чай не дураки. А вам и невдомёк что ли, что найдут нас, если ко мне поедем? Эх вы! — он победно улыбался во весь рот, надеясь, что его показная весёлость и подтрунивание хоть немного отвлекут женщину от грустных мыслей.

А её задело, и в самом деле, мальчишка был прав, она совсем позабыла искусство конспирации. Мальчишка?! Да он сейчас и выглядел как противный, конопатый мальчишка, улыбался во весь рот, вот-вот дразниться начнёт.

Ракель Самуиловна переложила папироску из правой руки в левую, и дала крепкий щелбан ему прямо по носу.

— Ой, — ойкнул Свирид, и схватился рукой за нос, а заодно прикрыл ею глаза, потом оторвал руку от лица, посмотрел на товарища Незабудку хмуро и продолжил, — чего драться-то, сами два и два связать не могут, и сами ещё и дерутся. Да ещё щёлкают по носу как сопляка-малявку.

— Во-первых: я и знать не знала, что мы едем к вам. Поэтому и не придала значения тому, что там, у Арнольда остались документы. Во-вторых, вы для меня и есть малявка. А в третьих: не задавайтесь. У нас в гимназии задавак так и лечили щелчком по носу.

— В гимназии у них лечили, — тихо бухтел Свирид, заводя автомобиль, — забудьте вы уже эти старорежимные гимназии. В другой стране живём уже. В свободной.

Но своего он добился. Женщина уже не плакала.

Победно улыбаясь, Ракель Самуиловна дымила папироской и спрашивала:

— Ну и куда вы меня повезёте, товарищ Тыжных, раз в ваши апартаменты нам нельзя.

— Знаю куда, туда, где нас никто не найдёт.

— И где это, в Швейцарии? Я, кстати, знаю там один неплохой отель в горах рядом Цюрихом.

— А я знаю место ещё лучше, прямо здесь, в Москве, в РабФаковской общаге, там мои друзья живут с которыми я учусь. У них там кровати с простынями!

— Какая прелесть! Даже не верится, прямо так и с простынями? И что, они нас приютят и позволят поспать на простынях?

— Уж будьте спокойны, позволят, это надёжные товарищи, многие из них комсомольцы, уж не продадут. Это вам не гимназия.

Она хмыкнула, а он завёл автомобиль, включил фары, и они поехали по Большой Грузинской, а у прудов свернули налево, к улице Спиридоновке, на которой и находилось хоть и старенькое, но светящееся окнами и живое до глубокой ночи общежитие РабФака.

А вот автомобиль, поехавший за ними фарами не светил, ехал в темноте, крался как вор, но не отставал. Ефрем не хотел их упускать.

Малюсенькая каморка с малюсеньким окном. Стол величиной с большую табуретку, кровать из ящиков на полкомнаты. Вместо подушки вещмешок. Вместо простыни ветхое одеяло, вместо одеяла шинель. Верёвка с парой чистого исподнего и штопаной-перештопанной выцветшей гимнастёркой. Старый солдатский чайник, ложка, плошка, кружка. Зато на маленьком подоконнике россыпь самых разнообразных патронов. Товарищ Толмачёв взял в руки шашку со стены. На шашке была латунная табличка:

«Товарищу Тыжных, самому храброму разведчику полка, за бои у станиц Горловки, Дебальцевской и Иловайской. Командир Второго полка Одиннадцатой кавалерийской дивизии т. Нахальный».

— Ишь ты, да он у нас герой, — взглянул на клинок старшина милиции.

— Ну да ничего, мы его, героя, проверим, останемся тут да подождём, и поглядим каков он, — сказал старший милиционер.

— Анацефалы вы, — сухо сказал товарищ Толмачёв, вешая шашку обратно на гвоздь, — не придёт он сюда. Дураков в КРО не берут. И уж точно не придёт когда узнает, что вы Эгунда убили. Он после этого вообще на дно заляжет, а Незабудка, эта шлюха вонючая, так она полжизни в конспирации прожила, теперь их и вовсе тяжело сыскать будет. Недоумки. На выход, оба.

Выходя из комнатки, товарищ Толмачёв оглядел комнатушку ещё раз и выключил свет.

— Васька, Васька Ярохин, спишь что ли, чёрт? — негромко кричал Свирид стоя под открытыми и освещёнными окнами на втором этаже.

— Кто орёт-то? — высунулась голова из окна.

— Это я, Свирид.

— Ну, заходи. Чего ты там встал?

— Я не один.

— А с тобой кто? — пытался разглядеть Васька Ярохин спутника Тыжных, но со света это было сделать не просто.

— Товарищ.

— Ну чего ты там встал, с товарищем, заходите оба, книжки почитаем, — донеслось из окна и ещё одна голова появилась рядом с Васькиной. Это был Володька Киселёв. — Идите сюда, политэкономию будем учить.

— Да я не для того, мне переночевать нужно. С товарищем.

— Ну, так идите, у нас Ермолаев и Ковшов в ночную смену, койки свободны. Только у нас жрать нечего, не мыльтесь даже, — радушно пригласил Васька.

— Да мы потрескали, и ещё вам баранок купили, — заверил Свирид.

— Ну, так чего там стоишь, подавай сюда баранки, — кричали им из окна весёлые, молодые голоса.

Свирид и Ракель Самуиловна вошли в общежитие и сразу оказались в круговерти ночной молодёжной жизни, хотя было уже одиннадцать часов. Кто-то стирался у раковины. Кто-то варил картошку в мундире и не отходил от плиты, чтобы картошку не спёрли. Кто-то орал в комнате с открытой дверью о скорой мировой революции. А кто-то читал книгу под лампой в коридоре. Проходя мимо, Свирид с некоторыми из ребят здоровался за руку, даже с девушками. И вскоре они были уже на втором этаже, у небольшой комнаты. Тут Свирид остановился и сказал как бы извиняясь:

— Товарищ Катя, вы не очень-то надейтесь, люди здесь простые, из пролетариев, зельцев по Германиям не ели. Так что…

— Товарищ Тыжных, прекратите вы это. Я не только в европах бывала, я и по каторгам и по ссылкам помоталась, и в тайге, в землянках пожила, партизанила, так что не волнуйтесь, мне не впервой обходиться без ванны и парикмахерской.

Они вошли в небольшую комнату, в которой было четыре кровати у стен и стол под лампочкой, за столом, над книгами, сидели четверо ребят от семнадцати до двадцати лет и девушка. Все они уставились на вошедших, а один из них, Васька Ярохин, начал говорить:

— Ну, давай свои… — и он замолчал, удивлённый увиденным, а потом с трудом договорил, — баранки.

Все остальные ребята изображали знаменитую гоголевскую сцену, и не отрывали глаз от товарища Незабудки. Пока один из них, самый молодой, не произнёс с придыханием:

— Нэпманша!

Свирид уверенно прошёл в комнату, небрежно бросил на стол связку баранок и, здороваясь со всеми парнями за руку, говорил:

— Может хоть чай поставите?

Самый молодой тут же схватил большой мятый чайник, и выскочил в коридор, крича:

— Комсомольцы, у кого сахар есть?

— Зачем тебе, ты что буржуй? — отзывались ребята из других комнат.

— Свирид кралю привёл ночевать, чаем её поить будем.

Учащиеся РабФака из соседних комнат стали забегать, чтобы поглядеть «кралю» Свирида. Прибегали, разевали рты от удивления, а Свирид гнал их, хотя ему очень льстило, что все считают Ракель Самуиловну его кралей.

— Ну чего, чего вы, чай не зоопарк тут. Идите к себе. Это товарищ Катя, мы работаем вместе. Чего вы, сотрудников никогда не видели. Лупыдры таращите, словно в цирк пришли.

Кто-то принёс кусок сахара, а девушка, что сидела за столом с учебниками, звали её Валентина, вскочила и убежала, а когда вернулась, так принесла настоящую фарфоровую чашку с блюдцем и ложечкой.

Ракель Самуиловну усадили за стол, но чувствовала она себя странно, не то выставочным экземпляром, не то высокородной принцессой.

— А не плоха, краля-то у Свирида, — шептали семнадцатилетние рабфаковцы.

— Да уж не твоя Нюрка толстозадая, — со знанием дела шёпотом отвечали восемнадцатилетние специалисты, — краля класса люкс.

— Да, Свирид знает толк в кралях.

— Уж Свирид не промах.

Ракель Самуиловна эти разговоры слышала, слух у неё был острый, и оттого краснела немного. И удивлялась. Ей, женщине, которая всю свою жизнь слушала комплементы и объяснения в любви эти слова от деревенских ребят и ребят из городской бедноты казались честными и настоящими, хотя чуть напыщенными и наивными. Оттого она краснела и чуточку стеснялась. И попросила, наверное, от того же:

— Товарищ, Тыжных, садитесь рядом.

Свириду тут же был выделен стул, и он сел рядом с ней. И все, кто мог, уселись за стол. Все кому хватило кружек стали пить чай, но сахар, небольшой кусок, положили только товарищу Незабудке. А вот по баранке хватило всем собравшимся.

Ребята и пришедшие девочки стали болтать, задавать вопросы о работе. О планах. И один из ребят, одногруппник Свирида, по имени Яшка, спросил:

— Свирид, а ты политэкономию сдал?

— Нет. Не сдал, этот Вильчевский с меня с живого не слезал. Думал на этой неделе сдам, да не придётся. Уезжаю.

— Я просто с тобой хотел пойти, я тоже не сдал. А куда поедете? — спросил Яшка.

— По делу, — не стал распространяться Тыжных.

— Наверное, в мягком вагоне поедете, — мечтательно сказала Валентина.

— Ещё чего, деньги на ветер кидать, у меня лишних нету, — отрезал Свирид.

— Ну, нет, дорогой мой товарищ Свирид, — ласково улыбаясь, заговорила Ракель Самуиловна, — только в мягком, иначе я за восемь суток с ума сойду.

— Ну, значит в мягком, — согласился оперуполномоченный.

И тут то ли в припадке благодарности, а может от выпитой недавно водки, а может, чтобы смутить товарища Тыжных или ещё для чего, товарищ Незабудка обвила шею Свирида, и поцеловала его в левую щёку, а потом нежно стёрла рукой след от помады с его щеки.

Свирид окаменел от смущения, сидел и наливался краской, да такой густой, что веснушек не стало видно. А ребята за столом сначала замерли, а потом стали шушукаться и посмеиваться.

И чтобы прервать этот неловкий момент Свирид забубнил:

— Ладно, поздно уже, спать пора. Давайте разбредайтесь отсюда.

— Ишь ты, — ехидно заметила Валентина, — сидел-сидел и тут ему спать приспичило. Аж пунцовый весь стал, как спать хочет.

Ребята засмеялись.

— Зря ты Валька, я ж не в том роде, — оправдывался Свирид, косясь на Ракель Самуиловну, а та только улыбалась и цвела.

Тем не менее, ребята стали уносить стулья и расходиться. А к Свириду подошёл Васька Ярохин и тихо сказал:

— Слушай, Свирид, ты, конечно, спи у нас, а мы уйдём, вот только простыней у нас нет.

— Как же так нет, вам же комендант выдавал? — искренне удивился Тыжных.

— Да выдавать то выдавал, да мы их ещё в зиму на портянки извели, так что спи так.

— Вот дураки сермяжные, — огорчался Свирид, — ну как так можно, учат вас культуре, учат, простыни государство даёт, а они их на портяны пускают, эх вы, вам дуракам и в хлеву очень прекрасно будет.

— Да ладно, сейчас всё найдём, — обещал Васька и закричал, — Валька, Валька, дай простыню чистую. Товарищу Незабудке без простыни никак. Она на фронтах в телегах не валялась.

Когда почти все уже ушли, Валентина принесла чистую простыню и, вручая её Ракель Самуиловне сказала, с намёком едким:

— Самая чистая во всём общежитии, вам будет сладко спать на ней. Сильно только не пачкайте.

Незабудка улыбнулась и промолчала.

Когда Валька ушла, Ракель Самуиловна произнесла, застилая кровать новой простынёй:

— А вы знаете, товарищ Тыжных, что вы нравитесь Валентине.

— Я? Вальке? А кто сказал?

— Да мне один мерин наржал!

— Чепуха. Валька она боевой товарищ по учёбе. В учебном деле ей цены нет.

— Да? Ну-ну. Свет тогда потушите.

— Сейчас, — произнёс Свирид, поверил патроны в револьвере, запер дверь и подпёр стулом, выключил свет, подошёл к кровати, стянул сапоги и завалился на неё в одежде.

А Ракель Самуиловна скинула туфли, сняла платье, стала снимать чулки потом дорогущий французский пояс для чулок. Пояс был произведением искусства, нечто среднее меду кружевами и плотными резинками, что утягивали даму от пупка до верха бедра, придавая ей необыкновенную стройность. Оставшись в совсем лёгкой нижней рубашке, она подошла к окну на цыпочках и поглядела в темноту. Постояла и, не закрыв окна, пошла легла. И тут же уснула, за секунду, то ли от того, что не спала уже два дня, то ли от переживаний и ста граммов водки.

А гражданин с жёлтым лицом, стоя внизу, и глядя вверх, не смог точно определить показалось ли ему или он действительно видел, что кто-то подходил к окну после того, как выключили свет. Он подумал, что дозвониться ему до руководства сейчас будет невозможно. Он даже не знал, где найти телефон ночью. Поэтому он пошёл, сел в машину, завёл мотор и поехал в контору, чтобы лично доложить товарищу Толмачёву о местонахождении разыскиваемой шлюхи. Ефрем был уверен, что это её они искали, и что сейчас она спит в этой убогой общаге для вонючих детей сиволапого мужичья.

Глава 15

Была уже ночь. В условленном месте на Маросейке, Иосиф Виссарионович увидел высокую фигуру в плаще и шляпе — его ждали. Он приказал остановить машину. Ожидающий открыл ему дверь. Сталин вышел и протянул руку для рукопожатия, хотя утром они уже виделись.

— Товарищи уже ждут? — спросил он.

— Да, — отвечал товарищ Андреев. — Все в сборе.

Они прошли по узкому переулку между трёхэтажными зданиями, и вошли под арку, во двор, и сразу повернули налево. Там, у двери в цокольный этаж они остановились, но постучать не успели — им отворили. Пять ступенек вниз, и они были на месте.

Товарищ Андреев забрал у Сталина фуражку, и Иосиф Виссарионович отварил дверь, вошёл в комнату без окон, где за маленьким столом, под лампой, сидели три человека. Перед ними стояли стаканы с крепким чаем в подстаканниках, а над ними клубился табачный дым.

— Извините, что заставил ждать, товарищи, — сказал Сталин, здороваясь за руку со всеми присутствующими и садясь на свободный стул.

Товарищ Андреев принёс и поставил перед ним стакана чая. И вышел.

— Мы недолго ждали, Коба, — сказал Дзержинский. — Сами только пришли.

Когда Сталин раскурил трубку, и придвинул к себе чай, Феликс Эдмундович начал:

— На правах самого осведомлённого, позвольте, начну я. Надеюсь, возражений не будет?

— Да брось, Феликс, давай без всего этого, мы не на ЦК, — сказал Фрунзе, — а то ещё начнём стенограмму вести.

Товарищи засмеялись и Дзержинский заговорил:

— Прошлой ночью проститутка из бывших эсеров застрелила одного из ящеров, когда он собирался её ритуально сожрать.

— Молодец какая, — восхитился Киров.

— Как выяснилось, он был из семьи Зиновьева, семья решила устроить ей показательную экзекуцию, но товарищ Артузов и Эгунд, предоставили этой проститутке охрану.

— Охрану? Зачем? — удивился Фрунзе. — Чтобы позлить их?

— Глупо их провоцировать, — сказал Киров. — Просто потеряем людей и всё.

— Товарищи, я уже довёл до сведения товарищей Артузова и Эгунда, что их действия были ошибочными. Но они объясняли это тем, что хотели выяснить, из какой семьи был жабрей. И для этого им нужна была эта проститутка. А потом они охрану сняли бы.

— Жабрей? — Сталин выпустил клуб дыма. — Что за жабрей, это фамилия ящера?

— Жабрей, это муж жабы, как метко подметил один из наших молодых сотрудников, — отвечал Феликс Эдмундович, улыбаясь.

— Жабрей, — повторил товарищ Жданов и засмеялся.

Остальные товарищи тоже смеялись.

— В общем, предоставление охраны этой гражданке было ошибкой, три часа назад они уже убили за это Эгунда вместе с шофёром. Это было ответом на уничтожение группы их палача нашими молодыми сотрудниками, которые охраняли эту проститутку. Кстати один из сотрудников уже погиб. Второй сотрудник, товарищ Тыжных и сама женщина пропали. Связь у них была замкнута на Эгунда. Вот как выглядит обстановка на сегодня.

— Дело дрянь, товарищи, сейчас они могут взбеситься и устроят нам новый красный террор, как за ублюдка Урицкого, — сказал Киров.

— Да нет, Серёжа, не тот политический момент, — ответил Сталин. — Сейчас им не до того, тогда они были монолитны, едины, а сейчас они готовы уже друг друга рвать. Террора не будет.

— Да и не та фигура, этот Пильтус, нечета он Урицкому. И Яшке Людоеду он нечета, хотя Яшка Свердлов был большой фигурой, — размышлял вслух Фрунзе. — Но даже за него не стали массовый террор устраивать.

— Свердлов всем надоел своими кровавыми выходками, даже, как теперь принято выражаться, самим жабреям, вот они за него и не мстили. Они устали от него, а в нашем случае — повод: мы не дали свершиться правосудию. — Не сдавался Киров. — А под террор они разберутся с тобой, Феликс, Зиновьев изнывает от того, что у него нет ни одного силового ведомства.

— Я согласен с Иосифом, — сказал Дзержинский. — Террора не будет.

— Феликс, а ведь Сергей прав, ты у Зиновьева как кость в горле, — сказал Фрунзе. — Он попытается тебя убрать всеми способами.

— Троцкий не даст ему, — отвечал Феликс Эдмундович почти беспечно. — Ты, Миша, лучше подумай о том, чтобы Троцкий тебя не съел. Ты ж последний в РВС[24] из наших.

Дзержинский был прав, Фрунзе вздохнул, помрачнел:

— Товарищи, да чёрт с ними, я знал на что шёл, и готов умереть за революцию, но боюсь за свою жену. Они ведь и её убьют, показательно. Феликс, если меня убьют, ты пригляди за ней, отправь за границу.

Дзержинский невесело усмехнулся и указал пальцем на Сталина:

— Это к нему, Миша, потому что меня, скорее всего, убьют вперёд тебя. Иосиф или Сергей пусть обещают её спасти.

— Миша, я, конечно, обещаю сделать все, что в моих силах, но почему ты считаешь, что тебя уберут? — спросил Иосиф Виссарионович. — Есть основания?

— Да как тебе сказать, Коба, — стал говорить Фрунзе, — вроде как есть. Вот тебе пример: собрал я два дня назад совещание, все старшие офицеры пришли, а Троцкий, Якир, Тухачевский и Блюхер демонстративно не явились. Игнорировали просьбу. Хотя все были в здании генштаба. Веду совещание, выказываю неудовольствие некоторым командирам, а они сидят и смеются мне в лицо, усмехаются, переговариваются. А когда я закончил совещание и пошёл к двери кое-кто из командиров начали реально ржать мне в след. Я обернулся, а один из них, Вайнер[25], мне в спину из «маузера» целится. А остальные стоят и смеются. — Он помолчал и добавил холодно: — Выродки Троцкого! Жабреи!

— Как говоришь, звали того, что целился тебе в спину? — спросил Сталин.

— Вайнер Леонид Яковлевич, — сказал Фрунзе и замолчал.

Стали молча кивнул.

— Ну, так что будем делать, товарищи? — спросил Дзержинский.

— Охрану у проститутки снять, — сказал Фрунзе. — Ей уже не помочь.

— Так с этим ясно, а дальше что, стратегия у нас есть? — спросил Киров. — Или так и будем реагировать, а не бороться.

— Я почти утвердил на ЦК кандидатуру Когановича, отправлю его на Украину, думаю, он пройдёт голосование, — произнёс Сталин. — Он попытается там навести порядок. Он наш человек, да и вообще, человек, что немаловажно.

— О! Это уже победа, — сказал Фрунзе отпивая чай, — остыл уже. Ты кстати так и работай дальше, ставь везде, где можно людей.

— Это легче сказать, чем сделать, — отвечал Иосиф Виссарионович. — Каждый раз, за каждую кандидатуру приходится биться.

— Бейся дорогой, бейся, а ещё, Коба, нам ещё очень нужен Ленинград, помимо Украины, — сказал Фрунзе.

— Нужен, конечно, нужен, но у меня нет больше людей с опытом, которым мы сможем доверять, — соглашался Сталин.

Фрунзе и Дзержинский, да потом и Сталин, все уставились на Кирова.

— Товарищи, товарищи, да вы что? Меня в Ленинград? — Сергей Миронович, был удивлён. — Да нет у меня опыта, Коба прав, и авторитета нет такого, чтобы там работать. Они же сожрут меня в течение года.

Фрунзе похлопал его поруке как ребёнка и произнёс:

— Серёжа, а другого такого человека у нас нет. И ты должен продержаться там пока Иосиф не свалит Троцкого. Ты должен полностью нейтрализовать там всех, как теперь принято выражаться, всех жабреев, что поддерживают Троцкого. Как угодно, но нейтрализовать его ящеров там. Ни на одном собрании, даже в первичках, не должно проходить ни одной его резолюции. Ни одного его назначения.

— Товарищи, да вы смеётесь? Мне нейтрализовать жабреев? — удивился Жданов.

— Да, — сказал Дзержинский. — Считай, что такую задачу перед тобой ставит партия. И не жалуйся, у Иосифа задача посложнее, ему Троцкого валить нужно.

— Мне свалить Троцкого? — Сталин поглядел на Дзержинского с удивлением, а потом стал задумчиво набивать трубку.

— Да товарищи, да, мы с Феликсом вам уже вряд ли сможем оказывать серьёзную помощь, — произнёс Фрунзе.

— Михаил прав, — согласился Дзержинский, — мы не сможем долго поддерживать вас, сколько нам обоим осталось никто не знает, может год или два. И всё. Так что нужно торопиться. Мы понимаем, что тебе Серёжа будет в Ленинграде не просто, продержись там хоть пару лет, пока Коба будет работать тут. Не забывай, что Ленинград второе по значению место в СССР.

— Товарищи, надо значит надо, — сказал Жданов невесело и вздохнул, — буду работать в Ленинграде, пока партия не отзовёт. А надо будет, и умру там. Но вот в том, что я смогу местным жабреям на горло наступить, я не уверен.

— А я уверен, — сказал Сталин, — ты сможешь, Сергей.

— Значит так и решим: охрану с проститутки снимаем, Сергей едет в Ленинград, — констатировал Фрунзе. — А Коба за это время, должен свалить Троцкого.

— Значит так и решим, — согласился Дзержинский. — А Сталину как всегда достаётся самое лёгкое.

Все, кроме Сталина, засмеялись не весёлым смехом.

— Надеюсь, что оправдаю ваше доверие, товарищи, — абсолютно серьёзно отвечал Сталин, раскуривая трубку.

Они стали расходиться, и когда вышли на улицу Дзержинский остановил Сталина:

— Коба, завтра в полночь будь на Дворцовой набережной у Дворцового моста. Там тебя будут ждать три человека. Они тебе всё объяснят.

— Да не могу я завтра, у меня много дел, — отвечал Иосиф Виссарионович.

— Коба, я мерзавца Уншлихта[26] два дня уговаривал, чтобы одного из них, из Соловецкого УСЛОНа[27] выпустили, для допроса, так что тебе придётся отложить все дела. Да и остальные тоже приехали издалека, чтобы встретиться с тобой. И всё тебе объяснить, — убедительно говорил Дзержинский.

— Ну, раз так, значит буду у Дворцового моста вовремя, — отвечал Сталин.

Он протянул Дзержинскому руку.

— Ты держись, Иосиф, наверное, ты скоро один останешься, из ленинской гвардии, из людей, я имею ввиду, остальные старики будут жабреи. Так что вся надежда на тебя. Только на тебя, — Дзержинский крепко жал руку Сталина и улыбался, словно прощался навсегда, а потом ушёл не поворачиваясь.

Сталин остался один, он шёл по ночной Москве, к своему автомобилю. В домах почти не горели окна, только одинокий электрофонарь бросал жёлтый круг на мостовую, и на улицах никого не было. Было очень тихо. И пусто вокруг. Совсем пусто.

И было ему не очень хорошо, и очень одиноко. Он сейчас мысленно прощался с людьми, с которыми был знаком многие, многие годы. И только сейчас он понял, что остался один. Совсем один. И даже то, что его ждал товарищ Андреев, и автомобиль, не меняли кардинально ситуации.

Глава 16

Шалва Семёнович Аджания приехал из Тифлиса совсем недавно, три месяца назад, чтобы познакомиться со своим руководителем, товарищем Толмачёвым и уже отсюда, из Москвы, поехать с ним на место его нового назначения. Товарищ Аджания занял очень высокий пост для своих юных лет. Стать секретарём такого перспективного партийца как Владимир Николаевич было большим везением. Но Шалва не считал это везением, он был уверен, что занимает пост по заслугам, ведь из Тифлиса Аджания приехал не один. У него была семья, ещё пять лет назад товарищи выделили ему общественную самку. Самка была тощей и не молодой. Тем не менее, получить самку в его годы мог только очень талантливый товарищ. Каким Шалва Семёнович и был.

Он и его самка взяли себе двух маленьких детей сирот, чтобы быть похожими на обычную семью. И Шалва собирался делать карьеру при Толмачёве, отдавая этому всего себя и тут неожиданно, вопреки всем ожиданиям, его старая самка, сменившая за свою жизнь десятки мужей-хозяев, понесла. И сделал кладку. И в кладке оказалось живое яйцо. И уже тут в Москве, из яйца вылупился слабый и больной, уродливый, но живой сын Шалвы. Первый сын Шалвы. Его самка в ритуальном порыве съела, первого мальчика, одного из усыновлённых ими детей, чтобы жизнь настоящего сына была счастливой. И Шалва не возражал. Он дал ей статус «уважаемой». И даже объявил её женой перед всеми. И, как положено, дал ей имя. Он назвал её Лале. Ну, а раз он дал ей имя значит, она имела полное право просить для себя одно желание. И его старая, тупая жена сказала:

— Хочу чтобы мой сын, Булатик[28], жил тут, в Москве. Тут он станет великим.

Безмозглая, старая тварь, с этой своей изгрызенной предыдущими мужьями кожей на загривке, со шрамами от их когтей на ребристых боках и тощих бёдрах, как она могла попросить его о таком. Как она не понимала, что выполнение брачного обещания перечеркнёт его возможность сделать карьеру с Толмачёвым. Ведь Шалве в таком случае придётся отказаться от такого перспективного места секретаря и просить у семьи нового места. Просить, унижаться и клясться в верности. А он не хотел просить, ведь просить, это либо получить унизительный отказ, либо надолго стать должником благодетеля.

После просьбы жены, Шалва впал в оцепенение на шесть часов, сидел в тёмном углу и даже веком не шевелил, даже когда мухи залезали к нему в глаза чтобы пить его солёные выделения. Сидел и думал, думал и думал, что делать. Он не мог придумать, как выполнить брачное желание жены так, чтобы его карьера не пострадала.

Хотя, чего уж там, в глубине души он и сам хотел тут остаться. Ему здесь очень нравилось, одно слово Москва! Шикарные теплые квартиры, автомобили с шофёрами, много вкусной еды. И главное обалденные, молодые, благоухающие своими клоаками самки, готовые к спариванию. Самки с жирными бёдрами и мясистыми боками. Их тут было много, очень много. Так много, что от их запаха в помещениях семьи кружилась голова.

Да, уезжать из столицы с её возможностями и соблазнами в провинциальный Кисловодск с Толмачёвым ему очень не хотелось, очень. Но это было необходимо.

А с просьбой жены что-то нужно было делать, и он решил: позвал жену и велел ей приготовиться к спариванию.

Она пришла готовая, встала в позу, и тогда товарищ Аджания навалился на неё сверху, словно страсть обуяла его, обхватил её как следует, чтобы ограничить подвижность и… Перекусил ей шейные позвонки. Лале даже не успела зашипеть, сдохла быстро и без мучений.

Она уже давно была ему не очень приятна. Он совокуплялся с ней только от того, что другие самки к нему бы не пошли. Слишком незначителен был ещё товарищ Аджания.

Он был не голоден, и совсем не хотел её, но ритуал уважения к матери своего первенца Шалва исполнил, он разгрыз и съел её голову. Остальное есть не стал: старое мясо, почти сухое, без жира. Вывез его за город и закопал.

В семье он сказал, что она была стара, и умерла во время спаривания. Такое случалось, муж, обалдевший от переизбытка гормонов, мог порвать самку когтями и клыками слишком сильно. Молодые, толстокожие самки с плотными пластами жира выдерживали, и быстро выздоравливали, а вот старые и тощие иногда погибали, не пережив соития.

В семье ему, кажется, не поверили, не такая уж и старая была его жена, но проверять не стали. Зачем? Она была одинокой, общественной. Родственников: отца и братьев в семье не имела. Так что всем было плевать. Но новую самку ему даже не пообещали. Даже такую же старую. Мол: «Сам, дурак, угробил, сам и ищи себе новую». И Шалва Семёнович не обиделся, думал, что найдёт обязательно.

В общем, вопрос с брачным обещанием решился сам собой, но вот мысль о том, что ему лучше остаться здесь, в Москве, его уже не покидала. Он мучительно искал способ остаться в этом огромном и шумном городе, остаться на роли слуги, и даже не в роли умного и перспективного секретаря, а в роли достойного члена семьи. Уважаемого члена семьи.

Шалва искал способ. Он искал способ и поначалу не находил. Ему нужен был случай, шанс, чтобы отличиться, чтобы показать себя. Даже не шанс, а намёк на шанс. Тень шанса. И тогда уж он его не упустит, он заявит о себе. Молодой член семьи мечтал о самой малой возможности. И искал её неусыпно.

И кто ищет — тот всегда найдёт: такой случай ему представился.

Это был случай с убийством глупого Пильтуса. Именно глупого, кто ж ещё мог дать себя убить какой-то человеческой самке, которая совокупляется с любым, кто ей заплатит. Его смерть была убога и не почётна. Он умер не в бою от рук воина, пусть даже и человеческого, а от рук продажной самки, которую привёл для ритуала. О, провидение, как ты бываешь саркастично, этот дурень привёл жертву на ритуал, а жертва его прикончила! Ну, разве это не смешно?

Смеяться, правда, он не умел, как и все его сородичи, но сипло шипеть горлом и покашливать, выражая своё умственное превосходство над каким-то дурнем, типа Пильтуса, он себе бы позволил.

Да, уж: если бы это не была смерть собрата и члена семьи Шалва Семёнович смеялся бы над этим дураком.

А теперь семья должна была совершить ритуал возмездия. И Первожрецом ритуала был выбран Толмачёв Владимир Николаевич. Опытный и старый боец. Из Когорты Лучших.

После этого ритуала карьера Владимира Николаевича и в семье и молодом Советском государстве резко пошла бы в гору. Да, пошла-бы, пошла.

Не допусти Толмачёв двух больших ошибок. Роковых для себя ошибок.

Во-первых: он недооценил серьёзности момента. И остался на телефоне — делать пафосные заявления и принимать соболезнования. А ему нужно было ехать с группой экзекуторов. И самому лично провести ритуал. Тем более, что вся группа была из людей. Разве можно «этим» доверять столь важное дело. Конечно, теперь можно было оправдываться тем, что «этот» Дзержинский, верный пёс Троцкого специально выставил охрану убийце. Но на то ты и старый проверенный боец, чтобы это предвидеть. Предугадать. А теперь сколько угодно можно обещать кару «этому» Дзержинскому. Пощёчина семье уже нанесена.

И это только полбеды. Убийцу ещё можно найти, убить жестоко всю её охрану и провести ритуал возмездия. Всё ещё можно было исправить. А ошибка… Ну с кем не бывает, любой может допустить ошибку. Но только одну.

А у Владимира Николаевича была и вторая ошибка — позорная. Позорная!

Все в семье удивлялись: как Толмачёв допустил, что к нему в логово прошёл без разрешения этот прихвостень Троцкого, Склянскиий, в уничижительной форме предложить помощь. Помощь! В провидении Святого для любой семьи ритуала! То есть, этот ублюдок, Склянский, насмешливо поставил под сомнение дееспособность всей семьи Зиновьева. Толмачёв допустил подобное. И это выходило за все рамки приличий.

Но этот разговор происходил с глазу на глаз. И Склянский, по сути, оскорблял только самого Толмачёва.

И их диалог мог и не выйти за пределы кабинета Владимира Николаевича, не гори желанием его секретарь остаться в Москве.

Шалва понял, что это и есть его намёк на шанс, его едва уловимый случай. И он вынес в семью весь разговор между Склянским и Толмачёвым. Послав кому следует стенограмму разговора, который он подслушал.

Стенограмма была убийственна, Шалва, своими комментариями, до мрачного цвета сгустил краски, и выпятил оскорбительную сущность предложения Склянского на максимум.

На этом карьера Толмачёва была закончена. А карьеру Шалвы Семёновича Аджания нужно было строить немедленно, пока была возможность.

И товарищ Аджания начал строительство своей карьеры.

Товарищ Толмачёв вошёл в приёмную, и, не снимая шляпы, произнёс коротко:

— Редактор?

Шалва Семёнович отвечал так же коротко:

— В кабинете. Ждёт.

Он демонстративно не стал подниматься со стула. И даже не поглядел в глаза Толмачёва. Отношения между ними были уже закончены. Толмачёв тоже дал понять, что теперь он в курсе ситуации. Он длительным, оценивающим взглядом осмотрел товарища Аджания, ничего не произнёс и зашёл в свой кабинет, где его ждал товарищ из газеты.

Всё! Рубикон был перейдён! Нужно было начинать!

Шалва, ничуть не мешкая и не волнуясь, поднял трубку, и не очень-то надеясь, что ему удастся дозвониться с первого раза, и произнёс:

— Соедините меня с Григорием Евсеевичем. Это секретарь Толмачёва Аджания. Это срочно. Это важно. А нельзя ли его разбудить? Я знаю, что сейчас два часа ночи. Но это важно, я звоню по поводу убийства товарища Пильтуса. Очень жаль, хорошо, я позвоню утром.

Он положил трубку. Ничего страшного не произошло. На другой результат он особо и не рассчитывал. Все знали, что Григорий Евсеевич очень трепетно относится к своему покою. Недаром его называли красным барином.

Товарищ Аджания собирался позвонить с утра, и добиться разговора. Он собирался сообщить, что Толмачёв ничего уже не в состоянии сделать, он утратил уважение подчинённых из-за своих провалов. А он, Аджания, может взять дело в свои руки, и завершить ритуал возмездия. Шалва был готов рискнуть. И это было не раздутое самомнение. Просто он всё знал об этом деле, так, что риск был оправдан. Только бы ему дали добро, только бы дозвониться до Первого Лица. Шалва посмотрел на часы. Через пятнадцать минут он собирался повторить звонок. И повторять до тех пор, пока секретарь Григория Евсеевича, не устанет регистрировать звонки в журнале и не соединит его с ним. Пусть даже это будет утром. Шалва знал, что добьётся своего.

А пока он ждал, с улицы Мясницкой во двор въехал автомобиль. Остановился. И затих в темноте на своём месте, там где и положено согласно регламента по транспорту «Бюро Уч. и Контр. при ГЭУ ВСНХ РСФСР».

И из него, поигрывая брелоком на серебряной цепочке, вылез гражданин с жёлтым лицом. Размял затёкшие ноги, потянулся и пошёл не торопясь в здание. Настроение у желтолицего человека было прекрасное. Он рассчитывал на хорошую награду за свою расторопность и за свою сообразительность. Он знал, что Толмачёв не скупится на награды. А наградить его было за что.

— У себя? — спросил Ефрем у секретаря, без особой почтительности.

— Что хотел? — отвечал Шалва Семёнович не глядя на него.

— Информация есть, — Ефрем побыстрее хотел получить похвалу и обещание награды, и потом пойти домой спать, время то уже шло к четырём.

— По поводу? — всё так же никуда не спешил секретарь.

— По поводу проститутки, что замочила Пильтуса.

Мозг товарища Аджания моментально перешёл из состояния сохранения энергии, в состояние высшей фазы напряжённой работы. Шалва собрался, подтянулся, для улучшения кровотока сделал несколько дыхательных движений и встал:

— Знаешь где она?

— Знаю, — по лицу Ефрема расплылась серыми губами улыбка победителя.

Нужно было действовать незамедлительно. В любую секунду дверь могла открыться, и сам Толмачёв оказался бы на пороге, и тут же Ефрем ему всё доложил бы. Этого нельзя было допустить. И не теряя ни секунды товарищ Аджания пошёл из приёмной, на ходу бросив Ефрему безапелляционное:

— За мной!

— Товарищ секретарь… — начал было Ефрем.

Но секретарь, чуть задержавшись и глядя ему в глаза, перебил его и с затаённой угрозой произнёс:

— Немедленно.

Ефрем нехотя пошёл за секретарём. Они быстро прошли по коридору, сейчас он был пуст, сотрудников в здании почти не было, кроме охраны. Дошли до конца, там Шалва своим ключом отпер бывшую ванную комнату, а сейчас специальную комнату для разговоров. Тут были краны, ванны, вода и кафель. И не было окон. Там ничего нельзя было разбить или испачкать. Секретарь запер дверь, повернулся к Ефрему и спросил:

— Где убийца?

Тут до Ефрема и дошло: «Этот уродец, этот товарищ „поди-принеси, подай чай, иди дурак“ решил продвинуться по служебной лестнице, и сделать он это собирался за счёт него. За счёт Ефрема, который не „жрамши-неспамши“ целый день выслеживал проститутку с каким-то мужиком. И выследил её, и знает где она сейчас. И никому он об этом не скажет. Вся информация только для товарища Толмачёва!»

— Так, где эта баба? — не отставал от Ефрема секретарь.

— А зачем вам знать? То дело оперативников, а вы секретарь.

— Мне нужно знать, я передам товарищу Толмачёву.

— Я товарищу Толмачёву сам скажу, а уж он решит, нужно вам это знать или нет, — рассудительно и спокойно отвечал Ефрем.

Он ещё не совсем понимал, что дело очень серьёзное, он не знал, что секретарь начал свою игру и в этой игре он пойдёт на всё для достижения своих целей. И секретарь тут же довёл до сведения Ефрема всю серьёзность ситуации, причём самым доступным способом. Шалва Семёнович взял его за руки чуть выше локтя, взял крепко, что и не шелохнуться было Ефрему, и просто выпустил когти. Острые и кривые, как рыболовные крючья когти легко вошли в ткани рук. По рукавам пиджака оперативника побежали вишнёвые капли. А его жёлтое лицо перекосилось от боли:

— Это вы чего, чего вы? — говорил он сквозь зубы. — Зачем вы это?

— Ещё раз спрашиваю: где убийца? — спокойно, холодно и не выпуская рук жертвы из своих лап, спрашивал товарищ Аджания.

— Да, что вы? Я ж товарищу Толмачёву…

Шалва Семёнович сжал его руки так, что Ефрем почувствовал, как коготь товарища секретаря скребёт его плечевую кость. И при этом товарищ Аджания чуть приподнял оперативника над полом. Кровь Ефрема уже капала на новёхонькую и выглаженную гимнастёрку секретаря и протекала в рукава.

А Ефрем завыл:

— А-а… Ы-ы-ы-ы, чего вы делаете-то? Бросьте. Руки ж разорвёте мне.

— Где убийца? — всё тем же бесстрастным тоном спрашивал секретарь. — Скажи где убийца, и я отпущу. Даже прикажу тебя в больницу доставить.

— Она в общаге РабФака, на Спиридоновке. С мужиком каким-то.

— С оперуполномоченным Тыжных? — товарищ Аджания прочёл дело Тыжных. Как только стало ясно, кто охранял Незабудку, Толмачёв потребовал копии их личных дел. И из них секретарь знал, что Тыжных учится на РабФаке.

— Да откуда мне знать, кто он. Рыжий он, крепкий, в кожанке и фуражке ходит, авто водит, — сквозь зубы и превозмогая боль говорил Ефрем, — отпустите, вы ж мне руки уже порвали все.

— А где она в общаге? Комнату знаешь? — и не думал выпускать Ефрема из когтей секретарь.

— Второй этаж, сторона улицы, от входа налево, последнее окно, там она с ним вместе, — скороговоркой говорил оперативник, надеясь, что товарищ Аджания его выпустит.

— Не дай Бог ты соврал мне, — и не думал выпускать его секретарь, — сейчас я поеду туда и если её нет…

— Да там она, там. Клянусь. Ы-ы-ы-ы, — снова выл Ефрем, — руки отпустите.

Это было похоже на правду, и секретарь отпустил его. Оперативник сполз по стене, все его руки ниже локтей были залиты кровью. Он поднял их к глазам и сидел, подвывал.

Секретарь ещё чуть подумал и пришёл к выводу, что Ефрем не врёт, глядя на него, Шалва всё взвесил и склонившись к нему одним быстрым движением разорвал оперативнику горло. Тот выпучил на секретаря глаза, схватился за горло, но конечно не мог остановить кровь. Он попытался встать, но секретарь сапогом прижал его к стене. Темно-вишнёвая, почти чёрная кровь быстро лилась сквозь пальцы Ефрема, и уже через пять секунд его взгляд остекленел. Он замер.

А товарищ Аджания убрал с него сапог, затем он скинул гимнастёрку, и тщательно вымыл руки под краном. Ефрем его уже не интересовал, секретарь думал о полномочиях, теперь ему были очень-очень нужны полномочия, разрешение действовать. И он взял бы эту женщину и провёл ритуал. Все бы заговорили о нём, и это был бы большой, огромный шаг по лестнице вверх.

Шалва волновался, его ноздри раздувались, гормоны струями вливались в кровь, заставляя оба сердца работать на пределе. Он был в двух шагах от вожделенной удачи. Всего в двух шагах. Первый шаг — получить полномочия. Второй — взять убийцу.

Холод воды его чуть успокоил, он стал дышать спокойнее. Товарищ Аджания закинул грязную гимнастёрку под ванну, надел чистую, выглаженную, которую хранил тут, в ящике. Оправил ремень и поглядел на себя в зеркало. Он был безукоризнен. Он вышел из ванной комнаты, даже не взглянув на труп оперативника. Дверь запер на ключ и пошёл к себе в приёмную готовый к борьбе за своё будущее.

В приёмной его уже ждали, там был сам Толмачёв и перепуганный редактор, мятый товарищ в пенсне.

— Где ты был? — холодно спросил секретаря Владимир Николаевич, оглядывая его с ног до головы.

— Отходил, — без особой учтивости отвечал секретарь.

— Немедленно авто, товарищу редактору.

Шалва Семёнович поднял трубку телефона, стал отдавать распоряжения, а Толмачёв взял за плечи редактора и сказал:

— Дорогой мой товарищ, надеюсь, вы всё поняли, заметка должна быть в утреннем номере.

— Я… я… я… да, — мямлил редактор кивая головой.

— Ступайте, вас ждёт автомобиль. Вы должны успеть.

Редактор ушёл озадаченный, а Толмачёв повернулся к секретарю, ещё раз оглядел его с головы до ног, и, конечно же, заметил чёрные пятна на синем галифе. Спрашивать о пятнах не стал, но сказал сурово глядя в глаза товарища Аджания:

— Из приемной ни на шаг.

Секретарь взгляда не отвёл, просто ничего не ответил. Он понял, что теперь они уже никогда не будут союзниками, и ещё он понял, что если будет нужно, то Толмачёв его убьёт. И никто его не осудит за это. Товарищей такого масштаба не судят за такие мелочи как убийство секретаря. Аджания понял, что получил предупреждение. Но товарищ Аджания знал, что так будет, он был готов к этому. Это и был тот риск, на который он был готов пойти. И уже пошёл. И теперь ему нужно было только дозвониться до Григория Евсеевича. Только дозвониться до Главы Семьи.

Когда дверь за Владимиром Николаевичем закрылась, Шалва Семёнович поднял трубку. Теперь дороги назад не было, теперь ему во что бы то ни стало, нужно было услышать голос Зиновьева.

А за окном, по летней Москве ночь уже катилась к утру.

Глава 17

Боже, как в этой Москве орут птицы по утрам. Они словно с ума сошли, и чирикают, и свистят, и заливаются трелями как сумасшедшие, в общем, горланят во всё горло, чтобы оповестить всех, что солнце уже почти встало и всем остальным нужно тоже вставать.

Как нарочно они садятся рядом с открытым окном и что есть мочи просто орут в него. Словно пытаясь досадить человеку, который за двое суток проспал всего пять часов и сейчас хочет ещё поспать.

Ракель Самуиловна с трудом, почти с болью, раскрыла глаза и вздрогнула: прямо над ней нависал товарищ Тыжных. Смотрел на неё своими странными зелёными глазами. Серьёзный как всегда. Оказывается у него зелёные глаза, а она раньше не замечала. Только конопушки его видела.

— Разбудили вас пичуги эти, товарищ Катя? — ласково и как-то по-утреннему, по-домашнему спросил он.

— Орут как суфражистки на собрании трезвенников, — сказал Ракель Самуиловна.

— Надо было окно закрыть на ночь, — он отошёл от её кровати, такой широкоплечий.

Она думала, что это из-за старой кожанки у него такие широкие плечи, а оказывается, он просто очень крепкий. И руки у него очень сильные на вид.

Ей страшно хотелось спать, но он уже ходил по студенческой комнате, гремел своими старыми сапогами и вроде как собирался уходить.

— Сколько времени? — спросила она.

— Уже почти пять, — отвечал товарищ Тыжных.

«Уже почти пять! Почти пять! Он говорит таким тоном, как будто уже двенадцать! О!», — подумала она и спросила:

— Что, вставать?

— Я бы вас не стал бы будить, дал бы ещё поспать, но нам автомобиль заправить нужно, а ближайшая газолиновая колонка у гостиницы «Метрополь».

— Прекрасно, — сказала она, садясь на кровати и вовсе не заботясь о том, что одеяло осталось в стороне, и одна лямка нижней рубашки упала на плечо. — В «Метрополе» отличный круглосуточный буфет, а мне нужно кофе.

— Ну, значит туда и поедем, — отвечал Свирид, краснея и отводя от неё глаза. И добавляя нравоучительно: — Вы бы оделись, товарищ Катя, раз уж встали. Не ровен час, войдёт кто, а вы тут вот так.

— Как? — спросила Ракель Самуиловна улыбаясь и сладко потягиваясь.

— Как-как, да вот так. Без одёжи. Вот как, — бубнил Свирид, с удивлением отмечая, что у неё нет волос подмышками.

— А что ж тут такого, я ж спала. Все спят без одежды. Или вы спите всегда в своём галифе?

— Я сплю как положено, и никому свои кальсоны не показываю, как вы сейчас.

— Ха-ха, кальсоны. Вы болван, товарищ Тыжных, — смялась Ракель Самуиловна, валяясь на кровати и потягиваясь, — дамы не носят кальсон. Дамы носят кружевные панталончики «ля Руж». Ладно, раз уж вы такой впечатлительный, так дайте мне мою одежду. Оденусь, так и быть.

Свирид ничего не сказал, стал собирать её одежду со стульев и, стараясь не глядеть на красавицу, протягивал одежду ей. С особым трепетом он предавал ей роскошный резиновый пояс для чулок, а сами чулки чуть ли не благоговея. Наверное, боялся порвать своими огромными ручищами такую тонкую ткань. В общем, он так и не повернул к ней лицо, чтобы не увидеть её голых ног, открытых плеч и маячившей за кружевами груди. Товарищ Тыжных был настоящим партийцем, стойким ко всяким соблазнам. Кремень-человек.

— Ну, а теперь мне нужно в дамскую комнату, — сказала Ракель Самуиловна, когда была одета. — И умыться ещё.

— Пойдёмте, покажу, где что, — говорил Тыжных, — хорошо, что рано встали, а то народ на работу когда встанет — так тут очередь. Вот уборная.

— Не вздумайте торчать под дверью, — сурово потребовала Ракель Самуиловна.

— Я отойду, — обещал Свирид. — Но не далеко.

Шалва Семёнович звонил уже шестой раз, когда, наконец, секретарь на том конце провода раздражённо ответил:

— Кажется, Григорий Евсеевич сможет вас выслушать. Сейчас узнаю.

В трубке наступила тишина, почти тишина. Где то далеко, кажется, кто то разговаривал. А товарищ Аджания сжался, и закостенел как покойник, уменьшил кровообращение, чтобы снизить волнение, и превратился в слух. Прилипнув головой к трубке, он взывал про себя к справедливости мироздания. И, кажется, мироздание было милостиво к нему. Несмотря на самое раннее утро, трубку взял САМ.

— Григорий Евсеевич, это Аджания… Да, секретарь Толмачёва… Да, да… Если вас интересует моё мнение, то я выскажусь… Разумеется… Да… Именно по делу убийства Пильтуса… Да… Я в курсе всех дел… Да… И мне кажется, что масштаб задачи уже не соответствует возможностям Владимира Николаевича. Он человек старой школы и больших заслуг. Такие как он должны вершить судьбы, а вся эта крысиная возня не для него… Разумеется, я готов взять на себя… Да, я понимаю… Да, я осознаю риски… И готов рискнуть. Григорий Евсеевич, я готов взять на себя ответственность, если буду наделён все полнотой власти. Скажите только слово, и я найду её. Ритуал будет проведён… Да, Григорий Евсеевич… Да… Григорий Евсеевич, вы не пожалеет, что доверили мне это дело. Спасибо за доверие.

По лицу Шалвы Семёновича пошли серые пятна, он перевёл дух, положил трубку и только тут увидел, что дверь в кабинет Владимира Николаевича открыта. А сам он стоит и смотрит на него.

Шалва Семёнович не отвёл взгляда, теперь он уже не боялся Толмачёва.

— А не боишься когти пообломать на этом деле? — с улыбкой спросил Толмачёв.

Товарищ Аджания не ответил, просто смотрел на своего бывшего руководителя.

Тогда Владимир Николаевич прошёл в свой кабинет и вернулся со шляпой, надел шляпу, закрыл дверь и спросил:

— А ты мне билет на кисловодский поезд не заказал ещё?

Шалва Семёнович встал и ответил совсем не дружелюбно:

— Некогда мне, давай-ка сам.

Глава 18

Они вышли из общежития, когда рабочий народ только просыпался. Тыжных передал ключи от комнаты заспанному Ваське, и торжественно обещал ему, что когда приедет, то обязательно будут ходить вместе на занятия по политэкономии.

А на улице, когда они с Незабудкой уже шли к автомобилю, из подвального окна, выскочила и пробежала перед ними чёрная кошка.

— Стойте, — сказала Ракель Самуиловна, хватая Свирида за рукав. — Давайте обойдём вон там.

— Товарищ Катя, — с укором и насмешкой глядя на неё говорил оперуполномоченный, — вы ж партийный человек, а в предрассудки верите. Что там у вас в голове?

— Нормально, у меня всё в голове, — настаивала красавица. — Может это и суеверия, а может, и нет. Если нет — то, и волноваться не о чем, а если да — то, и предосторожность не помешает.

— Ну, раз вы такая тревожная, то я первый пройду, — сказал Свирид и пошёл к машине.

— Глупо, — только и успела сказать Ракель Самуиловна, и пошла за ним. И едко спрашивала: — А вы знаете, что-нибудь про ослов?

— Про кого? — не понял Свирид, открывая ей дверь.

— Про осликов, это животные такие. С ушками.

— А, это, на котором Христос въехал в Иерусалим?

— Да, на нём. Так вот, эти животные считаются самыми упрямыми.

— А к чему это вы начали здесь про ослов с утра пораньше? — спросил Тыжных и с подозрением покосился на неё, одновременно заводя мотор.

— А к тому, товарищ Тыжных, что вы упрямством своим переупрямите самое упрямое животное, — с улыбкой сказал Ракель Самуиловна.

— Ага, ну понятно, — произнёс он, выруливая от бордюра. — А знаете, вот была у нас в деревне одна корова однорогая…

— Уже знаю, Падлой звали, она мне скоро как родная будет, просила же не сравнивать эту вашу Падлу со мной ни по каким критериям, — заносчиво и насмешливо говорила Ракель Самуиловна, доставая последнюю папиросу.

— А я, может, и не сравнивал вас с ней, хотя будь вы коровой, были бы ейной родной сестрой и тоже бы по крышам курятников скакали бы.

— Дурень, — беззлобно сказала красавица и закурила.

— Может и дурень, а вот знаю, что табак натощак курить вредно, — ухмылялся Тыжных. — Не то, что некоторое умные.

— А, вы уже и не только в коровах разберетесь, вы ещё и доктор? — язвила Ракель Самуиловна, выпуская в Свирида дым.

— Да я не доктор конечно, но наш фельдшер полковой так и говорил: «Товарищи, пока с утра не порубаете, махра, махорка, — враг, не хуже Врагеля».

Автомобиль катил по залитым утренним солнцем пустынным улицам Москвы. Товарищ Незабудка, молчала, папироску не выбросила, несмотря на рекомендации компетентного Свирида в вопросах утреннего курения. Она поглядела на него и спросила:

— А где вы ослов видели, или они у вас в деревне водятся, вместе с однорогими коровами?

— Зачем в деревне, я ослов в Крыму видал, — отвечал товарищ Тыжных и добавлял со знанием дела. — Серые они и мелкие, словно мерина недокормленные. И хвост у них не как у лошади, не хвост, а паскудвсто некрасивое.

— О, так вы отдыхали в Крыму? — удивилась красавица.

— Отдыхали, — кивал Свирид, — неплохо отдохнули. Только снег шёл мальца, а так славно отдохнули.

— И где вы там отдыхали? В снегу-то?

— Ну, так наш полк был придан седьмой пехотной дивизии, мы как Сиваш форсировали, так дивизия завязла в боях, там офицерьё сплошное стояло, а мы их по берегу обошли и пошли сразу на Симферополь, почти без боёв шли, там я ослов и видел. Там и отдыхали, а потом на Ялту пошли, там вообще две недели стояли, аж до конца января. Там я и отъелся, и рана моя до конца зарубцевалась, и коня подлечил, и вшей почитай подчистую вывел. В общем, хорошо отдохнули. А харч какой был, о! Баранина! А потом там и обмундирование новое получили, со Врангелевских складов. Отлично обмундирование, английское. Китель у меня был офицерский. Его потом шрапнелью порвало в Польскую, жалко было.

Тыжных, этот мальчишка рассказывал ей это так, как будто он не на войне был, а катался по лучшим курортам Европы. Он улыбался, вспоминая Крым так, словно это лучшее воспоминание в его жизни. Ракель Самуиловна смотрела на его правую веснушчатую щёку и поняла, что, за всю свою жизнь этот крепкий деревенский парень ничего лучше и не видел, чем этот зимний отдых в Крыму.

— А сколько вам лет, Свирид? — спросил она.

— Так двадцать второй уже, — важно сообщи он.

— Двадцать второй уже? — переспросила она.

Он только кивнул в ответ.

— А сколько лет вы воюете?

— Сколько? Да ещё с девятнадцатого начал, под Царицыным. Служил тогда у товарища Жлобы[29] в Стальной дивизии. Но там повоевал немного, контузило меня. А потом мне коня доверили, — говорил он с гордостью, — попал я Первую конную, начинал на Волге, затем Дон и Кубань. Потом Донбасс, Крым, Польша. А потом Туркестан проклятущий, ох, как меня жара донимала, мы там за басмачами гонялись, за Джунаид-ханом[30].

— А где это?

— В Хорезме.

— И как там? В Хорезме?

— Пылища, электричества нет, зато фрукты разные, дыни, яблоки. А девки, все лица за тряпки прячут до свадьбы. Отсталый люд, никакого классового самосознания нету. А потом, полгода назад, меня сюда по партийной разнарядке направили.

«Вот и всё, что видел этот конопатый мальчишка за свою жизнь: нищую деревню с коровой Падлой и страшную войну», — подумал Ракель Самуиловна глядя на него.

Она вдруг протянула руку и погладила его по щеке. А он вздрогнул словно его ударили, испугался как будто, уставился на неё своими зелёными глазами забыв про дорогу:

— Чего вы?

— Ничего, — Ракель Самуиловна, улыбнулась, — просто хотела проверить настоящий вы или из воска.

— Чего? Из какого воска? — забубнил Тыжных, продолжая глядеть на неё с подозрением. — Вот тут я вспомнил один случай…

— Опять с коровой Падлой?

— Ну да. С ней, — он не отрывал от неё глаз.

— Смотрите лучше на дорогу, товарищ Тыжных, — смеялась Ракель Самуиловна. — И что было с этой легендарной коровой?

— Да дурная она была, под быка не шла, как её не водили, не шла, хоть ты тресни, хоть привязывай её, ни одного отёла не было у неё, хозяева с ней маялись, с дурой, а как свадьбу собачью увидит, так бежит к ней и бегает вместе с собаками. Что она там о себе думала, Бог её знает. Может собакой себя считала, вот как так может быть, к быку не шла, а как собачья свадьба так она кол из земли любой вырвать могла, что б только побегать, да поглазеть.

Ракель Самуиловна вдруг стала серьёзна и, глядя на Свирида спросила:

— Товарищ Тыжных, а за какой такой субботний форшмак, вы мне рассказали про эту вашу сумасшедшую корову? Чтобы я свои женские мозги ломала, об этой вашей корове? А мне не про корову вашу слабоумную нужно думать, а о том, что меня ищут людоеды, и что у меня помада кончается. И к маникюрше нужно.

— Чего? — не понял Свирид и нахмурился.

Товарищ Незабудка заметила, что он всегда хмурится, когда чего-то не понимает:

— Я спрашиваю, при какой оглобле здесь эта ваша странная корова? Зачем вы мне этот ужас рассказали, чтобы она мне снилась? С собаками вместе?

— Да не при какой, — отвечал он, чуть покосившись на неё. — Так, к слову пришлось.

— Это феноменально! Это какой-то триптих: «Я, конопатый марксист и однорогая корова Падла, с явными сексуальными расстройствами. Что же нас всех объединяет?» — спросила товарищ Незабудка сама себя и стрельнула окурком в окно.

Конопатый марксист только покосился на неё и ничего не сказал.

До самой газолиновой станции они доехали молча.

Всё, то чего боялся товарищ Аджания — случилось. Как не заставлял он шофёра гнать «Понтиак» по утренней и пустой Москве, как не торопился сам, чуть не бегом влетая в общежитие РабФака, всё-таки он не успел.

Васька Ярохин и Яшка по прозвищу Спортсмен были удивлены, когда дверь широко распахнулась, и на пороге комнаты появился высокий брюнет с серыми глазами. Был он без фуражки и без знаков различия, но носил гимнастёрку, синее заляпанное чем-то галифе и отличные сапоги. За ним стояли два милиционера.

— Здравствуйте, товарищи, — поздоровался незнакомец.

— И вам не кашлять, — произнёс Васька, подозрительно оглядывая пришедших.

Яшка, малость удивлённый, и вообще ничего не сказал. Стоял рот раскрыв.

— Моя фамилия Аджания, я и мои люди из МУРа, — он достал удостоверение.

— А тут вам чего надо? У нас тут пролетариат и комсомольцы живут, жиганов нету, — произнёс Ярохин.

— А товарищ Тыжных, случайно не тут? — интересовался пришедший.

— Нет не тут, вечером на занятиях будет, — отвечал Васька. — А зачем он вам?

— А был тут? Может он ночевал тут сегодня, может, приводил кого? — товарищ Аджания подошёл к Яшке, и вопрос задавал ему, разговор с Васькой он счёл бесполезным. Сразу было видно — Васька тёртый калач. Сам будет больше спрашивать, чем отвечать.

— Никого он, вроде, не приводил, — зачем-то начал врать Яшка Спортсмен, а врал он плохо, неуверенно.

— Никого значит? — Шалва Семёнович сделал знак и один из милиционеров прошёл в комнату и стал деловито, со знанием дела её осматривать.

— Я не видел, — лепетал Яшка, хотя всё он вчера видел, сидел на товарища Незабудку пялился.

А милиционер не побрезговал, покопался в пепельнице и там, среди самокруток, лежала знатная вещь. Милиционер достал из пепельницы гильзу от дорогой папиросы. Протянул её Шалве Семёновичу.

— О! «Зефиры Кавказа»! — сказал тот и опять заговорил с Яшкой. — А кто из рабфаковцев курит такие нэпманские папиросы, уж не ты ли?

— Я… — начал Яшка.

— Ты? — удивился Шалва Семёнович.

— Я вообще не курю, я в атлетическую секцию при институте хожу, — лепетал Яшка.

— Молодец, так значит, отвечай атлет: кого приводил сюда Тыжных?

Яшка морщился и молчал, зато Васька не молчал:

— А чего вам нужно-то, товарищ? Был он тут или нет, приводил он кого или не приводил, вам то, что за дело? Он что, контра? Так нет — не контра, я знаю, я с ним вместе воевал. А раз не контра, тогда зачем он вам?

Отвечать на этот вопрос, товарищ Аджания не собирался, ответом на него был короткий и резкий удар: левой, снизу в печень. Без звука Василий Ярохин рухнул на пол, схватившись за живот. А бывший секретарь, как ни в чём не бывало, повернулся к Спортсмену и спросил:

— Вопрос помнишь? Нет? Напомню. Кого сюда приводил Тыжных.

— Ба-бабу, — заикался Спортсмен.

— Красивую?

— Да. Очень.

— Когда ушли?

— Не знаю, я в пять сюда пришёл, их уже не было.

— Куда направились, не говорили?

— Ехать собирались сегодня. А куда не говорили. Говорили, что в мягком вагоне. Баба говорила, что только в мягком поедет.

— Заткнись, Яшка, — сипел с пола Василий Ярохин, — заткнись, подкулачник.

Милиционер, в звании старшины, с размаху пнул его в бок сапожищем, так, что было слышно, как рёбра хрустнули. А потом добавил ещё и по затылку сапогом.

Шалва Семёнович на Ваську даже не взглянул, он схватил Спортсмена за горло, но так, чтобы тот говорить мог, и прошептал:

— Почему только в мягком вагоне? А?

— Она говорила, что не в мягком за восемь дней с ума сойдёт.

— Восемь дней? То есть ехать им восемь дней?

— Да, — кивал Яшка.

— Восемь дней, восемь дней, — повторял Шалва Семёнович, выпуская горло Спортсмена.

«До Симферополя три с половиной дня пути, даже до Тифлиса три, значит поедут на восток, конечно на восток, она к себе в Читу собралась. Что ж надо будет сообщить нашим товарищам в Чите, чтобы ждали её, и чтобы с мужем её провели серьёзную работу, но прихватить её лучше здесь, на вокзале. Во всяком случае, попытаться перехватить, чтобы не гоняться за нею по все стране. Так, в Сибирь поезда идут с Ярославского вокзала. Ага».

— А как выглядит товарищ Тыжных? Говори, — приказал он Яшке.

— Рыжий, ниже вас, но тоже крепкий. Конопатый. Носит кожанку, галифе и фуражку. Фронтовик.

Шалва Семёнович несколько раз кивнул задумчиво и произнёс:

— Пошли, — и двинулся к выходу.

— А этих, что, оставим? — спросил старший милиционер.

Товарищ Аджания остановился на секунду: «Тащить их к себе, для предметного разговора нет времени, да и вряд ли они, могли добавить, что-нибудь интересного, убивать их тоже смысла нет, Тыжных уже здесь не появится, он видно не дурак, так, что предупредить его они не смогут».

Товарищ Аджания махнул рукой, и пошёл к двери, что означало: «Чёрт с ними, пусть живут».

Милиционеры бодро пошли за ним.

И тогда Яшка кинулся к Василию, стал поднимать его с пола, а Васька злился:

— Что иуда, продал товарища?

— Вася, ну ты ж видел какие они, чисто колчаковцы.

— У, — Васька замахнулся кулаком, — сам ты колчаковец, подкулачник чёртов, дать бы тебе в морду, чтобы сопли — вон!

Но бить не стал. Только поморщился от боли в боку.

Глава 19

В пустом, из-за раннего утра, холле шикарной гостиницы «Метрополь» их не ждали.

— Куда вы, куда? — старый швейцар с бакенбардами и в ливрее кинулся к ним с распростёртыми руками, — вход только для иностранных граждан и интуристов! И делегаций.

— What's the matter, young man? I go to my room[31], — надменно произнесла Ракель Самуиловна.

— Оно конечно, фрау, — сразу согласился швейцар, — прошу вас, gehen Sie bitte vorbei[32], — и тут же принялся за Свирида. — А вы гражданин, на выход, проследуйте, прошу на выход. И без пререканий.

Говорить по буржуйский товарищ Тыжных не мог, на РабФаке он только начал учить английский, и, остановив Ракель Самуиловну жестом, которая собиралась ему помочь, оперуполномоченный произнёс:

— А ну-ка тихо, дядя, ты тут своими бакенбардами не тряси. Авось не старый режим.

— Чего тихо, чего тихо, — стал повышать голос швейцар, — говорю нельзя! Только для иностранных граждан, интуристов и делегаций, ты кто делегация, или интурист?

— Вот кто я, — Свирид сунул швейцару в нос развёрнутый лист удостоверения, — читать можешь, контра?

Швейцар на мгновенье замолк — читал.

— Ах вот как, ну тогда с милым сердцем, товарищ, — распахнул руки как родному швейцар, — товарищам из ОГПУ всегда рады. Прошу вас товарищ.

— То-то, — сказал Свирид пряча удостоверение, — а то ишь, не пускают ещё, пролетария, моду взяли. Делегация — не делегация. Как при Николашке порядки тут у них.

— Товарищ, всё согласно распоряжениям, вышестоящих органов, — швейцар снял фуражку. — Вот газетку возьмите, утренняя, пять минут до вас привезли. «Трудовая Коммуна». Очень занимательно пишут, и ребус есть на последней странице.

— Не надо нам, — отрезал Свирид.

— Бесплатно, — предлагал швейцар.

— Бесплатно? — удивился товарищ Тыжных. — Ты погляди на них! Как для интуристов, так и газеты бесплатно, ну давай тогда, раз бесплатно.

Ракель Самуиловна взяла его под руку, и они пошли по лестнице на второй этаж, там был буфет. А в буфете, несмотря на ранний час уже были люди.

— Трескают прямо спозаранку, буржуи! — оглядывался товарищ Тыжных, пока Ракель Самуиловна тащила его к свободному столу.

Они уселись, кроме яичницы с салом и чая-кофе они заказали себе всего невозможного, даже крем «бланманже» для Ракель Самуиловны. Шустрый официант пообещал сделать всё быстро. А Свирид скинул фуражку на стол, развернул свежую прессу, и важно произнеся:

— Ну и что тут написали?

Начал читать, хмурясь и шевеля губами. Ракель Самуиловна взяла его головной убор, и положила его на стул. И тут её внимание привлекло, что-то в газете, она тоже нахмурилась, пытаясь прочесть небольшую заметку.

И заметка эта так её заинтересовала, что она потянула газету к себе, а потом и вырвала её из рук Свирида.

Сидела, читала ошарашенная, пока Свирид нетерпеливо спрашивал:

— Ну, чего там, чего нашли интересного?

Ракель Самуиловна встала, обошла стол, стала рядом с товарищем Тыжных, и положила перед ним газету, молча ткнула пальцем в заметку:

— Так и что тут? — начал читать он и как только начал, так от его беззаботного тона и следа не осталось: «Погиб герой. Вчера у подъезда своего дома, в двадцать сорок пять, кровавой рукой империалистического наймита убит славный чекист товарищ Эгунд Ян Карлович. Убит вместе с шофёром товарищем Панько. Чекисты ведут расследование. К ним на помощь брошены лучшие следопыты МУРа. Многое не ясно в это деле, но есть уже и подозреваемые. Один из них это некий гражданин Тыжных.

Сам он из сотрудников ОГПУ, есть сведения, что гражданин Тыжных, долгое время умело притворялся партийцем и фронтовиком. Но давно был завербован бывшей ЭСерокй, а ныне польской шпионкой гражданкой Незабудкой

Р.С. Вчера днём один из сотрудников ОГПУ, Арнольд Буханкин, пытался произвести арест польской шпионки, у неё на квартире, но попал в засаду. Шпионка и предатель Тыжных оказали бешеное сопротивление, и убили товарища Буханкина и ещё двух сотрудников МУРа. А ещё двух ранили. Чувствуя, что мышеловка захлопывается, шпионка и предатель, пытаясь, замести следы, уже вечером, устроили нападения на товарища Эгунда.

Товарищи, враг не дремлет. Но мы не сдадимся. Товарищ Эгунд, Буханкин и Панько — герои, которые навсегда будут в нашем сердце.

Да здравствует мировая революция».

Прочитав статейку Свирид беззаботно улыбался, и говорил:

— Да ну, плетёт кума, чего не знает сама. Откуда его, писаку этого взяли. Погнать бы его из газеты, да что б в шею, да с тумаками. Газетку с собой возьму, потом с товарищами посмеёмся на работе.

Он поднял глаза на Ракель Самуиловну, и улыбка его покинула, он помрачнел:

— Вы чего, товарищ Катя?

Ракель Самуиловна положила руку на его волосы, нежно гладила их, а по щекам её катились крупные слёзы. А она не всхлипывала, ничего не говорила, просто стояла, грустно улыбаясь, гладила его по волосам и плакала.

— Да чего вы, сядьте, люди на нас смотрят, — бубнил Свирид.

А она не отходила. Так и стояла рядом, пока товарищ Тыжных не встал и не усадил её на стул:

— Да ну хватит уже вам, как малая девица. Чего реветь-то?

— Свирид, вчера уже убили одного мальчика, из-за меня, — наконец заговорила Ракель Самуиловна, — я терпела, хотя всё время хотелось плакать.

— Какого ещё мальчика? — тихо злился Тыжных. — Арнольда? Так его не убили, а он погиб, погиб на боевом посту как положено бойцу КРО. И не из-за вас он погиб, а погиб он, выполняя приказ.

— Если бы я не убила ту ящерицу… — начал она.

— Если бы вы не убили того жабрея, он съел бы другую женщину, а может и не одну ещё, я там, между прочим, кучу волос женских в подполе нашёл, а мы в Советском государстве, как говорит товарищ Артузов, своих женщин должны беречь, потому как они наши матери, сёстры и боевые подруги. И ни каким жабреям не должны давать вас жрать. Вот так вот.

Она хотела еще что-то сказать, но он продолжил:

— И хорошо, что вы того жабрея в расход пустили. И я горжусь, что именно меня назначили вам в охрану. Вот так вот.

Она потянулась к нему через стол и взяла его за руку:

— Свирид, ты, что не понимаешь? Они убили Арнольда, они убьют и тебя. Это не шутки. Эту статью они напечатали, а не журналист — дурак. Нас теперь искать все будут. И я не хочу, чтобы ещё и тебя убили из-за меня.

— Думаете? — Свирид руки не отбирал.

— Знаю. Свирид. Они вас убьют. Если вы останетесь со мной.

— Да ни что! Меня уже убивали, и поляки сволочи, и офицерьё, из пулемёта пол моего эскадрона положило, и казаки шашками полосовали, и шрапнель глушила, ничего, жив покуда.

— Тебе нужно бежать, Свирид. Хватит с меня одного убитого мальчика. А я сама как-нибудь справлюсь, не впервой.

— Да конечно, всю жизнь не бегал, а тут побежал. Да и приказ у меня вас охранять, а товарищ Эгунд мёртв, приказа отменить не может. Значит, вас довезу до места, а уж потом, приеду и всё объясню кому следует. Я до самого товарища Артузова дойду. Он меня знает. Он не дурак, этой туфовой статейке в газете не поверит.

— Вы глупый, глупый мальчик, — тихо сказала Ракель Самуиловна. — Просто глупый мальчик.

— Да ладно вам задаваться-то. Не такой уж я и глупый. Авось дурней в КРО не берут. И я всё равно вас до места довезу, вдвоём нам безопасней будет. А там уже буду думать, как быть.

Ракель Самуиловна чуть помолчала, и сказала:

— А может вы и правы, треть жизни я прожила в конспирации, значит, ещё поборемся. Да?

— Конечно, да. Мы ж большевики с вами, товарищ Катя.

Тут она опять встала и, обойдя стол, подошла к молодому своему телохранителю, взяла его лицо в ладони, и на глазах у посетителей буфета нежно поцеловала его в губы.

— Да зачем это вы? — удивлённо спросил он. — Я ж с вами не из-за этого.

— О, господи, какой же вы дурень, Свирид.

Она улыбнулась и села на своё место:

— Ешьте, быстрее, у нас много дел.

— Какие ещё дела в это время? Рано ведь.

— Уже не так и рано, — говорила красавица. — Итак: деньги у нас есть. Оружие есть. Нам нужно сменить одежду. И документы. Особенно вам нужна новая одежда.

— Я уж к этой привык.

— Вы к ней лет семь привыкали, с тех пор как гражданская началась, пора уж и новую завести.

— Да мне…

— Это не обсуждается. Новую одежду и мне и вам. Нас ищут, и не для того чтобы судить, а для того чтобы убить, и мы не должны облегчать им поиски. И не спорьте со мной, я познавала азы конспирации, когда вас мама в люльке качала.

— Да не качала она меня тогда.

— Качала, — строго сказала красавица.

Она была сосредоточена, серьёзна и очень красива.

— Ну ладно, качала — так качала, — согласился, Свирид глядя на неё. — Как скажете.

— Ешьте, и думайте где нам документы взять новые.

И они принялись есть, и есть с запасом.

Когда они выходили из гостиницы Свирид прихватил ещё одну газету из пачки:

— Не каждый день обо мне в газетах печатают.

Она усмехнулась, взяла его под руку, опять поглядела на него:

«Господи, совсем мальчишка, будь я на пять лет постарше, он мог быть моим сыном».

Товарищ Тыжных повел её было к машине, но она удержала его, и они прошли мимо:

— Забудьте про автомобиль. Зайдём за угол, извозчика возьмём.

— Почему?

— Не так уж в городе много машин, приметно.

— А куда мы теперча?

— Теперча! Забудьте эти слова. Теперь мы на нелегале, и вам придётся расстаться с ролью красного фронтовика и играть роль нэпмана.

— Чего, нэпмана, да я никогда…

— Свириид… — нравоучительно прервала она его, заглядывая ему в лицо. — Успокоились, и приготовились играть роль нэпмана. Считайте что это приказ. Иначе нам не выжить.

— Есть, нэпмана играть, — нехотя согласился Тыжных. — И куда мы теперь?

— К товарищу Кумачу, нэпману. Новую одежду вам купить, ну и мне кое-что по мелочи. Пустой извозчик, ловите!

На одной тихой улочке, названия которой Свирид не знал, Ракель Самуиловна остановила извозчика и велела с ним расплатиться. Они зашли в один чистый подъезд, и позвонили в дверь. Им почти сразу открыли. Их встретил удивлённый и всклокоченный товарищ Андрей Кумач, пролетарский портной, урождённый Вильферосн Зиновий Моисеевич. Поблёскивая пенсне и удивляясь, товарищ Кумач разводил руки в крахмальных манжетах:

— Рахиличка, девочка моя, ты даже не знаешь, как я рад, а чего с такого раннего утра, тебе не спится, не дай тебе Бог колики. Ты, наверное, думаешь, почему бы мне не зайти к старику Кумачу, пока он не попил кофэ, и не съел булку? — и тут он увидел за её спиной мрачного товарища Тыжных. И сразу переменился в лице. — Впрочем, какие булки, какое кофэ, что я такое говорю, когда на дворе мировая революция, а я тут со своим кофэ. Проходите Ракель Самуиловна. И вы товарищ.

— Не меньжуйте Зяма, — строго сказала красавица. — Это не конвой, это я привела вам клиента.

— И шо же это за клиент, если по его твёрдому лицу видно, шо оно из органов? — удивлялся товарищ Кумач.

— Угомонитесь, Зяма, мы все из органов, только из разных, моему другу нужен английский костюм, — она обратилась к Свириду. — Товарищ Кумач делает английские костюмы, такие, что даже англичанин за тридцать шагов не отличит его от настоящего.

— Рахиличка, утренняя птичка моя. Мои костюмы не отличат и за десять шагов. Их можно распознать только на ощупь. К сожалению, в нашей Советской стране ещё не делают хорошего сукна. Вы знаете, какое делают сукно англичане, а? А какое сукно продавали в Бресте до империалистической, вы бы видели какое сукно…

— Зяма, хватит уже за сукно, мы так не уйдём от вас, и вам придётся поить нас кофэ, давайте за костюмы. Зяма у вас есть готовый костюм, чтобы хорошо сел на моего друга, и ему не пришлось долго подшивать штаны?

— Костюм? Зачем ему костюм, он всю жизнь носил галифе, чтобы прятать там гранату!

— Зяма, у вас есть костюм?

— У меня есть отличный лапсердак, может ему будет как раз, может ему надо? Он немного ношен, но отдал бы недорого.

— Он что, по-вашему, похож на раввина. Похож? Вы бы пошли к такому раввину? — товарищ Незабудка почти угрожала. — Думаю вас нужно отвести к этим товарищам в синагогу.

— Боже сохрани, боже сохрани. А сколько у вас есть денег, на хороший костюм? — поинтересовался портной.

— Прекратите это, товарищ Кумач, — сказал Ракель Самуиловна и поморщилась.

— Я даже не начинал ещё, — отвечал Кумач, пожимая плечами.

— Товарищ Кумач, дайте нам английский костюм недорого, и мы уйдём, есть у вас английский костюм? А ещё рубашка, шляпа и ботинки, и галстук и всё что ещё нужно молодому красивому мужчине, чтобы его завязки от кальсон не торчали из-под штанин, — сказала Ракель Самуиловна строго.

— Я даже не знаю, есть ли всё это у меня? — сомневался пролетарский портной.

— Три червонца, товарищ Кумач. Три настоящих советских червонца.

— Рахиличка, ну что это вы, сами говорите всё хорошее, а сами не даёте развернуться. Я уже думал предложить товарищу роскошные сатиновые трусы, вместо кальсон, это последний писк советской моды, а вы мне говорите три червонца, да только ботинки «инспектор», стоят два!

— Зяма, вы пьете из меня кровь, из меня царская охранка пила меньше, хорошо я дам четыре, но всё должно быть самое лучшее.

— Рахиличка, ну зачем эти пустые разговоры, конечно за четыре белых билета у товарища будет всё самое лучшее. Он будет так смотреться, что его будут пускать в английский парламент или даже в бердичевскую синагогу и никто у него там не спросит: «Зачем вы тут?»

— Так делайте Зяма, делайте, иначе свой кофэ вы будете пить в обед.

Шалва Семёнович торопился, он пожалел, что сразу не взял с собой татарина Ибрагима, пришлось за ним ехать к себе. Впрочем, там он взял с собой ещё пару милиционеров, работа предстояла непростая. И уже к семи часам утра они выдвинулись ловить девку-убийцу и ОГПУшника.

Товарищ Аджания был уверен, что они ещё не уехали, ещё не было поездов на восток. Он глядел расписание уходящих с Ярославского вокзала поездов в справочнике и был сосредоточен.

Глава 20

— Жмут? — спросила Ракель Самуиловна, беря Свирида под руку.

Свирид в костюме, рубашке и при галстуке, смотрел вниз, на свои ботинки красоты не бывалой. Они были чёрные, кожа была у них шлифованная, и узоры резные по носам.

— Да нет, не жмут, хотя и не мягкие они. Я просто подумал, что Арнольд за такие штиблеты полугодовое жалование отдал бы, — отвечал Тыжных.

— Да, отдал бы, — согласилась красавица, — кстати, товарищ красный фронтовик, это фуражку носят на затылке, а шляпу носят чуть-чуть на глаза, — она поправила ему шляпу. — Ну как вам нравится костюм?

— Пришлось в кармане штанов дырку проковырять, а то наган из кармана торчал, малость. А так, ничего себе костюм, приличный, но вот не знаю, даже, уж слишком он буржуйский, меня бы в деревне в нём не признали бы.

— Кто не признал бы? Корова Падла?

— Корова Падла, геройски погибла, не уступая дорогу паровозу.

Они оба улыбнулись. Она была в лёгком плаще и шляпке с едва заметной вуалью. Но через вуаль он видел её немного усталые глаза. Ему показалось, что они чуть влажные от слёз.

— Товарищ, Катя… — начал он.

— Что?

— Глаза у вас что-то мокрые, как у телушки, так вы это… Не волнуйтесь, пока я жив с вами ничего не случится.

— Вы такой романтик Свирид, — сказала она и поправила ему галстук, а затем что-то стала стирать с его щеки, хотя там ни чего и не было, — ну, а пока я жива, с вами Свирид обязательно, что-то случится.

— Что? — заинтересовался оперуполномоченный.

— Надеюсь то, что вам понравится, — она улыбнулась и отвернулась, чтобы он точно не видел её мокрых глаз.

— Ну, а что случится то? — не отставал Тыжных.

— Узнаете, а сейчас едем на вокзал, ловите извозчика.

У Ярославского вокзала вечна сутолока, толчея и суета. Едва нашли, где поставить автомобили, пришлось извозчиков погонять.

— Вы двое, — говорил товарищ Аджания двум милиционерам, тем, что взял только что в конторе, — идёте к кассам, вы двое, — говорил он милиционерам, что были с ним в общаге РабФака, — на перрон, ищите пролетария — фронтовика и нэпманшу. Он рыжий в кожанке, фуражке и галифе, она красавица из жидов, их ни с кем не спутаете. Увидите, сами не лезьте, он ГПУшник КРОковец, она террористка из эсеров, стреляю так, что Боже упаси, вчера они нашу основную группу в решето превратили, один следи за ними, второй ищет меня. Находим их — действуем так: пролетария сразу в расход, он нам не нужен, но живым его не отпускать. А бабу, — Шалва Семёнович поднял палец, — чтобы ни единой царапины. Слышали? Она мне нужна живая и целая.

«Чтобы, когда кожу с неё снимать буду, она не сдохла сразу и визжала», — додумал он, но в слух сказал другое:

— В общем, ищем и зовём меня, сами не начинайте. А ты татарин со мной, будем ходить по залу ожидания, смотреть её будешь.

— Я всегда помочь хочу, товарищ начальник, — заверил Ибрагим и все пошли на свои посты.

А Шалва Семёнович раскрыл книжку с расписанием поездов и не спеша направился к буфету, на ходу изучая время отхода поездов в Сибирь и на Дальний восток. А Ибрагима пошёл следом, усердно вертя головой в поисках злой бабы, которая ему всю жизнь испортила, сюртук её мама.

Ракель Самуиловна, остановилась, смахнула с лацкана пиджака Свирида пылинку и заговорила:

— За билетами пойдете один, я зароюсь в дамской комнате, буду ждать. Денег у вас куча, билеты до Читы не берите, возьмёте до Ярославля, а там уже переоформим у начальника поезда, до Читы. Вас никто не узнает в таком виде, волноваться нечего, я буду либо в дамской комнате, либо на улице. Буду за вами следить, как билеты будут у вас, встречаемся под часами на перроне, но вы ко мне не подходите и даже на меня не смотрите, я сама подойду, когда будет безопасно. Кстати, если что-то пойдёт не так, связь через товарища пролетарского портного Кумача, он человек нудный и жадный, но без нужды не продаст.

— И через Ваську с РабФака, он мой однополчанин, он и с нуждой не продаст, — сказал Свирид.

Она забрала у него дамский небольшой баул:

— Нечего вам с женской поклажей ходить. Идите позади меня в двадцати метрах, будьте внимательны, всё, пошли на вокзал.

— Товарищ Незабудка, — официальным тоном сказал Свирид, — а где оружие, которое я дал вам?

— В бауле, — отвечала красавица.

— Прямо ума палата, а ещё меня учит, пустой пистолет она держит в ридикюле своём, а заряженное оружие в бауле. Случись что, так полезет в баул. А враги чего же, они ж, подождут пока она его достанет.

— И куда ж мне его деть, револьвер слишком большой для ридикюля, — недоумевала Ракель Самуиловна, — раньше у меня не было такого большого оружия, я знала, куда его спрятать.

— Так у вас эта штука резиновая, с кружевами, в неё и спрячьте, — советовал оперативник. — Она крепкая выдержит.

— И как вы себе это представляете? — недоумевала женщина с улыбкой.

— Давайте прячете, — настаивал молодой оперативник.

— Ну, давайте хоть за угол отойдём, — говорила Ракель Самуиловна, — или мне прямо тут на улице юбку задирать? И прикройте меня.

Они отошли с улицы за угол, она вытащила из баула револьвер, и совсем не стесняясь Свирида, задрала подол и спрятала револьвер в свой широкий пояс для чулок. Револьвер, как ни странно, очень удобно лёг в складку между животом и левым бедром. Рукоятью к пупку.

— Ну, вот и ничего не видно даже, — говорил Свирид, когда Ракель Самуиловна расправила платье.

Она быстро поцеловала его в щёку взяла красивый свой баул и пошла к вокзалу. Он подождал, пока она не отошла на двадцать шагов, и пошёл за ней.

Товарищ Аджания понял, что пролетариев, да и фронтовиков на вокзале уйма, отследить всех невозможно, и молодых, и рыжих хватало, а искать только по кожанке бессмысленно, на улице лето, жара, он, конечно, её снимет. Нужно было искать красивую нэпманшу, возможно с пролетарием. Так они и делали. Но ни на перроне, ни в зале ожидания, ни у касс красавиц не было. Хотя нэпманши были. Она могла быть в туалете, и товарищ Аджания решил проверить.

Он подозвал к себе одного милиционера, из своих, чтобы придать себе легитимности, и нисколько не стесняясь, открыл дверь большого дамского туалета.

— Граждане! — завопила одна из женщин, что стояла там у зеркала. — А вы ничего не перепутали?

Сразу несколько женщин возмущённо загалдели.

— Спокойно, товарищи женщины, — громогласно объявил Шалва Семёнович. — Это облава.

В те времена облавы были делом обычным, женщины успокоились, ну, насколько могли успокоиться женщины, когда в их уборную врываются мужчины при исполнении.

— Мы ловим воровку, что отравила мужчину до полусмерти и обворовала его, она черноволосая, красивая. Проститутка. Сейчас мы проверим все уборные.

— Господи, да что ж это такое! — тихо ругались женщины, уже смерившись с происходящим.

А Шалва Семёнович стал открывать двери в кабинки одну за другой. Все двери были свободны, женщины выскакивали из них, и только одна была заперта.

— Гражданочка, открывайте! — требовал Шалва Семёнович, колотя в дверь кулаком.

— Товарищи, да что вам нужно то? — пищали из-за двери. Девичьим голосом.

— Говорю вам, открывайте, запираться бессмысленно, мы выломаем дверь, — товарищ Аджания был готов на всё. Выломал бы.

— Да что вам нужно то, да погодите вы, — пищали из-за двери. — Открываю уже.

Дверь открылась, в кабинке была молодая девушка приличного вида, была пунцова от стыда, а Аджания разглядывая ее, спросил у Ибрагима:

— Она?

— Да неее… Какой она! Та была ух какая, огонь, а эта разве огонь, рыба какая то, — отвечал Ибрагим.

— Извините, гражданочка, — произнёс Шалва Семёнович, и добавил громко, — извините за неудобства, товарищи женщины. Мы уходим.

Девушка со слезами на глазах захлопнула дверь кабинки.

А товарищи милиционеры и татарин Ибрагим покинули туалет.

Это было как раз в ту минуту, когда здание вокзала вошла молодая гражданочка, очень приятной наружности, по фигуре, ну и насколько можно было разобрать за вуалью. Она сразу направилась в туалет, где всё ещё возмущались бесцеремонным вторжением дамы.

Гражданочка сразу прислушалась к разговорам дам и поняла, что тут только что была облава. Кого-то искали, интересно кого. Она прислушалась и поняла, что искали, какую то воровку, и она посчитала за благо уйти с вокзала, но товарищ Тыжных уже прошёл к кассам. И красавица решила подождать. Уходить сейчас одной ей не хотелось. И идти к кассам тоже.

А у касс народа было море, всем куда-то ехать было нужно, люди в очередях иногда собачились, едва до драк не доходило. Свирид конечно мог достать удостоверение и взять билеты без очереди, но он дисциплинированно отстоял полчаса и уже там, в окошке ему сообщили, что на ближайший поезд, который уходит до Читы, через тридцать минут, и «мягких» билетов уже нет. А есть только самые дешёвые и в самом плохом вагоне.

— Дайте два до Ярославля, — сказал он и кассирша выдала ему два билета.

Шалва Семёнович, ходил из зала ожидания в кассовый зал и разглядывал мужчин в военной одежде, Ибрагим следил за женщинами. Ни тот ни другой даже не взглянули на молодого человека, в отличных туфлях и костюме с претензией на заграницу. И он спокойно прошёл на перрон, где и остановился под часами. А товарищ Аджания поглядел на часы и сказал Ибрагиму:

— Поезд подают, пошли на перрон, там будешь смотреть.

— Хорошо, гражданин начальник, — отвечал бывший шофёр товарища Пильтуса.

Стоял он совсем не долго, он увидел как мимо двух милиционеров, прошла Ракель Самуиловна. Они словно и не заметили её. А она чуть замедлилась рядом с ним и сказала:

— Купите мне хороших папирос, и жду вас в тех кустах, что у складов за кустами.

И ушла быстро в конец перрона, спустилась с него, и грациозно перешагивая рельсы, подошла к кустам и скрылась в них.

Товарищ Тыжных чуть выждал, потом подозвал к себе папиросницу, долго выяснял у неё, какие папиросы самые лучшие. Купил самые дорогие и не спеша пошёл в конец перрона.

Там он пропустил поезд, который уже подавали, и за ним быстро пересёк пути и скрылся в кустах.

Там в углу между двумя стенами из красного кирпича и кустами его ждала Ракель Самуиловна, она кинулась на него и, прижавшись к нему грудью и животом, поцеловала в губы, долго и горячо. И с языком.

Товарищ Тыжных и слова не успел сказать, и понять ничего не мог, он обалдел от её запаха, от вкуса её губ и тепла её тела, которое он ощущал даже через одежду. Он покраснел так, что веснушек видно не стало. А она отрывалась от его губ и прошептала:

— Почему вы так долго, я боялась, я думала, что вы уже бросили меня.

— Товарищ, Катя, — сипел Тыжных приходя в себя после поцелуя, — я ж сказал, я вас не брошу, чего вы? Очередь за билетами была. Я вам и папирос купил.

А она не отпускала его, прижималась к нему всем телом, и крепко держала руками, и глядела на него. И не нужны ей были папиросы.

А потом она отстранилась от него, отошла на шаг, задрала подол и стала расстёгивать застёжки чулок.

— Товарищ, Катя, вы чего? — удивлялся Свирид, всё ещё протягивая ей дорогие папиросы. — Чего вы делаете?

— Понимаете, товарищ Тыжных, — говорила она, заливаясь краской, — женский туалет, черт его дери, устроен таким образом, что нужно отстегнуть все чулки, чтобы снять панталоны.

— Снять панталоны? — он всё ещё протягивал ей папиросы. — А зачем?

— А затем Свирид, что вы меня хотите, я это хорошо почувствовала, когда вас обнимала, — она, наконец, отстегнула чулки, выложила револьвер из пояса, положила его на баул.

И тут её белоснежные панталоны упали на землю.

Она смотрела на Свирида, а он на её панталоны:

— И я вас хочу, ещё больше чем вы. Кажется, я вас влюбилась, товарищ Тыжных.

— Чего? — он глядел на неё и не шевелился.

— Или быть может вы не хотите меня? Да отвечайте же, дурень, или я помру сейчас тут со стыда. Хотите меня?

— Так с первой минуты как вас увидел, так я вас… — он замолчал.

— Идите ко мне, идите, — она, оставила панталоны на земле, потянула его к себе, стала расстёгивать ему брюки. — Дайте я вам помогу.

— Да я сам.

Ну, сам так сам, Ракель Самуиловна отвернулась, подобрала подол повыше, чуть не до лопаток, уперлась руками в кирпичную стену и широко расставила ноги:

— Ставьте меня как вам удобно, и берите меня, — она замерла, ожидая его прикосновений. Только дышала неровно и часто, словно бегала час.

Свирид, глянул на эти чуть приспущенные чулки на длинных ногах, шикарные бёдра, на красивую спину, и уговаривать его нужды не было. Он подошёл к ней, погладил ей попу совсем немного, словно кобылку молодую успокаивал, и вдруг, что было сил, вцепился в роскошный зад красавицы крепкими пальцами. Да так, что она только пискнула по мышиному, а потом, всё ещё попискивая тихо, терпела до конца, и вырваться даже не пыталась.

Она сидела на своём бауле курила, и поглаживал его по лицу. А он сидел рядом на земле. Они оба молчали, она чуть улыбалась, он застыл с миной лёгкой обескураженности на лице. Её чуть-чуть задевало то, что он ничего наговорит ей, сидит как сыч днём, с выпученными глазами и всё. Ну, хоть какая-то реакция должна быть у этого мальчишки. Понравилось ему или нет, не говорит. Остекленел.

— Ну, вам понравилось? — не выдержала Ракель Самуиловна.

— Да я думаю, зря это всё было, — вдруг сказал Свирид, нахмуриваясь по своему обыкновение.

— Что зря? — спросила она, и убрала руку от его щеки, смотрела на него настороженно.

— Да это, то, что было сейчас.

— Почему? — всё ещё была насторожена она.

— Да вот вы раззадорили меня, а сами в Читу свою уедете, а я тут останусь. Без вас.

У неё отлегло от сердца, она снова прикоснулась к его щеке, и улыбнулась:

— А вы бы хотели со мной в Сибири остаться? Там такая тайга, что хоть полк будет искать нипочём не найдёт нас. Останетесь?

— А вы хотите? — он глянул на неё с недоверием.

— Очень хочу, — ответила она и поцеловала его в губы.

— Останусь, раз так, — решительно сказал он, — но сначала мне нужно до товарища Артузова добраться. Довезу вас до Читы, смотаюсь в Москву по-быстрому, а потом к вам вернусь.

— Кстати, у вас очень сильные пальцы, словно клещи, — она чуть покраснела и улыбалась, — я, конечно, люблю страстность и пыл, но теперь у меня вся попа в синяках.

— Ну, буду в следующий раз хватать полегче, — обещал Тыжных.

— А впрочем не нужно, держите меня крепче, мне это нравится, ну а синяки… Пусть будут. Попа в синяках, это пикантно!

— Это как? — не понял Свирид.

И тут паровоз дал свисток.

— Вот дьявол, — он вскочил, и посмотрел на часы, что висели над перроном, — мы колокол не слышали, до отправленья поезда осталось пять минут.

Она вскочила вся горячая раскрасневшаяся, а он попытался её обнять, поцеловать так не во время, но она отбилась и сказала оглядываясь:

— Так, товарищ Тыжных, погодите чуть-чуть, сейчас сядем в поезд и будете делать со мной, всё что захотите, а пока найдите мне мои панталоны.

— Да искать нет нужды, у меня в кармане они, — отвечал товарищ Тыжных, доставая предмет дамского гардероба из правого кармана брюк.

— А зачем вы их взяли? — удивилась она, забирая их у него.

— Да подумал, что такие они белые, чистые, и валяются на земле, вот и положил их в карман, что б вам потом в запачканных не ходить.

От этой, казалось бы, глупости, Ракель Самуиловна чуть даже не прослезилась, и сказала тихо:

— О господи, вы полегче так со мной, мой славный рыцарь, или меня разорвёт от вашей романтичности напополам, или я опять тут раскорячусь лицом к стене, и буду рыдать от бабьего счастья пока вы меня берёте, а я об эту стену уже один ноготь и так сломала.

— Чего? — не понял Тыжных.

— Ничего, — она быстро надела панталоны и застёгивала чулки, и спрятала в пояс револьвер, потом чмокнула его в губы, — давайте билет. И выходите за мной, как отойду на двадцать шагов.

Он так и сделал. Но пока они одевались, собирались и выходили на перрон, почти все пять минут прошли. Дежурный по станции уже подошёл к колоколу. Взялся за верёвку.

Ракель Самуиловна увидела четверых мужчин, что всем мешали в сутолоке на препоне, двое из них были милиционеры. Сердце её бешено забилось, словно в молодости. Она опустила голову, стала изучать билет, проходя мимо них: «Второй вагон». Значит в конец состава. Казалось, никто на неё не обратил внимания. И она спокойно вздохнула, красавица уже думала о том, что будет славно, если мимо них пройдёт и Свирид. И тогда они смогут закрыться в мягком вагоне и выходить из него только чтобы поесть. Она шла к своему вагону и не слышала, как человек с ярко выраженным татарским говором произнёс удивлённо:

— Э-э, так вон, кажись, та баба та пошла.

— Точно она? — переспросил татарина, высокий и сильный мужчина в синем заляпанном галифе.

— Так вроде она, с переду надо глянуть, а с заду она, паскуда, товарища Пильтуса укокошила!

Не дожидаясь приказа, два милиционера, кинулись было за уходящей женщиной, да непонятно, откуда взявшийся товарищ, в костюме и при галстуке их быстро остановил. Одного он урезонил резкой подсечкой по последней ноге, ноги милиционера заплелись и он полетел на перрон руками вперёд, а второго милиционера конопатый гражданин осадил прекрасным апперкотом в челюсть. Сам конопатый слова «апперкот» не знал, но от этого его апперкот не стал менее сокрушительным. Второй милиционер отдельно от своей фуражки полетел следом за коллегой. А конопатый приговаривал при этом в хамской манере:

— Куда, куда вы попрыгали, мерены вы вислозадые. Стоять, я сказал.

Сам он при этом тянул из левого кармана штанов «наган», чтобы ни у кого не возникло сомнений в серьёзности его намерений. И тут его левую руку с оружием взял стальной хваткой высокий и сильный, черноволосый человек. Конопатый глянув на него, дёрнул руку, а бестолку, хватка была стальной. Брюнет только презрительно улыбнулся ему в лицо. И зря, не на того он напал. Конопатый был молод, может и не так силен, как брюнет, зато опыта и проворства у него было в два раза больше чем у этого болвана. Он чуть отвёл лицо от брюнета, словно стеснялся на него смотреть и ка-а-а-ак… дал ему башкой в бороду. При этом он шляпу потерял, да и Бог с ней. Зато поплыл мир в глазах у брюнета, закачался и стал расползаться, даже крепкому мозгу ящера потребовалась пару секунд перезагрузки, чтобы вернуться в бытие. А пока эти секунды шли, конопатый высвободил руку с револьвером, а сам брюнет сделал шаг назад, потом ещё один и на третьем шаге он благополучно полетел с перрона на рельсы, на них и приземлился он плашмя.

Ракель Самуиловна уже подходила к вагону, когда ударил станционный колокол в последний раз, паровоз загудел призывно, и провернул колеса, со скрежетом выпустив в провожающих клубы пара. Она прибавила шагу, а видевший её проводник призывно махал ей рукой, чтобы она поспешила.

И тут Ракель Самуиловна услышала, такой знакомый и такой страшный звук:

Пахх!!!

И заголосили женщины, кто-то закричал пронзительно.

Ракель Самуиловна остановилась, её сердце замерло.

И тут снова:

Пахх!!! Пахх!!!

Она повернулась резко и увидела Свирида. Этот самый красивый на земле мальчик, стоял в своём роскошном костюме нараспашку, в шикарных чёрных ботинках и уже без шляпы. В его руке был револьвер он улыбался глядя на неё, а на его белоснежной рубашке слева от галстука огромным маком расплывалось пятно.

— Бегите, товарищ Катя, — кричал он.

А она, не поверила, что всё это происходит, не шевелилась, стояла и смотрела на него.

Пахх!!!

Пуля попала ему в правое плечо.

Снова хлопнул выстрел, и люди с перрона стали разбегаться.

Не дожидаясь нового выстрела Свирид начал стрелять сам. А сам он стрелял без промаха.

Пахх!!! — Брюхо!

Пахх!!! — Бошка.

Стрелявший лёжа на асфальте, милиционер откинул простреленную голову.

Пахх!!!

Свирид получает ещё одну пулю, третью, в грудь левее сердца.

Пахх!!! — Брюхо!

Пахх!!! — Бошка!

И ещё один труп в милицейской форме валяется на перроне.

А эта дура стояла на перроне и вместо того, чтобы прыгать в катящиеся мимо вагоны судорожно искала пистолет в своём ридикюле. Она не собиралась бросать этого мальчишку.

— Да беги ты, корова ты однорогая, — орал на весь вокзал Свирид, и с каждым словом изо рта его вырывались красные капли, — прыгай в вагон. Уезжай. Да что ж за дура, не стой тут.

Пах!!!

Пах!!!

Теперь выстрелы звучали по-другому, это брюнет пришёл в себя и, не влезая на перрон два раза выстрелил в конопатого из своей крутой «берреты 1915». Обе пули попали в цель. В бедро и в рёбра справа.

Пахх!!!

Самовзводный «наган» в руке мастера не шутка. А конопатый стрелять умел. Пуля ударила брюнета в лапу, в которой он держал «беррету». Прошла насквозь всю её и вышла из локтя, раздробив по дороге все кости в лапе.

Брюнет выронил пистолет, завизжал не по-человечьи, и спрятался на рельсах. И правильно, иначе ещё и в башку получил бы.

А Свирид, что-то устал за сегодня, так устал, что его немного пошатывало, захотелось присесть, он стал опускаться на перрон потихоньку, а сам галдел на Ракель Самуиловну и шептал:

— Ну чего ты, чего ждёшь то корова ты однорогая? Уезжай.

Из здания вокзала выскочили два милиционера, а брюнет, прижимая к себе свою изуродованную руку, натужно орал им, серея мордой:

— Бабу, бабу, взять, татарин покажи им бабу, пусть её берут.

Все остальные люди с перрона разбежались, и на перроне стояла только одна женщина. Оба милиционера поняли, кого брать и кинулись к ней.

— Да беги же ты, дура, — шептал Свирид, чувствуя, что мир его, валится на бок, опрокидывается и уплывает от него.

А она всё стояла, разинув рот и раскрыв до максимума свои огромные серые глаза.

Два здоровенных мужика в синих гимнастёрках и фуражках уже бежали к ней.

У него в револьвере было только два патрона. Только два. Пять он уже расстрелял. А милиционеры бегут к той самой, с которой он собирался прятаться в бескрайнем море тайги.

Он поднял оружие, целиться не было сил, в глазах всё поплыло, мир уходил от него и до убегающих милиционеров всё больше метров. Но он, почему-то, не сомневался, что попадёт.

Пахх!!!

Пахх!!!

И револьвер выпал из его руки, а он сидел и улыбался, а потом повалился, всё ещё улыбаясь. Он был доволен, даже когда темнота со всех сторон подбиралась к нему. Во-первых: он всё-таки увидел как она запрыгивала в последний вагон, а во-вторых: он из семи выстрелов не промазал ни разу. Не зря его считали лучшим стрелком полка. Не зря!

Товарищ Аджания сконцентрировался и отключил боль, а потом мышцами плеча заблокировал сосуды в правой лапе, чтобы не терять жидкость. С лапой всё было кончено, кости там были переломаны в крошево и ему предстояло растить новую. Он поглядел в след уходящему поезду и запрыгнул на перрон, подошёл к телу конопатого остановился около него. Ему показалось, что этот ублюдок ещё жив и Шалва Семёнович направил на него ствол. Ох, как ему хотелось разрядить в эту падаль всю обойму, но из здания вокзала уже выскочил настоящий милиционер, дежурный по вокзалу. Да и десятки зевак вокруг смотрели на него. Товарищ Аджания спрятал оружие, и среди зевак увидал татарина. Ибрагим видел его взгляд и перепугался до смерти. Уж больно страшен был товарищ Аджания.

Ответственный товарищ сделал Ибрагиму знак: «Следуй за мной» и пошёл прочь, кинув пробегавшему мимо него милиционеру:

— Вон тот в костюме — шпион.

Они шли к машине, бывший секретарь товарища Толмачёва и бывший шофёр товарища Пильтуса. Один был полужив от страха, другой был сер от ярости.

Шалва Семёнович с удовольствием выпустил бы когти на левой лапе и содрал кожу с морды глупого шофёра. Но шофёр ни в чём не был виноват. Он-то как раз своё дело сделал — узнал бабу. Весь остальной ужас, который случился на перроне, был полной заслугой товарища Аджания. Он знал, что один КРОковец будет её охранять, правда он и предположить не мог, что этот рыжий человечишка окажется таким хитрым и сильным. От одной мысли, что конопатый смог послать его в нокдаун своей рыжей башкой Шалву Семёновича передёргивало. Это ведь не пуля, это тупая человеческая голова. Да все кто узнают — смеяться будут: человек смог ЕГО! Отправить в нокдаун. И не кувалдой, и не ломом, а своей тупой человеческой головой.

Шалва Семёнович толкнул Ибрагима так, что тот влетел в машину. Испуганно замер на диване рядом с шофёром. Ибрагим понял, что ничего ещё не закончилось, он с ужасом думал, что ему с секретарём товарища Толмачёва теперь придётся на автомобиле догонять поезд.

Но он горько ошибался, его жало ещё более страшное приключение.

— А что, Ибрагимка, — сказал товарищ Аджания со страшной ухмылкой, садясь на задний диван, — ты летать любишь?

— Чего? — Ибрагим с ужасом повернулся к нему.

— По глазам вижу, любишь, — сказал Шалва Семёнович, — шофёр, на аэродром нас, с гражданином Ибрагимом. Давно мы с ним на аэропланах не летали.

Глава 21

Проводник сказал ей, что билет у неё не в мягкий вагон. А в саму, что ни на есть «плацкарту». Он проводил заторможенную гражданочку на её место согласно купленному билету. Осторожно усадил её, надеясь, что у гражданочки во время поездки не будет какого-нибудь припадка. Уж больно странной была эта женщина. С ней говоришь, объясняешь ей, а она головой вроде как кивает, а самом-то деле, не слышит вовсе, словно спит, и не видит тебя, хотя и смотрит. И водкой от неё не пахнет. Проводник проводил болезную на её место, поднёс ей багаж и сказал мужику, что сидел напротив:

— Ты, дядя, пригляди за ней, она, вроде как, не в себе. Если вдруг биться начнёт или орать — ты за мной беги.

И ушёл.

Мужик перепугался, глядел на молодую женщину в городской одежде, которая сидела, уставившись в одну точку, и шептал негромко:

— Ишь ты, никак припадочная.

А потом отважился и заговорил:

— Дочка, тебе докудова ехать-то?

И она словно проснулась, глянула на него удивлённо и сказала тихо:

— До Читы.

— До Читы? — дядя обрадовался. — А мне до Хабаровска. Значит, вместе поедем. А звать-то тебя как?

— Лена, — сказал женщина как то неуверенно.

— А, что ж, очень даже красивое у тебя имя, а меня Андрей Кондратовичем кличут. Живешь, значит, в Чите?

Она кивнула.

— Муж-то есть?

Она опять кивнула.

— Детки?

— Двое, — отвечал Лена. — Два мальчика.

— Сыновья — это хорошо, а вот дочек тоже надо парочку. Да будут ещё у тебя девки-то, какие твои годы, молодая ещё. А мальцов двое — это хорошо, главное, чтобы войны какой опять не случилось, тогда и двух сынов хватит тебе.

И тут Лена вдруг зарыдала в голос, закрылась руками, и завыла по-бабьи, с надрывом. Да так, что люди с соседних полок стали смотреть: чего там.

А Андрей Кондратович перепугался, привставал, сел на место, покраснел и потряс своей пегой бородёнкой, не зная, что и делать, уже думал за проводником бежать, да Лена вдруг умолкла. Сидела тихая, стала в окно смотреть да слёзы вытирать одинокие.

— Прости, дочка, если словом рану какую твою разбередил, — заговорил сосед и стал своей рукой шершавой и твёрдой словно деревянной, гладить руку Лены, да не гладить, а только прикасаться, едва-едва, словно повредить кожу нежную боялся.

— Да ничего, — отвечала Лена и сняла шляпку свою, — ничего.

— А вот у меня, — начал дядька Андрей и стал ковыряться в своих мешках. — Картошечка очень вкусная есть, теплая ещё. Мне дочка горшок в газеты завернула, картошечка с сольцой да с маслицем топлёным, — он достал и поставил на стол горшок, — мятая, вкусная. Я тебе ещё сейчас сальца малость отрежу, да хлебушка, да лучка крепкого, бери ложечку, — он протянул Лене деревянную ложку, — ну, бери, ешь.

Есть она не хотела видно, ложку взяла из вежливости, а потом глянула на дядьку и сказала:

— Андрей Кондратович, а водки у вас случайно нет?

— Эх, душа моя, — дядя погладил свою бородёнку, — да нешто её укупишь водку-то? Нету водки у меня, нету. Только самогон, а он ядрёный, городские бабы такой не пьют.

— Я пью, — сказала Лена.

— Пьёшь? — обрадовался дядя. — Так сейчас организуем.

Он потянул из мешка четверть, почти полную с деревянной пробкой.

— А где ж ты научилась самогон-то пить, — говорил он при этом. — Вы ж городские такие балованные.

— А как Колчак пришёл, а потом и белочехи, так я с мужем и мужиками в тайгу ушла, там и приучилась.

Дядька Андрей замолчал, только руки развёл, а потом произнёс:

— Так ты из наших? Из партизан? А где воевала?

— Начинала у Краснокаменска, и до самого вашего Амура дошла, с отрядом товарища Василькова.

— Партизанка, значит, — чуть не прослезился дядя. — Родная моя. Давай-ка выпьем, раз самогон пить умеешь.

Лена кивнула. Только вот улыбнутся у неё не получилось.

Товарищ Андреев сказал шофёру:

— Тут остановитесь, дальше мы пешком.

Шофёр припарковал автомобиль у Певческого моста. Сталин и Андреев вышли из машины. Они эти места знали неплохо, Сталин хотел идти через Дворцовую площадь, но Андреев предложил пройти через Зимнюю канавку. Иосиф Виссарионович согласился. Они так и пошли, а когда дошли до набережной, Андреев остановился:

— Иосиф Виссарионович, дальше без меня. Там ждут только вас.

Сталин понимал, он согласно кивнул и пошёл к Дворцовому мосту.

Ещё было светло, хоть газету читай, хотя время перевалило за полночь. Дождик стал накрапывать, для Ленинграда дело обычное, он поднял воротник макинтоша.

Иосиф Виссарионович достал трубку, стал её набивать, он ещё издали заметил трёх не совсем обычных людей. Один был похож на монаха, а двое других на профессоров университета. Они ждали его. Увидели, стали кланяться, он тоже им поклонился, снял фуражку. Первый протянул ему руку и сказал:

— Сорокин.

— Сталин. Читал вас, но мало.

Он пожал Сорокину руку.

— Бердяев. Николай, — протянул руку Сталину.

— Сталин. Иосиф. Читал «Смысл истории». Сильная вещь. Заставляет подумать.

— Вернадский, — представился третий и тоже протянул руку.

— Сталин. Знаю вас, Владимир Иванович, но ведь вы должны быть за границей.

— А кто-то из нас должен быть в тюрьме, но товарищ Дзержинский устроил нам встречу, — отвечал Вернадский.

— Да, раньше мы работали с Лениным и Дзержинским, но Ильича уже нет, эти ящеры убили его, и товарищ Дзержинский писал нам, что дни его тоже сочтены, он говорил, что не может и шагу ступить, Зиновьев хочет его со света сжить, а Троцкий контролирует каждый шаг. — Быстро говорил Бердяев. — Ситуация не улучшается. Тучи сгущаются.

— Николаша, я умоляю тебя, — заговорил Сорокин. — Не нагнетай.

— Хорошо, хорошо, говори Питирим, — Бердяев замолчал.

— Николаша эмоционален, но в принципе он выражает нашу обеспокоенность верно. Понимаете, и мы и Ленин надеялись, что создадим первое в мире государство, где рептилии не будут править и бесчинствовать. Но сейчас мы наблюдаем полный крах наших надежд. Со смертью Ленина все надежды на свободу людей тают.

Питирим Александрович смотрел на Сталина и, наверное, надеялся, что сейчас тот скажет ему, что-то типа: «Нет, не всё ещё потеряно, у нас ещё есть шансы. Мы поборемся». Но Сталин был угрюм, молчал и раскуривал трубку. Он даже не смотрел на Сорокина, а смотрел в серую воду ночной Невы.

— Расскажите нам, товарищ Сталин, что происходит там у них? — произнёс Вернадский. — Они и вправду грызутся?

— Да, товарищи, — произнёс Сталин, — фракционная борьба в партии принимает бескомпромиссный характер. Товарищ Троцкий решил стать новым Бонапартом. Все остальные ящеры боятся этого, поэтому готовы объединиться в Директорию под руководством мудрого Зиновьева.

— А Тухачевский? Он с Зиновьевым?

— Нет, он тоже Бонапарт, только небольшой. Компактный такой, Бонапарт, — разъяснил Иосиф Виссарионович.

— Ну, всё как мы и предполагали, — сказал Вернадский.

— А что будет с вами? — спросил Бердяев у Сталина. — Каковы ваши планы? Перспективы?

— Не знаю, товарищи, сейчас я на стороне Зиновьева, он считает меня полезным, а Троцкий меня считает бездарью. В общем, я пока в безопасности. И думаю уйти на государственную службу.

— Ни в коем случае! — воскликнул Бердяев.

— Николаша прав, ни в коем случае, — согласился с ним Сорокин. — Вы должны остаться на своём посту, и начать борьбу, зря мы, что ли золотую семью Романовых с трона скидывали. Скидывали злотых, чтобы всякие серые, да зелёные, на трон взгромоздились. Смешно слышать даже: Троцкий новый руководитель страны. Он же ничтожество, пустозвон, позёр. Духовный карлик, который ворует идеи у своих врагов. Да и у соратников тоже. Нельзя этого допустить.

— Товарищи, что вы от меня хотите? — чуть раздражённо спросил Сталин.

— Мы хотим, дорогой вы наш товарищ, — заговорил Вернадский, — чтобы вы возглавили борьбу против рептилий. Вот и всё.

— Я возглавил борьбу? Я? — удивился Иосиф Виссарионович.

— Вы! — чуть не крикнул Бердяев. — Вы, а кто ж ещё. Ленина больше нет, Плеханова больше нет. Никого нет, остались только вы!

— Тут нужен человек масштаба Ильича, и соратники. Я не такой и соратников у меня нет.

— Такой, дорогой вы наш человек, именно такой, — заговорил Вернадский убедительно, — был бы жив Ленин, вы бы спокойно занимали свой пост и в ус не дули бы, но Ленина нет. Нет его. И остались только вы.

— Мы здесь собрались, чтобы вроде как благословить вас, — с улыбкой произнёс Сорокин. — Благословить на большую, огромную борьбу. Феликс говорил нам, что вы будете отказываться…

— А все от того, что вы в свои силы не верите, — вставил Бердяев.

— Товарищи, да причём тут силы, у меня и образования и знаний не хватит.

— Так учитесь, до последнего дня жизни учитесь, и всех людей вокруг учите, — буйствовал Бердяев.

— Николаша прав, — соглашался Сорокин, — он ещё Ленину говорил, начинайте с образования, рептилии не столько сильны, сколько образованы. Так выбейте у них из лап это преимущество. Создайте лучшую в мире систему образования. Систему для всех.

— Ну, допустим, я соглашусь, но как мне свалить их всех, они же сплочённые, упорные, жестокие, — произнёс Иосиф Виссарионович.

— Знаете, не так уж они и непобедимы. Между прочим, Иван Третий и Иван Четвёртый Великий были людьми, — сказал Вернадский.

— И Пётр Великий тоже был человек, — добавил Сорокин.

— Неужели? — удивлялся Сталин. — Но как же так получалось?

— Дело в том, что они очень плохо размножаются в нашей среде, и чтобы выглядеть нормально, всегда берут себе в семью несколько человеческих детей, если у самих не получается составить наследника, то наследство может перейти человеку. Так и выходило, что у ублюдков Рюриков иногда появлялись толковые правители, вроде Андрея Богословского или Ивана Калиты или Ивана Четвёртого, — объяснял Вернадский.

— Кстати, у Николашки Романова, под нумером «Два» все девочки были человеческие. Только сынок был ящер настоящий, — добавил Бердяев.

— Значит, зря расстреливали всю семью, — задумчиво сказал Сталин.

— Конечно зря, но расстреливал-то Юровский, ящер из семьи Яшки Свердлова, и ему всё равно кто там, в семье у Романовых был, люди или такие же рептилии.

— Вот как, — Сталин снова стал набивать трубку, — а как же Иван Четвёртый и Пётр с ними совладали?

— А тут срабатывал второй недостаток рептилий, — начал Владимир Иванович Вернадский, — эти звери стайные существа, а по сему, всегда будут одна стая грызть другую. За еду, за самок, за что угодно. Всегда. Этим и пользовались наши великие люди. И вам придётся.

— И вам придётся, — согласился с ним Николай Александрович Бердяев. — Ну, коли вы не хотите, ползать перед ними на карачках.

— Ну, допустим, не захочу, так что ж мне делать? — спросил Иосиф Виссарионович.

— Сейчас ничего, сейчас они сами для вас всё сделают, — заверил Бердяев.

— Сами? — не верил Сталин усмехаясь.

— Вы Николашу то нашего послушайте, Иосиф Виссарионович, — произнёс Вернадский, — он человек хоть и пылкий, но умный, редко ошибается. Очень редко.

— Говори, Николай Александрович, — поддержал Бердяева Сорокин.

— Вы сейчас ничего против Троцкого не предпринимайте, только выдвигайте новую стратегию.

— Какую? — поинтересовался Сталин.

— Концепцию построения социализма в отдельно взятой стране, — выпалил Бердяев и замер, ожидая реакции Сталина.

— Ленин рассчитывал на мировую революцию, во всех работах об этом писал. Полагаете, ошибался? — отвечал Иосиф Виссарионович.

— Ситуация изменилась кардинально, — поддержал Бердяева Сорокин. — Не пошла революция в Европе. И не пойдёт.

— Ещё раз говорю, — продолжил Бердяев. — Социализм в отдельно взятой стране. Эта мысль Троцкому поперёк горла сразу встанет, этому гению России уже мало, он всем миром верховодить желает. А как только он эту идею облает, её сразу Зиновьев поддержит.

— Вот тут, ни секунды не сомневаюсь, всё что угодно поддержит лишь бы Троцкому поперёк, — произнёс Иосиф Виссарионович.

— А идея то у Николаши хорошая, отличная идея, — подхватил разговор Сорокин, — только трудная очень, нужна будет индустриализация, а для неё нужно раскрестьянизация страны. А это тяжкое дело, народ у нас костный, его с места придётся с кровью отдирать.

— А дальше?

— А дальше будет нужно много оружия, очень много, а для этого потребуется три вещи: образование — наука — промышленость, — рассказывал Бердяев. — И главное, всё нужно будет делать одновременно, времени у вас не будет.

— Они ж мне не позволят это сделать.

— Абсолютно верно, а вы говорите, что неспособный, — смеялся Сорокин. — Конечно, не позволят, они не дураки, да вот только индустриализацию они сами начнут, чтобы Троцкого свалить, и свалят, поверьте нам, без вас свалят, а вот как свалят, так уж вы тут не теряйтесь, начинайте и их выводить. Сначала главных самых, Бухарина, Рыкова, Тухачевского, а потом и всех мелких к ногтю подводите. А пока они Троцкого валят, вы людей-человеков на ключевые позиции в партии ставьте. Они в запале борьбы и не обратят на то внимания.

— А уж как почувствуете силу, сметайте их всех и быстро, — снова заговорил Бердяев.

— И беспощадно, — добавил Сорокин, — они нас никогда не щадили.

Сталин стоял ошарашенный и пытался курить незажжённую трубку:

— Легко у вас всё, — наконец произнёс он, — говорят, что писали на бумаге, да забыли про овраги.

— Мы теоретики, а про овраги вам, практикам думать, — заявил Вернадский.

— Понятно, — Сталин, наконец, раскурил трубку.

— Кстати, как начнёте очищать страну, очищайте сразу во всех направлениях, начинайте с армии и партии, но и госаппарат не забывайте, — сказал Бердяев.

— Ничего не забывайте, ни науку, ни промышленность. Вообще никого не забывайте. Ведь они везде, — добавил Вернадский.

— И имейте ввиду, — заговорил Бердяев, — как только вы начнёте освобождать страну от ящеров, сразу пойдёт отсчёт.

— Какой ещё отсчёт? — спросил Сталин.

— Отсчёт времени до войны.

— До какой войны? — снова интересовался Иосиф Виссарионович.

— До большой войны, — продолжал Бердяев. — Мы не знаем, кто на нас нападёт, но знаем, что устроят нам войну англосаксонские ящеры.

— Как всегда, англосаксы, — задумчиво произнёс Сталин.

— Как всегда, они. Так, что оружие нам понадобится много, — произнёс Сорокин. — Товарищ Сталин, вы должны быть готовы, к этой войне, надрывает жилы, но постройте заводы. Нам нужны тысячи заводов.

— Да как я смогу это сделать, тут и сам Ленин бы не справился, — не верил товарищ Сталин в свои силы. — Может Иван Четвёртый или Пётр смогли бы, но не я, я не такой как они.

— Верно, вы не такой. Совсем не такой, — сказал Вернадский. — Иван был как полноводная река, прорубал себе русло, тек, искал себе путь. И сметал всё по молодости, когда сил хватало. А вот Пётр был не такой, он был пламень. Сам горел и людей вокруг зажигал, верили в него и горели с ним вместе.

— А я не река и не огонь, — сурово сказал Иосиф Виссарионович.

— Верно, — согласился Вернадский, — вы гидравлический пресс.

— Точно-точно, — оживился Бердяев, — верно вас Володя охарактеризовал, в самую точку. Вы пресс. Так и давите их гадов. Методично и последовательно. И готовьтесь к большой войне, вы должны победить иначе нас истребят, просто в назидание другим. Чтоб неповадно было руку поднимать на хозяев Земли. Истребят вместе с детьми. Всех до единого.

Было уже темно, стояла ночь, и дождь не утихал. Сталин шёл по Дворцовой набережной, промокший, задумчивый и с потухшей трубкой.

У перехода к Зимней канавке его ждал товарищ Андреев. Тоже промокший:

— Ну, что они вам сказал, Иосиф Виссарионович?

Сталин взглянул на него, чуть улыбаясь и сказал:

— Рассказали мне кое-что о гидравлических прессах. А что вы знаете о гидравлических прессах, товарищ Андреев?

Андреев не ответил, задумался.

Проводник вагона, в котором ехала Ракель Самуиловна знал, что у неё билет только до Ярославля. Но то ли забыл её высадить, то ли не хотел лишний раз с ней общаться. А на место её никто не претендовал, так и поехала она дальше. Сидела, грела в ладони рюмку с глотком самогона и слушала рассказы дядьки Андрея Кондратовича и про партизанские времена, и про сложные таёжные промыслы. Старалась не плакать, чтобы не огорчать хорошего человека. Кивала понимающе. А к ночи прилегла на баул и заснула тихонько. А дядьке Андрею сон не шёл совсем, он накрыл Елену своим стареньким дореволюционным армяком и сидел напротив, не спал, чадил своей едкой самокруткой, глядел в темноту окна, утра ждал.

Так и просидел он почти всю ночь, не зная, что на станции Буй в поезд подсели два человека. Один высокий и сильный, видно, что из новых, из товарищей. Правая рука у него была забинтована, а лицо злое. Второй был смурной, кислый, такой, что, будь его воля, то и не садился бы он на этот поезд. Век бы его не видел. Но своей воли у него не было, и он от того страдал душой, или боязно ему было.

Эти двое нашли начальника поезда, раненый показал ему бумагу. Начальник поезда обомлел, взял под козырёк и они втроём пошли по поезду искать молодую бабу, что села в Москве. Начальник поезда открывал купе своим ключом, осматривали всех, ежели встречали молодую женщину, светили ей по-хамски фонариком лицо и второй, и что был с тем, у которого было злое лицо, говорил татарским говором:

— Не-е, не она. Та красивая была, а эта корова коровой.

— Извините, гражданочка, — брал под козырёк начальник поезда, и тройка шла по вагону дальше искать молодых женщин.

Ничего не могло остановить товарища с забинтованной рукой. Его как бесы распирали, каждую бабу разглядывал, освещая лицо фонарём:

— Эту смотри, — говорил он.

— Не-е, не она, — отвечал татарин.

— Извините гражданочка, облава в поезде, — извинялся начальник.

— Эту, — указывал раненый.

— Так эта старая, — пояснял татарин, — а та молодая была.

Так они и ходили из вагона в вагон. Причём раненый не стеснялся ждать у туалета, если там кто-то был. И начинал колотить в дверь, если в туалете кто-то долго сидел.

Видно было, что и татарин, и начальник поезда его боятся. Всё, что он требовал, они выполняли беспрекословно.

В одном из последних вагонов, что был прокуренным и забитым самым бедным людом, татарин отдёрнул с одной женщины, какую-то одёжку, которой она была накрыта, а начальник поезда стал светить ей в лицо, и пока женщина жмурилась спросонья, татарин указал на неё пальцем и связал радостно:

— Она, шалава. Она товарища Пильтуса хлопнула.

Ракель Самуиловна села, сразу всё поняла, и хоть не могла разглядеть в полутьме, что за люди её разбудили и сколько их, но первым делом потянула к себе ридикюль.

Но сумочку грубо вырвали из её рук, раненый выдернул её и передал татарину. Тот проворно залез в сумку и достал оттуда пистолет без патронов:

— Вот он, — он стал показывал пистолет всем присутствующим, — из него она товарища Пильтуса хлопнула. Что, змея, отняли твоё жало. Чем теперь стрелять будешь, а?

— Вставай, — сухо сказал товарищ с забинтованной рукой, его едва ли не трясло от возбуждения. Это была она, та, что ему так нужна, та, что определит всё его будущее.

— Кто вы такой, и с чего это я должна вставать? — вдруг нагло ему ответила эта тварь.

Он только усмехнулся. И стал представлять, как найдёт тихое местечко, приволочёт её туда, а там поломает ей все кости в руках и ногах, чтобы не шевелилась сильно, а затем распорет её кожу, от темени и до пяток, и начнёт сдирать её не спеша и аккуратно, чтобы сошла вся одним куском.

Он уже потянул к ней здоровую лапу, собираясь поднять её, но тут его лапу перехватила крепкая рука.

— Вы чего бедокурите, товарищ? — спросил Андрей Кондратович раненого. — Чего к женщине пристали, чего вам надо от неё?

Раненый посмотрел на него с удивлением и хотел его отпихнуть локтем, да не вышло, мужик вцепился в него своими похожими на корни деревьев ручищами. И стоял как вкопанный, да приговаривал:

— А ну, не балуй, паря, не балуй.

Раненый стал скидывать его со своей руки, мотать в проходе, так, что народ на полках просыпался, а дядька держался крепко и приговорил:

— Не балуй, тебе говорю, документ покажи сначала, а уж потом хватай женщину.

Татарин и начальник поезда стояли в сторонке, будто бы всё это их не касалось, а раненый товарищ рассвирепел и орал:

— А ну брось руку, паскуда, контра, ты что, против советской власти?

А Ракель Самуиловна вдруг сделал шаг назад, потом ещё один, и повернувшись быстро пошла по вагону, раненый товарищ поначалу этого и не заметил даже. Поглощён был освобождением своей лапы из рук таёжного партизана. А как увидал это, заорал на весь вагон:

— Стоять, товарищи, задержите убийцу!

Да никто её не задержал, она уже выскакивала в тамбур.

А дядька Андрей всё ещё висел на лапе у раненого. И он, этот раненый, просто осатанел от злости, только что она была у него в руках, и вот уже скрылась опять. И всё из-за этой сермяжной сволочи. И он стал его бить, бил так, как никого никогда не бил, он бил его об полки, затем свалил на пол и топтал, а Андрей Кондратович цеплялся за его ноги и разбитыми в кровь губами повторял и повторял:

— Не балуй паря, не балуй, говорю.

От ярости у раненого товарища совсем голову снесло, он левой лапой потянул из кобуры свою «беррету1915», а как вытянул, так стал стрелять в Андрея Кондратовича, пока в пистолете были патроны. И всё в голову тому целил, всё в голову. А когда голова того упала на пол вагона, он ещё с силой пнул его и пряча пустой пистолет в кобуру произнёс:

— Татарин и ты, — он указал на начальника поезда, — за мной.

И пошёл за убегавшей женщиной. А в вагоне было тихо, люди все проснулись, но лежали, боясь, пошевелится или даже заговорить.

Поезд кончился. Ракель Самуиловна стояла в тамбуре последнего вагона. Она знала, что эти страшные люди идут за ней, и один из них может быть и не человек. Она открыла дверь. Там за дверью, внизу, в тишине белой рекой колыхался туман. Поезд шёл в горку, набирал пар, шёл медленно. Она бы никогда на это не решилась, она не умела этого делать, ей было страшно, но прыгать было нужно. Там по вагону уже, наверное, шли за ней, эти страшные люди. Они подходили всё ближе и ближе. Предрассветный туман покрывал всё. Ни столбов, ни камней она разглядеть не могла, стояла, всматривалась и ничего не видела. И тут дверь в тамбур стала отворяться, делать было нечего, Ракель Самуиловна шагнула в туман. Как была в дорогом платье и в туфлях на каблуках.

Сначала ничего, словно она заснула. Только сыро было лежать, и страшно болели ноги, даже сквозь этот сон. И ещё что-то больно упиралось в живот. Она открыла глаза. И сквозь туман увидела огни.

И было тихо. Из далека, через туман, как через вату доносились звуки: паровоз стравил пар. У неё очень болели ноги. Она лежала в абсолютно мокрой траве. А потом паровоз дал гудок, заскрежетал колёсами об рельсы и поехал потихоньку, стали растворяться в тумане огоньки его окон. Становилось тихо. Ну, почти тихо. Ракель Самуиловна услышала голос глухой далёкий, но все слова она отлично разобрала:

— И как мы эту падлу найдём в этом тумане? Сюртук её мама.

— По запаху, — отвечал ему другой голос, сильный, опасный, — я эту падлу по запаху найду.

Она всё слышала, она знала, что они к ней идут. Но у неё так болели ноги и ещё что-то у живота. Или в животе.

Она слышала их шаги, хоть расслышать их в тумане было непросто. Ракель Самуиловна хотела лечь поудобней, перевернутся на бок чтобы хотя бы живот так не болел. Сделав усилие, она чуть приподнялась и запустила руку себе под платье, в район живота — узнать что там такое и… почувствовала, что-то твёрдое, сначала даже не поняла что это, а потом… Потом вытащила из своего широкого пояса для чулок последний и единственный подарок красивого, рыжего и смелого мальчика, самовзводный револьвер системы «наган». А шаги приближались, люди шли по железнодорожной насыпи, камни сыпались под их сапогами, и подходили к ней всё ближе. Они были уже настолько близко, что могли услышать, как она взводит курок. Поэтому товарищ Катя делала это тихо-тихо и плавно, чтобы никто из шедших к ней не услышал щелчка.

Продолжение следует…

Примечания

1

Конечно, товарищ.

2

Это просто.

3

Мерзость.

4

Поменяемся.

5

Пожалуйста, присаживайтесь, мадам.

6

Благодарю.

7

Конечно, мадам.

8

Прекрасно.

9

Отлично.

10

Это невозможно, мадам.

11

Главное экономическое управление.

12

Высший совет народного хозяйства РСФСР (сокр. ВСНХ РСФСР; до 1918 года — Высший совет народного хозяйства [сокр. ВСНХ]) — орган управления народным хозяйством Российской Советской Федеративной Социалистической Республики, действовавший с 1917 по 1932 годы.

13

Душенька.

14

Пожалуйте.

15

Я тоже рад вас видеть.

16

Он очарователен, Рашель, он очарователен.

17

Так не принято.

18

Довольно.

19

Контрразведывательный отдел (КРО), структурное подразделение ГПУ-ОГПУ, созданное 8 мая 1922 года в составе ГПУ с целью борьбы со шпионажем, с белогвардейской контрреволюцией и заговорами, бандитизмом, контрабандой и незаконным переходом границы.

20

Достаточно.

21

Чем могу помочь, товарищ?

22

Эфраим Маркович Склянский (31 июля [12 августа] 1892, Фастов, Киевская губерния — 27 августа 1925, озеро Лонглейк, штат Нью-Йорк, США) — советский военный деятель Гражданской войны, ближайший сотрудник Л. Д. Троцкого, заместитель Троцкого на посту председателя Реввоенсовета РСФСР.

23

Григорий Евсеевич Зиновьев (настоящая фамилия — Радомысльский, которую также использовал как литературное имя; в качестве еврейских имён в различных источниках указываются первое имя Евсей и Овсей, второе имя Герш, Гершен, Гершон и Гирш, отчество Аронович; 11 (23) сентября 1883, Елисаветград, Российская империя — 25 августа 1936, Москва, СССР) — российский революционер, советский политический и государственный деятель. Член Политбюро ЦК Партии (1921–1926), кандидат в члены Политбюро ЦК РКП(б) (1919–1921). Член Оргбюро ЦК РКП(б) (1923–1924).

24

Революционный Военный Совет Республики (РВСР, Р. В. С. Р.), реввоенсовет (РВС) — высший коллегиальный орган управления и политического руководства Вооружёнными силами РСФСР (1918–1923) и Вооружёнными Силами СССР (1924–1934).

25

Леонид Яковлевич Вайнер родился в Горловке в семье портного при руднике № 5 в 1897 году. После гражданской войны окончил Военно-академические курсы высшего комсостава РККА, командир и военком 6-й кавалерийской дивизии, 3-го кавалерийского корпуса, командующий корпусом. Арестован 15 августа 1937. Приговорён 26 ноября 1937 к ВМН.

26

Иосиф (Юзеф) Станиславович Уншлихт (19 (31) декабря 1879, Млава, Плоцкая губерния — 29 июля 1938, полигон «Коммунарка», Московская область) — партийный деятель СДКПиЛ и ВКП(б), один из создателей советских органов государственной безопасности.

27

Управление Соловецкого лагеря принудительных работ особого назначения.

28

Булат Шалвович — конечно же был рептилоидом.

29

Дмитрий Петрович Жлоба (3 июня (15 июня) 1887 — 10 июня 1938) — советский военачальник, участник Гражданской войны. Командовал полком, бригадой и «Стальной» дивизией в боях против белогвардейцев на Кубани и Северном Кавказе.

30

Джунаид-хан (Мухаммед-Курбан Сердар) (туркм. Jüneýt han; 1857–1938) — один из руководителей басмаческого движения в Хорезме и Туркмении.

31

В чем дело, молодой человек? Я иду в свою комнату.

32

Проходите, пожалуйста.

Content

Борис Конофальский
СТАЛИН ПРОТИВ РЕПТИЛОИДОВ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Примечания