Кулак Петрович и Ада

Время Вьюги

Трилогия

Время Вьюги

Часть первая

Пролог

1

«Когда в штабе все идет через известное место, пехота потом обязательно идет через место неизвестное».

К своим тридцати двум годам Ингрейна Дэмонра все еще не знала, какая математика могла бы отвечать за такое странное распределение неведомого в мире, но интуитивно чувствовала глубокую правоту этой мысли. А иногда, как сейчас, и на собственной шкуре ощущала. Особенно когда чужие великие планы загоняли ее мобильный стрелковый полк в малознакомые места глухими зимними ночами.

Спасибо на том, что из всего полка отправили одну роту. Видимо, идея незаметно и быстро протащить добрых шесть сотен человек через лес кому-то все же умной не показалась. Дэмонре, впрочем, вообще не казалось умным идти короткой дорогой, будучи в Рэде. Плоха была та короткая дорога, на которой не сидело бы хотя бы два десятка местных патриотов с неместными винтовками. Братская любовь, оформленная в виде договора о добровольном присоединении Великого княжества Рэдского к Калладской кесарии, за последние триста лет дала вполне определенные всходы.

В лесу было холодно, как в аду, черно и мертво, но нисколько не тихо. От мороза резко трещали ветки, заставляя и без того взвинченную нордэну думать о засаде. Где-то далеко тоскливо выл волк — вот уж кому было даже хуже, чем им, если такое возможно. Январь только-только вступил в свои права, а стужа стояла такая, что морщились и покрякивали даже привычные к любым холодам калладцы. Дэмонре не очень хотелось знать, чем такими зимами в обычно теплой Рэде будут питаться волки сейчас, и все прочие — весной.

Снег сухо скрипел под ногами почти сотни человек за спиной Дэмонры. Яркий огонь фонаря — единственное теплое пятно на фоне черно-синей ночи — плыл впереди и был подарком для каждого стрелка, догадавшегося залечь в местных сугробах.

— Вроде пехота — а топота как будто эскадрон драгун с жалованья в бардак спешит! Не на параде, давайте потише! — раздраженно процедила Дэмонра. — Мондум, давай они еще песню затянут? Чтоб мне точно первым выстрелом башку снесли.

— Здесь можно потише, только если крылья отрастить, — невозмутимо возразила та, но куда-то назад все-таки зашипела. — Разведка была здесь три часа назад и никого не нашла.

— Она бы и задницы своей без карты не нашла. Или от башки бы не отличила, — пробурчала Дэмонра. Разведка — это, конечно, прекрасно. А вот вкопанный в снег бочонок пороха, снаружи обвернутый тряпьем с гвоздями, щебнем и металлическими шариками — это уже существенно менее прекрасно.

Дорога — вернее то, что зима с ней сделала — круто поворачивала. Дэмонра, шедшая впереди, остановилась сама и подняла руку, чтобы рота тоже замерла. Она даже не успела осознать, что именно ей не понравилось — в зимнем лесу ей не нравилось все, от белой земли до черного неба — как раздался резкий сухой треск. Дружный. Как будто со всех сторон сразу.

— Рассредоточиться! — заорала Дэмонра, падая в снег и отшвыривая фонарь как можно дальше.

Первые несколько секунд она не видела ничего, кроме рыхлого сугроба перед собой. Выстрелы все стрекотали, но уже как-то недружно. Это позволяло надеяться, что они налетели не на профессиональных борцов за справедливость, а на обычных местных партизан. Впрочем, их в любом случае стоило сперва перестрелять ко всем бесам, а потом уже разбираться, кто они были и чего хотели. Но для начала следовало, самое меньшее, понять, откуда ведут огонь.

Дэмонра быстро приподняла голову, оценивая обстановку, и юркнула обратно. Стреляли с обеих сторон от тропы и явно довольно близко. Во-первых, она хорошо видела огненные вспышки — лупили по ним из винтовок, конечно же, не местных. Во-вторых, попасть в таком лесу более чем с двадцати метров даже в идущую колонну — еще надо было суметь.

Она быстро перекатилась к дереву — на фоне черного ствола разглядеть черную же пехотную форму было сложнее, чем на снегу — прижалась к нему спиной, выхватила пистолет и, дождавшись вспышки, пальнула почти вслепую.

Система Рагнвейд при таких ничтожных расстояниях просто чудеса творила.

Из прореженной короткими сполохами темноты раздался крик. Очень высокий и удивленный.

Дэмонра выстрелила еще раз. Кто бы там сейчас ни прятался в темноте — дети, взрослые или случайно спорхнувшие с икон белокрылые Заступники — у нее имелся приказ доставить роту в помощь гарнизону Вальде, и она должна была ее туда доставить. Все остальное было частностями, даже если частности орали тоненькими детскими голосами.

Пуля врезалась в ствол почти у уха Дэмонры, обдав ее щепками. Щеку как огнем обожгло. Нордэна снова перекатилась, на этот раз уже целенаправленно, к довольно удобной ямке между корней разлапистой ели.

— Крыть их на три часа и на десять! Крыть, вашу мать!

Дэмонра могла только догадываться, скольких ее людей выкосили первым залпом — на снегу чернело как минимум пять шинелей — однако оставшиеся огрызнулись огнем очень удачно. Прямо-таки показательно, как на учебных стрельбах. Подлесок по обеим сторонам тропы буквально прошили пули. Грохнули выстрелы, затрещали ломаемые ветки, завизжала покрытая льдом кора. Нордэна прищурилась, пытаясь уловить мельтешение в лесу, тьму темнее тьмы. Не могли они положить всех нападавших разом. И улететь те не могли. Поняли, что наскочили на целую роту, обломали зубы — и сейчас будут драпать, будь они рэдцы или их заграничные друзья.

В лесу, перескакивая от одного дерева к другому, мелькнула тень. Дэмонра выстрелила почти в тот же миг, метя в ноги. Тень неловко подпрыгнула — как подстреленный заяц — и упала, взметнув тучу снежной пыли. И взвизгнула так же пронзительно.

— Создатель, — в повисшей на какие-то мгновения тишине Дэмонра четко различила полувыдох-полустон лейтенанта Эрвина Нордэнвейдэ. И поняла, что закопает его прямо здесь же, среди партизан, если он при ней еще хоть раз скажет хоть одно слово на рэдди или позовет рэдского же бога. В Каллад бога упразднили за ненадобностью лет за триста пятьдесят до ее рождения и никто, кроме крестьян уж в совсем глухих деревнях, в критических ситуациях его не звал. Эрвин совершил типичный промах, после которого шпионы частенько оказывались на соснах.

Имя Создателя, разумеется, сработало. Но, наверное, несколько иначе, чем предполагал помянувший его лейтенант. Лес опять огрызнулся пулями. Уже не так дружно и не далеко так метко, но огрызнулся. Кто-то со стоном осел на землю.

— Залп на три и на девять, — скомандовала Дэмонра и выстрелила сама.

Она уже поняла, что нападавших было не так много, как ей показалось изначально. Рэдцы просто засели по обе стороны тропы и отлично использовали эффект неожиданности. Но нападение двух десятков на сотню — на такую помесь романтизма и идиотизма были способны или святые, или и вправду дети малолетние. Правда, малолетки с винтовками из Аэрдис, в личном понимании Дэмонры, резко прибавляли в возрасте. Человеку, который десять лет назад в щепки разнес ее жизнь, тоже вряд ли было больше четырнадцати, но с бомбой в руках метрики уже не требовалось.

— Магда! Зондэр! Чтоб ни одна мразь не ушла!

Все было кончено в какие-то десять секунд. Может, кому-то и удалось уйти, но Дэмонра не имела ни малейшего желания гоняться за привидениями глухой зимней ночью по малознакомой территории. Нордэна поднялась, отряхнулась, добрела до ближайшего трупа, проваливаясь в снег почти по колено, и брезгливо перевернула носком сапога.

— М-да. В трактире бы я ему не налила. Во избежание лишних проблем с законом, — задумчиво высказалась майор Магда Карвэн, оглядывая плод их трудов.

— Можно только порадоваться, что есть статья, запрещающая им наливать, и нет статьи, запрещающей их убивать, — поджала побледневшие губы Зондэр Мондум.

Дэмонра дернула плечами.

В руках мертвец сжимал сильно побитую жизнью винтовку производства империи Аэрдис образца двадцатилетней давности. Все бы ничего, но самому новоиспеченному покойнику лет было куда как меньше.

Нордэна добралась до следующего трупа. Картина существенно не изменилась. Одеты как крестьяне, вооружены как аэрдисовские наймиты, более чем юны. Ничего хорошего, но ничего уж совсем из ряда вон. Кроме того, что разведка проморгала настолько явных дилетантов. Дэмонра, впрочем, тоже отличилась: понадеялась на разведку и даже малого отряда вперед не выслала, пошла через лес как на парад. Неудивительно было, что это плохо закончилось.

— Потери?

— Пятеро ранены серьезно, один совсем тяжело, шестерых наповал. Царапины не в счет.

Дэмонра мерзла и злилась. Фактически на ровном месте они потеряли убитыми шесть человек, просто потому, что какому-то идиоту из разведчиков было лень на ночь глядя вылезать из теплой постели. «Под трибунал загоню», — мысленно пообещала себе она, прекрасно осознавая, что, скорее всего, обещания не сдержит. Сословная армия — это сословная армия. Если бы ранили ее или на худой конец капитана — еще можно было бы говорить о чьей-то халатности, а всяких там Георгов да Францев — кто их считать будет? Крестьянки новых нарожают, вот и все тут. Расходимся пить игристое вследствие несовершенства мира, и никто ничего не видел, как обычно.

Дэмонра вернулась на тропу. Там уже споро и несуетливо делали волокуши и для мертвых, и для раненых. Волчий вой, как ни странно, стал ближе. Впрочем, наверное, странно это не было — серые, видимо, оголодали настолько, что запах крови действовал на них сильнее, чем запах пороха.

Нужно было отправлять раненых и убитых назад, выделив им сопровождение, а самим продолжать путь. Они и так потеряли время. Дэмонра сощурила глаза и кое-как определила, что стрелки ее часов показывают половину четвертого. Час волка, ничего не скажешь. Видимо, хвостатым сегодня повезло, потому что закапывать она никого не собиралась.

Нордэна рассеянно оглянулась, и ее взгляд зацепился за деталь не на своем месте. Лейтенанту Нордэнвейдэ следовало находиться на дороге, со своим взводом. А он торчал в подлеске, да еще и за дерево держался, как будто собирался хлопнуться в обморок.

— Нордэнвейдэ, вы там что, застряли?

Тот ее то ли не слышал, то ли не слушал.

«Каждое второе доброе дело наказывается еще в этой жизни, верно мне мама говорила». Дэмонра, нахмурившись, подошла к Эрвину. Посмотрела туда же, куда и он. Причины расстройства лейтенанта стали вполне понятны. Из-под мохнатой шапки убитого партизана выбились длинные девичьи косы. Хорошие такие косы, каждая в руку толщиной, светлые, лишь немногим темнее снега под ними.

— Соз…

— Нордэнвейдэ, еще раз прилюдно вспомните Создателя — и я вам с ним свиданку устрою, — почти беззвучно зашипела Дэмонра, не оборачиваясь к лейтенанту. Не хватало из-за одного человека испортить годами работавшую схему. — Эрвин, серьезно. Пристрелю. — И уже громко продолжила: — Лейтенант, вы закончили изливать элегическую грусть? Мне думается, я знаю ей лучшее применение. Эта чистая душа только что не без успеха стреляла в ваших сослуживцев, так что недурно бы написать их семьям что-то помимо похоронок.

Эрвин как будто вышел из ступора. Обернулся к Дэмонре. У нее на секунду промелькнула мысль, что тот попытается ее ударить, но бледное невыразительное лицо застыло окончательно.

— Так точно.

Дэмонра проводила удалившегося лейтенанта взглядом и снова посмотрела на убитую. Девчонка, лет четырнадцати. Можно понять, отчего мутило Эрвина — развороченный пулей лоб действительно хорошо не выглядел. Зато почти черная кровь на почти светящемся голубом снегу выглядела нарядно, как картина на какой-нибудь новомодной фотовыставке.

Нордэна думала не об искусстве, в котором ничего не смыслила, а о волчьем вое.

«Не я дала им винтовки. Не я начала бойню за идеалы на их грядках. Жалеть их и хоронить их тоже не я буду».

— Зондэр, строй всех. Выступаем.

— А…

— Выступаем.

Конечно, Мондум ее решение не нравилось.

— Проблемы, — одними губами произнесла та и кивнула в сторону, где лежали убитые. Проблемы и вправду были — аж шесть штук, у половины из которых, к гадалке не ходи, семеро по лавкам бегали. А вторая половина только-только сама из-под этих лавок вылезла. Зондэр поднесла к ним фонарь, и в неверном свете Дэмонра оглядела смутно знакомые лица.

У одного из солдат глаза были распахнуты. И вокруг крохотных, сжатых в точки зрачков неумолимо выступала радужка неестественного темно-фиолетового цвета. Зондэр, убедившись, что цель достигнута, быстро убрала свет. Дэмонра наклонилась и молча закрыла солдату глаза. Со стороны командира этот жест подозрительным не выглядел. И освещение здесь было хуже не придумаешь. Вряд ли кто-то успел заметить.

А вот медики заметить могли, и тогда Дэмонре лучше было на этот свет просто не рождаться.

— Приберите.

Зондэр потерянно посмотрела на Дэмонру.

Какими они ни были друзьями, а иногда нордэне хотелось надавать затрещин этой библиотекарше в погонах.

— Магда, займись ранеными и убитыми. Возьми десять человек и возвращайтесь. Зондэр, выступайте. Времени мало. Я догоню. Магда?

Магда, хоть и писала с тремя грамматическими ошибками на строчку, в критических ситуациях всегда была куда более толковой. Во всяком случае, она не задавала вопросов, ни глупых, ни умных, когда надо было дело делать.

— Ребятки, берите раненых, — распорядилась она. — Мертвых я тут посторожу, никто к ним не сунется. Давайте, давайте, времени мало. Георг, с тебя спрошу. Дотащишь всех живыми — с меня ящик ее, родимой. И всем по чарке, как вернусь. Марш!

Дождавшись, когда остатки роты во главе с Мондум скроются за поворотом, а раненые на волокушах и их сопровождение растают в темноте, Дэмонра подошла к ближайшему рэдцу. Подняла винтовку, передернула затвор. Вроде должна была еще пострелять.

— Паскудно все это, — поделилась впечатлениями Магда. Она уже деловито вытряхивала из полушубка партизана, больше других тянувшего по комплекции не на школьника, а на солдата.

— Менее паскудно, чем многое другое. — Нордэна стянула с мертвого солдата шинель и отбросила ее в сторону. Принялась за верхнюю рубаху.

— Да брось ты, полушубок надень на него и ладно, — посоветовала Магда.

— Ладно будет, когда нас с тобой к стенке поставят.

Раздевать и одевать трупы приятно не было. По счастью, они еще не успели окоченеть. Но на таком холоде до этого было недалеко. Перчатки пришлось снять, пальцы слушались плохо, а петельки и пуговицы оказывали ожесточенное сопротивление, однако делать было нечего. Вскоре перед Дэмонрой лежало пятеро калладских солдат и один рэдский партизан — даже с ладанкой на шее — а в подлеске среди убитых рэдских партизан затесался калладский солдат. Тоже весьма натурально выглядящий, хоть и очень молоденький.

— Ну, малец, извини, — вздохнула Магда и с двух шагов выстрелила ему в лицо из рэдской винтовки. Дэмонра провернула ту же операцию, но воспользовалась винтовкой калладской. Результат был непригляден и очень прост: парня, еще день назад имевшего какое-то имя и будущее, теперь бы и мать родная не узнала. Ну а добрые доктора не узнали бы, какой секрет он унес с собой в могилу.

— Дальше сама разберусь. Догоняй их, пока Зондэр с перепугу не спутала бунт прачек с мировой революцией…

— Помяни мое слово, Магда, мировая революция как раз с бунта прачек и начнется. Уж точно не с интеллигентских бредней…

— Выпить тебе надо, Дэм, вот что я скажу. Вечно тебя на философию несет, когда надо просто стрелять или делать вид, что собираешься стрелять.

— Вершина мировой философии, если уж на то пошло, уметь отличить, когда нужно первое и когда достаточно второго, — буркнула Дэмонра, натягивая перчатки. Магда была права в том, что копаться и вправду не стоило. Ни вообще, ни в своих мыслях и чувствах. Следовало как можно скорее догнать Зондэр, желательно, не нарвавшись на волков. Хотя последние, вроде бы, выли еще достаточно далеко отсюда.

— Второго здесь было явно недостаточно.

— Повтори мне это, если Нордэнвейдэ на днях повесится. И да. Доберешься до штаба — бей по мордам или пои кого хочешь, но я должна знать, кто тут так до нас хорошо разведал.

— Ящик игристого, и ты будешь знать, кто заразил сифилисом сынка императора Гильдерберта и на чьи деньги, — хмыкнула Магда. — А про разведку я тебе и так скажу.

Услышав имя, Дэмонра несколько секунд молчала, просто не зная, что ответить.

— Это… это точно?

— Точнее некуда.

— Тогда забудь об этом и больше никогда никому не говори.

— Не говорить до того момента, как на нас повесят всех собак или когда вешать будут уже не собак, а непосредственно тебя?

— За что? За десяток малолетних партизан? Не смеши меня, Магда.

Магда кивнула на труп без лица:

— Честно говоря, мне уже не очень смешно. Ладно, ну хоть Наклзу ты скажешь? Я думаю, ему-то можно сказать.

Дэмонра скривилась:

— Наклзу можно сказать все. Но только когда все закончится хорошо и все поженятся, и ни секундой раньше.

2

— Я бесконечно признателен вам, мессир канцлер, за столь высокую оценку наших… подвигов.

Офицер говорил медленно и тихо, тщательно выбирая слова и глядя куда-то в район воротничка собеседника. Если до этого момента у Наклза еще оставались сомнения, что дело идет к большим неприятностям, то при виде колоритной парочки у окна они окончательно рассеялись. Определенно, канцлер Рэйнальд Рэссэ очень сильно промахнулся с адресатом дифирамбов. За «освобождение Рэды» лучше было похвалить тех, кто пил игристое неподалеку, а не тех, кто ее на самом деле «освобождал». «Прачкин бунт» закончился, не начавшись. «Две роты в помощь местному гарнизону и два часа делов», — метко заметила Магда Карвэн и, скорее всего, не солгала. В общем, окажись он на месте офицера, Наклз, вероятно, и сам дал бы в морду всем расточителям похвал, начиная от деревенского дурачка и заканчивая кесарем Эдельстерном Зигмаринен. Однако в свете последних событий стрелковому полку «Ломаная Звезда» следовало сидеть предельно тихо и культурно, не ввязываясь в скандалы. С другой стороны, прием, более похожий на плохой маскарад, длился уже почти два часа. Они и так не огрызались столько, сколько могли. На памяти Наклза памятники в бронзе ставили и за меньшие подвиги.

Он быстро двинулся к окну, у которого застыли друг напротив друга чрезвычайно любезный канцлер Рэйнальд и мужчина в черной форме. Лицо последнего было серым от усталости, чего не мог скрыть даже теплый тон освещения, и до крайности невыразительным. Офицер был то ли от природы скуп на эмоции, то ли прекрасно владел собой, но на фоне цветущего в профессиональной улыбке канцлера выглядел он особенно тускло. На взгляд Наклза, с этой парочки можно было смело рисовать аллегорию Победы, поскольку они идеально отражали ее дуализм. Или аллегорию Ненужной Победы, если вдуматься в суть происходящего.

— Рэдский казус — это очень неоднозначный вопрос, — глубокомысленно сообщил канцлер. Он вообще отличался потрясающим умением говорить самые избитые пошлости с самым умным видом. Наклза это периодически просто обезоруживало. Вот и сейчас Рэйнальд Рэссэ, сообразивший, что здорово промахнулся с собеседником, воспользовался излюбленной тактикой. Возможно, ему и удалось бы выкрутиться, если бы он стал первым, кто поздравил Ломаную Звезду с потрясающим успехом последней кампании. Но офицер, похоже, принимал подобные поздравления уже часа два, так что был готов свернуть шею даже спорхнувшему с фрески Заступнику. А перед ним стоял государственный деятель, приложивший руку к началу упомянутой кампании. И вдумчиво ронял банальности.

— Рэдский казус, — отчетливо повторил офицер, неотрывно глядя на канцлеров воротник, словно прикидывая его обхват. — Очень хорошо, что вы это сказали. А то у меня, знаете ли, были сомнения, каким словом следует назвать размахивание винтовками перед носами старух и детоубийства на оккупированной территории.

— Детоубийства на оккупированной территории обычно называют побочным эффектом войны, — самым скучным тоном, на который он только был способен, ввернул Наклз, подходя, и тут же продолжил, — мессир канцлер, мне казалось, вас разыскивает миледи Агранн. У нее появилось какое-то новое предложение насчет благотворительного сбора в пользу… честно сказать, я запамятовал в пользу кого, — здесь он бессовестно врал. Впрочем, у упомянутой Агранн всегда имелась масса предложений, наблюдений и замечаний по любому поводу. Повод не являлся обязательным условием. Богатый и яркий внутренний мир обязывал непременно поделиться своим мнением с окружающими, и она делилась. Стареющая благотворительница была бесценной находкой Наклза: Агранн обладала воистину бульдожьей хваткой и могла часа на полтора заболтать даже искушенного в казуистике канцлера. И у нее имелся абсолютный иммунитет к пошлостям: она сыпала ими еще бессовестнее Рэссэ.

— Прошу меня простить, господин лейтенант. Мы не в том положении, чтобы пренебрегать столь благородными порывами граждан, — прошелестел Рэссэ, кивнул Наклзу, наградив его выразительным взглядом, и смешался с толпой в центре зала.

— Филантропы, — очень тихо бросил ему вслед офицер, как выругался, и отвернулся к окну. — Мне, наверное, следует вас поблагодарить, — сообщил он не Наклзу, а стеклу, понизу покрытому морозными узорами. Наклз встал рядом и тоже посмотрел на улицу. День, медленно клонившийся к вечеру, сделался золотым, как вино. Безупречно белый снег составлял прекрасный контраст с грязью по эту сторону стекла. Грязь, разумеется, качественно присыпали золотом и позолотой, завесили портретами героев всех мыслимых кампаний и прикрыли обнаженными плечами приглашенных дам. Дамы старались как могли, да и свежевыданные ордена красиво сверкали в свете свечей. Но грязи от этого меньше, разумеется, не стало.

Наклз никак не мог отделаться от ощущения, что некоторые победы благоухают не игристым, а выгребными ямами. Его собственный вклад в общее дело «освобождения» Рэды, по счастью, был минимален, и исчерпал себя лет восемь назад. На этот раз даже либеральная пресса клеймила Седьмое Отделение «извергами» и «палачами» только за компанию. С прачками и без магов-вероятностников отлично справились.

— Благодарить совершенно не обязательно, — спокойно ответил Наклз. — У меня имелся личный интерес, а благотворительность оставим госпоже Агранн. Я помню ваше лицо, но имя запамятовал.

— Лейтенант Эрвин Нордэнвейдэ к вашим услугам, мессир, — слова были вежливыми, но нечеловечески ровный тон явно давал понять, что никаких услуг лейтенант никому оказывать не намерен.

Наклзу стало окончательно ясно, как вовремя он вмешался. Если бы Эрвин все-таки ответил канцлеру любезностью на любезность, непременно началось бы разбирательство. В ходе которого выяснилось бы, что никакого Нордэнвейдэ в Каллад быть не должно. Документы на это имя, насколько знал Наклз, были фальшивыми. Или настоящими, но тогда фальшивым был их нынешний обладатель, — это уже зависело от ревизской сказочки, которую на сей раз сочинили в Ломаной Звезде, а в этом полку служили мастера сочинять сказочки. Дополнительную пикантность ситуации добавлял тот факт, что под основным протоколом, необходимым для получения калладского гражданства, стояла подпись ни кого иного, как Рэйнальда Рэссэ. У жизни вообще имелось очень своеобразное чувство юмора.

— Мне не пришлось побывать непосредственно в Рэде. Так что я знаю о тамошних событиях только по газетам. Это значительно меньше, чем ничего. Но, судя по тому, что старшего офицерского состава Звезды я здесь не наблюдаю, дело действительно плохо, — заметил Наклз.

— Они все живы, — коротко сообщил Эрвин. — От разочарований в нашем возрасте уже не умирают.

— Ни мгновения не сомневаюсь, что трагически стреляться пойдут другие. В основном это будут истеричные гимназисты. Я имею в виду, что старшие чины напиваются где-то в другом месте. Чтобы все остальные гости тоже остались живы.

На такое откровенное хамство полагалось отвечать совершенно определенным образом, вне зависимости от того, насколько оно соответствовало истине. Но лейтенант все так же смотрел в окно и ничего не говорил. Стоял, поджав губы, и созерцал снег, как будто вещи важнее в мире не существовало. Следовательно, дело было совсем плохо.

— Лейтенант Нордэнвейдэ, я могу узнать, что там произошло?

Бледное лицо осталось неподвижным.

— Все в отчете. Я уверен, госпожа полковник не возражает, когда вы их читаете.

Госпожа полковник даже не возражала, когда Наклз их диктовал, если уж на то пошло. Ему не раз приходилось сочинять небылицы под мягкое клацанье старой печатной машинки. Вернее, хоть как-то приближать к реальности небылицы, сочиненные другими.

— Отчет я уже видел. И должен поздравить человека, который эту сказку написал. Такое умение не называть кошку кошкой доступно только дипломатам со стажем. Кто это сочинил? Я точно знаю, что не полковник Дэмонра, не ее заместитель Мондум и уж никак не майор Карвэн: для них там слишком много запятых и слишком мало непечатных выражений. В частности, наймиты Аэрдис в отчете называются «силами противника». А это значит, что ни одна из перечисленных дам его даже не читала.

Офицер тихо фыркнул.

— Нет предела совершенству. Примем к сведению.

— А кого вы назвали «вооруженным бандформированием»?

Нордэнвейдэ дернул щекой, но вполне ровно сообщил:

— Знаете, разница между разбойниками и партизанами часто бывает чисто стилистической. В нас упомянутые партизаны стреляли. Так что мы решили классифицировать их, как бандитов.

— А кем были эти бандиты? Я имею в виду, национальный состав.

Офицер резко развернулся и даже изволил сверкнуть глазами. Видимо, подобными вопросами лейтенанта сегодня засыпали все кому не лень, в лучших традициях артиллерийского обстрела. И бастионы его терпения, похоже, находились в крайне плачевном состоянии. Нордэнвейдэ потер виски, словно у него нестерпимо болела голова, и тусклым голосом, не без некоторого яда, поинтересовался:

— А сами вы как думаете? Если бы они были аэрдисовцами, мы бы непременно назвали их «силами противника» и расстреляли бы на месте за милую душу. Впрочем, последнее мы и так сделали. Что касается деталей, не вошедших в отчет. Думаю, самому старшему рэдскому патриоту было не больше четырнадцати. Кстати, это была девочка. Но я это уже потом сообразил, когда увидел труп — было темно, мы почти вслепую стреляли, но залп есть залп. Что касается всего прочего, то их было десять человек, в возрасте от двенадцати лет, предположительно, разумеется, — Нордэнвейдэ говорил негромко и сухо, не выдерживая драматических пауз, не горячась и не сводя с собеседника каких-то уж слишком черных глаз. Вот поэтому Наклз ему поверил, сходу и безоговорочно. Поверил усталому бледному офицеру, а не радостно трубящим о победе консервативным газетам, последние дни пестрившими заметками о героических деяниях калладцев на территории Рэды. — Я не знаю, какая белокрылая мразь дала им оружие, — между тем продолжал Нордэнвейдэ, — но зато точно знаю, что эти детишки положили четверых, прежде чем мы стали отстреливаться. После первого детского вопля из кустов мы, правда, прекратили огонь. Двоим это жизни стоило. Меня, раз уж вам так нужны детали, едва не вывернуло прямо в тех кустах, когда я увидел, в кого попал. Лейтенанта Маэрлинга тоже. Мы, надо полагать, слишком сентиментальны и недостаточно патриотичны, поэтому развороченный пулей детский лоб мне показался… неприглядным зрелищем. К счастью, госпожа полковник и ее заместитель качественно разрешили проблему. Они здраво рассудили, что детки, лупящие по нам из аэрдисовских винтовок, это очень плохие детки. Насколько мне известно, вера запрещает им убивать детей. Впрочем, страдать в кустах, когда убивают калладцев, им запрещает что-то еще. Поэтому они… навели порядок, как сумели. Предвосхищая ваш следующий вопрос… леди Мондум, насколько мне известно, сейчас в часовне на улице Гончих Псов. О местонахождении полковника я ничего сказать не могу, но ни одному человеку на свете я бы сейчас не порекомендовал ее искать. Я уже договорился до дуэли или вы желаете еще каких-нибудь красочных подробностей? Ландшафт, погода, цвет волос той девочки?

Чего-то подобного Наклз ожидал с тех самых пор, как услышал про чрезвычайный успех кампании в Восточной Рэде от канцлера Рэйнальда Рэссэ, а не от главнокомандующего Вильгельма Вортингрена. Известие о том, что упомянутый Вильгельм набрался до совершенно скотского состояния в «Стертой подкове» и там громко объяснял своему отражению, какие именно сношения он имел с Рэдой и войной, пока его не утащили «поправлять здоровье» за закрытые двери, хороших предчувствий не добавило. Как оказалось, не зря.

Узел рэдских противоречий Наклза, не имевшего никакого официального отношения к армии, традиционно волновал мало. Он даже не смог бы с точностью сказать, что заставило кесаря подписать приказ о дальнейшем наступлении на Рэду, красиво именуемом «освобождением братского народа». Возможно, и весьма вероятно, что дело было в рудниках Карды и только в них. В любом случае, к приказу прилагались многочисленные рассказы о зверствах аэрдисовцев на оккупированной ими территории Рэды, повешенных из-за неправильного цвета глаз женщинах и детишках и всех прочих радостях войны. Армия, похоже, верила в красивую версию о братской помощи, в которой рудники не фигурировали. Вернее, раньше верила. А потом выяснилось, что угнетенные женщины и детишки не очень-то их и ждали на своей земле.

Так или иначе, теперь упомянутый узел следовало разрубить как можно скорее. Пока он не оказался ключевой деталью калладской петли.

— Дуэли в военное время запрещены эдиктом кесаря Эдельстерна. А дуэли с офицерами Ломаной Звезды еще и очень вредны для здоровья, — вежливо улыбнулся Наклз. — Считайте, ваш рассказ меня на такой подвиг не вдохновил.

— Приятно слышать. Полковник Дэмонра лично бы меня убила, если бы я согласился с вами стреляться и по каким-то причинам выжил, — Нордэнвейдэ не льстил и не любезничал, он просто был серьезен как катехизис.

Наклз подумал, что кого бы Дэмонра за это убила, был еще очень спорный вопрос. Возможно, даже никого. Зная ее характер, можно было ожидать, что дело закончилось бы парой затрещин нравственного толку. Скорее всего, она бы отправила проштрафившегося лейтенанта высаживать цветочки или морковку за штабом. По общепринятой версии, ее народ полагал, что это увлекательное занятие учит терпимости, смирению и множеству других положительных качеств. Наклз, в свою очередь, полагал, что общепринятая версия как обычно врет, а сами выходцы с Серого берега терпимость и смирение положительными качествами не считают. Во всяком случае, за последние пять веков нордэны не сделали ни малейшей попытки упомянутыми добродетелями обзавестись. Он бы скорее поверил, что им просто нравится ходить по газонам.

Эта крамольная мысль впервые посетила Наклза еще лет десять назад, в самом начале его знакомства с Ломаной Звездой и ее начальством. Более того, он точно знал, что дело обстоит именно так от первоисточника по имени Магда Карвен. Первоисточники по имени Ингрейна Дэмонра и Зондэр Мондум предпочитали загадочно отмалчиваться или отделываться глубокомысленными сентенциями о красоте, которая спасет мир, если в Каллад резко закончится пудра и спиртное. Самым активным борцом за красоту последние года три выступал виконт Маэрлинг. Вот уж кого Наклз регулярно видел высаживающим за штабом омерзительно розовые розы. Белокурый лейтенант по совместительству приходился кесаревым дальним родственником, и, наверное, только это спасало его от более серьезных проблем, чем общение с грядками. Количество только тех дуэлей Маэрлинга, о которых в Каллад знала каждая кошка, хорошо переваливало за дюжину. То же касалось числа его официальных любовниц.

Бытовало мнение, что у Ломаной Звезды имелись три проблемы: война, мир и Витольд Маэрлинг. Последняя считалась принципиально неразрешимой при текущем уровне прогресса.

— Не хотелось бы мне проверять, кого бы упомянутая леди убила. Кстати о дуэлях и убийствах. Я не вижу лейтенанта Маэрлинга. Почему его здесь нет? — Наклз обвел зал взглядом. Младший офицерский состав Звезды отдувался за отсутствие старшего с мужеством, достойным героев древних сказаний. То тут, то там мелькали парадные черные мундиры и приклеенные к лицам любезные улыбки. Однако виконта Маэрлинга рядом со стайкой дам не наблюдалось. А больше нигде его быть не могло по определению.

— Госпожа полковник разрешила ему упасть с лестницы, — как о чем-то вполне очевидном сообщил Нордэнвейдэ.

— Всегда подозревал, что ей не чуждо милосердие. А почему вам не разрешили?

Эрвин вздохнул:

— Потому что разрешения на внезапно возникшие проблемы со здоровьем очень лимитированы.

Наклз едва не фыркнул. По официальной версии все старшие офицеры Звезды, вернувшиеся из Рэды, вчера вечером отравились некачественным печеньем, которым заели некоторое количество ведер очень качественного игристого. Так что квота «трагических случайностей» определенно была исчерпана на пару месяцев вперед.

Наклз снова посмотрел в окно. Снег сверкал так, что резало глаза. Желтоватый зимний закат, прошитый черными ветвями деревьев парка святой Рагнеды, казался неправдоподобно далеким. Впрочем, Рэда со всеми ее неразрешимыми противоречиями вообще представлялась чем-то вроде страшной сказки. В сердце Моэрэнхэлл Каллад все было хорошо. Здесь рекой текло игристое, проштрафившиеся дамские угодники высаживали розы и морковку, студенты стрелялись, а гимназистки травились исключительно от несчастной любви, большей частью неудачно. И детишки не палили с крыш.

«Нам не следовало ввязываться», — подумал Наклз. «Ни за что не следовало ввязываться. Ни ради рудников, ни ради мира во всем мире и Вселенской Гармонии в придачу. Аксиома Тильвара наводит справедливость самостоятельно. Ей одинаково бесполезно мешать и помогать. И они бесовски зря снова полезли в Рэду».

— Знаете, он говорил на морхэнн, — медленно произнес Эрвин. Зимнее солнце блеснуло на его новенькой медали и утонуло в тени. Лейтенант нахмурил брови, словно какая-то мысль не давала ему покоя. — Последний… «партизан». С перепугу, наверное.

На самом деле, половина Рэды, если не больше, свободно говорила на морхэнн, что не являлось секретом ни для кого, кто хоть раз в жизни открывал учебник истории. Но признавать этот факт считалось очень немодным, что в Каллад, что в Аэрдис. Впрочем, Эрвин едва ли собирался обсудить тонкости языкознания.

— Пощады просил? — уточнил Наклз.

— Нет, конечно. Были жертвы, так что командование не было намерено делать скидку на возраст. Не могу никого за это осуждать. Так или иначе, этот рэдец проклинал нас. Нас и всех калладцев, которые пришли на их землю. На довольно чистом морхэнн, честно скажу, это звучало… не слишком хорошо. Мы привыкли выслушивать проклятия на аэрди. Не хотелось бы отвыкать.

Чтобы иметь приятную возможность выбирать себе врагов самостоятельно, не следовало идти в армию. Но говорить этого Наклз, конечно, не стал. Тем более, у человека с фальшивыми документами выбор, скорее всего, был невелик.

— Господин лейтенант, он просто повторил сказки, которые ему рассказали аэрдисовцы. Не больше, не меньше, — мягко и убедительно проговорил Наклз. — Вы же не думаете, что они сами смастерили винтовки и сами догадались устроить вам засаду ночью?

— Конечно, на это их надоумили аэрдисовцы, — спокойно согласился Нордэнвейдэ. — Справедливости ради стоит отметить, что убить их мы догадались сами. Мессир Наклз, вы не боитесь?

Вопрос офицера поставил Наклза в тупик. Калладцы прошли Восточную Рэду за три дня. Им не оказали никакого внятного сопротивления. Белокрылые «друзья» рэдцев сбежали почти сразу, оставив некоторому количеству храбрых сопляков оружие и указания по его применению. И все. Наклз даже гипотетически не мог представить ситуацию, при которой Каллад имел шансы проиграть. Здесь нужно было даже не чудо, а целая совокупность чудес. Чума, смена династии, массово сошедшее на государственных деятелей слабоумие, какие-нибудь неслыханные катаклизмы и гражданская война в довесок, для полного комплекта. Меньшее бы не сработало.

Самым смешным при всем этом было то, что Наклз действительно боялся.

— Поражение Каллад просто невероятно. Математически. Логически. Как угодно.

— Если я хоть что-то понимаю в истории и тактике, победа Каллад в битве на Моэрэн тоже была невозможна. Математически. Логически. Как угодно. Что в итоге не помешало ей состояться.

— Это было почти пять веков назад. И калладцы должны были победить. Они защищались, их поддерживало местное население, — начал было Наклз излагать прописные истины о благородной борьбе молодого Калладского государства против огромной империи Аэрдис, раздувшейся на чужой крови, и вдруг понял, какую чушь несет. Эта чушь отлично подходила для школьных классов или для амвонов. Но никак не для беседы двух взрослых людей, которые уже что-то повидали в жизни, и прекрасно знали, что ингредиента «правда с нами!» в победном пироге нет. Там было мужество солдат и офицеров, разумное командование, хорошее оружие и лошади, даже интенданты, ворующие меньше обычного, но никак не «правда». — К тому же, это могла быть случайность.

В конце концов, разница между случайностью и тем, что принято называть промыслом, тоже часто бывала чисто стилистической.

— Вы полагаете, справедливость имеет срок давности? — невесело усмехнулся офицер.

— Не знаю, — легко соврал Наклз. — Но я думаю, в наших интересах, чтобы она периодически объявляла амнистии.

— Главное, чтобы проценты по отложенным долгам не начисляла, — суховато заметил Нордэнвейдэ. — Меньше всего на свете я хотел бы наблюдать таких же малолетних патриотов на улицах столицы. Надо же, какой чистый снег, — тише и мягче добавил он, видимо, надеясь как-то загладить последние слова. — Помню, когда я впервые увидел Каллад, именно это потрясло меня больше всего. Здесь как будто вообще нет грязи и копоти, хотя часто пахнет дымом. Никогда этого не мог понять. Я был сопляком двадцати лет и почему-то счел нужным загадать желание. Чтобы здесь всегда было так же чисто. Такая невероятная глупость возможна только по молодости, не находите?

— Да нет. Я бы даже сказал, очень нетривиальные надежды. Обычно люди, приехавшие в Каллад, загадывают деньги, или должность, или на худой конец знатную любовницу. Так что хорошее было желание. Полагаю, оно не сбылось первой же весной, столкнувшись с распутицей?

— Оно благополучно пережило шесть исключительно слякотных весен. Умерло на прошлой неделе, — совершенно спокойно, как о чем-то само собою разумеющемся сообщил Эрвин. Затем извлек из-под отворота мундира маленькое круглое зеркальце и бросил в него быстрый взгляд. Наклз удивился, но долго удивляться ему не пришлось. Нордэнвейдэ так же быстро убрал зеркальце обратно и скучным голосом заметил:

— А теперь извините меня. Кажется, к нам идет госпожа Агранн. Маэрлинг много о ней рассказывал. Двенадцать поколений чистейшей крови и предков, не запятнавших себя трудом и коммерцией, мне на трезвую голову не вынести. Еще раз прошу меня извинить. Мне, видите ли, строго-настрого запретили ввязываться в скандалы.

Наклз и Эрвин обменялись прощальными кивками, после чего последний исчез так быстро, словно его феи унесли. Иными словами, дезертировал, оставив Наклза разбираться с превосходящими силами противника. Агранн плыла к нему словно каравелла, целеустремленно, величественно и неотвратимо, да еще и юбками шелестела как волнами. Наклз пораскинул мозгами. С одной стороны, окно было отличной стратегической позицией. С другой стороны, если бы здесь должно было произойти что-то важное, оно бы уже произошло. Кесарь на прием не пришел, старшие чины Ломаной Звезды его также проигнорировали. Никаких перспектив, кроме беседы с Агранн, Наклз не видел, а подобные ужасы следовало наблюдать с предельных дистанций. В итоге он здраво рассудил, что в некоторых ситуациях бегство является единственно возможным выходом, и сбежал. Мысленно отдав должное талантам канцлера: Рэссэ удалось избавиться от благосклонного внимания госпожи Агранн всего за полчаса и даже натравить ее на обидчика. Люди получали ордена и за меньшие подвиги. Не зря все-таки старый греховодник, проворовавшийся минимум трижды и продавшийся самое малое двум разведкам, все еще был канцлером.

3

Дом полковника Ингрейны Дэмонры смотрел на заметенную снегом улицу слепыми темными окнами. Жутью от двухэтажного каменного особняка, построенного почти три сотни лет назад, веяло даже в погожие летние дни, не говоря уже о зимних вечерах. Наклз, начисто лишенный сентиментальности и не склонный к суевериям, и тот предпочитал бывать там в темное время суток как можно реже. Будучи математиком, он, разумеется, прекрасно знал, какому именно врачу следует показаться, если мерещатся призраки и таинственное свечение на верхних этажах, но в этом доме не хотелось лишний раз заглядывать в зеркала или ночами ходить по лестнице.

Впрочем, саму хозяйку особняка его не слишком приятная атмосфера тревожила мало. В один прекрасный вечер она, по ее словам, просто-напросто переколотила все зеркала в доме, сменила нервного любовника-драматурга на куда менее нервного законника, а заодно вызвала каменщиков, раз и навсегда решивших проблему со скрипом деревянных ступенек. И уже спокойно наслаждалась видом заката над парком и темной ленты Моэрэн из чердачного окна.

А еще Дэмонра всеми силами поддерживала скверные слухи о населяющих дом духах. В основном это выражалось в том, что из окон в неприятных ей людей периодически летали бутылки. На все претензии она дрожащим от возмущения голосом отвечала, что никогда не стала бы тратить вино на всяких гнид, поэтому готова нести ответственность только за брошенные пустые бутылки. «Призрак» же, конечно, метал полные. И не всегда попадал с первого раза. Зимой улица, испятнанная темно-бордовыми кляксами, выглядела поистине незабываемо.

Наклз миновал невысокую кованую решетку и палисадник. По дороге к дверям он насчитал четыре багровые кляксы. Это говорило о том, что Дэмонра, во-первых, была дома и пребывала в отвратительном настроении — во-вторых. Наклз поднялся по трем высоким ступенькам, обледеневшим до безобразия, и оказался у двери.

Прибитая к ней записка лаконично сообщала, что внутри никого нет, а господа воры могут смело залезать, предварительно для верности побеседовав с духовником или нотариусом, в зависимости от личных убеждений. Что-то подсказывало Наклзу, что самоубийц, рискнувших воспользоваться этим любезным предложением, не нашлось. Видимо, все прогрессивное население уже было в курсе, что по новому закону убийство вора в доме при попытке ограбления наказывалось весьма умеренным штрафом и нотацией на предмет допустимой самообороны.

Впрочем, от всех других визитеров Наклза отличало наличие запасного ключа. Он из вежливости пару раз стукнул молоточком по бронзовой пластине и, не дождавшись никакой реакции, отпер дверь.

В прихожей было темно, как в погребе, и столь же уютно. В воздухе висел кислый запах вина. Наклз подозревал, что дело плохо, но масштаб катастрофы пока оставался загадкой.

— Если у тебя любовник, будь любезна, скажи сразу. А то прошлый меня чуть на дуэль не вызвал, когда я вошел без стука, — учтиво попросил он темноту. Темнота промолчала. Наклз счел это хорошим знаком и просчитался. Едва он снял меховое пальто и прошел в гостиную, в стену рядом с грохотом врезалась бутылка. Достаточно близко, чтобы напугать, но недостаточно, чтобы поранить.

— Дэмонра, перестань. Мне кажется, ты лучше других знаешь, что осколки могут сделать с человеком, — воззвал он к разуму нордэны.

Нужно отдать должное, больше бутылок из спальни не полетело. Наклз стал предельно осторожно пробираться через завалы перевернутой мебели к смутно чернеющему прямоугольнику дверного проема.

— Я уже понял, ты в отличном расположении духа. Если я себе что-нибудь сломаю, тебе правда полегчает?

— Я даже не уверена, что мне полегчает, если ты провалишь отсюда ко всем бесам, — раздраженным женским голосом ответила темнота. — Но мы можем проверить.

Тем не менее, в спальне послышалась какая-то возня, а затем вспыхнуло пламя свечи. Огонек стал приближаться, и Наклз разглядел хозяйку дома. Выглядела она далеко не цветуще, но скорее напоминала человека, который не спал пару суток, а не того, кто все это время пил. Серые глаза были усталыми, злыми и совершенно трезвыми. Лежавшие под ними тени в неверном свете казались черными. Дэмонра куталась в плед. Наклз только теперь понял, что в доме сегодня не топили.

— Холодно, как в аду. За что ты платишь Греберу? И где, собственно, эта свинья?

— У него отпуск. И мне не холодно.

— Ну разумеется. И пневмония будет не у тебя, — с некоторым раздражением ответил Наклз и стал на ощупь пробираться к камину. — Когда-нибудь я доберусь до этого старого пьяницы. Между прочим, попытка уморить полковника может расцениваться как диверсия против государства, ты знаешь?

— Оставь Гребера в покое. Он пошел на пару с Зондэр замаливать наши тяжкие. Это надолго. Мне сказать, что я рада тебя видеть?

Наклз, к своему некоторому удивлению, обнаружил дрова и даже масло для розжига камина. Усатый пьяница Гребер был все же не безнадежен. Услышав последний вопрос, он усмехнулся.

— Ну что ты. Я сегодня уже имел удовольствие пообщаться с канцлером. Так что получил запас вежливой лжи на неделю вперед.

— С… е… этот канцлер, — кратко и емко высказалась Дэмонра, отпихнув с дороги стул. Тот с хрустом врезался в стену. — Мне утром передали его поздравления. Надеюсь, зубы посланца он уже получил. Вместо ответа.

Наклзу стал примерно понятен источник агрессии «призрака». А еще он никак не мог осуждать дворника, который решил сегодня не расчищать дорожку к дому Дэмонры. Это было на редкость здравое решение.

— Боюсь, поздравлениями только тебе он не ограничился, — сообщил Наклз, вспомнив бледного как смерть Нордэнвейдэ.

— Искренне надеюсь, что Зондэр он не нашел. Иначе Каллад придется разоряться на очень дорогую панихиду, — Дэмонра рассеянно обвела взглядом разгромленную комнату и хмыкнула. — Вот же бесы. Упадешь в обморок, если приглашу в спальню? Камин хоть разжигай, хоть не разжигай, а холодно сейчас везде одинаково.

— А что, там больший порядок? — поддел Наклз.

Насколько он знал Дэмонру — а знал он ее почти двенадцать лет — слова «Дэмонра», «спальня» и «порядок» могли совмещаться в одном предложении в количестве максимум двух штук, хотя и группировались по-разному.

— Там меньший бардак, — и не подумала смутиться Дэмонра. — Сломать хорошую дубовую кровать — занятие довольно трудоемкое. Что бы ни болтал виконт Маэрлинг.

— Кстати о Маэрлинге. Это было довольно жестоко с твоей стороны.

— Да неужели? Может, мне следовало попросить его закрыть глаза и предупредить, когда мы начнем палить по этим безмозглым щенкам? Или дать нас всех расстрелять к бесам единственно из человеколюбия? Что именно мне следовало сделать?!

— Я не про твои рэдские приключения. Про них я не хочу знать ничего, сверх того, что уже знаю.

— Правильно делаешь, — кивнула Дэмонра. — Жаль, все остальные так не делают.

— Хотя, не отрицаю, мне любопытно вот что: как ты считаешь, причина — это рудники или все-таки благородная придурь кесаря, на которой неблагородно сыграли?

— Если бы я это знала, меня бы уже повесили. Либо за убийство кесаря, либо за убийство Сайруса, в зависимости от причины. Но я не знаю. Полагаю, все сразу. Но ни то, ни другое не тянет на основную причину. Поэтому я не знаю. Что говорит тебе твоя возлюбленная Аксиома Тильвара? Она же вроде как знает все обо всем и чуть больше, ее и спроси!

— Она никогда ничего не говорит о причинах. Только о следствиях.

— Отличная отговорка. А что так потрясло твою нежную душу в случае с Маэрлингом? — Дэмонра критически оглядела смятую постель и, недолго думая, рванула гардины. Карниз, по счастью, выдержал такую вероломную атаку, а вот крючки — нет. В комнату плеснулся рассеянный вечерний свет и заиграл на солидной коллекции бутылок, ровно выстроившихся у окна. Боезапас впечатлял. Пока Наклз предавался размышлениям на тему того, что полк Ломаная Звезда — в надежных руках, Дэмонра застелила кровать получившимся в результате агрессивных действий покрывалом и уселась на край. — Так что показалось тебе жестоким, ты, эталон бесчеловечности?

— То, что на прием отправились держать осаду три с половиной лейтенанта.

— Не угадал. Один Нордэнвейдэ стоит пяти.

— Я заметил. Он даже умудрился не сказать канцлеру ничего нелюбезного.

— У него был хороший стимул. Гражданство второго класса — оно, знаешь ли, учит вежливости и спокойному отношению к идиотам. А уж поддельное гражданство второго класса…

О том, что его лучший и, по сути, единственный друг отличается нестандартным мышлением, Наклз знал довольно давно. Но вот так запросто отправить на прием, куда мог заявиться сам кесарь, человека с фальшивыми документами — это было слишком даже для выходца с Серого берега. Может, нордэны и мыслили нестандартным образом, но шейные позвонки у них при повешении ломались точно так же, как и у всех прочих.

— А если бы он ему все-таки врезал?

— Рыжик, ты наивен. Выбивать канцлеру зубы на приеме — это так неэстетично. С Эрвина бы сталось аккуратно пырнуть его стилетом в какое-нибудь очень неожиданное место и потом долго сокрушаться, что канцлера в цвете лет настиг сердечный приступ. Понимаешь, такие заботы, такие заботы…

— Не отнекивайся! Ты держишь в Звезде несанкционированного «вампира»?

— Ты так орешь, словно думаешь, что я держу в Звезде только одного несанкционированного «вампира», а это наивное заблуждение, — отрезала Дэмонра, сверкнув глазами. — И вообще мерзкое слово, ты ж не безграмотная горничная и прекрасно понимаешь, кто здесь жертва, и кто — чудовище. Сыворотка Асвейд, к твоему сведению, из порфириков ручных котят делает. И я, бесы дери, держу в Звезде, кого считаю нужным. Включая, прошу заметить, натурального кесарева племянничка. Хоть и двоюродного.

— Может поэтому вас еще не пересажали.

— Может, поэтому. А может потому, что Наместница Архипела — моя интимная подружка. И Немексиддэ очень не понравится, если меня упекут в тюрьму по ложному обвинению. Как ты думаешь, моя голова, прибитая над городскими воротами, стоит взрывчатки, лекарств и ядов, идущих из Дэм-Вельды? Рыжик, вся разница между Немексиддэ и мной заключается в том, что я эту бесову страну люблю, а она на нее работает. И, как ты понимаешь, прекратить второе гораздо легче, чем первое. Учитывая расположение Дэм-Вельды, они могут завтра же объявить свою независимость от всех, включая зеленых похмельных бесов. И сидеть на наших островах, хоть пока Хилледайн не затрубит в свою дудку и все дружно не откинут копыта от великой радости! И, если уж тебя так заботит вопрос моей личной безопасности, я, опять-таки, могу удрать на Архипелаг хоть завтра.

Наклз вздохнул. В споре все разумные доводы и вправду с пугающей регулярностью разбивались об аргумент «я люблю Каллад». Этот аргумент, собственно, был железным и основным. К нему прилагался ряд модификаций, порой весьма неожиданных и забавных, но в целом он объяснял любую глупость, когда бы то ни было выкинутую Дэмонрой.

Еще было «я не люблю идиотов». Оно действовало в тех случаях, когда объяснить сломанный нос оппонента стремлением к благу Родины ну никак не получалось.

— С тобой бесполезно спорить.

— Так не спорь со мной, — Дэмонра улыбнулась, уже более миролюбиво. — Чувствуешь в себе желание запить последние новости? Да не смотри ты на это пойло, это снаряды. Я патриотично скупаю рэльскую кислятину с альтернативными целями. Для тебя же у меня есть в запасе бутылочка первоклассного даггермара. Даже не спрашивай, какими правдами и неправдами я утащила его с Дэм-Вельды. Кесарь запретил ввозить в столицу напитки крепче сорока градусов. У нордэнов по этой причине траур. Жестоко, да?

Наклза так и тянуло ответить, что в Каллад столько спиртосодержащего нет, чтобы запить подобные новости. Даже если это был восьмидесятиградусный дэм-вельдский даггермар, в народе носящий нежное произвище «чернила», «тьма» и еще несколько таких, какие не следовало употреблять при дамах. По твердому убеждению Наклза, нужно было родиться на Архипелаге, чтобы получать хоть какое-то удовольствие от распития этой пропахшей полынью горькой дряни.

— Чувствую в себе желание проснуться. Нам всем твоя, как бы это назвать, блажь голов может стоить.

Дэмонра откинулась на кровать и почти нараспев протянула:

— Рыжик, ты зануда. И к тому же ты бесчеловечен. Но будь спокоен. Даже если нас надумают засудить за какие-нибудь грехи, этого не случится раньше конца рэдской кампании. А уж она будет долгой. И веселой. Поверь мне.

— Долгой? Кто, прости, там сопротивляется? Кусты и изгороди? Или, может быть, иконы?

— Угадал. Кусты, изгороди, перелески. Любая щель, в которую может забиться человек. А иконы, — Дэмонра скривила губы. — Насчет икон ничего сказать не могу: ни одной не видела. Они все куда-то загадочным образом исчезли. Это, впрочем, заметила не я, а Зондэр. Ей это, кстати, очень не понравилось. А особенно ей не понравились люди, на чистейшем морхэнн орущие, что наша кровь восстанет сама на себя. Если они просто призывали на нас чуму и сифилис, могли бы выразиться более конкретно. В общем, Рыжик, догадайся я в свое время уверовать в Создателя, непременно огорчилась бы с Зондэр за компанию.

— Неужели там все настолько плохо?

— Мы победим, если ты об этом спрашиваешь.

— А если не об этом?

— Тогда — да. Там все плохо. Белокрылые научили местных детишек какой-то очень альтернативной истории. Это мы, оказывается, разграбили Арну, ты знал?

Наклз знал, что, по мнению Аэрдис, Каллад виноват во всем. Начиная с фатального сбоя в мироздании, из-за которого май приключался всего раз в году, и заканчивая тем, что у истаскавшегося не по летам сынка императора Гильдерберта обнаружилась некая дурная болезнь, при текущем уровне науки не поддающаяся излечению.

— Теперь знаю. И местных жителей, независимо от пола и возраста, на каменоломни согнали тоже вы, надо полагать?

— Почему независимо от возраста? Всех, кому не исполнилось десяти лет, тогда, помнится, утопили как котят, — Дэмонра смотрела в потолок, как будто видела там нечто донельзя интересное. — Поправь меня, если я ошибаюсь, но именно в это время Студеную переименовали в Багру. Так или иначе, почти вся Восточная Рэда полагает, что это наши заслуги. Кстати, я бы не сказала, что наши с Зондэр действия добавили кесарю популярности. Завоевать — еще не значит убедить. Штыки — вообще бесовски неудобное орудие переноса идей, как считаешь?

— Считаю, что да, идеи от этого портятся, — прищурился Наклз. — Идеалы любви, добра и всепрощения вообще очень быстро загнивают, столкнувшись с суровой реальностью. Они годятся исключительно для тепличных условий. Но это не секрет ни для кого, кто ухитрился выйти из подросткового возраста. А что с Западной Рэдой?

— Там все по-другому. Местное население уже сполна хлебнуло благости Аэрдис, так что нам они будут рады, как родным. Но не приведи нас бесы туда сунуться.

— Думаешь, вам окажут сопротивление?

Дэмонра нахмурилась и медленно покачала головой:

— Думаю, три четверти населения нас встретит цветами. Вот поэтому мне будет бесовски стыдно оттуда уходить, как только умники из правительства решат, что армия жрет слишком много золота, а рудники Карды все-таки на востоке. Они, конечно, те еще идиоты, но через месяц-другой, возможно, и у них хватит мозгов глянуть на карту.

— Я даже не хочу спрашивать, что вы тогда станете делать.

Дэмонра резко села и обернулась к Наклзу. Серые глаза нехорошо блеснули:

— А ничего. Мое дело — исполнять приказы. Прикажут — войдем в Рэду, прикажут — уйдем из Рэды. Прикажут — будем «партизан» вешать, устраивать стойла в их соборах или на какой там еще идиотизм у начальства ума хватит… Вот только по возвращении в Каллад я сделаю все, чтобы люди, громче всех кричавшие о необходимости «освобождения» Рэды, украсили собою фонари! В частности — союз промышленников полным составом. И вообще, они будут бесовски хорошо смотреться под мирным фиолетовым знаменем. В глубине души, Рыжик, я люблю поэзию, а это будет чрезвычайно поэтичное и поучительное зрелище. По-моему, канцлер когда-то говорил об «аллегории мира». Что-то там про смеющихся ребятишек, белых голубей и цветущую сирень. Так вот, Сайрус и компания, висящие на фонаре на фоне фиолетового знамени и слогана «Aeterix meden», представляются мне гораздо более аллегоричными и символичными, чем вся избитая классика мира, с ее с пухлощекими детками и белыми голубями!

Наклз удивился. Дэмонра не то чтобы была эмоциональной женщиной — нет, она могла вполне громко кричать, хохотать так, что дрожали стекла, и очень выразительно трясти кулаками перед лицами интендантов при надобности — но внутренне всегда казалась ему вполне спокойной. Истинная дочь своего народа, она чем-то напоминала летящую пулю, а пули не нервничали и не думали, что летят не туда. Дэмонра вроде бы тоже.

— Что не в порядке?

— Мир дерьмо. Мир не в порядке.

— А если конкретнее?

— А если конкретнее, то тащи стаканы. Мы с тобой все-таки запьем нашу победу, потому что такие победы нужно как можно качественнее запивать и забывать. Не хмурься, я знаю, тебе завтра лекции с девяти читать. Хочешь, я скажу всем, что ты поскользнулся на крылечке?

— Как вы дружно «печеньем отравились»? Мне даже спросить страшно, кто из вас додумался до такой потрясающей глупости.

— Глупости? Как бы не так! Напоминаю, по официальной версии, это некачественное печенье было запито ведрами качественного игристого. И спасибо, потому что мне сегодня не хотелось тащиться никуда. Кстати, додумалась до этого Магда. Вернее, она просто поделилась кое-какими деталями своей красочной биографии. А Сольвейг Магденгерд наш рассказ документально подтвердит. Она, видишь ли, тоже любит восьмидесятиградусный даггермар. Чего сидишь, забыл, где стаканы стоят? Или, пока мы прыгали под рэдскими елками, мир непоправимо изменился и теперь настоящие мужчины пьют только из горлышка?

4

Шутка Дэмонры насчет падения с крыльца оказалась не такой уж смешной: поутру Наклза от перелома некоторого количества ребер спасли только широкие перила да неплохая реакция. В результате своевременного соприкосновения с первыми он умудрился не посчитать ступени, а сразу познакомиться с приличных размеров сугробом, наметенным за ночь. Пока Наклз отфыркивался от снега, вытряхивая его из самых неожиданных мест, он успел окончательно протрезветь. Маячащая впереди лекция начала казаться более серьезной проблемой, чем тяжелая, но при этом странно пустая голова.

Наклз пытался вспомнить, что он сегодня читает. Не вспоминалось. Тогда он решил опустить к бесам лишние подробности и хотя бы понять, кому. Существенно это картины не улучшило.

Дэм-вельдский даггермар — самый крепкий на территории Каллад алкоголь — потому и слыл отличным способом избавиться от неприятностей, что на утро люди, прошедшие терапию этим напитком, о проблемах помнили крайне мало. Наклз набрал в ладони снега и мужественно растер его по лицу. К моменту, когда он сумел относительно проморгаться и вспомнить некоторые безрадостные детали своего расписания, уже окончательно рассвело. Со стороны улицы послышался скрип снега. Какой-то самоубийца, похоже, решил нанести Дэмонре ранний визит. Заинтригованный Наклз обернулся на звук и увидел мужчину, спешащего к крыльцу по тому, что за ночь осталось от дорожки. Мужчина его тоже увидел и замер, как вкопанный. До сознания Наклза стало постепенно доходить, что нелегкая свела его с тем самым любовником, который был с крепкими нервами и юридическим образованием. Пикантности и без того довольно пикантной ситуации добавлял тот факт, что Рейнгольд Зиглинд приходился кесарю дальним родственником.

Этот законник отличался весьма трезвым взглядом на вещи, любезными манерами и безукоризненно белыми воротничками, не говоря уже о безупречных родичах и репутации, а также той мерой неприязни к «либеральной интеллигенции», какая была позволена порядочному человеку в кесарии. Наклз плохо себе представлял, как совокупность перечисленных факторов могла привести его к Дэмонре, с ее любовью к радикальным решениям и индивидуальной непереносимостью идиотов, которой она объясняла украшающие ее бурную биографию многочисленные скандалы и драки, однако как-то привела. Отношений они по понятным причинам не афишировали — как ни крути, это был бы мезальянс — но Наклз несколько раз видел Рейнгольда, выходящим поутру из дома Дэмонры. Теперь вот и Рейнгольд видел его выходящим поутру из этого дома. И, судя по всему, делал какие-то очень далекие от истины выводы.

— Доброе утро, — Наклз изобразил на лице самую доброжелательную улыбку из своего, увы, очень ограниченного арсенала. В голове тут же зазвенело, поэтому от приветственного поклона он решительно воздержался. Мир плыл и без резких телодвижений. При большой надобности Наклз мог более-менее правдоподобно прикинуться существом безобидным и бестолковым, эдаким «гением не от мира сего», и вполне цинично этот образ эксплуатировал, когда хотел избежать неприятностей. Еще слишком свежи были воспоминания о темпераментном драматурге, который трижды со всего маху пытался отвесить ему пощечину, едва держась на ногах от выпитого вина, и, в итоге, сломал себе запястье, совершенно самостоятельным образом потеряв равновесие и упав. Наклз не чувствовал в себе моральной готовности еще раз объяснять Дэмонре, что он «это» пальцем не тронул.

— Доброе утро, — подчеркнуто вежливо откликнулся Рейнгольд, приближаясь. Именно с такими вежливыми лицами в Каллад обычно лепили друг другу затрещины. Наклз мудро предпочел решительных действий со стороны бедняги не дожидаться и с ходу сообщил:

— Мессир Рейнгольд, вы не то подумали, уверяю вас.

Родич кесаря нахмурился. У него были светлые брови и такие белокурые волосы, что они почти не отличались по цвету от упавших на них снежинок. Водянисто-серые глаза, предельно разнившиеся с голубыми, как лед, и столь же холодными очами кесаря, не слишком уверенно обшарили лицо Наклза, как будто искали там некий ответ. Наклз отвлеченно подумал, что, скорее всего, зрение у Рейнгольда было не блестящее.

— Вы так полагаете? — наконец, поинтересовался Рейнгольд.

— Я в этом абсолютно уверен.

— Вы думаете, я вам сейчас истерику закачу? — сухо уточнил законник.

— Вы же не беременная гимназистка. Конечно, я так не думаю. Я просто не хочу, чтобы вы тоже думали что-то не то.

— Все, что я думаю, так это то, что вам удалось попасть в дом, в котором меня вчера спустили с лестницы, — подозрительно спокойно проинформировал Рейнгольд. — Из этого я делаю только вывод о том, что некая дама относится ко мне, как к собаке, а не о том, что она вас любит. Так что стреляться с вами я не намерен.

Наклз решил, что с собакой Рейнгольд промахнулся. Дэмонра не так, чтобы была в восторге от всяческих четвероногих, но зимой она бы пса с лестницы не спустила. В остальном же тот был прав. Однако это следовало отрицать до последнего.

— У упомянутой дамы было крайне скверное настроение. Не без причин, должен отметить. Вам не приходит в голову, что ей просто не хотелось срывать злость именно на вас? К тому же, могу предположить, что вы не тот человек, в чьей компании упомянутая дама стала бы распивать крепкие спиртные напитки и с изрядным цинизмом ругать по матери весь мир скопом. Это обычно бывает вопросом срока знакомства. Но иногда бывает вопросом уважения. Такой вариант не приходил вам в голову?

Серые грустные глаза стали совсем растерянными.

— Приходил. Но он слишком жизнеутверждающий.

В трезвом взгляде на вещи кесареву родичу было не отказать.

— В любом случае, от меня вы правды не добьетесь хотя бы просто потому, что я знаю даже меньше вашего. — Наклз не любил вмешиваться в чужую личную жизнь и еще меньше он любил давать советы. С его точки зрения, молодой человек, стоящего под снегом и быстро-быстро моргающего белыми ресницами, сделал очень сомнительный выбор, но здесь не ему было судить. При всех ее недостатках, Дэмонре нельзя было отказать в некотором обаянии, видимо, идущем от силы характера. — Мессир Рейнгольд, окна здесь расположены низко. Сугробы намело высокие. Возможно, вы придумаете какой-то способ потрясти упомянутую даму настолько, что она осознает возможность пить и ругаться и в вашем обществе тоже, раз уж вам это так важно. А теперь я желаю вам доброго дня.

Кланяться Наклз снова разумно не стал, потому что голова у него все еще гудела. Впрочем, Рейнгольд, похоже, оторопел настолько, что прегрешения против этикета не заметил.

— Доброго дня, мессир, — только и откликнулся он вслед. Но Наклз уже шел по улице и мало что слышал за мерным гулом, звучащим где-то в районе затылка.

Утро выдалось холодным и светлым, таким, что блекло-голубое высокое небо почти не отличалось от снега, а человеку с мигренью хотелось лечь и умереть на месте. Дворники успели почистить дороги, так что, догадайся Наклз с вечера не накачаться дэм-вельдским сокровищем, прогулка показалась бы ему сплошным удовольствием. Теперь удовольствие портили головная боль и крайне смутное представление о том, что он скажет студентам. И еще одна неопределенная мысль, обитающая где-то на задворках сознания. Что-то о Рэде и о том, что совать нос туда не следовало.

У моста сидела плотно закутанная в шерстяной платок женщина неопределенного возраста. Рядом с ней примостился мальчик лет десяти. Попрошайничество по калладскому закону приравнивалось к воровству, а воровство — к диверсии против государства. Раньше за это можно было легко лишиться рук, а потом попрошаек стали отправлять куда-нибудь, куда солнце не заглядывает, добывать камни, уголь или даже «голубое серебро». На рудниках, где обнаружилось последнее, больше полугода не выживали даже сильные мужчины. В общем, профессиональных нищих в Каллад не было уже лет двести. Зато имелось некоторое количество уличных торговцев, сбывающих всякую дешевку, вроде спичек и вязаных рукавиц. Эти двое как раз предлагали восковые свечи. Вернее, свечи были разложены на тряпке перед женщиной, а мальчишка что-то мастерил.

Носы у обоих по цвету мало чем отличались от лучших калладских маков.

«Мир остается прежним, мир всегда остается прежним», — как заклинание повторил про себя Наклз, проходя мимо. Аксиома Тильвара, по большому счету, исключала сколько-нибудь значительное изменение баланса того, что принято считать «добром» и «злом». Кто-то все равно будет вести занятия в Калладской Академии Наук и пить после этого теплый чай на кафедре, а кто-то будет сидеть у моста, пытаясь продать никому не нужные свечи омерзительного желто-зеленого цвета. Кто-то взойдет на трон, а кто-то — на плаху. Кто-то будет убивать в Рэде, а кто-то будет умирать в Каллад. Ничего никогда не менялось.

Наклз развернулся и пошел обратно, к сидящей паре.

— Сколько? — рассеянно полюбопытствовал он, кивнув на свечи.

Женщина подняла на него бесцветные глаза и хриплым голосом ответила:

— Большая — пять кольдэ. Маленькая — три. Возьмете две — сброшу кольдэ с каждой, мессир.

— Все вместе — сколько?

В бесцветных глазах мелькнуло что-то непонятное.

— Вы покупаете свечи или мой уход отсюда?

Наклзу хотелось сказать, что он покупает отсутствие воспаления легких у ее ребенка, но мальчишке было лет десять, не меньше, а в таком возрасте оскорбления уже запоминались. Поэтому он только пожал плечами:

— Свечи. У меня званый вечер. Давайте сюда все, что есть. Сколько?

Женщина какое-то время беззвучно шевелила губами, видимо, считая, потом ответила:

— Восемьдесят пять кольдэ.

Наклз полез в кошелек, хотя прекрасно знал, что там не будет ни восьмидесяти пяти, ни даже пяти кольдэ. Он навскидку даже не мог вспомнить, когда в последний раз держал в руках мелочь: на профессуре в Каллад не экономили, потому что предпочитали в отдаленном светлом будущем сэкономить на тюрьмах. В лучшем случае в кошельке могло оказаться несколько марок серебром. Но лучший случай, как известно, наступал крайне редко: серебра тоже не оказалось. Наклз протянул торговке хрустящую ассигнацию.

— У меня нет сдачи, — холодно сказала женщина.

— Доставка включена в оплату, — в тон ей отозвался Наклз. И назвал адрес. Бумага легла в покрасневшую ладонь и тут же исчезла где-то в складках платка.

— Храни вас Создатель, — ухмыльнулась торговка. В традиционно атеистически настроенном Каллад за такие слова легко можно было получить в зубы. — Сынок, поблагодари доброго господина.

Мальчишка исподлобья поглядел на Наклза и буркнул:

— Спасибо. Храни вас Создатель.

«Рэдцы», — сообразил Наклз, глядя в полные ненависти светлые глаза. Ниже глаз обнаружилась латаная-перелатаная курточка и недоплетенное лукошко в очень красных руках. Это решило дело. Наклз молча присел на корточки и пересыпал все содержимое кошелька в лукошко, не переставая мерить мальчишку взглядом. Парнишка платил той же монетой, но сдался первым.

— Б… калладская, — пробормотал он по-рэдски.

— Я прекрасно понимаю твой язык. И я не могу быть б… хотя бы в силу пола, — на чистейшем рэдди ответил Наклз. Глаза торговки стали круглыми, как монеты.

— Тогда ты прекрасно понимаешь, что вас ждет, — на рэдди продолжила она. — Надеюсь, ты боишься.

— Мало кто здесь хотел этой войны. Проклинайте виноватых, а не всех.

Женщина хрипло засмеялась.

— Так вы убивайте виноватых, а не всех!

— Вы не хуже меня знаете, что это невозможно.

— Нет ничего невозможного. Вся Рэда молит Создателя, и когда-нибудь Он ответит. И знаешь, что тогда случится?

С Наклзом столь важные персоны не разговаривали, он с ними — тем более. Но узнать было соблазнительно.

— Нет.

— Наклонись ближе.

Выполнение просьбы дамы попахивало возможностью обзавестись вшами. Впрочем, вряд ли они стали бы прыгать на таком холоде. Наклз подался вперед.

— Ваша кровь восстанет сама на себя, — тихо, почти нежно пообещала женщина ему на ухо. — Меня зовут Марина. У меня было пятеро детей, остался один сын, да и тот не мой, а соседки. В тот день, когда Каллад падет, ты вспомнишь меня. Ваша драгоценная калладская кровь восстанет сама на себя, и все будет кончено.

Что-то в ее тоне было такое, что Наклз даже не оскорбился, а просто слегка оторопел. Как если бы увидел в школьной хрестоматии нечто из высшей математики. Ничего сложного или страшного в сказанном, конечно, не было, а было легкое выпадение из общей логики происходящего, как случайная фальшь в мелодии.

Но у Наклза на такие вещи была приобретенная на профессиональной почве аллергия. Ненавидел он доморощенных пророков и пророчиц всех мастей.

— Поверь мне на слово, для вас все кончится еще раньше, — так же тихо и ласково пообещал ей Наклз. — Расти своего змееныша хорошо. Лет через пять его уже можно будет записать в передовой отряд калладской пехоты. Я не знаю, как выглядит кровь, восставшая сама на себя, но знаю, что ударные части, сформированные из неграждан, живут в среднем трое суток. Меня зовут Койанисс, и плевать мне, вспомнишь ли ты меня в тот день, когда станешь матерью очередного славного героя, павшего за Каллад, поняла?

— Мразь! — пронзительно взвизгнула женщина и попыталась вцепиться Наклзу в волосы, но он легко увернулся. Быстро выпрямился, развернулся, взметнув подолом плаща тучу снежной пыли, и, не слушая дальнейших воплей, пошел по мосту.

Впрочем, долго орать торговке никто бы не дал. Во-первых, на улицах Каллад было запрещено говорить на любом языке, кроме морхэнн, и вряд ли мадам попала бы под исключение как иностранный дипломат или особа прибывшая по специальному приглашению. Во-вторых, ругаться посреди бела дня не разрешалось даже на нем. В-третьих, негражданам вообще лучше было помалкивать. И, если бы при ней обнаружили такую сумму в золоте, разговор был бы предельно коротким, в-четвертых.

Снег громко скрипел под сапогами, заглушая глухой гул в области затылка.

«В следующий раз, когда мне захочется просто так кому-то сделать добро, я пойду и покажусь Сольвейг», — думал Наклз, глядя, как из-за белых от инея ветвей вырастают шпили Калладской государственной академии. «А их Создатель, который придет и надает нам тумаков за плохое поведение… У Аксиомы Тильвара есть перед ним одно важное преимущество: она объективно существует. Не где-то в бесконечности и пустоте, на сияющем троне, а здесь, под боком, всегда и каждый день. Она не откликается на молитвы, не наказывает виновных и не вознаграждает добродетельных. Она только отвечает за смысл последствий. Рассчитывает противодействие к действию. Когда-нибудь я обязательно пойму, по какому принципу она исчисляет коэффициенты, и перестану совершать ошибки. Возможно, дав этим двум рэдцам деньги, я спас двух калладцев в Рэде. Или спас их с вероятностью в восемьдесят процентов. Или в шестьдесят. А, может быть, убил четверых, если подоплека поступка принимается во внимание. Хотя вряд ли ей интересна такая чушь, как чьи-то намерения. Остается только понадеяться, что у справедливости все-таки есть срок давности и предусмотрены амнистии для тех, кто увяз по самые уши. „Чудо на Моэрэн“ может повториться. Будет до крайности паршиво, если оно повторится с обратным знаком».

Перед зданием академии шумели студенты. Кто-то отчаянно пытался списать у приятелей задание, кто-то громогласно рассказывал вольную фантазию на тему «как и с кем я провел выходные», кто-то с изрядным цинизмом обсуждал новенькую преподавательницу с кафедры словесности. Никто из них не отвечал за то, что союзу промышленников захотелось чужие рудники, а кесарь, которому очень удачно скормили благородную сказочку, подписал приказ о наступлении на Рэду. Аксиома Тильвара имела самое близкое отношение к тому, что называлось скользким словосочетанием «высшая справедливость». А высшая справедливость ну никак не могла подразумевать коллективной ответственности. Или Наклзу просто очень хотелось в это верить.

Из вихря не самых приятных мыслей его вырвал знакомый голос.

— Мессир Наклз, как я рада вас видеть! — темно-голубые глаза Кейси Ингегерд напоминали о позднем лете и бескрайних полях, пахнущих васильками, даже самой холодной зимой. Птичкой спорхнувшая со ступенек девушка лучезарно улыбалась. Она умудрялась занимать не последнюю должность в «Ломаной Звезде», состоять аспиранткой в академии и при этом любить весь мир. По совокупности красот и безобразий. Обычно Наклз такую потрясающую лояльность к окружающей действительности объяснял недостатком ума, но это явно не было случаем Кейси. Кейси глупа не была. Пожалуй, она была умна. А еще красива как фарфоровая кукла, весела, удачлива и всегда готова поделиться своей удачей и прийти на выручку всем нуждающимся. В обывательском значении этого слова, вероятно, она была добра.

И, как ни странно при всех этих неисчислимых достоинствах, она Наклзу совершенно не нравилась. Если он хоть что-то к своим тридцати семи годам понимал в жизни, не могло в таком роскошном плоде не быть какой-то гнильцы.

В Рэде ее не оказалось по чистой случайности. Уж если кто действительно поскользнулся на лестнице за два дня до того, так это Кейси. Вот и не верь после этого в мудрость жизни, которая все расставляет по своим местам…

— Взаимно, миледи Ингегерд. Я не уверен, что видел новую версию вашей работы. Но непременно посмотрю ее при первой же возможности.

Васильковые глаза улыбались.

— Благодарю вас. Я обновила третью главу и слегка переписала заключение. Но смысл остался прежним. Могу себе представить, как меня за это будут чихвостить самые неподкупные и идеологически правильные дамы с кафедры социологии.

В своей кандидатской эта девушка пыталась расширить категорию существ, попадавших под эдикт кесаря Эвальда «Об обеспечении социальной стабильности». В частности, Кейси утверждала возможность адаптации порфириков, заваливших тест Кальбера в силу давности заражения. Это, конечно, было совсем не по профилю Наклза, но она почему-то просила его прочесть и высказать мнение. А что Наклз мог ей сказать? Что она права, но кандидатскую ей завалят?

— Кейси, вам не следует упоминать сыворотку Асвейд.

Цветущая улыбка стала удивленной.

— Что? Но… как это можно, она же — мой основной аргумент? Она притормаживает агрессию, восстанавливает недостаточность кровяных телец и…

Ну конечно. Удачливая девочка из нордэнской семьи писала кандидатскую диссертацию, а неудачливому мальчику из какого-то рэдского села за это светила пуля в голову. Трудно было видеть такие взаимосвязи и не тронуться умом, но на месте Кейси все-таки стоило и об этом подумать.

Почему-то каждый раз так получалось, что при разговоре с ней Наклзу хотелось уйти в глухую оборону. А лучше — просто уйти. Но он заставил себя кое-что объяснить:

— Кейси, я знаю, зачем она нужна. Комиссия непременно и у вас спросит, откуда вы это знаете. Вы, конечно, скажете, что читали и видели ее действие на зарегистрированных порфириках собственными глазами. Но в вашей работе утверждается, что на тех, кто не прошел тест на социальную адаптацию, она действует точно так же и в той же мере. У вас спросят, откуда вы и это знаете. И здесь аргумент «я читала» не сработает, а «я видела» будет стоить жизни одному нашему с вами общему знакомому. Или даже не одному.

Кейси кивнула, а потом тихо заметила:

— Но вы же знаете, что это правда. Вы же сами его видели.

— Видел. Если бы я выбирал, с кем сесть за один стол, с ним или с теми самыми неподкупными дамами с кафедры социологии, я выбрал бы его. Но это ничего не меняет. Мне очень жаль, что я сейчас убиваю научную новизну вашей работы.

Девушка побледнела:

— О какой научной новизне вы говорите, Наклз? Я… я чуть не убила…

Кого бы она ни жалела сейчас, точно не Эрвина и ему подобных. Уж про отношение безупречной Кейси к безродным мигрантам Наклзу кое-что известно было.

— Без имен, прошу вас. Сожалею, мне пора идти. Я посмотрю вашу работу и постараюсь привести ее в тот вид, от которого упомянутых дам хватит удар, но придраться будет не к чему. Доброго дня.

— Доброго дня, — пробормотала Кейси и быстро ретировалась, поддерживая тяжелую юбку на лестнице. На последних ступенях она снова порхала, как ни в чем не бывало.

Наклз проводил уходящую Кейси взглядом. Кто-то — пусть неумно, ради славы или каких-то еще соображений, отличных от сострадания — пытался доказать полудюжине зажравшихся снобов и всему миру заодно, что такие, как Эрвин Нордэнвейдэ, имеют право на жизнь, а кто-то тем временем чужими руками делил чужие же рудники. В общем, мир был бесконечен и для пущей радости, похоже, непостижим. Последнее огорчало его, как ученого. С другой стороны, непостижимость мира как раз исключала повторение «Чуда на Моэрэн» с обратным коэффициентом и прочую гадость, которая лезла Наклзу в голову последние два дня.

«Мир остается прежним. Мир всегда остается прежним».

Глава 1

Моэрэнхэлл Каллад. Два месяца спустя

1

— Нелюдь! Бей, кто Каллад любит!

Эрвин Нордэнвейдэ глубже зарылся носом в воротник. В прошлый раз, когда его хотели нашпиговать осиновыми колами, окружающие орали «Бей, кто в Создателя верует!». Дело было в Рэде, и тогда у страждущих действительно нашлись осиновые колы. У нынешних преследователей имелись только кулаки, факелы и уйма энтузиазма, компенсировавшего отсутствие колов. Впрочем, это были чисто стилистические тонкости, отличавшие Рэду от Каллад. В большинстве людей вино будило желание петь и плясать, а вот в некоторых — религиозное рвение или приступы не совсем понятного Эрвину патриотизма, но тут уж каждому были свои игрушки.

Лейтенант Нордэнвейдэ, не оборачиваясь на голоса, повернул к парку Святой Рагнеды. В Красную Ночь там всегда проходили массовые народные гуляния, так что смешаться с толпой труда бы не составило.

— Лови кровососа!

— Да шоб я его видел! Грег, сам глаза разуй!

— Упустили гада…

Эрвин шел по парку, стараясь не сбиться с шага и не побежать. Разгулявшимся «охотникам на вампиров», которые по безграмотности верили в наличие у тех самых «вампиров» длинных клыков, а заодно, вероятно, встречали на своем веку бесов и русалок, только это и надо было. За следующим поворотом должен был находиться памятник Рагнеде и Дэзмонду-Заступнику. А также толпа молодых людей разной степени трезвости и влюбленности. Вот толпа-то Эрвину и была нужна.

«Я в полной безопасности», — как заклинание повторил он про себя. Заклинание не работало. Эрвин чувствовал резь в глазах, а, значит, у него оставалось не так уж много времени до того момента, как белладонна прекратит действовать. О том, что закономерно случится дальше, не хотелось даже думать. В довершение ко всему, саднило обожженный висок. В общем, приключений на одну ночку выходило многовато, даже если это была самая праздничная ночь в году.

— Слышь, глянь! Тот, в длинном плаще!

Длинных плащей вокруг хватало, благо холодная калладская зима доживала свои последние часы, но выкрик Эрвину все равно не понравился. Меньше всего на свете ему хотелось начинать новый год с художественной нарезки местных патриотов. Расхожее поверье гласило, что год как встретишь, так и проведешь. У лейтенанта Нордэнвейдэ были совершенно другие, гораздо более человеколюбивые планы.

— Хватай нелюдя!

«Вот же дрянь дело», — подумал Эрвин, нащупывая холодную рукоять офицерского кортика. Памятник Рагнеде и Дэзмонду маячил уже совсем близко, но толпа еще не была достаточно густой, чтобы скрыться. «Только бы не подключилась полиция». У жандармов хватило бы ума не только попытаться выбить ему зубы, но и попросить документы. А вот здесь у Эрвина начались бы по-настоящему серьезные проблемы.

— Эй, красавец, в беду попал?

Определение «красавец» не подходило Эрвину даже в годы самой светлой юности, а сейчас он выглядел хорошо за тридцать, да еще мог похвастать новоприобретенным ожогом на лице. Впрочем, даже без ожога худощавый, болезненно бледный шатен с длинным и не особенно выразительным лицом плохо вписывался в калладские представления о красоте. Но в беду он и впрямь попал. Так что лейтенант механически кивнул. Румяная пышнотелая девица вполне профессионально повисла у него на шее. От нее пахло дешевым вином и дешевыми же духами.

Учитывая, что даже удирающего от погони Эрвина она сочла симпатичным, определить профессию женщины труда не составляло.

— Милый, ну не надо так выразительно морщить нос, — ухмыльнулась она.

— Не хватайте за волосы, — спокойно попросил Эрвин, оценивая ситуацию. Девица, заметив ожог на его виске, тут же ослабила хватку и слегка приоткрыла рот.

— Ой… Да ты на самом деле?

Насколько лейтенант Нордэнвейдэ знал продажных девиц — а знал он их мало и плохо — орать они умели громко. Так что ей точно не следовало врать в духе «все в порядке, дорогая, тебе кажется».

— Давайте это потом обсудим, — быстро предложил он, прикидывая, каковы шансы успешно уйти от погони, если девица решит поднять шум. Перспективы не впечатляли. Но тут незнакомка его удивила:

— Хорошо, — согласилась она и с неожиданной силой поволокла Эрвина куда-то в гущу толпы. — Да не бойся ты. Знаю я вашего брата. Идем, идем. Как Красную Ночку встретишь, так и год проведешь. Нечего сегодня крови литься. Пойдем, красавец, потанцуем…

Прилично танцевать Эрвин за шесть лет в Каллад так и не научился, но тут уж было не до деталей.

— До нумеров ты со мной, конечно, не прогуляешься? — безразлично поинтересовалась женщина, когда они вышли из толпы с другой стороны, протанцевав внутри кольца не меньше четверти часа и оставив свору калладских патриотов с носом. Вернее, с большими носами, красными то ли от мороза, то ли от выпивки. Говорила она тихо, так что за взрывами смеха и доносящимися отовсюду песнями разобрать слова было непросто. Эрвин скорее угадал вопрос, чем его услышал. И полез в кошелек. Не слишком толстый, но, по счастью, не пустой.

— Нет. Но я вам заплачу.

Та резко отстранилась.

— Как мило. Правы они. Души у вас нет.

Если уж на то пошло, проблема, насколько Эрвин представлял из путаного объяснения знакомого медика, была в каком-то «гемоглобине», а вовсе не в душе. По крайней мере, при вскрытии души не обнаруживалось не только у поганых кровососов-порфириков, но и у калладцев с безупречной родословной.

— Нелюдь — нелюдью останется, — припечатала она.

— Вне всякого сомнения. От этого, к сожалению, пока не лечат, — сухо согласился Эрвин. Его так и тянуло сообщить даме, что быть «вампиром» в Каллад крайне невыгодно хотя бы в экономическом плане. Сыворотка Асвейд стоила совершенно немыслимых денег, даже в тех редких случаях, когда ее можно было достать легально. Что, конечно, для большинства зараженных порфирией находилось далеко за пределами возможного.

Пышка поджала губы.

— Действительно. Такая штука, как советь, не продается. Я тебе жизнь спасла, а ты мне серебро суешь. И сколько же стоит одна спасенная жизнь?

Сколько стоит спасенная жизнь, Эрвин не знал. Но, учитывая не самый внушительный размер его лейтенантского жалования, она определенно стоила не так дорого, как принято было полагать среди романтиков. Если пересчитать на количество спасенных Ломаной Звездой жизней, выходило что-то вроде пары марок за десяток. Расценки за ночь у ночных бабочек точно были выше.

— Я понятия не имею, сколько она стоит, — честно сказал Нордэнвейдэ. Наверное, даже несколько грустно.

— Да ты военный, — сообразила женщина. Скорее всего, заметила фасон сапог. Но, возможно, и тон ответа. — Прости, красавец. Сдуру ляпнула. Вопросы сняты. Считай, я проявила гражданскую сознательность. И убери ты к бесам свое серебро. Сегодня же Красная ночка. Добрые калладцы делают друг другу подарки.

Эрвин поправил воротник плаща. В том, что девица опознала в нем военного, ничего ужасного еще не было. Но ей ни при каких обстоятельствах не следовало знать, в какой конкретно структуре он состоит.

— Тогда спасибо за подарок. Как вас зовут?

— Марита Пышка. Так и зовут. Будешь вдруг в «Зеленой лампе», кликни такую. А теперь уж прости, красавец, но мне работать пора. Думаю, большая часть мужиков уже набралась до того состояния, когда симпатичной кажется любая баба. Так что мне время терять не с руки. Доведу тебя до моста и назад пойду. И вот, держи платок, обмотай голову. Да не отнекивайся, захочешь — потом вернешь. А то по дороге еще столько шпаны соберешь, что мало не покажется. Да глаза спрячь.

От шерстяного платка невыносимо пахло фиалками, но отнекиваться Эрвин действительно не стал: не до того было. А голову можно было потом и вымыть. К тому же, Марита сейчас не столько совершала гражданский подвиг терпимости, сколько задабривала судьбу на следующий год. Калладцы всегда казались Эрвину очень любопытным в этом плане народом: они криком кричали о своем неверии в приметы, гороскопы, рок и прочую метафизику, но не забывали отдать последний глоток вина огню, избегали смотреть в зеркала в темное время суток и уж, конечно, ни за что не выезжали со двора, если спотыкался конь или выли псы.

— Счастливого нового года, Марита, — сказал он на мосту.

Марита улыбнулась:

— Теплой весны, долгого лета, — и поспешила назад, туда, где горели огни и шумела толпа. Нордэнвейдэ, как она и советовала, опустил глаза и пошел вдоль набережной. У него было не так много времени, чтобы сочинить более-менее пристойную версию событий. То есть объяснить полковнику Дэмонре, почему лейтенант Маэрлинг в тюрьме, Кейси Ингегерд — у лекарей, а у него самого рожа — краше в гроб кладут. Объяснить так, чтобы Дэмонра никого не убила и не уволила хотя бы до завтра. Не следовало начинать год с членовредительства среди своих — паршивая это была примета.

2

С улицы донесся очередной взрыв смеха и нещадно перевранная песня, в которой человек, обладающий хотя бы зачатками музыкального слуха, в жизни не узнал бы калладского гимна. Наклз его узнал только потому, что музыкального слуха был начисто лишен.

— Никогда не понимал, как можно с таким вдохновением вопить «Пусть нечистая кровь оросит наши долы…», когда празднуешь совершенно мирное событие, — недовольно заметил он, запирая за собой двери.

Дэмонра стряхнула с шапки снежинки и широко улыбнулась:

— Неужели ты предпочитаешь, чтобы народ в пьяном виде распевал арии Клотильды Сладкоголосой? Или, хуже того, всякие ужасы про сияющую любовь и ликующую смерть из Марграда? По мне, пусть лучше орут марши. Марши так и пишут, что их ничем не испортишь…

Наклз, если уж на то пошло, предпочитал, чтобы пьяные толпы не таскались по ночам мимо его окон, но для этого следовало поселиться где-нибудь подальше от набережной. А за удовольствие созерцать архитектурные шедевры прошлых веков на фоне темных вод Моэрэн приходилось платить. Плата не всегда равнялась аренде. В дни государственных праздников приходилось доплачивать душевным равновесием и спокойным сном. Пока Наклз мысленно проходился по юным и не очень романтикам, которым по такому холоду дома не сиделось, Дэмонра повесила плащ на крючок и заглянула в гостиную.

— Огня можешь не зажигать: светло как днем, — радостно сообщила она.

И не погрешила против истины: по улице как будто тек живой поток пламени, столько горело факелов. Веселиться калладцы любили и умели.

— Светло как днем и холодно как в могиле, — проворчал Наклз, оглядывая выстывшую до безобразия комнату. Пляшущие и поющие за окном люди уже третий час встречали весну, которая нынешней ночью официально вступала в свои права. Процесс встречи дорогой гостьи сопровождая бурными возлияниями и массовым сжиганием самой злостной оппонентки весны — Госпожи Стужи. Соломенная Стужа сдавалась быстро, но на погоду это никак не влияло. В Каллад по-прежнему стоял лютый мороз и раньше, чем через полтора месяца, существенно лучше не стало бы.

Калладскую погоду он ненавидел даже сильнее, чем калладский ура-патриотизм.

— Представь себе, у меня есть оригинальное предложение, как согреться, — Дэмонра плюхнулась в любимое кресло и принялась разворачивать сверток, который до этого несла под плащом. — Ты упадешь!

— С некоторых пор слово «оригинальное» в твоих устах меня пугает.

— Нет, Рыжик, двести сорок семь позиций «Великого наслаждения» — это неоригинально. Три сотни лет для книги — серьезный срок. — Дэмонра, наконец, справилась со свертком. В ее руках появилась внушительная емкость. При таком освещении определить цвет жидкости внутри возможности не представлялось, но Наклз никогда не был склонен к лишнему оптимизму. И достаточно долго знал Дэмонру, чтобы расстаться даже с тем, который лишним не был. Но она правду говорила — с ног эта штука валила как новомодный дэм-вельдский пулемет.

— Ты, конечно, понимаешь, что это противозаконно? — скорее для проформы поинтересовался он.

Дэмонра, конечно, понимала. И потому была довольна, как кошка.

— Ну так законник придет только через тридцать минут. По Рейнгольду можно сверять часы и рецензировать справочники этикета. Как и по Зондэр, кстати. Так что у нас есть еще полчаса на всяческие незаконные и аморальные действия. Только потом надо очень качественно спрятать бутылку. А то я до сих пор помню, что сказал мне Вильгельм, когда бутылка упала на него со шкафа прямо в штабе.

— Что же сказал главнокомандующий? — полюбопытствовал Наклз, разжигая камин. — Что ты снова не получишь премии?

— Можно подумать, я ее хоть раз в глаза видела, ту премию! — не без гордости заявила Дэмонра. — Нет, Рыжик, он очень обиделся и сказал, что я его не уважаю. Как ты понимаешь, мне пришлось тут же бросать все дела на Зондэр и прямо в кабинете доказывать, как сильно я его уважаю на самом деле. Часа через три я башки своей без карты найти не могла. А ему — хоть бы хны, пьет и не морщится! Знаешь, как обидно понять, что ты — безнадежный дилетант рядом с профессионалом. С другой стороны, армия — в надежных руках, это я тебе точно гарантирую.

Дрова, наконец, стали понемногу разгораться. Наклз же, смирившись с судьбой, пошел за бокалами. Учитывая состав приглашенных, ждать помощи раньше, чем через полчаса, все равно не приходилось.

Почти черного цвета напиток, как и предвиделось, на просвет оказался темно-фиолетовым. Дэмонра довольно щурилась, глядя, как даггермар медленно стекал по стенкам бутыли.

— Отличные «чернила», между прочим. Готов к уроку чистописания?

Суровое будущее стремительно приближалось. Наклз попытался хотя бы временно уйти от опасной темы:

— Истинная калладка после первой не закусывает? — поинтересовался он, прикидывая, что съестного могло заваляться в доме. Сам он обычно перебивался с сахара на печенье, а деликатесы вроде котлет покупал в институтской столовой. Но Дэмонре ни за что бы в этом не сознался. Нордэна тоже была неприхотлива как кошка, но она могла сказать Магде. А если бы за рацион Наклза взялась последняя, он, скорее всего, уже бы умер.

— Истинная калладка не закусывает раньше третьей. А у тебя что, что-то съедобное в доме есть? По-моему, здесь последний таракан повесился с голоду, еще когда я была невинной гимназисткой с идеальным аттестатом.

Наклз мог бы сказать, что тараканов в его доме никогда не водилось, но предпочел проигнорировать такую наглую клевету. В то, что лет пятнадцать назад Дэмонра окончила гимназию, он даже верил. А вот идеальный аттестат вызывал некоторые сомнения: нордэна до сих пор отчетливо морщилась при слове «логарифм» и совсем уж не стеснялась в выражениях, когда слышала про «танцы».

— Невинной гимназисткой? С идеальным аттестатом? А такое мифическое время действительно было?

— Где-то между золотым и серебряным веком. Так или иначе, во имя спасения голодающих умников Зондэр принесет с собою курицу. А ты лей-лей, не отнекивайся, Рыжик. Что значит «сколько»? Краев не видишь? Вот и я их вижу, не пытайся мухлевать.

Пока Наклз мужественно боролся с контрабандными «чернилами» и излишне радикально настроенной собутыльницей, горожане под окнами решили качественно сменить репертуар. Калладский гимн затих, и вместо него зазвучала популярная песенка о сметливом Эрвине, продающем прошлогодний снег. Как и все подлинно народные песни, она отличалась тем, что хорошо спеть ее на трезвую голову мало кому удавалось. А вот на пьяную и хором — выходило вполне ничего.

— А у этого твоего лейтенантствующего сокровища имя такое же фальшивое, как и документы? — вспомнил знакомого Наклз. Вопрос был в своем роде отвлекающим маневром. Пока Дэмонра соображала, в чем подвох, Наклз умудрился достать из серванта самые маленькие рюмочки. Скорее всего, военная подлость не осталась незамеченной, но возмущаться нордэна не стала и только покачала головой:

— На самом деле, все документы, кроме протокола о прохождении теста Кальберта, у него настоящие. Скорее уж поддельный он сам. Эрвин Нордэнвейдэ — мещанин из Торлье, умер лет двенадцать назад. Волки задрали. Сам понимаешь, в холодные зимы они подходят совсем близко к жилью. Погибший соответствовал нужным параметрам — рост, телосложение, даже цвет волос — так что мы отсыпали его матери кругленькую сумму, и она признала, что ее пропавший без вести сынок жив. Так в «Ломаной Звезде» появился Эрвин Нордэнвейдэ. По иронии судьбы его зовут Эжен, кстати. С поправкой на морхэнн, это ведь почти Эрвин. Что говорит на этот счет твоя концепция объективности случайностей?

Концепция объективности случайностей говорила Наклзу, что однажды Дэмонру непременно попытаются повесить. Объективно и неслучайно.

— Как тебе удалось уговорить канцлера Рэйнальда на такое безумие? Сама знаешь, что бывает за подписание заведомо фальшивых документов. Тем более, тестов на социальную адаптацию.

— То же самое, что и за казнокрадство. Его сынок продулся в карты в пух и прах. По, гм, иронии судьбы обыграл молокососа лейтенант Маэрлинг. У Рэйнальда был вариант: позаимствовать у казны или у нас. Я считаю, он выбрал правильно. Мы просто поставили… необычные условия кредитования.

Чем больше Наклз узнавал о внутренних делах Ломаной Звезды, тем меньше они ему нравились. От половины гражданских подвигов Дэмонры и ее приятелей ощутимо пахло пеплом Волчьего поля.

— Когда-нибудь вам и это припомнят.

Нордэна безмятежно рассмеялась.

— Припомнят? Едва ли хоть кто-то из нас об этом забывает. Ладно, Рыжик, с даггермаром ты, я смотрю, справился. Давай тост.

Наклз задумался. Пить за весну было неоригинально и рано, за войну — грустно и поздно, за Каллад — тошно, а за торжество вселенской справедливости — просто страшно.

— Я разливал. Ты это чудо принесла, ты и тост сочиняй. Впрочем, можем выпить за счастье. В качестве модификации, за счастье всем и каждому, чтоб никому мало не показалось.

Дэмонра вертела в руках рюмку, разглядывая напиток на просвет.

— Нет, Рыжик, мне крайне невыгодно быть счастливой. Меня, представь себе только, сразу тянет прощать всех моих врагов. Оптом и в розницу. Я даже начинаю думать, что у них могли быть какие-то причины поступать так, а не иначе. Ну и что они вроде тоже как живут в этом мире и чего-то там хотят… Сам понимаешь, с подобными мыслями в армии делать нечего.

Наклз подумал, что с такими мыслями нечего делать не только в армии, но и вообще где-либо, кроме кладбища, но решил не пускаться в доморощенную философию. Стояла слишком хорошая ночь, чтобы обсуждать вопросы экзистенциального характера.

— Ну, посвящать наш последний зимний тост врагам будет неправильно. Пусть идут туда же, куда и обаяние борьбы, а заодно все наши высокие идеалы, не к ночи будь помянуты.

— Придумала! Пьем за прощенье и любовь? Как тебе такой тост?

— Договорились. За прощение и любовь. С приходом весны тебя.

— И тебя, Рыжик.

По Рейнгольду Зиглинду и впрямь можно было сверять часы — законник вошел точно с одиннадцатым ударом колокола. Зондэр Мондум, как истинная леди, явилась с пятиминутным опозданием. Под боком она тащила корзину с закусками, размер которой устрашал. Впрочем, следом возникла Магда Карвэн, волокущая ни много ни мало, как чучело Госпожи Стужи в человеческий рост. Разумеется, она не могла не застрять в дверях гостиной, что, в конечном итоге, очень плохо закончилось для нижних петель.

Пока Магда отчитывала Наклза за «хлипенькие» двери и неприлично узкие коридоры, Зондэр вполне профессионально накрыла на стол, использовав при этом предусмотрительно захваченную белую скатерть в цветочек, а Рейнгольд с неожиданной сноровкой откупорил две бутылки игристого. Дэмонра тем временем боролась с Госпожой Стужей, пытаясь поставить ее так, чтобы она не падала. Но символ уходящей зимы сдаваться легко не желал, поэтому гостиную периодически оглашали отчаянный грохот и следовавшая за ним цветистая брань на двух языках.

— …! Наклз, у тебя тут было бесово зеркало?!

— Это не «бесово зеркало», это вильярское стекло. Подарок коллег на пятилетие педагогической деятельности.

— В общем, у тебя было вильярское стекло, а теперь нет! Магда, тащи метлу! И где ты достала только это кривоногое чучело?!

— Вообще-то у нее ноги прямее, чем у тебя и меня, — Магда, всегда простая и безыскусная, как удар топора, как ни странно, почти всегда оказывалась права. Дэмонре на ее справедливое замечание осталось только стиснуть зубы и пойти на очередной штурм настырного чучела.

Когда до полуночи осталось минут десять, обмотанная белыми ленточками Стужа все же сдалась и встала относительно ровно, будучи привязанной к шкафу и карнизу. Пояс после этого благого дела остался только у Рейнгольда, чрезвычайно вовремя решившего закопать игристое в снег во дворе и удравшего, пока молчаливая Зондэр и необыкновенно красноречивая Дэмонра воплощали шедевр своей технической мысли с такими выражениями, которые даже офицеры стараются не употреблять при солдатах.

— Как-то она стоит криво, — оценила плоды их трудов Магда, закончившая разносить Наклза и его интерьер.

— Скажи еще «воинское приветствие не отдает, одета не по уставу», — огрызнулась взъерошенная Зондэр. Госпожа Мондум была истинной аккуратисткой и потому страдала при виде асимметрии, но наводить симметрию дальше сил в себе, очевидно, не чувствовала.

— В колонну по двое, шагом марш за стол! — пресекла скользкую тему Дэмонра, которой тоже явно не хотелось производить еще какие-то перестановки.

Наклз аккуратно отправил в мусорную корзину остатки вильярского стекла и порадовался, что следующее подобное чудовище ему подарили бы не раньше, чем через пять лет. У него самого как-то рука не поднималась выбросить безвкусное зеркало в раме с крылатыми детками: коллеги, наверное, с ног сбились, пока нашли подобное уродство. Чужие старания Наклз уважал.

За столом случилось чудо: Рейнгольд Зиглинд покраснел практически до ушей и, опустив очи долу, поставил на скатерть извлеченную из-под полы бутылку. Жидкость, содержавшаяся в бутылке, по цвету здорово напоминала дэм-вельдский даггермар, а по пищевкусовым свойствам и вовсе вряд ли от него отличалась. Наклз понял, что в очередной раз недооценил то разрушительное влияние, которое Дэмонра имела на порядочных людей.

— Орел! — оценила Магда.

— Конфискат, — не понял ее Рейнгольд.

— Полгода условно, — внесла ясность Зондэр. У нее имелось базовое юридическое образование и друзья, на примере которых можно было наглядно изучить большую часть статей административного кодекса и даже кое-что из уголовного.

— Это если нас поймают, — выдала свое обычное уточнение Дэмонра. — Дамы и господа, учитывая специфику напитка, классические первый и второй тост — то есть за Каллад и за его прекрасных дам — я предлагаю сразу объединить с третьим.

— Это с каким же?

Дэмонра расплылась в хитрой улыбке и полюбопытствовала:

— Магда, ты хоть раз видела премию?

Карвэн недоуменно нахмурилась:

— Ты еще спроси, верю ли я в бесов и русалок! Нет, ну столько я никогда не пила.

— Решено, пьем за Каллад, дам и вещи, столь же прекрасные, сколь и недостижимые. Ну там, за премию, Вселенскую Гармонию и за то, чтобы хоть эта весна выдалась теплой!

Победный звон бокалов перекрыл громкий стук в дверь. Во избежание драк и конфликтов, открывать пошел несколько озадаченный Наклз. Он не был прекрасной дамой, не содержал подпольного притона и даже не приторговывал галлюциногенами, как делали почти все его коллеги-веротяностники, так что к нему в дом редко кто ломился за пару минут до полуночи.

Увидев на пороге Нордэнвейдэ, Наклз почти не удивился. Лейтенант стоял, прислонившись к перилам крыльца, и прижимал к виску и щеке комок снега. На голове у него был намотан ярко-зеленый платок. В довершение всего, Эрвин благоухал фиалками как целая клумба или прихожая публичного дома.

Наклз каким-то шестым чувством понял, что ничего смешного не происходит, хотя зрение и нюх вопили об обратном. Так или иначе, рассматривать лейтенанта, стоя в дверях, не было лучшей политикой.

— Заходите, — бросил Наклз, отступая с прохода.

Нордэнвейдэ не двинулся с места.

— Это совершенно лишнее, мессир. Лучше позовите госпожу полковника. Это важно.

Едва ли кто-то рискнул бы отрывать Дэмонру в Красную Ночь от дегустации достижений дэм-вельдской алкогольной промышленности, не будь дело и впрямь важным и срочным.

— Нордэнвейдэ, не ломайте комедию. Если вы попали в историю, то уже поздно. Если нет — бессмысленно.

— Дело в том, что я не знаю, попал я в историю я или нет, — совершенно спокойно и без малейшего раздражения отозвался Эрвин. — Поэтому не хотел бы…

Чего бы лейтенант Нордэнвейдэ хотел или не хотел, никому узнать не удалось. В определенных ситуациях Магда Карвэн бывала на диво убедительна. Вот и сейчас возникшая из-за спины Наклза дама, не вдаваясь в долгие объяснения и рассуждения о конспирации, схватила Эрвина за плечо и практически швырнула в коридор, так что последний с глухим стуком врезался в стену. Магда деловито закрыла дверь и расплылась в улыбке:

— Нашли, когда трепаться. Холода напустите.

— Ой, да кто ж тебя так приложил? Да в Красную Ночку? Ох, и молодежь пошла, — причитала Магда, с чистым полотенцем прыгая вокруг вяло отбивавшегося Эрвина. Учитывая, что представитель «молодежи» если и был младше Магды, то только по званию, сцена выглядела комично. Дэмонра доброго расположения духа подруги определенно не разделяла. Первым делом она швырнула злосчастный платок в камин. Вторым — коротко выругалась и извинилась перед Рейнгольдом за свой морхэнн. И только потом ледяным тоном осведомилась:

— Какого беса у вас ожог на лице, лейтенант?

Эрвин без особенного успеха попытался прикрыть покрасневшую кожу над бровью волосами, но быстро сдался.

— Госпожа полковник, я не уверен…

— Если кто и был не в курсе, теперь все точно в курсе, так что не стесняйтесь! У вас что, от радости крыша поехала? Забыли, что сыворотка Асвейд категорически не совместима со спиртным любой градусности?!

— Я помню, — тихо отозвался Эрвин.

— Тогда какого беса произошло?

Нордэнвейдэ поднял глаза. Наклз тут же примерно понял, отчего тот смотрелся в зеркальце на приеме в позапрошлом месяце. Из-под черных, предельно расширенных зрачков, медленно выступала радужка неестественного фиолетового цвета. Похоже, заканчивалось действие белладонны или чего-то подобного. Лейтенант очень вовремя убрался с улицы. Хотя Наклз бы предпочел, чтобы порфирик укрылся не в его доме.

— Мне кажется… произошла провокация. Я не уверен, но… трое молодых людей очень настойчиво пытались привлечь внимание госпожи Ингегерд.

— Что как раз вполне нормально, — пожала плечами Зондэр. По сравнению с Дэмонрой она, пожалуй, выглядела спокойной, как ледяная статуя. Только в огромных синих глазах стыл плохо скрытый страх. Наклзу эта женщина всегда чем-то напоминала до предела сжатую пружину, хотя он ни разу не слышал, чтобы она даже слегка повышала голос. Просто проскальзывало что-то не то в ее внешнем спокойствии, как фальшь в мелодии. — Помимо того, что Кейси ваш начальник и приличный некромедик, она еще и вполне миловидная блондинка, — ровно продолжила Зондэр, не отвлекаясь от белой салфетки в своих руках. — Причем последнее видно без диплома и документов.

— Они прекрасно знали, кто такая госпожа Ингегерд. Методы привлечения внимания были… очень наглые. Я удивился, потому что самоубийства сейчас в моде у гимназистов, а эти были старше.

— Кейси отшутилась? — уточнила Дэмонра, уже менее раздраженно. — Эрвин, вот вам чай. Пейте, простудитесь. — Нордэна поставила перед лейтенантом кружку, от которой поднимался пар. — Кейси не дура, она не стала бы ввязываться в скандалы, когда вы были с ней.

— Да. Но с нами был лейтенант Маэрлинг.

Услышав имя родича кесаря, Дэмонра выразительно поморщилась.

— Не продолжайте, я поняла, что Маэрлинг устроил драку. Я не поняла, какое отношение к этому имеете вы? Я не говорю, что вам следовало сидеть дома в Красную Ночку, в конце концов, ничто не мешает вам принимать участия в народных забавах. Но, бесы дери, в драку вы зачем ввязались?

— А я не ввязался в драку, — просто сказал Эрвин. — Эти молодые люди плеснули мне вином в лицо. Я не успел увернуться.

Наклз нахмурился. Плохо было дело. Вино и впрямь действовало на всех, кто принимал сыворотку Асвейд, как святая вода из легенд. По сути, это был единственный серьезный недостаток данной сыворотки. К сожалению, в Каллад каждая курица знала, кого следует кликнуть, если выпивка оставляла ожоги.

— Надеюсь, это произошло на улице? — нахмурилась Дэмонра. В конце концов, на улице было достаточно пара и дыма, да и на факелы можно было списать многие проблемы. За известную сумму кто-нибудь бы обязательно подтвердил, что был не слишком аккуратен.

— Сожалею, но это произошло во «Враньем когте». Мы зашли туда погреться. Вслед за нами явиась та компания. Сейчас мне кажется, что они за нами шли вполне осознанно.

— Вам плеснули вино в лицо при большом скоплении народа в хорошо освещенном помещении трактира? — Рейнгольд был совершенно спокоен. Он деловито уточнял подробности происшествия, глядя на Эрвина безо всякой неприязни. Принимая во внимание тот факт, что приключения лейтенанта Нордэнвейдэ вполне могли стоить головы не только лейтенанту, но и любимой женщине Зиглинда, Наклз заподозрил, что видит первого в своей жизни адвоката, которого следует немедленно канонизировать. Ему самому хотелось надавать лейтенанту затрещин. А лучше — тихо закопать на заднем дворе, чтобы до следующей весны не нашли. Не то чтобы Эрвин был в чем-то виноват. Ни Эрвин, ни Дэмонра, ни кто-либо другой не были виноваты в том, что «внутреннего врага» в Каллад лепили из кого придется, в том числе из безобидных и забитых порфириков, которые, разумеется, не пили крови, не кусались и не превращались в летучих мышей, волков и прочую живность. Но, укрась Ломаная Звезда собою виселицы, вряд ли кому-то стало бы легче от факта невиновности порфириков во вменяемых им грехах.

— Да, так и было, — хладнокровно подтвердил Эрвин. Зондэр поджала губы, но смолчала. Рейнгольд ровно продолжил:

— Что вы сделали?

— Попытался увернуться. Не успел, как вы можете видеть.

— Я не силен в химии… И никогда не защищал… неграждан. Кажется, ожог не сильный?

— Не огорчайтесь, мне не известен ни один адвокат, который в Каллад защищал бы неграждан. При охоте на ведьм адвокаты ни к чему, — сухо ответил Эрвин. Рейнгольд и сам, похоже, понял, что его ремарка, с точки зрения лейтенанта, была вполне бестактна.

— Прошу прощения, я крайне неудачно выразился.

— Почему же. Вы правильно выразились и все именно так и есть. Вам не за что извиняться. А ожог действительно легкий. На мое счастье, они пили вино, а не даггермар.

— Действие сопровождалось какими-то эффектами? Световыми, шумовыми? Я не издеваюсь, — тут же добавил Зиглинд.

— Едва ли это знание пригодится вам в профессиональной деятельности, но — нет, зеленый дым от ожога клубами не валит. Что касается шумовых эффектов, то виконт Маэрлинг очень громко бранился, если вы об этом. А миледи Ингегерд… уронила люстру. Почти сразу, как плеснули вино. Прошло не больше секунды.

— Кейси всегда похвально быстро соображала, — Дэмонра пробарабанила пальцами по столу. — Это хорошо, что упала люстра. Кстати, а почему она упала?

— Цепь лопнула.

— Я пошлю господину Ларсу новые люстру и цепь, а также наши глубочайшие извинения. Думаю, если приложить к ним двадцать марок, их даже примут. Что было дальше?

— После падения люстры началась паника. Занялся небольшой пожар, но его быстро потушили, кажется. Дыма там, во всяком случае, хватало, так что едва ли кто-то обратил внимание на меня. Дальше я решил, что не стоит находиться в трактире с обожженным лицом и стал пробираться к выходу. Один из тех ребят попытался мне помешать.

— Где труп? — Дэмонра тоже соображала похвально быстро.

— Там же, где и два других. Виконт Маэрлинг, как я уже говорил, был крайне зол.

— Прекрасно. Прежде чем переходить к угрозам, ругательствам и святотатствам, мне остается выяснить, где Кейси Ингегерд и виконт Маэрлинг.

— Кейси Ингегерд формально ничего не сделала, так что, вероятно, пошла искать, — Эрвин осекся, — пошла искать одного знакомого. На случай, если и его решили проверить на вампиризм народным методом. Думаю, по пути ей придется навестить госпожу Сольвейг, так как у нее, вероятно, будет сильно болеть голова, — Наклзу даже думать не хотелось, как будет болеть голова у человека после спонтанного выхода во Мглу. Без страховки, без маяка, без некромедика, нужных галлюциногенов и прочих полезных приспособлений, позволяющих случайно там не остаться. Но жестокое похмелье после такого, определенно, показалось бы легким неудобством. — Лейтенант Маэрлинг, насколько я понял со слов стражи, в городской тюрьме.

— Да… я этого Маэрлинга! — взвилась Дэмонра. Под колокольный звон, возвещающий начало весны, она экспрессивно и емко изложила, что еще с упомянутым виконтом делала. Рейнгольд покраснел и нахмурился. Наклз тут же заверил его, что Дэмонра выражается метафорически и что вот это как раз точно неправда. Дэмонра продолжала метафорически выражаться, сокрушаясь, как ей не повезло с коллегами по службе, которые даже в самую праздничную ночь года не могут засунуть куда-нибудь свою придурь и не вляпаться в историю. Эрвин слушал внимательно и не перебивал. Зондэр все хмурилась. Потом заметила:

— Ну вот и встретили весну.

— С новым годом! — расплылась в улыбке Магда, но мигом посерьезнела, перехватив не самые дружелюбные взгляды подруг.

— Ну и кто пойдет этого, гм, Маэрлинга из тюрьмы вытаскивать? — мрачно поинтересовалась Дэмонра. Судя по тону вопроса, на самом деле она выясняла меру тяжести травм, которые лейтенанту нанесут при встрече.

— Я в прошлый раз ходила, — отрезала Зондэр. — И клялась в следующий раз сделать так, чтобы его прямо там и прикопали во дворе где-нибудь.

— Причина, — согласилась Магда. — Но мне его не выдадут. С тех пор, как я случайно выбила им дверь в дежурку, в городской тюрьме на меня косо смотрят. Хотя, замечу, я извинялась.

— Думаю, я мог бы сходить, — безмятежно проговорил Рейнгольд. — В конце концов, я ему родственник, хоть и дальний. А, если дело будет совсем плохо, я всегда могу припомнить еще более дальнее родство.

— Отлично, Рэй. Я с тобой. Всегда мечтала сломать Маэрлингу нос. Ты ведь не возражаешь против маленького членовредительства в узком семейном кругу?

— Узком семейном кругу? — подняла брови Магда. — Так ты…

— Забыла сказать. Мы помолвлены. Поженимся, как кончится война, — Дэмонра подмигнула. — Так что ты, Магда, попала на ящик «чернил». А ты, Зондэр, отдашь мне половину выигрыша, потому что без меня его бы не состоялось.

Магда и Зондэр дружно покраснели. Видимо, поняли, что в штабе у стен все-таки были уши.

Рейнгольд стоял с таким сияющим видом, словно лучшей партии для него нельзя было выдумать даже нарочно. Наклз поймал себя на мысли, что следует принести либо поздравления, либо соболезнования, но только не пялиться на Зиглинда с открытым ртом, как деревенский олух. Даже у Нордэнвейдэ, которому полагалось изображать из себя предмет интерьера, несколько округлились глаза.

— Ну, весну мы уже встретили. Дальше празднуйте без нас, вас, лейтенант, это тоже касается. Счастливо! — улыбнулась Дэмонра и, выплеснув в огонь содержимое своего бокала, исчезла в коридоре. Зиглинд вежливо раскланялся со всеми, включая явно не находящего себе места Нордэнвейдэ, и тоже пропал из виду.

— Пусть нечистая кровь оросит наши долы! — снова грянуло с улицы. Эрвин заметно дернулся, но ничего не сказал.

Повисло тяжелое молчание. Магда, закончив перевязку — то есть просто-напросто обмотав голову пострадавшего солидным слоем бинта — некоторое время удивленно созерцала соседей по комнате, а потом громогласно заявила:

— Начальство дало приказ праздновать. А не сидеть с кислыми рожами. Пить тебе, Эрвин, конечно, нельзя, но танцевать ничто не запрещает, верно?

Наклз едва не прыснул. Вынужденная трезвость была лейтенанту до крайности полезна: танец с Магдой требовал изрядной сноровки и увертливости. Такие мелочи, как ноги партнера, госпожу Карвен никогда не волновали.

— Миледи Мондум? — быстро поинтересовался он, делая приглашающий жест.

3

Дорога до городской тюрьмы была не слишком долгой. На окраинах столицы ютились преимущественно темницы, пользующиеся дурной славой, такие как Эгрэ Вейд или Игрэнд Дэйв. Городские власти здраво рассудили, что соседство с помещениями, откуда периодически доносятся вопли, стоны и брань надзирателей, будет плохо сказываться на ценах на жилье. А вот место, куда попадали на денек-другой особенно рьяные гуляки, находилось почти в двух шагах от моста Дагмары Скульден. Дэмонре с Рейнгольдом оставалось только перейти Моэрэн и немного прогуляться вдоль набережной.

В морозном воздухе медленно кружился какой-то нереально белый снег и так же медленно оседал на темный лед реки. Рейнгольд молчал, не то чтобы мрачно, но достаточно красноречиво.

— Мне жаль, что я испортила тебе праздник, если тебе интересно, — наконец оценила его безмолвие Дэмонра.

— Мне интересно. Но врать все же не стоит, — чрезвычайно любезно посоветовал Рейнгольд в ответ.

«Крепись, подруга, сегодня первый день весны. Хамство в любой форме исключается, а то кто-то решит, что я совершенно не ценю его общества», — не без раздражения подумала нордэна, подставляя лицо снегу. Она, в отличие от большинства военных, была абсолютно не склонна к суевериям, но порой делала скидку на то, что никто не обязан разделять ее здравомыслия.

— Хорошо. Тогда мне жаль, что так вышло, но я ничуть не раскаиваюсь. Ближе к истине?

— При чем здесь праздник? Даже если на этот раз вам удастся выкрутиться, рано или поздно вы попадетесь.

«Сегодня Красная Ночь. Хорошие нордэны сегодня весь день говорят только о котятах. О пушистых серых котятах…», — Дэмонра подключила все свое воображение, представляя упомянутых котят. Они гоняли клубок розовой шерсти и не отвлекались на посторонние предметы.

— И это скорее будет рано, чем поздно, между прочим.

Котята сдали стратегическую позицию и исчезли вместе с клубком. Дэмонра поняла, что нужно переходить на какие-то более серьезные средства защиты. «В начале мира была метель», — мысленно процитировала она первую строку священной книги нордэнов.

— Ты меня не слушаешь, мне кажется.

Рейнгольду не казалось. Дэмонра уже в подробностях представляла себе процесс отделения неба от земли в условиях ярившейся метели. Этот пункт программы творения мира с юности вызывал у нее большие сомнения. Но глас разума, представленный законником, долетал даже туда, в снежную мглу создаваемого мира.

— Я считаю твое поведение безответственным.

Увы, отделить небо от земли у Дэмонры так и не вышло. Она от души пнула попавшийся под ноги кусок льда и процедила:

— Не впадай в тон Наклза. Он тебе крайне не идет.

— Нисколько не сомневаюсь, что давать тебе советы позволено только мессиру Наклзу, — с поправкой на характер Рейнгольда эту фразу, видимо, стоило считать сарказмом. — Он, надо думать, тоже не в восторге?

— Он, что б ты знал, вообще не склонен к бурным восторгам. Во всяком случае, за двенадцать лет, которые мы знакомы, я от него ничего подобного ни разу не видела, — процедила Дэмонра. Обычно после этого она не забывала с многозначительной улыбкой добавить: «Кроме как в постели, конечно», но Рейнгольд был одним из немногих людей, кто никогда не задавал ей глупых вопросов на счет их более чем давней дружбы. А потому резкостей не заслуживал. — Так или иначе, мое некрасивое поведение раздражает его меньше, чем некоторые особенно нелепые параграфы закона об обеспечении социальной стабильности. В противном случае он бы Эрвина на порог не пустил. Если ты помнишь, спустить с лестницы канцлера он не постеснялся.

Рейнгольд вздохнул. Не демонстративно, всем своим видом показывая, как ему надоела одна конкретная идеалистически настроенная дура, а просто устало.

— Либо он просто тебе все прощает. С моральной точки зрения ты права. Но…

Дэмонра быстро перехватила инициативу и самым безмятежным голосом продолжила:

— Рэй, я понимаю, мораль — моралью, закон — законом. И, если попадусь, обещаю, я сделаю все возможное, чтобы ты не представлял мои интересы в качестве адвоката. Не хочу поломать тебе карьеру безнадежным делом, — попытка отшутиться не сработала. Рейнгольд совершенно спокойно поинтересовался в ответ:

— А жизнь мне поломать ты хочешь?

От неприятной необходимости сообщать, что у нормальных людей при столкновении с суровой реальностью ломаются иллюзии, а не жизнь, нордэну избавила беззлобная брань мужчины средних лет, стоявшего у тюремных ворот. Он определенно мерз и страдал. И, как следствие, был готов поделиться кое-какой информацией, чтобы улучшить свое положение. Вскоре они уже знали, когда и куда притащили Маэрлинга, а мужчина получил пару монет, которые мог с чистой совестью прогулять в соседнем трактире по окончании дежурства.

Посетителям крупно повезло. Секретарь, ведущий прием, оказался человеком на редкость вменяемым и не попытался сорвать на них злость за то, что в праздничную ночь сидит в непротопленной комнате, одинокий и трезвый. Рейнгольду даже не пришлось трясти перед его носом метрикой, намекая на родство, которое он очень не любил афишировать, им и так сообщили все, что полагалось знать. Рейнгольд остался заполнять форму для посетителей, а Дэмонра отправилась вниз по коридору, беседовать с Маэрлингом.

Не доходя до камер, она столкнулась нос к носу с импозантным мужчиной лет пятидесяти пяти, который был тут же опознан ей, как почтенный родитель Витольда Маэрлинга. Нелегкая сводила их уже раз пять, и каждый раз — при крайне сомнительных обстоятельствах.

— Мессир. Какая неожиданная встреча, — улыбаясь, соврала нордэна. Как раз эту встречу можно было ожидать.

— И все же радостная, — Эвальд Маэрлинг одарил Дэмонру поклоном и улыбкой прожженного дамского угодника, которая ему поразительно шла, несмотря на возраст. По твердому убеждению нордэны, граф вообще был человеком на редкость симпатичным и приятным в общении. Близко они знакомы не были, но, исходя из подборки его врагов, Дэмонра подозревала в Маэрлинге-старшем очень хороший вкус. — Надеюсь, этой встречей я не обязан одному дурно воспитанному юнцу? Видит небо, я сделал все, что мог.

— У вас прекрасно получилось, — честно сказала Дэмонра. Витольд Маэрлинг, конечно, был одной сплошной проблемой, но отличался известной порядочностью, аккуратностью в действительно важных делах и истинно рыцарским пониманием чести. То есть, как она полагала, унаследовал от папаши не худшие из возможных дворянских предрассудков. А родись он лет на сто раньше — и вовсе цены ему бы не было.

— У меня больше нет сына, — в меру печально возвестил мессир Маэрлинг. Роль убитого горем родителя давалась ему особенно хорошо. Наверное потому, что он примерял ее в среднем раз в полгода, лишая Витольда титула и наследства после каждой особенно громкой дуэли. И признавал отпрыска обратно после каждой новой медали «За храбрость и глупость», как любила говорить Зондэр. Дэмонра не сомневалась, что пропустила прелестнейшую семейную сцену, и ничуть об этом не жалела.

Оставалось уладить некоторые формальности практического характера.

— Разумеется, сына у меня больше нет. Но я внес залог за этого опустившегося юнца, — ответил мессир Маэрлинг на ее невысказанный вопрос. — Так что вы можете забрать его и наказать сообразно вашим представлениям. Я лишь просил бы не увольнять его из армии. Мне хочется верить, что он сумеет смыть позор со своего имени в бою.

Примерно такие речи от мессира Эвальда Дэмонра слышала уже раза три. Зондэр — раз пять. И ни для кого это не было секретом.

— Вы не возражаете, если я оттаскаю этого опустившегося юнца за уши? — вопрос был задан исключительно для проформы. Уши Маэрлинга не могло спасти уже ничто в этом мире.

— Пользительно. Весьма пользительно для усвоения основных принципов хорошего тона, — важно кивнул безутешный отец. В его черных глазах кувыркались бесенята. — Только не оторвите вовсе. Нужен плацдарм, на который его дети будут вешать ему лапшу. Я верю в преемственность поколений и в то, что мои внуки за меня отомстят. А теперь… Сожалею, что вынужден покинуть вас, госпожа. Однако дела не терпят.

«Дело» было на три года младше сына Эвальда Маэрлинга и отличалось взрывным темпераментом. Что при этом самое поразительное, пасынка Милинда Маэрлинг любила. Раз уж отпустила мужа вытаскивать его из затруднительного положения в ночь прихода весны.

— Я желаю вам удачно разобраться со всеми вашими делами. Счастливой весны, мессир.

— Позвольте ручку, миледи. Никогда не целовал руку прекрасной дамы в тюрьме. Надо же начинать.

Дэмонра решила не уточнять, что ручку прекрасной даме под сводами тюрьмы он так и не поцеловал: с дамой не задалось. Но ее отвратительное настроение вдруг стало хорошим. Во всяком случае, ей расхотелось ломать Витольду Маэрлингу конечности.

Камера, как ни странно, была практически пуста. Самых активных гуляк то ли еще не привели, то ли уже отпустили с миром. В дальнем углу развалилось какое-то существо, предположительно женского полу. Оно с упорством маньяка рассказывало потолку, стенам и единственному сокамернику о том, что в юности было любимой фрейлиной кесаревны, но зависть и интриги заставили ее бежать из дворца. А «те проклятые серебряные ложки» подбросили недоброжелатели. В максимальном отдалении от «фрейлины» восседал Витольд Маэрлинг. Он несколько картинно запрокинул голову назад и только вздыхал на самых сильных моментах монолога жертвы людской зависти.

— Витольд, на выход! Прилетел твой личный Заступник. Сейчас будет наносить тебе травмы!

— Что, второй подряд? — Маэрлинг, наконец, заметил посетительницу и расплылся в улыбке. Дэмонра в очередной раз удивилась тому факту, что он сумел сохранить за собой изначальный комплект зубов.

— Ну ты красавец, — фыркнула она, и погрешила против истины. Вообще, Витольд действительно был красавцем в сильном смысле этого слова. Девочки, девицы, дамы и старые девы вешались ему на шею с пугающим единодушием. Нордэна понятия не имела, было ли дело в романтических льняных кудрях, жарких очах или умении сыпать неплохими комплиментами со скоростью артиллерийского обстрела, но факт оставался фактом: второго такого дамского угодника еще нужно было поискать. Правда, сейчас два внушительных «фонаря» под глазами определенно убивали хорошее впечатление. — С папашей беседовал?

— Как вы догадались? — поразился Витольд. — Я имею в виду, как вы догадались, что я «беседовал» именно с папашей?

— А так, что после каждого лишения титула и наследства тебе отчего-то ломают нос. Удивительное совпадение. Как тебе удалось сохранить фамильную горбинку?

— А ее не было никогда, фамильной горбинки, — ухмыльнулся он.

— Но… погоди. У твоего отца ведь тоже нос с горбинкой…

— У моего отца был мой дед, — виконт Маэрлинг расплылся в очень отцовской белозубой улыбке. — Папаша называет это «преемственностью поколений», если не путаю.

Против «преемственности поколений» было не поспорить.

— Я пришла тебя забрать.

— Благодарю вас, госпожа полковник. Я могу попросить вас в ближайшие двадцать четыре часа оградить меня от общения с майором Мондум? Дело в том, что получать удары морального толку после физических — особенно больно. И плохо сказывается на фамильной горбинке. Завтра вечером я сам явлюсь к ней с повинной, букетом морковки и глубокими извинениями.

Самым поразительным в этом белокуром паршивце было то, что злиться на него долго не могла даже серьезная и собранная Зондэр. А у Дэмонры биография была не так чтоб многим лучше, чем у Маэрлинга. На это она тоже порой делала скидку.

— Ну, с новым годом тебя, лейтенант. Постарайся провести его не так, как встретил.

Улыбка Витольда сделалась совсем безмятежной:

— Госпожа полковник, смею вас заверить, непосредственно весну я встретил в компании очаровательной барышни-следователя. И ни в чем, кроме своей искренней расположенности к брюнеткам, не сознался.

4

Пока Рейнгольд улаживал с секретарем оставшиеся формальности, Дэмонра и виконт вышли на улицу. Там падал крупный снег и периодически раздавались радостные вопли запоздалых гуляк. Меньше всего на свете Каллад походил на державу, находившуюся в состоянии войны с кем бы то ни было.

Маэрлинг тут же слепил из снега небольшой комок и приложил его к носу.

— Хорошо-то как, — мечтательно протянул он. — Госпожа полковник, вы не находите, что жизнь прекрасна?

— Не слишком хорошо, — сообщил подошедший Рейнгольд. — Разбирательство все-таки будет. И вам нельзя покидать столицу до его окончания.

— Вот уж, покидать столицу весной — несусветная глупость. Сюда же как ласточки слетятся самые хорошенькие барышни.

— Вам, виконт, исключительно повезло. Все трое живы, — развивать тему хорошеньких барышень Рейнгольд решительно не желал.

— Ну так это им повезло, а не мне, — не разделил мнения законника Маэрлинг.

— Кому повезло на самом деле, мы обсудим не здесь и не сейчас, — отрезала Дэмонра. — Подробности приключений расскажешь по дороге. В конце пути я разрешаю тебе свернуть, потому что Зондэр рада тебе не будет. И вообще, Маэрлинг, я хочу знать, какого рожна вас потащило развлекаться во «Враний Коготь»? Да еще такой компанией?!

Лейтенант глубоко вздохнул. Обычно оправдания для руководства сочинял его закадычный приятель Нордэнвейдэ, но незаменимого сказочника под рукой как на грех не оказалось.

— Вы не поверите, госпожа полковник, — уныло сообщил он. И ошибся. Когда речь шла о подвигах Маэрлинга, Дэмонра, будучи наученной горьким опытом, безоговорочно верила почти в любые глупости. Эти глупости периодически сказывались на ее жаловании, так что были вполне материальны.

— На вас, надо полагать, напала бригада зеленых бесов? И на аркане потащила в трактир?

— Не совсем. Изначально мы с лейтенантом Нордэнвейдэ хотели отметить праздник в моем доме. Тихо, мирно, в узком кругу сослуживцев.

«С вином, девками и метанием подручных предметов в трофейный портрет императора Гильдерберта», — мысленно закончила Дэмонра. Она хорошо знала, что именно в армии подразумевается под «тихим и мирным торжеством в узком кругу сослуживцев». Впрочем, такие торжества здорово поднимали духовность соседей: к третьему часу празднества молиться начинали даже прожженные атеисты. А если к пятому часу ничего еще не горело и не рушилось, торжество следовало считать скучным и неудавшимся.

— Однако я был вынужден утром зайти в академию по делам.

«Дело» определенно было брюнеткой. В мирное время Маэрлинг раньше полудня в принципе не вставал без крайне веских на то причин. Крайне вескими причинами считались только дамы. Судя по тому, что более «дело» нигде не упоминалось, лейтенант получил афронт.

— Там я встретил миледи Ингегерд.

Дальше все было как в известном калладском фельетончике «очень просто, очень мило». Как выяснилось, Кейси Ингегерд в третий раз попытались завалить кандидатскую, она вспылила и прошлась по двухсотфунтовому «венцу творения», забраковавшему ее работу, с применением очень армейской терминологии. Кафедра социологии ее казарменного красноречия не оценила и попыталась добиться отчисления задним числом. Кафедра некромедицины, практически полностью состоявшая из выходцев с Серого берега, прослышав о таком, естественно, встала на дыбы. Пока в Калладской государственной Академии шла невидимая миру война и лились слезы «венца творения», миру вполне видимые, Кейси решила временно передохнуть, вышла на крыльцо и там обнаружила лейтенанта Маэрлинга. Тот, разумеется, решил, что это могло быть перстом судьбы, а барышням в затруднительном положении следует помогать. Увы, с кандидатской он помочь не мог решительно ничем. Когда выяснилось, что опечаленная барышня никогда в жизни не пробовала лечить грусть глинтвейном, Витольд окончательно укрепился в мысли, что он послан Кейси самим небом. По счастью, у него хватило соображения не компрометировать ее прогулкой по трактирам тет-а-тет, так что к славной компании присоединился Эрвин Нордэнвейдэ, который по части занудства и умения следовать этикету мог составить достойную конкуренцию самому Наклзу.

Бравая троица решила пойти посмотреть, как станут сжигать Госпожу Стужу, предварительно заглянув во «Враний Коготь» и угостив Кейси вином. И заглянула. Маэрлинг клялся, что подозрительных «молодчиков» он заметил еще на улице, но не обратил особенного внимания: все подходы к центру Моэрэнхэлл Каллад были забиты народом. По словам Маэрлинга выходило, что они втроем мирно сидели в уголке наводненного посетителями трактира, Кейси пила глинтвейн, а он с Эрвином — чай, в знак мужской солидарности. Все трое заедали приятную беседу свежими эклерами и горя не ведали, как вдруг какой-то прыщавый юнец начал весьма настойчиво предлагать девушке сменить столик и общество. На первый раз Кейси вежливо отшутилась, сообщив, что двух кавалеров ей одной вполне достаточно. На второй, когда ценителей женской красоты стало уже двое, отшутилась чуть менее вежливо. На третий виконт Маэрлинг своротил любителю «смазливеньких северяночек» челюсть. Нордэнвейдэ тоже занес кое-какие правила вежливости в грудную клетку парню, намекнувшему на расценки. Вот тут-то подлетел третий юнец и, вместо того чтобы поддержать товарищей активными действиями или хотя бы позвать на помощь, плеснул Эрвину в лицо вином. Не швырнул бокал, а именно выплеснул напиток. Кейси сообразила, что происходит, быстрее всех прочих. По рассказу Маэрлинга выходило, что люстра сорвалась с потолка почти сразу. Эрвин тотчас же покинул помещение через служебный выход, столик рядом с которым был предусмотрительно выбран им заранее. Нордэнвейдэ вообще был исключительно аккуратен. Правда, на прощание ему пришлось как следует приложить головой о стол одного из любителей северяночек. А Витольд, отвлекая внимание на себя, устроил классическую трактирную драку с двумя оставшимися, то есть переколотил максимальное количество посуды и произвел очень много шума. Кейси, получившая адскую головную боль после спонтанного выхода во Мглу, с видом мертвецки пьяного человека по стеночке выползла из трактира и, скорее всего, направилась к кузине Сольвейг Магденгерд, живущей в трех минутах ходьбы от «Враньего Когтя». А час спустя виконт Маэрлинг уже встречал весну в городской тюрьме.

— На новую люстру Ларсу скидывайтесь сами, — подвела итог Дэмонра, выслушав рассказ. — Я платила ему в прошлый раз, когда мы набрались и стали вырезать похабщину на столешницах. И то только потому, что не уверена, кто именно был автором.

— Насколько я помню — а помню я плохо — автором был я. Но вы были идейным вдохновителем и диктовали.

— Да, ответственность идеолога — вещь неприятная. Пришлешь ему марок двадцать, как проснешься. Нет, лучше тридцать. Я хочу быть уверена, что, когда мне в следующий раз захочется тамошних расстегаев, в них не сыпанут стрихнина.

Хозяин трактира, господин Ларс, крайне нервно реагировал на порчу своего имущества, а потому принципиально не любил студентов и офицеров. Договориться с ним миром получалось только постфактум. Правда, он никогда не забывал послать пострадавшим наутро по кружечке эля за счет заведения. За что и числился «благодетелем».

5

Время близилось к утру. Натанцевавшись, Магда и Зондэр уговорили-таки контрабандную бутылку даггермара и довольно долго обсуждали какие-то непонятные трезвому Наклзу вопросы бытия. Эрвин смотрел на дам, как на привидений, и в беседу предусмотрительно не вступал, отделываясь от прямых вопросов глубокомысленным «все возможно». Такие скучные кавалеры дамам, разумеется, надоели, о чем прямолинейная Магда не постеснялась поставить в известность всех, включая прохожих — громкость голоса ей позволяла. Наклз, которому как хозяину было положено гостей развлекать, сколь бы ни хотелось спустить их всех с лестницы, был несколько пристыжен и предложил фанты на интерес. Это была единственная игра, которую он знал, помимо шахмат. Нордэнвейдэ наградил его прямо-таки потрясающе выразительным взглядом, но момент был безвозвратно упущен. Магда и Зондэр переглянулись, после чего первая от радости захлопала в ладоши. Наклз понял, что совершил непоправимую ошибку.

«Напоить, пока не поздно», — одними губами прошептал лейтенант. Однако Наклз и сам сообразил, что деликатные проблемы не всегда требуют деликатных решений. И резко вспомнил, что у него имелись запасы очень качественного игристого в погребе.

Наклз проворно дезертировал, оставив Нордэнвейде держать оборону в одиночку.

— А может все-таки не стоит? — неуверенно поинтересовалась Зондэр, вертя в руках маленькое круглое зеркальце.

— Стоит, — Магда была абсолютно безжалостна. — Я ж не предлагаю ему облобызать первого вошедшего в комнату. Поскольку понимаю, что это будет Наклз, несущий игристое. Наклз шутки не поймет и игристое разольет, а ему можно найти лучшее применение. Я имею в виду — игристому, хотя и Наклзу тоже. Эрвин, ведь ты же согласен, что фант — это святое?

— Согласен. Но я совершенно не умею петь, — с мужеством отчаяния отбивался лейтенант. Впрочем, в глубине души Эрвин был готов сдаться, если ситуация станет опасной. Лобызать Наклза ему определенно хотелось даже меньше, чем исполнять романс. Он еще помнил случай, когда Витольд Маэрлинг при сходных обстоятельствах запечатлел пламенный поцелуй на устах Рагнвейд Скульден, почему-то вошедшей в комнату раньше главнокомандующего Вильгельма. Лейтенант Маэрлинг тогда получил три звонкие затрещины физического толку и без счета — нравственного.

— А я не умею кукарекать! — не прониклась Магда. — Но меня же это не остановило.

— Может, ограничимся стихотворением? — гнула свое Зондэр. Полбутылки даггермара настроили ее на человеколюбивый лад.

— Эрвин, ты выразительно читаешь стихи?

— Незабываемо. То есть еще хуже, чем пою, если только такое возможно. Мой преподаватель изящной словесности не уставал утверждать, что я — его личное воздаяние за грехи юности.

— Отлично! Тогда скажешь комплимент! Развернутый комплимент. Не меньше десяти слов. И без «глаза как звезды»! Все ясно?

— Ясно, — убито согласился Нордэнвейдэ. Он уже искренне сожалел, что курс калладской лирики прошел мимо него.

Когда Наклз вернулся из погреба, он застал в гостиной картину на свой манер удивительную. Красный как мак Рейнгольд круглыми глазами смотрел на не менее красного Нордэнвейдэ, который, в свою очередь, смотрел в пол. Зондэр тихо хихикала в рукав. Магда хохотала во всю мощь легких. А Дэмонра подозрительно принюхивалась и на повышенных тонах интересовалась, чем они умудрились за полтора часа накачать не переносящего алкоголь лейтенанта до состояния, когда симпатичным ему начинает казаться ее, между прочим, жених!

— Это фанты, — успокоил ее Наклз. — А фанты — это святое.

— И ваш, Наклз, фант все еще у нас, — улыбнулась Зондэр, показав всем присутствующим карманные часы на цепочке.

— А у меня — индульгенция в количестве двух бутылок, — не растерялся хозяин дома. Десять с лишним лет близкого знакомства с нордэнами сделали свое черное дело. Магда с Зондэр понимающе переглянулись, и вопрос был решен.

Когда в шестом часу утра гости расползлись по спальням, у стола остались только Наклз и Дэмонра с Рейнгольдом. Зиглинд тут же вежливо поблагодарил за приятный вечер и ушел домой, не дожидаясь невесты, что Наклзу сразу показалось странным. Женщина проводила его до дверей, вернулась и опустилась на стул. Тихо усмехнулась:

— Что мне в тебе нравится, так это то, что ты никогда ни о чем не спрашиваешь.

— Я просто плачу тебе любезностью за любезность. Двенадцать лет назад ты была настолько галантна, что оставила мое прошлое в покое. Считай, я проникся глубокой благодарностью. И вообще, я давно усвоил одну нехитрую истину: легче полчаса подождать с расспросами, чем полтора часа упрашивать.

— Да ты, я смотрю, специалист по дамскому мышлению…

— Я консультировался с Маэрлингом-старшим. Вот уж кто — профессионал. В любом случае, захочешь — сама расскажешь, — пожал плечами Наклз и принялся убирать со стола. — Хотя, не скрою, твоя помолвка меня удивила. Тем не менее, прими мои поздравления. Мне кажется, твой будущий муж — очень порядочный человек.

— Мой жених, — поправила Дэмонра. — Он мой жених, а не мой будущий муж.

— Не вижу никакой разницы. Даже стилистической, как выражается один твой сослуживец.

— Она не стилистическая, она чисто практическая. Мы поженимся в конце войны. Тебе это не напоминает «когда зимой фиалки зацветут»?

— Я думал, имеется в виду конец рэдской кампании, а не войны с Аэрдис вообще. Он ведь законник. Так что не мог пропустить мимо ушей такую важную оговорку.

Дэмонра достала из-под отворота мундира какую-то бумагу. Швырнула ее на скатерть и уронила голову на скрещенные руки с видом смертельно уставшего человека. Наклз, с самого начала ожидавший чего-то подобного, поднял документ и пробежал глазами идеально ровные строчки. Потом сел рядом и тихо спросил:

— Ты уверена, что не глупая шутка?

— Это очень глупая шутка, Рыжик. Помесь идиотизма и предательства. Но там подпись кесаря. Под этой глупой шуткой стоит кесарева подпись, — не поднимая головы, ответила Дэмонра. — Мне Гребер принес. Он полночи искал меня по городу, чтобы это передать. А они умны, эти промышленники. Упросили кесаря подписать приказ в Красную Ночку. Пока все праздновали, они поделили Рэду. Наши узнают об этом только завтра-послезавтра. У нас как раз будет время собрать вещи и — вперед, к великим свершениям! Ненавижу…

Наклз еще раз прочитал документ. Приказ о вводе войск в Западную Рэду был датирован последним днем зимы. Не очень хорошо кесарь весну встретил, если верить народным приметам.

— И ты три часа молчала.

— А что, начни я криком кричать о своих открытиях, кому-то стало бы лучше? Третьего числа все все узнают из газет. Самые либеральные в очередной раз обругают нас «вешателями» и «извергами», а самые консервативные назовут «опорой престола».

Наклзу было глубоко безразлично, что и о ком скажут либеральные и не очень газеты. Ему только хотелось, чтобы всю кашу, заваренную в Рэде, расхлебали без Дэмонры. Потому что на вкус эта каша без сомнений была бы отвратительна.

Он поднялся, плотно задернул шторы, проверил, заперта ли дверь, вернулся и спокойно заметил:

— Ты всегда можешь уехать на Дэм-Вельду. Бери своего жениха и уезжай. Он с тобой уедет, наплевав на всякое родство. Такие вещи по глазам видно. Не дожидайтесь третьего числа. Уезжайте сегодня же. Твои финансы я приведу в порядок. Просто уезжай.

— «Просто — только неверных жечь, для всего остального голова на плечах нужна», как поговаривал Дэзмонд-Заступник, за что и вылетел из официального аэрдисовского пантеона, — фыркнула Дэмонра. — Рыжик, а кто в Рэду поедет? Зондэр? Магда? Или, может быть, Кейси?

Вопрос был резонный. И очень скользкий. И думать над ним нужно было до того, как начинать свою самоубийственную благотворительность. Эрвин, вероятно, был хорошим человеком, но уж слишком много от него было проблем.

— Солдатский состав неподсуден, когда речь идет о решениях офицеров. Значит, собирайся и уезжай. А Эрвина своего увольте задним числом. Я бы предложил его пристрелить для верности, но не думаю, что ты согласишься.

— Я говорила тебе, что ты бесчеловечен?

— Да, постоянно говоришь. Много было бы проку от моей человечности? Если хочешь, как-нибудь могу умилиться котенку или солнышку в небе, но порфирика твоего надо убрать отсюда подальше. Я этим займусь.

— Наклз.

— Успокойся. У Каллад, кроме столицы, знаешь, еще есть провинции, деревни, а еще мир как-то не заканчивается на его границе. Ты, думаю, это даже видела не так давно.

— Видела, — хмуро согласилась Дэмонра.

— Вот потому бери своего юриста и уезжай на Дэм-Вельду. Там не запрещено это ваше восьмидесятиградусное издевательство, в конце-то концов…

Нордэна тихо рассмеялась:

— Это называется «государственная измена», Рыжик. За нее вешают всех, включая родственников, слуг и соседей, недостаточно быстро сообразивших, что ренегата надо обругать последними словами.

Наклз хотел сказать, что Гребера забрать с собой ей будет несложно, родственников стараниями прошлого кесаря и всяческих патриотов у нее не осталось, а на соседей ему наплевать, и вообще никакая это не измена, а глупая детская попытка улучшить мир, при столкновении с реальностью крупно провалившаяся, как вдруг скрипнула лестница. Он едва не подскочил и обернулся на звук. На ступеньках стояла Магда Карвэн, белая как полотно. Судя по всему, последние новости обладали прекрасной способностью снимать всякий хмель.

— Магда, ты чего? Иди спи, — попыталась сделать хорошую мину при плохой игре Дэмонра. Попытка, разумеется, не удалась: майор Карвэн слышала достаточно. Карие глаза женщины нехорошо сузились:

— Приплыли. А берег, гляжу, все тот же.

— Тот же, Магда, другого не придумали. Спать иди. Толку теперь от наших душевных метаний? — устало спросила Дэмонра.

Магда неторопливо спустилась.

— Наклз дело говорит. Немексиддэ не выдаст, кесарь не съест.

— Предлагаешь удрать?

— Предлагаю тебе уезжать с женихом. Срочно в отставку, бросить все и уехать. А мы с Зондэр как-нибудь да отбрешемся. Уволимся, наконец.

— Как жаль, что я не верю в вечную жизнь, — скривилась Дэмонра. — Я бы тебе тогда сказала, что мне мама бы за такое на том свете все уши оборвала. Но у меня и такой отговорки нет. Магда, а ты бы что сделала?

Карвэн тяжело вздохнула:

— Извини, но я рада, что я не на твоем месте. Потому что понятия не имею, что бы я стала делать. Разумеется, после того, как протрезвела бы и закончила материться. Я ничего не понимаю ни в политике, ни в этой вашей метафизике, поэтому сужу просто. Нам предлагают сделать очень паскудное дело, поскольку война — вообще дело паскудное. А уж война со слабым противником, прикрытая какой-то там «защитой интересов народа» — дело паскудное втройне. Но это паскудное дело кому-то все равно делать придется. Так вот, надо бы сообразить все так, чтобы обошлось без лишнего паскудства.

— Иными словами, наше плохое дело все равно надо сделать хорошо.

— Что-то в этом роде.

— Люблю я тебя, Магда, — криво усмехнулась Дэмонра. — Еще когда гимназисткой была, уже понимала, что у тебя мозгов на троих хватает, когда до столкновения с суровой реальностью доходит. Потому и давала сочинения про возвышенные чувства скатывать. Считай, ты только что все долги закрыла.

Извини, Рыжик. Видимо, у меня на роду написано повторить мамины подвиги. А теперь идите спать, а я найду Гребера и распоряжусь на счет завещания, на всякий случай. Надо оставить пару писем. Вот весну и встретили, осталось ее пережить.

6

В глубине души Наклз надеялся, что к моменту, когда он вернется, у Магды хватит такта убраться из кухни. Но Магда и такт были двумя несовместимыми понятиями. Женщина сидела за столом и перечитывала приказ, запустив пальцы в и без того всклокоченные волосы. Услышав шаги, она подняла глаза и нахмурилась:

— Не надо смотреть на меня так, словно я ограбила тебя в темной подворотне, Наклз. Если ты хотел, чтоб я наврала, мог бы хоть подмигнуть.

— А это что-то бы изменило? Вы стали понимать намеки? — Наклз даже не пытался иронизировать. Магда относилась к той категории людей, которые были совершенно невосприимчивы к насмешкам.

— Ну, мне пришла бы в голову такая возможность. Наверное. Нет, намеков я не понимаю. Я предпочитаю людей, говорящих без обиняков. Не сомневаюсь, что ты меня считаешь дурой.

Дурой Наклз Магду не считал уже давно. Хотя периодически ему и приходила в голову мысль, что душевная организация майора Карвэн чуть менее примитивна, чем устройство булавы. Но Магда регулярно заставляла его усомниться в этом. Нет, умной она не была, как не была начитанной, склонной к размышлениям или хотя бы увлеченной искусством. Высокая дворянская культура, которой так гордились калладцы, явно прошла мимо госпожи Магды Карвэн, чем нисколько не огорчила последнюю. Но Магда отличалась большим благоразумием. А монолитность ее убеждений, какими бы примитивными они Наклзу ни казались, порой вызывала у него приступы острой и бессильной зависти. Его собственные истины хромали гораздо сильнее и нуждались в доказательствах. От отсутствия которых хромали еще сильнее, и так по замкнутому кругу.

— Я вовсе не считаю вас глупой, миледи Магда, — сказал Наклз, присаживаясь напротив. — Я считаю, что у вас смещенная система ценностей. Не лично у вас. У всех нордэнов. Безнадежно смещенная система ценностей.

Магда поморщилась:

— Ты говоришь слишком умными словами. Но суть, я так понимаю, в том, что ты не согласен с решением Дэмонры.

— Да. Я считаю его нерациональным. Нисколько не сомневаюсь, что вы в ответ укажете мне на безнравственность другого варианта.

Магда тихо прыснула:

— Нравственность, безнравственность. Когда я слышу эти слова, у меня перед глазами встают строчки гимназических сочинений. «Почему лично я против тирании?», «Имел ли право Линденвейрэ застрелить своего брата?» и все такое прочее. От моральных норм пахнет промокашками, чернилами и списанным в последние десять минут заключением.

Классической барышне, успешно окончившей Калладский Институт благонравных девиц, после таких признаний оставалось только упасть без чувств. Наклз скорее испытал к Магде смутное уважение. Он вряд ли сумел бы вот так запросто говорить правду в лоб, не задумываясь о возможных последствиях своих слов.

— Тогда мне совсем уж непонятно, зачем вам Рэда? Там будет пахнуть гораздо хуже, чем просто промокашками и чернилами.

Магда посмотрела на Наклза с каким-то неясным выражением.

— О морали здесь думаешь и говоришь ты, Наклз. Я говорю о необходимости. Не о готовности отвечать перед вечностью и потомками, или перед чем ты там готов отвечать, а о том, что можно и нужно делать сейчас.

Наклз едва не фыркнул. Религия северян недвусмысленно сообщала, что будущее предопределено и не меняется. То есть, по логике вещей, любая борьба была лишена смысла изначально. Все равно мир начался метелью, а кончится — неким Хилледайном, трубящим в рог, звоном колоколов и битвой, в которой полягут обе участвующие стороны. Он, конечно, мог бы указать Магде на эту нестыковку, но тогда спора о сущности бытия было бы не избежать. А Наклзу сейчас только этого и не хватало для абсолютного счастья.

— Я вообще думаю о морали значительно меньше, чем вам кажется. Поэтому я и считаю, что вам следовало соврать и заставить Дэмонру уехать под крыло к Немексиддэ. Я подумал о простом таком обывательском уюте. Мещанском счастье. Можно подобрать много других нелестных синонимов. Шутка в том, что такое мещанское счастье, не предусматривающее никакой ответственности за внутреннее содержание эпохи, лучше гордой борьбы за чужое дело. Тоже, кстати, не особенно праведное.

Наклз мог бы добавить, что проверил этот тезис на личном опыте, но не с Карвэн же было откровенничать.

— Ты опять слишком умно говоришь. Что такое «обывательское» счастье? Я знаю, что есть просто счастье.

Наклз устало вздохнул. Тут имел место конфликт двух вселенных. Никто никого понять не мог бы, даже если бы и хотел.

— Извините, Магда, мне кажется, наш разговор беспредметен. Каждый видит то, что может видеть.

Женщина сдвинула брови, как будто силилась понять какую-то неимоверно сложную вещь, а потом вдруг выдала:

— Наклз, да ты же… ты же Каллад не любишь.

Примерно с таким же бесконечно удивленным видом ему лет пятнадцать назад совершенно другая женщина заявила, что он в Создателя не верует. Она тогда тоже сочла это за великое откровение. Наклз тихо рассмеялся.

— Магда, вы бесподобны. Давайте я облегчу вам процесс дальнейших страшных открытий, чтобы вы окончательно поняли, с каким подлецом говорите. Нет, я не верю в богов, ни в аэрдисовского Создателя, ни в ваших северных молодцев с большими булавами. Хотя последние, не скрою, кажутся мне более… симпатичными в силу их потрясающей природной, гм, незамутненности всякой философией. Нет, я не люблю Каллад, по совокупности причин личного и не очень характера. В частности, я считаю его потрясающе уродливой социальной системой, которая недалеко ушла от Аэрдис с ее кастами и «неполноценными расами». Не хмурьтесь, я объясню. Уродливая социальная система — это когда вовсю идет торговля гражданствами первого и второго класса. Понимайте это — правом законно зарабатывать на хлеб и не быть брошенным в темницу только потому, что на чей-то взгляд рожей не вышел. Но все при этом морщат носы, кричат о равноправии и о том, что все мы — любимые подданные кесаря. Вы, конечно, можете мне возразить, что Каллад — это не только торговля гражданствами и рэдские подвиги. Это еще живопись Тальберта, поэзия Тэлля и музыка Вирдэна. В крайнем случае, это сияющий снег и пахнущая дымом весна. Я это даже с натяжкой пойму, хотя сам и не калладец, а вот вкалывающие по восемнадцать часов в сутки граждане «второго класса» — вряд ли. Им не до Вирдэна, а весна для них все равно пахнет железной стружкой. И тот Каллад, который вы так любите и Дэмонра так любит… он очень милый и симпатичный, этот Каллад. Только его не существует. Он фикция. Магда, фикция — это такая вещь, которой на самом деле нет. Девять из десяти калладцев не имеют к вашему Каллад никакого отношения, Магда, это вы понимаете?

Наклз осекся, потому что увидел в карих глазах какой-то странный блеск. Нет, Магда конечно не плакала. Из всей Ломанной Звезды плачущей он, пожалуй, мог представить только Кейси Ингегерд, которая была лет на десять моложе всех прочих, и то с большой натяжкой. Плачущая Магда — это вообще было что-то из разряда дурного анекдота. Карвэн просто смотрела на него широко распахнутыми блестящими глазами с таким видом, как будто увидала привидение. Наклз сообразил, что наговорил очень много лишнего.

— Знаешь, я тебе еще одно «открытие» про тебя скажу, — тихо произнесла Магда после некоторой паузы. — Бесы с ним, что ты в богов не веришь и Каллад не любишь. Людей ты совсем не любишь, Наклз. А вот это уже плохо.

Плод напряженного мыслительного труда существа, к этому труду самой природой неприспособленного, конечно, прошел бы мимо Наклза. Слова его вообще мало задевали. Задел тон. Магда говорила грустно и ласково, как будто обнаружила в собеседнике какое-то непоправимое душевное или физическое уродство, и пыталась его успокоить. Разве что конфетку не протянула.

Сводить счеты с женщиной было бы некрасиво, неправильно и, главное, бессмысленно.

Наклз поднялся из-за стола и кивнул:

— Доброй ночи, Магда.

— Не ходи сегодня во Мглу. И так выглядишь как покойник, — майор Карвэн была верна себе и как всегда учтива.

7

«Враний Коготь» был трактиром респектабельным, просторным, хорошо освещенным и чрезвычайно чистым. Выпить там чаю или пропустить пару стаканчиков чего покрепче после трудового дня не гнушались даже высокопоставленные калладцы. Наклз, с его острой нелюбовью к скоплениям народа, заходил туда лишь однажды, но очень хорошо запомнил обстановку и расположение дверей, как запоминал практически все, что когда-либо видел: полное отсутствие воображения у него компенсировалось почти фотографической памятью. Для спусков во Мглу второе было необыкновенно полезно, а первое — и вовсе бесценно.

Оборотная сторона Каллад, как и всякая оборотная сторона, выглядела если не безобразно, то уж во всяком случае, значительно хуже лицевой части. Как-то в далеком детстве Наклзу довелось увидеть вышивку на пяльцах и ее изнанку. Когда лет через семь после этого его впервые выбросило в странный тусклый мир, он провел, пожалуй, единственную художественную параллель в своей жизни, решив, что это место напоминает реальность в той же степени, что изнанка вышивки у неумелой мастерицы — саму вышивку. То есть рисунок вроде бы тот же, но что-то с ним не так, видны ошибки, которых с лица не разглядеть, а узлы и перетяжки попадаются в самых неожиданных местах.

Во Мгле у каждого места и почти у каждой вещи имелось отражение, более или менее похожее на оригинал. Для этого как раз и нужна была хорошая память. Чем детальнее маг представлял себе место, в котором желал оказаться, тем больше у него было шансов действительно попасть туда, а не просто проснуться с адской головной болью пару часов спустя. Поход во «Враний Коготь» через Мглу был в этом плане занятием совершенно безопасным, если определение «безопасный» вообще можно было применять к чему-нибудь, хотя бы косвенно связанному с Мглой.

Как правило, чем больше дурных слухов ходило о том или ином месте, тем меньше оно напоминало себя во Мгле. Во «Враньем Когте» пару раз приключались роскошные драки, один раз он даже горел, но всегда обходилось без жертв, так что опасаться там было нечего.

Наклз извлек из прикроватной тумбочки склянку с экстрактом виссары и видавший виды клубок грязно-красной шерсти. Первая, как сильный галлюциноген, должна была отправить его во Мглу, второй — быстро вернуть назад в случае необходимости. И оба должны были вызвать очень косые взгляды коллег. На счастье Наклза, косые взгляды его волновали мало еще до того, как он встретил Дэмонру. А уж долгое знакомство с ней и вовсе давало абсолютный иммунитет к неприятным мелочам жизни.

Наклз налил из графина в стакан холодной воды и растворил там содержимое склянки. Затем уселся в кресло, положив на колени клубок, и залпом опрокинул получившуюся смесь. Народная мудрость вероятностников гласила «сколько виссару не разводи, все равно получишь горькую дрянь вечером и головную боль — утром», и в этом ничуть не лгала. С первой бедой Наклз боролся тем, что всегда использовал ледяную воду — так вкуса почти не чувствовалось, а вторая мага почему-то миновала. Вернее, его мигрень не имела конкретной временной привязки и, как истинная женщина, приходила, когда хотела. Так что никакого вреда, кроме периодически приключающихся бронхитов, виссара Наклзу не причинила.

Выход во Мглу для каждого мага выглядел по-своему. У Наклза этот процесс всегда сопровождался чрезвычайно гулким ударом колокола где-то в области затылка, заставляющим вспомнить о нордэнском конце мира, и чувством, что он очень быстро погружается в ледяную воду на большую глубину. «Вынырнул» Наклз уже у дверей трактира. Первыми из серой мути выступил дверные створки с прихотливым узором и колокольчиком над ними, затем — нечеткие контуры крыльца и ступеней, а последними — звуки. Слышимость во Мгле всегда была до отвращения плохой, так что использовать это место для беззастенчивого шпионажа было почти бесполезно. Иногда до слуха мага долетали какие-то обрывки слов, но их глушил далекий, невнятный рокот. Выросшему в Рэде Наклзу никогда не доводилось видеть приближающейся снежной бури, но он верил Кейси, которая утверждала, что шум Мглы похож именно на это. Хотя ни снега, ни бури там, конечно, не было.

Дождавшись, пока створки дверей станут четкими, Наклз прошел сквозь них и оказался внутри. Швейцар его, разумеется, не видел и продолжал неспешную беседу с половым. Трактир был почти пуст, и только на дальнем столике, по-детски подложив ладонь под щеку, спал какой-то господин средних лет. На полу в центре зала чернела небольшая подпалина, а к стене у служебного входа была прислонена столешница с подозрительными подтеками темно-серого цвета. Кровь во Мгле, как и все остальное, была серой, но за долгие годы практики Наклз научился отличать ее оттенок от всех прочих. Вообще единственным цветным пятном, которое маг видел, был клубок грязно-красной шерсти в своих руках.

Наклз перевел глаза на часы, висевшие над стойкой. Они показывали без четверти семь. Маг предельно четко представил, как стрелки начинают двигаться в обратную сторону и длинная делает восемь полных оборотов.

Без четверти одиннадцать. И еще зима. В дверь переполненного трактира вваливаются хохочущая Кейси и два ее спутника. Витольд Маэрлинг ослепительно улыбается всему, что можно хотя бы с натяжкой отнести к женскому полу, а Нордэнвейдэ пристально оглядывает помещение, словно ищет путь к срочному бегству, если потребуется. Компания усаживается за столик в углу, с которого хорошо обозревается вход в трактир. Эрвин садится лицом к двери, а Кейси — у окна. К ним подбегает услужливый половой, затем мчится на кухню, получив заказ, а Наклз наблюдает за дверью. Через пару минут действительно входят три молодых человека, двое из которых безобразно пьяны. Третий, прыщавый тип, похожий на шпика в худших романных традициях, напротив, кажется кристально трезвым. Компания сразу обращает внимание на столик, за которым сидит Кейси, и приземляется неподалеку.

Наверное, Наклз попытался бы осмотреть занятных молодых людей поближе, но тут его взгляд случайно упал на Кейси. Девушка повернулась под таким углом, что в окне отразился ее правый висок. В первый момент магу пришла в голову совершенно глупая мысль, что нордэна по какой-то причуде приколола к волосам яркий цветок, скорее всего, красный. Потом он вспомнил, что Кейси никогда не страдала безвкусием, а носить цветы под шапкой — дело нелегкое. Миновав подозрительную троицу, Наклз стал аккуратно обходить помещение трактира, стараясь не попадать в отражения зеркал и окон. Это было первым, чему учили магов, выходящих во Мглу. Зеркала здесь вели себя, мягко говоря, странно. На тему этой аномалии студентами и учеными мужами было измарано едва ли не столько же бумаги, сколько досталось феномену «гремящих морей» и «рэдскому казусу». Наклз по молодости имел глупость подойти к зеркалу почти вплотную, и быстрое хватательное движение с той стороны, как будто что-то метнулось в стекло, запомнилось ему достаточно хорошо, чтобы не повторять прошлых ошибок. Маг застыл в пролете между окнами. Эрвин с убийственно серьезным выражением лица рассказывал что-то, а Кейси и Витольд хохотали так, что почти плакали. Нордэна движением головы откинула с лица выскользнувший светлый локон. В левом виске у нее была аккуратная маленькая дырочка. Очень яркая и четкая. Тоненькая темная струйка стекала по шее за воротник.

«Вероятность — одна вторая», — сказал кто-то чужой в голове Наклза, прежде чем он сам успел удивиться. И обрадоваться, что все-таки оказался здесь. Вероятность можно было и поменять. Нуль, конечно, из одной второй не получить, как ни крути, но сделать одну вторую — одной десятой — это тоже хорошо, просто замечательно. «Причина… Нужна основная причина и повод. Или хотя бы повод. Но лучше — причина», — Наклз рассеянно обвел помещение трактира взглядом, хотя причину там он, конечно, не искал. Причиной, к гадалке не ходи, были «подвиги» Ломаной Звезды. Причем скорее гражданские, чем военные.

«Я минимизирую вероятность. А потом вернусь к Дэмонре и расскажу ей, что каждое второе доброе дело наказывается еще в этой жизни».

Взгляд Наклза зацепил нечто необычное. Оказывается, он не был единственным человеком во «Враньем Когте», кто сейчас следил за Кейси Ингегерд через Мглу. У противоположной стены спиной к Наклзу стоял высокий худощавый мужчина и пристально смотрел в зеркало. Зеркало как раз должно было отражать Кейси и, собственно, окно, в котором она отражалась.

Будь это просто человек, глядящий в зеркало и окно, он вряд ли бы увидел то, что хотел, учитывая игру теней и освещение трактира. Но, пока в них отражался непосредственно маг, зеркала во Мгле не давали никаких искажений картинки. Правда, надо было быть законченным безумцем, чтобы пользоваться этим. Следовательно, следящий за Кейси из Мглы мужчина был, во-первых, магом и — сумасшедшим, во-вторых.

Наклз, недолго думая, направился к нему, стараясь не попасть в зону отражения зеркала. С магом явно было что-то не так. Он стоял неподвижно, как истукан, и не отводил взгляда от ровной поверхности. Наклз обходил его справа. И почти не удивился, когда на виске мужчины обнаружился тот же «цветок», что и у Кейси. Только калибр пули, видимо, был крупнее. Когда Наклз сообразил, что именно, помимо лишней дырки в черепе, ему не нравится в этом человеке, было уже поздно. Мужчина повернул голову и встретился с ним глазами.

«Виссара довела меня до доппельгангеров», — механически подумал маг, глядя в собственное лицо безо всяких зеркал. В коллекции любимых ночных кошмаров Наклза определенно ожидалось приятное прибавление.

Двойник коснулся виска и несколько мгновений озадаченно рассматривал густую темную жидкость на пальцах. А потом рассеянно улыбнулся Наклзу и что-то сказал. За глухим гулом слов маг не разобрал, но кое-что он давно умел читать по губам.

«Единица».

Клубок в руках Наклза резко дернулся, а потом в лицо ему ударило холодом. Он не рассчитывал провести в трактире много времени, так что доза виссары была маленькой. Время вышло.

— Что — «единица»?! — еще успел крикнуть маг, прежде чем серый мир дернулся куда-то вверх и вбок.

Вопрос был преглупый. Он и сам прекрасно понял, что единице равнялась сумма двух продырявленных черепов. Потому что вероятность «единица» для еще не наступившего отдельного события не встречалась в природе.

Глава 2

1

Сани скользили по снегу так быстро, что, казалось, еще мгновение — и они полетят, вместе с серебристой поземкой и тройкой лошадей, из ноздрей которых на морозе валили клубы пара. Извозчик напевал что-то залихватское и удалое, колокольчик под дугой заливался звоном, а укутанные в меха пассажиры — смехом. Стоял ясный и холодный день, и два студента последнего курса, без пяти минут дипломированные некромедик и инженер, спешили в ресторан, на блины с семгой. Впереди маячили выговор от декана, строго поджатые губы родителей и огромное, безбрежное счастье, в какое верится только по юности.

Сани свернули. Мимо пронесся вход в парк святой Рагнеды и черные голые деревья за кованой решеткой, улица Хельги Асвейд, желто-белый кадетский корпус его величества кесаря Эвальда и, наконец, в лучах зимнего солнца ослепительно сверкнула темная лента Моэрэн. Тройка помчалась по набережной.

Дэмонра смотрела на эту картинку как будто со стороны. Она давно не чувствовала никакой связи между собой и смеющейся девушкой, прижимающейся к плечу Мейнарда Тальбера. Мейнард навсегда остался двадцатиоднолетним, красивым и счастливым, точно как в тот зимний день. А вот девушка куда-то исчезла. Дэмонра больше не встречала ее ни в зеркалах, ни на фотографиях. Одиннадцать лет спустя она начала сомневаться просто в факте ее существования.

На перекрестке, перед мостом, показался подросток в лохматой черной шапке и не по размеру большой шубе. Сани неслись прямо, мимо перекрестка. Дэмонра почему-то видела все это не из-за плеча извозчика, как в жизни, а с высоты птичьего полета. В тот ясный зимний день она заметила даже не подростка, а просто какую-то размытую темную фигуру, метнувшуюся к саням. Заметила в самую последнюю секунду, уже после того, как светлые глаза Мейнарда стали черными и бездонными из-за расширившихся зрачков.

Сейчас Дэмонра имела сомнительную радость в тысяча первый раз наблюдать, как мальчишка в несуразной шапке неловко подбегает к перекрестку, путаясь в ногах и едва не падая на льду.

Парень мог трижды поскользнуться. Заметивший его за пару секунд до этого жандарм мог его задержать. Дэмонра и Мейнард могли досидеть до конца скучнейшую лекцию и только потом поехать кататься. Могли выбрать другой маршрут. Извозчик даже, наверное, мог успеть повернуть. Самодельная бомба могла взорваться в любой другой момент или не взорваться вообще никогда.

Красивая и уютная теория вероятностей столкнулась с реальностью и полетела к бесам.

Подросток в смешной шапке ковылял последние шаги и уже доставал что-то из-под шубы. Дэмонра предельно четко видела его красный нос и сжатые в линию губы. Все это было бы очень смешно, если бы не было так страшно.

Колокол ударил вдруг, неожиданно и гулко. Улица замерла. Мальчишка так и не достал бомбы. Извозчик еще не сумел понять, почему смеявшаяся секунду назад девушка завизжала «Поворачивай!». Мейнард еще не успел вышвырнуть спутницу из летящих саней. Замерли сани, прохожие, даже вихрившаяся в воздухе морозная пыль. Бил колокол. Дэмонра слушала звучные, полновесные удары и ждала.

Кому-то на Архипелаге она, видимо, здорово понадобилась, если там нарушили негласный запрет на пользование Мглой и пролезли в ее сон.

Долго ждать ей не пришлось.

Из ближайшего подъезда вышла Ингегерд Вейда, как всегда строгая и подтянутая. Мать Кейси, занимавшая место начальника городской службы безопасности и уволенная после серии терактов, жила на Дэм-Вельде уже почти десять лет. Наместница Рэдум была слишком занятой дамой, чтобы странствовать по Мгле и доносить до других нордэн свои пожелания и домыслы, так что эта сомнительной прелести задача легла на плечи Ингегерд. Учитывая, что кесарь выгнал последнюю без выходного пособия, выбирать матери Кейси не приходилось.

— Сожалею, что нарушаю твой сон, — казенно отрапортовала Вейда, оглядываясь с некоторым опасением. Дэмонра, наконец, начала осознавать себя. Не двадцатилетнюю девочку, летящую в санях, и не некоего абстрактного наблюдателя, а просто себя — разозленную, тридцатидвухлетнюю, даже во сне не выспавшуюся женщину.

Меньше, чем обсуждение важных дел во Мгле, она любила только разглагольствования о долге калладской интеллигенции перед народом да нравоучительные романы. И, пожалуй, Эйвона Сайруса. Хотя к самой Ингегерд нордэна тоже светлых чувств не питала.

— Слушаю тебя, — во сне, по счастью, громко орать не приходилось. Колокола били вдалеке и особенно не мешали. Гораздо больше Дэмонру смущала зависшая в воздухе поземка. Она слишком живо напоминала тот злополучный день, когда они с Зондэр, еще гимназистки-старшеклассницы, на пару надышались эфиром в надежде повидать волшебные миры и пообщаться с их обитателями. Волшебных миров они тогда не нашли, а вот отец, забрав дочурку из больницы, единственный раз в жизни всыпал ей по первое число. Ремнем и добрым словом раз и навсегда отбив у нее охоту к общению с инфернальной фауной и вообще экспериментам подобного толку.

— Немексиддэ просит, чтобы ты не артачилась и шла, куда посылают, — огромным плюсом Ингегерд было то, что она не имела привычки ходить вокруг да около и подготавливать собеседника к неприятным новостям.

Дэмонра поморщилась. Просьба Наместницы была ожидаемой, но лучше от этого не становилась.

— Я и так не артачусь. Иду, куда посылают. А посылают меня на… да в общем сама видишь, куда меня посылают, — проинформировала она. Казенное спокойствие Ингегерд вымораживало нордэну с ранней юности. Мать Дэмонры, генерал Рагнгерд, эту даму тоже не жаловала. Даже отец, предельно спокойный и вежливый Бернгард Вальдрезе, и тот ее недолюбливал. Видимо, у них это было семейное.

— Ну вот и иди. Дэм-Вельда гарантирует тебе безопасность при любом исходе.

— Чушь собачья. Пуля, знаешь ли, дура. Но поумней всякого мудреца.

— Я не о том, с пулями на западе ты сама разберешься, не маленькая. Безопасность — после.

— Как моим родителям? — не удержалась Дэмонра.

— Прошлые ошибки учтены, — ровно заверила ее Ингегерд. Внимательные глаза нордэны остановились на начавших переворачиваться санях. Надо думать, та была достаточно наслышана о биографии Дэмонры, чтобы понимать: она влетела в сердце кошмара, который правда пока как кошмар не выглядел. Пришла бы на пять секунд позже — застала бы куда более разнообразную цветовую палитру, чем белое и голубое. — Тебя также выведут из-под кесарской юрисдикции, если возникнет такая необходимость, и будут судить по праву стали. Но Западная Рэда должна быть нашей к началу лета.

«Право стали» Дэмонра намеренно пропустила мимо ушей. Когда человека хотели осудить, его осуждали по «серебру». Если Дэм-Вельда при этом сильно упрямилась и вопила, что видит прямую «волю богов», его судили по праву стали, иными словами, по нордэнскому закону, и даже чудом могли оправдать. «Чудо» по праву серебра стоило больших вносов в казну и не только, а «чудо» по праву стали стоило большой благосклонности Немексиддэ Рэдум. И заплатить «по серебру» было куда как проще и приятнее. Как обстояло дело доподлинно Дэмонра не знала, но у нее, как у обывателя, складывалось впечатление, что Дэм-Вельда лезла в судебные дела — и вообще политику — не так уж часто и с большой неохотой. Явные исключения делались только в тех случаях, когда под суд по разным причинам попадали близкие к старой нордэнской аристократии семьи, то есть владельцев фабрик и заводов, объединенных в Иргендвигнандэн, «Зимнее безмолвие». Наверное, самую крупную группу промышленных компаний во всем обитаемом мире. Защищая их интересы, дэм-вельдские Наместницы демонстрировали поразительную непреклонность с поразительным же единодушием.

Классическим примером тому служила нашумевшая почти тридцать лет назад история Рагнеды Скульден, боевого офицера из Каллад, и Дэзмонда Кадияра, тоже боевого офицера, но уже от Аэрдис. Любовь с первого взгляда началась как в романе и едва не закончилась точно так же. Дэмонра была слишком мала, чтобы помнить, какие страсти кипели в столице, армии и головах, но финал был хорошо известен всему Каллад: кесарь по праву серебра осудил идеологически неверных голубков на смерть, нордэны оправдали по стали. Если верить Рагнгерд Дэмонре, ее матери, Архипелаг тогда пошел на этот шаг тоже скорее из-за ситуации с наследством Скульден, чем от склонности к рыцарской романтике. Коса нашла на камень, полетели искры, а чуть позже — выбитые стекла. В принципе, на золотоволосого красавчика из Аэрдис было плевать всем нордэнам, кроме его гражданской жены — тогда это называлось несколько более грубым и емким словом — но вот терять фабрики, принадлежавшие семье Скульден, Дэм-Вельде не хотелось. И умные люди решили пойти на компромисс. Кесарь получил улучшенную модель револьвера (по тем временам немыслимый шедевр оружейного дела), а морально нестойкие голубки — право валить из Каллад к собачьей матери, предварительно подписав посмертную дарственную на имя Рэдум Эстер, тогдашней наместницы Архипелага.

Дэмонра считала этот случай классическим еще и потому, что Рагнеда и Дэзмонд случайным образом утонули в море при попытке переправиться на Архипелаг. Вместе с нерожденным ребенком Рагнеды, который бы сделал ее «дарственную» простой бумажкой. Такие вот удивительные дела творились в кесарии.

Мать Дэмонры неоднократно высказывалась на тему того, что она думает о праве серебра и о праве стали. А также о том, какими незначительными отличиями обладают две эти субстанции, с серебром и сталью как раз предельно несхожие. Дэмонра разделяла ее взгляд на вещи, но право на такие выражения давал чин от генерала и выше.

— Зачем нам Рэда к лету? — мрачно поинтересовалась Дэмонра, разглядывая застывшего, точно изваяние, мальчишку. Видеть своего несостоявшегося убийцу так близко ей еще не доводилось. А это был совершенно обычный мальчик, какой мог бы сидеть за партой калладской гимназии и карябать в тетрадке скверные стишки про розы и морозы. — На кой ляд? От Рэды мы последние полсотни лет не видели ничего, кроме неразрешимых проблем этического свойства. Пшеницу и тк продают…

— Затем, что иначе через пять лет в Дэм-Вельде будут есть кору, вот зачем. И в Каллад — лет через пятнадцать. Граница Гремящих морей придвинулась еще ближе, — сообщила Ингегерд.

Последнее прозвучало так бесовски зловеще и столь же дешево, что живо напомнило Дэмонре дурную оперетту. Не хватало только какому-нибудь клоуну в черном плаще на заднем плане протанцевать.

— Шикарно. Если я что-то помню из курса географии, она придвигается каждый год. На пару метров. Простая математика подсказывает мне, что у Дэм-Вельды есть порядка трех тысяч лет в запасе на решение этой проблемы. А у Каллад — и того больше. Через три тысячи лет люди сами себя уничтожат. Да что я говорю? Артиллерия, газовое оружие, автоматические пистолеты системы Рагнвейд. Пятьдесят лет назад половину из этого считали невозможной сказкой. А еще лет через пятьдесят кто-нибудь все-таки придумает, как бы шарахнуть по соседу издали чем-нибудь таким, чтобы там все живое разом передохло. Желательно, сохранив при этом его, соседа, как это бишь называть? — природные ресурсы. И назовут это прогрессом, между прочим. И я советую заранее проклясть тот день, когда мы сумеем подняться в воздух на чем-то более скоростном, чем дирижабль. Ингегерд, серьезно, проблему с Гремящими морями можно оставить в покое. Мы перебьем друг друга значительно раньше, чем сюда придут холод и мгла.

— Сто лет назад на Дэм-Вельде росли яблони, — пожала плечами бывшая глава калладской службы безопасности.

— А теперь не растут, — продолжила Дэмонра. Притчу о наливных дэм-вельдских яблочках и их трагической судьбе она слышала уже достаточное количество раз. Большинство нордэнов в этом плане огорчались только тому факту, что теперь приходилось гнать сидр из привозных. — Сто лет назад в Рэде нам краснощекие и довольные жизнью девахи пекли пироги и наливали самогону. А теперь не пекут и не наливают. Мы обсуждаем золотое вчера, когда трава была зеленее, даггермар крепче, и при слове «любовь» люди вспоминали не бардаки, а браки.

— Северное побережье Дэм-Вельды становится полностью непригодным для рыбной ловли. Пропало больше десятка рыбацких лодок за полгода, рыба мутирует, — гнула свое Ингегерд.

— Отлично. Семга в Каллад подорожает. Но не исчезнет. У Дэм-Вельды, помимо северного, еще три побережья, если я правильно помню карту.

Светлые брови Ингегерд сошлись на переносице:

— Я сожалею, что воспитание прошло мимо тебя. Рагнгерд бы не одобрила подобного тона.

— А вот это вы с ней обсудите при встрече, — оскалилась Дэмонра. Ничто между небом и землей не убедило бы ее, что Ингегерд могла прошляпить подрыв церкви, полной важных сановников, без чьего-то вполне ясного указания.

— При встрече я ей скажу, что глупо было экономить на учителе географии. Каждый дэм-вельдский нордэн скажет тебе, что два метра в год — это миф.

— И сколько тогда?

— В прошлом году — километр. И два — в этом.

Дэмонра нахмурилась:

— Бред. Это минимум девять сотен квадратных километров территориальных вод за последние три года. Каллад на войне столько ни разу не терял. Кесарь бы уже трубил во все трубы и вешал виноватых.

— Кесарь опоздал с виноватыми на пять с лишним столетий, — невозмутимо возразила Ингегерд. — К тому же, кесарю не следует совать свой нос в такие дела, пока мы исправно поставляем ему оружие. И ты забываешь ветра, дующие с севера. Мы теряем не только территориальные воды и милую твоему сердцу семгу. Дыхание Гремящих морей, как бы тебе сказать, не очень полезно. Последние четыре года у нас плохо растет пшеница. Даже на фоне обычных, и без того не блестящих показателей. Нельзя бесконечно рассчитывать на прошлые запасы. И на апельсинную дипломатию. Смотри на вещи трезво. В плане хлеба Каллад в лучшем случае может прокормить себя. Без завоеваний последних десятилетий — и этого бы не смог. Кто будет кормить Дэм-Вельду?

— Рэда, конечно, — фыркнула Дэмонра. — Сперва когда-то дружественная Рэда. Потом ныне дружественная Виарэ. Потом Эсса, Эфел, Эйнальд. Оттяпаем чужие сырьевые придатки, делов-то. Но наш бодрый марш на запад рано или поздно закончится у границ Аэрдис. Это если наши белокрылые друзья, замечу в скобках, не потопают нам на встречу, а я бы на их месте потопала. И что мы тогда станем делать? Искать очередного неотягощенного умом блондинчика с генеральскими погонами и рассказывать ему, что мы на самом деле спасаем мир, а не делаем то, что все нормальные люди подумали? Нам второй раз так едва ли повезет.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ничего, — скривилась Дэмонра. — Предлагать нашим умникам поумерить амбиции — дурная затея. Поэтому сказать мне нечего.

Ингегерд тяжело вздохнула:

— Я передала тебе волю Немексиддэ. Ты всегда ставишь свой долг под сомнение?

Дэмонра закатила глаза.

— Напротив. Меня папа приучил, что при моих финансовых обстоятельствах — я уверена, ты знаешь, они не блестящие — нужно вести долгам строгий учет. Я всегда отлично помню, кому и сколько задолжала. А потому ненавижу, когда мне пытаются приписать лишнее.

— Дэмонра, за последние три года у нас на сто младенцев восемь рождаются с уродствами, ты хоть это понять можешь?!

— Могу. Пейте меньше и меньше курите всякой дряни. Еще можно вести более упорядоченную интимную жизнь, хотя тут не мне…

— А не хочешь узнать, сколько сотен младенцев у нас вообще родилось в этом году?

Вопрос, конечно, был плохой. Истинный гордиев узел. Вот только не Дэмонра его завязала, и не Дэмонре было его рубить.

— Не хочу. Ушел поезд. Мне было сказано, что мое присутсвие на Архипелаге нежелательно, я все поняла и уехала в Каллад. Если уж вы лишили меня возможности любоваться родными елками, то и от созерцания ваших скорбей тоже избавьте. Это будет честно.

— Ты по юности все приняла слишком близко к сердцу. Если это и было изгнанием, то только в твоих глазах.

— А твое увольнение — увольнением только в твоих. Ну а если говорить серьезно, от того, что мы оттяпаем еще кусок Рэды, мы не перестанем вымирать, как саблезубые кошки, Ингегерд. Ты это если не лучше меня знаешь, то уж точно лучше меня видишь.

Повисла пауза. Дэмонра уже рассчитывала, что сейчас ее собеседница исчезнет и на мир обрушится грохот, но не на ту нарвалась. Ингегенрд несколько раз выдохнула — пара от ее дыхания не шло — и похоже, совершенно успокоилась. С ледяной любезностью поинтересовалась:

— Мне передать Немексиддэ твой гордый и решительный отказ?

— Передай ей, что она получит желаемое к концу весны, — процедила Дэмонра. — И заплатите, наконец, вашим магам-погодникам. Если вспомнить всю ту же несчастную географию, на которой так бессовестно сэкономили мои родители, у каждого района есть роза ветров. Вот и попробуйте ее поменять.

Ингегерд смерила Дэмонру взглядом синих глаз, холодных, как фьорды за час до рассвета.

— Доброго тебе дня.

— И тебе тоже сдохнуть.

Колокол вдалеке смолк. Нордэна исчезла, а вслед за ней взвихрилась поземка. Мальчишка все-таки извлек из-под шубы сверток, рыжеволосая девушка вылетела из саней, потом раздался визг полозьев, страшных грохот и металлический лязг. Белый снег застил черный дым.

2

Наклз проснулся далеко за полдень и совершенно разбитым. Калладские маги славились умением спать не только в креслах, но и вообще на любых не приспособленных для этого поверхностях, так что шея и спина не ныли сильнее обычного. А вот голова болела. Где-то в области затылка гулким эхом перекатывались слова, которые он слышал в последнюю минуту сна.

Наклз нащупал подлокотники и прикинул программу мероприятий на сегодняшний день. Она мало чем отличалась от обычной. «Итак, начинаем сеанс некромантии для невежественных романтиков», — бодро продекламировал про себя Наклз начало студенческой песенки весьма игривого содержания. Если ему что в этом чуде и нравилось, то это энергичный мотивчик, отчасти напоминающий сильно перевранный калладский гимн. «Романтик» из студенческого фольклора нашел массу приключений, от последствий которых потом долго лечился, тоже с приключениями. У Наклза планы были куда более скромные и скучные. «Шаг первый — поднятие трупа. Шаг второй — доставка трупа на кухню. Шаг третий — накачка трупа седативом, если по дороге предметы отрастят себе лишние углы, тени и проблемы с перспективой».

Каждый пункт программы сопровождался решительными действиями. Наклз действительно выполз из кресла, без приключений добрался до кухни: она сияла поразительной чистотой и недвусмысленно намекала на хозяйственные таланты Зондэр Мондум — Магда и уж тем более Дэмонра никогда уборкой себя не утруждали. Разве что бутылки контрабандного даггермара всегда сами прятали, не доверяя другим операции такой важности. Наклз открыл шкафчик, где хранил чай и несколько менее безобидные достижения дэм-вельдской промышленности, и ощутил глубокое разочарование. Третий пункт плавно трансформировался в «донести труп до аптеки, не напугать аптекаря». На фоне большинства калладских магов Наклз, возможно, и выглядел вменяемым, но по утрам встреченные дворники и извозчики все равно тихонько осеняли себя знаменем. Многочисленные выходы во Мглу не сказывались на внешности самым печальным образом только в дамских романах.

Давным-давно стоило нанять слугу, но Наклз отличался еще более тяжелой формой непереносимости идиотов, чем Дэмонра. Если последняя крыла их по матери и в итоге как-то добивалась своего, то у него после второго глупого вопроса начинались приступы черной меланхолии и натуральной зубной боли. Мало того, что в итоге он все равно делал все сам, так еще и с испорченным настроением. Поэтому в аптеку предстояло идти самостоятельно.

Гости ушли, убрав со стола, перемыв посуду и расставив по местам мебель с чисто армейской дисциплинированностью. Впрочем, Госпожа Стужа все еще возвышалась в углу и угрюмо поглядывала на Наклза нарисованными синими глазами. Здесь явно имело место вмешательство Магды. Впрочем, они догадались не спалить чучело прямо в доме, что само по себе было очень хорошо. На чистом столе лежала записка. Обладатель каллиграфического почерка благодарил за гостеприимство и сообщал, что за дверями приглядывает некий швейцар, имя которого Наклзу ничего не говорило. С другой стороны, ни один домушник в здравом уме не полез бы к магу, водящему знакомство с Ломаной Звездой. Существовали гораздо менее болезненные способы расстаться с жизнью.

Солнце светило омерзительно ярко. Снег сверкал еще хуже. Улица была идеально пуста. Но аптеки работали. Более того, в стеклянных витринах стыдливо переливались бутыли с содержимым нежно-зеленого цвета. Объем и количество емкостей впечатляли. Наклз, впрочем, был уверен, что через пару часов, когда продерут глаза самые активные гуляки, от всего этого богатства не останется и следа. Резервами в таком щекотливом вопросе заблаговременно озадачивались только медики да военные.

Держательница ближайшей аптеки, госпожа Розье, завидев клиента, расцвела в дежурной улыбке. Ярко-изумрудное платье в мелкий оранжевый цветочек в другой момент нанесло бы жестокий удар по эстетическим идеалам Наклза, но у него имелись проблемы более практического характера. Так что он перевел взгляд на белые букли подозрительной густоты и пышности.

— Добрый день, госпожа. Вытяжка из кайлены есть?

Розье заулыбалась еще шире.

— Да всю раскупили, почитай. Но я для особого клиента приберегла. Чуяла душа моя, что вы придете, мессир.

Наклз бы голову свою против трех грошей поставил, что обостренно чувствующую душу аптекаря спонсирует Третье отделение. Благо, у него имелись все необходимые бумаги.

— Как любезно с вашей стороны. Будьте добры две склянки.

— Про рецепт не спрашиваю, — кокетливо заметила Розье, скрываясь где-то за стойкой. Наклз мрачно подумал, что у него и рецепт, и назначение врача на лбу написаны. А если не на лбу, то под глазами — точно.

— Мессир Наклз, что-нибудь еще?

— Нет, спасибо, — он давно взял за правило не покупать в городских аптеках ничего крепче кайлены. В слухи о том, будто бы власти сознательно ухудшают качество продаваемых магам седативов и галлюциногенов, чтобы последние вели себя смирно, он, конечно, не верил. Но дэм-вельдские вытяжки выгодно отличались от конкурирующих продуктов тем, что действительно работали всегда. Хотя за последние пять лет Наклзу пришлось сменить уже три препарата, и радоваться здесь было нечему. Кроме, может быть, того факта, что он дожил до тридцати семи и до сих пор ухитрялся производить впечатление совершенно вменяемого существа, иногда даже на себя самого. Большинству его коллег по ремеслу повезло куда как меньше.

— Может быть, виссару? — отвлекла его от неприятных мыслей Розье.

— Спасибо, не стоит.

— Как угодно, как угодно, все для клиентов. А вы, знаете ли, наша гордость. Как посмотришь иногда на других магов, аж дрожь берет. Шатаются, глаза бегают, руки трясутся…

Во-первых, Наклз терпеть не мог, когда специалистов в области вероятностных манипуляций называли магами — они все-таки не кроликов из шляпы доставали, да и стальные цветы едва ли заставили бы расцвести. «Вероятностники» звучало как-то менее нелепо. Во-вторых, проведи Розье хотя бы пару минут во Мгле, она бы не шаталась и даже не ползала. Но он решил не грубить. К тому же, судя по интонации, женщина собиралась добавить что-то еще.

— А вот вы, такой видный господин. А жена у вас есть?

Наклз мысленно присвистнул. Да в ход пошла тяжелая артиллерия. Оставалось дождаться лихой штыковой атаки.

— Нет. Знаете, вероятностники вообще редко женятся.

«Как правило, женщины предпочитают мужчин, хотя бы теоретически способных дать здоровое потомство и не спятить окончательно к сорока годам», — мысленно добавил он.

Мадам Розье даже со всем ее зелено-оранжевым платьем, шедевром куафера на голове и слоем пудры, способным удержать выстрел из винтовки, меньше сорока пяти-пятидесяти дать было сложно. Но ее лоб не бороздила ни единая морщинка. Наверное, это стоило бы счесть достоинством, но Наклзу всегда казалось, что отсутствие знаний и, увы, неразрыно следующих за ними скорбей, напрочь убивает любое очарование. Розье сморщила нос — что в ее случае, видимо, считалось выражением крайней задумчивости — а потом перегнулась через стойку и драматическим шепотом сообщила:

— А у меня и от этого травки есть.

Удар прошел мимо цели: упомянутых проблем Наклз у себя не замечал. Но такая вероломная атака стоила ответной галантности.

— И что, работают? — любезно поинтересовался он, заблаговременно убирая склянки в сумку и оставляя на стойке монеты.

— Еще как! А уж если и дама нужная попадется, — «нужная дама» затрепетала ресницами, на тот случай, если безмозглый колдун еще не понял. Безмозглый колдун смотрел на ее поблескивающее обручальное кольцо и думал, что, может, не так уж ему и не повезло. — Бывают в жизни такие встречи…

Наклз же уяснил, что ничего принципиально нового не услышит, а потому тоже слегка наклонился над стойкой и мягко уточнил:

— А что, мужу вашему они уже совсем не помогают? Если рост дозы не помогает, нужно сменить средство, как маг я в этом понимаю…

Контрудар сработал даже слишком хорошо. Аптекарь налилась багровым румянцем:

— Все маги — мерзавцы. До единого, — гордо сообщила она после выдержанной трагической паузы.

— А это необходимое условие или достаточное?

— Что?

— Не спорю, все маги — мерзавцы. Но не все мерзавцы — маги. Подумайте об этом на досуге, в качестве гимнастики для ума. Доброго дня.

3

Дэмонра сидела, обняв подушку, и мерила Рейнгольда раздраженным взглядом. Разбуженная ранним утром после государственного праздника, в полном соответствии с известным калладским анекдотом, нордэна чем-то напоминала невыспавшуюся сову, разве что отнюдь не производила впечатления милого существа.

— Наступает конец света? — наконец, фыркнула она, устав от попыток просверлить любовника взглядом. Рейнгольд отрицательно покачал головой и отхлебнул чаю.

— Тебе снилось что-то не очень хорошее. Я решил тебя разбудить.

Под рыжими ресницами, еще не подчерненными достижениями дэм-вельдской косметической промышленности, серые глаза женщины казались очень темными, гораздо темнее, чем днем. Рейнгольд механически подметил эту деталь и снова сделал глоток. Он давно знал, что, если не реагировать на первые три-четыре выпада, злость нордэны проходит сама собой и не наносит особенных разрушений. Конечно при условии, что речь не шла о каких-то действительно серьезных проблемах. Поэтому он спокойно пил чай и ждал, когда гроза разразится и отгремит.

Дэмонра ненавидела, когда ее будили. А Рейнгольд ненавидел, когда его любимая женщина, чуть не плача, металась по подушке и монотонно повторяла: «Поворачивай».

— Я весьма сожалею, что мешаю тебе спать не только тогда, когда ты этого хочешь!

Рейнгольд молча кивнул на вторую чашку. Первые два выпада прошли мимо цели. Он вовсе не имел ничего против. Хотя в глубине души и мечтал уговорить Дэмонру на какое-нибудь легкое снотворное.

— В конце концов, ничто не мешало тебе подцепить более роскошную юбку! — продолжала шипеть женщина.

— Когда мы познакомились, ты была в брюках, — меланхолично возразил Рейнгольд. — В брюках и на коне.

Дэмонра прыснула. Видимо вспомнила, как через пару часов после этого знаменательного события они попали под сильнейший ливень и оказались в убогой деревенской гостинице. Без коней, а спустя какое-то время — даже без брюк.

— Я обычно так не знакомлюсь, вернее, стараюсь быстро раззнакомиться. Просто на тех учениях ты сумел произвести на меня неизгладимое впечатление.

Эту фразу Рейнгольд слышал от Дэмонры уже не раз. И давно чуял подвох. Он пожал плечами и поглядел в окно. Еще и не думало светать, но времени все равно оставалось слишком мало. После разговора с Наклзом Дэмонра вернулась неожиданно спокойной и умиротворенной, улыбалась, шутила и весьма пикантным образом стягивала чулки. Тогда Рейнгольд подумал, что она все-таки согласилась бежать в Дэм-Вельду. Промучившись с этой мыслью весь остаток ночи, он решил, что поторопился с выводами. Серьезного разговора было никак не избежать, и лучше бы он состоялся раньше. Тогда у него осталось бы больше времени или на упаковку чемоданов, или на прощание с иллюзиями.

— Я вчера, то есть уже сегодня, так и не понял, что ты решила. Мы едем на Дэм-Вельду?

Улыбка нордэны исчезла так быстро, словно ее стерли ластиком.

— Тебе не понравится тамошний климат. Солнца нет по полгода. Оставшиеся полгода его слишком много, — сообщила она не Рейнгольду, а одеялу на своих коленях.

— А еще в Дэм-Вельде нет ежедневных газет, театра и работы для адвокатов, — спокойно продолжил Рейнгольд. — Но жить-то там все же можно?

— Жить можно везде. Вопрос — нужно ли, — Дэмонра поморщилась и стала заплетать косицу. Как истинная калладка, на ее конце она носила черно-белую подвеску с четырьмя ромбами. Нордэна с преувеличенным тщанием переплетала между собой тонкие оранжевые прядки и смотрела куда-то мимо.

— Я так понимаю, ты остаешься.

— Да, — Дэмонра ответила сразу, без раздумий, безо всякого пафоса, спокойно и ровно. Она не стала рассказывать Рейнгольду, как любит Каллад или что бесполезно ее отговаривать. И тогда-то он окончательно понял, что надежды нет.

— Жаль. У меня мелькнула глупая мысль, что ты послушаешь Наклза, — скорее подумал вслух, чем обратился к собеседнице Зиглинд. Дэмонра под белой фатой уплывала куда-то в туманную даль рэдских полей и перелесков. Это было логично, ожидаемо и абсолютно немыслимо. Рейнгольд давно знал, что у их истории может быть только такой финал, но всегда как-то надеялся, что минует. Разумеется, не миновало.

— Можно подумать, ты знал, что он скажет, — буркнула Дэмонра.

— Твой маг не похож на рыцарствующего дурака.

— Зато я похожа на рыцарствующую дуру.

— Это ты сказала, не я. Я всего лишь выразил сожаление, что дельные советы Наклза прошли мимо тебя. Тот факт, что мое мнение всегда постигает та же участь, меня уже давно не огорчает.

Дэмонра, к большому удивлению Рейнгольда, не стала фыркать в ответ. Вместо этого она покачала головой:

— С тобой тяжело спорить, Рэй. Это у тебя врожденное или благоприобретенное?

— Профессиональное.

— Тогда твои профессиональные знания должны помочь тебе понять, что меня загнали в угол. Я могу оттуда шипеть и огрызаться, но кардинально ничего уже не могу изменить. Давай на этом закончим. Хочешь, я прямо сейчас уберусь из твоей спальни и твоей жизни? Я это хорошо умею.

Рейнгольд смотрел в темное окно. Рассвет почему-то медлил.

— А я ведь тебя люблю. Глупость какая.

— Действительно, глупость какая. Ничего это не меняет. — Дэмонра пошарила по полу в поисках чулок. — Можно я задам тебе еще один глупый вопрос в довесок?

— Задавай, конечно.

— Если выйдет так… что я повторю мамины подвиги. Что делать станешь?

Рейнгольд мог бы отшутиться, сказав, будто Дэмонра никогда бы не сумела повторить подвиги генерала Рагнгерд просто потому, что больше в Рэде столько фонарей не было. Местное население, увидев их альтернативную функцию, быстро означенные фонари ликвидировало. Так что вешать инсургентов Дэмонре предстояло на каких-то менее прогрессивных устройствах, вроде старых добрых виселиц, шибениц и обыкновенных березок.

— Затаскаю по судам первую либеральную газету, которая назовет тебя дурным словом, разумеется, — сухо сообщил он.

— А думать что при этом будешь?

— Это уже второй глупый вопрос. Я сделал тебе предложение, которое, будем честны, стоит мне возможности видеть большую часть моего семейства. А ты можешь сделать из этого какие-то выводы. Я имею право на встречный вопрос?

Дэмонра подозрительно прищурилась и кивнула:

— Задавай.

— Чем же я ухитрился произвести на тебя неизгладимое впечатление при первой встрече? Только не говори, что у тебя склонность к людям, скверно читающим карты. Не поверю.

Лицо нордэны просветлело. Дэмонра благодарно улыбнулась:

— Гм, видимо сегодня у нас утро тяжелых откровений. Ладно, Рэй, все значительно проще, чем ты думаешь. Я просто в тот день впервые в жизни увидела человека, догадавшегося притащиться на учения в лесу с театральным биноклем.

Рейнгольд не первый раз подумал, что некоторые вещи, перестав быть тайной, теряют половину своего очарования.

— Так вот, я сразу решила, что у тебя интересный взгляд на мир и не ошиблась. Не злись на меня, пожалуйста. Мы поженимся в июне. А потом махнем на историческую родину Магды, под крыло к ее дедушке. Обаятельнейший старик, гонит распрекрасный самогон из самых неожиданных ингредиентов и играет на чудном музыкальном инструменте со струнами. Добрые Заступники и зеленые бесы нас там не достанут, ты уж мне поверь. Он сбивает их на подлете винтовкой, видевшей еще виарскую кампанию.

4

— К вам какая-то барышня приходила, — сторож говорил на морхэнн преувеличенно правильно и убийственно серьезно, с выражением лица, которое больше пристало бы министру накануне получения грандиозного разноса от кесаря. Так что это вполне невинное сообщение Наклзу с ходу не понравилось.

— Барышня? — удивился он. До начала сессии было еще слишком далеко, чтобы особенно бестолковые студентки приступали к правильной осаде. Во всяком случае, количество откровенно глупых вопросов и томных взглядов еще не превышало обычного уровня.

— Ну, то есть не совсем барышня…

У Наклза имелись совершенно четкие и определенные представления о том, как должна выглядеть классическая калладская «барышня». Как правило, это было миловидное, восторженное и совершенно не приспособленное для жизни существо, заботливо взращенное на сентиментальных романах из маменькиного шкафа и гуманистических идеалах полувековой давности. При хорошем раскладе родители все же догадывались отдать упомянутое существо не в пансион, а в реальную гимназию, где, помимо мертвых языков, изящных искусств и танцев, преподавались азы математики и медицины. Тогда был шанс получить на выходе кого-то похожего на Кейси Ингегерд. «Не барышня», обыкновенно, имела гражданство второго класса, ходила в платье со шлейфом даже днем и при случае весьма мило стреляла папироски у прохожих молодых людей. И уж дворники со сторожами умели различать эти два непересекающихся множества лучше других.

— Не совсем барышня — это барышня в перьях? Или в штанах? — окончательно запутался в определениях Наклз.

Сторож кивнул:

— Именно так, мессир. Страшно сказать, в штанах.

— Барышня в штанах — это очень современно, — сдерживая улыбку, заверил собеседника Наклз. Долгое общение с нордэнами приучило его стоически воспринимать и гораздо более пикантные зрелища. Одна Магда, лет восемь назад подошедшая к нему с вопросом «А как эти бесовы хреновины цепляются на эту бесову дрянь?» дорогого стоила. Особенно учитывая тот факт, что помимо чулок и пояса для этих самых чулок надето на ней было не особенно много. Пожалуй, это было последнее нравственное потрясение в жизни Наклза.

— Так и до конца света дожить недолго, — буркнул сторож. — Но, в штанах она или не в штанах, а все-таки девица. Замерзла бы, бедная, на таком морозе ждать. Я ее в сторожку свою отвел.

— Благодарю. Пусть приходит, раз уж у нее какое-то дело. Это вам на чай. Вы меня очень обяжете, если не станете отказываться.

Сторож спрятал монету и улыбнулся в бороду:

— Благодарствую. Куда ж мне отказываться? Пятеро малых, а цена на сахар все растет.

«Бесы с ним, с сахаром, — подумал Наклз, поворачивая ключ в замке. — Удивительно, что не растет цена на хлеб».

Лет двадцать назад в Рэде его делали из отрубей уже на второй год войны. Да и суп из крапивы ему хорошо запомнился. Как и прочие кулинарные изыски из предметов, самой природой для кулинарии не приспособленных. А Каллад все держался.

«Поразительная удача и страшная страна».

5

«Не совсем барышня» явилась через четверть часа. Медная пластинка и молоточек ее совершенно не заинтересовали, так что в дверь она колотила по-простому, да еще, судя по громкости звука, ногой.

«Очень современно», — оценил ее старания Наклз и резко распахнул дверь. Бедняжка едва не потеряла равновесие, но все же ухитрилась устоять на ногах. Наклз с интересом оглядел гостью. Нет, ничего подобного у него точно не училось. Такое чудо к престижному учебному заведению на выстрел не подпустили бы.

— Ежели вы собираетесь меня держать на пороге, как нищего, то так и скажите! — с вызовом заявила гостья нарочито низким голосом.

— Прошу вас, — Наклз вежливо посторонился, пропуская удивительное создание в прихожую. Сразу после разговора со сторожем он представил себе эдакое «эмансипе» с подчерненными ресницами, кокетства ради нацепившее брюки, но тут случай был явно серьезнее. На девице, помимо непонятного покроя штанов, болталось мужское пальто, которому лет было никак не меньше, чем самой гостье, а довершали образ короткий парик чернильного цвета и криво наклеенные усики.

Магда в таких случаях вздыхала: «Конспирация…!» — и тянулась за шашкой. Нет, бомбу такому чуду бы не доверили. Впуская барышню в дом, Наклз не рисковал ничем, кроме нервов.

Едва он успел закрыть дверь и поинтересоваться, чем он может служить, как удивительное создание возопило на чистейшем рэдди:

— Я пришел по поручению Боевых Ястребов Революции, — название организации не сказало Наклзу ничего, сверх того, что у ее создателей не было ни мозгов, ни даже вкуса, — и буду вас судить! — и извлекло револьвер.

Такого выкидыша оружейной промышленности Наклз не видел давно. Он оторопел. В револьверах и оружии вообще маг понимал мало, но по его представлениям чем-то подобным калладцы гоняли горцев еще в виарской войне. То есть лет эдак тридцать назад.

— Пришла, — механически поправил он, с интересом рассматривая с позволения сказать оружие. — Ваш маскарад не обманул даже сторожа. Простите, а где вы достали подобный… экземпляр? Там есть еще такое?

Наклз не язвил и не пытался язвить. Не то чтобы до этого дня его никто не хотел убить — хотели этого многие и не раз. Но еще никто не догадывался угрожать ему музейной редкостью. У него имелись серьезные сомнения, что эта вещь в принципе может стрелять.

— Сатрап! Палач! Изверг! — завизжала несостоявшаяся судья. — Пятно на совести мира!

— А вы, извините, пятновыводитель? — полюбопытствовал он, аккуратно уходя из-под прицела. Если бы девушка собиралась стрелять, она бы уже стреляла. Наклз спокойно обошел ее и запер дверь.

А потом с интересом выслушал беллетризованный пересказ своей биографии. Политическое кредо барышни он слушал уже с меньшим интересом. Ясноглазые идеалисты не отличались широкой образованностью и обычно цитировали один и тот же «научный труд», и речи их отличались разве что количеством упоминаний «свободы», «равенства» и «справедливости» на единицу текста.

Пока девушка сыпала ворохом скверных цитат и собственных измышлений на тему того, чем мир плох и как сделать так, чтобы он срочно стал хорош, Наклз отмечал детали. Лет двадцать-двадцать пять. Скорее всего, блондинка или светло-русая. Брови подкрасить не догадалась. Стрелять явно не умеет, даже оружие держит каким-то чудным образом. Судя по всему, последний раз нормальную еду видела давно или очень давно.

Дэмонра ласково звала таких «идиолистами». С очень выразительной паузой после «о».

— Так вот, — девица перевела дух. Шедевр оружейной промышленности отплясывал в ее руках какой-то варварский танец. — Я знаю, что переживу вас ненадолго. Но мой долг в том, чтобы смести вас с земли, как отвратительное насекомое!

— Я должен предупредить, что ваши Боевые Орлы Революции выдали вам очень некачественный инсектицид, — серьезно сказал Наклз, лучше многих знавший, как выглядит развороченный череп. И это было несколько не то зрелище, которое ему хотелось бы наблюдать в собственной прихожей.

— Что? — осеклась юная революционерка. Видимо, «пятно на совести мира» вело себя несколько не так, как ожидалось, и пятновыводителя не боялось. Оно не звало полицию, не хваталось за спрятанный под полой кинжал и даже не повышало голоса.

— То, что это чудо в лучшем случае не выстрелит. В худшем мне придется вызывать врачей, чтобы вам пришили назад руки и голову. Для красоты, естественно.

Девушка надула губы. Потом каким-то театральным жестом сорвала парик и уставилась на Наклза с непонятным ему торжеством.

Безусловно, рыжевато-русый цвет волос шел ей больше, чем иссиня-черный, но ослепительной красавицей метаморфоза барышню все равно не сделала. Эту проблему вряд ли решила бы даже ванна и хорошее трехразовое питание.

Наклз молчал, ожидая продолжения спектакля. Право слово, если в этот момент к нему через черный ход пытались влезть домушники, он все равно был почти благодарен за представление. В Каллад писали недурные драмы, но вот с комедиями там всегда было туго.

— Я пришла стреляться.

— На здоровье. С каких пор для этого нужна компания? Вы знаете, калладский закон запрещает дуэли, а вот о самоубийствах ничего не говорит.

— С вами стреляться!

— Извините. С девицами не стреляюсь. Из-за девиц — другое дело, — сухо проинформировал гостью Наклз. Голубые глаза расширились от удивления:

— Вы меня еще и оскорбляете?!

Видимо, в кругу Боевых Орлов Революции ей привили какой-то очень странный взгляд на логику человеческих отношений. Наклз честно не понимал, с каких пор было принято восхищаться залетными девицами, трясущими револьверами и фонтанирующими банальностями либерального толку.

— Вы, вы… Вы, в конце концов, мой отец!

Идеально круглые глаза Наклза девушке, похоже, не понравились, потому что она дрогнувшим голосом добавила: «Что меня, конечно, очень огорчает».

Наклз еще пару мгновений изумленно созерцал гостью, а потом покатился со смеху, плюнув на всякую вежливость.

— Как верную дочь Революции огорчает? Честное слово, я пальцем не тронул вашу маму. Или вам жаль, что арифметика прошла мимо вас? — отсмеявшись, поинтересовался он.

— Арифметика? — опешила девушка.

— Да, барышня, в мире существует такая упрямая вещь, как арифметика. К сожалению, с точки зрения арифметики столь излюбленный всяческими орлами и ястребами трактат «О всеобщем равенстве» не выдерживает никакой критики. Так что профессиональным революционерам ее, я полагаю, не преподают?

Революционерка хмуро молчала. Даже чудом оружейного дела перестала трясти. Когда молчать дальше стало невозможным, вскинула голову и выдала:

— Я так и думала: вы подлец.

— Я подлец, а вы никак не думали, — утешил ее Наклз. — Пойдемте в кухню, я вам чаю наведу. Выпьете, успокоитесь.

Верная дочь революционных орлов вдруг совершенно по-детски всхлипнула и шмыгнула носом. А Наклз вспомнил все, что недавно наговорил Магде и что наговорила ему Магда. И решил, что препираться с этой великовозрастной деточкой некрасиво и просто неспортивно. Как котенка пнуть.

— Не нужно мне от вас ничего! Я…

— Я понял, вы от меня ничего не хотите и стреляться пришли. Давайте выпьем чаю, я уверен, шпики снаружи как-нибудь подождут, а потом я принесу нормальные револьверы и мы с вами сыграем в калладскую рулетку. Это такая «дуэль наоборот», — мягко и успокаивающе сообщил он. — Плакать только не надо.

Несостоявшегося судью и палача в одном лице звали Маргери или Магрит, если на калладский манер. Услышав эту сногсшибательную новость, Наклз уронил обе чашки на пол. Потом кое-как собрал осколки, еще раз налил девушке горячего чая, без особенной надежды залез в кухонный шкаф и, увидев там остатки вчерашней курицы, мысленно возблагодарил майора Мондум с ее максимализмом. По выполнении всех обязанностей хозяина он удалился на крыльцо, где вдумчиво курил минут двадцать, пока не убедился, что руки у него трясутся от холода, а не от нервов.

Наклз всегда знал, что у жизни гораздо больше юмора, чем принято полагать, и гораздо меньше — милосердия.

Залетная дурочка носила то же имя, что и его единственная дочь. Последняя вместе с матерью погибла в «исправительном лагере», организованном Аэрдис для родственников «врагов империи». Ей было шесть. По иронии судьбы «врагом империи» Наклз стал несколько позже, уже после того, как солнечным утром, едва вернувшись из длительной командировки, получил извещение из того самого лагеря. Как выяснилось, в Аэрдис плохо умели писать рэдские фамилии. Ошиблись на одну букву и вместо родственников какого-то пойманного на взятке чиновника в Тихий Лес отправились Элейна и Маргери. Императорская канцелярия даже изволила прислать ему лист с казенными извинениями и сотню гильдеров компенсации.

О том, что произошло дальше, Наклз предпочитал не вспоминать никогда.

Вторая Маргери благополучно дожила до двадцати четырех лет, вынашивая в растрепанной русой головке планы мировой революции, которая начнется в Каллад и принесет всем счастье. Революцию же в Каллад принесут рэдцы. Разумеется, на деньги Аэрдис, но об этом идеалистически настроенная деточка как-то не подумала.

То, что первая умерла, и то, что вторая выжила, казалось Наклзу какой-то адской таблицей умножения и сложения вероятностей, непостижимой уму и чуждой всякой логике.

Одна Маргери умерла потому, что кто-то росчерком пера сделал из Кресэ Крессэ, кто-то другой украл ничтожную сумму из какой-то богадельни, а кто-то третий гонял врагов императора слишком далеко от места развития событий, и все это одновременно. Вторая Маргери прошла заполненный переодетыми шпиками город в накладных усах, мужских брюках и пальто, видавшем еще прошлый рэдский переворот. Не говоря уже о чуде оружейного дела, за счастье подержать в руках которое некоторые коллекционеры друг другу бы глотки перегрызли. Это настолько плохо вписывалось в красивую и уютную теорию вероятности, с шариками разных цветов, случайным образом извлекаемыми из корзины в качестве наглядной иллюстрации возможных исходов, что Наклзу становилось тошно.

Когда он вернулся, Магрит уже выпила весь чай, съела все, что в доме было съедобного, и только виновато улыбалась:

— Спасибо! Неделю нормальной еды не видела. Чуть цветок на подоконнике не схарчила за компанию. Потом он на меня зашипел, гнида такая!

— Он ядовитый, — ухватился за нейтральную тему Наклз. — Это дэм-вельдская модификация мухоловки. Так называемая «мухоловка Немексиддэ». Кусается, жжется, шипит и вообще имеет отвратительный характер.

— Я так и подумала, что гнида. Заменяет кошку особенно невезучим людям? Я оставшиеся осколки прибрала и пол вытерла. Что-то случилось? — взгляд девушки стал беспокойным.

— Ничего. Мигрень.

— Лицо у вас зеленое.

— Всегда такое, — покривил душой Наклз. Вообще, лицо у него было бледное от природы, а скверный столичный климат здоровому загару никак не способствовал. Разве что веснушек в апреле подкидывал.

Чай закончился, поэтому Наклз налил себе кипятку, уселся за стол и пристально посмотрел на Магрит. Голубоглазая смерть теории вероятности недоуменно улыбалась.

— Как вы до моего дома добрались? Нет, не то. Как вы вообще до Моэрэнхелл Каллад доехали? Бесы с ним. Как вы сумели просто пересечь калладскую границу?

Магрит нахмурилась, как будто вспоминая.

— Ой, да как-как, как все… Первое — пехом. Второе — поездом, третьим классом. А границу… да под военным эшелоном проехала. Был там один сержантик — феерический дурак.

— Феерический дурак, — тихо повторил Наклз. — Одно совпадение есть. Хорошо.

— Что «хорошо»? — не поняла Магрит.

— Все хорошо, — рассеянно отозвался он. — И феерический дурак — тоже хорошо. Как без документов в поезд сели?

— Да говорю ж, как все! Сказала, что в шальную столицу еду. На заработки. Знаете, сколько нас таких едет? Да по желтому билету, калладки они же все морально стойкие, своей родной национальной проституции в Каллад нет! — для особенно непонятливых пояснила Магрит с некоторым раздражением. — Денег сунула и поехала. Хорошо, хоть деньгами взяли, а не в… натуральной форме.

— Да, неплохо, — согласился Наклз, прихлебывая кипяток. Его уже почти не мутило. — А в столице?

— Ну, желтый билет мне еще Ястреба сделали. Почти как настоящий. Показать?

— Не стоит, — Наклз в жизни не видел и не держал в руках желтого билета, так что имел крайне смутное представление о том, как он должен выглядеть. — И многим вы его уже показали?

— А то, — расплылась Магрит в радостной улыбке. — Желтый билет — штука полезная. Метрики после него уже не спрашивают.

Наклз задумался. Перед ним действительно сидела смерть теории вероятности. Глупость этой девицы воистину была подарком небес. Магрит, похоже, даже в голову не приходило, что по этому самому желтому билету ее спокойно могла позаимствовать на ночь дюжина ребят из Третьего отделения. Они, надо думать, сильно удивились бы, когда гордая дщерь революции извлекла бы из сумочки свое чудо породы револьверовых. Но едва ли очень расстроились бы. Инсургентка — это все-таки шик. За такое выдают премии.

— Магрит, извините, вы не могли бы пройтись по кухне?

— Что? — удивилась она. — И вообще, Магрит — это как-то по-калладски. Меня зовут Маргери.

— Мы в Каллад, Магрит, — тусклым и скучным голосом сообщил Наклз. — Пройдитесь, пожалуйста, по кухне.

Девушка пожала плечами, но просьбу выполнила. Наклз, проследив взглядом ее движение, вздохнул:

— Я так и думал. Очаровательно.

— Что именно кажется вам очаровательным? — снова заулыбалась Магрит.

Наклз тактично смолчал. Он вдруг понял, что чуть более получаса назад, то есть еще посреди бела дня, все соседи могли видеть, как в его дом, активно вихляя бедрами, вошел худосочный брюнетик с усами, как у профессионального «кота». До этого брюнетик успел показать желтый билет дворнику, сторожу и, надо думать, вообще всем желающим.

Осада студенток, имеющих проблемы с точными науками, по всей вероятности, отменялась. Главное, чтобы их место не заняли такие же студенты с широкими взглядами на вещи. Наклз залпом допил остывший кипяток и бросил:

— Магрит, если вы не возражаете, в калладскую рулетку играть будем завтра. Прежде чем мы разойдемся досыпать, задам вам еще один вопрос: с чего вы взяли, что ваш отец — именно я?

— Да мне знакомый сказал, что я на тебя страшно похожа, — домашний уют, чай и остатки кулинарных талантов майора Мондум явно настроили Магрит на миролюбивый лад. Девушка сонно мурлыкала и совершенно спокойно говорила «ты». Без панибратства и как-то очень естественно. — И, кстати, похожа. Хотя ты, конечно, посимпатичней будешь, — безапелляционно добавила она.

— Магрит, подумайте… подумай сама, — беседовать на «вы» с этим безнадежно выпавшим из реальности существом и вправду было смешно. — Подумай сама. Тебе двадцать четыре, ты сама сказала. Мне четыре месяца назад исполнилось тридцать семь. Я никогда не копался в этом вопросе, но, думается мне, стать отцом в двенадцать — задачка не из легких. Не говоря уже о том, что, когда мне было двенадцать, полным ходом шел третий раздел Рэды. Это, я тебе скажу, было невесело. Хлеб из отрубей, размоченная березовая кора, комендантский час и все прочие радости, которые только могли дать миру белокрылые. Надо было иметь очень много жизнелюбия, чтобы в такое время бегать за девицами. У меня столько никогда не было.

— А жаль. Ты, вроде, хороший. Хотя, конечно, перебежчик и вообще морально нестойкая личность, променявшая Родину на черно-белое гражданство.

Морально нестойкому Наклзу оставалось только проигнорировать этот выпад. Он действительно был абсолютным космополитом. Не по убеждениям, а за их полным отсутствием в данном вопросе. За что был нещадно обруган Дэмонрой и не раз.

— Хм, как звали человека, который тебе сказал, что ты на меня похожа?

— Кассиан Крэссэ.

Наклз в уме считал быстро. И братца своего знал хорошо. Вот уж у кого наличествовал воистину неисчерпаемый запас жизнелюбия. И на момент третьего раздела Рэды ему как раз было шестнадцать.

— Ясно. Не огорчайся. У него тоже всегда имелись большие проблемы с арифметикой.

6

Револьвер инсургентки потряс воображение Дэмонры. Она долго ходила вокруг него, едва не облизываясь, и бросала томные взгляды то на оружие, то на Наклза. Будь у нее хвост, она, наверное, и им бы помахивала, как кошка. Процесс всесторонней оценки достоинств оружейного шедевра длился не менее десяти минут, а потом Дэмонра совершенно несвойственным ей мурлычущим тоном поинтересовалась:

— Рыжик, где мне надо расписаться, что я продаю тебе свою бессмертную душу? Неси бумагу.

— Мне кажется, оно не стреляет, — с сомнением протянул Наклз. — Во всяком случае, не стреляет, когда должно стрелять.

— А зачем ему стрелять? Некоторые вещи убивают одним своим видом. Рыжик, давай ты выдашь мне эту штуку в счет моих будущих дней рождений на десять лет вперед?

— На что оно тебе?

— Да жалко мне его, — необыкновенно серьезно сообщила Дэмонра. — Похоронить я его хочу. В земле, понимаешь? По-человечески. Прикопать ветерана где-нибудь под осинкой, у чистого ручейка. А то его, бедного, в музей заберут, будут в него пальцами тыкать. Рыжик, где ты, собственно, достал это чудо?

— Мне им сегодня угрожали. Я даже действительно испугался грешным делом. Бесы знают, как, когда и куда такая штука может выстрелить.

Дэмонра несколько секунд созерцала Наклза, рассеянно теребя оранжевую косичку, по калладскому обычаю перекинутую на грудь, а потом расхохоталась. До громкости смеха Магды Карвэн ей, конечно, было далеко, но стекла все равно жалобно позвякивали.

— Рыжик, да у тебя никак появилось чувство юмора! Я тебя сердечно поздравляю, — пробормотала она. — И сказки научился сочинять. А то все «классическое мышление, классическое мышление»…

— Не шуми, — попросил Наклз. — Пойдем. Я тебе кое-что покажу. На свой манер еще более потрясающее, чем револьвер. Тоже можно в музей сдавать, но жалко.

Магрит мирно спала, свернувшись калачиком посреди кровати, и тихо посапывала. Скорее всего, в классический интерьер спальни она вписывалась не очень хорошо. Во всяком случае, брови Дэмонра вскинула высоко. С интересом осмотрев одетый в штаны подарочек рэдских друзей, который, правда, додумался снять сапоги и поставить их у изножья кровати, она тихо присвистнула:

— Это ведь не проститутка? Я уверена, твой хороший вкус распространяется на все аспекты жизни.

— Это инсургентка, — заверил Наклз. — Но желтый билет у нее есть, я так понял, это у них модно.

Дэмонра поморщилась.

— Избитая классика. Всех рэдских, гм, дев с желтыми билетами тщательно проверяют. Сюда попадают только профессионалки и отнюдь не на поприще борьбы с тиранией. Чего она хотела?

Наклз задумался. Чего от него хотела эта милая барышня, он сам до сих пор в толк взять не мог. Поэтому честно воспроизвел хронологию событий.

— Сперва, как водится у этих борцов за свободу, она хотела равенства, смерти сатрапов, мести, крови и, конечно, справедливости. Потом угомонилась и захотела поесть. Сейчас устала витийствовать, поела и мирно спит в моем доме, как ты можешь видеть. Не шуми, пожалуйста. Девочка сюда долго добиралась, ей надо отдохнуть. Перед вторым заходом обличительных речей.

— Думаю, второго захода не будет. Судя по нежности, с которой она сопит и обнимает подушку, мы имеем дело с идиолисткой обыкновенной. Idiolista vulgaris, как говорит Сольвейг, а уж она во всяких дивных тварях понимает, стольких препарировала… Пара рассказов о необходимой жестокости и тяжелой ноше кесаря, затем, непременно, пара шелковых чулок и кулек леденцов на дорожку — и инсургентка простит нам тот факт, что мы тоже живем на земле. Эти юные и не очень борцы за свободу обходятся Каллад гораздо дешевле, чем принято думать. Видишь ли, Рыжик, те, кто действительно приезжает стрелять и швырять бомбы, не витийствуют. Они сразу стреляют и швыряют бомбы.

Дэмонра непроизвольно коснулась левой щеки. Калладская медицина и дэм-вельдские мази сделали невозможное: шрама у нее не осталось. Но одна сторона лица все равно двигалась чуть хуже другой, так что улыбка выходила кривоватой. Окружающие были склонны списывать это на скверный характер нордэны, а Дэмонра не была склонна опровергать такого рода домыслы.

Наклз поспешил сменить тему:

— Эта барышня утверждала, что я прихожусь ей отцом, между прочим, — пожаловался он.

— Серьезное обвинение, — кивнула Дэмонра. — Ты отбрехался, надеюсь?

— Да. Я показал ей свою рэдскую метрику, прошедшую огонь двух войн.

— Она же поддельная.

— Вещь, за которую столько уплачено, может быть только подлинником.

— Боюсь, у тебя все-таки склонность к коллекционированию реликтов.

— Дата рождения убедила бы ее лучше, чем долгий рассказ.

Дэмонра тихо обошла кровать, поглядев на спящую со всех ракурсов, затем придирчиво осмотрела профиль Наклза и сообщила:

— Хм, знаешь, а в чем-то она права. Носик у нее, конечно, подгулял. Крупноват. Но форма — фамильная. В прошлом веке такое еще называли «породой».

Наклз тонко улыбнулся:

— Моя «порода» — остаточный продукт двух переломов, если говорить о форме носа. У белокрылых весьма далекие от педагогики методы вбивания информации в пустые головы.

— Их методы выбивания искомой информации, надо думать, от педагогики еще дальше.

— Не проверял.

— Впрочем, я не про твой, как выясняется, многострадальный нос. С этой проблемой можно найти понимание у Маэрлингов. Обоих. Я имела в виду, что барышня и впрямь на тебя несколько похожа. Во-первых, она тоже рыжая, хотя и менее радующего глаз оттенка. Во-вторых, пока она спит и молчит, в ней можно заподозрить некую внутреннюю красоту. Некую, Рыжик, и внутреннюю, не улыбайся. И для истинной рэдки она неприлично тоща — в-третьих.

— Валькирия, как грубо, — все-таки расплылся в улыбке Наклз. — Зеленая зависть тебе не к лицу.

Дэмонра недовольно фыркнула и гордо покинула спальню. Даже самые современные калладки в некоторых вопросах отличались весьма консервативными взглядами.

Пять веков назад беженцам из Аэрдис, ставшим первыми калладцами, выбирать не приходилось. Они спокойно приняли тот факт, что нордэны, приютившие их на своей земле, не хотят слышать аэрди и видеть крестов. Как результат, появился морхэнн — несколько вульгаризированный пришельцами аналог языка нордэнов — а также привычка не обсуждать свои и соседские верования на улицах. Столкновение патриархата беженцев и матриархата коренного населения тоже обошлось без кровавых драм и постепенно вылилось в равенство полов. А вот столкновение монархических убеждений бывших аэрдисовцев и теократических — нордэнов создало гремучую смесь. В итоге родился непогрешимый кесарь, который был прав даже тогда, когда его неправота была интуитивно очевидна пятилетнему ребенку. Текло время, два народа ассимилировались. Все прошло так хорошо и так мило, что Наклз подозревал у терпимости нордэнов какую-нибудь очень некрасивую подоплеку. Подоплека терпимости бывших аэрдисовцев была проста — они хотели жить. А для этого с нордэнами следовало дружить. Одна была беда: выходцы из Аэрдис приняли чужой язык, чужой социальный строй, чужие традиции и обычаи, даже чужую кулинарию, но принять чужие идеалы красоты было выше их сил. Беженцы считали, женщина должна выглядеть как женщина. Даже если она ходила на медведя, состояла в армии или в одиночку воспитывала пятерых детей. И формы ей полагалось иметь женственные. Северянок же природа приятными округлостями в массе своей обделила. Комплекция Магды Карвэн считалась чем-то вроде дара небес за особые заслуги. Умные северянки, конечно, очень быстро придумали особый крой корсетов, а также корсажи, турнюры и прочие женские хитрости, которыми успешно пользовались последние несколько веков. Взгляды на красоту давным-давно стали куда более широкими. Но чистокровные нордэны на пышнотелых, румяных рэдок все равно косились недобро. По старой памяти и унаследованной от прабабок горькой обиде.

— Я тебе, Рыжик, это припомню, — ласково посулила Дэмонра, устраиваясь на кухне. Последняя хранила следы пребывания Магрит, то есть была перевернута практически вверх дном. По счастью, большая часть шкафов пустовала, так что навести окончательный бардак юному дарованию не удалось. — Пусть твое чудо отсыпается. Так и быть, пару шелковых чулок, кулек леденцов и билет до Гвардэ я ей организую. В обмен на ее револьвер, конечно. Да, Рыжик, ветеран заслуживает почетного погребения в родной земле.

Наклз нахмурился:

— В родной? Значит, ты все-таки решила ехать.

Серые глаза нордэны зло сузились:

— Именно так я и решила. Может быть, ты даже сумеешь придумать какую-нибудь новую причину, по которой мое решение следует считать неправильным? Рейнгольд вот полчаса изощрялся.

— Рейнгольд ведь сам из Зигмариненов. Почему бы тебе не попросить его поговорить с кесарем? Родственника по материнской линии он послушает…

— Втягивать любовника в политику? — вскинула брови Дэмнора. — В этом, определенно, есть что-то безвкусное. К тому же, Рейнгольд — мальчик из хорошей семьи.

В понимании Наклза «мальчиком из хорошей семьи» обычно называлось начисто лишенное каких-либо мозгов и талантов существо, которое терпели разве что из уважения к заслугам родителей.

— В каком смысле?

— В таком, что весь союз промышленников и прочую примазавшуюся к ним сволочь он не перекричит. И вообще, не стоит давать повод испортить ему послужной список.

Вероятно, в другой раз Наклз и попытался бы возразить, но тут ему необыкновенно ясно вспомнился висок Кейси Ингегерд с аккуратной дырочкой.

— Похвальная щепетильность. А зачем ты в политику девочку втянула?

— Какую девочку? — не поняла Дэмонра.

— Кейси. Разве она не замешана в этих ваших вампирски-гражданских благодеяниях? Да она кандидатскую пишет по социальной адаптации кровососов, и вообще носится с ними, как с пушистыми котятами, — несколько злее, чем сам от себя ожидал, высказался маг.

— Если бы ты иногда отвлекался от своего идеального мира, Наклз, то заметил бы, что кровососы не пьют кровь. И что упомянутой девочке уже двадцать пять лет, десять из которых она благополучно по тебе сохнет в худших традициях прошлого века, — весьма холодно отозвалась нордэна. — Но это все не имеет значения. Потому что Кейси не участвует в наших «вампирски-гражданских благодеянияхх». Она даже не знает ни о ком, кроме Эрвина и Крейга. Все списки хранятся у совершенно другого человека, который и в Звезде-то не состоит. Я ответила на твой вопрос?

— Ты, я надеюсь, пошутила?

— Насчет Кейси?

Наклз дернул щекой. Нежные чувства Кейси его сейчас беспокоили куда меньше потенциальной дырки в ее голове.

— Да нет. Про человека со стороны.

— Нет.

— О бесы. Может, он вас еще и финансирует?

— Не без этого.

Наклз сообразил, что еще пара слов, и он все-таки выложит Дэмонре свой взгляд на нордэнскую манеру вести дела, который ей явно не понравится, а заодно и свое политическое кредо, которое понравится ей еще меньше.

— Мне остается только понадеяться, что, если вас поймают, ты сделаешь все возможное, чтобы тебя судили по праву стали. По серебру это вышка, Дэмонра. Спроси у Рейнгольда, если мне не веришь.

— Я тебе верю. Я, собственно, заходила, чтобы тебе сказать: поезд у меня послезавтра в девять вечера. Через четыре дня будем в Рэде. Придешь проводить?

— Разумеется.

— Ах да, желтобилетная инсургентка…

— Девочку я устрою сам. А ты забирай револьвер, раз уж он тебе так приглянулся.

7

Домой Эрвин вернулся около часа дня. Впрочем, «домой» — это было излишне сильно сказано. Лейтенантское жалование позволяло ему снимать две комнаты у госпожи Агнесс Тирье, проживающей в не самом худшем районе столицы. «Рабочие кварталы» начинались несколько дальше, так что фабричным дымом каморка Эрвина благоухала только в особенно неудачные дни. Хозяйка представляла собой апофеоз всего, что лейтенанту не нравилось в людях, но при этом была опрятна и не болтлива. Выбирая между скандальным нравом Тирье и серыми простынями у добряка Тэссэ, Эрвин выбрал чистоту. И периодически горько об этом жалел.

— Притащился, на ночь глядя, — пробурчала ему вслед эта славная дама более чем средних лет, с явной надеждой услышать ответную грубость. К сожалению, форма и погоны Эрвина не пугали ее сами по себе, а скандалить с женщинами он был не приучен. Возможно, догадайся он прийти снимать комнаты при полном параде, Тирье была бы вежливей, но ему хватило ума надеть гражданское пальто. Впрочем, позже мундир позволил ему выбраться из категории «явился, потаскун», но до «здравствуйте» по-прежнему было далековато.

— Доброго вам дня, мадам, — чрезвычайно любезно отозвался Эрвин, взлетая по лестнице. Его комнаты находились в мезонине. К несчастью, прямо под ними располагалась «гостиная», обставленная с чисто мещанским шиком. В частности, там имелся шкаф с коллекцией литературы весьма сомнительного качества, конный портрет предыдущего кесаря Эвальда в полстены и пианино. Последнее было причиной многих бессонных ночей и нравственных терзаний Эрвина. Пианино, впрочем, страдало гораздо сильнее. Судя по облупившейся надписи и старомодной виньетке, оно было ветераном, а, учитывая таланты хозяйской дочки, ветераном боевым, прошедшим жестокие испытания и многое повидавшим. Все, что Эрвин знал об Анне — худеньком как воробушек создании с мышиного цвета волосами — сводилось к тому, что у девочки имеется достойное удивления отсутствие таланта к музыке, во-первых, и, похоже, нечто неприятно напоминающее астму — во-вторых. Впрочем, бдительная мамаша ни разу не позволила ему и словом перемолвиться с дочуркой, периодически громко намекая, что некоторые неотягощенные моралью личности только того и ждут, как бы испортить малолетку да жениться на приданом. Эрвин при всем желании не смог бы сказать, сколько Анне лет — а ей могло с равным успехом быть и тринадцать, и семнадцать — и уж, конечно, не намеривался породниться с госпожой Тирье. А потому вежливо кланялся девушке, изредка встречаясь с ней в коридоре, и все. Ее брату, несколько забитому, но неглупому мальчишке двенадцати лет, он еще периодически приводил в порядок контурные карты, нужные для гимназии. Исключительно из любви к спокойной и кропотливой работе. Эрвину и в голову бы не пришло таким способом добиваться себе каких-то привилегий, но жизнь сыграла занятную шутку. Увидев, что с появлением подозрительного квартиранта оценки сына пошли в гору, Тирье скрепя сердце научилась приносить Эрвину чай до того момента, как он успевал окончательно остыть, и не сыпать туда соль вместо сахара. И даже не поднимала плату последние полгода.

— К вам гость заходил, — проорала Тирье снизу. Слышимость в деревянном доме была отличная, и Эрвин всегда об этом искренне сожалел. Спрашивать у старой жабы о личности посетителя было бесполезно. В лучшем случае Эрвин услышал бы лекцию о том, что порядочная дама не обязана знать в лицо всех сутенеров и карманников района. В худшем та могла даже поделиться деталями своей биографии, рассказав о горьком пьянице-муже и его ужасных друзьях. Это была единственная тема, которую Тирье могла обсуждать бесконечно и даже с некоторым благодушием. Поэтому Эрвин никогда не задавал лишних вопросов.

Из третьей комнаты мезонина, самой светлой и уютной, вышел крепкий мужчина в форме жандарма. Он был ниже Эрвина почти на полголовы, но шириной плеч превосходил его раза в полтора, не меньше. Красное, несколько бычье лицо с коротким и заросшим жесткими волосами лбом напрочь отбивало подозрение, что у этого человека может быть хоть какой-то ум. Первое впечатление было до чрезвычайности обманчивым.

Эрвин очень хорошо знал это, потому что с Ярцеком судьба сводила его уже трижды. Два раза доэтого Эрвину чудом удавалось выкрутиться. Сейчас маленькие глазки жандарма поблескивали от удовольствия. Лейтенант приказал себе успокоиться и вежливо улыбнулся:

— Доброе утро, господин полицейский. Я могу вам чем-то помочь?

— Ну что вы. Я пришел поглядеть, все ли с вами в порядке, — благодушно заверил жандарм в ответ. — А то вчера, знаете ли, вышло такое досадное недоразумение во «Враньем Когте». Мол, вам в лицо плеснули вином, а вы — представьте себе, чего только эти пьяные шалопаи не сочинят! — задымились! Ха-ха-ха!

— Молодые люди действительно были безобразно пьяны, — мягко и спокойно известил Эрвин, судорожно соображая, был в его комнате обыск или еще нет. Если был, то дело определенно принимало очень скверный оборот. Полиция не занималась нелюдью. На это существовал специальный отдел внутри Третьего отделения. А уж он состоял исключительно из профессионалов, которых трюком с двойным дном ящика не обмануть. — Вино и кровь так похожи. Боюсь, кто-то из них просто огорчился, когда оказался на полу с хорошим ушибом. Знаете, эти юноши, они такие нервные и ранимые. Как гимназистки.

Ярцек, наконец, изволил прищуриться:

— Один из них — сын прокурора.

— Прокурор плохо воспитал сына. Это неприятно, но такое бывает.

— А что у вас с виском, любезнейший?

По счастью, этот вопрос майор Мондум предвидела. И решила проблему радикально, в лучших нордэнских традициях, с привлечением подруги юности. Сейчас от Эрвина на три шага пахло помесью самогона и прогорклого масла.

— Да вот знакомой даме масло в лампаде менял. Стал выливать, и не заметил, что оно еще не остыло. Едва все на себя не опрокинул. Какое огорчение.

— Как даму-то зовут? — деловито уточнил жандарм.

— Магденхильда Карвен, — не без мстительного удовольствия сообщил Эрвин. С одной стороны, прикрываться именем честной женщины ему до крайности претило. С другой стороны, с майором Карвен люди в здравом уме не связывались. Она могла запросто спустить с лестницы даже жандарма, а потом свалить все на помутнение рассудка вследствие контузии. О том, была ли у нее на самом деле контузия, знала только она сама да Сольвейг Магденгерд. Но зубов через это дело лишились многие.

На туповатом лице Ярцека не отразилось ничего. Этот враг был опасен тем, что умел спокойно проигрывать и не сдавался в случае неудачи.

— В любом случае, я рад, что эпизод исчерпан. Берегите себя. Доброго дня.

— Доброго, — кивнул Эрвин спускающемуся жандарму и вставил ключ в замочную скважину. Дверь в его комнату, сказать по чести, можно было выбить ударом ноги, причем без особенных усилий. Но наличие замка на ней все-таки давало какую-то иллюзию если не безопасности, то хотя бы приватности.

Снизу донесся на редкость противный аккорд. Хозяйская доченька в очередной раз решила сыграть на пианино и нервах Эрвина. Второе, в отличие от первого, удавалось ей блестяще. Лейтенант Нордэнвейдэ до глубины души ненавидел диверсии против гражданского населения. Но тут он почти решился на военную подлость: ночью тихо спуститься в гостиную и поработать над крышкой инструмента. Она была добротная и тяжелая. При внезапном падении могла отбить горе-пианистке пальчики недели на две. И желание играть — на всю жизнь. Если очень повезет, конечно.

Ключ дважды повернулся в замке, Эрвин переступил порог первой комнатушки и замер. Внутри витал запах дыма. Марку сигары лейтенант, разумеется, сказать бы не смог, но это определенно было что-то недешевое. Ключ от комнаты был еще у Маэрлинга, на случай непредвиденных неприятностей, но Витольд курил нечто менее пахучее и уж, конечно, не стал бы делать этого в комнате приятеля. При всей своей сомнительной репутации, Маэрлинг-младший был на удивление неплохо воспитан. Особенно для единственного сына весьма небедного графа.

«Что за чушь?» — лихорадочно соображал лейтенант под аккомпанемент мучимого пианино. Обыск был более чем вероятен. Но какой дурак стал бы курить во время секретного обыска? О молодцах из Третьего отделения Эрвин думал мало хорошего. Он считал большую часть из них теми еще тварями, садистами и подонками. Но вот идиотами — не считал уже довольно давно.

— Как мило, что вы пришли, — донесся смутно знакомый голос из дальней комнатки. — Я уже устал вас дожидаться.

Ленивые «хозяйские» нотки сделали свое дело — Эрвин вспомнил обладателя голоса. «Мразь. Вот же мразь».

— Вас о визитах предупреждать не учили, мессир Винтергольд? — крайне холодно полюбопытствовал лейтенант, нащупывая кобуру. На первый взгляд, было непохоже, чтобы в его вещах рылись. С другой стороны Герхард Винтергольд, всесильный шеф тайной полиции, мог бы научить своего единственного сынка каким-нибудь профессиональным премудростям и выкрутасам, так что радоваться Эрвин не торопился. Он прошел в дальнюю комнатку, служившую ему помесью кабинета и спальни, и неприязненно уставился на посетителя. Тот был разодет, как на парад. Или как дама полусвета, случайно попавшая в приличное общество. Солнце играло на двух крупных перстнях, каждый из которых стоил значительно больше, чем весь этот домик вместе с жильцами. В глубине души лейтенант понадеялся, что местные воришки данный факт тоже отметили.

— Мессир Винтергольд? Ну зачем так официально, Эрвин? Я по старой дружбе зашел.

Лейтенант решил не уточнять, когда это между ними была дружба.

— Сделайте одолжение, перестаньте курить. У девочки снизу — астма.

— Да я бы на вашем месте еще спасибо сказал. Это бесцветное чудовище насилует пианино уже третий раз за утро. И мои эстетические идеалы заодно, — благодушно просветил Эрвина Винтергольд-младший, но сигару действительно затушил.

В жизни лейтенанта Нордэнвейдэ было не так уж много вещей, которые он безоговорочно ненавидел. Но Эдельвейс Винтергольд был близок к тому, чтобы попасть в их число. Вопрос «А не пойти ли вам на хрен, мессир?» вертелся у Эрвина на языке, но людям с фальшивыми документами следовало сдерживать прекрасные порывы души.

— Вы музыку пришли послушать? Или у вас было ко мне какое-то дело, достаточно важное для того, чтобы вламываться в чужой дом?

— Эрвин, вы наивны. У хозяйки есть запасной ключ. И она давно подозревала, что для вашей нервной работы вы подозрительно тихо себя ведете. Ни драк, ни скандалов, ни попоек — ничего.

— Даже животные не гадят там, где едят, — сухо сообщил Эрвин. — Все мои драки и попойки проходят вне дома. Или мне стоит таскать девиц прямо сюда? Пусть Тирье только скажет.

— Оправдания хорошие. Так или иначе, она дала мне ключ и она хозяйка дома. Вторжения не было.

— Был визит без приглашения, что в хорошем обществе считается недопустимо дурным тоном. Излагайте, зачем пришли, или выметайтесь.

— Вампир показал зубы?

Верхний ящик стола не был выдвинут. Возможно, все еще было в порядке. Огромный мир быстро сжался до нескольких метров, заполненных сигарным дымом, плавающим в ярком солнечном луче. Эдельвейс развалился в кресле рядом с этим проклятым столом и мерил Эрвина проницательным взглядом.

— А вот это вам придется еще доказать, — тихо посулил лейтенант.

Эдельвейс благодушно расхохотался:

— Какая гадость. Доказывать это будет мой почтенный родитель. Я не занимаюсь охотой на ведьм. Я пришел попросить об одной услуге.

— Занятно, что вы с этим пришли ко мне. Дело в том, что я не оказываю услуг людям, которых…

— Которых считаете ублюдками? Выражайтесь яснее, Эрвин, я не обижусь. Я же, так сказать, породистый ублюдок. С родословной, полной таких же ублюдков. Чего замолчали?

— Которых плохо знаю.

— Древняя мудрость, между прочим, говорит, что вы в некоторой степени несете ответственность за мою жизнь, — расплылся Эдельвейс в улыбке. Улыбалась у него только нижняя половина лица. Ярко-голубые глаза, признак немалой толики аэрдисовской крови, были пусты и ровным счетом ничего не выражали.

«Да знай я тогда, чьему выродку не дал прыгнуть с моста, сам бы подтолкнул», — раздраженно подумал Эрвин. О том, что некоторые добрые дела наказываются еще в этой жизни, он узнал с солидным опозданием почти в пять лет.

— Еще древняя мудрость гласит, что незваный гость может случайно навернуться с лестницы. Давайте к делу, если оно есть. Если его нет, то я, простите, не спал всю ночь, маюсь похмельем и вообще валюсь с ног.

— Мой почтенный батюшка решил в очередной раз прошерстить неграждан.

«Менее радикальные средства от старческого бессилия ему уже, видимо, не помогают», — Эрвин тоскливо посмотрел в окно. От визита сыночка четвертого человека в государстве он закономерно не ждал ничего хорошего.

— Удачи ему в славном деле избавления Каллад от выродков, бесов, ведьм и прочих приспешников Вселенского Зла.

— Не желаете узнать, есть ли вы в списке подозреваемых?

— Разумеется, я там есть. Давайте уже переходить к услуге.

Эдельвейс резко выдвинул верхний ящик стола. Эрвин сделал все возможное, чтобы не дернуться и сохранить спокойствие. Ящик изнутри был обит зеленым, вытершимся от старости сукном. Именно там сейчас и сходился весь бескрайний мир. Конец перспективы.

— Не хотите ничего сказать?

Мысли лейтенанта потекли очень быстро, четко и размеренно. Сейчас Эдельвейс извлечет склянку с сывороткой. Ухмыльнется. Скажет какую-нибудь пошлость. А Эрвин как раз успеет взвести курок. С такого расстояния невозможно промахнуться. Пулю в голову ублюдку и… И в окно. Выстрел услышат во всем доме, так что да, в окно. Закоулками до дома Витольда, взять денег на дорогу в долг и рвануть в Рэду. В Рэде будет война. Там можно прятаться хоть до скончания века. Нет, к Витольду идти нельзя ни в коем случае. Незачем никого втягивать. Втягивать. Да вся Ломаная Звезда окажется втянута. Вместе с ним. По самые уши, — сердце отбило в груди какой-то бешеный ритм. — Значит, не так. Придется застрелить Эдельвейса, немедленно уничтожить сыворотку, по возможности создать иллюзию крупной пьянки и застрелиться самому. Ничего не остается. Но тогда в Эдельвейса придется стрелять через подушку. Хорошо.

Эрвин молча обошел стол и прошествовал к кровати. Белая пуховая подушка была как раз тем, что требовалось. Но ее потом тоже придется куда-то деть.

Эдельвейс, посмеиваясь, извлек из ящика бумаги и ложное дно. Эрвин за его спиной вынул из кобуры револьвер и потянулся к подушке.

— …! — сынок всесильного Герхарда Винтергольда удивленно выругался, а потом расхохотался. Эрвин механически посмотрел в ящик. Он прекрасно знал, что там должно было лежать.

Сыворотки Асвейд — рубиново-красной жидкости, которую мало с чем можно было спутать — в зеленой склянке там не лежало. Вместо нее на дне ящика, стыдливо поблескивая тусклым боком, покоилась бутылка дешевой калладской водки. И огурец. Отличный такой огурец, крупный, зеленый, весь в пупырышках. Как картинка из букваря. Бутылка была ополовинена, а огурец надкусан.

Эдельвейс смеялся как ребенок. Эрвин бездумно созерцал натюрморт и глазам своим не верил. Голова стала неожиданно звонкой и пустой.

— Восхитительно, — простонал сынок начальника тайной полиции. — Я считал, вы скрываете вампиризм. Но, бесы дери, лучше иметь порфирию, чем такой дурной вкус! Водка с огурчиком! Ха-ха! Очень народно. Поддерживаете калладского производителя? Бла-агородно, нечего сказать!

Чудовище с первого этажа на пару мгновений перестало терзать инструмент, но тут же продолжило с новой силой. Эрвин пару раз моргнул. Огурец не исчез, не выпорхнул в окно, он все так же лежал в ящике и вызывал у Эдельвейса приступы непонятного веселья.

— Да…. на… эту «агентуру»! «Подозрительный тип», «не пьет»… Не могу!

Эрвин молча опустился на кровать и убрал револьвер под подушку. И тоже расхохотался, правда несколько более дребезжащим смехом. Не сиди он на сыворотке Асвейд, наверное, получилась бы отличная истерика, но упомянутая сыворотка отчасти притормаживала эмоции. И все равно на одни сутки чудес и приключений выходило многовато.

— Итак, Эдельвейс, вы выпить пришли со мной за компанию, или уже изложите просьбу? — поинтересовался лейтенант, поборов приступ смеха.

— Нет, спасибо, я такой дряни не пью. На самом деле, я хочу, чтобы вы передали Дэмонре вот это, — молодой человек несколько театральным жестом извлек из петлицы кипенно-белую розу и протянул цветок Эрвину. Лейтенант не в первый раз за этот день подумал, что они с Зондэр жгли в доме Наклза какие-то очень странные свечи.

— Что?

— Роза, Эрвин. Цветок такой. Не отравлена, что вы так смотрите? Я ее руками без перчаток держу.

— Вижу, что роза, — роза и вправду была отличной. Свежая, только сегодня срезанная оранжерейная «зимняя роза», имеющая такую кипенно-белую окраску, что кажущаяся почти светящейся. — Есть более простые способы послать цветы даме сердца. Если вы не укажете в записке имени дарителя, полковник Дэмонра, пожалуй, даже может не вышвырнуть их сразу.

— Дамам я обычно отправляю красные. Знаете, белые символизируют чистоту, невинность помыслов и рыцарское преклонение, а это несколько скучно и крайне немодно. Отдайте ей цветок. Так скоро, как сумеете. Она все поймет.

— Сказать, что от вас?

— Сказать, что от моего почтенного родителя. От меня можете прикупить пару розовых — увидите презабавную сцену.

8

Когда Эдельвейс, крайне довольный собой и все еще тихо посмеивавшийся, наконец, убрался, Эрвин заперся изнутри, припер дверь стулом и склонился над бутылкой водки, принюхиваясь. Судя по запаху, в ней и вправду была самая что ни на есть обычная дешевая водка. Сыворотка пропала безвозвратно. Анна в гостиной все измывалась над пианино, отчаянно колотя по клавишам.

Лейтенант задумался. Несколько часов назад кто-то спас его жизнь. Скорее всего, этот кто-то был в доме. Почти наверняка. В конце концов, спаситель имел доступ к его комнате и знал про ящик. Это никак не могла быть хозяйка, поскольку Тирье ни за что не стала бы покрывать «вампира». Даже если бы она хорошо относилась к Эрвину, а она к себе-то не всякий день относилась хорошо. Чего уж взять с квартиранта, периодически притаскивающегося домой под утро. Кай, ее сын, по причине светлой молодости и наличия идеалов куда больше походил на роль спасителя. Вот только мальчишка едва ли додумался бы до того, чтобы не просто найти и вытащить сыворотку, а еще и сунуть на ее место такой плебейский набор. Прислуги Тирье не держала. Из возможных вариантов оставалась только Анна, с упорством, достойным лучшего применения, убивавшая и без того немало повидавший инструмент.

Девица играла уже минут на тридцать дольше обычного, если то, что она вытворяла, вообще можно было назвать игрой. Всем домочадцам, кроме Эрвина, сказочно повезло: у них не было и намека на музыкальный слух. А вот у него слух был почти идеальный. Последний год Эрвин совершенно серьезно считал это своим большим недостатком.

Так или иначе, лейтенанта не погладили бы по головке, если бы он потерял неизвестно где полбутылки качественной сыворотки, поэтому беседа с музыкально одаренной барышней была неизбежна. Эрвин спустился в гостиную. Бдительная мамаша — о чудо! — не вышивала у окна. Она, скорее всего, копошилась на кухне. Нордэнвейдэ это как нельзя более устраивало. Взгляд лейтенанта упал на тоненькую шейку под жиденьким узлом волос. С некоторым запозданием он сообразил, что девушке никак не могло быть ни двенадцати, ни четырнадцати: калладские девочки в таком возрасте еще заплетали косички. Этому бледному, забитому жизнью существу было не меньше шестнадцати.

Анна с силой ударила по клавишам. Рояль издал почти что стон.

— Анна, спасибо.

Худые плечи дернулись, но девушка не повернулась. Только шея пошла частыми красными пятнами.

— Не стоит благодарности, — тоненьким голоском ответила она, не переставая стучать по клавишам. Мать в кухне, скорее всего, слышала только адскую какофонию. Видимо, на то сметливая юница и рассчитывала.

— Я могу узнать…

— В серванте. Рядом с вишневой наливкой.

Эрвин оглянулся на сервант и обомлел: между вишневой наливкой и какой-то идиллически-розовой вазочкой действительно поблескивала знакомая зеленая бутыль. «Вот же молодежь пошла», — не без восхищения подумал он. Сыворотка Асвейд стояла едва ли не на самом заметном месте. Но розовая вазочка с барашками, видимо, полностью убивала ее своим гордым присутствием.

Эрвин извлек сокровище и спрятал под полу.

— На самом деле я хотел спросить, как вы догадались.

— Никак. Просто интуиция. Вы были не похожи на остальных жильцов.

— Прошу прощения?

— Те меня хоть иногда замечали. Делали фальшивые комплименты, просили устроить скидку, — Анна выбила из рояля еще какой-то потрясающий аккорд. — А вы как будто вообще нас за людей не считали.

Эрвин мог бы сказать, кто кого на самом деле за людей не считал, но после сегодняшнего поступка Анны у него возникли на сей счет некоторые сомнения.

— Вы ошибаетесь. Я как раз считал вас за людей.

— Не своего круга.

Эрвину даже стало любопытно, к какому такому кругу он, по мнению Анны, принадлежит. Сын органиста, сбежавший из родной страны на двадцатом году жизни.

— Я тоже не дворянин, если вы об этом. И у меня тоже гражданство второго класса. Как вы можете понимать, поддельное.

— Нет. Не ошибаюсь. Я уже год колочу по клавишам, хотя это мне смертельно надоело, а вы даже ни разу не изволили сделать мне замечание.

Мужской разум никак не выдерживал столкновения с женской логикой и был близок к капитуляции.

— Тогда я теряюсь в догадках, зачем вы меня спасли.

— А вот затем, чтоб вы это все поняли! — Анна вновь со злостью ударила по клавишам. Пианино тоже было близко к капитуляции, причем безоговорочной.

— Вы сейчас разнесете инструмент. И ничего не объясните толком.

— А я и не собираюсь ничего объяснять!

Чрезвычайно любопытный разговор готовился пойти по кругу. Эрвин невозмутимо скрестил руки на груди.

— Как вам угодно. В таком случае, позвольте сказать, что вы проявили изрядную изобретательность. Мало кто из моих сверстников додумался бы до такого.

Нервная игра стала чуть ровнее. Эрвину даже показалось, что он начинает узнавать мучимое девушкой произведение.

— Особенно меня потряс огурец.

Анна хихикнула:

— Я специально одолжила у дворника дешевую водку. А то, положи я туда мамину наливку, ваш отвратительный гость мог бы предложить вам выпить. Огурчик прилагался.

«Отвратительный гость» был отнюдь недурен собой и считался одним из самых завидных столичных женихов. Правда, Витольд Маэрлинг мог переплюнуть его по обоим параметрам, так что Эдельвейс, по слухам, лейтенанта не терпел. А широкий взгляд Анны на вещи заслуживал похвалы.

— В Третьем отделении вам бы цены не было. С такой-то выдумкой.

— Никогда я не стала бы на них работать.

— А на кого стали бы? — когда Эрвин понял, что задал ужасно бестактный вопрос, было уже поздно. Анна резко опустила крышку рояля и обернулась. В глазах у нее стояли слезы.

— Вы надо мной издеваетесь? Меня через год-другой на свете не будет, — тихо и прерывисто произнесла она.

«Астма», — сообразил Эрвин. А шедевр, который девушка пыталась играть, был прологом оперы Вирдэна «Кассиата». Великому композитору удалось положить на музыку в целом довольно банальный роман о любви юноши из хорошей семьи и безнадежно больной дамы полусвета. В книге он и она на протяжении трех с лишним сотен страниц соревновались в самопожертвовании и занимались прочими глупостями подобного толку, а потом женщина умерла. Героиня запомнилась Эрвину только пристрастием к белым лилиям и сценам ревности. Вирдэн был гением, так что сумел превратить скучнейшую книгу в великолепную оперу. Анна сейчас от него не отставала, превращая великолепную оперу в дурную оперетту.

— Простите. Почему вы не уедете? Насколько я знаю, в таких случаях полезен морской климат.

— На какие деньги?

— Например на те, которые можно выручить с продажи этого дома.

— Мать не поедет. Она еще девочкой видела, как горцы прошли Виарэ, и как калладцы потом гнали их обратно по той же Виарэ. Она из Каллад никуда не уедет. Ей кажется, что это адово место — единственно безопасное на свете.

— А вы тоже так считаете, Анна?

Анна пожала плечами. Она куталась в большой шерстяной платок и смотрела мимо Эрвина. Щеки у нее горели.

— Это не имеет значения. Дом не мой.

Лейтенант задумался. В Виарэ у него не было ни друзей, ни знакомых. Зато оставались какие-никакие связи в Рэде. При больнице неподалеку от того местечка, где он родился, раньше жила очаровательная супружеская пара средних лет. Милейшие люди, к сожалению, бездетные. Кормили яблоками всю окрестную малышню, включая Эрвина. Если они еще были живы, то не отказались бы взять девушку на какую-нибудь несложную работу. В Рэде, конечно, не имелось моря и, как следствие, целительного морского воздуха, но там было гораздо менее холодно и сыро, чем в калладской столице.

— А в Рэду бы вы поехали? Потом.

— «Потом» не будет. Я бы куда угодно поехала. Невесело ни с того ни с сего начинать задыхаться.

— Я скоро буду в Рэде… по делам. Поспрашиваю и непременно что-нибудь найду. А теперь, будьте добры, уступите мне место. Пусть эти стены хоть раз услышат правдоподобную «Кассиату».

Анна улыбнулась, мигом похорошев, и приглашающе кивнула на стул.

9

Дни летели удивительно быстро. Первое число прошло в каком-то мутном мареве, второго в воздухе уже запахло неясной угрозой, а третьего с утра пораньше либеральные газеты возопили «Захватническая война!» «Защита интересов кесарии!» — ответили консервативные издания, имевшие хоть чуточку совести. Другие с ходу брякнули «Спасение братского народа!». И понеслась.

Наклз давно подозревал, что история представляет собою скорее направленный необратимый процесс, нежели что-то иное, и время ее не имеет ни малейшего отношения к тому времени, которое гимназисты в тетрадках по физике обозначали буквой «t». Время как бы распадалось на два несовпадающих по скорости и направлению потока: его, Наклза, жизнь, которую можно было отмотать назад и поглядеть, что было за пять, десять, двадцать лет до нынешнего дня, и еще на один поток. Или, скорее, круто уходящую вверх спираль. Ее нельзя было даже мысленно перечесть назад. Терялись сцепки и причинно-следственные связи. Жернова истории мололи мир, ее маховик раскручивался все быстрее, безумная круговерть подхватила тысячи людей и бросила навстречу друг другу.

А Каллад спокойно спал и, наверное, видел хорошие сны.

Если бы кто-то спросил Наклза, что не так, он бы твердо ответил: «Лихорадит историю». Потому что ничего другого в Каллад гарантированно не лихорадило. Солдаты в новеньких шинелях с песнями грузились в эшелоны, как грузились туда их отцы тридцать лет назад. Мрачноватые офицеры хмурили брови и обещали вернуться к концу весны, привезя женам и детишкам корзину рэдских яблок, вызревавших необыкновенно рано. Художники, как и раньше, рисовали нечто такое символически-мистическое, совершенно непонятное, но, по слухам, талантливое. Поэты средней руки наперебой воспевали нежных Маришек, которых добрые калладцы освободят от имперского гнета. Хорошие поэты молчали или писали о том, о чем пишут обычно — о любви. Безо всякой псевдопатриотической чуши и «нежных Маришек». Государственные театры давали блестящие спектакли. Балетная группа Тэссина была выше всяких похвал. Газеты грызлись между собой с остервенением, до которого дойдет не каждая свора голодных собак. Матушки оплакивали падение нравственности, пустые музеи и переполненные публичные дома. Гимназисты украдкой бегали по борделям и сомнительным пьескам, гимназистки потихоньку вдыхали эфир и все они, иногда совместно со студентами, периодически стрелялись и травились из-за роковой любви или двойки по химии. В основном, бестолково и неудачно.

Мир оставался прежним.

Магрит, ранним утром третьего числа по слогам прочитавшая газетный заголовок, к удивлению Наклза не схватилась за нож и не стала крыть его последними словами, как приспешника злобных сатрапов. Девушка просто закрыла лицо руками и горько зарыдала. Видимо, в русой головке уже поселилось какое-никакое чувство реальности, и оно подсказало, что кулаками махать поздно.

Наклз бегал по академическим делам, пытаясь попутно состряпать новоявленной «родственнице» хоть какие-нибудь документы. При слове «племянница» специалисты по щекотливым вопросам дружно цвели в двусмысленной улыбке и сообщали, что «как мужчина мужчину» они его, конечно, понимают, но пока метрических свидетельств в продаже нет.

Дэмонру и всех ее знакомцев он почти не встречал. Только утром третьего числа получил записку, в которой указывался номер поезда и час отправления. К назначенному времени Наклз взял извозчика и добрался до вокзала. Там было черно, людно и шумно. Сквозь ночь летело мелкое снежное крошево. Тоскливо стонали паровозные гудки. Толпа гудела, какая-то тоненькая поэтесса миленьким сопрано читала скверные патриотические стихи. Какой-то сынок крупного дельца даже догадался притащить корзину гвоздик. Головки цветов скорбно пожухли. Парень невнятно ругал пройдоху-продавца по матери. Стайка неведомо как попавших сюда гимназисток громко восхищалась благородным порывом и боевым духом воинов. Благородные воины из простых курили, покрякивая от мороза, и периодически посылали барышень на известный простому народу адрес. Хорошеньких, кроме поэтессы, на платформе не оказалось.

Все это Наклз фиксировал чисто механически, пока пробирался через шумно дышащую и гомонящую толпу. Сперва он увидел Магду. Женщина возвышалась в конце платформы, как корабельная мачта. Узнал ее Наклз по исключительно безвкусной шапке и внушительному развороту плеч. Командирский рык майора Карвен пробился сквозь метель несколько позже. Она поучала свою сестричку, Эйрани, известную красавицу известных нравов. Жизненные советы, которые Магда оставляла младшей сестре, в основном касались той сферы жизни, которую Наклз вообще предпочитал не обсуждать, тем более, на людях. Денщики с интересом слушали и порой кивали, уважительно поглядывая на такой светоч знаний. Дэмонра обнаружилась чуть дальше, у самых перил. Она говорила с Рейнгольдом. Законник в шумящей толпе, периодически выдающей очень непечатные выражения, казался несколько потерянным. Он близоруко щурился и пытался прикрыть Дэмонру от ветра. Это было совершенно невозможно: хорошая калладская метель мела сразу во все стороны. Нордэна обернулась и встретилась с Наклзом взглядом, что-то проговорила Рейнгольду, а потом, активно работая локтями, сквозь толпу поспешила навстречу.

— Я рада, что ты пришел! — перекрикивая метель, сообщила Дэмонра. — Да кто ж тебе завязывал шарф? Руки бы оторвала!

— Я и завязывал, в моем возрасте, знаешь ли, уже пора научиться одеваться самостоятельно и еще рано — разучиться, — отшутился Наклз. Дэмонра тем временем оборачивала его шею концами шарфа еще раз.

— С платформы спрыгнуть сможешь?

Вопросы подобного толку от Дэмонры не ставили Наклза в тупик уже лет десять. К некоторым вещам следовало просто привыкнуть.

— Разумеется.

— Отлично. — Нордэна легко перелезла через перила и плюхнулась в сугроб. Наклз повторил ее подвиг, хотя и менее изящно. За платформой мело чуть слабее и было не в пример тише. Во всяком случае, ему так показалось.

Дэмонра крепко его обняла. Удивиться маг не успел: он почти сразу почувствовал, как в его кармане хрустнула бумага. Нордэна была не тем человеком, который стал бы играть в Третье отделение без веских на то причин, поэтому никаких вопросов Наклз не задал.

— Вечером прочтешь, не срочно, — прошептала Дэмонра. — И еще одно.

Нордэна сняла шапку и протянула ее Наклзу со словами: «Подержи!». Если под шапкой когда-то и была прическа, то метель расправилась с ней мгновенно. Свою вполне приличную косу Дэмонра остригла, так что теперь несколько напоминала пажа из прошлых столетий. Она вряд ли нуждалась в каком-то комментарии к новой прическе, поэтому Наклз разумно решил оставить свое мнение при себе. А считал он, что следовало сохранить косу и избавиться от Каллад, и никак не наоборот. Нордэна расстегнула верхние пуговицы шинели и теперь копошилась, пытаясь что-то сделать с воротом мундира не снимая перчаток.

— Что ты хочешь?

— Естественно, я готовлю тебе прощальный танец с раздеванием, я слыхала, это теперь модно, — огрызнулась Дэмонра. А потом извлекла из-под мундира и сняла через голову длинную ленточку. На ней висел колокольчик без язычка. Сквозь мелкий снег Наклз удивленно смотрел на покачивающуюся черную ленту и маленький кусочек серебра на ней.

— Это все, конечно, чепуха, — нахмурившись, пробурчала Дэмонра. Наклз глазам своим не верил: он впервые за двенадцать лет видел ее смущенной. — Но ты все-таки носи его, ладно?

Дэмонра протягивала ему ключи от персонального нордэнского рая. Наклзу не слишком хотелось попасть туда, где каждый день воюют и каждую ночь пьют, но широту этого жеста он оценил. Нордэны считали, что колокольчик без язычка позовет их на битву, когда зазвонят его старшие братья, висящие в Дэм-Вельде, над холодным морем. И по этому звону каждый нордэн — живой или мертвый — найдет дорогу к своему войску, где уже будут ждать братья и сестры по оружию.

Потом состоится битва, нордэны проиграют, дружно полягут, но и победителей с собой захватят, и через это дело благополучно попадут в свой казарменный рай. А новый мир возродится под новым солнцем, но уже без них.

И Дэмонра только что пожертвовала свой входной билет в вечность в пользу страдающего неверием мага. Что, конечно, было даже глупее, чем просто выкинуть его в снег.

— Ты же понимаешь, что я это взять не могу.

— Не переживай. Нашим богам плевать, веришь ты в них или нет.

— Я не о том. Тебе он больше пригодиться. А я не вынесу компании боевых дам на неопределенный срок. Я, знаешь ли, очень консервативный и занудный человек.

— Босая, беременная и на кухне?

— Около того, — приврал Наклз.

— Все равно, надевай. Мы потом под шумок переправим тебя на верхний круг аэрдисовского ада. Будешь там скучать с древними мыслителями. Зануду к занудам — хороший же вариант.

Перспектива была заманчива, но Наклз предпочел бы остаток вечности проскучать в компании жены и дочки. К сожалению, для этого надо было верить в вечность, как самый минимум. У него не было даже упомянутого минимума.

Дэмонра прищурилась и раздельно повторила:

— Чепуха все это, Рыжик. Но ты надень, будь так любезен. Может, у меня корыстная цель. Может, я так смогу тебя найти… Ну, если что.

«Если что» Наклзу определенно не понравилось, но никаких уточняющих вопросов он задавать не стал. Дэмонра вообще редко отягощала его просьбами. Маг вздохнул, развязал шарф, расстегнул плащ и тугой ворот мундира, надел ленточку и заправил колокольчик под рубашку. Безделушка была холодной, как лед. Потом совершил некоторое количество обратных действий и снова уткнулся носом в шарф.

— Довольна?

— Вполне.

— Ну и глупо очень. Потому что я тебя всегда бы нашел, даже если бы ты не повесила мне на шею этого вашего инфернального чудо-компаса.

— Но ты его не будешь снимать? Даже в бане и у девок?

Наклз фыркнул:

— Обещаю и клянусь. Девицы будут в восторге от такой реликвии. Возвращайся скорее.

— Приглядишь за Рейнгольдом?

Наклз не был настолько бестактен, чтобы спросить, что же помешало Дэмонре повесить колокольчик на шею жениху или приглядеть за ним самостоятельно, никуда не уезжая. Хотя эта мысль его и посетила.

— Он взрослый мальчик, и я ему не нравлюсь. Но я постараюсь.

Паровоз издал пронзительный гудок. Дэмонра поджала губы:

— Счастливо, Рыжик, — и, не дожидаясь ответа, побежала к лестнице на платформу, проваливаясь в глубокий снег.

Когда Наклз по ее следам доковылял до той же лестницы, поезд уже отходил. Толпа отхлынула к перилам, паровоз выбрасывал в воздух клубы дыма, кто-то наспех осенял кого-то знамением — хваленый калладский атеизм в таких ситуациях нередко прижимал уши — кто-то плакал. Дэмонра висела на подножке поезда и жизнерадостно махала Рейнгольду шапкой. В освещенном окне вагона Наклз увидел лицо Кейси, почти под тем же ракурсом, что два дня назад во Мгле. Висок девушки был чист и прикрыт кокетливым пшеничным локоном. Она что-то сказала соседу по купе — его Наклз не рассмотрел — и повернулась лицом к стеклу. Встретившись с васильковым взглядом, маг подумал, что ему следует помахать Кейси рукой. Но делать это было совершенно бессмысленно: из освещенного купе она ни за что не увидела бы, что творится на темной платформе.

Наклз обернулся. Дэмонры на подножке уже не было: видимо, ее утащила внутрь Магда, крайне серьезно подходившая к технике безопасности и здоровью сослуживцев. Но нет, оранжевая, припорошенная снегом голова мелькнула еще раз, уже из открытого окна:

— Не забывай ухаживать за моими зимними розами на чердаке, — задорно улыбнулась нордэна. — Слышишь? Не забудь!

Такую просьбу было сложно забыть: Дэмонра не любила розы и отродясь их не выращивала.

Поезд медленно набирал ход. Наклз, в свое время не самым удачным образом эвакуированный из Рэды, терпеть не мог смотреть вслед уходящим составам. Он поднял глаза к небу: через ярящуюся метель пробивалось мертвенно-белое пламя луны.

А замерзшая поэтесса несколько дребезжащим сопрано все рассказывала людям о необходимости братской помощи и неизбежном вознаграждении за благие дела, о любви и памяти, смерти и бессмертии.

— Хватит выть, не за яблоками едут, — бросил ей какой-то молодой человек в одежде рабочего. Девушка испуганно осеклась.

Поезд медленно таял в черно-белой круговерти.

Глава 3

1

Эйрани Карвэн была ослепительно хороша собой — на данном суждении сходились и ее друзья, и ее враги. Первые никогда не забывали при этом добавить, что ее красота равняется уму, а вторые заменяли «ум» на «распущенность». Наклз бы не поручился, какая из версий ближе к правде. Его никогда особенно и не занимало ни содержимое хорошенькой головки Эйрани, ни тем более чистота ее простыней. С тем фактом, что сестрица Магды — редкая красавица, стала бы спорить только другая красавица. А вот что Наклзу в ней не нравилось, так это некий налет вульгарности, почти неуловимый и ни в чем конкретно не выражающийся. Нет, на фоне Магды Эйрани, разумеется, выглядела образчиком блестящих манер и всего возможного светского лоска. Младшая Карвэн не употребляла грубых слов, возмущенно трепетала ноздрями тонкого носика, когда при ней их употреблял кто-то другой, виртуозно танцевала, первоклассно имитировала живейший интерес к словам собеседника и умела при случае блеснуть очаровательным невежеством по любому злободневному вопросу. Иными словами, Калладский Институт благонравных девиц смело мог бы гордиться своей выпускницей, если бы только она его действительно окончила. Наклз в жизни не видел Эйрани не то что пьяной, кричащей или ведущей себя развязно, а даже недостаточно любезной или неаккуратно причесанной, но для него она все равно осталась в категории «не барышня». И дело было вовсе не в тонких сигаретках, которые Эйрани при случае весьма мило покуривала. Наклз и сам бы не ответил, в чем же было дело. Но общепризнанная красавица, звезда балов и предмет десятка только известных дуэлей, магу чем-то не нравилась. Впрочем, даже нравься она ему, благосклонность дамы такого уровня стоила денег, которые приват-доцент никогда бы не заработал честным трудом. Нежелание общаться с компетентными органами также стояло на страже сердца и кошелька Наклза.

Когда маг боковым зрением заметил, что Эйрани его догоняет, он едва сдержал желание ускорить шаг. Впрочем, сделать это в вокзальной толкотне было бы непросто. У перил лестницы они практически поравнялись. Дальнейшее игнорирование госпожи Карвен-младшей уже попахивало дурным тоном — как-никак они были представлены друг другу еще в те годы, когда Эйрани только начинала свои светские успехи. Наклз мрачно подумал, что при случае свалит свое нехорошее поведение на проблемы со зрением, но предприимчивая красавица не оставила ему выбора: с жалобным вскриком Эйрани почти упала на мага. В принципе, ступеньки были достаточно обледенелыми, чтобы поскользнуться на них совершенно естественным образом, особенно если учесть ныне популярные среди столичных модниц тоненькие каблучки, но Наклз знал цену таким вот чудесным совпадениям. Что, конечно, не помешало ему поймать даму, хотя и несколько менее нежно, чем требовал этикет.

— О, мессир Наклз, какая неожиданная встреча! — Эйрани взмахнула роскошными ресницами, на которых застыли снежинки.

— И весьма приятная, — холодно и неубедительно заверил ее маг. — Надеюсь, вы не ушиблись?

— О нет, но только благодаря вам, — Карвэн одарила спасителя благодарным взглядом глубоких медовых глаз. Наклз засунул руку в карман, проверяя наличие полученных от Дэмонры бумаг. Меньше всего на свете он готов был поверить, что и впрямь заинтересовал признанную столичную красавицу своими скромными достоинствами. Достаточного количества наивности у него не было даже по юности.

— Знаете, это все так неожиданно. Я совершенно выбита из колеи, я потрясена, я в растерянности…, - продолжала мурлыкать Эйрани, не забывая заглядывать ему в глаза. Если Наклз хоть что-то понимал в жизни, дальше ему следовало стать «милым Найджелом» и выслушать какую-нибудь просьбу. — Кто бы мог подумать, в наше время — и такое зверство, война, ужас… — В том, что война — это ужас, Наклз ни секунды не сомневался. Но он, в отличие от Эйрани, имел по этому вопросу знания самые практические, а потому предпочел ими не делиться.

— Как я волнуюсь за сестру! Она такая… отважная. Болтают, что Магда — заговоренная, но ведь всякому везению есть предел!

«Еще бы не волновалась», — не без раздражения подумал маг: нуждающаяся в поддержке Эйрани вцепилась в его руку вполне профессионально. Держала как капкан, правда очень красивый и пахнущий дорогими духами. «Кто-то же должен оплачивать твои капризы, а молодые люди в наш век достаточно прагматичны, чтобы понять — бордель в экономическом плане выгоднее, чем дама полусвета. Если верить Маэрлингу, сословие куртизанок почти растоптано сапогами мирового прогресса».

— Война ужасна и противоестественна, а госпожа Магда чрезвычайно отважна, — сухо подтвердил Наклз, нисколько не сбавляя шага. Увы, Эйрани перебирала каблучками с весьма приличной скоростью.

— Как умный человек, скажите мне, нам стоит опасаться?

— «Нам»? — «не понял» Наклз.

— Ну, я имею в виду жителей столицы.

Еще бы она имела в виду жителей провинции или других городов. С точки зрения госпожи Карвэн обитаемый мир, наверное, заканчивался сразу за кольцом загородных вилл и дач. А дальше так — ветер гуляет, пирожные сами по себе на кустах вызревают, да ученые медведи странствуют по трактирам в поисках ангажемента. И еще бабы в платках до бровей веселые песни поют, государственная опера в этом вопросе не может ошибаться.

— Опасаться? Разумеется, если не соблюдать известную осторожность. Весна на дворе. Туберкулез и тиф пока никто не отменял, — маг упорно «не понимал» и не желал понимать.

— Я говорю о возможности поражения.

Даже профессионал в области вероятностей скорее всего употребил бы здесь очень непрофессиональное словечко «невозможность».

— Об этом вам следовало спросить сестру. Госпожа Магда определенно смыслит в подобном значительно больше меня.

— Она ужасная молчунья, когда речь идет об армейских делах, — вздохнула Эйрани.

Наклз проникся к Магде Карвэн уважением задолго до этого дня, и пока не имел причин о том жалеть. В практических делах эта «приземленная» дама с троичным аттестатом и грамматическими ошибками даже в бранных словах давала многим признанным умникам сто очков вперед. Например, умела не трепать языком при родственниках — а на подобных вещах и «государственные умы» прогорали. Маг, правда, никогда не стал бы вербовать Эйрани в качестве шпиона — красавица все-таки имела альтернативные источники дохода, сопряженные с куда меньшим риском. За аморальное поведение ее разве что пожурили бы люди, которым внешность подобного поведения позволяла бы, а вот за работу на кого-то из соседей сразу бы повесили.

— А я в этих вопросах ужасный невежда, — отрезал Наклз. Он искренне полагал разговор оконченным. Но и прелестница сдаваться не торопилась:

— Мессир Наклз, у вас есть какие-то личные причины так меня не любить?

Вопрос был задан в лоб и уже гораздо менее капризным тоном. Маг даже несколько смутился:

— Нет, никаких, — быстро ответил он.

— И все-таки я вам не нравлюсь.

— Думаю, это с лихвой компенсирует толпа ваших поклонников, госпожа Карвэн, — не стал изощряться во лжи Наклз.

— Вы очень жестоки. Я только что проводила сестру на войну.

«Но это еще не повод провожать меня до дома», — раздраженно подумал маг. Вся эта комедия не нравилась ему с самого начала.

— Поглядите на перрон. Вы не так одиноки в своем несчастии, как вам кажется.

— Я забыла дома кошелек, — фронтальная атака не удалась, Эйрани перешла к фланговой.

«И любовника, видимо, тоже. Не только у меня сегодня паршивый день».

— Разумеется, я буду счастлив нанять для вас экипаж.

— Вы решительно отказываетесь меня проводить?

Силуэты извозчиков уже выступали из снежной круговерти. До них оставалось шагов десять. Наклз собирался ответить, что всего лишь решительно отказывается нести ответственность за возможное воспаление легких у Карвэн после пешей прогулки по такому морозу, но тут рядом с ним мелькнуло что-то темное. Движение было слишком быстрым, чтобы не быть опасным. Эйрани весьма целеустремленно висла на его правой руке, а левая у него была в кармане, так что при столкновении с неожиданным препятствием маг едва удержал равновесие. Что-то сильно пихнуло его в левый бок. Наклз рефлекторно высунул руку из кармана и мгновением позже понял свою ошибку. Раздался хруст бумаги. Маленькая черная тень спешила прочь, унося с собой так и не прочитанное послание.

— Мразь, — с несвойственной ему экспрессией прошипел Наклз. Преследовать вора в черно-белой круговерти было бесполезно, маг вообще не то чтобы отлично бегал, да еще в зимней одежде, по льду и с красавицей на буксире. Но документы Дэмонры ни в коем случае не должны были попасть к третьим лицам, пока он хотя бы не знал их содержания. Магу не оставалось ничего, кроме спонтанного выхода во Мглу. Увы, после этого уже не он волок бы Карвэн домой, а она — его.

Не успел Наклз додумать свою мысль, как Эйрани вытащила из муфты револьвер и резко взвела курок.

Народу вокруг особенно много не было. Но еще чуть-чуть, и вор мог бы смешаться с толпой, схлынувшей с перрона.

Наклз, впрочем, сильно сомневался в способности Эйрани попасть в цель. А вот зацепить кого-то из прохожих и втянуть его в совершенно ненужное разбирательство она сумела бы легко.

— Уберите, вы не попадете, — механически пробормотал маг, думая о своем. Мир начал стремительно тускнеть и выцветать, умирали привычные звуки и запахи. Наклзу показалось, что на него обрушился поток ледяной воды, а потом в ушах возник привычный гул, как от быстро надвигающейся бури.

Он уже вполне четко видел свою цель. И даже успел представить, как беглец поскальзывается на льду и падает. Но больше ничего сделать так и не успел.

Горхот выстрела над ухом спровоцировал то, что в учебниках называли «выбросом». Наклз имел несчастье пару раз проходить это на практике и вовсе не рвался обогатить свой опыт. В пособиях аккуратно писали, что маг, спустившийся во Мглу без страховки, в процессе спонтанного возвращения оттуда, спровоцированного событиями в реальном мире, испытывает «неприятные ощущения». Но люди, это утверждавшие, явно имели склонность преуменьшать масштаб проблемы. «Неприятные ощущения» были чем-то из породы красивых эвфемизмов, как «партизаны» Нордэнвейдэ. В первый момент Наклз просто решил, что Карвэн выстрелила в него. Наверное, даже если бы сестрица Магды всадила пулю в череп ему, а не удирающему вору, сильнее голова у мага все равно не затрещала бы.

— Твою мать! — прохрипел Наклз, оседая на снег. Это было вовсе не все, что маг хотел сказать, но дыхания на большее не хватило.

— Но я попала, — возмутилась Эйрани.

«В кого ты попала, курва мать твоя?» — думал Наклз, морщась от нестерпимой головной боли. Произнести такую длинную фразу вслух он бы сейчас ни за что не сумел. Удержаться в сознании — и то было бы хорошо.

Пока Наклз мысленно крыл Эйрани всякими словами, часть которых с учетом ее ремесла уж точно была по адресу, она крепко подхватила мага под локоть и совсем уж улечься лицом в снег не позволила. Сквозь метель и выступившие слезы Наклз видел темный силуэт на земле в десятке шагов от себя. Откуда-то раздался пронзительный свисток городового.

Эта дура Эйрани уложила вора с одного выстрела. Прямо у вокзала, при десятке свидетелей, достала из муфты оружие, спустила курок и теперь стояла тут, как аллегория Победы в собольей шубке. Не будь Наклзу так плохо, он непременно сказал бы ей, что именно думает о девицах с револьверами, на которых ему последние три дня подозрительно везет, вообще, и именно об этой — в частности. Ничего хорошего Эйрани гарантированно не услышала бы. Сейчас маг был как никогда против эмансипации.

— Бумаги, — пробормотал он, борясь с тошнотой. С паршивой овцы хоть шерсти клок, принесет, не переломится. В глазах медленно плавали красные круги. Бесы бы побрали эту Эйрани.

— А, да, — опомнилась женщина, отцепилась от Наклза — он немедленно опустился на снег окончательно — и быстро принесла листы. Зрение шутило с Наклзом дурные шутки, но на то, чтобы разглядеть отпечатанный список каких-то имен, его хватило. Два листка, по две колонки на каждом.

Не нужно было быть гением, чтобы догадаться о содержимом списка. И еще меньше ума требовалось на то, чтобы осознать: Дэмонра скорее бы умерла на месте, чем отдала Наклзу такую вещь там, где могли быть шпионы. Вернее всего, нордэна даже не стала бы его печатать. Этот список был сама жизнь и сама смерть — смотря в чьи руки он бы попал. А потому маг ни мгновения не сомневался — подделка и провокация. Бесы бы побрали и Дэмонру с ее чисто нордэнскими шутками заодно.

Наклз, не говоря ни слова, спрятал листы за пазуху. Цепкий взгляд Эйрани, брошенный на них из-под длинных ресниц, не остался незамеченным.

«Ах ты моя хорошая. В Третье отделение поиграть решила. Убегающему человеку в метель, не целясь, полчерепа снесла. Спасительница моя. Ну-ну».

Городовой топал, как медведь. Комплекцией от упомянутого зверя он тоже мало отличался. Хотя, возможно, дело просто было в огромном тулупе с медной начищенной бляхой поверх. Головная боль мешала Наклзу фиксировать детали. Он скинул шапку и вцепился в виски, пытаясь приглушить звон молоточков, отбивающих там нечто наподобие калладского гимна.

— Это было нападение! — очень правдоподобно возмутилась Эйрани. — На нас напали! Мой спутник ранен!

«Ранен, убит и срочно нуждается в отпущении грехов. Она все-таки не провокатор, слишком топорно…»

— Моя голова, — простонал маг, глядя на городового измученными глазами. Вот уж в том, что внутри черепа пульсировало нечто, готовое в любой момент взорваться ко всем бесам, Наклз не врал. — Этот тип пытался меня оглушить.

— Я испугалась, — продолжала Эйрани. Вот уж чего, а ни малейшего испуга на красивом лице написано не было.

«Испугалась, бедняжка, и с перепугу попала в голову удирающему человеку, не в спину, не в ногу, не мимо, а прямехонько в затылок. С первой же пули. Ни дня не проведшая в тире дама полусвета. Волшебной случайностью. Бесы дери, как же я ненавижу идиотов».

Городовой кивнул. Первым делом он попросил у Эйрани документы и разрешение на оружие. И то, и другое у нее, видимо, оказалось в полном порядке. Более того, раскрыв метрическое свидетельство красавицы, служитель закона несколько побледнел. Видимо, иметь дело с вооруженной нордэной, к тому же обладающей таким талантом к стрельбе, ему не слишком хотелось. Еще меньше мужчине понравилась метрика Наклза: среди горожан бытовало мнение, что, раз связавшись с магом, беды не оберешься. А тут на снегу развалился натуральный кесарский маг второго класса, о чем имелась соответствующая запись в графе «род занятий», и просто неприятный тип с расфокусированными зрачками в придачу. Городовой вернул документы владельцам, зычным голосом попросил любопытствующих отправиться расходиться — судя по тону, к бесам — и подошел к трупу. Провозившись там какое-то время, он неодобрительно крякнул:

— Клятые рэдцы. Негражданин.

Наклз тем временем кое-как добрался до тела — если быть точным, Эйрани его туда почти доволокла — и поглядел на несостоявшегося вора. При падении шапка скатилась с макушки, по белому снегу расплылось большое темное пятно, а окровавленные волосы успели заледенеть. Голова убитого была повернута в профиль к Наклзу. Но он все-таки его узнал. Этому щенку или кому-то чудовищно на него похожему маг два месяца назад дал некоторую сумму в ассигнациях и некий ценный совет. Как дело обстояло с деньгами, маг не знал, а вот совет не лезть не в свое дело парень, если это и впрямь был он, определенно проигнорировал. Что, конечно, было весьма неосмотрительно с его стороны.

Эйрани принялась что-то убедительно внушать городовому. Да, тот понимал, что все произошедшее суть досадные недоразумения и совпадения. Да, бесовы рэдцы совсем от рук отбились, то-то кесарь им устроит сладкую жизнь, ворам проклятым, сладу с ними нет. Нет, он совсем не считает, что имеет смысл поднимать шум из-за какого-то малолетнего ублюдка, который все равно мертв. Да, парень мог бы с тем же успехом поскользнуться на льду и сломать тощую шею самостоятельно. Да, он не дожил бы до совершеннолетия, при таком-то ремесле, чего уж тут и гадать, не здесь бы помер, так в следующей подворотне. Да, он, разумеется, верит, что Эйрани вовсе не хотела стрелять — хрупкая женщина всего лишь испугалась. Давняя травма, шок. Нет, конечно, никому не нужен скандал, в котором к тому же будет замешана сестра действующего майора калладской армии и, страшно сказать, кесарский маг высшего разряда! Разумеется, все останется сугубо между ними. Нет-нет, не нужно никаких денег, ни в коем случае: кесарь не одобряет подобного решения проблем. Ах, проблемы-то и нет. Есть труп бродяжки, без метрики, очевидно, какого-то рэдского выродка, которому помереть дурной смертью было на роду написано. Прекрасной госпоже вовсе не стоило беспокоиться. Все будет улажено наилучшим образом. Да-да, какие свидетели, когда снегом все так и заметает? Не иначе, Создатель мир за грехи наказывает. Разумеется, он неудачно выразился, нет никакого Создателя, он вовсе не хотел задеть религиозные чувства госпожи нордэны. Нет-нет, никакой помощи не требуется, протокол он составит сам. А господам он желает всего наилучшего и просит прощения, что так долго мучил их вопросами.

— Все в порядке, это ваша работа, — промурлыкала Эйрани. Конечно, красавица была довольна как кошка. Разом продемонстрировала безмозглому колдуну и свое умения стрелять, и свое умение договариваться, а какие еще навыки она собиралась показать — об этом магу оставалось только догадываться. Но он бы поставил на что-то совсем уж пикантное.

А вот быстрый, неприязненный взгляд городового Эйрани, полная осознания собственного величия и успеха, проигнорировала. Медведеподобный увалень смотрел на нее так же, как и на мертвого рэдца, разве что соотношение испуга и брезгливости сильно сместилось в пользу первого. Простые калладцы недолюбливали нордэнов. Идеальный мир Ингрейны Дэмонры и Магды Карвэн при такой новости затрещал бы по швам, но для Наклза это не было новостью уже лет десять. Скорее его интересовало, доживет ли он до того дня, когда все эти городовые, лавочники и рабочие покажут зубы. Ему бы очень не хотелось дожить.

Социальное устройство Каллад на первый взгляд выглядело абсолютно монолитным. Чуть более трети жителей кесарии составляли граждане первого класса, равные в своих правах. Обслуживали всю эту камарилью граждане второго класса, равные в своем бесправии, как мрачно шутили интеллигентствующие умники за закрытыми дверьми. И здесь они здорово ошибались: у граждан второго класса тоже были кое-какие права. Например, всяческим роскошной красоты нордэнам с детскими травмами и отменными револьверами нельзя было стрелять по ним на улицах, как по бездомным псам. А еще были неграждане. Наклз не был склонен давать окружающему миру какие-либо художественные определения, но этих не называл про себя никак иначе, чем «покойники на побывке». Они действительно в Каллад долго не задерживались. В лучшем случае неграждане покидали кесарию, в худшем — грешный мир. Худший наступал чаще: депортировать нелюдей из страны денег стоило, веревки же и пули в Каллад были относительно дешевы, а моральные нормы — относительно гибки. Вечное состояние войны имело некоторые своеобразные преимущества.

Примерно так, но, разумеется, с густой приправой из всяческих ужасов и антикалладской пропаганды, рассказывали о кесарии детишкам в Аэрдис, и именно с таким представлением об этой стране Наклз прибыл сюда двенадцать лет назад. В теории все было очень понятно и скучно, а в реальности оказалось намного хуже. Во-первых, все граждане первого класса, конечно, были между собой равны. Но некоторые — в частности северяне, хотя и не только они — были «равнее» прочих. Во-вторых, непересекающиеся множества иногда пересекались. За очень большие деньги. В-третьих, политическая и экономическая власть в кесарии окончательно размежевались еще лет двести назад. Род Зигмариненов и Зимнее безмолвие — практически независимая система нордэнских заводов, частично расположенных на Архипелаге и частично на материковой части страны — вот были два крыла, которые несли Каллад к будущему, где через клубы порохового дыма мелькало синее небо и всеобщее счастье. Во всяком случае, так было принято думать.

По счастью, до сих пор у кесаря и Иргенвегнанден хватало ума поддерживать друг друга, но Наклз не рискнул бы предположить, как долго продлится такая благодать. Одно он знал твердо: людям в здравом уме с нордэнами и их полунезависимой Дэм-Вельдой связываться не стоило. И даже не потому, что северяне полагали свою земную жизнь только прологом к Последней Битве и из-за этого смотрели на льющуюся ведрами кровь — как собственную, так и чужую — весьма философски. Причина, по которой нордэнов стоило любить, была куда более прозаичной: все калладское оружейное дело, вся химия и почти вся медицина были в руках выходцев с Серого берега. Зимнее Безмолвие, которое нордэны называли Иргендвегнанден, цепко хранило свои секреты и никого близко к ним не подпускало. На материковых заводах работали этнические калладцы, но на островных — никогда.

Правда, и нордэнам следовало приканчивать таких представительниц своего народа, как Эйрани Карвэн, в глубоком детстве. Чтобы не провоцировать лишнюю ненависть. Магда Карвэн и еще сто с лишним тысяч ее сородичей состояли в армии, регулярно воевали и периодически умирали за кесарию. Но истории о ваннах игристого и пьяной пальбе на улицах почему-то всегда запоминались лучше.

Самой Дэм-Вельды, за исключением одного острова, Наклз не видел, однако простая логика, помноженная на минимальные знания географии, подсказывала ему, что кушать там особенно нечего. Нет, нордэны регулярно отправляли кесарю апельсины, персики и какие-то вовсе диковинные фрукты, выращенные в оснащенных по последнему слову техники теплицах, тем самым попутно демонстрируя, что Каллад они хоть и любят нежно, но и без поставок хлеба проживут. Однако в глубине души маг был абсолютно уверен: кесарь легко мог бы сделать так, чтобы на Архипелаге начался голод. А нордэны легко могли бы сделать так, чтобы от Аэрдис калладцы отбивались копьями и молитвами — от туберкулеза и тифа.

«Традиционная» и «новая» буржуазии в Каллад разнились как день и ночь, и общее имели только одно: нелюбовь к нордэнам, фактически узурпировавшим самые перспективные отрасли. Иргендвегнанден была нарождающемуся калладскому капиталу как кость в горле. И уж совсем остервенело северян ненавидели жители окраин кесарии, которые еще лет сто-двести назад были совершенно другими самостоятельными государствами. Рэдские и все прочие инсургенты за последние полтора века покушались на калладских кесарей и членов венценосного семейства только трижды, причем все три раза — неудачно. Зато в высокопоставленных нордэнов стреляли и метали бомбы чуть ли не каждый год, с разными степенями успеха. Славная традиция закончилась на смерти генерала Рагнгерд, министра просвещения Вальдрезе и еще полусотни гражданских, которым просто не повезло стоять с ними рядом. Кесарь Эвальд, не оценивший подрыва часовни во время молебна, ответил совершенно однозначно: в Восточную Рэду еще раз вошли войска. Оставшиеся фонари украсили крайне сомнительные гирлянды, ряд военных получили медали «За усмирение», а рэдцы в здравом уме решили, что никакое политическое убийство не стоит массового погрома, так что популярность инсургентов в народе резко упала. Кесаря, правда, тоже с тех пор сильнее уважать не стали. Эвальд разрешил проблему, как сумел, а прежний кесарь нестандартным мышлением не отличался. Расстрелять, повесить, согнать на рудники, запретить поступления в учебные заведения — это было по его части, ликвидировать корень проблемы, которой три сотни лет — увольте. Впрочем, как подозревал Наклз, тут сплоховали бы даже Заступники, доведись им спорхнуть с икон.

А всякие Эйрани Карвэн создавали сыну Эвальда — стороннику мер если не менее жестоких, то хотя бы более разумных — дополнительные трудности на ровном месте. Убийство вряд ли попадет в газеты. Но в пересуды — точно попадет. И окажется, что чокнутая нордэна застрелила не вора, а невинное дитятко лет семи, по нелепой случайности оставленное на улице.

Наклз ощутил острое раздражение. Хотя, возможно, виной всему была раскалывающаяся голова. Предприимчивая красавица тем временем нашла извозчика, и они совместными усилиями погрузили мага в сани. Меховая полость, которой Наклза накрыли, была теплой, мягкой и просто сказочно приятной на ощупь. В нее хотелось зарыться носом и не просыпаться до весны. Маг мужественно боролся с накатывающими волнами сна, но был близок к капитуляции.

— Едем куда? — вырвал его из дремоты густой бас.

Карвэн назвала адрес, судя по всему, свой. Наклз бы сейчас предпочел нанести визит Сольвейг Магденгерд, которая славилась ну прямо-таки потрясающе действенными обезболивающими, но был не в том состоянии, чтобы диктовать условия. К тому же, комедию, разыгранную Эйрани, стоило досмотреть до конца. Сестричка Магды тоже влезла под полость и весьма мило промурлыкала ему в ухо:

— Все улажено, проблем не будет. Переночуете у меня.

Последнее прозвучало бесовски многообещающе. Не раскалывайся у Наклза голова, он бы непременно посмеялся. Его так и тянуло уточнить, как давно Эйрани обнаружила у себя склонность к некрофилии. Обещать ночь любви магу, только что не по своей воле вынырнувшему из Мглы, было, по крайней мере, самонадеянно.

Поездка длилась минут двадцать. В продолжение этих двадцати минут Наклз успел даже подремать на любезно подставленном плечике, благоухающем приморской весной. В голове не то чтобы совсем прояснилось — там по-прежнему было вязко и мутно — но какой-никакой план действий у мага за это время созрел. Поднимаясь по ступенькам, ведущим в дом роковой красавицы, в обнимку с упомянутой красавицей, он уже примерно представлял, чем собирается удивить ее нанимателей. На то, чтобы удивить саму Эйрани, особенной выдумки не требовалось. Достаточно было просто заснуть в ее постели, едва коснувшись головой подушки, а уж это Наклзу сейчас не стоило бы ровным счетом никаких усилий.

2

Дэмонра из-под прикрытых век созерцала бушевавшую за стеклом метель. Зима предпринимала последние попытки отвоевать себе лишние недели жизни и, конечно, была обречена на провал. После полудня, покидая дом, нордэна совершенно отчетливо ощутила висевший в воздухе запах дыма. Так пахла калладская весна. Сперва был пряный дым и только потом — звон капели, песни вернувшихся пташек и первые почки, набухающие на деревьях. Поэтов все это, конечно, ужасно возмущало. Они в один голос вопили, что весна должна пахнуть чем-то менее вульгарным, чем железнодорожный вокзал, и дружно чуяли в воздухе запах какого-то растения, о котором непременно нужно было справляться в ботанике, чтобы понять, о чем вообще идет речь. Дэмонру это волновало мало. Калладская весна пахла дымом задолго до того, как люди узнали о существовании железных дорог, паровозов и фабрик. И нордэна с детских лет любила эту шутку природы.

Ее бессменный денщик Гребер приволок в купе солидный кулек печенья и скрылся с подозрительной скоростью, стараясь не дышать. Зондэр проводила его суровым синим взглядом:

— Дэм, тебе не кажется, что он собирается напиться? — с ледяной любезностью поинтересовалась она.

Дэмонра полулежала на сиденье и все смотрела сквозь стекло на вихрящийся снег. Приход Гребера нисколько не отвлек ее от этого приятного занятия.

— Нет. Десять вечера. Он уже сделал все, что собирался, и, думаю, пошел по второму кругу, а, может, и по третьему, — лениво сообщила нордэна. Гребер никогда не откладывал на завтра распитие напитка, который представлялось возможным распить сегодня. Иногда Дэмонру даже посещала кощунственная мысль, что ее денщик в этом плане может составить достойную конкуренцию ее покойной матери. К слову, раньше он служил ей. Можно сказать, по наследству перешел.

— И ты не собираешься его уволить? — нахмурилась Зондэр.

— Нет.

— Тут вопрос даже не в дисциплине — я понимаю, она тебя не волнует. Но для твоей же безопасности…

Как будущий некромедик, Дэмонра в юности пыталась получить медицинское образование. Биология входила в курс прослушанных ею дисциплин, поэтому нордэна имела кое-какое представление о рефлексах. И на слова «твоя безопасность» у нее уже лет десять как имелся условный рефлекс: Дэмонре мигом представлялся Наклз, серьезный и укоряющий.

— Ох, Зондэр, я всегда давалась диву, и чего ты не вышла за Наклза? Ты б только свистнула. Накачали бы его чем-нибудь покрепче и — в магистрат, а утром — «ох ты ж, бесы, колечко лишнее на руке, где я вчера был-то?» Вы были бы потрясающей парой.

— Предпочитаю живых людей, — процедила Мондум.

— А он живой, — постояла за честь друга Дэмонра. — Просто хорошо мимикрирует под книжный шкаф. Тоже, знаешь, полезно бывает. Хотя любовнику, конечно, такое полезнее, чем мужу, но он вообще человек серьезный, от рогоносцев бегать не будет…

— Это ты Кейси скажи. Он ей даже рукой не помахал.

— Он наверняка подумал, что из освещенного вагона темной платформы не видно. Кстати его бы и не было видно, если бы некоторые так старательно не пытались проделать в нем дыру взглядом.

— Тогда ему скажи, чтоб думал поменьше, — Зондэр все хмурилась. — И не жалко ему бедную девочку?

— Ты чего? — поразилась этому смелому предположению Дэмонра. — Это мой любимый, идеальный Наклз. Ему никого не жалко. Он просто не понимает, что это такое. Как мы с тобой не понимаем, что такое производная от тангенса икса в кубе. Мы знаем о том, что такая вражеская штука существует. Мы регулярно получали за нее «крайне дурно», так что верим в ее материальную природу. Но мы совершенно не можем ее себе представить, верно? Рыжик же понимает, что такое эта бесова производная и еще кучу вещей, от которых у меня голова кругом идет. А вот жалости — не понимает. За что также периодически получает по морде и по самолюбию, а потому тоже верит в ее материальную природу. Злиться на него за это так же бесполезно и глупо, как злиться на человека за отсутствие таланта к математике или к музыке.

— Другое это, — мрачно покачала головой Зондэр и замолчала.

Наблюдая за метелью в темном окне, Дэмонра вспоминала последний разговор с Ингегерд и все пыталась представить себе Архипелаг, где не была почти одиннадцать лет, с тех самых пор, как получила письмо Рэдум Эстер с глубокими соболезнованиями и аккуратным предложением написать дарственную на наследство Рагнгерд «ради вящего блага» на «всякий непредвиденный случай». Тогда Дэмонра очень невежливо отказалась, заколотила двери и окна в доме матери и пообещала оставить все наследство жертвам войны и бездомным кошечкам, если с ней вдруг приключится «непредвиденный случай». Более Архипелага Дэмонра не видела. С Немексиддэ, сменившей на посту наместницы Эстер, отношения у нее были значительно лучше, но все же не до такой степени, чтобы возвращаться к родным пенатам без крайне веских на то причин. Теперь нордэна с некоторым удивлением поняла, что очень плохо помнит Дэм-Вельду. Храм-над-морем, Эльдингхель, лаборатории имени Тильды Асвейд и даже оранжереи с апельсинами, символизирующие абсолютное торжество прогресса над природой и здравым смыслом, она могла в подробностях представить. Точно так же, как могла бы представить их, если бы видела все это на фотографиях, а не своими глазами. Картинка осталась, но все, что эту картинку наполняло, исчезло. В Моэрэнхелл Каллад, или Каллад на Моэрэн, Дэмонра жила с семи лет и искренне считала кесарию своей Родиной, ради которой можно и следует пойти если не на все, то очень на многое. Но при слове «родная земля» раньше ей все равно представлялась не гранитная набережная столицы, а белый лед, черный вулканический песок и серое море до горизонта. Сейчас не представлялось ничего. Лед, песок и море сделались иллюстрацией из учебника по географии.

Никакой трагедии здесь, конечно, не было, но при этой мысли Дэмонре все равно стало несколько неуютно.

Вагон слегка покачивался, а мерный перестук колес нагонял сон. Сквозь ночь и последние потуги зимы поезд мчал на запад, в весну и на войну.

— Помнишь, мы в детстве хотели посмотреть мир? — снова разбила уютную тишину Зондэр. Прежде чем начать разговор «за жизнь» майор Мондум молча страдала над остывшим чаем и картой Рэды не меньше получаса, поэтому грубить ни в коем случае не стоило. К тому же, Дэмонра искренне считала Зондэр изумительным человеком.

Они дружили чуть больше, чем полжизни, то есть с того самого дня, как расквасили друг другу носы еще на первом году гимназического обучения, а потом, стараясь не хлюпать этими самыми разбитыми носами, выслушали длиннейшую лекцию на предмет хороших манер и возможного отчисления. В процессе нравоучения девочки поняли, что между небом и землей других врагов, кроме как классной дамы и «Уложения о наказаниях» у них нет, и с тех пор стали не разлей вода. В ранней юности Дэмонра и Зондэр совместно объявили марш к совершенству. Лет в двадцать пять они совместно же декларировали полный провал этого мероприятия, хорошенько запив похороненные идеалы. К тридцати решили, что жизнь, конечно, не удалась, ну а в целом все в порядке.

А еще существование в бескрайнем мире Зондэр Мондум, с ее вечно нахмуренными бровями, строго поджатыми губами и толстенной темно-русой косой, давало Дэмонре веру в свое маленькое персональное бессмертие. Пуля, конечно, была дурой, но Зондэр, определенно, была умницей, пусть не очень храброй, но очень ответственной. Так что у Дэмонры имелся человек, на которого она не побоялась бы оставить Ломаную Звезду, то, что Наклз столь презрительно именовал «гражданскими благодеяниями» и, страшно сказать, самого Наклза. В глубине души нордэна была убеждена, что в одиночку непогрешимый и умнейший маг проживет ровно столько, на сколько в его доме хватит запаса печенья. А потом мирно умрет с голоду, столкнувшись с неразрешимой практической проблемой. Гении — народ такой, о земной грязи не думают. Дэмонра бы без колебаний поставила свое месячное жалование на то, что Наклз считает, будто хлеб растет на деревьях. В виде булочек различных размеров и форм.

— Так ты это помнишь? — повторила Зондэр.

— Помню, — сонно согласилась Дэмонра. В детстве она определенно хотела посмотреть мир. Не могло же ей тогда прийти в голову, что в нем окажется не так уж много хорошего.

— Ты ведь себе это не так представляла?

Нет, Дэмонра в детстве представляла процесс осмотра достопримечательностей мира совершенно иначе. В ее детских мечтах обязательно присутствовал муж, чем-то похожий на помолодевшего папу, коляска с четверкой рысаков и яркий солнечный свет. И, разумеется, дивные дива, которые они осматривали, до этого не обстреливала артиллерия.

— Не так. Я, как и ты, не думала, что буду делать это с шашкой и пистолетом. И еще я не думала, что за спиной у меня будет полк единомышленников. То есть я, конечно, думала, что единомышленников у меня будет целый полк, не меньше. Но им, бесы дери, тоже полагалось быть без шашек, — пожаловалась Дэмонра. Еще она могла добавить, что в детстве ей бы в голову не пришла возможность выколачивать из «экскурсоводов» информацию по маршруту посредством мордобития, но почла за лучшее не развивать эту тему.

Зондэр вздохнула.

— Как ты думаешь, почему так вышло?

Дэмонра и сама не отказалась бы узнать, почему все вышло именно так. Наклз, с высот своих познаний, сказал бы, что по совокупности многих сотен причин внешнего и внутреннего характера у каждого человека имеется только одно максимально вероятное и объективно возможное будущее. Он мог бы расписать на формулах то, что старушки звали таким немодным словом «судьба». Религия нордэнов, в целом, подтверждала теорию Наклза, разве что внутренние причины там в расчет не брались. Но Дэмонре с самого детства не нравился постулат о существовании в мире безличной, чужой и холодной силы, которая расставляет все по местам.

— Потому что мы с тобой не выучились на балерин или классных дам? — предположила нордэна. Ей очень хотелось уснуть и проснуться ближе к последним числам весны. А лучше сразу к осени, когда страсти уже относительно улягутся. В гимназии ей хотелось так же проспать уроки танцев, и сессию — в Академии. Годы спустя Дэмонру бесконечно забавлял тот факт, что тройки когда-то казались серьезными проблемами. И ей совершенно не хотелось знать, что еще перестанет казаться серьезными проблемами лет через десять.

— Для карьеры балерин мы росточком не вышли, для классных дам — норовом, — со знанием дела пояснила Зондэр. — Карьеру куртизанок опустим. Для нее мы капитально не вышли рожами. А это бы что-то поменяло в целом?

Дэмонра подумала, что рожа для куртизанки — не самое главное. Для этой профессии тоже следовало выйти характером. Однако решила оставить свои наблюдения при себе.

— Ох, Зондэр. «В целом» ничего никогда не меняется. Но об этом лучше спросить Наклза. Он умеет это объяснять как-то так, что после его объяснений хочется напиться, а не повеситься. Я считаю, у него талант.

Зондэр нахмурилась. При всех своих неисчислимых достоинствах, Наклза она недолюбливала. Недолюбливала молча, исключительно вежливо и спокойно, но для Дэмонры ее чувства секретом не были. Сперва она грешила на свойственную Мондум недоверчивость и не самое благоприятное происхождение Наклза, но давно осознала свою ошибку. Зондэр не считала мага ни шпионом, ни ренегатом, ни даже трусом, продавшимся за потенциальные гражданство и пенсию, о чем Магда первые года полтора не стеснялась говорить вслух. Это, видимо, просто был тот редкий случай, когда всегда сдержанная Зондэр не сошлась с кем-то характером.

— Ладно, Зондэр. Я не знаю, — Дэмонра попыталась представить себе ситуацию, при которой они могли бы быть классными дамами. Ситуация представлялась довольно смутно: мешали остатки человеколюбия, которые ей удалось сохранить к тридцати с небольшим годам. Нордэну дети, особенно в большом количестве, раздражали, но не до такой степени, чтобы учить их правильно жить. — Ну, были бы мы с тобой классными дамами. Сидели бы сейчас где-нибудь в кабинетах, по двадцатому кругу слушали творческий пересказ биографии Поля Вирдэна, из которого вырезали десяток куртизанок, зато оставили верную супругу. И уже они, а не мы, гадали бы, почему она столь часто меняет инициалы, читая посвящения. Мы же потом третировали бы девочек за недостаточно скромный вид и недостаточно возвышенные интересы. Вечерком почитывали бы бульварные романы сомнительного качества. В лучшем случае, у нас при этом были бы мужья и, может, даже дети, от чего, конечно, упаси нас боги. Я как-то не уверена, что способна воспитать хорошего человека и хорошего гражданина одновременно, а это, бесы дери, надо было бы как-то сделать. Так вот, к идеальной картине… Мужья наши после ритуального прочтения утренних газет морщились бы брезгливо и говорили о том, что кесария гниет изнутри, а поведение ее армии в Рэде, Карде, Тиссе и далее по списку в высшей степени аморально. Все офицеры — сумасшедшие кокаинисты и кокаинистки, жеманные как кокотки, и горазды только беззащитных бить. Мы бы поддакивали, попивая чай, который привозят в Каллад только благодаря этим безнравственным кокаинистам и кокаинисткам, устраивающим регулярные оргии и ванны из игристого. Мне продолжать?

— Не стоит. Я не очень люблю, когда ты так кривляешься. Уверена, все могло быть как-то еще.

— Конечно могло быть. Если бы пять сотен лет назад наши предки применили головы по прямому назначению, все могло бы быть как-то еще. Теперь не может. Я говорила с Ингегерд.

— И что? — мигом полюбопытствовала Мондум.

Дэмонра поморщилась, как от зубной боли:

— И все.

«И все» пояснять не требовалось. Зондэр, как и каждая нордэна, прекрасно понимала смысл этих слов. В языке северян для них имелась уйма синонимов, в массе своей емких и непечатных. Пожалуй, самым литературным аналогом был «Сумерки Богов». Которые, правда, по общепринятой версии состоялись пятьсот лет назад, то есть несколько раньше запланированного срока, и как-то не спровоцировали обещанного перерождения и очищения мира.

— Можно сделать хоть что-то? — без особенной надежды поинтересовалась Зондэр, помолчав немного. Дэмонра хлебнула остывший чай.

— Можешь помолиться своему Создателю, как вариант. Дэм-Вельдских демонопоклонниц он, как ты понимаешь, слушать не станет, а у наших родных богов затянувшийся отпуск.

— Бесы дери, Дэмонра, тогда почему они выращивают апельсины для кесаря, а не хлеб?!

— А такого, что этих теплиц там — раз, два и обчелся. Этого хватит, чтобы по праздникам поднять настроение знати и ее деткам, но не хватит, чтобы прокормить сто пятьдесят тысяч ртов. Не важно, что через пару десятилетий данная цифра сократится хорошо, если не вдвое. Жрать они хотят сейчас! Ах бесы, совсем забыла: они хотят жрать вкусно. Мы же богоизбранный, мать его, народ, вершина эволюции…

Зондэр глубоко вздохнула:

— Разговор беспредметен. Мы только поссоримся.

— Даже не думай. Не собираюсь я с тобой ссориться из-за каких-то фундаментальных проблем мироздания. И вообще, ты обещала быть у меня подружкой невесты, — подмигнула Дэмонра. Обсуждение перспектив Дэм-Вельды, трезвая голова и хорошее настроение были совершенно несовместимыми вещами.

— А ты обещала назвать дочку Мирабеллой, если выйдешь замуж раньше меня.

— Бесы, Зондэр, мы тогда были очень пьяные? — Дэмонра сдвинула брови, вспоминая подробности столь опрометчиво данного обещания. Пол-ящика даггермара, причитающиеся с Магды, мало улучшали общую картину.

— Мы, Дэмонра, тогда были очень молодые, и ненавидели только «синявок» и уроки нравственного закона, — грустно улыбнулась Зондэр.

— Никогда не подумала бы, что и от этого похмелье бывает. Да еще такое запоздавшее, — пробурчала Дэмонра. И соврала. Эта мысль приходила ей в голову неоднократно и чем дальше, тем чаще. Каллад, каким бы он ни был, дал ей безоблачную юность. На безоблачную старость ее родителям уже не хватило, конечно. Но этот факт не отменял первого. И за все в мире следовало платить.

— Кстати, Зондэр, еще одно. Со мной тут связывался всесильный Винтергольд, великий и ужасный. Через своего старшего ублюдка.

— Он законный, между прочим, — Зондэр не любила двусмысленностей. — И не старший, а единственный. Вернее единственный, кого Винтергольд признает своим.

— Да, в наш прогрессивный век можно быть ублюдком, даже являясь законным ребенком, мы значительно продвинулись со времен рыцарства, тебе не кажется? Так вот, кто-то пытается собрать информацию по «Зимней розе». Что самое занятное, этот «кто-то», по-видимому, не имеет никакого отношения к имперской разведке.

— Что сказал по этому поводу Винтергольд?

— Ну, он три часа намеками да экивоками пытался выведать у меня, с каких пор я занялась садоводством и что за бесовы розы мы выращиваем. Я, естественно, грязно материлась и все отрицала первые часа два с половиной, а потом рассказала сказочку про дэм-вельдские зимние розы. Из которых года через три можно будет добывать сильнейший опиат и с помощью означенного опиата еще лет через пять мирно травить аэрдисовцев в колыбели. Разумеется, он мне не поверил, да что поделать? Сказал быть предельно осторожной и, наконец, попробовать приобрести хоть какие-то манеры. Но денег на бонну, как ты понимаешь, не дал!

Зондэр вздохнула и потерла виски.

— Тебе это не показалось странным? В темницу можно угодить и из-за меньших подозрений. А уж там допрашивают не под граммофон и бокал красного вина.

— Не показалось. Смотри на вещи трезво, Зондэр. Нас не арестуют, пока мы не выкинем какой-нибудь воистину великолепной глупости. Не потому, что нас любят и уж, конечно, не потому, что мир исполнен справедливости и за добрые дела не наказывают. Все столь же просто, сколь и мерзко. У каждого, знаешь ли, есть — такое современное словечко — социальная роль. Ну, там любимая… министра финансов — поставщик информации для банкиров. Или школьный учитель нравственного закона — поставщик идеалистов для будущей войны. Ну, вот и мы с тобой тоже исполняем полезную социальную роль.

— Любимые кесарские шавки?

— Гончие. Но это уже детали. Угадала. К счастью, мы не левретки, так что лизать руки хозяина нам совершенно не обязательно. А вот лаять придется в строго заданном направлении.

Зондэр мрачно молчала, созерцая стекло и мутно проступающий по ту сторону лес. Метель стихла и в небе плыла белая огромная луна. Колеса поезда мерно стучали, нагоняя сон. Нордэна отвела взгляд и сообщила не Дэмонре, а белой скатерти на столе:

— Я уволюсь после этой кампании. Жизнь, конечно, заново уже не начнешь, но это не повод оставаться.

— Это непрактично. Еще пара лет, и ты — полковник.

— Еще пара лет — я и покойник, Дэм. Живой такой покойник. Без семьи, без детей, без перспектив, зато с солидным пенсионом. Как твой любимый Наклз. Меня тошнит при мысли о такой старости.

Дэмонра поморщилась:

— Я бы на твоем месте молилась, чтобы поджидающая нас старость была именно такой. Мне кажется, она будет значительно более веселой, вот только нам от этого совсем не будет весело.

— А мне уже не особенно весело.

— Разговор беспредметен. Хорошо, когда все будет подходить к логическому завершению, сымитируем тебе какое-нибудь серьезное ранение, выдадим медальку и можешь отправляться на все четыре стороны.

Зондэр тяжело вздохнула:

— Мы вернулись к тому, с чего начали. «На все четыре стороны» — это куда? Учитывая, каким именно способом мы «смотрели мир» последние десять с лишним лет, про четыре стороны ты, Дэм, лучше забудь. Нам остается только север. Вечно закатывающая истерики Нейратез, подбирающиеся Гремящие моря и апельсины в тепличках. В классических трагедиях такое, кажется, называется «заслуженным финалом», нет?

— Нет, Зондэр, и не мечтай. Если я что-то помню с гимназии, в классических трагедиях герои совершали преступления ужасные, но в какой-то мере все же красивые. Они проливали моря крови, мстя за честь семьи, или сжигали дотла города во имя любви. Заметь, никаких денег там и близко не упоминалось. И врагов там, кажется мне, убивали за то, что они враги, а не за то, что они попали в «отбраковку» по методологии Кальберта или не угодили эстетическим идеалам императора Гильдерберта. То, что останется после нас — декрет о проститутках, исправительные лагеря, «тест на лояльность», система усовершенствования канализации — не предмет трагедии, Зондэр. Так что существует вариативность концовки. И давай уже спать. Утром будем в Тальде.

3

Эйрани рассыпалась в извинениях удивительно мило. Она, о ужас, сегодня как назло отпустила горничную! Кто бы мог подумать, она не рассчитывала принимать гостя… Но очень надеется, что Наклз не станет возражать, если она поухаживает за ним самостоятельно. У нее найдется отличное вино, а также бездна внимания и понимания.

Маг пропустил большую часть ее монолога мимо ушей. У Эйрани было на редкость приятное контральто, которое отчасти окупало всю произнесенную чушь. Хотя было бы значительно лучше, если бы она проговорила вслух таблицу умножения или какой-нибудь кулинарный рецепт.

Наклза все так же мило поставили перед фактом, что он предпочитает красное вино. Маг, наученный долгим знакомством с нордэнами, предпочитал чай, но вежливо не стал спорить. Он был уверен, что еще через полчаса его поставят перед фактом, что он предпочитает брюнеток.

— Вас пытались ограбить! — продолжала щебетать Эйрани, позвякивая бокалами. — В столице! В самом центре. Ужас какой…

«Нет, ну что вы, это определенно выглядело как покушение на мою добродетель», — лениво подумал Наклз, оглядывая комнату. Освещение было предельно тусклым, но канделябры Карвэн расставила стратегически правильным образом. В уютном полумраке пышно тонула широкая кушетка с обилием шелковых подушек медного и терракотового цвета. Чуть поодаль призывно поблескивал роскошный хрустальный сервиз, над которым Эйрани в настоящий момент колдовала, разливая темное вино в тонкие бокалы с золотой гравировкой. А разгоравшиеся в камине дрова бросали теплые отблески на шкуру какого-то предельно пушистого и экзотического зверя, крайне эффектно брошенную на пол. Наклза столь совершенная и функциональная подборка декораций заставляла вспомнить то ли о театре, то ли о дорогом борделе. Маг шарил взглядом по стенам и темным углам. Его интересовало исключительно наличие зеркал. По счастью, для разговора младшая Карвэн в собеседнике нисколько не нуждалась, а потому продолжала изливать на Наклза бездны внимания и понимания.

— Ах, я, признаться, так испугалась за вас. Какие страшные времена пришли. Раньше было иначе. Вот я помню…

Судя по тому, что помнила Эйрани, они с ней выросли в разных мирах. Либо лет ей было значительно больше, чем Наклз просто мог себе представить, и она все-таки застала легендарный золотой век, когда трава была зеленее, люди — добрее, а преступность существовала только для того, чтобы почтенным отцам семейств утром было интересно читать газетные сводки.

— Это, наверное, были какие-то очень важные бумаги? — такт Эйрани и ее умение идти обходными путями поражали воображение. Наклз окончательно перестал подозревать происки аэрдисовской разведки. Императорская служба вербовала шпионов очень избирательно и просто так денег не платила.

— Да, важные, — подтвердил Наклз, принимая условия игры. — Я чрезвычайно благодарен вам, госпожа Карвэн…

— Эйрани. И позвольте называть вас Найджелом.

Наклза можно было называть хоть Найджелом, хоть Грегором, хоть кесарем калладским — правды там было бы одинаково.

— Эйрани, — легко согласился маг. — Ваше мужество спасло много жизней.

Красавица улыбнулась, поглядывая на Наклза из-под ресниц.

— И вы потрясающе хорошо стреляете, — не удержавшись, навесил он. — Наверное, это семейное?

Эйрани с большим энтузиазмом стала рассказывать об их с Магдой фамильных талантах. Наклз слушал в пол-уха. Он вытащил из-под одежды бумаги и, не разворачивая их, направился к наконец-то обнаруженному на стене зеркалу в тяжелой раме. Маг ни минуты не сомневался, что оно должно найтись. Эйрани определенно относилась к тому типу людей, которые чаще смотрят в зеркало, чем в окно. Не требовалось выдающегося умения читать в душах, чтобы это понять.

— Что вы делаете, Найджел?

Наклз делал то, от чего сообщник Карвэн во Мгле сошел бы с ума от злости.

— Эйрани, у меня плохое зрение, — в меру своих скромных умений промурлыкал маг, поднося к гладкому стеклу предусмотрительно подхваченный со столика подсвечник. Мурлыканье вышло несколько металлическим. — А так света в два раза больше.

Наклз стоял к зеркалу почти вплотную. Он развернул документы и начал читать. Как и следовало ожидать, Дэмонра продемонстрировала нордэнское чувство юмора, на взгляд Наклза излишне специфичное. Маг держал в руках «Список калладских подонков и ублюдков, расширенный и дополненный, 8-ое издание под редакцией полковника Ингрейны Дэмонры». Сомнительной чести быть занесенными в данный перечень удостоились люди самых разных общественных слоев, но лидирующую позицию, вне всякого сомнения, занимали члены совета промышленников. Эйвон Сайрус гордо возглавлял первую колонку. Вторая, по-видимому, представляла собою оценочную характеристику. Во всяком случае, Наклз так подумал, потому что двух слов из трех он не знал. Третье было «демагог».

Умелец, благодаря поддержке которого Карвэн снесла полчерепа воришке, постарался совершенно зря. Но он едва ли узнал бы об этом, поскольку прочитать письмо из Мглы становилось возможным, только оказавшись у Наклза за плечом. А это была зона прямого отражения зеркала, да еще и точка, совсем близкая к поверхности стекла. Маги, конечно, в массе своей имели солидные проблемы с рассудком, но даже того, что от него оставалось, хватило бы, чтобы напрочь отмести саму мысль о подобном эксперименте.

Довольный своей в общем-то примитивной, но действенной выдумкой, Наклз снова аккуратно сложил листы, а затем с самым серьезным выражением лица отправился к камину и стал их жечь. Эйрани, не знающая о таких тонкостях работы во Мгле, как неприятности с зеркалами, довольно улыбнулась. Дама определенно полагала, что справилась с возложенными на нее обязанностями как нельзя лучше, у мага же и в мыслях не было ее разочаровывать.

Наклз для верности поворошил кочергой оставшийся от двух листков невесомый пепел и развалился на кушетке. Можно было со спокойной совестью засыпать. Карвэн меньше всего на свете была похожа на потенциальную убийцу. К тому же, наличие трупа мужского полу в доме красавицы могло очень дурно сказаться на ее дальнейших светских успехах.

— Это было очень секретно? — прошептала Эйрани, присаживаясь рядом. Значительно ближе, чем того требовали светские приличия. В воздухе запахло приморской весной.

— И очень опасно, — не открывая глаз, заверил ее маг.

— Какая отвага, — героически продолжала мурлыкать Эйрани. Не раскалывайся у Наклза голова, он, наверное, даже оценил бы ее старания — все-таки более красивую женщину нужно было еще поискать. Пока маг думал, что ему делать и делать ли хоть что-нибудь, предприимчивая красавица перешла к активным действиям. Далеко выходящим за границы скромного и разумного поведения, рекомендуемого всем калладским незамужним дамам. Сообразив, что объяснять про головную боль в данной ситуации будет совершенно неуместно, Наклз вывернулся, перехватил ручки прелестницы, притянул ее к себе — что не встретило у нее ни малейшего сопротивления — и тихо уточнил:

— А за это вам тоже заплатили? Или хотя бы скажите мне расценки, нужной суммы у меня с собой гарантированно нет, но я расписку напишу.

Медовые глаза Эйрани, в свете свечей — почти золотые, расширились, но тут же сузились в щелки. В золотистой глубине отражался огонь. Она не стала хлопать ресницами, деланно удивляться или пытаться оправдываться. Наклз с удивлением сообразил, что эта дама хорошеет до просто невозможной степени, когда перестает изображать из себя глупую куклу.

— Нет, — Эйрани невозмутимо продолжила разбираться с крючками на мундире Наклза, с вызовом глядя ему в лицо. — Вот за такие вещи мне никто и никогда не платит. И те, кто заплатил за остальное представление, в том числе. С вас я тоже ничего не возьму, кроме одного обещания.

— Это какого же? — прищурился маг. — Как порядочный человек, я обязан предупредить, что жениться не намерен.

Эйрани засмеялась низким, чарующим смехом:

— Да не бойтесь так, жениться не придется. Мужа я себе найду богатого, глупого и влюбленного. Размеры вашего состояния мне неизвестны, но по оставшимся двум пунктам вы мне гарантированно не подходите. Все значительно проще, — она закончила с крючками Наклза и принялась за собственное платье. — Я делаю вам подарок. Ценность этого подарка вы осознаете несколько позже. И, если найдете его достаточно ценным, отплатите мне тем же, когда придет срок.

— Если я найду, что это был очень плохой подарок, вы меня не переживете, Эйрани, вы знаете? — мягко полюбопытствовал маг. Наклз редко опускался до угроз. Но в определенных ситуациях он предпочитал дать исчерпывающие пояснения.

— Знаю, разумеется. А теперь перестаньте делать такое умное лицо. Оно меня бесовски смущает и лишает веры в себя.

Наклз усмехнулся:

— Какое есть.

— Ладно, я поняла, доминирование интеллекта над здравым смыслом. Случай тяжелый и запущенный, — Эйрани весьма пикантным образом выбралась из корсета. Нижнее платье из белого шелка больше демонстрировало, чем скрывало. Собственно, вопрос, зачем она при таких формах вообще носила корсет, для Наклза остался открытым. Но для понимания в мире существовала математика, у женщин же явно было какое-то другое предназначение. — Свечи оставить?

— Как угодно. И зеркало занавесить, — добавил маг. Никакого резона в этом действии не было, но, как подозревал Наклз, в происходящем на данный момент вообще было скорбно мало толку.

Эйрани выполнила просьбу, использовав для этой цели плащ гостя, а потом стала по одной задувать свечи.

— «И вашим, и нашим — все вместе попляшем», — как говорил мой дед. Вы не любите зеркала. А я не люблю, когда на меня смотрят, как на пособие по занимательной психологии. Стало быть, вам про меня очень много плохого рассказывали, не так ли? — промурлыкала Эйрани. — С удовольствием подтверждаю, что все это — чистая правда. Желаете проверить лично?

— В некоторых вопросах эмпирический путь бывает наилучшим из возможных, — кивнул Наклз.

Эйрани снова тихо рассмеялась:

— Я поняла. Сделайте милость, помолчите. Мне, не скрою, хотелось сегодня прикоснуться к чему-то умному и полному тайн, но еще пара таких ремарок, и этим умным и полным тайн будет толковый словарь. Я как-то рассчитывала на менее высокодуховное времяпрепровождение. Убийца и блудница вместе читают душеспасительные книги только в романах…

— Эйрани, повесить на меня обвинение в убийстве не легче, чем привлечь вас за проституцию.

— Вот именно. Все дело, как говорится, в масштабе.

4

Последние три дня перед отъездом прошли как в каком-то мутном сне.

Лет до двадцати Эрвин имел обыкновение вести дневник, записывая там события и впечатления, но потом у него появились чрезвычайно веские причины расстаться с этой привычкой. По дневнику «кровососа» можно было бросить в тюрьму любого упоминающегося там человека, если не как прямого пособника злобной бестии, то хотя бы как сочувствующего и, следовательно, недостаточно морально стойкого, чтобы быть калладцем. Но коренные жители кесарии в этом плане еще могли сойти за образчик гуманизма. В религиозной Рэде за «вампиризм» и пособничество «вампирам» добрые люди до сих пор могли нашпиговать осиновыми колами или забить камнями. Эрвин очень хорошо понимал, что делал, когда удирал из родной страны, оставляя там престарелых родителей и невесту.

С толстой тетрадкой в переплете пришлось распрощаться примерно тогда же, а вот привычка по вечерам перебирать в памяти события прошедшего дня сохранилась.

Три дня назад он первым делом бросился искать Дэмонру и передавать ей розу и привет от Винтергольдов, понятия не имея, что это может значить, однако ничего хорошего справедливо не ожидая. Получив привет и цветок, нордэна как-то невесело хмыкнула, но сообщила Эрвину, что никуда без ужина его не отпустит. Мотивировала она свой поступок тем, что офицерам ее полка не пристало бегать на посылках у какой-то шпионствующей камарильи. Пока лейтенант без особенного аппетита разбирался с шедевром кулинарного искусства Гребера — Эрвин подозревал, что до момента, пока его не тушили три часа, «это» было кроликом — в дом ввалилась Магда Карвэн. Она со свойственными ей учтивостью и предупредительностью настояла на том, чтобы лейтенанту положили добавку. «А то будет тощий, что твой Наклз» — резюмировала Магда свой приступ человеколюбия. Дэмонра, видимо, хотела, чтобы Наклз остался уникальным, а потому перед Эрвином возникла еще одна тарелка и крайне сомнительные перспективы ухода домой. Дамы тем временем расположились в креслах неподалеку, Гребер притащил печатную машинку, видевшую, наверное, еще закат прошлого столетия, прозрачный графин, который вряд ли содержал в себе воду, и пошла потеха.

— Эрвин, а как будет «курва» по-рэдски? — невинно полюбопытствовала Магда. Дэмонра замерла над печатной машинкой в позе пианиста-виртуоза.

Лейтенант чуть не поперхнулся.

— Так и будет, — любезно заверил он.

— Говорила я тебе, Магда, курва — слово интернациональное. Объединяет нас с Рэдой, Виарэ, Тальдой и, страшно сказать, самим Аэрдис, — довольно сообщила Дэмонра, стуча по клавишам. — Итого, Маделина Виссариа — шпионка, курва и…

— И б…! — радостно подсказала Магда.

— Не пойдет, смысл тот же, — покачала головой Дэмонра. — Пусть будет шпионка, курва и просто дура. Для женщины, работающей в министерстве просвещения, я считаю, набор неплохой. Едем дальше. Альберт Вильденсберг.

— Ну, во-первых, он рогоносец, но этим-то он Каллад не вредит, — задумчиво протянула Магда. — Ну, раз рогатый, стало быть, козел. Или баран.

— Так и зафиксируем. Весьма созвучно с титулом, которого он домогается. Итого, баран, казнокрад и лизоблюд.

Магда предложила еще несколько авторских вариантов. Эрвин к своему удивлению понял, что три слова оказались ему принципиально незнакомы. И это после шести лет калладской армии. Мир, воистину, был непостижим.

Весь вечер Дэмонра старательно печатала какой-то список. Клавиши старой машинки громко жаловались на жизнь, сопровождая это отчаянным клацаньем. Периодически нордэна лениво советовалась с развалившейся в кресле неподалеку Магдой. Та, не морщась, уничтожала запасы Греберова «лекарства от сердца» и не менее лениво давала советы. Консультативная помощь выражалась в словцах такой степени грубости, что Эрвину периодически хотелось провалиться сквозь пол. До этого дня он наивно полагал, что в морхэнн для него тайн нет. Магда в клочья порвала эту иллюзию.

По завершении работы весьма довольные нордэны вручили Эрвину два листка и посоветовали тыкнуть в них носом Винтергольда-младшего, если последний еще хоть раз попытается помотать ему нервы. Себе они оставили еще два. Лейтенант с большим трудом представлял, как список, состоящий из грубейшей площадной брани чуть менее чем полностью, поможет ему избавиться от представителя «золотой молодежи», но решил поверить начальству на слово. Между всякими емкими и непечатными выражениями все же проскальзывали «шпионы» с «пособниками террористов».

Домой он вернулся далеко за полночь и сразу завалился спасть. Весь следующий день паковал вещи, делал необходимые покупки и вспоминал, что же такое важное он забыл. К ночи вспомнил, что задолжал теплый платок даме по имени Марита. А иметь долги Эрвин терпеть не мог, поэтому следующим утром, едва пробило восемь, он взял остатки своего жалования и пошел улаживать это досадное недоразумение. На соседней улице находился небольшой магазинчик, где торговали предметами дамской одежды. Эрвин в данной одежде, а также в моде и вопросах «к лицу — не к лицу» не понимал ничего. Поэтому он честно изложил продавщице все, что мог вспомнить, умолчав только о профессии Мариты. Дальше ему был нанесен второй сокрушительный удар за два дня. Оказывается, салатовый, хвойный, изумрудный, бутылочный и травяной были разными цветами. Лейтенант в унынии созерцал пять минимально отличавшихся друг от друга кусков шерсти, которые в его понимании были просто «зелеными», и изумлялся глубине своего невежества. Добросердечная продавщица тем временем попыталась рассказать и без того озадаченному клиенту о последней моде и какой-то особой горной козе с шерстью мягкой будто волосы младенца. Тут Эрвин окончательно понял, как плохи его дела, кивнул на платок, который показался ему наименее марким, расплатился и дезертировал из страшного места, унося с собой добычу.

Найти «Зеленую Лампу» было не так уж сложно. Лейтенант Маэрлинг услугами борделей вряд ли пользовался, но почему-то всегда был в курсе, где они располагались. Даже в городах, в которых бывал впервые в жизни. Видимо, у него имелось что-то вроде чутья. Знаниями своими Маэрлинг всегда охотно делился с друзьями, так что приблизительным адресом дома терпимости Эрвин разжился легко, в качестве бонуса получив совет все-таки пойти в «Дыхание розы». Попытка попасть в «Зеленую Лампу» днем определенно не была самым умным из всех возможных поступков, но времени в запасе уже не оставалось. Сначала Эрвин очень долго и занудно объяснял вышибале, что он не шпик и не налоговый инспектор. Потом примерно столько же объяснял заспанной «маман», что он не извращенец, опять-таки не налоговый инспектор, и что любая другая пышная девушка ему не подойдет. Стоявшая рядом брюнетка с цветком в волосах — изумрудного, как Эрвин теперь знал, цвета — пообещала, что ради него ее будут звать как угодно, но лейтенанта такой расклад не устраивал. Наконец, маман, скрестив руки на груди, заявила, что ее «девочки», во-первых, все как одна здоровы, и не воруют — во-вторых, так что гость может смело идти к бесам и жаловаться им, ежели его что не устроило. К счастью, на шум выползло несколько «девочек», среди которых была и Марита. Окончательно издерганный Эрвин пообещал заплатить двойную ставку за неурочное время, лишь бы их оставили в покое. Марита пробормотала что-то очень диалектное, чего лейтенант совсем не понял, и потащила его куда-то вглубь помещения. За увешанной оберегами дверью оказался узкий обшарпанный коридор. Марита деловито миновала большую часть, свернула, распахнула створки и пропустила Эрвина в помещение, которое даже он бы иначе, чем конурой, не назвал. В комнатушке была кровать, помятая, но, вроде бы чистая, большое зеркало с отбитым уголком в простой раме, и еще ровно столько свободного места между стеной и постелью, чтобы там поместилось два человека.

Марита закрыла дверцу и довольно улыбнулась:

— Пришел-таки, красавец. Не думала вот, что придешь. Такие как ты к нам не захаживают. Приглянулась тебе Марита?

Эрвин потрясенно шарил взглядом по комнате. Не то чтобы жизнь обошлась с ним очень мягко, но он все равно смутно представлял себе, как человеческое существо может жить в таких условиях. Тем более — женщина.

— В первый раз в дешевом борделе что ли? Успокойся, вшей тут нету. Нас инспекция каждые две недели трясет. Знаешь ли, не охота пойти в тюрьму за «дисперсию против боеспособного населения», оно теперь так называется.

— Диверсия, — отстраненно поправил Эрвин. — Дисперсия — это когда белый свет, проходя через призму, разлагается на все цвета радуги. Или еще, — лейтенант осекся. Он нес явную чушь и сам это прекрасно понимал. Для Мариты не имело никакого значения, чем диверсия отличалась от дисперсии, и почему в небе можно увидеть радугу. — Я… я вообще-то пришел вам кое-что вернуть, Марита. Вот, возьмите, пожалуйста, — Эрвин протянул женщине сверток, перевязанный лентой.

Марита удивилась, но сверток приняла, развернула и ахнула.

— Красивый какой!

— Спасибо вам, — поблагодарил обрадованную женщину лейтенант и с некоторой опаской устроился на краешке кровати. Марита, накинув платок на плечи, довольно вертелась перед зеркалом. Не самый дорогой кусок зеленой шерсти отчего-то представлялся ей диковинкой.

«Я сплю, и мне снится страшный сон. Это какой-то другой город. Это не может быть сердцем кесарии. Это… это ад».

Отражение кривлялось Эрвину из мутноватого зеркала с паутиной трещин в нижнем углу.

— Извините, Марита, я пойду.

— Как? Уже?

— Я заплачу. Извините меня.

Марита уперла руки в бока.

— Ничего не понимаю. Странный ты какой-то. Ты что, думаешь, я не знаю, как оно передается? Не боись. Все можно устроить без лишних проблем.

— Вы не поняли. Я… тороплюсь. Понимаете, я должен ехать вечером. Я просто заходил отдать платок.

Женщина глубоко вздохнула, уселась на кровать рядом с Эрвином и уточнила:

— Так правда, что говорят? Что в Рэду снова едут? За… яблоками.

На «яблоках» Эрвина ощутимо передернуло. А еще он сообразил, что выражение «поехать в Рэду за яблоками» употребляют только коренные рэдцы. Калладцы о своих боевых подвигах говорили иначе и в гораздо более героическом ключе. Но даже самый ярый местный диссидент сказал бы «поехать в Рэду фонари проверять». Яблоки были чем-то уж очень рэдским и национальным.

— Вы откуда, Марита? Я из Мильвы.

— Я из Вели. Почти соседи.

— Я там шесть лет не был.

— А я — все десять. Как уехала в пятнадцать на годик-другой деньжат заработать, так и с концами.

— Да, Марита. За яблоками едем, — Эрвин не был уверен, что хочет услышать историю этой женщины. История, вероятно, мало отличалась от тысяч таких же историй. На сотню рэдок в замужние дамы или хотя бы в более-менее обеспеченные куртизанки выбивалась в лучшем случае одна. Все это знали и никого это знание не останавливало.

Марита не стала спрашивать, почему он едет, не стала укоризненно качать головой или милосердно уверять, что все понимает.

— Ясно. Ну, тогда ты уж под пули-то не лезь.

Эрвин запустил пальцы в волосы. Он совершенно не представлял, что тут можно ответить.

— Ты чего? Я зря спросила. Ты это, позабудь. Наверное, не поверишь, но к нам иногда приходят просто поговорить. Хочешь, расскажи мне что-нибудь? Нам, бабам, от этого всегда легчает. Или… слушай, по тебе видать, ты хороший парень. Хочешь, я тебе песню спою? На тебе ж лица нет.

На том, что отражало зеркало, лица действительно не было. Но от того, что Марита, выглядящая на все сорок в свои двадцать пять, спела бы песню, которую ему в детстве пела мать, лучше бы никому не стало.

— Марита, давайте мы с вами договоримся. Я вернусь и зайду к вам. Дорогу я уже знаю. Будет все хорошо — споете мне песню.

Назад из борделя Эрвин шел, как в тумане. Дома его ждало почти чудо: мадам Тирье, убедившаяся, что ее жилец — не поганая нелюдь и даже не беспринципный охотник за приданым, а заодно едет воевать в составе святого кесарского воинства, расщедрилась на прощальный ужин за свой счет. На собственный манер эта дама была ревностной патриоткой. Эрвина встретил стол, накрытый кипенно-белой скатертью, непривычно большая порция мяса, игриво поблескивающая бутыль драгоценной наливки и сама мадам в розовом чепце. В ее тени скромно держалась Анна.

— В эти тяжелые дни, когда каждый мужчина должен встать грудью на защиту нашей Родины, — механически, как по заученному изрекла девушка, — долг каждой доброй калладки, — Анна зашлась в приступе кашля, не договорив. Эрвин же понял, что на сегодня с него определенно достаточно. Пока он соображал, как сказать нечто не очень грубое, но дающее исчерпывающее представление о его отношении к тяжелым дням и защите огромной кесарии от крохотной Рэды, Анна исчезла в своей комнате.

— Долг каждой калладки — привечать героя, — закончила за нее Тирье, кажется, нисколько не смущенная. — Изволите поужинать с нами?

Отказаться — значило завести себе врага на всю жизнь. На саму Тирье Эрвину было глубоко наплевать, но вот Анну было жалко.

— Благодарю вас, вы необыкновенно добры. И очень патриотичны.

— Я верная слуга кесаря, — заверила его Тирье, не уловившая иронии.

«А я — поганый рэдский кровосос, нелюдь, негражданин и по совместительству почетный представитель святого кесарского воинства. Скверно же идут дела у означенного воинства», — зло подумал Эрвин и сам удивился своей злости.

Мясо было вкусным — уж что-что, а готовить Тирье умела даже лучше, чем цепляться к людям. Отвертеться от наливки лейтенанту удалось только после того, как он пересказал сотрапезнице половину уложения о наказаниях калладской армии, кое-что присочинив от себя. Тирье сдалась и выпила за грядущую победу кесари в гордом одиночестве, а Эрвину отлила во флягу, взяв с него слово, что и он выпьет за то же, как только обстоятельства позволят. Лейтенант рассыпался в благодарностях, предложил еще три велеречивых тоста в духе великой кесарии и окончательно споил правоверную калладку с чисто виарским носом и разрезом глаз. Тирье мирно дремала на столе и выглядела почти идиллически. До поезда лейтенанту оставалось два часа времени. И одно неулаженное дело.

Анна сидела в самой большой комнате мезонина, кутаясь в шаль, и смотрела на Эрвина совершенно измученными глазами.

— Я не хотела этого говорить…

— Я понял, — прервал ее Эрвин. Он вовсе не жаждал выслушать извинения за то, в чем Анна определенно не была виновата. — Вам совершенно не стоило имитировать приступ. Такое иногда плохо кончается.

— Вы ее не убили?

— Конечно, нет. Но я напоил вашу мать. Не могу сказать, чтобы мне было стыдно за этот поступок.

— Она хорошая. Просто… она боится. Вы этого не поймете. Она про Виарэ такие ужасы рассказывала. Впрочем, вам до этого вряд ли есть дело.

Эрвин вздохнул:

— Вы правы, мне нет никакого дела до Виарэ. Это было почти тридцать лет назад. Меня тогда еще на свете не было.

— Правда? — удивилась Анна и тут же пошла пятнами от смущения.

Тот факт, что он выглядит старше своих лет, давно не был для Эрвина секретом. И уж тем более никогда не был поводом для огорчения.

— Правда. Нельзя изменить то, что было тридцать лет назад. А то, что будет завтра, наверное, можно и нужно. Я, собственно, пришел к вам по делу.

— Делу? — Анна явно не понимала, какое у них может быть дело. Эрвин же все для себя решил, еще когда выходил из «Зеленой Лампы». До беседы с Марит он подумывал, не купить ли больной астмой девушке хороший букет белых лилий, раз уж она их так любила. Просто потому, что у нее не так много в жизни было поводов для радости. По дороге назад он уже точно знал, что станет делать.

— Да, делу. Вы, Анна, барышня очень разумная, а потому послушайте меня, не перебивая. Праведное возмущение изольете в конце. Я не оскорблять вас пришел, постарайтесь это понять.

Анна подозрительно прищурилась и медленно кивнула:

— Я вас выслушаю молча. Говорите, — фраза явно была взята из какого-то романа, но Эрвину было не до деталей.

— Я кое-что накопил за это время. Родных у меня нет. Вероятность, что со мной что-то случится, предельно мала, но Создатель любит хорошо пошутить. Я не доверяю банкам, — в банках слишком тщательно проверяли документы, поэтому дорога туда Эрвину была заказана, — и хотел бы оставить часть своего, гм, назовем это «капиталом», вам.

В сентиментальных романах, которыми была уставлена гостиная Тирье, дамы лепили кавалерам пощечины и за меньшее. Правда, злодеи там предлагали деньги в обмен на услуги, но это уже были тонкости.

— Продолжайте, — пробормотала Анна, побелев как полотно.

— Это, собственно, все. Там немного, но… на билет до Тальде и полгода скромной жизни этого хватит. Оттуда совсем недалеко до Мильве, это что-то вроде крупного села, но жить там вполне можно. В нем есть больница святого Стефана — я не знаю, как калладцы ее переименовали, но раньше она называлась так — при ней работала чета Триссэ…

— Эрвин, что вы такое говорите?

— То, что смерть от астмы может быть красивой только в книжке. В жизни все несколько иначе. Я прекрасно понимаю, что букет лилий выглядел бы значительно лучше, но толку больше будет от билета до Тальде. Дождитесь, пока завершится вся эта котовасия, и поезжайте.

— Вы, Эрвин, вообще знаете, каким словом называют женщину, берущую деньги у мужчины, который ей не отец, не брат и не муж? — подозрительно звонким голосом поинтересовалась Анна. Романы из матушкиного шкафа, увы, даром не прошли.

— Для этого есть масса вполне определенных слов, — поморщился лейтенант. — И меня удивляет, что их знаете вы. Я еду на вокзал. Вот, — Эрвин положил на столик перед девушкой небольшой мешочек, тихо звякнувший при соприкосновении с поверхностью. — Поступайте, как считаете нужным, Анна. Будьте счастливы.

Не дожидаясь ответа, Эрвин пошел к двери. Слова Анны, полузадушенные из-за всхлипов, догнали его уже на лестнице:

— Чтоб ты сдох там, нелюдь поганая!

Последним, что он слышал, закрывая за собою входную дверь, был звон монет, катившихся по ступенькам, и шелест ассигнаций.

Три часа спустя Маэрлинг и Гребер, пьяные вдрызг, на спор полезли на паровоз на полном ходу. Кейси Ингегерд, поймавшая их на обратном пути с измазанными сажей лицами, отругала на чем свет стоит всех участников, включая и дежурившего Эрвина — его за то, что не доложил начальству о такой опасной глупости. Витольд получил очередную гневную отповедь от проходившей мимо Мондум, явно пребывавшей в дурном расположении духа. Гребер, завидев ее, очень профессионально слился со стеной. Кейси отважно соврала, что приказ залезть на паровоз отдала она, мол, что-то подозрительно грохотало. Мондум пробурчала что-то грубое на языке нордэнов и скрылась в купе. Эрвин тоже почел за лучшее убраться с глаз начальства. Он залез на верхнюю полку, отвернулся к стене и стал слушать стук колес. На душе у него было паршиво как никогда.

«Я узнал, что существует как минимум пять оттенков зеленого, люди могут жить хуже собак и не считать это трагедией, а правоверные калладки носят розовые чепчики. Еще в этот день я умудрился смертельно оскорбить умирающую от астмы девочку, и сам не понял чем. Точка. Третье марта», — мысленно завершил оценку прошедших суток Эрвин и провалился в сон.

5

Наклза разбудило солнце. Метель, бушевавшая ночью, стихла, и теперь в окна лился ярчайший солнечный свет. Маг какое-то время созерцал пляшущую в луче пыль, соображая, где он есть и что здесь делает. Размышление прервало сонное посапывание у плеча. Наклз скосил глаза и уперся взглядом в бурю растрепанных локонов, обрамляющих более чем миловидное личико.

— Не вздумай вставать, — пробормотала Эйрани Карвэн, не открывая глаз. — Я еще сплю.

— А я — уже нет.

— Виктор…

— Да, Мартина?

Эйрани аж подбросило. Какое-то время она осоловело разглядывала Наклза, а потом рассмеялась:

— Да ты потрясающая язва. Очко в твою пользу.

— Как скажете, Эйрани.

Красавица поморщилась и потянулась за нижним платьем.

— Мои надменные боги, даже постель теперь не считается поводом для перехода на «ты»? О времена, о нравы. Занятно, а у тебя на шее и впрямь висит колокольчик. Я полночи гадала, с чего бы мне явилась такая странная галлюцинация. Скажи честно, Наклз, что ты намерен делать в нашем раю?

— Проповедовать любовь и терпимость. А также трезвость и добродетель.

— А, так ты собрался в рай Создателя через мученическую смерть, — понимающе кивнула Эйрани. — Признавайся, что ты там такого оставил?

Наклза сейчас куда больше волновало, где он с вечера оставил штаны и некоторые другие предметы одежды, но для подобного вопроса он был слишком хорошо воспитан. Маг пошарил взглядом по полу и вскоре обнаружил почти все искомое.

Эйрани весьма завлекательно потянулась:

— Уже уходишь? Какая жалость. Вообще я, знаешь ли, с вечера подумала, что совершаю гражданский подвиг. Но нет, темперамент у тебя…

Меньше всего на свете Наклза волновало, что почти профессиональная шлюха думает о нем и его темпераменте. Ясным утром, когда он успел выспаться и согреться, а запах приморской весны перестал казаться волшебством, превратившись просто в очень дорогие духи, все выглядело несколько иначе, чем вчера. Налет тайны исчез, осталась душная комната, полуодетая красивая женщина с весьма прозаическими целями и осознание, что гордый уход вечером смотрелся бы куда более уместно, чем утром. Маг совершенно не представлял, что он мог бы сказать и что младшая Карвэн хотела бы услышать. Вот уж точно за кошельком лезть не следовало.

— Доброго дня, Эйрани, — сухо кивнул Наклз, снимая свой плащ с рамы. Зеркало брызнуло осколками с такой готовностью, словно кто-то изо всей силы ударил по нему изнутри. Маг сам не понял, как увернулся. Мелкие куски стекла переливались в солнечном свете, несколько осколков покрупнее каким-то образом удержались в раме по краям. Эйрани пронзительно вскрикнула и прижала ладонь ко рту.

— Я… я не знаю, что это было, — несколько очень долгих секунд спустя выдохнула она.

— Зато я знаю, — маг стряхнул с плаща осколки, надел его и стал быстро застегивать пуговицы. Руки у него дрожали, так что процесс отнял больше времени, чем требовало самоуважение. Карвэн тем временем с опаской приблизилась к зеркалу, помялась, а потом сняла его и поставила на пол, остатками стекла к стене. На задней поверхности, как раз над фирменным знаком, была криво накарябана нордэнская руна. Как ученый, Наклз, разумеется, считал рунический алфавит Дэм-Вельды не более чем занятным памятником ушедшей эпохи, вызывающим приступы энтузиазма у декаденствующих гимназисток, но кое-какие представления по этому вопросу у него все же имелись.

— И что это такое вы, конечно, тоже не знаете?

Эйрани поежилась:

— Знаю, конечно. Это перевернутая «свобода». То есть тюрьма. Но я не рисовала.

— Это не имеет значения. Руническая магия — столь же осмысленное занятие, как вращение доски на спиритическом сеансе. То есть пустая трата времени в сочетании с самоубеждением, наркотиками и прочими радостями гимназистов.

— Тогда почему оно вылетело?

У Наклза дернулась щека:

— А это чудо. Весьма хорошо оплаченное чудо. Если у ваших друзей хватило денег, чтобы нанять очень дорогую проститутку, что мешало им нанять заодно и очень дорого фокусника?

Младшая Карвэн молчала, глядя на осколки, потом покачала головой.

— Магда правду говорит: ты на редкость жестокий человек.

— Уверен «на редкость» она не говорила. Доброго дня, Эйрани.

Домой Наклз добрался к полудню. Первым, что он увидел, была Магрит, свернувшаяся на стуле в прихожей. Девушка спала в такой позе, что ей люто позавидовала бы любая кошка. В принципе, от рэдской революционерки можно было ожидать и более экстравагантных выходок, так что Наклз тихо прошел мимо нее и направился на кухню за успокоительным. Экстравагантные выходки Магрит встретили его прямо за дверью. Кухня была перевернута кверху дном. Мухоловка Немексиддэ сиротливо валялась на полу, в груде черепков и комьев земли, и не подавала ни малейших признаков жизни. В дверном косяке торчал нож, вогнанный в дерево сантиметра на полтора. В довершение всего, стены были исчерканы аэрдисовскими крестами. Вернувшись в полутемную прихожую и приглядевшись, Наклз обнаружил там сходное по тематике творчество. Дальше кухни полы были старательно залиты водой. К чужим религиозным убеждениям, а также суевериям всех мастей маг всегда относился спокойно, но, увидев, что осталось от гостиной, он понял, что у них с Магрит назрел очень серьезный разговор на предмет пользования чужой жилой площадью и правил хорошего тона.

Однако прежде Наклз занялся спасением мухоловки. Как-никак, он считал ее своим домашним животным на протяжении последних пяти лет. И она, определенно, была гораздо более удобным соседом, чем подарок от любвеобильного братца.

— Доброе утро, Магрит, — как мог спокойно произнес Наклз. Сеанс практической некромантии почти настроил его на философский и мирный лад. В конце пациентка даже начала шипеть, тихо и жалобно, и тянуть к хозяину жгущиеся усики. Маг счел это хорошим знаком.

Магрит подскочила на стуле и с грохотом приземлилась на пол. Способность новообретенной племянницы производить максимум шума и разрушений при минимуме усилий не удивляла Наклза уже вторые сутки. Все резервы его удивления вышли еще в первый день знакомства.

— Не изволишь объяснить, почему квартира выглядит как помесь часовни и бассейна? Надеюсь, до моей спальни ты не добралась?

Ответ поставил Наклза в тупик. Магрит испуганно покачала головой и пробормотала:

— В спальне она сидит.

— Кто — она? — не понял маг.

— Девочка.

— Какая еще девочка? — начал терять терпение Наклз. Он не выносил, когда ему врали, честно хлопая при этом испуганными глазами. Студентов на экзаменах в этом отношении магу хватало с избытком.

— С бантиками.

— Ты что, надо мной издеваешься? — тихо и раздельно поинтересовался Наклз, прикидывая, куда можно пристроить это сокровище, пока Дэмонра и компания не отваляют свои бессмертные подвиги. И назад, в Рэду, пусть она его братцу там сказки рассказывает.

— Девочка с бантиками, вылезла из зеркала наверху и стала шуровать по дому! — завизжала Магрит. — Я что, такие ужасы сочинять буду?! — девушка отчетливо всхлипнула. Наклзу картина сделалась более-менее ясна. Он понял, что сам дурак, а шкафы надо запирать.

— Магрит, ты чай из какой банки наводила? — полюбопытствовал он.

— Ни из какой! Я тебе говорю, по дому шлялась какая-то девка из зеркала!

— Магрит, никогда больше не бери в руки зеленую жестянку. В ней лежит гадость, которую тебе пить совершенно не стоит, если ты, конечно, планируешь иметь детей и не планируешь закончить свои дни в доме скорби.

— Да видала я твои дурманы! Посмотри, она все стены обляпала. Ну, посмотри. Ты что… ты не видишь? — Магрит испуганно осеклась и вжала голову в плечи. — Ты… правда не видишь?

— На стенах ничего нет, кроме того, что ты нарисовала.

— Ты мне не веришь? — жалобно протянула девушка.

— Я тебе верю. Просто, пожалуйста, никогда больше не трогай мои склянки, хорошо?

Магрит глубоко вздохнула и уже спокойнее предложила:

— А ты поднимись в спальню. Только аккуратно. Она, кажется, там сидит.

«Она» определенно сидела только у Магрит в голове, но Наклз слабо представлял, как успокоить девушку на грани истерики. Дэмонрины методы с затрещинами всегда казались ему сомнительными с чисто медицинской точки зрения, не говоря уже о морально-этической стороне вопроса.

— Хорошо. Посиди здесь. Я ее прогоню и вернусь, договорились? — Магрит отрицательно дернула головой. — Хорошо, идем со мной. Только не бойся. Привидений не бывает.

Лестницу тоже щедро окатили водой. Ведро валялось рядом. Рэдцы верили, что всяческая нечисть не может переступить через чистую проточную воду, но Магрит проявила широту взглядов и использовала для борьбы с галлюцинацией то, что поступало из калладской системы водоснабжения. На месте привидения, Наклз бы тоже оскорбился и забаррикадировался в спальне.

Никаких опасений маг не испытывал. Всяких загадочных тварей, ходящих через зеркала, следовало бояться во Мгле. В реальном мире эти потусторонние ужасы были не опаснее сквозняка. Разве что иногда провоцировали инфаркты у наркоманов и профессиональных алкоголиков, увидевших что-то «эдакое». Но 'эдакое', по глубокому убеждению Наклза, могло быть вовсе и не Мглой, а больным воображением, тут уж не проверить. Вероятность 'протащить' с собою что-то по возвращении из оттуда составляла меньше тысячной доли процента, а сами по себе твари в реальный мир пролезть не могли. И, кстати, не факт, что хотели. Серая изнанка мира не страдала перенаселением. В общем, Наклзу было легче поверить в расшатанные нервы бедной рэдской девочки, чем в то, что некоторые фундаментальные закономерности мироздания дали сбой исключительно с целью довести мага, которого не сумела довести содержанка.

Комната, как и следовало ожидать, была абсолютно безлюдна и — о радость! — не хранила на стенах следов художественных талантов Магрит. Наклз переступил порог, повертел головой и обернулся к девушке, намериваясь поделиться своими наблюдениями. Та застывшим взглядом смотрела в дальний угол. С точки зрения Наклза, абсолютно пустой. Вернее, там стояло мягкое глубокое кресло с несколько потертой бархатной обивкой, местами облитое чаем. Но уж кресло-то точно пустовало.

Взгляд Магрит Наклзу настолько не понравился, что он выдвинул ящик стола и извлек оттуда миниатюрный пистолет, единственно с благородной целью прогнать «призрака» у девушки на глазах. Модель системы Тильды Асгерд считалась типично дамским оружием, но маг ценил сочетание компактности и точности, а всяческие рыжеволосые любительницы тяжеленных автоматических пистолетов могли зубоскалить сколько им угодно.

— Магрит, здесь пусто, — несколько менее уверенно, чем собирался, сообщил Наклз, выходя на середину помещения. Боковым зрением он уловил какое-то движение. Не в углу с креслом, а в противоположной стороне комнаты, где стоял высокий книжный шкаф. Маг уперся взглядом в стеклянную створку и почувствовал, как пол уходит из-под ног.

Блестящее на солнце стекло отражало кресло и сидящую в нем фигуру. Девочка, подобрав под себя ноги и оперевшись локтями о подлокотник, смотрела в окно. На голове у нее, похоже, и в самом деле были бантики. Наклз видел картинку очень смутно, как через толщу воды, но не узнать не мог.

Тонкие ручки, золотистые косички, белые банты. Волосы как солнышко.

В кресле сидело что-то такое, чего и в мире этом быть не могло. Математически. Технически. Просто никак.

А потом девочка стала поворачиваться. Бесы его знали, был это доппельгангер, Попутчик, одна из пяти десятков изученных аномалий Мглы или аномалия неизученная, но одно Наклз знал точно: не стоило дожидаться, пока оно вылезет из отражения, потому что потом пули ему ничего полезного не сделают. И, скорее всего, он даже не успеет понять, что именно его убьет. Или утащит за зеркало. Или наденет как пальто и выйдет в его теле вместо него. Тут была вариативность: те, кому довелось проверить, по понятным причинам не болтали.

Маг выстрелил в стекло почти в упор. После попадания второй пули оно вывалилось наружу и разлетелось на осколки. Наклз механически разрядил всю обойму в пол и зачем-то в кресло, а потом тихо опустился на колени. Его трясло как в лихорадке.

— Магрит… все?

— Все, — кивнула та. — Все-все. Нет ее.

— Там на кухне шкаф…

— Какая склянка?

— Желтая. Три ложки. Нет! Ч-четыре, — бросил он ей вдогонку и с чувством выполненного долга свернулся калачиком на полу, стараясь не глядеть на осколки. Его трясло. Хотя в такой ситуации трясло бы и куда более храброго человека. Не предупреди его Магрит, он, конечно, спокойно бы сел в это кресло. А дальше? Детский смех, белые ручки на горле и вообще ничего?

— Давай три? Я знаю, это вредно, — Наклзу казалась, что Магрит возилась с настойкой не меньше получаса, хотя он прекрасно слышал, как та быстро бежала по лестнице, разбрызгивая воду. Маг молча опрокинул чашку нестерпимо горькой дряни. Мир стал более тусклым, но менее отвратительным.

— Из какого зеркала она вышла?

— Там, в коридоре…, - начала сбивчиво рассказывать Магрит.

— Сними его к бесовой матери.

— Уже. Все зеркала сняла. На крыльце сложила. Кому надо, пусть эту дрянь забирают.

Наклз начал потихоньку соображать, на каком он свете:

— Брось на них сверху какую-нибудь тряпку. Я потом замажу краской и сожгу. Нельзя оставлять такие вещи на улицах как попало. Там особая процедура, потому что я из Седьмого. И меня арестуют, если…

— Хорошо, хорошо, я спрячу. Ты только ляг и укройся, давай, тебя всего трясет.

Совет был дельный, но заставить себя лечь в спальне Наклз буквально не мог. Он распахнул окно, выпуская запах пороха, спустился в гостиную, прохлюпав по лужам, и рухнул на диван. Магрит возилась, наверное, минут пять, потом вернулась. Уселась на краешек кровати и тихо-тихо спросила:

— А кто она?

Наклза пробрала дрожь. Кто она — здесь была вариативность. Какая-то тварь из Мглы. Вот спроси Магрит, на кого она похожа — здесь вариантов было бы куда как меньше.

— Так кто это девочка?

— Это что угодно, только не девочка.

— И все же?

— Уже никто.

— А где живет?

— Да нигде она уже не живет!

— Неправда, — Магрит со знанием дела покачала головой. — Она маленькая, раз маленькая, значит, в раю живет. Маленьких Создатель всех принимает.

— Нет никакого рая, — скривился Наклз. — Гниль и плесень. Гниль и плесень, — механически повторил он и рассмеялся. Магрит недовольно поджала губы с видом умудренного жизнью человека, но спорить не стала.

6

Второй раз за этот день Наклза разбудило шипение. Он снова обнаружил себя не в самой привычной обстановке, но уже хотя бы в собственном доме. На сей раз он спал в гостиной, на диване, а на столике неподалеку мирно шипела чудом выжившая мухоловка. Сама юная революционерка примостилась рядом и всем своим видом давала понять, что несет неусыпную стражу. Аэрдисовских крестов на стенах определенно прибавилось. Часы показывали без четверти восемь.

— Гнида. Шипит, — добродушно пояснила Магрит, заметив, что он проснулся и смотрит на растение. — Давай назовем ее Аделью? Я подумала, что раз уж это твое домашнее животное…

— Это растение. Но все равно спасибо за заботу, — поблагодарил Наклз. В голове у него уже относительно прояснилось. Во всяком случае, блестящее на солнце стекло книжного шкафа больше не стояло перед глазами. А еще маг окончательно осознал, что без деятельной помощи специалиста из Мглы вылезти невозможно. И что Магрит была редким случаем — человеком, который мог видеть некоторую часть Мглы безо всяких вспомогательных средств. Подобное случалось нечасто и обычно заканчивалось печально. За свою жизнь Наклз таких людей встречал всего троих — окружающие неизменно считали их сумасшедшими — и все они покончили с собой в сравнительно раннем возрасте. Доля иронии в его отношении к рэдской инсургентке резко поубавилась. — Ты случайно не видела, она сама пришла? Она одна была?

Магрит заулыбалась.

— Вот, ты, наконец-то мне веришь. А то мне обычно никто не верит. Нет. Там еще мужчина какой-то был. Труп трупом. Но этот из зеркала не вылезал. Так, зыркал.

«Труп трупом» сидел в кресле. А вот ублюдок, протащивший это в реальный мир — или, во всяком случае, подкинувший до самого его порога — был живее всех живых.

— Внешность запомнила?

— А то. Страшенный. Тощий, как жердь, то есть еще тощее тебя… Ой, извини.

— Да, я понял. Если покажу фотографию, узнаешь?

Магрит уверенно кивнула.

Наклз, вздохнув, поплелся за «семейным альбомом».

Отношение к магам в Каллад было более чем терпимым. Во всяком случае, им не делали татуировки с идентификационным номером на тыльной стороне ладони, как в Аэрдис, и не отправляли в подземные казематы по истечению «срока полезного пользования», как это частенько приключалось южнее Виарэ. Но строгий учет все равно вели. Во избежание непредвиденных трудностей. Раз в три года Наклза самым вежливым образом приглашали на своеобразный банкет, где настойчиво просили сфотографироваться с коллегами по ремеслу. Единственным плюсом было то, что фотографии после съемки получали и сами приглашенные. Так что у Наклза имелось нечто наподобие картотеки столичных магов. Магрит с восторгом листала тяжелый альбом из черной кожи с эмалевым калладским гербом на обложке. Своих фотографий у мага не было уже лет пятнадцать, кроме пары общих планов с Ломаной Звездой, но вот пейзажи и особенно немногие карточки с церемоний вызвали у Магрит приступы неподдельной радости.

— И часто такая красота бывает? — восхищенно прошептала она. Рэдская инсургентка, похоже, впервые в жизни видела парадные платья. Каскады воздушного кружева явно потрясли воображение девочки, не надевавшей ничего, кроме сукна и шерсти.

— Часто. И, чем хуже дела, тем чаще, — поморщился Наклз. — Раскрой на середине. Видишь общую фотографию? Полсотни людей в одинаковой форме.

— Ага, — Магрит старательно водила пальцем по черно-белой фотокарточке большого размера. — Вижу тебя. Второй ряд, пятый слева. Ты уксусу перед этим нахлебался? Э… в плане, у тебя такой задумчивый вид.

— «Трупа» ищи. Скорее всего, он здесь есть.

Маг-нелегал в столице был чем-то из категории дурного анекдота. Во всяком случае, ни о чем подобном за последнюю дюжину лет Наклз не слышал.

Девушка вдумчиво изучала фотографию не менее пяти минут, а потом безапелляционно заявила:

— Нет его тут. Но, наверное, вот это его сын, — и ткнула пальцем в молодого человека, стоящего в самом дальнем от камеры ряду. Наклз едва не фыркнул. Георг Виссэ. Вот уж чего, а этого можно было ожидать.

— Уверена?

— Ну да. Только этот лет на двадцать моложе.

«Это он просто еще не на последней стадии туберкулеза».

— Замечательно, Магрит, спасибо, — несколько рассеянно поблагодарил маг. Он уже мысленно перебирал в голове известные ему адреса хосписов.

— А что это? — девушка восторженно смотрела на несколько потускневшую фотографию набережной-променада и спокойного моря.

— Виарэ. Южное побережье. Думаю, летом ты могла бы туда съездить.

На бледном после зимы, но все-таки покрытом остатками веснушек личике Магрит отразилась напряженная мыслительная работа:

— А почему у тебя совсем нет карточек Рэды?

За отсутствие патриотизма ему выговаривала еще Дэмонра, благо давно перестала. Наклзу вовсе не хотелось по-новому объяснять, что он плохо понимает смысл словосочетания «родное пепелище».

— Потому что это неинформативно. Карточки Виарэ похожи на то, как Виарэ действительно выглядит. А, глядя на рэдские фотографии, всегда полезно справиться с географическим атласом и знающими людьми, чтобы понять: эти места уже обстреливала имперская артиллерия или еще нет?

— Или кесарская артиллерия, — сухо добавила Магрит.

— Или кесарская. На руинах обычно не написано. Во скяком случае, если им меньше тысячи лет и люди, сделавшие их таковыми, не озаботились красивой легендой.

7

Георга Виссэ Наклз хорошо помнил еще студентом. Маг предпочитал не расходовать свои симпатии и антипатии на людей, которым преподавал, но для Георга в свое время сделал исключение. Вероятно потому, что, как ни претило Наклзу это признавать, парень напоминал магу его самого в юности. Виссэ в свое время чудом эвакуировала из Рэды какая-то сердобольная санитарка, через год он с трудом сдал тест на знание морхэнн, получил гражданство второго класса и — к удивлению санитарки и большого количества скептиков, считающих рэдцев сугубо неспособными к обучению — прошел конкурс с высочайшими баллами по точным наукам. Но до последнего курса писал с просто ужасающими грамматическими ошибками.

Георг был феноменально прилежен, аккуратен и, как ни странно при таком сочетании, весьма одарен. Наклз был почти уверен, что молодой человек блестяще защитит диплом и останется аспирантом, однако тут вмешалось то, что нордэны называли «роком», а люди, с хорошими баллами по теории вероятностей — «неучтенным фактором».

Георг умудрился подхватить чахотку.

Заболей он лет на десять раньше, это было бы приговором, но семь лет назад все прогрессивное население уже знало, что безнадежная чахотка — это из оперы, а в жизни есть туберкулез, возбуждаемый некоей палочкой с непроизносимым названием, и его можно лечить дэм-вельдскими антибиотиками. Так что молодой и многообещающий маг не слишком испугался, во всяком случае для той скверной ситуации, в которую попал. Он обратился за советом к преподавателю, видимо как-то почуяв в бледном Наклзе родственную душу. Наклз поговорил с Дэмонрой, Дэмонра поговорила и выпила с кем-то еще, и драгоценное лекарство с Архипелага в столицу доставили меньше, чем за месяц, и по весьма умеренной цене.

Принявшего препарат Георга едва откачали. До этого Наклз был уверен, что такие совпадения случаются только в бульварных романах плохого качества, но факт оставался фактом: у молодого человека была абсолютная непереносимость данного антибиотика. А принципиально отличавшегося по составу лекарства с аналогичными свойствами не существовало.

Остальное доделали скверный столичный климат, расшатанные нервы — о существовании «рэдского синдрома» медики поговаривали уже тогда — и галлюциногены с сигаретами, как неотъемлемая часть жизни рядового мага.

Тем не менее, Георг отучился последние курсы, блестяще защитил диплом по специальности «вероятностные манипуляции» — он изучал влияние временного промежутка между событиями на эффективность работы с вероятностями. Наклз очень хорошо это помнил, потому что буквально за пару недель до защиты Георг пришел к нему — с блестящими впервые за последние несколько лет глазами — и стал с математическими выкладками рассказывать, что в некоторых случаях аксиому Тильвара можно обойти, то есть изменить уже произошедшие события. Наклз слушал внимательно. Примерно к тому же выводу он сам пришел лет за десять до того, но, в отличие от счастливого своим открытием Георга, продвинулся в этом вопросе достаточно, чтобы растерять весь энтузиазм. Выслушав студента до конца, маг попытался объяснить, что «можно» не всегда значит «следует». На первый взгляд, внушение подействовало. Во всяком случае, последнюю главу дипломной работы Георг полностью переписал: прошлое там более не фигурировало. Но Наклз сильно сомневался, что двадцатитрехлетний парень, которому вовсе не хотелось умирать от туберкулеза, воспринял предупреждение серьезно. А дров он наломать мог, причем немалых. Наклз не был его нянькой, да и в общем просто не хотел дальше копаться в этом вопросе, попутно демонстрируя излишне умному стунденту столь же лишнюю осведомленность.

Интеллигентским чистоплюйством Наклз никогда не отличался. Знай он, что сын дворника готовит покушение на губернатора, он бы донес. А Георг, как и любой маг, был одновременно и человек, швыряющий бомбу, и сама бомба, да еще с ненадежным механизмом. Наклз поставил в известность кого следует.

Дорога в аспирантуру и, как следствие, доступ к более углубленным тренировкам и сильным галлюциногенам для Георга оказались закрыты. Тот о поступке Наклза, скорее всего, узнал, но прямо ни разу ничего не сказал. Он благополучно закончил обучение, получил лицензию и стал практиковать управление вероятностями на бытовом уровне, то есть, в основном, разыскивать пропавших собак и неверных мужей. В более высокие сферы граждане второго класса не допускались.

С тех пор прошло шесть лет. Две общие фотографии в альбоме. При последней встрече Наклз его не сразу узнал: чудовищно худой мужчина, тяжело опирающийся на трость, выглядел старше него. Маг сообразил, что перед ним стоит Георг, только когда последний поздоровался. Как показалось Наклзу, несколько иронически. У мага впервые в жизни не повернулся язык спросить человека, как у того дела. Все было и так понятно. И еще было понятно, что на следующей общей фотографии Георга, скорее всего, уже не будет.

Сколько бы Наклз ни говорил себе, что тот сам выбрал свою участь, потому что мог сменить профессию или уехать к морю, в глубине души он прекрасно понимал, как мало альтернатив было у рэдца со слабым здоровьем, отлично считающего в уме и пишущего с чудовищными ошибками. История, конечно, знала случаи, когда будущие маги высшего класса годами работали мойщиками паровозов, но для таких жизненных кульбитов все-таки требовались некоторые внешние обстоятельства. Наклз прекрасно понимал: он сам безбедно живет в калладской столице вовсе не из-за каких-то своих выдающихся талантов или, тем более, заслуг. Отнюдь. Просто двенадцать лет назад мимо его жизни пролетала одна из последних валькирий, молодая, рыжая и глупая. Ему повезло, а Георгу нет.

Текущий адрес Виссэ Наклз получил на работе. Это стоило ему коробки хороших конфет и пяти минут любезного мурлыканья. Покидая здание, Наклз уже знал, куда ему следует направиться дальше, и это его нисколько не радовало.

Дом святого Ингмара, бывший лепрозорий, а ныне просто лечебница для безнадежных больных, смотрел на улицу узкими слепыми окнами. В таком месте действительно можно было только умирать. Впечатлительным Наклз не был от природы, а профессия только добавила ему безразличия. И все равно магу стало несколько не по себе, когда он проходил через короткой аллейку, обсаженную скрюченными деревьями. Сам дом представлял собою двухэтажное строение конца позапрошлого века, выкрашенное желтоватой краской, которая, впрочем, уже поблекла, а местами цвела пятнами лишайника. Перед домом располагалась открытая веранда, сейчас заметенная снегом. Заснеженное кресло-каталка на трех колесах, сиротливо стоящее в углу, произвело на Наклза самое отвратительное впечатление.

Маг был реалистом и подозревал, что, случись с Дэмонрой беда, сам он будет умирать примерно в таком же месте. Причем не сказать, чтобы это была отдаленная перспектива.

«Мир справедлив, и все, что сделано тобой, назад к тебе вернется полной мерой», — припомнил Наклз строчку из нордэнского катехизиса. При помощи этой мудрой мысли Дэмонра пыталась научить его правильно расставлять запятые. У жизни имелось чувство юмора.

Первым человеком, кого маг встретил на территории больницы, оказалась кастелянша. Престарелая женщина в заляпанном переднике тащила груду серых простыней. На Наклза она уставилась так, словно увидела привидение. Видимо, посетители здесь бывали не так уж часто. Кастелянша проводила его к старшей сестре — такой же пожилой и худощавой женщине.

Как выяснилось, Георг Виссэ жил здесь уже полтора года, то есть несколько дольше, чем живут обычно, но из комнаты не выходил с лета. Наклз удивился было, что в подобном заведении кто-то выделил гражданину второго класса отдельную комнату, но подоплека вскрылась быстро: остальные обитатели мертвого дома его боялись. Старшая сестра тихим шепотом рассказала, что с Георгом «нечисто». И повторила обычную в таких случаях чушь про ходящую отдельно от мага тень, муть в зеркалах и участившиеся смерти среди пациентов. Наклз, конечно, мог бы спросить, а что делали здесь пациенты до прибытия Виссэ, но не посчитал нужным воевать с чужими предрассудками.

Комната Георга была последней по коридору на втором этаже. Коридор Наклз миновал очень быстро, стараясь не смотреть по сторонам: обитатели мертвого дома больше походили не на живых людей, а на персонажей средневековых гравюр, изображающих души грешников и нечестивцев. Это было глупо, но он пытался ничего здесь не касаться и дышать как можно меньше.

Маг постучал в дверь, хотя был совершенно уверен, что та не заперта.

— Заходите, Наклз, — донесся с другой стороны хриплый голос. Георг, конечно, его ждал.

То, что осталось от студента Академии, сидело в дальнем углу, у окна, спиной к свету. Света, впрочем, в комнатушке было не так много. А еще внутри было холодно, сыро и одуряющее пахло лекарствами, хотя Наклз понятия не имел, как можно лечить от туберкулеза человека с непереносимостью антибиотиков. Маг заставил себя посмотреть в кресло. Скорее всего, это была такая же трехколесная каталка, как та, что стояла на веранде, но точно сказать было нельзя: на ноги Виссэ был наброшен плед, тонкий и дырявый. На пледе обнаружились руки, состоящие, кажется, исключительно из костей, обтянутых пергаментной кожей. Выше рук — старый больничный халат, поверх которого был намотан грубой вязки шарф, когда-то, вероятно, белый, с традиционными калладскими ромбами. На этих проклятых ромбах следовало закончить осмотр, развернуться и уйти, но Наклз все-таки поднял глаза выше. Лица сидящего человека он не узнавал. Он бы, собственно, и лицом это не рискнул назвать. От молодого Георга Виссэ остались только черные как смоль волосы, отчего-то не поседевшие и не выпавшие. В остальном же это был череп с тускло поблескивающими глазами.

— Как-то вы пошутили, что у вас склонность к реликтам, — усмехнулось приведение в кресле. — Вы что-то другое имели в виду?

— Абсолютно, — кивнул Наклз и прикрыл за собой дверь. — Здравствуйте, Георг.

Комната мага выглядела именно так, как должна была выглядеть обитель злого колдуна из сказки. Стены были измалеваны всяческими перевернутыми крестами, пентаграммами, искаженными нордэнскими рунами и прочей «бесовщиной» в обывательском понимании этого слова. У Георга было слишком хорошее образование, чтобы он надеялся извлечь из этой чуши какую-то практическую пользу. Если только Виссэ не пытался напугать персонал, что ему блестяще удалось.

— Хорошая шутка, — Наклз кивнул на измалеванные стены. — А вот то, что вы выкинули в моем доме — очень плохая шутка.

Виссэ растянул губы в улыбке:

— Знаю. Вот так выходит боком приглашение на чай шестилетней давности. Зато у вас было очень забавное лицо.

— Оно скрасит вам смертный час?

— Вряд ли. Смертный час мне скрасит мысль о том, что вы ошиблись куда страшнее, чем я.

— Да неужели? — улыбнулся Наклз. По позвоночнику у него прошел озноб. Математический аппарат, которым владел Георг, в принципе, мог позволить ему сделать некоторые открытия, делать которые совсем не следовало.

— Одна тысяча пятьсот девяносто семь человек, — спокойно сообщил Георг. — Хотите что-нибудь добавить?

Добавить здесь было нечего. Георг и вправду был талантливым магом. Мог бы получить, минимум, второй класс, если бы его учили.

Вот только учить его не могли. Он должен был умереть от туберкулеза. Так решила Аксиома Тильвара и вариативность концовки стремилась к нулю.

— Хочу. Вы больны. И вам никто не поверит.

— Разумеется, я болен. А вот про «поверит» — еще вопрос.

Наклз присел на подоконник. Сквозило безбожно, но задерживаться долго он не собирался.

— Неужели? Вы сидите один-одинешенек в доме, полном выживших из ума стариков, где даже начальство верит в черную магию, и малюете на стенах пентаграммы. Ваши показания будут иметь огромный вес. Скорее всего, их напечатают в юмористической колонке какой-нибудь второсортной газетенки.

— Вы заблуждаетесь, — Георг был совершенно спокоен. Он сплел пальцы, больше похожие на птичьи когти, и даже отчасти добродушно пояснил. — Мгла — хорошее место. Понимаю, вы мне не верите. Но посудите сами. Здесь — я просто шмоток мяса с гнильцой, которое вот-вот начнет разлагаться. Знаете, легочный туберкулез — это очень неприятно, но костный — это еще и очень больно. Вам, наверное, это безразлично, а вот мне пришлось очень хорошо выучить, что такое «ноль целых пять десятых процента социально неблагополучных элементов болеют туберкулезом». Причем, двадцать процентов из этих нуля целых пяти десятых имеют туберкулез костей и хрящей. Морщитесь? Правильно, это омерзительно. Иногда костный и легочный протекают параллельно. Очаровательно, не так ли? Последний год я не могу даже ходить. Коленная чашечка и все такое прочее. А мог быть и позвоночник, так что не жалуюсь. Так вот, Койанисс, Мгла — это единственное место, где все это не имеет никакого значения. Она, как бы это объяснить, сугубо демократична. Ей наплевать, рэдец ты или калладец, есть у тебя гражданство или нет. Она прекрасна.

— Да. Мгла прекрасна. Заходишь в какой-нибудь дом, где пару лет назад делали подпольные аборты, стоишь и умиляешься красоте, — процедил Наклз. Лично его знакомство с Мглой началось именно в такой обстановке.

— Вы узко мыслите, Койанисс. При всем вашем уме, который я не отрицаю. Вы даже не будете возмущаться, что я зову вас настоящим именем?

— Ну вы же не на «ты» меня зовете, там я бы мог возмутиться, поскольку на брудершафт мы не пили. Называйте меня как хотите, это безразлично. Касаемо вашей оценки моих способностей — премного польщен. Итак, допустим, Мгла прекрасна. А еще вы перетряхнули много грязного белья, знаете, как меня зовут, кого я любил, кого я убил и еще кучу бесполезной вам информации. Денег вы у меня не просите. Галлюциногенов тоже не просите. Тогда к чему этот ваш чисто рэдский «индивидуальный террор» с зеркалами и призраками?

— А вы на меня все-таки обиделись?

— Вообще-то я пришел вас убить и убью. Но нет, я не обиделся.

— Мне хотелось проверить мою теорию. Что вас на самом деле зовут Койанисс Крэссэ, что вы — бывший маг из Аэрдис, погибший при загадочных обстоятельствах, что…

— Георг, заткнитесь. Давайте ограничимся тем, что вы угадали.

— Я не угадал — я просчитал. Это, как вы изволили заметить, другое.

— Можете предъявить ваши замечательные расчеты жандармам. Они будут ржать, как кони.

— А Седьмое отделение тоже будет ржать?

— Перед тем, как оттуда уволиться, я тоже перерыл много грязного белья. Так что папка с вашим открытием окажется где-нибудь очень далеко в архивах. А, может, сразу пойдет на растопку камина.

— Ну а эта ваша героическая нордэна с картинки? Она обрадуется?

— Она не читает доносы и вряд ли сделает исключение, даже если вы изложите мою биографию в стихах. Итак. Моя омерзительная двуличная сущность, ваша распрекрасная Мгла. К чему вы ведете?

— Я веду к тому, что человек, который однажды не испугался и сумел в одиночку переломить ход вещей, сумеет сделать это снова. Я технически понимаю, как это можно сделать, но я слишком слаб. Нервы ни к бесу, физическое состояние — сами видите. Я не выйду из транса. Думаю, в вашем доме я совершил свою последнюю прогулку по Мгле. Но важно не это. Тут вопрос не в том, чего не могу я, а в том, что вы можете.

— Я вас не понимаю, — совершенно честно сказал Наклз. Нет, печаль и страдания Георга он, в принципе, вообразить мог, но вот чего этот человек от него хотел — ни в малейшей степени. Наклз мог быть полезен ему шесть лет назад, а теперь Георгу вообще ничего не помогло бы, разве что свечку пойти поставить, если он окончательно умом тронулся.

— Вы все понимаете. Наклз, я в вас верю, как в аэрдисовского Создателя не верил. Вы меня сдали, но я не сержусь. Наверное, у вас были причины. Все эти рэдские инсургенты — такая мелочь и чушь. По молодости я почитывал все их дурацкие листовки про равенство и братство, но равенство и братство возможно только во Мгле. Рэдцы, калладцы, имперцы, живые, мертвые…

Если до этого у Наклза были какие-то сомнения в том, что он говорит с сумасшедшим, то при этих словах они развеялись окончательно.

— Выпускаем Мглу в мир? Отлично. Дайте мне гарантию, что они не взаимоуничтожатся при соприкосновении. А то есть и такая теория.

Георг дернул щекой.

— Ладно. Неверие — это неизлечимо. Попробуем по-другому. Меня наняли нелегально, чтобы я слегка помог прочесть список. Все прочее — на совести Карвен. Ахаха, совести Карвэн, как я загнул-то…

— Кто нанял?

— Не знаю. Эйрани тоже не знает, уверяю. Платило подставное лицо, это точно. Но кому-то очень нужны некие загадочные цветочки.

— Не понимаю, о каких цветах речь. Я не ботаник.

— Не валяйте дурака. Вы же все видите, Наклз, не можете не видеть.

— Что я, бесы дери, должен видеть?!

— Будет буря. Я тоже от души посмеялся над списком калладских подонков, но это не так смешно. В Каллад и впрямь хватает подонков. Что такое «Зимняя роза»?

— Не имею понятия.

— Лжете. Ладно, лгите. Только я вам кое-что скажу. С вероятностью в девяносто процентов. Вы же любите цифры. Так вот, по моим оценкам, проект «Зимняя роза» обойдется Каллад очень дорого.

Вся эта возня с порфириками, несомненно, дорого бы обошлась кошельку Дэмонры, а в крайнем случае — и ей самой, не никак не Каллад. Это были величины разного порядка.

— Вы бредите, Георг.

— Да нет, я умираю. Но мыслю пока ясно. И, кстати, ваши прошлые подвиги я оценил довольно точно, не находите? Мгла дает кое-какие возможности для оценки последствий, а уж в сочетании с нашей любимой и незыблемой Аксиомой… За цветочки и ту, что их сажает, придется заплатить. От восьми до тринадцати. Я сам считал.

— Что?

— От восьми до тринадцати миллионов. Это называется «вилка прогнозирования».

— Марок? Если верить отчетам, у нас столько в казне нет.

Виссэ неприятно засмеялся:

— Смотрите на вещи шире.

Глава 4

1

День лейтенанта Нордэнвейдэ начался даже более скверно, чем обычно. Сперва Маэрлинг, уставший после карточных подвигов и заявившийся в купе ближе к утру, изводил соседа молодецким храпом человека, совесть которого находится в состоянии первозданной чистоты. Потом, как только слух Эрвина несколько привык к руладам и лейтенант задремал, к ним стал ломиться Гребер. Денщик Дэмонры слезно просил спрятать самовар. Судя по тому, с какими умоляющими глазами он прижимал к груди эту посудину, внутри плескался отнюдь не кипяток. А Зондэр Мондум вышла на охоту. Скорее всего, Гребер расчитывал застать Маэрлинга, который, как сын графа, мог позволить себе «либеральничать». Эрвин тоже не видел проблемы в том, чтобы за закрытыми дверьми говорить с людьми, которые не окончили школы, по-человечески, но они все-таки не на даче сидели, и субординация требовала немедленно донести до Гребера его место в этом мире не самым интеллигентным способом. Если вообще существовал интеллигентный способ объяснить, что деление на людей и вещи происходит не по принципу наличия души, а по графе «происхождение» в метрике.

Пожалуй, если бы наглости для подобного поступка хватило у обычного солдата, Эрвин на первый раз просто закрыл бы дверь перед носом просителя, но Гребер обычным не был. Насколько лейтенанат понимал, этот хитрый мужик лет пятидесяти являлся переходящей ценностью двух поколений семьи Вальдрезе-Рагнгерд. Ценностью, на взгляд Эрвина, очень сомнительной, но Ингрейна Дэмонра пьющего денщика до сих пор не выставила вон и не пристрелила, а это о чем-то да говорило. Разумеется, он не верил грязным сплетням на предмет рода услуг, которые упомянутый Гребер оказывал сперва матери, а потом и дочери. Но какие-то услуги он им, определенно, оказывал, раз Дэмонра терпела его поведение.

— Создателем прошу… — печалился Гребер, воровато оглядываясь по сторонам. Видимо, охотники висели на хвосте и времени на препирательство у него не оставалось, вот в ход и пошла тяжелая артиллерия.

Хотя в том, чтобы божьим именем умолять спрятать водку, было что-то бесконечно народное. Эрвин разозлился.

— В следующий раз при упоминании Создателя заставлю молитву прочесть, — проскрипел зубами он, принимая самовар. — Не сумеешь — пеняй на себя.

Гребер торопливо кивнул и ушел окрыленным. Эрвин, впрочем, был намерен подрезать крылья его радости самым практическим образом. Лейтенант с трудом приподнял раму и стал избавляться от содержимого самовара, вначале выливая его в свой стакан, и потом — за окно. Учитывая, что вагон покачивался, руки тряслись, а жидкость, пролейся она куда не надо, могла нанести ему серьезные ожоги, процесс был пренеприятный.

Когда явилась карающая справедливость в лице майора Мондум, ничего неуставного, кроме подозрительно сладко посапывающего Маэрлинга, в купе не находилось. Зондэр сверкнула синими глазами, поводила носом, нахмурилась, реквизировала пустой самовар и процедила:

— Вот от вас, Нордэнвейдэ, я такого не ожидала.

— Поверьте, госпожа майор, для меня появление данного… предмета также стало полной неожиданностью.

— Появление? Еще скажите, что он к вам сам прилетел! Насколько мне известно, самовары сами обычно не летают. Во всяком случае, я не слышала об их сезонной миграции.

— Данный предмет я обнаружил под дверью. Мне сложно что-то сказать о его жизненном пути, предшествующем этому моменту. — Эрвин никогда бы не рискнул шутить в разговоре с Зондэр — эта дама своим обществом меньше всего на свете располагала к веселью — но на «сезонной миграции» та уже улыбалась и морозила глазами не так сильно, как обычно.

— Самовар с пропавшим спиртом — это все-таки не дама в беде, хотя одно из другого может последовать. Поэтому я от души рекомендую вам в другой раз двери сомнительным гостям не открывать, — сообщила Зондэр и покинула купе, аккуратно прикрыв за собою дверь. Витольд даже не заворочался.

Тускло зазолотился восток. Маэрлинг вывел очередную руладу. Эрвин обреченно стащил с головы подушку, которая совсем не помогала приглушить храп соседа. Вот придуши он этой подушкой Маэрлинга пару часов назад, были бы шансы выспаться, но хорошие мысли, увы, обычно опаздывают. Лейтенант привел себя в порядок, проведал свой взвод, убедившись, что все в порядке, вернулся. Еще не было восьми, когда в купе снова постучали. Свежий голосок сообщил, что это Кейси Ингегерд. Эрвин, уже одетый по форме, умытый и причесанный, сделал все возможное, чтобы придать помятому лицу пристойный вид. Счастье, надо думать, на нем расцвело и так, и его срочно требовалось стереть. Он, может, и был достаточно глуп, чтобы влюбиться в Кейси, но все-таки не до такой степени, чтобы свою влюбленность демонстрировать. Они, мягко говоря, принадлежали к разным кругам. Без порфирии это было бы просто неприятно и смешно, как средненький водевиль, а с ней скверная комедия грозила превратиться в трагедию или, упаси небо, модную драму. Увы, Нордэнвейдэ, в отличие от современных литературных героев, вовсе не ощущал в себе гордой готовности немедленно идти и всеми способами выколачивать у жизни счастье, которого он достоин просто по факту рождения на свет. А потому не торопился швырять Кейси в лицо свою любовь.

Пригладив волсы, Эрвин вздохнул и вышел в коридор, плотно прикрыв за собой дверь.

Кейси, свежая как весна, поправила выбившийся из косы золотистый завиток и улыбнулась:

— Доброе утро, Эрвин.

До этого момента утро было каким угодно, только не добрым, однако теперь лейтенант был склонен с Кейси согласиться.

Капитан Ингегерд была невысокая, изящная как фарфоровая кукла, с огромными глазами цвета полевых васильков и невесомыми кудрями. Сложно было найти человека, на котором форма смотрелась бы как маскарадный костюм сильнее, чем на ней. Наверное, даже если бы Гребера каким-то чудом запихнули в офицерский мундир, и тот выглядел бы убедительнее. А Кейси всегда напоминала Эрвину сказочную нимфу, случайно спорхнувшую в грешный мир и навек оставшуюся там из какого-то веселого любопытства.

А еще из всех его знакомых Кейси чуть ли не единственная умела улыбаться просто так и от всей души. То есть не только вздергивала вверх уголки рта, а именно улыбалась: глазами, губами, даже смешно наморщенным курносым носиком. И она, несомненно, относилась к той категории людей, в присутствии которых просыпается желание жить. Разумеется, нордэнская аристократка с золотыми локонами и блестящими перспективами была далека, как небесная звезда, но светила эта звезда исправно. Даже по утрам.

— Доброе утро, капитан Ингегерд, — неловко улыбнулся Эрвин. Его не оставляло страшное подозрение, что в присутствии Кейси он начинает краснеть, как гимназист. А ведь последние лет пять он не краснел даже тогда, когда Магда Карвэн описывала жизненные кульбиты, а Дэмонра выражала ей свое сочувствие.

Кейси заулыбалась еще лучезарнее.

— Сколько раз я просила звать меня по имени, когда мы не на плацу и никто не видит? Так вот, Эрвин, там от вас Дэмонра и Зондэр чего-то хотят. Ждут в купе номер шесть.

Нордэнвейдэ вздохнул. Он примерно догадывался, о чем с ним собираются побеседовать упомянутые дамы. Видимо, мрачные домыслы хорошо читались у него на лице. Кейси покачала головой:

— Нет, Гребера Зондэр не поймала. Кажется, старый греховодник нашел приют у санитарок. Санитарки отрицают, конечно, но уж больно громко.

Когда Эрвин по покачивающемуся коридору подходил к шестому купе, ушей лейтенанта достигли очень странные слова.

— Ваты пихай больше! И плотнее! — провалиться Эрвину на этом самом месте, если Дэмонра не была зла как бес. И без того невеликое желание навестить начальство умерло окончательно.

— Как-то оно ненатурально выглядит…

— Магда, может, ты мне свои под проценты ссудишь?! — истово возмутилась из-за двери Дэмонра. — И ты семнадцать лет молчала, что так можно было?!

— Отставить пораженческие настроения. Как говорится, некрасивых нордэн не бывает, бывают неверные идеалы красоты, — Магда, как всегда, была спокойна и деловита. — Вот так вроде бы и ничего.

— Нет, «ничего» там было до ваты, — едко заверила Дэмонра в ответ.

Эрвин, поколебавшись, постучал. Раздалось какое-то шуршание, а потом дверь открыла бодрая, словно не она полночи гонялась за Гребером, Зондэр.

— Доброе утро, лейтенант, — Эрвина впервые в жизни посетила мысль, что госпожа Мондум способна иронизировать. Уж больно «добрым» было его утро.

— Доброе утро, госпожа майор. Капитан Ингегерд сказа…

— Да-да, проходите. Нам требуется консультативная помощь.

Магда очень громко и столь же фальшиво закашлялась.

Как только дверь в купе с тихим клацаньем закрылась, из-за угла показалась Дэмонра. Эрвин пару раз моргнул, гадая, что же было такого в парах спирта, которые он, по всей видимости, вдыхал. Картинка перед глазами меняться решительно не желала. Во-первых, на нордэне была расшитая рэдская косоворотка, выпущенная поверх форменных галифе. Во-вторых, полковник определенно округлилась в стратегических местах. До сего дня Дэмонра, как и подавляющее большинство северянок, была высокой и подтянутой, но, чего уж греха таить, любой нормальный рэдец назвал бы ее тощей. Нордэнвейдэ, увы, разделял «неверные идеалы красоты», которые не разделяла Магда.

— Эрвин, дышите спокойно. Нет, мы тут не нюхали эфир, — улыбнулась Дэмонра. — Ну как, сойду я за правильную рэдку?

Лейтенант задумался: вежливость вошла в конфронтацию со здравым смыслом. Вообще, женщину, меньше походящую на рэдку, чем Дэмонра нужно было еще поискать.

— А с какого расстояния? — осторожно уточнил он. Магда издала сдавленный стон.

— С расстояния, которое определяется словом «посмотреть», — фыркнула Дэмонра, метнув грозный взгляд на веселящуюся подругу. — Я прекрасно понимаю, что на «пощупать» маскарад с треском провалится.

— Шагов с десяти — сойдете. Но… у вас… черты лица несколько не рэдские.

Магда всхлипнула. Дэмонра поморщилась:

— А я подрумянюсь! Зондэр, дай Магде водички, а то она сейчас задохнется. Эрвин, пожалейте мою подругу, не надо про черты лица, я прекрасно понимаю, что это не единственная «не рэдская» деталь моей внешности. Тем не менее, раздобыть курносый нос и ямочки на щеках мне ну вот совсем негде. Зато мы достали косоворотку, полушубок и накладную косу. Вас, собственно, вот зачем позвали: я давно заметила, что рэдские крестьяне очень своеобразно шнуруют косоворотки. Вы мне не объясните, каким именно образом они это делают?

Лейтенант даже несколько растерялся от такого вопроса. Он все-таки ожидал разноса, а не беседы о быте и нравах своей исторической родины.

— Если это облегчит вам воспоминания, могу дать слово, что не собираюсь использовать полученные знания для диверсий против мирного населения, — Дэмонра улыбнулась. В отличие от Кейси, у нее улыбались только губы. Серые, как осеннее небо, глаза оставались непроницаемыми. Эрвин бы не стал употреблять к ним всякие определения в духе «ледяные». Просто цвет был такой, а выражения в них и вовсе никакого не было. — Итак, лейтенант, как это шнуруется?

Нордэнвейдэ был чрезвычайно далек от мысли, что он понимает поступки нордэны или тем более подоплеку этих поступков: зачем-то же она шесть лет назад вытащила его с порога того света, хотя могла легко найти на его место сотню здоровых людей. Но вот в том, что Дэмонра никогда не делает ничего просто так, он не сомневался. И обычно все заканчивалось хорошо.

Биография полковника большим секретом не была: нордэна оказалась в армии чуть более десяти лет назад, и за это время успела построить впечатляющую для относительно мирного времени карьеру, тем более удивительную, что она никого не обхаживала и не вешала. Несколько раз Дэмонра довольно изящно проходилась по самой грани скандального увольнения, но всегда умудрялась удержаться сама и не сбросить тех, кто был с ней. О двух ее дуэлях было известно совершенно точно, еще о трех болтали — сложно сказать, правду или нет — она планомерно довела до сердечного приступа высокопоставленного снабженца, а однажды на глазах всего честного народа влепила первоклассную пощечину сотруднику эфэлской дипмиссии, перед этим заверив того, что бьет его по роже как частное лицо. Впрочем, намек, который перед тем обронил эфэлец, и вправду был довольно рискованный и касался не Дэмонры, а социального устройства кесарии. Стреляться с женщиной, которая даже пьяной в стельку дырявила монеты и гасила свечи с двадцати шагов, тот благоразумно не стал, сославшись как раз на то, что она женщина. И по законам Эфэла такая дуэль была бы бесчестной. Дэмонра во всеуслышанье объявила, что готова пристрелить его хоть в юбке, хоть в портках, и по такому случаю согласна даже усы нарисовать, но поединка так и не состоялось, а щепетильный кавалер отбыл на историческую родину. Нордэну громко отчихвостили, тихо похвалили и все пошло по-старому.

В полку ее любили в той мере, в которой вообще можно любить справедливого человека, а Дэмонра, при всем своем крутом нраве, была кристально справедлива. Она не обладала обаянием Магды, утонченностью Зондэр или хотя бы красотой Кейси, но Эрвин точно знал: начни рушиться мир, он помчался бы к этой женщине, и не за утешением, а за разумным приказом. Ее было ни камнями с неба, ни гневом начальства не напугать.

— Эрвин. Я все еще жду ваш ответ.

— Я не могу дать каких-либо гарантий: я не был здесь почти шесть лет, — попытался увильнуть Нордэнвейдэ. Не тут-то было. Дэмонре случалось общаться с Маэрлингом, пытавшимся отвертеться от встречи с папенькой. У нее явно имелся абсолютный иммунитет к оправданиям.

— Суеверия так быстро не меняются, лейтенант.

— Хорошо. Шнуруют они обычно крест-накрест, как все, только правый шнурок всегда кладут поверх левого. Оставляют длинные концы. На правом завязывают три узелка. Зачем — не знаю. Видимо, это что-то с языческих времен. Я жил в доме органиста при церкви, мне таких тонкостей не объясняли.

— Ясно, — кивнула Дэмонра. — Что-то еще?

Эрвин опустил глаза:

— Определенные… детали одежды крестьянки не носят.

Нордэна фыркнула:

— Боюсь, при отсутствии упомянутой детали чужачку во мне заподозрят значительно раньше. Полушубок будет застегнут стратегически правильным образом, не беспокойтесь. К тому же, думается мне, такой слой ваты удержит винтовочную пулю, — усмехнулась она.

— Я б сходила, да я на рэдди могу только на… послать, — пояснила Магда. — И то с жутким калладским акцентом.

Эрвин невольно улыбнулся. Калладский акцент — очень жесткий выговор, характерный для морхэнн — и вправду был страшной вещью. Особенно незабываемо он звучал, когда калладцы, в фонетическом алфавите которых почти не было мягких звуков, пытались изъясняться на нежном и певучем рэдди. «Полушко-полэ», распеваемое пьяным вдрызг Витольдом Маэрлингом, в свое время казалось Эрвину сущим кошмаром. До знакомства с Анной, надо признать. После этого лейтенант серьезно пересмотрел критерии ужасного.

— Вам бы еще на шею ладанку повесить. Если это не очень противоречит вашим убеждениям, — добавил Эрвин. Ему, конечно, было интересно, во что же такое ввязывается полковник. Не каждый день высший офицерский состав устраивал костюмированные представления на территории вероятного противника. Но, если жизнь Эрвина чему-то и научила, так это лишний раз промолчать.

— Ладанку… А молнии в Рэде по грешникам бьют прицельно? И до земли долетают? — уточнила Дэмонра. — Или как везде?

Молнии были штукой загадочной. Эрвин, случалось, видел их в небесах — всего раза четыре за жизнь — но вот чтобы те долетели до земли — никогда. И вообще считал, что ударивший с небес белый огонь — просто байка с Архипелага. У них там вроде как и молнии до земли долетали, и Гремящие моря пели, и тролли днем превращались в камни, а ночью устраивали обвалы в горах. Это цветущей Рэде можно было не размениваться на сочинение красивых легенд, а жителям Дэм-Вельды, наверное, требовалось обосновать свое сидение на холодных каменных островках на самом краю обитаемого мира какими-нибудь волшебными чудесами.

— Как везде.

— Тогда и впрямь сейчас позаимствуем у кого-нибудь подходящую цацку. Спасибо, Эрвин. Можете быть свободны. Только по пути распихайте Маэрлинга и скажите, чтобы пулей летел сюда. И, лейтенант, вы, разумеется, меня не видели. Майор Мондум отчитывала вас за пропавший самовар водки.

— Который я вам, кстати, Эрвин, еще долго буду помнить, — вздохнула Мондум.

— А уж Гребер и подавно не забудет, — широко ухмыльнулась Магда. — В окно, небось, вылил? Ты уж, Эрвин, обижайся не обижайся, но на такой поступок способен только упырь. Или Наклз.

— Наклз бы водку не вылил. Он считает, она отлично оттирает полы.

— Вот я и говорю, что души у него нет!

— Да вот уж этим заявлением ты его вряд ли обидишь. Он согласится с выводом, но не с причиной.

* * *

Дэмонра кивнула на расстеленную по столу карту. Витольд Маэрлинг, с третьей попытки сумевший сфокусировать взгляд, воззрился на переплетение сплошных и пунктирных линий. Он искренне пытался понять, какое отношение карта имеет к предмету, за который он, судя по виду майора Мондум, сейчас будет получать разнос.

— Витольд, как у тебя с памятью?

— Я не помню, кому и сколько проиграл, госпожа полковник, — с ходу предвосхитил все дальнейшие вопросы Витольд. Маэрлинг упрямо смотрел в карту и карты не видел. Он в принципе терялся в догадках, как сумел без приключений добраться до шестого купе. — Я вообще не помню, с кем я играл.

— Похвальная забывчивость, — оценила Зондэр, поблескивая синими льдинками глаз. — Особенно учитывая, что игра запрещена.

Витольд вздохнул. Обсуждать устав с обладательницей таких восхитительно синих глаз было даже большим дурным тоном, чем этому самому уставу всегда следовать. Увы, майор Мондум относилась к правилам и порядкам с почти религиозным пылом. Такая страсть такой женщины, несомненно, заслуживала иной точки приложения, но что было поделать. Витольд бы не удивился, узнав, что Зондэр, за достойную жизнь загремев в рай, очень огорчится и отпросится у Создателя парой этажей пониже, строить бесов и прививать им основы дисциплины. Несчастные твари доживали последние спокойные дни.

— Какая жалость. Я, наверное, играл с зеркалом. Это тоже запрещено?

Дэмонра поморщилась:

— Я спросила про память. Проблемы, лейтенант, решаются по мере поступления.

Вот уж в том, что от полковника может поступить масса проблем, Витольд нисколько не сомневался. Он уже не первый год сажал морковку и считал себя морально готовым вернуться в университет, чтобы там все-таки дописать кандидатскую на тему «Широкий взгляд на вещи как национальная черта нордэнов».

— Тогда не жалуюсь.

Дэмонра улыбнулась:

— Вот сейчас мы это проверим. Если ты соврал, Витольд, я буду считать это попыткой диверсии. И уж тогда не поленюсь выяснить, сколько ты проиграл зеркалу по имени Крессильда Виро, и попрошу графа погасить долг.

Реакцию папаши представить было несложно. Почтенный граф рассказывал, что в юности не касался карт, вина и женщин. Правда бабка Витольда после наливки, хихикая, рассказывала совершенно другое, но это уже были детали. Эвальд Маэрлинг весьма нервно относился к карточным долгам сына. То есть сперва он их оплачивал, а потом неизменно состоялся «серьезный разговор» за жизнь, в результате которого Витольд обычно бывал больно бит, не всегда по морде, но всегда — по самолюбию. Виконт вздохнул:

— Капитулирую на ваших условиях, госпожа полковник.

Витольд был готов поспорить, что при этих его словах Зондэр как-то очень странно усмехнулась.

* * *

Дэмонра влезла на подножку поезда. Ветер бил в лицо и грозил лишить нордэну честно вплетенной в кое-как отросшие волосы фальшивой косы. Тяжеленный полушубок, надетый наизнанку, тоже не добавлял особенного комфорта. В довершение всего, снаружи трясло значительно сильнее, чем в вагоне. Нордэна мертвой хваткой вцепилась в поручень. Свою героическую гибель она в юности представляла как-то иначе.

Да и вообще последние пять лет серьезно намеривалась спиться, без лишних изысков.

— Минута до моста, — отрапортовала Зондэр из тамбура.

Мост Дэмонра уже видела. Ее цель была как раз за мостом, в трех километрах севернее по проселочной дороге. Правда, для начала нужно было выйти на эту самую дорогу.

Мост стремительно приближался. Внизу заблестела темная лента реки, почти освободившейся ото льда. Поезд, как всегда перед мостами, несколько сбавлял ход.

— Три часа, помнишь?

— Помню, Зондэр.

— Не нравится мне все это…

Дэмонру так и тянуло спросить, а кому бы такое понравилось, но препираться с Зондэр было бессмысленно. У той, как и у Наклза, имелось одно отвратительное качество: всегда выходило, что они правы.

— Жалость-то какая. Встретимся в Мильве, — пресекла все дальнейшие рассуждения Дэмонра. Это крупное село было идеальным вариантом. Во-первых, перед тем, как оказаться в Мильве, поезд делал приличный крюк. Во-вторых, Дэмонра в свое время здесь бывала, а потому представляла себе прямой путь через поля. То есть, при хорошем стечении обстоятельств, могла отыграть около трех часов, при условии наличия лошади. Условие пока не соблюдалось, но Дэмонра достаточно хорошо знала местный быт и нравы, чтобы рэдскому присловью «конокрад — не вор» на часок и поверить. И, наконец, у Мильве поезд никак не стоял бы меньше четверти часа: уж больно хороши были тамошние платки в цветах, пряники и яблочный сидр. Особенно сидр. В Каллад эту радость, благоухающую яблоневым садом, вывозили бочками. Конечно, люди в здравом уме не стали бы пытаться сделать это по пути «туда», но договориться на «обратную дорожку» — за милую душу. А о храбрых дегустаторах позаботилась бы Магда Карвэн, в боевых ситуациях терявшая всю свою хваленую широту натуры.

По самым скромным подсчетам, на подвиги у Дэмонры было часа три, при оговорке, что она не заплутается и угонит лошадь. И то, и другое было выполнимо. А ее отсутствие в поезде героически прикрыли бы Зондэр и Маэрлинг. Дэмонра даже подумать боялась, что бы Наклз сказал об этом плане, но тот, по счастью, мучил студентов очень далеко отсюда.

— Три часа. Не перепутай!

Внизу промелькнула вспененная река, остался позади мост, а насыпь сделалась ниже. Невдалеке чернела опушка леса, над которым сияло светло-голубое, как нарисованное небо. Дэмонра глубоко вздохнула, простилась со своей дурною головой и прыгнула под откос, по направлению к паровозу, чтобы хоть как-то компенсировать горизонтальную скорость.

Ветер ударил в лицо, как живое существо, и швырнул ее назад.

Приземление в подтаявший снег, в целом, прошло терпимо. Нордэна несколько раз перекувыркнулась, но сохранила позвоночник в предписанном природой состоянии. Посчитала боками колдобины, мысленно возблагодарив Магду за ватный шедевр технической мысли на своей груди, дающий хоть какую-то защиту от ушибов. Ну и, в качестве достойного завершения, плюхнулась точнехонько в лужу под насыпью.

«Весна-красна, твою мать, пришла», — решила нордэна, отфыркиваясь. Впрочем, лучше было наглотаться талой воды весной, чем травы и грязи летом. Она поднялась, кое-как отряхнулась, проводила взглядом тающий вдали поезд. Черные клубы дыма пятнали голубое небо.

Времени у Дэмонры было чуть меньше, чем ничего. Перспектив, если поразмыслить, примерно столько же. Но от грустных дум не прибавлялось ни первого, ни второго, поэтому нордэна быстро вывернула полушубок чистой стороной, кое-как пригладила волосы, отерла лицо снегом, показавшимся ей наименее грязным, и поспешила к лесу.

В Восточной Рэде Дэмонра бывала неоднократно и обычно — с самыми миролюбивыми целями. В начале лета в рэдских лесах наблюдалось просто поразительное количество земляники, а осенью — грибов. К тому же, как ни крути, климат там тоже был значительно лучше, чем на большей части исконно калладских территорий. Так что состоятельные и не очень калладцы еще лет пятнадцать-двадцать назад с удовольствием снимали здесь дачи на длительный срок. Дэмонра хорошо говорила на рэдди исключительно потому, что в свое время немало гоняла мяч в компании местных ребятишек и обворовывала яблоневые сады соседей. Совокупность этих фактов дала ей практически неисчерпаемый запас ходовой лексики и знаний местного фольклора. Она даже умела без акцента петь «Полюшко-поле», чем в глубине души немало гордилась. Правда, отсутствие акцента не гарантировало попадания в ноты. Судя по лицу Эрвина, становящемуся нежно-зеленым после первой же пары строк, ей все-таки лучше было не петь. Как сын органиста он в этом плане служил неплохим индикатором.

Нужную дорогу Дэмонра нашла довольно быстро. В Каллад это дорогой, конечно, бы не назвали, но тут уже было не до тонкостей терминологии. Две глубокие колеи были практически до краев заполнены талой водой. Все остальное пространство представляло собою сплошную глину. По краям сиротливо чернели голые кусты. И над всем этим безобразием в голубой лазури сияло солнце. Мало того, оно грело. В Каллад такая благодать пришла бы не раньше, чем через пару недель. Дэмонра с удовольствием подставила лицо теплым лучам и быстро похлюпала по обочине, прекрасно понимая, что ее сапоги не спасет уже ничто в этом мире. Впрочем, помимо сапог следовало спасти Дэм-Вельду с ее апельсинами, престиж кесарии с ее инсургентами и, для полного комплекта, остатки собственного патриотизма, попутно посрамив Аэрдис. Наклз, прознай он о ее целях, наверное, сказал бы мало хорошего.

Родители Дэмонры, надо отдать им должное, к жизни ее подготовили, хотела она того или нет. «Герои всегда заканчивают по уши в дерьме», — поучала ее в юности мама, и нордэна уже тогда интуитивно ощущала глубокую правду этой мысли. Но никто и никогда не предупреждал ее, что и начинают герои по колено в той же субстанции. Но Дэмонра браво хлюпала вперед, стараясь смотреть не на глиняную квашню под ногами, а на быстрые птичьи росчерки в небе.

Таверна, конечно, никуда не делась. Ее хозяин был слишком основательным человеком, чтобы бегать от всяких грошовых войн и революций. Он полагал, что клиентура, независимо от национальной и политической принадлежности, стабильно хотела есть, пить, спать и пощипывать служанок за крепкие бока. Судя по тому, что «Рудый яр» процветал уже не первое десятилетие, какое-то здравое зерно в этом было.

Здание выглядело несколько менее нарядно, чем в прошлом году, но все-таки вполне прилично. Застекленные окна были целы, на них даже висели идиллически-белые занавесочки в цветочек, а крыльцо могло похвастаться свежим слоем краски, правда, испятнанным все той же неизбежной глиной. В какой-то мере Дэмонру это порадовало, потому что сама она заляпалась грязью выше колен и вовсе не хотела привлекать к себе лишнее внимание, оставляя на вылизанном крыльце жирные красно-коричневые следы. Впрочем, правильной рэдской крестьянке не пристало волноваться из-за таких мелочей, поэтому нордэна без долгих раздумий толкнула дверь и оказалась внутри.

Беглый осмотр зала давал все основания для черной меланхолии: нужного человека внутри не наблюдалось. Похоже, Зондэр оказалась права — что, в общем, уже давно никого не удивляло — и Дэмонра совершенно напрасно занималась изучением рэдских традиций, воздушной эквилибристикой, сопряженной с риском сломать шею, и забегом по пересеченной местности, убившим ее запасные сапоги. И да, Витольда Маэрлинга со списком своих особых примет она тоже ознакомила зря. И еще, чтобы успеть к моменту, когда поезд будет подъезжать к предместьям Мильве, ей все-таки пришлось бы украсть лошадь.

«Вот же дрянь», — оценила ситуацию Дэмонра, но делать было особенно нечего. Никто ее на подвиги не подбивал, так что и винить в неудаче было некого. Она решила, что сделка в силе, а ее партнер счел боевые действия на сопряженной территории форс-мажором, и, с точки зрения коммерческих традиций, был абсолютно прав. Нордэна плюхнулась на ближайшую скамью, припоминая расположение конюшни, и пробурчала на рэдди, что хочет суп с клецками. В ответ у нее, в полном соответствии со сложным рэдским этикетом, поинтересовались, не хочет ли она пойти подальше? В такое время — суп ей с клецками подавай! И это как раз Дэмонру обрадовало: ее приняли за местную, несмотря на чисто нордэнский острый нос и формы, ставшие интересными только благодаря талантам Магды. С приезжими здесь общались куда как более учтиво. Пять минут препирательств и взаимных оскорблений до полного удовлетворения друг другом завершились тем, что кружку пива хозяин речистой гостье пообещал за счет заведения.

Дэмонра созерцала янтарный напиток, который в силу какой-то игры природы с ее точки зрения пах почти так же, как разлагающееся мясо, и злилась. На себя, на кесаря, на весь белый свет и даже на кошку, которая так и не изволила отреагировать на многочисленные «кис-кис». Видать, чуяла иностранного интервента, дрянь полосатая.

— Грех предаваться унынию, когда есть другие грехи, — негромко порадовал ее половой, убирая уже пустую тарелку супа со стола. Дэмонра ушам своим не поверила: уж слишком знакомым был голос. Она во все глаза уставилась на его источник. Процесс опознания протекал долго и трудно, буксуя из-за плохого освещения и осознания полнейшей вздорности предположения, что профессиональный революционер с двадцатилетним боевым стажем может замаскироваться под лохматого полового, который сам едва второй десяток разменял. Наверное, нордэна так и решила бы, что ей привиделось, но тут чудной парень подмигнул.

«Кассиан Крэссэ, твою мать, ненавижу тебя и всю твою бесову семейку», — почти с нежностью подумала Дэмонра, поднимаясь и следуя за «половым». Хозяин за стойкой демонстративно смотрел в потолок. Не видеть и не слышать ничего необычного также было одним из его основополагающих жизненных и профессиональных принципов.

2

Дни в Моэрэнхэлл Каллад стояли солнечные, ветреные и какие-то суматошные. Эхо доносило с границ глухое ворчание, ходили слухи о каких-то погромах против «нелюдей» на задворках кесарии, столичные либеральные газеты плевались грязью даже активнее обычного, а консервативные, как и положено в «роковые минуты испытаний», обсуждали дамские прически и собачьи выставки. Рейнгольда такое положение дел нисколько не удивляло. Периодически приходящие ему анонимные угрозы удивляли и того меньше. Как и всякий порядочный калладец, Зиглинд искренне презирал письма без подписи и их авторов, так что большую часть отправлял на растопку камина, даже не затрудняя себя прочтением.

После отъезда Дэмонры Рейнгольд с удивлением обнаружил, что привык просыпаться под звон бьющейся посуды и трехэтажные конструкции на той части морхэнн, которую в университетах не преподавали. Теперь тарелки лежали в серванте целые и нетронутые, а в квартире стояла тишина. Элемент хаоса, привнесенный темпераментной нордэной, крайне плохо ладившей с кухонной утварью, исчез.

Рейнгольд с некоторым опозданием осознал, что ему даже нравилось, когда Дэмонра в чулках и отобранной у него рубашке лихо скакала по кухне, пытаясь одновременно прибрать осколки и не дать сгореть тому, что она по каким-то непонятным причинам полагала блинчиками. Блинчики эти были в числе самых чудовищных вещей, которые Зиглинд встречал в жизни, и стояли примерно наравне с Циркуляром о кухаркиных детях или тестом Кальдберга. Рейнгольд всегда старался заболтать Дэмонру, чтобы ее кулинарные шедевры сгорели окончательно. Тогда появлялась надежда пойти в ресторацию неподалеку и там все-таки поесть. Теперь тарелки не бились, ничего не горело, не чадило, не взрывалось и вообще лежало там, где Рейнгольд это оставил. Ему даже не требовалось практиковаться в казуистике и изобретать новые и новые предлоги, чтобы отвертеться от ночного кошмара повара, который нордэна отчего-то полагала завтраком. С ее отъездом все вроде бы вернулось на круги своя, но Рейнгольд почему-то не мог отделаться от скверного ощущения, что это не мир пришел в равновесие, а карусель остановилась.

Дэмонра, как ни крути, ему не подходила. Он подходил ей в еще меньшей степени, если такое только было возможно. Брак не понравился бы кесарю. Нордэна бы ни за что не оставила полк. Северянки довольно часто не могли иметь детей. Как юрист, Рейнгольд мог бы назвать еще с дюжину причин, почему эту женщину ему следовало обойти по самой широкой дуге, чтобы всем, кроме него, было хорошо и спокойно. Увы, единственная ситуация, при которой хорошо и спокойно было бы ему, требовала хоть за шкирку, но доволочь Дэмонру до алтаря. Кто кому жизнь погубил или, наоборот, осветил, они успели бы обсудить в старости, но старость он хотел встретить именно в ее компании.

С Дэмонрой все вечно шло кувырком, с первого дня знакомства и до момента, когда нордэна, жизнерадостно махая ему шапкой на прощание, пропала в окне отъезжающего поезда. Еще при встрече можно было догадаться, что так оно и будет. Жизнь свела их в обстоятельствах, предельно далеких от того, как Рейнгольд представлял себе это в ранней юности. Все началось до отвращения обыденно: его, как родственника кесаря, пригласили посмотреть на учения, проходящие неподалеку от летней резиденции Зигмариненов. Сначала его в столице задержали дела, и он не прибыл за сутки, как все прочие родственники, а потом он и вовсе пропустил поезд. Следующий был только вечером, так что Рейнгольд ни за что бы не успел, если бы не решил добираться верхом, благо, путь был близкий.

От станции он отъехал с приличным запасом времени и твердо решил держаться железнодорожного полотна, поскольку плохо представлял себе дорогу, да и вообще не чувствовал желания скакать по пересеченной местности. Для этого следовало родиться лихим кавалеристом или самоубийцей, а он был обычный адвокат. Минут через сорок неспешной езды Рейнгольд увидел небольшую речку. Железная дорога проходила по мосту над ней, и ему ничего не оставалось, как проехаться вдоль русла и найти переправу, которой там просто не могло не быть. Переправу он действительно нашел, а потом выехал на узкую лесную дорожку, ведущую, предположительно, в правильном направлении. Минут через десять его нагнала рыжеволосая женщина на взмыленном коне. И конь, и всадница выглядели так, как будто реку они форсировали вплавь. Рейнгольд был воспитан в лучших калладских традициях, и потому никак не мог допустить, чтобы дама разъезжала по лесу одна. Дама на его вежливое предложение сопроводить ее до Красных горок сперва округлила глаза, а потом залилась смехом. Он к тому моменту уже успел сообразить, что на ней надета мокрая насквозь черная форма, так что его любезность явно была лишней. Отсмеявшись, незнакомка сообщила, что ей больше нужен не храбрый рыцарь, а путеводная звезда, которая доведет ее до государя раньше, чем начальство подкинет ее к самому Создателю. Рейнгольд, скрепя сердце, согласился побыть путеводной звездой.

Из леса они выехали на широкое поле, и вот там-то их застал сильнейший ливень, убивший всякое представление о расстоянии, направлении и времени. Небо, трава и земля превратились в совершенно однородную мокрую и вязкую массу, к тому же ледяную. Одежда Рейнгольда теперь была не суше, чем форма его случайной попутчицы. Струи дождя, за которыми не было видно ни зги, перестали бить минут через пять-семь, но существенно это ситуацию не улучшило. Дождь все еще капал, а небо не светлело: сделалось сумеречно, тоскливо и холодно. На поле легла мгла. Кони понуро брели, поскальзываясь и проваливаясь в грязь по бабки. Последние мысли о том, что дорога «где-то там» покинули Рейнгольда довольно быстро. В роли путеводной звезды юрист, мало знакомый с местностью, с треском провалился, в чем сознался. Поле они кое-как пересекли и увидели в сырой дымке тусклый огонек. К сожалению, это была не дорога на летнюю резиденцию, а постоялый двор, но Рейнгольд к тому моменту был бы рад любой крыше над головой, включая конюшню. Разумеется, о том, чтобы в таком виде продолжать поиски и речи идти не могло. Даже успей они в последнюю минуту, лучше было не явиться вообще, чем шокировать родичей костюмом утопленника. Рейнгольд бы не удивился, свисай с его шляпы натуральная тина.

Видимо, нордэна разделяла его взгляды на приличия, потому что без лишних слов отвела лошадь под навес и направилась в здание. Рейнгольду ничего не оставалось, как последовать ее примеру.

Десять минут спустя мокрый насквозь родич кесаря сидел в дешевой — а других не было — комнатенке под самой крышей и, слушая барабанящий по ней дождь, предавался мыслям о том, что он — хронический неудачник и пятно на репутации семьи. Мало того, что Рейнгольд из-за плохого зрения не попал в армию, что вообще для члена правящей фамилии было немыслимо, так он даже добраться до места проведения учений самостоятельно не сумел. Унылые размышления прервал стук в дверь. На пороге, улыбаясь, стояла его попутчица с флягой в руках. Из одежды на ней, собственно, была простыня и традиционный колокольчик без язычка, который нордэны носили на шее. На случай Последней Битвы, видимо.

— От воспаления легких. Но от печали тоже, — сообщила она, протягивая флягу. Ситуация явно не располагала к тому, чтобы Рейнгольд начал рассказывать попутчице о вреде алкоголя, который, как известно, в Каллад губит людей больше, чем оспа и чахотка вместе. Сам он не пил, впрочем, лишь из тех соображений, что после окончания института пить стало не с кем: практикующий юрист и родич кесаря не могли бы позволить себе напиваться в компании даже по отдельности, а у Рейнгольда эти два несчастия группировались. Впрочем, залетную нордэну едва ли интересовали бы его профессиональные секреты или тем более детали биографии. Довольно безрадостной, если вздуматься. Во всяком случае, дожив до двадцати шести лет, он ни разу не попал ни в одну историю, о которой было бы стыдно рассказать и приятно вспомнить. Прошлое Рейнгольда было безупречно и уныло, как пособие по этикету. А веселая нордэна в простыне, протягивающая ему плоскую фляжку, очень криво вписывалась в настоящее. Более откровенные зрелища Рейнгольду видеть доводилось, но более интригующие — никогда.

— Спасибо, — растерянно поблагодарил он, прикидывая, как вежливо отвертеться от знакомства с содержимым фляги. О вкусовых пристрастиях северян ходили страшноватые легенды. Женщина засмеялась:

— Это всего лишь чай. Я только что вниз бегала, к хозяйке. И не доверяю чистоте местных чашек, а во фляге, уж поверьте, недавно была отличная дезинфекция. Вы тверды в своем стремлении умереть от воспаления легких?

— Что?

— Советую снять мокрое и развесить его на кухне, у хозяйки, там быстрее высохнет. Это милейшая старая карга лет шестидесяти. Она на вас не набросится, не опасайтесь. Нет, если вы очень настаиваете, я могу сходить с вами и покараулить вашу добродетель.

Рейнгольд заверил неунывающую спутницу, что справится с этой непростой миссией сам и дезертировал, чтобы не сказать какой-нибудь глупости.

Вернувшись в комнату, он обнаружил там нордэну, с самым беззаботным видом попивающую чай. Пропущенные маневры, дождь за окном, скучнейший попутчик и маячащие в перспективе неприятности, определенно, нисколько ее не волновали. Женщина сидела на подоконнике и периодически прикладывалась к фляге, откидывая голову назад, словно емкость содержала в себе что-то менее безобидное, чем чай. У нее было классическое для северянки несколько треугольное лицо, очень белая кожа, светлые брови и промокшая косица, закрепленная на затылке посредством карандаша. Картину довершали разводы под глазами, оставшиеся от макияжа, и широкая ухмылка человека, который искренне любит эту жизнь и пользуется взаимностью.

— Так значительно лучше, — несколько двусмысленно сообщила она закутанному в простыню Рейнгольду. — Льет как из ведра. Мои предки сказали бы, что на маневры нам сегодня попасть не судьба.

— А мои бы сказали, что стоило выезжать с большим запасом времени, — вздохнул Рейнгольд.

Нордэна весело хмыкнула:

— Так вот что такое «кросс-культурный контакт»! Я-то всегда считала, что этим словом называют мордобитие, а нет, есть вариативность.

Рейнгольд не выдержал — улыбнулся. Не столько замечанию незнакомки, сколько ситуации в целом. Отличное было место и время для философской беседы.

— На самом деле, можете не огорчаться. Все маневры отчасти похожи. Светит солнце, вьются стяги, трезвый и вежливый генералитет всем своим видом демонстрирует потрясающую боеспособность кесарской армии. Условия, максимально отдаленные от жизни. К счастью, армия и впрямь боеспособна, — безмятежно пояснила незнакомка. — А вы — журналист?

— Вообще-то я юрист. А вы, конечно, генерал?

— Комплимент хороший и плохой одновременно: мне не столько лет и я, увы, только полковник. Боюсь, пожизненный. Вы все еще не хотите чаю?

Рейнгольд с удовольствием сделал пару больших глотков. Женщина и впрямь раздобыла чай, правда, пахло от него чем-то травяным и горьким. Но о происхождении «дезинфекции» Рейнгольд предпочел ничего не знать. Пока он разбирался с не успевшим остыть напитком, нордэна заперла дверь, сняла колокольчик, положила его на прикроватную тумбочку и уселась на постель. Истолковать ее поведение двояко было просто невозможно.

— Простите, а у вас не будет неприятностей? Из-за всего этого.

Та только ухмыльнулась:

— Да, руководство меня оборет, но это будет потом. Или это вы так изящно выясняете, замужем ли я? Нет, не замужем. И мне, честно говоря, не особенно интересно ваше семейное положение. Весьма вероятно, что мы больше никогда не увидимся. В крайнем случае, друг друга всегда можно «не узнать», как это принято в лучших домах. Надеюсь, медицинской справки вы не потребуете? Если нет, то сейчас я предлагаю заняться профилактикой простудных заболеваний.

Биография Рейнгольда была даже слишком чистой для того беспорядочного времени, в котором он жил. Но окружающие не перестали бы сетовать на падение нравов, изобрази он гордый уход, а вот слушать их после было бы гораздо занимательнее. Причастности к осуждающей стороне Рейнгольд никогда не чувствовал, оставалось присоединиться к осуждаемой. Все было интереснее, чем позиция отстраненного наблюдателя, которую он занимал всю жизнь.

Рейнгольд направился к постели, но с непривычки запутался в простыне и споткнулся о табурет. Сам он удержал равновесие, а вот предмет мебели грохнулся на пол, словно только того и ждал.

— Ох как громко нравы-то падают, — протянула нордэна, как будто мысли его прочитала.

— А пусть не торчат, где не просят, — вывернулся Рейнгольд.

— Ответ, достойный юриста. Я спокойна за нашу юстицию, — рассмеялась женщина и сбросила простынь. Дальше, конечно, разговаривать не стал бы и самый речистый адвокат.

«Профилактика простудных заболеваний» удалась более чем хорошо. Рейнгольд проснулся ранним утром, отдохнувший и довольный жизнью. Его высохшая одежда была принесена с кухни и теперь аккуратно висела на стуле, а сама нордэна, уже причесанная, умытая и одетая, красила глаза, смешно щурясь. В довершение приятной картины, в окно светило яркое солнышко. Почему-то эта веселая рыжеволосая женщина с богатой фантазией и большим набором красивых эвфемизмов ассоциировалась у Рейнгольда именно с таким ясным утром.

Солнце поднялось высоко, разговаривать, если подумать, было не о чем и Рейнгольд с полным освнованием опасался, что нордэна просто улыбнется и уйдет. И ушла бы раньше, но его окно выходило на солнечную сторону, а ее комната была через коридор, вот она и поправляла макияж здесь. Выходи оно на другую — скорее всего, нордэны он бы больше не увидел. Это, определенно, была не та дама, которой следовало рассказывать, что приличный человек на его месте обязан жениться. Увы, как раз жениться ему действительно было пора, пока любящие родственники не подсунули очередную кринолинную куклу с хорошей родословной и минимумом мозгов. Рейнгольду было очень неудобно каждый раз врать родным, что он — завзятый карьерист, заодно обижая очередную Амалию или Агнессу.

При виде этой женщины его родственников хватил бы инфаркт. Он тоже как-то не намеривался встретить свою будущую супругу на постоялом дворе и тем более обстоятельно изучить ее экстерьер раньше, чем хотя бы узнать имя. Стадию красивых ухаживаний они явно проскочили. Рейнгольд не знал, ни как называть подобные отношения, ни что дальше делать, поэтому решил до последнего изображать, что все происходящее в порядке вещей:

— Извините, а вы настаиваете на том, чтобы я вас при случае «не узнал»? Или мне все-таки можно позвать вас в театр? — аккуратно уточнил он.

При слове «театр» нордэна отчетливо прыснула.

— Театр — это уже серьезный шаг, — оценила она. — Ближайшие две недели меня будут чихвостить, но потом, если надумаете, можете позвать. Только, имейте в виду, на классическую комедию не пойду. Мне в жизни этого добра хватает. Хотя можем уронить еще какие-нибудь нравы и без лицедеев.

Ронять нравы, действительно, можно было и без лицедеев, однако Рейнгольд, буквально чуявший, что не так все просто, решил пойти длинным путем, предусматривающим театры, рестораны и букеты. Он доподлинно не знал, что из этого сработало — едва ли букеты — но Дэмонра тоже предприняла какие-то попытки встроиться в его жизнь и за пределами спальни. Ее друзья и блинчики, конечно, были чудовищны, но Рейнгольд ценил их как символ. Через шесть месяцев, когда прознавшие о связи родственники уже перестали имитировать инфаркты и лить потоки слез, он подумал, решил, что подумал плохо, но передумывать не будет, да и сделал Дэмонре предложение по всем правилам. К тому моменту он даже успел привыкнуть, что чулки действительно могут висеть на люстре, не провоцируя немедленный конец света, и вообще женщина в доме — к беспорядку, но порядок не всегда благо. Предложение руки и сердца Дэмонра встретила совершенно круглыми глазами и почти испуганным вопросом: «Рэй, а случилось-то что?» Рейнгольд как мог четко объяснил, что случилось. Доводы в пользу семейной жизни Дэмонру, увы, не впечатлили. Она считала, что военным в Каллад семьи создавать не стоит по той простой причине, что не следует множить потенциальных вдов и вдовцов, поскольку это бьет по государственному бюджету и престижу. Вышел принципиальный конфликт интересов, в результате которого по комнате летала посуда, а поздние прохожие были поставлены в известность семейных, политических и некоторых других взглядов нордэны.

Консенсус был достигнут только следующим утром. Рейнгольд приложил все мыслимые усилия, чтобы съесть приготовленный ему завтрак, и отважно ковырял блинчик, надеясь, что кто-нибудь срочно позвонит в дверь. Дэмонра, опаздывающая на какую-то встречу, носилась по его дому в поисках второго чулка, посылая выразительные проклятья всему сущему. Отчаявшись, она тоже решила позавтракать, молча позаимствовала у Рейнгольда из тарелки половину порции и откусила кусок. Он был готов поклясться, что такого непередаваемого выражения лица не видел ни раньше, ни позже. Дэмонра судорожно проглотила кусок, потом все так же молча отправила свою, а затем и его порцию в мусорную корзину, выпила два стакана воды, вздохнула и выдала:

— Ты самый мужественный человек, которого я встречала в жизни. Когда, говоришь, венчаться пойдем?

К сожалению, буквально через несколько дней после этого судьбоносного решения в армии поползли слухи о возможных неприятностях в Рэде, и Рейнгольд разумно решил не добавлять Дэмонре проблем. А вот теперь она уехала, и никто не шумел, не отвлекал от работы, не подбивал на алкогольные подвиги и не таскал у него глаженые рубашки в последний момент. Стало очень скучно.

Рейнгольд позавтракал вполне сносной яичницей, собрался в контору, вышел на крыльцо и едва успел отскочить назад: в шаге от него на ступеньки упала огромная сосулька. Он перевел дыхание и поглядел наверх. Ему показалось, что там мелькнуло что-то темное, но Рейнгольд не слишком полагался на свое зрение. А вот о том, что крыши в столице обычно чистят хорошо, он знал. В почтовом ящике, как и ожидалось, нашлось очередное анонимное письмо. «Калладский патриот» и «добрый друг» деликатно информировал Рейнгольда, что в следующий раз сосулька упадет не рядом, а точно ему на голову, если он не одумается и не исполнит свой прямой гражданский долг. «Гражданский долг», разумеется, заключался в том, чтобы пренебречь пятнающей его репутацию связью и рассказать «доброму другу» о «Зимней Розе», тем самым оказав державе неоценимую услугу. Рейнгольд не был склонен нервничать по пустякам, но сосулька ему не понравилась. И еще меньше ему понравилось то, что сосульки могли падать не только в Каллад, но и в Рэде. А еще там летали шальные пули. Рейнгольд вернулся домой и быстро написал две записки. Первую он отослал с сыном дворника в контору, предупреждая, что заболел. Вторая была для Наклза.

Сказать, что маг был ему симпатичен, было бы сильным преувеличением. Даже если пренебречь тем фактом, что друг невесты противоположного ей пола нравился бы только жениху святому или глупому, Наклз вообще мало походил на человека, способного вызвать симпатию. Он казался поразительно бесстрастным даже для профессионального мага, а такое не располагало к личному общению. Насколько Рейнгольд знал, маги третьего класса и выше прекращали работать по специальности или через пять лет после начала карьеры, получая права на пожизненную пенсию, или сразу, как только зарабатывали гражданство, если приехали в кесарию откуда-то еще. Во всяком случае, это было их официальное законное право: профессия, мягко говоря, не способствовала физическому и душевному здоровью. Выходы во Мглу в принципе можно было рассматривать как затянувшуюся попытку самоубийства, так что поведение Наклза, бывшего гражданином первого класса уже лет десять, казалось в высшей мере непонятным. Но о таком, конечно, спрашивать смысла не имело.

В записке он запоздало поблагодарил мага за оказанное в Красную ночку гостеприимство и просил Наклза зайти к нему, как только позволит время, но по возможности скорее.

3

Магрит проснулась значительно позже обычного. Видимо, сказались приключения последних дней. В результате упомянутых приключений в доме не осталось ни единого зеркала, кроме подаренной ей пудреницы, и вообще ничего такого, что могло бы дать отражение. Накануне Наклз вернулся домой поздно — Магрит еще удивилась тому, что от его плаща шел тяжелый больничный запах — и методично замазал краской все, что блестело, включая дверные ручки и металлические краны. Компанию ему составили двое молчаливых мужчин в заляпанных передниках, которые занялись дверью в кабинет мага. Собственно, они сняли ее с петель, пробили проем на два метра левее, а предыдущий заложили кирпичом. Возились всю ночь — Магрит различала звук скребка сквозь сон — ушли под утро, заляпав коридор и дорогой ковер на лестнице. Рэдка смотрела на результат с непониманием, но вопросов задать не решилась. В конце концов, Наклз был человеком умным, поэтому, наверное, преследовал какую-то еще цель, кроме как сделать воздух непригодным для дыхания и испортить стену. Сам маг ушел спать в гостевую спальню, так ни слова и не сказав, и Магрит еще долго слышала через стенку, как он расхаживал туда-сюда. Еще с вечера она распахнула все окна на втором этаже, чтобы запах краски выветрился, так что утром у нее зуб на зуб не попадал от холода — до того все выстыло.

Спустившийся к завтраку Наклз был даже бледнее обычного, кутался в шарф и кашлял. Магрит была готова получить вполне справедливый разнос, но маг ничего не сказал, только поблагодарил за приготовленный завтрак в своем духе, то есть чрезвычайно отстраненно. В первый раз Магрит решила, что ее кулинарные таланты не достойны его светлости Наклза, но потом поняла, что у мага просто манера говорить такая.

— Где ты вчера был? — Магрит мужественно решила разрядить обстановку. — Адель, ну, то есть Гнида, она меня к себе не подпускает. Поливай ее, когда уходишь, а то она сдохнет.

— Мухоловка Немексиддэ живет лет десять-пятнадцать, — рассеянно отозвался Наклз, ковыряя вилкой кулинарный шедевр Магрит. В Рэде это называлось омлетом. Как Магрит смутно догадывалась по слишком уж непроницаемому для такого невинного занятия лицу Наклза, в Каллад это называлось несколько иначе. — Она меня переживет.

— Так мало? — поразилась девушка.

— Для растения это много.

— Ты собираешься жить так мало?

Магрит встретилась взглядом с холодными серыми глазами, зрачки которых были совершенно неподвижны, как у хищной птицы.

— Магрит, в Каллад такие вопросы считаются бестактными. В Рэде, если мне не изменяет память, тоже. Что касается мухоловки, то и ты можешь ее поливать.

— Она так не считает. Она на меня шипит! — возмутилась Магрит. Гнида или Адель, но тварь начинала страшно шипеть, едва девушка приближалась на пару шагов. А еще она несколько раз недвусмысленно пыталась схватить ее за палец.

— Она и на меня шипит. Это не кошка, она не умеет мурлыкать.

— А почему ты завел эту шипучую уродину? — Магрит казалось, что такую тварь мог завести только человек с очень своеобразным чувством юмора. У Наклза она пока не видела не то что «своеобразного» — вообще никакого.

— Потому что у меня аллергия на шерсть. А эта уродина, как ты могла заметить, шерсти лишена. Когда отправишься в пансион имени Дагмары Скульден, я раздобуду тебе котенка, — ровно продолжил маг, нисколько не отвлекаясь от изучения содержимого тарелки. — Устав там не запрещает иметь домашних животных.

Магрит уронила вилку.

— Куда-куда я отправлюсь?!

— В пансион Скульден. Заведение с безупречной репутацией. Не надо делать таких удивленных глаз. А ты что думала?

— Что я оста… я думала, ну, тебе ж должен кто-то готовить там, не знаю, Гниду твою поливать, пыль вытирать. А я еще и духов вижу. Я полезная! — Магрит понимала, насколько глупо и жалко звучат ее слова. Но новость подействовала на нее, как ушат холодной воды на голову. Надо было хоть что-то противопоставить такой страшной будущности, как обучение в чужой стране за компанию со всякими калладскими «сливками общества». Да и вообще как-то слишком уж быстро этот человек вызвался распоряжаться ее жизнью. Впрочем, последнего она ему бы сказать не рискула.

Наклз вздохнул и устало сообщил:

— Да нет, Магрит, ты не думала. Ну хорошо, допустим, все будет так, как ты говоришь. А дальше что?

— В смысле — дальше?

Наклз поморщился:

— Вероятностники обычно живут лет до сорока пяти, если бросают практику в тридцать. Мне тридцать семь. Это называется «перспектива». Давай, Магрит, расскажи, какую ты тут видишь перспективу. Лично я вижу девушку без образования, которая плохо говорит на морхэнн. Проблема в том, что метрику я тебе купить могу, а вот знание языка — вряд ли. Как ты думаешь, что может случиться лет через пять?

— А может и не случиться, — упрямо боднула лбом воздух Магрит.

Маг потер виски, словно у него болела голова.

— Магрит, вчера умер мой коллега, который был младше меня почти на десять лет. Я не знаю, по какому принципу в Каллад будет вестись охота на ведьм даже в будущем году, не говоря уже о ближайшем десятилетии. Так что я ничего не хочу слышать: ты едешь учиться.

— Ты просто хочешь меня выставить, вот что!

— Если бы я хотел выставить тебя «просто», пансион бы не понадобился.

— Да, ты еще и поиздеваться хочешь на прощание!

Наклз спокойно отложил вилку и нож, поднялся из-за стола и направился к лестнице, не удостоив ее и взглядом, не говоря уже об ответе. Магрит была близка к тому, чтобы начать швыряться посудой со злости. Но посуда все-таки принадлежала не ей, поэтому она лишь гордо шмыгнула носом, мысленно дав себе слово сбежать в Рэду и построить там мировую революцию при первой возможности, и пошла поливать Адель.

Процесс полива гадины был в самом разгаре — то есть полито было полкухни, но никак не шипящая Адель — как вдруг раздался звон колокольчика. Видимо, к Наклзу кто-то пришел. Маг строго-настрого запретил Магрит подходить к дверям, пока она хотя бы не получит метрики, поэтому девушка и Адель продолжали самозабвенно мотать друг другу нервы, не обращая внимания на звон. Но Наклз не торопился спускаться. А посетитель явно не хотел уходить. Магрит аккуратно подошла к окну и из-за штор поглядела на крыльцо. Там стоял и звонил в колокольчик подросток, меньше всего на свете походивший на агента охранки, пришедшего арестовать рэдскую беженку. И Магрит решила, что большой беды не случится, если разок сделать по-своему. В конце концов, Наклз отличался некоторой долей параноий: срочное замазывание зеркала и перенос дверей, портящий интерьер, как-то не выглядели разумными мерами предосторожностями.

Парнишка вручил ей письмо и был таков. Магрит, конечно, было любопытно, кто может написать такому нелюдимому типу, как Наклз, но честь революционера — и малая грамотность, чего уж там — не позволяла читать чужие письма, так что девушка заперла дверь и пошла относить добычу адресату.

Разговор она заслышала еще на лестнице. Это было странно, потому что наверху никого, кроме Наклза, быть не могло, строители уже ушли, она точно слышала. Говорил именно маг, и говорил как-то взвинчено, гораздо громче, чем обычно. Магрит удивилась: Наклз не изволил повысить голос даже после того, как она — разумеется, с самыми благими намерениями — изрисовала все стены традиционными рэдскими оберегами. Ей вообще не приходило в голову, что замкнутый маг может выходить из себя и почти кричать.

Заинтригованная девушка стала красться по лестнице, испятнанной следами грубых башмаков. На винного цвета ковре те выглядели как-то зловеще. Коридор второго этажа был не лучше. Свежую кирпичную кладку еще не успели заштукатурить или поклеить обоями, и она смотрелась как кусок одного дома, каким-то образом угодившего в другой. Магрит при всем желании не могла понять смысл этой перестановки: дверь переехала едва ли на пару метров, а грязи — море.

В конце концов, если уж серая девочка так потрясла Наклза — а Магрит она, что уж говорить, напугала до мурашек — тот мог просто переместиться в другую комнату, их только наверху было еще две, не считая той, которую занимала она. Зачем магу такой большой дом — это была отдельная загадка. Четыре просторных комнаты наверху, две внизу, да еще гостиная, кухня и библиотека. А также чердак и подвал. Подобный дом предполагал или большую семью, или хотя бы слуг, но у Наклза не было ни того, ни другого. Магрит как-то рискнула спросить его, кто здесь убирает — вообразить Наклза, гоняющего пыль, было так же тяжело, как, например, представить его весело танцующим — и получила нейтральный ответ: «Человек приходит по четвергам». Просто «человек», даже без имени. Магрит не считала себя великом знатоком людской натуры, но этот ответ ей про Наклза много сказал. Кстати, она тоже вполне могла быть «человеком, который готовит».

Впрочем, судя по тому, что из кучи комнат Наклз пользовался буквально тремя: кухней, гостиной — довольно редко — и спальней, совмещенной с кабинетом, — особняк этот он приобрел с расчетом на кого-то еще. Магрит сложно было поверить, что такой человек планировал завести семью с кучей детишек, но еще меньше было похоже, будто он купил большой дом из желания покрасоваться. Так или иначе, это она у него никогда бы не решилась спросить.

Магрит пробралась к комнате мага, стараясь ступать как можно тише. Слов из-за закрытой двери разобрать не получалось, но Наклз явно был не рад кого-то видеть. Кажется, он говорил на рэдди. Подслушивать под дверью было бы некрасиво, неправильно и, главное, чревато испорченными отношениями, если бы маг все-таки ее заметил. Но в записке могло быть что-то важное, недаром же курьер так ломился в дом, а потому ее следовало передать как можно скорее. Воодушевленная этой нехитрой мыслью, Магрит толкнула дверь и вошла.

Шторы были задернуты, так что в комнату проникало очень мало света. Кресло Наклз выбросил следующим же утром после инцидента, заменив его старой качалкой, до этого дня мирно пылившейся на чердаке. Та стояла у противоположной от двери стены, в углу, повернутая почти спинкой к входу, чтобы сидящий в ней мог смотреть в окно.

Качалка неспешно двигалась туда-сюда, издавая тихое поскрипывание.

Магрит застыла на пороге, соображая, что ей с ходу не понравилось, кроме того, что мало радости, наверное, смотреть в задернутые шторы.

Через мгновение девушка поняла, что сам Наклз не находился в кресле. Маг сидел в паре шагов от него, на краю кровати, лицом к качалке, и, похоже, пристально что-то слушал, зло сощурив глаза.

Магрит осторожно сделала шаг в сторону, надеясь понять, кого же там такого видит Наклз, что он ему так не рад.

Качалка была пуста. Что не мешало ей раскачиваться, медленно, как в дурном сне.

Двигаясь, Магрит что-то задела. Кажется, упала книга. Испугаться по-настоящему девушка так и не успела: события понеслись слишком быстро. Сперва Наклз резко выпрямился, точно подброшенный пружиной, и обернулся к ней. Потом он в какую-то секунду преодолел расстояние в три шага, которое их разделяло. Магрит очень близко увидела искаженное белое лицо. Затем в воздухе что-то пронзительно свистнуло. А еще через мгновение Магрит обнаружила себя в коридоре, сидящей на полу, спиной к стенке, о которую она, судя по общим ощущениям, хорошенько приложилась. Во рту стоял солоноватый привкус.

Магрит заставила себя оторвать взгляд от весело барабанящих по полу красных капелек и поднять его выше. В дверном проеме застыл Наклз. Маг не сводил с нее холодного, тяжелого взгляда.

— Пойди умойся и собирай вещи, — тихо и ровно сообщил он. — Ты возвращаешься.

Договорив, развернулся и исчез, затворив за собой дверь. У Магрит в ушах до сих пор стояло тихое поскрипывание.

«Бежать надо из этого бесового дома», — тоскливо подумала она, глядя в запертую дверь и заложенный кирпичом проем рядом.

4

Обстановка комнатушки поражала своей функциональностью. Из предметов мебели в ней имелась широкая кровать и подоконник, на который при желании можно было сесть. И крохотная тумбочка с букетиком искусственных цветочков солнечно-желтого цвета. В общем, военное лихолетие или его предчувствие все же сказалось на интерьере: раньше меблировка напоминала бордель существенно в меньшей степени. Пока Дэмонра созерцала арену своих будущих подвигов, Кассиан Крэссэ задернул занавески, стянул с головы парик и с явным удовольствием отправил фартук в угол.

— У нас сегодня программа минимум или программа максимум? — оживленно осведомился он, плюхаясь на кровать. Кровать издала жалобный стон. Дэмонра скинула ненавистный полушубок и задумалась. Сесть на подоконник значило выбрать заведомо неверную диспозицию. Да и не стоило отдавать неприятелю львиную долю территории комнатки сразу. Остановившись на такой мысли, нордэна плюхнулась рядом с Кассианом и тут же наподдала излишне инициативному кавалеру локтем под ребра:

— У нас сегодня — не поверишь! — программа «по делу»! И вообще, чтоб ты знал, я теперь без пяти минут замужняя дама, — безапелляционно заявила она.

— Какая сволочь меня опередила? — удивился Кассиан, мигом принимая позу оскорбленного достоинства. — А как же лебединая верность и все такое прочее?

Дэмонра едва не фыркнула. Кассиан Крэссэ был определенно слишком умен для всех тех глупостей, которыми он сыпал со скоростью приличного артобстрела. А еще он был слишком умен для своих очаровательных кудряшек, трогательно-невинного выражения лица и большущих детских глаз, опушенных длинными ресницами. Профессиональный революционер сорока лет каким-то чудом умудрялся выглядеть не больше, чем на тридцать, и при этом напоминать аэрдисовского Заступника с фрески, лишь слегка потрепанного жизнью. Разве что блондином не был. Боевой стаж и почетное звание шестого врага всея Аэрдис (в списке врагов Каллад Кассиан стоял несколько дальше) крайне плохо сочетались с честными серо-синими глазами и безобидным выражением лица. Магда называла такое выражение «усыновите меня, пожалуйста» и очень плевалась. Дэмонра смутно догадывалась, что большую часть женского населения оно наводит на гораздо менее невинные мысли. В общем и целом, профессиональный революционер скорее напоминал обаятельного учителя словесности из женской гимназии. Разумеется, до того момента, пока не открывал рот. Дэмонре вообще иногда приходило в голову, что природа здорово ошиблась, наградив Кассиана умением говорить: оно определенно приносило и ему, и окружающим больше проблем, чем пользы.

Так или иначе, занятное несоответствие внешней формы и внутреннего содержания в этом человеке интриговало нордэну уже не первый год. А конкретнее — пятнадцатый.

— А у нас тут, как ты мог заметить, сплошь сложные времена, — усмехнулась Дэмонра. — Войны, потрясения, падение нравов…

— Пустые музеи, переполненные бордели, — продолжил логический ряд Кассиан. — Бесы дери, как занятно звучит мораль в твоем исполнении.

— Можно подумать, я говорю с монашком.

— Ты не сказала, за кого выходишь, — напомнила Кассиан.

— Ты спросил, кто тебя опередил. Опередили тебя многие.

Кассиан, сволочь такая, недоверчиво хмыкнул.

— А замуж я выхожу за адвоката, — договорила Дэмонра прежде, чем он что-то сказал о сеновалах их юности.

— Практичный выбор, — одобрил Кассиан. — Ты внезапно разжилась житейской мудростью или просто ограбила кесаря?

— В каком-то плане. Этот адвокат еще и кесарев родич.

Кассиан весело хмыкнул:

— Врешь как дышишь. И сказки год от года все интереснее. Ты не думала на старости лет промышлять писательством?

Дэмонра как-то вообще не думала, что доживет до упомянутой старости лет. И ее всегда бесконечно удивляло, что Кассиан на полном серьезе собирался дожить.

— Ты знаешь, в конце моих сказок некоторым невоздержанным кудрявым красавчикам будут стабильно отрывать головы. Как думаешь, это что-нибудь значит?

— Твой жених, во-первых, не красив, и не кудряв — во-вторых, — Кассиан, как и братец, никогда не лез за словом в карман. Иногда Дэмонре казалось, что на этом их сходство и заканчивается. Так или иначе, все семейное здравомыслие досталось младшему, а старший получил неисчерпаемый заряд жизнелюбия. Наверное, поэтому один уже двадцать с лишним лет окунался в революционную романтику, а другой имел стабильный оклад и гарантированную государством пенсию, работая на злобных калладских эксплуататоров. Но тот факт, что оба еще были живы, гарантировал наличие у обоих немалого ума.

— Знаешь, мне через два часа надо быть в Мильве.

— Будешь, — белозубо улыбнулся Кассиан. — И там еще час будешь ждать поезда. У них предвидятся небольшие неполадки с рельсами.

Дэмонра подозрительно прищурилась.

— Никакого «индивидуального террора», — усмехнулся Крессэ. — Я еще не настолько сошел с ума, чтобы пускать под откос калладские эшелоны. Больше тебе скажу, все подполье радо вам, как родным. Это, пожалуй, единственное, что объединило все фракции за последние лет пятнадцать.

— Еще бы, — поморщилась Дэмонра. — Чем больше мы наваляем глупостей, тем проще вам будет поднять знамя борьбы за свободу.

— А то. Вас бы не затруднило ограбить пару ферм по дороге? Или угнать десяток коров? На крайний случай, может, разнесете часовню?

— Могу только последнему революционному романтику шею свернуть, раз уж ты так жаждешь бурной активности калладской стороны, — посулила Дэмонра. Больше всего в ситуации ее злило то, что Кассиан был кругом прав. Кесарь только что фактически собственными руками объединил рэдское подполье, лидеры которого остервенело грызлись между собою на протяжении последних полутора десятков лет. — Принес, что обещал?

— Что я всегда любил в нордэнах, так это привычку обходиться без прелюдий, — Кассиан шутил, но взгляд у него стал жестким. Он легко спрыгнул с кровати и прошелся по комнатушке туда-сюда. Несколько нервно. — Принес. Не передумала?

— Пошел к бесам. Давай сюда.

Кассиан молча извлек из-под рубахи листок и протянул нордэне. Дэмонра быстро пробежала его глазами.

— Мало, — пробурчала она.

— Хватит, чтобы нам обоим пойти на шибеницы, — возразил Крессэ. Возразил справедливо. Дэмонре за эту встречу грозила именно виселица. По калладскому закону никакое дворянство и заслуги предков сношений с врагами государства не окупали.

— Так значит, это все-таки не пандемия? — продолжала хмуриться нордэна, глядя на список.

— Не знаю. Они, как ты могла бы сообразить, по врачам не бегают. К тому же, я брал в расчет только самые надежные источники. Сейчас провокаторов — как дерьма. Куда ни ступи, попадешь или на кесарскую охранку, или на имперскую разведку. Ну да это ты и сама знаешь. К тому же, Триссэ умер. Его жена, конечно, женщина хорошая, но она, бесы дери, ветеринар. Ты бы пошла с порфирией — к ветеринару?

О том, как в Рэде принято обходиться с «вампирами», Дэмонра знала. Нет, обнаружив у себя признаки порфирии, она не пошла бы к ветеринару. С таким диагнозом повеситься сразу было куда рациональнее.

— Все равно мало. Здесь всего сорок человек. В прошлый раз было двести.

— Радуйся. Может, мир стал лучше, — безмятежно улыбнулся Крэссэ.

— Может ты, Кассиан, работать стал хуже?

— Может ты, Дэмонра, забыла, что я не работаю ни на тебя, ни на твою богоданную кесарию? Это был жест доброй воли.

— Конечно-конечно, а куртизанки, в отличие от проституток, работают исключительно по любви! Мне напомнить, что твоя добрая воля неплохо финансируется? — процедила Дэмонра.

— А вот это уже твоя воля. Не могу судить, насколько добрая. Но я склоняюсь к мысли о национальных фанабериях, не позволяющих некоторым людям просто говорить «спасибо», — не остался в долгу Кассиан.

Дэмонра глубоко вздохнула. Большого смысла в перепалке с Наклзовым братцем не было. Это бы не изменило ровным счетом ничего.

— Хорошо. Ты получаешь деньги и финансируешь восстание против моей страны, я получаю живой материал и финансирую экспансию против твоей. Мир чудо как хорош, и мы оба не лучше. Давай не будем ссориться. Я просто увидела несколько меньше, чем ожидала.

Кассиан закатил глаза:

— Прости, я как-то не горю желанием быть повешенным. И, как ни грустно это признавать, я не настолько патриотичен, чтобы хотеть увидеть на виселице тебя. И я устал тебе повторять, что не финансирую никаких восстаний, я еще планирую тут жить. Хоть с вами, хоть без вас. Что касается дела. Вероятно, заразилось человек двести. Я знаю точно только о сорока, поскольку они обращались за помощью к доверенным лицам. В конце концов, тебе придется запоминать сорок имен, а не двести. Ты радуйся.

Дэмонра смерила Кассиана мрачным взглядом. Она видела в ситуации очень мало поводов для радости.

— Сыворотка будет. На известных условиях.

— Насчет известных условий…, - Кассиан замялся. Дэмонра нисколько не сомневалась, что заминка была строго рассчитана. При всем его легкомысленном виде, это был вовсе не тот человек, который мог делать что-то на эмоциях. Иногда Дэмонру даже преследовало неприятное подозрение, что по градусу внутреннего холода этот обаятельный и улыбчивый мужчина может составить Наклзу достойную конкуренцию. — Там трое детей-сирот. Восемь лет и двое шестилеток. Девочки.

«Приплыли. И берег все тот же», — раздраженно подумала нордэна, глядя в честные, чуть грустные сине-серые глаза. Чем чаще она в них глядела, тем больше ей хотелось их выцарапать. Уж слишком изворотливой сволочью был их счастливый обладатель.

— Я не занимаюсь благотворительностью, Кассиан! Я разве неясно выразилась, когда сказала, что люди младше четырнадцати меня не интересуют?

Кассиан непроницаемо улыбался. В такие минуты он как никогда напоминал братца.

— Бесы дери, ты это нарочно делаешь!

— Ну что ты, — улыбка стала еще отстраненнее, — я, как и ты, не интересуюсь благотворительностью. Просто так вышло. Хочешь, я зашью их в мешок и утоплю в Ларне перед отправкой остальной партии? — невинно полюбопытствовал он, усевшись на подоконник и изучая желтые цветочки так внимательно, словно ничего важнее не было во всем белом свете.

Дэмонра подхватила вазочку и с большим удовольствием запустила ей о стену. Полетели осколки, цветы рассыпались по не слишком чистому полу. Кассиан и бровью не повел.

— И почему калладцам всегда надо что-то разнести для ясности мышления, — только и пожал плечами он.

— Кассиан, какой же ты ублюдок…

— Породистый, — нисколько не смутился Крессэ. — Больше в комнате бить нечего, если только ты не надумаешь драться со мной. Но я с бабами не дерусь, даже с такими боевыми, как ты. Итак?

— Какой процент пригоден к службе? — скорее для формы поинтересовалась Дэмонра. Ее позиция всегда была сильнее. И почему-то она всегда проигрывала. Видимо, семейство Крессэ было ее личным роком.

— Зависит от твоих моральных принципов. Большая часть — подростки. Но здоровы.

— Будут стоять на заводах три смены, — зло огрызнулась Дэмонра, прекрасно понимая, что крыть ей нечем. Условия сделки Кассиан соблюл. Разве что ту троицу отказаться принимать. — Ты, надеюсь, объяснишь им, во сколько мне обошлась шкура каждого из них и что я с этой шкурой сделаю при первом намеке на диверсию или леность? — прошипела нордэна, чтобы хоть как-то стереть с лица собеседника непроницаемую улыбку. В исполнении Наклза такая улыбка раздражала ее несколько меньше.

— Как всегда, — кивнул Кассиан. — Мне кажется, до сих пор с этим проблем не было.

— А фактор войны?

— Не отменяет того, что они хотят жить. В Рэде им жизни не дадут. Так что будь спокойна. Никакой агитации на заводах твоей семьи.

Дэмонра достала листок бумаги, записала номер счета и ключ. По счастью, славное семейство Веберов, через которое она вела дела последние лет десять, не было склонно задавать лишних вопросов. Потом протянула бумагу Кассиану. Тот не сделал попытки ее принять. Напротив, скрестил руки на груди и сухо заметил:

— Поправь меня, если я ошибаюсь. Экономическая целесообразность «Зимней розы» исчерпала себя уже давно. Если она вообще существовала.

Нордэна скривилась:

— А ты умеешь считать? Как давно?

— Дэм, это не смешно, — Кассиан, наконец, изволил перейти на человеческий тон. — Объясни, что происходит, я тебя прошу.

— Бери бумагу и выдай мне лошадь. Я тороплюсь.

— Все, видимо, очень просто, но я тебя не понимаю.

— Раньше отсутсвие понимания тебе не мешало.

— А отсутствие инстинкта самосохранения и, уж прости, мозгов не мешало тебе. Но раньше было раньше. Считай, я дозрел до момента, когда меня заинтересовали причины.

Дэмонра швырнула листок на кровать и фыркнула:

— А я — меценат! Третье поколенье ублюдков обычно занимается меценатством, ты не знал?! А теперь выдай мне бесову лошадь, пока я не угнала первую попавшуюся клячу, Касс!

Кассиан Крессэ только головой покачал:

— Лошадь я тебе дам. Только, Дэм, помяни мое слово, кончится твой крестовый поход к совершенству паршиво. И вот на это случай знай: у меня всегда лежит для тебя рэдская и эфэлская метрики — на выбор. А деньги свои на этот раз себе оставь. Мне для полного счастья хватает калладских эшелонов. Твоя метрика ждет тебя у Гвинет.

Нордэна непременно оценила бы широту этого жеста, если бы не знала, что Кассиан никогда и ничего не делает просто так. К гадалке не ходи, к документам прилагалась просьба чуть-чуть повоевать на стороне Рэды против Аэрдис. Ну совсем малость. А потом еще чуть-чуть. И так до логического конца.

— Тебя твои же романтики за это вздернут, — кисло улыбнулась Дэмонра. Вся ее ярость вышла, осталось утомление и желание как можно скорее попасть в привычные условия: в покачивающийся вагон, к людям в черной форме. В Каллад все выглядело не так, как в Рэде.

— И все же, — пожал плечами Кассиан. — Шпиков стало подозрительно много даже для Рэды.

— Коней на переправе не меняют, Касс. Я все сказала. Партию отправишь обычным маршрутом. Ту троицу — передашь Гвинет, она разберется. А мне уже более чем пора.

— Я провожу через поле, если не возражаешь, — мягко проговорил Кассиан. Дэмонра иллюзий не питала: ее мнения не спрашивали. Как и братец, Кассиан редко опускался до споров, но делал всегда только так, как того хотел сам.

— Что, ты все-таки решил угнать пару коров и свалить это дело на нас?

— Да нет, все проще. Из тебя вышла отвратительная рэдка. Должен же рядом ехать видный парень и отвлекать внимание от твоей явно фальшивой… косы.

5

— Магрит, а что у тебя с лицом?

Вопрос Наклза поставил девушку в тупик. Мгновение назад она собиралась популярно объяснить ему, что чуть зуба не лишились — и вообще на женщин поднимают руку только хамы! — но удивление, написанное на лице мага, выглядело очень натурально. Магрит в свою очередь не менее потрясенно воззрилась на обидчика. Нет, обладатель таких изумительно честных, широко расставленных серых глаз врать не мог никак.

— Магрит, ты меня слышишь?

Слышать-то Магрит все слышала. Но вот понимала происходящее уже крайне смутно. Не более четверти часа назад Наклз не допускающим возражений тоном послал ее паковать вещи, перед этим хорошенько съездив по физиономии. Теперь маг мирно заваривал чай и безобидно любопытствовал, с чего это у нее синяк на половину морды.

— Да ты ж мне в зубы и дал.

Брови Наклза поползли вверх.

— В самом деле? Магрит, ты хорошо спала?

Магрит вспомнила пустую качалку, движущуюся саму по себе, и засомневалась.

— Н-не знаю. Но мы завтракали вместе?

— Разумеется. И не стоит делать вид, что ты забыла про пансион Скульден. Пожалуйста, не пытайся наставить себе синяков: это ничего не поменяет. Я займусь твоим устройством, как только получу метрику.

— Я не сама! — возмутилась такому гнусному предположению Магрит. Маг невозмутимо помешивал чай. Нет, он определенно не походил на человека с перекошенным лицом, мелькнувшего в дверном проеме. Скорее всего, ей померещилось. Призраков девушка видела еще в Рэде. Другое дело, что у призраков обычно не бывало тяжелых кулаков.

Пытаясь понять, на каком моменте заканчивается реальность и начинается бред, Магрит быстро перебрала в голове утренние события. Подъем. Завтрак. Попытка поливки Гниды. Визит подростка с запиской. Разговор, услышанный с лестницы. Дверь, темная комната, качалка, движущаяся сама собой. Наклз, удар в лицо. Ванная комната, кровь в раковине. Осознание, что вещей, которые надо собирать, у нее нет. Спуск в гостиную. Наклз с чаем. Магрит запустила руку в карман и испытала некоторое облегчение: записка там была. Хотя бы эта часть дня ей не приснилась.

— На, вот, держи. Приносили, пока ты был наверху.

Наклз хмуро посмотрел на кусок бумаги в ее руках.

— Я еще раз настоятельно прошу тебя не подходить к дверям. И меня не было наверху.

После этого Магрит только и оставалось поинтересоваться, а кто же тогда наверху был, но такой вопрос был чреват скандалом и в конец испорченными отношениями. А ссоры она с детства не любила.

— Я не буду больше подходить к дверям, — пообещала Магрит.

Когда Наклз пробежал записку глазами, его сумрачное лицо стало совсем уж недовольным. Маг отложил бумагу, взялся за чайник и мгновение спустя уронил его на пол, зашипев от боли.

— Зараза!

Магрит, по счастью, успела отпрыгнуть, так что вылившийся кипяток на нее не попал. Маг раздраженно тряс в воздухе правой рукой.

— Сильно обварился? — испугалась девушка. Она примерно представляла, что такое хороший ожог. В свое время Магрит довелось развозить листовки, и одним из наборщиков типографии был бывший заводской рабочий, не сумевший вовремя отскочить от сруи пара. Половина его лица выглядела так, словно ее залили воском. Зрелище запомнилось ей на всю жизнь. — Очень больно?

— Не очень, — Наклз быстро открыл кран и подставил пострадавшую руку под струю воды. Маг стоял к Магрит почти спиной и их разделяла лужа, так что девушка не видела, насколько сильно он обжегся. Но, судя по голосу, Наклзу было больно. — Но это весьма некстати. Боюсь, Магрит, тебе придется немного попрактиковаться в чистописании.

— В чистописании? Мне? — испугалась она.

— Именно. Я абсолютно уверен, что у тебя способности к языкам, — Наклз выразился очень вежливо. Но Магрит примерно представляла, где лежат корни этого умозаключения. Ей было до сих пор стыдно за свою арифметическую ошибку, заставившую ее назвать отцом человека, у которого явно никогда в жизни не было не то что семьи — даже кошки. — И не пытайся мне рассказывать, что ты не пишешь на морхэнн. Его преподавали в каждой первой школе еще в моем счастливом детстве, а с тех пор политика калладизации продвинулась значительно дальше.

Магрит ничего не оставалось, как скривиться: маг был хорошо осведомлен о положении дел своей бывшей родины. И печально сознаться:

— У меня по языкам тоже «крайне дурно» было.

— Ничего, я продиктую медленно и с запятыми, — пообещал маг. — Бери бумагу, да, прямо эту, сделаем приписку. Итак. Мессир Зиглинд. Запятая. Со следующей сточки…

6

Рейнгольд подозревал чью-то дурную шутку, но подоплека жуткой безграмотности письма вскрылась быстро: хозяин дома встретил его с перевязанной рукой. Наклз, наверняка, только диктовал, а записывал дворник, вот и выходило по пять ошибок на строчку. Законник, даже с его профессиональным умением разбирать самые ужасные каракули, одолел записку только с третьего раза. И взял в толк, что его вежливо зовут в гости.

— На вас напали? — встревожено осведомился он, едва хозяин закрыл дверь. Наклз тонко улыбнулся:

— Да, меня атаковал чайник с кипятком. Вероломно. Впрочем, я чрезвычайно рад, что вы все-таки не поверили своим глазам и пришли. Боюсь, я подхватил легкую простуду, так что не обессудьте, мне не хотелось усугублять ситуацию. На улице сыро и холодно одновременно. Каллад можно любить уже только за его великолепную погоду, вы не находите?

Рейнгольд несколько неуверенно улыбнулся в ответ. Он очень хорошо помнил, что в Красную ночь Наклз не шутил и даже не пытался изображать веселье, хотя поводов хватало. Вежливая полуулыбка, застывшая тогда на его лице, скорее говорила о хорошем воспитании, чем о добром расположении духа. И было странно, что маг старательно улыбался сейчас, когда дела шли не самым блестящим образом. Да и вообще в роли радушного хозяина он смотрелся более чем странно. Приход весны отмечали в доме Наклза только потому, что свой Дэмонра бы разгребала до следующей весны, а у прочих участников веселья имелись нервные соседи.

— Прошу прощения за беспокойство. Я хотел бы поговорить с вами об одном деле, если можно.

— Ну разумеется, — левой рукой Наклз сделал приглашающий жест в сторону гостиной. — Только вино вам придется налить себе самому: я не держу слуг.

Рейнгольд снял плащ и бегло огляделся. Чудовище с крылатыми детками, разбитое Дэмонрой в новогоднюю ночь, выкинули, но другого зеркала так и не поставили. Законник неожиданно сообразил, что в пределах видимости вообще нет ни зеркал, ни предметов с зеркальными поверхностями. Окна были занавешены, хотя на улице еще стоял день. Все это, вкупе с нарочитой веселостью Наклза, Рейнгольду очень не понравилось. Исходя из профессионального опыта, он решил, что маг или чего-то боится, или что-то скрывает.

Рейнгольд честно разлил предложенное вино по бокалам, хотя догадывался, что Наклз пить не станет, да ему и самому не слишком хотелось. Однако политес обязывал.

— Итак, — Наклз повертел бокал в левой руке и поставил обратно на стол. — Что вы хотели обсудить?

— Зимнюю розу, — Рейнгольду было не по себе, сложно сказать из-за утренних событий или из-за атмосферы дома. Ему хотелось покончить с неприятным разговором как можно скорее.

Наклз усмехнулся. Уже более по-человечески:

— Ее многие со мной в последнее время хотят обсудить. В таком случае, я сожалею, что вы потеряли время. Дело в том, что я почти ничего об этом не знаю, — ровно сообщил он, глядя на бокал.

— Почти?

— Почти, — любезно согласился маг. — Я знаю, что туда втянута Дэмонра, во-первых, что там вертятся большие деньги, во-вторых, и что это гарантированно ничем хорошим не кончится по совокупности первых двух пунктов — в-третьих.

— И все? — Рейнгольд был более чем разочарован. До слов мага он пребывал в полной уверенности, что уж тому-то Дэмонра все рассказала. Конечно, оставалась вероятность, что Наклз врет, но ему не было особенного смысла этого делать. Рассказав Рейнгольду, маг не рисковал бы ничем.

— Гадаете, вру я или нет? Вообще врать плохо. Но в некоторых ситуациях — необходимо и, стало быть, хорошо. У революционеров и прочей человеческой сволочи это называется «диалектика». Но нет, сейчас я говорю чистую правду. Я сам пытался узнать, во что же ввязалась Дэмонра, и потерпел полный провал. Она не говорит. Как вы понимаете, в случае с ней это точно не «интересничает».

Рейнгольд вздохнул:

— Понимаю. У вас нет больше никаких предположений?

Наклз потер висок и устало прикрыл глаза.

— Ну, если мы пойдем в область предположений… Я почти уверен, что к выращиванию цветочков эта «зимняя роза» никакого отношения не имеет. Я, видите ли, имею счастье знать Дэмонру довольно давно. Она, сколько ее помню, называла черных котов Снежками, белых псов — Чернышами, а мухоловки Немексиддэ — нежными женскими именами. Я всегда списывал это на чисто нордэнский национальный юмор, на мой взгляд, излишне специфичный. Так вот, будьте уверены — вещь, которую она красиво назвала «зимней розой», максимально далека от всякой поэзии.

Рейнгольд не имел счастья знать Дэмонру так долго, но по общим пунктам был согласен. Начать следовало с того, что мягкая, добрая и милая кличка «Рыжик» подходила предельно холодному и замкнутому Наклзу как корове седло. Его можно было с тем же успехом звать «Цветочком». Да и рыжим Наклз был очень относительно: у него были скорее темные волосы с рыжеватым отливом. Во всяком случае, рядом с оранжевой копной Дэмонры похвастаться ярким окрасом маг не мог.

— То есть она вам совсем ничего не говорила? А как же тогда, на вокзале? Я точно слышал, она просила вас поухаживать за ее цветами.

— Я тоже это слышал и удивился куда больше вас. Вы ведь бывали в ее доме. Где вы там видели цветы, кроме как на обоях? Дэмонра не любит цветы и их не выращивает. Кажется, Гребер как-то приволок ей мухоловку Немексиддэ, но она почти сумела убить даже это воистину неубиваемое растение. Я получил мухоловку в самом скорбном виде. Да еще и с тяжелой формой алкоголизма. Вы когда-нибудь видели растение, глушащее спирт? Вот и я пятый год диву даюсь.

Беззаботный тон мага, с которым он обсуждал судьбу некоей мухолвки, с каждой минутой нравился Рейнгольду все меньше. К тому же, ему начало казаться, что по коридору сверху кто-то ходит. Быть этого не могло, потому что маг жил один и, по собственным словам, не держал прислуги. Рейнгольд напряг слух. Тихий звук шагов никуда не исчез.

— Это ветер. Окна наверху открыты, там сейчас сквозняк. Я сам пару раз пугался, — беспечно пояснил маг, поднимая голову. — Почему вы пришли сегодня? А не вчера или, скажем, послезавтра?

— Потому что меня уже давно грозят убить, а вот попытались — только сегодня. Я думал, тут просто обычные угрозы, но сосулька, едва не упавшая мне на голову с вычищенной крыши, разбила эту иллюзию.

— Понятно, — кивнул Наклз. — Мне кажется, ваш статус позволяет вам нанять телохранителей.

— А на Дэмонру сосульки падать не будут?

— В Рэде они уже растаяли, я думаю. Но могу с вероятностью, приближающейся к восьмидесяти процентам, пообещать, что в этот раз она из Рэды вернется невредимой. Я такие вещи обычно проверяю сам.

Вот уж в чем, а в профессионализме Наклза Рейнгольд ни мгновения не сомневался. По слухам, этому магу благоволил сам канцлер Рэссэ. У старого греховодника был профессиональный нюх на нужных людей. Подвел он его только однажды, когда по настоянию канцлера проверять рэдские фонари отправили молодого и перспективного полковника Рагнгерд, набедокурившую в столице. После кампании дама стала генералом, но вряд ли исполнилась благодарностью. Наверное, выживи ее старший сын, Рэссэ уже столкнулся бы с серьезными проблемами, но брата Дэмонры застрелили на глупейшей юнкерской дуэли еще в училище. Сама нордэна соблюдала вооруженный нейтралитет. То есть при возможности крыла канцлера по матери, но ни в какие альянсы с его врагами не вступала.

— Вероятность — восемьдесят процентов. А еще двадцать процентов? — все-таки уточнил Рейнгольд, хотя примерный ответ он представлял.

Серые глаза мага с совершенно неподвижными зрачками остановились где-то над плечом Рейнгольда. Наклз говорил сухо и спокойно, как будто читал лекцию:

— Ошибки, неучтенные факторы и прочая сопряженная метафизика. Люди с более гуманитарным образованием, чем у меня, обычно говорят, что мир бесконечен и непостижим. Вот эти двадцать процентов суть его непостижимость и бесконечность. Что касается покушения на вас. Я, если пожелаете, проверю, что там произошло, а пока порекомендую нанять охрану. Думаю, для родственника кесаря это большой проблемы не составит.

Вот здесь маг несколько заблуждался. В списке потенциальных наследников Рейнгольд шел двадцать вторым. А после женитьбы он точно оказался бы вне этого списка, принимая во внимание репутацию невесты, сомнительную даже по либеральным калладским меркам. Так или иначе, никто с двадцать вторым представителем славного семейства Зигмариненов не носился как с писаной торбой. Но рассказывать про это, разумеется, было бесполезно. В глубине души Рейнгольд прекрасно понимал, что младшее поколение кесарского семейства уже успело наломать достаточно дров. Вряд ли о его представителях стали бы думать лучше, даже если бы выяснилось, что Рейнгольд живет на жалование, принципиально не берет взяток, не знакомит обладателей тяжелых кошельков с нужными министрами и даже действительно жертвует десятую часть заработка на благотворительность, а не просто фотографируется для газет.

— В таком случае, я прошу вас поставить меня в известность, если вы что-то узнаете. Извините за беспокойство. Доброго дня.

Маг бросил быстрый взгляд куда-то чуть выше плеча Рейнгольда. Не первый за встречу. Юристу сделалось окончательно не по себе. Он с трудом поборол желание обернуться, хотя прекрасно знал, что никого, кроме их двоих, внутри нет.

— Не беспокойтесь, я сделаю все возможное. Доброго дня, мессир, — несколько механически ответил маг. Потом все-таки перевел взгляд на гостя и улыбнулся.

Выйдя из дома и подставив лицо студеному ветру, Рейнгольд испытал немалое облегчение, как будто он покинул панихиду.

7

Рэду можно было любить уже только за ее бесконечные поля. Дэмонра полной грудью вдохнула запах влажной земли, потрепала коня по шее, да и пустила его галопом, не сильно беспокоясь, что обдаст спутника грязью. Кассиан зашипел, как рассерженный кот, и легко нагнал ее.

— Шею свернешь! Здесь рытвины и ямы.

Дэмонре было уже море по колено. Нордэна гнала по полю, нисколько не отвлекаясь на недовольного попутчика. Из-под копыт летели комья земли и грязи. Кассиан с сердитым лицом держался рядом. Дэмонру его настроения беспокоили мало. Он, в конце концов, сам хотел проводить ее. В следующий раз будет думать лучше, если в этот раз шею не свернет. В Каллад по Кассиану никто скучать бы не стал. Даже родной брат. А может — в особенности родной брат. Дэмонра всегда старалась оказаться как можно дальше от внутренних дел этой странной семейки.

И еще, летя через ветер, солнечные лучи и запах просыпающейся от зимнего сна земли, нордэна как никогда понимала, почему на рэдди «поле» и «воля» прекрасно рифмовались. Был в этом какой-то глубокий смысл.

Правда, свою «волю» рэдцы потеряли в чистом поле лет триста назад. Ирония истории. А Кассиан все отказывался понять, что найти «волю» в том же самом поле не получится.

Солнце заливало поле ярким светом. Все дышало весной. И если калладская весна пахла дымом, то рэдская, несомненно, землей и водой.

— Если загонишь коня, своего не дам, так и знай!

— Может, мне шагом пойти? Как раз успею к следующей весне.

— Помяни мое слово, следующую весну мы с тобой будем встречать гражданами разных государств, — лихо улыбнулся Крессэ. — И в разных государствах. Если пообещаешь не брать пистолета, приглашу на пирожки с яблоками.

— Уж не ты ли их напечешь?

— Ну, раз ты замуж выходишь, чего бы и мне не жениться? Эх, ряды холостяков редеют. Никого не пощадила жизнь…

— Продаться за яблочные пироги значительно менее глупо, чем за мировую революцию. Давно пора.

— У тебя наблюдается достойное сожаления отсутствие романтики.

— А у тебя — избыток. Прямо-таки прискорбный.

Кассиан весело хмыкнул. Нет, избыток романтики ему явно не мешал.

Рэдское полюшко, как и все хорошее в жизни, закончилось куда быстрее, чем хотелось бы. Впереди показался перелесок, еще серый и безжизненный. Впрочем, рэдцам первых листочков оставалось ждать существенно меньше, чем калладцам. За перелеском проходила железная дорога. Дэмонре предстояло залезть в поезд на ближайшей станции. У Мильвы, крупного села, состав стоял четверть часа. Следовало торопиться. Она поглядела в сторону дороги, ища глазами столп паровозного дыма. Дыма в синем небе не было.

— Я же тебе сказал, проблемы с рельсами, — довольно пояснил Кассиан, проследив за взглядом спутницы. — Ты еще успеешь дойти до села и выпить молока. Но я бы не советовал. Маскировка безобразная.

— Уж куда мне до тебя. Двадцать пять лет подполья, двадцать — боевого стажа…

— Три заочных смертных приговора, — услужливо подсказал Кассиан. — Каждый играет в свои игрушки. Когда поезд подойдет, у платформы будет толпа — торговцы, девицы не сильно тяжелого поведения, просто обыватели. Смешаешься с ней.

— Что ж. Тогда прощай. Будут новости — напишешь Милинде. Сам понимаешь, я в ближайшее время буду максимально далека от всяких человеколюбивых начинаний.

Дэмонра спрыгнула с коня и погладила животное. Гнедой красавец недовольно фыркнул и отвернул морду. Он, определенно, тоже не любил интервентов.

Кассиан уже поворотил коня, но вдруг обернулся и спешился.

— Да, еще одно, — Крэссэ снова замялся. Дэмонра приготовилась к очередной приятной новости, но тут Кассиан ее удивил. Кажется, тот на самом деле смутился. — Как он? — глуховато поинтересовался Кассиан, глядя мимо.

Дэмонра не стала уточнять, о ком ее спрашивали. Скорее она удивилась факту вопроса. Наклз, если ей вдруг доводилось при нем упоминать Кассиана, несколько менялся в лице, но, в целом, делал вид, что знать о таком не знает.

— Жив, — холодно отозвалась нордэна. Она не представляла, что к этому можно прибавить.

— А можно чуть более развернуто? Я знаю, что он еще не умер. Он в Каллад, конечно, сделал недостаточно, чтобы день его похорон здесь стал государственным праздником, но я все равно вряд ли пропущу такое событие.

— Мне тебе сказать, что он жив, здоров и счастлив? Я не знаю, Касс, — Дэмонра поджала губы. — Последние два пункта он со мной не обсуждает.

— Но хоть что-то ты сказать наверняка можешь?

— Могу. Он утверждает, что у него ничего не болит. То есть врет. И вообще, как только у кого-то хватает ума спросить его о здоровье, он тут же вспоминает, какая погода стоит на улице или какие выставки проходят на этой неделе. Воспитание не пропьешь, как поговаривает мой денщик. Это все, что ты хотел знать?

Кассиан поморщился:

— Вот ты мне не поверишь, а он и в детстве таким был. Ни слова не вытянешь. То сутками молчит, то рассказывает, что давеча встретил соседа, который опочил в мире лет пять назад. Мать, бедная, с его россказней чуть умом не тронулась.

— И продала его на мясо имперцам, — подсказала Дэмонра. — Я заочно люблю эту женщину.

— Ей следовало дождаться, пока стог, в котором он спрячется, истыкают вилами? — вскинулся Кассиан. — Думаю, милые нравы белокрылых для тебя особенной тайны не представляют. Ее бы вздернули за укрывательство, хорошенько позабавившись напоследок.

— Ах, прости. Я уже прониклась глубоким уважением к этой разумной женщине.

Лицо Кассиана стало холодным и злым:

— Ты вряд ли помнишь время, предшествовавшее третьему разделу Рэды. Ты тогда еще лежала в кружевных пеленочках и радостно гукала при виде сахарной куколки. Кстати спроси как-нибудь шутки ради у Койанисса, когда он впервые узнал, что в мире есть конфеты. Ответ тебя удивит.

Ответ на этот вопрос Дэмонра знала. И он ее скорее огорчал, чем удивлял. Учитывая, в какое время и в каком месте маг имел несчастье появиться на свет, все было вполне ожидаемо.

— Пытаешь давить на жалость? Очень зря, Касс. Хочешь, шутки ради скажу тебе, когда я впервые узнала, что в мире есть бомбы?

Кассиан отрицательно мотнул головой и примирительно сообщил:

— Так или иначе, она в одиночку пыталась прокормить четверых детей, один из которых регулярно рассказывал ей страшилки. А аэрдисовцы в тренировочных лагерях потенциальных магов голодом не морят. Она решила правильно. Ему бы рэдцы все равно житья не дали.

— Давай уточним: голодом не морят тех, кто выживает. То есть процентов десять рекрутов, если разведка не врет.

— Стоило рискнуть.

— О да. Чужие жертвы примерно так всегда и воспринимаются. Той дуре с древним револьвером тоже стоило рискнуть?

Кассиан отчетливо скривился:

— Ее зовут Маргери. Рад, что девочка добралась.

— Не сомневаюсь.

— Как ты понимаешь…

— … она не убивать его во имя революции поехала, — продолжила нордэна. Не требовалось выдающихся способностей, чтобы сообразить такую нехитрую вещь. — Я так и подумала, что это чудо отправил ты. Само бы оно не доехало.

— Зря ты так, — вступился за девушку Кассиан. — Маргери, конечно, звезд с неба не хватает, но прилежания ей не занимать.

— Ты говоришь, как учитель младших классов о бездарном ученике.

— Как все прошло?

— О, думаю, все было очень мило и невинно. Когда я пришла, это чудовище уже сопело в его подушку с самым блаженным видом. Наклз, знаешь ли, гуманен, особенно для профессионального мага. Бездомных животных в мороз на улицу не выгоняет.

— Она ему пригодится. Судя по тому, что она рассказывает, девчонка видит Мглу. По крайней мере, страшилки в ее исполнении здорово напомнили мне братца.

— Я рада, что ты додумался послать ему сиделку, а не проститутку. Только, боюсь, если он узнает, ей несдобровать.

— Он не узнает. Вернее, не подумает. Я не удивлюсь, если он не помнит, как меня зовут. С их галлюциногенами и не такое забудешь. К тому же, девочка искренне считала, что едет его убивать. Это было совершенно безопасно. И, кстати, Маргери понимает в медицине.

— Да неужели? — делано изумилась нордэна. — Она ветеринар?

— Она, Дэмонра, жертва ваших же цензовых законов. Рэдцам ведь нельзя учиться по продвинутому курсу! — Кассиан еще долго мог тянуть волынку о промашках калладской юстиции и несправедливости мироздания к рэдцам в целом, но это никак не входило в список любимых тем Дэмонры. Она скучным голосом заметила:

— Напомню, Касс, рэдцам, которые «звезд с неба не хватают», нельзя учиться по продвинутому курсу. Талантливым ценз не мешает.

— А калладцам?

— А на хрена нам к своим бездарным неучам ваших прибавлять? Кто-то должен и картошку чистить.

— Будь ты рэдкой, ты бы рассуждала так же? — невинно полюбопытствовал Кассиан.

— Будь я рэдкой, я бы прыгнула с бомбой на какого-нибудь несчастного еще лет пятнадцать назад, — огрызнулась Дэмонра. — По счастью, я калладка.

Кассиан вздернул нос и ничего не ответил. Когда упоминались бомбы, он вообще старался не вступать в дальнейшую полемику. Большая часть уважения Дэмонры к этому человеку строилась на том, что он не просто не участвовал в терактах на калладской территории, а еще и орлам своим молодым не давал. За что был неоднократно обруган «демагогом» и «мямлей» среди более радикально настроенных подпольщиков.

— Ладно, цензовые законы — это плохо. Как и многие другие законы. Но куча плохих законов лучше одной хорошей анархии. Извини, Касс, мне и впрямь пора. Спасибо тебе.

Крессэ ухмыльнулся и лихо вскочил на коня. Замер несколько картинно.

— Последний вопрос. Из чистого любопытства.

— Валяй.

— Адвоката своего любишь?

— Как сто тысяч сестер любить не смогли бы, — блеснула Дэмонра знаниями родной классики. Очень скромными и носящими остаточный характер.

— То есть все-таки меньше, чем одна любовница, — сделал свои выводы из сказанного Кассиан. — Я так и предполагал. Бедный парень.

«Значительно больше, чем тебя. Но все же несколько меньше, чем твоего брата», — не без иронии подумала нордэна, отворачиваясь. Судя по короткому, злому ржанию Крессэ дал коню шпоры.

Дэмонра, намурлыкивая «Полюшко-поле», направилась к перелеску. До места она почти добралась. Оставалось сесть на поезд. И уповать на умение Маэрлинга много и красноречиво врать, если вдруг придется. Хотя человек с пятком только официальных любовниц, по идее, должен был это уметь на профессиональном уровне.

8

Распрощавшись с кесаревым родичем, у которого имелись все шансы в ближайшее время лишиться своего полезного статуса, Наклз стал собираться в академию. По четвергам он читал лекции во второй половине дня, начиная с четырех, но еще следовало поглядеть на скопившиеся за неделю работы. Основанием для пропуска занятия могла стать только справка, а вот уж ходить за справками среди вероятностников было ну очень, очень плохой профессиональной приметой. Как и жаловаться на нервы и выходящих из зеркал мертвецов. К тому же, в глубине души Наклз любил свою нынешнюю работу. Во всяком случае, лучше у него никогда не было: учить студентов быстро считать и думать было куда приятнее, чем бродить по серому миру, строя будущее, которое власть имущим отчего-то казалось оптимальным. Никаких финансовых рычагов воздействия на Наклза давно не существовало. Тем не менее, три раза в неделю он, независимо от погоды и самочувствия, отправлялся вбивать в пустые и не очень головы продвинутый курс теории вероятностей.

Без зеркала в прихожей было неудобно, но мага до сих пор передергивало при воспоминании об отражении в стеклах книжного шкафа. Выбирая между сохранением остатков душевного равновесия и комфортом, он решил поступиться последним. В конце концов, заскочить побриться можно было и к куаферу — заодно и о дрожащих руках можно было не волноваться. А уж шарф маг и без зеркала мог намотать. На этой умиротворяющей мысли Наклз кое-как привел в порядок волосы, влез в теплую одежду и занялся пуговицами плаща, не в первый раз мысленно проклиная калладскую моду. Обилие пуговиц, шнуровок, крючков и кучи других, на его взгляд совершенно лишних, приспособлений тут считалось нормой. В Рэде люди в основном довольствовались завязками и нисколько от этого не страдали. А вот в Каллад мундиры с кучей пуговиц не носили разве что проститутки, и то, надо думать, потому, что снимать было неудобно. Наклза такая необъяснимая приверженность самых широких слоев общества к военному стилю всегда неприятно удивляла и ставила в тупик. Пора бы уже людям и наиграться в солдатики, за пять сотен лет-то.

— Ой, а что у тебя на шее? — Магрит подошла сзади неслышно, как кошка. Наклз едва не подскочил. Он все-таки привык жить один, и внезапные появления Магрит его нервировали. Умение девушки ходить почти бесшумно — до момента, когда она внезапно сшибала какой-нибудь предмет обстановки — уже стоило Наклзу двух разбитых кружек и, вероятно, пары лет жизни.

— Шарф, — механически сообщил он, подумывая, не уговорить ли инсургентку на звенящий при ходьбе браслет. В наличии у Магрит какого бы то ни было вкуса маг испытывал большие сомнения, так что стоило попробовать.

— Да нет, под ухом.

Наклз коснулся шеи и тут же понял, что так живо заинтересовало Магрит. Желание сказать Эйрани что-нибудь ласковое и задушевное вспыхнуло с новой силой.

— Тебя душили? Там синяк.

— Территорию метили, — сквозь зубы сообщил злой, как бес, Наклз. Магрит, судя по недоумевающему лицу, не расслышала или не поняла. Маг, разумеется, и не думал вдаваться в объяснения. Приключение с Карвэн вообще было темой, которую он предпочел бы не обсуждать. Вся эта история очень скверно выглядела. — Я за метрикой, потом на занятия. Вернусь к десяти вечера. Не открывай, кто бы ни стучал. У меня есть ключи, — бросил он, замотался в шарф по самые уши и вышел за дверь. Магрит пыталась рассказать какую-то чушь про качалку в спальне, но Наклз в сказки не верил, тем более, по утрам.

Дурное настроение мага несколько улучшилось, когда в его руках приятно хрустнула калладская метрика на имя гражданки первого класса Магрит Тальвер. Тоненькая книжечка со скверной фотографией стоила больше, чем рабочий завода получил бы за полгода, но она определенно окупала средства, в нее вложенные. Наклз придирчиво изучил документ и остался им совершенно доволен: эта вещица могла бы выдержать даже проверку в Третьем отделении, хотя и не слишком тщательную. Но никому бы не пришло в голову тщательно проверять Магрит. «Племянницами» состоятельных господ компетентные органы интересовались крайне редко.

Расплатившись и выдавив из себя двусмысленную улыбочку в ответ на еще более двусмысленные поздравления, Наклз направился в Академию. Толпы у центрального входа уже давно никого не удивляли, но сегодня что-то было не так. Маг, не питавший ни малейшей любви к большим скоплениям народу, стал аккуратно обходить толчею. Толпа курила, покрякивала и выплевывала довольно грязные выражения политического толку. Лет двадцать назад за такое можно было получить тюремный срок, лет десять назад — просто в зубы от первого проходящего офицера. Теперь это называлось «либеральными идеями». Юные либералы и либералки, похрустывая засахаренным миндалем и дымя тонкими сигаретками, возмущались поведением мракобесов, пославших в братскую Рэду солдат, и еще более — безнравственными мракобесами, которые туда поехали.

Наклз, пробираясь к входу, ощутил некоторую брезгливость, не столько физическую, сколько какую-то еще. Эти люди, в массе своей не способные не то что на жизнь заработать, а даже диплом самостоятельно написать, говорили о «благе народов» с такой уверенностью, будто излагали азбучные истины. Собственную жизнь не могли устроить, а уже смело выводили формулу народного счастья. Огненными литерами. И громко ставили окружающих в известность о своих достижениях.

В прошлом веке таких еще разогнали бы нагайками. Но Эдельстерн, которого собравшиеся молодчики, к гадалке не ходи, считали «кровавым тираном», предпочитал не прибегать к крайним мерам. Дэмонра в сердцах не раз говорила, что зря. И, как Наклзу ни претил ее махровый монархический патриотизм — или патриотичный монархизм, там бы сами бесы не разобрали — в этом он был с ней согласен.

— Ставка проворовалась! Вот они грабить и едут! — взвизгнула какая-то девица из толпы, которая имела к Ставке еще меньшее отношение, чем Наклз, если такое только было возможно.

Маг слабо представлял, каким образом можно поправить финансы в Рэде. Разве что сидра набрать впрок. Но радостно голосящих либералов такие тонкости не волновали.

— Наказать захватчиков!

— Агрессорам — позор!

— А, может, занятия отменят? — робко вопросил басок. Басок, видимо, был одним из немногих, кто понимал реальные задачи митингующих.

— А, может, и каникулы дадут? Ну, пока будем вести…

— … диалог с властью!

«А, может, вам еще денег дадут за сегодняшнее представление, детки? Нацепили фиолетовые банты», — раздраженно подумал маг. В глазах рябило от тряпок традиционного «мирного» цвета. Наклз аккуратно подвинул молодого человека, вещавшего точно посреди прохода, брезгливо смахнул с плаща неосязаемую грязь, оставшуюся после этого действия, и все же попал в вестибюль. Там царила та же толкотня и свобода мысли, но уже не курили и орешки не грызли.

Мысли и чаянья остались прежними. Диалог с властью, немедленный вывод войск из братской Рэды и отмена занятий. Желательно, на месяцок. Нет, стипендии все равно следовало выплатить. Группка девиц жизнерадостно обсуждала, куда можно поехать из столицы весной.

Принимая во внимание особенности характера ректора, орущие детки стояли в шаге от каникул, правда, бессрочных и неоплачиваемых.

Маг пробрался к гардеробу, старательно огибая фиолетовые кучки, сдал плащ и направился на кафедру. От шума у него уже начинала гудеть голова.

Агнесса, молоденькая лаборантка, выглядела испуганной. Русые кудельки печально поникли вокруг бледного лица, а здоровенная папка едва не плясала в дрожащих руках. Помимо лаборантки, на кафедре не было ни души.

— Агнесса, с вами все в порядке? — учтиво осведомился Наклз. Наличием глубокого ума барышня не отличалась, но работу свою выполняла толково. А еще она заваривала великолепный чай по первой просьбе и даже без нее. Чем купила его расположение еще пару лет назад.

Лаборантка дернула щекой:

— Все… все в порядке. Я просто… Создатель, да что же это такое творится? — не выдержав, быстро проговорила она. — Там… на входе. Чего они хотят?

— Каникул, — успокаивающе улыбнулся Наклз. — Каникул и отмены сессии. Выданных за красивые глаза дипломов. Стипендий троечникам, неучам и неудачникам. Ничего такого, чем мы с вами могли бы им помочь, даже если бы хотели, госпожа Агнесса.

Агнесса быстро оглядела кафедру, словно надеялась убедиться, что там точно больше никого нет, и тихо сообщила:

— Меня… грубо обозвали. И сказали, что я… ну… поддерживаю экспансию. Мол, будь у меня совесть, я бы тоже повязала этот бант.

— По счастью, у вас есть вкус и вы его не повязали. Давно тут такое творится?

— Второй день. Вчера срывали занятия. На нашей кафедре еще ничего, но на других, говорят, совсем плохо. Только математики да медики с некромедиками как учились, так и учатся. Химики, вроде, тоже. Правовой факультет на ушах стоит.

— Странно, что правовой факультет еще не распущен. Что ректор говорит?

— Ничего, — Агнесса снова настороженно огляделась и почти беззвучно сообщила. — Инсульт. Но говорят…, - слово «отравили» так и не было сказано, но повисло в воздухе, как липкая паутина. Наклз дернул щекой:

— Не думаю. — Скорее всего, этот «инсульт» родился где-нибудь на закрытом заседании сената. Ректор был человек старой закалки, мог и жандармов вызвать. Наверное, его «попросили» временно поболеть, чтобы решить проблему более деликатными методами. — Так или иначе, это не первый всплеск сомнительного патриотизма. Через пару дней все уляжется.

— Я… я очень боюсь, мессир Наклз. Я же вечером ухожу, уже темно, и…

«Ублюдки малолетние, — совершенно спокойно подумал маг, глядя на перепуганную лаборантку. — Запугать девочку, пожалуй, проще будет, чем кесаря. Бесовы спасители Рэды, защитники свободы, мать их. И калладцы хороши: носились со своими гуманистическими идеалами, вот и вырастили… гуманистов».

— Где живете?

— В Литейном квартале.

— Агнесса, соберитесь и успокойтесь. Дождетесь меня после лекций, через пустырь я вас провожу, — в блекло-голубых испуганных глазах загорелась радость. Выслушивать благодарности у Наклза не было ни малейшего желания, так что он быстро извлек бумаги из своей полки и кивнул Агнессе:

— А теперь извините меня, мне пора.

— Осторожнее. Вчера эти, фиолетовые, они и по чужим лекциям шатались, — пробормотала она вслед.

Наклза прожекты орущих деток волновали мало. Во-первых, у него имелся план лекций, от которого не следовало отклонятся, чтобы не менять билеты перед зачетами и экзаменами. Во-вторых, в кармане мага лежал универсальный шестизарядный аргумент, понятный даже самым отъявленным неучам. В-третьих, либеральная молодежь, в лучшем случае, умела говорить, а лучший случай наступал не так уж часто. Всего остального борцы за гражданские права и свободы делать гарантированно не умели.

В коридорах царило вполне понятное возбуждение. Пройдясь до лекционного зала, Наклз, наконец, окончательно взял в толк мечты и чаянья людей с фиолетовыми бантами. Либеральное студенчество, скверно понимающее в вопросах экономики — как, впрочем, и в любых других вопросах, не носящих сугубо отвлеченный характер — очень возмущалось отвратительному нападению на Рэду. Гуманитарные факультеты бурлили и фонтанировали идеями: от студенческой забастовки в знак солидарности с угнетенными рэдцами до марша к кесарскому дворцу с требованием немедленно прекратить военные действия во имя гражданских прав и свобод. Наклз примерно представлял, в какой форме означенные детишки получат «права и свободы» от отрядов жандармов, и нисколько им не сочувствовал. Маг вообще с большим презрением относился к народным сходкам и не любил массовой истерии. Всем разумным людям было понятно, что из-за визгов пары сотен экзальтированных недоучек никто эшелоны назад не повернет.

Правда количество «мирных» фиолетовых ленточек и бантиков, которые нацепили на себя студенты, Наклза неприятно поразило. В его понимании, политикой стоило заниматься лет после сорока, а выстраивать идеальную модель общества — и того позже. Перед этим стоило пожить, набраться опыта, заиметь хоть какой-то здравый смысл и просто выбросить из головы молодую дурь. Сам маг политикой интересовался мало. В юности ему было не до того, а общественное устройство Каллад было делом калладцев. Наклз был лояльно благодарен этому ледяному аду за внушительную пенсию, но никакой тяги к решению социальных задач не ощущал. Имейся хоть малейшая возможность уговорить Дэмонру бросить ее черно-белые идеалы, маг давным-давно бы собрал вещи и удрал куда-нибудь в Виарэ, спокойно стариться у моря.

От количества калладских либералов-идеалистов пестрило в глазах. По сути дела, это было первое поколение, выросшее в условиях, когда угроза вторжения Аэрдис стала всего лишь страшной сказочкой. И вот упомянутое поколение отчего-то решило с младых ногтей заняться политикой и спасением бездомных котят. Вероятно потому, что насущные задачи в духе «где бы раздобыть еду?» и «как бы не попасть на фронт?» перед этими болтунами никогда не стояли. Наклз, стараясь не обращать внимания на докучливые фиолетовые тряпки, пробирался к нужному залу. При приближении к лабораторным корпусам и вотчине специалистов по техническим дисциплинам картина существенно менялась в лучшую сторону. Ореол революционной романтики тускнел. На десять химиков фиолетовыми лентами на рукавах и шеях могли похвастаться разве что трое. Некромедики вообще делали вид, что ничего не происходит, и были одеты точно так же, как всегда. Кафедру некромедицины спонсировала Дэм-Вельда. Там модные слова «демократия», «революция» и «республика» считались чем-то вроде ругательств. Так что будущим спасителям магов было не с руки рядиться в фиолетовое. На кафедре математических методов вообще учиться было сложно и долго, отчего двоечников и революционеров там не водилось. Лаборантка беспокоилась совершенно зря. Среди «фиолетовых бантиков» Наклз не видел ни одного знакомого лица.

В аудитории мага ждал большой сюрприз, а именно — полный аншлаг.

В глубине души Наклз сознавал, насколько скучно и сложно звучит расширенная теория вероятностей для людей, никогда в жизни не видевших Мглы и представлявших принцип работы с ней только по рассказам. Поэтому нисколько не протестовал, чтобы студенты, не собиравшиеся в дальнейшем специализироваться на вероятностных манипуляциях, лекции пропускали и приходили сразу на зачет. По глубокому убеждению Наклза, арифметику, азы тригонометрии и логарифмы должны были знать все. А дальше он уже готов был делать скидку на склад ума, пол, возраст и просто старание студента. Только потенциальных магов на зачетах допрашивал безо всякого снисхождения, прекрасно понимая, что Мгла скидок на склад ума, пол, возраст, старание, а также на влиятельных родственников, делать не станет.

Наклз обвел взглядом непривычно многолюдные ряды. Во-первых, свободных мест почти что не было. Во-вторых, его студенты сгрудились слева, в передних рядах. И выглядели мрачно. Центр занимало то, что люди старой закалки именовали «смешанным обществом». Смешанное общество зевало, пожевывало конфеты и невнятно гудело. Правый ряд и галерка раздражали обилием фиолетового цвета. Наклз глазам не поверил: своим милостивым вниманием его лекцию решили почтить студенты то ли юридического, то ли и вовсе философского факультета. Не меняясь в лице, маг спокойно прошествовал за кафедру, положил листки и улыбнулся в пространство над головами первых рядов:

— Добрый день, дамы и господа, — на лекциях Наклз всегда старался говорить негромко и проникновенно. Таким образом происходил процесс естественного отделения агнцев от козлищ: те, кому предмет был интересен, внимательно слушали, а все остальные тихо засыпали и не раздражали лектора пустыми коровьими глазами. — Мне чрезвычайно лестно, что вы заинтересовались общим курсом вероятностных манипуляций. Такие аншлаги большинству моих коллег доводилось наблюдать только в конце мая. Премного польщен. Итак, мы сразу приступим к теме шесть «Специфика минимизации второй наиболее вероятной возможности» или у кого-то есть животрепещущие вопросы?

В принципе, посещение лекций в Академии было свободным. Выгнать лишних людей Наклз, конечно, мог, но для этого ему пришлось бы пойти к проректору по работе с учащимися и потерять если не свой престиж крайне независимого преподавателя, то уж точно некоторое количество времени. Проще было выяснить, чего щенки хотят, и вежливо отправить их за искомым.

Справа поднялся высокий субъект с огромным фиолетовым бантом на шее. В принципе, молодой человек и так отчасти напоминал пуделя, а потому, на взгляд Наклза, ему стоило консервативнее подходить к выбору украшений. Ассоциативное мышление у мага работало не слишком хорошо, но даже ему в голову пришла мысль о собачьих выставках.

— Мы знаем, магики могут предсказывать будущее, — на всю аудиторию гаркнул он. Скорее всего, юноша считал, что вид имеет бодрый и воинственный.

«Магики» и «предсказатели будущего», сидящие слева, заскрипели зубами.

— «Мы» — это Его Величество кесарь Эдельстерн Зигмаринен, — невозмутимо отозвался Наклз. — И то только в самых важных документах. Магиков, молодой человек, не существует, это такие фольклорные персонажи в колпаках со звездами и волшебными палочками. И предсказанием будущего занимаются особого рода специалисты, использующие кофейную гущу или куриные потроха. Их адреса вы можете посмотреть в любой газете на последней странице. Я по-прежнему не понимаю, чего вы хотите.

Скверное начало социально активного молодого человека, конечно, не смутило. Тот возвысил голос:

— Приспешники сатрапов… — молодой человек вещал почти минуту, однако четкость дикции была принесена в жертву эмоциональному накалу речи, поэтому сути Наклз не разобрал. Но он и не особенно старался: в конце концов, щенок не был виноват, что магу не нравится его слушать. Не стоило давать ему наговорить на три повешения только по этой причине.

— Юноша, институт сатрапии свойственен восточному типу деспотии, — поскольку первые два слова Наклз разобрал четко, то и прицепиться следовало к ним. Это было бы куда удобнее, чем обсуждать проворовавшихся чиновников или что там еще молодой человек с него спрашивал. — Вы находитесь на географическом севере. Не путайте понятия, за такое можно и в тюрьму случайно попасть. Чего вы хотите? У меня техническое образование. Сделайте на это скидку и выражайтесь конкретнее.

— Мы хотим знать правду, — расстаться с «мы» юноша не мог никак. — Про нападение на братскую Рэду.

Как коренной рэдец, Наклз мог бы ответить, кто, по его мнению, является фиолетовому пудельку братом, но в зале все-таки присутствовало некоторое количество девушек. В глубине души маг пожелал оратору однажды встретить рэдских товарищей и всесторонне оценить тот аналог братской любви, который он от них получит.

— Тогда газеты читать не советую, — пожал плечами маг. А что еще он мог сказать?

— Как вы оцениваете рэдскую кампанию? — это уже поинтересовалась девица чрезвычайно томного вида. Наклз был готов поспорить, что она — кокаинистка, во-первых, и будущий светский обозреватель — во-вторых.

— Знаете, оценкой рэдской кампании будет заниматься военное ведомство. Или министерство финансов, если вы про денежную сторону вопроса говорите.

— Мы имеем в виду вероятность, — не отстал от девицы «пуделек».

— Вероятность чего?

— Того, что Рэда отобьется.

— О, она лежит где-то в интервале от нуля до единицы включительно, — левые ряды фыркнули. — Ближе к двойке, — не удержавшись, добавил Наклз. Пуделя и это не смутило.

— А конкретнее?

— А конкретнее, молодой человек, шансы Рэды успешно оказать сопротивление все-таки незначительно отклоняются от нуля. Чего не сказать о ваших личных шансах закончить данное учебное заведение.

— Это угроза? — вскинулся пуделек.

— Это пророчество, — улыбнулся Наклз. — Потом можете проверить у соответствующих специалистов. Еще вопросы?

Зал тихонько гудел и до этого, но теперь шум нарастал. Правое и левое крыло, вероятно, сцепились бы уже давно, но дело спасали центральные ряды. Товарищи пуделька крыли разными словами какую-то нордэну, которая, в свою очередь, громко обещала продырявить им головы на любом пустыре по их выбору и из любых пистолетов. Ее подружка добавляла, что с вероятностью, приближающейся к двойке, мозга они в ходе операции не обнаружат. Сидящие в центре барышни с факультета языкознания вежливо предлагали всем успокоиться и найти конструктивное решение проблемы. Красивое и комплексное, учитывающее общие интересы. Барышням в ответ предлагали куда более разнообразные вещи.

В целом, к студентам Наклз относился хорошо. Но недостаточно хорошо, чтобы слушать гвалт. Маг вообще не любил шум: ему во Мгле звуковых эффектов хватало. Он нашел в кармане связку ключей и от души грохнул ей о кафедру. За громким металлическим звоном, как маг и ожидал, последовало несколько мгновений тишины.

— Значит так, молодые люди, — Наклз говорил спокойно, ровно и даже отчасти любезно. — Ваши мечты и чаянья благородны, что похвально. Ваши методы достойны… ума тех, кто вам их посоветовал. Срывая лекции, страдающим рэдским братьям вы ничем не поможете. На месте молодых людей, я бы также был очень аккуратен, вешая на шею банты. Нет, проблема не в том, что прислужники сатрапов, о которых я также рекомендовал бы почитать на досуге, вместо этих бантов наденут вам на шеи петли. Просто уж очень все это напоминает представление с цирковыми собачками. За лекции по этикету платят не мне, и отбирать хлеб у коллег я не намерен. Так что более ничем не могу помочь. Представление закончилось, собачки и зрители свободны. Покиньте аудиторию. Если вы это сделаете тихо и уложитесь в пять минут, я решу, что фотографическая память на лица мне отказала и вы, возможно, сумеете-таки доползти до дипломов. А теперь все лишние люди — вон отсюда, — холодно предложил Наклз, глядя прямо на пуделька.

Дуэль взглядов длилась недолго. Пуделек громко фыркнул и потрусил вон из помещения, всем своим видом демонстрируя гордое презрение к палачам и извергам, врагам свободы. И одной конкретной профессорствующей сволочи. За пудельком потянулась остальная фиолетовая свора. Центристы из филологов, несколько пристыженные, уходили тише и дверь за собою придерживали. Совсем уж пристыженные химики даже извинились. Исход либеральной интеллигенции благополучно завершился. Наклз поглядел на часы и остался недоволен: социально активные особи отняли у него почти треть лекции.

Когда последний лишний человек покинул аудиторию, Наклз, во избежание дальнейшего знакомства с юными романтиками, запер дверь изнутри и вернулся за кафедру. Маг ощущал спокойную, холодную ярость. Он даже не знал, что разозлило его сильнее: недоучки, узурпировавшие право судить всех и вся, или бесхребетные идиоты в ректорате, так и не догадавшиеся дать означенным недоучкам отпор. Как ни странно, в итоге маг пришел к выводу, что сильнее всего его взбесили девочки-филологи, без малейшей задней мысли пришедшие послушать «умные речи». Скорее всего, часть этих дур даже жила в том же Литейном квартале, что и запуганная светочами либеральной интеллигенции лаборантка.

«Безмозглые. Ленивые. Невежественные. В конце концов, неопрятные. Громкие. Пустые. Не способные критически мыслить. Вот это — авангард будущей революции и республики? Кесарь может спать спокойно, держава в полной безопасности».

Оставшиеся в аудитории студенты выглядели весьма мрачно.

— Ну и давно к вам такие образованные соседи повадились ходить? — поинтересовался Наклз, медленно перекладывая бумаги. Маг никогда не читал лекции с листа, ему просто хотелось выгадать немного времени, чтобы успокоиться.

— Второй день, мессир.

— Еще раз придут, можете им передать мое предсказание, как магика. Не существует такой дисциплины, как, простите меня, дамы, «либеральный треп». А с зачетами по всем прочим возникнут серьезные проблемы.

— Простите, мессир, а правда… что-то будет? — спросили ряда с третьего. Так тихо, словно спрашивающий сам не знал, хочет ли быть услышанным. Наклз поглядел в зал.

— Не думаю. Уверен, многие разделяют идеи господ, нас только что покинувших, в отношении Рэды, конституций и тому подобных вещей. К сожалению, идеи хороши или плохи ровно в той степени, в которой хороши или плохи их носители. Носителей вы видели. Вывод сделайте сами. А вообще, постарайтесь взять в толк следующее: революция не является функцией перераспределения свобод в обществе. Она перераспределяет скорее капиталы. Горланящим господам стоило бы задуматься, в чью пользу произойдет перераспределение, если сейчас рабочие на заводах за тяжелый физический труд получают меньше, чем студенты-хорошисты в виде стипендий. А теперь предлагаю все же перейти к лекции. Итак. Кто помнит, как определяется вторая максимально возможная вероятность?

9

Короткая дорога к Литейному кварталу действительно пролегала через пустырь, продуваемый всеми ветрами. Весна в Каллад была достойна ненависти и без таких прогулок. Наклз хотел взять коляску, но Агнесса заупрямилась, насколько можно было применить это определение в адрес человека, который смотрел в землю, говорил почти неслышно и отчаянно краснел. Маг так и не взял в толк, какие силы ада сорвались бы с цепей, если бы они поехали, а не пошли пешком, но сдался довольно быстро. В конце концов, Агнесса была живой человек, у нее имелись свои представления о том, что такое репутация и как ее беречь. Если уехать с приват-доцентом на коляске было стыдом и позором, а пойти пешком с ним же — нормальной ситуацией, то Наклзу такие тонкости были не по уму. Пришлось провожать пешком, заодно демонстрируя совершенно лишние знания в географии данного района. Десять лет назад маг эту свалку людей и вещей ненавидел, потом почти забыл, а теперь вот пришлось вспомнить. Когда Наклз довел Агнессу до дома, было уже около половины девятого, так что ни о каком визите в особняк Дэмонры и речи идти не могло. Там бывало весьма неприятно даже яркими солнечными днями, что уж говорить о темных ночах. Поисками мифических роз уставший, замерзший и злой Наклз справедливо решил заняться с утра пораньше, на свежую голову.

На следующий день Магрит, получившая метрическое свидетельство, сперва долго хлопала глазами, а потом запрыгала по коридору с самым счастливым видом: в конце концов, это был ее билет на выход из дома и осмотр города. Она повисла на шее у Наклза, едва не сбив мага, неприученного к таким бурным проявлениям признательности, с ног, разнесла вазу, радостно рассмеялась и убежала. Он проводил ее взглядом, гадая, какого еще предмета интерьера недосчитается вечером и не спрятать ли мухоловку от греха подальше, а потом намотал шарф и направился к Дэмонре.

Сторож сообщил, что с момента отъезда хозяйки никто не заходил. Мага он знал давно, регулярно получал от него на чай и уж конечно не рассматривал в качестве потенциального вора. Наклз своим ключом отпер дверь и оказался в прихожей. Прихожая, разумеется, была перевернута вверх дном, но вывод об обыске из этого делать не стоило. У Дэмонры было чисто нордэнское представление о порядке, порядком же у северян считалось такое состояние помещения, когда хозяин может найти все, а остальные — ничего. Эстетическая сторона дела в расчет не принималась. Когда двенадцать лет назад Наклз впервые оказался у Дэмонры дома, он грешным делом подумал, что к нордэне вломились какие-то самоубийцы. Думал так раза три. Потом привык.

Маг прислушался. Как и следовало ожидать, в доме стояла мертвая тишина. Наклз немного подождал, пока глаза привыкнут к полумраку, и стал пробираться к лестнице, аккуратно переступая через опрокинутые вешалки. Спальня Дэмонры никаких тайн в себе не содержала. На канделябре висело два чулка, причем разных цветов, у окна по-прежнему стоял ряд бутылок скверного вина. Часть бутылок была пуста. Следовательно, последним дом покидал все-таки Гребер. Наклз всегда терялся в догадках, как нордэна его терпит. В понимании мага, Гребер воплощал собой верх несоответствия служебным обязанностям. Застать эту любопытную помесь дворецкого и денщика умеренно трезвым можно было только по утрам, и то не каждый день, а занятым делом — и вовсе невозможно. В лучшем случае он сидел на крыльце и стругал деревянные игрушки, в худшем — делился с прохожими философскими сентенциями о сущности бытия собственного производства, сводившимися к нехитрой мысли, что жизнь дерьмо. И при всем этом он неизменно звал Дэмонру «барышней», игнорируя зубовный скрежет тридцатидвухлетнего боевого полковника. В общем, в мире не существовало логики, которая объяснила бы, почему Гребера еще не рассчитали.

Не обнаружив в спальне никаких цветочков, Наклз, подумав, направился на чердак. Тот был вполне благоустроен — во всяком случае, в достаточной степени для Дэмонры, которая легко обходилась минимумом удобств, но обожала большие пространства и высокие окна — и служил ей чем-то вроде кабинета. Ведущая туда лестница была темной, так что поднимался маг скорее на ощупь. В воздухе висела пыль. Наклз толкнул дверь и оказался в самом просторном помещении дома. На деревянном полу в центре лежали ровные прямоугольники света, в углах свернулись тени. Окна были распахнуты настежь, и сквозняк носил по полу мелкий мусор, какие-то обрывки бумаг и комки пыли. Одна из створок издавала тихий скрип, покачиваясь от ветра. За окнами в бесконечность уходило серое северное небо, прошитое белыми стрелами лучей.

Наклз замер на пороге. У него возникло неприятное чувство, что кто-то смотрит ему в спину. Чужой взгляд ощущался точнехонько в основании черепа. Маг медленно нащупал в кармане плаща пистолет. С некоторых пор он решил, что расставиться с шедевром Тильды Асгерд неразумно. Ощущение взгляда в спину не исчезло. Наклз резко развернулся, вскидывая оружие для стрельбы. Темная лестница была пуста. Он шагнул за порог, на ступеньки. Взгляд пропал. Вернулся — появился.

«Нордэнские шутки — самые несмешные шутки в мире», — раздраженно подумал Наклз уже на лестнице, не зная, то ли убирать пистолет и признавать, что нервы у него окончательно сдали, то ли вовсе убираться из этого дома. Наверное, он остановился бы на втором варианте, но в поле его зрения попал стул у окна. На стуле стояло нечто, подозрительно напоминающее цветочный горшок. Стул здесь находился всегда, а вот единственным растением, который Наклз видел у Дэмонры, была небезызвестная мухоловка. Несколько лет назад Гребер, более не способный смотреть, как его «барышня» измывается над живым существом, распивая с ним калладскую огненную, притащил несчастную тварь к Наклзу. Глухой зимней ночью денщик умолял сонного и не вполне соображающего, что происходит, мага принять «цветочек» на сохранение. О том, что «дружелюбный и преданный» цветочек, оказывается, без алкоголя становился еще более агрессивным чем обычно и кусается почем зря, маг узнал с некоторым опозданием. В принципе, тварь следовало выбросить, но ее шипение живо напоминало кошачье, а возможности завести кошку маг был от рождения лишен по причине сильнейшей аллергии на шерсть. По прошествии тридцати лет Наклз, родившийся в селе, вообще удивлялся, как с такой особенностью организма не отдал богу душу еще в детстве.

Снова оказавшись за порогом комнаты, маг догадался поднять глаза. С потолка на него настороженно глядел темно-рыжий мужчина, цветом лица очень походящий на привидение. Инстинкты человека, не первый год спускавшегося во Мглу, сработали четко. Наклз сначала выскочил из зоны отражения зеркала, и только потом неласково помянул Дэмонру с ее умными находками. Хотя, если вдуматься, идея была не такой уж и плохой. Зеркала на потолке с лестницы видно не было, а непрошенных гостей, решивших нанести нордэне визит через Мглу, ждал более чем неприятный сюрприз. Но это не отменяло того факта, что сердце у Наклза колотилось как бешеное.

Маг быстро пересек комнату, старательно переступая через хаотично разбросанные по полу пустые бутылки, карандаши и книги. На стуле действительно стоял цветочный горшок, судя по количеству сколов и царапин, видевший еще зарю калладской государственности. Воткнутая в сухую и потрескавшуюся землю табличка сообщала, что в горшке произрастает зимняя роза, также известная как «Клотильда». Наклза смутил даже не тот факт, что никакой розы в горшке не наблюдалось: учитывая садоводческие таланты Дэмонры, это было как раз ожидаемо. Но зимние розы, выращиваемые в Рэде, в народе совершенно точно звали не Клотильдами, а Милиндами. Наклз помнил эти розы еще с поры своего детства. Определенно, что-то здесь было не так.

Маг переставил горшок на пол, опустился на стул и задумался, отдыхая взглядом на темной ленте Моэрен, все еще скованной льдом. Нет, зимние розы «Клотильды» могли существовать только в воображении Дэмонры. Маг извлек из земли табличку и еще раз пристально осмотрел ее. Написанная там чушь никуда не исчезла. Зато теперь Наклз заметил рисунок, сделанный очень тонким карандашом. Под надписью кто-то в меру своих весьма скромных художественных способностей изобразил некий предмет. Наклз в силу своих еще более скромных способностей к творческому мышлению опознал в предмете колокольчик. Хотя человек с большей фантазией, наверное, сумел бы разглядеть в хаотичном переплетении линий и облако, и розу, и даже овцу.

Маг быстро перебрал в памяти сцену трогательного прощания с Дэмонрой. Фальшивый список в карман, колокольчик — на шею. Все это было так трогательно, что Наклз удивился, как он сразу не понял подоплеки. Для нордэны Дэмонра была ну просто на редкость атеистически настроенной дамой. И, следовательно, она повесила колокольчик ему на шею с какими-то более прозаическими целями, чем забронировать для друга место в казарменном раю северян. Маг вытащил колокольчик из-под одежды, благо, лента была длинная, и перевернул. Внутри обнаружился клочок бумаги, настолько маленький, что Наклз ощутил некоторое разочарование. Бумагу держал крепеж, на котором во всех нормальных колокольчиках висел язычок. Наклз принялся аккуратно выковыривать бумажку из ее ложа, воспользовавшись для этих целей ближайшим вечным пером, чернила в котором кончились, судя по всему, еще в прошлом году.

Покончив с этим трудоемким процессом, он решил не рисковать и разворачивать послание стал, лишь оказавшись точно под зеркалом.

На скомканном листке обнаружилось всего четыре слова.

«Миранда Тиссэ = Милинда Маэрлинг».

Наклз извлек из кармана зажигалку и поджег бумагу. Несколько секунд спустя от нее остался только темно-серый невесомый пепел. Маг с чувством выполненного долга растер его между пальцами и зачем-то снова поднял глаза к потолку.

Лучше бы ему этого было не делать.

Наклз ошарашено смотрел на свое отражение. Отражение кривило губы в улыбке. Маг крепко зажмурился и приказал себе немедленно успокоиться. Все законы физики гласили, что в зеркале не может отражаться ничего такого, чего бы перед ним не находилось. Зеркала имели самую обыкновенную кристаллическую решетку и в реальном мире были совершенно стабильны, чего бы там ни вопили особенно нервные барышни, посвященные в некие «высшие материи». Наклз нервной барышней не был и цену «высшим материям» знал. Более того, многие спуски во Мглу научили его почти непрошибаемому материализму в обычной жизни. Все отражающие поверхности в собственном доме маг ликвидировал не столько из предосторожности, сколько из желания поберечь свои и Магрит нервы. Войти в его дом из Мглы было технически невозможно: единственный маг, знавший расположение комнат, благополучно скончался на днях, а если он кому-то и успел набросать план, то Наклз перенес дверной проем. Всего на пару метров, но этого вполне хватило бы, чтобы отправить незваного гостя в Дальнюю Мглу без обратного билета.

Маг досчитал до десяти и открыл глаза. Отражение больше не улыбалось, не скалилось и не хмурилось. Оно просто меряло его настороженным взглядом, как тому и следовало быть. Все вроде бы было в порядке. Наклз, не отрывая от отражения взгляда, убрал со лба взмокшие волосы. Зеркальный двойник сделал то же самое, только на пальцах у него осталось что-то темное. Маг несколько мгновений бездумно созерцал простреленный висок своего отражения. Все это время по бледному лицу неправдоподобно медленно и вопреки всем законам физики ползла темная струйка. Добравшись до середины щеки, она замерла на очень долгую секунду, а потом сорвалась и полетела вниз. Наклз ощущал не страх, а полнейшую апатию. Происходила объективно невозможная вещь. Где-то на грани сознания мага пронеслась успокаивающая мысль, что сейчас он проснется в своей постели или в любой другой постели, но непременно проснется.

Капелька упала Наклзу на щеку. Ледяное прикосновение вывело мага из ступора. Что бы ни происходило, сном это не было: во сне Наклз никогда бы не почувствовал холода.

Если с той стороны стекла могла упасть капля, следующим ходом оттуда могло вылезти все, что угодно. Первое правило поведения во Мгле настоятельно советовало не проверять, что именно оттуда полезет.

Наклз пулей вылетел из зоны отражения. Спуск по лестнице в таком стоянии был чреват переломом шеи — собственно, лестницы профессиональные вероятностники любили и не любили, в зависимости от специфики работы, именно за это — так что маг отскочил вглубь комнаты. Потрогал щеку. На пальцах осталась кровь. Быть этого не могло никак. Наклз во второй раз за сумасшедший день извлек пистолет, крайне смутно представляя, чем тот ему поможет и от кого он собрался отстреливаться. По полу у порога сперва редко, а потом все чаще застучали капли. Маг глазам своим не верил. По доскам растекалась лужица. Она празднично багровела на присыпанном пылью полу.

С зеркала на потолке все барабанила красная капель. Створка за спиной скрипела как-то уж слишком тоскливо и близко, но Наклз не оборачивался. Он просто физически не мог отвести взгляда от разливающейся по полу лужи.

— Ну что, у тебя остались какие-то сомнения? — не без яда осведомился голос, сильно напомнивший Наклзу его собственный. Источника голоса маг определить не смог, но эта проблема отпала довольно быстро.

В лужу, взметнув тучу брызг, шмякнулось что-то светлое, мгновением позже опознанное, как кукла с белым фарфоровым личиком и пшеничными локонами.

Куклу эту Наклз помнил предельно хорошо. В свое время на нее ушла почти половина его зарплаты. Фарфоровая красотка с глуповатой улыбкой и небесно-голубыми глазами начала свою жизнь в дорогом магазине на одной из центральных улиц имперской столицы, а закончила, скорее всего, в Тихом лесу, в печи. Если, конечно, кто-то из лагерных охранников не утащил ее раньше.

Кукла моргнула и перевела на мага пустой лазурный взгляд.

Нервы у Наклза сдали окончательно. Маг машинально взвел курок, совершенно не представляя, какой от этого может быть толк. Скалящаяся в улыбке фарфоровая мерзость уже была с ним в одной реальности.

Он отступил назад, не отводя взгляда от лужи, и еще успел удивиться, почему пол и потолок быстро меняются местами. Грохнул выстрел и сделалось совершенно темно. Последним, что маг расслышал перед тем, как потерять сознание, был бодрый перестук капель и приближающийся лязг шарниров.

10

Поезд почему-то остановился, не доезжая до Мильве. Из обрывочных разговоров Эрвин понял, что с рельсами приключилась какая-то незначительная неполадка. Десяток солдат погнали ее устранять. Нордэнвейдэ несколько потерянно обошел вагоны, где на сколоченных в два этажа нарах лежали или сидели растерянные солдаты, нашел свой взвод и объяснил, что причин для беспокойства нет никаких. Заспанная, но весьма довольная Крессильда Виро отправила своих людей наблюдать за местностью и подмигнула Эрвину:

— Мильвские цветные платки. Через часок калладская армия будет беззащитна, как никогда.

Эрвин не стал возражать. В словах лейтенанта Виро была немалая доля правды. Более беззащитной калладская армия бывала только утром первого дня весны.

Пока солдаты приводили в порядок рельсы, Эрвин тоскливо созерцал пейзаж за окном. Было в чистом лазурном небе, проталинах, уже тронутых редкой зеленой дымкой, и белых домиках с резными наличниками что-то пасторальное и неправдоподобное. В раздираемом противоречиями мире Рэда выглядела как рисунок пастелью, который кто-то повесил на стену, чтобы закрыть дырку в старых обоях. К сожалению, правды в этом рисунке было мало. Идеальная Рэда была не такой уж идеальной.

Нордэнвейде задумался. Сейчас, по прошествии лет, он мог бы честно сказать, что ему никогда не нравилась рэдская власть, не нравилась местная церковь, беспардонно вмешивающаяся во все сферы жизни, его злила политика и злили «патриоты», швырявшие бомбы под пассажирские поезда. Совсем уж он ненавидел рэдскую привычку решать чисто медицинские проблемы при помощи святой воды и осиновых колов. Эрвину не нравились законы, запрещающие разводы и аборты, браки с иноверцами и даже некоторые медицинские операции, на взгляд лейтенанта не имеющие никакого отношения к морали и нравственности. И все это не имело никакого значения. Эрвина могли сколько угодно бесить власть, политика и церковь, но ночами ему все равно периодически снились залитые солнцем клеверные поля и песни, которые в детстве пела мать. Цветущая на школьном дворе верба. Зеленый забор у дома.

И темные сине-серые, как предгрозовое небо, глаза Марины. Где была сейчас эта Марина, знал, наверное, только ветер. Эрвин отвернулся от окна.

Почти десять лет назад ничем не примечательный рэдец по имени Эжен Нерейд окончил мужскую гимназию при монастыре святого Людвига в шести километрах отсюда. Детали биографии этого Эжена всплывали в памяти как нечто совершенно постороннее, вроде сюжета непрочитанной книги, пересказанного приятелем. Мальчишку в форменной гимназической фуражке по ту сторону окна и мужчину в черной калладской форме — по эту, не связывало ничего. У них даже имена были разные.

«Купленное имя, купленное гражданство, купленная родина, купленная форма, купленная жизнь», — мысленно перебирал Эрвин список своих героических достижений за последние шесть лет, откинувшись на сиденье и прикрыв глаза. Еще вечером он мечтал выйти из поезда и пройтись. Теперь сама мысль покинуть вагон вызывала чувство, близкое к ужасу. Лейтенант почти погрузился в дрему, как уютную темноту разбил оклик:

— Лейтенант Нордэнвейдэ!

Эрвин вздрогнул и обернулся. В дверях стояла майор Мондум, непривычно веселая. В руке нордэна держала платок глубокого индигового цвета. Видимо, она была чрезвычайно довольна покупкой, сделанной на одной из прошлых станций. В другой момент Эрвин бы позабавился наличию у леденяще вежливой и сдержанной Зондэр Мондум некоторых женских слабостей, но сейчас ему было не до того. Лейтенант попытался встать, как-никак в купе вошел старший по званию, да еще дама. Зондэр махнула рукой, мол, сиди, и прикрыла за собой дверь. Несколько секунд изучала Эрвина, потом вздохнула:

— Лейтенант, а вы могли бы сделать менее убитое лицо? Будь я из Третьего отделения, тотчас бы поняла, что передо мной сидит снедаемый муками совести рэдец.

— Извините меня, — отвел глаза Эрвин. Фальшивые улыбки ему всегда давались тяжело.

Зондэр отложила платок и присела на сидение напротив.

— Эрвин, можно я на «ты» буду? На брудершафт потом выпьем.

— Разумеется, можно, госпожа майор, — пожал плечами Нордэнвейдэ. Вот как раз шансы выпить на брудершафт что-то, кроме чая или сиропа, равнялись нулю, и Зондэр после Красной ночки вроде как это знала. А, может, и до того знала.

— Вот и хорошо, — нордэна вздохнула. — Ты, Эрвин, очень славный и порядочный человек, — после некоторой паузы выдала она.

— Извините? — лейтенант был уверен, что ослышался. Заслужить похвалу от Зондэр Мондум считалось одной из принципиально невыполнимых задач в калладской армии.

— Не перебивай, — Мондум сверкнула пронзительными синими глазами. — У нас Дэмонра и Магда по части душеспасительных речей. Я и так стараюсь на пределе своих возможностей. Так вот, ты порядочный и славный человек, которому один раз крупно не повезло. Ух, как же это трудно, — нордэна дернула щекой. — Я сижу и говорю о совершенно очевидных вещах, а ты мне, конечно, не веришь.

— Я не думаю, что вы лжете, — вежливо заверил ее лейтенант. Нордэна не лгала — она ошибалась.

Зондэр усмехнулась:

— Знаешь, когда все эта глупость закончится, я настою, чтобы Дэмонра рекомендовала тебя нашему дипломатическому корпусу. Про «Vox mоlae» слышал?

Вопрос, надо признать, поставил лейтенанта в тупик. Он покопался в памяти.

— Кажется, было такое музыкальное произведение. Или пролог к трагедии. К сожалению, не помню деталей.

Зондэр уважительно кивнула.

— Да, это увертюра из оперы Ингмара Марграда. О гибели богов. Я удивлена, что кто-то, кроме нордэнов, его вообще слушает. Он бесовски мрачен даже для нас. Пять часов неотвратимой поступи рока под заунывный вой хора, алое пламя пляшет в чертогах рая, сжигая богов и героев, и семь минут спасения через любовь в финале. На такую шутку способен только истинный калладец.

— Вы про спасение через любовь?

— Да. Очень… очень не северная традиция, — Зондэр улыбнулась, не слишком весело. — Если бы эту оперу писали нордэны, в финале на головы героям просто обрушились бы обгорелые балки, а потом зазвонили бы колокола. Но, собственно, и пяти часов плавно подступающего рока не было бы. Тем, кто верит в рок, не нужно пять часов, чтобы о нем рассказать. Впрочем, я не хотела бы обсуждать мертворожденную религию севера и мое к ней отношение. Мы говорили о Vox molae. На морхэнн это примерно переводится как «звук жерновов», или «лязг жерновов», если угодно. Суть проста. Мои предки считали, что миром правит холодная, безличная сила, в равной мере чуждая добру, злу и любому человеческому понятию о справедливости или морали. Для простоты обзову ее судьбой. Она приводит мир в наиболее сбалансированное состояние. Фактически, это эдакий ветер времени, вращающий жернова истории. А жернова мелют мир. Тебе еще не кажется, что я несу опасную ересь?

— Нет. Мне очень интересно. Честно сказать, мне всегда казалось, что нордэны — это последний народ, который может верить во всемогущество судьбы.

— Судьба всемогуща и необорима. Только это не имеет никакого значения, Эрвин. Ты не выбираешь ни дня, ни часа своего рождения, как не выбираешь ни дня, ни часа своей гибели. И, кстати, своей посмертной участи, как учат нордэнские жрицы, ты тоже не выбираешь. В ледяной ад можно попасть просто потому, что у пряхи, которая спряла твою судьбу, было паршивое настроение.

— Очень… жизнеутверждающая религия, — растерялся лейтенант. Он догадывался, что у нордэнов все как-то грустно, но масштаб катастрофы оценил только сейчас.

— О да. Ей, как бы это помягче сказать, не присущи традиционные гуманные ценности. Но, на мой взгляд, ей присуща одна ценность, которая стоит многих других. Ты не выбираешь, когда и кем родишься, не выбираешь, когда и кем умрешь. На то, куда ты попадешь после смерти, ты тоже влияешь мало. Можешь сделать какой-нибудь вывод?

Ни одного хорошего вывода из услышанного Эрвин сделать не мог. Его голову с детства забивали совершенно противоположными догмами.

— Вы очень смелый народ.

— А менее лестный для нас?

— Не хотел бы я родиться на Архипелаге.

Зондэр усмехнулась и кивнула:

— Видит бог, я тоже. Но, как уже говорилось, рождения человек не выбирает. Вывод, на самом деле, очень простой. Ты не свободен выбирать обстоятельства, но свободен в своих личных поступках. То, что тебе перелили зараженную кровь, это обстоятельство. То, что ты шесть лет терпишь Маэрлинга, меня и Дэмонру — поступок. Близкий к подвигу.

Эрвин неловко улыбнулся:

— Ну что вы, миледи Мондум. В конце концов, мне оказали честь.

— «И купили метрику», вот что ты на самом деле думаешь. Так вот, перестань об этом думать. Купленных метрик, жизненных историй, должностей и даже мест за чьим-то столом вокруг значительно больше, чем ты себе можешь представить. Так что оставить пораженческие настроения. Сейчас ликвидируют неполадку с рельсами, и мы доберемся до Мильве. Я бы очень хотела увидеть тебя на платформе, бодро торгующегося за бутыль рэдской наливки. В качестве профилактической меры от шпионов.

— Мне кажется, торговаться лучше получится у лейтенанта Мэрлинга.

Зондэр неожиданно хихикнула как девчонка:

— Маэрлинг не может. Он защищает честь полка. В поте лица. Ладно, Нордэнвейде, я все сказала.

— Приказ понял. И… спасибо вам.

Майор Мондум подхватила с сиденья платок, улыбнулась напоследок и была такова. Только дверь тихо клацнула.

Через четверть часа неполадку на рельсах благополучно устранили, и поезд плавно покатил к Мильве, выбрасывая в лазурные небеса густые клубы дыма.

* * *

Когда состав подошел к платформе, Дэмонра успела проскучать в ожидании не меньше получаса, перекинуться парой слов с торговцами, которым, как и ожидалось, было без разницы, кто там ездил в поездах — калладцы, имперцы или бесы рогатые, лишь бы платили. Нордэна оценила такую широту взглядов. Недаром в Каллад поговаривали «торгующий враг — полврага». Кесарь всегда охотно спонсировал закупки товаров, предлагаемых на окраинах государства. И чем менее устойчивы были отношения этнических калладцев с благоприобретенными, тем активнее первые покупали хлеб, алкоголь, ткани и суверниры. Умные люди уже давно понимали, что проще привязать окраины кесарии экономически, чем как-то еще. Да и вообще великоимперские настроения в Восточной Рэде просыпались, в основном, в неурожайные годы. Правда в последний раз, при матери Дэмонры, они проснулись так, что с тех пор Каллад ни дня не спал спокойно. То бомбы, то манифесты.

Рэду, храбрость князей которой существенно превосходила выучку их дружин, кесария и империя поделили почти три сотни лет назад, и, надо сказать, довольно неудачно. Либо поделили удачно, но неудачно воспользовались плодами дележки. Западная Рэда, отошедшая блоку Аэрдис, в отличие от нынешнего великого княжества Рэдского хотя бы не смотрело на кесарию волком. Возможно, дело было в том, что имперцы выжимали свои сырьевые придатки еще сильнее, чем калладцы, но здесь уж Дэмонра не могла ничего сказать наверняка. Так или иначе, война Белого года, отгремевшая почти век назад окончательно показала, что две половинки некогда целого государства объединиться категорически не способны, ни ради высших идей, ни ради собственного счастья. Князья метались и переметывались, сперва имперцы гнали калладцев на восток, потом калладцы, обозлившись, погнали имперцев на историческую родину, ну а Рэду в процессе сожгли даже не дважды, а раза эдак четыре за три года. В конце концов, в Восточной Рэде нашелся князь, который совсем уж убедительно принес кесарю оммаж, заодно казнив собственных братьев, который сделать этого не удосужились. Кассиана буквально дергало при имени Моргана Эскеле, а Дэмонра считала его самым умным человеком в рэдской истории после Создателя, который от своих добрых подданных, надо думать, утопал очень далеко.

По перрону вышагивали одетые в полушубки женщины со связками баранок, пряниками, какой-то расписной утварью и знаменитыми рэдскими платками в цветах. Еду из предосторожности не брали, но вот платки шли нарасхват. Женщины покупали себе, мужчины — женам и дочерям. Рядовые бегали за кипятком. Лейтенанты тоскливо косились на сидр и пытались выбирать платки. Торговки бодренько рассказывали им сказки.

Дэмонра, благоразумно закутавшаяся в платок, выискала глазами в толпе русую макушку Зондэр. Та обеспокоенно осматривалась по сторонам. Нордэна протолкалась поближе к подруге и, поняв, что та ее заметила, подмигнула. Лицо Зондэр посветлело.

— Ты меня в могилу сведешь, — пробурчала она, как только Дэмонра оказалась рядом. — Приведи себя в порядок в каком-нибудь сарае и лезь в поезд. Этот дурень там, наверное, уже умаялся.

— Этот дурень отрабатывает карточный долг, причем не худшим из возможных способов, — усмехнулась Дэмонра и, убедившись, что на нее никто не смотрит, сошла с платформы и гордо направилась к зданию общественной уборной, скорее всего, благополучно заброшенной. Рэда, как ни крути, была частью кесарии только по документам. Привить истинно калладский педантизм местному населению было решительно невозможно, хоть губернаторов меняй, хоть вандалов вешай.

Грязи внутри было по щиколотку, а местные крысы визиту нордэны не обрадовались. Проследив взглядом удаляющиеся тощие хвотсы, Дэмонра вздохнула и приступила к скоростному переодеванию. Через минуту вместо невразумительной рэдки, которую жестоко обидела матушка-природа, на грязной плитке стоял вполне типичный калладский офицер после трудового дня. Только без мундира. Купленный полчаса назад платок решал и эту проблему. Дэмонра вывернула его наизнанку, чтобы слегка поменять цветовую гамму, на тот случай, если кто-то видел странную рэдку до метаморфоз, накинула на плечи и с самым независимым видом направилась к поезду, предварительно запихнув весь свой маскарадный костюм поглубже в грязь, от греха подальше. Теперь о ее приключениях напоминали только безвинно убитые сапоги.

Больше всего Дэмонре хотелось попасть в вагон и там завалиться спать, но это было бы крайне подозрительно. Нордэна, постукивая зубами от холода, прошлась по платформе, по пути подмигнув Мондум. Та понятливо кивнула и исчезла в недрах поезда. Трудовая вахта Маэрлинга, изображавшего получение грандиозного разноса от начальства — хотя Дэмонра бы голову свою поставила против дохлой кошки, что они с Магдой уже в карты режутся — подошла к концу.

Нордэна засмотрелась на сидр. Ведь хороший же был сидр. И Рейнгольд признавался, что никогда его не пил. Не привезти жениху гостинца было бы просто некрасиво. Правда, покупка алкоголя находилась под официальным запретом. Ну так и игра была запрещена, и мордобитие и, собственно говоря, употребление этого самого алкоголя в любых целях, кроме чисто медицинских. Иными словами, половину армии давным-давно следовало уволить по статье «несоответствие». На этой жизнеутверждающей мысли Дэмонра, приказав зубам громко не стучать, отправилась на поиски подарка.

Сама она, как истинная северянка, в слабоалкогольных напитках понимала мало. Душистым яблоневым садом пахло отовсюду, что процесс выбора никак не облегчало. По этой причине Дэмонра решила пойти от обратного и найти продавца, смахивающего на пройдоху меньше, чем другие. В качестве критерия отбора нордэна определила для себя чистые рубахи под полушубками и, по возможности, чистые руки. Собственно, она уже присмотрела полную бабенку лет пятидесяти, увешанную красными бусами даже поверх зимней тужурки, с румянцем во всю щеку и широкой улыбкой. Торговка громко нахваливала свой товар, шутила с соседкой и вообще производила впечатление человека, полностью довольного жизнью. Дэмонре она живо напомнила ее кормилицу — совершенно необъятных размеров даму, поэтическую любовь Гребера, жившую с ними лет семь — и проблема выбора была решена. Нордэна уже направилась к улыбающейся рэдке, как вдруг краем уха услышала что-то странное. Сперва ей просто не понравился тембр незнакомого голоса. Через несколько мгновений, когда Дэмонра уже сумела разобрать отдельные слова, они понравились ей еще меньше.

Какая-то молодая рэдка, шипя, как кошка, крыла какого-то Эжена по матери в выражениях, от которых краснеть начала даже Дэмонра. Ее чуть ли не впервые в жизни посетила мысль, что грязная брань, вырывающаяся из уст женщины, грязна вдвойне. Нордэна обернулась на голос и обомлела: «какой-то» Эжен оказался тем самым Эженом, которому вообще не стоило на платформу выходить. Лейтенант Нордэнвейдэ стоял, сцепив руки за спиной и чуть откинув голову назад, как приговоренный перед расстрелом, а вокруг него едва ли не металась, звеня многочисленными побрякушками, незнакомая девица. Для рэдки она была уж очень изящна и смугла. Судя по всему, еще минутка, и девица кинулась бы на лейтенанта с явным намерением расцарапать ему лицо.

Самым странным в происходящем было то, что Эрвин не отвечал и не делал попыток уйти. Он молча слушал, бледнея на глазах.

Дэмонра удивилась. Вообще, если она кого-то и считала удачным приобретением «Зимней розы», так это Эрвина. Хладнокровный рэдец с отменными манерами и привычкой игнорировать идиотов казался ей созданием в высшей мере симпатичным. Эрвин был сдержан, учтив и неконфликтен, и, что самое волшебное, совмещал эти качества с чувством собственного достоинства. Нордэнвейде едва ли позволил бы оскорблять себя, тем более, средь белого дня и в толпе народу. Даже девице.

По счастью, на странную парочку еще не глазели. Все были заняты. Дэмонра не в первый раз в жизни подумала, что толпа — идеальное место для осуществления почти любых дел, и стала пробираться к месту стычки.

— …! Женился небось уже… ты калалдская?! А куда мне выродка от тебя девать было, это ты подумал? — шипела незнакомка. Ее пальцы загибались, как птичьи когти, в опасной близости от застывшего лица Нордэнвейдэ. — Чего молчишь?!

Эрвин судорожно вздохнул и на рэдди, как и девица, ответил:

— Марина, но я не знал. Ты же мне не сказала…

— «Не сказала»! Ха, кобель бесов, все вы одинаковые! — Марина зло рассмеялась. Вряд ли она была рэдкой. Дэмонра механически зафиксировала, что у нее типичный для Виарэ несколько хищный нос и темные глаза. Если исключить общую потасканность, Марину, пожалуй, можно было назвать красавицей. Во всяком случае, она была на порядок красивее самой Дэмонры. Только уж очень не шли красавице слова, которые она продолжала выплевывать. — «Женюсь-женюсь», и что?! Женился, я тебя спрашиваю?

— Марина, я же тебе писал, почему уехал, — как-то устало отозвался Эрвин.

— Ты б сперва спросил, умею ли я читать!.. гимназисты, романтики…! Стихи, звезды, твою мать. На те записульки твои мне ответы подружка писала. Чего глазами хлопаешь? Аль сказать нечего?

Судя по совершенно потерянному лицу Нордэнвейде, сказать ему и впрямь было нечего. А вот Дэмонре уже давно хотелось подойти и как следует приложить горланящую дуру о ближайшую твердую поверхность.

— Погоди, Марина. Ты сказала, у тебя ребенок, — сообразил лейтенант.

— Из ума выжил?! Стала б я от тебя ублюдка рожать!

Эрвин, наконец, вспыхнул:

— Все сказала? Тогда меня послушай. У меня сейчас нет времени тебе всего объяснять, но при первой возможности я вернусь, и мы все спокойно обсудим…

— Да на… ты мне сдался, свет ясный?! — сверкнула зубами Марина. — Иди своей дорогой, благодетель ты…! Калладский наемный пес, — выплюнула она. — Я уж постараюсь, чтоб твои старики про это узнали. Могу себе представить их рожи. Пожалеют, что шесть лет назад меня с лестницы спустили.

— Не стоит этого делать, — угрожающего улыбнулась Дэмонра, подходя. — А то лестница, с которой тебя спустят в следующий раз, станет очень длинной и очень скользкой.

Нордэнвейде дернулся и повернулся к нордэне. Вид у него был пренесчастный. Скорее всего, он вовсе не жаждал, чтобы в дело вмешивалось начальство. Дэмонра и сама была бы рада не лезть, но ее офицер при всем четном народе беседовал на безукоризненном рэдди с какой-то потаскухой. Причем девица шипела такие вещи, за которые легко могла бы схлопотать по лицу даже в Каллад, не говоря уже о Рэде, где равенства полов и в помине не было.

— Твоя новая…? Ну и рожа, — ухмыльнулась Марина. Потом сообразила, что на Дэмонре офицерские галифе, и, видимо, решила, что дальнейшее перечисление ее недостатков небезопасно.

— Пасть закрой, — лениво посоветовала нордэна на морхэнн. Желание сломать красивый, тонкий нос Марины росло с каждой минутой. — Нордэнвейде, в вагон — быстро, — пролаяла Дэмонра. — Быстро — это значит «немедленно», лейтенант. Личную жизнь будете в отпуске налаживать, ясно? Спутался со шлюхой прямо на станции. Даже Маэрлинг себе такого не позволяет!

У Эрвина заалели скулы, сложно сказать, от выговора или от злости. Тем не менее, он опустил глаза, быстро щелкнул каблуками и ушел в вагон. Ни разу не обернувшись. Марина проводила его горящим взглядом.

Дэмонра все убеждала себя, что избивать красотку будет некрасиво и вредно для интересов кесарии. Но кулаки чесались.

— А теперь я тебя предупреждаю один раз и повторять не стану. Ты обозналась. Если хочешь жить, запомни это накрепко, — на чистейшем рэдди и без акцента сообщила Дэмонра. Очень тихо и убедительно.

— Все вы тут передохнете, — не менее убедительно пообещала Марина.

— Безусловно. Но позже, чем ты. Так и знай. Попробуешь открыть пасть — познакомишься с моими местными друзьями. Они, как и я, очень не любят курв. Особенно прирожденных.

* * *

— Дайте-ка угадаю, Нордэнвейдэ. Романтическая юношеская любовь?

Эрвин отвернулся от окна, за которым лениво уплывали прочь чистенькие белые домики, и встретился глазами с Дэмонрой. С поправкой на характер лейтенанта, нордэна даже решила, что глянул он на нее недобро.

— Прошу прощения, госпожа полковник. Этого не повторится, — тихо и вежливо сообщил он уже не Дэмонре, а своим вычищенным сапогам. Сапоги нордэны находились в значительно более скверном состоянии, но переобуться она не успела.

— Не сомневаюсь, — нордэна поджала губы. — Вы не похожи на человека, у которого на каждой станции по великой любви с довеском. Мне другое интересно. Вы вообще поняли, что натворили?

Судя по прямо-таки отрешенному лицу, Эрвин вот именно сейчас что-то понимал о своей жизни, но это были вещи другого порядка. С таким выражением думают о судьбе, а думать надо было об охранке.

Дэмонра плотно прикрыла за собой дверь, подошла к лейтенанту и почти беззвучно сообщила:

— Вы мещанин из Торвилье, понимаете? Вы не можете отлично говорить на рэдди как местный. У вас не может здесь быть подружек.

Колеса издавали мерный перестук. Стоящий на столике стакан тихо позвякивал о подстаканник. Эрвин молчал долго, словно что-то обдумывал, потом уточнил:

— Нас, конечно, видели?

— Кто? Кто-то вас определенно видел, вы, знаете, не прозрачные.

— Я имел в виду тех, кому… кому не следовало.

«Твою мать же, Эрвин, да никому не следовало!»

— Не знаю. Но это более чем возможно.

— Прошу меня простить. Я немедленно напишу увольнение по собственному…

— Эрвин, очнитесь! — зашипела Дэмонра. — Ваше «увольнение по собственному» равносильно надписи на лбу «да, я рэдский шпион в калладской армии, очень рад знакомству!»

Нордэнвейде вздохнул и устало уточнил:

— Тогда что вы хотите, чтобы я сделал?

Дэмонра едва не фыркнула. Эрвин был хороший парень и верил в Создателя. Он ей по-человечески нравился. Нет, поставь тот своим существованием под угрозу всю операцию, Дэмонра, конечно, сделала бы так, чтобы его нашли в петле или не нашли никогда. Но сама его о подобном точно бы просить не стала.

— Вы ее искали?

Эрвин поднял глаза. Из-под черноты опять начала выступать неестественного цвета радужка. Дэмонре оставалось только понадеяться, что на платформе все еще было нормально. Лейтенант покачал головой:

— Нет, никогда. Хотя, не скрою, мне хотелось ее увидеть.

Врать Нордэнвейдэ умел очень посредственно, поэтому обычно нордэна ему верила.

У Дэмонры язык не повернулся спросить, рад ли Эрвин исполнению своего желания. Даже после ранения два года назад он выглядел лучше и держался бодрее. Это Нордэнвейдэ-то, которому вообще крови лишний раз лучше было не терять.

— Сделаем так. Вы, Эрвин, пытались снять проститутку, но не сошлись в цене и повздорили. За что получили от меня только что суровый выговор. Понятно?

— Так точно, госпожа полковник, — механически кивнул Нордэнвейде. Дэмонра поморщилась. Не подцепи парень порфирию, ему следовало бы налить плохой водки и дело с концом. Все проблемы на какое-то время отошли бы на задний план, а уж похмелье он как-нибудь да пережил бы. Чем в такой ситуации утешить человека, которому даже пить нельзя, нордэна представляла очень смутно.

Во всяком случае, кричать и ругаться смысла не имело. Можно было только попробовать изложить свой взгляд на проблему, что нордэна и сделала:

— Эрвин, простите, что я так на вас набросилась, — уже мягче сказала Дэмонра. — Но у меня двадцать семь человек с тем же диагнозом, что у вас, только в «Звезде», и вы это знаете. Я даже представлять не хочу, что начнется, если это всплывет.

— Я не… я не имею никакого права обижаться, госпожа полковник, я прекрасно понимаю, что вы правы. Это мне следует извиниться, я совсем не ожидал встретить… встретить старую знакомую и растерялся. Мне следовало сделать вид, что я ее не знаю и просто пройти мимо.

«Надо срочно притащить сюда Маэрлинга. В его устах чистое мужское утешение „все бабы дуры“ будет звучать более убедительно, чем если бы это сказала я», — подумала Дэмонра, разглядывая осунувшееся лицо Эрвина. Нордэна твердо верила, что у каждого человека достоинства компенсируются недостатками, а ошеломительные достоинства — крупными недостатками. Прекрасный характер лейтенанта, видимо, уравновешивался его отвратительным вкусом, когда дело касалось дам.

— Вот мимо этой — точно следовало, — безапелляционно заявила нордэна.

— Извините?

— Мимо этой точно следовало пройти и не оборачиваться. Я не думаю, что эта женщина сказала хоть слово правды. Если вам когда-нибудь понадобится типология, хм, прекрасных падших созданий, обратитесь к Магде Карвэн, у нее есть целая теория. Перевод непонятных слов потом спросите у меня. Но, в целом, получите исчерпывающую информацию по вопросу. И да, лейтенант, учитывая, какие наказания в Рэде применяются к людям, делающим аборты, цены на данные услуги просто заоблачны. Да и вообще мир более-менее справедлив, думаю, такие твари не размножаются.

Вообще Дэмонра знала, что справедливый мир отказал в возможности нормально продолжать род кое-каким другим тварям, жившим гораздо севернее и восточнее, и через это случилось очень много зла, следствием которого был, в том числе, тот самый Эрвин и его вывихнутая жизнь. Но такие ужасы она не стала бы рассказывать даже Наклзу.

11

Приход Наклза в себя отчасти напоминал продолжение кошмара — то есть в непосредственной близости раздавался скрип, а на лицо ему капало что-то холодное — но, как оказалось, все было вполне невинно. Маг, с трудом сфокусировавший взгляд, выхватил из бело-серого марева крупную фигуру. Фигура охала и причитала, что господин хороший, ужас какой, расшибся и поранился. И все это через беспорядок. Поганая бутылка.

«Так, бутылка», — мысленно повторил Наклз причитание дворника, пытаясь сложить хоть какую-то картину происшедшего. Судя по тому, что дворник пытался растереть ему лицо снегом, а не просто с воплями бежал подальше из проклятого дома, никаких зеркал на потолке здесь кровью не истекало, кукол не ползало и двойников не ходило.

Дворник, скорее всего, прибежал на шум. Наклз вспомнил, что дверь за собой не запирал. Все примерно объяснялось.

— Пауль, спасибо, — проговорил маг и сам не узнал своего голоса.

— Да что вы, милсударь, сейчас-сейчас. Может, беленькой хлебнете? — предложил дворник испытанный народный рецепт. Наклз не без раздражения подумал, что с ним галлюцинации случаются и без беленькой, но, конечно, ничего не казал. — Вы затылком приложились, — продолжал сочувственно бормотать дворник.

Вот уж что, а затылок свой маг чувствовал отлично. Судя по ощущениям, приложился он и впрямь качественно. Хорошо, если обошлось без сотрясения.

Наклз кое-как оторвал голову от пола и при помощи дворника сумел сесть. Мир перед глазами плыл и местами цвел совершенно немыслимыми огненными всполохами. Но, в целом, видимость была приемлемая. Никакой лужи крови на полу под зеркалом, конечно же, не было. Не было, собственно, и самого зеркала. Зато имелись осколки, поблескивающие в солнечном луче. Похоже, отступая, он запнулся о бутылку, не удержал равновесия и рухнул назад. С перепугу все-таки выстрелив и попав ровнехонько в зеркало на потолке.

Последняя загадка заключалось в том, почему из зеркала полезла всякая мерзость, но ответ Наклз знал с того самого момента, как увидел обеспокоенную физиономию Пауля и разбитое зеркало. А если быть до конца честным — то даже раньше.

Ответ назывался «синдром приобретенной дезинтеграции мыслительных процессов и эмоциональных реакций». В просторечии — сумасшествие. Это был как раз совершенно нормальный финал для сказочки про калладского мага. Других финалов пока не придумали.

Наклз с некоторым удивлением понял, что не ощущает ни страха, ни печали, ни обиды — вообще ничего. Происходящее было закономерно. Только уж очень не вовремя.

— У вас кровь, милсударь. Осколком, видать, зацепило. Я платком руку перевязал.

«Как удачно. Я же утром „ошпарился“. Совсем из головы вылетело», — подумал маг, глядя на правую кисть, обмотанную белым платком.

— Спасибо, Пауль.

— Вы не слышали выстрелов? Я подумал, на вас напали.

«О да. На меня напала кукла мертвой девочки, которая, формально, никогда не рождалась на свет». Мысли о Маргери, как ни странно, тоже не вызывали ровным счетом никаких эмоций. Была такая хорошая девочка. А потом не стало. А потом стало так, что ее вроде бы как никогда и не было.

Наклз подумал, что ему пора бы испугаться, но ничего не происходило. Маг поправил платок, осознал, что дворник ждет ответа, и сказал:

— Да, я стрелял. В крысу. Промазал. Знаете, боюсь крыс.

— А, — сочувствующе протянул дворник. — Может, крысолова позовете, пока госпожа полковник в отъезде?

— Позову, не волнуйтесь, — Наклз сделал отважную, но преждевременную попытку подняться. Пауль крепко подхватил его под руку и повел к лестнице:

— Ничего-ничего. Сейчас поймаю вам извозчика, милсударь.

Покидая дом, Наклз убедился, что Пауль запер дверь, потом засунул ключ в карман и на всякий случай заметил:

— О крысах не беспокойтесь. Не думаю, что госпоже Дэмонре понравится, если кто-то без спросу станет шастать по ее дому. И вообще, там… нечисто, — шепотом прибавил Наклз. Осознание того, что последнее — истинная правда, видимо, добавило словам мага убедительности. Сторож поежился:

— Ваша правда, мессир. Всякое говорят. Не буди лихо, пока спит тихо.

«Спит. Да как бы не так».

* * *

Дома Наклза ждал тяжелый бой. Магрит, заметив красные пятна на платке, громко поставила мага в известность, что сейчас его будут лечить. Наклз не то чтобы плохо относился к Магрит. Но не до такой степени, чтобы доверить недоучившемуся ветеринару лечение от сумасшествия, которое было неизлечимо в принципе. К тому же, даже у рэдской революционерки должно было хватить ума, чтобы понять: ожог не может полностью исчезнуть за сутки.

— Да, конечно, Магрит, — спокойно и любезно согласился Наклз. — Бинты на кухне, в буфете. Посмотри в ящиках.

Магрит помчалась на кухню, тихо поругиваясь на рэдди. Ругалась она без привлечения особенно грубых слов и как-то по-детски. Впрочем, маг был уверен, что через пару минут эмоциональный накал речи возрастет: никаких бинтов в кухне, конечно, не лежало. Лежали они в ванной. Где Наклз благополучно заперся и принялся, тихо шипя, обрабатывать порезы перекисью. По счастью, это были почти царапины, и никакого стекла внутри не осталось.

Магрит что-то возмущенно кричала из-за двери. Наклз, глядя на окрашенную в розовый воду, думал и считал.

Все вероятностники, которые умудрялись не погибнуть «при исполнении», стабильно сходили с ума. Раньше или позже, но всегда. Безумие у них считалось чем-то вроде профессионального заболевания, как проблемы с легкими у шахтеров. За пределами их среды этот факт старались лишний раз не афишировать, но все, как водится, знали все и даже существенно больше.

На самом деле, это был вполне логичный финал. Постоянный контакт с Мглой по понятным причинам сказывался на состоянии рассудка не лучшим образом. Некоторые медики вообще утверждали, что она опасна сама по себе и имеет неприятное свойство задерживаться вокруг мага даже после возвращения в реальный мир. Мгла якобы формировала некое «поле», нестабильное и опасное, которое влияло на объективную реальность. Наклз допускал мысль, что какое-то здравое зерно в этой гипотезе есть, но не слишком ей верил. Убедительных доказательств ученые до сих пор не нашли. А тот факт, что медики, специализирующиеся на возвращении магов в реальный мир, тоже частенько умирали молодыми и не слишком вменяемыми, можно было объяснить нервной работой и постоянным контактом с галлюциногенами. Все-таки морфинистов в среде некромедиков хватало.

Если среди магов на галлюциногенах, сильных седативах и просто веществах, за употребление и распространение которых обычный человек мог легко получить серьезный срок в тюрьме, сидел каждый первый, то среди откачивающих их медиков — каждый третий.

Впрочем, Наклз действительно полагал работу некромедиков даже более собачьей, чем работу вероятностников. Последние хоть на что-то влияли, а первые только и могли, что держать полутруп за руку и обещать, что все будет хорошо. Прекрасно зная, что все будет еще как плохо, а, если плохо настанет прямо сейчас, то именно они превратят полутруп в труп. И еще потом будут писать скучные объяснительные.

Наклз вытер руки полотенцем, швырнул его в корзину для грязного белья, сел на краешек ванны и задумался. Откуда-то снаружи доносились возмущенные вопли Магрит, но шумовые эффекты ему уже давно не мешали.

В кесарии называть заслуженных вероятностников сумасшедшими запрещалось категорически. Это плохо сказывалось на притоке молодых специалистов в профессию и, как следствие, на боеспособности Каллад. Так что умные люди никогда не говорили, что у тех есть «проблемы с рассудком». Проблемы с рассудком бывали у излишне словоохотливых чиновников и диссидентов, отправляемых на куда-нибудь на воды без обратного билета. У специалистов по вероятностям могли быть только «приобретенные особенности ментала». Но за этим длинным эвфемизмом скалилось обычное безумие. Фобии, мании, зачастую — раздвоение личности и много разной другой дряни. Ну и укол с лошадиной дозой морфия, в качестве достойного финала.

Наклз старался копаться в этом вопросе как можно меньше. Свое примерное будущее он представлял, а красочные подробности его не интересовали. Маг знал, что отклонения ментала делятся на шесть стадий. Еще он знал, что первые три более-менее безопасны, в том плане, что человек сохраняет способность отличить явь от бреда, и, как следствие, может обманывать докторов, а при должном старании — и себя самого. А до четвертой, когда такая способность пропадает, ему дожить все равно не позволили бы.

В Законе о социальной стабильности имелось некоторое количество параграфов, широкой общественности не известных. Сколько точно, Наклз не знал, но их явно было немало, потому что параграф, касающийся вероятностников, имел номер двадцать семь.

Специалистов по вероятностным манипуляциям, имеющих отклонения ментала выше третьей ступени, в Каллад «устраняли». Та же операция, проведенная, скажем, над собакой, называлась бы «усыплением». Любой маг, находящийся на государственной службе, в первый же день своей профессиональной деятельности подписывал документ, где говорилось, что он нисколько не возражает против такого финала. Наклз, разумеется, тоже это подписывал.

Можно было, конечно, сказать, что данная норма — неоправданная жестокость и просто варварство, демонстрирующее саму звериную суть калладского государства. Но Наклз, Каллад не любивший, с собой был честен: из всех стран, где человеку могло не повезти родиться со способностью видеть Мглу и контактировать с ней, кесария была лучшим вариантом. В Аэрдис к вероятностникам относились в лучшем случае как к говорящему мясу с полезными и опасными способностями. И убивали их там без всяких писулек.

В принципе, и те, и другие поступали верно. Неуправляемый и боящийся собственной тени специалист по вероятностям — это было нечто вроде бомбы с испорченным часовым механизмом. Только значительно опаснее. От заданий по «ликвидации» этих замученных кошмарами существ Наклз всегда старался увильнуть, хотя поначалу его редко кто спрашивал о предпочтениях и моральных убеждениях.

Справедливости ради стоило отметить, что в Каллад для применения параграфа двадцать семь нужны были веские основания. К магам классом ниже четвертого он не применялся в принципе, поскольку бытовало мнение, что натворить больших бед они не могут. Во всех других случаях факт безумия должен был быть неопровержимо доказан. Шараханье от собственного отражения считалось чем-то вроде легкой девиации, приобретенной на профессиональной почве, и смертью, конечно, не каралось. Наклз даже знал нескольких умельцев, которым удавалось водить компетентные органы за нос годами и спокойно умереть в своей постели. Умельцы напоследок наставляли его, что главное — как можно чаще делать значительное лицо и ни в коем случае не разговаривать со своими призраками на людях. А в идеале стоило найти кого-то вроде напарника, подтверждавшего при надобности, что маг беседовал с ним, а не с голосом в своей голове.

Наклз никогда раньше не шарахался от зеркал, не слышал голосов, не боялся темноты и вообще считал, что уж в этом отношении ему крупно повезло. Как выяснилось, везение не было таким уж везением. Он, видимо, просто проскочил первые две или три стадии, не заметив этого. Если верить Абигайл, его бывшему некромедику, такое иногда случалось. Все бы ничего, но с четвертой стадии разрушение ментала становилось прогрессирующим и необратимым, так что поддерживать его на прежнем уровне при помощи легальных дэм-вельдских травок уже не удавалось. На шестой наступал полный распад личности. По словам той же Абигайл, ходили слухи, что можно выйти на седьмую, но что творилось в голове у человека, дожившего до такого, не сказал бы ни один специалист. Наклз считал это чем-то вроде страшной профессиональной байки и не слишком верил. Если теория «поля нестабильности», идущего от Мглы, имела хотя бы косвенные подтверждения, то представить себе совершенно невменяемого калладского мага, которого не успели усыпить, он не мог. Калладские компетентные органы не были до такой степени некомпетентными.

«Итого, четвертая», — поздравил себя Наклз. Он ощущал полнейшую апатию. Происходящее волновало его не больше, чем вошедшие в Рэду войска. Сильный жрет слабого. Маги слетают с катушек. Норма не обязана выглядеть хорошо, на то она и норма.

Следовало как можно скорее завершить дела, переписать завещание на Дэмонру и Магрит, всеми правдами и неправдами оградить нордэну от неприятностей в будущем — а для этого требовалось срочно выдать ее за Рейнгольда, а последнего научить, как затолкать ее в сундук и сесть сверху с пистолетами — ну и, по возможности, попасться добрым врачам со шприцами как можно позже. Наклз бы не стал утверждать, что он любит свою жизнь, но, как и всякое существо с теплой кровью, смерти он боялся.

Четвертая стадия — это было плохо, но еще не критически плохо. Один его знакомый обманывал калладские тесты даже на начале пятой. Недолго, правда, но все же. К тому же, до обследования ему оставалось еще почти полгода. Можно было как-то привести в порядок нервы и подготовиться. Ну и достать те дэм-вельдские травки, которые легальными не были, это тоже могло помочь. Прелесть ситуации заключалась в том, что уж теперь вообще мало что навредило бы.

Маг еще раз перевязал руку, скорее чтобы скрыть отсутствие ожога, чем из-за царапин, пошевелил пальцами и прикинул программу мероприятий на ближайшее будущее.

«Я перехожу на сон-траву. Бес с тем, что это незаконно. Сольвейг и не такое достать может. Я перестаю в одиночку шляться по сомнительным местам и вообще избегаю стрессовых ситуаций. Я выдумываю легкую фобию и теперь периодически шарахаюсь, скажем, от крыс. Демонстративно. И да, от зеркал тоже. Вероятностнику такое простительно. Скорее даже подозрительно, если он так не делает. А еще я обязательно придумаю, как отличить реальность от бреда. У меня есть минимум полгода на решение этого вопроса, если я не натворю глупостей. А я не натворю».

— Ну ты и врун! — возмутилась Магрит, когда Наклз вышел из ванной. — Ты это нарочно сказал!

— Мои поздравления, Магрит, ты начала мыслить логически. Ни в коем случае не останавливайся на достигнутом.

— Ты и вчера так сделал?

— Что сделал?

— Я не сама себе морду разбила, Наклз!

В принципе, если Наклз видел ходящую куклу, он мог и Магрит ударить, хотя маг сильно сомневался, что стал бы это делать. Несмотря на аллергию на кошек, желания шпынять котят он никогда не учувствовал.

— Магрит, перестань кричать. Ты все равно поедешь учиться. С осени. И не пытайся рассказывать мне страшные сказки, — отмахнулся от всех возможных возражений Наклз.

«Моя жизнь — самая страшная сказка на свете, деточка, и ты все равно ничего лучше не придумаешь: здесь фантазия нужна. И ненависть».

* * *

С Милиндой Маэрлинг Наклз был знаком очень шапочно. Они едва ли перекинулись в жизни парой фраз. Все знания мага об этой милейшей белокурой графине сводились к тому, что так очаровательно и убедительно изображать дуру может только очень умная женщина и тонкая актриса. У графини Маэрлинг имелся полный боекомплект «светской львицы», начиная с кипенно-белых локонов и тоненького смеха и заканчивая крохотным лысым чудовищем неопределенной породы, постоянно дрожащим и издающим визгливый лай. Такие жертвы эволюции среди продвинутых дам отчего-то считались собаками. Наклз крыс видел крупнее. И симпатичнее. В довершение всего, означенную «собаку» звали «Фифи». В общем, Милинда знала, что делала.

О том, что она действительно была дура, Наклз даже мысли не допускал по двум причинам. Во-первых, Эвальда Маэрлинга он считал умным человеком, а умный человек не женился бы на женщине, которая была ровесницей его сына только из-за ее прекрасных глаз. Проблем с состоянием у Маэрлингов не было, следовательно, Милинду граф выбрал за душевные качества. Во-вторых, Милинда не держала либерального салона и не прикармливала дурно воспитанную молодежь, распираемую прогрессивными идеями. От стареющих меценаток, ищущих ключ к сердцам и душам юного поколения, Наклза мутило. У этих дам, уверенных, что молодежь предана им беззаветно и фанатически, еще хватало глупости удивляться, когда из дома пропадали серебряные ложки.

Принимая во внимание светские условности, в идеале следовало получить приглашение, прежде чем наносить графине визит. Времени разыгрывать коленопреклоненного рыцаря у Наклза не было, так что маг решил пренебречь этикетом, насколько это было возможно. В итоге он послал Милинде корзину свежих, как весна, белых роз и прилагавшуюся к ним любезнейшую просьбу о беседе, меру приватности которой ей предлагалось определить самостоятельно. Записка вернулась вечером того же дня. Сделанная изящным почерком приписка лаконично сообщала, что друзья Эвальда — так же и друзья графини, а своих друзей она принимает после пяти, независимо от дня недели. Далее следовало галантное и невинное приглашение на чай.

В прихожей маг был практически атакован дворецким, уверенным, что благородный господин не способен выбраться из плаща самостоятельно. Пока Наклз пытался наиболее деликатным способом высвободиться из цепких рук седого как лунь старика в идеальной ливрее, из гостиной послышался женский голос:

— Мессир, прошу вас, не огорчайте Фредерика.

Фредерику, судя по всему, было лет сто, не меньше. Наклз мудро решил, что огорчать его и впрямь будет некрасиво. Маг передал дворецкому шарф с перчатками и прошествовал в гостиную.

В особняке Маэрлингов Наклзу бывать приходилось, большей частью по делам. Правда с тех пор, как граф вторично женился пять лет назад, он перестал принимать гостей в доме. Поговаривали о ревности, которая вообще присуща бракам между зрелыми мужчинами и юными красавицами, но Наклз был об Эвальде лучшего мнения. Скорее всего, у него имелись куда более веские причины оберегать свою супругу от посторонних глаз. После эпизода на чердаке маг даже догадывался, какие именно это были причины.

С появлением женщины, что ни говори, в особняке стало уютнее. Классическую для богатого дома обстановку — тяжеловесную мебель красного дерева, плотные гардины, витые канделябры старого золота и потускневшие портреты предков в духе великой кесарии — разбавили приятные мелочи, вроде фотографий и цветов в вазах, отличавшие театральную декорацию от обитаемого места.

У ног Наклза раздался визгливый лай. Только хорошее воспитание помешало магу от души пнуть скалящуюся Фифи. Пока он раздумывал, можно ли как-то отделаться от этого уродливого существа, по возможности, не пачкая об него даже сапог, с лестницы донесся тихий шелест платья. Милинда не торопясь спускалась в гостиную.

Графиня была хороша собой до степени, замужней даме с безупречной репутацией просто неприличной. Скорее полная, чем худая, с роскошной копной льняных волос и лазурно-голубыми глазами, она несколько напоминала красавиц позапрошлого столетия. В ней не было ровным счетом ничего жесткого и хищного. Эмансипация, прогресс и прочая новомодная дурь прошли мимо Милинды Маэрлинг, ее не коснувшись. Женщина улыбалась загадочной улыбкой, какую теперь можно было встретить разве что на старинных портретах, и двигалась медленно и плавно, как вода. От кремового шелка платья, гораздо менее декольтированного, чем можно было ожидать в такой час, разливался легкий аромат жасмина.

Даже Наклз, довольно равнодушный к красоте, сообразил, что перед ним стоит изумительной прелести дама, нисколько не напоминающая куклу, которую ему доводилось встречать на балах.

Милинда, не переставая улыбаться, протянула магу руку для поцелуя. Прогрессивные и современные калладки за такое непременно бы заклеймили графиню ретроградкой. Наклз коснулся губами кончиков пальцев Милинды и снова ощутил запах жасмина.

— Рада, наконец, увидеть вас в нашем доме. Эвальд всегда отзывался о вас исключительно хорошо, — мягким контральто проговорила Милинда.

— Благодарю вас, графиня, что уделили время, — более-менее сносно мурлыкать Наклз при необходимости умел, но делать этого принципиально не стал. Маг отрешился от витающего в воздухе жасмина и перешел на свой обычный, отстраненно-вежливый тон. За таким тоном, в том числе, было удобно прятаться от роковых красавиц всех мастей, а Милинда, несмотря на демонстративно «уютный» и мирный вид, явно принадлежала к их породе.

Первое впечатление, которое производила Милинда Маэрлинг, было без малого сногсшибательным. Но где-то на задворках сознания у Наклза засела мысль, что в этой ослепительной красоте есть нечто неестественное.

Этикет не допускал пристального разглядывания лица дамы. Маг перевел взгляд на прыгающую у его ног жертву калладской моды.

— Фифи, брысь! — возмутилась графиня. — Ну что за несносная собака? Она вас не укусила? Безобразница! Вон отсюда, Фифи!

Фифи, пронзительно взвизгнув напоследок, потрусила прочь.

— Вы не любите собак, — констатировала Милинда, не переставая улыбаться.

— Это декоративная собака. Я просто ничего не понимаю в декоре, — отозвался Наклз. Он пришел сюда вовсе не собак обсуждать, но начинать разговор о «Зимней розе» прямо в гостиной было немыслимо.

— Думаю, вы считаете ее довольно уродливой. Не отрицаю. Тем не менее, она вполне справляется со своей чисто декоративной функцией.

«А вы со своей — нет», — подумал Наклз. Милое воркование графини уже начало его несколько нервировать. Он до сих пор терялся, когда красивые женщины начинали с ним кокетничать без какой-то явно видимой цели.

— Не откажетесь выпить чаю?

— Благодарю вас. С огромным удовольствием.

— Пройдемте в кабинет. Сейчас все подадут.

В кабинете Милинды было что-то от кукольного домика. Вышитые подушечки, канарейка в клетке, ни единой книги. Наклз, впрочем, не торопился с выводами. Он опустился в предложенное мягкое кресло и выжидательно посмотрел на графиню. Маг не слишком представлял, как ему следует начать разговор.

«Не состоите ли вы в заговоре, за который нас всех перевешивают, любезнейшая?» — вряд ли было наилучшим вариантом, а других вариантов ему на ум пока не приходило.

К счастью, как только слуга принес поднос с чаем и закрыл за собою двери, графиня взялась за дело самостоятельно. Она оправила кремовое платье, зачем-то коснулась и без того идеально лежащих локонов и спокойным тоном произнесла:

— Итак. Раскрою карты. Я знала, что раньше или позже, вы придете, и знала, зачем. — Милинда улыбнулась и пригубила чай. — И вот вы здесь.

Наклз откинулся на спинку кресла и кивнул:

— В проницательности вам не откажешь.

— Как и вам. Дэмонра ведь ничего не сказала?

— Разумеется, нет.

— О да. Она не склонна посвящать кого-либо в свои личные дела.

Наклз был вынужден мысленно с Милиндой согласиться. Даже если в проблемы Дэмонры было втянуто полгорода, она все равно упорно продолжала считать данные проблемы своим сугубо личным делом. В принципе, это можно было списать на национальные особенности характера.

— Я надеюсь, меня в них посвятите вы. Вернее, я могу озвучить некую гипотезу.

«И мне остается только молиться, чтобы ты ее опровергла».

— Попробуйте.

— «Зимняя роза» — операция по вывозу зараженных так называемым «вампиризмом» людей из Рэды в Каллад. Я имею в виду, не разовая благотворительная акция, а полномасштабная операция.

— Вы очень мило называете их «людьми», — тонко улыбнулась графиня. — Обычно их называют кровососами, вампирами и другими еще менее лестными словами. — В тусклом свете свечей ее глаза все равно оставались ярко-голубыми и очень блестящими. Эта странная шутка освещения Наклза настораживала. По идее, глаза у графини должны были быть черными.

— «Кровососы» — неточный термин. Питье человеческой крови им никак не помогает. Я прав?

— В том, что кровь не помогает? Отчасти.

— В том, что Дэмонра и вы покупаете зараженных рэдцев.

Графиня перестала улыбаться.

— Не покупаем. Покупают скот. Выкупаем. Допустим, вы правы.

— Список действительно существует?

— Нет. Вернее, не в бумажной форме.

Наклз был рад, что у них хватило ума хотя бы на это. Оставалось выяснить безрадостные детали:

— Как вы объяснили рост закупок сыворотки Асвейд? На Дэм-Вельде не могут не заметить, что…

— Никак, — отрезала Милинда.

— Значит, ее синтезируют нелегально.

Женщина мелодично рассмеялась:

— Можно подумать, нелегальный синтез сыворотки и промышленный шпионаж — наше самое большое преступление.

В этом Милинда, безусловно, была права. Учитывая все прочие их подвиги, нелегальное производство защищенной патентом сыворотки вправду никого бы не волновало.

Техническая сторона вопроса сделалась Наклзу примерно понятна. Разумеется, будь заводы действительно так убыточны, как следовало из отчетности, Дэмонра давно бы от них избавилась.

Принципиально непонятным оставалось только одно.

— Да зачем же? — без особенной надежды уточнил маг.

— А что, гипотезы у вас кончились? — уколола Милинда, поблескивая глазами.

— По поводу смысла данного… предприятия? Да у меня их и не было никогда.

— Вы считаете, то, что творится в Рэде — справедливо?

Если бы перед Наклзом повесили географическую карту и попросили ткнуть пальцем туда, где «справедливо», в юности он бы ее поджег. А сейчас просто стал бы смеяться.

— Я считаю, что обостренное чувство справедливости свойственно подросткам и людям, так и не вышедшим из подросткового возраста.

— Тогда мне очень жаль. У «Зимней розы» нет никакого далеко идущего практического смысла. Мы занимаемся спасением бездомных котят. Прямо как девочки и мальчики в фиолетовых бантиках. Почему вы не смеетесь, Наклз? По-вашему, это должно быть бесовски смешно.

Ничего смешного Наклз не видел. Зато он очень отчетливо видел виселицы, которые за все эти дела светили.

— И давно вы… котят спасаете?

— Я — пять лет. Дэмонра, думаю, все десять.

«Двенадцать», — мысленно поправил Милинду Наклз. Считая его собственный долгий и полный приключений путь в Каллад, выходило все двенадцать.

— Дэм-Вельда, надо думать, очень огорчится, получив остатки «наследства Рагнгерд», — предположил маг.

— «Наследства Рагнгерд» уже года два как не существует. У Дэмонры остались только фабрики. И да, Дэм-Вельда огорчится. Можете считать это дополнительным стимулом к спасению котят.

— Эвальд, конечно, знает?

— Конечно. А вот Витольд — нет. Я посчитала неправильным втягивать в это его сына. В конце концов, он весьма достойный юноша. Сожалею, что не прихожусь ему родной матерью. Я, как вы понимаете, тоже попала сюда по «Зимней розе».

— Теперь понимаю. Хотя сам — в жизни бы не догадался.

— Я считаю, что мне невероятно повезло. И, в меру своих сил, возвращаю долги. Создатель, мессир Наклз, учил делать добро. А не выяснять, какому возрасту свойственно болезненное чувство справедливости и почему.

— Тогда мне остается только спросить, понимаете ли, что вас ждет, если… если что-то пойдет не так.

Милинда улыбнулась. На это раз, возможно, даже искренне.

— Я никогда не занималась вероятностными манипуляциями и, по счастью, понятия не имела, что меня ждет. Иначе бы повесилась лет в тринадцать и никогда не встретила бы Эвальда, к примеру. Я допускаю, что «Зимняя роза» сведет в могилу меня и, при плохом исходе, Эвальда также. Но все в мире имеет свою цену. В устах графини это, вероятно, звучит смешно, но я графиней была не всегда, мне и полы драить доводилось.

Милинда поднялась из кресла и прошлась по кабинету, шелестя шелковой юбкой. Замерла против Наклза и продолжила:

— Вы знаете, я недавно с компанией «дам из высшего общества» навещала один приют. «Благотворительность», раздача значков, сюсюканье, шелковые платочки к сухим глазам и все такое прочее. Думаю, вы представляете. Так вот, там было четверо ребят из наших первых «бездомных котят». Теперь это две воспитательницы, повар и дворник. И они выхаживают еще пятерых. И, думайте что хотите, Наклз, но там цвела верба. Я посмотрела на вербу, этих детей и поняла одну простую вещь: даже если моя жизнь прошла, это — не пройдет.

Списка не существует. Тайна умрет со мной. А всех — не отловят. Сейчас в Каллад живет уже второе поколение, да и синтез сыворотки неплохо поставлен. И, кстати, своей родиной они считают Каллад, давший им шанс на жизнь. Вот вам и третья причина, по которой котят спасает Дэмонра. Подумайте об этом на досуге, Наклз.

— Что ж, графиня, я благодарен вам за разъяснения, — Наклз отодвинул чашку. У него голова шла кругом от свалившихся новостей. — Примите мое восхищение. Вы очень отважная женщина.

Милинда взмахнула красивыми полными руками:

— Да что вы. Я ужасная трусиха. Бывает ночью проснусь, так заснуть не могу. Но здесь нам с Эвальдом ничто не грозит. Мы всегда успеем уехать.

— Никуда эта дура уехать не успеет, — сообщил за спиной Наклза спокойный голос. Магу стоило большого труда не обернуться. Он прекрасно знал, что за креслом — стена, оклеенная цветочными обоями. Наклз, стараясь успокоиться и не обращать внимания на явную чушь, перевел взгляд на чашку. По тонкому белому фарфору причудливо вились золотистые прожилки.

Прожилки стали медленно распускаться в какие-то диковинные цветы и переползать на скатерть.

«Спокойно. Ничего не происходит».

— Мессир Наклз, с вами все в порядке? — голос Милинды долетел как из-за толстого слоя ваты.

— Да, — кивнул маг, не отрывая взгляда от вьющихся по скатерти цветов.

— Врать плохо. Тебе мама в детстве не говорила? — доппельгангер вышел откуда-то из-за кресла и присел на стол, так близко к Милинде, что она вполне могла коснуться его, если бы вытянула руку.

Женщина, конечно, ничего не видела.

— Скажи ей, что она — обчитавшаяся романтических сказок дура. Бывшая шлюха в придачу, кстати, ты же не поверил в сказку про поломойку? Кольцо с ядом на ее пальце. Такая чушь помогает только в романах про отравителей прошлого века.

«Спокойно. Я же прекрасно знаю, что нас здесь двое».

— Спроси, кого она отравить собралась? Пьяную солдатню?

— Мессир Наклз!

— Все в порядке, извините. Голова закружилась.

— Да неужели? — доппельгангер наклонился над Наклзом. Видеть собственное лицо без зеркала было жутковато. — Ты прямо как нервная девица. Но, вообще, нервничать стоит ей. Ты проживешь еще восемь лет, если не умрешь через полгода. А вот ее с муженьком разорвут в той самой комнате, где она тебя встречала. Кстати, в том самом платье.

— Сидите спокойно. Я сейчас принесу лекарство. Или кликнуть доктора?

— Не стоит. Я…

— Посоветуй ей все-таки повеситься. Это будет очень кстати. Трупу конечно все равно, но у пьяной черни бывают очень широкие понятия о прекрасном и…

— Прочь, — сквозь зубы процедил Наклз. Доппельгангер тихо фыркнул.

— Вот молодец. Осознание проблемы…

Дослушивать Наклз не стал. Он схватил чашку и швырнул ее в улыбающееся лицо. Чашка разбилась о стену. Осколки попали на платье Милинды. Женщина тихо вскрикнула, но потом быстро сжала губы, подошла к Наклзу и как следует встряхнула его за плечи.

— Вы меня слышите?

«Да. И, по счастью, теперь только тебя». Мысли текли как-то заторможено. Наклз с удивлением осознал, что ему очень холодно. Зуб на зуб не попадал.

— Мне точно не стоит принести вам чего-нибудь от головы?

— Нет, спасибо, не стоит, — Наклз, тяжело опираясь о стол, поднялся. Скатерть была так же бела и чиста, как и в начале беседы. — Прошу прощения за чашку. Я… извините меня, — маг быстро направился к выходу. В висках у него бешено стучала кровь.

Милинда с неожиданной для женщины силой схватила его за руку.

— Ну нет, никуда вы не пойдете, я вызову извозчика, — не терпящим возражения голосом заявила она.

Маг ловко вывернулся, почти бегом спустился по лестнице, подхватил плащ и выскочил на улицу. Фредерик с перчатками и шарфом в руках проводил его изумленным взглядом.

Как Наклз добрался домой, он не помнил. Дверь открыла Магрит, потому что сам он в замочную скважину ключом попасть не мог, как ни старался. Маг осел на пол прямо в коридоре. Коридор явственно раскачивался из стороны в сторону, и удержать в нем равновесие никак бы не получилось. Где-то над ним промелькнули круглые от ужаса глаза Магрит.

— Врача! Кто-нибудь, ради Создателя, врача позовите! — испуганный голосок звучал как из густого тумана.

— Посоветуй ей лучше позвать тебе исповедника. Толку одинаково, так хоть посмеемся напоследок.

Глава 5

1

Дэмонра раньше всех лихо соскочила с подножки поезда и едва не поплатилось за свою дурость первоклассным падением: лед не был сбит. Платформу тускло освещали газовые фонари. Толпы встречающих с венками и флагами, по счастью, не наблюдалось. Собственно, для этого канцлер Рейнальд, старый лис, и позаботился о том, чтобы составы приходили в столицу ночью. Победоносного возвращения никто не ждал раньше начала мая. Да и сама Дэмонра искренне полагала, что день рождения Рейнгольда — а тот появился на свет точнехонько в первый день апреля — она будет встречать в чистом поле, с шашкой и пистолетом. Но они серьезно недооценили рэдцев. Или переоценили совесть их аристократии — это уже как посмотреть. Западную Рэду сдали со скоростью, которую даже Дэмонра с ее широкими взглядами на вещи сочла неприличной. Пять дней. Даже путь туда-обратно занял больше времени.

— Да тебя, гляжу, встречают, — хмыкнула Магда, приземлившись рядом. — Вон, стоит твой, гм, гражданский. За букетом спрятался. Но я его и с такого расстояния узнаю.

Дэмонра пригляделась. Метрах в тридцати, на кругу, где обычно крутились извозчики, действительно скучал Рейнгольд.

Магда не то чтобы не любила господина Зиглинда. Пожалуй, она даже очень хорошо к нему относилась. Но все никак не могла поверить, что подруга выходит не за генерала с большими усами и косой саженью в плечах, и даже не за Наклза, что, конечно, придурь сумасшедшая, но этого хоть можно было ожидать, а за тихого и вежливого юриста. То есть за человека сугубо мирного, без казарменного красноречия, командного голоса и твердого представления, что правильно — это «вон туда и быстро!» По мнению Магды, Дэмонра практически губила свою жизнь. Майор Карвэн имела совершенно определенное мнение о том, как, куда, когда и с кем ходить — хоть в нумера, хоть замуж. По ее мнению, настоящей нордэне пристало бегать на свиданки с дворянами, поскольку те умеют красиво ухаживать и, в случае чего, понимают слово «нет» без сопутствующего перелома чего-нибудь. А также, в отличие от экзальтированных представителей иных сословий, не станут трясти пистолетом перед носом несостоявшейся дамы сердца, обещая застрелиться — все-таки поколения породистых папенек страховали от подобных глупостей, отбор, все дела. Коротать ночи было позволительно с творческими личностями, поскольку так можно было разом и время хорошо провести, и знания об искустве подтянуть, а при большой удаче еще и музой оказаться. Правда здесь следовало тщательно выбирать, потому что частые хождения в искусство могли закончиться больницей. Но вот замуж выходить можно было только за военных. При крайней необходимости — за умников вроде Наклза, но и то исключительно в целях улучшения породы. Причем только в том случае, когда потенциальное улучшение породы было возможно и планировалось. Поэтому конкретно для ситуации Дэмонры Магда Наклза решительно не одобряла.

— Зависть грех, — добродушно фыркнула нордэна в ответ. Высокого начальства не наблюдалось, и хвала богам. С тем, чтобы проследить за тем, как рядовой состав покидает поезд, справились бы и без нее. Победа была такая расперкрасная, что выпить за нее не решился даже Гребер, а уж он был тот еще барометр народной души. Так что должно было обойтись без эксцессов. Дэмонра поспешила к Рейнгольду, пока на платформу еще не набилась толпа. Тот, сконфужено улыбаясь, протянул ей замотанный в оберточную бумагу букет.

— По правде говоря, поздравлять меня не с чем, — пожала плечами Дэмонра, принимая цветы и попутно пытаясь нарисовать на своей хмурой морде хоть какую-то радость. Формально они привезли победу. Если победой можно было назвать такую ситуацию, когда победители даже не постреляли, а побежденные большей частью удрали, а меньшей — пострелялись сами. Не то чтобы нордэну так уж тянуло в очередной раз радикально попортить рэдцам поля или города, но как-то все равно вышло мерзко. Хотя, если подумать, кесарь должен был быть доволен.

— Я просто рад видеть тебя живой и здоровой. Хотя, бесспорно, никто не ждал так рано.

— Какой ужас. Ни там нас не ждали, ни здесь нас не ждут, — посетовала нордэна. — Как ты здесь оказался?

— Воспользовался служебным положением.

— Адвоката? — усмехнулась Дэмонра.

— Ну ладно, родственными связями. Можешь считать, мне очень стыдно.

Судя по счастливым глазам, сделавшимся ярко-голубыми, Рейнгольду нисколько не было стыдно за свою информированность.

— За злоупотребление связями, сдается мне, бывают всякие неприятные последствия…, - задумчиво протянула Дэмонра, оглядываясь. Встречающих было мало. В основном здесь находились те, кого обязывала к тому служба. Из вагонов споро выходили люди, платформа потемнела от шинелей. Покрикивали. Хрустел снег, скрипел лед. Вокруг становилось шумно.

Дэмонра бы лично пристрелила каждого, кто сказал бы ей, что она стесняется связи с Рейнгольдом. Если уж кому и следовало стесняться, так ему: для него это был бы мезальянс, для нее — великолепная партия, с точки зрения светских условностей по крайней мере. Но стоять и болтать с ним при постронних нордэна не любила. Пожалуй, лучше всего это можно было описать как чувство, будто она у кого-то что-то украла. И вроде бы доказать нельзя, но все знают, кроме самого обкраденного.

— Будь добр, подожди меня, мне надо… получить последние инструкции и нагоняи. И подержи извозчика, пожалуйста.

Зиглинд дернул плечами и кивнул, разом как-то потускнев.

Правда на то, чтобы не пихнуть букет обратно Рейнгольду и не сунуть его подбежавшему Греберу, Дэмонры все же хватило.

Она направилась назад к платформе. Ее сильно смущало, что нигде в поле зрения не было Наклза. Вот уж кому, а ему доступ к информации позволял знать, что она приехала, безо всяких родственников и прочих утечек. Не то чтобы маг был уж прямо обязан явиться ее встречать, но обычно Наклз поступал именно так. Он вообще не любил, когда Дэмонра находилась в толпе, а его при ней не было, и чем более мирным и невинным предполагалось событие, тем сильнее маг нервничал. А потому исправно таскался по театрам, пока Дэмонра не решила прекратить это измывательство и не свела выходы в свет к самому минимуму. Возможно, это у него остался такой профессиональный заскок со времен, когда они служили вместе. Или, что вернее, Наклз просто знал что-то такое, чего не говорил. Меньше всего Дэмонра собиралась пытать лучшего друга на предмет того, когда и как она умрет. Для этого существовали всяческие профессионалы и профессионалки, публикующие свои адреса на последних страницах газет. И судьбу бы предсказали, и на коне объехать ее бы помогли, а заодно сняли бы родовые проклятия, венец безбрачия и тягу к спиртному.

Вторый тревожный колокольчик прозвенел, когда у перил обнаружилась скучающая Сольвейг Магденгерд. Ее присутсиве и отсутствие Наклза вовсе не были обязаны иметь между собою какую-то связь, но Дэмонре все равно сделалось не по себе. Решив не воевать без толку с дурными предчувствиями, нордэна направилась прямиком к Сольвейг. Та заметила ее издали и кивнула в знак приветствия:

— Ну здравствуй, орел ты наш боевой, — Сольвейг расцвела в иронической улыбке, больше похожей на оскал какого-то не очень крупного, но вполне хищного зверька. Обижаться на нее за это не стоило: работа накладывала известный отпечаток на личность. Дэмонра не помнила ни одного человека, по долгу службы регулярно откачивающего полумертвых магов, которому к тридцати годам удалось бы сохранить хоть сколько-нибудь доброжелательный настрой. Это было почти то же самое, что катить в гору тяжелый валун, который все равно бы сорвался назад за пару шагов до вершины. Только в этом случае валун еще мог жаловаться на набитые синяки, плакать и просить оставить его в покое.

— И тебе не болеть, защитник глубокого тыла, — в тон ответила Дэмонра.

— Мне, конечно, интересно, почему вас так рано принесло. Но это, видимо, военная тайна и завтра я все в газетах прочитаю, — Сольвейг все делала преувеличено быстро и четко — ходила, жестикулировала, разговаривала. Ее слова сыпались как бисер, стучащий по полу. — Поэтому удовлетвори мое любопытство по другому вопросу. Где ты достала это конопатое нечто по имени Магрит?

Вопрос, надо признать, поставил Дэмонру в тупик. Ее удивлял сам факт знакомства Сольвейг с Кассиановым подарочком на ножках. Наклз вообще не то чтобы вел активную социальную жизнь или принимал гостей без необходимости. И уж конечно он не пустил бы в дом и самого надежного человека, зная, что под одной крышей с ним находится инсургентка прямиком из Рэды. Не говоря уже о том, что некромедиков он недолюбливал на профессиональной почве, и на единственное исключение — оборотистую дамочку по имени Абигайл Фарессэ — Сольвейг не походила ни внешне, ни внутренне.

— Магрит. Гм. Она не моя внебрачная дочь от Наклза. Как бы тебе ни хотелось это услышать.

— К сожалению, да. В твою защиту говорят ее румяные щечки и арифметика. А ты только представь, какая отменная вышла бы сплетня. Правда меня больше забавляла та, где утверждалось, что вы — родные брат и сестра, к тому же состоящие в кровосмесительной связи.

Дэмонра слышала много сплетен на предмет их с магом загадочных отношений. Пару раз даже наносила сплетникам травмы разной степени тяжести.

— Надеюсь, здесь в мою защиту тоже что-нибудь да говорит?

— Та же арифметика. И еще то, что я хорошо помню Вигнанда.

Дэмонра скривилась, как от зубной боли. Своего старшего брата она тоже хорошо помнила. К сожалению, теперь старшей была она, потому что Вигнанду навечно осталось двадцать. То ли очень глупая братнина дуэль, то ли очень умные мамины враги. Вот этого она бы уже никогда не узнала.

— Ладно. Так где ты встретила конопатое нечто?

— В опере, — фыркнула Сольвейг. — Дэмонра, ну сама подумай, где бы…

Дэмонре показалось, словно ей за воротник бросили пригоршню льдинок.

— Что с Наклзом?!

— Он уже в порядке, да слушай же…

«Боги мои, не так…»

На улице как-то резко похолодало, а горящие над в небе крупные звезды стали еще дальше, чем всегда. Дэмонра поежилась, сунула руки в карманы шинели и внутренне собралась. Наклз мог сколь угодно долго и убедительно врать, будто все в порядке. Не могло быть все в порядке у сильно потрепанного жизнью и службой в двух армиях тридцатисемилетнего мага. Она была почти уверена, что у него больное сердце. Рано или поздно это должно было случиться. И, видимо, случилось.

— Удар? Когда? — безнадежно уточнила Дэмонра, чувствуя, что мир несет куда-то в сторону. Неизбежность пришла, чего было удивляться, но люди каждый раз такому удивляются.

Сольвейг скривилась:

— Дэмонра, ну ты прям как та крестьянка из сказки. Только с парнем поцеловались, а она уже думает, кого на свадьбу приглашать и где люльку вешать. Не было никакого удара. Выдохни и слушай. Маг твой в рубашке родился. Честное слово, Дэм, не будь я уверена, что мне потом придется срочно паковать вещички и удирать от тебя на Архипелаг, сама б его убила. Потому что такого придурка…

— Сольвейг.

— Хорошо, все поняла. Перехожу к делу. Твой маг…

— Он не мой маг! — взвилась Дэмонра. Ее колотило. — Что случилось?!

Сольвейг и бровью не повела.

— Ну допустим бегающий за тобой как привязанный маг все-таки не твой. Итак, этот не твой маг поймал отличнейшую пневмонию. Качественную такую, левостороннюю, с жаром, бредом, галлюцинациями и прочими полезными надбавками за храбрость и глупость. Мало того, судя по рассказам Магрит, он благополучно провел на ногах не меньше трех-четырех дней, прежде чем окончательно свалиться в прямом смысле этих слов. Ты уже ощущаешь глубокую гордость за него? Не каждый день встретишь такую выдающуюся придурь на своем пути.

Дэмонра ощущала немыслимое облегчение и, где-то на задворках сознания — благодарность к Кассиану, догадавшемуся прислать из Рэды инсургентку с револьвером. Ей думать не хотелось, что могло бы случиться, если бы Наклз, как обычно, жил один. Прислуга приходила к нему раз или два в неделю. У мага имелись все шансы проститься с жизнью. Совершенно одному, в доме, где и огня было бы некому зажечь.

— Пневмония… Что с ним сейчас?

— Отлеживается, отварчики пьет, морально страдает, я думаю. Попробует встать — я разрешила Магрит его больно отлупить по мягким местам, если сумеет такие отыскать. Собственно, сама бы не отказалась его поколотить. Пятеро суток не отходила постели и делала ему уколы. Даже мой муж ревновать начал, а Грегор, знаешь ли, не из ревнивых. Вообще, сейчас Наклз, надеюсь, спит, так что лететь к нему на крыльях любви и верности прямо отсюда не обязательно…

— Спасибо, Сольвейг. Заткнись, пожалуйста.

— Хорошо. Я поняла: тебя переполняет благодарность. Захочешь ее как-то оформить, потолкуй с Немексиддэ. Они совсем там на Архипелаге ума лишились. Еще чуть-чуть, и я решу, что легче подпольно синтезировать виссару, чем покупать легальную. Даже если вбить сырье, взятки всем инстанциям, плюс родственникам и заинтересованным лицам, аренду цеха и зарплату рабочим, то как раз выйдем на половину ее нынешней «справедливой» цены.

— Поняла, Сольвейг. Еще раз спасибо тебе. Я достану тебе виссары сколько надо.

— Да чего там, свои люди — сочтемся, — нордэна улыбнулась. Ее глаза блеснули, как лед на солнце. — В конце концов, не каждый день видишь живое анатомическое пособие, которое еще и что-то там бормочет. Ты кормить его не пробовала? Говорят, иногда помогает. Магрит наловчилась делать уколы — как я поняла, эта милашка училась на ветеринара, судя по остаточным знаниям — так что можешь не беспокоиться. Выкарабкается твой маг. Если бы он собирался умереть, уже бы умер. И, да, когда очухается настолько, что перестанет путать тебя с вурдалаками и бесами, уговори его перейти на хорошее успокоительное. Я рэдди почти не знаю, но бреда его наслушалась. Мне кажется, твоему магу мерещатся страшные вещи.

Дэмонра насторожилась, даже «своего» мага мимо ушей пропустила. Сольвейг-то может рэдди и не знала, а вот Магрит — знала. Наклз бы точно не обрадовался. Но очень глупо было бы сейчас начать заинтересованно выяснять, что же Наклз такого сказал.

— Я тебя вряд ли удивлю новостью, что маги действительно говорят о том, что видят, но вот то, что они видят, обычно не существует.

— Дэмонра, послушай, — Сольвейг подошла совсем близко и понизила голос до еле различимого шепота. — Я ничего не знаю и знать не хочу. Я не хочу знать, почему кесарский маг второго класса бредит на рэдди и вспоминает какой-то аэрдисовский лагерь. Меня нисколько не заинтересовал ожог на его руке, который по месту ну просто чудненько совпадает с тем, где имперцы обычно выбивают своим наймитам идентификационные номера. И уж совсем я не хочу знать, почему в кошмарах этот человек говорит об аксиоме Тильвара. Компетентным органам тоже лучше бы всего этого не знать. Потому что даже мне лезут в голову не самые приятные параллели.

Дэмонре осталось только молча возблагодарить своих богов за то, что Сольвейг и понятия не имела, как она права. Во всяком случае, насчет лагерей. Про аксиому Тильвара Дэмонра знала лишь то, что эта штука ей не по мозгам.

— Ты шпионский роман часом не сочиняешь, Сольвейг?

— Я не пишу ни романов, ни доносов, Дэмонра. Но, для твоего понимания, он не на губернатора, знаешь ли, покушение готовит, он болтает об имперских лагерях! Тут уж не до модной фрондеры и медицинской тайны. Не будь он твой друг, я сдала бы его, не сомневаясь ни секунды. А теперь, прости, мне пора. Без двадцати минут полночь. Муж не поймет.

Дэмонра проводила быстро удаляющуюся Сольвейг взглядом. Муж Герберт ту бы не понял. А вот Рейнгольд бы, конечно, понял, если бы она сейчас же помчалась проводить бессонные ночи у постели Наклза. Нордэне вспомнилось насмешливое лицо Кассиана и тон, которым было сказано: «Я так и думал. Бедный парень». Сделалось совсем тоскливо. В довершение всего, под полы шинели лез холод. Вернуться из Рэды в Каллад было странно, как из весны — в зиму. Рейнгольд, наверное, тоже мерз и злился.

«И принесли его бесы меня встречать», — недовольно размышляла нордэна. Недовольна она была миром в целом и сама это прекрасно понимала, но вот злилась почему-то на Рейнгольда. С его блестящей мыслью притащиться сюда, с букетом и днем рождения, так аккуратно приходящимся именно на приближающийся день.

— Дэмонра, прости, — Кейси подошла неслышно, как кошка. Вид у нее был испуганный. — Мне показалось, или тут была моя кузина?

Можно подумать, Сольвейг, всегда разряженную так, словно она только что сошла с витрины модного салона дамского платья можно было с кем-то перепутать. Особенно в толпе людей, одетых куда как более однообразно.

— Тебе не показалось, — отрезала Дэмонра. У нее не было ни малейшего желания разговаривать.

Кейси нервно поправила волосы:

— С Наклзом ведь… ничего не случилось?

«Ну как ничего, он тридцать семь лет на этом свете живет!»

Дэмонра стиснула зубы, чтобы случайно ничего не ответить.

Чувства Кейси были личным делом Кейси, и нордэна в жизни бы не позволила себе что-то тут сказать, но вот именно этой придури подруги она решительно не понимала. Чисто практически обхаживать Наклза было так же бесполезно, как обхаживать фонарный столб. Если маг решил, что какой-то элемент не попадает в итнересующую его часть мира, можно было хоть стреляться, хоть в одних чулках танцевать, он бы и бровью не повел. Допустим, Наклз выглядел интересно бледным и трагически неприкаянным, с тайной за душой — все как любят молодые барышни с избытком эмоций и недостатком практических проблем. Ну вот и остановилась бы Кейси со своим желанием кого-то отогреть и облагодетельствовать на Эрвине. Тоже тот еще безвинно гонимый, только моложе, глупее и симпатичнее. Напоить обоих одинаково тяжело, но вот Эрвина под венец заволочь было бы гарантировано проще, главное побольше плакать и рассказывать, что любовь в жизни одна.

Собственно, примерно этот совет Дэмонра уже готова была дать, но одернула себя. По большому счету, Кейси ведь не была виновата, что все шло наперекосяк. Если что ей и можно было поставить в вину, так это не вполне красивое намерение осиять жизнь человека, который вовсе не просил о подобном счастье.

— У Наклза пневмония. Кризис прошел. Теперь выздоровление — дело времени. Ну, еще уколов и постельного режима.

На лице Кейси отразилось облегчение.

— Это… это очень хорошо. Ты не думай, я не подслушивала, просто… Ладно, я подслушивала, вернее, пыталась. Он же обычно встречает, а его не было, вот я и решила, что… Бесы! Понимаю, у меня ужасно глупый вид и ты ужасно не одобряешь мое поведение…

— … и уже готовлюсь писать твоей матери, — голосом благотворительной дамы закончила Дэмонра, и Кейси с облегчением рассмеялась. Видимо, представла лицо Ингегерд, доведись той прочесть письмо о падении нравов ее дочери за авторством Дэмонры. Да стальная леди Архипелага повесилась бы на собственной косе, предварительно прокляв их в стихах.

— Ты ведь сейчас к Наклзу, да? Давай я передам рэдского варенья? Оно с чаем отлично пойдет, очень полезно, и он любит сладкое…

Дэмонра поглядела на часы. Без четверти полночь. Пятнадцать минут до апреля. Можно было лететь к Наклзу или стоять тут и обсуждать с Кейси, что маг любит и не любит: Рейнгольд бы, конечно, все понял, как обычно. Но как-то уж слишком много ему приходилось понимать.

— Нет, Кейси, я поеду домой. Передашь варенье сама. Наклз, наверное, спит, но Магрит утром тебя впустит.

— Маг-рит? — у дочери Ингегерд было такое лицо, точно ее ударили. — Это…

— Это племянница, — быстро пресекла ее раздумья Дэмонра. — То есть не племянница. Но она ему не племянница в хорошем смысле этих слов.

Кейси пыталась вникнуть в суть сказанного несколько секунд. Но, вникнув, снова расцвела в улыбке и защебетала:

— Так мне можно у него подежурить, как думаешь? Он не рассердится?

Зная Наклза, Дэмонра бы такими разрешениями разбрасываться не стала.

— Мне не кажется, что это хорошая мысль… Весна впереди длинная, и есть более приятные места для встречи.

— Есть, — тускло согласилась Кейси. — Только он туда, конечно, не пойдет.

Рейнгольд, как и обещал, ждал ее у круга. Рядом дежурила коляска. Конь пофыркивал, выбрасывая из ноздрей клубы пара. Все свои сумки Дэмонра оставила Греберу, так что ее не тяготило ничего, кроме букета и сомнений.

— Прости меня, Рэй, я заканчивала дела, — сообщила она, приближаясь.

Зиглинд обернулся и кивнул:

— Разумеется. Я нанял извозчика. Можешь ехать сейчас же.

Дэмонра внимательно изучало лицо Рейнгольда, но этот процесс, как обычно, ничего не давал. Порой она от души завидовала его умению держать свои эмоции при себе. А иногда хотела сказать что-нибудь предельно резкое и злое, чтобы посмотреть, как вежливая маска пойдет трещинами, осыплется и все-таки покажет настоящее лицо. Рейнгольд как всегда невозмутимо выдержал взгляд и сделал приглашающий жест в сторону коляски.

— Твой багаж у Гребера?

— Да, — ответила Дэмонра, усаживаясь. Все шло не так. Нужно было срочно что-то решать. Рейнгольд устроился рядом и, ничего не спрашивая, назвал адрес Наклза. Рассказать ему было некому, видимо, отменно работала интуиция.

— Я зайду к тебе завтра во второй половине дня, если ты не возражаешь, — как бы между прочим заметил он. — Если ты не выспишься, просто сними колокольчик, я тогда не буду колотить в дверь.

Чем безупречнее вел себя Рейнгольд, тем большей свиньей ощущала себя Дэмонра. Она прислонилась к его плечу, думая о своем. Если верить часам, только что наступил апрель. Это, конечно, ничего не меняло. По-прежнему было черно, холодно, а в небе горели далекие ледяные звезды.

Наклз говорил, что в мире вообще никогда ничего не меняется. Но не мог же он быть прав.

«Годы идут. Может, мир и не меняется, а мне уже тридцать два. У меня нет семьи, и такими темпами скоро не будет родины. Я ничего не хочу. И нет, я не люблю Рейнгольда. Он прекрасный человек, но это ведь ничего не меняет. Или меняет?»

Дэмонра судорожно вздохнула. Она была уже давно не в том возрасте, когда можно было плакать из-за отвлеченных вещей. Щеку холодило сукно пальто Рейнгольда.

«Мир не меняется. Мир меняется. Миром правит судьба. Мы сами делаем свою судьбу. Мир начался метелью и закончится звоном колоколов. А, может, правы они, и тогда мир начался совсем не тем и закончится совсем не так. Боги мои, как холодно. И как все глупо. Такая ошеломительная, такая огромная ахинея, как здесь понять-то…»

— Мы едем к мосту святой Дагмары, — громко сказала — почти крикнула — нордэна. Рейнгольд даже вздрогнул.

— К мосту Дагмары? — переспросил извозчик. — Не на Гончих Псов?

— К мосту Дагмары, — подтвердила Дэмонра, с удовольствием отметив, как расширились глаза Зиглинда. — Остановите у церкви.

Когда они достигли нужного места, было уже не меньше половины первого. Газовые фонари освещали пустынную улицу ровным мертвенно-желтым цветом. По сравнению с набережной во дворах было довольно сумрачно. Дэмонра соскочила с коляски и осмотрелась. Огня в окнах в такой час уже почти никто не зажигал. А вот церквушка, стоящая в глубине двора, была подсвечена ярко и ровно. Даже, пожалуй, празднично. Дэмонра впервые в жизни пожалела, что так и не догадалась расспросить ни Зондэр, ни Гребера о режиме работы «дома Создателя». Блестящий план, сложившийся в ее голове за последнюю четверть часа, перестал казаться таким уж блестящим. Но нордэна все равно браво вздернула нос.

— Метрика у тебя, конечно, с собой. Свидетелем возьмем вот его, — Дэмонра кивнула на извозчика. — За марку подышишь ладаном и поскучаешь пять минут?

Повисло молчание. А потом Зиглинд засмеялся. Негромко, но очень весело. Вылез из коляски.

— Трогай, — бросил он извозчику. — Трогай-трогай.

Мужик странно покосился на них, но действительно подстегнул лошадку и поехал. Колеса тихо поскрипывали. Нордэна проводила удаляющуюся коляску взглядом. Когда та скрылась за поворотом, обернулась к Зиглинду, в ожидании объяснений. Тот улыбался как именинник. Впрочем, до именин ему и вправду недолго оставалось. Ночь стояла холодная, и Дэмонра уже начинала жалеть, что не позаимствовала у Гребера «лекарства от сердца» на дорожку.

— Твой модный либерализм не заходит так далеко, чтобы взять в свидетели извозчика? Нас обвенчают так? — изогнула бровь нордэна. Рейнгольд покачал головой:

— Нас с тобой вообще не обвенчают. Ни с ним, ни без него.

— Из-за меня? Чушь. Нордэнам можно, если ты про это. Все равно на Архипелаге все континентальные религиозные обряды считаются недействительными…

— И все равно не обвенчают, — улыбнулся Рейнгольд.

— А за деньги?

— Дэмонра, я спросить боюсь, какой такой грех ты хочешь прикрыть настолько сильно, что готова сунуть взятку за венчание перед богом, в которого не веришь?

— Пф, Рэй, взятки в таких случаях суют магистрату! Создатель как-то не очень превращает незаконных отпрысков в законные и все дела, тут печати нужны… А взятку я предлагала дать, чтоб не мерзнуть, раз приехали.

— Померзнуть придется, до конца апреля вообще никого не венчают. Нельзя. Там церковные праздники идут сплошной чередой.

— Твою мать, — пробормотала нордэна. Никогда она об аэрдисовской церкви ничего хорошего не думала. И да, на уроках нравственного закона, дающего, в том числе, кое-какие сведения о религии имперцев и их праздниках, она спала или рисовала карикатуры на преподавателя, похожего на здоровенную засушенную рыбину. Нордэнов освобождали от экзаменов по этому предмету. Да и калладцы проходили его по большей части для «общего развития». Специалистов по данному вопросу готовили в единственной на стомиллионную кесарию семинарии. Каллад был светским государством, и формально, и неформально. В отличие от империи, церковь здесь была полностью отделена от государства, и свобода совести, пожалуй, была одной из немногих свобод, которой и впрямь мог похвастать каждый калладец. Храмы, украшавшие столицу, по большей части построили лет триста-четыреста назад, их реставрировали по необходимости — и только. В основном церковь спонсировали выходцы из восточных провинций да богобоязненные меценаты. Желавшие провести службу — венчание или панихиду — оплачивали это удовольствие самостоятельно. Дэмонра по многим причинам относилась к дому Создателя почти как к лавке и сильно удивилась, застав ее закрытой. — Да… Однако. Мои предки сказали бы: «Не судьба» и пошли пить. А твои бы что сделали?

— А мои бы сказали: «Надо было заранее справиться с расписанием или хотя бы предупредить жениха, чтобы он заблаговременно раздал взятки», — Рейнгольд счастливо смотрел куда-то в ночь. — И, наверное, тоже бы пошли пить.

— Хоть в одном планы сходятся, — буркнула Дэмонра. Удачные комбинации в штабе ей еще периодически удавались, а вот мир она проигрывала с треском и завидной регулярностью. Вся в маму.

— Не хмурься.

Дэмонра от души пнула льдышку под ногами.

— Ты, помнится, сам мне велеречиво намекал, что сожительство не вписывается в твои традиционные ценности и представления о достойном поведении, — взвилась она. — Ну, я подумала, что можно пойти и повенчаться.

«Раз уж мне не пришлось торчать у постели Наклза и слушать ахи-охи Магрит. Надо же было провести ночь с пользой».

— Ты, как всегда, впадаешь в крайности, я всего лишь предлагал заглянуть в магистрат, это решает все вопросы семейного и имущественного характера. А касаемо вещей более… которые просто более. Мне интересно, а о том, что нам с тобой потом на Последнем суде вместе стоять, ты случайно не подумала? — серьезно уточнил Зиглинд.

Дэмонра могла бы порадовать законника новостью, что нордэнский конец мира никакого суда не предусматривает, поскольку в программу мероприятий входит только масштабное мордобитие под колокольный звон, но решила не делиться такими подробностями.

— Ты адвокат, Рэй. Я подумала, что ты там как-нибудь да отбрехаешься за нас обоих.

Рейнгольд усмехнулся, обнял Дэмонру и, глядя в глаза, сообщил:

— Я оценил широту жеста. Честное слово. Он был очень широкий.

— Адвокаты всегда брешут!

— Ох уж мне твой правовой нигилизм…

— Правовой кто? Звучит как название дурной болезни… Я тебе не изменяла, если что.

— Что мне надо сделать, чтобы уговорить тебя на нормальную церемонию, белое платье и фату? Звезда с неба? Мир во всем мире?

— Да далась тебе эта, — Дэмонра хотела сказать «собачья выставка», но сообразила, что с ее стороны родственников не будет, а со стороны жениха будут все, и выражения лучше подбирать. — Это… костюмированное представление.

— Это чисто семейные предрассудки.

Против такого аргумента, надо признать, было не попереть. Дэмонра вон в фактически прямую госизмену влезла из-за семейных предрассудков, а Рейнгольд всего-то и хотел, что замотать ее в белый шелк и предбявить родне.

— Если вдруг будет сын, называем его Бернгард.

— А если дочка?

— А если дочка, тебя вообще никто спрашивать не будет! И вообще, имя дочки я уже проспорила, поэтому для начала нам нужен сын.

— Я, кажется, начинаю понимать, почему в нордэнских словарях нет слова «компромисс»…

— Боюсь спросить, какую еще дрянь ты мог прочесть в наших словарях…

— Ну, именно дряни там не так уж и много. У вас нет брани или вы не посвящаете в нее иностранцев?

— Ну как сказать «нет брани». Скорее, она, в отличие от калладской, не грешит разнообразием. Но да, слов, обозначающих шлюху или ублюдка ты не найдешь: продажа того, что тебе принадлежит, законна, а все здоровые дети тем более законны, иначе они бы просто не родились. А проезжаться по умственным способностям собеседника пятьюдесятью разными способами у нас не принято. Как говорится, сколько ни ори, а врезать надежнее.

Рейнгольд покачал головой и улыбнулся:

— Ужас. А больше всего мне понравилось, что глагол «любить» у вас не имеет формы прошедшего времени.

Формы будущего времени у этого глагола тоже не существовало. О чем Дэмонра могла бы сказать, но не сказала. Ей вспомнился отец, серьезный, сдержанный, очень строгий, пристально глядящий на мир из-за блестящих стекол очков. В отличие от матери, он никогда не повышал голос и почти никогла не ошибался. Бернгард Вальдрезе был прекрасным человеком, к сожалению, слишком занятым делами министерства просвещения, чтобы просвещать собственных сына и дочь по всяческим приземленным вопросам. Он мог часами рассказывать, чем плох Циркуляр о кухаркиных детях и как важно поскорее разрешить вопрос всеобщего образования, преодолев исконное недоверие крестьянства ко всем этим «книжным премудростям», пока не стало поздно. Но едва ли мог бы объяснить, почему не расходится с женщиной, которая максимально не подходила ему даже тогда, когда еще не привезла медаль «За усмирение», не разбила этой медалью лицо канцлеру и не спилась. А Рагнгерд была не из тех, кто останавливался на достугнутом, и бесы знали, что она успела бы наворотить, если бы не одна подорванная часовня. Сестры отца и особенно его мать невестку ненавидели и души бы продали за то, чтобы Бернгард потребовал развода, но отец так и не потребовал. Они с Рагнгерд прожили вместе два десятка лет и даже умерли в один день, хоть и не так, как о том пишут сказки. Никаких полезных советов на этот счет родители Дэмонре не оставили, но, чем дольше она жила, тем ближе подходила к одной простенькой мысли. Влюбиться можно было за доброту, красоту, верность, остроумие, молодость и многие другие качества. А можно было и без всего этого. Иногда случалось, что человек любил другого только за то, что тот любил его: просто потому, что нечасто встречаешь любовь на своем пути и еще реже своевременно узнаешь.

Рейнгольд, во всяком случае, сделал все, чтобы сомнений в природе его чувств у Дэмонры не возникло. А это уже дорогого стоило.

— Будет и белая фата, и магистрат, что хочешь, то и будет, — махнула рукой она. Рейнгольд нахмурился:

— Если это настолько убивает в тебе всякую радость, можно и без них. Но тогда придется уехать…

Нордэна не отказалась бы узнать, что именно убивает в ней всякую радость, потому что кроме абстрактного слова «время» на ум ничего не приходило. Но вот уж точно Рейнгольд был не при чем.

— Я не для того тут полжизни шашкой бряцала, чтобы теперь уезжать! — отрезала Дэмонра и отвернулась. Потом сообразила, что говорит не то и не тому, кое-как привела голос в порядок и уже мягче добавила: — В том смысле, что, конечно, мы не будем шокировать твоих родственников больше, чем уже это сделали…

— Да нет, полагаю, ты сказала именно то, что думаешь. Про шашку и про жизнь.

— Тогда я не понимаю, почему ты не смеешься и не уходишь.

— Потому что я видел, кому руку и сердце предлагал. Меня больше пугает, что и ты больше не смеешься.

«Гораздо хуже, что я и не ухожу».

— Давай сойдемся на том, что мы поставим нужные штампы, сделаем мне нужные прививки, чтобы твои родственники в обморок не падали, и не будем лишний раз попадаться им на глаза. Я вернулась. Все закончилось.

2

— Эрвин, ты так сильно торопишься? — Витольд Маэрлинг, как обычно, улыбался широко, обаятельно и несколько дурашливо. Весь путь от вокзала он шел рядом с самым независимым видом, даже насвистывая. Нордэнвейдэ еще глубже зарылся носом в воротник и неохотно ответил:

— Да.

И здесь соврал. Он даже не знал, чего ему хотелось меньше: оставаться на продуваемом всеми ветрами вокзале или идти на съемную квартиру, к незабвенной мадам Тирье.

Настырный Маэрлинг не отставал:

— Может, пойдем по стаканчику пропустим? Тьфу, в карты поиграем…

Только немалое уважение к Дэмонре мешало лейтенанту вернуться и доступно объяснить полковнице, что ставить виконта Маэрлинга в известность о личных проблемах бывшего человека по имени Эжена Нерейд было в высшей степени некрасиво. А потом объяснить Маэрлингу, что помощь не нужна. Еще более доступно. Наверное, даже с кулаками.

Виконт изливал на Эрвина потоки дружелюбия уже вторую неделю. Нордэнвейдэ сперва вежливо улыбался и отказывался играть в покер. Потом отказывался, уже не затрудняя себя улыбками. А напоследок и вовсе заявил, что у него нет ни желания, ни денег. Маэрлинга, к сожалению, такие мелочи не смущали. Он продолжал подзадоривать Эрвина ко всяческим сомнительным подвигам и нисколько не огорчался, получая отказы, с каждым разом становившиеся все менее и менее любезными.

Останавливало готового сорваться Нордэнвейдэ только то, что виконт Маэрлинг других своих приятелей вызвал бы на дуэль и за половину услышанного им от Эрвина. Видимо, он искренне хотел помочь. А Эрвин уже искренне хотел кусаться. Или, на крайний случай, исправить Витольду благоприобретенную асимметрию носа посредством хорошего удара справа.

— Эрвин, а может в бардак?

— Спасибо, нет.

— Да ладно, а если в хороший? Это безопасно.

— Спасибо, нет.

Витольд пробурчал что-то нелестное, но Нордэнвейдэ вовсе не собирался вступать в перебранку. Он окончательно решил, что ночевать у Тирье не намерен, и теперь перебирал в памяти адреса гостиниц, где было можно было остановиться хотя бы до завтра. Здесь нужно было совместить требования приличий и имеющийся бюджет, и данный процесс требовал сосрелоточенности. А не Маэрлинга с его прожектами.

Они давно сошли с платформы, почему-то миновали извозчиков и теперь брели прочь от вокзала. Эрвин тащил легкий саквояж, злился и отчаянно мерз. Маэрлинг, оставивший сумки кому-то еще, шел налегке, распахнув шинель, и жужжал, как шмель.

— Эрвин, может тогда ко мне? — предпринял он очередную попытку растормошить сослуживца.

— Спасибо, нет, — проскрипел зубами Нордэнвейдэ.

— Эрвин, вы меня вообще слышите?

— Спасибо, не… Что?

— Все, — констатировал Маэрлинг, притормаживая. — Видит рэдский Создатель и особенно полковник Дэмонра, я этого не хотел!

Что произошло дальше, Эрвин понял не сразу. Сперва Маэрлинг дернул его за плечо, останавливая. Возмущенный такой фамильярностью Нордэнвейдэ развернулся с намерением как следует объяснить невоспитанному графскому сыночку, что руки распускать тот будет с дамами. Но ничего объяснить он так и не успел: последовал превентивный удар в ухо.

У Эрвина искры из глаз посыпались, и отчаянно загудела голова.

Где-то в глубине души он подозревал, что без драки в итоге не обойдется, но такой наглой атаки никак не ожидал. И вообще, это он должен был начать.

Нордэнвейде пошатнулся, но равновесие удержал. Более того, даже попытался отмахнуться кулаком, метя в злосчастный нос оппонента с намерением возвратить ему первозданную симметрию. Куда там. Витольд ловко уклонился, а вот Эрвин поймал второй удар, прямехонько в скулу.

Дело было дрянь. Маэрлинг выигрывал и по массе, и по опыту. Как бы Эрвин ни был зол, а это он осознавал отлично. Нордэнвейдэ попытался увернуться, не сумел, получил в зубы и понял, что надо срочно что-то менять, пока его не отваляли, как школьника. Вернее даже не понял, а сообразил как-то в обход мыслительного процесса. И здорово разозлился.

Это было даже хорошо. Забыв о морально-этической стороне вопроса, которая говорила, что для взрослых людей вообще и офицеров в частности они ведут себя недопустимо, Эрвин протаранил обидчика головой в живот. Маэрлинг, такого коварства не ожидавший, ничего предпринять не успел. Оба полетели на припорошенные снегом камни мостовой.

Маэрлинг оказался снизу и приложился сильнее. У виконта, видимо, перехватило дыхание, и несколько секунд он не только не был способен кулаками махать, но и просто шевелиться не мог, чем Эрвин не преминул воспользоваться. Вдохновленный добытом в честном бою преимуществом, он от души врезал сослуживцу по носу. В конце концов, он мечтал об этом последние дней десять.

Пришедший в себя Витольд, разумеется, в долгу не остался.

Далее последовала совершенно безобразная сцена, в ходе которой они, ругаясь сквозь зубы, катались по снегу, пихались, пинались и вообще вели себя в лучших традициях гимназической потасовки.

Как долго сцена продолжалась, Эрвин не знал, но вот финал у нее был вполне предсказуемый. Чуда не случилось, и Витольд, хлюпая разбитым носом, все-таки подмял его под себя.

Прижатый к тротуару Эрвин вяло отбрыкивался, а Маэрлинг отвешивал ему качественных калладских «лещей», одного за другим, приговаривая:

— Ну что, веселее, чем в бардаке-то? А?

— Да пошел ты! — огрызался Эрвин. Его мотало из стороны в сторону. Шапка куда-то исчезла еще в первые секунды драки, так что теперь он имел сомнительное удовольствием пересчитать затылком некоторое количество камней тротуара. А также все их неровности.

Изловчившись, Эрвин все-таки пнул обидчика. Маэрлинг откатился, но не растерялся и, прежде чем Нордэнвейдэ сумел предпринять еще какие-то активные действия, схватил его за шкирку и сунул головой в ближайший сугроб.

Эрвин поперхнулся снегом. Проблема нанесения Витольду максимума повреждений временно отпала: очень хотелось дышать. Увы, Маэрлинг держал крепко, да еще и что-то приговаривал. Нордэнвейдэ его не слышал и не слушал. В голове шумело, лица он от холода просто не чувствовал. Возможно, это было к лучшему.

— Охладился? — поинтересовался Витольд, переворачивая переставшего отбиваться Эрвинаэ. Тот вслепую отпихнул его и зашелся в приступе кашля. Откашлявшись, стал кое-как оттирать лицо, всякое мгновение ожидая, что его угостят очередной увесистой зуботычиной. Но нет, Маэрлинг стоял рядом, отряхивался, посмеивался и не демонстрировал ни малейшей агрессии. Разве что поругивался, впрочем, совершенно беззлобно.

— Да что вы себе позволяете… — зашипел Эрвин, поднимаясь. Потасовка потасовкой, а вообще-то пришлось бы стреляться. С сыном графа. Лучше не придумаешь.

Маэрлинг весело хмыкнул:

— Получить по морде из чистого человеколюбия. И вправду, это чересчур. Платок выдать?

Нордэнвейдэ, проигнорировав вопрос, стряхнул с лица остатки снега и отер выступившие слезы. Виконт цвел в самой жизнерадостной улыбке, потирая ссадину на щеке. При виде его расквашенного носа лейтенант ощутил некоторое удовлетворение. Хотя его собственный нос явно находился в куда более плачевном состоянии. Если даже у более сильного Маэрлинга вся нижняя часть лица была в крови, был разорван рукав, а под правым глазом наливался синяк, знать, как выглядит он сам, Эрвину нисколько не хотелось.

Все еще с опаской поглядывая на сослуживца, Нордэнейдэ извлек из кармана платок и стал вытирать лицо. Крови было не так уж много, но голова гудела, как будто в затылке били колокола. Эрвин никогда не подозревал за неунывающим виконтом таких тяжелых кулаков.

А еще ему было стыдно за безобразную драку, более приличную гимназистам, чем офицерам.

И, конечно, он был страшно зол на Маэрлинга. Вызвать обидчика немедленно ему мешало только воспитание. В конце концов, швырять в разбитое лицо грязную перчатку было последним делом.

«Подойду через недельку и влеплю затрещину. И пусть Дэмонра потом хоть вышки требует», — зло подумал Эрвин.

Маэрлингу же явно ни за что стыдно не было. Он подобрал шапку Эрвина и протянул ему, примирительно улыбаясь.

— Бесы бы побрали твой «спокойный, нордический темперамент», — изумленно присвистнул он. — Ты мне чуть нос не сломал.

— Это драка, а не брудершафт, — поморщился Эрвин. Но шапку все-таки надел. В Каллад с погодой лишний раз шутить не стоило.

— Да чего уж там. Не злись. Полегчало?

Нордэнвейдэ мог бы сказать, что теперь, помимо всех прочих бед, у него течет кровь из носа, разбита губа, раскалывается голова, оторван погон на шинели и вообще он так со школьной скамьи не развлекался, но вдруг понял, что Маэрлинг прав.

Образ скалящейся Марины явственно потускнел.

Видимо, страдания нравственного и физического толку вместе все-таки не уживались.

Эрвин сплюнул кровь:

— Полегчало. Но от благодарностей воздержусь.

— Правильно! Поблагодаришь, когда я тебя с Люсиндой познакомлю, — расцвел Маэрлинг. — Огонь, а не женщина.

— Только с такой рожей к Люсинде и идти, — фыркнул Эрвин. В зеркало он себя не видел, но по общим болевым ощущениям масштаб проблемы представлял.

— Ты знаешь слово «рожа»! — искренне обрадовался Витольд. — Я смотрю, не все еще потеряно!

К Эрвину постепенно возвращалось обычное восприятие реальности и, как прямое следствие, воспитание. Оно не позволяло употреблять грубых слов, а препираться с избалованным дураком не позволяло самоуважение.

Нордэнвейде закончил вытирать лицо, поднял саквояж, проверил, целы ли застежки, и ровно проговорил:

— Я должен вас предупредить, Витольд, что в следующий раз при сходных обстоятельствах я буду вынужден вызвать вас на дуэль.

Виконт согнулся от смеха:

— Все-таки потеряно. В следующий раз, Эрвин, я не проявлю такого человеколюбия и не стану подставлять рожу, чтобы поднять тебе настроение. А теперь я все-таки предлагаю пойти в бардак.

— Спасибо, нет.

— И еще меня упрямым считают, — истово возмутился Маэрлинг. — Ну хорошо, тогда пошли сперва ко мне, а потом — в бардак.

— К тебе? — Эрвин решил, что драку в лучших школьных традициях все же можно счесть своеобразным брудершафтом, за неимением другого пути.

— Именно. У меня как-то нет желания рассказывать отцу, что там случилось в Рэде. Он не одобряет, когда дворяне сквернословят. Старая закалка и все такое. Так что, Эрвин, сказочку расскажешь ты. Заодно приплетешь наши с тобой синяки и ссадины. Я требую героических деяний и спасения златокудрых девственниц из затруднительного положения. А я за это познакомлю тебя с Люсиндой.

— Не хочу я знакомиться с Люсиндой. Но… я, пожалуй, буду благодарен за ванну и завтрак, — сдался Эрвин. Сказочка была не такой уж и высокой ценой за возможность не видеть патриотичную мадам Тирье лишние сутки. Все равно в таком виде ни в одну приличную гостиницу его бы не пустили.

3

— У меня в детстве был знакомый ослик по имени Еше. Так вот, по сравнению с тобой он был очень сговорчивый, — пробурчала Магрит. Пробурчала негромко и предварительно убедившись, что Наклз ее не слушает. Он, впрочем, вообще редко опускался до того, чтобы ее слушать. Теперь вот маг спрятался от окружающего мира и Магрит с микстурой за разворотом газеты. Девушка видела только выпирающие из-под одеяла острые колени, кисти рук да взлохмаченную макушку. — Да, это был очень славный и сговорчивый ослик, — недовольно продолжала она. — Не то что некоторые люди, которые не хотят пить лекарство. Как тебя мама в детстве лечила такого?

Увы, у вредного Наклза слух был как у кошки.

— На мое счастье — никак. И что же стало с Еше? — хмуро поинтересовался маг, не опуская газеты. — Его залечили до смерти?

— Вообще-то его реквизировали твои черноштанные друзья! — Наклз не одобрял, когда люди выражались, так что Магрит пришлось искать эвфемизм, которым можно было в его присутствии называть калладцев.

— Хм, а почему твои златоштанные друзья им не помешали? Или они только революцию спонсировать горазды? — не остался в долгу маг.

— Знаешь, Наклз, что ты об Аэрдис ни думай, а они у рэдцев хлеб не отбирают…, - в который раз попыталась девушка изложить свои политические взгляды. Попытка снова провалилась. Наклз, нисколько не обеспокоенный угнетением своей исторической родины, явственно фыркнул.

— Отбирают, — маг опустил газету, и Магрит встретилась с пронзительным серым взглядом, холодным как зима. Под таким взглядом хотелось немедленно извиниться за свою глупость и провалиться сквозь землю, по возможности, более никого не беспокоя. Магрит очень не завидовала студентам Наклза. — Отбирают, ты уж мне поверь. Но у них хватает ума делать это более хитрым способом. Они промывают мозги мальчикам и девочкам, и те бросают плуги, престарелых родителей и нормальные человеческие мечты и идут метать бомбы. В других мальчиков и девочек, преимущественно калладских, а также в их родителей. В итоге даже те поля, которые ухитряются обработать оставшиеся без поддержки рэдские старики, потом вытаптывает конница калладских карателей. Аэрдис бьет по Рэде дважды. И трижды — по Каллад. Они очень умные негодяи. Рэйнальду Рэссэ стоило бы у них поучиться.

— Канцлер Рэссэ — негодяй? — хоть в этом у Наклза и Магрит взгляды, кажется, совпадали.

— Двойной.

— Как так?

— Канцлер и должен быть негодяем — это нормальная профессиональная добродетель казначея, вот если на этот пост вдруг попадает альтруист-бессребренник — плохи дела у такого государства. Но вот быть идиотом канцлеру все-таки не обязательно, — недовольно пояснил Наклз. — Глупый канцлер — это преступление перед отечеством, а Рэссэ делает подозрительно много глупостей в последнее время. Взять хотя бы эту, — маг кивнул на передовицу. Магрит сосредоточилась и с третьей попытки одолела непривычные буквы. Броский заголовок сообщал, что Западная Рэда добровольно вошла в состав кесарии.

Магрит западных рэдцев не жаловала, но все равно была не в восторге от этой новости. Впрочем, ничего другого и ожидать не стоило.

— И чего вам, плохо что ли? Захапали еще кусок земли, — буркнула она.

— Проблем там больше, чем потенциального хлеба. И в определенных ситуациях хлеб вообще выгоднее покупать. Чтобы лишний раз не нервировать других, гм, поставщиков. А еще никогда нельзя брать то, что так спокойно отдают тебе враги.

— Отдают враги?! Западная Рэда была независима…

Наклз явственно поморщился, словно услышанная глупость причинила ему натуральную зубную боль, и мягко поинтересовался:

— Курс занимательной и очень альтернативной политологии тебе тоже Кассиан читал?

Магрит кивнула.

— У него с ней не лучше, чем с арифметикой. Ладно, давай не будем портить друг другу картину мира. Дай мне пузырек с микстурой, пожалуйста.

— Но…

— Мне не настолько плохо, чтобы кормить меня с ложечки. Просто дай мне эту склянку, Магрит.

— Сольвейг сказала…

— Я догадываюсь, что сказала леди Сольвейг. Медики вообще говорят много и, преимущественно, глупости.

— Неправда! — обиделась за Сольвейг Магрит. Женщина та была резкая и в общении малоприятная, но с того света Наклза не добрые Заступники вытаскивали. И да — она говорила дело. Например, что одним печеньем даже такой тощий маг как этот сыт не будет. Наклзу вменялось есть каши, бульоны и прочие вещи, от которых он гордо воротил нос.

— Хорошо, неправда. Ты дашь мне склянку? Или мне все-таки придется нарушить предписанный леди Сольвейг постельный режим?

Магрит знала, что рекомендованное Сольвейг лекарство было горьким, как касторка. И была почти уверена, что Наклз мухлевал, словно мальчишка, отсчитывая количество капель самостоятельно. Маг ревностно оберегал этот секрет, но рэдка подозревала, что строгий и занудный чародей — сластена каких поискать. Во всяком случае, сахар из сахарницы исчезал быстро и загадочно.

— Вот, держи, — во избежание дальнейших препирательств девушка почла за лучшее лекарство отдать. — Двенадцать капель, она сказала.

— Вчера она «сказала» десять, — не попался на примитивную уловку Наклз. — Магрит, пожалуйста, умерь свой пыл. Я тридцать семь лет живу на свете и еще ни разу не умер.

Поспорить с этим заявлением было сложно. Хотя Магрит не удивилась бы, если бы маг солгал и здесь. Чем дольше она находилась с ним под одной крышей, тем более странным существом он ей казался. Свою нехитрую жизненную историю девушка рассказала едва ли не в первые дни знакомства. Ответной любезности за месяц так и не удостоилась. Конечно, все можно было списать на пневмонию, свалившую Наклза почти на две недели, но здравый смысл подсказывал Магрит, что маг и в трезвой памяти не стал бы делиться деталями своей биографии.

Скорее она до сих пор терялась в догадках, почему Наклз не выставил ее вон при первой возможности. Спросить об этом Магрит, конечно, могла, но нюхом чуяла, что Наклз либо опять очень вежливо и умно соврет, либо ответ ей сильно не понравится.

— Хорошо, хорошо, будь по-твоему. Но ты хотя бы поспишь?

— Да. Разбуди меня немедленно, как только появится Дэмонра. Ее фотографии ты видела.

— Разумеется, разбужу, — не моргнув глазом, соврала Магрит. Кое-чему у Наклза она успела научиться.

Маг отложил газету на стул, стоящий у кровати, честно отсчитал десять капель, выпил микстуру и откинулся на подушки. Магрит хотела было поправить одеяло, но вовремя вспомнила, как Наклзу не нравились подобные проявления заботы. Не отбивался он первые дней пять-семь после приступа, и то, как подозревала Магрит, просто потому, что редко приходил в себя и был слаб, как котенок. Но, едва ему слегка полегчало, показал зубы. Разумеется, фигурально и очень вежливо. Не то чтобы Наклз капризничал, совсем уж отказывался принимать лекарства или нарушал предписанный Сольвейг режим. Но любые попытки поговорить с ним ласковым тоном, как это обычно делают с больными, взять за руку, растормошить и развеселить неизменно проваливались. «Если тебе так нужно охать надо мной, подожди пока я из полутрупа превращусь в полноценный труп, или выйди в другую комнату», — вот, собственно, была вся благодарность Наклза за заботу. Еще и к стене отвернулся, не дожидаясь ответа. Магрит обиделась было, но потом разумно решила, что не станет воевать с чужими придурями, и всю свою кипучую жажду общения теперь изливала на мухоловку. Адель за недели, проведенные без Наклза, видимо, осознала все трудности своего положения и позволила Магрит себя поливать. Теперь вечера скрашивал не только толстый альбом с фотографиями, но и дружелюбное шипение.

Магрит забрала с тумбочки склянку, подошла к окну и задернула шторы так, чтобы на постель не падало света. Чем больше Наклз бы спал, тем скорее бы поправился.

— Спасибо, — негромко поблагодарил маг, не открывая глаз.

Девушка, стараясь не шуметь, вышла в коридор, спустилась на первый этаж и уселась за стол гостиной, воевать с калладской грамматикой. К сентябрю ей предстояло постичь, зачем подданным кесаря потребовалось семь падежей там, где рэдцы прекрасно обходились четырьмя и нисколько не страдали.

«Есть кот. Нет кота. Дать коту… Как можно дать что-то коту, если кота нет? Вижу кота… Ну да, я тоже регулярно вижу вещи, которых нет. Ладно, вижу, значит, кота. Зову кота. Кот не идет…»

Магрит отстрадала над грамматикой не меньше часа, как вдруг услышала стук в дверь. Нежданный гость не звонил, хотя там висел колокольчик, а именно стучал, причем не очень громко. Безо всякого сожаления закрыв книгу, она отправилась открывать. Как-никак метрика у нее уже имелась, а Наклз не стал бы ругаться, если бы не узнал.

На крыльце стояла молодая барышня с огромной корзиной в руках. Из-под мохнатой шапки выбивались светлые волосы, в лучах заходящего солнца казавшиеся совершенно алыми. Барышня несколько смущенно улыбнулась и засыпала Магрит скороговоркой на отличнейшем морхэнн. Отдельных слов та разобрать не могла, но, в целом, поняла, что незнакомку зовут Кейси Ингегерд, что она знакомая Наклза и пришла от полковника Дэмонры.

— Я могу войти? — уже медленнее поинтересовалась Кейси, видимо, сообразив, что Магрит ее плохо понимает.

Видя, что ее слова не слишком убедили хозяйку, Кейси примирительно улыбнулась и поставила свою ношу у ног Магрит. На солнце заблестела огромная банка варенья, обложенная какими-то плюшками, пирожками и диковинными фруктами ярко-оранжевого цвета. Рэдка впервые видела такие вживую, но знала, что они называются «апельсины».

— Привет с далекой Дэм-Вельды, — заметив удивленный взгляд Магрит, пояснила Кейси. — Я все понимаю, зайду потом. Но уж гостинцы возьмите, сделайте милость.

Магрит задумалась. С одной стороны, Наклз ждал Дэмонру, а не некую золотоволосую девушку с лучистым взглядом. С другой стороны, девушку эту она уже видела. На фотографиях, аккурат рядом с той самой загадочной Дэмонрой. И, в отличие от бледной женщины с умным треугольным лицом, Кейси Магрит с ходу понравилась, а рэдка привыкла доверять своей интуиции. Наконец, спускать с лестницы человека, не будучи хозяином дома, было бы по меньшей мере некрасиво. К тому же Кейси принесла апельсины, о стоимости которых Магрит предпочитала не знать ничего. Видимо, очень хотела золотоволосая девушка, на которой калладский мундир выглядел как карнавальный костюм, доставить Наклзу радость.

— Прошу, — улыбнулась Магрит, отступая с прохода. — Он спит. Но я делаю чай.

* * *

Загадочная «племянница» Наклза произвела на Кейси не самое плохое впечатление. Странная девушка скверно говорила на морхэнн, немного нервничала и была преувеличенно гостеприимна, но незабвенную Абигайл Фарессэ ничем не напоминала. Ни глаз с поволокой, ни слишком тугого корсажа, ни юбки, которой вечно не хватало пять сантиметров в подоле, ни серег с фальшивыми камнями. Даже если бы ко лбу Кейси приставили пистолет, она все равно не смогла бы объяснить, как Наклз, не имевший проблем с хорошим вкусом, просто рядом мог стоять с такой откровенной дешевкой. А они с Фарессэ, надо полагать, не просто рядом стояли.

Впрочем, каким образом судьба могла свести с замкнутым Наклзом это милое, нелепое и явно бесполезное существо тоже было загадкой. Кейси задумчиво попивала чай. Магрит разумно воздержалась от ведения светской беседы и большей частью молчала, но не мрачно, а как-то выжидающе. Кейси вовсе не хотела нажить себе врага в лице домочадца Наклза, а потому тоже молчала, боясь говорить слишком быстро или слишком медленно, чтобы ненароком не обидеть рэдку. Национальность Магрит с головой выдавал акцент.

— Совсем чудовищно, да? — вдруг поинтересовалась та, глядя в чашку.

— Простите, что? — не поняла Кейси.

— Совсем паршиво говорю?

— Почему же. Вполне сносно, — несколько приукрасила действительность нордэна. — Я на рэдди вообще двух слов связать не могу…

— У тебя нет необходимости, — мгновенно ответила Магрит.

Кейси, по счастью, довольно быстро сообразила, что это не было оскорблением. В Рэде к сверстникам на «вы» не обращались. Вряд ли Наклз успел донести до Магрит все тонкости калладского этикета.

— Нет, — миролюбиво согласилась Кейси. — Морхэнн — очень сложный язык. Собственно, его за то и выбрали национальным языком, что он такой сложный.

На конопатом личике Магрит проступила помесь печали и злости.

— Семь падежей, — вздохнула она. И тихо добавила что-то на рэдди. Скорее всего, это было ругательство, впрочем, сказанное без особенной экспрессии.

— Семь. Но активно используют только шесть, — подхватила Кейси. Ей пришло в голову, каким образом она могла бы обзавестись союзником в этом холодном доме. Попутно никому не соврав и не сделав ничего предосудительного. Даже наоборот, совершив хороший и правильный поступок, который очень трудно истолковать превратно. — Если хочешь, я могла бы раздобыть тебе неплохую грамматику и вообще помочь.

Голубые глаза Магрит просияли. Да уж, это точно не была операция «ледяная крепость». И нет, она не приходилась магу ни племянницей, ни тем более «племянницей».

— Можно я взгляну на Наклза, прежде чем уйти? — аккуратно уточнила Кейси. — Грамматику принесу завтра после обеда, — быстро добавила она, пока Магрит не задумалась над странностью ее просьбы.

Рэдка, видимо, в мыслях уже обращала в позорное бегство все семь грозных падежей, а также спряжения глаголов и прочие прелести морхэнн, и потому доброжелательно кивнула:

— Можно. Но тихо очень. Он рассердится. Я его будить обещала.

— Я тихо и очень быстро, — заверила Кейси. И подумала, что Наклз именно в ее случае вряд ли стал бы размениваться на какие-то эмоции. Впрочем, даже если бы он вдруг посмеялся в мыслях, то вслух сказал бы что-нибудь вполне невинное, любезное и холодное, как подаяние. Ей, по всей видимости, удалось то, чего достигли немногие: в свое время она сумела действительно разозлить Наклза. Да так качественно, что с тех пор он на нее больше не злился.

Если бы Кейси точно знала, что сегодня последний день на земле и завтра вообще не будет, она непременно подошла бы к магу и спросила, стоило ли оно того.

4

Кейси очень хорошо запомнила тот день, когда впервые встретила Наклза, хотя, по большому счету, запоминать там было особенно нечего. Это произошло почти двенадцать лет назад. Стояла непривычно теплая и слякотная осень, и холодный город, разделенный пополам закованной в гранит рекой, казался молоденькой нордэне, оставившей приволье Дэм-Вельды, еще более отталкивающим, чем он был на самом деле. Время было не самое приятное. Рэдские подвиги генерала Рагнгерд тогда еще не успели стать страшноватой сказкой, а казенные цветы на ее и ее мужа могилах — увянуть. Кесарь Эвальд доживал свои последние дни, задыхался, запивал страх калладской огненной, жертвовал на сиротские дома и требовал новых арестов среди «отравившей» его нелюди. Его старший сын, Эдельстерн, тихим голосом обещал «смягчение режима» и всяческие блага тем, кому следовало это пообещать. Наместница Рэдум Эстер, чей престиж после истории со скоропостижной и внезапной гибелью Рагнеды Скульден сильно упал и более никогда не поднялся, оставила заботы об Архипелаге племяннице и тоже готовилась покинуть этот мир. Окраины кесарии лихорадили погромы против «нелюдей», либеральные газеты молчали, консервативные проводили обзоры дамских мод и собачьих выставок. В самом воздухе под низкими облаками висело что-то безнадежно-тоскливое. О том, что такое безвременье называется «реакция», Кейси узнала куда как позже.

В один из тех омерзительных вечеров она, гимназистка предпоследнего года обучения, зашла к старшей подруге. Формально — за книгой, на самом деле — за советом. Кейси переживала очередную отчаянную любовь, имени которой теперь не могла даже вспомнить. И, разумеется, тогда на свете не существовало ничего, важнее той любви: ей было почти пятнадцать.

Бессменный денщик Дэмонры по фамилии Гребер, в мирное время выполнявший функции то ли повара, то ли дворецкого, а может все сразу, открыл дверь и пропустил изрядно промокшую Кейси внутрь. В гостиной обнаружилась хозяйка дома — тогда еще криво и коротко остриженная девушка с тонким шрамом через щеку — и некий незнакомец, которому та пыталась что-то втолковать. Незнакомец стоял у окна, скрестив руки на груди, и самым любезным образом ее не слушал. Дэмонра говорила на рэдди. Услышав шаги, она тут же перешла на морхэнн.

— Это не обсуждается, это не просьба, — прошипела она мужчине и уже совсем другим тоном продолжила, — Кейси, милая, как я рада тебя видеть!

«Милая Кейси» сильно сомневалась, что она пришла вовремя. У нее даже мелькнула мысль, что великая любовь до завтра не сдохнет. Девушку не оставляло ощущение, что она прервала какой-то чрезвычайно важный разговор и что ей не рады. По крайней мере, незнакомец точно рад ей не был.

— Кейси, милая, знакомься. Это Найджел Наклз, специалист по вероятностным манипуляциям, — Дэмонра, как и все нордэны, не одобряла, когда магию называли магией. Магия превращала троллей с великанами в горные хребты и обратно. А калладские маги — так, вероятностями баловались понемножку. — А это — Кейси Ингегерд, гимназистка, надежда калладской некромедицины в будущем и просто красавица, как ты можешь видеть уже сейчас, — преувеличенно весело отрекомендовала подругу нордэна.

— Чрезвычайно рад знакомству, — представленный Наклзом мужчина действительно смахивал на нечто типично калладское, но легкий акцент с головой выдавал какого-нибудь Грассэ. Поклонился он любезно и отстраненно. Светлые, широко расставленные глаза мага с совершенно неподвижными зрачками смотрели прямо сквозь Кейси. Признанная красавица гимназии и всего прилегающего мира впервые в жизни столкнулась с такой потрясающей бестактностью. Обычно мужчины в ее присутствии не забывали восхищенно — или на худой конец глуповато — улыбаться. К пятнадцати годам особенного ума или хотя бы выдержки взять было неоткуда, поэтому она тут же вздернула носик и окатила «специалиста по вероятностям» уничтожающим взглядом. Маг — ну бывают же такие истуканы! — проигнорировал и это.

— Я тоже весьма рада, — ледяным тоном заверила подругу Кейси. — Я, пожалуй, пойду. На минутку заходила.

Дэмонра, видимо, почувствовала неловкость ситуации, а, может, подумала о дожде за окном. Так или иначе, она покачала головой:

— Пять минут никого не убьют. Я заварю чай, а Гребер найдет тебе извозчика. Не дело в такую погоду шататься по улице. Будь добра, развлеки господина Наклза беседой. Он в столице впервые и еще не успел ее посмотреть, я уверена, тебе будет, о чем ему рассказать. Я сейчас вернусь, — и исчезла в коридоре.

Кейси неприязненно оглядела на потенциального слушателя. Ничего примечательного он из себя не представлял и на первый взгляд мог сойти за измученного жизнью клерка из бедного района. Нордэна отметила старую мешковатую одежду, явно с чужого плеча, нездоровую худобу, прямо-таки мертвенную бледность лица и глубокие тени под глазами. Правда, для своего потрепанного жизнью вида маг держался чересчур прямо. Кейси он с ходу показался высокомерным и неприятным. Позже она поняла, что, скорее всего, перепутала высокомерие с замкнутостью. А вообще весь вид Наклза, от холодного прямого взгляда до вскинутого подбородка и скрещенных на груди рук говорил, что маг готов держать оборону и ничего хорошего не ждет.

Будь Кейси старше и умнее, она, конечно, не стала бы проверять, насколько эта оборона крепка, но ей было пятнадцать, а нахал с ледяными глазами ей даже не улыбнулся.

«Ну держись», — с веселой злостью подумала нордэна, предвкушая показательную порку.

— Итак, вы впервые в столице? — проворковала она.

— Да, впервые. Миледи Дэмонра очень добра, — глуховатым голосом сообщил маг. Без малейших эмоций. Он даже смотрел не на Кейси, а куда-то чуть мимо ее лица. — Я вовсе не претендую на ваше внимание. Все, что мне следует знать о Каллад на Моэрэн, можно найти в справочнике. Благодарю.

Будь Кейси хотя бы на пять лет старше, она бы поверила, что человека не интересуют столичные достопримечательности, а не строго обязательно она сама, кивнула бы и инцидент был бы исчерпан. Но пятнадцатилетняя звезда гимназии настолько явного пренебрежения своим обществом стерпеть не могла. Она задрала нос так высоко, как только сумела, и принялась ронять общеизвестные факты о Каллад, нисколько не скрывая, что делает магу великое одолжение. Среди общеизвестных фактов она, в том числе, пару раз упомянула, что рэдских беженцев — рассадника заразы и преступности — здесь и без Наклза более чем достаточно. Разумеется, это было сказано очень вежливо и тонко, со всем очаровательным великосветским ехидством, доступным старшекласснице. Замкнутое лицо мага стало еще более замкнутым. Наклз поблагодарил Кейси за сведения сухо и ровно, только акцент сделался чуть заметнее.

Воодушевленная успехом и собственным красноречием, она продолжила самозабвенно отпускать шпильки. А также попутно демонстрировать свои знания из самых разных областей, от литературы и театра до химии. Обычно окружающие млели, когда миловидная блондинка так умно рассуждала о философских течениях, природе материализма и многих других вещах.

Дэмонра отсутствовала минут десять. Мага все это время изящно и ненавязчиво ставили в известность, что он невежда и хам, не имеющий ни малейшего понятия об окружающем мире, но, так и быть, здесь можно сделать скидку на его происхождение из варварской страны, и эта скидка любезно делается. Наклз слушал, не перебивая.

Кейси была свято уверена, что тот просто дар речи потерял, а она, умница, проучила нахала, указав ему его место. И вообще эту головомойку он долго не забудет.

Вот уж с тем, что Наклз не забыл, она не ошиблась.

Когда Дэмонра вернулась, в гостиной стояла напряженная тишина. Сыпать колкостями при подруге Кейси не позволял этикет, а маг и вовсе молчал, как истукан, глядя в пламя камина.

— Ну, Кейси, ознакомила нашего гостя с калладским гостеприимством? — поинтересовалась Дэмонра, все так же преувеличенно бодро. — Наклз, ты уже веришь, что здесь можно жить, несмотря на климат?

Маг отвернулся от огня и ни к кому не обращаясь сообщил:

— Я верю, что в Каллад превосходная система образования.

— В самом деле? — любезно улыбнулась Кейси. Она была почти готова простить нахала, наконец, оценившего ее заслуги по достоинству.

— Да. Меня чрезвычайно впечатлили ваши познания по самому широкому спектру… отвлеченных дисциплин.

Вот тут Кейси начала постепенно понимать, что маг вовсе не делает ей комплиментов. Комплименты таким тусклым голосом не отвешивают, если только не хотят оскорбить. Пока она соображала, что такое несет маг, Наклз все так же скучно закончил:

— С таким багажом знаний вы выйдете из учебного заведения великолепным специалистом. Всесторонне подготовленным… к поражению.

— Наклз, пожалуйста, — довольно резко начала Дэмонра.

Маг дернул щекой и что-то сказал на рэдди. Рэдди Кейси тогда понимала с пятого на десятое, но на то, чтобы разобрать слова «злая кукла» и «я ухожу», ее познаний было достаточно. Дэмонра так же резко заявила на рэдди, что Наклзу бы следовало уважать ее друзей. Тот, не отвечая, развернулся и направился к двери в коридор. Дэмонра схватила его за руку выше кисти. Рукав плаща задрался, и те несколько секунд, которые маг со злым лицом выворачивался из хватки, Кейси очень четко видела синие цифры идентификационного номера, выбитые на тыльной стороне его ладони.

Рэдский маг, служивший в Аэрдис, теперь в Каллад. Такого безумия Кейси даже от Дэмонры не ожидала. Она смотрела на номер с таким чувством, будто видит сон.

Война Каллад и Аэрдис шла уже пятую сотню лет с небольшими перерывами, переменным успехом и неизменной жестокостью. Большую часть этого времени враги выясняли отношения на чужих территориях, так что в средствах особенно не стеснялись. Потом появилась дальнобойная артиллерия и, значительно позже, хлор в баллонах. А дальше дружно взвыли Эфэл, Эсса, Рэда и вообще все, кому не повезло оказаться испытательным полигоном во время бойни за идеалы. Выть они могли бы долго и безрезультатно, но к вою прибавились диверсии. Когда в Каллад рванул третий завод, а в Аэрдис утечка хлора погубила несколько сотен человек, заинтересованные стороны решили пересмотреть границы дозволенного. Так родился знаменитый пакт Рэссэ-Мадиар. Многие до сих пор считали его верхом гуманизма.

Этот документ, принятый почти десять лет назад, запретил использование газового оружия, закрепил возможность обмена пленными и вообще снизил общий уровень варварства с обеих сторон. Он же категорически осудил применение вероятностных манипуляций в любом виде. Не то чтобы это сильно помогло — магов по-прежнему использовали во всю — но вот отношение к войне несколько поменялось. Пленных солдат и офицеров теперь не обязательно добивали, могли и отпустить за выкуп. Магам повезло меньше: если их удавалось схватить, никто не разбирался, чем они там занимались в армии — лечили камни в почках генералу или пытались устроить светопреставление в рядах противника — и разговор был предельно коротким. Брать их в плен было официально запрещено. Любого имперского вероятностника ждал расстрел на месте, будь это хоть жуткий-прежуткий «Цет», хоть помщник медика с минимальным магическим классом.

И у Дэмонры, протащившей в Каллад татуированное диво, могли быть очень серьезные неприятности. Вплоть до повешения, если у дива, помимо номера, имелась героическая биография.

Наклз, перехватив взгляд Кейси, вспыхнул. Буквально пошел красными пятнами, словно ему надавали затрещин.

— По твоим же словам, пытки в Каллад запрещены лет двести как, довольно ломать мне руку, — уже на морхэнн попросил он Дэмонру. Если это было просьбой — на комнату как будто слой инея лег от его тона. Нордэна разжала пальцы. Маг резким движением одернул рукав и все же вышел прочь. Не забыв напоследок отвесить короткий поклон и сообщить Кейси, что он был чрезвычайно горд познакомиться со столь умной и светской барышней, которая, безусловно, помогла ему составить самое выгодное мнение о Каллад. Ошеломленная Кейси слушала быстрые удаляющиеся шаги и гадала, зачем Дэмонра притащила сюда такое опасное и, очевидно, ненормальное существо. А также чего такого она сказала, что существо настолько оскорбилось.

Дэмонра нервно пробарабанила пальцами по столу и нахмурилась:

— Кейси, что у вас здесь было?

— Да ничего, я рассказала про город, как ты просила…

— Видимо не так, как я просила. Он бы не набросился первым.

— А мне кажется их… этих… этих существ как раз так и тренируют, чтобы они первыми бросались!

— Ты с каких-то пор стала специалистом и в данной области?

После слов мага подобный вопрос просто не мог Кейси не взбесить:

— Велика честь! И этот псих даже не калладец! — основное правило Дэм-Вельды гласило, что, когда аргументов нет, следует вспомнить национальность. Если Дэмонра не могла презирать мага как подданая кесаря, то уж как нордэна она просто обязана была это делать.

— Не калладец. И не гражданин, если ты об этом. Но он все-таки человек, — сощурилась Дэмонра. К удивлению Кейси, правило не сработало.

— Мне странно слышать это от тебя.

— А мне вдвойне странно говорить тебе такие очевидные вещи! В следующий раз я попрошу тебя оставлять великоимперские амбиции Архипелага за порогом этого дома и уважать моих друзей.

— Друзей?! Это цепной пес Гильдерберта! С соответствующей татуировкой, между прочим. Такие, как он, наших ребят сотнями убивают! — возмутилась Кейси. Возмутилась громко и горячо, уже понимая, что, скорее всего, не была права.

— «Ребят» на линии огня не бывает, — довольно зло одернула ее Дэмонра. — Не путай антивоенные романы и реальность. Ребятишки у нас не воют довольно давно. И, нет, Наклз занимался не этим. Впрочем, даже если бы он младенцев потрошил, он мой гость, а ты — в моем доме. Отношения выясняйте за его порогом! И тебе пора, если ты ничего не хотела.

На том и порешили. Впрочем, Дэмонра с тех пор пристально следила за тем, чтобы Наклз не пересекался с прочими ее гостями. Во всяком случае, в доме нордэны Кейси больше его ни разу не видела. А о той нелепой сцене быстро позабыла.

Вторая их с Наклзом встреча случилась почти через полтора года. Две холодных, ветреных и на редкость бесснежных зимы успели начаться и кончиться, стоял конец апреля, и Кейси вместе с толпой абитуриентов пыталась подать документы в Калладскую государственную Академию. Часам к пяти вечера ей это все же удалось. Девушка выходила из здания уставшей и, как ни странно, счастливой. Не успела она спуститься с крыльца, как зарядил крупный дождь. Солнце продолжало светить, и Кейси, сочтя это добрым предзнаменованием, глазами искала в небе радугу. Радуги не было. Зонта у нее с собой тоже не было, но ждать, пока дождь закончится, не хотелось: Кейси так и тянуло прогуляться под золотившимися на солнце нитями.

Темная лента Моэрэн тускло блестела. Свежий ветерок шевелил полы нового пальто. Кейси уже успела промочить ноги, но, бредя по набережной, чувствовала себя абсолютно счастливой. Она касалась рукой влажного гранита ограждений, сверкающего на солнце, шлепала по лужам, загребая воду носками щегольских ботиночек, улыбалась прохожим и любила весь мир разом, как бывает только в юности. В довершение всего, по дороге к ней прибился черно-белый котенок. Грязный и мокрый комочек истинно калладской расцветки жалко пищал и, наверное, хотел есть. Сострадание и нежелание испачкать дорогое пальто боролись в Кейси около минуты, но пищащий котенок, не отстающий от нордэны, победил. Она остановилась, присела, подхватила догнавшего ее зверька на руки, стараясь все-таки держать его подальше от белого мехового воротника, а когда снова подняла глаза, то уже близко увидела на набережной высокого мужчину под большим зонтом, идущего ей навстречу. Что-то в его осанке и посадке головы показалось ей смутно знакомым. Сердце Кейси забилось сильнее. Никаких объективных причин для этого не было, просто уж слишком истекающий золотом вечер напоминал сцену романа. Из такого яркого солнечного марева навстречу нордэне непременно должна была выйти ее судьба в лице юнкера старшего курса, но можно сразу и офицера. Непременно в красивом мундире и с кучей медалей на груди. Увы, с офицером не задалось: прохожий был одет в гражданскую одежду. На нем было черное пальто с глухим воротом, любимого профессорами и интеллигентами фасона, слишком чистые для такой погоды ботинки и перчатки поистине снежной белизны. Солнце слепило глаза и мешало разглядеть лицо. Мужчина поравнялся с Кейси, замер, а мгновение спустя она сообразила, что дождь на нее больше не капает. Выпрямившись, нордэна обнаружила себя под услужливо подставленным зонтом.

— Спасибо, — улыбнулась она, запрокидывая голову, чтобы разглядеть незнакомца. Тот все-таки был очень высок.

— Пожалуйста, — ответил он с некоторым опозданием и как-то глуховато. На этот раз он говорил уже без малейшего акцента. Но голос Кейси узнала раньше, чем лицо.

Лица она, по чести сказать, и не узнала бы. Маг с их первой встречи сильно изменился в лучшую сторону. Если в гостиной Дэмонры стоял усталый, побитый жизнью и совершенно измученный рэдец, даже огрызавшийся вяло и невыразительно, то теперь взору нордэны предстал идеально причесанный и выбритый калладец, явно ни разу в жизни плохо не евший — не говоря уж о какой-то там войне, которую он мог видеть.

Наклз ее, скорее всего, тоже узнал с опозданием.

Столкнувшись с холодным как зима серым взглядом, Кейси решила, что маг сейчас в лучшем случае просто развернется и уйдет вместе со своим спасительным зонтом. А в худшем — еще и скажет ей что-нибудь на память. Полтора года спустя Кейси уже начала понемногу понимать, что ей не следовало накидываться на человека просто потому, что он вовремя ей не улыбнулся.

Скользнув взглядом по лицу Кейси, маг перевел взор на пищащего котенка, которого нордэна от удивления прижала к груди, и едва заметно усмехнулся:

— Неожиданно.

Сложно было сказать, относилось это замечание к их встрече или к тому, что Кейси решилась испачкать пальто из-за безродной твари. Правда, на сей раз четвероногой.

— Д-добрый вечер. Вас сложно узнать.

— Сочту за комплимент, — без капли тепла сообщил маг.

— Нет-нет, я в хорошем смысле! — сбилась Кейси. Она прикусила язык за секунду до того, как ляпнула, что у мага и акцент совершенно пропал. Он говорил с прямо-таки эталонным столичным произношением. Увы, любая похвала, с учетом их прошлой встречи, могла быть истолкована как оскорбление. И выражение светло-серых глаз, от пылающего неба и воды сделавшихся опасно золотыми, ей подсказывало, что именно так оно и будет. — Я, наверное, вас задерживаю? — там, где не сработало бы очарование, следовало проявить манеры.

— Ничуть.

Другого человека Кейси непременно бы спросила, не гуляет ли он, и, если да, то как находит город, но с учетом всего, что произошло в гостиной Дэмонры, это было немыслимо. Нордэна думала только о том, как бы ненароком не поглядеть на белые перчатки, под одной из которой должен быть спрятан синий номер. А те почти светились, притягивая взгляд.

— Погода не располагает к прогулкам без зонта. И с животными. Я мог бы поймать вам пролетку или проводить, если желаете, — прохладно-вежливо сообщил Наклз. Кейси растерянно кивнула и оперлась на любезно подставленную руку. Остаток пути до дома нордэна помнила смутно. Котенок жалобно попискивал, маг молчал, дождь звонко барабанил по лужам, а она все думала, как бы так поаккуратнее извиниться, чтобы исправить отвратительное впечатление, которое она, к гадалке не ходи, произвела на Наклза. И с удивлением осознавала, что у нее краснеют не только щеки, но и уши.

Маг в гробовом молчании довел ее до подъезда. В голове Кейси к тому моменту уже созрел наивный замысел, включающий в себя чай, конфеты и припасенную тайком от тетушки бутылку розового игристого. Лучезарно улыбнувшись — от ее улыбки окружающие обычно таяли, и Кейси это знала — нордэна попросила Наклза зайти на чашку чая. Маг чрезвычайно вежливо отказался. Шоколад и игристое также не возымели никакого эффекта. Разве что бровь потенциального гостя поползла вверх.

— Вы, должно быть, очень на меня сердиты, — со ступенек сообщила Кейси, прижимая к груди пригревшегося и переставшего пищать котенка. Ей было стыдно за собственную глупость почти до слез. — Это справедливо.

Маг покачал головой:

— Нет, ничуть.

— Но вы же на меня обижены?

— Конечно, нет.

— В самом деле? Почему?

— Потому что оскорбления столь юной барышни стоят недорого, — любезно и отстраненно пояснил Наклз.

Кейси хлопнула глазами. Это еще могла быть ошибка. Не могла вся логика мира дать сбой разом. Ни улыбка не сработала, ни кофеты с игристым, а теперь еще и ее неловкая попытка извиниться терпела крах. она собрала в кулак всю свою волю и поинтересовалась:

— А извинения?

— Не дороже, — все тем же ровным тоном ответил маг. Он, очевидно, не имел желания ее оскорбить, так, давал исчерпывающие пояснения. Ответный удар, пришедший через полтора года, был болезненным. — Доброго дня, — добил Наклз, прежде чем Кейси успела ответить хоть что-то.

Глядя вслед удаляющемуся магу, нордэна дала себе слово, что будет вечно презирать и ненавидеть этого бессердечного гордеца, отучится на некромедика, возьмет его под крыло и когда-нибудь, непременно, спасет ему жизнь, в обход всех правил и с риском для себя. И уж тогда-то он горько пожалеет, что был так несправедлив, глух, слеп и вообще. Проще говоря, Кейси влюбилась по самые уши, но и об этом она догадалась с солидным опозданием.

За следующие десять лет она сделала большой прогресс. А именно, действительно отучилась на некромедика, хотя Наклз, как специалист второго класса, вчерашней студентке, конечно, не достался. Попасть в его жизнь с этого входа было невозможно, и Кейси стала искать другие. Она осталась в аспирантуре, потому что Наклз устроился в академию приват-доцентом. Одни бесы знали, считал ли профессиональный вероятностник «случайные» встречи на лестнице случайными, но Кейси к делу подошла ответственно. Защищала неграждан при каждом удобном случае. Хвалила мелодичность рэдди и народные песни, написанные на нем. Даже как-то съездила в Рэду на недельку, но досрочно вернулась из «райского уголка» вся искусанная комарами. Правда, с шикарными фотографиями, которые показала, как только привела руки и лицо в приличный вид. Впечатление они произвели на кого угодно, только не на Наклза, равнодушно похвалившего свет и композицию, а не вековые сосны и поля под солнцем. Кейси не сдавалась. Она теперь могла написать про Наклза целую энциклопедию: точно знала, какой маг пьет чай и какое предпочитает вино. Убедилась, что он чихает на кошек, не выносит благотворительных дам, вежливо прячет зевки, когда речь заходит о политике, спасении мира и последних веяниях искусства, и может терпеть без ущерба для окружающих не более трех глупых вопросов к ряду. С тем, что Наклз не любил, все было понятно, предметы, которые ему не нравились подчинялись определенной системе. С тем, что любил — дело обстояло сложнее, там были сплошные исключения. Наклз, судя по всему, питал светлые чувства только к теории вероятностей, которую преподавал, к Дэмонре — по совершенно непонятным причинам, потому что двух столь различных людей найти было сложно — к тишине и крепкому чаю с каким-то невероятным количеством сахара.

И, да, той далекой весной он не соврал, никакой обиды или неприязни к Кейси он не испытывал. Равно как и никакой приязни. Кейси Ингегерд просто выпадала за границы интересующего его мира. Впрочем, за эти границы выпадало многое, и здесь оставалось только смириться. Кейси смирилась. Другой вопрос, стало ли ей легче.

О ее любви, наверное, знали все, кроме Наклза. Это «кроме Наклза» Кейси очень оберегала. Интуиция подсказывала ей: исчезни это единственное исключение, и маг сделает так, что они более не увидятся. Наклз не был тщеславен, безответно влюбленная дура в качестве аксессуара ему не требовалась, даже если дура была хороша собой и готова на все. Так что Кейси, истратив много сил, приучила себя не краснеть, не запинаться и не нести околесицу, стоило магу показаться в поле зрения. Первые года два Дэмонра не уставала ее подкалывать, мол, оценила скромное обаяние интеллигенции? Потом, видимо, сообразила, что придурь затянулась. Поговорила «серьезно», объяснив, что Наклз ей не пара, потому что он вообще никому не пара и такие умирают холостыми. Кейси понятливо кивнула, и ничего не изменилось. На пятый год Дэмонра, перехватив очередной влюбленный взгляд Кейси, брошенный вслед магу, звучно выругалась и пообещала его как следует напоить при случае. Магда предложила добавить кулаком, для лучшего, так сказать, взаимопонимания. Кейси так и не поняла, то ли они и вправду ходили ее «сватать», то ли что, но Наклз чудесным образом почти перестал с ней пересекаться. Кейси не помнила, что именно наговорила подругам, но точно помнила, что сумела испугать даже бесстрашную Магду.

Потом Кейси пару раз видела Наклза идущим по улице с Абигайл Фарессэ, некромедиком на государственной службе. Фарессэ была замужем, но ходили слухи, что услуги, которые она оказывает магу, не ограничивались профессиональными. Впрочем, какой мог быть профессионализм у рэдской выскочки, как-то прорвавшейся через цензовые законы. Кейси очень хорошо запомнила, как они шли по залитой солнцем улице. Наклз с самым невозмутимым видом вел Абигайл под руку и, видимо, рассказывал что-то смешное, потому что Фарессэ, почти повиснув на нем, смеялась до слез. И, нет, их явно не волновало, кто на них смотрит и что думает. Затасканное слово «ревность» обрело смысл, и оно выглядело как черноглазая смеющаяся женщина в мягкой немодной шляпке. Кейси впервые в жизни желала человеку зла, искренне и от всей души. Иногда ей казалось, что, если бы Абигайл вдруг пропала, всем стало бы только лучше, особенно Наклзу, которому вовсе не следовало связываться с замужней охотницей за деньгами. Нордэнские боги услышали свою подопечную: через два года Фарессэ вроде как уехала в Рэду вместе с мужем. И ничего снова не изменилось. Кейси, забыв о нордэнской гордости, а заодно и о своем образовании, позволяющем ей понять, что чудес не бывает, пошла к «ведьме» и заплатила немалые деньги за приворот на крови. Привороженный и пожизненно приговоренный к бесконечной любви маг ничего не заметил и, конечно, страстью не воспылал. Кейси не огорчилась только потому, что ничего уже и не ждала.

Нордэна все на свете отдала бы, чтобы как-то переиграть тот далекий осенний вечер. Но, увы, роковые ошибки оставались роковыми ошибками, даже если они выглядели скорее смешно, чем страшно.

Все эти воспоминания промелькнули совсем быстро, ровно за то время, которое нордэне потребовалось, чтобы подняться по лестнице на второй этаж, пройти короткий коридор и осторожно приоткрыть последнюю дверь слева.

Кейси замешкалась на пороге, бросила быстрый взгляд на профиль мага, смутно белеющий в темноте, отчего-то испугалась, что он может проснуться, и поспешила прочь. С омерзительным ощущением, будто у кого-то что-то украла. Магрит удивленно посмотрела на нее, но ничего спрашивать не стала. Подхватив шинель, Кейси выскочила на холодную улицу и только там поняла: Наклз не идиот, он спросит, откуда в доме апельсины. И, конечно, узнает, что она приходила. А заодно и то, какую чушь наплела бедной рэдке.

«Я обязательно вернусь завтра. Расскажу Магрит про падежи. Сама наделала глупостей, отступать некуда. Довольно того, что он считает меня дурой. Пусть хотя бы не считает лгуньей», — подумала Кейси, покосившись на окно спальни. Шторы по-прежнему были задернуты и огня не горело. Нордэна подняла воротник, поежилась и направилась домой.

Там больше не было кошки, потому что на кошек Наклз чихал, зато имелись апельсины, двадцать сортов чая, сладости и фотографии клеверовых полей. Там все было уже готово.

5

Из постели Дэмонра вылезла около полудня. Она бы и дальше продолжила валяться на кипенно-белых, благоухающих лавандой простынях, но ванная с горячей водой тоже была тем еще искушением. Желание поспать и помыться боролись в нордэне около получаса, но последнее все же победило. Дэмонра, недолго думая, цапнула рубашку жениха, с вечера отправленную ею на спинку кровати, с удовольствием потянулась и, стараясь ступать как можно тише, стала пробираться к ванной комнате. Рейнгольд, с детски-умиротворенным видом обнимающий подушку, даже не думал просыпаться. Нордэна вообще не была склонна к сентиментальности, но это зрелище ее умиляло.

Она неоднократно подмечала, что спящие люди выглядят совсем не так, как бодрствующие. Сон стирал фальшивые улыбки, напускное равнодушие и вообще любые дневные маски. И, как казалось Дэмонре, высвечивал некоторые истинные черты характера человека. Не последнюю роль в ее решении все-таки выйти за Рейнгольда сыграло его умиротворенное, почти ласковое лицо.

Дэмонра прокралась по комнате, на ходу подобрав с пола один чулок. Куда делся второй, она даже отдаленно представить не могла. Судя по свету, пробивавшемуся из-под плотных штор, день выдался ясный. Отмокать в ванной она направилась в самом радужном настроении. Дэмонра даже подумывала, не приготовить ли Рейнгольду потом завтрак. Но передумала, рассудив, что и он имеет право на хорошее настроение.

— Я сперва решил, что мне просто приснился очень хороший сон, но потом понял, что у меня пропала рубашка, — констатировал Зиглинд, когда нордэна вернулась. Дэмонра развела руками:

— Мне она больше идет.

— Не поспорить. Можно я не буду отвешивать тебе казарменных комплиментов в духе «а ее отсутствие идет тебе еще больше»?

— Можно. В свете последних событий у меня теперь аллергия на любые комплименты. Представь себе только, у меня обнаружили «полководческий талант». Полководческий талант, Рэй, у человека, который на маневрах шестью сотнями командует! Я прямо так и представила представила себя на коне во главе войска, в дыму и пламени, под грохот канонады… Князь Эскеле бы с зависти удавился.

— Князь Эскеле, полагаю, не удавился бы, а удавил. Вроде бы он так поступил с парочкой кузенов, а где родню не пожалел, там хвалителей не пожалел бы и подавно.

— И правильно все сделал их светлый князь, а решил бы заодно вопросы с женой и сыном, глядишь, в Рэде сейчас меньше свинства было бы, сидели бы смирно, со своей религией и финансово системой… Но это был еще не конец! Оказывается, обнаруженный у меня военный талант равен моей же «ослепительной красоте»! Моей. Красоте. И мне пришлось молча снести такой плевок в сторону кесарской армии, да еще и поблагодарить за добрые слова.

— Не верю, что молча, — улыбнулся Рейнгольд.

Дэмонра скривилась:

— Ну хорошо. В ответ я сравнила доблесть рэдской аристократии с ее же государственным умом. Дальше Рэссэ сделал мне страшные глаза, так что пришлось молчать и пить.

Рейнгольд все цвел в улыбке:

— Давай я сделаю омлет, а ты расскажешь мне, что там творилось, если хочешь. Газеты я читал, они… невыразительны.

Дэмонра опустилась на ближайший стул и стала вдумчиво натягивать чулок. Когда Рейнгольд уже перестал ждать ответа, она поинтересовалась:

— Ты разве любишь сказки?

— Пока их не путают с реальностью — да, люблю. Только с хорошим концом. И с моралью.

— Юрист — и с моралью?

— Что поделать, — он уже резал на ломтики принесенный из холодного погреба кусок ветчины. — Кому чего не хватает. А у твоей сказки будет хороший конец?

— Хороший конец в нордэнской сказке обычно исчерпывается «и все они умрут, но не сегодня».

— Но сказка-то рэдская.

— Не знаю, бесов в мешок мы тоже не зашивали и принцесс не умыкали. Это, Рэй, вообще странная сказочка на стыке с драмой. Десяток трупов в прологе, ни одного — в основном действии, а сколько и чего будет в эпилоге — еще видно будет. Началась, Рэй, сказочка с того, что мы переехали через Седую… Реки, знаешь ли, ленивы, они не склонны разливаться в тот самый момент, когда следует потопить к бесам захватчиков, а больше нам никто помешать и не пытался, так что мы спокойно добрались. Выгрузились из эшелонов, взяли винтовки и… Ты в чудеса веришь?

— Нет.

— Хорошо. Тогда мы переехали через Седую, выгрузились из эшелонов, взяли винтовки и… Видимо, там или горели конопляные поля, и дальше была одна большая галлюцинация. Потому что я не знаю, как объяснить тебе весь бред, который случился после. Тебя еще ничего не смущает в моем рассказе?

— Меня смущает, что рэдцы не подорвали мост. Через Ларну ведь не так много удобных мест переправы?

— Седую, Рейнгольд, Седую. Я понимаю, что Ларну мы оттяпали не по закону, но все-таки мы ее оттяпали и назад не отдадим. О да, мост был целехонек. Нас это тоже смутило. Мы часов пять искали взрывчатку, подпиленные сваи, мага-диверсанта и все прочие простые радости войны. Не нашли. Но дальше на поезде ехать не рискнули. И потащились через поля. По пути, хм… Как бы это выразиться? По пути захватывая вражеские деревни и села, пару городов. Вражины поили нас молоком, хлеб-соль, твою мать… Ни единого выстрела, Рэй. Я не шучу. Старосты сразу выходили к нам на встречу с символическими караваями, мэры — с ключами. У последних лица были покислее, но, тем не менее, сопротивления как такового не было. Помнишь, как горцы прокатились по Виарэ? Вот мы прокатились почти до их «столицы» с той же скоростью, никого, правда, не убив. Оставляли в тылу отряды и шли себе дальше. Правда, пить после второго сдавшегося города решительно перестали. Как-то уж очень было подозрительно. Мечта наемника, а не война, если коротко. И, да, самое главное: ни одной аэрдисовской свиньи. Всю эту мразь как помелом вымели. Если бы не климат, я бы подумала, что мы топаем на маневры где-нибудь в провинции. Чувство вполне сказочное, потому что…, - Дэмонра замялась.

— Все ненастоящее, — подсказал Рейнгольд.

— Именно. А пуля откуда-нибудь из кустов — настоящая. Да вот пули нет. Есть только кусты, поля и люди, которые тебе улыбаются. А вот как раз улыбаться-то они и не должны.

— И что же было потом?

— А потом мы добрались до Грады, чтоб она сгорела, и все стало очень просто и очень мило. В газетах это, наверное, описано иначе, но дело было так. В дневном переходе от Грады нас встретили какие-то расфуфыренные субъекты в лисьих шапках. С предложением немедленно заключить мир на любых приемлемых для кесарии условиях. Я сама их только мельком видела, но, говорят, то еще было зрелище. Полагаю, переводчик догадался творчески подойти к делу и то, что посоветовал этим ослам Вильгельм, перевел очень неточно. Выяснилось, что белокрылые приятели рэдцев улетели еще три дня назад, причем местный князек, не будь дураком, удрал вместе с ними, прихватив казну и бросив штаб.

Дэмонра могла бы добавить, что так Западная Рэда лишилась главного сторонника ее независимости, неоднократно и громко заявлявшего, что калладская власть за Седой установится только через его хладный труп. А Кассиан никогда не забывал ехидно добавить, что львиную долю населения Западной Рэды такой расклад более чем устроил бы.

— С казной все понятно. А как штаб?

Дэмонра скривилась и стала преувеличенно внимательно осматривать резинку чулка:

— Как-как… Да со штабом тоже все понятно. Одни застрелились, другие поступили умнее и сделали вид, что смены власти не заметили. Затрудняюсь сказать, на чьей стороне мои симпатии. Так или иначе, мы никого не убивали.

— Я догадываюсь, на чьей стороне твои симпатии, Дэмонра. Так вот, они были неправы.

— О да, форменные негодяи. Выпачкали своей кровью нашу блестящую, так скажем, победу. Какой моветон. Ладно, об этом не будем. Через три дня явился канцлер Рэссэ — то есть, как ты можешь понимать, то, что было сюрпризом для нас, для него не было таким уж сюрпризом, — с бумагами от кесаря. И Западная Рэда, наконец, воссоединилась с Восточной, правда, в составе Кесарии Калладской, ну да это детали.

Это счастливое историческое событие обмывали еще три дня, разными составами, а потом нас, наконец, отпустили домой…

— Дэмонра, а ты действительно предпочла бы там месяц или два стрелять, месить грязь, разносить чуже дома…

— … устраивать танцульки в соборах, вешать студентов на фонарях, продолжай уж! — взвилась она.

— Я просто не понимаю, почему тогда ты плачешь.

Дэмонра зло утерла глаза:

— Это солнце. Светит ярко. И снег. Я отвыкла.

— Что там еще было?

— Ничего, Рэй, ничего там не было такого, о чем стоило бы рассказывать! Своего первого дезиртира я застрелила десять лет назад, а с тех пор в армии не происходило ничего такого, от чего можно было бы плакать. Это солнце.

— Это может быть солнце, ветер, гроза и что угодно другое, но я прошу тебя: выходи в отставку. Ты или лжешь, или плачешь над отвлеченными вещами. Первое я переживу, а второе тебя убьет.

— Отвлеченные вещи этого не умеют. Меня убьют или пуля, или бутылка. Уверяю тебя, мать была единственным исключением в родословной, и то не по своей вине.

* * *

В часы, предшествующие приему, настроения среди большей части калладцев царили самые мрачные. Солдаты ничего не понимали, но это было простительно — готовности сложить голову по первой придури умных и понимавших было вполне достаточно. Гораздо более неприятным Дэмонре казалось то, что и офицеры понимали в происходящем не больше. Калладская народная мудрость гласила, что не стоит есть пирог, который сам не лепил. И вдвойне не стоит есть пирог, который слепили враги, как бы вкусно тот ни пах. Канцлера Рэссэ, довольного, как обожравшийся сметаны кот, это явно нисколько не беспокоило. Ему, видимо, светили очередной орден за заслуги перед отечеством и прибавка к жалованью, которое без того позволяло оплачивать придури трех безмозглых сыновей и одной дочери.

Случайно столкнувшись с ним, Дэмонра в меру вежливо поклонилась, но разговора поддерживать не стала, отделавшись каким-то поверхностным замечанием и отговорившись множеством дел. Дел у нее, разумеется, не было и быть не могло, но тот сделал вид, что верит.

Сослуживцев своих нордэна нашла на квартире, выделенной ей и Зондэр. Гребер дежурил у дверей и, судя по тому, как старательно он выговаривал слова и отводил глаза, времени денщик даром не терял.

— К вам заходили, бар-рышня, — сообщил он сапогам нордэны.

— Хоть на людях называй меня «ваше благородие», — поморщилась тридцатидвухлетняя «барышня» с шашкой у пояса.

— Дык люди — внутри сидят, а тут, того, свиньи бродят, бар-рышня, — не растерялся Гребер.

— Лисы, Гребер, лисы, а не свиньи. Свиньями они будут через час-другой, когда начнется кормежка, — пробормотала нордэна, заходя. Ее мать, наверное, за такой комментарий съездила бы Греберу по зубам, но Дэмонра никак не могла одернуть человека за то же самое, что сама думала, только потому, что она дворянская дочь, а он — крестьянский сын. И дело здесь было не в благородстве натуры и уж, конечно, не в либерализме — Дэмонра была бесконечно далека от политики и скорее считала себя консерватором, если консерватор — это такой человек, который видит вокруг очень много грязи, но тяги ее убирать не имеет. Просто Гребер, чей бы сын он ни был и сколько рэдской самогонки он бы ни выпил, был прав, а воевать против правды было делом заведомо провальным.

В комнате было сумеречно, накурено и, как ни странно, уютно. Уют создали лампа под зеленым абажуром, большущий, пышущий жаром самовар и раскормленная хозяйская кошка, временно уступленная дорогим гостям вместе с помещением. Кошка проявила хороший вкус и вальяжно развалилась на коленях у Эрвина. Лейтенант рассеянно поглаживал полосатую красавицу, издававшую утробное урчание. Маэрлинг, разместившийся в кресле напротив, пытался сманить даму к себе, суля ей кусок ветчины, но дама так дешево не продавалась, о чем сообщала презрительным зеленым взглядом. Зондэр, Магда и Кейси устроились вокруг небольшого круглого столика, застеленного скатертью с кистями, и вели между собой неспешный разговор.

Магда совершенно серьезно выпытывала у окружающих, успеет ли она до вечера обратиться хоть в какую-нибудь религию и удрать на благодарственный молебен по случаю победы, причем так, чтобы вытаскивать ее оттуда было недипломатично, неполиткорректно и вообще затруднительно. Слов «политкорректно» и «дипломатично» в словаре Магды не было, поэтому она выражалась проще и доступнее «и чтоб… меня оттуда достали». Мотивация ее была предельно проста: в церкви, конечно, пахнет какой-то приторной штукой, шумят и мешают спать всякие священники, но даже там будут пороть меньшую чушь. Кейси предлагала варианты. Зондэр молча рылась в добытом у санитарок медицинском справочнике, периодически аккуратно выписывая оттуда названия редких болезней и их характерные симптомы. Она, похоже, еще верила в возможность «заболеть». Маэрлинг пошел дальше и уговаривал Эрвина устроить ему какой-нибудь легкий перелом. Эрвин в ответ уныло сообщал, что в военное время каждый офицер находится в распоряжении Каллад, то есть является фактически государственным имуществом. А за порчу государственного имущества полагались такие штрафы, что он, будучи лейтенантом, за три года столько не заработал бы. Сердобольная Магда, услышав это, предложила Витольду свои услуги, мол, пусть хоть кому-то будет хорошо. Маэрлинг в кои-то веки применил голову по прямому назначению и чрезвычайно любезно отказался, выразив готовность страдать со всеми вместе. Возможно, это было вызвано порядочностью виконта, а может у него все еще были свежи воспоминания о том, что такое «удар правой» в исполнении Магды.

Дэмонра молча реквизировала у Нордэнвейдэ кошку — дама возражала и царапалась, но нордэна была слишком зла, чтобы обратить на это внимание — уселась на стул в углу и, запустив пальцы в пушистую шерсть, стала размышлять, не напиться ли ей еще до мероприятия. Алкоголь у Гребера имелся всегда. В конце концов, существовали вещи, вынести которые на трезвую голову не представлялось возможным. И это не всегда были лекции Наклза, случались в мире вещи и пострашнее. Рыжика со всем его интеллектуальным превосходством, в конце концов, всегда можно было попросить заткнуться посредством битья посуды, а обычно он даже понимал слова. С рэдцами все обстояло сложнее.

Судя по мельком виденным глазенкам под лисьими шапками, «освобожденные» от гнета Аэрдис собирались говорить, говорить и снова говорить. С дрожью в голосе и слезами благодарности. Вот уж что, а использовать лук в тактических целях рэдцы умели, о чем Дэмонра хорошо знала. Впрочем, порыдать на публику большая часть могла и без лука и прочих вспомогательных средств. Калладцы все-таки были более сдержанным в этом отношении народом. В кесарии пустить слезу считалось позволительным только по какому-нибудь очень далекому от реальности поводу, вроде серебристой тучки в небе или полного краха идеального мироустройства. Более приземленные вещи следовало переживать молча.

Вообще, Дэмонре трудно было представить, что бы она сказала или сделала на месте рэдцев. Воображение отказывалось рисовать удирающего ночью кесаря, брошенную столицу, увезенную куда-то казну и оставленную без единого приказа армию, даже если в этой армии без аэрдисовских наймитов оставалось три с половиной интенданта. То есть свою роль она, пожалуй, представить могла. Она, конечно, пальнула бы с крыши в какую-нибудь шишку из захватчиков. А потом застрелилась бы. Или, если бы ума хватило, застрелилась бы сначала, ни в кого не стреляя. Но вот что было делать всем этим графьям, купечикам, горожанам?

Ответа на это вопрос нордэна не знала. Но она точно знала, чего бы калладцы делать не стали ни при каких обстоятельствах. А вот рэдцы сделали. Когда кесарские войска вошли в уже сугубо дружественную столицу, их встречала неведомо как сооруженная в рекордные сроки помпезная стела. Причем, насколько Дэмонра поняла, архитектор от избытка усердия увенчал ее фигурой кесаря Эдельстерна в окружении исконно рэдских святых. Иными словами, излишне старательный дурак оскорбил и традиционно атеистически настроенных калладцев, и очень религиозных рэдцев. Хорошо было только то, что у него хотя бы хватило ума не приклепать крылья заодно и кесарю. Учитывая сложности родословной последнего, за такое украшение Эдельстерн мог бы и повесить.

Благодарность «освобожденных» рэдцев для Дэмонры была столь же непреложной истиной, как честность политиков. Тот факт, что простой народ ненавидел калладцев несколько меньше, чем имперцев, еще не следовало путать с любовью. Нордэне вообще слабо верилось, что тамошним крестьянам станет сильно легче от мысли, что их хлеба летом вывезут вроде как союзники. И накормят ими вроде как сюзерена.

Впрочем, Дэмонра была далека от того, чтобы сочувствовать рэдцам. У тех в свое время хватило ума встать на сторону Аэрдис и весело пускать красного петуха на границах слабого когда-то Каллад. Потом лаборатории Тильды Асгерд несколько уравняли шансы, а затем и круто поменяли расстановку сил. Дэмонра сильной Рэды уже не застала, как не застали ее мать и бабка. На ее памяти это уже была хорошая, солнечная земля, идеально пригодная для строительства летних дач и населенная народом, степень лояльности которого напрямую зависела от подушевого уровня дохода. В целом, восточные рэдцы калладцев по понятным причинам не любили, считали поработителями и безбожниками, но кормили исправно и исправно же получали за это калладские деньги, мало подверженные инфляции. Западные рэдцы, вероятно, рассматривали Каллад только как билет в свое относительно независимое от империи Аэрдис будущее. Вернее даже, как билет до первой железнодорожной развилки. А там рэдцы, к гадалке не ходи, собирались, как и их восточные братья, поехать своим путем, оплатив любезную услугу Каллад некоторым количеством бомб.

За что Дэмонра рэдцев не любила, так за некоторую национальную идею, что вечно разобиженной, но при этом каким-то чудом богоизбранной стране, все должны делать подарочки без отдарочков и процентов по кредитам. Богоизбранная Дэм-Вельда хотя бы ни от кого ничего не просила и не ждала — нордэны молча брали то, что им нужно, не размениваясь ни на торги, ни на благодарности, ни на угрозы.

В оправдание политики кесарей, Дэмонра к тому же могла бы добавить, что калладцы за все эти годы ни разу не устроили в Рэде зачисток по идеологическим соображениям. И даже не сносили их храмы. Позволить рэдцам сохранить самоназвание, язык, религию, неприятно напоминающую об Аэрдис, и прочие вещи, которые имперцы у завоеванных народов пресекали на корню, конечно, было благородно и хорошо. А нордэнская мудрость гласила, что каждое второе доброе дело наказывается еще в этой жизни.

В дверь постучали. На пороге нарисовался смутно знакомый адъютант, белокурый, безусый и молоденький до неприличия.

— Господа, сбор через четверть часа, — отрапортовал он. Потом замялся и уже менее звонко добавил, — Генерал Вортигрен просил передать, что все понимает, но очень хотел бы вас там видеть.

— То есть массовую увольнительную он нам не подпишет? Какая жалость. А что он сам?

— Генерал Вортигрен упал со ступенек. Человек, не проследивший, что доски гнилые, уже наказан. К величайшему сожалению, генерал получил весьма неприятный ушиб, так что он выражает свои глубокие сожаления…

Магда, представив себе сожаления Вильгельма и их глубину, громко расхохоталась. А Дэмонре стало очень любопытно, сколько тому пришлось заплатить за нерадивость плотника. Впрочем, на ее взгляд, здесь цель определенно окупала средства.

— Спасибо. Что-то еще?

Молодой человек тяжело вздохнул. И с некоторой опаской выложил оставшуюся часть поручения. Как оказалось, канцлер Рэссэ тоже все-все понимает, но и он хотел бы видеть офицеров Звезды на приеме. Красивыми и трезвыми. Злые они и так.

В принципе, это было ожидаемо. Полк был показательный. В том смысле, что их смело можно было показывать, если требовалось убедить смотрящих, что сейчас будут есть младенцев. На по-нордэнски светлые глаза, тонкие носы и ледяные улыбки у местных просто не могло не быть аллергии. По старой, пробабкиных времен, памяти.

— Маэрлинг, вытащи флягу из-под мундира, — вздохнула Дэмонра, когда дверь за адъютантом закрылась.

Загорелая мордашка виконта выразила скорбь, сделавшую бы честь десятку помешанных на благотворительности старых дев, которые вдруг услышали, какими словами на самом деле выражаются приютские детишки.

— И переложи в сапог. Молодежь. Всему учить надо.

Званый вечер далеко превзошел самые худшие ожидания Дэмонры. Проклятые рэдцы по каким-то непонятным ей причинам даже разворовать средства, выданные на проведение мероприятия, не удосужились, и игристое в фонтане било часа четыре. Со всеми вытекающими последствиями, то есть прочувствованными речами, раздачей наград и глубокомысленными намеками на содержание выеденного яйца.

Вильгельм Вортигрен любезно «упал с лестницы», сложно сказать, по просьбе кесаря или по своей личной инициативе. Так или иначе, привыкшего называть кошку кошкой Вильгельма заменил вездесущий Рэйнальд Рэссэ, чей лексикон был полон красивых эвфемизмов, а рэдское происхождение предков вроде как намекало на братские чувства к «освобожденным». Канцлер оправдал возложенные на него надежды, то есть с вежливым вниманием выслушал все, что ему сказали «дорогие друзья». Даже сделал вид, что верит.

К сожалению, на этом изъявления благодарности и братской любви не закончились. У рэдцев имелось еще некоторое количество цацек и наградного оружия, которые следовало впихнуть кому-нибудь, кто мог бы обеспечить им лояльность калладской власти. Даже Дэмонра получила дурно сбалансированную железку с длинной и славной историей. И подозрительно крупными рубинами на рукояти. А заодно узнала от чрезвычайно любезных учредителей столько о добродетелях Каллад и калладцев, что ей оставалось только спросить, когда их сбираются канонизировать.

Мрачные лица горожан, виденные нордэной по дороге к особняку губернатора, где проходил прием, намекали, что канонизация будет посмертной. Но простой люд, конечно, на костюмированное представление «Рэда благодарит Каллад за оказанную помощь» не пригласили. Зато цвет нации присутствовал в полном составе. Отличительной чертой местного высшего общества можно было назвать то, что даже Маэрлинг не нашел дамы, с которой ему захотелось бы полюбезничать. А лейтенант в этом вопросе отличался взглядами, потрясающе широкими даже по демократичным калладским меркам.

Тосты за грядущий радостный мир, вечный союз, великую кесарию и нерушимую дружбу народов нужно было терпеть хотя бы из соображений дипломатии. Они и терпели. Велеречивые ответы, по счастью, взял на себя канцлер, а всем прочим оставалось только пить и не морщиться. После сияющих перспектив мира устроители перешли в более серьезное наступление. За взаимопонимание и всепрощение Дэмонра еще выпила. Но потом прозвучал тост «За всех героев, обретших покой в этой земле». Вообще, покой в этой земле на протяжении последних трехсот лет обрели многие. Нордэне захотелось уточнить, кого конкретно разглагольствующий усатый урод считал героями: белокрылых, пришедших вырезать Восточную Рэду, потому что им активно не нравился тамошний этнический состав, или калладцев, которые, двести лет назад прокатившись по Восточной Рэде, теперь заняли заодно и Западную? Этнический состав которой, в свою очередь, не очень нравился уже калладцам, но пшеница там вызревала неплохая. Ничего такого, конечно, уточнять было нельзя. Будучи в самом омерзительном расположении духа, Дэмонра опрокинула еще бокал, размышляя, когда же можно будет, наконец, изобразить подпитие и уйти. Судя по цветущей роже Рэссэ, этот счастливый момент был еще далек.

— Слава Калладской Кесарии!

— За то, чтобы эта война стала последней!

— И за наших славных калладских союзников, которые принесли мир и спокойствие нашей многострадальной земле!

Дэмонра намеренно уселась подальше от окон, проигнорировав приглашение вполне симпатичного рэдца со старомодными бакенбардами. Симпатию к нему у нордэны вызвало именно мрачноватое лицо мужчины. Нынешний сосед нордэны цвел в улыбке и время от времени пытался подлить даме вина, хотя у него самого руки уже явственно тряслись. Дэмонра все ждала, когда же кто-нибудь из западных рэдцев, не оценивший своего сияющего калладского счастья, швырнет в окно камень. В порядке демонстрации большой личной благодарности. Но, видимо, в саду стояла приличная охрана. Вечер плавно перетекал в ночь. У Дэмонры уже начинала понемногу кружиться голова.

— Как благородные люди, давайте выпьем и за наших врагов, честно павших за свое неправое дело! — протянул кто-то с другого конца стола.

Хрустальный бокал брызнул осколками. Зондэр Мондум, увы, не оказалась достаточно благородной и побелела, как полотно. У нее, видимо, имелись свои представления о том, кто здесь честно пал и за чье неправое дело.

— Простите мою неловкость, — проговорила она в повисшей тишине.

— Тогда уж лучше выпейте за ваших друзей, честно павших за неправое дело наших врагов! — рявкнула Магда. Дэмонра удивилась, что после такой солидной порции выпивки Карвэн еще сохраняла способность говорить длинными предложениями.

Канцлер сделал Дэмонре страшные глаза. Пшеница стоила дорого. На его взгляд, достаточно дорого, чтобы временно приравнять убийц и убитых. «Позор для мертвых — не позор», — мысленно повторила нордэна рефрен старинной северной песни, отсчитывая удары крови в висках.

— Майор Мондум поранила руку, — сообщила Дэмонра своей тарелке, соображая, у кого в Ломаной Звезде самые крепкие нервы. Она бы поставила на Эрвина Нордэнвейде. В конце концов, жить в Каллад с гражданством второго класса, да еще и поддельным — это было смело. А уж водить знакомство с Витольдом Маэрлингом и ни разу тому ничего не сломать — это вообще было нечто уму не постижимое. — Лейтенант Нордэнвейдэ, проводите майора Мондум и проследите, чтобы ей оказали помощь.

— Разумеется, — коротко поклонился тот и с самым невозмутимым видом подал Зондэр руку. — Прошу вас.

Игристое в фонтанчике, наконец, закончилось, но, как выяснилось, радость оказалась преждевременной. В зал вплыл десяток ребятишек в белых костюмчиках. Хор. Дэмонра не знала, что они там символизировали: невинность, мир или надежду на светлое завтра, но это уж точно было лишнее. На Архипелаге с каждым рожденным ребенком носились как с великой ценностью, а здесь взяли свое будущее, пихнули в белые тряпки и отправили петь перед злыми дядями и тетями. В церкви, где подорвали ее родителей, детский хор тоже вознесся к создателю полным составом. Поразительно, что это так и не научило тупиц не втягивать в свои разборки детей. Нордэна поднялась, неразборчиво промычала слова восхищения, снесла бедром соседний стул, схватилась за скатерть, чем изрядно сократила количество целых бокалов, и дезертировала. Не забыв угостить подаренной железкой ближайшую вазу.

«В конце концов, канцлер извинится, не переломится. Внесет, так сказать, посильный вклад в дело беззастенчивого прикарманивания чужих хлебов», — мстительно подумала она, пытаясь определить, какая из трех дверей перед ней — настоящая. Все выглядели бесовски правдоподобно, но прошлый опыт подсказывал, что идти следует все-таки в центральную.

После пропитанного духами, цветами и еще какой-то приторной дрянью зала, улица показалась Дэмонре чем-то приближенным к рэдскому раю в лучших традициях. Главным ее достоинством, бесспорно, являлось то, что она была совершенно пуста. Спустившийся на острые шпили и черепичные крыши вечер пах влажной землей. Небеса постепенно приобретали густо-лиловый оттенок. Каллад своих жителей такими красотами не баловал, однако у нордэны было слишком омерзительное настроение, чтобы любоваться небом, чужим, но очень манящим. Ей не хотелось возвращаться на квартиру, оставаться в Рэде, впрочем, хотелось не больше, поэтому она бесцельно пошла по дороге, прочь от арены своих дипломатических подвигов. Арена ее боевых подвигов, к счастью, была еще дальше, за медленной и широкой рекой, которую за пепельно-серый оттенок вод рэдцы звали Ларной, а калладцы — Седой.

Дэмонра храбро решила, что за время пешей прогулки до квартиры она как раз успеет протрезветь. Насущной задачей было не налететь на Гребера по возвращении. Иначе, принимая во внимание настроение нордэны и наивную веру денщика в «лекарство от всех скорбей», вульгарная попойка стала бы неизбежной.

— Грустная ты.

Дэмонра едва не подскочила и повернулась на голос. У обочины стояла девочка лет десяти. Белое платье, торчащее из-под пальтишка, белые ленточки, белые башмачки. Нордэне все стало ясно.

«Хористка, твою мать».

Дэмонра решила, что Создатель или кто-то еще определенно на нее сильно взъелся.

— Банкет — там, — махнула нордэна рукой по направлению к особняку. — Но я бы не советовала.

— А ты тогда почему тут? — полюбопытствовала девочка. Она говорила на морхэнн довольно чисто, что для жителей Рэды было вполне типично, пусть модно стало утверждать обратное, и, похоже, совсем не боялась. Скорее всего, хористка просто не поняла, с кем ее столкнула нелегкая. Хотя к десяти-двенадцати годам пора уже было приобрести стойкую аллергию на иностранную военную форму. Дэмонра отстраненно удивилась, что налетела на девчушку в белом платьице, а не на отряд вооруженных патриотов. С последними она хотя бы представляла, что делать.

— Чтобы меня не было там, — сказала нордэна правду, и сама не поняла зачем. Скорее всего, дело было в вине и настроении.

— Мой брат говорит, что лучше бы вас вообще здесь не было, — бесхитростно заявила девочка. И, подумав, добавила, — Ты не обижайся.

— Да я не обижаюсь. Прав твой брат. Только теперь все будет по-другому.

— Лучше или хуже?

Дэмонра вовсе не собиралась объяснять десятилетней девчушке с белыми ленточками и наивными голубыми глазами вещи, которые плохо понимала сама. Нордэне, конечно, было бы приятно думать, что калладцы несут мировой прогресс и фактически меняют хлеб на качественное медицинское обслуживание и обустройство начальных школ. Правда, в школах этих учили только морхэнн.

Но вот Наклз, конечно, знал, что прогресс и гуманизм здесь не при чем. Все дело было в рудниках Карды, рядом с которыми желательно было иметь спокойную границу, да в хлебе.

«Боги мои, как я все это ненавижу», — подумала Дэмонра, тоскливо глядя в вечернее небо.

— Так теперь будет хуже?

— Просто по-другому.

«Очень сложно так по-другому».

Девочка нахмурилась.

— Ты врешь, точно так же, как и мой брат. Все взрослые врут.

— А что им еще остается? Вырастешь — и тоже врать будешь, — сказала Дэмонра и, к слову, соврала. Она сильно сомневалась, что хористке дадут вырасти.

Угораздило же ту родиться на спорной территории между двумя великими державами. «Рэдский казус» — звучит неплохо. Прекрасная тема для диссертации по политической географии: тут и пестрый национальный состав, и социальная дифференциация, и запутанная историческая перспектива, не говоря уже о регулярно приключающихся «апогеях противоречий», «коллапсах» и «катарсисах». Выглядел этот «казус» правда отвратительно. Воды Седой не всегда были мутно-серые. При всяческих «апогеях» и «катарсисах» они стабильно становились мутно-красными.

— Не буду я врать никогда.

— Ну попробуй. Глядишь, получится.

— У меня брат за Ларной остался.

«Может даже в том перелеске, под Винье. Бес вас разберет, все на одно лицо — румяные, голубоглазые, романтичные такие в идиотской вашей одержимости свободной Рэдой…», — вспомнила Дэмонра январскую пальбу в перелеске. Ей стало совсем тоскливо. Может, и был там брат этой девочки — она не подписывалась всех помнить и трагически скорбеть.

— А у меня брат — и того дальше. Что тебе от меня надо? — довольно резко поинтересовалась нордэна. Здравый смысл настоятельно советовал ей срочно проверить все окрестные кусты на предмет ребяток с ножами. Что-то странное было в этой встрече. Дэмонра даже стала подумывать о том, не могло ли в вине оказаться опия. Даже если и так, галлюцинация в беленьких ботиночках исчезать не торопилась.

— Да ничего мне от тебя не надо. Вы ведь скоро уйдете?

— А это тебе кто сказал?

— Слышала, как взрослые болтали. Мол, хлеб взойдет, и вы с ним уйдете. И тогда вернется князь.

Дэмонру ощутимо передернуло. Девчушка даже не понимала, какую страшную вещь сейчас сказала. Князь без имперцев бы не вернулся. А уж у тех имелся весьма определенный взгляд на то, как следует поступать с населением, находившимся на временно оккупированной территории. Когда Наклз впервые упомянул милую привычку вешать все, что шевелится, дабы случайно не пропустить предателей, Дэмонра по молодости решила, будто у мага бесовски мрачная фантазия. Ей стало очень стыдно, когда выяснилось, что бесовски мрачная фантазия Наклза на самом деле была бесовски мрачными воспоминаниями.

— Не думаю, что мы уедем так скоро.

— А правда, что за Ларной совсем нечего есть?

— Неправда.

— Но брат писал…

— Брат твой писал то, что ему сказали писать. Это ложь. В Восточной Рэде сейчас спокойно.

— А священник сказал, что там кошек едят.

— Ваши священники вообще много… много говорят. Не едят там кошек. А твой священник не говорил, что в нашей столице ваши молодчики бомбами швыряются? Гибнут в процессе, что характерно, обычно люди, никакого отношения к политике не имеющие.

— Говорил. И говорил, что это их долг и, ой, там слово сложное, я не запомнила.

— Гражданская сознательность и святая миссия, конечно. Повесить бы того священника вверх ногами.

— Вы и священников вешаете за Ларной?

— Нет. А стоило бы.

— Понятно, — вздохнула девочка. Дэмонра ей от души позавидовала: вот нордэне творящийся вокруг бред был сугубо непонятен. — Так брат ко мне не вернется? — грустно уточнила девочка.

— Извини, но, наверное, нет. Не знаю.

— А где твой, раз он еще дальше? Я слышала, за Каллад лежит Белая земля. Там живут мертвые.

— Да, Дэм-Вельда лежит еще севернее Каллад.

«И, да, там живут мертвые. Лучше не скажешь».

— И твой брат там?

— Еще дальше. Послушай, не дело тебе здесь ходить одной ночами. И вообще, куда смотрят твои родители?

— Мама уехала в Аэрдис с… с дядей Августом. Отчима вы же тут и застрелили.

— Ни в кого мы не стреляли! Тут и в этот раз, я имею в виду.

— Да? Мне тетя так сказала. Он в штабе был. Мама тоже не вернется, значит?

Дэмонре захотелось опуститься на землю и тихо завыть. Она не подписывалась отвечать на такие вопросы. Девочка смотрела прямо и строго. Маленький глупый человечек, попавший в жернова истории. Нордэна как наяву слышала далекий лязг. Vox molae, сказали бы на Дэм-Вельде. Грустно развели бы руками и наклепали бы новых пистолетов.

— Почему ты не поехала с матерью? Отчим не пустил?

— Его благородие Август не взяли.

«Его благородие Август». Дэмонра давно не ощущала такой огромной, раскаленной ненависти к Аэрдис. Она могла понять накачанных наркотиками и пропагандой рэдцев с бомбами, могла понять синий идентификационный номер, выбитый на ладони Наклза — в конце концов, это была политика и это была война. Но такая простая бытовая мерзость у нее в голове никогда не укладывалась.

— Сукин сын его благородие, — поморщилась Дэмонра. — С тетей живешь?

— Не знаю. Дом опечатали, там какие-то люди ходят, тетя меня забрала пока, но у нее своих трое.

Девочка не жаловалась, она просто объясняла странную ситуацию, которую, видимо, не до конца понимала сама. Дэмонра же поняла достаточно для того, чтобы ей захотелось пойти и кого-нибудь убить. Желательно, его благородие Августа, но можно и князя. А лучше императора Гильдерберта. А — если уж совсем смотреть правде в глаза — бесы бы с ним, с императором. Убивать надо было канцлера, Немексиддэ, Иргендвегнанден, может, даже и кесаря. В общем, надо было или как-то примириться, или пойти и повеситься самой, никого в свой конфликт с миром не втягивая.

Но вот хитрую мразь Эйвона Сайруса, заварившего всю эту поганую кашу с рудниками, точно стоило повесить прямо здесь на сосне. Только вот он, конечно, в Рэду носа не совал.

— Ясно, — кивнула нордэна и стала рыться в карманах в поисках денег. Как она сама понимала, вполне тщетных. Даже если бы она с собой что-то и взяла, вряд ли тетя девочки, увидев калладское серебро, пришла бы в восторг. Особенно учитывая уверенность рэдцев в том, что осенью захватчики уйдут. Впрочем, денег Дэмонра и не нашла.

На трезвую голову нордэна бы такого, конечно, не сделала, но она все-таки была пьяна. И выбита из колеи, и событиями, и рассказом, и просто честными голубыми глазищами девочки, чьи шансы увидеть следующую весну были минимальны. Дэмонра молча стянула с безымянного пальца левой руки кольцо — узенький ободок белого золота, три маленьких бриллиантика. Подарок отца на успешное окончание гимназии. Успешное в том плане, что родитель серьезно сомневался в возможности Дэмонры получить хоть какой-то аттестат. Кольцо ей никогда не нравилось, и при жизни родителей она его не носила. Уже потом носила не снимая. Кольцо поддалось не сразу, но все-таки нордэне удалось его снять. Девочка заинтригованно смотрела на все это действо.

— Держи. Думаю, это может заставить твою тетю передумать. Камни маленькие, но настоящие.

Поколебавшись, девочка взяла кольцо и сунула куда-то под пальтишко, ничего не сказав. А потом стала быстро выплетать из косички ленту.

— Что ты делаешь?

— Есть такая традиция. Тот, кто получит от незнакомца подарок, и отдаст ему в ответ подарок, может загадать желание, и оно обязательно исполнится. Ты возьмешь мою ленту, правда? Она красивая, я ее сама бисером вышила… Возьми, пожалуйста! Я хочу, чтобы брат вернулся. Это ведь будет несправедливо, если он захочет домой, а его не будут пускать.

Брата у девочки, скорее всего, уже не было. И, да, справедливым это тоже не было. Но Дэмонра уже давно догадывалась, что справедливость не при чем, когда речь идет о дележке рудников и полей слабого соседа. Сильный при случае всегда может убедительно доказать, что сажа белого цвета.

— Как тебя зовут? И брата?

— Агнешка. А брата — Милош. Милош Тассэ, — сообщила девочка, протягивая нордэне белую ленточку. Ленточка, как оказалась, была не такой уж белой. На ней криво, на старательно, вышили серого то ли кота, то ли кролика, не разобрать. Во всяком случае, у чудо-зверя наличествовали и длинные уши, и длинный хвост. И еще глазки-бусинки из мелкого речного жемчуга.

Дэмонру как будто в грудь ударили — ей стало трудно дышать и под ребрами что-то заныло. Все слезы, душеспасительные речи, многословные изъявления благодарности и поющие хором детишки не произвели на нее такого впечатления, как мятая лента в руках девочки по имени Агнешка.

— Возьми. На счастье, — лицо девочки сделалось серьезным, почти скорбным. На взгляд нордэны, это было крайне неподходящее выражение для детского лица. — Он тебя охранять будет.

Смотреть на котокролика дольше Дэмонра не могла. Нордэна опустила глаза на белые башмачки.

— Спасибо, Агнешка.

— Я тебя помнить буду.

«Я тоже подыхать буду не забуду».

Белое платье и русые волосы уходящей девочки растаяли в накатывающих сумерках. Дэмонра стояла одна на дороге, вдыхая запах влажной земли, и сжимала в руках ленточку. А в голову ей лезли всякие глупые мысли о том, что жизненный срок еще можно было как-то оправдать. Как она сама понимала, совершенно глупые и ненужные мысли.

Нордэна прекрасно знала, зачем они в Рэду пришли. Примерно представляла, когда оттуда уйдут. И, разумеется, догадывалась, каким именно образом Аэрдис на это ответит.

«Мир остается прежним, мир всегда, всегда остается прежним».

Присказка Наклза не работала. Дэмонре было больно дышать и совсем не хотелось смотреть в небо.

* * *

— И вот мы вернулись, — со второй попытки Дэмонра все-таки закончила свой несколько пятнистый перерассказ событий, в котором не фигурировала ни девочка по имени Агнешка, ни чудовищная попойка с Гребером, состоявшаяся той же ночью, после которой нордэна палила по зеркалам и окнам и едва не пристрелила кошку. Кошку она в итоге забрала с собой. Гребер был в восторге и уже назвал ее Матильдой. Впрочем, после почти недели, проведенной в компании Магды Карвэн, Матильда откликалась на самые неожиданные слова и даже целые обороты. — Я тебя уверяю, ничему, кроме моей печени, опасности там не угрожало.

— Ясно, — кивнул Рейнгольд. — В газетах все, как всегда, выглядит несколько иначе.

Вот уж в чем, а в умении писак с ходу назначить черное белым Дэмонра не сомневалась ни мгновения. В конце концов, ей доводилось читать прочувствованный некролог, посвященный генералу Рагнгерд. Мать бы здорово удивилась, ознакомившись со своей альтернативной биографией и еще более альтернативным списком природных добродетелей.

Нордэна хмыкнула и перевела тему:

— А там не возмущались, что я взяла в плен очаровательную рэдку? Владеет навыками предательского нападения с верхней полки и имеет абсолютный иммунитет к Витольду Маэрлингу. Уж как он ее ни соблазнял, и колбасой, и ветчиной, и лживыми посулами…

— Жениться, надеюсь, не обещал?

— Да этого не дошло, по счастью. Матильда, конечно, роскошная красавица в лучших рэдских традициях, но Эвальд Маэрлинг — человек старой закалки. Четыре ноги и хвост невестки его бы смутили.

Рейнгольд улыбнулся и прошелся по комнате, подбирая разбросанные по полу и креслам вещи. Он любил порядок во всем, от личной жизни до бумаг. Дэмонра ему в этом отношении от души завидовала. Она тоже любила порядок, но эта ее любовь так и осталась без взаимности.

— Любопытный сувенир, — оценил Рейнгольд белую ленту, выскользнувшую из кармана брюк нордэны. Он легко подхватил ее, не дав упасть на пол, и поглядел на просвет. В солнечном луче блеснули глазки чудо-зверя.

— Да, красивая вещица. На базаре купила. Случайно, — не моргнув глазом соврала нордэна. По мелочам она лгала легко и свободно, не ощущая ни малейших угрызений совести.

— Тем лучше. Может, ты все-таки передумаешь и снова отрастишь косу.

— Ты что-то имеешь против стриженной невесты? — Дэмонра взяла ленту и снова засунула в карман. Далее обсуждать вещи, хоть как-то связанные с Рэдой, ей совершенно не хотелось. — Мне кажется, сильнее твои родные плеваться не будут, даже если я вставлю кольцо в нос, как это делают представители примитивных культов, — задумчиво добавила она. Своим будущим родственникам нордэна уже была представлена. И касательно их чувств не заблуждалась.

— Плеваться — это непристойно. Они будут имитировать апоплексические удары и обмороки. Но когда-то же им это надоест, — безмятежно сообщил Рейнгольд, щуря глаза на яркое солнце. — К тому же, ты пропустила роскошный скандал. Мой старший братец Освальд сбежал с актрисой, причем дважды разведенной. Эту прелестную женщину можно поблагодарить. Матушкино «попробуй еще хоть раз притащить сюда нордэну в брюках!» превратилось в очень выразительное «ну, когда же хоть один из моих непутевых сыновей осчастливит меня законными внуками? А где сейчас та милая рыженькая особа из старинного рода?»

При первом знакомстве с «милой рыженькой особой» особу окатили таким взглядом, что в пору было пойти и повеситься. Дэмонра добродушно фыркнула:

— Это можно считать родительским благословением?

— Думаю, да. Во всяком случае, когда я был дома в последний раз, по удивительной случайности в гостях не казалось ни одной Амалии, «достойной девушки из очень приличного семейства». Впервые за последние лет пять.

— Когда вечером будем обмывать твой двадцать седьмой день рождения, напомни мне, чтобы отдельный тост был посвящен дважды разведенным актрисам, самоотверженным меценаткам нового века, — рассмеялась Дэмонра. — А вообще, Рэй, ты непрактичен. Из приданого у меня только неземная красота и острый ум. Я где-то слышала, что в валюту такое не конвертируется…

— За приданое не беспокойся. В валюту прекрасно конвертируется оружие с твоих заводов, — довольно мрачно заметил Рейнгольд.

— Ты опять об этом?

— Продай их, Дэмонра. Пока ты не продашь, Иргендвегнанден не даст спокойной жизни.

— Это мое наследство, Рэй. Тебе не простят женитьбы на бесприданнице, — полушутя-полусерьезно ответила Дэмонра. Она догадывалась, что это женитьбу Рейнгольду не простят, даже если она будет самой богатой невестой Каллад. А в кесарии хватало невест и богаче. И с гораздо менее испорченными репутациями.

— Ты помнишь, как делили наследство Скульден?

— Я была маленькая тогда. Но моя мать видела. И приняла соответствующие меры. Один взрыв, и наследство Рагнгерд — пепел. И нет, я не продам заводы. Считай это моим вкладом в нашу с тобой будущую веселую старость.

— Мне безумно приятно слышать, что ты намерена до нее дожить и, более того, встретить ее в моем обществе, — сдался Рейнгольд. Или вежливо сделал вид, что сдался.

Дэмонра могла бы сказать, что за свою жизнь она поочередно намеревалась стать министром просвещения, как папа, генералом, как мама, медиком, баронессой Тальбер, мстителем за честь семьи и даже, страшно вспомнить, калладским героем, а закончилось все стареющей меценаткой в худших традициях прошлого века, разве что без миниатюрной собачки. Реальность о планах нордэны справлялась мало.

6

Эрвин не слишком любил ходить в гости и совсем уж не любил там задерживаться. Но мачеха Витольда — как ни мало это слово подходило к улыбающейся и очень красивой даме лет двадцати пяти — была неумолима. Ночь прошла спокойно — их впустили слуги, хозяев дома никто будить не стал — но вот утром пришло возмездие. Обнаружив, что у пасынка все же есть друзья, отказывающиеся от вина хотя бы утром и не употреблявшие грубых слов, Милинда Маэрлинг засыпала Эрвина сотней вопросов о делах полка. Граф Эвальд, заинтересованный рэдскими событиями, от жены не отставал. Завтрак прошел под перекрестным огнем. Сочинять приходилось правдоподобно, красиво и быстро. Ситуация усложнялась тем, что врал Нордэнвейдэ довольно посредственно, то есть чуть лучше средней гимназистки. Так что он трижды проклял тот час, когда согласился-таки пойти с приятелем. Витольд с видом Заступника с фрески сидел рядом и нисколько не помогал. Допрос закончился не раньше полудня. Милинда, прошелестев шелками, сообщила, что ей пора идти по делам благотворительного сообщества, патронируемого самой герцогиней Зигерлейн, но она будет рада в любой день видеть Эрвина в этом доме. Обедать в гостях Нордэнвейдэ тоже не любил, однако на всякий случай вежливо поблагодарил даму.

Эвальд поднялся из-за стола и направился в курительную, жестом потребовав идти за собой. Там извлек портсигар, предложил остальным и закурил сам, расположившись в кресле. Лейтенанты дружно отказались. Несколько минут в комнате висели клубы ароматного дыма и предгрозовая тишина.

— Витольд, будь любезен, проверь, не забыла ли Милинда просмотреть утренние письма. Кажется, ей приносили нечто с вензелем, — безмятежно проговорил граф.

Маэрлинг-младший глянул на папеньку с некоторым подозрением, но быстрокивнул:

— Как скажете.

Дождавшись, пока дверь за сыном закроется, Эвальд широко улыбнулся:

— Знаете, молодой человек, если вам когда-нибудь потребуется составить протекцию по дипломатическому ведомству, только скажите. А теперь будьте добры еще раз с самого начала, можно с грубостями, но без сказок. Если не возражаете.

Возражать графу с родословной длиннее, чем история калладского государства, было бы излишне самонадеянно.

— Вы хотите знать что-то конкретное?

— Именно. Про тамошних девиц и их нравы мне расскажет Витольд. Вы можете сразу переходить к тому, как вас встретило местное население. У меня доля в одном из приграничных заводов, так что хотелось бы знать заранее, к чему готовиться.

— Местное население… лояльно.

— А по-человечески?

— Они нас не любят, конечно, но нападать не станут, пока их не поддержат белокрылые. А белокрылые удрали. С князем и казной.

— Думаю, князь лежит со свернутой шеей где-нибудь под насыпью. И поделом. Редкий подлец даже по нашим диким временам. До того, как стать ярым ненавистником Каллад, он валялся у кесаря Эвальда в ногах и клялся служить ему до последней капли крови. Меня до сих пор мучает совесть, что я тогда мог поспособствовать этому и никак не поспособствовал. Некоторых, скажем так, государственных деятелей следует убивать заблаговременно. Во всяком случае, так их можно уберечь от клятвопреступления, что есть грех непростительный.

Эрвин кивнул:

— Вне всякого сомнения. Тем не менее, отвечая на ваш вопрос, скажу, что население лояльно.

— Излишне лояльно! — подал голос Витольд, переступая порог столовой. — Я заметил любопытную закономерность. Чем страшнее была девица из «благородного рода», набивающаяся на танец, тем большую лояльность кесарии она демонстрировала! Последняя — это, я вам скажу, был тихий ужас! — знала о нашей культуре и истории втрое больше, чем я. Она спросила меня, кто, на мой взгляд, внес наибольший вклад в развитие экзистенциализма в Каллад! — праведно возмутился Маэрлинг.

Атака и впрямь была вероломной.

— И что же ты ответил? — полюбопытствовал граф.

— Я замялся, но потом свалил все на нордэн. На них же модно все сваливать. Как позже выяснилось, это было несправедливо. Девять из десяти спрошенных мною нордэн заявили, что о такой позе в жизни не слышали, а десятой была майор Карвэн.

— Потрясающе, — оценил широту ее кругозора граф. — Я, увы, лишен счастья быть близко знакомым с миледи Магдой, но имел удовольствие знать ее мать, госпожу Карвэн Магденхильд. Та философскими течениями интересовалась мало. Но знала всегда необыкновенно много.

Граф поднялся и улыбнулся:

— Что ж, судя по вашим рассказам, рудники, заводы и кесария в целом находятся в полной безопасности. Не скрою, я ожидал другого, поэтому мне особенно приятно это слышать. Господин лейтенант, присоединяюсь к моей супруге: вы можете приходить в этот дом, когда пожелаете. А теперь позвольте откланяться, господа, не одну Милинду ждут дела государственной важности. Бредни сената тоже должен кто-то слушать.

— Бедный папаша, — оценил Витольд уход родственника. — Благотворительность — это, конечно, омерзительно скучно, но там хотя бы бывают внучки благотворительниц. А сенат… Я иногда подумываю о том, чтобы умереть молодым! — подмигнул он.

— Мне сенат не грозит, и я хочу дожить до старости, — честно сказал Эрвин. — У тебя очень приятная семья.

— А то, — хмыкнул Маэрлинг. — Ну что, синяки, будем считать, украшают мужчину, как и шрамы. Может, все-таки к Люсинде?

К Тирье Эрвину по-прежнему не слишком хотелось, но знакомиться с Люсиндой он тем более не имел никакой охоты.

— Мне пора домой.

— Безнадежен, — припечатал Витольд, закатив глаза. — Воистину, Эрвин, если рай существует, тебе уже заготовлено там отличное местечко. Но это не отменяет скорбного факта, что ты глубоко неправ.

Глубоко неправый Эрвин вежливо распрощался, подхватил саквояж и направился на улицу Хельга Дэйна, к незабвенной патриотке Тирье и ее чересчур начитанной дочке.

7

По дороге к Наклзу Дэмонра забежала в кондитерскую и купила Магрит самую большую коробку конфет с витрины. Подумав, решила бантиками не перевязывать. Рэдка пришла в неописуемый восторг и без них. Глядя на довольную девушку, Дэмонра поняла, что с подарком не прогадала, шелковые чулки можно оставить до лучших времен, а билет до Гвардэ и вовсе никогда не покупать.

— Где Наклз? — нордэна решила не мучить презент от Кассиана и говорила на рэдди. Презент от Кассиана явно был счастлив таким положением дел и объяснил, что маг в спальне, а вставать ему Сольвейг запретила. Но он уже проснулся и читал утреннюю газету.

Утренняя газета — это было неплохо. Иногда бредни хроникеров приводили мага в доброе расположение духа. Дэмонра была уже в курсе, что между Милиндой и Наклзом состоялся разговор, которого, конечно, следовало бы избежать, но кто же мог знать, что Рэду возьмут без единого выстрела и вернутся в апереле? Дэмонре бы такое и в бреду не привиделось.

В спальне было в меру сумеречно, пахло каким-то лекарством, но, в целом, нордэна ожидала, что будет хуже, а о причинах переноса двери она решила спросить позже. На прикроватной тумбочке стояла ваза с апельсинами. Наклз прятался от окружающего мира за «Калладским вестником», но вряд ли читал при таком освещении. К своему зрению маг относился аккуратно.

— Ну здравствуй, Рыжик, — с порога обратилась Дэмонра. — Скажи сразу, мы будем скандалить или ты проявишь потрясающее милосердие?

Маг опустил газету и поглядел на нордэну не слишком ласково. Дэмонра не расстроилась, поскольку прекрасно знала: чтобы перехватить его ласковый взгляд, следовало быть какой-нибудь очень сложной формулой, а не простым смертным. Но градус холода впечатлял.

— Я проявлю благоразумие, — мрачно пообещал Наклз. — Скандалить мы будем после. Попроси Магрит налить тебе чаю и присаживайся.

— Может, я все-таки позорно дезертирую? У меня есть надежда, что в ближайшее время ты остынешь?

— Нет. И я не случайно забеременевшая гимназистка, чтобы полыхать страстями. Садись уже.

«Садись уже» Дэмонра сочла хорошим знаком. Она аккуратно прикрыла за собою дверь и уселась на стуле в изголовье кровати. Вблизи маг казался гораздо более похудевшим и усталым. Кожа, кости и ледяной взгляд. Просто вылитый неупокоенный труп из страшной сказки.

— Сперва скажи, как ты?

— Хорошо.

— Для «хорошо» ты слишком плохо выглядишь.

— На «хорошо» я не выглядел никогда, — парировал маг. — Не надейся, мы не мой внешний вид обсуждать будем.

Дэмонра вздохнула. Облапошить Наклза ей удавалось только тогда, когда он сам хотел быть облапошенным. А приступы гуманизма с ним приключались редко.

— Честное слово, Рыжик, знай я, что это будет такой трагифарс, я б и не заикнулась…

Наклз поморщился и перебил:

— Я должен тебя поздравить. Мне известно много способов промотать наследство. Но такого я еще не видел. Что мешало тебе просто просадить его в рулетку?

— Отсутствие мозгов? — попыталась отшутиться Дэмонра.

— Да разве же оно тебе когда-то мешало? — не понял или не захотел понять шутки Наклз.

— Что сделано, то сделано.

— Это ты очень верно заметила. Сделано тобою немало.

— Ладно, рулетка бы не помогла. Видишь ли, крупный проигрыш в казино куда заметнее убыточного завода.

— Убыточного оружейного завода? Не скажи.

— Было пять заводов. Три химических, два оружейных. Оружейные еще не закрылись. Химическим… пришлось. Я не покупала сыворотку на Архипелаге, это было бы слишком подозрительно. А ее нелегальный синтез безумно дорог, вот и верчусь, как могу.

— И Иргендвегнанден просто смотрит сквозь пальцы, как ты просаживаешь деньги?

— Не совсем. Но моя мама и об этом позаботилась.

— Дэмонра, очнись! Ее двенадцать лет как нет.

— У старых грехов длинные тени, как говорят на Архипелаге. В путаную историю моих отношений с Иргендвегнанден лучше просто не лезь. Я синтезирую сыворотку подпольно, в подвалах завода, купленного подставным лицом. Далеко отсюда. Оплачиваю это той небольшой прибылью, которую имею с оставшихся моими заводов. Что-то, наверное, ворует управляющий. Мне все равно. Я, как ты можешь видеть, живу на жалованье, мне хватает.

— Ты объяснила мне как. Но я так и не понял почему.

— А я и не собиралась тебе этого объяснять. Ты хотел знать, в каких делах я замешана. Теперь ты знаешь. Причины значения не имеют, — отрезала нордэна. Ей очень хотелось верить, что Наклз выйдет из себя, назовет ее дурой и все на этом закончится. Увы, у мага имелись другие планы:

— Тогда причину назову я. А ты поправишь меня, если я ошибаюсь.

Дэмонра скрестила руки на груди:

— Ну?

— Рагнгерд встала не на ту сторону, когда делили наследство четы Скульден. И поэтому много людей погибло.

Дэмонра пробарабанила пальцами по подлокотнику стула, помолчала немного, собираясь с мыслями, потом поджала губы:

— Ты слишком умный, Рыжик. Иногда я тебя боюсь. Это тебе сказала Аксиома Тильвара?

— Она не говорит о причинах. Никогда и ничего. Это мне сказал здравый смысл. По твоему лицу вижу, что я угадал.

— Не совсем. Рагнгерд как раз встала на ту сторону, если «той стороной» считать заветы наших богов. И наследства Скульден в строгом смысле тогда не существовало, потому что Рагнеда с Дезмондом еще были живы и умирать не собирались. Но, в целом, да, ты прав. Почему ты об этом вспомнил?

Наклз невозмутимо скрестил руки на груди. Возможность пересчитать большую часть их костей даже при таком скудном освещении Дэмонру совсем не радовала.

— У меня было время подумать. Твой адвокат, которому, между прочим, это тоже может головы стоить, достал мне газеты почти двадцатилетней давности из архивов. Оставалось сложить два и два.

— И получить семь?

— И получить шестьдесят два трупа в конце. Скульден сходится с иноверцем, и они умирают. Трагически и безвременно. Участие Рагнгерд в этой истории мне не совсем понятно, но, я предполагаю, она как раз пыталась предотвратить безвременную гибель голубков. Чего Архипелаг так и не простил твоей матери?

— Она догадывалась, что море не будет спокойным. И предложила этим остолопам удирать на запад, но они предпочли Дэм-Вельду. Архипелаг жутко оскорбился, надо думать, а потом неожиданно приключился шторм. Концы в воду.

— Красиво. Что было дальше?

— Дальше матери предложили переписать завещание. Нордэнские технологии должны оставаться в руках нордэнов, это аксиома, и Иргендвегнанден терпеть не может, когда ее истинность пытаются проверить. Моя математически безграмотная мама решила, что данная аксиома нуждается в доказательствах.

— И тут террористы внезапно взорвали церковь в Рэде, — прищурился Наклз.

— О да.

— Мне остается лишь спросить тебя, была ли дуэль, на которой за год до этого застрелили твоего старшего брата, случайностью.

— Бес знает. Мама никогда никого в открытую не обвиняла. Юнкерская дуэль. Совершенно безопасный способ устранить человека. Думаю, отец тогда что-то понял, стал наводить справки и…

— И теракт.

— И теракт. Шестьдесят трупов, сотня раненых. Меня там не оказалось по чистой случайности. Несданный экзамен. Я осталась в столице, поехала кататься с… поехала кататься. А дальше ты знаешь. Думаю, мне очень повезло, что кесарь понял, как далеко Дэм-Вельда пойдет, и испугался. Ничем иным тот факт, что мне случайно не вкололи слишком много морфия в больнице, я объяснить не могу.

— Испугайся он раньше, цены б ему не было.

— Возможно. К счастью, его сын в этом плане куда как менее отважен. Не стоит связываться с Дэм-Вельдой по собственному почину и трижды не стоит лезть в ее дела, если она вдруг просит вмешаться. Таково мое глубокое личное убеждение.

— Я тебя понял.

Дэмонра снова раздраженно пробарабанила пальцами по подлокотнику. Толку с того, что Наклз ее «понял» было немного. «Понимающих» хватало, что двенадцать лет назад, что позже. И ничего не изменилось. Разве что у Рагнгерд появились героическая репутация и флер великомученицы. За которые мать, если бы была жива, многих умников шашкой порубила бы.

Нордэна тряхнула головой, отгоняя неприятные мысли о том, как она в свое время безуспешно пыталась навести справедливость.

— Мне остается добавить, что террорист погиб на месте, а люди, участвовавшие в организации взрыва, никаких сногсшибательных показаний не дали и очень быстро покончили с собой в камерах. Психические расстройства — у всех, как у одного. Прелестно, правда? Кучка умалишенных одним махом устранила двух генералов, трех министров и бесову уймищу девочек с цветочками!

Наклз едва заметно поморщился. Он не любил повышенного тона.

— Ингегерд Вейда, подтвердившая эту версию, тоже была умалишенной? Или все проще? — ровно уточнил маг.

— Все проще, Наклз. Но дело закрыто. Никаких улик, указывающих на Дэм-Вельду, разумеется, нет. Виновные вроде как наказаны. Отмщение отходит суду последней инстанции и переносится на неопределенный срок. Так что все должны быть очень счастливы. Считай, мы ничего не обсуждали. Все это теперь не имеет никакого значения. Наследство Рагнгерд почти промотано. Я решила проблему так, как сумела. Это было проще, чем доказывать каждому встречному-поперечному, что все кругом сплошное вранье. Ты услышал все, что хотел?

— Я услышал все, что ожидал услышать, и, небеса мне свидетели, ничего из этого слышать мне не хотелось. У меня осталось два вопроса. Первый — почему ты взялась за рэдских кровососов? Содержать приют или больницу было бы законно и безопасно.

— Вот поэтому я и предоставила приюты, больницы и богадельни великим герцогиням. Не стоит отнимать чужой хлеб. Мы взялись за рэдских кровососов, потому что у них не было бы другого шанса. Считай, мной двигала гордыня. Я хотела и до сих пор хочу доказать, что твоя… аксиома Тильвара — сказка.

— Не верю, но дело твое. На второй вопрос ты мне тем более не ответишь, но я его все же задам. Эти технологии того стоят?

Дэмонра мрачно помолчала, потом буркнула:

— Да.

— Это оружие.

Нордэна не сразу сообразила, что слова Наклза не были вопросом. Сообразив, усмехнулась:

— Да уж не кулинарный рецепт. Извини, но об этом я не могу говорить даже с тобой. Я и так стою скорбно близко к ледяному аду. И Рейнгольд не поможет мне отбрехаться: иноверцев наши боги не слушают.

— Кстати о богах и высоких материях, — Наклз потянулся к вороту. — Забери колокольчик. Я думаю, свою практическую функцию он исчерпал.

— Оставь себе, — отмахнулась Дэмонра, вполне благодушно. Тот факт, что разговор ушел от проклятого наследства, ее полностью устраивал. — Подарочки — не отдарочки, как говорит дед Магды. А меня он к совершенству уже не приблизит, даже если я еще пять таких нацеплю. Кстати о совершенстве, — нордэна кивнула на вазу. — Премилые апельсины. Может, уже оценишь старания бедной девочки?

Наклз непонимающе вскинул брови, потом догадался:

— Ты все о Кейси?

— Скорее это Кейси вот уже десять лет как все о тебе.

— Уверяю, я интересую ее даже меньше, чем она меня.

— Не сказала бы. Она тебя страшно любит. Это уже даже мне перестает нравиться.

— Мне это нравиться даже не начинало. Я бы предпочел, чтобы меня любили без таких ужасов. Впрочем, в случае Кейси я искренне сожалею о своем поведении. Если бы десять лет назад у меня хватило мозгов сымитировать бурный восторг при первой встрече, она бы поставила галочку и занялась чем-то более полезным.

— Наклз, давай честно. Кейси очень красива. Молода. К слову, богата, много богаче меня: ее мать — третье лицо Архипелага, после высшей жрицы и наместницы. Веселая. Добрая… Неужели она тебе совсем не нравится?

— Она не веселая и не добрая. И нет, мне не нравится быть лотерейным призом. Потому что единственный человек в мире Кейси Ингегерд — это Кейси Ингегерд. Остальные не существуют вне своего назначения.

— Довольно злое замечание.

— Но я ответил на твой вопрос. Подари ей котенка или подговори какого-нибудь мальчика из семьи поприличнее. Иногда это помогает, — без малейшей издевки пояснил маг.

Дэмонра взоднула. Любила она Наклза всегда. Но вот нравился он ей далеко не всегда.

— Заведи хоть немножко человечности. Это никогда не помогает, но все же бывает полезным для личностного развития. А теперь, извини, но мне пора к Рейнгольду. У него день рождения, а я еще без подарка.

— В таком случае, доброго тебе дня.

«Доброго тебе дня!», — мысленно передразнила Дэмонра Наклза, прикрывая за собою дверь в спальню. Потом спустилась по лестнице на первый этаж, где и обнаружила счастливую Магрит среди шоколадных оберток, и сообразила, что, препираясь с магом, забыла уточнить одну очень важную вещь.

— Ты кому-нибудь говорила, о чем бредил Наклз?

Девушка испуганно вскинулась, потом покачала головой:

— Нет! Ни словечка.

— Умница. Ни в коем случае не отступай от этой мудрой политики. Кстати, так о чем он говорил в бреду?

Магрит нахмурилась и буркнула:

— Я не поняла.

— Умница, — улыбнулась Дэмонра насупившейся девушке. — Все-таки ты умница. Я зайду завтра или послезавтра. Если нужны какие-то продукты или вещи, составь список. Пришлю Гребера. Спасибо тебе, — подумав, добавила нордэна. Магрит удивленно поглядела на нее, но ничего не ответила.

8

Первым человеком, кого увидел Эрвин на улице Хельга Дэйна, была Анна. Закутанная в шубку и большой шерстяной платок девушка бродила по двору, периодически обращаясь к дворнику, деловито сгребавшему с дороги потемневший снег. Нордэнвейдэ только теперь понял, что наступила оттепель. С крыши весело стучала капель, светило солнце и вообще жизнь, за исключением нескольких частностей, была хороша. Одна из этих частностей, увы, перекрывала путь к парадному входу.

Разумеется, у Эрвина и в мыслях не было не поздороваться с Анной, хотя нарваться на очередную отповедь ему совершенно не хотелось. В итоге лейтенант решил, что у младшей Тирье хватит ума не скандалить на улице, и предельно вежливо пожелал ей доброго утра. Анна обернулась, явив Эрвину красный как мак нос, и сделала шаг навстречу. Нордэнвейдэ удивился, но долго удивляться ему не пришлось: девушка неловко ступила на брусчатку, попала каблучком в щель между камнями, всплеснула руками и полетела на землю. Эрвин едва успел ее подхватить. Анна неумело вцепилась в его шинель, все еще хранившую следы вчерашней потасовки, наклонилась к уху и почти беззвучно сказала только одно слово.

«Чистильщик».

Эрвину резко стало холодно, несмотря на льющиеся с небес солнечные лучи. Сыворотка была у него при себе, фляга лежала во внутреннем кармане шинели. Избавиться от нее до момента, когда он переступит порог дома, было невозможно. Развернуться и пойти прочь значило навлечь подозрения не только на себя, но и на Анну. К тому же, раз чистильщик ждал внутри, ордер на обыск у него, скорее всего, был. Блестящих идей у лейтенанта не появилось. Оставалось только пройти пять шагов до крыльца, подняться по лестнице и встретить неминуемое.

«Создатель, ну когда уже это прекратиться?», — подумал Эрвин скорее с усталостью, чем с обидой. Внезапно ставший тяжелым саквояж оттягивал левую руку. На правой не слишком изящно висла Анна.

— Я подвернула ногу, — довольно громко сообщила девушка высоким, злым голосом. — Вы разве не поможете мне дойти до крыльца?

Эрвин понятия не имел, что задумала Анна, но точно знал, что без ее выдумки ему конец. Обысками чистильщиков в Каллад не шутили. Третье отделение — это вообще было совсем не смешно.

— Конечно, к вашим услугам, — механически ответил Эрвин и, поддерживая Анну, направился к крыльцу. Пять шагов. Затем дверь, а за дверью, конечно, агент охранки, специалист по нелюди. В просторечии — чистильщик.

Четыре шага.

— Коридор темный. Светильник упадет, — тихо сообщила Анна, очень натурально кривясь от боли. На ногу она тоже припадала весьма реалистично. — Где оно?

Три шага. Два. Нордэнвейдэ по-прежнему не представлял, что будет через несколько секунд.

— Где? — злее повторила Анна, все так же глядя в снег.

Эрвин молча коснулся груди. Фляга была под шинелью.

— Расстегните. Очень быстро, — выдохнула девушка. Они уже почти поднялись на крыльцо. Перед Эрвином темнел прямоугольник двери со скромным цветным витражом. Анна замешкалась на лестнице, слабо вскрикнув. Лейтенант опустил саквояж перед дверью, позвонил в колокольчик. Девушка что-то делала с пуговицами шинели.

— Дурак, — пробормотала она. — Да расстегни ты это, — тут Эрвин сообразил, что Анна и вправду едва не плачет. А заодно и то, что ее легко могут арестовать за содействие нелюди, если он немедленно не возьмет себя в руки. Нордэнвейдэ нащупал пуговицы, негнущимися пальцами расстегнул верхнюю. Дальше пошло проще. Дверь распахнулась через пару секунд. Анна неловко ввалилась в коридор, потащив за собою Эрвина, а потом раздался звон металла. Канделябр с полки полетел на пол, две свечи, упав, потухли, третья покатилась по направлению к Тирье. Открывшая дверь хозяйка взвизгнула и отскочила вглубь коридора. Анна опустилась на пол у двери, сопроводив это действо потрясающе выразительным взглядом. Эрвин резко закрыл дверь. На несколько мгновений в прихожей стало сумеречно, как в склепе. Нордэнвейдэ наклонился, чтобы поднять девушку. Что она сделала дальше, он понял не до конца, но фляга из его шинели точно исчезла. Прошло не более трех секунд, как распахнулась ближайшая дверь. Оттуда пробился дневной свет. В желтоватом прямоугольнике четко обозначились две фигуры.

— Что за комедия? — поинтересовался незнакомый Эрвину писклявый голосок.

— Не знаю, — гаркнул в ответ человек, мгновением позже опознанный как Ярцек. Жандарм вышел в коридор первым. Анна к тому моменту уже успела прижаться спиной к двери и уставиться на представителя правопорядка, как кролик на змею.

— Поскользнулась, — почти беззвучно выдохнула она. Эрвин кивнул. Потом сообразил, что выглядит, как последний олух, чем подводит под монастырь не только себя, но и Анну. Плохо было дело.

— Добрый день, господа, — как мог твердо произнес лейтенант. — Я могу быть вам чем-то полезным?

— Не мне, — покачал головой Ярцек. Он смотрел на Эрвина спокойно, без неприязни. Из-за его спины выскользнул невзрачный человечек, с бледной, какой-то рыбьей физиономией, сам напоминающий вампира даже сильнее, чем Эрвин. Человечек пригладил слипшиеся волосы, потер руки и возвестил:

— Третье отделение. Проверка.

Нордэнвейдэ механически кивнул.

— Вот ордер, — человек протянул лейтенанту бумагу. Спокойный, деловитый Ярцек тем временем вышел в кухню, явился с еще одним канделябром и поинтересовался:

— Где ваш саквояж?

— На крыльце, — отозвался Эрвин, в тусклом свете свечей пытаясь разобрать строчки ордера. — Госпожа Тирье, мне кажется, вам с дочерью лучше уйти.

— Пойдемте, мама, — поддержала его Анна. — Мне страшно.

— Нет уж, останьтесь, барышня, — растянул человечек безгубый рот в подобии улыбки.

— С кем честь имею? — довольно грубым тоном поинтересовался лейтенант, возвращая бумагу. Ордер, увы, был в полном порядке. Чистильщику разрешался досмотр личных вещей гражданина второго класса Эрвина Нордэнвейдэ и обыск его жилища.

— Вы не возражаете, если за вашим саквояжем схожу я? — тем временем вполне любезно спросил Ярцек. Эрвин невозмутимо выдержал его взгляд:

— Не возражаю. Но я возражаю, чтобы любители копаться в грязном белье, выворачивали содержимое моего саквояжа при юной барышне.

Человечек вспыхнул:

— Это неуважение к служителю закона!

— Не то чтобы лейтенант пока проявил какое-то неуважение, — буркнул Ярцек. У Эрвина сложилось впечатление, что рыбоподобный субъект и тому неприятен. В конце концов, жандармы и чистильщики традиционно питали друг к другу мало симпатии, хотя порой и работали сообща. Ярцека сюда захватили скорее всего потому, что опасались сопротивления. Так уж исторически повелось, что в массе своей борцы за чистоту калладской крови были заморышами, гонять воров и убийц по улицам не способными. И, по глубокому убеждению Эрвина, негодяями они были всегда. В конце концов, от избытка желания помочь стране можно было пойти в армию или жандармерию. Какие причины заставляли людей потрошить чужие чемоданы и регулярно проверять трущобных девиц, Нордэнвейдэ оставалось только гадать. Жандармов в Каллад, в отличие от армейских, не то чтобы любили, но хотя бы уважали через одного. Чистильщиков же просто боялись. Причем не столько их самих, сколько стоящую за ними машину и всесильного Герхарда Винтергольда.

Пока чистильщик, вероятно впервые в жизни столкнувшийся с откровенным хамством, беззвучно хлопал ртом, все больше напоминая карпа, жандарм сходил за саквояжем, вернулся и опустил его на пол. Застежки тихо клацнули.

— Мама, мне дурно…, - простонала Анна. Эрвин с изумлением понял, что в этой бесцветной девушке пропала отменная актриса. Даже он уже начинал верить, что Анне и вправду очень плохо. Та почти висела на руках у матери. И вот тут Тирье пошла в атаку. Хозяйка лихо боднула воздух чепчиком и громко возмутилась:

— Я позволила обыск в моем доме! Пошла на сотрудничество! Что вам еще от меня и моей дочери надо?

— Ваша дочь находилась наедине с подозреваемым, — с нескрываемой радостью ввернул человечек.

— Чушь, — с ходу отмел это предположение Эрвин. — Госпожа Анна подвернула ногу у крыльца, только и всего. Если уж вам так нравится лазить по чужим карманам, приступайте, но дайте девушке уйти.

— Пусть сперва вывернет карманы, — улыбнулся чистильщик. Присутствие жандарма явно добавляло ему смелости.

— Вы пошутили? — мягко уточнил Эрвин. Ему необыкновенно хорошо представилось, как с хрустом ломается тонкая шейка, торчащая из серого мундира. Один хороший удар в трахею решил бы проблему. А вот Анна у стены, кажется, и вправду начала задыхаться.

— Астма? — коротко спросил жандарм. Нордэнвейдэ быстро кивнул. Ярцек насупился, потом пробурчал:

— Уведите девицу, мадам. Не дело это.

— Пусть сперва карманы вывернет!

Анна втянула воздух с каким-то страшноватым присвистом. Эрвин мысленно сосчитал до трех и любезно спросил:

— Сударь, уж не знаю вашего имени, вас когда-нибудь оскорбляли? Например, называли ублюдком в лицо? Нет? Мне кажется, самое время.

Чистильщик пошел густыми красными пятнами:

— Что?!

— Что слышали. Господин Ярцек, я уже кого-нибудь оскорбил?

Ярцек усмехнулся, но усмешку быстро подавил:

— Пожалуй, еще нет. Флауэрс, преступайте к обыску. Мадам, уведите дочь.

— Но…

— На нее ордера нет. И оснований я не вижу.

— Не вашего ума дело, Ярцек!

— Флауэрс, если уж в вас взыграло такое служебное рвение, пойдите и обыщите извозчика. Он пробыл наедине с подозреваемым никак не меньше, чем барышня.

Чистильщик, вероятно, хотел еще что-то сказать, но только дернул подбородком и занялся замками саквояжа. Эрвин равнодушно взирал, как сменные сорочки летели на не слишком чистый пол. И благословлял Зондэр Мондум.

— Рэдская самогонка. Три бутылки.

— Это преступление? — угрюмо полюбопытствовал Эрвин.

— Да! Она на два градуса крепче, чем позволительно напиткам, ввозимым в Каллад.

— Прелестно. Пятнадцать марок штрафа, конфискация и я свободен?

Флауэрс ожесточенно тормошил остальное содержимое саквояжа. Никаких сногсшибательных открытий его не ожидало. Лейтенант демонстративно уставился в потолок.

— Ничего, указывающего на порфирию, в саквояже, — подвел итог десятиминутной работы чистильщика Ярцек. — Вашу комнату мы уже осмотрели. Там тоже чисто. Вы возражаете против личного досмотра?

Брезгливый от природы Эрвин еще как возражал, но делать было нечего:

— Не обещаю случайно не дать в зубы означенному господину, если он станет распускать руки больше необходимого, — пожал плечами лейтенант. Ярцек снова тихо хмыкнул:

— Ладно уж, служба, извините.

— Снимайте шинель, сапоги и мундир!

— Я вам от всей души сочувствую, если раздевание представителя вашего же пола вызывает у вас такой прилив энтузиазма, — процедил Эрвин, но требование выполнил. Шинель Флауэрс перетряхивал долго и тщательно, лейтенант уже замерз стоять на холодном полу.

— Если вы ищете заначку, она не там. Сколько вам не хватает до получки?

— Молчать!

— Господин Ярцек, я обязан хранить молчание во время обыска?

— В принципе, нет. Флауэрс, вы ее по швам распороть решили? У меня дежурство сегодня в два заканчивается, давайте скорее. Господин Нордэнвейдэ, будьте любезны, выверните карманы брюк.

По выполнении просьбы Эрвин явил жандарму горсть мелочи и трофейную карамельку в зеленой обертке. Флауэрс был жестоко разочарован, потому что карамелька оказалась не капсулой с наркотиками или ядом, а именно яблочной карамелькой. Чистильщик раздраженно швырнул ни в чем не повинную конфету на пол. Снова взялся за шинель. Ярцек хмыкнул и махнул рукой, мол, все. Порядок.

— Да нет там ничего! — взвился чистильщик, все еще страдавший над шинелью и мундиром. — Говорю же, он что-то передал, когда светильник грохнулся! Пошли девку проверим.

Возможно, Эрвин бы сдержался, но тут Флауэрс добавил:

— Это не контуженная Карвэн, в зубы не даст, — и тут же получил в зубы. Правда не от упомянутой Карвэн, а от Нордэнвейдэ, который очень не любил, когда плохо говорили о порядочных женщинах вообще, и о его знакомых — в частности. Ярцек, по счастью, подхватил чистильщика до того, как тот впечатался спиной в стену.

— Нордэнвейдэ, спокойно, — распорядился он.

— Это оскорбление, — прошмякал Флауэрс из-за плеча жандарма, потрясая крохотным кулачком.

— Я не думаю, что, назвав мешок с дерьмом мешком с дерьмом, я кого-то оскорблю, — прошипел злой как бес Эрвин.

— Хватит! — рявкнул Ярцек. — Вы, Нордэнвейдэ, следите за своим языком. Штраф за самогонку вам выпишут завтра, бутылки я забираю. Флауэрс, нам пора. Как видите, донос был ложный.

— У него глаза черные. И он не пьет.

— Я просто со всякими мразями не пью, поэтому с вами пить не буду, — оскалился Эрвин. Помощь пришла неожиданно:

— Флауэрс, я не силен в процедуре, но знаю: чтобы взять кровь на анализ или просто накачать кого-то спиртом, надо предварительно найти что-то, указывающее на порфирию. Пока на это ничего, кроме воплей разобиженного недоросля, не указывает.

— В конце концов, он меня оскорбил!

— А вы потребуйте сатисфакции, — пожал плечами Ярцек. Эрвин был готов поклясться, что жандарм ухмыляется в усы. — Я уверен, лейтенант вам не откажет, хоть это и не вполне законно.

— Не откажу, — с готовностью заверил Эрвин. — Вы считаете себя оскорбленным?

Увы и ах, чистильщик с разбитой губой оскорбленным себя не счел. Что, конечно, было печально, но вполне ожидаемо. Флауэрс от души пнул саквояж, который ответить не мог, надел пальто, натянул шапку и, не глядя на Эрвина, вышел вон. Ярцек неторопливо застегивал пуговицы. Нордэнвейдэ был почти уверен, что тот что-нибудь да скажет, но жандарм молчал. Сам лейтенант нужные слова нашел, когда Ярцек уже разобрался с застежками и шагнул к двери.

— Спасибо. Я должен перед вами извиниться: я думал о вас хуже, чем следовало.

— Не за что. И я не знаю никого, кто бы о нас думал хорошо без очень веских причин, — отмахнулся Ярцек. Но под его усами явственно растягивалась довольная улыбка.

— Позволите пожать вам руку? Или людям, находящимся под подозрением, не следует такого предлагать?

Жандарм довольно хмыкнул, снял перчатку и протянул Эрвину широкую ладонь. Лейтенант от души пожал его руку.

— Как-нибудь при случае прихвастну знакомым в Звезде, — ухмыльнулся Ярцек. — Будьте аккуратнее. Флауэрс вам этого не спустит.

Оптимистом Эрвин не был никогда. Он и так догадывался, что только что приобрел одного врага. И, как ему хотелось верить, одного товарища. На этой радостной мысли он отправился собирать разбросанные по всему коридору вещи.

Ярцек, как выяснилось, оказался гуманистом: из трех контрабандных бутылок, купленных по настоянию Зондэр, он конфисковал только две. Толку от этого было мало, но широту жеста лейтенант оценил.

* * *

— Мадам, я съезжаю, — без обиняков начал Эрвин, едва из гостиной показалась Тирье. Чепец ее скорбно поник.

— Я не могла отказать представителю закона, — вяло возмутилась она из-под кружевных оборочек.

— Вы весьма безотказны, — не удержался от иронии Нордэнвейдэ. — Во всяком случае, когда речь идет о жандармении. Это уже второй раз, а год только начался. С меня довольно.

— Уж извините, я порядочная калладка! — взвилась Тирье, калладкой бывшая разве что по паспорту. Внешность ее недвусмысленно указывала на виарские корни.

— Будь вы действительно порядочной калладкой, вы бы уже давно собрали вещи и увезли дочь на юг, — процедил Эрвин. Ревностная патриотка Тирье, на его взгляд, большой чести Каллад не делала. — Скоро здесь будет сырость, тиф и все прочие столичные радости.

— Вас вот уж спросить забыла!

— Потому я сам и сказал. Дайте мне час на сборы. Аванс за апрель можете оставить себе, за беспокойство.

Не дожидаясь ответа, Эрвин миновал разгневанную даму, прошел в гостиную, мельком заметив забившуюся в кресло Анну, и поднялся к себе.

Обе комнаты были перевернуты вверх дном. Кабинету досталось сильнее, там старательный Флауэрс даже обои кое-где отколупал от стены. С другой стороны, старая истина, гласящая, что нет худа без добра, отчасти подтвердилась: на полу валялись некоторые вещи, которые Эрвин безуспешно искал месяцами. Лейтенант повертел в руках подаренный и благополучно потерянный бинокль, жестянку из-под кофе, где он в лучшие времена хранил всякие мелочи, и две новые пары перчаток, бесследно исчезнувшие сразу после покупки. Все-таки жизнь была полна сюрпризов.

В принципе, от обыска скорее пострадала патриотичная мадам Тирье, поскольку именно ей принадлежала большая часть вещей в комнатах. Сам Эрвин обходился минимумом, как будто чуя, что в один прекрасный день из этого гостеприимного дома ему придется уходить, причем уходить быстро. И вот этот прекрасный солнечный день настал. Лейтенант, насвистывая песенку, чтобы успокоить нервы, принялся кидать в саквояж и небольшой чемодан остатки вещей, благо, их было мало. Снизу донеслась «Кассиата», на сей раз идеальная. Эрвин было удивился такому прогрессу Анны, но быстро сообразил, что слышит еще и хор. Видимо, ревностная патриотка все же разорилась на ныне модный граммофон с пластинками.

Собирать чемоданы под ликующие аккорды «Кассиаты» было легко и приятно. Эрвин справился минут за двадцать, а бардак, наведенный чистильщиком, решил оставить Тирье в порядке небольшой личной мести. Солнечные лучи, бившие из окна, празднично освещали самый настоящий бедлам.

Из неприятных дел в этом доме Эрвину оставался только разговор с Анной. Нордэнвейдэ подхватил свои пожитки и спустился в гостиную. Не останавливаясь там, вынес чемодан в коридор. Потом тихо вернулся. Мадам Тирье, видимо, отходила от хамства постояльца где-то еще, потому что в гостиной ее уже не было. Анна из кресла смерила лейтенанта подозрительным взглядом.

— Вы далеко?

— По возможности как можно дальше, — не стал врать Эрвин. — Боюсь, я все-таки неудобный постоялец.

Девушка пожала плечами:

— Далеко не худший из возможных. Вы хорошо подумали?

Эрвин встал у самого граммофона. Говорил он тихо, так что слышать его могла только Анна.

— Да. Мне не очень нравится, когда мне спасают жизнь дважды за месяц.

— За прошлое спасение вы уже сунули мне денег, — сощурилась девушка. — Что будет на сей раз? Вексель?

— Совет. Уезжайте из Каллад. Я не видел вас всего три недели, но вы уже успели сильно побледнеть. Этот климат вас убьет.

— Прелестно! Еще советы будут?

— Будут. Больше никогда не лезьте в подобные дела.

— Ну разумеется! Этот бледный типчик будет являться мне в кошмарных снах.

Лейтенант вздохнул. Он считал Анну несколько странной, но все же умной девушкой. А теперь ему под пиликанье скрипки над ухом приходилось разжевывать ей совершенно очевидные вещи. Настолько очевидные, что их понимала даже патриотичная Тирье-старшая с ее чепчиками и верой в страшных-престрашных рэдцев, угрожающих безопасности Каллад.

— Дело не в человечке. Вашим врагом сегодня чуть не стал не Флауэрс, а Каллад. Государство, Анна. Самое сильное государство во всем обитаемом мире.

— Герхард Винтергольд и все его силы ада? — усмехнулась девушка. — Честное слово, мне уже страшно.

— Мало вам страшно, — процедил Эрвин, которому еще шесть лет назад в ходе обзорной экскурсии по столице показали и казематы Эгрэ Вейд. А заодно популярно объяснили, что кодекс Клодвига, запрещающий пытки, на неграждан не распространяется. На тот случай, если он вдруг вздумает кого-то предавать или просто плохо себя вести. — Думаете, вы еще долго сможете проявлять чудеса сообразительности? Если бы жандарм сегодня не проявил чудес благородства, сообразительность ваша вам же боком и вышла бы!

Анна поджала губы:

— Сыграйте мне на прощание «Кассиату», и мы в расчете. Вот сыворотка, — девушка извлекла из складок платья флягу и протянула Эрвину. Флягу лейтенант взял, но вот граммофон не остановил:

— Обойдемся без «Кассиаты» на пианино, ваша мать и так довольно рассержена.

Анна отвернулась к стене и процедила:

— В таком случае, прощайте. Не думаю, что вы оставите мне адрес, по которому стоит писать письма.

— Не оставлю, — согласился Эрвин. Он не слишком понимал, что творится сейчас в голове у младшей Тирье, но ситуация ему инстинктивно не нравилась. — Потому что сам еще не знаю этого адреса. Но, как только он у меня появится, я вам сразу напишу, не обессудьте, в обход вашей матери. Ненавижу, когда мои письма перлюстрируют. Кесарской цензуры нам вполне хватит.

Анна с любопытством покосилась на Эрвина:

— Даже так? И как же вы намерены мне написать?

— Потеряйте перчатку. Я передам письмо с дворником, который ее найдет.

Девушка усмехнулась:

— Ну просто шпионский роман. А как мне написать вам, если что-то случится?

— Знаете бакалейщицу Мирту, которая держит лавку на параллельной улице?

— Познакомлюсь.

— Если что-то произойдет, отдайте письмо ей. А теперь прощайте. Спасибо вам, Анна.

— До свиданья! — с непонятным вызовом ответила девушка. Эрвин поклонился и покинул комнату.

В коридоре, у чемоданов, его, конечно, ждала ревностная патриотка. Розовые кружева чепца негодующе трепетали.

— Даже не вздумайте сюда писать, — прошипела Тирье на прощание. На этот раз поклоном лейтенант себя затруднять не стал и молча вышел в солнечный полдень.

9

День рождения Рейнгольда отметили хорошо. Даже, пожалуй, слишком хорошо. По счастью, Зиглинд и старший сын кесаря родились в один день, так что все внимание общественности было приковано к последнему. Рейнгольду по этой причине удалось организовать скромное торжество в узком кругу друзей, где не оказалось ни венценосцев, ни благотворительных дам из великих герцогинь, ни всей прочей титулованной публики, на которую у Дэмонры имелась стойкая аллергия. Нордэна, первый раз в жизни выступая в качестве пусть и неофициальной, но все же «хозяйки дома», весь вечер проявляла чудеса нордэнской дипломатии. Она загадочно молчала, когда все принимались вспоминать случаи из «бурной молодости», следила, чтобы гостям вовремя подливали вина, и делала вид, что прекрасно понимает юридический юмор, а также хорошо знакома со всеми громкими делами за последние десять лет. Иными словами, выполняла чисто декоративную функцию. И, по собственному убеждению, справлялась с этой функцией неплохо, разве что все время цепляла шлейфом всяческие посторонние предметы.

Часам к четырем утра закончилось и вино, и юридические анекдоты, а на какие-то более игривые темы перейти мешало присутствие дамы. Дама не сомневалась, что в данных вопросах понимает уж никак не меньше гостей, благо знакомство с Магдой серьезно расширяло горизонты, но на всякий случай скромно смотрела на скатерть. Такая тактика принесла плоды довольно быстро: после еще пары тостов за именинника и милейшую хозяйку дома гости откланялись. Дэмонра с чувством выполненного долга изобразила еще пару улыбок и с удовольствием проследила, как входная дверь закрылась за последним из приятелей Рейнгольда.

— Спектакль удался? — промурлыкала нордэна.

— Репетиция, — поправил Рейнгольд, улыбаясь. — Спектакль будет послезавтра.

— Послезавтра? — не поняла Дэмонра. Она надеялась, что чудес дипломатии с нее хватило. Родителям ее уже тоже представляли. Нордэна задумалась, в чем же подвох.

— Ты когда-нибудь заглядываешь в почтовые ящики? — совсем уж загадочно поинтересовался Рейнгольд.

— Раз в месяц Гребер вытряхивает из них мусор, — честно ответила нордэна. — Мне, знаешь ли, никто не пишет. В том смысле, что мне не пишут люди, чьи письма я стала бы читать. Там бывают только счета и приглашения. Счета Гребер оплачивает. Приглашения — выкидывает. Все просто.

— Очень смело. Я о приглашениях.

— Они всегда приходят с опозданием. Вот незадача.

Репутация Дэмонры в свете оставляла желать лучшего. Имя ее отца, конечно, открывало многие двери, но рэдские подвиги матери, дурацкая дуэль брата и — здесь нордэна не обольщалась — главным образом ее собственное поведение эти двери закрывали. Отношения с более-менее либеральной аристократией, за исключением Рейнгольда и четы Маэрлингов, у нордэны не сложились. Последнюю приличную книгу она прочитала еще в гимназии, о чем честно поставила в известность пару родовитых дарований от литературы, музыка ее не интересовала в принципе, политика — тем более, а еще Дэмонра от всей души ненавидела прогрессивные идеи и их носителей. Общих тем с либералами не находилось. С консерваторами Дэмонра также не сошлась по причине ношения штанов и ряду других отягчающих обстоятельств. Так что приглашения на именины дальних родственников по отцовской линии неизменно приходили ей с недельным опозданием. Что нордэну, конечно, нисколько не огорчало. По прошествии лет она могла признать, что плохо знала своего отца, но вот его многочисленных тетушек она знала даже слишком хорошо и знать лучше не хотела.

— Письма с кесарским вензелем всегда приходят вовремя, — возразил Рейнгольд. — Послезавтра бал.

Нордэна тихо, но выразительно ругнулась.

С балами, которые давал кесарь или его многочисленные родичи, дело обстояло сложнее. Здесь Дэмонре, как и любому отпрыску более-менее приличной фамилии, не отягощенному брачными узами, приглашения приходили регулярно и вовремя. И их уже нельзя было со спокойной душой отправлять в мусорную корзину, а потом сваливать свое отсутствие на простуду, неумение танцевать, похороны горячо любимого кота, коня и мышки или просто на запой.

— И мне там надо быть?

— Да. О чем мне было велено тебе напомнить.

— В честь чего танцульки?

— Эгмонту же исполняется пятнадцать.

— Вот уж велика радость для венценосного семейства, — пробурчала нордэна. За предыдущие четырнадцать лет ничем, кроме унаследованного от деда тяжелого характера, Эгмонт не отличился. Дэмонра, разумеется, лично с наследником никогда не общалась, но знающие люди поговаривали, что с таким кесарем Каллад по умеренно-либеральному Эдельстерну, имевшему хорошую привычку сначала слушать и только потом — вешать, еще наплачется. Впрочем, обо всем этом волноваться было рано: кесарю в минувшем году исполнилось тридцать пять. При хорошем раскладе, ближайшие лет тридцать страна находилась бы в надежных руках. — И вообще, Рэй, я уверена, это происки твоей матери. Она просто хочет, чтобы ты увидел, какой коровой я смотрюсь среди семнадцатилетних благовоспитанных барышень из хороших семей, — пошутила Дэмонра. Доля шутки в этой шутке была не так уж и велика. Нордэна с ранней юности ненавидела балы. Танцы были единственным предметом, «крайне дурно» по которому она считала великой милостью преподавателя.

— В любом случае, это происки кесаря, а не матери. Не знаю, зачем ты ему понадобилась, но уж расстройство моей свадьбы его волнует в последнюю очередь, можешь мне поверить. У кесаря есть более насущные проблемы, а кесаревна Стефания не настолько несчастлива в своем браке, чтобы устраивать чужие.

Поверила Дэмонра безоговорочно. Увы, причин выпавшей ей чести она от этого больше понимать не стала. Нордэна была предельно далека от политики, налоги платила исправно, с иностранными дипломатами дружбы не водила и вполне могла дать в зубы за любое неодобрительное высказывание в адрес кесаря. Не потому, что не согласна, а потому, что в кесарии должен быть порядок. Наконец, ее внешность и репутация полностью исключали возможность стать очередной придворной юбкой. По совокупности перечисленных фактов Дэмонра даже примерно не могла представить, с чего бы кесарю ей заинтересоваться. Но на всякий случай насторожилась.

10

Маленькая гостиница, в которой временно разместился Эрвин, оказалась не такой уж плохой. Во всяком случае, там было чисто, а хозяйка напоминала госпожу Тирье разве что наличием кружевного чепца. В остальном же это была вполне милая дама, в качестве приятного бонуса предлагающая постояльцам чай и пирожки. Пирожки были не лучше, чем в офицерской столовой, но вот крепким сладким чаем дама Нордэнвейдэ купила. Он, не торгуясь, заплатил за две недели вперед и отправился в свой номер.

Эрвин редко когда принимал серьезные решения с налету. Обычно ему требовалось посидеть в спокойной обстановке, подумать, даже составить табличку возможных вариантов действий и их последствий на бумаге. И только после этого лейтенант приходил к каким-то однозначным выводам. На этот раз табличка выстроилась быстро и просто, но вот никаких однозначных выводов из нее не вытекало. Основных вариантов по-прежнему было два: уволиться и удрать или не увольняться и остаться. Каждый сулил определенные сложности, равно как и определенные выгоды. Удрать из Каллад было очень заманчиво, но тут ребром вставал вопрос с сывороткой. Свою Эрвин получал в первую очередь за то, что состоял в полку, и без этого рассчитывать на бесплатные поставки не приходилось. С другой стороны, если бы его схватили в Каллад, проблем вышло бы гораздо больше хотя бы потому, что на виселицу Эрвин пошел бы в хорошей компании. В лучшем случае это была бы Дэмонра, но лейтенант нюхом чуял, что такие аферы в одиночку не проворачивают. В общем, плохо выходило и так, и эдак. Нордэнвейдэ поломал голову часов до шести вечера, но ни до чего так и не додумался. Дальше мучиться не имело смысла. В итоге Эрвин рассудил, что утром отправится в штаб и попытается поговорить с полковником, поужинал, почитал немного и лег спать.

Всю ночь ему снилась какая-то муть, в которой фигурировала Анна, патриотичная Тирье, рыбоподобный человечек и еще какие-то люди, которых лейтенант знать не знал. В этих снах он то ли что-то искал, то ли сам от кого-то прятался. Сны были разные, но концовка у них была одинаковая: Эрвин очень четко видел криво вбитый в землю рэдский крест, с неаккуратно выцарапанными на нем цифрами. Вместо последних двух цифр года рождения стоял прочерк, смерть датировалась будущим годом. Имени не было. В третий раз увидев эту злополучную могилу, Эрвин понял, что спать сегодня ему больше совершенно не хочется. Наручные часы, оставленные на тумбочке у кровати, показывали половину седьмого. Комнатка выходила окнами на улицу, так что лейтенант мог видеть, как из-за труб Литейного района медленно разливается бледный рассвет. День обещал быть ясным.

Старая байка о том, что в восемь часов утра в штабе Звезды можно было встретить только уборщиков, призраков и майора Мондум жизнью полностью подтвердилась. Насчет призраков Эрвин ничего с уверенностью сказать не мог, поскольку был трезв, но вот уборщики и Зондэр наличествовали. Выждав под дверью минут пять и окончательно убедившись, что из кабинета доносятся шаги, лейтенант постучал. Он услышал, как в замке поворачивается ключ и тихий щелчок, и еще успел удивиться, от кого бы запираться в восемь утра, а потом дверь открылась. Если Мондум и была удивлена, увидев посетителя, то об этом знала только она сама. Она, как всегда, выглядела выспавшейся, подтянутой и идеально уместной.

— Доброе утро, гос…

— Эрвин, мы не на параде. Доброе утро. Вы здесь так рано? — прежде чем лейтенант сумел придумать, а почему он, собственно, так рано — не про дурные сны же ему было рассказывать — Зондэр нахмурилась и уточнила:

— Что-то случилось?

Нордэнвейдэ глянул по сторонам. Коридор был пуст. Лейтенант кивнул.

Хмурое лицо Зондэр Мондум стало совсем уж хмурым. Она посторонилась от двери, только теперь пропуская Эрвина внутрь.

— Заходите. Там поговорим.

Он вошел и глазам своим не поверил. Кабинет, еще недавно являвшийся гордостью штаба и образцом того, как должен выглядеть порядок в калладской армии, имел совершенно нежилой вид. Со стола пропали фотография в рамке, чашка и еще какие-то мелочи. Полки были практически пусты. На стене остался только кесарский портрет. И грустно поникшая мухоловка тихо шипела с подоконника.

Зондэр, заметив взгляд лейтенанта, поджала губы.

— Да, Эрвин, я ухожу в отставку. Давайте не будем этого обсуждать.

Нордэнвейдэ только и осталось, что хлопнуть глазами. В полку майор Мондум казалась чем-то незыблемым. Эдаким оплотом порядка в бушующих волнах не всегда адекватной отваги. Она была вторым человеком полка, а в кое-каких вопросах, пожалуй, и первым. Отставка Зондэр выглядело чем-то из разряда дурного анекдота.

— Извините. Конечно не будем.

— Присаживайтесь, Эрвин, — нордэна невозмутимо продолжила сортировать бумаги. Одни она клала в сумку, другие — во внушительный гроссбух, третьи пока оставляла на столе.

Нордэнвейдэ опустился в потертое кожаное кресло и посмотрел в окно. Ничего интересного там, конечно, не было. Пустой плац неподалеку и чахлые кустики у дорожки. Память о высаженных Маэрлингом прошлой весной розовых розах. Эрвин с удивлением понял, что нынешняя весна была и в половину не такой спокойной, хотя ничего особенного вроде бы не происходило. Началась и кончилась какая-то война, которую никто особенно не заметил, отшумели студенческие волнения, на которые тоже особенного внимания не обратили, активизировались шпики всех мастей. Все вроде бы было в порядке, но что-то шло не так. Впрочем, возможно все дело было в ночном кошмаре, который заставлял воспринимать мир в более мрачных тонах.

— У вас ведь стоит защита от прослушивания через Мглу? — скорее для формы спросил Эрвин.

Зондэр, не отрываясь от работы, хмыкнула:

— Легальная и нелегальная. Нелегальную Наклз ставил.

О Наклзе лейтенант знал немного, но даже этих немногих знаний хватило, чтобы счесть ответ Мондум исчерпывающим.

— Вчера у меня снова был обыск.

Зондэр, наконец, оторвалась от бумаг и сердито сверкнула синими глазами:

— Ну не надоело им? Лучше б убийц ловили.

— Ловить убийц не так безопасно, как стращать граждан второго класса в идеальном государстве…

— Каллад не рай, но это Каллад, — отрезала Мондум. Как показалось Эрвину, не столько агрессивно, сколько устало.

— Я вовсе не то имел в виду, — смутился Нордэнвейдэ. — Я скорее о… контингенте стращающих, чем о кесарии в целом.

— Эрвин, извините. Меня просто разговорами о гражданах и социальной несправедливости последние полгода изводят все, кому не лень. Как будто раньше была справедливость.

— А была?

— В Каллад-то справедливость? — изумилась нордэна такому смелому предположению. — Никогда. У нас исторически имелось слишком много воинственных соседей, чтобы мы думали об отвлеченных вещах. Итак, обыск. Ничего, конечно, не нашли?

— Нет, но мне уже второй раз необыкновенно повезло. Долго такое продолжаться не может.

— Именно с вами — может довольно долго. Под вашим протоколом о прохождении теста Кальберта стоит подпись канцлера Рэссэ. А канцлер достаточно любит свою должность, чтобы оградить вас от неприятностей.

— Вам виднее. Но мне показалось, что «чистильщик», во-первых, точно знал, к кому шел, и вовсе не собирался уходить с пустыми руками — во-вторых. Если бы не хозяйская дочка, сыворотку бы нашли.

— Так вам помогла хозяйская дочка?

— Хозяйская дочка и порядочный жандарм.

Мондум тихо фыркнула:

— Сюжет как в сказке.

— Чем дальше, тем страшней, — конкретизировал Эрвин. Нордэна помолчала с минуту, потом поинтересовалась:

— А вы-то сами чего бы хотели, Эрвин?

Сам Эрвин хотел бы в двадцать не получить осколочное ранение и, собственно, литр зараженной крови, начисто перечеркнувший все его мечты и чаянья. Но с этим желанием добрая фея Мондум опоздала на шесть лет.

— Выжить. И никого при этом не привести на виселицу.

— Дополнение очень похвальное, а ответ очень честный. Хорошо. Видите ли, какое дело. Я увольняюсь, мое место, скорее всего, займет Магда Карвэн, а ее — капитан Бернгард Глир. Таким образом, у нас появляется одна капитанская вакансия. Вместо того, чтобы пристраивать туда какого-нибудь генеральского внучка со стороны, мы хотели поставить вас. Маэрлингу капитана давать бесполезно, а вам — в самый раз. Шесть лет безупречной службы и все такое прочее. Да и повышение жалования вам будет нужнее, чем ему.

Три дня назад Эрвин бы очень обрадовался, получив капитанскую должность. Теперь подарок судьбы оказался ненужным.

— Меня беспокоят «чистильщики».

— Да, — кивнула Мондум. — Меня тоже. Значит, вы склоняетесь к варианту увольнения?

— Думаю, это было бы разумно. Я бы уехал куда-нибудь в провинцию, а, может, и вовсе в Восточную Рэду.

— В Рэду даже не думайте сунуться, — предупредила Мондум. — Если вы, конечно, не сумеете убедительно рассказать, почему шесть лет шатались в калладской армии. А с вашим умением врать, уж простите, это вряд ли выйдет. Можно выбрать какой-нибудь городок на границе с Виарэ. В принципе, я бы даже могла замолвить словечко, чтобы вас отправили в штат военного агента в Эйнальд.

От «штата военного агента», насколько Эрвин понимал, за версту пахло «деятельностью, несовместимой с дипломатическим статусом». При его неумении врать согласиться на это было бы уж очень смело. Видимо, сомнения отразились у лейтенанта на лице, потому что Зондэр улыбнулась:

— Спокойно. Руководство военной разведкой в Эйнальде вам никто не предлагает. Там уже есть умельцы. Вы можешь разве что какой-нибудь патрон новомодный «нечаянно» в карман сунуть. Ну и за калладскими захоронениями поухаживать. Им уже, конечно, лет под двести и калладцы лежат там вперемешку с эйнальдцами и эфэлцами, но, как говорится, порядок должен быть. К тому же, дипломатический иммунитет вам пригодится, как никому.

Все это было прекрасно, как во сне, но имелась одна большая трудность:

— Я не говорю на эйльди.

— Тот, кто говорит на рэдди, язык Эйнальда освоит за месяц, но грамматику советую подтянуть. Ингмар Таргрейн, наш военный агент, не выносит, когда при нем ляпают ошибки. Я это очень хорошо знаю, потому что имею несчастье быть его племянницей по отцовской линии.

Эрвин изумленно воззрился на Мондум. Он ничего не знал о ее семье, но почему-то пребывал в уверенности, что там были только военные. А она, оказывается, состояла в родстве с не последней династией дипломатов.

Зондэр убрала в сумку последние бумаги и ровно добавила:

— Но увольнительную вы на всякий случай напишите, а там можете еще подумать.

— Но…

— Знаю, шесть лет назад уже писали, осталось только дату подставить. Но шесть лет назад все еще пользовались перьевыми ручками. Теперь предпочитают шариковые. Не будем недооценивать мировой прогресс и все его кляксы.

Зондэр протянула Эрвину листок бумаги. Нордэнвейдэ не слишком удивился, обнаружив в правом нижнем углу «Одобрено» и размашистую подпись полковника Дэмонры. Сделанную новомодной шариковой ручкой.

— Поставьте вчерашнее число. На всякий случай, — добавила нордэна. Помолчала еще немного, потом задумчиво сказала: «Нет, все-таки позавчерашнее».

— Отнести в канцелярию? — поинтересовался лейтенант, закончив. Бумага в его руках являлась итогом целых шести лет жизни. Как ни странно, никаких особенных эмоций эта мысль не вызывала. Эрвину просто было не по себе и просто хотелось спать.

— Оставьте, я передам, — Зондэр поежилась. — Давайте не будем сжигать мосты, — нордэна несколько сконфуженно улыбнулась. — Я вот свое тоже пока не отнесла. Не то чтобы я суеверна, но у меня какое-то нехорошее предчувствие.

Эрвин вспомнил криво накарябанные на кресте даты. У него, определенно, тоже имелся целый вагон нехороших предчувствий. Светившее за окном солнце и очумело орущие от такой радости коты развеять их нисколько не помогали.

Мондум нервно пробарабанила пальцами по столу.

— Vox molae. А ведь прав был Марград. Пять часов надвигающегося рока в наличии. Интересно, а рай в конце гореть будет?

Эрвин вдруг вспомнил, что пожар сегодня ночью он тоже видел. Его передернуло.

— Надеюсь, что нет.

11

День бала у Дэмонры не задался с самого утра. Началось все с того, что при генеральной примерке платья — собственно, единственного подходящего в ее гардеробе — Гребер, тащившийся мимо, наступил нордэне на шлейф. Все бы ничего, но она этого не заметила и сделала шаг в сторону. В результате платье приобрело очень интересный разрез, идущий точно по шву на талии. Грубейшая площадная брань, которой нордэна покрыла денщика, модистку и весь мир, делу не помогла. Туалет был безнадежно испорчен и починке в домашних условиях не подлежал: Дэмонра относительно собственных талантов в области кройки и шитья никогда не заблуждалась. Оставалось извлечь из шкафа парадный мундир и попытаться отбить сильнейший запах лаванды каким-нибудь другим сильным запахом. Пристыженный Гребер в стремлении помочь притащил очень пахучий самогон. Дэмонре стало совсем тоскливо.

Беда, разумеется, не пришла одна. Через полчаса пришла записка от Рейнгольда. Тот, выходя из дома, поскользнулся на ступеньках и неудачно упал. Явиться на бал к кесарю с вывихом и синяком в пол-лица с точки зрения светских условностей было хуже, чем не явиться вообще. Дэмонра, надеявшаяся отсидеться за кавалером, поняла, что на этот раз ее не спасет уже ничто, даже фляга в сапоге. Флягу нордэна убрала от греха подальше, лицо нарисовала, улыбку приклеила. В карман брюк она положила ленту Агнешки, на счастье. Несуеверная Дэмонра в ситуациях, приближающимся к критическим, становилась очень даже суеверной.

До прибытия большей части гостей в роскошно убранном зале было очень скучно. С прибытием, разумеется, стало намного хуже. Те из дальних родственников, которых не отпугнули штаны и короткая стрижка нордэны, даже поздравили ее с успехами на поле брани. Дэмонра не поняла, было это вызвано наглостью или глупостью, но на всякий случай отвечала так, что поток поздравителей иссяк быстро. Кардинально это ситуацию, конечно, не улучшило.

В итоге Дэмонра забилась в самый дальний угол зала и оттуда следила за кружащимися парами, ожидая, пока ее отзовут куда-нибудь за портьеры, скорее всего, для очередной выволочки на предмет дурных манер. Если вообще отзовут. Конечно, именное приглашение, спасенное Гребером из мусорной корзины, вряд ли было ошибкой, но Рейнгольд мог что-то не так понять. Вероятно, кесарь хотел побеседовать с ним. На этой мысли Дэмонра окончательно успокоилась. Как оказалось, напрасно. Из спасительного угла ее весьма деликатно извлек Гофмиллер, лейтенант флота, скорее всего в жизни не видевший моря, и по совместительству близкий друг кесаря.

— Добрый вечер, госпожа полковник. Рад видеть вас в добром здравии, — самым любезным тоном заверил он. Нордэна ни мгновения не сомневалась — соврал. Придворные, заявлявшие, что они ей рады, всегда вызывали у Дэмонры большие подозрения.

— Благодарю. Вы чего-то хотели?

— Для начала я хотел бы пригласить вас на танец, — нимало не смущаясь резкому тону нордэны пояснил Гофмиллер. — Знаете ли, дама, весь вечер следящая за танцующими из угла, это подозрительно.

— О да. Явные происки имперской разведки, — поморщилась Дэмонра. Танцевать, тем более с франтоватым молодым человеком, который явно умел делать это гораздо лучше нее, нордэне нисколько не хотелось.

У Гофмиллера за годы при кесаре, видимо, выработались некоторые профессиональные добродетели. Он то ли не замечал грубостей, то ли очень хорошо делал вид, что не замечает. Друг венценосца только улыбнулся:

— Все возможно. Так вы позволите пригласить вас на танец?

Дэмонра задумалась, глядя на кружащиеся пары. Большинство дам были в светлом, именины наследника все же. Ее парадный мундир, как на зло, был черный. В лучшем случае, получилась бы ворона в стае ласточек. Лучший случай наступал редко, так что ворона, скорее всего, превратилась бы в корову.

— Я отвратительно танцую, — процедила нордэна. Гофмиллеру пора уже было обидеться и перейти к делу.

— И все же я рискну вам не поверить, — гнул свое придворный.

Дэмонра мимоходом оценила состояние его сапог. Блестели как зеркало.

«Блестят последние минуты в своей жизни», — не без злорадства подумала она и мужественно кивнула.

Минут через десять Дэмонра с мстительным удовольствием обозрела остатки былой роскоши, которая больше не сверкала. В защиту Гофмиллера следовало сказать, что он умудрился весь танец сохранять на лице самую непроницаемую улыбку. Нордэне впервые в жизни пришла в голову мысль, что и у придворных шаркунов, наверное, есть какие-то таланты.

— Я вас уверяю, наш, гм, танец, видели все. И больше на происки аэрдисовской разведки, надо думать, не грешат. Если вспомнить историю, все шпионки оттуда были напропалую изящны и прекрасны. Диверсия против сапог противника — это мелко.

Гофмиллер улыбнулся:

— Я совершенно уверен, Его Величеству все равно, как вы танцуете, пока вы бьете наших врагов. Его Величество… умеет учиться на прошлых, — придворный сладчайше улыбнулся, — недоразумениях.

«Прошлые недоразумения» имели место лет эдак пятнадцать назад. В последние годы правления кесаря Эвальда высокие посты занимали в основном аристократы из самых старых родов. Аристократы эти, ввиду тонкой душевной организации и изысканного чувства прекрасного, больше тяготели к искусствам, чем к земной грязи. В результате нередко получалось так, что за балет и за артиллерию в кесарии отвечал один и тот же человек. Как шутил отец Дэмонры, балет был на высоте, а вот пушки стреляли скверно. По счастью, продолжалась такая глупость недолго: Эдельстерн в первые же годы повышибал из военного ведомства и казначейства всех любителей поэм, после чего пушки стали стрелять исправно, а инфляция, наконец, начала медленно снижаться. Иными словами, предыдущий кесарь спился очень своевременно. Или ему помогли, тоже весьма своевременно. Из области экономики Дэмонра понимала только то, что деньги, по всей видимости, не растут на деревьях. Но вот армию за три последние года Эвальд чуть не развалил, здесь сомневаться не приходилось.

— Извольте следовать за мной, — мягко продолжил Гофмиллер, покинул зал и уверенно двинулся куда-то вглубь анфилады. За третьим из гобеленов, изображающих серию героических побед юной калладской кесарии над грозной империей Аэрдис, оказалась маленькая дверца. Гофмиллер умело прошмыгнул туда. Дэмонра юркнула следом. Как и всякая нордэна, крысиные лазы она не любила, но делать было нечего. Оставалось только считать повороты и пытаться хотя бы примерно представить, куда они направляются. Коридорчик петлял. Минуты через три Дэмонра сдалась окончательно.

— А человеческий путь туда, куда вы меня ведете, есть?

— Есть. На самом деле, все просто. Из кабинета выходите в приемный зал, затем в коридор, на третьем повороте сворачиваете налево, спускаетесь на этаж и идете вперед до комнаты с портретами. Оттуда вы увидите зал, где танцевали. А дальше вы дорогу знаете. Ну, еще, конечно, можно миновать комнату с портретами и выйти через старое крыло, если не хотите встретить знакомцев, — благодушно вещал Гофмиллер.

Он остановился у неприметной дверцы и постучал. Дэмонра даже без музыкального слуха сообразила, что Гофмиллер отбил какой-то ритм. Щелкнул замок, и дверца приоткрылась. После сумрака коридорчика освещение показалось Дэмонре очень ярким.

— Войдите, — прошелестел прохладный голос. Нордэне не впервые за этот вечер сделалось не по себе. Она вошла в комнату, где обнаружила за столом одного-единственного человека. Гофмиллера как ветром сдуло. Только дверца за спиной тихо клацнула.

— Ваше Величество, — нордэна поклонилась, выпрямилась и застыла по струнке, избегая смотреть в лицо сидящему за столом человеку. Эдельстерн Зигмаринен за одиннадцать с небольшим лет умудрился навести в стране порядок, за что пользовался заслуженным уважением, в том числе среди решивших остаться на континенте нордэнов. Но это нисколько не отменяло факта, что кесарь был вовсе не тем человеком, с которым хотелось поболтать по душам.

— Вольно, — распорядился кесарь. Но сесть, разумеется, не предложил. Дэмонра, впрочем, нисколько не сердилась. Весь свой либерализм кесарь продемонстрировал, когда отменил отцовский циркуляр, фактически запрещавший детям разночинцев получать высшее образование, и ряд других столь же бессмысленных, на взгляд нордэны, законов. А то, что в обществе Зигмаринена приходилось стоять и смотреть в пол, можно было и потерпеть. В конце концов, люди много сотен лет бились за право поцеловать край одежды его предков. Такие вещи накладывали известный отпечаток на характер.

Настолько близко кесаря нордэна видела только однажды, в день, когда приносила присягу, и тогда они оба были значительно моложе. Дэмонра не удержалась и все же бросила на него осторожный взгляд исподлобья. И тут же столкнулась с холодными глазами, голубыми, как небесная лазурь, и такими же пустыми. Кровь Аэрдис жила долго. Играть в гляделки с кесарем, определенно, не стоило. Нордэна снова уставилась в ковер. Ледяной взгляд ощущался где-то между бровей.

— Я позвал вас, чтобы поговорить, — спокойно заметил кесарь. — Вортигрен считает, что ваше мнение отчасти отражает мнение многих нордэнов. — Дэмонра не знала, радоваться ей этому известию или огорчаться. С одной стороны, кесарь полагал, что с ней можно разговаривать, а это было лестно. С другой стороны, вряд ли разговор пошел бы о каком-то приятном предмете.

— Почту за честь, Ваше Величество.

— Насколько мне известно, нас не подслушивают, так что можете не добавлять титул каждый раз. Я не страдаю расстройствами памяти и, по счастью, помню, кем являюсь. Перейдем к делу.

От человека за столом веяло холодом. Можно было сколько угодно говорить, что кесарь надменен как бес, горд, неприятен в общении и тому подобное. Дэмонра с некоторым удивлением поняла, что все это обычная чушь и россказни. От кесаря просто веяло холодом, как от растворенного в снежную ночь окна, ни больше, ни меньше.

— Как вы оцениваете итоги последней рэдской кампании? — вопрос прозвучал жестко. Дэмонра, и до этого дня не завидовавшая министрам, стремительно начинала испытывать к ним сочувствие.

— Я? — опешила нордэна. Она даже не командовала операцией и совершенно не понимала, чего от нее хотят.

— Лично вы. Если бы я хотел узнать мнение канцлера Рэссэ или генерала Вортигрена, я спросил бы их. Собственно, канцлер о своих взглядах меня информировал уже раза три. Мнение совета промышленников и лично Эйвона Сайруса мне также известно. Я хочу знать ваше. Как человека, у которого нет денежных интересов в этом деле.

Оказаться на одном счету со всеми поименованными господами, разумеется, было чрезвычайно лестно, но вопрос нордэне все равно не нравился.

— Лично я не оцениваю их никак. Невозможно оценить итоги того, что еще не закончилось, — набралась наглости Дэмонра. — Если я правильно понимаю положение дел, разумеется. Правительство, подписавшее мир…

Политология в институте прошла мимо Дэмонры, поэтому культурного слова, обозначающегоситуацию, когда власть мгновенно рухнет без иностранных захватчиков в своей же стране, не знала.

— Нелегитимно, — подсказал кесарь. — Очень возможно. Оно не проживет и дня, если вернутся войска Аэрдис. Но речь идет не о кучке лисиц, внезапно обнаруживших, что облюбованный ими курятник горит со всех сторон.

Речь в Каллад, скорее всего, шла о хлебе. Все прочие проблемы кесарии были разрешимы.

— Рэдские земли плодородны, — осторожно заметила нордэна.

— Безусловно. А правительство Виарэ разумно решило пойти нам навстречу и дать хорошую скидку.

В большой политике Дэмонра понимала даже меньше, чем в экономике. Но упоминание виарских торгашей и их скидки в таком контексте ей не понравилось.

— Значит, в этом году удастся избежать роста цен на хлеб, — сказала Дэмонра, чтобы сказать хоть что-то. Кесарь помолчал с полминуты. Нордэна за это время успела трижды проклясть свою леность и институтские прогулы. Требовалось сложить кампанию в Рэде со скидкой от Виарэ и потенциальным голодом на Дэм-Вельде, помножить все это на интересы многочисленных придворных группировок и получить какой-то результат. На такие подвиги, наверное, даже Наклз не был способен.

— Скидка уже получена. Поставка уже оплачена, — наконец, сообщил кесарь. — И рудники Карды уже наши. Вы прекрасно знаете, какую часть казны каждый год съедает армия. Поэтому я повторяю свой вопрос. Целесообразно ли оставаться в Западной Рэде, где, в целом, ничего полезного нет? Проблемных территорий у нас и так с избытком.

Дэмонре с гимназической поры не нравились вопросы, начинающиеся со слов «целесообразно ли…». В нордэнских словарях не было самого понятия целесообразности. Имелось понятие справедливости и понятие необходимости, которые даже теоретически не могли противоречить друг другу, поскольку любая необходимая или неизбежная вещь априорно считалась справедливой. Включая гибель Дэм-Вельды и отсутствие того самого хлеба. Определение целесообразности Дэмонра, получив пару «очень дурно», наизусть выучила. Смысла слова так и не поняла. В конце концов, в девяти случаях из десяти его можно было заменить на «удобно».

— Не мое дело судить о целесообразности тех или иных действий, в особенности — действий не боевых. Меня этому не учили. Моя задача заключается в том, чтобы максимизировать потери врага и минимизировать — наши, — механически ответила нордэна.

— Сказки мне обычно рассказывает канцлер, — сухо заметил кесарь. — И у него это получается более убедительно, чем у вас, хотя бы в силу солидного опыта. Мы здесь одни и я всего лишь хочу услышать ваше мнение. Я вовсе не собираюсь мигом воплощать в реальность все, что вы посоветуете, так что говорите спокойно.

А какое у нордэны бесы ведают в каком поколении могло быть мнение?

— Хорошо. Тогда война и еще раз война. До победного конца, — Дэмонра все же поняла глаза на кесаря.

Тот расплылся в улыбке. Трудно было сказать, чего в ней было больше — иронии или усталости.

— А где, позвольте узнать, вы видите ее конец? — полюбопытствовал кесарь. — На западной границе Рэды? Или, быть может, на Триумфальной площади Аэрдис?

— Я бы не отказалась вымыть сапоги в фонтане, расположенном на последней, раз уж вы спросили, Ваше Величество. Но, если смотреть на вещи реалистично, на первое время западной границы Рэды нам как раз хватит. Потом — я имею в виду сильно «потом» — можно заняться Эйнальдом и Эфэлом. Тявкают громко.

— Если смотреть реалистично, нам хватит рудников. Именно эту мысль сегодня утром до меня пытался донести совет промышленников во главе с Эйвоном Сайрусом. Война, как и все в этом мире, имеет экономическую целесообразность. Упомянутые господа утверждают, что экономическая целесообразность с захватом Карды и получением виарского хлеба по сниженным ценам себя исчерпала.

Дэмонра, наконец, взяла в толк реальные причины вторжения в Западную Рэду. Демонстрация силы. Из виарских поставщиков радикальным образом выбили скидку, только и всего. Ну, и попутно оттяпали с десяток роскошных полей.

«Хлеб взойдет, и вы с ним уедете. А потом вернется князь».

Князь не князь, а белокрылые бы вернулись. Дэмонру ощутимо передернуло.

Экономическая целесообразность — это было прекрасно. Но на тех немногих занятиях политэкономией, которые нордэна по каким-то причинам не прогуляла, ей так и не сумели внятно объяснить, какой такой целесообразностью оценить мертвых детишек в кустах. Видимо, на это требовался очень серьезный математический аппарат. Ее дальше азов тригонометрии и логарифмов так и не продвинулся.

— А сколько золота эти господа положат в свои кошельки, если война закончится сейчас, они не уточнили? — сдерживая бешенство, тихо поинтересовалась нордэна. У нее перед глазами стояла сытая и благостная рожа Сайруса. Эта мразь поставляла армии продовольствие не то чтобы блестящего качества, попутно сказочно наживаясь на дефиците в полуголодных предместьях Рэды. Ну, и конечно каждый воскресный день бегала в местную часовенку — вознести истовую молитву о мире. Мразь.

— Полагаю, что-то да положат, — равнодушно бросил кесарь. — Бессребреников сейчас найти сложно.

— Ну да. Отступить тогда, когда мы можем получить земли до самой границы Эйнальда. Такая помесь идиотизма с предательством должна очень хорошо оплачиваться! — дольше удерживать свой рык в рамках вежливой беседы у Дэмонры не получилось. Ей как на грех вспомнилась январская пальба в перелеске, его благородие Август, отчаливший на поезде, и девочка Агнешка с мятой ленточкой, которую пригнали петь душещипательные песенки победителям.

Голубые как лед глаза Эдельстерна Зигмаринена блеснули, но голос остался ровным:

— Попридержите язык. Мне нужно ваше мнение, как специалиста. Темперамент оставьте для мужа, любовника или кем вам там приходится мой племянник.

— А я не специалист! — взвилась Дэмонра. Ледяные очи кесаря как-то перестали ее пугать. — Специалисты у вас победный пирог делят. А я его пеку. Знаете ли, довольно грязный процесс! Начинка громко орет…

— Я второй раз прошу вас перестать на меня кричать, и в третий раз просить не стану. Если вы сумеете доступно мне объяснить, почему калладцы должны и дальше лить свою кровь в Рэде, я вас выслушаю. Вот Эйвон Сайрус сумел достаточно доступно объяснить мне, почему делать этого не стоит. С цепочкой убедительных доказательств.

Сайрус, к гадалке не ходи, знал о загадочной природе «целесообразности» раза в три больше, чем Дэмонра. Нордэна решила пойти с другой стороны:

— Какое из них было самое убедительнее, Ваше Величество?

Кесарь нахмурился:

— Инфляция. В текущей… ситуации рост цен был бы очень вреден.

— В текущей… ситуации показательные порки были бы весьма полезны. И разве нельзя, к примеру, обложить акцизами предметы роскоши, а на вырученные деньги субсидировать…

— Остановитесь, — устало прервал кесарь. — Здесь начинается разница между тем, что написано в книжках, и жизнью. Представьте себе только, нельзя. Вы считаете, если обложить акцизами предметы роскоши, их станут покупать меньше?

Дэмонра нравы большей части аристократии представляла скверно, но вопрос был несложный:

— Вряд ли.

— Именно. А где возьмутся дополнительные деньги?

— Не знаю.

— Тогда объясню. Лишние расходы вобьют в цены вещей, которые производят фабрики, принадлежащие элите. В лучшем случае, подорожает одежда. А могут подорожать, скажем, лекарства. Как раз к весне, к самому тифу, ангинам, простудам… Или удобрения, или сталь. Вы уже начинаете соображать, что мир, в отличие от нашего флага, не имеет четких границ черного и белого?

Тот факт, что симпатичные калладские ромбики имеют мало отношения к реальности, Дэмонра понимала давно. Но все равно не могла взять в толк, о чем так беспокоится кесарь. Да, привозные шелка, чай, кофе и табак в Каллад были дороги. Но, в конце концов, сукно вполне приличного качества производилось в самой кесарии. Никто бы без шелка не умер, особенно учитывая, что лето в традиционном понимании этого слова в Каллад длилось дней эдак десять-пятнадцать в год.

Нордэну так и тянуло спросить, когда же ей предстоит усмирять голодные бунты и жарить кошек. Только привезла из Рэды Матильду — и вдруг выясняется, что в сытом Каллад, оказывается, скоро есть будет нечего.

Кесарь впервые изволил поморщиться:

— Каллад нужен мир.

Дэмонра нисколько не удивилась. Каллад и впрямь был нужен мир. Причем весь и желательно сразу. Но можно было взять и по порциям. В священной книге нордэнов примерно так и было написано.

— Для новой войны, смею полагать?

— Именно. Думаю, даже такая отчаянная сторонница радикальных мер, как вы, согласится, что рудники Карды позволят нам быть более… убедительными.

— Лет через пять в лучшем случае.

— А если бы и через десять. Ни я, ни вы умирать не собираемся.

Дэмонре хотелось спросить кесаря, как часто смерть консультируется с ним на предмет того, когда и при каких обстоятельствах намерена его навестить. Но дальнейшее хамство ощутимо попахивало ссылкой, поэтому она сделала все возможное, чтобы смолчать. В поисках нейтрального ответа беспомощно обвела кабинет взглядом. Увы, блестящих идей от этого действия больше не стало.

— Ваше Величество, о чем вы думали, подписывая приказ о вводе войск Рэду?

— Вы намекаете, что я не думал вообще?

— Вот уж нисколько, — быстро возразила Дэмонра. Намекать кесарю на подобные вещи было небезопасно. — Я пытаюсь понять. О Каллад? О Рэде? О виарском хлебе? О рудниках? О том, что всегда полезно выставить из страны пару тысяч самых горячих голов? О чем-то еще?

Эдельстерн тихо фыркнул:

— Метко. Вот уж о рудниках и Виарэ я тогда точно не подумал.

— А о чем же?

— Какая разница? Мне сегодня утром математически доказали, что я, как бы помягче выразиться, идеалистически настроенный олух, который не заботится о своем народе.

— Будьте спокойны, подлецы, которые вам показали те бумажки с цифрами, о народе заботятся еще меньше.

— Ладно, вашу позицию я понял, — кесарь устало покачал головой. — Война и еще раз война. Настроения порядочной части армии мне ясны. Утопим в крови всех инакомыслящих. Мой покойный отец, не к ночи будь помянут, говорил то же самое.

— А ваш дальний кузен до сих пор говорит. К сожалению, он одними разговорами не ограничивается, — сболтнула Дэмонра прежде, чем успела подумать.

Эдельстерн наградил нордэну тяжелым взглядом. А она в очередной раз поняла, что ее злейший враг — не Сайрус и прочая «гражданская сволочь», а собственный язык. Срочно пойти и отрезать. Наклз бы такое решение одобрил.

— Не будь вы действительно хорошим офицером, во всяком случае, в понимании Вортигрена, я бы вас только за эти слова сослал куда-нибудь, куда солнце не заглядывает, — процедил кесарь. — Особенности моей родословной обсуждайте с товарищами в кабаках. Я и так помню, кому и кем прихожусь.

— Прошу проще…

— Вы можете идти.

Дэмонра очень хорошо осознавала, что, если она сейчас уйдет — бесславно, зато безопасно — из Рэды они потом уйдут еще более бесславно. Чем сильно порадуют всяческих благородий Августов. По идее, одним упоминанием родства правящих домов она уже заработала на три повешения. Дальше можно было не бояться.

— Половина Рэды говорит на морхэнн, — отчеканила нордэна, глядя кесарю в лицо. — Вы понимаете, что это значит?

Кесарь явно не привык, чтобы его прямым приказам не подчинялись. Но повышать голос не стал. Разве что бровь вздернул.

— Да. Это, по всей вероятности, значит, что вторая половина на нем не говорит.

— Нет. Это значит, что не хрен было туда вообще лезть, — оскалилась Дэмонра, нисколько не сомневаясь, что следующий раз слово ей дадут в лучшем случае в камере, в худшем — на эшафоте. Глаза кесаря широко распахнулись. Нордэна нащупала в кармане ленточку Агнешки. Девочки, которая отлично говорила на морхэнн, хотела видеть брата, плевала на все рудники мира, родилась в Западной Рэде и по совокупности этих причин не должна была дожить до следующей осени. Все стало окончательно просто и легко. — Бесы бы с ними, обошлись бы эти б… рэдцы без нас! И мы без их б… рудников обошлись бы! Так нет же, влезли! Устроили форменную комедию! А теперь отваливаем с приличествующими извинениями?! Мол, так и так, у нас тут война вроде бы была, мы ее даже выиграли, но мы погорячились! Ну да вы не стесняйтесь, дело житейское! Возвращайтесь, суки вы белокрылые, творите, что хотите! Мы тут так, не Заступники, просто мимо пролетали, арки всякие триумфальные ставили! Выгребем хлеб разок и провалим. А вы, белокрылые, возвращайтесь, шпионов и предателей по сосенкам вешайте, вы это умеете! Вы географию учили?! У нас рудники, а три четверти Рэды — за рудниками! Мы отдадим три четверти Рэды, и все, кто там окажутся, по закону империи будут предателями! Не гражданскими, не военнопленными, вы меня слышите?! По закону Аэрдис им следовало сесть кружочком и самим перерезать себе горло, когда мы только входили в Рэду! Или выйти с рогатками на винтовки! Ты их всех убьешь, если отдашь приказ убраться оттуда, понимаешь ты или нет, сука ты белокрылая? Да е… я эту войну, ваш приказ и всех ваших имперских родственничков!

Кесарь пристально смотрел на нордэну и слушал очень внимательно. Даже моргать перестал. Дэмонра не знала, то ли он пытался вникнуть в суть речи без перевода, то ли думал, какой максимально болезненный способ казни предусмотрен действующими закономи. Нордэну это все, впрочем, уже волновало мало: чтобы пойти на эшафот так много слов не требовалось. Одного определения «белокрылый» в адрес кесаря было вполне достаточно. Дэмонра вынула из кармана ленту и швырнула на стол у самых рук государя. Собиралась швырнуть в лицо, но каким-то чудом удержалась.

Кесарь побелел как полотно, но держался поразительно спокойно. Он даже не дернулся, когда кусок белой ткани упал на стол. Оторвавшаяся бисеринка отскочила на пол. Дэмонра фиксировала детали чисто механически. Понимала, что не так много деталей ей в жизни осталось увидеть.

— Вот она, цена ваших рудников и вашей победы! И ваша, кстати, тоже! Ненавижу! — прошипела она напоследок. Злость вышла, а страх еще почему-то не накатил. — Я бесовски сожалею, что приносила вам присягу, — уже более-менее ровно закончила нордэна. Нервничать теперь точно смысла не имело, и Дэмонра ощущала необыкновенную отстраненность от реальности, которую с некоторой натяжкой можно было бы назвать спокойствием.

Кесарь поднялся из-за стола и скрестил руки на груди:

— Благодари Создателя или своих северных демонов за то, что ты женщина. Для потомка белокрылых с… это имеет кое-какое значение, не то пристрелил бы прямо здесь. Ты свободна от присяги.

«Еще бы. Покойники — они от всего свободны», — мрачно подумала нордэна. Кесарь сверлил ее взглядом, Дэмонра в меру своих сил отвечала тем же. Дуэль длилась недолго:

— Ты такая же сумасшедшая, как твоя мать. Только глупее.

— Вы такая же мразь, как ваш отец. Только умнее.

— Пошла вон отсюда.

Дэмонра щелкнула каблуками, поклонилась и вышла.

Когда холодный воздух обжег нордэне лицо, она с некоторым удивлением поняла, что это конец. Совершенно однозначный и неизбежный. Дэмонра механически поправила мундир, поняла, что на улице очень холодно и домой идти не стоит, потому что ключ остался в кармане плаща, плащ — у лакея, а Гребер вряд ли откроет. Зачем-то направилась к набережной, где долго смотрела на уже подтаявшую Моэрэн и ледяные звезды над ней. Там нордэна окончательно закоченела и поняла, что оправдать жизненный срок не получилось, а Агнешке и всем остальным придется ее простить: в конце концов, она впервые жила на этой земле. Если бы могла вернуться вторично, прожила бы по-другому и наваляла бы меньше глупостей. Но что толку было теперь, если она все равно не вернулась бы сюда, как никто не возвращался.

Окружающий мир, который отчего-то не умер в тот самый миг, когда жизненная история тридцатидвухлетней нордэны по имени Ингрейна Дэмонра закончилась, напомнил о себе самым радикальным образом. От перил моста ее оттащил благоухающий, словно винная лавка, мужик, бормочущий нечто вроде «Чего ревешь, красавица?». «Красавица» не ревела, «красавица» беззвучно смеялась и все никак не могла остановиться. Оставив озадаченного доброхота удивляться дальше, Дэмонра перешла мост и задумалась на распутье.

— Подвезти? — окликнул ее мужчина на пролетке.

— У меня денег нет.

— Да мы что ль нелюди? Замерзнешь, барышня. Садись.

Дэмонра, которую никто, кроме Гребера, барышней не звал уже лет десять, подивилась про себя, как, оказывается, везет покойникам. Но села.

— Куда едем?

Нордэна закуталась в меховой плед и пробормотала:

— К Рейнгольду.

— Куда? — не понял извозчик.

— Бульвар Вешних вод, седьмой дом. С мезонином, — уточнила Дэмонра и провалилась в черноту.

Удивительно было и то, что по пробуждении нордэна обнаружила себя именно у седьмого дома с мезонином, а не где-нибудь на свалке Литейного квартала и без сапог. Более того, совсем рядом слышался взволнованный голос Рейнгольда.

— Помогите мне довести ее до дома, пожалуйста.

Дальше происходило еще что-то не вполне понятное. Небо и земля мерно раскачивались, а потом резко стало светло и тепло. Дэмонра сообразила, что ее занесли в дом, и процедила:

— Все нормально. Я жива.

Сперва вокруг нее метались две тени, потом одна, и никаких заверений в том, что все в полном порядке, настырная тень не слушала. Потом тень поднесла к губам Дэмонры стакан и голосом Рейнгольда приказала:

— Пей!

Нордэна послушала, и тут же была наказана за свою легковерность: судя по всему, в стакане была водка или что-то на нее похожее.

— До дна пей! Ночью, в апреле, без плаща. Дэмонра, какого беса?!

До воспаления легких еще надо было дожить. Нордэна, морщась и кашляя, допила остатки жидкости. Как ни странно, в голове от этого действия несколько прояснилось. В частности, она поняла, что своим приходом только что донельзя скомпрометировала Рейнгольда.

— Что произошло? На тебя напали?

— Нет. Не кричи. Сядь.

— Что случилось, бесы дери? Я чуть со страху не умер, когда тебя без сознания в пролетке увидел! — оказывается, в редких случаях даже Зиглинд мог изъясняться вполне эмоционально. Дэмонра помотала головой. Тени вокруг разбрелись по углам.

— Ты сядь сперва. Слушай. Я только что от кесаря. Мы… мы повздорили.

Рейнгольд несколько секунд оторопело молчал. Он, видимо, не очень хорошо представлял, как можно «повздорить» с кесарем.

— Сильно повздорили? — подозрительно спокойным голосом осведомился он.

— Сильно, — не стала врать Дэмонра. — Мне хватит.

— Что значит тебе «хватит»?

— То и значит. Извини, я очень зря сюда приехала.

Рейнгольд поднялся и прошелся по комнате. Дэмонра обратила внимание, что он прихрамывал.

— Что ты ему сказала?

— Истинную правду. Что он белокрылая мразь. Так и есть.

Рейнгольд замер, как вкопанный.

— Этими же словами? — тихо уточнил он.

— Гораздо более грубыми словами. Знаешь, чем была рэдская кампания? Мы, оказывается, у виарцев скидку вытрясали… Скидку, представляешь?! Когда мы по этим малолеткам палили, когда нас прачки бранью крыли, когда у Агнешки отчим застрелился, а мать удрала — мы вытрясали скидку, понимаешь?! Скидку! Чтоб цена меньше стала, а сколько мы за это заплатили — мы, я, Магда, Агнешка, все! — это кто посчитал? Это никто, никто никогда не считает! Она очень дешевая, Рэй, кровь в чужих полях, и никто ее никогда выкупать не будет… — Дэмонра, не договорив, зарыдала.

Рейнгольд молчал долго. Минуты две, не меньше. Потом похромал куда-то прочь из комнаты. Дэмонра не стала предпринимать попыток встать с дивана, потому что прекрасно понимала — не получится. Стакан водки не самым удачным образом сочетался с расшатанными нервами. Зиглинд больше так и не появился. Через полчаса прибежала незнакомая запыхавшаяся женщина и вместо того, чтобы объяснить Дэмонре, какого беса происходит, вероломно сделала ей укол. Нордэна бездумно проследила, как количество жидкости в шприце уменьшается, и снова провалилась в темноту.

Проснулась она почти через сутки, ближе к вечеру, с тяжелой — скорее всего от опия — головой и ватными ногами. Рейнгольд, у которого вместо одного кровоподтека на лице теперь отчего-то было два, дремал в кресле рядом, положив голову на широкий подлокотник. Дэмонра изучала его черты, стараясь запомнить. На эшафот с собой следовало унести как можно больше хороших воспоминаний. В конце концов, не каждый человек встречает любовь на своем пути.

Зиглинд заворочался и открыл глаза. Вид у него был хмурый, как, впрочем, и у всякого человека, чье лицо украшают два синяка. Никаких вопросов нордэна задавать не стала. Все и так было вполне очевидно. Непонятно было только, что Рейнгольд здесь делает, или, вернее, почему она все еще в его доме. А не, например, в Эгрэ Вейд.

— Часть войск останется в Рэде, — бросил Рейнгольд, глядя не на Дэмонру, а в потолок. Сердце нордэны ухнуло куда-то вниз. — Кесарь не станет выносить сор из избы. Тебя не казнят, хотя рассчитывают при дворе более никогда не видеть.

— Ты был у кесаря?

— Да.

— Рэй, что ты такого ему сказал?

— Что ты права. Хотя и очень плохо воспитана.

— И что он сделал?

— Отвесил мне пощечину, разумеется. Его Величество отличается терпением, но у всего есть разумный предел.

— И что сделал ты?

— Я сказал ему, что с правовой точки зрения это очень сомнительный аргумент.

— Что было потом?

— Много чего. Потом он вышел из себя, поклялся повесить меня на одном столбе с тобой и всей твоей шайкой, затем долго ругался, взывал к Создателю и кому-то еще, даже плакал под конец, кажется. После этого глотнул чего-то прозрачного из графина — я не думаю, что это была вода — и подписал приказ. Западная Рэда остается за нами. Войска встанут на границе с Эйнальдом.

Дэмонра до сих пор не могла поверить, что все разрешилось так просто.

— И все?

— Почти. Где-то в промежутке между облаиванием моей скромной персоны и молитвами мы почти подрались, если тебе так уж интересны детали. И еще одно, — Рейнгольд нахмурился. — У тебя есть еще сорок восемь часов, чтобы покинуть Каллад.

— Покинуть Каллад? — переспросила Дэмонра. Она как-то настраивалась на эшафот, но совсем не ожидала изгнания. Мать за подобный же поступок только из столицы выставили.

— Да, — голос Рейнгольда стал жестким. — Покинуть Каллад. У меня есть два билета до Виарэ и дом там. Поступай как знаешь. Сейчас восемь вечера. Поезд отходит в четыре утра. Я на нем уезжаю. Как потомок белокрылых мразей, я, разумеется, ни минуты не навязываю тебе своего мнения. Но, если через сорок восемь часов ты все еще будешь находиться на территории Каллад, можешь считать себя врагом государства. Я сказал.

— Рэй!

Зиглинд поднялся и похромал к дверям.

— У тебя восемь часов до поезда и сорок восемь до… очень нехорошего финала.

12

Магрит, подавляя зевки, сидела в гостиной и прислушивалась к ночной тишине. В кресле у камина свернулся Наклз. Маг спал и дышал так тихо, что рэдка периодически вставала и подносила к его губам зеркальце. Зеркальце, по счастью, туманилось, но ей все равно было очень страшно.

Все неприятности начались прошлой ночью. Где-то в час пополуночи к магу заявился взволнованный незнакомец со ссадиной на лице и почти белыми волосами. Пока Магрит гадала, впускать его или не впускать, на верху лестницы показался Наклз, проснувшийся из-за шума. Маг, едва взглянув на гостя, изменился в лице и попросил мужчину подняться. О чем они говорили потом, Магрит не знала, но незнакомец ушел через четверть часа, по всей видимости, успокоенный. А вот на Наклза было страшно смотреть. Маг спустился в кухню и принялся лазить по своим таинственным жестянкам на полках. Рэдка сразу почуяла нехорошее, потому что все нужные лекарства, включая успокоительное, давно хранились у Наклза в спальне. Следовательно, искал он не лекарство. А спускаться во Мглу Сольвейг ближайшие три месяца запретила категорически. Когда Магрит попыталась об этом заикнуться, то получила в ответ такой взгляд, что сама не помнила, как вылетела из кухни.

Маг ушел в спальню со своими жестянками, щелкнул замком, а потом часа три его было не видно и не слышно. Когда на рассвете он сполз в гостиную, Магрит впервые за последние две недели всерьез испугалась, что Наклз умрет. Таких белых лиц у живых людей быть не могло никак. Но маг просто тихим голосом попросил Магрит разжечь камин. В доме было тепло, однако рэдка быстро сделала, как сказали. Наклз из-под ресниц смотрел на огонь и молчал. Когда Магрит уже решила, что он без сознания, негромко сказал:

— Я сейчас могу отключиться, причем надолго. Если придет Дэмонра, обязательно меня разбуди. Если… не получится, скажи ей, чтобы бросала все и ехала в Виарэ. Скажи ей, что я позабочусь о ее… бездомных котятах, так и передай, слышишь?

— Конечно, — быстро пообещала Магрит. — Не получится? Наклз, ты ведь не…

— Перестань думать всякие глупости. Разумеется, я не умру. Просто от лошадиной дозы виссары клонит в сон. — Наклз даже изобразил улыбку, по которой Магрит окончательно поняла, насколько плохо дело. — Не бойся. Все запомнила?

Девушка кивнула. Потом, наплевав на все фанаберии мага, устроилась на подлокотнике и положила его голову к себе на колени. Наклз, вопреки ее ожиданиям, ничего не возразил. Серые глаза с расфокусированными зрачками еще несколько минут шарили по потолку, а потом маг уснул.

Больше всего Магрит напугало то, что спал он весь день, не меняя позы, не шевелясь и, если смотреть со стороны, даже как будто не дыша. Дэмонра все не приходила. Рэдка была готова ее за это убить.

Часы на каминной полке показывали уже без пяти минут два часа ночи. Если бы рыжая нордэна собиралась прийти, она бы давно пришла. Магрит раздраженно потрясла сонной головой и покосилась в кресло. Маг и не думал просыпаться.

В дверь тихо постучали. Настолько тихо, словно гость не был уверен, хочет ли он, чтобы его впустили. Магрит пулей метнулась к входной двери. За ней, как и ожидалось, обнаружилась Дэмонра. Нордэна, не здороваясь, скинула плащ и сапоги, миновала коридор, вошла в гостиную и замерла, как вкопанная. После короткой паузы отрывисто спросила на рэдди:

— Магичил?

— А то, — не без раздражения ответила Магрит.

— Ну, намагичил он хорошо, — вздохнула Дэмонра. Обошла кресло, в котором спал Наклз, по кругу. Магрит думала, что нордэна его разбудит, но та даже не попыталась. Она встала спиной к свету, так что на ее лицо падала густая тень, и с минуту молча смотрела на мага.

«Налюбовалась на то, что сделала?» — хотела спросить Магрит и молчала. Не нужно было быть гением, чтобы догадаться, кого Наклз спасал от крупных, видимо, неприятностей, рискуя головой.

— Я сейчас навсегда уезжаю из Каллад, Магрит, — наконец произнесла Дэмонра. Рэдке показалось, что голос у нее подрагивает. — И оставляю тебе самое дорогое, что у меня здесь есть. Ты ведь не собираешься вернуться?

Магрит поджала губы:

— Куда мне возвращаться? Знаешь, что я в отряде делала?

— Знаю. Кашеварила. Боевиками туда идут девушки сплошь образованные, начитанные и умеющие умно рассуждать о добре, зле и легитимности насилия. Дуры безмозглые, если короче.

Рэдке осталось только подивиться, откуда рыжая нордэна так хорошо знает быт и нравы революционеров.

— Я здесь останусь.

— Хорошо. Тогда слушай меня очень внимательно, это крайне важно, и ты имеешь право знать. Все маги, рано или поздно, сходят с ума.

— Я знаю.

— В Каллад мага класса Наклза, если такое случится, немедленно усыпят.

Магрит стало холодно.

— Усыпят? — поразилась она. От таких новостей она даже злиться на нордэну перестала. — Как собаку?

— Именно. Что бы ни происходило с Наклзом, на людях он не должен вести себя подозрительно, запомни это накрепко, пожалуйста. Он достаточно умен и осторожен, но когда против тебя играет твой собственный разум — случиться может всякое. Следи за ним. И пиши мне, если тебе просто покажется, что что-то пошло не так. Когда что-то по-настоящему пойдет не так, писать будет уже поздно, поняла?

— Поняла, — кивнула Магрит.

— Условимся вот о чем. Письма перлюстрируют, и вряд ли наша с тобой переписка будет исключением. Если что-то случится, начни письмо описанием погоды. Если ты напишешь «было солнечно и ветрено», я пойму, что дело совсем плохо и примчусь немедленно, всеми правдами и неправдами. Благо, солнечно и ветрено здесь бывает часто. Поняла?

— Да.

— И еще одно, — Дэмонра бросила быстрый взгляд на кресло. Наклз спал. — Если тебе покажется, что он говорит с людьми по имени Элейна или Маргери, пиши «солнечно и ветрено» немедленно.

— Кто такая Маргери? — этот вопрос интересовал Магрит с первого дня. Но спросить Наклза она не решалась. Маг вообще не был склонен обсуждать с ней свою жизнь. — Он грохнул две чашки, когда я представилась.

Дэмонра дернула щекой:

— Не знаю, кто такая эта Маргери. На самом деле не знаю. Но знаю, что в живых ее нет. Зондэр Мондум останется в столице. Ей ты можешь доверять, как себе. Если что-то случится, сразу беги к ней. Вот адрес.

Магрит взяла протянутую ей бумажку и сунула в карман. Нордэна нервно поправила волосы.

— И еще одно. У Наклза дис…, - нордэна осеклась. — Впрочем, неважно. Просто следи за ним очень внимательно. И пусть отправляет мне весточки дважды в неделю. Иначе я за себя не ручаюсь, так ему и передай. Адрес пришлю сразу, как приеду. По счастью, меня сослали, но право переписки оставили. Все ясно?

— Все. Наклз велел мне тебе сказать, чтобы ты сразу уезжала. И еще он обещал поухаживать за твоими котятами.

— За моими котятами поухаживают Мондум и Магда. У него аллергия на кошек, так что пусть он не лезет в это дело. Прощай, Магрит. Счастливо тебе.

Нордэна дернулась, словно хотела подойти к Наклзу, но в последний момент развернулась и поспешила в коридор.

— Мне ему сказать, что ты его очень любишь? — у дверей спросила Магрит.

Дэмонра поморщилась:

— Такие вещи, Магрит, запомни накрепко, стоит говорить только лично. И то не всегда стоит. И вообще, истории роковых ошибок не рассказывают за пять минут. Прощай.

Не дожидаясь ответного прощания, нордэна торопливо спустилась вниз по ступенькам и скоро растаяла в холодной сырой ночи. Магрит зачем-то поглядела ей вслед, а потом вернулась в гостиную. Маг по-прежнему спал и по-прежнему очень мало походил на живого человека. Рэдка поднялась в спальню за пледом, накрыла Наклза, а сама устроилась на диване и, наконец, с чувством исполненного долга провалилась в темноту. Безумные сутки закончились.

13

Когда Дэмонра вылетела на платформу, до отправления поезда оставалось минут семь, не больше. Платформа, освещенная мертвенно-желтым светом газовых фонарей, была почти пуста. У дальнего конца Дэмонра увидела Зиглинда, прислонившегося к перилам и глядящего куда-то в темное небо. Нордэна понятия не имела, что он хотел там высмотреть.

— Я думал, ты не придешь, — сообщил он, когда Дэмонра приблизилась.

Нордэна хотела честно ответить: «Я тоже», но вовремя прикусила язык. В конце концов, Рейнгольд ломал свою карьеру и, вероятно, жизнь, попутно подставляя рожу, не совсем для того, чтобы она сдохла под дверью Наклза в лучших романных традициях. Вступиться за человека, обругавшего кесаря на чем свет стоит, было подвигом. Чудом. Таким же чудом, как и то, что выкинул Наклз, только, может, еще более ценным, потому что простые люди чудес не творили.

— А ты тоже сослан? — вместо ответа поинтересовалась Дэмонра, глядя мимо.

— Разумеется. Но это тебя ни к чему не обязывает, — ровно проинформировал Рейнгольд. Дэмонра даже отдаленно представить себе не могла, как он должен на нее злиться сейчас. Но догадывалась, что она на его месте непутевую невесту убила бы на месте, а не пошла бы вместо этого героически получать зуботычины от сильных мира сего. И совсем уж ей не хотелось думать, как всю эту историю восприняли родители Рейнгольда.

— Я до сих пор не видел списка людей, которых ты считаешь белокрылыми суками, и, следовательно, ничего конкретного не могу сказать о своем положении в данном списке, — тем же тоном продолжил он.

— Тебя там нет. Это могу тебе сказать я.

— Мне представляется очень неправильным ненавидеть людей только за то, что пять сотен лет назад они удрали из страны, после которой им даже этот ледяной ад на радостях раем показался.

— Вероятно, ты прав. Я прошу прощения. Не за кесаря и всех твоих родичей, а лично у тебя. Мне стоило аккуратнее выбирать выражения. Вот уж тебя я никогда бы так не назвала.

Паровоз пронзительно свистнул и выбросил клуб дыма.

— Идем, — бросил Рейнгольд. Дэмонра молча проследовала за ним в купе. Едва они успели сесть, как поезд тронулся. Освещенная желтыми фонарями платформа медленно качнулась и поплыла назад. Потом замелькали редкие огоньки на каких-то складских помещениях. Поезд набирал ход. Не считая мерного перестука колес и позвякивания стаканов о подстаканники, в купе висела тишина.

Дэмонра прекрасно понимала, что кругом виновата она и никто другой. Но все равно начинала злиться. Вся ее прошлая жизнь, ее дело, друзья, даже Гребер с Матильдой, с каждой минутой оставались все дальше.

Наклз оставался все дальше. А если бы Магрит где-то ошиблась?

А если бы где-то ошиблась Зондэр?

А если бы даже никто не ошибся, но правда о Зимней розе все-таки всплыла бы? Если бы Иргендвигнанден перестали бояться и начали копать — что стало бы тогда?

Дэмонре захотелось закричать. Перевернуть что-нибудь. Высадить стекло. И просто вернуться в Каллад, абсолютно любой ценой.

Рейнгольд молча смотрел в окно. В темном стекле отражалось напряженное лицо. Нордэне даже стало интересно, а что сейчас уплывало в черную ночь от него? Карьера? Успех? Спокойная старость?

— Может, ты уже скажешь мне, что ты очень сердит? А я тогда напомню тебе, как с самого начала предупреждала, что не хотела ломать тебе карьеру! — прошипела Дэмонра. Ей не столько нужен был ответ, сколько хотелось разбить тишину. Начать скандал. Что угодно, только не сидеть и не считать потери. И так было ясно, что она потеряла все, что может потерять человек, и даже чуть больше.

Результат у этой фразы был на свой манер потрясающий. Рейнгольд отвлекся от молчаливого созерцания темных далей за окном и сверкнул глазами. Дэмонра резко осознала, что он кесарю хоть и седьмая вода на киселе, а все-таки родственник. И умение морозить взглядом у них фамильный талант.

— Ты мне жизнь чуть не поломала, дура, — совершенно спокойно, если не брать в расчет выразительного взгляда, сообщил Зиглинд. — Тебя собирались повесить. Пожалуйста, осознай эту фразу. Повесить, Дэмонра. Вульгарно вздернуть за оскорбление величеств на тюремном дворе, понимаешь? И, если бы не Наклз, думаю, так оно бы и вышло. Я не знаю, что за существо этот маг, но он не человек, потому что человек сквозь дворцовую защиту не пробился бы. Когда я шел к кесарю, я был почти уверен, что мы с тобой покойники. То, что мы живы — чудо, Дэмонра. Я не разбираюсь в вероятностях, я только знаю, что после некоторых поступков люди не живут.

Нордэна слушала молча.

— Тебе кажется, мирно стариться у моря в моей компании — плохой финал? Что ты все теряешь? Что с тобой несправедливо обошлись? Что ты достойна лучшей доли? Очень возможно. Но сегодня ты стояла в шаге от еще менее героического финала. Наклз сказал, вероятность твоего повешения подкатывала к девяноста шести процентам. Мы с ним на пару организовали чудо, Дэмонра, самое настоящее чудо, о каких в сказках рассказывают! А ты сидишь и проявляешь большое недовольство, что злобная белокрылая бестия вышвырнула тебя из Каллад. Чем очень наглядно демонстрируешь свое отношение и ко мне, и к Наклзу, и к этому чуду. Так вот, я-то как-нибудь это переживу, а Наклзу ты будешь писать письма. Регулярно. И в этих письмах ты будешь сообщать, что невероятно счастлива и высоко ценишь оказанную тебе услугу. Надеюсь, ты меня очень хорошо поняла, потому что повторять я не буду.

— Вы, два героических чудотворца, могли бы меня вначале спросить, что мне кажется более подходящим финалом, — огрызнулась Дэмонра.

— Могли бы. Но Наклз сразу сказал, что мнение героических дур следует спрашивать только постфактум.

Дэмонра прижалась лбом к холодному стеклу. За ним мелькали последние предместья столицы. Дальше будут пустынные поля и редкие огни больших городов. А через тридцать часов они увидят цветущую Виарэ.

— Ты все сказал?

— Да.

— Тогда я испорчу тебе настроение. Я не жалею ни об одном своем поступке за последние два дня.

Рейнгольд устало покачал головой:

— Я, Дэмонра, очень надеюсь, что тебе и впредь не придется ни о чем таком пожалеть. Но насчет писем в Каллад я не пошутил. Они должны быть сплошь веселыми и жизнерадостными. Потому что неблагодарность — это порок. А чаще просто свинство.

— Пиши ему восторженные письма сам! Это будет бесконечно либерально и современно, с оттенком эдакого высшего благородства… С поцелуями только поаккуратнее — он все-таки рэдец, может с перепугу в морду дать…

— Дэмонра. Или ты сейчас закрываешь рот, или я выхожу из купе и все свои дальнейшие проблемы в жизни, которую мы с Наклзом на пару тебе так изгадили, ты решаешь сама. С этой самой секунды.

— И ты этим меня думаешь напугать?

Рейнгольд вздохнул, скорее устало, чем печально:

— Я вообще не думаю, что тебя возможно напугать. Именно поэтому людям, которые тебя любят, очень сильно не повезло в жизни.

— У вас был выбор, мученики вы святые.

— По счастью, нет. Не было. И это — твоя удача.

— Расскажи мне про мою удачу, когда я стану стареть в этой бардачной Виарэ! Полюблю сладкое, куплю себе десяток юбок, заведу левретку, начну вышивать салфетки и сплетничать. Хотя нет. Если ты меня любишь — просто пристрели меня прежде, чем это случится.

— На следующем «если ты меня любишь», я тоже встану и уйду. Мне, кажется, только на лбу осталось написать, что это так, а ты все не веришь.

— Предположим, верю. Что это сейчас меняет?

— Ничего. Ты же сама говорила — любовь ничего не меняет. Ложись и спи. Не то чтобы завтра будет лучше, но завтра хотя бы будет. Какая ни есть, а радость.

Эпилог

За окнами орали калладский гимн. Орали уже, наверное, битый час. Наклз нервничал и даже злился. Игристое было давным-давно откупорено и стояло во льду у крыльца, салаты пахли на весь дом, Госпожа Стужа сверкала из угла недобрыми синими глазищами, часы готовились бить полночь, а Дэмонра до сих пор не явилась. Мага несколько удивляло спокойствие Рейнгольда и остальных, а также поведение Дэмонры — еще немного, и по милости нордэны Красная ночка прошла бы мимо. В конце концов, она почему-то попросила ее непременно дождаться, и теперь опаздывала, а ему приходилось исполнять все обязанности радушного хозяина, игнорируя усиливающуюся головную боль и вопли с улицы.

Колокольчик за дверью зазвонил неожиданно и как-то тревожно. Маг быстро прошел в прихожую. У Дэмонры были свои ключи, и он не понимал, с чего бы ей звонить в дверь.

За порогом действительно стояла нордэна, счастливая и сияющая, как именинница.

— Рыжик, ты посмотри, кого я привела! Надеюсь, все в сборе? У меня такой замечательный сюрприз!

Наклз удивленно посмотрел на «замечательный сюрприз». Им оказалась девочка лет десяти, одетая ну совсем не по погоде. Маг сразу же обратил внимание на ее легкие белые ботиночки. Это была не та обувка, чтобы щеголять в ней по заметенной снегом калладской столице.

— Заходи скорее, застудишь барышню, — Наклз отошел с прохода, пропуская обеих гостий в прихожую. — Все в сборе, мы только тебя ждали.

Девочка стянула шапку и сбросила платок, в который до этого кутала голову и плечи. Наклз едва удержался, чтобы не спросить Дэмонру, чем она думала, вытаскивая практически раздетого ребенка на улицу в такой мороз. Под платком у гостьи обнаружилась только вязаная белая кофточка и платьишко, едва прикрывающее колени. И причесана она была как-то нелепо: одна косичка лежала на груди, вторая была вовсе распущена, как будто про нее забыли. Даже Наклз, скверно умевший заплетать косички и вообще обихаживать детей, и тот понимал, что дело плохо.

Девчушка, видимо, замерзла, потому что сразу же подняла воротник кофты на манер шарфа, наклонила голову и приобняла себя за плечи.

— Пойдемте скорее в гостиную, там натоплено, — не слишком ласково предложил маг. Он злился на Дэмонру, хотя и не помнил, почему. Что-то она то ли сделала, то ли собиралась сделать, то ли, наоборот, не сделала, а теперь еще и какую-то девчушку чуть по дороге не заморозила. К гадалке не ходи, маленькая гостья тоже была чем-то из категории ее гражданских подвигов, от которых пахло пеплом Волчьего поля.

Спрашивать об этом при Рейнгольде и остальных Наклз, конечно, не стал. Под бой колоколов он честно опрокинул бокал игристого, не почувствовав ничего, кроме холода, поковырял вилкой салат — большей частью для приличия — и стал думать о том, когда будет можно подняться к себе и лечь спать. Головная боль донимала его все сильнее.

Наклз сам не понял, в какой именно момент он сообразил, что на улице стало тихо. Как будто все гуляки разом то ли вымерли, то ли осуществили его мечту и завалились спать. Маг бросил взгляд на окно, но увидел только темноту за морозными узорами понизу. Всех прочих людей в доме это явно ничуть не волновало. Кто-то успел завести граммофон и теперь три пары — Дэмонра с Рейнгольдом, Зондэр с Эрвином и Магда с Витольдом — неторопливо закружились в вальсе.

«Откуда у меня пластинка с вальсом?» — отстраненно удивился маг, а потом его взгляд накнулся на лишнюю деталь. Девочка на стуле. Она сидела во главе стола, все так же обняв себя за плечи, и тряслась. Губы у нее были почти белые. И никто как будто не обращал на нее внимания.

«Ну мы и скоты, однако», — Наклз понял, что сам успел почти позабыть про Дэмонрин «сюрприз». Даже имени не спросил, хорошо же он гостей принимал. В конце концов, малышка вряд ли были виновата в том, что его добивала мигрень.

Маг поднялся и направился к девочке. Улыбнулся ей. Опустился на корточки возле стула и как мог мягко начал:

— Давай я передвину твой стул к камину? Если тебе хо…

И не закончил. Потому что девочка неловко передернула плечами, и под воротником Наклз необыкновенно четко разглядел широкий красный след. А потом и вещь, которую в скудно освещенном коридоре принял то ли за ленту, то ли за какое-то украшение.

Удавка.

Наклз отлетел от девочки. На ее белом как пудра лице стала медленно проступать улыбка, детская, простодушная и милая. Труп даже не скалился, как положено трупу в кошмаре, а именно улыбался, словно происходило что-то веселое.

В гостиной вдруг стало холодно. Наклз понял, что его дыхание вырывается изо рта клубами пара.

— Что… что ты такое?

Девочка все молча улыбалась, а воздух все выстывал. Наклз подскочил к ней, схватил за руку — холодную, окоченевшую — потянул на себя и стал целенаправленно волочь прочь из комнаты. Что бы это ни было, его здесь не должно было находиться.

— Что ты такое?! — прорычал он, уже вытащив непонятную тварь в коридор. Тварь, правда, не нападала и вообще не демонстрировала никаких агрессивных намерений. Только снова прикрыла руками передавленное веревкой горло и уставилась на Наклза не мигая. — Что ты такое? — уже тише повторил маг, перекрывая ей путь в гостиную. У него зуб на зуб не попадал от холода. — Это ты делаешь? Немедленно прекрати!

— Это не я, — на рэдди ответила девочка. — И здесь теперь всегда будет холодно.

— Что происходит?

— Я не за тобой пришла. Отойди.

Наклз, пожалуй, достаточно выжил из ума, чтобы говорить с какой-то потусторонней тварью в прихожей собсвенного дома, но все же не настолько, чтобы впустить ее в комнату, где танцевала Дэмонра.

— Убирайся вон!

— Но я уже здесь, — просто ответила девочка. Безо всякого вызова, буднично, даже, пожалуй, грустно. Тон ответа настолько не вязался с происходящим, что Наклз оглянулся через плечо и оторопел. Гостья с удавкой на шее сказала правду: гостиную, где все еще танцевали пары, заметал снег. Маг очень четко видел иней на столе и стульях, сосульки на канделябрах, лед на полу и медленно оседающие снежинки. Как пепел во Мгле. Как кошмарный сон.

Дэмонра, оставив Рейнгольда кружиться одного, как заведенную куклу на карусели, быстро шла к дверям.

— Что ты такое сюда притащила?! — прошипел Наклз.

Нордэна уже стояла в проеме. Она пожала плечами и как самую очевидную вещь на свете сообщила:

— Так это справедливость, Рыжик. Все ее звали, ну вот она и пришла. — И с извиняющейся улыбкой добавила: — Ты прости меня, пожалуйста. — А потом резко захлопнула створки дверей у Наклза перед носом.

По стеклянным вставкам почти мгновенно зазмеились снежные узоры.

— Дэмонра! — рявкнул Наклз и дернул ручки. — Немедленно открой, Дэмонра, ты что творишь?!

Створки не шелохнулись, только ледяные цветы и перья поползли выше. Маг еще видел лицо нордэны. Виноватую улыбку. Грустные глаза.

Наклз выворачивал ручки, бил кулаками в стекло — все было бесполезно. Лицо по ту сторону исчезало за слоем льда. В конце концов, нордэна приложила ладонь к стеклу, Наклз сделал то же самое и не почувствовал ничего. Ни гладкости поверхности, ни ее холода — как будто перед ним вообще не было никакого препятствия. Но пройти вперед он не мог.

— Дэмонра!

Перед магом осталась только заиндевевшая дверь да перья, горы и леса, нарисованные морозом по стеклу.

Появившийся откуда-то из-за спины доппельгангер встал с ним рядом, почти коснувшись плечом, и небрежно поинтересовался:

— Ну что, герой, дай угадаю, ты снова сделал все, что мог?

«А что я мог?»

Наклз потерянно оглянулся. Пустой коридор. Никакой девочки. Конечно, девочка же осталась по ту сторону, там, где теперь не было ничего, кроме льда и снега.

— А я что-то мог?

— Конечно же, нет. Ты что, принципиально никогда ничему не учишься? Давай, это же упражнение для двоечников. Ты его уже проходил. Неужели забыл главное утешение профессиональных неудачников? Подсказываю. Мир… всегда… остается…

* * *

— Мир всегда остается прежним… Всегда остается прежним…, - Магрит не поняла, что так сильно напугало Наклза, но очнувшийся маг повторял эту немудреную фразу, как молитву. Да еще прижав правую руку к груди характерным жестом, будто хотел схватиться за висящую там ладанку. Конечно же, у профессионального строителя светлого калладского будущего ничего подобного на шее болтаться не могло. Магрит быстро поднялась с дивана и подбежала к Наклзу. Взяла его ладони в свои. Поняла, что мага трясет.

— Наклз, Наклз, все хорошо. Ты дома. Все в безопасности. Все получилось. Все кончилось. Она уехала. Слышишь?

Слышал Наклз или нет, но колотило его знатно. Взгляд мага прыгал с лица Магрит куда-то на стены и потолок, потом обратно. Наверное, прежде чем он пришел в себя окончательно, прошло около минуты.

Сообразив, в каком мире он находится, Наклз вывернулся из хватки Магрит. Потер виски. И вдруг озадачил рэдку просьбой, в его устах звучавшей почти невероятно:

— Расскажи что-нибудь.

— Что? — опешила Магрит, не веря своим ушам.

— Расскажи что-нибудь. Таблицу умножения. Сказку. Молитву — что угодно.

— Наклз…

— Нужно прогнать отсюда эхо! Говори.

В своем твердом знании таблицы умножения дальше восьми Магрит уверена не была, поэтому бодро затараторила молитву. Даже если она и допускала какие-то ошибки и меняла слова местами, маг этого не замечал. Он сидел и словно напряженно прислушивался к чему-то, как прислушиваются собаки перед грозой.

У Магрит запершлило горло. Ей казалось, что она говорит уже с час, хотя прошло, наверное, минут пятнадцать. Наклз, наконец, успокоился. Суховато поблагодарил. С трудом выполз из кресла, держась за подлокотники. Поковылял к лестнице.

— Тебе помочь?

— Нет.

— Что-нибудь принести?

— Нет.

— Все уже в порядке?

— Нет.

— А можно все-таки относиться ко мне как к человеку?

Магрит была готова услышать все то же ровное «нет», но Наклз обернулся через плечо и снизошел до другого ответа:

— Прости. Я видел дурной сон. И испугался.

— За Дэмонру, да?

— Да.

— Она уехала, с ней все будет в порядке. Велела тебе не трогать каких-то котят и писать ей каждые две недели, вот. Мне кажется, она храбрая и она точно тебя очень любит, так что вряд ли даст себя в обиду. Не бойся за нее. Тем более, как маг может бояться? Это я могу бояться, а ты же будущее видишь и все знаешь. Знаешь же? — Магрит старалась щебетать как можно веселее и улыбаться как можно шире. Внутреннее чутье подсказывало ей, что так будет лучше.

При ее последних словах маг, держащийся за перила, отчетливо скривился.

— Будущего не существует, Магрит. Только ряды меняющихся цифр. Я не вижу ни цели, ни правды. Мы так же ничего не знаем, как и вы. Только вы боитесь войны или инфляции, а меня до полусмерти напугала девочка с распущенной косичкой и в белых башмачках. Потому что вы нормальные, а мы — нет. Вот и вся разница, на самом-то деле.

— Никакая девочка сюда не приходила, пока ты спал. Ни с одной косичкой, ни с тремя, — заверила Наклза Магрит. — Я дежурила!

Маг все-таки улыбнулся:

— Я понял. Спасибо, Магрит. Если к нам сюда вдруг заявится какая-нибудь Справедливость, Необходимость, Необратимость или любой другой выкидыш нордэнского рока, я вежливо отправлю их к тебе, договорились?

— Ну да. Метла стоит в чулане, рогатки делать умею. Разберемся, вот увидишь.

Конец первой части

Время Вьюги

Часть вторая

Пролог

— Снова гроза, — недовольно сообщил Ингмар Зильберг, поглядев поверх дымчатых очков на ставшее пепельным небо. — Ветра дуют с севера уже неделю, — ровно продолжил он, не дождавшись никакой реакции. — Нужно с этим что-то делать.

Немексиддэ оторвалась от бумаг и посмотрела в окно. Грозовой замок, или Эльдингхэль, как его звали нордэны, стоял на утесе и возносился над землей и морем на добрые две сотни метров, так что открывающиеся виды впечатляли. В ясную погоду и с мощным биноклем отсюда даже получалось разглядеть силуэты островов Внутренней Дэм-Вельды. Впрочем, за последние лет двадцать внутреннюю Дэм-Вельду стало модно называть «дальней». Что, на взгляд Немексиддэ, являлось хорошей тенденцией: видимо, и самые упорные осознали, что вернуть исконные территории им не светит, сколько винтовок ни собери.

Горизонт на севере сделался уже почти того же цвета, что и штормовое море. Свинцовую даль прошили яркие белые всполохи.

— Молнии, — поморщился Ингмар. — Ну и что прикажешь сказать нашим дорогим гостям?

— Небесный огонь, подарок с Гремящих морей, — пожала плечами Немексиддэ. — Вранье, знаешь ли, не позолота, не стирается при употреблении.

— Вранье имеет свойство устаревать. Последняя группа калладцев притащила с собой какой-то прибор. Мне он неприятно напомнил доисторический электорофор.

Немексиддэ считала Зильберга незаменимым работником и прекрасным человеком. Но, как и почти все ее знакомые маги, он был отчаянным пессимистом, а потому видел электорофоры даже в самогонных аппаратах. Хотя она нисколько не удивилась бы, узнав, что именно самогонного аппарата тот в жизни и не видел.

— Ингмар, не паникуй. Первые годы они буду пытаться ловить «небесный огонь» в мешки и очень удивляться, что не получается.

— «Первые годы» уже далеко не первые. Напоминаю, на территории материка нормальных гроз с молниями не бывает вообще, — менторским тоном заметил маг, по своему обыкновению мрачный и принципиально не желающий понимать шутки. — Что-то к нам на каникулы зачастили студенты-физики.

— Может, у них тут тетушки.

— Может и тетушки. Только троих при попытке проникновения на закрытые территории уже пришлось пристрелить, а потом долго и нудно прятать трупы. Как долго мы еще сумеем показывать им теплицы с апельсинами и станки, на которых уже лет двадцать ничего путного не производят? Рано или поздно кто-то да поймет, что современные пистолеты при помощи старого оборудования не собрать. И что провода — это не обереги. Один умник тут попытался отпилить кусочек «оберега» на память…

— Ты что-то конкретное предлагаешь, Ингмар? — устало спросила наместница. Белые нити молний прошивали небо вдали все чаще.

Ингмар стряхнул с серого мундира невидимую пылинку, поправил очки и в упор посмотрел на Немексиддэ:

— Да. Соврать, что на Архипелаге эпидемия. Объявить карантин на неопределенное время. Никаких экскурсий. К бесам всех племянников и племянниц, меценатов, журналистов, картографов, фотографов, полярных исследователей и просто идиотов. Разгружаем и загружаем суда на рейде, в порты никого не пускаем. Оспа и точка. Можно сделать так, чтобы самые любопытные уехали отсюда со стильно пятнистыми мордами.

— И что же это за такая загадочная эпидемия, если никто не болеет? Кесарь, конечно, в отличие от своего приснопамятного батюшки, не склонен к излишней паранойе, но даже ему может прийти в голову, что Дэм-Вельда готовится отделиться.

При последних словах маг явственно фыркнул:

— Об этом разговоры ходили, еще когда я алгебру зубрил, чтобы держать вступительные экзамены. То есть лет двадцать назад. Уверяю, в сознании обывателей Дэм-Вельда и так много дальше, чем рай. А кесарь знает, что мы не станем делать глупостей. Глупостей наделали без нас и до нас.

Ингмар отошел к своему столу и принялся рыться в газетах. Он весьма внимательно относился к калладской, виарской и имперской прессе и каким-то непостижимым образом всегда знал, что происходит в самых дальних уголках мира. Немексиддэ оставалось только возблагодарить богов за такого советника. Маг умудрялся перерабатывать совершенно немыслимый, с точки зрения нордэны, объем информации. Чем дольше она с ним сотрудничала, тем сильнее укреплялась в мысли, что потрясающее интеллектуальное превосходство северян над материковыми соседями — очередной дэм-вельдский миф. Вроде «небесного огня» и преданности идеалам Калладской кесарии.

— Кстати о глупостях, — Ингмар извлек из вороха бумаг газетную вырезку. — Вот, полюбуйся. В ночь на четвертое апреля под Вильдо взорвался завод.

— Под Вильдо? — удивилась Немексиддэ. Если память ее не подводила, там не производили ничего особенного. В всяком случае, в «золотую сотню», которую она обязалась блюсти денно и нощно, этот завод не входил. — Разве он представлял опасность? Насколько я помню, не должен.

— Не должен был, — тем же менторским тоном поправил Ингмар. — Утечка хлора, чудом до города не докатилось. Отравилось несколько каторжников с лесоповала, которых пригнали копать траншею, да ночной сторож от взрыва погиб.

— Погоди, погоди… Ты сказал «хлора»?

— Хлора. Прекрасный свечной заводик, не находишь?

— Как там вообще мог оказаться хлор? Все заводы с «повышенной опасностью» — в «золотой сотне» и на них работают наши наблюдатели. Что за чушь… Кому он принадлежит?

— Номинально — Рудольфу Вейзингу, местному дельцу. Вот только делец тот уже года три как живет в Виарэ, лечит камни в почках в компании полудюжины девиц без медицинского образования и носу в Каллад не кажет. А что касается реальной принадлежности… Управляющий — хитер как лис, он просто бесподобно изображает святую невинность. Но у меня есть очень неприятное подозрение, что в этом замешана небезызвестная тебе Дэмонра Ингрейна. Банковская тайна — препятствие серьезное, но мне удалось выяснить, что расходы по ее счетам примерно совпадают по времени с поступлениями на завод денег из виарского банка. Доказать — я имею в виду убедительно доказать, чтобы хотя бы инициировать проверку — это невозможно, мои дурные предчувствия к делу не приложишь.

— У Дэмонры два оружейных из «сотни», не считая закрывшихся фармацевтических, и мы с тобой это уже обсуждали. Да, она не умеет нанимать управляющих и совершенно не делец сама. Рагнгерд такая же была. Лучше бы имущество отошло более умелому человеку, но оно не отошло. Не стоит поднимать бурю в стакане воды, особенно в стакане такой грязной воды. В дополнение к тому, что она уже развалила, ну на что ей свечной заводик?

— Свечной заводик с ударным запасом ядовитого хлора. Вот уж не знаю, что там за свечки лепили, — скривился Ингмар. — Ворон прилетел сегодня утром. Ничего подозрительного на остатках завода не нашли. Мой контакт опросил местных. Некоторые говорили, что слышали не один взрыв, а один и минут через десять — еще три или четыре, но как-то глухо. Если на том заводе и находилось что-то ценное, оно погребено под землей. Так или иначе, страховку пострадавшим выплатили, поэтому сильно копаться в этом никто не будет. Кому нужна глухая провинция?

Немексиддэ молча пробежала глазами коротенькую заметку и отложила ее.

— Что-то еще на континенте, о чем мне следует знать?

— Кроме того, что вооруженные силы в Западной Рэде остаются минимум до осени, ничего существенного.

— Неожиданно. Я считала, основная цель данной авантюры была достигнута до ее начала. То есть в день, когда уведомление получил виарский посол.

— Некоторые полагают эту авантюрой спасением братского народа, страшно сказать. Впрочем, нет худа без добра, если что-то начнется, оно начнется на шесть сотен километров западнее, а иметь подобного рода запас всегда полезно. На случай непредвиденных обстоятельств. В остальном все по-старому. Встал один из столичных судостроительных заводов, но требования рабочих чисто экономического характера, ничего особенного. Начало апреля, старые запасы подходят к концу, своих овощей еще нет, импортные — дорогие. Обыкновенная история.

— Им, надеюсь, не думают ответить картечью?

— На экономические требования в мирное время картечью отвечают только уж совсем уверенные в себе и державе кесари, наш, по счaстью, не такой. Требования частично выполнили — надбавки, ограничения рабочего дня, все как обычно. А кроме этого… В венценосном семействе очередной скандал, на этот раз из-за одной весьма талантливой актрисы. Смотритель столичных театров попался на взятках. Какие-то два местных светила поэзии стрелялись, оба промазали и дружно напились игристого по этому случаю, после чего устроили дебош под окнами замужней светской львицы. Львица в ужасе, прайд на грани распада. Маленькие собачки вернулись в моду, а турнюры, напротив, окончательно признаны пережитком прошлого. Целовать руку дамам, к слову, теперь тоже признак отсталости, одна вон в суд недавно пошла…

— Боюсь даже спросить, с какой целью.

— Довольно трудно утверждать, что нанесший ей это беспрецедентное оскорбление мужчина не джентльмен. Следовательно, хотела доказать, что она не дама, а нечто иное. К счастью, в столице недостаточно свихнулись, чтобы иск удовлетворить. Что поделаешь — весна. Ну и напоследок: самоубийства среди гимназисток приняли характер эпидемии, но, так как причины «романтичные», бороться с этим — тоже признак отсталости. Если верить газетам, вот самые важные новости на сегодня. И, значит, или цензура работает хорошо, или дело действительно плохо.

— С ума сойти, — вздохнула Немексиддэ. За окном все сверкало. Над Внутренней Дэм-Вельдой, похоже, творилось форменное светопреставление, а у Эльдингхэль даже капли не упало, только в воздухе чувствовалось напряжение.

Телефонный аппарат на столе Ингмара, замаскированный под вычурную статуэтку, пронзительно задребезжал. Советник снял трубку, что-то выслушал, нахмурился и положил ее на место. Глаза за дымчатыми очками недобро сверкнули.

— Эта гиена. Просит, чтобы ее пустили.

«Этой гиеной» могла быть только Ингегерд Вейда. Ингмар, как и большинство магов, не отличался фантазией, а потому обычно не раздавал окружающим клички и прозвища, и исключение сделал только для Ингегред и Нейратез. Правда, высшую жрицу он звал еще менее ласково. Гиену Немексиддэ видела только на картинках и, как ей казалось, это пятнистое сгорбленное существо мало напоминало эффектную блондинку Ингегерд, ходячий эталон северной красоты. Но маг настаивал на некоем «внутреннем сходстве, базирующемся на морально-этических характеристиках обеих рассматриваемых особей».

— Могу сказать Имладу ее спровадить. Никакой аудиенции у нее на сегодня не назначено.

— Пусть заходит, — махнула рукой Немексиддэ. — Дурные вести полезно получать своевременно.

— Тогда будь уверена, они опоздали.

* * *

Эльдингхэль Ингегерд не нравился никогда. В детстве он ее пугал, потому что на вершине кособокой громадины из серого камня порою горели бледные огни, как на мачте легендарного корабля-призрака. Потом детство прошло, флер романтики исчез, и Грозовой замок превратился именно в то, чем являлся на самом деле — в несуразную постройку Темных веков, дополненную современниками в меру их способностей и фантазии. По счастью, долго любоваться Эльдингхэль Ингегерд не пришлось: она на десять лет уехала в континентальную столицу, из которой вовсе не намеривалась возвращаться. После изящных дворцов материковой части кесарии замок и вовсе напоминал коровник, пусть и довольно просторный, к которому кто-то шутки ради приделал высоченные башни. Сейчас над этими башнями кружились вороны, а еще выше — тучи, холодные даже на вид.

Ингегерд плотнее запахнула пальто, с тоской подумав о горячем чае, оставшемся недопитым, и прогулке, которую пришлось отменить. А также о выстывшем просторном зале, где под тоскливый вой ветра в плохо застекленных окнах Наместница принимала гостей. О сторожащем двери Имладе с его манерой смотреть на всех приходящих так, будто он видит их через прицел. И о маге, который как крупная серая крыса ловил каждое ее слово из своего угла, а потом с упорством маньяка ставил палки в колеса. Ингмар пока не навернулся с подъемника и не отравился грибами исключительно потому, что и осторожен он был точь-в-точь как крыса. Обычно во время разносов от Немексиддэ Ингегерд развлекалась тем, что представляла себе пулевое отверстие точнехонько между стеклами дымчатых очков. Рано или поздно проклятый южанин где-то да ошибся.

Нижние этажи Эльдингхэль были наполнены жизнью — запахами моря и кухни, снующими котами, торопящимися куда-то слугами, гомоном и суетой. Выше — в северной башне — жили мертвецы. Четверо. Наместница Архипелага, вечно хмурая Немексиддэ Рэдум. Затянутая в темно-фиолетовое платье до самого подбородка, с учительским пучком и строгой вертикальной морщинкой между бровями, она казалась частью обстановки, даже тогда, когда начинала говорить. Голос у нее был под стать ветру в окнах — такой же дребезжащий и неприятный. Имлад Бьорнгард, телохранитель. Редкое дело — чистокровный и здоровый нордэн, хоть в учебники вставляй такое медицинское чудо с идеальными генами. Бесцветный как гербарий мужчина неопределенного возраста — Ингегерд могла легко дать ему и двадцать пять и сорок — с двумя тяжелыми пистолетами на поясе и таким выражением глаз, точно в них встроен новомодный оптический прицел. Его коллега, Сигрдрив Бьорнхильд. Самым нордэнским в ней было имя — невысокая, щуплая и темно-русая Сигрдрив плохо вписывалась в северные каноны красоты. Что нисколько не мешало ей превосходно стрелять хоть на слух, хоть на нюх, хоть вообще каким-то мистическим способом. И, наконец, Ингмар Зильберг. Выходец из материковой кесарии — то есть южанин — маг и, по глубокому убеждению Ингегерд, сумасшедший. Нордэну раздражало в нем все, от происхождения до дымчатых стекол очков. Ей нечасто доводилось слышать, как он говорит, и никогда — как повышает голос. Они едва ли беседовали десять минут за десять лет. Но Ингегерд не сомневалась, что в стенах «мертвой башни» врага страшнее у нее нет.

Шумные нижние этажи остались позади. Ингегерд направилась к подъемнику. Механизм скрипел, но можно было не сомневаться, что устройство в полном порядке, поскольку замковые слуги славились педантичностью. И, к сожалению, неподкупностью. Ингегерд воспользовалась продуваемым всеми ветрами подъемником на внешней стене только потому, что побаивалась лифтов с закрытыми шахтами. Под протяжный скрип и вой она поднялась на головокружительную высоту. На севере все еще бушевала гроза, южный горизонт тонул в молочно-серой хмари. Пахло свежестью и бедой.

Выходя из подъемника, Ингегерд обернулась через плечо и невольно поежилась. Бескрайняя, пронизанная ветром даль каждый раз навевала на нее тоску. Что ни говори, а Храм над морем, хоть и располагался значительно выше, не создавал ощущения такого безграничного одиночества человека в мире. Вернее, даже не одиночества, а чувства, что люди — одно, мир — другое, и общего у них нет.

«Только Немексиддэ и ей подобные ненормальные могли по доброй воле запереться в этой голубятне», — подумала Ингегерд, приближаясь к дверям кабинета наместницы. У них, как и следовало ожидать, в одинаковых позах — точно колья проглотили — замерли Имлад и Сигрдрив. Нордэна молча прошла под прицелами пристальных взглядов, от всей души понадеявшись, что рано или поздно найдется умелец, которого два по два тяжеленных пистолета системы Рагнвейд не остановят. Попросила доложить о своем приходе. Не дожидаясь никаких слов, сняла пальто, выложила на столик связку ключей и ручку — больше ничего теоретически способного представлять опасность у нее при себе не имелось. Но Сигрдрив все равно вполне профессионально проверила ее на наличие оружия, и только после этого Имлад, успевший за это время позвонить Немексиддэ, молча распахнул перед нордэной дверь.

Залитая сероватым светом комната, как всегда, выглядела нежилой. Слева от входа засел в засаде маг — серая штатская крыса с умными злыми глазами. Когда Ингегерд вошла, он ограничился кивком, и не подумав встать. Нордэна искренне недоумевала, как наместница терпит наглого южанина. Она, впрочем, даже кивать ему не стала — велика честь.

— Добрый день, Немексиддэ, — громко поздоровалась Ингегерд. Скорее всего, свист ветра вовсе не был таким пронзительным, как ей казалось, но в этих стенах она всегда почти неосознанно повышала голос. Благо наместница, слишком измотанная делами, редко обращала внимание на тон собеседника.

В свои неполные сорок та выглядела на все пятьдесят. Разве что с сероватого от недосыпания лица глядели по-молодому яркие, пронзительно-синие глаза. Облик Немексиддэ еще хранил некоторые следы прежней красоты, но их разглядел бы только человек, знавший ее раньше. Ингегерд не без мстительного удовольствия отметила, что с момента их прошлой встречи — то есть за месяц с небольшим — Наместница сдала еще больше. Темно-фиолетовое платье — цвета дэм-вельдского флага — с эмалевым вороном у горла только подчеркивало нездоровый цвет лица и глубокие тени под глазами.

«Эпоха уходит, сказали бы поэты. Прагматики бы сказали, что эпохе помогают уйти. Самое время прощаться».

— Добрый день, Ингегерд. Весьма неожиданно. Что тебя привело? Надеюсь, мы не станем возвращаться к тому разговору о поставках оружия в Эйнальд, не так ли?

Ингегерд едва не поморщилась. Поставить оружие в Эйнальд и поставить оружие в Аэрдис — это все-таки было не одно и то же. Но благородная Немексиддэ, которая, видимо, могла питаться корешками и чувствовала некий внутренний долг перед далекой кесарией, отказывалась понимать такую простую вещь. Так или иначе, со стороны Ингегерд и подбившей ее на это Нейратез оказалось очень глупо попытаться договориться с Наместницей официально. Будь она умнее, поставили бы в обход Каллад, например, в Виарэ — морем, а оттуда — в Эйнальд через Рэду. Под видом ящиков с инструментами. Невелика наука.

Увы и ах, после беседы по душам невеликая наука сильно осложнилась за счет ужесточения внутреннего контроля за отгрузкой оружия.

— Разумеется не станем. Я уже поняла, как широко ты трактуешь понятие государственной измены. Так что никоим образом не хочу пасть в твоих глазах еще ниже, чем пала.

— Прекрасно, что ты меня так правильно поняла, — поджала губы Наместница. Визитеров та, похоже, не ждала, помадой не воспользовалась, и Ингегерд могла с удовольствием оценить их бледный, почти серый, цвет. Выглядела Немексиддэ откровенно плохо. Увы, чем бы она ни болела, если болела, эта информация до Храма-над-морем не дошла. — Чем в таком случае обязана?

— Вестям из столицы. Наша благородная и гордая соотечественница обругала кесаря. Подробностей я не знаю, но ее красноречия хватило, чтобы Дэмонру Ингрейну и ее, как это сейчас модно говорить, «гражданского мужа» вышибли в Виарэ без права вернуться.

Вопреки ожиданиям Ингегерд, Немексиддэ осталась каменно спокойна.

— Это очень печально для Дэмонры, но я не совсем понимаю, почему ее частные трудности должны нас заботить.

— Несомненно печально для нее. Но мне более печальным представляется кое-что иное. Люди, перешедшие дорогу кесарю, долго не живут. Даже если они и доедут до Виарэ без того, чтобы на завтрак им подали какие-нибудь не те эклеры, то уж там Дэмонра непременно утонет в море.

Немексиддэ сплела пальцы и негромко сообщила:

— Рожденный быть повешенным не утонет. Дэмонра, определенно, рождена быть застреленной. Так говорят звезды, руны и, главным образом, люди, которые с ней знакомы.

— Я подняла ее личное дело и кое-что перепроверила у Говорящей с Вьюгой. Пуля — устаревшая информация. Убьют ее «мир и перья», что бы это ни значило. К тому же, я не стала бы рассчитывать, что кесарь поверит пророчествам. Немексиддэ, напоминаю, за этой дамой я слежу уже двенадцать лет. Ничего нордэнского, кроме записи в графе «национальность», у нее нет. Она неадекватна, неуправляема, не сознает свой долг и не любит Дэм-Вельду. Тот факт, что она — безмозглый солдафон, я даже упоминать не стану.

— Не осознает свой долг перед кем и чем? Свой долг перед кесарией она, определенно, выполняла вполне хорошо. Безотносительно того, что я думаю о ней как о личности, что у дочки Рагнгерд вполне пристойная биография. Если ты освежала в памяти ее личное дело, ты это знаешь.

— Только она двенадцать лет сожительствует с магом, вывезенным из Рэды.

Сожительство с южанином Ингегерд в принципе считала чем-то на одном ряду со скотоложством, а с магом — вообще сильнейшей из возможных девиаций.

— Это как-то сказывается на ее поведении, когда речь заходит о войне?

— Это как-то сказывается на ее поведении, когда речь заходит о мире. Она оформила на него свое завещание. Мне точно известно, так и есть. Наследство Рагнгерд попадет в руки какого-то полукровки!

— Вы минуту назад утверждали, что он рэдец, — негромко прошелестел из своего угла Ингмар. — Вы непоследовательны. Просто сразу скажите, что он не человек, и дело с концом.

— Он не нордэн, — прошипела Ингегерд, не оборачиваясь к магу.

«Как и ты, поганый крысеныш».

— Несомненно, это чудовищное преступление, — согласился маг. — Уверен, он раскаивается.

— Немексиддэ, избавь меня от выслушивания сложной гаммы настроений твоего… секретаря.

— Ингмар…

— Все в порядке. Я не стану смущать… храмовую охранницу.

— Ингегерд, я не могу взять в толк причину твоего прихода сюда, — быстро проговорила Немексиддэ, не дожидаясь, пока прозвучит ответная любезность. А Ингегерд было, что сказать. — С каких пор такие мелочи, как ссылка одной-единственной нордэны, начали беспокоить Храм?

— С тех самых пор, как ее завод может перейти в руки иноверцу. Любой мало-мальски приличный инженер сообразит… Да сама понимаешь, что сообразит.

— И что ты предлагаешь?

— Я предлагаю поступить так, как должно.

В кабинете повисла тишина, нарушаемая только завываниями ветра.

Немексиддэ медленно поднялась из-за стола, расправила тяжелые складки платья, прошлась по комнате. Ингегерд все это время молча смотрела в серое небо за окном. «Как должно» не требовало никаких комментариев и уточнений.

— Не вдаваясь в морально-этическую сторону вопроса, а вам есть чем откупиться после очередных пышных похорон? Эдельстерн не Эвальд, полынный дистиллят тут не поможет.

— Ингмар, будь так любезен, помолчи, — Наместница, по счастью, одернула его раньше, чем Ингегерд. Та бы сделала это в других выражениях.

— Я лишь интересуюсь, чем вы собираетесь оплатить очередной тер…

— Помолчи, Ингмар. Я тебя поняла. Ингегерд, нет.

— Последней наместницей, с которой считались, была Рэдум Эстер, — с некоторым нажимом произнесла Ингегерд. — У тебя еще есть шанс сравняться с ней.

— Полагаю, двенадцать лет назад Нейратез сказала Рэдум то же самое, но там последней наместницей, с которой считались, была Эстер Сигрлинд? — медовым голосом осведомился Ингмар из своего угла.

— Для… южанина вы неплохо знакомы с нашей историей, — процедила Ингегерд. Она уже не первую минуту сожалела, что так и не сумела протащить с собой ничего огнестрельного.

— Как южанин я могу вам сказать, что в данном конкретном случае история вряд ли повторится. Кесарю больше не требуется квалифицированного снятия похмельного синдрома и у него есть голова на плечах. Он помнит, что Дэм-Вельда — провинция Каллад. Пусть самая полезная и богатая, но — провинция. Не считайте себя внутренней империей. Второй раз убийств, обставленных с такой беспардонной наглостью, вам не спустят.

Спорить с южанином было ниже достоинства чистокровной нордэны. Ингегерд вновь обратилась к наместнице:

— Немексиддэ, решать тебе. Но Нейратез видит прямую волю богов. Что просит учесть.

— Колокола не звонят уже лет десять, — отмахнулась Немексиддэ. Ингегерд только и оставалось, что рот открыть: признать факт молчания богов при иноверце было чем-то немыслимым. — Уж мне вы с Нейратез сказки не рассказывайте. Но позицию Храма над морем я поняла.

— Мы твоей не поняли.

— Вы, миледи Ингегерд, не кесарь, — ввернул маг. — Так что оставьте монаршее «мы».

— Я представляю Храм над морем и Нейратез!

— А я, по всей видимости, представляю здравый смысл…

Немексиддэ поднялась и сверкнула глазами:

— Замолчите оба. Ингмар, выйди. — Ингегерд не обернулась, и лишь с удовольствием услышала, как тихо клацнула дверь. Поганый маг даже не изволил садануть ей на прощание, словно его не выставили вон, как школяра при беседе взрослых людей. — Хорошо, Ингегерд, я поясню мою позицию, — прищурилась Немексиддэ. Видимо, она все-таки разозлилась, во всяком случае, двигаться стала более резко и чуть повысила голос. — Я хочу, чтобы ты и Нейратез бросили самодеятельность. Вашу дурную, безответственную, опасную и стоящую мне лично многих нервов, скандалов и испорченных отношений самодеятельность. Ее цена — полное небытие. Вы не можете приказать времени пойти назад, яблоням расцвести на снегу, а Дальней Дэм-Вельде — вновь сделаться пригодной для жизни. Все кончено, Ингегерд, а что не кончено — то кончается. И в ситуации, в которую мы… скажем так, мы попали — хотя, замечу, вот уж это судьбой назвать трудно — лучше вести себя тише и вообще не привлекать внимания. Тем более, что колокола молчат.

— Не молчат.

— Молчат, Ингегерд, и молчали, когда я еще носила косички и короткие платьица.

— Да, с таким взглядом на вещи сложно, наверное, вести Дэм-Вельду к будущему…

— У Дэм-Вельды будущего нет. Посмотри на рождаемость, посмотри на смертность. Посмотри на диагнозы, с которыми рождаются дети.

— Тебе не хуже меня известно, что рождаются только здоровые дети.

— Я надеюсь, когда нас не станет, сюда не приедут и не будут нас изучать, проводить раскопки, потрошить секреты. Из всей дряни, которую я сделала или позволила сделать в этой жизни, мне больше всего будет стыдно за Красное Веретено. Если море что-то оставит суше, под утесом найдут очень много скелетов со сросшимися пальчиками. Ты когда-нибудь видишь это во сне? Ты вообще еще видишь сны, Ингегерд? Или только сияющее будущее?

— Тем меньше оснований миндальничать.

— О, вот в бесхребетности вас с Нейратез никак не обвинить. Я даже уже не думаю, что вы слепы или глупы. Вы обе просто ненормальны.

— Или у нас осталась воля, которой не осталось у те… которой не осталось у других.

— Да, ты совершенно права: у меня никакой воли на все это смотреть не осталось. Нужно перебираться на континент, пока еще есть кому перебираться.

— И что там делать? Полы мыть по причине внезапно пропавшего у нас таланта к точным наукам? Я не говорю о том, что Аэрдис, потеряй твой любезный Каллад преимущество в технологии, тут же раскатает его в тонкий блин.

— Ингегерд, соображения, по которым мы тут сидим можно назвать разными словами, например, «гордыня», «прагматизм» или «трусость». Но вот точно не стоит приплетать сюда «самопожертвование».

Ингнегерд стоило большого труда не засмеяться. Немексиддэ напоминала ей человека, который пошел копать траншею с детским совочком. Причем траншею, лежащую ровно по линии прибоя.

— Хорошо. Поставим вопрос иначе. Как полагаешь, какой процент калладцев нас не ненавидит? Я спрашиваю именно с такой формулировкой, потому что в данном случае подразумевается ненависть, а не ее отсутствие.

— Ингегерд, раз уж тебя интересует мое мнение по данному вопросу, ну, процентов пять нас, может, и не ненавидит. И лучше перебираться, пока эти пять процентов не стали, например, двумя. Здесь, как и в наступлении Гремящий морей, уж прости, закономерность ясна.

— Гремящие моря могут остановиться. Завтра или через год. Или через десять лет. А мы не вернем то, что отдадим никогда.

Наместница махнула рукой и тут же прижала пальцы к виску. Видимо, ее донимал не только разговор, но и головная боль.

— Спор беспредметен, — тускло сообщила она. — Вернемся к более практическим вопросам. Дэмонра Ингрейна… Да боги с ней, пусть живет. Горы трупов — не то место, где стоит прятать наши секреты. Там отчего-то любят копаться все, кому не лень. Оставьте ее и мага в покое. Я напишу Дэмонре и попрошу отказаться от наследства в пользу Дэм-Вельды, а ее магу переведу соответствующую его стоимости сумму. Этого исчерпает вопрос до того, как полетят пули и перья.

— А если она не согласится?

— Она согласится. Дэмонра уехала с любовником, а не застрелилась, стало быть, хочет жить.

— Рагнгерд не согласилась. А у нее имелся муж и на момент, когда мы попросили в первый раз, двое живых детей.

— Попытаться запугать Рагнгерд — это было… интересное начинание.

— Она перевешала пять сотен студентов на фонарях по приказу кесаря. Усмирение Рэды — это, прямо скажем, не та операция, на участие в которой нашлось много желающих, и все-таки она ее возглавила. Если она испугалась кесаря, могла и Нейратез испугаться.

— А почему вы, собственно, решили, что Рагнгерд испугалась кесаря?

— Ну даже я не думаю, что она поехала туда за чином и медалькой. И еще сильнее сомневаюсь, что она сделала это просто из удовольствия.

— Она могла это сделать по множеству разных причин, хотя я бы поставила на ту, что ехать было некому, а ехать было надо. Или Рагнгерд спасала карьеру кого-то еще, кто отказаться бы не мог.

— Кого бы?

— Не имею понятия, но дети ее от мужа. И Вьюга всех рассудит, спросишь Рагнгерд при встрече. Дэмонра согласится, и хватит об этом. А теперь меня ждут дела. Ты можешь идти, Ингегерд, передавай Нейратез мои наилучшие пожелания.

Покидая кабинет, нордэна прекрасно слышала, как маг, ничуть не понижая голоса, проинформировал Сигрдрив:

— В следующий раз, когда кто-либо явится без предупреждения, у меня непременно будут галлюцинации. И я буду по ним стрелять.

Ингегерд не отказала себе в удовольствии притормозить и усмехнуться Ингмару:

— На здоровье жалуетесь?

— В моем положении это вполне естественно. Как в вашем — жаловаться на детей, например.

Ингегерд подняла со столика ключи. Руки дрожали, но, при желании, вколотить в лицо мага некоторое количество железа она бы успела.

— Ингмар, наместнице тридцать девять.

— Гремящие моря холодные.

— В каком смысле?

— Извините, я думал мы просто обмениваемся очевидными фактами.

— Не совсем. Я лишь советую вам заранее разжиться рекомендациями.

— Спасибо за совет, я им воспользуюсь. Со своей стороны, посоветую вам не беспокоиться: вам рекомендации не пригодятся.

Не стой здесь Имлад и Сигрдрив, маг бы уже отправился в окно. Нордэна сжала кулаки в карманах и мягко сообщила:

— Ингмар, буду честна. Я вас убью при первой возможности. Причем сделаю так, что процесс вам запомнится на тот случай, если лучший мир для континентальной мрази все-таки есть.

— Ингегерд, буду так же честен. Я бы на вашем месте не обольщался. На предмет порядка нашего отбытия в лучший мир для мразей.

Глава 1

1

Так сложилось, что за всю свою двадцатишестилетнюю жизнь по-настоящему серьезные решения Эрвину приходилось принимать только дважды. И в обоих случаях они сводились к нехитрой дилемме «уйти или остаться», когда уйти проще, а остаться — по-человечески правильнее. В первый раз Эрвину еще не исполнилось двадцати, он был напуган, отчетливо представлял себе осиновый кол и крайне размыто — другие перспективы. Единственной «другой перспективой» оказалось бегство в Калладскую кесарию, с последующей службой упомянутой кесарии. Как сын своей страны, Эрвин никак не мог одобрять такого выхода, но ему вовремя объяснили, что лучше быть живым калладским наймитом, чем мертвым рэдским медиком. В принципе, те шесть лет, которые он провел в Каллад, за редким исключением, можно было считать хорошим временем. Конечно, по меркам Рэды, жизнь Эрвина категорически не удалась: все его сверстники к двадцати шести годам либо являлись отцами семейств, детишками с тремя, не меньше, либо лежали в земле, окруженные ореолом трагической славы инсургентов и борцов за независимость. Эрвин не сподобился ни разжиться большой семьей, ни красиво умереть за свободу, то есть коптил небо совершенно напрасно. Впрочем, если смотреть правде в глаза, в последний раз желание сложить голову за Рэду, совершив напоследок нечто эдакое — значительное, трагическое и в высшей мере геройское — его посетило лет в пятнадцать, после отказа дочки старосты пойти с ним на прогулку. После ему хотелось уже не красиво умирать, а прилично жить.

Будучи гимназистом последнего курса, он встретил Марину — настоящую русалку, темноволосую, с бездонными глазами и загадочной улыбкой — тайком просил ее руки, догадываясь, что родители не одобрят затеи жениться на бесприданнице, и поехал в ближайший город учиться на врача и зарабатывать на будущую семейную жизнь. Все шло прекрасно до того солнечного дня, когда институтка и красавица Эжени Ассэ швырнула самодельную бомбу под карету прокалладски настроенному бургомистру. Бомба взорвалась секунды на три-четыре позже, чем должна была. Бургомистр спокойно проехал, а пешеходам на тротуаре достался ударный заряд шрапнели. Эрвину крупно повезло трижды. Во-первых, он оказался не в эпицентре взрыва, во-вторых, успел закрыть лицо руками, и в толпе нашелся доктор — в-третьих.

Видимо, события выстроились подобным образом, чтобы компенсировать катастрофу, случившуюся парой часов позже, или, напротив, сделать так, чтобы она точно состоялась. Кого-то же ждали пол-литра зараженной крови.

Как его довезли до больницы и что там происходило — Эрвин не помнил. Наверное, это был единственный случай, когда тихий и покладистый студент действительно боролся вопреки обстоятельствам, но никаких связных воспоминаний о сражении за жизнь не сохранил.

Выписавшись, он первым делом отправил родителям и невесте письма с заверениями, что все в полном порядке и беспокоиться не о чем. Благополучно вернулся к учебе, потому что социальные потрясения социальными потрясениями, а оценки ему требовались хорошие: цензовые законы, все дела. А где-то через месяц Эрвин с удивлением понял, что не может долго находиться на солнце. Когда к головным болям стали прибавляться ожоги, он сообразил, что дело не просто плохо, а хуже некуда. Тут же купил билет на ночной поезд и поехал в родное село, к знакомому врачу. Идти к незнакомому было прямым самоубийством, а так оставались шансы, что друг семьи не сдаст и что-то посоветует. Худшие подозрения Эрвина подтвердились: он подцепил то, что врачи называли приобретенной порфирией, а широкие массы — вампиризмом. О том, чтобы с таким диагнозом вернуться к нормальной жизни, и речи идти не могло.

Эрвин провел не самую приятную ночь во флигеле у доктора. Ему до сих пор иногда снилась крохотная запущенная комнатушка с зеленоватыми обоями в цветочек и отличнейшим крюком, на котором висела затянутая паутиной люстра. Он совершенно отчетливо помнил, что тогда не повесился не из каких-то религиозных убеждений или выдающейся силы воли, а только из нежелания умирать в таком гадком месте. Во флигеле Эрвина прятали неделю. Все это время жена доктора носила ему безвкусные бутерброды, а он целыми днями смотрел на зеленые цветочные обои и думал, как же такое могло случиться с ним. Он не употреблял наркотиков, не путался с продажными девицами, да и вообще жил тихо и скучно, откладывая на «приданое» для Марины. Эрвин по всему находился вне «группы риска», и все-таки по его венам потекла грязь, разом измаравшая всю будущую жизнь. Не было бы там теперь ни солидной практики, ни свадьбы, ни детей, ни визитов к родителям, ни даже месс по воскресеньям, позволяющих ему играть на стареньком органе — совершенно ничего.

А на восьмую ночь во флигель пришел похожий на лиса человек с красивым лицом и недобрыми глазами и предложил решение проблемы. На тот момент Эрвин сбежал бы из комнатки с зелеными обоями не то что к калладским эксплуататорам — к бесам бы удрал и еще «спасибо» бы им сказал за эвакуацию и политическое убежище.

Самым сложным годом, как водится, оказался первый. Знакомство Эжена Нерейда с кесарией началось с рыжеволосой нордэны, которая весьма резко заявила, что, во-первых, его теперь зовут Эрвин Нордэнвейдэ, нравится ему это или нет, и он из казармы не выйдет, пока не выучится говорить без «этого ужасного рэдского акцента» — во-вторых. О стоимости его шкуры и о том, где именно эта шкура окажется в качестве интерьерного украшения, если он начнет валять дурака, нордэна тоже рассказала в подробностях. И именно в таких выражениях.

На счастье Эрвина, он унаследовал от отца-органиста отличный слух, так что проблема с акцентом решилась быстро. Чтобы ревизская сказочка, написанная для него Ломаной звездой, выглядела убедительнее, он даже научился подражать нижнекалладскому выговору, свойственному Торвилье, из которого якобы был родом. Там у него даже нашлась «мать», с которой пришлось съездить и познакомится. Выходя от чужой старой женщины, за несколько марок согласившейся называть его своим сыном и получать письма, он почти заплакал, вспоминая собственную маму. Ей, конечно, ему писать никогда не позволили бы.

К концу второго года Эрвин получил лейтенантский чин, к концу третьего — ранение и медаль, а к четвертому — обзавелся кем-то вроде друзей среди сослуживцев. Нордэна, наговорившая ему грубостей в первый день, оказалась полковником и, в сущности, неплохим человеком, хотя, на взгляд Эрвина, для женщины благородного сословия вела себя резковато. Город ему нравился, народ тоже. Он даже, скрепя сердце, признавал, что калладская аристократия менее заносчива, чем рэдская, а калладские мещане — менее чванливы. С лютыми морозами и затяжными осенними дождями оставалось только смириться. И они были не такой уж высокой платой за возможность продолжать относительно нормальную жизнь.

После разговора с майором Мондум в штабе Эрвин решил пройтись до гостиницы пешком, чтобы привести в порядок мысли. За время прогулки он едва не угодил под омнибус, засмотревшись на солнце в луже, перехватил прелестный взгляд из-под шляпки с перышком и зачем-то вышел к набережной. Там, любуясь медленно катящимися водами Моэрэн — свинцовыми, без блеска, тяжелыми даже на вид — вдруг понял, что любит этот пропахший дымом город и совсем не хочет отсюда уезжать просто потому, что какая-то снулая рыбина из Третьего отделения вздумала сжить его со свету. В конце концов, один раз в жизни можно было поступиться гордостью — он все-таки не принц, позолота с него не облетит — да и попросить Витольда, чтобы его отец замолвил словечко. Против Маэрлингов люди в здравом уме бы не пошли. Эрвин сделал большой круг по центру города, замерз и пошел отогреваться в кофейне, где неожиданно для себя улыбнулся чем-то похожей на Кейси барышне за соседним столиком. Та ела мороженое — умение калладцев поглощать это лакомство при столичном климате до сих пор вызывало у Эрвина восхищение с удивлением пополам — и стреляла в него глазками из-за тоненького томика лирики.

«Никуда я не поеду. Хватит с меня перемены мест слагаемых без перемены их суммы. Остаюсь, и все». В конце концов, Эрвину было уже не двадцать, он не сидел запертым в полуразвалившемся флигеле и мог что-то решать о своей жизни сам. А господа шпики по этой причине могли пойти к бесам и там их всесторонне обслужить. В большие окна лился мягкий вечерний свет, делавший кокетку за столиком красивой и загадочной, а откуда-то со стороны реки доносилась тихая и нежная мелодия скрипки. Нордэнвейдэ пил крепкий кофе, отдающий корицей, и даже жмурился от удовольствия. «Никуда не поеду. Довольно, набегался!»

В пятницу он вернулся к себе едва ли не за полночь. Хозяйка проводила его понимающим взглядом и беззлобно вздохнула: «Эх, молодежь…» В субботу с самого утра зарядил мелкий дождь, но уже ничто не могло испортить Эрвину настроение. Он окончательно решился, а потому сделался спокоен и всем доволен. В конце концов, на случай катастрофы в штабе всегда лежало его заявление. Как и то, прошлое, пролежит еще лет шесть, потом напишет новое, уже какой-нибудь другой новомодной ручкой, дел-то. Лило все выходные. Эрвин валялся на кровати, трижды в день лениво выползая к самовару и за пирожками, и читал купленный сто лет назад исторический роман. Историческая достоверность ввиду количества прекрасных дам, благородных рыцарей, склонных к самопожертвованию друзей и наперсниц, а также неимоверно подлых и глупых имперцев, вызывала некоторые подозрения, но в целом похождения бравой троицы калладцев оказались занимательны. В финале, как и ожидалось, зло было героически повержено, златокудрая Клотильда спасена из башни, аэрдисовский граф пошел по миру, а герои, напротив, озолотились и закатили пир на весь мир. В целом, Эрвин считал, что путать исторические хроники со сказками очень вредно, но все равно остался глупейшей книгой доволен. Как он подозревал, при таком хорошем настроении можно взяться даже за калладскую поэзию, которую лейтенант ненавидел со школьной скамьи. Но на такой подвиг Эрвин все же не решился.

Рассвет в понедельник выдался мутно-серый, утонувший в мороси и холодный. Лейтенант не знал, дали ход его заявлению или еще нет, а потому решил, во избежание недоразумений, одеться в гражданское. Весеннее пальто с непривычки показалось ему легким и холодным, так что Эрвин старательно замотался в шарф, уткнулся носом в поднятый воротник и направился в штаб. Но туда так и не добрался: у поворота на улицу, где в тени вековых сосен пряталось двухэтажное тускло-желтое здание штаба, навстречу лейтенанту выскочил паренек в клетчатой кепке. По виду — типичный продавец газет, один из этих вездесущих как ветер пройдох.

— Срочные новости! — бодро сообщил он. — Скандал в благородном семействе!

«Скандал в благородном семействе» для людей, вывезенных по «Зимней розе», служил условным сигналом, означавшим высокую, но не максимальную, меру опасности. Эрвин, чувствуя, как у него перехватывает горло, остановился и кивнул:

— Большой скандал-то?

— Большущий! Купите газетку, не пожалеете!

Эрвин вынул из кармана завалявшуюся с прошлой осени горсть мелочи и стал счастливым обладателем последних светских сплетен, кроссворда, колонки юмора, а также адреса дамы, снимавшей по фотографии порчу, алкогольную и наркотическую зависимость, венец безбрачия и родовые проклятия любой мощности. Дама также укрепляла мужскую силу и заговаривала на деньги. Судя по фотографии кудесницы, украшавшей рекламную страницу, ей самой не помог бы даже приворот на крови. Эрвин приказал себе успокоиться и пробежал глазами передовицу. Газета считалась прогрессивной, так что статья с заголовком «Остаемся зимовать?» была написана в духе едкого сарказма. Как водится, авторы под громкими псевдонимами проехались по бездарным военным, безмозглым рэдцам и совсем чуть-чуть по взаимным счетам «братских народов» с едва заметными плевками в сторону калладских «освободителей», вероятно, для придания либерального колорита. Маэрлинг, видя такие выкидыши печати, обычно улыбался и говорил, что пока ублюдки пишут под псевдонимами — нация жива.

В газете между страницами лежал пухлый конверт без надписей.

Парнишка, схватив мелочь, исчез. Эрвин, чтобы сразу круто не менять направление, прошел несколько домов, заметил лавочку, сел. Мысленно досчитал до десяти, глядя на передовицу, а потом, спрятавшись за разворотом, аккуратно извлек содержимое из конверта. Там оказалась коротенькая газетная заметка, еще более коротенькая записка на обрывке бумаги, красиво написанное рекомендательное письмо, железнодорожный билет и две крупные ассигнации.

Сердце Эрвина пропустило удар. В этом наборе не было ничего такого, что следовало бы принять за предзнаменование роковых событий, но лейтенант почти физически ощутил дыхание беды. Вырезанная заметка лежала сверху, с нее он и начал. Некий К.Вейзер с плохо скрытым злорадством сообщал, что представитель «весьма почтенной фамилии» после громкого скандала покинул кесарию в компании гражданской жены. Автор выдвигал версию, что «гражданская жена» представителя «почтенной фамилии», будучи офицером одного «весьма почтенного полка», проворовалась и ввязалась в некие финансовые махинации, после которых была вынуждена уволиться из армии и в сорок восемь часов оставить страну, дабы избежать разбирательства, ареста и суда. Дальше Вейзер многословно сожалел о падении нравов в среде военных, но его философские сентенции оказались безжалостно обрезаны маникюрными ножничками где-то на середине.

Новость ошеломила Эрвина. Он бы скорее поверил в духов и призраков, чем в то, что Дэмонра стала бы воровать. Большой личной симпатии нордэна у него не вызывала в силу несхожести характеров, но при всех своих недостатках она, определенно, любила Каллад вообще и полк — в особенности. Еще меньше Эрвин мог допустить, что та все бы бросила и уехала добровольно. В первый момент ему в голову пришла паническая мысль о «Зимней розе» и провале, но он довольно быстро сообразил, что в этом случае простым изгнанием нордэна бы не отделалась. Следовательно, произошло что-то другое.

Эрвин, предчувствуя нехорошее, сунул вырезку в карман пальто и вернулся к содержимому конверта. Автором записки оказалась майор Мондум, а та всегда умела выражаться очень вежливо, но при этом доступно и недвусмысленно. Ввиду отбытия Дэмонры, им прислали бы полковника со стороны. Увольнение лейтенанта Нордэнвейде официально состоялось три дня назад. Соваться в штаб ему категорически запрещалось, а в дома бывших сослуживцев — не рекомендовалось. К этой информации прилагалось несколько крупных банкнот — Зондэр почему-то было угодно назвать деньги «недоплаченным жалованием» — рекомендательное письмо к военному агенту Эйнальда и коротенький постскриптум, сообщающий, что она желает ему всяческого счастья и просит в ближайшее время не возвращаться в Каллад по известным причинам. К просьбе в свою очередь прилагался билет на поезд, отбывающий нынешним же вечером. Все просто и ясно как день.

И обижаться здесь, конечно, не следовало. Мондум защищала всех, кого могла, в том числе его. Эрвин сам написал заявление и сам еще три дня назад серьезно подумывал уехать, но билет и деньги все равно жгли руки. Его не то чтобы выкидывали, как вещь. Скорее его сдавали, как собаку в питомник — в хорошие руки. Даже о билете первым классом позаботились. Выходило так мило и прелестно, что хотелось найти майора Мондум и на очень простом и понятном морхэнн объяснить, как, с точки зрения Эрвина, выглядят ее забота и благие намерения.

Умом он хорошо понимал, что в случае ссылки Дэмонры уехать будет самым разумным вариантом: так выйдет безопаснее и для него, и для полка. Собственно, примерно на подобный случай лейтенант и писал заявления без даты. Он и сам бы первым делом пошел покупать билет куда-нибудь в глубинку. А Зондэр расщедрилась: до столицы Эйнальда, первым классом — Эрвин в жизни первым классом не ездил. И все равно у него возникало чувство, словно его облили помоями. Он сделал бы ровно то же самое, но можно же было сказать ему все по-человечески. Впрочем, довольно наивно ожидать, что с нелюдью станут поступать по-человечески.

Больше всего на свете Эрвин сейчас желал бы дойти до штаба и с приличествующими случаю благодарностями вернуть билет, деньги и рекомендательное письмо, но в его положении последнее сделалось прямой — и, увы, единственной — инвестицией в будущее. Запаса сыворотки хватило бы на полгода, а там пришлось бы срочно что-то искать. Да и вообще не стоило сжигать мосты там, где их и без него отлично спалили.

Нордэнвейдэ посидел на скамейке еще пару минут, успокаиваясь и делая вид, что его необыкновенно заинтересовало содержимое газеты. Лет шесть назад он бы, наверное, расплакался, не от обиды так от злости, но людям, чей возраст подкатывал к третьему десятку, рыдать на скамеечках было неприлично.

Эрвин еще раз взглянул на билет. Мондум позаботилась даже об удобном времени: у него оставалось еще двенадцать часов на то, чтобы собрать вещи и закончить незавершенные дела. Поезд отходил в половину десятого вечера.

Бывший лейтенант Нордэнвейдэ аккуратно сложил газету, опустил ее в ближайшую урну и отправился паковать вещи.

Сборы много времени не заняли. К четырем часам вечера Эрвин успел съехать с квартиры, сдать вещи в камеру хранения на вокзале, выбросить в мусорный ящик героические похождения трех друзей-калладцев и некоторые собственные надежды и идеалы, а также плотно пообедать и даже купить шляпу, уродовавшую его до полной неузнаваемости. С таким предметом гардероба никакая маскировка не требовалась.

До поезда еще оставалось время, но идти было некуда. Настолько некуда, что Эрвин, подняв воротник и надвинув шляпу на глаза, направился к дому, где жила Кейси Ингегерд. Разумеется, у него и мысли не возникло заходить: разговаривать им, по счастью, было не о чем. Эрвин никогда не льстил себе мыслью, что занимает в жизни золотоволосой нордэны какое-то особенное место. Она с самого начала держалась с ним мило и любезно — но Кейси вообще держалась мило и любезно. Эрвин же был в нее влюблен, но, как сам осознавал, слегка. Точно так же он мог любить музыку, живопись или собственную оставшуюся в клеверных полях молодость. Нордэнвейдэ прекрасно понимал, что плохо знал Кейси как человека, а если быть честным — не знал вовсе. Скорее всего, Кейси, жившая в его воображении, и капитан Ингегерд оказались бы совершенно разными людьми.

При его диагнозе и социальной пропасти между ними, которая не исчезла бы, даже окажись Эрвин совершенно здоров, ему и в голову не приходило признаться Кейси в любви. Шесть лет у него хватало ума не превращать светлые чувства в комедию или, хуже того, банальную драму о «несчастной безответной любви» «бедного художника» и дамы из высшего света, и он вовсе не собирался испортить все в последний день. Эрвину просто хотелось напоследок посмотреть на золотые локоны и летящую походку. Каллад заслуживал того, чтобы унести о нем какие-то более приятные воспоминания, чем хрустящие банкноты майора Мондум.

Кейси жила в небольшом двухэтажном доме в пяти минутах ходьбы от парка святой Дагмары. Эрвин нашел скамейку неподалеку, откуда открывался вид на парадный фасад, сел, нахохлился от холода и стал методично скармливать голубям припасенную на вечер булку. Голуби курлыкали, махали крыльями, клевали и отпихивали друг друга от вожделенной еды и вообще активно сражались за счастье, выглядевшее как белые крошки. Как выглядит его собственное счастье, Эрвин понятия не имел. Как рэдцу, ему давно следовало обзавестись женой, с минимумом образования, толстыми косами и правильными взглядами на жизнь. Но порфирикам, вроде бы, не следовало заводить семьи. Не следовало ни жениться, ни детей растить, ни вообще жить на свете. Нордэнвейдэ с удивившим его самого спокойствием подумал, что он никогда в жизни не пытался бороться с обстоятельствами больше, чем считалось «приличным». Что он не по своей воле оказался в кесарии и не по своей воле через несколько суток окажется вне ее. Что ему скоро будет тридцать. Что он эмигрант, без страны, без семьи, без корней — вообще без всего, чем обычно держит людей земля. И что ни один человек на земле не огорчится, если сегодня по дороге на вокзал Эрвина собьет пролетка, и меньше всего — он сам.

Был в современной литературе модный типаж «лишний человек», весьма такой романтический персонаж. Лет в семнадцать Эрвин бы себя с гордостью причислил бы к этому племени — одинокие, непонятые и непонятные, но так всем нужные, объект роковой любви благороднейших женщин — но жизнь, увы, оказалась на порядок изобретательнее литературы. И куда как более жестока. Обнаружив нечто лишнее, она просто вынесла ненужный элемент за скобки и оставила там сиротливо дожидаться известного финала. Накатай какой-нибудь признанный «знаток души человеческой» про Эрвина роман, наверное, над героем лили бы слезы — обреченный, гонимый, одинокий, да в конце концов просто выпить не может, уж это горе любому калладцу понятно. А вот в жизни его никто не пожалел. Отправили по рекомендательному письму, как товар по накладной, и никаких душеспасительных разговоров и благородных девиц, клянущихся ждать всю жизнь.

Нордэнвейдэ пробрал озноб. Булка давно закончилась. Голуби с недовольным курлыканьем разлетелись. На город медленно опускались сумерки. Кейси так и не появилась.

Впрочем, она вовсе не была обязана прийти домой прямо из штаба. Скорее всего, сидела сейчас где-то, где горели свечи, лилось вино, играла гитара и звучали романсы. Окошко на втором этаже так и осталось темным. Карманные часы показывали без четверти восемь. Эрвин вздохнул, подышал на заледеневшие руки, прождал еще минут двадцать и понял, что дожидаться бесполезно. Счастья от жизни — вообще, и Кейси под домом — в частности.

Поднялся и медленно, как смертельно уставший человек, пошел через темный парк к далеким огням вокзала.

Публика, прогуливавшаяся у вагонов первого класса, выглядела солидно. Дамы блестели дорогими мехами и камнями перстней, господа сверкали бриллиантовыми портсигарами и карманными часами. Ворам здесь было бы раздолье, но Эрвин успел заметить как минимум трех жандармов, дежуривших на платформе, в непосредственной близости от всего этого великолепия. В первый момент он даже подумал, что стражи порядка явились по его душу, но быстро убедился, что жандармам наплевать на него в той же мере, что и всем остальным. Нордэнвейдэ замерз еще в парке и вовсе не жаждал окончательно закоченеть на продуваемой всеми ветрами платформе. Он быстро направился вдоль поезда, ища нужный вагон, но не тут жизнь внесла свои коррективы.

— Эй, Эрвин! Стой! Нордэнвейдэ!

— Маэрлинг? — безнадежно уточнил Эрвин.

— А, ты знал, ты знал! — Витольд как всегда цвел в самой жизнерадостной улыбке. Хуже того, лейтенант догнал его и теперь бессовестно держал за рукав, видимо, чтобы жертва не убежала раньше времени.

Эрвин наградил Витольда самым холодным взглядом, на какой только был способен. Увы, знойный темперамент Маэрлинга оказался сильнее. Виконт вцепился в Нордэнвейдэ, как бес в грешника, и закатил глаза:

— Эрвин, не надо на меня так смотреть! Ты не моя некстати забеременевшая подружка и даже не ее огорченный папаша. В том плане, что ты, конечно, парень хороший, будь ты девицей, добродетельной и страшной, я б, наверное, на тебе даже женился на старости лет, но, бесы дери…

— Витольд, вы чего-то хотели?

— Ты чего-то все-таки накурился, да? Я тут один! Так вот…

— Витольд, разберитесь со своими ба… дамами без меня. До свиданья!

— Послушай, я серьезно…

— Вы в своем репертуаре, Витольд.

— Зато ты в роли собственного надгробного памятника смотришься преотвратно!

— Пошел к бесам, — прошипел Эрвин. Потерю рукава он уже перестал рассматривать как неприятность. Неприятность вцепилась ему в плечо и сыпала словами, как бисером.

— Я соболезную твоему горю. Я понимаю, ты тяжело переживаешь потерю такого замечательного друга, как я. Слезы отчаяния застилают твой взгляд? Нет еше?

Эрвин молча выворачивался, но Маэрлинг держал крепко.

Нордэнвейдэ начал подумывать о драке. Останавливали его только три жандарма на платформе.

? — Ты там смотри не запей с горя!

— …! — в сердцах помянул продажных девиц Эрвин.

— Где? — мигом оживился Маэрлинг. — Небеса услышали меня? Ты, наконец, разжился подружкой?

Вместо ответа Эрвин попытался молча дать доброхоту в зубы, но не преуспел. Маэрлинг перехватил его кулак и ослепительно улыбнулся:

— О, темперамент у тебя все же есть. Это хорошо. Только смотри, не заливайся слезами слишком сильно, когда будешь писать мне письма, и адрес дрожащей рукой выводи очень старательно! А то я никогда не узнаю о твоих бедах и горестях…

— Я тебе сейчас перелом носа старательно выведу, — прошипел злой, как бес, Эрвин. Жандармы перестали казаться ему серьезной проблемой. А нос Маэрлинга взывал к наведению симметрии как никогда раньше.

— О, он начал огрызаться! — бурно возрадовался Витольд. — Я же говорил, еще не все потеряно. А теперь серьезно, Эрвин. Мир сегодня не кончится. Если верить газетам и магистрам оккультных наук, светопреставление обещают только в будущем году. К чему такой траур?

— Можно подумать, ты б на моем месте плясал от радости, — пробурчал Эрвин, высвобождая руку.

Предположение, конечно, было глупейшим. Потомственный аристократ и родич кесаря никак не мог бы оказаться на месте безродного рэдца с фальшивой метрикой и зараженной какой-то неизлечимой гадостью кровью.

— А что б нет? Эйнальд! Вдумайся, Эрвин! Чистый воздух, девственные леса, не слишком девствен… ну то есть вполне себе свободных нравов аристократки, крестьянки с пышными, гм, косами. Меня б туда — эх… Дурак ты, Эрвин, счастья своего не видишь.

— Я тронут, я очень тронут твоей заботой.

— Судя по всему, ты у нас сейчас тихо тронешься. Не надо. Сядешь спокойно в поезд, подумаешь и увидишь, что жизнь бесовски хороша.

— Чего ты вообще сюда пришел? — резко поинтересовался Эрвин. Витольд поднял брови:

— Вообще-то я твой друг, если ты не заметил еще.

— Вот именно, не заметил, — Эрвин быстро огляделся и шепотом добавил, — да ты мне ни слова не сказал за два дня, «друг» ты разэтакий.

Маэрлинг смущенно улыбнулся и с кристальной честностью ответил:

— Да я позже тебя узнал. Пьяный был. До майора дошел в полдень. Она с меня чуть шкуру не спустила.

— Да ну?

— Ну да. Понимаешь, приятель гимназических лет женился, позвали на проводы его холостой жизни. Приехали, как водится, выпили, закусили, пошли по актри… в театр! В общем, все начиналось хорошо и продолжилось еще лучше… Первый ресторан я помню, второй помню, третий уже смутно, что дальше — не помню. Представляешь, Эрвин, просыпаюсь я утром, голова болит адски, смотрю — мои, вроде, штаны на люстре висят, поворачиваю голову — а там парень какой-то дрыхнет! Я так до тех штанов и подскочил! К счастью, на той же кровати спали еще две девицы, так что все в порядке, но, гм, непорядок. Вылетаю я, значит, на улицу, на ходу впрыгивая в одежду, потому что помню, что в понедельник в девять утра я должен быть в штабе, красивый и трезвый. Там какая-то баба в платке улицу метет. Я к ней, мол, подскажи, где тут можно извозчика поймать? Ну, или омнибус на крайний случай. Она на меня смотрит-смотрит, губами шамкает, а потом как скажет: «Омнибус что такое — не знаю, но до ближайшей железнодорожной станции тебе, милок, час пешком через поле чесать!»

— И как?

— И почесал. Протрезвел по дороге. Ума не приложу, как меня на ту дачу занесло, но с приятелем своим я на сей предмет еще побеседую. У нас с гимназии еще правило — друзей на поле брани не бросать, ни в драке, ни бардаке!

Витольд оглянулся и тоже несколько понизил голос:

— Прихожу в штаб, а там Зондэр, серая, чуть не плачет. Говорит, полковник уехала и не вернется, на ее место пришлют кого-то со стороны, тебя уволить пришлось и еще двоих.

— Что полковник на самом деле сделала?

— Не знаю. Даже отец не знает. Тебя, Эрвин, не это должно волновать. Поезжай в Эйнальд, скоро страсти улягутся, и мы сделаем все, чтобы ты вернулся.

— Не стоит.

— Эрвин, не глупи и не злись. Вот, гляди, что у меня для тебя есть, — Маэрлинг с самым довольным видом извлек из кармана толстенькую книжечку небольшого формата и портсигар.

— Словарь тебе, как не трудно догадаться, от майора Мондум. А портсигар — от нас с Кейси. Весь вечер бегали, выбирали.

Портсигар и вправду был красивый. На нем даже имелась очень прилично сделанная иллюстрация из древних сказаний, мода на которые вернулась несколько лет назад. Качеством работы приличия исчерпывались. Полуодетая девица в крылатом шлеме пришпиливала к земле явно забитого жизнью дракона. Тряпок на победительнице чудовища оказалось настолько мало, что даже Эрвин с его серьезным подходом к искусству счел картинку порнографической.

— Вообще-то я не курю, — Эрвин с трудом сдержал улыбку. Мир летел кувырком, но Маэрлинг оставался в своем репертуаре.

— Да знаю я, что ты не куришь, — отмахнулся Витольд. — Там зеркало внутри. А то ты своей пудреницей всех приличных девиц распугаешь! При первом знакомстве ты ей даже меня в нехорошие размышления вогнал.

Прежде чем Эрвин успел придумать достойный ответ, паровоз свистнул. Вероятно, не в первый раз, потому что народ отхлынул от центра платформы, кто в вагоны, кто к перилам. В темноте замелькали белые батистовые платочки.

— В добрый путь! — крикнула какая-то дама из провожающих.

Маэрлинг обнял Эрвина так, что у него аж ребра хрустнули.

— Сопри там какой-нибудь новомодный патрон и возвращайся национальным героем!

— А ты постарайся сберечь печень к моему триумфальному возвращению, — усмехнулся Эрвин и заскочил в вагон за несколько секунд до того, как поезд тронулся. Отдал засмотревшейся на Маэрлинга служащей билет, встал у окошка в коридоре и сквозь сырую темноту наблюдал, как Витольд машет ему рукой на уплывающей назад платформе.

— Слышишь, пиши нам письма! Над адресом не плачь, а то могут потерять! Только над самим письмом, понял?

2

— Не продырявь мне башку пламенным взглядом, — процедила нордэна, не оборачиваясь, и снова приложилась к бутылке. Вторая, уже пустая, валялась рядом с креслом. Рейнгольду оставалось только порадоваться, что при виарском климате даже Дэмонра не могла пить даггермар и переключилась на игристое.

— Губернатор сегодня звал нас на бал, — все еще спокойно сообщил Рейнгольд. Он понимал, что жизнь Дэмонры в двадцать четыре часа полетела к бесам, радостно прохлопав крыльями на прощание. Понимал, что она не любит юг, Виарэ, жару, цветущие олеандры и, по всей видимости, не любит его. Но вот чего он совершенно не понимал, так это как выпивка поможет решить все перечисленные проблемы. И уже от всей души сожалел, что купил дом с винным погребом. В этом местечке, которое кто угодно счел бы «райским уголком», можно было прекрасно жить. Дэмонра предпочла переоборудовать его в маленький частный ад. Из всех комнат виллы — а их имелось восемь, светлых, с высокими потолками и огромными окнами — нордэна выбрала не слишком чистый чердак, заваленный мебелью, оставшейся от прошлых хозяев. Она уверяла, что раз оттуда не видно моря, то там не воняет рыбой. Рейнгольд мог смириться и с этой прихотью, которую считал придурью. Мог он смириться и с тем, что Дэмонра в первый же день послала к бесам управляющего, предложившего позвать свою дочь-модистку, поскольку в Виарэ женщина в брюках считалась потрясением нравов. И даже спокойно пережил, когда нордэна отправилась потрясать нравы, нисколько не беспокоясь о мнении соседей. По возвращении с прогулки она разнесла эти симпатичные места в таких выражениях, что Рейнгольд не понял и половины. Но с чем он смириться не мог, так это с появившейся у Дэмонры привычкой напиваться на чердаке в гордом одиночестве. Хотя бы потому, что лестница была крутая и узкая.

— Губернатор дал бал в честь нашего приезда, — с некоторым нажимом сообщил Рейнгольд, отнюдь не уверенный, что Дэмонра его слушает. Она с нарочитым интересом разглядывала полупустую бутылку на просвет, как будто содержимое представляло собой интригующую загадку. — Продемонстрировав тем самым свое доброе отношение к Каллад и к правящей фамилии, — видимо, цвет игристого Дэмонру устроил, потому что нордэна запрокинула голову и сделала пару глотков. Рейнгольд не в первый раз отметил, что с ее шеи пропал колокольчик, спрятать который под расстегнутой почти до талии рубахой не получилось бы. — В конце концов, продемонстрировав хорошие манеры, — уныло продолжил он. — И что ты сделала?

Дэмонра явственно хмыкнула и развела руками:

— Вернула приглашение. Пояснив, что столичные сплетни его страшенным дочуркам кто-нибудь другой перескажет, а вырезок из модных журналов я с собой не привезла. Я виновата, что этим провинциальным страхолюдинам не с кем поговорить?

— Миадэ — не провинция. Это крупный порт неподалеку от столицы, и сердце виноделия к тому же, — Рейнгольд совершенно не хотел злиться на Дэмонру, но ее великодержавный апломб делал свое дело. Особенно непередаваемо он выглядел в исполнении женщины, сосланной за оскорбление величеств.

— Да вся Виарэ — наша провинция, — фыркнула нордэна.

— Любопытно, если Виарэ и Рэда — провинции Каллад, то с кем же мы тогда граничим? — озадачился Рейнгольд.

— По морю — с Дэм-Вельдой, — зло улыбнулась Дэмонра и снова приложилась к бутылке. Использованием бокалов она себя не затрудняла. — А по суше… пока Вильгельм жив, с кем хотим, с тем и будем граничить.

Рейнгольд с трудом удержался от того, чтобы закатить глаза к потолку или все-таки отобрать у Дэмонры вино.

— Надеюсь, ты не поставила никого, кроме меня, в известность о твоих продвинутых взглядах на политическую географию?

— Нет. Я только послала его на известный калладский адрес вместе с дочками.

— Это скандал, ты понимаешь? — безнадежно уточнил Рейнгольд.

— Нет. Я ответила на морхэнн. У переводчика есть шансы красиво наврать, что я подвернула ногу.

— Дэмонра!

— Не ори на меня, ты мне не муж.

Направляясь к Дэмонре, Рейнгольд истово молил небеса о терпении, но терпения у него не хватило. Он вырвал у нордэны бутылку и молча разнес ее о противоположную стену комнаты. Дэмонра, откинувшись в кресле, несколько секунд с интересом наблюдала, как по дощатому полу, усеянному изумрудно-зелеными осколками, растекается пятно, потом скривилась:

— Очень хорошо. Мы теперь поженились, я правильно понимаю?

— Пойди умойся.

— Пойди на…, - почти благодушно отозвалась нордэна, но глаза сузила недобро.

— Твое поведение неприемлемо.

— А твое морализаторство — невыносимо.

С Дэмонрой можно было препираться и дальше, но безо всякого результата, а просто так выслушивать гадости Рейнгольд смысла не видел, поскольку наслушался достаточно. Он круто развернулся и направился к лестнице. У ступенек остановился и задал вопрос, который очень не хотел задавать:

— Это правда, что генерал Рагнгерд к концу жизни стала спиваться?

Повисла напряженная тишина. Рейнгольд не удивился бы, если бы в него прилетела очередная бутылка, но Дэмонра лишь рассмеялась. Громко и с нотками истерики.

— Вот уж неправда!

— То есть она не пила?

— То есть «стала спиваться» она где-то к середине жизни. Ну а к концу почти достигла того, к чему так стремилась… Поди много грязного белья перерыл, пока это накопал?

— Рэссэ спросил.

— Ах, этот мудрый канцлер Рэссэ, что б его бесы драли. А он тебе не сказал, что, когда мама вернулась из Рэды седой и с медалькой, мой отец, не размениваясь на интеллигентские пощечины, пошел да и разбил благородному канцлеру морду?

— Нет.

— А зря! Самый мужской поступок в папиной биографии, пусть и не самый умный…

— Так генерал Рагнгерд спивалась.

— Вопрос дискуссионный. Точно тебе могу сказать только то, что спиться окончательно ей не дали. Хочешь сказку?

Сказку Рейнгольд не то чтобы очень хотел, но она его устраивала в том отношении, что Дэмонра хотя бы отставила бутылку на пол, протерла глаза и заговорила как человек.

— Рассказывай.

— Давным-давно, лет эдак восемнадцать назад, в тридевятом королевстве не хватало хлеба. Но дамы все равно красиво танцевали, кавалеры бились на турнирах, а рабы — прошу прощения, рабы это из имперской оперы, рабочие, конечно — трудились и периодически дохли. В одну не самую удачную зиму их в столице тридевятого королевства передохло так много, что толпа оставшихся похватала цветы и государевы портреты и потащилась к дворцу, за справедливостью, а лучше — хлебом. По счастью, цветами и портретами их походный инвентарь ограничился, так что стрелять в них не додумался даже тогдашний кес… король, конечно. Собрались министры и стали думу думать. И ситуация выходила паршивая. Народ хотел жрать, а кормить его было нечем, и казна — пуста. Ну, тут уж остается либо количество народа уменьшить, либо количество доступной еды увеличить. Разумеется, за счет уменьшения количества какого-нибудь другого народа. А тут рэдская дурочка пальнула в очередную великосветскую б… нордэнского происхождения. И всем вдруг стало ясно, что у королевства есть беспощадный внешний враг. И поехали восемь тысяч калладских дураков мир спасть. И, как ни удивительно, спасли. Кого-то повесили, кого-то в Седой искупали, кого-то добрым словом и шашкой убедили, что бунтовать вредно, а хлебом лучше поделиться без лишних истерик. Потом они вернулись домой, но дома их подвигов не оценили даже рабочие, которых за счет этих подвигов и накормили. Знаешь, Рейнгольд, героям очень вредно доживать до старости. Они, к счастью, и не дожили. Ба-бах, и нет героев. Может, это к лучшему. Так, мы говорили о моей матери. Да, она спивалась, если ты это хотел услышать. У нее были реальные шансы стать первой женщиной в моем роду, умершей естественной смертью — от алкоголизма. Бабку застрелил муж, прабабку — любовник, прапрабабку — уже не помню кто, но кто-то определенно постарался. В общем, и мама подкачала. Ну ничего, у меня еще есть все шансы поправить дело…

Рейнгольд поднял глаза на Дэмонру. Она сидела в старом кресле, закинув ногу на подлокотник и ощерившись, как зверь. Одной рукой подпирала взлохмаченную голову, во второй держала неведомо откуда возникшую бутылку.

— Если ты раздумал вещать мне про спасение души и престижа государства, то можешь выпить со мной. Или пойти к бесам. На твое усмотрение.

Будь Рейнгольд твердо уверен, что после месяца в специализированном заведении Дэмонра просто его пристрелит, а не повесится сама, он не сомневался бы ни секунды и уже под белы руки волок ее к докторам. Что можно сделать помимо этого, он не знал. Уж точно не ругаться с ней и с ней не пить.

Зиглинд нахмурился и молча спустился на второй этаж. Сумерки у моря наступали удивительно быстро, и здешняя тьма казалась Рейнгольду куда гуще, чем в кесарии. Возможно потому, что дальше дачных пригородов столицы он не уезжал никогда, а сердце столицы всегда пронизывали огни. В приморской темноте было что-то страшноватое, почти одушевленное. Рейнгольд сознательно не гасил светильники на втором этаже, и те горели всю ночь напролет, обеспечивая Дэмонре путеводные маяки по дороге в спальню, а ему — детскую иллюзию безопасности.

Рейнгольд потушил свет в комнате, поглядел в окно на крупные южные звезды, висевшие необыкновенно близко к земле, и приоткрыл створки, чтобы впустить морской бриз. Переоделся в пижаму — данное новшество со штанами, заменившее традиционную ночную рубашку в пол, у него особенного прилива энтузиазма не вызывало, но Дэмонре нравилось. Видимо, возможностью утаскивать верхнюю часть пижамы себе. Во всяком случае, рубахи своей Рейнгольд не нашел. Он улегся в кровать и прислушался к ночной тишине. С чердака доносилась какая-то возня. Обычно свои возлияния нордэна заканчивала часам к четырем и в отвратительном настроении отправлялась в ванную, где плескалась и ругалась до пяти, и только после этого заваливалась в спальню. Время близилось к половине четвертого. Рейнгольд изучал потолок и думал, что в любви люди редко выбирают наилучший из возможных вариантов. Родители и друзья твердили ему, что они с Дэмонрой не пара. Он вежливо слушал и делал вид, что мнение окружающих его интересует, но в действительности никогда не сомневался в этом неправильном, но устраивающем его выборе. В конце концов, даже если на лесной дороге их свела не сама судьба, что сомнительно, до отъезда из Каллад они жили очень хорошо. Наверняка все можно было как-то вернуть и исправить. Переиграть. Привести в порядок. Рейнгольд считал «сломанную жизнь» чем-то из области романов. Рано или поздно кесарь бы успокоился. Они были не первыми и не последними людьми, которых выставили из Каллад.

Куда больше его беспокоил вопрос, останутся ли они в месте к моменту, когда появится возможность вернуться.

Полутокрытая дверь позволяла Рейнгольду видеть кусок коридора и струящийся оттуда свет. Он бездумно разглядывал желтый осколок дня на полу спальни. Полоса на мгновение исчезла и тут же появилась снова. Зиглинд, напрягая зрение, уставился на нее. Она опять пропала и тут же возникла снова еще раз. Теперь Рейнгольд мог поклясться, что по коридору мелькнула чья-то тень. Тень двигалась по направлению к чердаку.

Рейнгольда пробрал озноб. О дачных ворах он даже не подумал: для этого следовало быть большим оптимистом. Ограбить их проще было днем, когда они уходили на море. Следовательно, люди пришли не за добром, а за чем-то другим. Ему необыкновенно ясно вспомнилось, сколько стоили заводы Дэмонры, а также тот простой факт, что они не в столице. Городовых под окнами нет, филеры не ошиваются на соседней улице. На шум никто не прибежит — до ближайшей дачи не меньше десяти минут ходу. Рядом только море и темный сад, пахнущий олеандрами.

«У меня нет даже пистолета. Я последний идиот».

Рейнгольд, стараясь действовать как можно тише, выскользнуть из постели. У Дэмонры оружие, конечно, имелось — она никогда не расставалась с автоматическим пистолетом системы Рагнвейд — но Дэмонра пила на чердаке, дулась на весь мир и ничего не знала. Рейнгольд прокрался к двери и замер. Либо у него от испуга мутилось в голове, либо в коридоре кто-то тихо дышал. Как человек сугубо мирный, он обвел темную комнату беспомощным взглядом. Из орудий, в его понимании годящихся на то, чтобы огреть незваных гостей, в поле зрения попала только средних размеров ваза на тумбочке. Времени на раздумья не оставалось: второй ночной гость, наверняка, уже подходил к лестнице.

Рейнгольду мог только молиться, чтобы пришельцев оказалось всего двое.

Полностью отдавая себе отчет, что совершает прямое самоубийство, он выскочил в коридор. Дверь скрипнула. Человек у стены стал быстро оборачиваться. Рейнгольд, не раздумывая, опустил вазу ему на голову. Последовал адский грохот. Налетчик схватился за голову, но быстро сориентировался и с размаху ударил Зиглинда кулаком в лицо. Тот отшатнулся и налетел спиной на дверной косяк. Дальше сделалось только хуже. Нападавший в драке явно смыслил больше, чем юрист. Рейнгольд попытался дать сдачи, но без успеха. Первые два удара в челюсть он пропустил, а дальше ему стало даже не до защиты: на ногах бы удержаться. Противник явно не адвокатурой себе на жизнь зарабатывал. И едва ли воровством. У Рейнгольда пропали последние сомнения, касательно цели напавших.

Чтобы хоть как-то удержать вертикальное положение, Рейнгольд прижался к стене, но больше ничего полезного или глупого сделать не успел: сверху послышалась беспорядочная пальба. Он отвлекся на звук и тут же поплатился: мощный удар, от которого хрустнули ребра, сбил Рейнгольда с ног. Когда он оказался на полу, то получил еще несколько пинков, а потом почувствовал, что его вздергивают на ноги. Ночной гость, видимо, решил прикрыться им, как живым щитом. С одной стороны, это было очень плохо, потому что живой щит обычно оставался живым сравнительно недолго. С другой стороны, если нападавший прикрывался, значит, Дэмонра была жива и отстреливалась.

— Убегай! — Рейнгольд не рассчитывал, что Дэморна его послушает, но не крикнуть этого он просто не мог.

Вместо ответа грохнули новые выстрелы.

Рейнгольд видел, как на пол у лестницы почти скатился второй убийца. Держась за окровавленное лицо, он стал выцеливать проход с левой руки. Через несколько секунд сверху что-то слетело. Мужчина выстрелил, но что-то, по-видимому, оказалось посторонним предметом — в глазах у Рейнгольда плясали цветные пятна, и он не мог точно сказать, что происходило почти в девяти метрах от него — потому что Дэмонра спрыгнула в коридор буквально через секунду и, не останавливаясь, выпустила в убийцу пули три. Тот упал, но его товарищ времени даром не терял. Над ухом Рейнгольда грохнул выстрел. Дэмонра вскрикнула, пошатнулась и прижалась к стене, вцепившись в нее левой рукой. В правой у нее поблескивал пистолет, и она целилась. Рейнгольд прекрасно понимал, что очень некстати находится на траектории ее выстрела, но сделать ничего не мог.

Убийца что-то громко сказал. Языка северян Рейнгольд почти не знал, но догадался, что Дэмонре предлагают сдаться. Дуло двинулось к его виску. Нордэна нажала на курок, но пистолет только тихо щелкнул в повисшей тишине. У Дэмонры кончились патроны.

Дальше ждать от судьбы чуда смысла не имело. Рейнгольд прекрасно понимал, что он на белом свете уже не жилец, но Дэмонра еще могла бы схватить оружие второго нападавшего, будь у нее чуть-чуть времени. Он изо всех сил пнул убийцу локтем в живот. Тот дернулся и выстрелил, но пуля пролетела мимо нордэны, выбив щепки из перил за ее спиной. Рейнгольд сделал все возможное, чтобы его не удержали, и осел на пол. Убийца навалился сверху, однако быстро выпрямился, а потом в воздухе что-то мелькнуло. Рейнгольда обдало жаром, и мгновением позже — горячими каплями. А вот ночной гость встретил летящую масляную лампу грудью, отступил на шаг и нечеловечески взвыл, схватившись за обожженное лицо. Ему стало совсем не до пистолета. Оружие с глухим стуком упало на пол. Рейнгольду, впрочем, тоже было не до пистолета — ему и самому досталось некоторое количество масла, которое весело шипело на штанах. Он покатился по полу, пытаясь сбить начавшее разгораться пламя. Секунд через пять раздались выстрелы. Дэмонра приближалась, опираясь о стенку и методично всаживая в живой факел пули, одну за другой. Мужчина упал после третьей, но нордэну такие мелочи не волновали. Она молча разрядила обойму до конца и сползла по стене рядом с Рейнгольдом. Он только теперь заметил, что вся правая нога ниже резинки чулка у нее в крови.

— Живой? — сквозь зубы спросила она.

— Живой, — пробормотал Рейнгольд. Помимо разбитого лица и пары ожогов все, наверное, было в относительном порядке. А вот ковер у бедра Дэмонры стремительно темнел. Нордэна, тихо шипя и кривясь, выбиралась из рубашки.

— Я позову доктора, слышишь, потерпи минутку.

— Накрой ковром этого сукиного сына, пока у нас дом не вспыхнул, — процедила она и откинула голову назад. — Твою мать… Мать твою, как я все это ненавижу, — стуча зубами, но очень четко сообщила нордэна.

— Нужно немедленно вызвать полицию. У них могли быть сообщники, их могло быть больше…

— Рэй, нельзя звать полицию.

— Ну да, конечно! — рявкнул он. — И доктора звать нельзя, да?

— Именно. И доктора не надо…

— Дура! — честно сказал Рейнгольд именно то, что подумал. Какой-никакой боевой задор схлынул, и он резко осознал, что у него обожжены ноги, вероятно, сломан нос и ребра, а Дэмонра в ближайшие минуты может истечь кровью и отправиться на свою Последнюю битву досрочно. Спорить с нордэной дальше он не стал, просто чтобы не наговорить грубостей, копившихся последние две недели. Рейнгольду осталось только порадоваться, что пуля прошла насквозь и, похоже, не задела артерий. Кровь текла быстро, но не фонтанировала, уже хорошо.

— Чулки порвали, гады, — вымученно усмехнулась Дэмонра, помогая Рейнгольду стянуть с ноги скользкие от крови остатки былой роскоши. — Мои последние столичные чулки, твою мать!

Зиглинд честно не понимал, то ли Дэмонра и вправду настолько ненормальная, что в такой ситуации убивается из-за испорченных чулок, то ли она пытается успокоить его столь оригинальным способом, но на всякий случай не обращал внимания.

— Я тебе новые куплю.

— Сам ты дурак, Рэй, от такого не умирают.

Рейнгольд разорвал рубашку и крепко перетянул ногу Дэмонры выше раны. Нордэна цветом лица несколько напоминала привидение, но улыбнулась бодро:

— Отлично. А теперь пойди умойся и успокойся. Ты похож на вурдалака.

— Я добегу до соседей. Пусть пошлют мальчишку за доктором.

Нордэна снова оскалилась и медленно, по слогам сообщила:

— Попробуешь это сделать — и доктор понадобится тебе. Никакого доктора, пока трупы не спрячем.

— Ты умом тронулась? Или допилась? — устало спросил Рейнгольд.

— Тебя не смущает, что человек, в которого я всадила шесть пуль, дышит? — осведомилась Дэмонра в ответ. В первый момент Рейнгольд просто не понял, что она сказала. Когда понял, решил, что из-за кровопотери у Дэмонры приключились галлюцинации. И только секунды через три он осознал, что человек, от лица которого мало что осталось, действительно дышит. С тихим присвистом.

— Пробиты оба легких, печень, три пули в живот, куда я там еще попала, — методично перечислила Дэмонра. — Так и знала, надо было в лоб стрелять.

? Вот тут на Рейнгольда второй раз за ночь накатил почти панический страх.

— Что… что это за существо?

Дэмонра прищурилась:

— Позволь представить. Венец творения. Лучший шедевр матушки-природы. Богоравное создание. Нордэн, если коротко. Тебя не затруднит его добить? С отрезанной головой он дышать перестанет, я обещаю.

Рейнгольда разве что не трясло. Про Архипелаг болтали всякое, и большую часть он считал пустыми россказнями, но человек на полу действительно дышал, хотя по всем правилам ему следовало умереть раза эдак два-три.

Он поднялся, с опаской обошел нордэна. Богоравный явно не лупил его со всей силы, потому что, судя по росту и комплекции, мог без труда сломать пополам с одного удара. Высокий — никак не меньше двух метров — плечистый, крепкий мужчина. Масло оставило от его лица мало такого, на что Рейнгольду захотелось бы взглянуть. Он взял с пола оружие нордэна — как и Дэмонра, тот предпочитал систему Рагнвейд — направил на лоб мужчины. И застыл, пытаясь удержать отплясывающий в руках пистолет ровно. Рейнгольд никогда никого не убивал. Даже в соколиной охоте не участвовал и на рыбалку не ходил. Зиглинд ненавидел себя как никогда в жизни. Наверное, продолжайся перестрелка, он бы мог выстрелить, не задумываясь, но человек лежал на полу и не защищался. Нажать на курок казалось совсем просто. А Рейнгольд физически не мог совершить этого простейшего действия.

— Сам сдохнет через четверть часа, — сообщила Дэмонра. — А ладно… Дай мне пистолет. Дай, Рэй. Если его убью я, у него еще будет шанс побеседовать с богами по дороге. А так сразу в ледяной ад пойдет за наемничество. Дай мне пистолет.

Рейнгольд медленно кивнул, протянул Дэмонре оружие и похромал к лестнице на первый этаж.

— Я пойду принесу спирт из кухни.

— Может разумнее начать с водки? — фыркнула Дэмонра.

— Для дезинфекции. Я тебя перевяжу, вызову врача…

— Сначала трупы!

— … а потом ты мне все расскажешь. Про Архипелаг, про этих неубиваемых бестий и в особенности про то, что тебе завещала мать. Они не меня приходили убивать, Дэм!

— Они приходили разговаривать, — сухо поправила Дэмонра. — Разговаривать и только потом — убивать. Если бы они пришли просто нас убивать, мы бы с тобой сейчас здесь не сидели, Рэй.

Спускаясь по лестнице, Рейнгольд слышал, как нордэна ровно и четко проговорила что-то на своем языке. Секунд десять после этого в доме висела звенящая тишина, а потом грохнул выстрел.

* * *

Солнце било в окно, освещая идиллическую картину. Широкая белая постель, живые цветы в вазе на тумбочке, легкие занавески, волнуемые морским бризом. Кружевная салфетка на серебряном подносе, свежие фрукты, блестящие капельками воды. Нежная скрипичная мелодия, льющаяся из граммофона. Не слишком одетая дама, возлежащая на кровати в несколько провокационной позе. Не нарушал картину даже мундштук с тонкой сигариллой, которым дама рассеянно помахивала, стряхивая пепел куда придется. Общее впечатление портили только бинты, выглядывающие из-под чего-то очень кружевного и тоже провокационного. И сама дама, из накрашенного яркой помадой ротика которой вылетали такие слова, что Рейнгольд краснел.

— Ну на кой… ты привел этого коновала?

— Милая, пожалуйста, дай себя осмотреть…

— Мне лучше знать, беременна я или нет! С точки зрения гинекологии, я должна родить! А с точки зрения генеалогии — и это разные вещи! — я должна родить внучатого племянника кесаря! Тебе пора бы уже жениться, душка… С точки зрения светских приличий!

— Милая…

— Ладно, дай своему коновалу полтинник, пусть пощупает, что хочет, и прогони его уже к бесовой матери, — смилостивилась Дэмонра, закатила глаза и позволила себя перевязать. Не забывая периодически отпускать очень двусмысленные шутки и просить морфия. Рейнгольд не знал, то ли ему плакать, то ли смеяться. Разбитый, но, по счастью, целый нос саднило, однако, в общем, их ночные приключения закончились как нельзя более хорошо.

Разве что оттаскивать трупы в погреб и замывать полы ему пришлось самостоятельно. В этом деле Дэмонра с простреленной ногой была не помощница. Зато нордэна придумала, как объяснить ночную пальбу. Ранним утром Рейнгольд даже бегал к набережной, где в одном из киосков приобрел мундштук и сигариллы. Остальной боекомплект светской львицы Дэмонра нашла самостоятельно. И теперь в меру своих умений ломала комедию.

Рейнгольд к своему удивлению понял, что нордэна вовсе не лишена актерских способностей. Полезно было узнавать такие вещи до свадьбы, а не после нее.

— Твой коновал когда-нибудь уйдет? Ах, я должна терпеть коновалов, крыс и твое нежелание на мне жениться! В конце концов, это форменное свинство, душка!

Доктор, по счастью, закончил с перевязкой довольно быстро, и стал укладывать склянки в чемоданчик.

— Вам не следует позволять вашей, — он замялся, но все же выговорил, — вашей жене столько пить.

Дэмонра, развалившаяся в подушках, закатила глаза.

— Я стреляла по крысам. Здесь бегали крысы!

— Прошу меня простить, но после определенного количества алкоголя можно увидеть не только крыс, но также пауков размером с кошку и даже бесов, — очень серьезно возразил доктор. Он вообще держал себя очень серьезно. Этот степенный и тучный господин с ходу показался Рейнгольду располагающим. Во всяком случае, доктор вначале перебинтовал Дэмонре ногу, еще раз продезинфицировав рану, и только после этого перешел к советам и рекомендациям. Нордэна, в которой неожиданно открылся ранее неведомый Рейнгольду актерский талант, все это время весьма натурально изображала избалованную наркоманку и умоляла дать ей морфия, ссылаясь на адские боли.

Доктор, возможно, даже поверил, что пьяная и накачанная наркотиками дура и впрямь подстрелила сама себя. Во всяком случае, Рейнгольду, который полночи отмывал коридор второго этажа, очень хотелось так думать.

— Мне больно! — капризно протянула Дэмонра, демонстративно откидывая голову на подушки. — Я так страдаю. Ну хоть одну инъекцию!

— Из Каллад-на-Моэрэн? — сочувственно поинтересовался доктор у Рейнгольда уже у двери. Тот уныло кивнул. — Бывает-бывает.

— Хоть одну, изверги! — завопила Дэмонра на весь дом.

— Я надеялся, морской воздух поможет, — беспомощно развел руками Рейнгольд.

— Как специалист я не могу ничего вам посоветовать, — вздохнул врач. — А как человек могу порекомендовать в следующий раз не отбирать у нее пистолет. Вдруг да застрелится.

— Любовь зла, — честно сказал Рейнгольд, расплачиваясь.

Дождавшись, пока доктор скроется за оградой, он вернулся на второй этаж. Дэмонра с явной гадливостью стирала помаду.

— Надеюсь, это было достаточно отвратительно?

— Весьма. Он посоветовал мне тебя пристрелить.

— Как я его понимаю, — нордэна вытянулась на кровати и похлопала по подушке рядом. — Ложись и спи. Я прослежу, чтобы трупы из подвала не выходили.

— Не шути так, — нахмурился Рейнгольд. Ему вовсе не нравилось находиться под одной крышей с парой покойников.

— Я та-ак скучаю по Греберу, — загадочно протянула Дэмонра. — Ну тогда не ложись и не спи.

— Рассказывай, кто это были такие. И чего хотели.

Дэмонра фыркнула.

— Ну ты же нашел у второго завещание. Хотели они, чтобы я его подписала, надо думать, вот и пришли попросить.

— Почему их всего двое «просить» пришло?

— Да там и один бы прекрасно справился, не обольщайся. Если серьезно, нас спасла твоя привычка оставлять свет и масляные светильники. На Дэм-Вельде для освещения используют газ, такой древности они просто не ждали. Без этого из тебя, наверное, уже доставали бы кости по одной, а я смотрела бы на процесс и пыталась изображать принципиальную несгибаемость. Не знаю, на сколько меня бы хватило.

Рейнгольд тоже этого предпочел бы не знать.

— Их совсем не смущает, что я прихожусь родственником кесарю? — удивился он.

— Смущает, конечно, но на Архипелаге вообще люди не очень застенчивые. Думаю, мы с тобой потом утонули бы. Дэзмонд и Рагнеда утонули же. Море под боком — очень удобно.

— И что помешает завтра прийти еще четверым?

— Две вещи. Во-первых, я-то, конечно, не вызову полицию, о чем они прекрасно знают, но ты можешь. Во-вторых, это перерасход ценнейших ресурсов. Мягко говоря, мы с тобой тут поломали очень дорогие материальные ценности, и на Архипелаге три раза подумают, прежде чем снова пойти на такие возможные расходы.

— Материальные ценности?

— Хорошо. Если тебе не нравятся «материальные ценности», скажи «ценный материал». Круто это дела не поменяет.

— Дэмонра, я не вчера родился. И видел нордэнов здесь. Мало, но видел. Да, высокие, но и калладцы такими бывают. Ничего из ряда вон. Эти неубиваемые бестии вообще люди? Или что?

Дэмонра поморщилась и откинулась на подушки. Покрутила в воздухе кистью, словно пыталась что-то поймать, вздохнула.

— Как сказать. Все мы люди. Ничего «нечеловеческого» или, если хочешь, «бесчеловечного» не существует, оставь эти глупости для благотворительниц, приходящих в ужас от всяких там зверств. Эти ребята люди, как мы с тобой, только лучше. В плане экстерьера. Интерьер принципиально не отличается.

Рейнгольд знал Дэмонру не первый день, и ясно понимал, что больше из нее по данному вопросу ничего вытянуть не получится. Да и следствия его беспокоили существенно меньше, чем причина.

— Ты совсем не рассматриваешь вариант отдать им то, что они так настойчиво просят?

— Как именно они просят, ты ночью видел сам. Но нет, такого варианта я не рассматриваю, и вовсе не потому, что обиделась. Считай, мною двигают принципиальные соображения.

— А можешь мне их объяснить?

— Это очень долгая история. С самого начала?

— С самого начала.

— Хорошо, — неожиданно легко согласилась нордэна. — В начале мира была метель…

3

Апрель выдался без малого отвратительным. По отдельности льющий весь день напролет мелкий дождь и мрачного как туча Наклза еще получалось как-то вынести, но вместе эти две беды стали для Магрит серьезным испытанием. С дождем все было понятно — увы, так выглядела здешняя весна. Девушка давно догадывалась, что поэты, воспевающие красоту калладской природы во все времена года, либо нагло врут, либо живут где-то очень далеко от кесарии. Месяц, за исключением пары дней, выдался бессолнечный, сырой и холодный.

А Наклз оказался даже хуже калладской погоды. Первые дня три оклемавшийся маг, передвигаясь по квартире, разве что за стены не держался, зыркал мрачно, на вопросы о самочувствии отвечал резко, на отвлеченные вопросы — вообще не отвечал и периодически посылал Магрит заняться грамматикой. Видимо, так звучало «пошла к бесам!» в его интеллигентном исполнении. Поскольку ходить за выпустившим колючки Наклзом было бесполезно, а иногда — болезненно для самолюбия, Магрит и вправду занялась грамматикой. В этом нелегком деле ей помогала Кейси Ингегерд, красивая как нарядная кукла и вроде бы веселая девушка, чьи глаза, едва речь заходила о Наклзе, становились какими-то стеклянными, хоть и сохраняли васильковый цвет. Магрит не поняла, что это значит, но быстро отучилась хвалить своего молчуна-дядю в ее присутствии. Сражения с морхэнн и всеми его проклятыми падежами проходили без особенного кровопролития, под крышей уютного кафе на соседней улице. Официальный язык кесарии под пирожные, лимонад и болтовню о нарядах шел значительно лучше, чем поначалу. К концу восьмого занятия Магрит могла уже вполне свободно и связно отправить к бесам пятью разными маршрутами. И знала, что слова «светская дама», «дама полусвета» и «публичная женщина» ни в коем случае нельзя считать взаимозаменяемыми, а «кровный калладец» и «кровавый калладец» — это не совсем одно и то же, даже с точки зрения рэдца. Попутно она получила кое-какие познания по вопросам моды и сложного калладского этикета и, в целом, осталась совершенно довольна своим неожиданным обучением. Наклз, вероятно, тоже остался им доволен. Во всяком случае, к концу месяца он перестал делать непроницаемое лицо, отвечая на вопросы Магрит об ее успехах.

Кроме внезапного явления золотоволосой Кейси, вторым приятным сюрпризом, скрасившим апрель, стала Матильда. Эту совершенно необъятных размеров кошку притащил в мешке загадочный субъект, к которому Наклз обращался на «ты», но исключительно по фамилии — Гребер. Гребер зашел к ним примерно через неделю после отъезда Дэмонры, сгрузил мешок, утер скупую мужскую слезу и сообщил, что скотина скучает по «барышне» и явственно нуждается в уходе. Пулей вылетевшая из мешка, в котором раньше, по-видимому, лежал уголь, кошка в уходе действительно нуждалась. Маг, проводив улепетывавшую Матильду взглядом, пару раз чихнул. Рассмотрел россыпь черных следов, пересекающую ковер, нахмурился. А потом, к удивлению Магрит, махнул рукой и процедил: «Просто сделай так, чтобы я ее не видел. Но сначала — помой, пожалуйста».

Гнида на подоконнике исходила ревнивым шипением и даже попыталась дотянуться до локтя мага, но под брошенным на нее взглядом резко опала и притворилась несчастным увядшим цветком.

Окрыленная Магрит метнулась следом за кошкой, а Наклз с Гребером, прихватив опечаленную мухоловку, отправились на кухню, запивать печаль. К полуночи, насколько поняла Магрит, печаль была утоплена окончательно. Гребер упорно подвывал «Полюшко-поле» и «Вдаль уводят мои дороги», местами путая слова и периодически сбиваясь на «страстные очи» какой-то дамы, а Наклз, несколько разрумянившийся, но все равно убийственно серьезный, объяснял собутыльнику суть расширенной аксиомы Тильвара, и по ней выходило, что будущее не меняется просто потому, что не меняется никогда. Адель в горшке, которой в процессе явно не раз наливали, влюблено шипела и тянула усики то к магу, то к солидной бутыли. Магрит в алкогольных напитках разбиралась плохо, но подозревала, что на дне плескались остатки натурального рэдского самогона.

Утром Наклз, глядя на похрапывающего прямо за столом Гребера, усмехнулся и сообщил Магрит, что теперь она может смело считать его либералом, потому что напиться в компании неграмотного денщика — это очень современно и либерально. Рэдка, впервые за долгое время увидевшая, как маг улыбается, тут же радостно подтвердила, что он либерален и современен как никто. Либеральный Наклз снова пару раз чихнул на вымытую Матильду, попросил не пускать «усатую контрабанду» на второй этаж и отправился в академию по каким-то своим делам. Зеленовато-серый Гребер покинул гостеприимный кров мага ближе к обеду, от обеда, впрочем, решительно воздержавшись. Адель после сильнейшей алкогольной интоксикации была необыкновенно дружелюбна и жаждала общения, поэтому Магрит к столу приближаться не рискнула. Вместо этого она быстро сбегала за продуктами, занесла их в подпол и поспешила в кафе, совершенствовать свой морхэнн.

Примерно так в мрачноватом доме на набережной началась нормальная жизнь.

Магрит очень хорошо запомнила все, что Дэмонра сказала ей касательно душевного здоровья Наклза, поэтому следила за магом в оба. По счастью, тревога оказалась ложной. Если кто-то в этом доме и страдал галлюцинациями, то уж точно не Наклз. Он вернул на место зеркала, выдал Магрит немалую сумму на случай, если она «захочет сменить шторы или что-нибудь такое», и с явным удовольствием вышвырнул из дома хлам, временно складировавшийся на чердаке. Глядя на непривычно энергичного Наклза, она с радостью думала, что теперь все уж точно будет хорошо.

Удар по нарождающемуся благополучию пришел неожиданно. Выглядел он как смутно знакомая Магрит женщина с необыкновенно яркими синими глазами, явившаяся в последнюю пятницу месяца. В первый момент незнакомка, одетая в элегантное темное пальто, отороченное шоколадного цвета мехом, и шляпку с поднятой вуалью, показалась девушке едва ли не сказочной красавицей. Потом она сообразила, что черты лица у женщины не то чтобы безупречны: и носик островат, и губы тонковаты. Будь она рэдкой, ее вообще сочли бы костлявой. Магрит она показалась скорее изможденной, то ли бессонницей, то ли какой-то заботой. Правда, глаза у нее все равно были замечательные, и усталые морщинки в уголках их совсем не портили. Магрит сперва приняла гостью за ровесницу Кейси, но потом решила, что ошиблась, и та все же несколько старше.

Женщина сложила зонтик и негромко представилась:

— Добрый день, госпожа Тальбер. Меня зовут Зондэр Мондум.

«Госпоже Тальвер» только и осталось, что глаза округлить: майора Мондум она представляла совершенно иначе. С другой стороны, Магрит поняла, где уже видела эту женщину: на фотографиях в альбоме Наклза. Просто на черно-белых снимках та казалась черноглазой.

— Весьма приятно, — пробормотала Магрит, вспоминая, как нужно правильно разговаривать с такими серьезными и благородными дамами. С Кейси все с самого начала пошло проще: они были одного возраста, и та не казалась такой церемонной. Обратиться на «ты» к Зондэр она не решилась бы ни за какие коврижки.

— Дэмонра мне столько о вас рассказывала, что, думаю, нас можно считать заочно знакомыми, — Мондум улыбнулась, вежливо, но без капли тепла. — Я могу войти? Мне бы хотелось побеседовать с вашим дядей, если он может меня принять.

Магрит задумалась. Она не очень представляла, как «принимают» гостей в столице. Наклз, конечно, не расхаживал по дому в халате, но вряд ли он ожидал увидеть такую важную посетительницу. Рэдка все никак не могла отделаться от мысли, что перед ней стоит светская дама.

Проблема, по счастью, разрешилась быстро и без ее вмешательства. В прихожей показался сам маг и, увидев гостью, отвесил ей вполне светский поклон:

— Проходите, пожалуйста, миледи Мондум. Магрит, я могу попросить тебя запереть Матильду?

В ее услугах, определенно, больше не нуждались, и, по правде говоря, Магрит была только рада уйти. Целых два живых источника холода в одной комнате — это как-то чересчур.

* * *

Если бы Зондэр совершенно точно не знала, что стоящий перед ней любезный и воспитанный господин с прямо-таки классически калладским лицом вырос в глухом рэдском селе — ни по чем бы не поверила. Как и в то, что он всех гостей в гробу видал, а это тоже являлось несомненной правдой. Тем не менее, вежливость была соблюдена идеально. Наклз галантно помог Зондэр снять пальто, повесил его на вешалку и, не задавая никаких вопросов, сопроводил в гостиную. Где милосердно оставил собраться с мыслями, а сам пошел возиться с чаем на кухне, мимоходом извинившись, что не знал о ее приходе и потому не может оказать ей тот уровень гостеприимства, которого она заслуживает.

Устроившись в кресле, Зондэр нервно расправила складки платья, и в тридцатый раз подумала, что все же стоило надеть форму, а не изображать из себя светскую даму в затруднительном положении. Затем стала следить, как маг колдует над чашками — широкий проем и отсутствие двери между гостиной и кухней это позволяли. Под мелодичный звон фарфора она окончательно поняла, что прийти сюда не просто безнадежная, а еще и до крайности глупая затея.

Наклз быстро открывал и закрывал полки, доставая разноцветные жестяные баночки, ссыпал в ажурную конфетницу какие-то сладости, разливал по чашкам кипяток и ставил всю эту красоту на поднос. Наблюдая за скупыми жестами мага, Зондэр решила, что в точности его движений есть нечто неестественное и даже страшноватое. Ни о какой кошачьей грации там и речи идти не могло — меньше всего на свете Наклз напоминал кота. Кошки, на взгляд Зондэр, были тварями своенравными, но славными. В том, что Наклз при всей его внешней неконфликтности и умении молчать достаточно своенравен, она не сомневалась. Но вот определение «славный» не подходило ему никак. Этот человек не сделался бы приятным, даже будь он красив как эльф.

Когда маг подхватил поднос и развернулся — как-то слишком технично, стремительно, точно всю жизнь проработал официантом в шикарной ресторации — Зондэр, наконец, сообразила, что вспоминает о пауке, ткущем паутину. Наклз прошел в гостиную, поставил поднос на столик — нордэне оставалось только молча признать, что хозяин оказал все возможное гостеприимство и таких замечательных конфет она сто лет не покупала — и опустился в кресло. Он легко мог сесть спиной к свету, но делать этого не стал, то ли из вежливости, то ли из каких-то других соображений. Третье кресло, стоявшее спинкой к окну, так и осталось пустым.

— Здесь регулярно спит кошка, — пояснил маг, перехватив взгляд Зондэр.

«У него аллергия на кошек. А мне пора перестать выдумывать ужасы. Наклз, конечно, опасный человек, по всей вероятности — убийца, но он уж точно не станет натравливать на меня всяких потусторонних тварей в собственном доме. Это негигиенично и непристойно».

Мондум сообразила, что неосознанно вжалась в спинку кресла. Маг тоже откинулся назад, так что между их лицами оказалось не меньше двух метров заряженного недоверием пространства.

До этого дня Зондэр как-то не приходилось просить одного человека убить другого, поэтому она не представляла, с чего начать. Конечно, можно было спросить Наклза о здоровье и пожаловаться на столичный климат, но вряд ли в данном случае соблюдение светских приличий чем-то бы помогло.

— Довольно холодно для апреля, вы не находите?

Маг пожал плечами:

— Я нахожу, что здесь вообще холодно. Давайте только опустим вопросы о погоде и моем самочувствии, лучше просто пить чай, — очень спокойно и любезно предложил он. — Я рад вас видеть, миледи Мондум, но весьма далек от мысли, что вы здесь оказались, простите, от хорошей жизни. Поэтому успокойтесь, соберитесь и говорите, когда вам будет удобно.

Что ж, от необходимости вести светскую беседу ее освободили. Зондэр не сдержала нервной улыбки. Что ни думай о Наклзе, в каких-то вопросах он был изумительно честен.

— Да. Я бы не стала отнимать у вас время, но я тут действительно не от хорошей жизни. Я могу быть с вами… могу быть с вами откровенна? Я вовсе не собираюсь ссылаться на свою дружбу с Дэмонрой и все пойму, если…

Маг пресек невразумительный лепет взмахом руки. Как будто отметал от себя ее слова.

— Я тоже все понял, миледи Мондум, обойдемся без индульгенций. Да, вы можете быть откровенны в той мере, которую сочтете нужной. Для этого совершенно не обязательно ссылаться на дружбу с кем бы то ни было. Полагаю, вы не попросите меня убить кесаря, а болтать о любой другой просьбе дамы — признак очень дурного воспитания.

Мондум быстро опустила глаза. Кесаря не кесаря, но с основным содержанием ее просьбы маг не ошибся. Ей не в первый раз сделалось жутковато от его проницательности. Наклз тем временем потянулся к чашке.

— Как я понимаю, нам предстоит тяжелый и неприятный разговор, надо полагать, к тому же длительный, иначе вы нашли бы способ передать записку. Предлагаю в таком случае начать с чаепития.

Нордэна кивнула и тоже пригубила чай, конечно же божественный. Ей стоило большого труда сделать так, чтобы руки не дрожали, и не смотреть по сторонам. В доме не было сумеречно, но любое пятно тени на полу все равно казалось ей живым и медленно движущимся. Что, конечно, чести ее уму не делало: тени не могли ползать по полу, а маги не могли вызывать бесов.

Зондэр не нравилось признавать за собой такие темные суеверия, но вероятностники ее пугали. Нордэна знать не знала о том, какой именно флер оставляет на своих любимчиках Мгла, однако, проходя мимо них, она ощущала прямо-таки физический холод и неосознанно стремилась отойти. Маги ей встречались самые разные — меланхоличные и взвинченные, откровенно странные и, напротив, очень сдержанные, агрессивные и доброжелательные — но опасалась она их всех примерно одинаково. Наклз являлся исключением из общего правила: вот уж этого предельно спокойного, уравновешенного и обходительного человека Зондэр боялась до дрожи в коленях. Без видимых причин и с каждым годом все сильнее. Если при первой встрече, когда Дэмонра представила ей криво остриженного молодого мужчину, говорящего с чуть заметным акцентом, она ощутила лишь смутный укол беспокойства, то теперь только воспитание мешало Зондэр перебегать на другую сторону улицы, едва завидев его. Причем она совершенно спокойно и свободно могла находиться с Наклзом в одной компании — провожая Красную ночку, они даже танцевали — но вот наедине Мондум ощущала почти панический страх.

Справедливости ради стоило заметить, что никакой вины Наклза здесь не было: за десять с лишним лет знакомства маг не позволил себе ни резкого слова, ни даже косого взгляда. Он никак не реагировал на придирки Магды, на которые та в начале знакомства не скупилась, и ни разу на памяти Зондэр не вышел из себя. Даже когда осатаневший муж Абигайл Фарэссэ, для храбрости принявший на грудь немало вина, влепил Наклзу пощечину при всем честном народе, тот недрогнувшим голосом сообщил, что на дуэль можно вызвать и без лишней клоунады. Глядя на белого как мел, но совершенно спокойного Наклза и его красного от вина и бешенства противника, Зондэр тогда подумала, что последний — не жилец на этом свете. Но нет, маг, как болтали, пальнул в воздух и на этом успокоился. Чего Зондэр в корне не понимала, так это поведения Абигайл. Нордэна в принципе не одобряла адюльтеров, тем более совершенных с такой наглостью, однако ситуации в жизни могли быть разными. А вот возможность находиться в одном помещении наедине с Наклзом и не испытывать при этом желания немедленно бежать куда-нибудь подальше Зондэр даже в голову не приходила.

Маг разгуливал по Мгле как по собственному дому. Однажды Зондэр лично видела, как он пробыл там дольше, чем считалось технически возможным — и уж во всяком случае много дольше, чем было безопасным — а потом очнулся. Усмехнулся и попросил у насмерть перепуганного некромедика, уже готового отчитываться за «производственное выбытие кадров», сигарету. Глядя на Наклза, меланхолично выпускающего дым и дрожащей рукой стряхивающего пепел куда придется, нордэна впервые задумалась о том, как выглядят обитатели Мглы и могут ли они пролезть в мир. На ее беду, когда она решилась задать этот вопрос Кейси, Наклз каким-то образом оказался рядом. Пока растерянная дочь Ингегерд размышляла над ответом, маг окинул Зондэр каким-то уж слишком пристальным взглядом и молча прошел мимо. К сожалению, тут Кейси пришло в голову окликнуть его и попросить высказать экспертное мнение, поскольку он один из них всех не станет при этом цитировать учебник. Наклз как будто задумался секунд на пять, а потом спокойно сообщил: «Нет, не думаю. Там, в основном, водятся духи и, гм, другие сущности, которые не могут пройти следом за живым существом». «А прийти вместо него?» — набралась храбрости Зондэр, глядя в серые глаза с неподвижными и все еще широкими после транса зрачками. «Могут. Если не соблюдать технику безопасности. Но такие вещи обычно… видно». «И как это выглядит?» «Неприглядно», — улыбнулся он. «Не думаю, что вам такое встретится, но вы уж точно это ни с чем не спутаете. Матушка-природа позаботилась о защитном механизме. У мага, не сумевшего во Мгле удержать связь с реальностью, останавливается сердце. Думаю, госпожа Ингегерд как специалист подтвердит мои слова», — любезно пояснил Наклз и был таков. А буквально через час Зондэр налетела на него в пустом коридоре. Нордэна подумала, что у нее сейчас сердце выскочит, и механически потянулась за пистолетом. Маг ее судорожного жеста то ли не заметил, то ли не захотел заметить. Он невозмутимо приблизился, приподнял рукав и протянул Зондэр правую руку, запястьем вверх.

— Вы можете проверить.

Зондэр несколько секунд созерцала рисунок из узких фиолетовых и более широких голубых линий под пергаментно-тонкой кожей. Потом, поборов страх, приложила пальцы к запястью мага.

Ничего. Костлявое холодное запястье без сердцебиения. По спине нордэны прошел озноб.

— Если так проверять, пульса и у вас не будет. Левее и ниже, — мягко посоветовал Наклз.

Зондэр и так учили, как проверять пульс, но страх мало способствовал грамотному использованию своих знаний. Она переместила большой палец, обнаружила небольшое углубление и ощутила медленные ритмичные удары.

Вероятно, облегчение отразилось у нее на лице, потому что маг успокаивающе улыбнулся:

— Вот видите, вурдалаков не бывает.

— Извините, Наклз. Вы просто…

— Бледный? Это наследственность. И освещение.

— Мутный.

— Извините?

— Мутный. Мне мама с такими в детстве играть не разрешала.

Маг, к ее удивлению, рассмеялся. Негромко и не особенно весело, но, похоже, искренне:

— Вы одним словом описали всю мою жизнь. Спасибо, во всяком случае, это было честно.

Пожалеть о своей честности Зондэр не пришлось ни разу. Наклз то ли не отличался обидчивостью, то ли не обращал внимания на такие мелочи, как чужое отношение к себе. Коленопреклоненного рыцаря маг, конечно, не разыгрывал, но вел себя безупречно. Вообще, родись он обычным человеком безо всяких способностей к странствиям по Мгле, Зондэр, наверное, относилась бы к нему очень хорошо, будь он хоть трижды рэдец. А так она никак не могла отделаться от пугающего ощущения, что серыми глазами мага на нее помимо Наклза смотрит что-то еще. Тот же, видимо, каким-то чутьем понимал, что не особенно ей приятен, и старался держаться подальше. Даже беседуя с Зондэр, он ухитрялся сохранять дистанцию метра в два, причем так, что это не казалось нарочным.

В общем и целом, нордэна Наклза уважала и считала его умным — а местами чересчур умным — человеком, с которым просто что-то «нечисто». Но ее вовсе не тянуло поболтать с ним по душам после трудового дня. Так что просьбу Дэмонры «приглядеть» за другом она согласилась выполнить с тяжелым сердцем.

И уж совсем Зондэр не представляла, как через несколько минут будет просить Наклза совершить заказное убийство. Если уж называть вещи своими именами. Просто «приглядеть» она бы сюда не пришла.

Зондэр отставила чашку на стол, глубоко вздохнула и глухо спросила:

— Как вы считаете, я честолюбива?

Живой мимикой Наклз не отличался — собственно, Зондэр бы сказала, что в его арсенале имеется два выражения: с улыбкой и без — но она смотрела на его лицо очень внимательно. А потому заметила чуть расширившиеся глаза. Маг удивился, возможно, даже искренне — бес этих профессионалов по вероятностным манипуляциям разберет.

— Никогда об этом не думал. Впрочем, нет, я так не считаю. Вы могли попытаться заменить Дэмонру раз сто, не меньше.

— Она была хорошим полковником.

— Я бы сказал, Дэмонра была толковым и неудобным полковником. Не могу отрицать вашей личной большой роли в улаживании конфликтов, которые она имела свойство провоцировать. Вы ведь теперь займете ее место?

— Нет.

Наклз даже чашку отставил и взглянул на Зондэр с интересом:

— Вот как? Значит, вы подаете в отставку?

— Нет. Я остаюсь в прежнем звании. Полковника нам уже нашли… Это нордэна с Архипелага.

— Признаться, я удивлен. Прошу прощения, но менять одну нордэну на другую — это как менять шило на мыло. При всем моем глубоком уважении к вашему народу.

Зондэр сильно сомневалась в глубоком уважении Наклза к ее народу. Еще сильнее она сомневалась, что сама стала бы уважать этот народ, не родись она нордэной.

— Они не меняют шило на мыло. С точки зрения Архипелага, я не нордэна.

Маг даже прижмурился, словно услышал нечто смешное:

— Я могу понять, как можно лишить человека имени, титула и гражданства, но, извините, совершенно не представляю, как можно лишить его национальности.

— На Архипелаге — довольно просто. Видите ли, Наклз, с точки зрения большинства нордэнов я, хм, — в морхэнн и слова-то такого нет — в Рэде их называют выкрестами. Это, простите за дэм-вельдский жаргон, хуже южанина.

— Тогда дело обстоит очень скверно, если я правильно понимаю ситуацию.

— Да, очень скверно. Когда я меняла веру, мне в голову не приходило, что может возникнуть ситуация, в которой я должна буду занять место Дэмонры. Сейчас ситуация именно такая. Думаю, мне не нужно вам объяснять, почему в полку не должно оказаться командира со стороны. Я догадываюсь, из-за чего на Архипелаге так внезапно нами заинтересовались. Так или иначе, они уже нажали на пружины. В столицу едет Ингрейна Ингихильд, она приходится Кейси Ингегерд двоюродной тетей. Мы с ней вместе учились в гимназии. Кроме того, что она истинная нордэна, ничего хорошего или плохого я о ней сказать не могу.

— Я правильно понимаю, вы имеете в виду, что «истинные нордэны» принципиальной разницы между кровью и водой не видят?

— Будем справедливы: обычно видят. Но на нас резко нападает дальтонизм, если рядом маячит «благо Архипелага». Мне под большим секретом писала Наместница, как-никак, я ее блудная племянница, — быстро пояснила Зондэр, заметив недоверчивый взгляд Наклза. — Немексиддэ не в восторге от кандидатуры, но на ней настаивает Храм над морем. На Архипелаге… на Архипелаге дела идут не настолько блестяще, чтобы светская и духовная власть грызлись по мелочам. А я, разумеется, не могу объяснить Немексиддэ суть проблемы. Такие вещи не посылают с вороном, даже если бы я собиралась сказать правду, чего я сделать в любом случае не могу. Ингихильд будет здесь дня через три. За три дня я не успею незаметно уволить два десятка человек, Наклз.

— Не успеете, — спокойно согласился маг.

Зондэр сцепила пальцы на коленях и, глядя мимо лица Наклза, медленно и глухо произнесла:

— Она может не доехать.

— Может, — безмятежно согласился Наклз. — В мире вообще много чего может случиться или не случиться.

Повисло молчание. Зондэр, наконец, набралась храбрости и поглядела на мага. Тот сидел с совершенно отрешенным лицом и грел руки о чашку. Очень сомнительно, чтобы он не понимал, о чем речь. Следовательно, «не понимал» он демонстративно.

— Она не должна доехать.

Тишина.

— Нужно сделать так, чтобы она не доехала.

Серые глаза, наконец, сузились:

— Так лучше. И все равно вы пришли не к тому специалисту, миледи Мондум.

— Наклз, мне нужно пару месяцев и свобода действий. И все. Потом я сдам полк хоть зеленому бесу и уеду. Не обещаю застрелиться, но уехать — уеду.

— Повторяю, вы пришли не к тому специалисту.

— Нет, к тому. Если произойдет убийство или подозрительный несчастный случай, даже дурак поймет, кто приложил к нему руку. Арестуют не меня, так Магду, у них с Ингихильд давние счеты. Вопрос не в моем личном отношении к Зимней розе и всему, что вытворила Дэмонра. Но у меня на шее висят два десятка хороших ребят, накачанных контрабандной сывороткой. Не по моей, замечу, личной инициативе!

— Вы действительно не похожи на человека, склонного к подобным инициативам, — ровным голосом согласился маг. — Но, насколько мне известно, природа дружбы такова, что нельзя пользоваться ее плодами, не разделяя также и трудностей.

Зондэр почувствовала, как щеки заливает краска. Наклз не то чтобы напрямую обвинил ее в приспособленчестве, но он в несколько более любезной форме повторил слова, сказанные одноклассницей почти пятнадцать лет назад. А убить Дэмонру на месте, когда выяснилась правда о Зимней розе, ей помешали именно эти слова.

— Если вы полагаете, что я с комфортом еду на шее у Дэмонры с гимназии и до сегодняшнего светлого дня, то правы вы только отчасти!

— Вообще не уверен, что подобная… поездка может проходить комфортно. И это сказали вы, не я. Вы могли выйти в отставку или сменить полк много лет назад, но не сделали этого. Поэтому не нужно мне теперь предъявлять, что Дэмонра с вами плохо обошлась, заставив решать ее проблемы, — маг все-таки разозлился настолько, что перестал изображать из себя ледяную статую. Голос он не повысил, но говорил непривычно жестко, буквально чеканя слова.

— Как вы здраво заметили, я бы в такие проблемы никогда не ввязалась. И стараюсь сейчас не для себя!

— Позвольте вам не поверить.

— Видимо, патент на порядочные поступки имеется только у Дэмонры, — усмехнулась Зондэр. Как только маг вышел из себя, ей, как ни удивительно, сделалось легче. Ситуация из разряда «я пытаюсь убедить манекен» перешла в «ты свинья и я свинья». То есть сделалась существенно привычнее.

— Отнюдь. Дэмонра, как и вы, совершала эти поступки не ради порфириков, а ради себя. Мотивы могут быть разными, от чистой совести до лишней звездочки на погонах, но вовсе не стоит записывать весь мир в свои должники.

— Вашего поведения это тоже касается?

— Разумеется. Если мне когда-нибудь придет в голову совершить хороший, честный и правильный поступок, то, уверяю вас, обязанных не окажется. Что до текущей ситуации: я готов покрывать долги Дэмонры, но не ваши. И, извините, вы у меня не денег просите, а на убийство пытаетесь подрядить! Чего Дэмонра, к слову, за двенадцать лет ни разу не сделала.

Зондэр несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула. Досчитала до десяти. Решила, что горячий чай, выплеснутый прямо в холодную физиономию, не решит ее проблем. Наклз, видимо, все-таки оказался способен на какие-то чувства, потому что за его словами о Дэмонре стояла безусловная любовь, далекая от всяких страстей и романтики. Подобное, вероятно, маленькие дети испытывают к родителям, а вернее — собаки к хозяевам. Даже если он сам по поводу Зимней розы думал мало хорошего — а в этом Зондэр не сомневалась — Наклз бы не признал, что Дэмонра по благородству души потащила их всех в петлю. Обвинять ее в чем-либо было бы вернейшим способом оказаться за дверью в минимальные сроки, это Зондэр понимала хорошо. Пришлось срочно менять тактику:

— Мне эта просьба тоже особенного удовольствия не доставила, уж поверьте. Но ситуация такая, какая есть. Я не упрекаю Дэмонру: в масштабах вселенской справедливости она, наверное, права.

— В масштабах вселенской справедливости Дэмонра как раз не права, — отстраненно пояснил маг, после короткой вспышки снова нацепивший ледяную маску. Теперь он сидел с таким видом, словно два часа назад лично беседовал с упомянутой справедливостью за чашкой кофе. — Вы не первый человек, который путает мою профессию с какой-то другой. Я не стану вам рассказывать, что никогда не убивал через Мглу. Не буду также говорить, что это как-то оправдано и убитые другого не заслуживали. Однако, когда приказ об убийстве отдает кесарская канцелярия — это малоприятно, но это одно. А когда о нем же просит частное лицо — совсем другое. И в первом случае я буду именно тем, кто я есть: кесарским магом второго класса при исполнении. Во втором случае — наемным убийцей. И мне, извините, никогда не хотелось стяжать лавры в этой, безусловно, романтичной профессии. Вся вина упомянутой Ингихильд, насколько я понял, состоит в том, что она родилась на Архипелаге, дожила там до зрелых лет, умудрившись не запятнать собственной репутации в глазах нордэнов, не сменить веры и вообще не совершить ничего такого, что сделало бы ее нежелательным преемником Дэмонры. За такое кесарская канцелярия не убивает. И я не буду. Убить через Мглу проще, чем пустить полю в лоб — но суть от этого не меняется. Миледи Мондум, пожалуйста, абстрагируйтесь от мысли, что все маги — психованные выродки без минимальных моральных ограничителей. Мне, как и вам, приходится смотреть на себя в зеркало.

Зондэр выслушала Наклза, не перебивая. Его возмущение было возмущением порядочного и чистоплотного человека, которому предлагали до крайности грязную работу, и это возмущение она могла бы понять, не виси у нее на шее два десятка потенциальных трупов.

— А двадцать человек, за которых кесарская канцелярия не платит и которых еще можно спасти — это как? — тихо спросила она. — Что на этот счет говорит ваша математика?

— Нет такой математики, — холодно заметил Наклз. — Бредни романтиков. Математика не считает относительную ценность тех или иных трупов, а уж тем более — справедливость, что бы вы ни вкладывали в это красивое слово. «Моя» математика, раз уж на то пошло, считает интегралы.

У Зондэр комок подкатил к горлу, но возразить здесь было нечего. Манекен не убедишь. Весь свой небольшой запас аргументов Зондэр исчерпала. Нордэна быстро поднялась, боясь, что сейчас не выдержит напряжения и накричит на мага. Который, в масштабах вселенской справедливости, вероятно, оказался бы прав. Но вот с ее точки зрения правым совсем не выглядел.

— В таком случае, благодарю, что уделили время. Рассчитываю… рассчитываю на вашу порядочность, вы же такой… такой порядочный! Прощайте.

Она едва не снесла столик тяжелой юбкой и почти побежала к выходу.

— Доброго вам дня, миледи Мондум, — прошелестело ей вслед.

Зондэр в ее нынешнем состоянии легко вылетела бы на улицу не застегнув пальто, но вот ботинки требовалось зашнуровать, и тут она не справилась. Запуталась, сломала ноготь, и в довершение всего не удержала равновесия, влетев спиной в зеркало и едва не опрокинув вешалку. Зеркало, по счастью, уцелело, чего не сказать о самоуважении Зондэр, которая раз в жизни вырядилась как принцесса и пошла просить помощи у колдуна, а получила такой вот афронт. Наклз даже не поторговался для порядка, просто с лестницы спустил. Вежливо, конечно, но дела это не меняло.

Она всхлипнула. Тут подоспел маг, видимо, намеренный спасти интерьер от окончательного разгрома. Наклз ловко подхватил Зондэр под руки, помогая встать, развернул к себе и легонько встряхнул.

— Пожалуйста, успокойтесь, вы поранитесь.

«И разнесу какой-нибудь подарок коллег на пятилетие преподавательской деятельности, говори уж правду», — зло подумала Зондэр, но действительно почти перестала нервничать. Пожалуй, для ситуации, когда маг второго класса и просто гость ее кошмарных снов крепко держал ее под локти в полутемной прихожей, она и впрямь чувствовала себя достаточно спокойно.

Наклз, видимо, сообразил, что стоит к ней слишком близко, отцепился и отодвинулся, заодно показав раскрытые ладони. Можно подумать, чтобы напасть, этому человеку требовались руки.

— Миледи Мондум. Думаю, мы все несколько… погорячились.

Услышать от куска льда, что он «погорячился», было неожиданно. Но Зондэр на всякий случай кивнула.

— Я не могу давать вам каких-либо советов, но прошу вас выспаться и перестать драматизировать ситуацию. Вы десять лет водили за нос всех, кого можно. Если только ваша новая начальница вдруг не окажется мощнейшим медиумом и ясновидящей — а моя математика говорит, что таких не существует — ее вы тоже сможете водить за нос довольно долго, в чем я вам, разумеется, помогу. Только перестаньте дергаться. Мы с вами и так увязли. И чем больше мы с перепугу натворим глупостей, тем больше увязнем. Видите ли, миледи Мондум, эти ваши двадцать человек — наименьшая из наших проблем. Сколько всего прошло по Зимней розе?

— Больше пяти тысяч.

Вот теперь Наклз действительно оторопел, и это зрелище дорогого стоило. Он молчал секунд десять, потом вымученно улыбнулся:

— Ну, только Дэмонра могла втянуть в свое личное дело пять тысяч человек. Успокойтесь, миледи Мондум, и делайте, что собирались. А я постараюсь, чтобы вам не мешали.

Видимо, маскарад все-таки оказался не такой уж глупой идеей. Судя по тону, Наклз разговаривал не с офицером, а с запуганной женщиной. Было бы глупо не развить успех. Зондэр судорожно вздохнула.

— Обещаете, Наклз? — дрогнувшим голосом спросила она. По дороге к дому мага она даже рассматривала возможность пустить слезу, но по здравом размышлении отмела ее, решив, что у Наклза к женскому плачу должен быть абсолютный иммунитет. А у него не оказалось. Теперь голос дрожал как-то сам собою.

— Только плакать не нужно, — взмолился маг. Видимо, и у непреклонного Наклза имелись какие-то человеческие слабости.

— Обещаете?

— Обещаю.

— Я знала…

— Знали, что женские слезы — это прием, который прекрасно работает? Конечно же знали, вам, извините, не пятнадцать, хотя вы и в пятнадцать, наверное, это знаете, и в пять…, - поморщился маг.

Зондэр мудро решила покинуть поле боя как можно скорее, пока победа еще оставалась за ней, а гордость не сильно пострадала.

Когда Магрит спустилась вниз, гостья уже ушла, а Наклз пребывал не в самом радужном расположении духа. По лицу мага о его настроении судить было сложно — иногда девушке казалось, что у мухоловки эмоций больше, чем у него — но двигался он чуть резче, чем всегда. Наклз мыл посуду, звеня чашками.

— Госпожа Мондум уже ушла? — Магрит и в голову бы не пришло назвать такую даму по имени.

— Ушла, — подтвердил маг.

— Красивая, — сказала Магрит, чтобы хоть что-то сказать.

— Красивая.

— И благородная.

— Благородная, — равнодушно согласился Наклз. — Очень красивая и в высшей степени благородная дама. Ты чего-то хотела?

— Поговорить, — буркнула обиженная невниманием рэдка. Конечно, обижаться на мага было бесполезно, но иногда Магрит очень хотелось объяснить ему, что с людьми можно разговаривать не только по делу. — Ты со мной никогда не говоришь.

— И о чем ты хочешь поговорить? — Наклз взял полотенце и принялся вытирать чашки. — О жизни? О погоде? О половом вопросе?

— О жизни.

— Жаль. Я-то надеялся отделаться лекцией о пользе контрацепции. Хорошо, давай говорить о жизни, — маг развернулся и прислонился к столу. — Я весь — внимание. Ты провела серьезную переоценку каких-то ценностей и считаешь, что мне следует об этом узнать?

— Да! Я не хочу ехать учиться в сентябре. Это пансион, Наклз. Меня не будет по полгода. А вдруг ты опять заболеешь?

Маг отложил полотенце и скрестил руки на груди:

— Мне очень лестна твоя забота, но я прожил без нее тридцать семь лет. Еще четыре года как-нибудь да проживу. Я не для того доставал тебе метрику, чтобы ты со мной нянчилась, Магрит. У тебя впереди жизнь, и, чтобы прожить ее хорошо, нужно образование. Которое ты получишь, хочется тебе этого или нет.

— Нет. Не поеду я в этот пансион! Я лучше вернусь в Рэду, чем…

— Ты не вернешься в Рэду никогда, Магрит, — отчеканил Наклз. Его голос живо напомнил девушке пустую качалку, раскачивающуюся в полутемной комнате, и удар в лицо. Она до сих пор не могла понять, что же тогда случилось, но всякий раз, проходя по коридору второго этажа, чувствовала себя неуютно. К спальне Наклза Магрит вообще лишний раз боялась приближаться.

— Это… угроза?

— Нет. Это совет, который тебе следовало бы принять к сведению. Какое будущее ты видишь для себя в Рэде? — уточнил маг. Даже с некоторым интересом, похоже.

Магрит задумалась. К сожалению, никакого будущего там она для себя не видела, но говорить об этом Наклзу не следовало.

— Кашеварить буду, как раньше.

— Да неужели. Как же ты намерена разыскать отряд Кассиана? По тавернам будешь спрашивать, не обедал ли у них прославленный глава революционной шайки?

— Кроме Кассианова есть и другие отряды…

— Я тебя уверяю, твои таланты к кулинарии там не особенно оценят. Мне надо тебе объяснять, какие еще у «кашеварки» в отряде есть обязанности?

— У Кассиана такого не было! Я не… я не то, что ты подумал!

— Вот уж этого я, прости, не подумал, даже когда ты сунула мне в лицо желтый билет.

— Да уж не всем, знаешь ли, рождаться красавицами! — обиделась Магрит. Можно подумать, она своей конопатой морды в зеркале не видела.

— Да при чем тут вообще красота? Я тебе о твоем будущем толкую…

— Я тебе просто надоела, вот и все. Так и скажи!

Наклз поморщился и прикоснулся к виску, словно у него болела голова.

— Заступники, я смотрю, летают косяками, — процедил он. — Хорошо. Магрит, ты мне надоела в первый же день. Ты много разговариваешь. Ты вечно крадешься и бесовски пугаешь меня каждый раз, когда подходишь со спины, чего я уже устал просить не делать. Ты не кладешь вещи на место. Бьешь посуду. Пускаешь внутрь людей, которых пускать не следует. Я почти всю жизнь прожил один и могу еще очень долго перечислять, что именно стало не так с твоим появлением, но это все совершенно неважно, потому что мы говорим не обо мне, а о тебе. Мне тут при любых раскладах осталось недолго, а у тебя впереди может быть хорошая и счастливая жизнь. Которой тебе, будем честны, не светило, и которую очень важно не испоганить в самом начале.

— Вот уж я баловень судьбы! — взвилась Магрит. Она очень старалась не заплакать. Наклз ее вряд ли намерено оскорблял, но говорил совершенно ужасные вещи.

— Именно. Ты баловень судьбы, наверное, единственный, которого я встречал…

— Да у меня мама умерла, когда мне восемь исполнилось, папы я вообще не видела! И… — Магрит бы еще долго перечисляла, как и в чем ей отказала жизнь, но Наклз резко выставил руку вперед, как бы отметая от себя ее слова.

— И тебе прямая дорога была в тюрьму, если не что похуже. А ты здесь. Тебе просто повезло, Магрит. Повезло, что Кассиан — романтичный рыцарствующий дурак. Повезло, когда жандармы не арестовали тебя по дороге. И уж совсем крупно повезло, когда мне не хватило ума отправить тебя назад первым же поездом. Твое везение феноменально, и я не хочу проверять, где и как оно закончится. Поэтому ты будешь мирно и спокойно учиться в Каллад. Потом мирно и спокойно получишь наследство. Мирно и спокойно положишь его в тот банк, который я укажу. Мирно и спокойно проживешь на проценты. Выйдешь замуж, родишь детей, воспитаешь их хорошими людьми. А потом мирно и спокойно умрешь в своей постели, под дружные рыдания полудюжины внучат. Проекция земного рая, тебе не кажется?

— Я не знаю, что такое «проекция», — пробурчала Магрит.

Наклз и бровью не повел:

— Отлично. Значит, после грамматики твоим занимательным чтением станет большой толковый словарь.

Возразить по существу невыносимому и вечно правому Наклзу было нечем.

— Вот тебя, небось, никто в пансион не засовывал! — не выдержала Магрит. — Да ты просто никого не любишь!

Маг прищурился. А она резко осознала, что сказала глупость.

— Очень тонкое наблюдение.

— Наклз, извини.

— Нет, ты права. Я же не твержу о своей бесконечной привязанности к некоторым людям двадцать четыре часа в сутки. Собачки, птички и кошечки тоже не вызывают у меня приступов умиления. Определенно, из этого ясно следует, что я никого не люблю.

— Но…

— Я ухожу по делам. Вернусь поздно. Ужинай без меня.

— Прости меня. Ну послушай…

Наклз, увы, не намеревался ничего слушать. Маг покинул кухню, даже не взглянув на Магрит. Девушка опустилась на стул и уныло кивнула мухоловке:

— Да-да, я уже все поняла. Молчи, Адель, а то Матильде скормлю.

Несколько секунд спустя из коридора донеслось громкое кошачье шипение, а потом — раздраженный окрик Наклза:

— Тварь!

Магрит бросилась к месту развития событий, намереваясь спасать кошку от Наклза. Как оказалось, спасать следовало Наклза от кошки: Матильда, вздыбив всю шерсть и став похожей на огромный трехцветный шар с глазами и пастью, медленно приближалась к магу, ни на мгновение не переставая шипеть. В какой-то момент ее шипение перешло в низкий вибрирующий звук, больше похожий на собачий рык. Наклз отступил вглубь коридора и едва не налетел на Магрит.

— Я ее уберу, — тут же заявила она.

— Трогать ее не смей, — отрезал маг. — Отой…

Матильда прыгнула и взвилась в воздух на добрые полтора метра. Магрит Наклз отпихнул в сторону, как сам увернулся — этого она не поняла. Промахнувшаяся кошка, исходя все тем же страшным рычанием, атаковала снова. На этот раз Наклз играть в рыцаря не стал и запустил в Матильду обувной щеткой. Разъяренную кошку снаряд нисколько не вразумил. Та только раздулась еще сильнее и зарычала громче.

— Бесова тварь, — ругнулся Наклз. Магрит подумала, что маг удивлен. Видимо, не каждый день на него нападали усатые и полосатые рэдские инсургенты. Матильда вела себя так, словно собиралась, как минимум, порвать врага в клочья.

Наклз, видимо, и сам понял всю серьезность кошачьих намерений и справедливо решил второго великолепного прыжка не дожидаться. Он набросил на кошку свое пальто. Оказавшись под плотной тканью, та растерялась, ткнулась не туда и попыталась выбраться через рукав, где и застряла. Прежде чем Матильда сообразила, в чем дело, маг сгреб ее в охапку вместе с пальто, швырнул на кресло в гостиной и быстро закрыл двери.

— Ну и ну, — только и сказала Магрит. При всей своей мощной комплекции и устрашающей длине когтей, Матильда не была агрессивна. Более того, она очень трепетно относилась к вещам Наклза, включая тапочки, шарфы и кресла, где маг сидел. Однажды девушке даже пришлось припрятать его галстук, который оказался в кошачьей шерсти чуть менее, чем полностью. Кошка влюблено мяукала, когда Наклз проходил мимо, и всегда стремилась увязаться следом. Магрит верила, что маг является объектом самого преданного кошачьего обожания. А тут Матильда выкинула такой фортель.

Наклз чихнул и раздраженно потер руку. Только теперь Магрит заметила глубокие царапины. И поняла, что, видимо, с трехцветной красавицей им придется проститься.

— Ты на нее случайно не наступил?

— Ты думаешь, с учетом ее размеров, на нее можно наступить случайно?

Возражение было справедливое. Магрит покачала головой.

Матильда с той стороны стала скрестись в дверь. Злобное рычание не утихало.

— Есть захочет — успокоится, — хмуро сообщил Наклз, рассматривая царапины. Кошка постаралась на славу: по кисти мага весело бежали алые дорожки. Он раздраженно стряхнул капли с кончиков пальцев. — Передай ей, еще раз так сделает, и полетит не в комнату, а в окно. Мало мне идиотов, жандармов, бесов, студентов и санитаров, так еще и кошка на меня взъелась…

— Мне казалось, она тебя любит, — беспомощно развела руками Магрит. Наклз обмотал кисть носовым платком и теперь завязывал шарф. Услышав это, усмехнулся:

— Тебе казалось. Именно до меня ей вряд ли есть дело. Просто все кошки неравнодушны к магам.

— Серьезно?

— Ну да. Кошки обожают Мглу и все, что с ней связано. Кроме ее обитателей, конечно. Но я не знаю никого, кто бы их любил.

Магрит вспомнила, как впервые столкнулась с обитателем Мглы. Им оказалась милая белокурая девушка с пулей во лбу, звонко смеявшаяся под яблоней, мимо которой рэдка шла в школу. Ее до сих пор передергивало, когда она думала о том далеком дне.

— Наклз, ты меня все-таки извини. Я сказала глупость. Я не то имела в виду.

Маг пожал плечами:

— Да ты не особенно ошиблась. Доброго дня, Магрит. Вернусь вечером, ужинай без меня.

4

Наклз искренне полагал свое нынешнее место работы лучшим из всех, что у него были. Преподавание ему нравилось, и нравилось бы еще сильнее, если бы сводилось только к преподаванию. Без заполнения ведомостей, проверок от министерства просвещения, студенческого вопроса и его разнузданных носителей, разговоров с коллегами на кафедре и прочих побочных продуктов учебного процесса. Он не стремился влиться в коллектив, и коллеги платили ему той же спокойной и вежливой нелюбовью. Даже преследуй маг гордую цель стать душой компании, у него бы не получилось: для этого требовалось интересоваться политикой, уметь рассказывать пикантные истории, не пропускать фуршеты и ориентироваться в последних институтских сплетнях. А в идеале еще и отпускать комплименты. Маг спокойно относился к анекдотам, не любил фуршеты, а также совсем не любил сплетни и, как прямое следствие, большую часть кафедральных дам. Исключение он делал для лаборантки, умевшей заваривать прекрасный чай и негромким голосом говорить почти всегда по делу. Будь Наклз лет на пятнадцать моложе, но сохрани текущее мировосприятие, возможно, он бы даже сделал ей предложение. Влюбиться в такую барышню было сложно, жить — легче легкого. Но ему исполнилось тридцать семь, а Агнесса тихо ждала принца, который бы вытащил ее из серой жизни и серых дешевых костюмов, и, увы, любви. Бесприданница из Литейного квартала служила еще одним подтверждением постулата о неизменности мира.

Следовало иметь очень много веры в себя, чтобы против него идти, поэтому Наклз Агнессе кроме «здравствуйте», «спасибо» и «пожалуйста» обычно ничего не говорил. В лицо лишний раз не смотрел и не улыбался. От обсуждений чего-то, выходящего за рамки профессиональных тем, уклонялся. Он предполагал, что в глазах даже наиболее порядочных из бедных и юных девиц доход и социальный статус мужчины скрадывают разницу в возрасте и иные недостатки, а потом начинаются истории в газетах, грустные или грязные. Наклз, уже разок получивший по лицу за альковные приключения, вовсе не имел желания на закате жизни вляпаться ни в драму, ни в комедию.

Отчитав положенные лекции, он вернулся на кафедру. Там еще часа три возился с бумагами, накопившимися за время болезни. В основном, это были бездарно написанные аналитические справки, в которых аналитической работы набралось бы на десять страниц пол-абзаца, и рефераты, несколько модифицированные копии которых маг читал уже лет семь. Наклз методично и без малейших угрызений совести перечеркал все, что показалось ему прямо позаимствованным из работ прошлых курсов. После этого действия из авторского в опусах остались, по большей части, только лишние запятые. Успокаивало мага в данной ситуации только то, что почти все работы были от учащихся с других кафедр, у которых предмет проходил «для общего развития». Наклз со спокойной душой нарисовал карандашом на титульных листах некоторое количество шестерок, восьмерку и две девятки, отхлебнул чай и стал думать, разгребать ли завалы дальше или идти домой. Небо за окном уже налилось густой чернотой, а коллеги разошлись. Судя по старушечьего цвета шерстяной кофточке, висящей на спинке стула, Агнесса еще находилась где-то здесь.

Девушка зашла на кафедру в половину седьмого. Увидев Наклза, то ли вправду обрадовалась, то ли убедительно изобразила радость. Маг никогда не думал, что людям приятно его общество. Для человека, которого с трудом выносила родная мать, это была слишком оптимистичная мысль. Агнесса прошуршала длинной черной юбкой, положила на подоконник бумаги и неловко улыбнулась:

— Мессир Наклз, здравствуйте. Я слышала, вы очень болели… Все в порядке?

— Добрый вечер, Агнесса. Благодарю, в полном. Вы не могли бы мне помочь с выставлением оценок? Я вот уже восемь лет не могу заставить себя выучить, чем «очень дурно» отличается от «крайне дурно» и «весьма неудовлетворительно».

Лаборантка, к которой маг не впервые обращался с такой просьбой, быстро кивнула:

— Конечно. Вы хотите совершенно уничтожить этих неучей?

— Нисколько. Если завернуть работы, они еще раз перепишут тот же вздор, но добавят собственных измышлений на тему и около нее. Я расставил оценки по десятибалльной шкале. Соотнесите их, пожалуйста, с бредом, который должен быть вписан в табель.

— Сейчас, — Агнесса взяла стопку работ, вооружилась ручкой и склонилась над ними. — Знаете, я вас все поблагодарить хотела. Ну, вы меня проводили, когда… когда студенты буянили. Вы, может, тогда и простудились. Так неудобно вышло…

— Не беспокойтесь, я простудился позже, — приврал Наклз. Он понятия не имел, когда заработал воспаление легких, но небезосновательно подозревал, что прогулка до Литейного этому поспособствовала. Так или иначе, слушать благодарности дальше он расположен не был и решил сменить тему. — К слову, чем закончились хождения идеалистов в массы?

— Хождение в массы? — сначала не поняла Агнесса, а потом вздохнула. — Не знаю. Но в конце концов физики, химики, математики и биологи за компанию с медиками прошли по крыльцу во время обеденного перерыва и поколотили всех молодых людей, кто не знал производной от двух иксов в кубе. Не могу гарантировать, что это оказался верный признак классификации либералов, но один мой знакомый двоечник после этого за ум взялся. Он физик, а правильный ответ не вспомнил.

— А ректор?

— Все в порядке. Извините, что я тогда такой ерунды наговорила. Во что с перепугу не поверишь… Господин ректор выгнал почти всех участников волнений, правда, с правом восстановления. Остальное доделала производная от того икса. Стало спокойно.

— Я заметил, — кивнул маг. Наверное, они бы с Агнессой еще немного поиронизировали над ситуацией и отправились по домам, но тут в двери кафедры постучали. Стук, впрочем, был формальностью: посетитель вошел практически сразу. Наклз этого мужчину видел впервые в жизни, но чем-то он ему сразу не понравился.

— Я могу поговорить с Найджелом Наклзом? — вполне хозяйски осведомился тот. На Агнессу даже не взглянул.

Вопрос настолько напоминал утверждение, что маг даже не оказал себе в удовольствии демонстративно посмотреть на часы и холодно улыбнуться:

— Мое рабочее время закончилось четверть часа назад. Боюсь, что не можете.

— А если подумать? — не растерялся посетитель.

Не будь на кафедре лаборантки, все еще злой после визита Мондум Наклз ответил бы так, как ответить следовало, но Агнесса сидела за столом и заполняла журнал. Маг мысленно досчитал до трех и осведомился:

— Вы кто такой будете, любезнейший?

— Ульбрехт Зомберт.

— Агнесса, вы не помните, я выгонял в последнее время каких-нибудь Зомбертов? Нет? Ну тогда я совершенно теряюсь в догадках, что вам надо. Мне это, впрочем, все равно. Если вы пришли обсудить учебу отпрыска, я взяток не беру. Идите в отдел по работе со студентами, может, там возьмут.

— Я не привык, чтобы со мной говорили в подобном тоне.

Тучный темноволосый господин вряд ли приходился кесарю родичем. Оставалось предположить, что он злоупотреблял общением с половыми и низкопошибными кокотками. Наклз устало потер виски. Головная боль, донимавшая его с самого утра, и не думала утихать.

— Да, манеры порядочного человека выдают ваш круг общения, — не без яда ответил он.

— Барышня, выйдете, — распорядился посетитель. На Агнессу тот по-прежнему даже не смотрел.

— Агнесса, если я могу вас об этом попросить, выполните пожелание нашего любезного гостя, — сверкнул глазами маг.

Как только девушка оказалась в коридоре, Зомберт молча выложил перед Наклзом удостоверение сотрудника тайной полиции.

— Вы ждете от меня каких-то комментариев? — полюбопытствовал маг после долгой паузы. Он бы мог молчать и дальше, но ему не хотелось тратить время на зажравшуюся скотину.

— Обычно это производит определенное впечатление.

— Вы произвели на меня вполне определенное впечатление. Так я не выгнал вашего сына или племянника?

— Нет.

— Тогда мне остается сообщить, что я не занимаюсь черной магией, вивисекцией и приворотом по фотографии. Мертвых тоже не поднимаю. И не снимаю наркотическую зависимость. Если вы пришли прикупить галлюциногенов — это тоже не по адресу.

— Вы пойдете со мной, — распорядился Зомберт.

— Ошибаетесь. Вы пойдете к бесам, а я пойду домой, — не выдержал Наклз. Он вообще не питал ни малейшего уважения к тайной полиции и прочим охотникам за бесами, духами и вампирами.

— Странно, мне говорили, вы умны.

— Действительно странно. Дураки, знаете ли, склонны и всех окружающих считать дураками. А умные вас бы ко мне не послали. Теперь, любезнейший, вы можете идти. Если бы у вас было право меня арестовать, вы бы провели арест дома, а не притащились бы тайком на мое рабочее место, когда здесь почти никого не осталось. Ордера у вас, конечно же, нет. Доброго вечера.

— Вас желает видеть один очень уважаемый человек. Таким людям не отказывают.

За первые семь лет в Каллад Наклз слышал эту фразу слишком часто, чтобы она не вызывала у него острые приступы раздражения.

— Я не проститутка и по «уважаемым господам», желающим меня видеть, не бегаю. Если у вас есть официальная и легальная работа для специалиста моего профиля, обратитесь в соответствующее министерство, и специалиста вам предоставят. Во всех остальных случаях, боюсь, говорить нам не о чем.

— А с девушкой, живущей в вашем доме, нам найдется, о чем поговорить?

— Только в том случае, если вас вдруг интересует моя любимая поза, но я вам ее и так могу сказать, — отрезал маг. Свои права он знал и мистического трепета перед Третьим отделением не испытывал. Магрит сделали весьма приличную метрику. А у Наклза имелось приличное количество денег. Они бы выкрутились без лишних сложностей. К тому же, маг совершенно не переносил, когда его пытались запугивать. Калладским специалистам до надзирателей в имперских тренировочных лагерях все равно было далеко. И он сам давным-давно вышел из нежного возраста четырнадцати лет.

— А мы считаем, что вы укрываете террористку, и наш агент подтверждает…

— Ваш агент — помощник аптекаря Тирье. С тех пор, как на него трижды падала сосулька, когда он шнырял под моими окнами, молодой человек здорово поумнел. Я уверен, свои рапорты он теперь просто сочиняет. И получает за это деньги. Очень безопасно и разумно.

Зомберт тяжело вздохнул и засунул руку в карман сюртука.

— Вот только давайте не будем скатываться в пошлость, — фыркнул Наклз. — У меня тоже есть оружие. А ваше не выстрелит.

— Ну, мы же культурные люди, — ухмыльнулся Зомберт и извлек из кармана фотографическую карточку. С нее на мага глядела темноглазая женщина в шляпке с мягкими полями. Женщина улыбалась и нюхала навечно оставшуюся цветущей астру. — Знаете ее?

— Конечно. Это Абигайл Фарессэ, — Наклз не был настолько глуп, чтобы отрицать знакомство с дамой, из-за которой в свое время получил по лицу и единственный раз в жизни стрелялся.

Зомберт смотрел на мага как-то уж слишком пристально:

— А вам совсем не интересна ее судьба?

— Совершенно, — честно ответил Наклз. Собственно, эта судьба не представляла для мага такой уж загадки. Насколько он знал господина Фарессэ, развода тот бы не дал. В лучшем случае Абигайл могла остаться вдовой без средств к существованию, поскольку уж над завещанием муж-рогоносец бы потрудился. Маг, впрочем, сделал все, что мог, и окончательно самоустранился из этой истории достаточно давно. Жизнь Абигайл его больше ни в коей мере не касалась.

— Странно. Мне представлялось, что у вас были… дружеские отношения.

— Довольно странно предъявлять мне ваше воображение.

Зомберт явственно поморщился:

— Послушайте, любезнейший. Я, конечно, понимаю, что вы замечательно талантливый кесарский маг, у вас второй класс и все такое. Но это никак не выводит вас из-под юрисдикции уголовной полиции, понимаете?

— Понимаю. Поэтому не ворую, не продаю наркотики и убивал только тех, на кого мне прямо говорили «фас!» уважаемые господа из верховья табели о рангах. Все «фас» запротоколированы, напишите в Седьмое отделение, возможно, грифы снимут и все вам покажут.

— Вы хотите продолжить разговор о госпоже Фарессэ в Эгрэ Вейд?

Наклз вообще не хотел продолжать разговор об Абигайл Фарэссэ, ни в тюрьме, ни в ресторации.

— Не путайте понятия уголовного преступления и греха. За адюльтер, на моей памяти, наказывали только королев и придворных шлюх. Как вы понимаете, это не тот случай. И, кстати, с моей стороны будет весьма сложно доказать супружескую неверность: я никогда не был женат. А за, гм, дружеские отношения с чужой женой в кесарии можно смело арестовать каждого третьего.

Зомберт остался спокоен, точно статуя какого-нибудь древнего божка:

— Замечательно, что вы мне все объяснили. У вас есть два варианта: либо вы сейчас в виде любезности идете со мной, либо я сделаю все возможное, чтобы дальше красноречием вы блистали уже в Эгре Вейд.

Наклзу этот выбор нисколько не казался принципиальным. Ему угрожали сперва Магрит, потом Абигайл, а там могли еще и Дэмонру припомнить. Ничего из перечисленного магу существенных неприятностей не доставило бы: ну купил липовые документы, так Магрит пока ни на кого с бомбой не прыгнула. А дуэль вообще еще следовало доказать: один мещанин съездил по морде другому мещанину, вот уж сенсация. Такие истории чаще разрешались штрафами, чем клоунадой у барьера.

Другое дело, что перед Наклзом стоял худший тип идиота — идиот исполнительный. А мага добивала слишком сильная мигрень, чтобы он состязался в упорстве с полицейским бульдогом.

— Там, куда мы едем, найдется таблетка от головной боли?

— Да.

— Тогда едем.

Закрытый экипаж с опущенными занавесками мягко катился по улицам, изредка громыхая на ухабах. Из последнего Наклз, сидевший в компании двух жандармов, сделал вывод, что они удаляются от центра города. Путь занял не меньше часа. Маг, впрочем, заметил, что две кочки повторяются с небольшой периодичностью и решил, что его возят кругами, скорее всего, вокруг какого-то здания. От всех этих шпионских игр Наклза с юности воротило, но он, разумеется, молчал. Третье Отделение играло в Третье Отделение, что с них взять.

Наконец, экипаж закончил свое кружение и остановился. Один из сопровождающих Наклза мужчин извлек из кармана пальто большой черный платок и стал складывать так, чтобы получилась повязка на глаза. Маг без любопытства наблюдал за этими приготовлениями.

— Вы ведь не возражаете? Это необходимая предосторожность.

Жандармы демонстрировали прямо-таки завидный оптимизм. Когда Наклза в последний раз перевозили «с предосторожностями», у него на глазах была повязка из освященного в церкви бархата, на голове — мешок, и, наверное, литр успокоительного в крови. Третьему Отделению следовало поучиться у своих темных рэдских коллег. Если, конечно, молодчики действительно работали на Третье Отделение, в чем у Наклза оставались некоторые сомнения. Сейчас его явно тащили куда-то по частному поручению.

— Не возражаю, — бросил он.

Лет десять назад близкие друзья нынешнего канцлера Рэссэ повадились вызывать Наклза на дом, чтобы он помогал врачам откачивать благородных отпрысков после очередной передозировки. Маг знал престижный дачный район «Серебряное кружево» как свои пять пальцев. И полагал, что его привезли именно сюда. Хотя бы потому, что у местных жителей была примерно такая же манера долго и муторно возить его по городу, когда реальный путь занял бы всего минут двадцать.

В те годы, прежде чем окончательно разругаться с Рэссэ на почве, как ни странно, пегой суки одного кесаревого родича, Наклз сколотил очень приличное состояние. Хотя и чувствовал некоторую вину перед приютившей его державой: он считал, что здорово подпортил калладцам породу, спасая явно нежизнеспособные двуногие особи.

Окружающий мир скрыла плотная черная повязка. Потом распахнулась дверь. Запахло дождем, где-то вдалеке залаяла собака.

— Обопритесь на мою руку.

— Я все-таки не дама. Давайте ограничимся тем, что вы скажете, куда идти и предупредите о ступеньках.

Вылезти из экипажа Наклз сумел самостоятельно, хоть и медленно. Впрочем, торопились жандармы, а не он. Шагов через пятнадцать и впрямь обнаружилось крыльцо. Ступенек было всего три, из чего маг сделал вывод, что его сопровождающим хватило ума провести его в дом не через парадный вход. Как только дверь, мягко клацнув, закрылась за его спиной, Зомберт снял с Наклза повязку. Маг недовольно пригладил волосы и огляделся: вокруг царили тишина и полумрак. Окна оказались предусмотрительно занавешены, а плотные обои с золотым тиснением много говорили о толщине кошелька владельца дома, но о его индивидуальности — ровно ничего. Здесь могли с равным успехом обитать и почтенный министр юстиции, чей сынок злоупотреблял наркотиками, и светская дама, подцепившая сифилис, и просто благонамеренная старушка из древнего рода, сплавленная внуками подальше из особняка на набережной.

— Пройдемте, — весьма любезно предложил Зомберт. Наклз молча проследовал за ним через длинный коридор, на полу которого лежал ковер со сложным цветочным орнаментом. В воздухе сладко пахло жимолостью, и маг никак не мог отделаться от мысли, что этим ароматом хозяин хотел перебить какой-то другой сильный запах. В конце коридора обнаружилась деревянная дверь с позолоченной ручкой в форме львиной головы. Наклз окончательно убедился в наличии у хозяина амбиций и отсутствии — вкуса.

За дверью обнаружилась небольшая комната, полутемная, жарко натопленная, похожая на кабинет, но без единой книги. Там находилось двое. Один стоял у письменного стола, второй развалился на кушетке в глубине комнаты и вертел в руке бокал. Пламя свечей играло на камнях полудюжины колец. Наклз бы еще понял, если бы перед ним разлеглась томная балерина, но это совершенно точно был мужчина. Маска, конечно, скрывала лицо, но разворот плеч и размер закинутых на подлокотник сапог говорили сами за себя. А у стола расположился не кто иной, как канцлер Рейнальд Рэссэ.

Сукин лис за прошедшие годы почти не постарел. Наклз не то чтобы завидовал людям, которым выпала удача увидеть внуков и правнуков, но мысль, что эта сволочь его переживет, обожгла совершенно детской обидой.

Канцлер кивнул вошедшим, мужчина в маске сделал вид, что Наклза в комнате нет. Впрочем, маг не исключал, что тот находился под воздействием какого-то препарата и действительно его не видел. Наклз вообще придерживался весьма определенного мнения о светских львах с манерами кокоток.

— Проходите, Наклз. Присаживайтесь, — канцлер улыбнулся магу как доброму знакомому. Тот не заставил просить себя дважды — обещанной таблетки от головной боли он пока так и не получил — устроился в кресле, на которое ему указали, и стал молча ждать продолжения.

— Надеюсь, вы не сердитесь за этот маленький маскарад.

— Ну что вы. Я обожаю ехать куда-то на ночь глядя в компании жандармов. Очень, знаете, скрашивает серые будни.

— Вот и прекрасно, — прищурился канцлер. — Нам как раз нужна ваша помощь.

— Удивительное совпадение.

— Господа, постойте у дверей снаружи, — распорядился Рэссэ. Оба спутника Наклза молча вышли. Маг скрестил руки на груди и попытался убедить себя, что с такой головной болью можно жить. Виски сдавило как обручем, и в районе затылка начала скапливаться свинцовая тяжесть. — Наклз, мы же с вами старые товарищи, — мягко прошелестел канцлер. — Давайте же будем любезны.

— Можете приступать к любезностям, — магу стоило больших усилий не закрыть глаза.

— Мы всего лишь надеялись, вы поможете нам в решении одной небольшой задачки. Ничего сложного. И это разом избавит вас от многих забот. Та девочка — Магрит, Абигайл, Дэмонра — у вас так много проблем…

Наклз тихо фыркнул.

— А у вас в силу должности проблема одна — благоденствие кесарии. Видимо, решение уже найдено, если вы лезете в мою скромную жизнь.

— Дать ему в зубы? — вальяжно поинтересовался с кушетки мужчина в маске. Судя по голосу, он и впрямь находился в состоянии опьянения, то ли алкогольного, то ли наркотического. Зрачков с такого расстояния Наклз не видел, но поставил бы на последнее. Устав бороться с неизбежным, маг откинул голову на спинку кресла. Стало немного легче.

— Наклз, назовите цену, — спокойно проговорил канцлер, прошел к столу, налил в бокал вина и протянул магу. — У вас болит голова. Пейте. Оно не отравлено. Вы же не заставите меня его пробовать, правда?

При мысли о том, чтобы пить из одного бокала с канцлером, Наклза явственно затошнило. К тому же, маг был бесконечно далек от мысли, что Рэссэ станет лично травить его на чьей-то шикарной даче. Мертвым он не стоил ни гроша, а живым мог принести то, что Рэссэ называл «большим политическим дивидендом». А вот какая-нибудь дрянь вроде «успокаивающих травок» в вине вполне могла быть. Наклз от природы обладал неплохим обонянием и мог бы учуять посторонний запах в букете, но жимолость вокруг убивала все прочие ароматы. Магу даже думать не хотелось, какую дрянь пытались спрятать в этом доме.

Наклз залпом опрокинул бокал, не чувствуя вкуса. Канцлер наградил его укоризненным взглядом. Вне всякого сомнения, ему предложили замечательное вино необыкновенно удачного года и виноград для него выращивали на особенно солнечном склоне горы с романтическим названием, так что пить эту красоту следовало медленно, не забывая сопровождать процесс восторженными комментариями. Наклз впервые попробовал приличное вино в возрасте полных двадцати лет, и уже тогда перед ним стояла практическая задача протянуть как можно дольше с данной небесами печенью. Поэтому из всех напитков он действительно предпочитал чай.

После вина тиски на висках несколько ослабли. Маг отставил бокал и неприязненно посмотрел на канцлера:

— Даже проститутка не назовет вам цену, пока не выяснит, что именно от нее требуется. А я все-таки специалист еще более широкого профиля. Что вам нужно?

— О, всего только лишь совет.

На такую глупость Наклзу оставалось разве что поднять брови:

— За совет я беру по тому же тарифу, что и за выход во Мглу. Если только вы не хотите спросить про цвет галстука или что-то подобное…

— Профессиональный совет, — не поддался на провокацию Рэссэ.

— На предмет?

— На предмет будущего.

— Я не занимаюсь предсказанием будущего. Так что за подобным советом вам стоит обратиться к советникам. У вас таковых, если не ошибаюсь, штук пять только исходя из должности.

— Дело щекотливое.

— Понимаю. Если права качает министр — увеличьте ему оклад, а если содержанка — урежьте. Обычно это помогает. Если не поможет — попробуйте строго наоборот.

Сбоку щелкнул взводимый курок. Это господин на кушетке окончательно решил, что Наклз ему не нравится. Холеная рука с перстнями отплясывала в воздухе какие-то немыслимые кульбиты.

Маг не любил канцлера, но и глупцом его считал далеко не всегда. В вопросах собственной безопасности Рэссэ был предусмотрителен и надежен как Предел Зигерлинды. Он бы не заперся в одной комнате с вооруженным пьяным дураком. Иными словами, пистолет, несомненно, своевременно разрядили.

— Наклз, давайте поговорим спокойно. К вам обратились как к высокооплачиваемому специалисту. Обсудим гонорар.

— Я пока не давал согласия на работу, так что обсуждение финансовой стороны считаю преждевременной. И, к слову, я на пенсии довольно давно, вы знаете?

— Вам сказано: делать ничего не нужно. Только дать совет.

— Я вам не верю. Хотя бы потому, что прошлый мой «гонорар» был сформулирован как «оставьте меня в покое». Я выполнил работу, но в покое вы меня все никак не оставите.

— Ну… принимая во внимание ваше происхождение, у вас есть определенные обязательства перед кесарией и…

— Вот как раз и нет. Принимая во внимание мое происхождение и вашу роль в получении мной метрики, нас с вами могут повесить на одной веревке, по очереди. Вас — первым.

Рэссэ картинно воздел руки к расписному потолку, словно призывая небеса в свидетели, как проклятый маг доконал честного политика. А потом так же картинно извлек из-под полы старомодного сюртука плоский футляр размером чуть больше портсигара и протянул Наклзу.

— Откройте.

Маг пожал плечами и открыл. Внутри оказалась только белая ткань.

— И что это?

— Посмотрите.

Наклз достал из футляра узкую белую ленту с неаккуратной вышивкой. Воображения у него не было, поэтому смысла абстракции он в толк не взял. Маг с вопросом взглянул на канцлера.

— Как это понимать? Вам действительно нужна моя консультация в области моды?

— Просто скажите, отравлена эта вещь или нет.

Наклз сильно сомневался, что Рэссэ стал бы самолично таскать ленту, будь у него хоть малейшие подозрения, что на ней есть яд.

— Вы в очередной раз неверно оцениваете мою компетенцию, — прищурился маг. — И с подобным вопросом уместнее обратиться к химикам.

— Видимо, я неправильно сформулировал вопрос. Химики могут мне сказать, есть ли на ней яд — яда в традиционном понимании этого слова на ней нет. Вы можете мне сказать, умрет ли человек, которому принадлежит эта вещица.

— Тогда логично предположить, что нет. Если только он не вздумает ей удавиться, конечно.

— Наклз, сделайте нам такую любезность, — с нажимом произнес канцлер. — Проверьте. Мы будем весьма щедры.

Люди, считавшие, что можно заблаговременно узнать судьбу, заплатив за это деньги, всегда ставили мага в тупик. Особенно же его поражало, когда так думали те, чье образование значимо отличалось от трех классов сельской школы. Но государственные деятели, демонстрировавшие столь потрясающую наивность, просто повергали Наклза в черную меланхолию.

— Ни один человек на земле не сможет предсказать вам будущее, — убедительно, как двоечнику на экзамене сообщил маг. Наверное, именно эту фразу он в своей жизни говорил чаще всего. Даже чаще, чем просил заварить чай или перестать нести околесицу. — Я могу предположить некоторые вещи с определенной долей вероятности. Но последнее слово всегда остается за аксиомой Тильвара. А она не консультируется ни со мной, ни с кем другим.

— Сделайте то, что можете. Мы заплатим.

— Хорошо заплатим, больше, чем ты стоишь, — заикаясь, добавил человек с кушетки. Перстни сверкали так, что Наклзу резало глаза. Хотя, возможно, дело было в мигрени.

— У вас ведь с собой препараты? Если нет, я прихватил кое-что, — канцлер воплощал собой любезность и предупредительность. Наклз не верил политикам вообще, а излишне вежливым политикам, проявлявшим к нему доброе отношение — не верил втройне.

— Все необходимое у меня с собой, — с крохотной склянкой виссары и еще одним пузырьком с менее безобидным содержимым Наклз не расставался никогда. Пенсия — пенсией, но жизнь приучила его к неприятным неожиданностям. В принципе, его организм был отравлен настолько, что во Мглу он мог выходить и без препаратов, но вот об этом его таланте канцлеру знать точно не следовало. Виссару он носил с собой по большей части для отвода глаз. — Что конкретно я должен увидеть?

— Ничего сложного. Состояние последнего владельца ленты. На вчерашний день и, скажем, недели две назад.

«Ничего сложного» являлось очень даже сложной и к тому же незаконной процедурой. Во-первых, шпионить через Мглу имели права только маги, работающие в специальных отделах министерства внутренних дел. Во-вторых, спускаться во Мглу «глубже», чем на три дня, официально запрещалось. Рискнувшие спуститься редко возвращались оттуда и еще реже — возвращались оттуда в своем уме.

— Две недели назад — это уже Дальняя Мгла. Незаконная операция, если вы вдруг запамятовали.

— Но вы же там уже бывали? — невинно полюбопытствовал канцлер. Если бы у Наклза не раскалывалась голова, он бы непременно оскалился и предложил представить убедительные свидетельства и улики. Доказать такие вещи просто не представлялось возможным.

— Да, у меня там дача. Еще какие-нибудь приятные детали? — сухо спросил маг.

— Объект находится во дворце. Но вы ведь и там уже бывали, не так ли?

К сожалению Наклза, бывал. И драпал оттуда со всей доступной скоростью. Бесовы Вету его бы в клочья порвали, задержись он на лишнюю секунду. Мага и так сперва чуть не догнала явно мертвая собака на трех лапах, потом из стены выкатилась голова куклы, на проверку оказавшаяся головой улыбающейся девочки, которая очень хотела с ним поболтать, а потом Наклз все-таки добежал до знакомого помещения и рухнул в собственную тень, напоследок увидев, как к нему прыгает что-то изломанное и вообще мало напоминающее человека. Те еще догонялки.

— Да у вас денег столько не будет, чтобы мне за это заплатить, — фыркнул маг.

То, что он сделал ради Дэмонры, он не стал бы повторять, даже если бы город прямо сейчас начал проваливаться куда-нибудь к бесам.

— Нас с вами повесят на одной веревке, — улыбнулся канцлер. — Третьей повесят одну очень храбрую нордэну. Хотя, пользуясь вашей же системой, ее как раз повесят первой, вторым — меня, а вы на все это посмотрите напоследок.

— Вы вашей драгоценной шкурой не рискнете.

— Я, Наклз, имею достаточно друзей и денег, чтобы доказать, что вы с Дэмонрой меня запугали и я способствовал выпуску документов под давлением. Друзей и денег после этой истории у меня, конечно, станет существенно меньше, но я это переживу. Вы двое — нет. Поэтому лучше перестаньте тут строить из себя невинность, оплатой мы вас не обидим.

Старый лис показал зубы. Разумеется, фигурально. И какая-то печальная правда в его словах была.

— Координаты? — устало спросил маг.

— Четвертое апреля, семнадцать часов — Большой северный зал, это по главной лестнице на втором этаже, там вы бывали. Четвертое апреля, восемнадцать часов тридцать минут — малый кабинет в западном крыле дворца. Мои люди оставили вам «маяки», не заблудитесь. Ну, и вчера — двадцать третье апреля, четырнадцать часов, тот же кабинет, для закрепления результата.

Наклз мог бы спросить: «Объект?», но не стал. Ему и так все сделалось примерно понятно. Не нравилось магу только одно: Дэмонра вдрызг разругалась с кесарем именно четвертого апреля, после бала. Подробностей он не знал, но само совпадение настораживало.

— Наблюдать и не вмешиваться, — сообщил господин с кушетки.

У Наклза даже щека дернулась, так он ненавидел дурней, начитавшихся фантастических романов, где утверждалось, что из Дальней Мглы можно с необыкновенной легкостью исправлять настоящее и будущее. Если бы все работало именно так, Маргери в этом году выпустилась бы из гимназии.

— Обязательно последую вашему совету, — сквозь зубы пообещал Наклз и полез под мундир, где в специальных кармашках хранились две плоские склянки, справа — безобидная виссара, слева — нордэнский «поцелуй судьбы». Последний считался типичным «оружием последнего шанса»: после него обычно не просыпались, но дел можно было натворить немало.

Выдернув крышку из маленькой скляночки виссары, маг мрачно взглянул на канцлера:

— Вы, конечно, знаете, что, если меня поймают, вас я выгораживать не стану.

— Ну вы уж постарайтесь, чтобы вас не поймали. Я ведь мог бы попросить кесаря о возвращении ко двору… некоей особы.

«Вот уж это последнее, о чем я стал бы просить», — подумал маг, извлек карманные часы, раскрыл их, положил на колени, затем обвязал запястье обрывком красной шерстяной нитки — скорее по привычке, чем из каких-то практических целей: клубка он с собою все равно не взял — и сделал два глотка из бутылочки. Благоухающий жимолостью мир дернулся и поплыл, а потом где-то в районе затылка звучно ударил колокол.

5

— Боги надменные, холодно как, — пробормотала Немексиддэ, кутаясь в меховую накидку. Строго говоря, она несколько погрешила против истины: для весны на Дэм-Вельде как раз стояла на редкость теплая погода, градусов десять-пятнадцать. Но шквалистый ветер с Гремящих морей пробирал до самых костей. Ингмар не стал строить из себя истинного северянина и под презрительные взгляды чистокровных нордэнов закутался в зимнюю шубу, а заодно натянул шапку почти на нос. Конечно, данный предмет гардероба портил обзор и отчасти глушил слова, которые цедила с возвышения жрица Нейратез, но маг сильно сомневался, что услышит что-то ценное. Богоравная представительница богоравной расы по части публичных выступлений оригинальностью не отличалась. Неграждане и другие неполноценные представители рода человеческого, заполонившие Каллад, нагло объедали Дэм-Вельду. Шайка титулованных уголовников им потворствовала и только и думала, как бы урвать у жителей обетованной земли что-нибудь еще. В общем, родные апельсины были в опасности и взывали к немедленной защите.

— Разве мы не получили хлеб? — улучив момент, когда жрица выдохлась, поинтересовался маг у Немексиддэ. Та поджала посиневшие губы:

— Получили. Наши материковые коллеги в этом плане обязательны. С учетом запасов, до середины осени нам хватит. А в июле будет следующая поставка. Архипелагу голод не грозит.

— Тогда чего она опять орет?

— Просто она всегда орет, — в сердцах ответила Немексиддэ. По счастью, с флангов ее прикрывали Сигрдрив и Имлад, уже четверть часа ведущие неспешную беседу о каких-то хитрых патронах. В оружии Ингмар понимал очень мало, в патронах — еще меньше, но почему-то ему казалось, будто разговор затеян исключительно для того, чтобы они с Немексиддэ могли обмениваться мнениями, не опасаясь быть услышанными.

Маг серьезно сомневался, что стоило почти полчаса трястись в подъемнике, поднимаясь на головокружительную высоту, только ради ознакомления с богатым внутренним миром и политическими взглядами Нейратез. У Ингмара за десять с лишним лет знакомства с высшей жрицей сформировалось вполне определенное мнение о том, как именно можно решить ее проблемы. Всего-то и требовалось выписать из какого-нибудь материкового борделя специалиста широкого профиля. Другое дело, что магу сложно было представить сумму гонорара, которую избавителю следовало бы запросить за свои услуги. Ингмар подозревал, что столько денег на Дэм-Вельде не найдется, даже если сверху приплатить апельсинами.

Правда, при всем отвратительном отношении к этой вздорной бабе с непомерными амбициями, в смелости маг ей отказать не мог: сам он бы в жизни не полез на помост, с которого она обращалась к толпе. А вот Нейратез уходящее в бесконечность море и небо за спиной волновали мало. Жрица стояла, картинно раскинув руки, так что ветер рвал широкие рукава белого облачения во все стороны, и вещала. Если сбросить со счетов тот факт, что с точки зрения приземленного южанина она несла некий религиозно-философский бред, густо замешанный на идее расового превосходства нордэнов и, так и быть, калладцев над остальными неполноценными расами, оратором Нейратез была хорошим. Как он сам прекрасно сознавал, куда лучше, чем Немексиддэ. Наместница, при всем своем здравомыслии и умении вычленять главное, совершенно не могла говорить на публике и всегда читала по собственноручно написанной бумажке. Впечатление это производило не самое выигрышное. Особенно если сравнить подтянутую, ослепительно-белоснежную Нейратез и измотанную бессонницей Немексиддэ. Ингмару приходилось видеть карикатуры, изображающие жрицу и наместницу в виде роскошного белого альбатроса и ободранной скопы черно-белого цвета, с явным намеком на прокалладскую политику Немексиддэ. В чем-то Ингмар мог согласиться с художниками: альбатросы, как известно, имели неприятную привычку жрать падаль.

— И сегодня, в день начала весеннего сева, мы просим своих богов…

— Сеять позже начинать не пробовали? — сквозь зубы бросила Сигрдрив. — Опять ни хрена не взойдет.

— Традиция, чтоб ее, — фыркнул Имлад.

— У кого-то вместо мозгов — традиция, — Сигрдрив нахохлилась. — Может, наши деды и бабки в апреле уже вовсю миловались на сеновалах, но лично я, когда в следующий раз потащусь сюда, надену шапку. То, что Зигерлинда тысячу лет назад засеяла поле именно через месяц после весеннего равноденствия, не значит, что нам следует бросать семена в мерзлую землю.

— Скажи это Нейратез.

— Очумел? Да я быстрее с зеркалом договорюсь.

— Тогда помолчи, — пожал плечами Имлад.

Нейратез плавно воздела руки. На фоне светло-серых небес, темно-серого моря и огромных колоколов она сама выглядела почти богиней. Кроваво-красные бусы, полностью закрывавшие горло жрицы и спускавшиеся на грудь, тревожно горели. Было в этом ярком пятне на фоне серого дня что-то зловещее. Зрение Ингмар посадил еще в институте, и когда он впервые приехал на Архипелаг — в качестве то ли калладского наблюдателя, то ли разведчика — очки носить стеснялся: нордэны крайне брезгливо относились к малейшим физическим недостаткам. Тогда он впервые увидел Нейратез издали, неподвижно сидящей в кресле, и почему-то испугался, что у той перерезано горло. Позже он сработался с Немексиддэ, оказавшейся на редкость адекватной и вменяемой женщиной, плюнул на общественное мнение и надел очки, а также неоднократно пожалел, что первое впечатление о высшей жрице оказалось обманчивым.

— Наше небо любит нас, — завершила свою речь ритуальными словами Нейратез.

— Мое небо любит меня, — спокойно повторила Немексиддэ и почти вся толпа с ней. Ингмар смолчал. Серые нордэнские небеса не любили южан, тут сомневаться не приходилось.

Нэйратез направилась к спуску, с достоинством неся тяжелые складки белого облачения. Ингмар не первый раз от души пожелал ей сорваться, хотя и знал, что это бесполезно: от пропасти ее отделяло метра четыре, не меньше. Неожиданно жрица остановилась так резко, словно налетела на что-то невидимое. Отпустила платье и схватилась за грудь.

В первый момент Ингмар даже успел порадоваться, что у бестии, наконец, приключился сердечный приступ. Издали Нейратез никак нельзя было дать больше тридцати, а близко ему и всем прочим непосвященным она никогда не показывалась. Но маг давно навел справки и знал, что той стукнуло пятьдесят три. С такой нервной жизнью, пора бы ей уйти на покой. «Ну, тварь, я тебя прошу, упади не назад, а влево, чего тебе стоит?» Но Нейратез не упала. Она смотрела на самый большой колокол. Колокол медленно, как во сне, качнулся.

В тишине раздался звучный, полновесный удар. Затем еще и еще. Бил только один колокол — тот, что отлит в честь бога войны — остальные молчали. Все собравшиеся затаили дыхание. Маг почувствовал, как ему сдавило виски, словно он попал во Мглу. Ингмар ошарашено смотрел на колокол, понимая, что у него нет ни языка, ни веревки, за которую можно раскачать такую махину. Но махина качалась и звонила. Зильберг был атеистом, как и всякий порядочный калладец, однако в виде исключения мог допустить существование чудес, которые просто нельзя объяснить при текущем уровне науки. Божьего чуда по соседству с Нейратез он допустить не мог никак. Что бы там ни творилось, это скорее представляло собой какую-то бесовскую магию.

Жрица медленно и торжественно обернулась к толпе и раскинула руки в стороны. Ветер швырнул ее рукава назад, превратив их в трепещущие крылья.

Колокол снова ударил, громко и гулко, а потом звук растаял вдали. Опала белая ткань. Даже ветер стих.

— Еще до исхода зимы начнется война. На земле и на небе. Так будет! — гневный голос Нейратез далеко разнесся в наступившей тишине.

— Сука проклятая, — пробормотала ошарашенная Немексиддэ. — Ингмар, как она это сделала?!

— Не знаю, — еще успел ответить маг, а потом толпа начала нестройно кричать:

— Слава!

— Дэм-Вельда!

— Война!

У Немексиддэ задрожали губы. Ингмар ее прекрасно понимал: вся политика умиротворения, которую наместница проводила с переменных успехом последние десять лет, летела к бесам из-за десятка ударов колокола.

— Уходим, — пробормотала она. — Пойдемте отсюда скорее. Я… я не хочу смотреть на… на народные гуляния.

— Хоть бы сказала, с кем воевать будем, — прищурилась Сигрдрив. — Нас тут триста тысяч, считая стариков и младенцев. Любопытно, кому с ее точки зрения мы способны накостылять…

— Да ей бы хоть со всем светом — и то мало, — отозвался Имлад.

Ингмар оглядывал толпу. Радостно вопили далеко не все. У кого-то лица были такие же растерянные, как и у него самого. Он понятия не имел, как Нейратез это сделала, но своего она добилась: Немексиддэ, кутаясь в меховой плащ и кашляя, быстро спускалась из отведенной ей ложи.

К подъемнику они почти бежали. Этого он позволить не мог.

— Немексиддэ, — Ингмар, наплевав на субординацию, подхватил наместницу под локоть, заставляя сбавить шаг. Тактическое отступление ни в коем случае не следовало превращать в паническое бегство.

— Проклятая сука, — тихо и отчетливо сказала Немексиддэ. — Ты себе не представляешь, Ингмар, что она только что вытворила.

Очень примерно, но Ингмар представлял. Скорее всего, белая красотка нашла какого-то идиота с магическими способностями и отправила его во Мглу. Посредством пули в сердце, то есть единственно доступным для Дэм-Вельды путем.

Если это действительно был единственный доступный способ. За десять лет Ингмар ни разу не потрудился это проверить, потому что любые контакты с Мглой находились под жестким запретом. Ученые каким-то образом подсчитали, что они ускоряют наступление на острова Гремящих морей, которые и так приближались быстро.

А Нейратез оказалась тварью умной и Гремящих морей не испугалась.

— Она обманула некоторое количество дураков. Теперь я прошу тебя не драматизировать.

— Ингмар, ты страшно ошибаешься, — медленно и с расстановкой сообщила Немексиддэ, оборачиваясь. В синих глазах стояли слезы. Он в жизни своей не видел, чтобы Немексиддэ плакала. И даже мысли не мог допустить, что та способна разрыдаться от злости. Видимо, причина лежала где-то еще. — Лучше бы это действительно оказалось чудо.

— Но это никакое не чудо. У меня до сих пор виски ломит. Это Мгла.

— Тогда мы все покойники, — меланхолично заметил Имлад. Сигрдрив длинно и разнообразно выругалась.

Немексиддэ оперлась о боковую стенку подъемника и безнадежно смотрела на серое без блеска море, к которому они медленно приближались. Мимо мага пронесся какой-то шальной буревестник, почти задев его крылом и обдав холодом. Ингмар подошел к углу площадки, и, крепко держась за поручни, чуть высунулся наружу. Зильберг терпеть не мог высоту, а высота на Дэм-Вельде, где море отличалось от неба или земли только оттенком серого, выглядела особенно страшной. Маг запрокинул голову и увидел именно то, чего увидеть не хотел: гладкий свинец внутренней части колоколов. Там действительно не было ни языков, ни веревок.

А какая-то малопонятная бесовщина, до полусмерти испугавшаяся Немексиддэ, была.

— То, что они выкинули отличный ярмарочный фокус, а мы его не поняли — это плохо, — поморщился маг. — Но ни одно правительство мира не объявит войну только потому, что где-то забил колокол, считающийся голосом бога. Сейчас не Темные века. Божьего посланца отправят к бесовой матери еще на этапе, когда он только будет искать провиант и фураж, шатаясь по интендантам.

— Ингмар, в какой колокол она звонила?

— В колокол бога войны, или я ошибся?

Немексиддэ нервно усмехнулась:

— Ты впервые на моей памяти говоришь, как оптимист, Ингмар. И, прости, как южанин.

Маг задумался. Обычно проблем со знанием быта и нравов нордэнов у него не имелось. К работе с северянами Зильберга готовили с института, когда поняли, что у способного паренька хорошая память, плохое сердце и крепкие нервы. Ингмар на последнем курсе ночи просиживал над нордэнской историей и мифологией. Из мифологии, правда, были старательно вымараны имена богов: таких подробностей жители Архипелага иноверцам не доверяли. Но даже из этого пропущенного через «цензуру» источника маг вынес твердое убеждение, что миром у нордэн правит не кто иной, как бог войны. Ошибки быть не могло. Вряд ли ледяных великанов ударами палицы валила богиня плодородия или бог милосердия.

— Ваш верховный бог отвечает за войну?

— Наш верховный бог отвечает за твердыню, на которой зиждется мир.

Ингмар нюхом чуял, что Немексиддэ имеет в виду не товарно-денежную или банковскую систему и даже не причинно-следственные и пространственно-временные связи, к которым сводили реальность профессиональные маги.

— Твердыня, на которой зиждется мир, зовется Справедливостью, — явно процитировал что-то Имлад, потому что телохранитель Немексиддэ вообще редко говорил сложными предложениями. Ингмар почти сразу вспомнил источник: Время Вьюги, священное писание нордэнов. С его точки зрения — сборник злых сказок даже не с серой моралью, а вовсе без таковой. Кровосмешения, блуд, убийства…

— Справедливость, — под тихий скрип механизма и крики птиц повторила Немексиддэ. — Эта безмозглая сука раскачала не тот колокол, который следовало раскачивать.

К моменту, когда дно подъемника коснулось крупной гальки пляжа, страсти уже относительно улеглись. Сигрдрив существенно обогатила познания Ингмара в нордэнской брани, которую он полагал хорошо изученной. Куда там. Телохранительница обложила жрицу так, как на памяти мага пьяные кучера друг дружку не крыли. Зильберг, положа руку на сердце, не понимал ее беспокойства, как, впрочем, не понимал и Нейратез. На его взгляд куда логичнее было бы просто оборвать через Мглу веревки подъемника, избавиться от наместницы, а потом устранить оставшихся сторонников «умиротворения» по одиночке. А жрица вместо этого выкинула какое-то сомнительное чудо с колоколами.

Вообще, большинство обитателей континента считали нордэнов ненормальными. Ингмар, как человек, проведший на Архипелаге почти треть своей жизни, точно знал, что так оно и есть.

Немексиддэ куталась в плащ, кашляла и нервным шепотом говорила что-то Имладу.

— Это конец, — расслышал Ингмар. — Конец всему.

— Убей эту…, - посоветовала Сигрдрив.

— Уже не поможет.

— Тогда обрубите телеграф, — внес свою лепту Зильберг. — А я постараюсь устроить хороший шторм, чтобы отсюда никто кроме нас не отплыл.

— Ингмар, Мгла…

— Немексиддэ, перемирие соблюдают или все, или никто. Таково основополагающее условие войны. Разумеется, в континентальном ее понимании.

Немексиддэ какое-то время шла молча, потом кивнула:

— Пусть будет шторм. Вечером и ночью через неспокойное море никто не поплывет. А утром у нас будет версия.

Но утром версии не было. В три ночи Немексиддэ, сидящая за столом и что-то быстро пишущая, зашлась в таком приступе кашля, что Ингмару стало не по себе. Маг оторвался от отчета, который собирался отправить в столицу, и обернулся.

Наместница торопливо спрятала под стол платок. Но в очках и с пяти шагов Ингмар ошибиться не мог: на платке темнели какие-то пятна. Немексиддэ попыталась сделать вид, что ничего не происходит, однако снова закашлялась. На этот раз ее трясло так, что маг молча встал, подошел к ее столу и приобнял за плечи.

— Воды?

— Откатали лошадку, — невпопад ответила Немексиддэ, откашлявшись. Ее платок и вправду покрывали многочисленные бурые пятна. Испугаться маг не успел, нордэна быстро заговорила, — Ингмар, вот ключ, открой несгораемый шкаф, бери все документы, телеграммы, вообще все, что есть в черной папке. Имлад сейчас отвезет тебя в порт.

— В порт? — механически переспросил маг.

— В порт. У меня там есть верный человек, тебя переправят на континент. От телеграмм избавишься по дороге, письма отдашь в кесарскую канцелярию. Ладно, не делай таких глаз — я прекрасно знаю, зачем они тебя послали. То, что ты десять лет соблюдал нейтралитет и не раскрыл нашей тайны, делает тебе честь. Я только поэтому и отправляю тебя в Каллад, не отравив ничем напоследок. Обычно мы не забываем дать на дорожку очень экзотические таблетки от морской болезни.

— Погоди, Немексиддэ. Я не понимаю. Утром будет огромный скандал. И там шторм. Почему я должен уехать сейчас?

— Потому что утром буря на море закончится, а Нейратез начнет новую на земле. И шансы пережить первую у тебя есть, а вторую… Наместница в компании южанина пошла против прямой воли богов, нарушила закон, открыла Мглу, устроила шторм, не позволила честным людям вернуться домой на ночь, обрекла детей и взрослых на простуды и ангины, ха-ха! — в голосе Немексиддэ прорезались нотки истерики. Речь стала быстрой и барабанящей, как падающие на пол бусины. — Устроили шторм, предали Дэм-Вельду, предали богов, предали все. Отправили в Каллад партию оружия авансом. Подняли всю бухгалтерию Вейды и еще нескольких высокодуховных красавиц. Они гнали оружие в Эйнальд, Ингмар, в ящиках из-под кильки! — Немексиддэ несколько раз судорожно втянула воздух, словно задыхалась. — У меня под носом прошла отличная государственная измена, а я только думала, как бы не дать всем перегрызться! Вот и вышло время думать. Завтра на Архипелаге будут стрелять. Уезжай сейчас.

— Отстреляемся, — возразил маг. Он только сейчас понял, как Немексиддэ, должно быть, устала. Она никогда не жаловалась, всегда бодрилась и обещала, что все закончится хорошо. Серьезность ситуации Ингмар осознавал и раньше, но вот страшно ему стало только сейчас. — Отстреляемся. Весь материковый Каллад поддержит не эту чокнутую фанатичку, а тебя.

Лицо Немексиддэ стало мертвым:

— Каллад лежит за морем. Он так же далеко отсюда, как рай. А стрелять здесь будут завтра. Нет, Ингмар, мы не отстреляемся. Да и не надо сюда никого. Ты мне обещал про электричество молчать, помнишь?

— Помню.

— Поклянись еще раз.

— Клянусь чем хочешь. А теперь успокойся. Я никуда один не поеду.

— Поедешь. Слушай меня. Про приобретенную порфирию знаешь?

— Разумеется.

Немексиддэ глубоко вдохнула воздух, словно собиралась куда-то нырнуть, и без единой паузы выдала:

— Так вот это не болезнь и не божья кара, или вернее это искусственно выведенная болезнь, если так понятнее, работа наша, боги не при чем.

— Что?!

— Наша. Лет тридцать назад, еще при Рэдум, думали так рождаемость на континенте и на Архипелаге выровнять в перспективе, а испытать решили на Западной Рэде — ее не жалко, и к империи поближе. Испытали, но оно… оно сработало не так, как должно было. Или случилась диверсия. Или наши биохимики просто где-то ошиблись. Или боги дали нам понять, что так не надо делать. И вместо бесплодия вышло… вышло вот такое, да еще и заразное. Потом мы бились над противоядием, но все, что получилась — дорогая и не всегда помогающая сыворотка Асвейд. Такие, Ингмар, дела. И Нейратез утопит весь Каллад в крови, только бы все это не вылезло на свет. Потому что за такие дела нас просто сотрут, не разбираясь, кто прав и кто не очень. Вернее, оставят без еды, и мы тут сами передохнем. Потому что при нашей рождаемости и смертности, знаешь ли, марш на запад никак не устроить. И почти вся наша техника на континенте работать не будет из-за Мглы. Надо перестать ей пользоваться лет на пятьдесят, чтобы мы могли, но… Но не надо, мы сами заслужили, Ингмар. Вот и все. Кажется, ты теперь о нордэнах знаешь втрое больше, чем коренные нордэны. Это тоже кесарю докладывать не надо, если… если только не начнется какой-нибудь еще загадочной эпидемии. Ингмар, я тебе клянусь, я люблю свой народ и свою землю как ничто больше. Но так нельзя. Мне кажется…. Мне кажется, мы перешли какую-то черту, которую переходить было нельзя. Она белая, Ингмар, эта черта, ее на снегу совсем не видно… — Немексиддэ глухо зарыдала, растирая слезы по лицу.

Ингмар потрясенно молчал. Он ее даже утешить не мог. Все это вообще звучало как-то излишне сильно для правды. Но он поверил.

Порфирия за последние тридцать лет выкосила не меньше двух миллионов, и это только в кесарии и по официальным данным. Мужчин, женщин, детей — всех без разбору. Это теперь она стала скорее болезнью социальных низов, а в начале эпидемии всем досталось одинаково. Ингмар вспомнил фотографии из газет: обожженные лица, пустые глаза, ровные ряды трупов, уложенных как манекены. В первые годы порфириков не лечили — лекарства не было. Убивали, сжигали, прах хоронили в специальных могильниках.

Два миллиона душ. Отличный взнос в переустройство мира. Ингмар не считал себя впечатлительным человеком, но отчетливо понял, что его мутит.

— Это ведь не Нейратез додумалась?

— Ингмар, Нейратез тогда лет двадцать исполнилось, — Немексиддэ кое-как отерла слезы и вымученно улыбнулась. — Разве важно, кто именно до этого додумался? Разве тем, кто придет за это спросить, будет важно? Это даже мне все равно.

Ингмар дернул щекой. Немексиддэ говорила дело: сидел какой-то человек над колбой, а потом через полмира чья-то кровь встала на дыбы. Да не было к бесам никакой разницы, как этого человека звали и сколько у него имелось помощников. Даже если бы их всех на дворцовой площади по очереди колесовали, как в Темные века. И даже если к ним прибавить всех, кто знал, и позволил, и кто мог знать, и кто должен был знать…

Электричество, давшее нордэнам преимущество в технологии, и запершее их на холодных островах. Порфирия, оказавшаяся неправильным решением задачки по уравнению рождаемости, если только они действительно решали задачку именно с такой формулировкой, потому что уровень смертности-то повел себя как надо. Ингмару даже думать не хотелось, что там найдется еще, если начать обдирать секреты Дэм-Вельды, как слои шелухи с луковицы. Он только знал, что сердцевина окажется ядовитая: Архипелаг убивал своих детей, медленно и верно, как те самые легендарные мельницы в небе.

Младенцы с уродствами, бесплодие, далекие песни Гремящих морей.

— И давно ты живешь с этим знанием?

— Гораздо дольше, чем хотела бы.

— Оно, надеюсь, худшее в твоем арсенале.

— Нет, Ингмар, худшее — это то, чего я не знаю. Я не знаю, что греет острова. Я не знаю, почему на Дальней Дэм-Вельде цветут яблони…

— Так это не легенда?

— К сожалению, это что угодно, но только не легенда. Легенды не убивают, Ингмар.

Немексиддэ резко поднялась из-за стола, прошлась к окну и кивнула на черное небо:

— Оно все еще нас любит, как думаешь?

— Не знаю.

— Завтра я узнаю, — нордэна нервно усмехнулась, несколько раз сцепила и расцепила пальцы и перешла на свой обычный деловой тон. — Письмо на столе. Отдай его моей племяннице в столице. Ее зовут Зондэр Мондум. Я видела малышку еще девочкой, но раз у ее матери хватило ума отсюда удрать, бросив титул и состояние, то и она не глупа. Отдай ей. Нет, Ингмар, не поднимай брови, ты знаешь наш язык. Но это шифр. Его ты не знаешь.

— Последовательность цифр означает буквы из имен ваших богов?

— Всегда ценила твой ум.

— Вы очень практичная раса. При всей вашей кажущейся… странности.

— Да. Передашь ей. А теперь уходи. Иначе завтра утром тебя привяжут к корзине, наполненной камнями, и бросят в море. С изменниками из ненордэнских семей так и поступают. Прощай, Ингмар. Мне… мне было необыкновенно приятно работать с тобой. Я сожалею, что твоя отставка оформлена именно так, — Немексиддэ снова согнулась в приступе кашля. — Давай, иди. Имлад ждет. У него семья, которую ему надо прятать. Не заставляй его ждать слишком долго, Ингмар.

Зильберг подошел к столу и открыл верхний ящик, безнадежно посмотрел на все лежащие там бумаги. Такую кипу унести ему ни по чем бы не удалось.

— Бери самое нужное. Остальное я сожгу не читая, — сообщила Немексиддэ от окна.

Ингмар взглянул на нее, постаревшую, иссохшую, бесконечно одинокую и все равно готовую драться до последнего. Предложение уехать под крыло к кесарю застряло у мага в горле. Он, ссутулившись, отвернулся и зарылся в бумаги.

Обстановка не располагала к долгим сборам. Ингмар взял только лекарства и пару документов. У порога он оглянулся. Немексиддэ все так же стояла у окна, глядя в беззвездное небо, словно искала там какой-то ответ. Ветер выл особенно тоскливо, словно прощался. Стекла позвякивали. Мертвый телефонный аппарат молчал. Маг отстраненно подумал, что телефон и телеграф заработают не раньше завтрашнего полудня. А о том, что будет на Дэм-Вельде, он, Ингмар, прочтет в газетах через неделю-другую, если, конечно, в пути его не добьет шторм и морская болезнь. Скорее всего, о Немексиддэ там будет только пышный и глупый некролог. Хотя все некрологи по государственным деятелям пышные и глупые.

— До свидания, Немексиддэ, — вытолкнул из себя маг. Нордэна даже улыбнулась:

— До свиданья, Ингмар. Передавай привет калладской весне. Мне кажется, скоро у вас будет цвести черемуха.

Черемуха и вправду скоро должна была зацвести.

Зильберг засунул озябшие руки как можно глубже в карманы и сказал единственное утешение, доступное магу, недавно побывавшему во Мгле:

— Мы, по всей вероятности, встретимся еще до того, как черемуха опадет в этом году. До свидания.

Немексиддэ всегда казалась ему умной женщиной. Она не стала спрашивать, где именно состоится встреча.

— Тогда до скорого, Ингмар.

6

На памяти Наклза случались выходы во Мглу и поприятнее. Первые минут двадцать после возвращения он вообще слабо воспринимал, что ему пытается втолковать мечущийся вокруг канцлер, и от всей души хотел послать его к бесам, но не мог даже слова произнести. Рэссэ опрыскивал мага водой, творил отвращающие зло знамения, тряс перед носом Наклза пузырьком с прозрачной жидкостью и делал еще какие-то столь же бессмысленные вещи.

Помимо того, что маг ничего не слышал за гулом в собственной голове, соображал он ясно. Например, он понял, что говорить правду не стоит ни в коем случае. И еще он понял, что живым из этой комнаты ему уйти не дадут, что бы он ни сказал. Учитывая его состояние, это был шах и мат.

Скорее всего, он не стал первым, кого канцлер отправил за информацией. Рэссэ никогда не путал пушечное мясо и профессионалов, так что от Наклза, вероятно, ждали закрепления результата. А результат выглядел просто до безобразия: кесарь умирал и вряд ли протянул бы даже до середины осени. И да, его убила ленточка без яда.

Наклз лишнего оптимизма не испытывал: Рэссэ, конечно, уже знал, каким путем лента попала к кесарю. Отрицать вину Дэмонры было так же бессмысленно, как отрицать, что солнце встает на востоке. Кто бы ни подставил нордэну, он сделал это очень грамотно.

Голоса доносились как из густой ваты:

— Он не слышит! Может, все-таки позвать врача?

— Погоди! Может, очухается.

— Мертвый он нам ничего ценного не скажет, ваш…

— Заткнись.

Канцлер снова склонился над Наклзом и поднес к его носу пузырек. Теперь маг узнал резкий запах нашатырного спирта. С трудом разлепив губы, он пробормотал:

— Воды.

Дальше стало несколько лучше. Маг, наплевав на этикет, залез в кресло с ногами, прижал колени к подбородку и стал ждать, пока его перестанет колотить. Рэссэ рядом едва не приплясывал от нетерпения:

— Ну что, что там?

«Живой кесарь, мертвый кесарь, буря во Мгле», — все происходило именно в таком порядке. Между этими значимыми вехами Наклз так же видел некоторые другие вещи, от которых его до сих пор разве что не передергивало. Самым неприятным в ситуации ему казалось то, что маг при всем желании не смог бы сказать, являлся ли городской погром, развороченный пулей лоб цесаревича и собаки, пьющие кровь из лужи прямо на улице, возможным сценарием будущего или просто его собственными детскими воспоминаниями, несколько модифицированными Мглой. Во всяком случае, это кошмары выглядели довольно реалистично.

— Там был бал, — огрызнулся маг, стуча зубами.

Пожалуй, из Мглы бал смотрелся даже красиво. Люди кружились, улыбались и не подозревали, что в бесцветном мире их осыпало не конфетти, а пеплом. Дамы и кавалеры двигались в такт музыке, которую не получалось разобрать за далеким грозным гулом. Наклз старался смотреть на танцующих, а не по сторонам — такое количество зеркал было настоящим адом для любого профессионального мага — и держаться ближе к центру зала. Кесарь с цесаревичем принимали поздравления у трона. Маг примерно представлял, что будет, если он попытается как-то воздействовать на правителя из Мглы — в прошлый раз его едва не убило «обраткой» просто за попытку привести того в доброе расположение духа — а потому только следил за ним, не приближаясь больше необходимого. Наклз сосредоточился на простых вещах, которым его учили еще в Аэрдис. Состояние сердца и состояние нервной системы, предрасположенность к ударам. Маг механически фиксировал то, что на профессиональном жаргоне называли «износом». Для человека тридцати с лишним лет кесарь сохранился более чем хорошо. У заметаемого серой метелью человека сосуды находились в скверном состоянии — подарок от пьяницы-отца — но умереть в ближайшее время он явно не собирался. Его сын с физической точки зрения и вовсе был абсолютно здоров.

«Вероятность скорой смерти от естественных причин не превышает стандартной погрешности», — мысленно подвел итог первичного осмотра Наклз. С вероятностью около девяноста девяти целых и девяноста пяти сотых процента кесарь умер бы, если бы ему не помогли. Оставалось накинуть стандартную вероятность успеха возможных «помощников», которая, с условием приемлемой работы охранки, не превышала десяти процентов. Причем это десять процентов закладывали явно из предосторожности: в реальности периодически убивали губернаторов, но ни одно покушение на кесарей пока не удалось, так что вычислить коэффициент эмпирическим путем возможным не представлялось. Наклз также всегда принимал во внимание семейные ценности и богатым людям накидывал еще процентов пять на бедных родственников, уставших ждать наследства. Но даже с этой надбавкой вероятность смерти кесаря не превышала шестнадцати процентов, а если мыслить реально — процентов трех.

На балу кесарь еще был живее всех живых. А вот дальше начались приключения.

— А еще? — не отставал канцлер.

— А еще ко мне прицепился «попутчик», — огрызнулся Наклз. — Скольких людей вы там положили, Рэссэ?

— Не ваше дело. Что случилось дальше?

— Бесы дери, вы могли меня предупредить, что уже отправляли туда людей? Дальше я удирал от трупа какого-то паренька, явно желавшего мне что-то сказать.

— Нас интересуют другие подробности, — холодно произнес человек в маске. Судя по всему, за время, которое маг провел во Мгле, тот успел несколько протрезветь. Наклз покосился на него без малейшей симпатии.

Подозрения, что он сидит в одной комнате с кесаревым младшим братом, посетили мага уже давно, а теперь они быстро перерастали в уверенность. Если верить тому, что Наклз увидел прежде, чем его швырнуло обратно в мир, великому герцогу Эдельберту совершенно не стоило радоваться близкой кончине старшего родича. Она приближала его не столько к короне, сколько к черной проруби в Моэрэн.

«Ваш брат умрет, вы умрете, наследник умрет, канцлер умрет, я умру, будет война». Это явно было не совсем то, что хотел услышать великосветский выродок.

— А дальше состояние здоровья наблюдаемого резко ухудшилось. По причинам, которые мне неизвестны.

— Что за чушь? Как так — вам неизвестны причины, Наклз?

— Я не врач, — сухо проинформировал маг. — И не ветеринар, — не удержавшись, добавил он.

Лицо Рэссэ дернулось и тут же приняло выражение благородной скорби:

— Вы очень злопамятны.

— А вы очень забывчивы. Ваша сука выжила, ваша светлость?

— Говорил я тебе, он узнает дом, — недовольно сообщил герцог. — Да, выжила. А теперь говори по существу.

Наклз спокойно относился к обращению на «ты» от незнакомых людей. Годы в Аэрдис вообще приучили его не реагировать на роскошных хамов самых голубых кровей.

Герцог навис над Наклзом, уперев руки в подлокотники кресла. Маг откинулся назад. Он совершенно не переносил запах псины.

— По существу. Ну же!

— Вы унаследуете то, что хотите, — пообещал Наклз. В голове у него вертелись обрывки нордэнских мифов. Там кто-то тоже унаследовал царство и царствовал в нем ровно три дня, а дальше царями стали уже волки и вьюга. На Архипелаге вообще сочиняли на редкость жизнеутверждающие сказки.

— Невероятно. Ты это слышал? — герцог обернулся к канцлеру и даже маску снял. Теперь Наклз мог видеть гордый профиль будущего венценосца. Большого любителя гончих псов, пушек и балерин. — Он не врет?

«Зачем мне врать, вы меня и так, и эдак убьете», — равнодушно подумал Наклз. Как ни странно, собственные безрадостные перспективы его сейчас не слишком волновали. Маг ощущал полнейшую апатию. Возможно, дело было в сложном выходе, а возможно, в том, что трехколесное кресло в приюте святого Ингмара с мерзким скрипом откатывалось в вечность. Если он видел правду, то ему не грозила старость, ни одинокая и забытая, ни сытая и счастливая — никакая.

— Вы станете регентом, — спокойно продолжил маг. — Вы, канцлер, министром внутренних дел.

Рэссэ, разумеется, оказался умнее своего подопечного и сразу прыгать горным козлом по комнате не стал. Глубоко посаженные глаза блеснули за стеклами очков:

— Министром внутренних дел?

— Именно, — кивнул Наклз.

— За это надо выпить, — провозгласил будущий регент и приложился к бутылке, подхваченной со стола.

— Объект, — Рэссэ решительно не желал называть кесаря кесарем, — объект можно спасти?

— Всегда остается ошибка, — пожал плечами Наклз. — В нашем случае это пять сотых. Во всех остальных случаях объект умрет.

— От чего?

— Разберетесь при вскрытии. Подробностей я не понял.

В этом Наклз, к слову, не соврал. Смерть кесаря сплели очень аккуратно и очень умно. Дремавшая в крови венценосца редкая болезнь, безобидное для большинства людей вещество, женщина, вероятности вокруг которой вдруг начали вести себя как попало.

Даже Вету не увидели бы в ее действиях никакой угрозы до момента, пока она не швырнула ленту кесарю в лицо, со скоростью падающей звезды превращая случайность в неизбежность.

Пожалуй, именно это и напугало мага сильнее всего: до последней поездки в Рэду Дэмонра не представляла собой ничего уникального. Нордэна как нордэна, железные принципы в герметичной упаковке, пуля в голову в тридцать пять лет. Наклз так хотел видеть ее женою Рейнгольда исключительно потому, что тот понижал ее шансы спиться и решить свои проблемы с миром коротко и радикально.

В Рэде ей не угрожало никакой опасности, он сам проверял. Только вот уехала она туда с одним набором вероятностей, а вернулась — совершенно с другим. Наклзу следовало понять это еще в момент, когда девяностопятипроцентный риск быть повешенной нарисовался там, где раньше и на половину процента не набралось бы. Но он был слишком напуган и занят, чтобы думать о вещах, на тот момент не являвшихся чисто практическими.

Если бы Наклз не знал Дэмонру треть своей жизни и не следил за ней, он, наверное, даже поверил бы, что кесаря убила совокупность случайностей. Выглядело это как самая натуральная злая судьба из сказок.

Канцлер взглянул на Наклза как-то уж слишком пристально. Потом негромко произнес:

— Ваша светлость, мне кажется, Азалия на втором этаже скребется, слышите?

Герцог прислушался. Наклз нисколько не удивился, когда тот услышал несуществующий звук и вышел. Маг внутренне собрался. Его, скорее всего, ждала пара последних вопросов и пуля. Вот только не сам же благообразный Рэссэ стал бы в него стрелять.

— Вы сказали правду?

— Что этот жеребец с куриными мозгами унаследует престол? Истинную правду.

— Чего вы в таком случае не сказали?

— Ваш протеже предъявляет права на горящий дом. Это бы ничего, но в подвалах горящего дома — пороховой склад.

— А мой пост министра внутренних дел?

— Такие же танцульки на минном поле. Я удивлен, что вы позволили втянуть себя в такое…гм… в такое мероприятие.

— Что вы имеете в виду?

— В наших с вами — и особенно в ваших — интересах, чтобы кесарь выжил. А этот великий герцог отправился лечить гонорею куда-нибудь к морю.

— Выражайтесь яснее, Наклз.

— Я видел бурю во Мгле. А во время бури — всякое. Не могу поручиться за то, что это не галлюцинации.

— Вы не отличаете явь от бреда?

— Во Мгле, которая сама по себе — сплошной бред? Увольте. Разумеется, нет. Даже если это бред, он был страшноватый. Ваш протеже будет регентом три дня, а потом его утопят прямо в Моэрэн. Я понимаю, эта субстанция не должна тонуть, но зимой и в мешке — потонет. Кстати, топить будут не только его, но и некоторых других членов венценосной фамилии. Их так много, что в лица я великих герцогов и герцогинь не помню, но дюжины две насчитал.

— Наклз, что вы такое говорите?!

— Это то будущее, спрогнозировать которое позволила Мгла. Впрочем, буря все закрыла. Вы хотели, чтобы я дал вам практический совет?

Рэссэ, до этого момента нервно расхаживающий по комнате, замер и скрестил руки на груди.

— Именно. Практический совет.

Наклз снова откинул голову на спинку кресла.

— Сделайте так, чтобы через три месяца у вас был заграничный паспорт. Продать все акции и деньги перевести в золото вы и сами догадаетесь. Других советов нет. Можете еще пойти в церковь, заказать молебен за выздоровление кесаря и отдельно проплатить вашему Создателю за то, чтобы я сейчас ошибался.

— Ясно, — кивнул канцлер. — Еще вина? Я принесу. Одну минуту.

Рэссэ взял канделябр и поставил его на подоконник. Может быть, хотел освободить стол. Но Наклз, сидящий как раз напротив окна, расценил этот жест по-своему.

— Рэссэ, я знаю, что такое винтовка с оптическим прицелом, — мягко и спокойно сказал маг.

Канцлер замер, потом очень медленно обернулся:

— Что?

— Я сказал, уберите свечу с подоконника.

— Наклз, ваши беспочвенные подозрения меня оскор…

— Хотите поменяться со мной местами? Нет? Тогда уберите свечу.

Канцлер посмотрел на мага совершенно диким взглядом, но с места не двинулся.

— Право слово, ну и глупость…

Глупость и вправду была та еще. Наклз свое отколдовал на ближайшее время, остался один в доме врага, а его пистолет, если смотреть на вещи трезво, годился только на то, чтобы застрелиться. Про первое Рэссэ мог и не знать, но про все остальное он знал гарантированно. Маг решил сделать то, что в жизни до этого делал только однажды и очень неудачно: пойти ва-банк. Он медленно прикрыл глаза и самым ледяным голосом, каким только мог, сообщил:

— Даже при ранении в голову мозг живет еще приблизительно семь секунд. Сердечный приступ я вам устрою за полторы. Как вам нравится такая арифметика, господин канцлер?

— Что? — опешил Рэссэ.

— Вы меня слышали. Отзовите стрелка.

— Наклз…

— Рэссэ, в прошлый раз вы вытащили меня из постели просто потому, что оперировали собаку этого сукиного сына. И он еще закатил мне истерику, поскольку у него, видите ли, больше никогда не будет щенков от чистокровной борзой. Я вообще склонен считать, гм, подобное девиацией, хотя ваши друзья — ваше дело. Ваше поведение не понравилось мне уже тогда. Но теперь вы зашли слишком далеко. Отзовите стрелка.

— Чушь и клевета, — сквозь зубы сообщил канцлер, и плавным круговым движением убрал свечу с подоконника. — Удовлетворены?

— Удовлетворен буду, когда окажусь дома, — сухо сообщил Наклз. — А вы выпишете мне чек. Впрочем, принимая во внимание последние события, гонорар я лучше возьму золотом. Пять слитков по триста пятьдесят унций стандарта «Гольденберг 112», и я про все забуду.

Канцлер прищурился:

— Вы на редкость беспринципный человек.

— У меня перед глазами имелся ваш блистательный пример. И вы не станете возвращать Дэмонру в столицу, Рэссэ. Если, конечно, вы хотите жить. И да, на тот случай, если задумаете какую-нибудь глупость. Полторы секунды — это очень мало. Полторы секунды на такую мразь как вы я всегда найду.

До дома в экипаже Наклза, конечно, никто не повез. Мага высадили у конки. Было около половины одиннадцатого вечера, так что домой ему предстояло возвращаться с рабочими массами. В каком-то плане это пришлось кстати. Конечно, конка безбожно тряслась и оказалась забита до отказа, однако лучшего места для уяснения мнения широких слоев населения по злободневным вопросам он бы вряд ли нашел. Притиснутый к перилам Наклз, никогда не покупавший картошки, узнал, что цены на нее к апрелю выросли вдвое против прошлого года. А еще подорожал керосин. А вот водка не подорожала. «Винной монополией» заведовал канцлер Рэссэ. В практических финансовых делах канцлер отличался большой смекалкой и не стал бы резать сук, на котором сидит.

Пути конной железной дороги лежали параллельно набережной, минутах в десяти ходьбы от нее. Наклз вышел на остановке, постоял минутку, дожидаясь, пока у него перестанет кружиться голова, и медленно поплелся к своему дому. Похолодало довольно сильно, и дыхание вырывалось клубами пара.

Зарывшись носом в заиндевевший воротник, Наклз мало что замечал вокруг, пока не услышал за спиной приближающиеся шаги. Каблучки стучали по брусчатке очень бодро и быстро. Даже в демократичном в этом отношении Каллад женщины, дорожившие своей репутацией, в темное время суток без сопровождения по улицам не ходили. Не то чтобы столица считалась опасной — как раз наоборот, это был относительно спокойный город — просто такое поведение шло в разрез со светскими условностями. Ну а жены рабочих, которые в это время могли ходить по улицам, не носили каблуков. Наклз недовольно подумал, что за ним увязалась проститутка, но оборачиваться не стал.

— Найджел, погоди! — окликнул его знакомый голос.

Этого совершенно не могло быть.

Маг вздрогнул и обернулся.

Наклз увидел Абигайл, когда меньше всего на свете этого ожидал. Он ее не вспоминал и вспоминать не хотел, а она вышла из темноты в светлое пятно фонаря. Растерянно улыбнулась, повела хрупкими плечами, поправила шляпку с мягкими полями. Смотрела молча, как будто чего-то ждала. Потерянная, одинокая и бесконечно чужая.

Маг знал, что лучшим вариантом стало бы пойти по своим делам и ничего не говорить. Но этикет требовал хотя бы поздороваться. Не сделать это — значило бы подтвердить, что Абигайл была не просто одним из его знакомых некромедиков, с которой магу просто довелось когда-то спать вместе.

— Найджел, здравствуй, — нарушила молчание она.

— Добрый вечер, Абигайл, — растерянно отозвался маг. Он не сомневался, что больше никогда не увидит этой женщины. А она стояла в пяти метрах от него, под фонарем, и явно ждала каких-то слов. Когда Наклз не знал, что сказать, он или молчал, или говорил то, что требовал этикет, в зависимости от ситуации. Молчать дальше делалось глупо, так что Наклз покопался в голове и извлек оттуда затасканное: «Надеюсь, вы здоровы?»

— Благодарю, здорова, — ломким голосом отозвалась Абигайл и добавила быстрой скороговоркой, словно боялась не успеть договорить:

— Он… он дал мне развод. Я пришла спросить — уже поздно?

Прямой вопрос требовал прямого ответа:

— Да.

— Я оставила детей с мужем и приехала сюда первым поездом. Это уже неважно?

— Да.

— Ты до сих пор меня не простил? — безнадежно уточнила Абигайл.

Дать на этот вопрос короткий и однозначный ответ оказалось не так просто.

Можно было бы начать с того, что он и не обижался, а кончить тем, что убивали и за меньшее.

— Найджел, ты простил?

Наклз не слишком любил копаться в моральной стороне вопросов. Простил, не простил — какая теперь разница? Это уже была история, и история омерзительная. Как раз такая, каких он не любил.

Ради Абигайл Наклз полную минуту стоял у барьера, пока ее муж, пустой и отчасти скверный человек, пытался прицелиться в неподвижного противника с тридцати шагов. День выдался ветреный, маг мерз и думал о том, что действительно может сейчас умереть. Очень глупым образом. Но Виктор Фарэссэ промазал. Наклз стрелял в воздух. Второго захода не состоялось исключительно потому, что господин Фарессэ умудрился едва не умереть от страха за свою драгоценную жизнь даже при таком выстреле противника. Дрожащим фальцетом он еще разок обругал Наклза лгуном, ублюдком и вообще разрушителем семейных очагов. Говорить тот мог что угодно: маг не пристрелил бы отца двоих детей, как бы его ни назвали. С Наклза бы позолота от чужих слов не осыпалась. Так что он, не испытывая желания еще минуту подставлять лоб под пулю, снова предложил денег. Фарэссэ, фальшиво протестуя, скрипя и брюзжа, наконец, согласился взять виру за нанесенное оскорбление. Спустя пару лет, Наклз задавался вопросом: а если бы он предложил тогда вдвое больше, решился бы супруг не просто замять скандал, а еще и Абигайл оставить в покое? Скорее всего, нет. По ее словам выходило, что она пыталась добиться развода три года. Впрочем, выйти за денежный мешок — не такой уж и полный — на территории Рэды и по рэдскому закону было полной волей Абигайл, она знала, чем такое заканчивается.

Так или иначе, Наклз единственный раз в жизни стрелялся. А потом сказал Абигайл, что готов взять на себя заботу о ней и ее детях — двоих мальчиках, о существовании которых та не сочла нужным его известить за год связи. Наклз узнал о них в день, когда ее муж влепил ему затрещину. «Затрещиной» это называлось только из вежливости — коммерсант был ростом примерно с него, но весил как три Наклза, так что с одного удара едва не своротил ему челюсть. Маг вообще не очень понимал, зачем устраивать эту клоунаду: дуэли мещан выглядели даже более глупо, чем дуэли дворян. Но, видимо, Фарэссэ то ли захотелось покрасоваться, то ли Абигайл озвучила ему какую-то другую версию своих отношений с кесарским магом второго класса.

Стал бы Наклз встречаться с замужней женщиной, зная, что у нее есть дети? Нет, не стал бы, тут Абигайл хитрила правильно. Но, когда все выяснилось, он все равно предложил ей кошелек, а при первой юридической возможности — руку и сердце. И свою фамилию отпрыскам. Чего Наклз не смог понять тогда и не понимал теперь — почему это не помогло. Абигайл мужа не любила, а деньги любила. Любила ли она его, Наклза, это и бесы бы не сказали, но он тогда думал, что да. Думал до момента, пока в один прекрасный вечер не обнаружил в доме записку, лаконично сообщающую, что Абигайл «запуталась, ошиблась и согрешила перед Создателем», а потому уезжает и просит ее не искать. Как будто полученной до этого исповеди на шести страницах было мало.

Наклз ни тогда, ни сейчас не видел смысла отказывать даме в исполнении просьбы. Другой вопрос, понравилась ли она ему.

— Простил. Просто теперь поздно. Доброго вечера, Абигайл.

— Найджел.

— Доброго вечера, Абигайл, — уже тверже повторил маг, поклонился и отвернулся. Газовые фонари освещали дома каким-то совсем уж потусторонним светом. Наклзу лишней минуты не хотелось оставаться на улице. Да еще и наедине с призраком из прошлого в шляпке, пришедшим по его душу с трехгодичным опозданием.

Каблучки Абигайл застучали следом:

— Найджел, я… я понимаю, что натворила, и ни о чем тебя не прошу. Я опять сняла ту же квартиру, в доме инженера Градена, ту же самую. Я просто не смогла иначе, она мне пять лет ночами снилась! Ты, если надумаешь, просто приходи, когда тебе угодно. Слышишь, Найджел, ты просто приходи, хорошо? Я всегда дома. Всегда!

Наклз невольно ускорил шаг, сложно сказать, из-за бьющего в спину ветра или голоса. Каблучки смолкли раньше, чем он свернул на свою улицу.

7

Первые полчаса после ухода Наклза Магрит страдала и казнила себя за бестактное поведение и черную неблагодарность. Устав страдать, сочла, что в конфликте всегда виноваты обе стороны, изложила свою взрослую и разумную позицию посапывающей на диване Матильде — стоило магу уйти, та стала как шелковая — и решила в порядке принуждения Наклза к миру почистить его пальто и приготовить вкусный ужин. Кулинарные таланты Магрит ничего выдающегося собою не представляли, но они вполне соответствовали взыскательности мага, который в жареном виде не мог отличить курицы от свинины, а свежей картошки — от прошлогодней. Вооружившись сковородкой, рэдка принялась за работу. В процессе ей пришлось пожертвовать Матильде, крайне правдоподобно сымитировавшей голодный обморок у ног хозяйки, добрую треть мяса, но в целом дело спорилось.

К восьми вечера ужин был практически готов. Магрит сняла передник, открыла кран, чтобы вымыть руки, и вдруг увидела, как кошка резко вскочила, выгнула спину и зашипела на дверной проход.

— Матильда, оставь эти выходки, — буркнула рэдка.

Кошка, не переставая шипеть, отступала вглубь кухни, пока не прижалась к ногам Магрит, отхаживая рэдку хвостом.

— Глупая киса, — в сердцах пробормотала Магрит. За окнами уже темнело. В гостиной свет не горел. Матильда громко шипела на пустой дверной проем, за которым угадывались контуры дивана, кресел и маленький коридорчик, отделяющий гостиную от библиотеки.

Магрит прошиб холодный пот: в темном коридорчике кто-то стоял. Она видела нечеткий контур человеческой фигуры.

Девушка механически потянулась за ножом, пытаясь вслепую нащупать его рукой на столе. Она просто физически не могла отвести взгляд от черного пятна в дверном проеме. Пятно, впрочем, оставалось неподвижным.

«Я рэдка, меня Создатель бережет. Я ничего не боюсь», — как заклинание повторила про себя Магрит, наконец, нащупав рукоятку ножа. Сердце у нее колотилось, как бешеное.

Самым страшным ей казалось то, что фигура не приближалась. Так и стояла между гостиной и библиотекой, совершенно неподвижно и беззвучно. Вероятно, тот человек тоже смотрел на Магрит.

Играть в гляделки непонятно с чем в пустом темном доме было не тем, чему в детстве пасторы учили благонамеренных рэдских девочек.

Магрит, не выпуская из руки нож, шагнула вперед. Первый шаг на ватных ногах дался тяжело, но дальше пошло легче. Бормоча молитву, девушка добралась до дверного проема. Оттуда — до столика посреди гостиной. Фигура не исчезала, но и не пыталась приблизиться.

Кошка за спиной исходила рычанием. Магрит, доковыляв до столика, замерла. Потом положила нож — тот негромко клацнул о каменную столешницу — извлекла из кармана передника спички и чиркнула. Быстро поднесла дрожащий огонек к масляной лампе в зеленом абажуре. По комнате разлился мягкий свет. Рэдка снова схватилась за нож и подняла глаза.

В коридорчике стоял Наклз. И невозмутимо читал письмо.

Магрит понятия не имела, зачем он портит глаза и что может видеть в такой темени, но это совершенно точно был Наклз. Может, не от мира сего, но все-таки свой и родной. Девушка с облегчением рассмеялась.

— Ну ты меня и напугал!

Маг медленно поднял голову. Не считая темных кругов под глазами, он выглядел вполне обычно, только чем-то запачкал волосы у виска, совсем чуть-чуть. Магрит немедленно захотелось убраться из-под холодного взгляда.

— Да, я поняла. Ты на меня обиделся, — буркнула она. Сердце колотилось уже медленнее, но ноги все равно подкашивались. Магрит оперлась на спинку кресла и добавила, — как решишь меня простить, приходи. Свинина стынет.

Маг молча вернулся к разбору писем.

«Ну и дурак», — раздраженно подумала рэдка. Сперва напугал до полусмерти, а потом еще и ни слова не сказал. «Пусть дуется и ест печенье. Поумнеет — придет. Точь-в-точь как Матильда».

Не дожидаясь ответа, которого все равно бы не последовало, Магрит вернулась на кухню. Уселась на стул так, чтобы не видеть дверного проема, уставилась в окно — из-за горящего света темная улица казалась нереальной, словно нарисованной — и стала мечтать, как удерет в Рэду, найдет Кассиана и поднимет там освободительную войну в духе Кайры. Прогонит калладских захватчиков. Встретит Наклза на поле боя — и картинно спасет ему жизнь. Чтобы знал, как обычные люди умеют любить и быть благодарными.

Изредка Магрит оборачивалась и поглядывала в гостиную. Маг маячил в полумраке еще около четверти часа, а потом исчез. Учитывая, что входную дверь не открывали, наверное, пошел к себе наверх, гордо страдать без ужина. Матильда, забившаяся в самый дальний угол, не вылезала. В общем, все Магрит бросили. От горя и обиды ей только и оставалось, что приступить к обгрызанию тщательно приготовленного и украшенного зеленью блюда самостоятельно. «Ну и бесы с тобой, с умным таким, ну и лопай там свое печенье!»

От еды Магрит отвлек звук открываемой двери. Она удивилась, кого могло принести в такой час, да еще и со своим ключом, и вышла в прихожую. На пороге стоял… Наклз.

Рэдка слабо охнула.

Маг стряхнул с волос морось и взглянул на Магрит.

— У тебя все хорошо? Эй, ты что, привидение увидела?

Рэдке понадобилась вся ее воля, чтобы не кивнуть. Наклз повесил плащ, недобро глянул на вывалившуюся в коридор Матильду, направился в ванную. Магрит как во сне наблюдала за этими простейшими действиями. Потом крадучись подошла к шкафу, у которого стоял ее вечерний «гость». Книги как книги. Однотипные корешки с золотым тиснением. Коллекция неувядающей классики. Магрит почти не удивилась, когда извлекла одну книгу наугад и обнаружила, что страницы не разрезаны. Ей плохо представлялся Наклз, читающий художественную литературу. Девушка достала еще пару книг и посмотрела на полку за ними. У самой стенки что-то лежало. Магрит протянула руку, пошарила у задней стенки и извлекла на тусклый свет связку писем.

Толстую такую, писем в двадцать, не меньше. Их аккуратнейшим образом перевязали ленточкой.

Магрит было не по себе и до этого, но теперь ей отчего-то стало по-настоящему страшно.

Шум воды в ванной стих. Оборачиваясь к Наклзу, рэдка механически сунула письма за спину. Она, конечно, и в мыслях не имела их читать. И честно собиралась убрать на место при первой же возможности, но только не на глазах у мага.

Наклз принюхался и улыбнулся:

— Вы с Матильдой мне что-нибудь оставили?

— Д-да.

— Спасибо. Я подумал, насчет твоей учебы. Если тебе так не нравится пансион Скульден, мы найдем другой. Где-нибудь в Виарэ, — Наклз говорил непривычно мягко. Предлагал компромисс и совместную выработку решения. Что-то было не так.

Магрит спрятала пачку писем под кофту, впихнула книги на место и бодро кивнула:

— Хорошо.

— У меня будет только два критерия, на которых я настаиваю, — все также добродушно сообщил маг. — Во-первых, приличная учебная программа. И — предельная удаленность от столицы, во-вторых. Видишь ли, Магрит, наверное, в этом году будет очень слякотная осень и очень холодная зима.

Рэдка и не думала спорить. Она накрыла на стол и, сославшись на головную боль, ушла в спальню почти сразу. Там впервые в жизни заперлась — до этого ей и в голову не приходило так сделать — достала пачку писем и развязала ленту. На пол изображением вниз упала фотокарточка. В углу по диагонали красивым почерком с завитушками было написано «с любовью, А.» На рэдди. Магрит удивилась. Перевернула фотокарточку.

Оттуда, чуть склонив голову на бок, улыбалась приятная женщина лет тридцати. В аккуратной пухлой ручке с совершенно детскими ямочками она держала огромную белую астру.

Глава 2

1

Прибывшая с Архипелага Ингрейна Ингихильд вполне соответствовала худшим ожиданиям Зондэр. Эта снежная лисичка еще в гимназии умела пройтись по грани между оловянным солдатиком и фарфоровой куколкой. Причем так ловко, что каждая категория видела в ней родственную душу, а кости менее удачливых предшественников под ее каблучками хрустели тихо и пристойно. И она не теряла времени даром, развивая свой талант. Трудно было предположить, что за обаятельной улыбкой, точь-в-точь как у Кейси — а они приходились двоюродной теткой и племянницей по материнской линии — скрывается человек холодный и бездушный. Не удивительно, что люди, задумавшие что-то раскопать, прислали именно ее.

Для Зондэр, увы, эта кандидатура являлась наихудшей и по личным причинам. Они вместе учились, не виделись пятнадцать лет, и она бы предпочла не видеть Ингрейну еще столько же. Встретить человека, которому она сумела безнаказанно причинить зло, пожалуй, оказалось даже хуже, чем того, кто безнаказанно причинил зло ей. Кое в какие подробности Зондэр Наклза посвящать не стала, но это не значило, что она их не помнила.

Сложно сказать, что отличало Ингрейну Ингихильд от всех прочих. Та не была ни самой родовитой девочкой их класса, ни самой богатой, ни первой ученицей, ни даже просто красавицей — и все-таки выделялась. Она держалась особняком не потому, что с ней не хотели дружить и играть, а потому, что ей, очевидно, самой в голову не приходило, что так можно. Ингрейна не давала списывать и не списывала, не подсказывала и не принимала подсказки, очень прилично фехтовала — даже Магда проигрывала ей в трех случаях из пяти — и никогда не скрывала своего отношения к людям и вещам. Не злословила и не сплетничала, но, получив прямой вопрос, могла ответить так, что спрашивающий быстро терял охоту продолжать изыскания. Вряд ли кто-то когда-то слышал от Ингрейны вежливое вранье или неискренний комплимент: та или молча улыбалась, или била наотмашь, но никогда не становилась зачинщицей ссоры. Они могли бы сойтись с Дэмонрой — вопреки очевидным фактам, какая-то внутренняя общность у них имелась — но Зондэр это сближение вовремя заметила. Здорово его испугалась и, конечно, предотвратила.

Она уже в гимназии понимала, что Дэмонра, как и Магда — очень удобный жизненный таран, разве что в более изящной обертке. За нее можно было спрятаться и потом пройти там, где прошла она, в качестве благодарности прикрыв ей спину и убрав беспорядок. Благодарность, впрочем, с точки зрения Дэмонры вот уж точно не являлась обязательной — она шагала как шагала, а те, кто за нее уцепился, могли плестись с комфортом, пока ей не мешали. Зондэр в этом вопросе с собой оставалась честной: в отличие от подруг, она не родилась на свет идеальным автоматом для решения жизненных проблем. На протекции, родственные связи и иную поддержку ей рассчитывать не приходилось. И именно поэтому она с самого начала выбрала в друзья Дэмонру и Магду, а не тех, с кем можно обсудить искусство и элегическую печаль. Ингрейна Ингихильд, в чьем спокойном голосе при надобности позвякивала шашка или скрежетали мельничные жернова, тоже принадлежала к породе людей, способных проторить дорогу в жизнь, но она явно не собиралась брать с собой лишних пассажиров. И да, она — храбрая не бесшабашной Магдиной храбростью, а какой-то собственной, ледяной — больше подходила на роль человека, стоящего на стреме, пока друзья выцарапывают всякие вечные истины над дверьми директорского кабинета. Рядом с ней трусишка, которой нельзя было лишиться стипендии, очень сильно тускнела.

И этим Ингрейна Зондэр решительно не устраивала.

Спровоцировать ссору между двумя болезненно-честными девочками, которым исполнилось по тринадцать-четырнадцать лет, труда не составило. Они, к счастью, не подрались: Дэмонра, с ее огненной шевелюрой и соответствующим темпераментом еще могла бы выкинуть какую-нибудь глупость, но ее белокурая полутезка решительно отказалась переводить конфликт в плоскость смертоубийства. Дружба закончилась, не начавшись: в последних классах Дэмонра и Ингихильд почти не общались, не демонстративно, а скорее так, словно каждая чувствовала себя неловко. Строго говоря, они не расстались врагами — просто пошли каждый своею дорогою.

Не вмешайся Зондэр, наверное, пошли бы одной, но куда и как тогда пошла бы она сама?

Зондэр плохо помнила свои детские и подростковые мотивы, но иногда ей казалось, что она боялась Ингрейну еще до того, как та невольно сделалась препятствием, и, возможно, даже раньше, чем Зондэр вообще подружилась с Дэмонрой и Магдой. В любом случае, все их немногочисленные ссоры произошли уже после, и ей никогда не приходилось стоять против Ингрейны один на один. Та друзьями, к слову, не обзавелась. Зондэр ее такой и запомнила — одинокой фигуркой с белыми косами на белом платье, застывшей в отдалении, под яркими солнечными лучами. Через те лучи она, никому не кивнув на прощание, прошла за ворота гимназии, сразу в будущее. Связи ни с кем не поддерживала. Лет пять назад ходили слухи, что Ингрейну вроде бы сильно ранили в Сеали, но та выкарабкалась. Надолго уехала на Дэм-Вельду, а теперь вернулась.

Может, она давно забыла не очень красивую интригу пятнадцатилетней давности. Может, она ее даже не поняла. Но Зондэр все равно очень дурно провела ночь, предшествующую ее приезду. Ей снился урок фехтования, только сабли почему-то оказались заточенными, и к утру она не помнила, кто кого убил, а помнила лишь солнечные блики на стали, белые косички и кровь.

Возраст, как ни странно, пошел Ингрейне на пользу, превратив худую как жердь девчонку с бесцветными волосами в высокую, стройную и вызывающе красивую женщину. Зондэр, впрочем, поставила бы на корсет и мастерство портного — великолепное качество пошива формы бросалось в глаза. Безупречный макияж, идеальная прическа, перчатки такой ослепительной белизны, что ими, пожалуй, можно было бы пользоваться вместо фонаря в темное время суток. Только недоброе выражение светло-голубых глаз — Зондэр они всегда напоминали начищенные стекляшки — и осталось прежним. Увы, теперь неприятности, которые Ингрейна могла ей причинить, опрокинутой на передник чернильницей не исчерпались бы и с этим следовало как-то смириться.

Красотка прибыла в столицу только вчера, и, вместо того, чтобы ударно освежить впечатления о городе и сломать шею где-нибудь в процессе, направилась в штаб на следующий же день. Чем, конечно, жизнь Зондэр не облегчила. Возможно, при встрече стоило хотя бы изобразить радушие — в конце концов, Зондэр видела не незнакомку, а человека, с которым проучилась много лет — но первые секунды были упущены, а дальше это выглядело бы глупым и нарочитым. Ледяные глаза Ингрейны заледенели еще сильнее, но она улыбнулась. Так, что Зондэр сразу поняла: прощай белый передник, а Магде уже не нажалуешься.

Нежно воркуя с генералом Тиллем, известным поклонником высоких блондинок, Ингрейна осматривала свои будущие угодья. Как стало ясно по ледяному взгляду — охотничьи. Красотку явно отправили сюда с целью обнаружить крамолу, а та всегда выполняла домашние задания очень тщательно.

Наследство бывшей одноклассницы ее, увы, не радовало: документы ей еще предстояло изучить, но непосредственно в штабе нордэне не нравилось буквально все, от протертых ковров и плохо покрашенных батарей до скелетов розовых кустов под окнами. Но она, конечно, любезно прощала окружающим эти страшные непотребства, которые, несомненно, компенсировались навыками и выучкой полка. Зондэр делала все возможное, чтобы держать себя в руках и никак не комментировать завуалированные придирки, на которые новоявленная полковник не скупилась. Когда ее простили уже в двадцатый раз, Мондум поняла, что осмотр пора заканчивать, потому что даже присутствие сопровождавшего Ингрейну генерала постепенно переставало казаться нордэне значимым фактором, препятствующим скандалу. Видимо, пятнадцать долгих лет Ингрейна потратила на то, чтобы научиться отпускать шпильки, и преуспела. Раньше та говорила без обиняков. Но раньше в ее собеседниках не ходили генералы и ее плечи не украшали полковничьи погоны. Отдельный вопрос, за какие заслуги они ей достались в тридцать два года. Ее внешностью можно было бы объяснить благоприобретенный титул, но никак не воинское звание.

Обтянутый белоснежной перчаткой пальчик коснулся облупившейся краски на стене коридора.

— Никогда бы не подумала, что у расквартированного в столице полка имеются проблемы с финансированием. Или к данному полку особое отношение? Здание, кажется, постройки начала прошлого века?

— Конца позапрошлого, но оно в хорошем состоянии. Последний капитальный ремонт делали пять лет назад.

— По виду стен можно предположить, что все тридцать. С этим разберемся. Но сначала мне бы хотелось взглянуть на бухгалтерию…

«И проверить, не воровало ли прежнее начальство», — мысленно закончила эту невинную фразу Зондэр. Ингрейна вообще сделалась мастерицей тонких намеков, за которые хотелось убить на месте, даже когда их смысл оставался не вполне ясен. Если бы здесь присутствовала Магда, дэм-вельдская красотка не прожила бы и пяти минут. Но майор Мондум, лично наказавшая подруге «заболеть» на недельку, была из другого теста.

— Бухгалтерия и канцелярия — в левом крыле, на втором этаже, — сообщила Зондэр своим ослепительно начищенным сапогам. За бухгалтерию нордэна не беспокоилась: она каждый месяц лично проверяла, сходится ли приход с расходом. Следовало иметь очень много оптимизма, чтобы доверять подобные вещи Дэмонре.

— Прекрасно, вот туда и пойдем, а знакомиться с личным составом я буду завтра, — улыбнулась Ингрейна. — Мне бы хотелось получить более полное представление о том, что я увижу, заранее, если не возражаете. — Тилль не возражал, а Зондэр не спрашивали. Генерал выразил много надежд — как показалось обозленной Мондум, основные относились к тому, что красотка будет без колебаний обращаться к нему по всякому поводу в любое время дня и ночи, начиная прямо с сегодняшнего вечера. Полковник в ответ выразила много признательности и благодарности, ничуть не развеивая восторгов Тилля. Так откровенно кокетничать с человеком, годившимся ей в отцы, было попросту неприемлемо. Зондэр, во всяком случае, не стала бы поступать подобным образом, даже предпочитай тот брюнеток. Но, зная демографическую ситуацию на Архипелаге, ожидать от Ингрейны соблюдения приличий особенно не приходилось.

Когда генерал скрылся за поворотом коридора, улыбка упала с лица полковника как маска. Метаморфоза была невероятная. Только что блестевшие веселой бесовщинкой глаза вдруг сделались как тусклые стекляшки, на которых скука оставила серый налет. Нордэна в доли секунды растеряла все свое очарование и прибавила лет пять возраста.

— Полк должен быть построен завтра к десяти. С бумагами мне потребуется человек, способный дать пояснения.

Своей манере говорить с Зондэр, даже не глядя на нее, Ингрейна изменять решительно не желала. Не дожидаясь ответа — словно это ниже ее достоинства — она направилась в бухгалтерию. Спасибо хоть дверь за собой не закрыла. «Человек, способный дать пояснения» пошла за ней следом, искренне сожалея, что все лестницы остались позади. Ей уже даже Наклз никакой не требовался — сама бы столкнула проклятую гадину.

Такого шмона полк, надо думать, не видел со дня своего основания. Посчитанным оказалось каждое оцинкованное ведро, каждая автоматическая ручка, каждая банка кофе, выпитая офицерами, и расход краски на каждую печатную машинку. Полковник героически вгрызалась в счета за отопление и керосин, а Зондэр, сесть которой, разумеется, никто не предложил, стояла рядом и периодически отвечала на каверзные вопросы. При всей своей любви к роли манерной потрясательницы сердец, Ингрейна имела достаточно ума и здравого смысла. Убедившись, что ловить здесь нечего, белокурая красотка все же отправилась домой. Но не раньше полуночи.

Зондэр даже думать не хотелось, на что она будет похожа завтра утром, если немедленно не ляжет спать. К счастью, новоявленная полковник все же уехала, к Тиллю ли, к бесам ли с дьяволами — Мондум было все едино, лишь бы больше ее не видеть.

Испытание воли продолжилось с утра.

— Нам следует посетить столовую, построение в десять, а потом я бы хотела познакомиться с офицерским личным составом, — гостья с Архипелага так ни разу прямо не обратилась к Зондэр. Все ее слова предназначались то ли воздуху, то ли невидимому летописцу, уже заносящему имя нордэны в анналы истории крупными буквами. Во всяком случае, так это выглядело с точки зрения Мондум. Она не сомневалась, что это еще цветочки, а ягодки начнутся, когда генерал, решивший уделить белокурой прелестнице еще полдня, покинет штаб после построения.

Так оно и вышло. Откушав кофе с видом, точно этим она делает Зондэр огромную личную любезность, Ингрейна сообщила, что будет «принимать» офицеров в своем кабинете с трех часов. А до этого она ожидает, что полк будет построен на плацу. Судя по тону, речь шла не меньше, чем об аудиенции у кесаря в присутствии послов иностранных держав. Зондэр поинтересовалась «Разрешите идти?», и, удостоившись кивка, отправилась к себе, приводить расшатанные нервы в порядок перед вторым заходом.

Дальше Ингрейна качественно сменила репертуар и внезапно сделалась удивительно приятной и либеральной, правда, Зондэр она по-прежнему в упор не замечала. Цветущая, словно майская роза, полковник расспрашивала солдат об их жизни, мечтах и чаяньях, с удовольствием даря направо и налево доброжелательные улыбки. Зубы у нее и вправду были белые и ровные, грех такие не показать. Удивляло только то, как она с ее характером сохранила их в полном комплекте. Для полноты картины лучащейся обаянием Игрейне оставалось только воскликнуть «ой, братушки-солдатушки» и облобызать кого-нибудь с бородой поокладистее, но на такую крайность она все же не решилась: видимо, пожалела тщательно наложенный макияж. А вот Кейси Ингегерд проявление нежности досталось: увидев внезапно обретенную двоюродную племянницу, полковник очень натурально изобразила радость, подошла и трижды звонко чмокнула воздух около щек родственницы. Кейси, впрочем, тоже оказалась не лыком шита и так же выразительно чмокнула воздух.

Когда высочайший смотр закончился, Ингрейна направилась в кабинет и попросила до трех ее не беспокоить. Зондэр, согласно этикету, следовало явиться первой, но полковник недвусмысленно дала понять, что ждет Кейси Ингегерд. Та непонимающе пожала плечами и зашла. Через несколько минут вышла, красная как кумач, сбивчиво извинилась перед Зондэр за нарушение субординации и ретировалась, громко простучав каблуками на прощание. Видимо, родственное свидание не задалось.

— Майор Мондум, — тем временем раздалось из кабинета. Зондэр собралась как перед боем и вошла.

Ингрейна лениво поглядела на нее поверх бумаг. В руке она вертела очки, явно захваченные для солидности и предназначающиеся для разговоров с теми, кого на Архипелаге в лучшем случае именовали «южанами». У нордэны, к гадалке не ходи, зрение было идеальное. Других на Дэм-Вельде просто не держали.

— Я подпишу ваше заявление, — с прохладцей сообщила полковник, едва Зондэр показалась на пороге. — Вы можете быть свободны так скоро, как пожелаете. Например, с завтра.

Зондэр почувствовала, как к ее щекам приливает кровь. Всякой наглости полагалось иметь предел. Сталкиваясь с беспредельной наглостью, нордэна до сих пор несколько терялась.

— Я не писала никакого заявления, — после паузы возразила она.

Льдистые глаза Ингрейны блеснули:

— Да неужели? Какое… досадное недоразумение.

Это «досадное недоразумение» прозвучало как «упущение».

— Недоразумение, — уже спокойно подтвердила Мондум.

— Можем его исправить. Садитесь и пишите.

— Как вас понимать? — вообще, нордэны не обращались к нордэнам на «вы». Этикет Архипелага не предусматривал такого обращения. Оно применялось только к обитателям материка и, с точки зрения родовитых нордэнов, в принципе считалось скорее оскорбительным, нежели уважительным. Ингрейна с первых слов ясно дала понять, за кого она держит Зондэр, и та решила ответь любезностью на любезность.

— А так и понимать. Если вы не хотите быть уволенной без выходного пособия и пенсии, пишите заявление сейчас. Если у вас такие же проблемы с чистописанием, какие были у Карвэн, могу выделить орфографический словарь.

Зондэр медленно сжала и разжала кулаки, глядя сквозь Ингрейну. Начать скандал значило дать той в руки козырь. Мондум несколько раз глубоко вздохнула, успокаиваясь, и как могла холодно парировала:

— Я живу в столице более двадцати лет. Мое знание языка позволяет мне не носить с собой подобных предметов.

Карандаш в руках Ингрейны с треском сломался. А тщательно нарисованные губы нордэны впервые некрасиво скривились.

— Слушайте, Зоргенфрей или как вас там теперь зовут, говорю в последний раз — пишите заявление.

«Зоргенфрей» было фамилией отца Зондэр. Но она, как нордэна, имела право носить традиционный патроним, и тут уж не полковник решала. Ингрейне, видимо, просто захотелось очередной раз ткнуть Зондэр носом в то, как на Архипелаге расценивают поступок ее матери. Впрочем, для нее это не являлось секретом лет с восьми, когда мама и папа очень аккуратно объяснили ей, что к бабушке им ездить больше не придется, потому что на Архипелаге «слишком холодно для братика». Для замечательно смышленого, но от рождения имевшего дефект слуха братика и вправду нашлись бы места получше. Учитывая, что официально на Архипелаге рождались исключительно здоровые дети.

— Боюсь, мы друг друга не понимаем.

— Ни один из нас не имеет несчастья приходиться «другом» другому, — вот теперь Зондэр увидела девочку, с которой училась в гимназии, но никаких выводов сделать не успела. — Оставьте эти ритуальные танцы. Мне от вас нужна только отставка. Приличную пенсию я вам выхлопочу.

— Нет.

— Нет?

— Я не планирую выходить в отставку.

— Мне кажется, вы упустили тот момент, что ни Дэмонра, ни Магда больше не смогут оплатить ваш комфорт своими неудами, — Ингрейна не повысила голос, но в нем что-то изменилось. Зондэр вновь пришло в голову, что ее гимназическая операция по устранению препятствия прошла не так уж блестяще, и «препятствие» что-то поняло. — Таким образом, вы весьма скоро пойдете по статье «несоответствие занимаемой должности», и никакими пенсиями я заниматься не стану.

— Я не планирую выходить в отставку.

Ингрейна, наконец, сощурилась:

— Выражусь совсем доступно. Я не потерплю в штабе… людей, предпочитающих путешествовать верхом на чужих шеях. Да еще и бесплатно. Мне это будет тяжело и неприятно. — У Зондэр запылали щеки. Если бы Ингрейна, например, просто сказала, что не любит крыс, здесь возможна была бы полемика. Или дуэль. Но та, похоже, напротив попыталась заговорить по-человечески, и ее слова казались хуже самого грубого оскорбления. В них как будто скрежетала какая-то другая правда. Правда мельничных жерновов.

— Вы несправедливы.

— О моей справедливости мы поговорим, когда вы назовете мне хотя бы один ваш смелый и при этом самостоятельный поступок. Тот, в котором ни Дэмонра, ни Магда, ни кто-либо еще не брали огонь на себя.

— Судить тридцатилетних за то, что они сделали в возрасте четырнадцати, равносильно тому, что судить их за поступки, скажем, совершенные в прошлой жизни, — Зондэр надеялась, что голос у нее дрожал не так, как руки, которые она стиснула за спиной.

Ингрейна задумалась. Выглядела она как человек, неожиданно проснувшийся от странного шума. Потом медленно покачала головой и почти примирительно сообщила:

— Вы меня не поняли. Или я не так выразилась. Я вас не сужу. Я на вас не зла. Я всего только не желаю с вами работать. Поскольку я не вольна в своем назначении, и я здесь, уйдете вы.

— Вы не допускаете мысли, что мы сработаемся?

— Мы не сработаемся по причинам, озвученным ранее. Моя личная к вам неприязнь вторична, будь дело только в ней, я бы не стала настаивать.

В висках Зондэр гулко билась кровь. Отставка и пенсия — это прекрасно. Так выглядел бы лучший исход для нее: по Ингрейне было видно, что она живьем сожрет и не поморщится. Но этот исход, увы, не учитывал два десятка хороших ребят в очень плохой ситуации.

— Я хорошо знаю данный полк…

— Мне кажется, я ясно выразилась, — скривилась Ингрейна.

— Да. Вполне. Я тоже стараюсь выразиться ясно…

— Вы решительно отказываетесь уйти по-хорошему, я верно поняла?

— Я совершенно не понимаю, почему вы полагаете, что мы не можем вместе служить.

— Потому что я с вами вместе училась.

— Прошло более десяти лет.

— Вы за это время научились отвечать за собственные поступки самостоятельно?

— Так или иначе, я на своем месте.

Лицо Ингрейны выразило смертельную скуку:

— Хорошо, пойдем долгим кружным путем… Я не Дэмонра и не буду терпеть рядом с собой людей, запятнавших честь Архипелага.

— Видимо, мы с вами по-разному понимаем, что такое честь, — сухо заметила Зондэр.

— Это потому, что у вас ее не осталось, — охотно пояснила Ингрейна.

Самым смешным в этой ситуации было то, что, если бы Мондум Ингвин в свое время швырнула сына в море, как полагалось, они остались бы одним из наиболее уважаемых родов Архипелага. А Зондэр бы по своим мировоззренческим установкам мало чем отличалась от Ингрейны Ингихильд.

— У меня определенно не осталось чести в дэм-вельдском понимании этого слова, — с удовольствием подтвердила Зондэр. — Абсолютно никакой.

Светло-голубые глаза Ингрейны сузились в щелки.

— Прекрасный повод для гордости, который сойдет за неимением прочих. В таком случае, давайте выясним пару вопросов. Меня кое-что смущает в отчетности.

Вопрос «Неужели вы недосчитались банки кофе?» вертелся у Зондэр на языке, но она старательно молчала. В некоторых ситуациях такая тактика являлась наилучшей из возможных.

— Во-первых, у вас недопустимо высокая текучесть кадров. Двое офицеров уволились по собственному желанию только за последнюю неделю. Как вы это объясните?

— Насколько мне известно, причиной стали их семейные обстоятельства.

— А я считаю, что вы заметаете следы.

Зондэр мороз пробрал. Но она заставила себя твердо посмотреть в глаза полковника. Они были очень чистого голубого цвета, какой легче встретить у собак или волков, чем у людей.

— Следы чего?

— Нарушений дисциплины, разумеется. Я видела фотографии уволившихся. Весьма симпатичные мужчины, вы не находите?

Зондэр могла бы съязвить, насколько широки дэм-вельдские границы прекрасного, с учетом их демографии, но не стала. Ни Эрвин, ни Крейг не походили на красавцев.

— Вероятно. Никогда не задавалась этим вопросом.

— Будьте уверены, если кто-то из вас пользовался служебным положением, я это выясню, — чрезвычайно любезно пообещала Ингрейна.

Зондэр смолчала и на это. И благословила небо за то, что здесь не оказалось Магды. Та за такое заявление непременно подправила бы новоиспеченному полковнику носик. К слову, тоже очень недурной.

— И еще одно. Я не уверена, что все офицеры полка соответствуют своему высокому статусу. Я хорошо помню Магду Карвэн еще с гимназии. Девочка… не хватала звезд с неба. Весьма удивительно, что ей удалось закончить обучение с аттестатом, и совсем уж удивительно, как ей двенадцать лет спустя удалось стать майором.

«Весьма удивительно, что вам удалось дожить до полковника», — подумала Мондум. И снова промолчала. Подобных головомоек она не получала с гимназических пор.

— Я проверю служебное соответствие офицеров. Для начала, базовые знания тактики, математики и политической географии.

На такой набор Зондэр только и осталось, что глазами хлопнуть. Майор Мондум силилась вспомнить, что такое политическая география и когда она в последний раз была ей нужна.

— Вы меня слышали.

— Слышала. Позволю только себе напомнить, что у нас армия, а не балет.

Наманикюренные пальчики пробарабанили по столу:

— Позволяла напомнить вам Дэмонра Ингрейна, по всей видимости. Я не страдаю расстройствами памяти и в услугах…в услугах госпожи Зоргенфрей не нуждаюсь. Вам все понятно?

— Так точно, — щелкнула каблуками Зондэр.

— В таком случае, можете идти… госпожа Зоргенфрей.

Зондэр механически вышла из кабинета, моля небеса только о том, чтобы не закатить истерику первому встречному сразу за его порогом. Первым встречным, как назло, оказался Витольд Маэрлинг. Лейтенант в преддверии высочайшего смотра прихорошился и выглядел точно как картинка из журнала мод. Да еще и благоухал чем-то древесно-цветочным.

Они с Ингрейной составили бы замечательную пару. Зондэр наградила Маэрлинга самым ледяным взглядом, каким могла, и быстро пошла по коридору. Ей хотелось убраться как можно дальше от места, где ее так унизили.

— Майор Мондум, — изумленно окликнул ее Витольд.

— Я не знаю, что вы вытворили на этот раз, лейтенант, но разбирайтесь сами, — отрезала она, не оборачиваясь.

— Майор Мондум, прошу вас, подождите всего минутку.

В голосе Витольда прозвучала самая натуральная мольба. Иными словами, он как всегда очень правдоподобно врал. Зондэр сама не поняла, зачем остановилась. Села на подоконник, прижалась затылком к холодному стеклу и стала считать трещины на облупившемся потолке. До этого дня она наивно полагала, что, если она оставила Дэм-Вельду в покое, то и Дэм-Вельда о ней позабудет. Куда там.

Правда, оставалось непонятным, не испорть она отношения с Ингихильд много лет назад, набросилась ли бы та сейчас. Возможно, дело действительно было в личной неприязни, а не в чистоте крови и биографии.

Витольд извинился перед капитаном Глиром и первым зашел в кабинет. С полминуты висела звонкая тишина, нарушаемая только редкими перешептываниями среди ждущих своей очереди, а потом из-за дверей донесся исполненный благородного негодования вопль Маэрлинга:

— Ско-олько? Полторы?! Да не буду я с тобою спать, курва!

Зондэр резко обернулась. Из кабинета вылетел Витольд, на ходу оправляющий мундир.

— Нет, вы только подумайте! Полторы сотни в месяц! — возмущался он. — Да мне на ящик хорошего игристого не хватит! Из какой деревни эта белобрысая корова приехала?!

«Конец. И этого дурака уволят», — безнадежно подумала Зондэр. Хорошо, что в коридоре не было Магды, та бы обязательно развила сельскую тему, поднятую виконтом. Следом из-за дверей вылетела и объятая праведным гневом Ингрейна:

— Заявление на стол!

— Пошла к бесам, — отчасти даже благодушно посоветовал Витольд, сдувая с рукава несуществующую пылинку. Таким тоном он мог бы с утра отправить слугу за кофе.

— Это трибунал, — Ингрейна взяла себя в руки и перестала кричать. Правда, голос все еще звучал взвинчено.

— Вряд ли: вы не величество, — пожал плечами Маэрлинг. — А предлагать шпионить за сослуживцами… или вы мне все-таки спать с вами предложили? Я, простите, не понял.

Зондэр сильно сомневалась, что Ингрейна предлагала лейтенанту хоть что-то из перечисленного.

Полковник на секунду оторопела, столкнувшись с наглостью, явно не имевшей пределов и, более того, превосходящей ее собственную. А потом поняла, что следует принять срочные и энергичные меры. Пощечина прозвучала как выстрел.

Маэрлинг, с его опытом, наверное, мог бы увернуться, но он даже не дернулся и первую затрещину честно встретил. При попытке отвесить ему вторую, перехватил руку Ингрейны и резко опустил ее вниз.

Нордэна молча вывернулась — движение вышло красивое и стремительное, явно указывавшее, что последние десять лет та провела отнюдь не за столом — и потянулась к поясу. Зондэр оставалось только возблагодарить небеса за то, что кобура с пистолетом осталась на столе в кабинете.

— Трибунал, — уверенно повторила Ингрейна.

— Это вы меня ударили, а не я вас, — парировал Маэрлинг, коснувшись покрасневшей щеки. — Если я правильно понимаю, это дуэль. Присылайте секундантов.

Ингрейна вызвала Витольда на глазах доброго десятка людей. Отвертеться от поединка, не прослыв трусом в глазах сослуживцев, было совершенно невозможно. Полковник и сама это поняла.

— Вы мне за это очень дорого заплатите, — уже вполне спокойно сообщила Ингрейна. Она вообще редко повышала голос, но Зондэр вспомнила, что как раз сильнее всего боялась эту девочку, когда все кричали, а та говорила тихо и ровно. В этот момент в ее голосе слышался скрежет жерновов, которые мелют медленно, но мелко.

И вот тут Витольд Зондэр сильно удивил. Обычно добродушно-насмешливое и даже несколько озорное лицо лейтенанта резко стало взрослым и замкнутым. Мондум вдруг сообразила, что ему, наверное, все же несколько больше, чем двадцать лет просто потому, что последние четыре года ему не может быть двадцати. Хотя Витольд, определенно, относился к той породе людей, которой в любом возрасте семнадцать.

— Я — Маэрлинг, так что распиской возьмете, — с совершенным хладнокровием сообщил лейтенант. Зондэр никогда не слышала у него такого голоса.

Чтобы пристрелить кесарева племянника, требовалась не храбрость, а прямая глупость. Ингрейна побледнела, закусила губу, но все-таки довольно ровно сообщила:

— Не возьму. Самым лучшим исходом для вас будет, если я приму ваши извинения. Которые мне принимать очень не хочется. Так что вы даже доставите мне некоторую радость, обойдясь без них.

— Вас ждет немалая радость.

— Я приму ваши извинения, — с нажимом повторила полковник. — Или пришлю секундантов на третий день, считая с завтра.

— Пистолеты или шашки?

— Безразлично. Три дня.

— В таком случае, я, как вызванная сторона, выбираю пистолеты, — нежелание Витольда фехтовать с женщиной, уступающей ему ростом и весом, пожалуй, в данном случае играло виконту на руку, хотя знать он об этом не мог. Ингихильд выпустилась первой фехтовальщицей на три класса, и явно после этого всю жизнь не цветочки выращивала. А вот стреляла она хуже Дэмонры, во всяком случае, тогда.

— Я все еще весьма рекомендую вам выбрать извинения.

Что ж, возможность избавить полк от гостьи с Архипелага появилась и без Наклзовых штучек, однако голова Витольда Маэрлинга не представлялась Зондэр справедливой ценой. Ингихильд бы, несомненно, разжаловали за дуэль и отправили куда-нибудь очень далеко, но Маэрлинг отправился бы еще дальше.

Немая сцена длилась недолго. Полковник молча развернулась на каблуках и вернулась в кабинет, на прощание саданув дверью так, что со стен посыпалась штукатурка.

Витольд, снова превратившись в Витольда и широко улыбаясь, подошел к Зондэр. Вытянулся, щелкнул каблуками:

— Кажется, я употребил неподобающие выражения. Готов принять от вас любое взыскание, госпожа майор.

— Это было недопустимо и отвратительно, — ненатурально соврала Зондэр. Недопустимо — да, отвратительно — ну как сказать. А кто еще мог щелкнуть по носу богоравную, как не родственник кесаря.

— Вне всякого сомнения, — не преставал улыбаться Витольд. — Что меня ждет? Розы? Морковка?

«Глупая смерть в цвете лет!»

Зондэр почувствовала, что никак не может сдержать нервного смеха, и закусила губу.

— Розы, Маэрлинг, — выдохнула она. — Бесы дери, весна. Высаживайте розы. Как обычно. И, разумеется, стреляться я вам запрещаю. Я сегодня же напишу вашему отцу, поскольку не обладаю достаточным оптимизмом, чтобы рассчитывать на ваше здравомыслие.

— Пожелания по сорту и цветовой гамме? — Маэрлинг, паршивец такой, и бровью не повел.

— Розовые и желтые, высадить шашечкой, — мстительно сказала Зондэр. Ингрейну бы удар хватил от подобного безвкусия.

— Как прикажете, — расцвел виконт и танцующей походкой направился прочь, на ходу вполне приятным голосом намурлыкивая известный калладский романс:

«И той весной я влюбился без памяти

В синюю сталь ваших глаз..»

Сталь в песне, определенно, была серая. Зондэр сама не поняла, отчего ей вдруг стало почти легко.

Нордэна поднялась с подоконника, оправила мундир и поглядела в окно, где из-за темных силуэтов елей косо падали солнечные лучи. Если верить орущим котам и поющему Маэрлингу, в Каллад и впрямь пришла настоящая весна. На исходе апреля.

Зондэр невольно улыбнулась собственному тусклому отражению в стекле.

«Подожди, Ингрейна, я тебе покажу, что такое работа с личным составом. Так покажу, что на Архипелаг вплавь безо всякого корабля удерешь, теряя на ходу детали туалета. Еще до того, как Маэрлинговы розы зацветут. Богоизбранная ты наша…»

2

«Здравствуй, Рыжик.

Если ты это читаешь, значит, хоть Рейнгольд не перлюстрирует мою переписку. Любопытно, ты стал дочитывать мое прошлое восторженное письмо до конца? На случай, вдруг ты уснул на второй странице: дальше я просто написала „Ах, как все восхитительно, спаситель мой“ три сотни раз. Рейнгольд, знаешь ли, велел мне быть многословной и убедительной.

Теперь пишу как есть.

По поводу моей глубокой благодарности за труды: мог бы не трудиться. Я тебе этой выходки не прощу. Другого бы еще простила за оговоркой „ну я же не знал“, а тебя — не прощу. Ты всегда все знаешь и прекрасно понимал, куда меня отправляешь.

Я лишний раз стараюсь не выходить на балкон — мне начинает казаться, будто семь метров — этого вполне достаточно, чтобы решить кое-какие фундаментальные проблемы мироздания. Но вид на море отличный, тут я в прошлом письме не соврала. Я говорила тебе, что ненавижу южное море? Эта паскудная синяя лужа и белые паруса на ней… На тарелочке такое безобразие бы еще смотрелось — а так хочется взять кисть и все перекрасить в серый. Ты знаешь, что на Дэм-Вельде серое море и черный песок?

Да ни беса ты, Рыжик, вообще не знаешь.

По поводу моего беспредельного счастья. Ну, тут светит солнце, дефилируют юноши и барышни в весьма таких завлекательных купальных костюмах, в подвале у нас коллекция неплохого игристого, а Рейнгольд бесконечно благороден и любезен. Я пока не определилась, кого хочу убить сильнее: его или тебя. Думаю, все-таки тебя: ты умнее и, как следствие, ты и виноват. Что еще добавить? Здесь рай. Так что я очень уместно ощущаю себя покойником.

У нас тут море, горы, каштаны, балы, фейерверки и вечный праздник. Если тебе вдруг так и не стало стыдно, прочитай еще раз. Я до сих пор в толк не возьму, как ты мог со мной так поступить!

Скоро вернется Рейнгольд, поэтому мне пора заканчивать.

Будь любезен, переступи через свою бесову гордость и чиркни мне хоть три строчки в ответ. Да, мне наплевать, будут ли там запятые.

P.S. Ты проклятый дурак с комплексом спасителя. Я очень тебя люблю.

P.P.S. Но при личной встрече все равно больно дам по шее.

P.P.P.S. На тот случай, если ты уже сплавил Магрит и не догадался спустить с лестницы Гребера. Матильда — кошка. Кошка — это покрытое шерстью животное на четырех лапах, которому совершенно без разницы, что показал твой тест на интеллект. Кошка не женщина, ее все равно надо кормить. Да, трижды в день достаточно. Нет, печенье она не ест. Да, если в доме есть только печенье, первый месяц она будет грызть печенье, а потом додумается загрызть хозяина. Да, ее уровень интеллекта позволяет ей это сделать.

Люблю тебя,

искренно расположенная тебя убить,

Д.»

Наклз перечитал письмо дважды, а потом аккуратно сложил и спрятал в нагрудный карман. Гребер, все время сидевший рядом с вопрошающим видом, опрокинул еще половину рюмки, хмыкнул в усы и поинтересовался:

— Жива наша барышня?

— Жива, — несколько рассеянно кивнул маг. Денщик Дэмонры, к гадалке не ходи, хотел узнать содержание письма. Проблема состояла в том, что Наклз никогда не умел внятно пересказывать бессодержательные тексты.

— У нее все хорошо? — пришел на помощь Гребер. Мужчина все еще был умеренно трезв, хотя пузатая бутыль рэдского самогона уже показывала дно. Наклз не в первый раз подумал, что и к тридцати семи годам какие-то вещи для него по-прежнему оставались непостижимыми. Греберу полагалось спать, а он сидел и даже вполне связно любопытствовал, что происходит в жизни его «барышни». — Или все плохо?

— Сложно сказать, — пожал плечами Наклз. — Она жива, здорова, сыта и крайне недовольна всем миром вообще и некоторыми людьми, его населяющими — в частности.

— Ох уж наша барышня…

— Да. Она также описывает пейзаж и сомневается в моих способностях прокормить Матильду. И передает тебе привет, — несколько приврал Наклз. Гребер, в конце концов, служил сперва Рагнгерд, а потом ее дочке почти всю жизнь и потому заслуживал хотя бы упоминания.

Денщик расцвел.

— Барышня тебя недооценивает: Матильда поправилась. Но она очень тебя любит.

«Матильда или „барышня“?», — мог бы уточнить маг, но не стал. Матильда исходила злобным шипением уже третий день, а «барышня» в письме обещала его побить и убить.

— Может быть, — неопределенно заметил маг.

— Не «может быть», а точно, — наставительно поднял палец Гребер. — Она, когда уезжала, так мне и говорила, мол, смотри за ним, чтоб у него печенье не закончилось. Только тебя из всех и вспомнила.

В этом была вся Дэмонра — наломать дров, едва не пойти на виселицу, чудом уцелеть, быть вышвырнутой из страны — и волноваться о том, достаточно ли хорошо он питается.

Гребер просьбу «барышни» исполнил, пусть и с некоторыми поправками на национальный менталитет, притащив с собой бутыль самогону и три банки соленых огурцов. Принимая немудреные гостинцы, маг с большим трудом удержался от улыбки. Так почему-то сложилось, что все люди, встреченные Наклзом на жизненном пути, делились на три неравные категории. Первые, что нормально и закономерно, хотели его убить, вторые, что еще более нормально и закономерно, — использовать в своих целях, а третьи почему-то — накормить. Его всегда бесконечно удивляло, что третья группа количественно превосходила и первую, и вторую.

— Она вернется? — с надеждой спросил Гребер.

Наклзу стало тоскливо. Разумеется, Дэмонра бы вернулась. Стоило всплыть истории с ленточкой, и нордэну мигом бы вернули в столицу для занимательных бесед в Эгрэ Вейд.

— Пока не может, — кисло улыбнулся он. Усы Гребера скорбно поникли. Денщик посмотрел в окно, за которым уже сгущались сумерки, и вздохнул:

— Ну, я тогда пошел. Ты ей как будешь писать, чиркни, мол, я тоже привет передаю, кланяюсь и желаю здоровья.

— Обязательно, — кивнул Наклз, прекрасно знавший, что ничего подобного он не напишет.

В прихожей Гребер, покряхтывая, влезал в видавшее виды пальто, чем-то напоминавшее перешитую шинель. Долго застегивал пуговицы дрожащими руками. Наматывал шарф. Потом попросил спичек. Наклз сходил на кухню за спичками, протянул Греберу коробок, щелкнул замками и открыл дверь.

И только когда денщик уже оказался за порогом, маг сообразил, что тому ну никак не могло не хватать на спички. Дэмонра всегда была щедра, чтобы не сказать «расточительна». Она вполне могла забыть упомянуть денщика в письме, но забыть оставить ему денег она не могла. Скорее всего, Греберу просто не хотелось уходить. Наверное, немного радости сидеть одному в холодном доме с видом на Моэрэн.

Буря во Мгле и возможная смута в столице отчасти страховали Наклза от смерти в богадельне, но от того же финала, что и у Гребера, его не страховало ничто в мире. Маг вспомнил потерянный взгляд Абигайл, одиноко стоящей под фонарем. Ее тоже ничего не страховало именно от такого итога. Наклза пробрал озноб.

— Гребер, постой!

Тот поспешно обернулся. Словно только и ждал оклика, как собака.

— Погоди. Апрельские ночи очень коварны, можно простудиться. Побудь у меня, пока не придет Магрит, она найдет извозчика, — Магрит ни за что не отпустила бы пожилого человека одного на ночь глядя. Закормила бы конфетами насмерть и извела бы вопросами.

— Ой, да надо ли…

— У меня еще в камине какой-то шум. Ты, кажется, топил дом Дэмонры. Не посмотришь?

Гребер просиял и вернулся. А вот Наклз стал быстро влезать в пальто.

— Скажи Магрит, я ушел проведать одну знакомую и буду поздно. Ужинайте без меня.

«Одна знакомая» — это было прекрасное определение для женщины, которая могла бы стать его второй женой, а стала потерянной где-то в доме связкой писем и нелюбовью к белым астрам.

Наверное, все вышло потому, что Абигайл встретилась ему в очень подходящее время.

Когда Дэмонра приволокла Наклза в Каллад, ему только что сравнялось двадцать семь, и он не хотел ровно ничего. Своей воли к жизни на тот момент у него было как у заводной игрушки, и роль этой воли на себя взяла молоденькая нордэна. Как-то она угадала, что, начни ее протеже сейчас бороться с обстоятельствами и собственными кошмарами сам, ничего от него не останется. Для превращения развалины в человека Дэмонра сделала все возможное и даже больше: достала редкие лекарства, просиживала с ним часы и дни, с изрядной жестокостью заставляла выходить на улицу, разговаривать, есть. Через год из этого едва не вышла форменная глупость, которая могла быть, а могла и не быть судьбой. Так или иначе, Наклз хотя бы вспомнил, что такое амбиции и на каком он свете. Пошел работать на Рэссэ, довольно быстро сколотил капитал, который инвестировал в дом на набережной. Такой дом подходил, чтобы поселить в него семью. На третий год пребывания в кесарии Наклзу уже хоть сколько-то хотелось жить, и он еще верил, что это возможно.

Тут-то и явилась Абигайл. Вполне подтверждая распространённый тезис о том, что где ад не справляется сам, он посылает женщину.

Дело было почти семь лет назад. Холодная, снежная зима подходила к концу, уступая место распутице и сырости. Наклз почему-то очень хорошо запомнил ту весну, хотя большую ее часть он провел в постели, борясь с ужасным кашлем и желанием упаковать вещи и раз и навсегда проститься со столицей. Началось все с того, что в середине марта — в необыкновенно ветреный даже для Каллад день — Наклза попросили ассистировать при операции. Иными словами, сынок какого-то большого чиновника умирал от передозировки, а Рэссэ вспомнил, что у него есть ручной маг на побегушках как раз на такой случай. До дачного поселка, где великовозрастный дитятко готовилось проститься с бренным существованием, Наклза доставили с относительным комфортом. Даже денег пообещали доплатить, если операция пройдет успешно. Все, что требовалось от мага — сделать так, чтобы сердце паренька выдержало. И он молча занялся своим делом, предоставив бледным от беспокойства врачам делать свое.

Наклзу это стоило трех полноценных выходов во Мглу за два часа, но, по счастью, представитель золотой молодежи оказался живучим, как и всякий паразит, так что операция по промыванию желудка и прочие манипуляции, о которых маг предпочел бы не знать ничего, прошли хорошо. Растроганный родитель через дворецкого выдал ему вполне приличную сумму в качестве «чаевых» и намекнул, что молчание — золото. Путь назад Наклзу предоставили искать самостоятельно.

По счастью, найти железную дорогу труда не составило. Труднее оказалось мерзнуть на платформе почти час, дожидаясь поезда. Наклз сел в вагон на пригородной станции. Был будний день, около часу пополудни, так что поезд, идущий от дачного поселка, шел почти пустым. Маг, предпочитавший тишину и одиночество, легко нашел свободное купе, устроился у окна и стал наблюдать, как в молочную даль уплывают заиндевевшие ели. За час он окончательно отогрелся, успел сгрызть миндальное печенье, запив его крепким сладким чаем, решил, что жизнь не столь уж отвратительна, и даже немного подремал.

На одной из станций — Абигайл потом говорила, что она называлась «Черный сад» — в его купе подсела пассажирка. Первым, что запомнилось Наклзу от той встречи, стал запах духов: от мехов дамы сильно пахло чем-то цветочным. Именно этот аромат Наклза, в силу профессии имевшего неплохое обоняние, и разбудил. Маг очнулся от дремы и увидел перед собой неожиданную попутчицу.

Сказать, что Абигайл Фарессэ была красива, значило бы несколько погрешить против истины. Красива в строгом смысле слова она не была, ни по калладским меркам, ни по рэдским, ни по каким-либо другим. Большой элегантностью Абигайл также не отличалась, а ее духи и вовсе вызвали у Наклза желание немедленно открыть окно, чтобы приторная мерзость выветрилась без следа. Но глаза у женщины и впрямь оказались темные и бездонные, от каких по юности кружится голова. Но Наклзу исполнилось тридцать и очей он успел навидаться всяких, так что голова у него не закружилась. Маг подметил и сетку мелких морщинок в их уголках, и не до конца прокрашенную седину у висков, и слишком уж крупные, чтобы быть настоящими, камни в сережках. Скорее всего, дама приходилась ему ровесницей, хотя и отчаянно молодилась, если судить по духам и румянам.

Но от нее исходило какое-то теплое обаяние. Его не получилось бы испортить никакими духами и сережками, как, впрочем, и подделать. Можно было прижмуриться и просто греться ее внутренним теплом, что Наклз, несколько ошарашенный, наверное, и проделал бы, но та разбила тишину, не дав ему прикинуться спящим:

— Прошу прощения, что нарушила ваше уединение. Я не хотела вас разбудить, — проговорила незнакомка. Она очень сильно смягчала «р». Калладцы рычали раскатисто. Наклз сам не понял почему, но сразу подумал о Рэде или даже скорее о Виарэ. Ассоциация с морем и солнцем сделал свое дело: маг не отказал себе в удовольствии прямо посмотреть в темные глаза. Густые и явно подчерненные ресницы отбрасывали тени и не давали разобрать их цвет, но он тоже казался каким-то теплым.

— Все в порядке, не беспокойтесь, — отозвался Наклз. Губ дамы за воротником шубки он не видел, а первым улыбнуться не рискнул.

— Видите ли, сейчас такое время, что в основном в столицу возвращаются одинокие тетушки, — на этот раз у мага не осталось сомнений, что женщина улыбается. — Я терпела разговоры о внуках три часа, но всякому терпению есть предел. Еще раз извините, я не хотела вам помешать.

Глядя на ее костюм, сложно было сказать, ехала она первым классом или вторым. Наклз, впрочем, предпочитал первый не из снобизма, а потому, что там исключались попутчики. Но он, конечно, не собирался информировать даму о своих пристрастиях. В конце концов, Наклз не просил кондуктора никого не пускать. Это настолько подразумевалось, что ему и в голову не пришло что-то говорить специально.

Заявись к нему какая-нибудь социально активная особь любого пола и начни вещать, маг бы, конечно, нашел как решить эту проблему. Но на то, чтобы выставить вон красивую женщину — или уйти самому — его не хватило. Наклз вновь вежливо заверил незнакомку, что все в порядке, а она, по счастью, извлекла из ридикюля дамский роман с многообещающим названием в духе «Невинность и соблазн» и погрузилась в чтение. Маг украдкой поглядывал на ее отражение в оконном стекле. Ему мерещилось что-то неуловимо знакомое в ее наклоне головы и чуть нахмуренных бровях. Пока Наклз думал, кого же ему напоминает эта дама — а знакомых брюнеток у него имелось не так много — она поправила локон и приложила к виску два пальца, словно напряженно о чем-то размышляла. Наклз как наяву увидел Элейну, разбирающую ноты, и быстро отвернулся. Ему сделалось дурно.

Наверное, маг бы провел все оставшееся время поездки в молчании, но сумевшая удрать от словоохотливых тетушек Абигайл и сама была не прочь поболтать. Роман наскучил ей довольно быстро. Маг очень скверно помнил, о чем она его спрашивала и что он ей отвечал: скорее всего, они вели ни к чему не обязывающий разговор о погоде и столице, пустой и бессодержательный, как заседания сената. Абигайл тогда даже не представилась. Наклза это, впрочем, беспокоило мало: он большей частью вспоминал Элейну и свою не самым удачным образом сложившуюся жизнь. Болтовня соседки по купе просто шла фоном к его мыслям.

Поезд миновал предместья столицы. Разыгралась метель. Женщина пожаловалась на калладскую погоду. Наклз, глядя на вихрящуюся за окном белую муть, любезно подтвердил, что климат и вправду отвратительный. Состав, наконец, добрался до вокзала. Абигайл торопливо оправила волосы, надела меховую шапку, поднялась, подхватила ридикюль и вышла, улыбнувшись и кивнув магу на прощание. Наклз не любил толчею, а потому предпочел подождать, пока толпа покидающих поезд несколько поредеет. Выходя из купе, он обнаружил на полу черепаховую шпильку с камнем, вероятно, оброненную его попутчицей. Маг поднял ее механически, прекрасно понимая, что вряд ли когда-то встретит женщину с поразительными глазами, одновременно черными и теплыми, снова и сможет вернуть находку. Он не спеша вышел из вагона, миновал коридор, спустился на платформу и сквозь крупные хлопья снега, медленно кружащиеся над землей — все, что осталось от лютой метели — увидел свою попутчицу. Она стояла у платформы, брезгливо поджав губы, а рядом скандалил с носильщиком высокий и крупный господин лет пятидесяти в круглой шляпе. По виду — типичный чиновник средней руки.

— На чемодане было ясно написано «Фарессэ»! — вибрирующим голосом, несоответствующим внушительной внешности, возмущался господин. — Вы мне за это ответите!

Носильщик только руками разводил.

— Вы тоже хороши! — обернулся господин к Абигайл. — Могли бы и не набирать столько платьев! Все мое жалование уходит на ваши тряпки, а вы еще и не способны хотя бы элементарно проследить за своими чемоданами…

— Ничего из багажного отделения пропасть не могло, — с прохладцей возразила женщина. — Вероятно, вышло недоразумение и чемодан найдется.

— И я, занятой человек, вынужден тратить свое время!

Наклз не любил даже театра, не говоря уже о семейных сценах, поэтому быстро развернулся и пошел к кругу, где стояли извозчики. Абигайл догнала его уже там. Вид у нее был такой, словно еще чуть-чуть, и она расплачется.

— Извините, вы не могли бы мне помочь? — она нервно поправила воротник. — Я совершенно не умею торговаться с извозчиками, а Виктор, — Абигайл осеклась и нейтрально закончила: — Я не умею договариваться с извозчиками.

Вопли Виктора долетали с платформы даже сюда. С носильщиками тот тоже договариваться, видимо, не умел. А Наклз на дух не выносил скандальных мужчин.

— Разумеется, — кивнул он, испытывая желание как можно скорее разделаться со всей этой глупой историей. — Куда вам нужно?

Женщина назвала адрес и отдала Наклзу смятую ассигнацию и пару монет. С учетом дороги, этого, конечно, выходило мало. На омнибус хватило бы с избытком, но омнибусы от вокзала шли забитыми снизу доверху. Маг слабо представлял себе, как дама в длинном платье будет ехать в такой толчее. Вряд ли ее, судя по всему, муж был настолько беден, что не мог позволить себе извозчика. Скорее всего, дело объяснялось скупостью. Впрочем, Наклза это все вообще никак не касалось.

Маг подошел к ближайшему извозчику — усатому мужику в полушубке — и обо всем договорился, приплатив от себя до нужной суммы. Он торговаться тоже не умел.

Абигайл виновато улыбнулась и поблагодарила. Маг хотел помочь ей забраться в сани, но решил не провоцировать Виктора на новые приступы красноречия. Тот как раз приближался, пыхтя и волоча за собою громоздкий чемодан самостоятельно. Наклз молча поклонился даме и пошел прочь. Оглядываться он не собирался, но все-таки оглянулся: Абигайл сидела, кутаясь в меха, а Виктор, по-хозяйски развалившись рядом, что-то ей втолковывал. Темные глаза на мгновение скользнули по лицу Наклза, а потом извозчик развернул сани, и они понеслись в другую сторону. Маг поглядел им вслед. Он вообще не был завистлив от природы, а в силу профессии прекрасно знал, что задавать вопросы в духе «почему с ними, а не со мной?» совершенно бессмысленно. Согласно аксиоме Тильвара, в реальность воплощался оптимальный вариант развития событий. Он вовсе не обязательно являлся наилучшим для каждого конкретного человека в отдельности. Все эти умные соображения не помешали Наклзу, глядящему, как локоны и меховая шапочка случайной попутчицы тают в белесой дымке, испытать безотчетную глухую тоску, какая бывает после тяжелых снов.

Впрочем, буквально через пару дней он снова свалился с температурой и кашлем, так что таинственная незнакомка отошла на второй план и затерялась где-то в последних метелях. Потом случился дождливый апрель и холодный май. Бывший некромедик Наклза благополучно женился и по настоянию супруги — тут маг был с ней полностью солидарен — ушел из профессии и переехал куда-то в провинцию. Наклз, предпочитавший выходить во Мглу без сопровождения, уже понадеялся, что его оставят в покое и все же позволят нарушать нормы безопасности самым официальным образом — он с большим удовольствием забраковал троих претендентов, формально за некомпетентность — но ему не позволили. Когда Наклз увидел в документах фамилию «Фарэссэ», он не вспомнил ни женщины, ни метели, и только скривился, решив, что ему на шею повесили очередного зануду с троичным аттестатом и пятеркой по нравственному закону, каким-то удивительным образом прорвавшегося сквозь ряды своих калладских коллег. Прочие выпускники медицинских институтов занимались чем-то более полезным, чем откачкой полумертвых вероятностников с последующим рассказыванием им добрых сказок в духе «все будет хорошо».

Второй раз в его жизни Абигайл тоже вышла из метели — на этот раз из черемуховой. Отряхнула с широкой темной юбки белые лепестки, улыбнулась и быстро опустила блеснувшие глаза, когда их официально представляли друг другу. Сердце Наклза не пропустило удар, мир не окрасился в розовые краски и вообще не произошло ничего такого, чему следовало произойти, если верить романтикам. Маг просто понял, что совокупности случайностей в мире бывают еще более странными, чем ему всегда представлялось.

Наклз сам бы не смог четко ответить на вопрос, о чем он думал, когда — при всем своем отвращении к скандальным историям — связался и в итоге оказался в постели с чужой женой. Как она ему ни нравилась, а ухаживать за порядочной замужней женщиной он бы не стал. Но Абигайл сделала все обязательные намеки и с десяток дополнительных. Более того, она охотилась, причем настолько явно, что это бесстыдство в какой-то момент даже становилось очаровательным. Наклзу вовсе не пришлось вести наступление на семейный очаг четы Фарессэ по всем канонам военной науки. Правильнее было бы сказать, что он просто позволил Абигайл себя соблазнить: ей эта игра нравилась, а его интересовал конечный результат, который при выбранной тактике оказался бы достигнут с наименьшими затратами времени и сил. Наклз с месяц честно сбивался на простых словах, отводил взгляд и вообще изображал святую невинность, которая дергается как от удара, даже когда ее просто слегка заденут рукавом. А затем в один прекрасный вечер с удовольствием доказал даме, что в своих оценках она в корне неправа.

Потом Абигайл, развалившись на его постели, курила его сигареты и покатывалась со смеху, как это он так ловко ее провел и какие мужчины все-таки лицемерные скоты от матушки-природы. Она вообще любила смеяться, и смех ее Наклзу очень нравился: красивый, грудной, но не театральный. Маг молча улыбался. Он и раньше догадывался, что Абигайл не станет сильно убиваться на предмет преступления, совершенного против семейной нравственности — да она готовила его с такой тщательностью, словно это было ограбление банка — и теперь думал, чем, по ее мнению, должен завершиться этот пикантный эпизод. На случай плохого варианта у него в ящике стола лежали прикупленные к случаю серьги с камнями такими же вульгарными, но хотя бы настоящими. Впрочем, хорошего для всех варианта не существовало.

— У меня, знаешь ли, могут быть ночные смены, нужно снять квартиру в районе, где мы работаем, — сообщила Абигайл, словно происходила самая естественная вещь на свете.

Сочувствовать мужу следовало до того, как ложиться в постель с его женой. Наклз кивнул, давая понять, что решит этот вопрос. Абигайл сказала что-то про обитателей тихого омута и снова засмеялась. Вот так и оказалась оформлена их маленькая житейская катастрофа.

Эта связь была во всех отношениях приятной и необременительной. Наклза не вполне устраивало лишь то, что их отношения представляли собою именно связь: он бы предпочел на Абигайл жениться и не делить ее со скандальным мужчиной, пятнадцатью годами старше них. Маг не то чтобы ревновал — скорее испытывал легкую брезгливость, больше физического толку, чем морального. Абигайл же проявляла чудеса изворотливости и оставалась с ним как минимум дважды в неделю.

Одно казалось ему странным: он еще в самом начале практически прямым текстом сказал Абигайл, что понимает двусмысленность ее положения и примет на себя нужные обязательства, если она решится что-то кардинально поменять. И Абигайл в ответ не спросила, женится ли он на ней, если она подаст на развод. Она хорошо проводила время, ее не интересовало будущее. Его оно интересовало, но он не беспокоился: для этого просто не имелось предпосылок.

Наклз верил, что за хорошие деньги Фарэссэ даст жене развод. Стоило только попросить. Абигайл же изо всех сил делала вид, что никакого мужа просто нет в природе, а маг не задался вопросом, почему так. Задался бы — может, не получил бы по морде при всем честном народе. По большому счету, за дело получил.

А десять дней спустя после той затрещины все было кончено.

По Болотной улице Наклз не ходил уже года четыре. Но память услужливо подсказала маршрут и маг, немного поплутав из-за одного неправильного поворота, вышел на узкую и плохо освещенную дорогу, с двух сторон облепленную четырехэтажными домами грязно-розового цвета. Несколько скрюченных деревьев мало улучшали пейзаж. Наклз миновал три строения и нырнул в арку, пахнущую тиной, хотя водоемов рядом не наблюдалось. Вход в доходный дом инженера Грабена был только со двора. В свое время они с Абигайл считали это серьезным плюсом. Он сам бы вообще никогда не выбрал эти трущобы в качестве места для свиданий, но Абигайл настояла. С ее точки зрения, заблудиться здесь мог даже профессиональный шпик, и это заявление очень походило на правду. Наклз предпочитал не знать, является ее умение запутывать следы врожденным талантом или продуктом жизненного опыта.

Крохотный двор, зажатый между четырех обшарпанный стен, тонул в мусоре: каких-то досках, дырявых ведрах, битом кирпиче, перегнившей листве. Маг, осторожно обходя лужи, насколько это позволял скудный свет из окон, пробирался к темной двери в подъезд.

За последние годы там мало что изменилось: та же зеленоватая краска на стенах, те же газовые рожки, та же вытертая до основы ковровая дорожка на полу. А вот консьерж — хотя, если судить по комплекции, скорее вышибала — сидел другой. Правда, от своего предшественника он отличался предельно мало. Парень окинул мага скучающим взглядом и, видимо, оставшись недовольным, лениво сообщил:

— На одну ночь комнаты не сдаем. Но белошвейки на третьем иногда принимают гостей.

Наклз брезгливо осмотрелся. Может, не так уж и ошибались маменьки, вопящие о падении столичных нравов. Четыре года назад это был не самый дорогой, но вполне приличный доходный дом. Проституток сюда на выстрел не пускали, опасаясь жандармов. Благо, для «белошвеек» и прочих специалисток имелись другие заведения, совершенно легальные.

— Я пришел навестить знакомую, — сухо ответил маг. Он давно привык лишний раз не произносить имени Абигайл. Да и та, наверняка, снимала жилье под чужим. По счастью, в таких местах редко спрашивали документы. — Тридцать пятая квартира.

На скуластом лице отразилась напряженная мыслительная работа. Потом консьерж посветлел и извлек из кармана мятую бумажку.

— Так это вам оставили.

Маг развернул записку и пробежал ее глазами. Там стояло только четыре слова «Ключ лежит где всегда».

Наклз кивком поблагодарил парня, присовокупив к своим благодарностям некоторое количество мелочи, и прошел на внутреннюю лестницу, узкую, темную и скрипучую. Раньше маг частенько пользовался пожарной, вьющейся по наружной стене. Та при сильном ветре вибрировала под ногами, но хотя бы не стенала при каждом шаге.

Четвертый этаж освещался предельно тускло. Наклз нисколько не сомневался, что во Мгле это место представляло бы свою точную копию. Вечером черты проходящего мимо человека получалось различить, только почти поравнявшись с ним. Это им с Абигайл тоже когда-то казалось плюсом. И еще то, что тридцать пятая комната располагалась в самом конце коридора, рядом с выходом на пожарную лестницу, и обычно туда никто не заходил.

Маг прошел коридор до конца, остановился у окна — стекло было разбито в нескольких местах, а одна створка хлопала — и, не снимая перчаток, полез под подоконник. Ключ действительно лежал там, где всегда.

Наклз повертел находку в руках, думая. Если Абигайл оставила ему ключ, значит, она по каким-то причинам не хотела, чтобы он стучал в дверь. Звонков в доходном доме, разумеется, не предусматривалось.

В свое время, когда Абигайл еще работала в Седьмом Отделении вместе с Наклзом, раньше половины десятого она не возвращалась. Какие сказки про ночные дежурства она сочиняла мужу, маг вообще всю жизнь предпочитал не знать. Так или иначе, они два с лишним года успешно делали вид, что никакого Виктора Фарессэ не существует в природе. Потом Виктор радикально напомнил о своем существовании, явившись на банкет и при всем честном народе показательно залепив Наклзу по лицу. Маг осознавал, что кругом виноват, но после такого уладить дело миром нечего было и думать: ну не в суд же он бы Фарэссэ потащил, чтобы тому выписали штраф за его разбитую физиономию. Наклз не слишком ценил свои социальные связи, довольно малочисленные, но, откажись он стреляться, двери в свет захлопнулись бы с таким грохотом, что, возможно, стоили бы карьеры не только ему, но и Дэмонре, которая вряд ли бросила бы друга. «Давайте, негодяй, убейте отца двоих детей!» — драматически воскликнул Фарессэ, получив от оппонента согласие на дуэль. Так маг на том же банкете узнал, что у Абигайл, много раз говорившей, будто «с этим человеком» у нее нет «ровно ничего общего», имелись дети от этого самого человека. Это ударило его гораздо больнее, чем затрещина.

Наклз честно подставил лоб под пулю, сам пальнул в воздух и ушел как оплеванный. Потом впервые в жизни поставил перед Абигайл простое и твердое условие: или она немедленно разводится, выходит за него и переезжает в его дом, вместе со всеми своими детьми и другими жизненными пожитками — Наклз разозлился достаточно, чтобы выразиться именно так — или она остается с мужем и на этом они ставят жирную точку. Абигайл кричала, била посуду, заламывала руки, плакала и клялась, что ее загнали в безвыходное положение, а Наклз сидел рядом, пил чай и делал вид, что упреки и тарелки до него не долетают. Вечер стоял ужасно холодный, лил дождь, все было непонятно.

Муж, скорее всего, тоже выдвинул перед Абигайл некий ультиматум. Во всяком случае, через неделю после дуэли Наклз получил от нее длиннейшее и запутаннейшее письмо на шести страницах, в котором та клялась в безграничной любви и сожалела, что уезжает. Маг разок пробежал его глазами и отправил в камин, не поверив ни единому слову: если бы любила, не уехала бы. Чтобы понять эту простую вещь, диплома не требовалось. Шесть листов клятв, покаяний, сожалений и признаний стали золой, а Абигайл уехала. Вот так все и закончилось.

Чего Наклз не понимал, так это зачем она вернулась. Калладцы со школьной скамьи зубрили, что войти в одну и ту же реку дважды невозможно.

Беда была не в том, что маг, придя сюда, делал глупость: вот уж глупостей они с Абигайл понаделали достаточно и гораздо раньше. Беда была в том, что во всем этом не имелось смысла, и он это понимал, а все равно пришел.

Его даже не глупая надежда привела, потому что не могло быть тут никакой надежды. Вся эта история уже закончилась, и все-таки он стоял под дверью.

Маг повернул ключ в замке. Тот тихо щелкнул. Наклз в последний раз окинул взглядом пустой полутемный коридор и вошел.

Свет в крохотной прихожей не горел. Она вообще имела абсолютно нежилой вид, только на табурете в углу стояла банка с цветами. Наклз беспомощно посмотрел на пожухшие астры, серое пятно на фоне желтоватой стены.

«Стоило принести цветы. Или вино. По большому счету, просто не стоило приходить. Будущее не меняется».

Наклза передернуло. Если бы не почерк в записке и не ключ за батареей, он бы развернулся и ушел. Собственно, он и так был близок к этому решению.

— Найджел, это ты? — голосом Абигайл спросила темнота в комнате.

«Я, определенно, никогда ее не любил. Я ей даже имени своего не сказал. Она правильно поступила, когда уехала».

Маг поежился. Из комнаты донесся шорох платья.

— Найджел? Найджел, это ты?

— Да, это я, — быстро ответил Наклз.

Абигайл показалась в дверном проеме. Она куталась в шаль и беспомощно улыбалась. Черный локон, выбившийся из прически, чуть колыхался от сквозняка.

Маг быстро закрыл за собой дверь и сообщил полу:

— Холода напустим.

Лицо Абигайл — бледное пятно в сгустившемся мраке — приблизилось.

— Тебе так легче разговаривать? В темноте.

— Наверное, да.

— Пусть так. Я, должно быть, очень постарела?

— Нет.

— Ты хочешь рассказать, как ты жил эти годы?

— Нет.

— Хочешь знать, что было со мной?

— Нет.

Абигайл молчала почти с полминуты. Наклз слушал ее тихое дыхание в темноте. Бледное пятно обрело более-менее четкие контуры и теперь причудливо плавилось под взглядом. Маг видел то Абигайл, то что-то совсем другое с черными провалами вместо глаз и кривым надрезом рта.

Наклз не боялся только потому, что очень четко осознавал: что бы ни связывало их в прошлом, прошлого больше не существует. Если отбросить все романтические атрибуты, цветы, тайные свидания и ее письма — сам он не писал — то оставалась только сообразительная провинциальная потрясательница сердец, умудрившаяся оброгатить мужа, крупно облапошить любовника и даже мелькнуть в какой-то второсортной газетенке, как предмет дуэли. Иными словами, осуществившая золотую мечту рэдской мещанки среднего достатка и ума. И еще оставался один не очень сообразительный вероятностник, почти за три года не догадавшийся хотя бы заглянуть в ее метрику. В графе «дети» его ждал бы большой сюрприз.

Чтобы сделать всю эту смехотворную историю еще более смехотворной, Абигайл оставалось только отравить любовника и отравиться самой. Авторы дамских романов такой сюжетный ход, наверное, оценили бы.

Маг прекрасно понимал, что эти довольно циничные размышления не делают ему чести, но за ними оказалось очень удобно прятаться от меняющегося в темноте лица Абигайл.

— Если ты настолько презираешь меня, зачем ты пришел?

— Что? Я же молчал, Абигайл.

— Ты всегда очень понятно молчишь, Найджел. Это, наверное, единственное, что ты умеешь делать потрясающе выразительно.

— Ты молчала гораздо успешнее, — Наклз ответил прежде, чем сообразил, как бессмысленно препираться с женщиной, которой и без того досталось от жизни. Не его дело выяснять, заслуженно или нет. Нужно было или вообще не приходить, или оставить свою правоту за порогом. — Прости меня, это не то…

— То это или не то, а я прошла унизительнейшую процедуру развода, — ломким голосом оборвала его Абигайл. — Лишилась права видеться с детьми, переехала в другую страну, снимаю квартиру в одном доме с продажными девицами. А ты стоишь и молчишь. Найджел, я все прекрасно понимаю и приму любое твое решение. Ты мне ничего не должен, но скажи хоть что-нибудь. Не бойся, я ни на что не претендую: Моэрэн — особенно весной и осенью — хорошее средство для решения подобных проблем…

— Это называется «шантаж».

— Я тебя любила все эти годы, и мне плевать, как это, по-твоему, называется!

— Абигайл, не кричи. В доходных домах отличная слышимость.

— О, меня никто не услышит, можешь быть уверен, — туманно посулила Абигайл. — Меня даже ты не слышишь.

Вместо ответа Наклз пошарил рукой по шершавым обоям и нащупал вентиль, повернул его, нашарил шнур от светильника. Дернул. Прихожую залил тусклый бледно-желтый цвет. Мрак и тайна исчезли, осталась недовольная женщина лет тридцати пяти, мерившая его взглядом. Наклз с некоторым удивлением осознал, что Абигайл действительно не постарела. А он, как ему казалось, постарел порядочно. И немножко поумнел с тех пор, как они разошлись.

— Я тебя отлично слышу, — спокойно сообщил он. — Не могу сказать, что понимаю, но слышать — слышу. Чего ты хочешь?

— Какой простой вопрос! А ты чего хочешь?

Наклз пожал плечами. Он точно знал, чего не хотел, а не хотел он препираться или вспоминать «старые добрые времена», которые были не такими уж старыми и совсем не были добрыми. Маг снял пальто, повесил его на крючок, проделал те же манипуляции с шарфом, стряхнул с волос морось. Женщина снова беспомощно улыбнулась.

Наклз знал цену этой улыбке испуганного кролика, случайно заблудившегося в мире лисиц, и нисколько ей не верил. Абигайл могла быть какой угодно — рассудительной, ласковой, лживой — но вот беспомощной она не была никогда. Урок этот маг выучил поздно, однако запомнил накрепко.

— Я хочу, чтобы ты перестала кричать, Аби, и не начинала плакать, — тихо сказал он, проходя в комнату.

Внутри стояла вязкая темнота. Наклз включил свет и обвел глазами место, где они когда-то предельно близко подошли к понятию «счастье». Отстраненно подумал, что ей стоило снять другую квартиру. Годы не пошли на пользу ни любовному гнездышку, ни его залетным обитателям. Обои во многих местах отслоились, паркет рассохся, обивка мебели истерлась. Вообще, комната мало напоминала жилую. Только на столе лежал разложенный наполовину пасьянс, какое-то вязание и кипа исписанных листов.

— Я поняла. А из выполнимого?

Маг обошел кресло, выглянул в окно — там, как и три года назад, светились окна дома напротив, так близко, что, казалось, до них не больше пяти шагов. Тускло поблескивал скат крыши. Остальное заливала серая хмарь. Пахло дождем и застоявшейся водой. Снизу, в крохотном дворе, копошились какие-то люди. Наклз задернул шторы и попытался представить, что трех лет не прошло. Увы, это оказалось не то упражнение, которое мог выполнить человек, начисто лишенный воображения.

— Так что ты хочешь из выполнимого, Найджел?

— Проснуться.

— Что?

— Ничего, Аби. Ничего я не хочу.

3

Рейнгольду никогда бы не пришло в голову, что пуля в бедре может оказать какое-либо облагораживающее действие на характер человека, но факт оставался фактом: после ночной перестрелки Дэмонра круто пересмотрела свою линию поведения. Нордэна перестала пить, наняла охрану, пригласила дворецкого с дочерью-модисткой и внезапно сделалась такой внимательной и чуткой, какой не была даже на первых порах знакомства. Будь Зиглинд чуть наивнее, он бы нарадоваться не мог, глядя, как его вечная невеста в светлом платье и шляпе с огромными полями попивает холодный лимонад на террасе. Но Рейнгольд истратил весь отпущенный ему запас наивности еще в школьные годы, а потому знал, что ничего хорошего из этого гарантированно выйти не может. Светские дамы в кисейных платьях читали журналы мод — Дэмонра, нахмурив брови, просматривала политические новости и биржевые сводки.

— Рэй, зачем выкупать убыточные сталелитейные заводы? Речь ведь идет об огромных инвестициях, правильно?

Вопрос этот был задан из-под широкой соломенной шляпы с лентами. Рейнгольд с трудом удержался от улыбки и опустился в плетеное кресло напротив Дэмонры. Утреннее солнце грело уже почти по-летнему. В пяти минутах ходьбы вниз по склону шумело море. Прямо у террасы шелестела листва каштанов. Косые лучи мягко золотили белый мрамор пола и белое платье нордэны. Все это выглядело слишком хорошо, чтобы быть правдой.

— Иногда убыточные заводы можно превратить в приносящие доход, — сообщил он.

— Например, как? Если не брать в расчет увольнения ворующих управляющих и прочей мрази.

Внешний вид Дэмонры за последние полторы недели изменился кардинально. Манера говорить — ничуть.

— Например, за счет улучшения технологии.

Нордэна пробарабанила пальцами по столику.

— Но это ведь дорого?

— Дорого. И доход приносит не сразу. Но потом прибыль превосходит вложения.

— Проклятье. Я прогуливала политэкономию, — Дэмонра сняла шляпу и раздраженно потерла виски. На солнце ее волосы казались совершенно оранжевыми, как дэм-вельдские апельсины. В Виарэ апельсины тоже росли, но они были кислее и мельче своих северных родственников. Нордэна в упор поглядела на Рейнгольда и пожаловалась:

— Я не понимаю. На что покупать убыточные заводы и совершенствовать их десять лет, если можно вложиться в рэдское зерно? Оно всегда дорого.

Страдающая над экономическими вопросами Дэмонра выглядела уморительно. Рейнгольд отвел глаза и сделал вид, что необыкновенно заинтересовался морским пейзажем. Благо, там имелось, на что посмотреть.

— Рэй, зерно ведь дороже металла?

— Где как. Это называется «относительное преимущество». В Виарэ металл дороже зерна. В Каллад — наоборот. Кому чего не хватает.

— Тогда зачем калладцу вкладываться в убыточные сталелитейные заводы, если можно хорошо нажиться на хлебе уже в этом году?

— Ну, может быть, другие не пускают его в эту отрасль. Может быть, там уже все поделено…

— Эйвона Сайруса не пускают в отрасль? Не смеши меня.

— Ну, он-то как раз специализируется не на сельском хозяйстве, а на тяжелой промышленности…

— Единственное, на чем он специализируется — продажа Родины, — отрезала Дэмонра, сверкнув глазами. — Я, правда, пока не понимаю, разом или в рассрочку. Ставлю на второе. На кой бес тварь, втянувшая нас в безобразие с Рэдой, теперь покупает заводы на старой территории Каллад, а не сует лапы в рудники Карды? Самое время туда влезть, нет?

— Не знаю. Почему тебя это волнует?

— Потому что я прогуливала политэкономию, Рэй, и совсем ничего не понимаю. Я писала графу Маэрлингу, просила навести справки. Сайрус всегда вкладывался в акции «Западного хлебного общества». В этом году не вложился. Вместо этого он купил два сталелитейных завода. Сами заводы стоили недорого, но, чтобы оплатить их долги, требовались огромные деньги. А Сайрус не стал бы заниматься благотворительностью. На то у него имеется страшная как смерть супруга.

Рейнгольд мог понять нелюбовь Дэмонры к Эйвону Сайрусу — тот в свое время находился в плохих отношениях и с ее родителями — но никогда не воспринимал эту вражду серьезно. В его понимании это было что-то вроде конфликта полевого командира с интендантом, вынесенного на качественно новый уровень.

— Дэмонра, допустим, он купил два разорившихся завода. Это не преступление.

— В самой восточной части материкового Каллад.

— Это тоже не преступление. В худшем случае, он сумеет несколько поднять общий уровень цен на сталь в восточных губерниях. До известных пределов это тоже не преступление. Закон о монополиях позволяет…

— Рэй, я плохо помню, что такое монополия, — нордэна бессильно махнула рукой. — И еще меньше понимаю в антимонопольном регулировании. Хорошо, я тебе верю.

Дэмонра снова надела шляпу на уже несколько отросшее каре и отхлебнула лимонада.

— Да, еще одно. Я переписала завещание на тебя. Прими мое сочувствие.

Рейнгольд удивился, но виду не подал. Наследство Дэмонры его интересовало меньше всего на свете, разумеется, до момента, пока их не попытались из-за данного наследства убить. Но и после этого у него мысли не возникло претендовать на место в ее завещании. Рейнгольд не до конца представлял себе взаимоотношения Дэмонры и Наклза, но был уверен, что никакого романтического интереса там нет и никто никого не шантажирует, а все прочее его не касалось. Он как данность принимал тот факт, что остатки наследства Рагнгерд отойдут магу и не испытывал по этому поводу никаких чувств.

— Когда ты успела?

— Сразу после визита наших дэм-вельдских друзей. Осталось только заверить у нотариуса, здесь я рассчитываю на твою помощь.

— Разумеется. Я могу узнать…

— Да. На тебя и Маэрлинга-младшего. Последнему — за пламенные ночи любви, которых, по счастью, никогда не было. Но зато в них все поверят.

Рейнгольд непонимающе посмотрел на Дэмонру.

— Я могу понять, отчего ты злишься на Наклза, но твое решение мне кажется не совсем обдуманным.

— Это самое обдуманное решение за всю мою жизнь, — фыркнула Дэмонра из-под шляпы. — Представь себе только: нордэнские заводы могут попасть в руки членов венценосного семейства. И что наши друзья тогда станут делать? Это тебе не безродного специалиста по вероятностям пристрелить. Мы одним росчерком пера выводим из-под удара Наклза и себя. Ну а Маэрлинг служит страховкой на тот случай, если наши северные друзья уж совсем потеряют всякий стыд. Если у нас получится заверить это завещание, на Архипелаге за меня сама Нейратез молиться будет. На утренней и вечерней заре. Удивляюсь, как я не сообразила этого раньше.

— Неплохая рокировка, — оценил Рейнгольд. Не то чтобы он пришел в восторг от идеи Дэмонры, но, следовало признать, для нордэны это было бесконечно прагматичное и юридически грамотное решение. — Правда, я совершенно не хочу получать твои заводы — я хочу с тобой жить.

— Не огорчайся, Рэй, это всего лишь превентивная мера. На самом деле, за мной не унаследуют ничего, кроме пепла. Им очень повезло. Дэм-Вельда может сдать и предать нордэну, но нордэна никогда не может сдать и предать Дэм-Вельду. Это аксиома, и она, в отличие от такой любимой Наклзом аксиомы Тильвара, имеет массу доказательств. Похромаем на пляж? — быстро добавила Дэмонра, словно пытаясь загладить впечатление от своих последних слов.

С «похромаем» нордэна несколько погрешила против истины. Ранение действительно оказалось не слишком серьезным — Дэмонра и вовсе называла его «паскудной царапиной» — да и врач сделал свое дело хорошо. Нордэна двигалась уже почти свободно и, скорее всего, опиралась на руку Рейнгольда только чтобы доставить ему удовольствие. Он причин такой перемены не понимал, но на всякий случай радовался, пока представилась такая возможность.

Единственное, что его несколько раздражало в их виарской жизни, так это слишком медленно заживающие ожоги. Болеть — не болели, ходить тоже не мешали, но настроение портили. Вероятно, происходило это из-за влажного воздуха.

— Похромаем на пляж, — легко согласился он. — А вечером похромаем на бал?

Лицо Дэмонры на мгновение приняло страдальческое выражение, но оно быстро сменилось спокойной решимостью перед судьбой. Наверное, с таким видом непримиримые рэдские революционеры шли на виселицы.

— Похромаем. Бесы бы подрали этого необидчивого губернатора.

— И его дочек?

— И будущих внучек! До четвертого колена.

— Я люблю тебя.

— Я люблю тебя больше.

Светское воспитание Дэмонры было весьма далеко от идеала. Тем не менее, нордэна имела три природные добродетели, отчасти скрашивающие общую печальную картину.

Во-первых, по отцу она все же происходила из Вальдрезе, а этот род подарил Каллад не одно поколение дам умных, светских и приятных во всех отношениях. А потому она, в случае критической необходимости, умела носить платье. До изящества той же Зондэр Дэмонра, конечно, недотягивала, однако обычно не наступала на собственную юбку, не путалась в складках и даже могла сдержать крепкие выражения, когда на подол ей наступал кто-нибудь другой. Как-никак до момента, когда ее мать окончательно перестала подбирать выражения и родственные встречи прекратились, Дэмонре случалось гостить у теток неделями. А там женские брюки немедленно сожгли бы в камине, в случае сопротивления — не разлучая с носительницей, и в качестве экзорцизма прочитали бы вслух справочник по этикету.

Во-вторых, нордэна твердо знала, что лучше прослыть молчаливой дурой, чем дурой болтливой, и старалась помалкивать, если обсуждаемые вопросы выходили далеко за рамки ее познаний. Дэмонра взяла себе такую привычку еще в ранней юности и всю жизнь хранила упорное молчание, когда обсуждали искусство в любых проявлениях, моду и благотворительность, отвечая разве что на прямые вопросы, адресованные ей. Причем предельно лаконично. Это, конечно, помешало ей приобрести репутацию очаровательной и разносторонне развитой барышни, но мать не раз в сердцах говорила, что с таким приданым она может травить на балах казарменные анекдоты и все равно остаться желанной невестой.

Третью и главную добродетель Дэмонры составлял привитый отцом трезвый взгляд на вещи: нордэна не заблуждалась на счет своих талантов, внешности и перспектив (оценка батюшкой всех перечисленных категорий обычно колебалась в пределах от «крайне дурно» до «весьма сомнительно». «Удовлетворительно» Дэмонра, на его взгляд, выбирала знакомства. А «вполне похвально» она только огрызалась). Таким образом, нордэна прекрасно понимала, что лавры светской львицы достанутся кому-то другому, а потому не лезла вон из кожи, пытаясь кого-то впечатлить.

Тактика, выработанная перед балом, была не то чтобы героической. Более того, предусматривала трусливую попытку отсидеться за чужими спинами. Дэмонра, в платье как всегда напоминавшая себе перевязанную бантиком ручку от метлы, окопалась среди знающих тетушек лет пятидесяти и как могла поддержала беседу о последнем сезоне. Нордэна изумленно взмахивала ресницами, изредка восклицала «Ах, невероятно!» и изо всех сил имитировала интерес к словам собеседниц. Через полчаса тетушки признали в ней недалекую, но вполне любезную «девицу строгих правил», и, наконец, перешли на обсуждение брачных партий и детских болезней. Ремарки Дэмонры с этого момента свелись к «Ах!» и «Ох!» различного эмоционального накала, и беседа пошла как по маслу.

«Внедрение в стан врага прошло успешно», — мысленно прокомментировала свой маневр Дэмонра. Занятая диспозиция представлялась без малого отличной. Из комнаты, которую облюбовали тетушки, открывался роскошный вид на бальный зал. Нордэне, конечно, доводилось бывать и на более пышных вечерах, но губернатор, вне всяких сомнений, показал себя очень хорошо. Зал был убран с большой пышностью, дамы — с еще большей, и над всем этим великолепием лилась весьма недурная живая музыка в исполнении оркестра.

Рейнгольд обещал ни на шаг не отходить от Дэмонры на балу, но нордэна давно вышла из нежного возраста семнадцати лет и знала цену такого рода мужским обещаниям. Он, как порядочный человек, даже попытался сдержать слово, но оказался сметен девятым валом в лице губернатора, обрадованного визитом кесарского родича, и его почтенного семейства. Нордэна успела перехватить обреченный взгляд за секунду до того, как Рейнгольда скрыли высокие прически и кремового цвета шелка губернаторских дочек.

«Попал в окружение страшенных девиц. С правого фланга их прикрывает папаша, а мощный арьергард в лице матушки дежурит в стратегической близости. Диспозиция хуже некуда. Небо, храни кесарию и сынов ее», — несмотря на то, что Дэмонра не любила балы, а нога у нее все еще несколько ныла, нордэна пребывала в самом жизнерадостном настроении. Она даже подумывала о том, чтобы написать «Руководство по выживанию на балах в картинках и схемах» и тем облегчить жизнь будущим поколениям таких же нескладех без музыкального слуха, как она сама. «Шаг первый, найти кресло или диванчик, максимально удаленный от поля боя. Окопаться, если по-простому. Шаг второй, обзавестись живым щитом. Желательно, чтобы живой щит был страшный и говорливый. Тогда враги не рискнут подойти близко. Шаг третий, убедиться, что выбранная позиция позволяет позорно дезертировать при любых раскладах. Идеальный вариант — уборная неподалеку. Шаг четвертый, внимательно вести обзор и быть готовым к бегству при приближении потенциального противника. Шаг пятый, никакого геройства — не на войне».

Дэмонра твердо блюла сочиненные правила и следила за происходящим в зале, благо, ахи и охи процессу нисколько не мешали. Рейнгольд пропал совсем. Видимо, отбивался где-то в глубоком тылу противника. Внимание нордэны привлекла пышная — хотя, пожалуй, правильнее сказать «аппетитная» — женщина в светлом платье. Платье это выглядело декольтированным до неприличия даже по очень либеральным калладским меркам, а уж в Виарэ и вовсе представляло собою немыслимое потрясение нравов. Дэмонра несколько удивилась, как такую даму вообще впустили, но тут дама с изрядной сноровкой опрокинула бокал игристого и принялась что-то громко вещать. Языка, на котором она говорила, нордэна не понимала, но страсти, похоже, кипели нешуточные. Буквально через несколько секунд к женщине подлетел некто в темно-изумрудном мундире — Дэмонра видела мужчину только со спины — и увел ее прочь. Нордэна с интересом проводила взглядом удаляющуюся парочку, гадая, что за форма надета на мужчине. Она явно не была ни калладской, ни виарской, но, определенно, была красивой. А к красивой форме Дэмонра с детства питала большую слабость. Когда перед ней встал вопрос о выборе рода войск, мундир цвета штормового моря оказался очень серьезным доводом в пользу пехоты.

С момента пропажи Рейнгольда прошел час. Дэмонра поняла, что пора принимать меры по спасению, поблагодарила тетушек за беседу и, стараясь не наступить на собственную юбку, стала осторожно спускаться по лестнице, крепко держась за перила. Нога доставляла определенные неудобства, но не более того. Во всяком случае, платье доставляло куда большие неудобства. Оказавшись в зале, Дэмонра принялась предельно аккуратно пробираться на противоположную сторону — с лестницы она видела грозные букли губернаторских дочек именно там — стараясь никого не задеть. Это ей почти удалось: кремового цвета рубеж обороны маячил уже совсем близко, — но тут кто-то слегка задел Дэмонру. Толчок вышел совсем слабый и, не будь нордэна недавно ранена, она бы ограничилась тем, что про себя пожелала бы неуклюжему увальню долгих лет жизни на очень народном морхэнн. Но в ране вспыхнула боль, прошившая ногу от бедра до колена, Дэмонра пошатнулась, оступилась и почти упала на соседа справа, стоявшего спиной к ней. Жертвой ее неловкости оказался тот самый офицер в красивом мундире. Впрочем, от пролитого на него игристого мундир лучше выглядеть не стал. Офицер молча поглядел сперва на свой полупустой бокал, потом — на Дэмонру. Нордэна потрясенно отметила про себя, что ему лет двадцать, не больше, а глаза у молодого человека почти того же цвета, что форма. В Каллад темно-зеленые — да и вообще зеленые — глаза считались большой редкостью, Дэмонра встретила за всю жизнь едва ли дюжину их обладателей. На ее вкус, цвет это был интересный, но какой-то нечеловеческий, почти такой же неестественный, как фиолетовый, остающийся после приема сыворотки Асвейд. Долго рассматривать незнакомца, да еще в такой неловкой ситуации, конечно, не следовало. Несколько раздосадованная своей ролью в этом инциденте, Дэмонра поспешила извиниться:

— Прошу прощения, я вовсе не хотела вас толкнуть, — совершенно механически и без малейшей задней мысли произнесла она на морхэнн.

Видимо, с точки зрения незнакомца ее извинения прозвучали как-то не слишком хорошо, потому что его глаза зло сузились.

— Ну разумеется, все в порядке, — довольно громко и на вполне чистом виари ответил он после неприлично долгой паузы. — Это весьма типично, когда калладцы занимают больше места, чем им требуется. И еще более типично, когда они считают, будто все обязаны знать их язык. Во всяком случае, подобное поведение давно никого не удивляет.

В жизни Дэмонры случалось не так много моментов, когда она решительно не знала, что ответить, и это был как раз такой момент. Нордэна изумленно смотрела в холодные «змеиные» глаза и соображала, стоит ли дальше философствовать или можно сразу переходить к мордобитию. В поисках подсказки, она перевела взгляд на погоны молодого человека. Двадцатилетний сопляк имел чин полковника, она только не могла сходу сообразить, эйнальдского или эфэлского. Но, судя по реакции на Каллад, все же второе.

— Вы мне за это ответите, — так и не придумав, что сказать по существу, Дэмонра воспользовалась излюбленной формулой вежливости калладской армии. Правда, на виари все-таки перешла.

Офицер скривил губы:

— Нет. Ваши, так скажем, культурные ценности я разделять не обязан. Мужчины в Каллад могут стреляться хоть с гимназистками, но за Ларной с женщинами не стреляются. Впрочем, можете смело присылать ко мне мужа, если у вас он, конечно, есть, — он расплылся в недоверчивой улыбке, сверкнув мелкими как у хищного зверька зубами.

Здесь оставалось только ударить или уйти. Не будь на балу Рейнгольда, Дэмонра, разумеется, долго бы не думала. Но он умолял ее не ввязываться в скандалы. А дальше пикироваться на словах смысла не имело — молодой человек был на порядок красноречивее.

К тому же, женщина в платье, бьющая в зубы мужчину в форме, выглядела бы по меньшей мере нелепо, а если смотреть правде в глаза — отвратительно глупо.

Нордэна резко развернулась, насколько позволила ноющая нога, и направилась к лестнице. Ходить по залу и разыскивать Рейнгольда ей больше нисколько не хотелось. В висках бешено стучала кровь, и Дэмонра опасалась, что убьет на месте первого человека, который наступит ей на подол.

По счастью, Зиглинд отделался от общества трех кремовых барышень и сам нашел ее. Судя по его лицу, он слышал как минимум часть светской беседы или, во всяком случае, был поставлен в известность о содержании. Губернатор рядом старательно улыбался и обращался к Рейнгольду и Дэмонре исключительно на морхэнн, пытаясь сгладить неловкость.

— Кто это еще? — холодно осведомился Рейнгольд, кивнув в сторону молодого полковника. Тот стоял шагах в десяти и с брезгливым выражением лица говорил что-то давешней даме в декольтированном платье. Та сильно жестикулировала.

— Ах, вы уже оценили яд этого аспида, весьма сожалею, — заулыбался губернатор. Он, как и многие политики, умел произносить даже крайне нелестные характеристики так, что они звучали почти похвалой. — С этим молодым человеком следует быть осторожнее, он жалит…

— Я заметил, — сухо перебил Рейнгольд. — Имя у этого острослова есть?

— Каниан Иргендвинд, — извиняющимся тоном сообщил губернатор. Дэмонре имя молодого человека не сказало ничего сверх того факта, что в роду у того имелись нордэны. Фамилия полковника представляла собою производное от слова, которым на Архипелаге называли лед. А вот Рейнгольд, видимо, знал несколько больше, потому что он явно помрачнел.

— Ясно, — коротко отозвался Зиглинд. — В следующий раз я бы попросил вас предупреждать меня о том, что на бал будут приглашены… такие высокие гости.

— Но…

— Каниан Эфэлский — мягко выражаясь, ненаследный принц, — отрезал Рейнгольд, сверкнув глазами. Он говорил негромко, но очень твердо. — Мне весьма лестно, что моей жене нагрубил бастард самого Асвельда Второго.

Дэмонра ничего знать не знала об особенностях эфэлского престолонаследия, роде Иргендвиндов и прочей метафизике. Зато она очень четко уяснила, откуда у безусого мальчика погоны, ради которых ей пришлось трудиться двенадцать лет. В Каллад за заслуги предков еще можно было получить гражданский чин, но военное звание — никогда. Страна, находившаяся в состоянии перманентной войны без малого пять сотен лет, знала цену двадцатилетним полковникам и генералам «по знакомству».

— Я прошу прощения. Вероятно, его вывело из себя поведение госпожи Кияр…

— Меня не волнует, что его балерина напилась прямо на балу — это вас должно волновать, — ледяным тоном одернул собеседника Зиглинд. — Вы сейчас же попросите их удалиться. В противном случае удалиться вынуждены будем мы.

Рейнгольд не стал упоминать свое родство, но имя кесаря буквально повисло в воздухе. Губернатор несколько побледнел и растерял все свое благодушие.

— Это скандал.

«Нет, — подумала Дэмонра, не сводя взгляда с темно-изумрудной формы. — Скандал будет сейчас». Нордэна широко улыбнулась губернатору и громко сообщила на морхэнн:

— Ничего страшного. Вам не стоит за него извиняться. Я не знаю, кому пришлось ублажать генералов, чтобы он получил звание, его матушке или ему самому, но это, видимо, был тяжелый процесс. Простим новоиспеченному полковнику расшатанные нервы. К следующему званию они станут крепче…

Эфэлец развернулся к Дэмонре, едва она начала говорить, и молча дослушал ее маленькую речь до конца. Потом стал неторопливо приближаться. Рейнгольд настороженно следил за ним, встав так, чтобы прикрыть Дэмонру плечом. Нордэна осталась спокойна как камень.

— Видишь ли, Рей, нам не о чем волноваться, — безмятежно пояснила она, глядя в полные ярости изумрудные глаза. — Молодой человек не понимает морхэнн. Нам невероятно повезло.

— Вам невероятно повезло, я не понимаю морхэнн, — подозрительно ровным голосом согласился Иргендвинд на виари. Рейнгольда он совершенно игнорировал и смотрел исключительно на Дэмонру. — Но будьте аккуратны. Невероятное везение обычно дурно кончается.

— Удачи вам, подполковник. Дайте знать, когда станете… подгенералом.

Дэмонра до последнего момента надеялась, что эфэлец потребует дуэли. Но нет, Иргендвинд молча кивнул, развернулся и смешался с толпой. Нордэна с удовольствием отметила, как сквозь непослушные светло-русые волосы обиженно краснеют полковничьи уши.

Губернатор сделался мрачен как туча.

— Будьте осторожны. Иргендвинды — хоть они и не герцоги, а только графы — по влиянию второй род Эфэла после королевского. Они известные банкиры и…

— … и отравители. Это вам следует быть осторожнее, выбирая гостей, — Рейнгольд, похоже, закусил удила. Дэмонра редко видела его таким взвинченным. — Если вам не нравятся отравители и чернокнижники, не стоит их приглашать только потому, что эфэлский король кого-то по молодости облагодетельствовал. До свидания, господин губернатор. Мое почтение вашей супруге и дочерям.

Дэмонра знала, что мягкий, спокойный и уступчивый Рейнгольд, если вывести его из себя, может метать громы и молнии, поэтому последовала за ним молча и безо всяких вопросов. Она, конечно, осталась довольна, поскольку сумела поставить эфэлца на место, но понимала, что жених от ее подвигов не в восторге. Он не считал бестактность хорошим методом борьбы с бестактностью.

На улице только начало смеркаться. Кучер удивился было, что господа покидают бал так рано, но перехватил необыкновенно красноречивый взгляд Рейнгольда и тут же придал лицу максимально отсутствующее выражение. Дэмонра устроилась на подушках, стараясь лишний раз не шевелиться: нога снова начала ныть. Рейнгольд сел рядом, и открытый экипаж тронулся. Нордэна как по наитию обернулась.

Каниан Иргендвинд — невысокий, сухощавый, затянутый в мундир, как барышня в корсет — стоял шагах в двадцати от них и пристально смотрел вслед отъезжающему экипажу.

Будь Дэмонра проворовавшимся интендантом или юной романтичной гимназисткой, от такого взгляда она, конечно, немедленно бы получила сердечный удар. Но у Дэмонры здоровый цинизм соседствовал с более-менее здоровыми нервами. Она не верила в черную магию, переселение душ и приворот по фотографии.

Нордэна тоже смотрела на эфэлца, пока экипаж не повернул и Иргендвинд не пропал из виду.

— Что ты там увидела?

— Подполковник попрощаться вышел.

Зиглинд нахмурился:

— Послушай, об этой семье и правда плохо говорят. Гораздо хуже, чем обычно говорят о богатой аристократии.

Нордэна весело тряхнула головой и пояснила:

— Видишь ли, Рэй, половину нордэнов убивает пуля, а вторую половину убивает старость. Это статистика. Она не предусматривает никаких эфэлских колдунов, у которых еще молоко на губах не обсохло.

Рейнгольд пожал плечами, и разговор смолк сам собой. Дэмонра дышала вечерним воздухом, напоенным ароматами цветов и моря, но из головы у нее не шли злые зеленые глаза. Разумеется, она ни минуты не боялась Каниана. Просто ее неотвязно преследовала мысль, что они с ним обязательно встретятся. И, непременно, на узкой дорожке.

4

В доме на набережной творились самые настоящие чудеса. Магрит глазам своим поверить не могла, но факт оставался фактом: в гардеробе Наклза каким-то мистическим образом появился терракотовый шейный платок, молодивший мага лет на пять, не меньше. На тумбочке в прихожей нашлась любопытная скляночка, слабо пахнущая вербеной. А сам хозяин дома стал надолго исчезать вечерами. Для подобных явлений существовала одна-единственная логическая связка, предполагавшая появление у Наклза дамы сердца, но это казалось Магрит еще менее вероятным, чем теплая весна в Каллад. Девушка вся извелась от любопытства, но спросить не решалась. Может, маг и стал несколько мягче в общении — градус внутреннего холода этого человека перешел с отметки «полярная ночь» на «промозглая осень» — но вот откровеннее Наклз точно не сделался. Магрит последнее невероятно огорчало.

А еще, чем чаще она вспоминала подробности своего недавнего «партийного задания», тем яснее понимала, что ее, скорее всего, провели. Кассиан, при всей своей легкомысленной внешности, был человеком умным и, чего греха таить, жестоким. Он доверял ей походную кухню и документацию на каких-то непонятных языках, даже кассу, наверное, доверил бы и свою жизнь — в отличие от подавляющего большинства лидеров революционеров, в этом вопросе Кассиан вел себя вполне беспечно — но до того задания он ни разу не давал ей в руки оружия. А, значит, не мог быть уверен, что она сумеет выстрелить, если возникнет необходимость, тем более — выстрелить в безоружного человека. Выходило весьма странно, что на устранение высокопоставленного кесарского мага отправили именно ее.

В последнее время Магрит все чаще думала, что ее послали не убивать, а за чем-то еще. Этим «чем-то еще» никак не могла быть информация — на третий месяц жизни под одной крышей с Наклзом Магрит знала о нем примерно столько же, сколько и на третий день. Если только никого не интересовали его кулинарные пристрастия, которые на самом деле отсутствовали — маг был всеяден и просто на диво неприхотлив.

Рэдка не могла бы сказать, когда ей впервые пришло в голову, что непохожие внешностью и манерой общения Кассиан и Наклз все равно чем-то напоминают друг друга, но позже она уже не могла отделаться от этой мысли. Магрит находила подтверждение своей догадки в вещах, на которые раньше не обратила бы внимания, вроде характерных впадинок на висках или манеры слушать собеседника, уставив на него немигающий взгляд, и все больше укреплялась в некоем занятном подозрении.

Она видела только один способ проверить догадку. Способ казался простым и, теоретически, совершенно безопасным. Рэдка долго собиралась с духом и к середине мая решилась.

Наклз, как обычно в последнее время, явился домой часам к одиннадцати вечера. Магрит мысленно взмолилась небесам, чтобы обошлось без смертоубийства, и звонко окликнула его:

— Эй, Крэссэ!

Маг дернулся и медленно обернулся. Магрит ждала, что он сперва удивится, потом разозлится, потом рассмеется, но ничего подобного не произошло. Вместо этого Наклз после короткой паузы вполне невозмутимо поинтересовался:

— Тебе Кассиан сказал или сама догадалась?

— Сама.

— Молодец, — пожал плечами маг и отправился на кухню. Магрит так и осталась стоять на лестнице, приоткрыв рот. Она ожидала чего угодно, только не этого. Наклзу полагалось сперва разозлиться, потом успокоиться, а потом сесть и рассказать обретенной родственнице всю свою жизнь. А он взял и ушел.

— Погоди, это нечестно! — всполошилась рэдка, вслед за магом влетая в кухню. Тот спокойно колдовал над чаем. Даже руки не дрожали.

— Что именно нечестно, Магрит? — несколько даже лениво поинтересовался Наклз.

— Ты мне даже не сказал, как тебя зовут!

— А ты не знаешь?

— Нет. Только фамилию. Мне Кассиан никогда не рассказывал, что у него есть братья. Про сестер — да.

Наклз поглядел на нее через плечо и тусклым голосом сообщил:

— Койанисс.

— Твое имя? — удивилась Магрит. Имя «Койанисс» в Рэде считалось устаревшим еще лет сто назад. Кроме того, ни одного святого, которого бы так звали, в обширном аэрдисовском пантеоне не нашлось, и, следовательно, это имя плохо походило для того, чтобы давать его детям. Наконец, как Магрит смутно помнилось, у этого неблагозвучного и шипящего имени имелся не самый приятный перевод.

— Да. У матери имелась склонность к дешевым эффектам. Мое настоящее имя — Койанисс Крэссэ. Ты довольна?

— В метрике стояло другое.

— Метрика поддельная.

— И дата рождения тоже?

— Она почти верная. Мне двадцать седьмого ноября будет тридцать восемь. Это все, что ты хотела знать?

— Нет!

— Какая жалость, — Наклз наливал в чашку заварку с таким видом, словно ничего важнее этого действия в мире не существовало. Магрит поняла, что шансы на успех тают с каждой секундой. Как только маг окончательно успокоился бы, он бы тут же замкнулся. Следовало не терять времени и атаковать дальше.

Операция «Ледяная крепость» продолжалась. Магрит уперла руки в бока — для храбрости — и с негодованием заявила:

— Вот я тебе про себя все рассказала!

— Разве я спрашивал? — с некоторой иронией поинтересовался Наклз в ответ.

— Нет, но я думала, тебе интересно, кого ты впустил в свой дом.

— Инсургентку, — без малейшего раздражения сообщил маг.

— Ну, раз уж ты это именно так понимаешь…, - теперь уже Магрит начала сердиться. Вот она видела в Наклзе человека, а не кесарского мага. Он же, оказывается, так и не сумел забыть ей приклеенные усы и бесследно пропавший револьвер.

— Ты не спросила, как я это понимаю. Ты спросила, кого я впустил в дом, — устало возразил Наклз. — Эта женская манера подменять понятия всегда сбивает меня с толку. Пощади, Магрит, передо мной сегодня рыдало три барышни и юноша, за полгода так и не уяснившие, чем факториал отличается от дифференциала. Я собирался отправить их на пересдачу с комиссией, а они утверждали, что я таким образом ломаю им жизнь.

— И что ты сделал? — Магрит мигом воспользовалась тем, что Наклз стал разговорчивее.

Маг явственно поморщился.

— Влепил девушкам низший проходной бал, а молодого человека отдал на растерзание комиссии. Рыдающая женщина — это неприятно, но терпеть можно. Рыдающий мужчина — это непристойно и терпеть такое нельзя.

— На-аклз, ну расскажи мне про себя. Ну хоть чуть-чуть. Я умираю от любопытства. Почему Кассиан никогда о тебе не говорил?

— У нас с ним круто не совпали политические взгляды, Магрит. — Маг перехватил умоляющий взгляд, насупился еще сильнее, поджал губы, помолчал немного и тяжело вздохнул. — Ладно, я в твоем возрасте тоже был любопытен. Давай договоримся так: три вопроса. Все славно и честно, как в сказке. Ты задаешь мне три вопроса, я честно на них отвечаю, и ты прекращаешь все эти шпионские игры, идет?

Магрит нутром чуяла, что три вопроса — это максимум того, чего она может добиться в данной ситуации.

— Идет. Только отвечать честно.

— Я обещаю ответить честно или не ответить. Тогда задашь другой вопрос, — пожал плечами Наклз. Магрит по тону поняла, что спорить здесь бесполезно, и согласно кивнула.

— Где ты родился?

— В Клеврэ. Это такая дыра на полпути между Вальде и эйнальдской границей. — Магрит нахмурилась, вспоминая, слышала ли она когда-либо такое название. Маг истолковал ее сомнения по-своему и спокойно уточнил:

— Вернее, почти тридцать лет назад была такая дыра. Сейчас это, вероятно, чистое поле с обгорелыми остатками печных труб. Впрочем, там и в мое время кроме графской усадьбы особенных достопримечательностей не имелось, а ее сожгли первой.

— Ты родился в усадьбе?

— Это твой второй вопрос, я правильно понимаю?

— Нет-нет. Расскажи о своей семье.

На лице Наклза появилось страдальческое выражение, какое бывает у умной собаки, которую ребенок в десятый раз просит дать лапу.

— Подели Кассиановы рассказы на пять, вычти ореол великомученицы, которым он, я уверен, окружил мать, и выйдет примерная правда. За исключением того факта, что этой святой женщине нас принес аист.

— Он говорил, что ваш отец — герой, боровшийся за незави…

— Он знал о нашем отце не больше, чем я. А я знал только то, что аист улетел и, к тому же, был повенчан с другой аистихой. Еще у меня было две младшие сестры. Уже от другого аиста, который, впрочем, тоже улетел.

При упоминании «аистов» тон мага стал более резким. Магрит поспешила перевести разговор на его сестер.

— Кассиан говорил, обе его сестры погибли, когда калладцы били эйнальдцев. Это правда?

— Что калладцы били эйнальдцев? Еще какая правда. Я бы даже сказал, глубокая истина. Во всяком случае, королевская армия драпала очень быстро, теряя по пути целые взводы, пушки и обозы с девками.

— Я про сестер.

Наклз дернул щекой.

— Ему приятнее так думать и это полезнее для его будущего революционного «жития», которое ему непременно напишут коллеги, когда он поймает свою пулю. Правда состоит в том, что одна из них ушла за калладским обозом со вполне определенными обязанностями, а вторую мать пристроила в госпиталь святой Жюстины. Это дом скорби. В просторечии более известный как сумасшедший дом. О местонахождении Аделины остается только догадываться, а вот Ильза либо в госпитале, либо километром севернее. Весьма живописное кладбище, я там в детстве частенько бродил.

— Что, там так красиво было? — невольно удивилась Магрит. Ей кладбища всегда представлялось довольно страшными местами, мало подходящими для прогулок. Она, даже будучи взрослой девицей лет девятнадцати, в одиночку туда ходить побаивалась.

— Скорее там всегда было с кем поболтать, — фыркнул Наклз с очень неприятной усмешкой. — Допрос окончен, госпожа дознаватель?

Магрит прекрасно поняла, что самое время трубить отступление и сворачивать деятельность.

— На Последнем суде, Наклз, тебе очень понадобится адвокат, — тяжело вздохнула рэдка. Перед ней снова появился очень умный и образованный ослик Еше, не желавший пить горькую микстуру. — В твоих словах о семье нет любви.

Маг, до этого размешивающей в чашке сахар, отложил ложечку, скрестил руки на груди и спокойно сообщил:

— Нам там всем понадобятся адвокаты, но мне совершенно нечем им платить. К тому же, приговор все равно будет нелегитимным.

— А если по-простому, для меня?

— Тогда, определенно, в моих словах о семье нет любви.

— Почему?

— А что еще тебе сказал Кассиан?

— Он никогда о тебе не упоминал, говорю же. Однажды, когда сильно болел и бредил, бормотал что-то о мальчике, которого силком увезли в какой-то интернат учиться. Будто бы его племянника.

При слове «интернат» Наклз дернулся, словно ему за шиворот швырнули живую лягушку. Но не сощурился, не зашипел, а только как-то вдруг разом выцвел, будто ненависть легла на него как пыль. Магрит испугалась.

— Интернат? Какое забавное словцо для обозначения тренировочного лагеря. Тогда одна его сестра сейчас в балете, а вторая, вероятно, в пансионате. Меня умиляет изобретательность, с которой люди сочиняют себе оправдания. И еще больше умиляет упорство, с которым они в эти оправдания потом верят. Впрочем, Магрит, я драматизирую ситуацию и, конечно, все они святые. И Кассиан, и аист, и особенно мать. Как-никак, они все приносили великую жертву, провожая меня в дорогу. Девочки, помнится, даже слезу пустили, а с матери любой мазила мог смело рисовать скорбящую святую, такое горькое мужество перед судьбой она воплощала. Правда, бутерброды мне в дорожный мешок сунула не святая, а ее беспутная соседка, но это мелочи.

— Наклз, извини. Мне тебя… мне очень жаль, что я спросила.

— Чушь. Если бы тебе было меня жаль, ты бы перестала задавать вопросы еще с четверть часа назад. А теперь ты извини меня, я устал и хочу спать.

Наклз пошел к себе. Магрит еще с полминуты тупо смотрела на оставшуюся на столе чашку мага, которую он даже не пригубил, и думала. Красивый и уютный мир, где по одну сторону стояли благородные герои, а по другую — отвратительные негодяи и поработители, дал глубокую трещину. Кассиан ей, конечно, врать не мог. Он вообще не принадлежал к числу тех, кто станет врать единомышленникам. Никогда не врал про количество патронов и сочувствующих, не врал и про их наиболее вероятные перспективы. Такой человек и про семью свою бы врать не стал. Но и Наклз не врал — вероятно, он сказал ей чистую правду в первый и последний раз в жизни, а завтра попросит упаковать вещи и отправиться то ли в Рэду, то ли в какой-нибудь пансион как можно дальше отсюда. Оба рассказывали правду, и правда не совпадала. У Магрит затрещала голова.

«Если оба говорят правду, и при этом рассказывают разные вещи, не обязательно, что кто-то врет. Просто в мире что-то не так. Что-то очень сильно прогнило».

Магрит посмотрела на часы. Те показывали без четверти двенадцать. Она поняла, что мириться с вечера бесполезно и лучше подождать, пока все выспятся и успокоятся. На этой простой мысли она полила мухоловку — Гнида всегда принципиально стояла на стороне Наклза, так что попыталась цапнуть Магрит за палец в процессе — взяла бутылку молока из подпола и по привычке пошла на кухню, где стояло блюдце Матильды. Блюдца там, увы, больше не было. Рэдка грустно посмотрела на опустевший угол, вспоминая, как пришлось отдать Греберу яростно шипящую кошку. За последние две-три недели мирная, ленивая и толстая Матильда превратилась в истинную бесовку. Она по-собачьи рычала на дверные проемы, лестницу и пустые углы, несколько раз атаковала Магрит, но хуже всех доставалось Наклзу. Буквально три дня назад Матильда как-то пробралась в его спальню, хотя рэдка делала все возможное, чтобы не пускать усатую злюку наверх, и предательски напала на мага со шкафа. Это закончилось не слишком хорошо для обеих сторон конфликта. В результате Наклз чуть не лишился глаз и обзавелся очень экзотического вида царапинами на щеке и шее, а Матильда, выбив стекло, улетела в окно. Маг свое слово сдержал и миндальничать с кошкой больше не стал.

Магрит было до слез жалко расставаться с трехцветной красавицей, прожившей с ними почти месяц, но выбирать не приходилось. Матильду отмыли от уличной грязи, накормили до отвала, усадили в корзинку с крышкой, одолженную у Кейси, и с длинными наставлениями передали Греберу. Гребер изо всех сил делал вид, будто очень жалеет, что Матильда не прижилась, но под его усами расползалась довольная улыбка. Видимо, ему с кошкой сделалось бы веселее, чем без нее.

Магрит вернулась в подпол, поставила молоко на полку, вынесла остатки ужина бездомным собакам, проверила, заперта ли входная дверь, и стала тушить свет на первом этаже. Дом быстро погрузился в сумрак. Магрит оставила гореть только рожок в прихожей да еще один в коридоре второго этажа, чтобы ни на что не наткнуться по дороге в спальню. Едва она коснулась головой подушки, как заснула — точно провалилась.

Магрит разбудило шуршание, идущее откуда-то снизу. Звук не был громким, но в ночной тишине раздавался необыкновенно отчетливо. Рэдка не испытала ни малейшего беспокойства: в конце концов, она выросла во флигеле господского дома, а там рассохшиеся полы еще не такие чудеса выделывали, когда по ним ходили ночью. Особняк на набережной, при всем его шикарном внешнем виде, тоже построили не вчера, и он вполне мог поскрипывать, шуршать, покряхтывать и любым другим образом жаловаться на жильцов и годы. «Наклз по ночам шастает», — решила она, переворачиваясь на другой бок и укутываясь в одеяло. «И чего ему не спится? Вот уж кто точно в привидения не верит и совестью не мучается…»

Магрит вертелась в постели еще с полчаса. Звук внизу и не думал смолкать. Это оказалось даже не шуршание, а тихий, монотонный скрежет. Вряд ли маг стал бы ночью бродить по первому этажу безо всякого смысла так долго. Оставалось предположить, что после ухода Матильды в доме завелась мышь или, хуже того, крыса, и шуршит в чуланчике под лестницей. Магрит туда никогда не заходила, но почему-то думала, что там должна быть каморка. Девушка встала, набросила халат и вышла в тускло освещенный коридор. Она слабо представляла, как помешает мыши скрестись. Не выкидывать же живность на улицу, на радость тощим после зимы дворовым кошкам.

Спальня Наклза находилась в противоположном конце коридора второго этажа. А как раз между его и Магрит комнатами располагалась лестница вниз. Рэдка, бодро шлепая по ковру босыми ступнями, двинулась к ступенькам, благо света рожка вполне хватало. Тихий скрежет приближался.

Магрит миновала рожок — четкая черная тень упала ей под ноги — и уже свернула на лестницу, но на верхней ступеньке остановилась.

Что-то было не так. Скрежет шел от подножия лестницы, тонувшего в тенях. Свет рожка освещал только верхние ступеньки, а тот, что горел в прихожей, был слишком далеко. Между двумя освещенными областями лежала темная гостиная, мигом ставшая таинственной, страшноватой и гораздо более просторной, чем она выглядела днем. Магрит, впрочем, хорошо знала, что темнота имеет неприятное свойство искажать расстояние. Рэдка замерла на верхней ступеньке и стала ждать, пока глаза привыкнут к скудному освещению. В конце концов, здесь не нашлось бы никого, кто бы мог посмеяться над ее детскими страхами.

Ей показалось, что у подножия лестницы шевельнулась какая-то крупная тень.

«Проклятый дом с привидениями! Я же положила все письма на место, ну что же это такое?» — отчаянно подумала Магрит. Меньше всего на свете ей хотелось ломиться в спальню к Наклзу и вопить, что под лестницей скребется какая-то неправильная тьма.

«Там крыса. Просто там крыса. Она боится меня значительно больше, чем я боюсь ее. Сейчас я привыкну к темноте, дойду до выключателя и включу большую люстру. А потом дам крысе сыру и посмеюсь. Один, два, три…», — Магрит закрыла глаза и стала считать. На счете «десять» она открыла глаза, взглянула вниз и вцепилась в перила.

У подножия лестницы в неестественной позе лежало какое-то существо, мгновением позже опознанное как женщина в платье. Женщина пыталась ползти вверх, в сторону Магрит. Ее ногти монотонно скребли по ступенькам, но с места она не двигалась. Темные волосы подметали пол.

Магрит завопила так, как не кричала никогда в жизни, и метнулась назад, к стене. Сердце у девушки колотилось и пыталось выскочить из груди. Газовый рожок потух. Магрит, мгновение назад сидевшая в круге света и оказавшаяся в кромешной тьме, завизжала еще громче, захлебываясь и криком, и темнотой.

Слева хлопнула дверь. Маг вылетел в коридор, путаясь в длинной ночной рубашке. В левой руке он сжимал фонарь в стекле, а в правой — пистолет. Желтый огонек свечи мерцали, как злой кошачий глаз.

Наклз оказался рядом с Магрит практически мгновенно и хладнокровно навел оружие на лестницу. Рэдка сжалась, ожидая грохота выстрелов, но выстрелов отчего-то не последовало.

— Убей это, — пробормотала Магрит. У нее зуб на зуб не попадал от страха. Маг, не меняя позы, коротко распорядился:

— Поверни вентиль и дерни шнур.

— Шнур?

— Ты под светильником, Магрит. Включи его.

Рэдка, все еще слабо понимая, что она делает, стала вслепую шарить рукой по стене.

— Встань и включи свет, — Наклз все еще держал на прицеле лестницу. — Я не сова и не вижу в темноте.

— Там женщина! Она сюда ползет!

— Твою мать, — впервые на памяти Магрит выругался Наклз и, не опуская пистолета, тоже отступил к стене. Поставил фонарь на пол, левой рукой повернул вентиль, нащупал шнур под рожком и дернул его. Коридор снова залил яркий белый свет. Рэдка почти ослепла и прибилась к магу, как к единственному островку спасения. Островок спасения вывернулся и пошел к лестнице.

— Не надо, Наклз!

— Хватит голосить.

Магрит сидела, зажмурившись, и каждую секунду боялась услышать крик мага. Но внизу, видимо, все оказалось в порядке. Магрит приоткрыла один глаз. Судя по всему, Наклз нервно расхаживал по первому этажу, методично зажигая светильники и лампы. К моменту, когда маг покончил с этим процессом, рэдка сумела кое-как перевести дух и даже рискнула взглянуть вниз, крепко держась за перила.

Никакой страшной женщины в платье снизу уже не было.

«Уползла».

Магрит все еще колотило. Ей даже предполагать не хотелось, куда спряталась страшная тварь и что обо всем этом подумал Наклз. Впрочем, не требовалось большого ума, чтобы понять, что именно он подумал.

Маг прошествовал в кухню и вернулся к Магрит со стаканом воды. Протянул ей:

— Пей. Аккуратно. Зубы не выбей.

Она, стараясь не клацать, опрокинула холодную воду, не чувствуя вкуса.

— Ты мне не веришь, да?

— Ты мне не сказала, что произошло, — справедливо возразил Наклз. — Чему я должен не верить?

Магрит всхлипнула и кивнула на ступеньки.

— Там женщина была. Какая-то неправильная. Она пыталась вскарабкаться наверх и не могла.

— Для человека, который не мог вскарабкаться на лестницу, она поразительно быстро удрала из дома. Видимо, пройдя сквозь стены, — фыркнул маг. — Нет здесь никого. И не было.

— Была! Я тебе клянусь, я ее видела!

— Я верю, что ты ее видела, — успокаивающе кивнул маг. — Просто тут никого не было и не могло быть.

— Но… а это не Мгла? Посмотри через зеркало, говорю тебе, там женщина была под лестницей! Она всю ночь скреблась тут, я думала — крыса, спустилась и, — Магрит снова всхлипнула.

Наклз вздохнул:

— Хорошо. Сейчас я принесу тебе успокоительного…

— Я не сумасшедшая!

— Определенно, нет. Это я дурак. Я нарассказывал тебе на ночь страшных историй.

— Я ее видела, понимаешь?!

— Понимаю, — мужественно кивнул маг, который ни беса не понимал. Магрит уже не знала, рыдать ей от страха или от злости. — Я сейчас вернусь. Сиди, расслабься и дыши глубоко.

Наклз свое обещание выполнил и притащил какие-то таблетки, сильно пахнущие травами. Магрит проглотила две штуки и, опираясь на мага, побрела в спальню. Коридор явственно раскачивался.

— Я видела женщину во Мгле, — упрямо повторила девушка, оказавшись в постели. Наклз молча поправлял одеяло и никак не реагировал. — Почему ты не проверишь через зеркало? Ну почему?

Наклз уселся на стул в изножье кровати и пожал плечами.

— Потому что зеркала ничего не показывают, Магрит. Человек или видит Мглу наяву, или не видит. Я ее не вижу.

— Но та девочка в твоей спальне…

— Не было никакой девочки, Магрит.

— Я ее видела. Ты ее видел…

— И радоваться тут нечего, — одернул ее Наклз. Магрит резко осознала, что эта тема ему более чем неприятна. — Слушай меня и хорошо запоминай. Во Мгле есть призраки, это ты знаешь. Они не опасны. И появляются только там, где кто-то умер. Так вот, Магрит, когда я покупал дом, я очень придирчиво изучил его историю, потому что в детстве тоже… всякое видел и не люблю сюрпризы. В этом доме никто не умирал. Никогда. Так что здесь не может быть призрака из Мглы. Понимаешь?

— Но я ее видела!

— Потому что ты наслушалась страшилок, а у тебя после зимы плохо с нервами. И все. Засыпай, Магрит. Завтра я куплю билеты. Поедешь на пару месяцев в Виарэ.

— Ты сейчас уйдешь? — простонала Магрит. Тени на потолке вели себя как-то неправильно. Жизнь вообще была ужасна.

— Я побуду здесь, пока ты не заснешь. И перестань кричать. Завтра ко мне и так заявятся жандармы с вопросом, кого я здесь резал в три часа пополуночи. Спи.

— Так ты прогонишь меня в Виарэ?

— Тебе нужно образование, мы это уже обсуждали. При чем здесь…

— Ни беса мы не обсуждали, это ты все решил! Почему ты не прогнал меня сразу, если ты считаешь меня невменяемой дурой?

— Потому что тебя очень правильно назвали, — мертвецки усмехнулся маг. Магрит вздрогнула. Ей впервые пришла в голову мысль, что она не знает о человеке, в доме которого живет, ничего сверх того факта, что он рэдец, который не любит Рэду и пьет чай с пятью ложками сахара. И еще то, что он не сдал ее жандармам, хотя мог бы, и грохнул две чашки об пол после того, как она представилась.

— Кто такая Маргери? — Магрит подумала о незнакомке, писавшей магу письма, но ту звали как-то на «А.» Наклз отвечать не торопился или, что вернее, не собирался. — Она твоя подруга? Она умерла, да?

— Нет.

— Что?

— Маргери, о которой ты говоришь, не моя подруга и ничья подруга. И она никогда не умирала. А теперь ты или закрываешь глаза и в обязательном порядке — рот, или я решаю, что призраки тебе больше не мерещатся и ухожу.

Магрит молча повернулась на бок и зажмурилась. Она изо всех сил пыталась выбросить из головы скрип под лестницей и странную Маргери, которая никогда не умирала.

5

Человека, который двигался по направлению к их вилле, Рейнгольд заметил еще издали, благо темно-серый костюм как нельзя лучше выделялся среди солнечного утра. Когда мужчина подошел ближе, Зиглинду показалось, что он несколько прихрамывает. Впрочем, ранний гость — а время приближалось к девяти утра — скорее всего, был заботой дворецкого. Вероятно, мужчина пришел, чтобы привести в порядок сад или что-то в этом духе. Рейнгольд никогда не имел охоты лезть в хозяйственные дела, а оснований не доверять нанятой Дэмонрой охране у него не имелось. Он вновь погрузился в чтение газеты, не отвлекаясь на вид из окна. Нордэна в постели прилагала героические усилия, чтобы спрятаться от льющегося в комнату солнца, и отчаянно ворочалась, пытаясь при этом закопаться в подушки.

— Я ненавижу юг, — без особенной, впрочем, ненависти сообщила она. — Ненавижу этот поганый юг.

— Спи, родная, еще девяти нет.

— Вот именно, — Дэмонра все-таки приоткрыла один глаз, серый и несчастный. — Еще девяти нет, а уже светло как, — нордэна осеклась. Она знала массу художественных обертонов, которые можно было применить к описанию кромешной темноты, но для ясного дня они не годились. Дэмонра промаялась еще несколько секунд в поисках подходящего образа, так ничего не придумала и прыснула. — С добрым утром. Мужчина в халате, с кофе и газетой в одной спальне со мной. Я чувствую себя без пяти минут благонамеренной светской дамой, достойной выпить чаю в обществе самой губернаторши…

— Ты неисправима. И благонамеренной ты обещала сделаться в сентябре.

— А твоя мать что, передумала меня проклинать? — удивилась Дэмонра, вылезая из постели. Нордэна потянулась, зевнула и, тихонько обойдя кресло, встала за спиной у Рейнгольда.

— Как раз к сентябрю передумает. Она хочет внуков.

— М-да. При всех моих недостатках, я породистая, — после некоторого раздумья выдала Дэмонра. — В том плане, что породу не испорчу. Хотя престол тебе светить перестанет.

— Через головы двадцати с лишним родичей он мне и так слабо светил. До меня наследует куча фамилий, включая Маэрлингов, кстати.

— Маэрлинг-младший, окажись он на престоле, первым делом узаконит многоженство. Потом объявит пару войн, с блеском победит на полях сражений и с блеском же провалится — за столом переговоров. А потом, опечаленный, запрется в каком-нибудь рэдском женском монастыре и сделает там десятка три белокурых бастардов, которые лет через двадцать устроят кровавую междоусобицу в борьбе за престол… Скорбные перспективы для династии.

— Пусть лучше там будет сидеть он, чем я, — усмехнулся Рейнгольд. — Трон — не самое удобное место.

— Разумеется. Ты же не захочешь, чтобы я лично перестреляла всех симпатичных фрейлин во дворце к зеленым бесам, о мой кесарь? — промурлыкала Дэмонра. Она вылезла из постели, обошла кресло и положила подбородок Рейнгольду на макушку. День, определенно, обещал начаться хорошо. Зиглинд отложил газету и уже хотел заверить нордэну, что стрелять фрейлин — неспортивно и неприлично, как в дверь спальни постучали.

— Мессир Зиглинд, если это возможно, подойдите, пожалуйста, — донесся приглушенный голос дворецкого. Эдвардс Рейнгольду был симпатичен. Но это вовсе не значило, что тому не следовало провалиться в самый глубокий ад.

— И экзотически обслужить тамошних бесов, — буркнула Дэмонра. Иногда Рейнгольду казалось, что нордэна способна читать его мысли. Она набросила на плечи рубашку, видимо, в ее представлении игравшую роль пеньюара, и буркнула:

— Заходите.

Эдвардс — пожилой, благообразный, с роскошными усами и осанкой кесарского церемониймейстера — не переступая порога, сообщил:

— К вам гость. Я бы не рискнул впустить его в столь ранний час, но он просил передать вам это, — Эдвардс показал Дэмонре эмалевую брошку с вороном. — Он сказал, что вы все поймете. — Рейнгольд, глядящий на брошку, лица Дэмонры не видел, но голос у нордэны резко стал скучным и тусклым:

— О да, я все поняла. Надеюсь, охрана отобрала у него оружие, лекарства и вообще все, что ему на том свете не понадобится?

— Простите…

— Дэмонра?

— Этот дэм-вельдский гусь залетел к нам в девять утра, — процедила нордэна. — Раз уж ему приспичило поболтать, пусть говорит с хозяином дома — то есть с тобой, если ты сочтешь нужным его принять. А я спущусь минут через десять. И пристрелю его ко всем бесам, если сочту нужным…

— Осмелюсь заметить, в доме недавно сделали ремонт и…

— Я понимаю, Эдвардс. Я не буду стрелять вблизи ковров и зеркал. А теперь, извините, я хочу одеться.

Загадочный утренний гость оказался тем самым мужчиной, которого Рейнгольд видел из окна. Вблизи он смог также оценить мятую одежду, полуседую щетину и дымчатые очки с кое-как склеенной дужкой. Правда, за дымчатыми очками тускло поблескивали холодные как льдинки и умные глаза. При появлении Рейнгольда гость поднялся с дивана и отвесил короткий поклон, больше похожий на кивок.

— Мессир Зиглинд, я верно понимаю? — спокойным, несколько хрипловатым голосом осведомился он.

— Именно. С кем честь имею?

— Ингмар Зильберг. Сомневаюсь, что мое имя что-то вам скажет. Я дэм-вельдский советник по континентальным вопросам. Не сочтите за наглость — вернее за еще одну наглость — я очень хотел бы видеть вашу жену. О ее характере я осведомлен, но дело срочное.

— Моя жена спит.

— Сомневаюсь.

— В таком случае, моя жена не принимает.

— Особенно дэм-вельдцев. От всей души одобряю такую линию поведения. Тем не менее, мне нужно с ней поговорить.

Зиглинд задумался. Или перед ним сидел очень талантливый актер, чья наглость не знала границ, или этот тощий обтрепанный мужчина и вправду был каким-то высокопоставленным лицом на Архипелаге.

Рейнгольд даже подумывал о том, не спросить ли залетного гастролера в лоб, насколько круто Дэм-Вельда пересмотрела свою стратегию и как скоро ждать новых богоравных гостей с пистолетами, но удержался.

— Вы голодны? — поинтересовался он вместо этого. Подобный вопрос позволял выиграть время. Ингмар поднял бровь, помолчал немного, а потом неожиданно честно ответил:

— Как собака.

На морхэнн он говорил замечательно и без малейшего акцента. Да и седина, темная, как свинец, свидетельствовала, что тот родился не блондином. Скорее всего, несмотря на явно нордэнское имя, Зильберг был калладцем.

— Эдвардс, будьте любезны, скажите Марте, чтобы приготовила плотный завтрак. Яичница и бекон вас устроят?

— Замечательно. Благодарю. Вам, определенно, уготовано место в раю Создателя. А нынешние хозяева Дэм-Вельды с радостью подкинут вас до нужных врат. Прошу прощения, я не читал последних газет. О смерти наместницы уже объявлено официально?

— Нет.

— Печально, но ожидаемо.

— Послушайте, я ничего не знаю и знать не хочу о ваших нордэнских делах…

— Для мужа нордэны эта позиция неразумна, — менторским тоном заметил Ингмар. — Хотя по-человечески ее понять можно.

Зиглинда мало интересовало, что мог и чего не мог понять странный тип в дымчатых очках, свалившийся на них как снег на голову. Ему куда больше хотелось знать, зачем тот явился и, особенно, как скоро намерен убраться восвояси.

— Вы читаете калладские газеты, не так ли?

— Да. Но они приходят сюда почти с недельным опозданием.

— Я могу взглянуть на последние, пока ваша жена не спустилась? Это избавит вас от необходимости вести со мной любезную беседу, а ваша репутация чрезвычайно воспитанного человека не пострадает.

Рейнгольд никак не мог определиться, то ли тип в дымчатых очках ему методично дерзит, то ли у него просто такая нечеловеческая манера разговаривать.

— Кто вы, бесы дери, такой?

— Я уже представлялся — Ингмар Зильберг, советник наместницы Немексиддэ по континентальным делам. Работа у меня такая — людей раздражать и газеты читать. С удовольствием предъявил бы вам мое метрическое свидетельство, но оно лежит в пучине морской где-то между Архипелагом и Белым берегом. Я не лежу рядом с ним по чистой случайности.

Рейнгольд вздохнул. И принес странному типу стопку газет.

— Изучайте.

Зильберг, не говоря ни слова, погрузился в чтение. Тишину нарушал только шелест быстро переворачиваемых страниц. Рейнгольд изредка бросал на гостя осторожные взгляды. Лицо дэм-вельдского советника мрачнело с каждым новым выпуском. Над биржевыми сводками оно и вовсе приняло выражение глубочайшего траура. Подоспевший завтрак существенно картины не поменял.

— Дорогой, с каких пор у нас тут публичная библиотека? — надула губки Дэмонра с порога гостиной. Рейнгольд мимоходом оценил боевой раскрас нордэны и мало что прикрывавший шелковый халат, стратегически завязанный каким-то хитрым способом. Видимо, роль, в которой она встречала доктора, пришлась ей по душе.

Зильберг перевел взгляд на Дэмонру. Несколько секунд созерцал ее молча, потом сказал что-то на языке Архипелага. Последовавшая реакция была на свой манер потрясающая: нордэна резко запахнула халат и стала рукой стирать помаду, не сводя с Зильберга изумленных глаз.

— Определенно, у вас не публичная библиотека. И не публичный дом. Я не стою такого маскарада.

Не слишком приятный смысл сказанных слов Дэмонра проигнорировала. Сначала она просто во все глаза уставилась на калладца, умевшего первоклассно склонять по падежам нордэнские существительные и прилагательные, при этом правильно расставляя двойные ударения. Язык Архипелага по сложности превосходил даже морхэнн, а морхэнн в качестве государственного языка выбрали не в последнюю очередь за грозные семь падежей и двенадцать временных форм. Иными словами, первым чувством, которое Дэмонра испытала к обтрепанного вида гостю, стало огромное уважение. Ей даже стрелять в него расхотелось.

— Для проформы. Вы — Дэмонра Ингрейна, дочь Ингрейны Рагнгерд и Бернхарда Вальдрезе? — уточнил незнакомец.

Такая постановка вопроса всегда приводила Дэмонру в состояние почти детского умиления.

— Второе уставляю на усмотрение Рагнгерд. Но вроде бы да. А вы кто?

— Ингмар Зильберг. Бывший советник по континентальным делам бывшей наместницы.

— Рэдум Эстер? Погодите…

— Немексидэ Рэдум. Она теперь тоже бывшая наместница, к моему великому сожалению. На Архипелаге произошел переворот. Во всяком случае, в континентальном понимании этого слова.

— Что? Это невозможно, — нахмурилась Дэмонра. Она с большим трудом представляла переворот на Архипелаге. И еще меньше представляла, зачем он нужен. Нордэнов никто и никогда не притеснял. По большому счету, им позволяли даже слишком много. Дэмонра хорошо помнила, как недобро на них косились одноклассницы, когда они с Зондэр и Магдой играли во дворе вместо уроков нравственного закона. Правда, смысл тех взглядов она поняла куда как позже.

— Скажите «это было маловероятно», и я с вами соглашусь. Это было маловероятно, и это произошло. Я могу поговорить с вами без присутствия вашего мужа? Меня несколько смущает необходимость изъяснятся на непонятном хозяину дома языке.

Дэмонру данная необходимость тоже смущала. Но она прекрасно понимала, что маг употребил точное слово — речь шла именно о «необходимости». Если уж загадочный Зильберг после переворота заявился прямо к ней, ждать хорошего не приходилось.

Нордэна растерянно покосилась на Рейнгольда. У нее язык не поворачивался попросить его выйти, но и при нем говорить она не могла. Зиглинд, как обычно, понял все даже слишком хорошо. Его замкнутое лицо стало еще более замкнутым.

— Я вынужден вас оставить, — холодно сказал Рейнгольд. — Я буду наверху, мне нужно разобрать корреспонденцию.

Дэмонра проводила его мрачным взглядом и буркнула:

— Надеюсь, мессир Зильберг, дело, по которому вы пришли, и впрямь того стоит.

— Мое дело касается приобретенной порфирии, ваших заводов, Дэм-Вельды и кесарии, в качестве приятного бонуса, — ничуть не смутился Ингмар. — Его стоимость можете определить самостоятельно.

Набор впечатлял.

— А почему я вообще должна вам поверить?

Ингмар молча извлек из кармана видавшего виды пальто карандаш и принялся сосредоточенно рисовать что-то на полях газеты. Сперва Дэмонра видела только загадочные прямоугольники. Потом между прямоугольниками стали появляться соединяющие их ломаные линии. Нордэна понятия не имела, рисует Ингмар схему телефона, телеграфа или чего-то еще, но самого факта знакомства этого человека с главной тайной Архипелага отрицать не могла. Дэмонра так же молча вырвала у него газету, отодрала нужный кусок и щелкнула извлеченной из кармана зажигалкой. Лист свернулся и почернел почти мгновенно. Нордэна растерла между пальцев невесомый пепел, не чувствуя жара. Ей хотелось проснуться.

А больше всего на свете ей хотелось проснуться в Каллад в Красную ночку или за пару дней за нее. Пойти и убить нескольких людей. Потом можно было лечь, заснуть и больше никогда не просыпаться.

Дэмонра механически посмотрела на пепел. И подумала, что, когда за неполные два месяца мир рушится дважды — это слишком много. Как слишком много — две войны на одну человеческую жизнь. Ей почему-то стало жалко даже не себя и не Рейнгольда, не страдающий рэдский народ или кого там еще следовало пожалеть исходя из доводов рассудка, а маму. Если человек в дымчатых очках знал самый главный секрет Дэм-Вельды, значит, смерть Рагнгерд оказалась такой же бессмысленной, как и жизнь.

— И что вам нужно? — устало спросила Дэмонра. — Денег? У меня их нет.

Ингмар как-то странно улыбнулся:

— О нет. Это излишне… континентально для человека, который прожил с нордэнами двадцать лет.

— Тогда чего вы хотите?

— Огня, крови и мести, — невозмутимо перечислил он, словно речь шла о паре мешков картофеля. Дэмонре осталось только округлить глаза, глядя на это явно ненормальное существо, но тут Ингмар внес окончательную ясность, очень по-нордэнски подведя итог этих трех слов. — Справедливости.

— Вы кому-нибудь об этом говорили? О… о небесном огне.

— Разумеется, нет. Во-первых, я дал слово наместнице Немексиддэ. Во-вторых, мне все равно никто не поверит. И, главное, я не думаю, что кому-то на континенте на самом деле нужно это знать. За исключением одного-единственного случая.

— Если Дэм-Вельда решит напасть, — тихо закончила Дэмонра. — Но скорее солнце на западе встанет, понимаете? Вы же там жили. Нас чуть больше чем двести пятьдесят тысяч на островах. И еще сто тысяч — здесь. В Каллад же проживает почти сто миллионов, а для обработки земли нужно не меньше чем…, - Дэмонра осеклась. Чтобы прокормить триста пятьдесят тысяч нордэнов, требовалось не так уж и много рабочих рук. Требовалась только хорошая и хорошо защищенная земля.

Из-под очков сверкнули проницательные глаза. Ингмар невесело улыбнулся.

— Тогда почему вы настолько яростно отрицаете такую возможность? Для объяснения интуитивно очевидной вещи вы приводите слишком рациональные аргументы. Вы ведь думали об этом?

— Никогда!

— А Немексиддэ думала.

— Надеюсь, ей это тоже казалось бесовски плохой идеей?

— Именно так. К сожалению, Нейратез эта идея плохой не кажется. В Эйнальд, Эссу и Эфэл ушло несколько крупных партий оружия. Включая пулеметы. А три недели назад она через Мглу раскачала ваш колокол войны. Видимо, для закрепления результата.

— Этого просто не может быть.

— Но я это своими глазами видел. Потом ваша богоизбранная жрица обвинила Немексиддэ во всех смертных грехах, главным из которых, несомненно, было снисхождение к неполноценным континентальным расам. После чего воодушевленная божьим чудом толпа по камешку разнесла Эльдингхель. Не могу поручиться за то, что обошлось без артиллерии, уж слишком сильно там сверкало. Я, впрочем, как истинный континентальный трус, тогда уже плыл прочь на рыбацком судне. А Немексиддэ, боюсь, как истинная нордэна убегать не стала.

Дэмонра смотрела на тощего человека в мятом пальто и пыталась сообразить, врет он или нет. То, что он рассказывал, выглядело одинаково чудовищно и для правды, и для лжи.

— Знаете, я в первый раз в жизни сожалею, что на Дэм-Вельде нет так называемой независимой прессы, — посетовал Ингмар. — Если бы вы прочитали двадцать разных статей, по которым бы выходило, что Немексиддэ проворовалась, застрелилась, закопалась в секретном бункере и сбежала в Виарэ с двадцатилетним любовником, вам было бы проще мне поверить, чем сейчас, когда в газетах тишь да гладь.

Дэмонре сказанное нравилось все меньше и меньше. Некоторое время назад — возможно, три недели или около того — ей и вправду снился довольно яркий сон с участием Немексиддэ. Вернее, сон, который она видела, сперва не имел к наместнице ровным счетом никакого отношения — Дэмонра, как это нередко бывало, бегала по какому-то заснеженному перелеску с глубокими рытвинами и бодро стреляла по теням. Тени периодически материализовались то в ее недругов гимназических лет, то в Эйвона Сайруса, а то и вовсе в нечто безликое, воплощавшее, судя по всему, рэдских инсургентов и прочих заклятых врагов кесарии. В конце этого сна у Дэмонры непременно заканчивались патроны. Энтузиазм, впрочем, у нее всегда заканчивался еще раньше, и последние минуты нордэна все так же металась между черных стволов и заполненных темной водой бочажин, но уже безо всякой видимой цели. Обычно ночные пробежки по пересеченной местности завершались тем, что Дэмонра бездарно тратила последний патрон на какую-нибудь тень — хотя прекрасно понимала, что застрелиться разумнее — а потом за ее спиной раздавался приближающийся треск веток, и нордэна просыпалась. В общем, любой специалист по душевному здоровью нашел бы в этом банальном кошмаре целый букет различных страхов и проблем сновидца. Сама Дэмонра воспринимала его исключительно как побочный эффект некоторого количества перестрелок ее юности, помноженный на отсутствие смысла тех самых перестрелок, осознанное ей несколько позднее. Сон, приснившийся нордэне три недели назад, отличался от своих многочисленных близнецов тем, что в конце в странном лесу отчего-то оказалась Немексиддэ. Наместница несла какую-то чушь про колокола и оружие в ящиках из-под кильки. Это запомнилось Дэмонре особенно ярко, потому что казалось даже более бессмысленным, чем беготня по населенному тенями лесу. Но нордэна не стала отвлекаться на выслушивание чуши и продолжала расстреливать какое-то тусклое создание в шубе с подозрительным свертком в руках. «Ты же хотела Западную Рэду к лету, какого беса тебе от меня теперь надо? Лучше б патроны присылали, а не рескрипты», — вот, собственно, и все, о чем она подумала во сне.

Ей даже в голову не приходила возможность того, что у всей этой чуши может быть какой-то смысл. А если верить Ингмару, Немексиддэ умирала в ту ночь или где-то очень близко к ней.

— В чем гнали оружие? — резко спросила Дэмонра.

— Что, простите? — не понял Ингмар.

— Как они поставили оружие в Эйнальд? Понимаю, что контрабандой. Но как?

— Под видом кильки, в обычных ящиках, — без колебаний ответил Ингмар.

Дэмонре сделалось холодно, пусто, страшно и вообще отвратительно.

— Я вас поняла. Все, кроме небесного огня, можно обсудить в компании моего мужа, — тихо сказала она. Рейнгольд одним своим присутствием мог рассеять любой кошмар с мистической подоплекой. Всяческая потусторонняя заумь при столкновении с благоразумным и непробиваемо-спокойным юристом мигом превращалась в обычную чушь, бояться которой даме за тридцать было в высшей мере неприлично и несолидно. — Заодно вы объясните, как меня нашли и чего хотите.

— Не совсем все. Мне просто интересно: завод под Вильдо ведь принадлежал вам?

Дэмонра пожала плечами:

— Какое это имеет значение? — на счастье нордэны, работники завода повели себя более адекватно, чем прозевавшая атаку неизвестных охрана. Когда молодчики из Третьего отделения ковырялись в пепле и битом кирпиче, ничего ценного они там не обнаружили. Все ценное находилось на два яруса ниже и уже сделалось историей. При взрыве котла погибло четверо рабочих. Остальные двенадцать, наверное, могли бы выбраться, но управляющий оставил начальнику бригады по дэм-вельдски четкие инструкции, точно повторив все, что сказала ему Дэмонра. Нордэна никогда этих людей не видела и ночами они ей не снились. Просто так вышло, что сыворотка Асвейд стоила значительно дороже, чем шестнадцать жизней. В конечном счете, они все знали, на что шли: и работники, и управляющий, и она сама.

— Никакого. Чистое любопытство. Собственно, я здесь не поэтому.

— Честно сказать, я сильно удивлена, что вы вообще пришли ко мне. В Каллад…

— До Каллад мне сначала надо добраться, — спокойно возразил Ингмар. — С моей настоящей метрикой сделать этого нельзя, без нее — крайне сложно. Меня просто пристрелили бы где-нибудь по дороге. Как ни странно это прозвучит, проще всего оказалось добраться до Виарэ. Хотя две недели морем — это явно не по моей части.

— Вы хотите добраться до кесаря?

— До кесаря мне добраться не дадут в любом случае, — в трезвом взгляде на вещи Ингмару было не отказать. — Мне нужна Зондэр Мондум. Она ведь ваша сослуживица?

— Бывшая. Я более не имею удовольствия состоять в кесарской армии, — скривилась Дэмонра. При всей сомнительности данного удовольствия, она всегда им очень дорожила. — И она вряд ли станет вам помогать в любых мстительных начинаниях, — добавила нордэна, вспомнив Зондэр. Вот уж кто бы не полез в политику ни за какие коврижки. В свое время, когда Мондум узнала, какие именно цветочки выращивают по «Зимней розе», у них и так чуть до драки не дошло.

— С мстительными начинаниями я справлюсь самостоятельно, для начала мне просто нужно попасть в город и побеседовать с Мондум.

— Сожалею, но здесь я ничем не могу помочь. Мне нельзя возвращаться в Каллад.

Глубоко посаженные глаза Ингмара нехорошо блеснули:

— А вы сделайте так, чтобы ваш муж раздобыл билеты и метрику. А я сделаю так, что подоплека подвигов генерала Рагнгерд и ваших личных подвигов не всплывет. У ваших гражданских благодеяний ведь очень некрасивая подоплека, госпожа Дэмонра.

Повисло молчание. Нордэна нервно прошлась по комнате, нащупала рукоять пистолета, прикинула, как лучше стрелять, и поняла, что стрелять бесполезно. Странный советник Немексиддэ вряд ли оказался бы совсем уж законченным идиотом. Разумеется, в случае его смерти, на свет всплыло бы что-нибудь некрасивое. В лучшем случае — электричество, в худшем — приобретенная порфирия. А, может быть, существовало что-то еще худшее, о чем она просто не знала. Дэм-Вельда всегда была полна сюрпризов.

«Дрянь. В какую же дрянь я вляпалась», — почти с детской обидой подумала Дэмонра, глядя на полуседой затылок Ингмара. — «Проклятье. Наклз, твою мать, да где же ты, когда ты мне так нужен?!»

Мага, специалиста по решению принципиально неразрешимых проблем, здесь, конечно, не наблюдалось, так что выкручиваться предстояло самостоятельно. Нордэна скрестила руки на груди, чтобы избежать соблазна достать пистолет, и холодно сказала:

— Нет.

Ингмар обернулся и поднял бровь:

— Вы хорошо подумали?

— Я плохо подумала, и всегда плохо думаю. Но ответ — нет. Я не стану втягивать мужа в дела Дэм-Вельды. Пусть богоравные грызутся с богоравным. А всем остальным дайте нормально жить.

— Не вынуждайте меня уподобляться шантажисту в лучших традициях второсортного романа, — поморщился Ингмар. — Я совсем не хочу описывать вам мрачные перспективы: вы представляете их гораздо лучше, чем я.

Перспективы Дэмонра и вправду представляла даже слишком хорошо.

— Шантаж бесполезен просто потому, что у меня нет денег. И еще потому, что у вас нет доказательств.

— Знаете, госпожа Дэмонра, порфирики тоже в подворотнях честным гражданам горло не рвут и кровь не пьют. Вы считаете, при охоте на ведьм нужны доказательства?

— Я считаю, что проще охотиться на тех ведьм, которые окажут меньше сопротивления. Порфирики слабы, разобщены и, в конце концов, ни в чем не виноваты. Идеальные жертвы. А у нас все с точностью наоборот. Поэтому мы будем отстреливаться до последнего патрона. Запомните накрепко: Дэм-Вельда всегда права. Даже когда каждый нордэн лично не прав, Дэм-Вельда остается правой. Это аксиома.

— А ваша аксиома не трещит по швам каждый раз, когда какого-нибудь черноглазого бедолагу волокут на допрос в Эгре Вейд? — вполне невинно полюбопытствовал Ингмар. Кассиан таким же тоном любил спрашивать про рэдских девочек, которых жандармерия раз в месяц заимствует на ночь в уплату за право заниматься их ремеслом.

Дэмонре периодически бывало очень стыдно за свою страну и свой народ. Но всяческим философствующим умникам знать про это не следовало.

— Лично моя? Да, трещит по всем швам и требует доказательств. Но это ничего не меняет.

Ингмар проницательно взглянул на нее и невесело усмехнулся:

— Вы — нордэны — все очень разные и очень одинаковые. Я имею в виду, лучшие из вас. Вашу позицию я понял. Из уважения к вам я сделаю вам один подарок, хотя это и противоречит моему профессиональному кодексу.

— Какой? — насторожилась Дэмонра. Ингмар ей не то чтобы не нравился — во всяком случае, не нравился куда меньше, чем должен бы, если брать в расчет его информированность. Как ни странно, он напоминал ей Наклза, хотя она и не могла понять, чем именно. Впрочем, это определенно была не худшая рекомендация в ее глазах.

— Следите за мужем внимательно. Мне кажется, он очень болен.

— Что? Это невозможно.

— Насколько я понимаю, нордэны лучше, чем любой другой народ представляют, что возможно абсолютно все. Наука сделала вас богами раньше, чем вы стали людьми, и в этом половина трагедии Архипелага. Вторая половина — его жители.

— Наука сделала нас богами, и мы проскочили стадию «человек» в континентальном понимании как эволюционное излишество, — буркнула Дэмонра. — Никакой трагедии здесь нет. Это повод для необыкновенной гордости.

— Вы сами в это верите?

— Я верю, что это ничего не меняет, — честно ответила Дэмонра.

— Вы профессиональный вероятностник или просто фаталистка? — поинтересовался Ингмар после короткой паузы.

— Я просто реалистка.

— Тогда сводите мужа к врачу.

— Это ваш совет как фаталиста?

— Как профессионального пессимиста.

«Маг», — наконец, сообразила Дэмонра. И вот здесь ей сделалось несколько не по себе.

Только деревенские олухи верили в способность магов походя предсказывать смерти и на глаз ставить безошибочные диагнозы. Такое умели разве что профессионалы, предлагающие свои услуги на последних страницах второсортных газет, наряду с приворотами и снятием венца безбрачия. Маги не видели в реальном мире ничего такого, что не видели бы и все прочие люди. Но долгий контакт с Мглой делал их феноменально внимательными и восприимчивыми к малейшим изменениям реальности. Во всяком случае, из домов, которые должны были обрушиться, маги удирали раньше кошек. Кто-то считал это шестым чувством. Дэмонра, почти полжизни знавшая Наклза, полагала это единственным относительно положительным побочным эффектом в профессии.

— Если подтвердится, что Рейнгольд болен, вы получите метрику и билет.

6

Утро встретило Магрит ярким солнцем и осознанием того, что при ее нервах страшные истории на ночь лучше не слушать. А рассказы Наклза о его детстве и отрочестве, определенно, стоило классифицировать как страшные истории. Рэдка уныло обвела комнату взглядом. Ее взору предстало дивное диво: маг сдержал свое слово и никуда не сбежал. Он спал на стуле, сидя боком и положив голову на скрещенные руки. Подлокотники мешали ему свалиться на пол окончательно, но он явно приближался к такому финалу.

«При всем своем отвратительном характере, это очень хороший человек», — оценила порядочность Наклза Магрит и попыталась тихонько встать с постели.

При первом же шорохе маг дернулся, будто его ударили, открыл глаза и резко вскинул голову. Потом, видимо, провел оценку окружающей действительности и пришел к каким-то выводам. Раздраженно потер шею, поморщился и без единого слова ретировался за двери. Довольно быстро для человека, который несколько секунд назад мирно спал.

Магрит тихонько прыснула. Иногда всесильный специалист по вероятностным манипуляциям казался ей очень забавным и плохо приспособленным к жизни созданием. Чем-то вроде Гниды. Такую можно любить и поливать, несмотря на все ее шипение, но в дикой природе мухоловка бы не выжила. Опять-таки, несмотря на все свое грозное шипение.

Взять и уехать по отношению к Наклзу являлось бы самой настоящей жестокостью.

Когда Магрит добралась до кухни, маг как раз и занимался мухоловкой.

— Доброе утро, — заулыбалась Магрит. Ей было бесконечно приятно, что кто-то караулил ее сон. Такого с ней с глубокого детства не приключалась. Мать работала горничной в богатом доме, и у нее хватало других дел.

Наклз воззрился на Магрит, видимо, силясь понять, издевается она или нет.

— Доброе, — все-таки кивнул он.

— Спасибо.

Маг отмахнулся от благодарностей и ловко отдернул руку от Адели, клацнувшей совсем рядом с его пальцами. Мухоловка не терпела конкуренции и злилась, когда кто-то отвлекался от ее полива на посторонние предметы.

Магрит, улыбаясь, занялась бутербродами.

— Ты ведь не бывала в Торлье? — после завтрака Наклз начал атаку в своих лучших традициях. То есть красиво, внезапно и в высшей мере вероломно. Какой бы ответ ни дала Магрит, ничего бы не изменилось. — Это курортный район неподалеку от Миадэ, — маг очень старался изображать благодушие. Если бы Магрит верила только глазам, у него бы все получилось, но рэдка с детских лет больше полагалась на интуицию. А интуиция говорила ей, что Наклзу нисколько не весело. — Там с середины весны и до середины осени замечательный климат и есть ботанический сад.

— А ты не поедешь?

— Меня ждут полторы сотни неучей. Кто-то должен отправить их на костер.

— А потом? После экзаменов — приедешь?

— Может быть, после.

«Сплавить меня хочет. И чего это он сплавить меня захотел, когда Дэмонра строго-настрого требовала за ним следить? Неужели из-за той дамы, к которой вечерами ходит? Да очень мне она сдалась, хоть и любопытно, конечно, до жути».

Магрит быстро взглянула на Наклза. Маг с самым невинным видом созерцал пейзаж за окном. Рэдка только подивилась, как она могла так долго не догадываться об их с Кассианом родственных связях. В некоторых вещах непохожие братья были похожи как две капли воды.

«Ах, вот ты как. Хитрый. А я хитрее».

— На-аклз, ну я ж тебя долго не увижу. Ну ты хоть сфотографируйся со мной на память, а? У меня вообще фотографий нет, — Магрит намеренно давила на жалость, стараясь не переигрывать. Как бы Наклз ни морщился и ни сыпал колкостями при упоминании благородной борьбы рэдских инсургентов, он довольно нервно воспринимал новости о том, что кто-то из них никогда не пробовал конфет, не видел парчовых платьев и не имел своих фотографий. — А я буду по тебе скучать, ты мне как родной, — добила Магрит контрольным выстрелом.

Ей стало почти стыдно за свою военную хитрость, но честными приемами справиться с Наклзовым упрямством возможным не представлялось.

— Хорошо, мы, конечно, тебя сфотографируем, при банте и цветах, — попытался увильнуть маг.

— Нас обоих сфотографируем, — не попалась Магрит. — Я буду хвастаться перед тамошними светскими особами таким умным дядюшкой.

— Даже не вздумай. У них там превратно понимают слова «племянница» и «дядюшка», — страдальчески скривился Наклз. — Хорошо. Сфотографируемся. А потом ты на три недели поедешь в Виарэ, договорились?

«Договорились», — уверила Магрит. Вот уж чему, а врать не краснея она у Наклза научилась.

Драгоценные три дня, нужные на то, чтобы дойти до фотоателье, сфотографироваться и получить проявленные фотографии, она выиграла. А дальше можно было спросить совета у Кейси Ингегерд. Магрит нюхом чуяла, что у золотоволосой калладки выдумки на десятерых хватит. И она тоже сделает все возможное, чтобы Наклза не выпускали из виду.

Маг слово сдержал и на следующий же день повел Магрит фотографироваться в заведение братьев Эстер — респектабельную студию, располагавшуюся в десяти минутах ходьбы от моста святой Дагмары. Рэдка, которой не так много доводилось гулять по улицам калладской столицы, с удовольствием любовалась огромными витринами, отражающими яркое солнце, вертела головой по сторонам, заглядываясь на наряды проходящих дам, и вообще наслаждалась жизнью. Наклз молча шел рядом и делал вид, что наконец добравшаяся до города весна его нисколько не касается. Выступившие на его щеках бледные веснушки, определенно, имели другое мнение по этому вопросу.

Почти у самого входа в фотоателье грелся на солнышке полосатый кот. Поджарый, но довольно холеный, с блестящей шерстью темно-рыжего цвета и всезнающим взглядом, типичным для кошачьих. «Ну вылитый Наклз, только с усами», — оценила полосатого красавца Магрит. «Уговорить его что ли взять кота?» Кот отвлекся от приведения в порядок и без того замечательно чистой шкурки, дернул ухом и обернулся к ним.

— Кис-кис, — позвала Магрит.

Кот резво вскочил, вздыбил шерсть и зашипел. В первый момент Магрит решила, что он обиделся на такое плебейское обращение и шипит на нее, но потом сообразила, что полосатый рыжик смотрит на мага. Прекрасно начавшийся день резко стал куда менее прекрасным.

«Да что же это такое?» — беспомощно подумала Магрит.

Наклз повел себя в своих лучших традициях, то есть сделал вид, что ничего необычного не замечает. Маг обошел животное, не обращая внимания на шипение, и распахнул перед рэдкой стеклянные двери. Магрит с опаской следила за котом. Тот всем своим видом демонстрировал агрессию, но нападать не спешил. Только шипел все страшнее.

— Послушай, тварь, ты нравишься мне не больше, — процедил маг.

Кот, не прекращая шипеть, стал отступать. Потом развернулся и резво дал деру на другую сторону улицы.

— Магрит, проходи, пожалуйста, пока меня за швейцара не приняли, — несколько напряженным голосом сказал Наклз. Магрит, подхватив юбки, поднялась по трем ступенькам и вошла.

Фотоателье показалось ей едва ли не самым замечательным местом на свете. Внутри все сияло чистотой, повсюду стояли высокие вазы с цветами — столько роз, орхидей и астр рэдка в жизни не видела — а на стенах висели фотографии всяческих роскошных красавиц и красавцев. Магрит потрясенно оглядела царство прелести и элегантности, впервые в жизни от всей души пожалев, что не родилась красивой. В партизанском отряде от красоты толку было немного, да и вообще ее незапоминающаяся доброжелательная мордашка очень помогала, когда требовалось снять деньги со счета в банке или передать листовки. Но теперь собственное веснушчатое и румяное личико в шикарной раме Магрит представлялось плохо.

На Наклза окружающее великолепие не произвело ровно никакого впечатления. Маг кивнул барышне, сидевшей за стойкой, о чем-то с ней коротко переговорил — язык Магрит понимала уже хорошо, но слишком беглая речь по-прежнему вызывала у нее сложности — и указал рэдке на цветы:

— Выбирай, что тебе нравится. Потом сядешь вон на тот стул — за ним морской пейзаж на стене — и подожди немного. Фотограф сейчас явится.

Магрит, подумав, взяла букетик ландышей — цветы оказались искусственными, но выглядели совсем настоящими, даже с капельками на бархатистых лепестках — и села на высокий стул, с некоторой опаской рассматривая чудо техники на треножнике, разместившееся как раз напротив нее. Выросшая в провинциальной Рэде, Магрит до сих пор считала фотоаппараты, печатные машинки и граммофоны чем-то сродни чудесам. И искренно не понимала мага, который всем этим диковинкам не уделял ровно никакого внимания.

Барышня тем временем художественно расставляла возле Магрит цветочные корзины. Девушке казалось, что она попала в оранжерею. Рэдка нервно оправила юбку — Наклз впервые на ее памяти вмешался в выбор одежды, настояв, чтобы платье было светлое — и попыталась изобразить улыбку.

— Не бойтесь, это совсем не страшно, — прочирикала барышня с цветами.

Хитрющий маг ушел куда-то в дальний угол и там старательно делал вид, что его очень интересуют фотографии некоей семейной пары с тремя идиллического вида детишками на переднем плане.

«Дезертир!» — обиделась Магрит. «Никуда не денешься».

Фотограф — милый мужчина лет пятидесяти в забавном красном жилете — явился через несколько минут и тут же осыпал Магрит ворохом роскошных комплиментов. Лицо Наклза, и до этого момента мало что выражавшее, стало совсем уж непроницаемым. Рэдка, впрочем, и без этого поняла, что ей безбожно врут. Никаких «лазурных очей» у нее отродясь не имелось, да и «очаровательный румянец» во всю щеку калладские барышни старательно запудривали. Уж это-то она у Кейси выяснить успела. Прочие комплименты содержали какие-то цитаты и отсылки, и их Магрит не поняла совершенно.

— Юная госпожа, безусловно, очень красива, — тусклым голосом сообщил маг. — Мы не располагаем лишним временем.

Фотограф мгновенно скис. Магрит, раздумавшей обижаться, сделалось его жалко. Добряк вряд ли заслуживал такого ответа. Он смутился и стал колдовать над освещением. Рэдка с любопытством следила за его манипуляциями. Эта магия всегда казалась ей более любопытной, чем та, которой занимался Наклз и ему подобные. Ее результаты, во всяком случае, выглядели настоящими.

— Ты обещал, — с нажимом произнесла Магрит, когда фотограф уже пошел к своему загадочному аппарату на треножнике. Маг страдальчески скривился, но все же подошел к стулу, на котором сидела Магрит, и встал ровно за ним.

«Какой ты ни тощий, а за нарисованной колонной не спрячешься», — довольно подумала Магрит. Стена за ее спиной была расписана в духе набережной Виарэ. Во всяком случае, она чем-то напомнила Магрит виденные в альбоме Наклза пейзажи. Голубое небо, синее море, белые колонны.

— Встаньте чуть правее относительно дамы, — подал голос фотограф. Маг вздохнул и подчинился. — Положите руку на спинку стула. Смотрите вот сюда. Улыбайтесь.

Фотограф, насколько поняла Магрит, сделал несколько снимков. Она уже устала улыбаться, глядя в круглый поблескивающий глаз чудо-машины.

— Все, — объявил кудесник. — Послезавтра будет готово. Если хотите, можем на дом доставить, это беспла…

— Нет-нет, я за ними приду, — быстро перебила Магрит, надеясь, что она ничего не напутает с проклятыми падежами. — Гулять очень полезно.

Два дня спустя Магрит, как и обещала, явилась в фотоателье. Маг пошел в институт, устраивать обещанный кошмар своим неучам, а Магрит поспешила за фотографиями. Ей хотелось еще успеть посидеть с Кейси в кафе, та обещала рассказать какие-то замечательные новости. Рэдка быстро отыскала фотоателье — благо, она хорошо ориентировалась, а дорога была близкой — заметила давешнего рыжего кота, который, впрочем, никак на нее не прореагировал, и вошла. Барышня за стойкой, подняв на Магрит глаза, несколько побледнела и явно смешалась.

— Добрый вечер, — поздоровалась она после короткой паузы.

Магрит сделалось не по себе без каких-либо явных причин.

— Добрый вечер. Я за фотографиями. Вот, — она полезла в кошелек в поисках квитанции.

— Да-да, конечно. Извините. Одну минутку, — чириканье барышни казалось не таким веселым, как в прошлый раз. — Минуточку, — повторила она и скрылась в комнате за стойкой.

Вернулась назад она без фотографий, но с ассигнацией. Выложила ее на стойку перед Магрит и пробормотала:

— Вы извините. Фотографии не получились. Мы вернем деньги. Еще раз простите.

Что-то Магрит очень не понравилось в этом простом «фотографии не получились». Рэдка не притронулась к деньгам. Вместо этого она соображала, что же там могло пойти не так. Едва ли фотографии забраковали потому, что у изображенных там людей получился недостаточно великолепный вид.

— Я могу посмотреть?

Барышня нервно облизнула губы. «Да она боится», — поняла Магрит. И тоже испугалась непонятно чего.

— Я хочу посмотреть, — тверже повторила девушка. Будь здесь Наклз, он бы говорил именно таким тоном. Его всегда все слушались.

Нехитрый прием подействовал. Барышня кивнула и снова скрылась в комнате. Назад она пришла уже с конвертом и протянула его Магрит.

— Смотрите, пожалуйста. Но… не обращайте внимания. Такое иногда бывает. Одно изображение накладывается на другое, вот и получается разная ерунда. Мы очень сожалеем, что так вышло…

Магрит, не слушая, извлекла из белоснежного конверта фотографии. Их оказалось всего три.

С первой все вроде бы было в порядке. Только на плече у Наклза виднелся какой-то непонятный блик, отчетливо выделяющийся на черной ткани плаща. На второй блик стал уже больше и как бы четче. Магрит соображала, что он ей напоминает, но так ничего и не надумала. Третью фотографию Магрит уронила на пол.

На плече у Наклза лежала бледная рука. У рэдки заколотилось сердце. Она осторожно подняла фотографию, несколько раз сморгнула и снова посмотрела. Узкая кисть с проступающими сухожилиями никуда не делась. Она все так же покоилась у мага на плече.

— Это наложение, — несколько неуверенно прочирикала барышня из-за стойки. — Такое бывает. Просто ошибка. Мы очень сожалеем…

— Я возьму фотографии, — тихо сказала Магрит, чувствуя, что мир куда-то плывет. У нее заледенели пальцы, хотя вечер выдался теплый. — Возьму. Ничего страшного.

Час спустя она показала фотографии Кейси. В глубине души Магрит надеялась, что золотоволосая красавица рассмеется и тоже скажет про какое-нибудь наложение или что-то столь же непонятное, но все объясняющее. Кейси не рассмеялась. Она зачем-то сложила фотографии и несколько раз пролистала их, как страницы книги, придерживая с одной стороны. Побледнела. Нахмурилась. Сунула назад в конверт и отодвинула чашку травяного чая, минуту назад принесенного опрятной девушкой в чепце.

— Ты ему показывала?

Магрит покачала головой.

— Молодец, — похвалила Кейси. Рэдка не узнавала ее голоса — из него как будто разом пропала вся жизнь.

— Сколько сделали фотографий? Всего три? Точно?

— Я не знаю, — сначала ответила Магрит, а потом подумала. Нет, сверкало под черной занавеской больше, чем три раза. Значит, и фотографий было больше. — Наверное, нет.

— Где снимались?

— Ателье братьев Эстер.

Кейси поджала побледневшие губы. Потом решительным жестом отодвинула стул и поднялась. Положила на белую скатерть несколько мелких купюр и двинулась к выходу из кафе.

— Идем, Магрит. Показывай дорогу. Нечего ждать, идем.

Рэдка, ничего не понимая, двинулась следом, на ходу застегивая пуговицы легкого плаща.

У дверей фотоателье Кейси остановилась. Магрит видела ее сжатые губы и решительно сведенные брови в отражении на стеклянных створках.

— Можешь побыть здесь, — тихо сказала Кейси. Рэдке казалось, что та храбрится из последних сил. Магрит по-прежнему понимала мало, но чуяла беду. Из-за ерунды всегда веселая и доброжелательная Кейси не стала бы так нервничать.

— Я тоже пойду.

— Когда фотографировались?

— Два дня назад. Часов в двенадцать дня.

— Хорошо, — непонятно чему кивнула Кейси и толкнула створки.

Девушка за стойкой улыбнулась было, завидев Кейси, но ее улыбка тут же угасла, когда она узнала Магрит.

— Чем могу быть полезна? — тем не менее вполне мило прочирикала она.

И вот здесь Кейси удивила рэдку. Она скрестила руки на груди и довольно холодно сказала:

— Можете быть полезны. Отдайте остальные фотографии барышни.

— Боюсь, я не понимаю, о чем вы.

Кейси дошла до стойки, оперлась об нее локтями и неприязненно произнесла:

— Боюсь, еще как понимаете. Фотографии. На них моя спутница и мой добрый друг.

В зеленоватых глазах барышни плеснулся испуг.

— Нет больше никаких фотографий. В конце концов, это шутка освещения или…

— Или что угодно другое, — перебила Кейси. — Я прекрасно понимаю, что причины — самые естественные. И потому совершенно не хочу видеть фотографий моего доброго друга, напечатанными в какой-нибудь второсортной газетенке.

— Как вы могли подумать, что…, - вспыхнула барышня. — Мы — заведение с безупречной репутацией!

— Именно. Если она вам дорога, отдайте фотографии.

— Их нет.

— Очень плохо, — сообщила Кейси. Что произошло потом, Магрит не поняла. Ей показалось, что по воздуху в комнате прошла рябь, какая бывает на поверхности воды при сильном ветре. В ушах рэдки раздался тихий дребезжащий звук, словно оборвалась струна. А потом Магрит увидела совершенно невероятную вещь: фотографии, висящие на стене за стойкой, стали раскачиваться. Одна из них упала на пол. Магрит услышала, как разбилось стекло.

Барышня отскочила к дверному проему, но тут Кейси очень спокойно поинтересовалась:

— Вы хотите жить?

Магрит никогда в жизни не поверила бы, что это говорит Кейси, не знай она точно, сколько человек находятся в комнате.

Барышня замерла. Потом кивнула. Фотографии на стенах перестали дрожать. Кейси тяжело опиралась на стойку.

— Принесите, бесы дери, эти фотографии. И фотопластинки, с которых они сделаны.

— Я не знаю, где лежат фотопластинки.

— Очень плохо, — с нескрываемой иронией заметила Кейси. Магрит показалось, что по воздуху снова прошла рябь. Ей стало трудно дышать. Она не понимала, что происходит, но понимала, что ничем хорошим это быть не может.

— Хорошо! Прекратите! Хорошо. Будьте вы неладны, я буду жаловаться в жандармерию…

— Да хоть Заступникам белокрылым жалуйтесь, — не прониклась Кейси. — Фотографии и пластинки. Нет, не так. Я пойду с вами, и мы все возьмем. А ты останешься здесь и посмотришь, чтобы ничего не случилось, — обернулась Кейси к Магрит. Лицо у нордэны сделалось серое как простыня, а глаза покраснели, словно она плакала. Кейси выглядела лет на десять старше, чем обычно, да еще так, словно ее избили.

— Погодите, — донесся из-за двери мужской голос. В комнате появился фотограф, успевший с прошлой встречи сильно побледнеть. Но забавный красный жилет остался неизменным и горел на фоне светлых стен, как сигнал бедствия. — Давайте договоримся как разумные люди, — сразу перешел к делу он.

— Давайте, — легко согласилась Кейси. — Полсотни.

Магрит только и осталось, что глаза округлить. Если речь шла о полусотне кесарских марок, то это была без малого астрономическая сумма. Рэдские рабочие в пересчете на калладские деньги получали около восьми марок в месяц. И даже вполне могли на них жить.

— Я порядочный человек, — возразил фотограф. Правда, он явно взбодрился.

— Сотня. И вы — живой порядочный человек, — внесла уточнение Кейси.

Повисла короткая пауза. Потом фотограф под пристальным взглядом Кейси подошел к входной двери, запер ее изнутри и кивнул. Они проследовали куда-то во внутренние помещения. Магрит осталась в студии вместе с барышней за стойкой. Та нервно поправляла светлые локоны и смотрела на рэдку без малейшей симпатии.

— Нордэны, — сквозь зубы процедила она. Как будто это слово являлось достаточным оскорблением само по себе и не требовало никаких дополнительных эпитетов.

Магрит о нордэнах, сверх того, что они лютые враги всея Рэды и прочего прилегающего мира, массово продавшие души за научные премудрости, не знала ничего. Но Наклз к ним относился если не хорошо, то уважительно, а маг при всех своих причудах был человеком умным и порядочным в той мере, в какой этого можно требовать от живущего в Каллад рэдца. Кейси же до сегодняшнего вечера казалась ей на удивление милой и приятной девушкой.

А потом эта милая и приятная девушка, кажется, угрожала смертью человеку, которого видела впервые в жизни.

Магрит пожала плечами. Здесь она не могла ничего ответить.

Кейси вернулась минут через десять. Ее слегка пошатывало, а глаза слезились, но она держалась молодцом. Уходя, кивнула барышне:

— Я выписала вексель, предъявите к оплате в банке «Звезда Севера». Поделите в меру собственной фантазии.

Спускаясь по ступенькам, Кейси вцепилась в руку Магрит так, словно боялась упасть.

— Прости меня, Магрит, прости… Это было очень важно.

— Кейси, ты что?

Кейси ничего не ответила. Только всхлипнула и вдруг заплакала так горько, как люди плачут только над по-настоящему непоправимыми вещами.

7

Зондэр хмуро рассматривала фотографии. Кейси казалось, что прошла целая вечность с момента, когда Мондум взяла фотокарточки в руки, но минутная стрелка как будто прилипла к циферблату и упорно показывала без четверти девять. За окном уже начинало темнеть.

«Святая Ингвин, сделай так, чтобы этого всего не было», — безо всякой надежды попросила Кейси святую, в день которой родилась на свет. Святая Ингвин — при своей земной жизни бывшая простой крестьянкой по имени Гвина — здесь помочь не могла. Здесь вообще ничто не могло помочь. Кейси, не чувствуя вкуса, опрокинула еще один бокал вина. Комната, наконец, поплыла куда-то влево.

— Не увлекайся, — строго сказала Зондэр. — Это не поможет.

— Ничего не поможет, — пробормотала Кейси. Ее опять начинало трясти. — Скажи что-нибудь!

— Я не знаю, что это такое, — Мондум отложила фотографии. Их сделали семь штук. На первых двух имелся странный блик на плече, на третьей — лишняя рука, на четвертой, пятой и шестой — лишняя рука и размытая тень чуть левее головы мага. На седьмой за левым плечом Наклза совершенно явно был виден еще один Наклз. Та же прическа, та же линия скул, тот же разрез глаз — не перепутаешь.

Как будто с каждой фотографией тварь стояла к нему все ближе.

«Все ближе», — повторила Кейси вслух свои мрачные мысли.

— Перестань, — одернула Мондум. Она взяла со стола бутылку вина и отставила ее дальше от Кейси. — Это просто ошибка фотографа. Я уверена, он неправильно заправил пластинку. Или что-то начудил с раствором…

— Ты сама-то в это веришь? — всхлипнула Кейси.

— А во что я должна поверить? В призраков? В доппельгангеров?

— Тебе вроде бы положено верить в бесов, — усмехнулась Кейси.

— Давай оставим мою веру в покое, — поморщилась Зондэр. Поднялась со стула, подобрала фотопластинки — тончайшие кусочки стекла с тонированием, где вместо черного белое и наоборот — несколько секунд пристально смотрела на них. А потом стала аккуратно, чтобы не порезаться, разламывать хрупкие пластинки на части и складывать в тарелку. Под них положила одну из фотографий и подожгла. Фотография загорелась легко, а вот на остатках пластинок краска шипела, и плавились они крайне неохотно, распространяя удушающий запах. Мондум открыла окно, чтобы проветрить комнату, и посмотрела на вечерний город.

— Забудь ты его, — не оборачиваясь, сказала она.

Отражение Кейси, забившейся в кресло, съежилось еще сильнее.

— Себя мне тоже забыть?

— Ты его похоронишь, Кейси. При любых раскладах, он ляжет в землю гораздо раньше тебя.

— А если мне это все равно? Давай, скажи: «Ему тридцать семь, тебе — двадцать пять, а до пятидесяти такие как он никогда не доживают!» Ты же именно это думаешь!

Зондэр смотрела, как тени медленно затапливают улицу, возможно, думала совершенно о другом. Хотя мир, в котором все устроено глупо и неправильно, в ее мыслях, наверное, присутствовал. Кейси вот от этой мысли отрешиться не могла.

— Я могла бы сделать очень счастливыми эти его последние десять лет, — тихо, как в горячке, продолжила Кейси. Она обращалась уже не к Зондэр, а к удлинившимся теням на потолке. — Почему он не хочет, чтобы его последние десять лет были очень счастливыми?

— Потому что он не хочет, чтобы твои последние тридцать-сорок лет были очень несчастными? — предположила Мондум.

Кейси бессильно махнула рукой:

— Чушь. Чем я хуже той потаскухи Абигайл? Чем я хуже той, к которой он ходит сейчас?

Зондэр резко обернулась:

— А к кому он ходит сейчас?

— Не знаю. Магрит говорит, что его постоянно не бывает дома вечерами. Но он не из тех, кто станет заниматься частным репетиторством, — Кейси невесело рассмеялась. — Он ходит, а за ним ходит…

— Перестань, ничего за ним не ходит! — нервно одернула Зондэр. Видимо, после фотографий мага и ей сделалось несколько не по себе. Слишком уж странным вышло наложение. Кейси разбиралась в фотографии достаточно хорошо, чтобы считать саму гипотезу полной чушью. — А про ту женщину, если тебе уж это так надо, можно узнать через Магрит. Она живет с ним в одном доме, ей это будет легче сделать.

Кейси запустила пальцы в волосы.

— Он хочет отправить ее в Виарэ. Она мне сама сегодня сказала.

— Нет, — поджала губы Мондум. — Вот этого нам допустить нельзя. Я обещала Дэмонре за ним приглядеть. Нам нужен свой человек в его доме. Магрит — идеальный вариант.

— И что мне делать?

— Что тебе делать? — Мондум собрала фотографии и стала по одной поджигать их и кидать на ту же тарелку, где шипели остатки пластинок. Улыбающаяся Магрит и бледный собранный Наклз темнели и сворачивались. Зондэр с неудовольствием глядела на руку, лежащую на плече у мага. Еще бы. Не требовалось большой наблюдательности, чтобы понять: рука совершенно точно принадлежала Наклзу — такая же костлявая, с острыми костяшками и даже темным пятнышком на том месте, где у Наклза имелся старый ожог. Кейси была готова голову дать на отсечение, что под ожогом нашелся бы синий пятизначный номер. Нормальная рука мага лежала в совершенно другом положении, на спинке стула Магрит. Ни о каком наложении и речи идти не могло. Что-то пошло не так, и не с фотографиями, а с Наклзом. Снимки сморщивались и превращались в гадкий серый пепел. — Не мне тебя учить, — преувеличенно бодро продолжила Зондэр. — Ты окончила гимназию позже меня. Ты лучше помнишь, как прикладывать градусник к батарее и врать про отвратительное самочувствие. Что бы я ни думала о Наклзе, он не посадит в поезд больную девочку. Изобразите простуду. А там… а там будет видно.

— Видно, видно. На фотографии все видно, — пробормотала Кейси, поеживаясь. — Святая Ингвин, что же это такое?

Мондум промолчала. Что бы там ни поймал объектив фотоаппарата, святая Ингвин и все прочие нордэнские полубоги не имели к этому никакого отношения. Хотя бы просто потому, что и никаких нордэнских богов и полубогов в природе не существовало. Если бы они были, они не допустили бы того, что допустили.

«Я давно не писала маме и брату, — подумала Зондэр. — Нужно написать. Не перевести денег, а написать, что у меня все хорошо. Если очень захотят, то поверят».

— Я зайду завтра. Вино забираю с собой. Спи, Кейси, спи. Завтра все будет по-другому.

— Ничего по-другому уже не будет. Вообще ничего уже не будет, — пробормотала Кейси из кресла и всхлипнула. — Это доппельгангер, Зондэр. За ним ходит тварь из Мглы. Так что ничего теперь не будет.

— Кейси. Его надо показать специалисту.

Кейси зашлась в приступе смеха, который вполне можно было назвать истерическим:

— А могилку ему симпатичную до этого приготовить или после?!

— Это вопрос не могилки, а общественной безопасности. Может, это просто неудачные фотографии. А может он уже даже не человек.

Кейси встрепенулась, словно животное, разбуженное внезапным шумом. А потом вдруг улыбнулась так, что Зондэр буквально пробрал озноб. Белоснежная улыбка в полумраке светилась как оскал собаки, готовой впиться в горло:

— Видят боги, Зондэр. Видят боги и твой бог. Лучше даже не пробуй.

— Кейси…

— В скольких сотнях трупов Дэмонра закопала свою совесть?

— Кейси!

— Я, конечно, слишком маленькая, чтобы меня пускать во взрослые дела, но даже я умею считать. Эрвин, Крейг — они же все звенья одной цепи, так?

— Кейси, да послушай же себя…

— Нет, Зондэр, это ты меня послушай. Эта цепь изойдет кровью в один день. Если ты донесешь на Наклза — я не пожалею ни тебя, ни Дэмонру, ни себя — никого между небом и землей. Перед тем, как он отправится в ад, я отправлю туда много народу. Чтобы он встретил знакомых и не так скучал…

Этой угрозе Зондэр поверила сходу.

— Но хоть Сольвейг его показать можно?

— Только при крайней необходимости.

— А что ты называешь «крайней необходимостью», Кейси?

Кейси вроде бы совершенно успокоилась и пожала плечами:

— Мне очень трудно ее пока представить. Но, если я ее встречу, я тебе скажу.

8

Если с утра настроение у Дэмонры и было хорошим, то оно явно не выдержало столкновения с дэм-вельдским посланцем. Суть его визита Рейнгольд для себя не уяснил — Зиглинда, впрочем, это и не слишком беспокоило — но Дэмонра, поднявшаяся к нему в кабинет после почти часового разговора с гостем, выглядела побледневшей и разозленной. Нордэна не имела привычки долго ходить вокруг да около. Она плотно прикрыла за собой дверь и встала между креслом, в котором сидел Рейнгольд, и окном, спиной к свету.

— И когда ты собирался мне сказать? — довольно зло вопросила она после недолгой, но очень драматической паузы.

— О чем? — совершенно искренне не понял претензии Рейнгольд.

— Да мне плевать, есть у тебя девки кроме меня или нет! — Дэмонра неожиданно сорвалась на крик, продемонстрировав все неисповедимые пути женской логики. — Так что приключения на стороне оставь для мемуаров! Что с тобой происходит? Это аллергия? Что у тебя с руками?

Вопросы были один интереснее другого. Рейнгольд и сам бы не отказался узнать, что у него с руками. Все началось с очень медленно заживавших ожогов, а закончилось тем, что пару дней назад его кисти покрыла мелкая красная сыпь. Зиглинд грешил на местную клубнику, которой он, определенно, злоупотреблял в последнее время.

— Да о чем тут говорить? — Рейнгольд убрал ладони с подлокотников. — Это обычная сыпь. Аллергия.

— Какая прелесть. Неужели шоколада объелся? Рэй, ты кому врешь?

Сыпь, конечно, являлась трагедией государственного масштаба. Если бы на лице Дэмонры не читалось настоящего беспокойства, он непременно позабавился бы столь бурным чувствам в свой адрес. Обычно нордэна нервничала из-за абстрактных вещей, а реальные предметы — и тем более людей — принимала спокойно.

— Никому я не вру. Так чего хотел этот дэм-вельдец?

— Ничего.

— А вот ты мне врешь.

Дэмонра глубоко вздохнула и уже спокойно предложила:

— А давай я поставлю тебе условие? Как настоящая благонамеренная жена.

— «Я готова на все, только дайте мне содержание»? — беззлобно усмехнулся Рейнгольд. В его понимании «условию» следовало звучать как-то так. Во всяком случае, его братец Освальд, мнивший себя великим знатоком женщин, периодически с таким сталкивался и никогда не забывал пожаловаться младшенькому на коварство прекрасного пола.

— Ты сходишь со своей сыпью к врачу. И если окажется, что это аллергия, я лично возьмусь за твое меню. А всех нежелательных гостей буду отстреливать из винтовки. У меня на чердаке лежит одна, правда, разобранная.

Дэмонра, в поварском колпаке и фартуке колдующая над вкусной и здоровой едой, Рейнгольду представлялась смутно. А вот та же Дэмонра, но залегшая у чердачного окна с винтовкой, рисовалась в его воображении более чем хорошо. Поэтому Зиглинд воспринял завуалированный ультиматум очень серьезно.

— Хорошо. После обеда я зайду к доктору.

— К тому, который штопал мне ногу. Мне он понравился. Дает грамотные советы.

— Хорошо, схожу к нему.

— Вот и славно. А я соображу пирог. Мама мне оставила рецепт.

Рейнгольд недоверчиво вскинул бровь. Нет, он нисколько не сомневался, что генерал Рагнгерд была замечательной и разносторонне развитой женщиной. Когда Зиглинд учился в старших классах, среди его знакомых юнкеров широко употреблялось выражение «обложить как Рагнгерд», означавшее блистательное владение самой народной частью языка. Генерал, по слухам, могла с завязанными глазами выбить на стене кесарский вензель практически из любого револьвера и практически в любом состоянии. Шашкой она владела несколько хуже, но это не помешало ей уцелеть в двух поединках на холодном оружии и пережить две кампании. А вот в хронике столичных адюльтеров Рагнгерд так и не промелькнула. Поговаривали, что эта не всегда сдержанная дама до конца своих дней оставалась верна мужу — как ни странно, громче всего эту возможность отрицали его родственники — и вообще могла бы стать неплохой женой, выбери она другую профессию. О генерале Рагнгерд Рейнгольд планомерно искал информацию, сначала — для Наклза, внезапно заинтересовавшегося ее гибелью, затем — уже для себя, из чистого любопытства. Болтали о ней многое и разное. Но вот ничего хотя бы косвенно относящегося к кулинарии там не упоминалось, кроме склонности упомянутой дамы «рубить в капусту» вещи, которые ей категорически не нравились.

Дэмонра, заметив недоверие Рейнгольда, уселась на подлокотник и вполне доброжелательно пояснила:

— Это фамильный рецепт. Я бы даже сказала, наше коронное блюдо — поскольку оно единственное. Вся шутка в том, чтобы задействовать максимальное количество посуды.

Вот о таких тонкостях Рейнгольд слышал впервые. Угрожающие блинчики в исполнении Дэмонры потускнели ввиду существования чего-то еще более чудовищного.

— Погоди. Почему посуды?

— Именно, посуды. Кто-то из моих предшественниц сообразил, что ни у одного порядочного мужчины, увидевшего дюжину использованных сковородок и кастрюлек, язык не повернется сказать, что, мол, невкусно.

Логика была странной, но, несомненно, железной. Рейнгольд хмыкнул:

— Вот и думай после этого, что нордэны непрактичны.

— Да мы последние романтики. Мы, заметь, верим в мужскую порядочность, — возразила Дэмонра. — Брысь к врачу.

К доктору Рейнгольд отправился скорее для того, чтобы развеять непонятно с чего возникшие опасения Дэмонры, чем из каких-то рациональных соображений. Сам он пребывал в полной уверенности, что все в порядке. Как вариант, ему не подходил морской климат, после холодной и сухой калладской зимы казавшийся нестерпимо влажным. Наверняка, отец и мать уже давно работали над этой проблемой в столице. В конце концов, Рейнгольд каждую неделю аккуратно писал им послания, полные сыновнего почтения и наилучших пожеланий, и получал столь же регулярные ответы, в которых мать изящно намекала, что вскоре состоится трогательное семейное воссоединение. Иными словами, «обработка» разгневанного дяди проходила более-менее успешно.

Господин Таррье — тот самый врач, который героически вынес капризы столичной «морфинистки» — имел солидную частную практику и, как водится у провинциальных врачей на престижных курортах, знал все обо всем и даже больше. Рейнгольду бесконечно импонировала его несколько желчная ирония и чисто профессиональное умение беспечно болтать, ничего при этом не выбалтывая. Иными словами, доктор мог язвительно пройтись по дамам, лечащихся от мигрени на местных водах, и их мужьям, тем временем проходящим интенсивную терапию где-нибудь в пригородных казино, но ни одной фамилии или намека на личность пациента из его уст не прозвучало. Вкупе с дипломом виарской медицинской академии имени Виктора Вильдена, Рейнгольд счел это наилучшей из возможных рекомендаций.

Обследование, к которому Рейнгольд относился исключительно как к формальности, длилось несколько дольше, чем он ожидал. Доктор почему-то стал задавать вопросы не только о рационе питания, но и на какие-то вовсе отвлеченные темы. Его интересовало наличие мигрени, болей в суставах, головокружения, а также каких-то странных вещей, о которых Рейнгольд в жизни не слышал. Зиглинд монотонно отвечал, что ничего, кроме сыпи и медленно заживающих ожогов, его не беспокоит, и отчего-то чувствовал глухое раздражение. Он с детства не терпел разговоры о болезнях. В отличие от Дэмонры, в лечебные свойства даггермара и других спиртосодержащих напитков, избавляющих от всех скорбей разом, Рейнгольд не верил, и медицину он воспринимал вполне серьезно. Но из какого-то подсознательного страха не хотел знать о ней ничего сверх необходимого минимума.

Врач озабоченно нахмурился и протер очки, вероятно, уже в третий раз за час.

«Да что ж он тянет?» — с невольным раздражением подумал Рейнгольд.

— Это аллергия? — в лоб спросил он.

Таррье задумчиво поглядел на него и сообщил:

— Не исключено. Правда, я такой аллергии давно не видел. Но я не аллерголог. Мне, знаете ли, чаще приходится надломленные души вправлять. Скажите, — врач замялся, но все же четко договорил, — скажите, ни у кого из ваших родственников не было… проказы?

Вопрос доктора прозвучал настолько чудовищно, что поставил Рейнгольда в тупик. Зиглинд дико взглянул на специалиста, сцепил руки на коленях и уже хотел ответить: «Конечно, нет!», как вдруг понял, что ответ ему неизвестен. Если у кого-то из кесарского семейства и была в крови такая пакость, это непременно скрыли бы. Нежелательные родичи Зигмариненов, случалось, гибли на охоте, тонули в море и даже травились игристым. Но проказа — это выходило как-то слишком омерзительно. Болезнь социальных низов, пережиток Темных веков, в конце концов, просто вещь, сама мысль о которой вызывает у любого нормально человека отвращение.

— Нет, — твердо ответил Рейнгольд. — Никогда, — зачем-то добавил он.

— Я так и думал. Не берите в голову. Действительно, где бы в наше время можно такое подцепить. Она мало контагиозна…

— Извините?

— Ей трудно заразиться. Даже не знаю, почему мне в голову пришло. Думаю, все же аллергия, но вам бы следовало на всякий случай сдать анализы. Конечно, в столице медицина лучше…

— Да, — механически кивнул Рейнгольд, думая о своем. Все это выглядело слишком мерзко. Не могло такого быть. — Спасибо, господин Таррье. Всего доброго.

До дома Зиглинд решил пройтись пешком. За время прогулки можно было привести в порядок мысли, увериться, что вопрос врача не имеет никакого отношения к реальности, а также потренироваться в придании лицу самого безмятежного выражения. Крайне подозрительная в служебных делах, в вопросах отношений между людьми Дэмонра оставалась наивной, как только что выпустившаяся гимназистка с примерным поведением и отличным прилежанием. Обмануть ее труда не составляло. Именно по этой причине Рейнгольд старался ей лишний раз не лгать, но другого выхода не видел.

В том, что с проказой врач ошибся, у Зиглинда не имелось ни малейших сомнений. Родичу кесаря, пусть и дальнему, просто негде было подцепить эту довольно редкую болезнь. Последний столичный лепрозорий переоборудовали в богадельню еще лет сто пятьдесят назад. В Каллад-на-Моэрэн случались вспышки тифа — одну Рейнгольд даже застал, хотя и в очень юном возрасте — но вот о проказе он разве что в исторических романах читал. Но вряд ли опытный врач перепутал бы такое серьезное заболевание с обыкновенной аллергией. Как прямое следствие, клубника здесь, скорее всего, оказалась бы не при чем.

«Каждый адвокат — немного актер», — повторил про себя Рейнгольд одну из усвоенных в институте прописных истин профессии, шагая по каштановой аллее к дому. Дэмонра, читавшая в кресле на веранде, приветственно помахала ему рукой и поднялась.

Женщине с такими сияющими глазами лгать было грешно. Но волновать ее раньше времени тоже не следовало. Рейнгольд заставил себя беззаботно улыбнуться:

— Кажется, аллергия.

— Безобразие! Клубники не получишь, — с шутливой угрозой сообщила нордэна.

— Но пока анализы не будут готовы, я лучше переберусь на нижний этаж, — развил успех Рейнгольд.

В глазах нордэны мелькнуло подозрение:

— На нижний этаж? Рэй…

— Все в порядке. Скоро придут анализы.

Светлые брови Дэмонры сошлись в одну линию. «Не верит, — сообразил Рейнгольд. — Конечно же, она знает, что аллергия незаразна».

— Это просто для моего успокоения. И только, — как мог искренне заверил Зиглинд. — Совсем ненадолго.

Дэмонра пристально смотрела ему в лицо, как будто надеялась увидеть там какую-то подсказку. Но, конечно, ничего не высмотрела. Профессиональный адвокат и она находились в неравных условиях. Нордэна отлично умела выдерживать чужие взгляды — Дэмонра мужественно не отвела глаза даже при встрече с матерью Зиглинда, а уж эта дама могла кого угодно заставить потупиться — но совершенно не умела читать по глазам. Рейнгольд это знал и не боялся, спокойно стоя под подозрительным серым взглядом. Подозрительный взгляд довольно быстро сделался беспомощным.

— В такие минуты я искренне хочу тебя поколотить, как последняя мещанка, застукавшая благоверного с горничной. А заодно серьезно побеседовать с вашим Создателем, дальновидно разрешившим вам лгать во спасение направо-налево, — пробурчала Дэмонра, отворачиваясь.

— Когда ты умудрилась ознакомиться с этим любопытным постулатом? — удивился Рейнгольд. Широкий и совершенно бессистемный набор знаний нордэны не в первый раз ставил его в тупик.

— Когда мать с отцом скандалили. Ты удивишься, узнав, сколько интересного о жизни я услышала под звон бьющегося фамильного фарфора. Думаю, именно тогда я получила свое самое практическое и приближенное к реальности образование, — доброжелательно пояснила Дэмонра. — Не хмурься. Мой папа, напоминаю, был министром просвещения. Он всегда употреблял только парламентские выражения. А мамины мне тоже пригодились в жизни.

— Мы с тобой никогда не будем бить фарфор, — пообещал Рейнгольд. — И нашим детям мы все объясним каким-нибудь более банальным, но и более педагогичным способом.

Нордэна вздохнула и махнула рукой:

— То же мне два мудреца нашлись. Ладно, пойдем в дом, тебя ждет сюрприз.

Рейнгольд с некоторой опаской прошел в гостиную. Слово «сюрприз» в устах нордэны редко означало что-то такое, что могло бы понравиться калладцу. Но нет, отпиленная голова Эйвона Сайруса не висела прибитой к стене над любимым креслом Рейнгольда. Да и новомодного трехногого пулемета в комнате не появилось. Но из этого еще не следовало, что стоило ожидать чего-то менее живописного.

— Сначала я хочу, чтобы ты заглянул в кухню, — туманно заметила Дэмонра.

Он не без опасений исполнил эту невинную просьбу. Кухня находилась в состоянии полного беспорядка. Насколько Рейнгольд знал, такой разгром мог остаться только после панического бегства наголову разбитой армии или «тихого и мирного торжества в узком кругу сослуживцев». Вместо традиционного чулка на люстре сиротливо висело условно белое полотенце, как знак окончательной капитуляции порядка перед хаосом.

— Ладно, Рейнгольд Зиглинд, видимо, по-хорошему мы не договоримся. Ты вынуждаешь меня пойти на крайние меры и нарушить кодекс Клодвига, — многозначительно произнесла Дэмонра.

Упомянутый кодекс первые триста лет своего существования запрещал применение пыток по отношению к аристократам, а оставшиеся двести — и ко всем прочим. И кодекс Клодвига можно было бы смело считать самым гуманным изобретением калладской юстиции с момента ее появления, если бы не тот факт, что к нему прилагалось три тома различных поправок и исключений. В институте Рейнгольд немало времени пробился над тем, чтобы хоть как-то систематизировать данные поправки, но сдался после первых четырех килограммов просмотренных текстов. В процессе работы он уяснил, что при желании из-под действия кодекса можно вывести кого угодно, вплоть до дальних родичей кесаря и внезапно спорхнувших с фрески Заступников.

— Для применения «крайних мер» в отношении дворянина нужны доказательства…

— Юристы всегда брешут! — выдала свое обычное объяснение Дэмонра. — И вообще, хорошая провокация решает многие проблемы.

— Вот пока так думают даже образованные слои населения, ни о какой конституции и речи идти не может, — отшутился он.

— Зачем нам конституция? — Дэмонра, похоже, недоумевала на этот счет совершенно искренне, как и почти все нордэны. Право Архипелага проходило у Рейнгольда отдельным курсом, из которого он вынес твердое убеждение, что с этим народом не стоит слишком тесно дружить и ни в коем случае нельзя воевать. Проблема состояла даже не в том, что за любые военные преступления, от отхода с позиций при отсутствии приказа до украденной из обоза картофелины, предусматривалось одно и то же наказание — расстрел на месте, и дисциплина у северян была соответствующая. На Дэм-Вельде не существовало даже понятия «дезертирства», потому что у самовольно покинувшего фронт человека на островах не имелось ровно ни единого шанса выжить.

Куда больше Рейнгольда беспокоило проходящее через все нордэнские тексты красной нитью туманное «благо государства» — впрочем, с нордэнского это скорее следовало перевести как «благо земли». Если стремление к нему находилось в действиях обвиняемого, подавляющая часть преступлений по нордэнскому закону переставала рассматриваться как таковые. По большому счету, при соответствующей аргументации это была индульгенция на грабеж, убийство и что угодно другое. Рейнгольд очень не завидовал людям, чьей основной специальностью являлась эта, на его взгляд страшноватая, казуистика. Зиглинду вообще не нравилась ситуация, когда за один и тот же поступок можно получить и медаль, и расстрел. А если присовокупить к этому до сих пор существовавшие по «праву стали» божьи суды, бывшие у нордэнов совершенно обычным делом, то законы Архипелага вызывали у него помесь недоумения и ужаса. Уж очень дико выглядели люди, верившие, что невиновный человек может спокойно коснуться раскаленного металла и не обжечься. И еще более дико выглядело то, что те же самые люди собирали наиболее совершенные на сегодняшний день пистолеты и винтовки.

— Конституция нужна болтунам из сената, — тем временем продолжила Дэмонра. — Нам нужны хорошие пушки. Если у нас будут хорошие пушки, мы будем колошматить все эти высокоразвитые конституционные монархии с их гражданскими свободами. Я про Эссу, Эфэл и Эйнальд. С Кэлдиром пока можно дружить против первых трех. Они менее высокоразвиты — то есть не драпают с поля боя при первом залпе с воплями «артиллерия — это негуманно!» — и у них адекватный король.

«Адекватный король» Кэлдира не долее как двадцать лет назад устроил массовую резню среди древнейших фамилий в поисках злодеев, организовавших против него некий заговор. Нашел он заговорщиков или нет — об этом знал только сам Грэгуар Третий — но количество людей, намекавших, что единственный сын Грэгуара недостаточно умен, чтобы взять бразды правления после смерти отца, существенно сократилось. Счастливчики успели удрать в не то чтобы очень дружественный Кэлдиру Эфэл — по слухам, прихватив кое-что из казны — а остальных ждал куда более дальний путь. В те годы Кэлдир едва не подписал с Каллад договор о взаимной военной поддержке, фактически развязавший бы кесарии руки на западе, но соседние королевства вовремя одумались и дружно простили поправшего гуманные принципы Грэгуара. Король Кэлдира получил из Эфэла ранее сбежавших счастливчиков, вкупе с извинениями и денежной компенсацией. Каллад получил дешевый картофель и баснословное количество кэлдирского белого вина. Первые лет пять все были довольны, а потом эфэлцы, традиционно разобиженные на весь белый свет и недолюбливающие кесарию, решили, что их жестоко оскорбили, и все пошло по кругу.

— Я твою позицию понял, — вздохнул Рейнгольд. — Так какое отступление от кодекса Клодвига меня ждет?

Нордэна загадочно улыбнулась и извлекла из недр кухонного шкафа глубокую тарелку. Наученный опытом, Рейнгольд как наяву увидел страшные блинчики, но порция бесформенного «чего-то» выглядела внушительнее.

Призвав на помощь всю свою вежливость, он осторожно принюхался.

— Нет, Рэй, оно не умерло, — оценила ситуацию Дэмонра. — Оно просто так выглядит. Не бойся, руки к тебе оно тянуть не начнет, я ему их отрезала. Это нордэнский рецепт, все натурально и аллергии не вызывает. Ну что, скажешь мне по-хорошему, что тебе наговорил врач, или будем приступать к детской игре «ложечку за маму, ложечку за папу, ложечку за кесаря…»?

Зиглинд обвел кухню беспомощным взглядом. После такого количества задействованных тарелок и вправду не стоило говорить, что невкусно.

Но до «ложечки за кесаря» он бы точно не дожил.

— Врач сказал, это аллергия. Скорее всего.

— А если нет?

— Ты можешь один раз в жизни поверить мне на слово?

Дэмонра пожала плечами и неохотно сказала:

— Могу. Мне, правда, не нравится, что свое доверие приходится демонстрировать именно так, но как хочешь. Хорошо, я тебе верю. А теперь расслабься и успокойся. И перестань смотреть на тарелку такими испуганными глазами.

— Ты замечательно готовишь.

— Ну хоть так откровенно не врал бы.

— Хорошо. То, что ты приготовила, можно есть. Обычно, — снова соврал Рейнгольд, но на этот раз не так нагло. Пока Дэмонра раздумывала, верить ей или нет, он подхватил тарелку и с некоторой опаской подцепил кусок содержимого на первую попавшуюся вилку. Содержимое, по счастью, никаких признаков жизни при этом не подало.

Оно, в принципе, даже пахло съедобно. При широких взглядах на вещи это, наверное, можно было употреблять в пищу.

Дэмонра с интересом следила за манипуляциями Зиглинда.

Рейнгольд, подавив желание дезертировать, все же попробовал кусочек. И ощутил разочарование, какое наступает, когда одной тайной в жизни становится меньше.

— Да, сдаю тебе наш военный секрет. Перед тобой обыкновенная запеканка. Ну да, я ее чуток спалила. Приятного аппетита. Шутка. Я собакам вынесу.

9

Магрит издала тяжелый вздох и всхлипнула. Глаза она заблаговременно натерла луком, так что слезы у нее при этом потекли самые что ни на есть настоящие.

— Наклз, мне так жаль, что я заболела именно сейчас, — пожаловалась она. Маг, если и хотел что-то сказать, только сжал губы и кивнул. — Ты уже, наверное, билет купил, да? Ну прости меня…

Серые глаза с некоторым подозрением обшарили лицо Магрит и комнату, но девушка не волновалась. Душистое мыло перебило бы запах лука, а руки она вымыла трижды. Кейси, откуда-то знавшая, что у Наклза хорошее обоняние, раз пять повторила этот пункт плана. Остальное доделал бы нагретый на батарее термометр и несчастный вид «заболевшей». И еще то, что у Наклза никогда не было своей семьи и он едва ли знал о гимназических методах пропуска контрольных работ.

Магрит снова тяжело вздохнула и закуталась в плед.

Наклз, видимо, ни к каким определенным выводам не пришел.

— Тебе очень плохо? — ровно поинтересовался он, глядя куда-то в пространство.

— Нет, — бодро проговорила Магрит. Это они с Кейси тоже обсуждали и решили, что переигрывать ни в коем случае нельзя. — Я могу ехать, правда. — В подтверждение своих слов рэдка снова очень выразительно хлюпнула красным носом. Натирать его рукавицей оказалось занятием не из приятных, зато результат превзошел все ожидания. Уходивший на работу Наклз оставил в квартире вполне бодрую девушку, пакующую чемодан для путешествия, а по возвращении обнаружил вконец расхворавшееся красноносое существо с глазами на мокром месте. — Температура совсем небольшая… — Магрит кивнула на лежащий на тумбочке рядом ртутный градусник.

Наклз молча приблизился на два шага и аккуратно приложил ладонь к лбу Магрит. Рэдка истово взмолилась о чуде. Холодная как лед кисть мага безвольно опустилась.

— У тебя, кажется, и правда температура, — констатировал Наклз. — Ложись в постель, я вызову врача.

К счастью, разумная Кейси предусмотрела и этот поворот событий. В конце концов, человек, всю жизнь проживший один, не был обязан знать, как лечить острое воспаление хитрости.

— Да ты что! — затараторила Магрит. — Я поправлюсь. Мне врача один раз в жизни вызывали, я тогда краснухой в детстве болела. Не надо врача. Ну пожалуйста…

— Не капризничай, — чуть резче, чем обычно проговорил маг. — Я не знаю, как тебя лечить, так что мы позовем врача.

— А ты как простуду лечишь?

— В том и дело, что никак, — недовольно пояснил Наклз и принялся проверять, хорошо ли закрыто окно. Видимо, опасался сквозняка. — Я и без того столько всякой дряни пью, что лекарства стараюсь не принимать, — не оборачиваясь, продолжил он. — У меня кроме галлюциногенов, успокоительного и таблеток от головной боли ничего в доме нет.

— Чай с малиной? — робко подсказала Магрит.

— Народный рэдский рецепт? Вроде водки с перцем? — с нескрываемым пренебрежением поинтересовался маг. — Не лечит ни от чего, кроме недовольства жизнью.

— Ну, мне помогало. У нас там туго с лекарствами приходилось, — нанесла Магрит точечный удар. Тоже подсказанный Кейси.

Лица Наклза рэдка не видела, но могла бы поспорить, что маг страдальчески скривился. Голос у него стал совсем тусклый:

— Хорошо. Я сделаю тебе чаю и возьму у кого-нибудь варенья взаймы. Но, если к завтрашнему дню тебе не полегчает, вызову врача.

Магрит всем своим видом выразила полное согласие и безграничное раскаянье. Наклз, не добавляя ни слова, развернулся и покинул комнату, прикрыв за собою дверь. Рэдка прислушалась. Маг прошел по коридору, спустился по лестнице, а минут через десять она услышала, как он звенит ключами внизу. «Уходит», — решила Магрит. Выждала еще пару минут, на случай, если бы вдруг маг что-то забыл дома и решил вернуться, а потом, стараясь ступать как можно тише, выглянула из спальни. Коридор был сумеречен и пуст. К лестнице Магрит приблизилась с некоторым волнением, но, по счастью, у ее подножия никаких лишних теней не возилось. Кейси вообще говорила, что работающие газовые светильники в плохо проветриваемых помещениях иногда провоцируют галлюцинации. Впрочем, та же Кейси потом чуть в обморок не упала при виде странных фотографий. Магрит от всей души жалела, что так и не сумела уговорить подругу показать остальные снимки. Так или иначе, после визита в фотоателье Кейси дала ей очень неожиданное задание: разузнать, с кем Наклз встречается вечерами. А для этого научила, как избежать ненавистной поездки в Виарэ.

Магрит несколько беспокоило, как соотносится с честью революционера тот факт, что она собирается беззастенчиво покопаться в карманах Наклза. С другой стороны, все, что она намеривалась сделать, она сделала бы для его же блага. Несколько ободренная этой мыслью, рэдка миновала гостиную и оказалась в прихожей. День выдался теплый, поэтому Наклз ушел в плаще, а пальто, в котором маг проходил большую часть весны, висело на вешалке. Магрит осторожно приблизилась к нему, но снимать не решилась.

Пальто, пошитое из добротного темно-синего сукна, с высоким воротником и медными пуговицами, ничего примечательного из себя не представляло. Обыкновенное, разве что очень хорошего качества.

Магрит, вспомнив все советы Кейси, в первую очередь привстала на цыпочки и тщательно осмотрела сукно на предмет посторонних волос. Увы и ах, ничего подобного не нашла. Впрочем, маг был тем еще аккуратистом, мог и почистить уже. Рэдка принюхалась. От ткани пахло дождем, чуть-чуть — вербеной и больше ничем. И это показалось Магрит странным.

«Неужели его подруга настолько бедна, что не может позволить себе духи?» — задумалась рэдка.

Так или иначе, ни духов, ни волос Магрит не обнаружила. Кейси полагала, что хоть что-то из этого непременно найдется. Оставалось последнее средство, прибегать к которому рэдке вовсе не хотелось, но особенного выбора не имелось. Магрит вздохнула и с опаской погрузила руку в карман пальто.

Карманы Наклза, по счастью, Магрит не покусали, но и ничего полезного процесс их обшаривания не принес, разве что давние догадки рэдки о пристрастии мага к сладкому подтвердились. Помимо аккуратно сложенного фантика от шоколадной плитки, Магрит нашла маленький ключик, по-видимому, от почтового ящика, горсть мелочи, билет на проезд по конке и маленький листок бумаги, совершенно пустой. Рэдка внимательно осмотрела последнюю находку. Судя по формату, это могла быть страница, вырванная из миниатюрной записной книжки. Так или иначе, сложенная вчетверо бумага была абсолютно чиста.

«Странно», — снова подумала Магрит. Но самая большая странность ждала ее во внутреннем кармане пальто. Рэдка бы и не вспомнила о том, что иногда карманы бывают потайными, если бы по совету Кейси не ощупала подкладку. В какой-то момент синий шелк под ее руками захрустел, как бумага. Дальше найти карман оказалось минутным делом.

Магрит, воровато оглянувшись на дверь — по счастью, цветной витраж позволял разглядеть, что на крыльце никого нет — извлекла из недр пальто белый конверт. Ни адреса, ни марки на нем не нашлось, но именно это рэдку нисколько не удивило. Удивило ее то, что на листе голубоватой бумаги, лежащем внутри, тоже не оказалось ни строчки.

Магрит несколько секунд непонимающе смотрела на чистый лист, чувствуя, что это все ей по каким-то причинам очень не нравится.

Рэдка из наивной надежды перевернула конверт вверх дном и потрясла. На несколько протертый ковер плавно опустилось что-то светлое, размером с булавку. Магрит присела и подняла с пола мятый белый лепесток.

«Астра?» — еще успела удивиться она, а потом поняла, что у нее за спиной раздался какой-то посторонний шум. Как будто когти по полу клацнули.

— М-Матильда? — тихо спросила рэдка, уже осознавая, что кошки здесь быть никак не может.

Клацанье приближалось. Магрит казалось, что ее приковало к полу, как бывает в дурном сне, когда нужно бежать со всех ног. Она не то что сделать шаг — на ноги подняться не могла. Так и сидела на полу у самой двери, в цветных пятнах света, падающего через витраж.

Сумрак коридора клацнул в паре метров. Рэдка беспомощно смотрела на белый лепесток в своей руке, который стеклянный узор на двери сделал алым.

«Мне нужно срочно проснуться. Я сплю, сплю, сплю!»

Звук стал быстро приближаться, а потом на несколько секунд повисла тишина. Магрит медленно скосила глаза. Рядом с ее юбкой по ковру бодро шарила пухлая женская ручка с неестественно вывернутым запястьем.

Рэдка перестала дышать.

Цветные пятна с пола вдруг исчезли, как будто их стерли ластиком. Дверь начала открываться. Магрит, не соображая, что делает, с воплем рванулась вперед, туда, где светило солнце и ходили живые люди, влетела во что-то костлявое, потеряла опору и рухнула вниз, считая каменные выступы.

На осознание простого факта, что она упала с крыльца, Магрит потребовалось секунд десять, не меньше. Сперва она просто смотрела то на солнце, то на периодически загораживающего солнце Наклза, склонившегося над ней.

— Нет, нет! Я туда не пойду, — пробормотала Магрит. У нее зуб на зуб не попадал, так что Наклз вряд ли разобрал бы ее слова, но, наверное, понял бы суть, потому что перестал пытаться поднять ее с земли. — Не пойду!

Маг сжал тонкие губы в линию. Потом кивнул.

— Хорошо, Магрит, хорошо. Не надо туда идти. Я отведу тебя в другое место. Только тише, тише, держись за меня, аккуратно… Все уже хорошо.

Магрит заплакала. Все было очень и очень плохо. Это не Наклз сходил с ума, зря Дэмонра беспокоилась, это она, Магрит, совершенно явственно сходила с ума. Сходить с ума в двадцать пять лет оказалось очень страшно и до ужаса обидно.

Маг усадил ее на нижнюю ступеньку, отошел, быстро вернулся, накинул ей на плечи то самое пальто, которое Магрит беззастенчиво обшарила, и снова исчез в доме.

— Там никого нет, да? Скажешь, там никого нет? — постукивая зубами, спросила она, когда тот снова появился. На лице Наклза промелькнуло беспомощное выражение.

— Тише.

— Я не сумасшедшая!

— Нет, конечно, нет. Магрит, все уже хорошо. Не плачь. Давай, обопрись на меня. Идти можешь? Умница. Все уже хорошо, видишь?

Магрит видела только одно: поедет она не в пансион, а в дом скорби. Уткнувшись носом в плечо Наклза, она даже плакать не могла, только тряслась и едва-едва переставляла ноги.

«Не оставляй меня, не оставляй меня, не оставляй…»

Магрит не была уверена, просит она Создателя или бледного как полотно мага.

Вернувшуюся из штаба Зондэр ждал большой сюрприз. На скамейке под ее подъездом сидел Наклз, а на его плече дремала Магрит, закутанная в пальто мага. Завидев нордэну, тот осторожно переложил голову девушки на спинку скамьи и поднялся. Зондэр поразилась, до чего он белый, словно кто-то шутки ради окунул его лицом в мел. Белый и встрепанный, очень непохожий на то, как выглядел обычно.

— Добрый вечер, миледи Мондум. Прошу прощения за столь поздний визит без приглашения, — несколько отстраненно и очень в своем духе проговорил маг.

Как бы новоявленная полковник Ингихильд ни вытрепала Зондэр нервы за день, это еще не являлось достаточным поводом посылать к бесам Наклза, который, по большому счету, ничего ей не сделал. Во всяком случае, Мондум пыталась убедить себя именно в такой мысли. Последние пару недель ей неизбывно хотелось кого-нибудь застрелить. В идеале — непогрешимую Ингихильд. Но и рыжеволосый вероятностник вполне сгодился бы. Пожалуй, человек, от которого даже на фотографии лезла какая-то страшноватая бесовщина, был неплохим вариантом приложения последней в карьере майора Мондум пули.

Зондэр тряхнула головой и отогнала эти нелепые мысли.

— Добрый вечер. Все в порядке.

Приглашать в дом Наклза Зондэр хотелось меньше всего на свете. Но не пригласить значило навеки зарекомендовать себя как последнюю невоспитанную дуру, к тому же суеверную. Пока Мондум соображала, что же в ней пересилит: природная вежливость или бесконтрольный страх, — маг сделал отстраняющий жест рукой:

— Не стоит, я все понимаю.

Зондэр стало совестно.

— Просто у меня не убрано, — соврала она.

— Неважно, — Наклз быстро огляделся. Улица была полна прохожих, а неподалеку грохотала конка. Зондэр снимала квартиру в довольно приличном, хотя и не самом роскошном районе столицы, в новомодном пятиэтажном доме с единственным подъездом, оборудованным еще более новомодным лифтом. Она, вопреки расхожим представлениям о людях ее типа, любила, когда вокруг царили шум и суета. Это помогало отвлекаться от желания покопаться в собственных мыслях и чувствах на ночь глядя. Думы о неудачно сложившейся жизни обычно не выдерживали столкновения с гуляниями соседей за стеной. А за стеной у Мондум обитали два художника средней руки, к которым периодически прилетали целые стаи муз из близлежащего театра оперетты.

— Наклз, все в порядке? — Зондэр решила в порядке исключения обойтись без «мессира». Уж очень плохо это обращение подходило к настороженно осматривающемуся магу. Она Наклза знала давно. Маг не казался ей особенно смелым — слово «смелость» к нему если и относилось, то это была какая-то очень некалладская смелость. Наклз никоим образом не принадлежал к той категории людей, которые первыми выскочили бы под вражеские пули. Но он, определенно, относился к тем, кто может пройтись вдоль штабелей трупов, не испытав при этом особенного прилива эмоций. Это его нечеловеческое и имевшее мало отношения к храбрости бесстрашие Зондэр никогда не считала хорошим качеством. — Наклз? Все хорошо?

— Нет, — впервые на ее памяти честным и очень грустным — человеческим — голосом ответил маг.

Зондэр поежилась. Она бы тоже не чувствовала себя в безопасности, если бы за ней следом ходило что-то невидимое, оставлявшее следы только на фотографиях. Это было очень глупо, но после вечера у Кейси Мондум перерыла все свои фотоальбомы и спалила три фотокарточки, на которых, как ей показалось, имелось подозрительное размытие. Всю бессмысленность этого поступка Зондэр понимала и все равно их жгла.

Наклз понизил голос:

— Похоже, у девочки острый галлюцинаторный психоз. Я в этом понимаю мало, но ей чудятся всякие… всякие неприятные вещи. Думаю, ей не следует жить со мной под одной крышей. Все-таки теория «поля нестабильности» не совсем пустой звук. Я прошу вас приютить Магрит на недельку, пока она не поправится. Потом отправлю ее на курорт в Виарэ, если очень повезет, к Дэмонре. Понимаю, что моя просьба доставит вам определенные неудобства. Я готов компенсировать их любым удобным для вас способом, — твердо и ровно закончил он.

Зондэр в упор посмотрела на Наклза. Маг взгляда не отвел. Стоял и спокойно ждал решения, вероятно, прекрасно понимая, каким именно способом ему будет предложено погасить долг.

— Перестаньте говорить чепуху, — отрезала Зондэр, борясь с желанием в эту же секунду попросить голову Ингихильд на блюде, в лучших традициях нордэнских сказок. — Никаких неудобств девочка мне не доставит.

— Простите, что? — опешил маг. Зондэр с большим удовольствием пронаблюдала, как брови обычно непробиваемо холодного Наклза поползли вверх. Он, конечно, ждал, что прозвучит имя Ингихильд. Бедняге, видимо, никто и никогда не делал одолжений просто так. Кроме Дэмонры, вестимо. Скорее всего, именно этим она и купила его с потрохами, потому что больше такую лояльность такого человека ей, пожалуй, оплатить ничем и не могла. Наклз ей был предан даже не как человек, а как собака.

— Никаких неудобств, — твердо повторила Мондум, пока маг не надумал, что в ее словах имеется какое-то второе дно. — Я смогу приютить девочку на неделю. Только соберите ее вещи.

Наклз молчал секунд пять, то ли подвох искал, то ли просто думал о чем-то своем, а потом проговорил:

— Хорошо. И спасибо. Я… я это запомню.

Зондэр хотела сказать про фотографии. Потом решила, что маг и так знает. А теперь, глядя на него, укрепилась в мысли, что если он не знает, то ему лучше и дальше не знать. Она обещала Дэмонре позаботиться о ее лучшем друге, но совершенно не представляла, что теперь можно сделать. Таких как Наклз спасти было нельзя, хоть следом за ними ходи, хоть молись, хоть плачь. Аэрдисовская вера, в которую Зондэр перешла еще десять лет назад, однозначно говорила, что Мгла — это тот же ад, но для тех, кто не верил, без бесов, сковородок с кипящим маслом и перспектив когда-либо оттуда выбраться. Людям, носящим такое внутри, помочь невозможно.

Мондум тяжело вздохнула и морально приготовилась к тому, что сейчас маг очень вежливо предложит ей отправиться в такое далекое и полное приключений путешествие, в каком и Маэрлинг не бывал.

— Наклз. Понимаю, это не мое дело, и вы очень далеки от религии…

Маг глаза не закатил, но, вероятно, подумал что-то не очень хорошее.

— Несколько ближе, чем вы полагаете. Я не верю в бесов, что, к сожалению, не мешает мне с ними периодически пересекаться, — ровно сообщил он.

Зондэр не стала спрашивать, имеет ли маг в виду свои приключения во Мгле или знакомство с какими-нибудь реальными политическими деятелями. Она просто поверила ему на слово.

— Сходите в церковь, Наклз.

— Не люблю ладан.

— Это может помочь. Не обязательно поможет именно вам, но некоторым людям помогает. В худшем случае вы потеряете время и перестираете одежду. И все.

Наклз дернул щекой.

— Это не совсем так. Я, как вероятностник, вижу здесь два возможных пути развития событий, из которых проистекает три варианта решения задачи. И ни один из них мне не нравится.

— Поделитесь?

— Как угодно. Вариант первый: я дохожу до дверей, и меня убивает молнией с ясного неба. Это если бог есть, и он хоть сколько-нибудь интересуется нашим погрязшим в пороках миром. Вариант второй: я дохожу до дверей, но молнией меня не убивает, я почему-то не падаю со ступенек, не ломаю шею и вообще беспрепятственно попадаю в дом Создателя. Это если бога нет. У варианта есть модификация: бог все-таки есть, но его мало беспокоит все, что здесь происходит. Как вы видите, в первом случае о чем-то его просить мне невыгодно, а во втором и третьем — бессмысленно.

— Есть еще четвертый вариант.

— Если вы говорите о прощении, то давайте не будем.

— Для вас оно — модификация третьего случая. Я поняла. Вы боитесь, что вас ударит молнией с ясного неба, Наклз?

В глазах мага мелькнуло что-то непонятное, от чего Зондэр стало холодно и неуютно.

— Да нет. Я боюсь, что не ударит.

10

Ингмар проработал на Архипелаге почти половину своей жизни. За это время он успел насмотреться многого, и хорошего, и плохого, и такого, что с точки зрения «южанина» вовсе не лезло ни в какие ворота. На Дэм-Вельде водился самый широкий спектр экзотической фауны, от ясноглазых идеалистов всех мастей до существ настолько беспринципных, что даже Зильберг, при всех его демократичных взглядах на вещи, затруднялся причислить их к роду людскому. Налгать с три короба могли и первые, и вторые, только одни — ради «блага земли» и всеобщего счастья, а другие — поскольку вообще не считали Ингмара за человека. Поэтому Зильберг до сих пор испытывал помесь изумления и восторга, когда представители «богоравной» расы держали слово, данное представителю какой-нибудь другой расы. Дэмонра Ингрейна, возможно, была не самой лучшей нордэной, но вот калладкой она оказалась неплохой. Мрачная как туча бывшая полковник разыскала его уже на следующий день после первой встречи, молча выложила полторы сотни кесарских марок, объяснила, когда прибудет пустая метрика и к кому сходить, чтобы ее заполнить. Напоследок, правда, спросила, существуют ли в мире проклятия. Ингмар мог бы многое порассказать по этой в высшей мере дискуссионной теме, но нордэну вряд ли беспокоили информационные отягощения, коэффициент влияния чужой воли на жизнь постороннего человека, поправки к ним и прочие глубоко теоретические вещи, которые одни профессора признавали реальностью, а другие — бабушкиными сказками. Зильберг подумал, и сказал, что да, бывают, но встречаются крайне редко и не имеют никакого отношения к тому, что пишут в пособиях по «черной магии» для гимназисток. А вот второй вопрос она задала чисто нордэнский: со смертью проклявшего проклятие рассеивается? Ингмар от всей души посочувствовал человеку, пообещавшему Дэмонру проклясть, и открыто признал, что да, в таком случае влияние чужой воли исчезает. Да, даже если проклинал очень талантливый подлец. Да, даже если про его родственников триста лет рассказывают страшные сказки. Нет, с того света на события в этом никто еще не влиял. Да, аксиома Тильвара это утверждает прямо. Что, если Аксиома ошибается? Зильберг честно ответил, что тогда десяти тысячам профессиональных неудачников в одном только Каллад стоит немедленно застрелиться. Последнее полковника, видимо, убедило. Нордэна ушла несколько повеселевшей. В ее глазах поблескивала нехорошая, злая радость.

Уже после беседы, когда дверь за ней закрылась, Ингмар отметил, что для человека, который всю жизнь честно занимался только армейскими делами, Дэмонра Ингрейна слишком хорошо понимала в тонкостях подделывания документов. Впрочем, до того дня, когда в Каллад должна опасть черемуха, оставалось не так много времени, и тайны нордэны переставали иметь для Зильберга какое-либо значение. Маг с института твердо уяснил, что за ограниченный отрезок времени возможно эффективно разрешить только строго фиксированное число задач, которые в идеале следовало предварительно ранжировать по важности. Ему нужны были только метрическое свидетельство и деньги, а странные свечные заводы и проклятия полковника являлись ее личным делом.

Через две недели у Ингмара появилась вполне приличная калладская метрика на имя гражданина второго класса Вигнанда Мауэра. К этому времени в газетах уже официально сообщили, что наместница Архипелага Немексиддэ Рэдум в последних числах апреля подхватила воспаление легких и умерла в конце мая от сердечной недостаточности. Не то чтобы Ингмар надеялся, будто Немексиддэ удалось бежать, но окончательное понимание случившегося обрушилось на него в тот самый момент, когда на развороте газеты он увидел черно-белое лицо наместницы в окружении таких же черно-белых цветов. Нейратез сначала не пожалела пуль, а потом не пожалела роз.

Следующую наместницу должен был назначить Храм над морем, а кесарь — одобрить кандидатуру. Журналисты прочили этот пост Ингегерд Вэйде, являвшейся представительницей одного из наиболее влиятельных нордэнских родов, к тому же близко знакомую с покойной Немекксиддэ и активно поддерживавшую ее во всех начинаниях.

Ингмар редко предавался отчаянию или унынию. Как и большинство профессиональных магов, он вообще не считал себя способным на сильные эмоции. Именно поэтому приступ злости, последовавший за прочтением статьи, удивил его самого. Зильберг залпом выпил стакан воды, в котором размешал солидную дозу капель от сердца, дождался, пока у него перестанут трястись руки, и только тогда дочитал великолепные новости до конца.

Ингегерд Вэйда спешила в столицу, дабы показаться кесарю и договориться с ним по приоритетным направлениям сотрудничества континента и Архипелага.

Ингмар хладнокровно и методично разорвал газетный лист пополам, потом еще и еще, и со спокойной душой отправил получившиеся кусочки в корзину для мусора. Посмотрел на часы. Понял всю бессмысленность этого жеста в условиях, когда будущее предопределено и не меняется. С некоторым злорадством подумал, что ему, похоже, выпадает замечательный шанс проверить этот незыблемый постулат.

Зильберг купил билет до Каллад-на-Моэрэн в один конец на поезд, отходящий в тот же вечер.

11

В квартире Абигайл, как обычно, царила темнота. Наклз понятия не имел, почему она предпочитает дожидаться его, не включая света. Может быть, ей не нравился тон освещения, а, возможно, не нравилось оплачивать счета за газ. На прямой вопрос «И как ты можешь сидеть в такой темени?» она лишь неопределенно пожала плечами и сказала, что он волен зажечь хоть всю иллюминацию района, если того хочет. Больше Наклз ни о чем таком не спрашивал.

Возвращаться домой от Мондум маг не стал и пошел прямо к Абигайл. Настроение у него сделалось самым отвратительным еще с утра, когда он, заглянув в календарь, понял, отчего юбки особенно бестолковых студенток приобрели дополнительную узость и укоротились сантиметров на пять. Прошлый опыт подсказал ему, что до сессии осталось чуть меньше месяца. Неприятель пока только готовился и проверял нервы мага на прочность, но уже скоро могла ударить тяжелая артиллерия. Иногда артиллерия была тяжелой и била в самом прямом смысле этих слов. Когда Наклз только-только начинал свою преподавательскую карьеру, одна барышня изобразила обморок перед экзаменом, с приличествующим моменту стоном свалившись ему на руки у самых дверей аудитории. Наклз барышню поймал, даже сумел удержать, хотя запястье у него ныло еще долго, и отпустил с «весьма посредственно» лечить измотанные математикой нервы. Видимо, история стала легендой, потому что не долее, как через три дня, чувств лишилась еще одна математически безграмотная девица. Ее Наклз ловить уже не стал и честно отправил на пересдачу со всеми ушибами, обидами и клятвой «пожаловаться папе». С тех пор утекло немало воды, но студенты с каждым годом становились все изобретательнее, а Наклз — все с большим недоумением ждал, как же его станут атаковать на этот раз.

Скверное настроение мага ничуть не улучшило острое воспаление хитрости, разыгравшееся у Магрит. Он никак не мог понять, почему бы ей не поехать и не отдохнуть, вместо того, чтобы все лето провести в сером, как по линейке построенном городе в компании зануды, у которого имелись все шансы в ближайшее время лишиться рассудка. Но рэдка подошла к проблеме основательно. Наклз даже засомневался, не заболела ли она и вправду: лоб-то и в самом деле был горячий, однако его сомнения практически разрешил запах цветочного мыла в спальне Магрит и лука — на кухне. Маг и не думал менять билет. Он вышел скорее для того, чтобы проветрить голову, купить градусник для проверки своей гипотезы и не начать орать на Магрит. Наклз полагал себя человеком довольно сдержанным и спокойно относился к попыткам окружающих сыграть на его нервах. Но вот попытки играть на лучших чувствах ему не нравились совсем. К тому же, Магрит играла уж очень ловко: в деле чувствовалась рука кого-то вроде Кейси Ингегерд.

Что приключилось на крыльце, маг так до конца и не уяснил. Он только понимал, что провинциальная рэдская девочка ни за что не смогла бы так натурально изобразить нечеловеческий ужас. Даже если бы у Магрит внезапно обнаружились задатки великой актрисы, что представлялось сомнительным, вряд ли она по собственному желанию сумела бы заставить зрачки почти целиком закрыть радужку. И колотило ее очень правдоподобно. Настолько правдоподобно, что маг, заходя в дом, сам испытывал весьма неприятные ощущения. Но коридор, разумеется, оказался пуст, и ничего подозрительного в доме не наблюдалось. Только на полу под пальто валялось письмо Абигайл и фантик от шоколадки. Письмо, конечно, выпасть из внутреннего кармана само собою не могло, но Магрит слишком натурально клацала зубами, чтобы Наклз стал прямо сейчас расспрашивать ее о причинах обыска.

А окончательно добила мага занимательная теология майора Мондум, внезапно передумавшей требовать у него голову некоей нордэны с непроизносимым именем. Дожить до третьего десятка и по-прежнему верить, что так решаются проблемы — это нужно было суметь.

Купив букет белых астр, маг направился на Болотную улицу. Как всегда, миновал крохотный загаженный дворик, прихожую, скрипучую лестницу и своим ключом отпер дверь. За дверью, как всегда, стояла темнота. А из темноты, как всегда, выплыло бледное лицо Абигайл.

В том, как она замирала в дверях комнаты, отражаясь в зеркале на противоположной стене, Наклзу мерещилось что-то жутковатое, так что он первым делом всегда включал свет. Уже потом здоровался, отдавал цветы и задавал один и тот же вопрос:

— Метрика готова, Аби?

Абигайл отчего-то уперлась и стояла на том, что без новой метрики на улицу выходить не станет, чтобы калладские жандармы не арестовали ее как проститутку. На все возражения Наклза, утверждавшего, что никто не арестует приличного вида даму, идущую в сопровождении кавалера, она только поджимала губы и говорила, что боится. И отмахивалась от предложений ускорить процесс изготовления документов. Она даже не говорила, через кого пытается их состряпать.

— Еще не готова, — как всегда ответила Абигайл, ставя цветы в вазу. — Эта маленькая дрянь лазила по твоим вещам? — тем же ровным голосом продолжила она.

Наклз вздрогнул.

— Что?

— Эта дрянь лазила по твоим вещам. Не отрицай.

— Откуда ты знаешь?

— О, я так тебя люблю, что ты смело можешь считать нас одной душой в двух телах, — усмехнулась она. Что бы Абигайл ни имела в виду, на признание в любви это не походило. Маг смотрел, как она ловко выставляет цветы в вазу, и соображал, кто мог сказать о поступке Магрит этой добровольной затворнице. Кто-то ведь сказал.

— Аби, я не знаю, кого ты наняла, но это была очень плохая идея. Тебе ясно?

Абигайл, не оборачиваясь, поправляла цветы. Наклзу вдруг показалось, что сквозь запах свежих астр — на вкус мага довольно неприятный — пробилась сладковатая вонь, какая бывает от застоявшейся воды и гниющих цветов.

— Я сейчас открою окно, — мягко продолжила Абигайл, словно услышав его мысли. Наклзу не в первый раз за вечер сделалось не по себе.

С каждой встречей Абигайл вела себя все более и более странно. Иногда Наклза даже посещала нелепая мысль, что женщина, с которой он проводит вечера, вовсе не Абигайл Фарэссэ. Та, при всей ее практической хватке и изворотливости, особенным умом не отличалась — маг на сей счет не заблуждался. Он никогда и не считал, что красивой женщине обязательно перемножать в уме трехзначные величины или помнить наизусть всю бессмертную классику. Именно поэтому его особенно настораживало, когда ее пустое мурлыканье вдруг оживлялось шуткой. Теперь Абигайл шутила едко, зло и умно, этим походя какого-то знакомого Наклзу человека, личности которого маг все никак не мог вспомнить. Но кто-то на его памяти уже точно так шутил. Может, охранник в лагере, может, коллега, может, случайный попутчик в поезде. Но никак не Абигайл, раньше вообще через раз понимавшая юмор, хотя и очень задорно хохочущая над той частью шуток, которую поняла.

Абигайл проследовала к окну и распахнула створки. Те истошно скрипели. Наклз поглядел на темные низкие небеса. Похоже, собиралась гроза.

— Аби. Насчет шпионских игр. Я это ненавижу.

— Ты не способен кого-либо ненавидеть, — спокойно возразила она. — Ненависть, Найджел, очень сильное чувство. Но я тебя поняла. Где эта дрянь теперь будет жить?

— Ее зовут Магрит, а жить она пока будет у Мондум.

— У этой снулой рыбины с помесью имперского катехизиса и «Времени Вьюги» вместо мозгов и пресной водицей вместо крови?

Наклзу только и осталось, что поразиться емкости этого определения. Он думал о Мондум приблизительно то же, но в несколько более вежливой форме.

— Да, она весьма спокойная и благонамеренная женщина, — после короткой паузы согласился маг. — Предложила мне в церковь сходить.

Абигайл хихикнула. Пока Наклз соображал, хихикала ли она раньше или всегда сразу смеялась в полный голос, та поинтересовалась:

— Она хотела, чтобы ты подсвечники украл?

— Украл подсвечники?

— Ну да. Вряд ли она думает, что ты можешь в одиночку вынести алтарь или фрески. И вряд ли ты думаешь, что у нее нет какой-то практической цели, когда она дает тебе совет. Вот в прошлый раз тебя хотели подрядить на убийство, разве нет?

«Бесы дери, что происходит? Я ей этого не говорил. Или говорил? Не помню. У меня что-то с памятью творится?»

— Аби, мне кажется, ты в дурном настроении. И то, что ты целыми днями сидишь здесь одна, вряд ли способствует его улучшению. Ты знаешь, что так можно досидеться до депрессии?

— А ты разве не хотел, чтобы я каждый вечер ждала тебя, как кошка, когда так гордо требовал развода? — невинно полюбопытствовала Абигайл.

На нервы Наклз не жаловался, но железными они все же не были. Ни один человек не стал бы по доброй воле выслушивать такое после крайне неудачного дня. Маг резко поднялся с кресла. Всякому терпению полагался предел.

— Я хотел не этого.

— Ах да. У тебя же аллергия на кошек.

— И на вранье.

— Вот уж в это я никогда не поверю… Найджел.

— Когда передумаешь плеваться ядом, напиши мне, — бросил он.

— Выключи свет, когда будешь уходить.

Уже в коридоре, обернувшись, Наклз увидел ту же картину, что и четверть часа назад. Абигайл стояла в дверном проеме и в зеркале напротив. Маг по привычке проверил правильность перспективы в отражении. Все отражалось под нужными углами и с нужными тенями. Черные волосы, белое платье, закрытое окно, тусклые огоньки за ним.

Наклз все никак не мог понять, что же ему не нравится, кроме всезнающей и злой улыбки Абигайл. Абигайл раньше так не улыбалась.

«А ты ее раньше знал? А ты когда-нибудь интересовался чем-то сверх того, какие цветы она предпочитает и когда возвращается из командировки ее муж? Она скрыла от тебя двух детей. Ты все еще уверен, что в практических делах ты умнее ее?»

— Выключи, пожалуйста, свет.

Наклз дернул шнурок и, не прощаясь, вышел за дверь. За секунду до того, как на коридор съемной квартиры упала тьма, Абигайл все же махнула рукой ему на прощание.

Маг быстро спускался по вибрирующей наружной лестнице, чувствуя, как у него колотится сердце. Что-то было не так в зеркале. Что-то было не так с Абигайл. А, вернее всего, с ним самим.

Во дворе Наклз споткнулся о доску, едва не упал, кое-как восстановил равновесие и все же обернулся. Темное угловое окно. Ничего в нем.

Уже дома, в постели, далеко за полночь, проворочавшись без сна несколько часов, Наклз понял, что же ему так не понравилось в зеркале. Попытался вспомнить, когда Абигайл закрыла окно.

А Абигайл его не закрывала. И он тоже не закрывал.

Глава 3

1

— Я готова на все, — жарким шепотом сообщила студентка, метнув в Наклза горящий взор из-под ресниц. Накал страстей впечатлял. Маг задумался, где девочка из приличной семьи набралась замашек низкопошибной кокотки, но потом решил, что ему лучше оставаться в неведении. Все-таки знания о первопричинах падения общественной нравственности являлись прерогативой стареющих дам, а Наклзу, хоть он уже и перешел границу профессиональной пенсии, исполнилось только тридцать семь. Не родись он магом, считался бы мужчиной в рассвете лет. — На все, — с нажимом повторила барышня, видимо, на случай, если идиот-преподаватель ее до сих пор не понял.

Наклз измученно поглядел в потолок. Добрые Заступники не торопились явиться и всех спасти. С позволения сказать «зачет» шел восьмой час. Маг тоже был готов уже на все. Даже на то, чтобы отпустить красотку с низшим положительным баллом.

— Вы меня понимаете? — настаивала та, поправляя воротник блузки.

— Да понимаю я вас, — скрипнул зубами Наклз. — Вы десятая «готовая на все» за два часа.

— И?

Наклзу, конечно, следовало почувствовать себя бесконечно польщенным таким высоким мнением окружающих дам о его талантах, но маг чувствовал только головную боль и желание оказаться дома, подальше от учащейся молодежи.

— Вы мне льстите. Или анатомию вы учили еще хуже, чем математику? Неужели просто оптимистка? — не выдержал маг.

Предприимчивая девица задумалась. Потом выдала:

— Я личность творческая. И не обязана запоминать кон… кен… константы!

Маг затруднялся сказать, столкнулся он с беспредельной наглостью или беспредельной глупостью, но противостоящая ему сила казалась поистине огромной и необоримой. Наклз только понял, что ему нечего сказать. Разве что заявить о своей полной и безоговорочной капитуляции на условиях противника.

— Я сдаюсь, — четко произнес он. Девушка явно оживилась и принялась что-то делать с верхней пуговицей блузки. — Нет, не так, — отмахнулся Наклз. Вот только танца с раздеванием на рабочем месте ему и не хватало для полного счастья.

— А как? — растерялась она.

— Сколько там еще творческих личностей, не отягощающих себя запоминанием констант, под дверью? — уныло поинтересовался маг.

— Пятеро вроде.

— Все барышни?

— И Альберт.

— Замечательно, — соврал Наклз. В ситуации не было ровным счетом ничего хорошего. День начался с того, что он шесть часов принимал зачет у своих студентов, пока сам не перестал отличать скобки от модулей и интегралы от запятых. Маг надеялся, что хуже уже не будет, но тут к нему прилетел адов посланец с ведомостями, а за ним заявилась группа от заболевшего коллеги. Ребята, исполненные жизнелюбия и веры в добро, несли коньяк и крайне скромные знания.

Коньяк Наклз не любил, да и вообще подачку он взял у студента на экзамене единственный раз в жизни и давным-давно, еще в те славные дни, когда азы математики пришел сдавать первокурсник Маэрлинг. И то взял исключительно потому, что явившийся последним виконт, поставив бутылку на стол, посмотрел на него обведенными синевой глазами и вдруг с совершенно искренним сочувствием спросил: «И вас тоже…?» «Еще как», — грустно ответил Наклз, вырисовывая в ведомости кривую шестерку. Предварительно он, правда, заставил Маэрлинга дать некую клятву, которую тот, к своей чести, впоследствии не нарушил.

С чужими студентами Наклз разобрался относительно быстро. Он слабо представлял, о чем можно поговорить с первокурсниками факультета политэкономии, так что бегло пролистал одолженное у одного из них методическое пособие в тщетных поисках знакомых понятий и графиков. Потом задал один-единственный вопрос. Те, кто считал, что графическое изображение отношения прилежащего катета к гипотенузе, то есть легендарного косинуса икс, называется синусоидой, получили девятки. Сторонники версии «косинусоида» ушли с семерками и восьмерками. Утешительные шесть баллов достались студентам, верившим, что это «волнистая линия». Те, кто ответил «картинка», остались сдавать. Любителей живописи набралось с два десятка. У Наклза уже голова трещала.

— Зовите всех.

— И Альберта? — округлила глаза студентка.

— И Альберта, — подтвердил Наклз. — Он, я так понимаю, тоже на все готов?

— Н-наверное, — окончательно опешила девушка.

— Вот и славно. Зовите-зовите.

Альберт, чем-то неуловимо напомнивший Наклзу юного Маэрлинга, зашел в кабинет последним и бочком, настороженно поглядывая на преподавателя.

Наклз окинул стайку барышень и Альберта усталым взглядом, а потом сухо распорядился:

— Молодой человек, раздобудьте портрет кесаря.

— Что? — Альберт стремительно побледнел. Видимо, у него имелись друзья среди юнкеров и он представлял, как именно развлекается все прогрессивное население столицы с участием государева портрета.

— Портрет кесаря, — резче повторил Наклз, голова которого уже просто раскалывалась. — Вы же все так любите художество. Давайте. У вас десять минут.

— Но…

— Вы зачет получить хотите?

Парень уныло кивнул.

— Тогда вперед.

Дверь за Альбертом захлопнулась. Барышни настороженно перешептывались и бросали на мага быстрые взгляды.

— Будет оргия? — робко поинтересовалась, видимо, самая храбрая.

— Угу, грязная и разнузданная, — скучным тоном подтвердил Наклз, не отрываясь от бумаг.

Повисла гнетущая тишина. Только дождь за окном барабанил по крыше.

— А… а можно мы все-таки математику выучим?

— Разумеется. У вас есть замечательная возможность посвятить ей все лето, — тем же тоном продолжил Наклз.

Желающих, как маг и предполагал, не нашлось. Тишина сделалась совсем уж зловещей. Ее нарушило только явление Альберта с портретом кесаря, правда, прошлого. Наклзу оставалось лишь гадать, где студент его раздобыл.

— Замечательно.

Маг взял портрет Эвальда Зигмаринена и прислонил его к стене так, что грозный взгляд самодержца был направлен на притихших студентов.

— А… а кесарь зачем?

— Его портрет здесь найти проще, чем катехизис, тем более, что мы живем в светском государстве, — как ни в чем не бывало пояснил маг. — А теперь, молодые люди, становитесь в шеренгу, смотрите на государя и клянитесь.

— Клянемся выучить математику за первый курс? — поинтересовался явно повеселевший Альберт.

— Молодой человек, вы опасно близки к клятвопреступлению. Нет, клянетесь в будущем нигде и никогда не упоминать, что учились на кафедре математических методов номер два и, тем более, что сдавали мне, приват-доценту Найджелу Наклзу, данный предмет. Давайте я не стану портить вам зачетные ведомости и летние каникулы, а вы мне — биографию и репутацию.

Получив зачет, молодой человек усмехнулся, как Витольд Маэрлинг лет семь назад, и весело поинтересовался:

— А если я нарушу клятву, меня накажет государь или Создатель?

— С государем и Создателем разбирайтесь сами, но вот я на ваши выпускные экзамены непременно приду, — мрачно пообещал Наклз то, что всегда обещал в таких случаях. И это обычно производило замечательный эффект. Молодой человек мигом растерял добрую часть своего задора. — Отнесите портрет на место, оценки я расставил, как это называется — впишите сами. И можете быть свободны.

* * *

Долго разыскивать Наклза Кейси не пришлось. Она разумно подошла к трем часам дня, успела зайти на кафедру социологии, жизнерадостно поболтать с коллегой, весьма приятным и любезным доцентом, непонятно каким образом затесавшимся в их шипящий курятник, посидела в читальном зале до закрытия — то есть до пяти вечера — и еще час проскучала в коридоре, недалеко от кабинета, где маг принимал зачет.

Последняя отважная пятерка покинула место экзекуции какой-то подозрительно тихой и печальной. Причем единственный юноша воровато нес картину, рисунком внутрь. Выползший следом Наклз выглядел немногим лучше студентов. Маг долго не мог попасть ключом в замочную скважину, и сумел запереть за собою кабинет уже когда Кейси, твердо вознамерившаяся предложить помощь, почти приблизилась к нему.

— Мессир Наклз, — как можно более мягко и негромко окликнула она, но маг все равно дернулся перед тем, как медленно обернуться. Когда он увидел Кейси, на измученном лице отразилось облегчение.

— Миледи Ингегерд. Рад встрече, — в данном случае, Наклз, наверное, даже говорил правду. В том отношении, что Кейси все же была предпочтительнее очередного студента.

— Я вас искала, — не стала ходить вокруг да около она. Профессиональные вероятностники вообще редко верили в случайные встречи.

— Понимаю. Сейчас шесть. В академии остались только мы с вами, уборщицы и молодые дарования со склонностью к живописи.

— И буфет закрыт, — довершила описание трагической действительности Кейси. — Осталось только колоколам зазвонить.

— Мир ужасен, — согласился маг. — Чем я могу вам помочь?

— Скорее это я хотела бы помочь. Я сегодня видела Магрит. Она попросила меня забрать кое-какие вещи. У меня с собой список, — Кейси полезла в карман за предусмотрительно написанной Магрит бумажкой, но Наклз жестом остановил ее.

— В этом нет никакой необходимости. Разумеется, вы можете собрать ее вещи.

Во всяком случае, маг согласился впустить ее в дом и не думал, что она станет воровать шелковые чулки рэдки. Это уже представлялось Кейси поводом для осторожного оптимизма.

На улице шел теплый дождь, и через тучи кое-где пробивалось солнце. Кейси, как одиннадцать лет назад, шла под зонтом Наклза, смотрела на золотящиеся на свету капли и думала о том, что все в жизни все-таки возвращается, хотя и не так, как хотелось бы. О чем думал маг, ей оставалось только догадываться. Но вряд ли тот проводил какие-то высокохудожественные параллели: он выглядел как измученный человек, изо всех сил пытающийся не заснуть на ходу.

— Помните, в точно такой же дождь, но много лет назад, мы с вами так же шли вдоль реки? — не удержавшись, полюбопытствовала Кейси. Ей сделалось интересно, насколько избирательно Наклз выкидывает из головы бесполезные воспоминания. Ответ ее приятно удивил:

— Да. Кажется, и тогда была весна.

— Ранняя весна. Я помню, тогда у парка при академии Хельга Дэйна только зацвела верба, и стояли холода, — радостно прощебетала Кейси.

— Здесь невозможно холодно пять месяцев в году, еще пять месяцев — просто холодно, и душно — два оставшихся, — улыбнулся маг в серое небо, кое-где прошитое белыми стрелами лучей. — Удивительный город. Я тогда жил на Литейном и не помню, цвело что-то или нет, но, определенно, это была весна. Коты орали отчаянно.

В Наклзе Кейси интересовал только сам Наклз, без довесков. И состояние его банковского счета ее не беспокоило бы совсем, но, увы, данный счет являлся важным элементом биографии мага. Люди, жившие в Литейном квартале, редко когда перебирались на набережную Моэрэн. Ее далеко не впервые посетил вопрос, каким образом Наклз умудрился так быстро сколотить состояние, достаточное для покупки своего нынешнего особнячка, мягко говоря, являвшегося удовольствием не из дешевых. Уж точно не преподаванием. Варианты «ограбил банк» или «взял взаймы у Дэмонры» представлялись еще более сомнительными.

Кейси искоса взглянула на мага. Меньше всего на свете неправдоподобно аккуратный и всегда застегнутый до последней пуговицы Наклз походил на человека, способного влезть в большую политику или во что-то незаконное. (В глазах дочери бывшей главы службы безопасности эти два понятия не то чтобы принципиально различались). Но, каким бы странным и загадочным существом ни представлялся ей маг, Наклз все же был создан из плоти и крови, как и все прочие люди. Он тоже что-то ел на завтрак и оплачивал счета за газ. Про оклады людей из Седьмого отделения — магов и некромедиков — Кейси знала достаточно, чтобы понимать: занимайся Наклз только этим, дом у Моэрэн он приобрел бы ближе к профессиональной пенсии, то есть годам к тридцати пяти.

— А вы давно перебрались с Литейного?

— Да. После своего первого столичного бронхита, — вполне доброжелательно пояснил маг. — Крайне скучно почти месяц видеть за окном только трубы и дым, независимо от погоды. Я переехал лет десять назад, наверное.

Кейси лихорадочно анализировала. Наклз маг второго класса. Наклз прошел имперские тренировочные лагеря. Наклз сказочно быстро разбогател. В доме Наклза творились непонятные вещи. И за Наклзом ходил доппельгангер.

«Наемный убийца на государственной службе. Отдел „Вету“, вот уж кому хорошо платят. Святая Ингвин, и как я могла раньше об этом не догадаться?»

Кейси сделалось совсем тоскливо. Маги из «Вету» заканчивали еще хуже своих коллег, если к обычному финалу высокоуровневого мага вообще применялись категории «хуже-лучше». Убийцы даже до инъекции морфия не доживали: сами вешались, стрелялись и прыгали с мостов при загадочных обстоятельствах.

Нордэна поежилась. Мысль о том, что она любит человека, состоящего в «Вету», доставляла мало радости сама по себе. Гораздо более неприятным ей казался другой факт: Кейси совершенно не волновало, где Наклз состоит и что он там делает. Она любила бы его, даже если бы совершенно твердо знала, что тот шпион и имеет десяток убитых на совести. Хотя уж десяток покойников на совести у него точно был.

Все это не имело большого значения. В конце концов, она шла по улице с ним под руку, ветер гнал тусклые воды Моэрэн, за облаками светило невидимое сейчас солнце, и над землей расправляла крылья весна. Весной цены на счастье всегда казались ниже.

«Пока мы с тобою живы, у нас все будет хорошо».

Дома у Наклза Кейси раньше довелось побывать только однажды, причем в то время, когда хозяин лежал едва ли не в беспамятстве. Она хотела прийти туда на Красную ночку, но случай с Эрвином перечеркнул все ее планы, и весну нордэна встречала в компании кузины, с адской головной болью и ледяным компрессом на лбу. Теперь Кейси, наконец, выпал случай оценить гостеприимство мага. Наклз, позвякивая чашками, колдовал над чаем в кухне, а Кейси героически пыталась отвлечься от этого приятного зрелища и обшарить взглядом гостиную. Комнату обставили функционально и со вкусом: прекрасно подобранная мебель, немаркий ковер, бронзовая статуэтка на журнальном столике, более чем приличный пейзаж на стене. На первый взгляд обстановка казалось идеальной. Ровно до того момента, пока наблюдатель не осознавал, что она также идеально безлика. Ни фотографий, ни сувениров, ни безделушек, ни вообще каких-либо предметов, выдающих предпочтения хозяина. Пейзаж висел на стене, скорее всего только потому, что так полагалось по классическим канонам. И статуэтка на столе стояла по той же причине. Кейси поежилась. Маг был человеком умным, и этот умный человек соорудил отличные декорации, изображающие жилую комнату в респектабельном доме.

«Магрит, бедная девочка, да как же ты тут столько протянула?»

Нордэна мигом перестала удивляться, почему рэдке чудились всякие странности. Возможно, Магрит и не хватило бы ума сообразить, что она живет в старательно отстроенных декорациях «нормального дома», но почуять общую «неправильность» та могла. Здесь неправильно было все, от пейзажа на стене до того, как падал на пол ровный желтоватый свет люстры. Кейси невольно начала считать тени и углы, словно вдруг оказалась во Мгле, где от таких вещей зависела жизнь спустившегося туда человека.

«Это все глупости. Это просто дом. Обычный дом. С одной стороны — набережная Моэрэн, с другой — заброшенный палисадник и соседняя улица. Все хорошо».

— Можно я посмотрю книги? — робко поинтересовалась Кейси. Ей сделалось не по себе.

— Разумеется, — не оборачиваясь, ответил маг.

Нордэна тихо прошла в библиотеку. Такая же идеальная и безликая комната, как и гостиная. С ровными рядами тисненых золотом корешков за чисто вымытыми стеклами. И даже с потускневшей старинной картой на стене.

— Вы это сами собрали, Наклз? Какая замечательная коллекция.

— Она продавалась вместе с домом, — последовал исчерпывающий ответ.

«Я очень сожалею, что нормальная человеческая жизнь не продавалась вместе с домом», — безнадежно подумала Кейси, глядя через стекло на однотипные корешки. Сорок томов энциклопедии, неувядающая классика калладской и зарубежной прозы, снова энциклопедии.

Вид книг, которые никто не читает, всегда вызывал у Кейси почти такую же жалость, как вид бездомных животных.

Нордэна вернулась в гостиную. Посмотрела на лестницу, под которой Магрит, якобы, видела призрака, и задумалась.

На лестнице лежал ковер. Ничего совсем уж из ряда вон выходящего в этом, конечно, не было, однако, по классическим канонам, на такие лестницы ковры обычно не стелили. Кейси не слишком хорошо разбиралась в породах деревьев, но по перилам делалось понятно, что это что-то дорогое. В крайнем случае, на ступеньках должна могла бы лежать узкая ковровая дорожка. А их почему-то закрыли тканью на всю ширину.

«Странно, странно».

Кейси обернулась через плечо. Маг все еще хлопотал на кухне. Нордэна быстро присела на корточки и увидела именно то, чего не хотела увидеть: по краям ковер прибили к ступеням мелкими гвоздями. Несколько криво, но очень старательно. От первой и, судя по всему, до последней ступеньки. Да еще и у подножья лестницы.

Кейси бы поняла, если бы ковер был придавлен металлическими прутьями, как это делалось обычно. Но кто-то потратил уйму времени и сил, гвоздями приколачивая его к полу. Кто-то не слишком профессиональный.

«У меня разыгралась паранойя. Это все глупости. Может, ему просто не нравятся деревянные ступеньки».

Звон чашек с кухни прекратился. Кейси быстро вернулась в кресло и изобразила на лице самую счастливую улыбку.

— У Магрит все хорошо, — проговорила она прежде, чем маг успел спросить о чем-то еще. Например, об ее перепуганном виде. Хотя Наклз был слишком хорошо воспитан для подобных вопросов и, наверняка, в душе плевать хотел, какой там у Кейси вид.

— Я рад. Что говорит врач?

А вот это не являлось лучшей темой для обсуждения. В планы Кейси вовсе не входило рассказывать, что они с Зондэр, посовещавшись, не стали вызвать девочке врача. Как бы лично она ни сочувствовала Магрит, та знала слишком много, чтобы беседовать со специалистом по душевным расстройствам один на один.

— Мы решили повременить с вызовом… специалиста. Магрит не сумасшедшая.

Маг проницательно взглянул на Кейси. В серых глазах мелькнуло что-то непонятное.

— Определенно, нет. Но меня несколько смущает, что у нее случаются галлюцинации. Причем не слуховые, что еще можно с некоторыми допущениями приписать тяжелой депрессии, а зрительные. Я не утверждаю, что Магрит обязательно должна быть сумасшедшей или наркоманкой. Я даже почти уверен, что последнее — ложь. Но без специалиста такую проблему не решить и я просил вызвать специалиста.

— Но…

— Послушайте, госпожа Ингегерд, — голоса Наклз не повысил, но заговорил несколько тверже, словно в очередной раз безуспешно пытался донести до бестолкового ученика какую-то очень простую вещь. — Мы с вами оба — взрослые люди. Оба понимаем, что ее метрика — фальшивка. Но для вызова врача этот документ вполне сгодится. Как вы думаете, сколько в столице таких, как Магрит?

В столице таких, как Магрит, жили тысячи. И никто с ними никогда не возился.

— Много. Обычно они, правда, обитают в заведениях другого уровня.

— Разумеется, строго публичные дома и подворотни, — фыркнул Наклз.

— И околевают они там безо всяких метрик, так что, полагаю, медики видят фальшивки не очень часто. Она ваша родственница? — в лоб спросила Кейси.

Наклз пропустил мимо ушей грубый тон ответа и продолжил невозмутимо помешивать чай.

— Околевают, госпожа Ингегерд, обычно собаки, а люди, в том числе рэдцы, все-таки умирают. — Кейси почувствовала, что краснеет. Она совсем не то имела в виду. Она вообще поразительно часто говорила при Наклзе откровенные глупости, а он умудрялся каждый раз трактовать их наихудшим из возможных способов. Проклятая «головомойка» почти двенадцатилетней давности имела очень скверные и долгоиграющие последствия. — Насчет нашего кровного родства — не знаю, — между тем ровно продолжил маг. — Не удивляйтесь, тут дело не в общей распущенности нравов Рэды, а в том замечательно беспорядочном времени, на которое пришлась наша жизнь. Я на самом деле не знаю. Но это не исключено. А в чем дело, это что-то меняет?

— Ни в чем. Я просто подумала… подумала, что она… О бесы. Я просто подумала, что она может что-то знать и рассказать, — выложила правду Кейси. Под ледяным немигающим взглядом и не такое еще можно было выложить.

Наклз фыркнул, отчасти даже добродушно:

— Вы думаете, она мне ассистировала, когда я лунными ночами прикапывал трупы в заброшенном садике на заднем дворе?

Нордэна поняла, что щеки у нее уже покраснели и теперь пришел черед ушей и шеи.

— Честное слово, госпожа Ингегерд, у меня стойкое отвращение к садоводству в любой форме. Магрит не покрывала никаких моих чудовищных преступлений, так что вы можете смело вызвать ей врача. Я даже позволю себе на этом настаивать.

— Но больше она никаких галлюцинаций не видит. Последние три дня все хорошо.

Кейси от всей души ненавидела такую обезличенную манеру беседы, но никак не могла придумать, как обращаться к магу. На людях «мессир Наклз» вполне годилось, но с глазу на глаз это звучало напыщенно и глупо. Звать его по имени казалось ей еще более нелепой затеей — из него вышел такой же Найджел, как из Кейси какая-нибудь Рагнхильд. Так уж сложилось, что все более-менее близкие знакомые обращались к магу исключительно по фамилии, словно это было его имя или, скорее, кличка. Кейси такое обращение казалось невежливым. Ласковое «Рыжик» являлось явной прерогативой Дэмонры. Она собиралась за этого человека замуж и все не могла придумать, как его называть. Совершенно идиотская ситуация.

— Послушайте… послушайте, Наклз, — решила не оригинальничать Кейси. — Вы только не злитесь. Может… может быть, то, что Магрит видит, касается в большей степени вас, чем ее? — нордэна тщательно подбирала слова, хотя умом понимала, что гадкий смысл сказанного никакими обертонами не скрасить.

— Вполне возможно, — неожиданно легко согласился маг. — Я сам об этом думал.

Кейси осторожно отставила фарфоровую чашку на столик, во избежание неприятностей. У нее начинали дрожать руки, как в институтские годы перед сложными экзаменами. Фарфор мелодично звякнул, а потом повисла тишина, нарушаемая только стуком дождя. Нордэна перевела взгляд со своих дрожащих рук на неподвижное лицо мага, и потом на скатерть.

— Отдел «Вету»?

Наклзу полагалось вскочить, опрокинув стул, возмутиться, хотя бы начать горячо возражать. Или, например, ледяным голосом приказать Кейси выйти вон. Но маг молчал. Только дождь барабанил по стеклу, и где-то за серой пеленой лениво громыхала далекая гроза.

У Кейси в горле встал ком.

— Я еще не ответил, а вы уже собираетесь разрыдаться над моей несчастной жизнью? Перестаньте, госпожа Ингегерд, нордэне это не к лицу.

— Все это время вы там состояли?

Наклз тоже отставил чашку и устало потер виски.

— Кейси, да подумайте же вы, наконец, хорошенько. Чтобы случайно не прозевать государственную измену, в «Вету» берут только людей из очень приличных семей. Даже судимость дальних родственников закрывает магу дорогу в эту святую святых Герхарда Винтергольда. Я уж молчу про сомнительные корни. Меня к отделу «Вету» на пушечный выстрел никто бы не подпустил.

— А я слышала, что бывают исключения.

Маг невесело усмехнулся:

— Надо же. И от кого вы слышали? Я подписывал документы о неразглашении и по гораздо более пустяковым вопросам. Вы правда думаете, что люди, имеющие хотя бы малейшее отношение к «Вету», станут об этом болтать? Ну, разве что ребята, которые там полы моют, могли бы шепнуть о своих потусторонних подвигах не в меру романтичным гимназисткам. Все прочие будут молчать, потому что есть вещи, в которых нормальным людям расписываться, по меньшей мере, неприятно. Для мага состоять в «Вету» это… ну, примерно как военному получить медаль за «усмирение», — параллель была ясна. Кейси хорошо понимала, что значит получить подобную медаль. Обычно счастливцы, облеченные столь высоким доверием, или делали молниеносную карьеру, или мирно спивались где-нибудь в глухой провинции. И в первом и во втором случае они, как правило, заканчивали плохо. И у матери Кейси, и у матери Дэмонры имелись такие медали. Рагнгерд повезло, что ее вовремя убили террористы. А Вэйде повезло, что ее вовремя уволили и отправили на Дэм-Вельду, где террористы до нее не добрались. Жизни разные, медали одинаковые, финал разный, итог… Кейси никогда не могла отделаться от мысли, что итог тоже одинаковый, хотя одна из них еще ходила по земле. — Думаю, прилива гордости членство в «Вету» у тех, кто там действительно состоит, не вызывает, — спокойно продолжил Наклз. — Кстати, то, что туда берут людей с наилучшими оценками — миф. Борцам за идеальное будущее нужны несколько иные качества, чем аналитический склад ума.

— Почему вы об этом так хорошо знаете?

— Почему я об этом знаю — мое дело, — вежливо и твердо проговорил Наклз. Проговорил таким тоном, что у Кейси пропали остатки желания копаться в этом вопросе. — В «Вету» меня запихнуть пытались, но, на мое счастье, я по анкетным данным не прошел, предварительно для верности завалив тест на интеллект. Извините, госпожа Ингегерд, уже поздно, и, если честно, я сегодня страшно устал. Мне бы не хотелось, чтобы вы бродили по улицам в такой час, а проводить вас я не смогу. Пойду пошлю за извозчиком, а вы соберите вещи Магрит.

«Ну вот и поговорили», — безнадежно подумала нордэна, глядя, как маг направляется в прихожую. «Мне следовало сразу сказать ему правду. Про доппельгангера. Он бы, конечно, разозлился, но, может, хоть послушал бы».

Спальня Магрит была не заперта. Пол под настежь распахнутыми окнами темнел от воды. Пахло свежестью. Кейси подошла к прикроватной тумбочке, открыла нижний ящик, бросила в сумку несколько пар белья, расческу, пудреницу и еще кое-какие мелочи, аккуратно задвинула ящик на место и вернулась в гостиную. Маг с хмурым видом читал какую-то бумагу. Увидев Кейси, отложил ее на стол, судя по всему, текстом вниз, потому что обратная сторона листа была чистой.

— Извозчик будет через четверть часа. Хотите еще чаю?

Кейси не хотелось чаю. Ей даже, по большому счету, уже не хотелось, чтобы Наклз ее любил. Только чтобы он ей поверил.

«Святая Ингвин. Один раз. В виде исключения из общего правила».

— На фотографиях был доппельгангер, Наклз, — выпалила Кейси, глядя магу прямо в глаза. — Я его сама видела.

Ответ Наклза ее поразил:

— Знаете, я такое тоже видел, — как о чем-то само собою разумеющемся сообщил маг.

— И… и вы не сказали никому?! — ушам своим не поверила Кейси.

— А что, от этого уже лечат?

Кейси поняла, что еще минута, и она начнет истерически хохотать.

«Святая Ингвин, это не человек. Это глыба льда. Если заморозить водицу из Гремящих морей, получится Наклз. Бесова ходячая аномалия».

— Меня, по-вашему, тоже следует лечить? — сдерживая желание то ли расхохотаться, то ли расплакаться, поинтересовалась Кейси.

— Не сочтите за грубость, но, если вы видите доппельгангеров, то да. Стоит съездить на курорт, отдохнуть.

— Вы издеваетесь, Наклз? — устало спросила нордэна.

— Нет. И когда вы видели своего доппельгангера?

— Да не своего! Меня не удивляет, что вы видите вашего двойника, меня сильно беспокоит тот факт, что я его тоже вижу!

Наклз, наконец, изволил удивиться.

— Погодите. Откуда на ваших фотографиях мой доппельгангер?

— Да на ваших фотографиях, Наклз, не на моих. Вы ходили в студию с Магрит.

Маг задумался, словно припоминая что-то, потом поинтересовался:

— Я могу на них взглянуть?

— Нет, я все сожгла.

— Должны были остаться негативы.

— Их я тоже уничтожила.

— Вот как. Я правильно понимаю, вы предлагаете мне поверить, будто за мной в реальном мире ходит самый что ни на есть фольклорный персонаж?

— По-видимому, да.

— Я понял.

Кейси тоже поняла, что дальше сражаться с неверием Наклза не может. Требовались радикальные средства, а никаких радикальных средств в ее арсенале не имелось. Дэмонра, наверное, могла бы попробовать накричать на мага или выкинуть что-то в этом духе. Кейси же оставалось только откланяться.

Но перед этим следовало проверить еще одну вещь.

— Я совсем забыла, Магрит просила захватить ее вышивку.

— Конечно, берите все, что сочтете нужным.

Увы, единственное «нужное» ей в этом доме, Кейси бы вряд ли вынесла: оно бы отбивалось.

Нордэна быстро взлетела по лестнице, мимоходом отметив, что на ступеньках и в коридоре второго этажа ковры разные, хоть и близкие по цвету и рисунку. В спальне Магрит она сунула в сумочку первую попавшуюся вышивку, благо, рэдка вышивать любила и умела, и к тому же располагала большим запасом свободного времени.

«Ну, все. Я точно в последний раз в этом доме», — подумала Кейси, нащупав в сумке под вышивкой склянку с духами. «Помоги мне, святая Ингвин».

Нордэна подошла к лестнице и потрясла флакончиком.

— Наклз, извините, вы не знаете, это ее любимые духи? Я не догадалась спросить назва…

Ответить маг не успел. Флакончик выскользнул из пальцев Кейси, она попыталась его поймать, но промахнулась и только отшвырнула к перилам. Склянка пролетела около метра, врезалась в дерево, и разбилась на осколки чуть выше середины лестницы. В воздухе почти сразу запахло ландышами.

— Ой, — испуганно пробормотала Кейси, глядя на деяние своих рук.

В идеале, склянке полагалось упасть ниже, но ничего уже нельзя было поделать.

— Мне так жаль, Наклз, извините! Я сейчас все приберу и ковер замою, — проговорила Кейси, приближаясь к учиненному безобразию. — Если ковер проветрить, запаха не останется…

— Все в порядке, я сам замою, — судя по виду Наклза, порча имущества его нисколько не беспокоила. — Не волнуйтесь, госпожа Ингегерд. Дэмонра всегда звала эту лестницу «невезучей». Кажется, коляска подъехала. Доброй вам ночи, спасибо, что зашли.

«Пожалуйста. Я еще зайду», — не без иронии подумала Кейси, переступая порог. «Посмотрим, что такое „невезучая лестница“ и что такое ты прячешь под ковром, любовь моя. Если это окажется чем-то… очень плохим, я просто спрячу это еще лучше».

2

Анна никогда не заблуждалась относительно своих жизненных перспектив. Не особенно красивая дочь не особенно богатой мещанки вряд ли сделалась бы роковой страстью калладского офицера. У него существовали друзья, а у них — сестры и племянницы, прелестные семнадцатилетние создания в воздушных нарядах, которых учили иностранным языкам и игре на пианино едва ли не с пеленок. Куда уж до них было Анне, с ее жиденьким узелком волос мышиного цвета и старомодными платьями с заплатками на локтях.

Эрвин, разумеется, являлся человеком в высшей мере порядочным, но порядочность и возвышенная романтичность натуры чаще шли рука об руку в книгах, чем в реальной жизни — это Анна к своим неполным девятнадцати годам понять уже успела. Нордэнвейдэ не женился бы на бесцветной бесприданнице со скандальной матерью и полным отсутствием светского лоска. Хуже того, Анна подозревала, что такие убийственно порядочные люди при порфирии вообще не женятся, ни на прелестницах, ни на серых мышках.

Когда Нордэнвейдэ — как обычно очень прямой и спокойный — покидал их дом, Анна хорошо понимала, что с очень большой вероятностью видит его последний раз в жизни. Она сама не смогла бы ответить себе на вопрос, для чего каждую неделю бегает в бакалейную лавку Мирты. Слепому было ясно, что обещание написать письмо представляло собой исключительно форму вежливости. «Дура ты, Анна», — каждый раз мысленно констатировала она, подходя к чисто вымытой зеленой двери. «Ничего он не тебе напишет».

В конце мая, покупая моток ниток, Анна заметила, как Мирта — полная дама типично рэдской внешности с румянцем во всю щеку — быстро достает из-под прилавка конверт. Девушка никогда в жизни не видела почерка Эрвина, но, едва взглянув на аккуратные и безупречно ровные буквы, сразу поняла: письмо от него.

Мирта улыбнулась, как-то загадочно и понимающе одновременно. Домой Анна шла с таким чувством, словно только что залпом выпила бокал игристого.

Уже дома она разглядела и эйнальдский штемпель, и незнакомый адрес. С трудом дождалась, пока мать ушла за маслом к соседке — поход за маслом обычно заканчивался обсуждением и всяческим порицанием общих знакомых, так что раньше, чем через час, та бы не вернулась. Анна опустилась в кресло, борясь с сильнейшим головокружением, и разорвала конверт.

«Здравствуйте, госпожа Анна!»

Девушка нервно прыснула. Эрвин был в своем репертуаре. «Госпожа» из нее выходила примерно такая же, как из чуланной мышки — кесаревна. С другой стороны, он хотя бы догадался не назвать ее «госпожой Тирье», что уже, конечно, являлось страшным прегрешением против этикета, а потому — подвигом.

Как истинно воспитанный и потому местами невыносимый человек, Эрвин писал о чем угодно, но только не о себе. Из идеально нейтрального письма без единой помарки Анна узнала, какой в Эйнальде климат и нравы, какие приятные люди работают вместе с Эрвином при посольстве и как замечательно там цветет сирень в это время года.

Какая добрая фея забросила Нордэнвейдэ в упомянутый райский уголок, не уточнялось.

В конце письма Эрвин чрезвычайно деликатно справлялся о здоровье Анны и вскользь упоминал о преимуществах морского климата перед столичной летней сыростью. Читая ровные строчки, Анна не знала, плакать ей или смеяться. Эрвин был несколько зануден, чуточку забавен, непробиваемо вежлив, абсолютно неисправим и бесовски совершенен при всех своих несовершенствах.

Анна перечитала письмо раз пять, пытаясь среди «замечательных людей», «достойных коллег» и «роскошной сирени» отыскать хотя бы намек на то, чем Нордэнвейдэ теперь занимается. Ну не цветочки же он разводил в далеком Эйнальде, в самом-то деле. Не нашла ничего, даже косвенно указывающего на род деятельности, кроме упоминания замечательных работников посольства. Думала Анна долго, пока, наконец, не сообразила, что добрая фея, скорее всего, наколдовала Эрвину не только райские кущи, поросшие сиренью, но и дипломатическую неприкосновенность.

При этом выводе Анне сделалось разом грустно и легко. Она поняла, что Эрвин, наконец, в безопасности, ему не придется больше вскакивать ночами от малейшего шума, всегда садиться лицом к входной двери и мараться о разнообразную человеческую падаль из Третьего отделения. И еще поняла, что, конечно, теперь он ни за что не вернется в продуваемый всеми ветрами серый город с закованной в гранит рекой.

Это значило, что Эрвину можно было написать и любую правду, и любую ложь. Про усилившийся кашель, злых дворовых мальчишек, соседку, обозвавшую Анну «безотцовщиной» при живом отце и про то, что картофель дорожает с каждой неделей, а рабочие, возвращающиеся с деревообрабатывающего завода неподалеку, выглядят все угрюмее. Про то, что Анну не наняли в качестве приходящей учительницы виари, хотя она говорила на нем не хуже, чем на морхэнн. В одном доме ей отказали из-за того, что гимназическое обучение она проходила экстерном. В другом — не понравилась хозяйке, слишком молодая. В третьем — понравилась хозяину. Анна уже обрадовалась, но, когда мужчина назвал сумму, которую он готов ей платить за обучение его детей-гимназистов, она поняла, что речь явно идет и о каких-то сопутствующих услугах. В четвертом доме ей прямо сказали, что рассматривают в качестве кандидатов только коренных калладев, поскольку не хотят иметь проблем с жандармами. В метрике Анны в графе «национальность» стояло «калладка». А вот форма носа и цвет глаз подкачали. Уходя из того дома, Анна как никогда почувствовала всю безысходность своих метаний.

Чтобы хорошо жить в Каллад, надо родиться калладцем — нехитрая истина.

Правда, в столице при всем этом исправно строчили романы гуманистического толку. Досталось и тяжелой доле рэдцев, и бедным виарцам, и трудностям жизненного пути мойщиков паровозов, и проблемам северных деревень, и еще целому букету самых неожиданных бед и трагедий. Общественность умывалась слезами над мемуарами некоей «Марины А.», приехавшей в калладскую столицу за счастьем, брошенной безнравственным человеком и ставшей продажной девицей. Анна эти «мемуары» тоже прочитала. «Марина» так откровенно страдала над политическими реалиями, вопросами смысла жизни и философии, что ну просто никак не могла быть бедной девушкой из далекого рэдского хутора. Анна как наяву видела солидного господина — маститого писателя — бодро щелкающего по клавишам печатной машинки. В конце концов, почти любая бездарь, засунувшая лапы в «рэдский» или «рабочий» вопрос, могла рассчитывать на лавры прогрессивного писателя-гуманиста.

В этой невероятной стране самый утонченный вкус уживался с самым вульгарным безвкусием, самые передовые достижения юстиции — с охотой на ведьм, а самые порядочные люди — с самыми дрянными. Вот что бы Анна хотела написать Эрвину и о холодном городе на Моэрэн, и о своей жизни.

Но вместо этого она написала, что чувствует себя значительно лучше, и серьезных приступов не случалось уже больше полугода, а сосед-врач говорит, будто можно рассчитывать даже на полное выздоровление. Написала, что дает частные уроки. Написала, что готовится поступать на Высшие женские курсы и надеется через три года стать неплохой медсестрой и ассистировать при операциях. Надеется летом поехать к морю, мама не против. Надеется, что Эрвин еще напишет.

Завершив письмо, Анна невольно улыбнулась. Ни слова правды, зато вполне убедительно и жизнеутверждающе. Что-то оно ей напоминало, и это был вовсе не финал похождений прекрасной Марины, чудесным образом обретшей семейное счастье в лице храброго гвардейского офицера с широкими взглядами на вещи. Анна наморщила лоб в поисках подвоха. Потом схватила письмо Эрвина и перечитала его еще раз.

Расхохоталась так, что едва не начала задыхаться.

3

Жить с Зондэр оказалось не так уж и плохо. Правда общительной и милой майор Мондум не выглядела даже после Наклза. Магрит при виде Зондэр вспоминались рэдские сказки о Госпоже Стуже и ледяном веере, который та потеряла, пролетая над миром на тройке белых волков. Осколки веера упали на землю, и там, куда они вонзились, не росло ничего, кроме колючих кустов, усеянных мелкими синими цветочками. В Рэде их называли морозянками, потому что эти невзрачные цветочки не осыпались даже после первых холодов, стояли себе до конца ноября. Хотя, конечно, имелось у них и какое-то научное название. Магрит с детства помнила яркие синие пятна на пожухшей серой траве, и они всегда навевали на нее тоску. Увы, в сказке на землю упала только часть осколков — остальные ранили людей. Именно оброненным веером Госпожи Стужи рэдские бабушки объясняли черствость и жестокость землевладельцев, безжалостность судебных приставов и прочие вещи, которые, как теперь знала Магрит, являлись «порождениями скверной социальной системы». Так или иначе, в Рэде до сих пор существовало сильное предубеждение против людей с ярко-синими глазами. Лет триста назад, пока Каллад еще в серьез не взялся за искоренение древних предрассудков у братских народов, за такой цвет глаз могли легко отправить на костер. Сейчас синеглазым жилось проще, но найти женихов таким девушкам по-прежнему было трудно: суеверный рэдец — а рэдцы в массе своей отличались суеверием — ни за что не поцеловал бы потенциальную правнучку Госпожи Стужи.

И вот Зондэр Мондум казалась Магрит идеальным кандидатом на роль потомка изгнанной северной богини.

Впрочем, вопреки расхожему мнению о людях типа Мондум, она держала себя если не мило, то, во всяком случае, очень любезно. Зондэр ни словом, ни жестом не дала понять, что общество Магрит ее стесняет, хотя рэдка в первый же день успела нечаянно переколотить две чашки и разбить одну вазу. Магрит сквозь землю хотелось провалиться, такой коровой она себя чувствовала в обществе Мондум, с ее спокойными и плавными как вода движениями. Зондэр уходила из дома рано, около половины восьмого, а возвращалась к шести вечера. Большую часть дня Магрит была предоставлена сама себе, к чему она за время пребывания в Каллад вполне привыкла. Мондум не ограничивала ее ни в чем, за исключением одной вещи: она настоятельно просила Магрит не ходить в дом к Наклзу в одиночку. Вот уж чего, а этого рэдка и без просьбы бы делать не стала. Она скучала по Наклзу, сильно скучала, но не настолько, чтобы снова лезть в этот проклятый дом с привидениями. Сам же маг, разумеется, ее навестить времени не нашел. Рэдская инсургентка, которую он в первых числах марта пустил на порог, конечно, не была птицей достаточно высокого полета, чтобы его светлость Наклз наносил визиты.

«Холодная, бездушная сволочь», — обиженно думала Магрит, глядя в окно, за которым все никак не хотел появиться маг. Зато там стайками ходили студенты-художники в объемных беретах и длинных шарфах, дружно игнорировавшие приближающееся лето, бегали непривычно растрепанные девушки — Зондэр, на вопрос, кто это, несколько скривилась и ответила «музы» — и грохотали экипажи. Дом высокий, в пять этажей — в Рэде таких не строили — очень ей нравился, и Магрит иногда казалось, что она сидит на вершине башни и ждет рыцаря, как в старых рэдских преданиях. Увы, внизу не бродил ни рыцарь в белом плаще, ни даже этот невыносимый Наклз с его вечной правотой и безжалостно-умными глазами.

«Сгрузил меня как тюк какой-то!»

Из гостиной Зондэр открывался совершенно потрясающий вид. У такого окна Магрит нравилось даже скучать. Но скучать без дела больше, чем три дня, не позволяли природная любознательность и честь революционера. На четвертый день она накинула шаль, заперла входную дверь, с опаской покосилась на чудо техники, называемое лифтом, и все же спустилась по ступенькам. В парадной оставила ключ консьержу и вышла на улицу.

Местоположение дома-башни Магрит представляла только приблизительно, но помнила, с какой стороны из окон Зондэр виднелся кусок реки, а потому дорогу к набережной нашла довольно быстро. После этого поиски дома мага много времени не отняли.

Магрит неторопливо и с некоторой опаской приближалась к отделанному серым камнем особняку. Разумеется, у нее и в мыслях не было заходить. Она собиралась только позвонить в колокольчик и дождаться хозяина снаружи. Рэдка уже почти убедила себя, что никакая страшная женщина на нее сквозь дубовую дверь напасть не сможет, как эта самая дверь вдруг отворилась.

Магрит сама не поняла, что заставило ее остановиться, а потом отступить и спрятаться за тумбой с афишами. Она ведь не собиралась шпионить и вообще ничего плохого делать не хотела.

Рэдка из своего нехитрого укрытия проследила, как Наклз запер дверь на ключ, сунул связку в карман, не глядя по сторонам спустился с крыльца и зашагал куда-то в сторону рыночной площади.

Вот уж в то, что маг решил на ночь глядя прикупить морковки и молока по cниженным ценам, Магрит никогда в жизни не поверила бы. В борьбе здравомыслия и любопытства последнее одержало убедительную победу: вместо того, чтобы окликнуть Наклза, рэдка пошла за ним следом, шагах в тридцати.

Подозрения касательно покупки морковки, разумеется, не подтвердились. Наклз миновал рынок, не останавливаясь ни у одного лотка — он вообще шел так быстро и целеустремленно, что Магрит едва не потеряла его из виду. Ей приходилось едва ли не бежать, чтобы поспеть за широкими шагами мага. Будь он хоть чуточку заинтересован в том, что происходит вокруг, то, конечно, заметил бы свой бездарный «хвост», но Наклз по сторонам не смотрел и не оборачивался. Шел себе куда-то по направлению к окраинам.

За рынком Магрит думала было остановиться, потому что дальше города она не знала, а время приближалось к девяти вечера и без метрики в незнакомом районе девице ходить не следовало, чтобы потом не объяснять жандармам всю чистоту своих намерений. Но рэдка решила, что как-нибудь сумеет выкрутиться, если запомнит примерное положение относительно реки, и все же пошла за магом дальше. Расстояние пришлось сократить, потому что повороты теперь попадались чаще, а улицы стали кривее и уже. Магрит поверить не могла, что маг ее не заметил, но факт оставался фактом: Наклз бодро шагал куда-то вглубь одинаковых улочек и нисколько не обращал внимания на происходящее вокруг.

Маг перешел по мосту канал с мутной водой, вышел на пустынную улицу довольно зловещего вида — Магрит не понравились деревья, скрючившиеся у дороги — прошел несколько домов и нырнул в арку. Рэдка, уже смутно понимая, что дело нечисто, нырнула следом. Когда она оказалась во дворе — бесконечно мрачном месте с четырех сторон окруженном стенами и заваленном мусором — Наклз уже заходил в подъезд. Рыжие волосы мага мелькнули в дверном проеме и тут же утонули в тени за ним. Зеленовато-серая дверь с облупившейся краской захлопнулась.

Магрит поняла, что дальше идти не следует. Ей и без того неимоверно повезло, и испытывать судьбу снова было небезопасно. Во всяком случае, она теперь приблизительно представляла, где живет женщина, к которой ходит маг, — а рэдка не сомневалась, куда Наклз направлялся на ночь глядя. Но вот район ее удивил. Магрит казалось, что подруга мага должна жить в гораздо более приличном месте. Не то чтобы Наклз демонстрировал какие-то аристократические или хуже того барские замашки, но он мало походил на человека, способного отправиться на свидание к женщине, принадлежащей к более низкому социальному слою. Для этого у него не имелось ни романтизма, ни прагматизма самого подлого толку.

Магрит оглядела окна: большая часть не светилась. Она подождала еще минуты две и заметила, как загорелось боковое окошко на последнем этаже. Конечно, из этого еще ничего не следовало, но маг мог быть там. В любом случае, рэдка поняла, что ей более чем пора уходить. Тени становились все синее и гуще, и до наступления ночи оставалось совсем мало времени. Магрит вышла из арки, прочитала прибитую к стене дома табличку «улица Болотная, д. 8», и быстро направилась назад, оглядываясь через плечо. Никто за ней не шел, но рэдке все равно сделалось несколько не по себе, и она искренне обрадовалась, когда оказалась перед залитым светом подъездом дома Мондум.

В квартире, помимо хозяйки, обнаружилась Кейси, корзинка с игристым и конфетами и огромный букет роз, почему-то ярко-синего цвета. На это чудо природы Магрит смотрела с минуту, силясь понять, что происходит. Синие розы казались ей странной вещью, но человек, рискнувший подарить Модум розы — это вообще было что-то невообразимое. Пока рэдка хлопала глазами, Кейси приветливо улыбнулась, а Зондэр извлекла из серванта еще один бокал на тонкой ножке.

— Мы здесь обмываем мои, страшно сказать, тридцать три года, — пояснила она. Магрит смутилась. Она понятия не имела, что у Зондэр День рождения, иначе ни за что бы не явилась с пустыми руками. Вот уж чего, а денег ей Наклз оставил предостаточно. — Присаживайся, присаживайся, — улыбнулась Зондэр. Рэдке показалось, что она находится в необычно приподнятом настроении. А вот Кейси, напротив, когда переставала улыбаться, становилась несколько задумчивой.

— Простите, я не знала…

— Магрит, милая, право же, не стоит. Садись, пожалуйста, угощайся. Это марципан, там шоколад, а что вот это такое, мы пока не поняли, но тоже вкусно.

Магрит присела, аккуратно подняла бокал — из такой тонкой посуды она никогда не пила и все боялась случайно отколоть ему ножку — и с опаской попробовала игристое.

— Пей-пей, оно не отравлено, я специально проверила, — хмыкнула Кейси.

Магрит еще удивилась, зачем проверять на яд такое замечательное вино, но бдительная Мондум быстро налила ей второй бокал.

— Это штрафная порция, — пояснила она. — Применяется к тем, кто пришел последним.

— Последней придет Магда, — со знанием дела заметила Кейси. — Она у нас большой специалист по неписаным законам гостеприимства, и отлично умеет ими пользоваться.

Зондэр прыснула:

— Скажешь еще, Кейси… Они там, наверное, с Ингихильд еще грызутся. Наша богоизбранная все пытается дознаться, куда делся гимназический аттестат и диплом Магды, а Магда называет ей такие дальние дали, что та не вылезает из географических атласов и толковых словарей. Вот это я понимаю — давняя дружба.

— Я ставлю на то, что ее доконает не Магда, а Маэрлинг. Одно его «взлетела кура на насест» на мотив любовной арии Бернардо доведет до исступления даже Заступника. А уж когда к «куре» прибавляют лишнюю букву…

— И вовсе она не лишняя, — загадочно улыбнулась Зондэр. — В ожидании Магды предлагаю поднять бокалы за Маэрлинга и недосягаемо высокое искусство, неожиданно обретшее практическое применение.

— И за падающие с неба синие розы, — совсем уж загадочно довершила Кейси.

— П-падающие с неба? — у Магрит после второго бокала игристого начал слегка заплетаться язык. — Как так?

Зондэр, разрумянившаяся и помолодевшая лет на пять, принялась рассказывать.

За последний месяц обстановка в полку медленно подходила к той точке, за которой по нордэнским мифам начинали звонить колокола, а все живое — спешно гибнуть в братоубийственных воинах. Бикфордов шнур пока незаметно тлел где-то в глубине, до времени погребенный под светским лоском и правилами хорошего тона, но по мрачным глазам сослуживцев Мондум, восприимчивая к настроениям окружающих, понимала, что еще пара внеплановых ревизий и лекций от богоравной Ингихильд — и пиши пропало. Либо гостья с Архипелага случайно упадет с лестницы, либо на ее столе окажется очень много прошений об отставке. Учитывая, сколько стараний приложила Дэм-Вельда для назначения полковника Ингихильд, второе было вероятнее. Мрачную картину скрашивал только Маэрлинг, которого после первой встречи полковник если не побаивалась, то, во всяком случае, остерегалась задевать. Бесы знали, как разрешился вопрос с дуэлью, но Зондэр сильно сомневалась, чтобы они стрелялись. Скорее всего, Витольдг сделал то, чего не делал почти никогда, и нажал на пружины, используя родственные связи. Против Маэрлингов не рискнула бы пойти даже гостья с Архипелага.

Витольд, ставший вдруг вездесущим как ветер, напротив, не упускал возможности позлить нордэну так, чтобы по уставу придраться было не к чему. И вот здесь даже Магда, несколько недолюбливавшая аристократов, отметила изобретательность в очередной раз лишенного наследства виконта. Никто не запрещал ему в свободное время высаживать розы, петь оперные арии по дороге на обед и в приватных разговорах громко и со знанием дела пленяться золотом женских кос, к которым, правда, прилагалось полное отсутствие мозгов и бюста. Вопрос с умом Ингрейны для Зондэр оставался открытым, но вот формами ее небеса и впрямь несколько обделили, так что скрипела зубами новоявленная полковник громко. Однако в прямые конфронтации больше не вступала. Справедливости ради стоило отметить, что и Витольд обходился без совсем уж диких выходок. Видимо, понимал, что папенька папенькой, а Ингрейна второй раз унижения не спустит.

Что не помешало Маэрлингу в один прекрасный день осчастливить свой взвод и взвод лейтенанта Виро весьма проникновенным исполнением популярной любовной арии, некоторые слова которой каким-то образом оказались заменены. Особенно ария понравилась солдатам, большинство из которых даже не предполагали, что «господское» искусство так близко к народу. Ингрейна Ингихильд, по роковому совпадению поднимавшаяся по крыльцу именно в тот момент, когда Витольд трагически выводил «взлетела кура на насест», споткнулась и едва не упала. Обернувшись, она весьма резко осведомилась, какого беса Маэрлинг творит. Маэрлинг не моргнув глазом ответил, что он изливает душу в любовной арии, попутно проводя культурно-просветительскую работу с личным составом.

— Вы уверены, что текст не содержит ошибок? — зашипела Ингрейна.

Маэрлинг только руками развел:

— Понимаете, я счел возможным погрешить против истины. Потому что курва — плохое слово, а ругаться мне нельзя.

— Отец запретил и грозит лишением карманных денег? — усмехнулась Ингихильд. Витольд зло улыбнулся, но с ответом не нашелся. Видимо, Маэрдинг-старший сына уволить не дал, но и отпрыска по головке за такое поведение не погладил.

Дэм-вельдскую красотку невозможностью избавиться от лейтенанта тоже здорово щелкнули по носу, и она стала вести себя сдержанней, даже с Зондэр. А Витольд по-прежнему состоял в полку и работал чем-то вроде барометра общественного мнения, периодически разряжая обстановку.

Самым странным было то, что Зондэр, все предыдущие годы слегка недолюбливавшая Маэрлинга за легкомыслие и привычку прожигать жизнь, а также крайне не одобрявшая подобные методы, теперь испытывала к нему искреннюю благодарность.

Ингрейна Ингихильд, разумеется, сделала все возможное, чтобы в день своего рождения Зондэр ушла домой только в половину девятого вечера и в самом скверном настроении.

— Будто вам есть куда торопиться, — на прощание улыбнулась Ингрейна, поправляя и без того идеальную прическу. — Поздравляю, Зоргенфрей. Мои наилучшие пожелания.

— Желаю вам того же, — не удержалась от прощальной любезности и Зондэр, вылетая из кабинета.

Как ни прискорбно, дэм-вельдская гадина оказалась права: Зондэр особенно не торопилась. Магда и Кейси бы раньше десяти не заявились — такая уж у них была традиция, Дэмонра сидела в Виарэ, а больше ей ждать никого не приходилось. Прочие сослуживцы дежурный торт и букет уже преподнесли. Может, не так уж и плохо сложилось, что Наклз попросил ее временно приютить Магрит. Во всяком случае, пропадал соблазн напиться в одиночестве.

Когда Мондум добралась до квартиры, рэдки там не оказалось. Желание оприходовать стоящий в серванте коньяк стало нестерпимым. Зондэр, как женщина умная, знала, что так проблемы не решаются, видела множество печальных доказательств данного тезиса и все такое прочее, но толку от этого было мало. Она уже распахнула стеклянные створки, как вдруг краем глаза увидела какую-то тень, медленно плывущую по полу.

Дальше Мондум долго моргала глазами и соображала, точно ли сегодня в офицерской столовой не подавали супа с какими-нибудь очень сомнительными грибами. Однако факт оставался фактом: мимо окон ее гостиной проплыла здоровенная корзина синих роз. Корзина медленно курсировала мимо трех окон, от стены до стены, и возвращалась обратно.

Мондум закрыла сервант, убрала выхваченный в панике пистолет, задумалась, а потом все же распахнула створки центрального окна. Корзина услужливо зависла прямо перед ней, слегка раскачиваясь на толстой веревке. Среди синих, как осеннее небо роз соблазнительно поблескивала золотой этикеткой бутылка игристого. Довершала приятную картину поздравительная открытка.

Мондум осторожно взяла дивное диво в руки — натяжение веревки тут же ослабло — и поставила его на подоконник. А потом резко высунулась в окно и поглядела наверх. На фоне уже почти темного неба мелькнули чьи-то кудри. Послышался скрип черепицы и глухой удар. Весенние небеса внятно ругнулись голосом Витольда Маэрлинга, а потом веревка упала Мондум в руки. С крыши не доносилось больше ни звука.

Зондэр отставила корзину на пол и прислушалась. Тишина.

— Это было приглашение. Честное слово, — заверила она вечерние небеса.

Небеса, как небесам и положено, молчали.

— Если решите распить, квартира двадцать два.

Маэрлинг на крыше — если это действительно устроил Маэрлинг — продолжал отмалчиваться. Но Зондэр не слишком беспокоилась: если неожиданный даритель не удосужился отрастить крыльев, спускаться ему бы пришлось через чердак. А уж она бы увидела, кто прошел по лестничной площадке. Мондум приоткрыла входную дверь, чтобы слышать, что творится снаружи, и принялась запихивать розы в вазу с водой. Роз оказалось тридцать три, так что охапка вышла солидная. В корзине под цветами нашлись конфеты.

«Маэрлинг. Великий сердцеед и знаток женщин», — мысленно оценила подарок Мондум. На лестнице по-прежнему висела тишина. Зондэр даже посетила мысль самой подняться на чердак и пригласить нахала в гости, но по здравом размышлении она решила этого не делать. Раз уж Витольд решил сохранить инкогнито, его право. Ей было только по-женски любопытно, ошиблась она в предположении относительно личности дарителя или нет. Она не знала больше ни одного человека, способного на подобную выходку.

Минут через двадцать явилась Кейси, при виде букета пришедшая в неописуемый восторг. Сначала она долго допытывалась, где Зондэр отхватила поклонника с таким замечательным вкусом и под какую кровать его спрятала от подруги юности. Потом, услышав историю, отправилась штурмовать чердак в гордом одиночестве. Чердак каким-то мистическим образом оказался пуст. Правда, на дощатом полу нашелся пепел и недокуренная сигара элитной марки. В принципе, «Северную корону» мог курить кто угодно, но, по мнению Кейси, вина Маэрлинга презюмировалась. Оставался вопрос, куда виконт мог деться. Ну не музы же из соседней квартиры его унесли. Кейси, впрочем, допускала и такой вариант. Она даже не поленилась сходить к художникам, якобы за штопором, проявила неподдельный интерес к современной живописи, нашла штопор, двух поклонников, трех муз, но Маэрлинга так и не обнаружила. Кейси вернулась, а спустя еще пару минут подошла и Магрит. Последней, традиционно, явилась Магда с «чернилами», и начались чудеса.

Утро встретило Зондэр более чем неприветливо.

— Убей ты к бесам эту кошку, она слишком громко топает, — не открывая глаз, проворчала Магда с дивана, едва Мондум оказалась на пороге.

Кошки у Зондэр не было никогда в жизни, но всю серьезность положения нордэна осознала. Магда вполне могла кинуть в невидимую кошку материальным стулом.

— Уже убила, выпотрошила и сейчас как раз зажарю, — в точности воспроизвела Мондум то, что в таких случаях говорила Дэмонра. Магда, получив привычный ответ, мигом успокоилась, сладко обняла подушку и снова заснула. Зондэр прокралась мимо и двинулась на запах кофе, доносящийся из-за закрытой двери кухни.

Кейси и Магрит, в отличие от Магды, никакой инфернальной фауны не видели. Они дружно пили кофе, и на лицах обеих застыло выражение неизбывной печали.

— Да говорю же, какая-то странная улица. То ли Дождливая, то ли Мокрая, то ли Туманная…, - меланхолично перечисляла Магрит.

— Да нет по эту сторону Моэрэн таких улиц, — возражала Кейси. — Может, это где-то за Литейным? Зондэр, доброе утро, если это так можно назвать. Ты когда-нибудь слышала об улице Мокрой?

— Нет. А что такое?

— Да наш загадочный друг, оказывается, ходит по еще более загадочному адресу.

«Дождливая», «Мокрая»… В голове Мондум быстро пронеслось несколько ассоциаций.

— Болотная? — тихо уточнила она, чувствуя, как малоприятное утро становится совсем уж отвратительным.

— Точно! Болотная, дом восемь! — обрадовалась Магрит.

Кейси подозрительно глянула на Мондум:

— Ты побледнела. Скажи мне, что там дорогой публичный дом, где всех девиц врачи проверяют раз в неделю, и я успокоюсь.

— Кажется, там раньше жила Фарессэ.

Чашка Кейси упала на стол, а оттуда — на пол. Мондум смотрела на белые осколки фарфора в темной луже, пытаясь понять, что все это может значить.

— Кто такая Фарессэ? — напомнила о своем существовании Магрит.

— Абигайл Фарессэ, — с тщательно скрываемой ненавистью пояснила Кейси. — Бывшая знакомая Наклза. Весьма… весьма практичная дама.

Зондэр показалось, что Магрит собиралась спросить что-то еще, но рэдка только хлопнула ртом, как выброшенная на берег рыба, и промолчала.

— Ты считаешь, она могла вернуться через четыре года? — медленно поинтересовалась Кейси, глядя мимо. Нордэна присела и стала собирать осколки чашки в салфетку. Магрит кинулась ей помогать, но, конечно, больше мешала. — Боги мои, четыре года, — повторила Кейси. — Это же невозможно.

С тем, что Фарессэ не могла вернуться, Зондэр готова была согласиться. Но вот причину невозможности этого события она видела вовсе не в прошедших четырех годах.

— Успокойся, Кейси, и держи себя в руках. Тебе из «Времени Вьюги» следовало бы знать, что никому не дано возвращаться. Никому, никуда и ниоткуда.

Кейси недобро прищурилась:

— Вот и проверим, не врет ли родной героический эпос. Болотная, восемь, значит. Славно, славно…

4

Дэмонра никогда не имела склонности подозревать людей во лжи. Причем, как она сама прекрасно понимала, шло это вовсе не от прекраснодушия, а лишь от безразличия к делам окружающих, которое, разумеется, не делало ей чести. Так или иначе, ее обычно не беспокоило, врали ей или нет. Важную информацию нордэна могла перепроверить, а в остальном желающие рассказывать сказки могли делать это спокойно. Может быть, именно поэтому жизнь Дэмонры сложилась так, что близкие люди редко утруждали себя лгать ей по-крупному. Даже Наклз — виртуоз невинного вранья — и тот на не нравящиеся ему вопросы обычно махал рукой и говорил: «Расскажу потом». Иногда даже потом рассказывал. И, наверное, именно поэтому вранье Рейнгольда она почуяла с ходу.

Глупее, чем предположить, что ее непогрешимый юрист подцепил что-то не совсем приличное и лечится тайком, было бы только написать потенциальной свекрови письмо с расспросами о врожденных болячках Рейнгольда. Хотя последний вариант Дэмонра долго обдумывала, но потом все же решила, что ей легче будет заставить сознаться Рейнгольда — пусть даже угрозами, скандалами и побоями — чем объяснить его благородной матушке, что залетная нордэна вовсе не претендует на состояние ее драгоценного сыночка и не хочет сжить его со свету.

О том, чтобы расспрашивать Рейнгольда «аккуратно», и речи не шло. Относительно своего умения идти обходными путями и ненавязчиво выведывать информацию Дэмонра не заблуждалась: если над ними подтрунивал даже не склонный к веселью Наклз, скорее всего, дело обстояло действительно плохо. Маг еще в самом начале их знакомства аккуратно заметил, что из представителей народа, в катехизисе которого прямо написано, что к победе ведут только прямые пути, редко выходят хорошие дипломаты. И, по своему обыкновению, оказался абсолютно прав. Ну а количества наивности, достаточного, чтобы поверить, будто она сумеет невзначай выведать что-то у блестящего адвоката, у нордэны не имелось даже в юности. Поскольку Рейнгольд недвусмысленно дал понять, что не намерен обсуждать состояние своего здоровья, Дэмонре оставалось только ждать и наблюдать. Это она и сделала.

Из меню было изъято все, что имело хотя бы косвенное отношение к любимым Рейнгольдом клубнике и апельсинам. Дэмонра подошла к вопросу крайне серьезно и расправилась даже с относительно безобидным шоколадом. Рыба, мясо и мед тоже отправились в близлежащую деревушку. Теперь без пяти минут супружеская чета на завтрак употребляла овсянку. Рейнгольд воплощал собой идеал мужества и даже не морщился, а вот Дэмонре казалось, что еще пара недель, и она начнет цокать при ходьбе и ржать как Магда, услышавшая не вполне приличный, но убийственно смешной анекдот. Впрочем, кроме ужасов здорового питания, все шло относительно неплохо. Нордэну сильнее всего нервировал тот факт, что Рейнгольд переселился на первый этаж и затребовал себе отдельную посуду. Но Зиглинд клятвенно пообещал ей все рассказать, когда ситуация прояснится, и Дэмонра смирилась. Весь ее жизненный опыт вопил о том, что обычно самыми несгибаемыми и упрямыми оказываются именно те мужчины, которые говорят самым тихим голосом и покладистым тоном.

Нарушаемая только утренней овсянкой идиллия закончилась тем, что Рейнгольд едва не упал с лестницы, ведущей на террасу. Дэмонра сама не поняла, как успела подхватить его под руку — не иначе, по счастливой случайности. Зиглинд не был бы Зиглиндом, не свали он эту «досадную оплошность» на яркое солнце и закружившуюся голову. А Дэмонра не была бы Дэмонрой, если бы, услышав это, хорошенько его не оборала с привлечением почти всех известных ей словесных обертонов.

«Проклятье», — сквозь зубы сказал Рейнгольд, когда нордэна исчерпала запасы своего казарменного красноречия.

Дэмонра оторопела. Она смотрела, как Зиглинд медленно спускается вниз, держась за перила, и лихорадочно соображала. За последние недели он успел изрядно похудеть — прежде Рейнгольд, как и все Зигмаринены, отличался вполне крепким телосложением — а цвет лица, не смотря на палящее южное солнце, делался все менее здоровым. Версия об аллергии казалась Дэмонре все более сомнительной.

Сказанные в сердцах слова о проклятии объясняли все, в то же время ничего не объясняя. Не то чтобы эта мысль не приходила ей в голову — пришла чуть ли не в самый первый день, она даже Зильберга спрашивала о такой возможности, но, когда она услышала это слово из уст Рейнгольда, все окончательно встало на свои места. Дэмонра не верила в то, что на континенте называли черной магией, просто потому, что прекрасно знала о ее существовании, и вопрос веры здесь не стоял. Нордэна ничего не могла сказать о приворотах, отворотах, ворожбе на богатство и прочей ерунде, которая рекламировалась в газетах, но убивать при помощи определенных манипуляций на Архипелаге умели. Об этом ей говорила мать, а генерал Рагнгерд не имела склонности к суевериям и паранойе. Вряд ли та руководствовалась исключительно прихотями, запретив дочери давать кому бы то ни было свои фотографии и приучив ее забирать с собой негативы.

Шипевший им вслед что-то недоброе Иргендвинд, конечно, на нордэнскую ведьму не очень походил, но в его фамилии отчетливо слышались дэм-вельдские корни. Возможно, мать и бабка научили зеленоглазого змееныша чему-нибудь очень северному и экзотическому. Каким-нибудь вещам, которым мама Дэмонру учить не стала.

«Мразь. Эфэлская мразь!» — нордэна как наяву увидела Иргендвинда, с перекошенным злостью лицом и сверкающими глазами. Вряд ли он вышел за ними следом, чтобы им добра пожелать.

«Я найду твою фотографию, мразь, и буду тыкать в нее иголками до получения результата…»

Как ни странно, после вспышки злости на душе у Дэмонры впервые за последние две недели стало спокойно. Она поняла, что происходит, где ее враг и как с ним должно поступить. Мир снова сделался простым и правильным, черно-белым, как калладский флаг. Сколько бы над этим ни посмеивался Наклз с высот своего ума, мир ей именно таким и нравился.

Нордэне до этой весны не приходилось бывать непосредственно в Миадэ. Когда она еще бегала девочкой с тощими рыженькими косичками, ее родители выбирали другие виарские курорты, а чаще отдыхали в Рэде, поскольку северянка-мать не выносила жару (и в этом Дэмонра, несомненно, пошла в нее), а отец предпочитал тишину полей шумным пляжам. Детские впечатления Дэмонры о синем море и синем небе, представлявшимися ей совершенно неправильными, были значительно лучше тех, которые она получила, оказавшись на самом роскошном курорте Виарэ в тридцать с лишним лет.

В этом году случился необычайный наплыв приезжих с севера. Дэмонра легко узнавала их по облупившихся носам, торчащим из-под широких панам, и жесткому калладскому выговору. Жизнь на курорте казалась нордэне бессмысленной и чрезвычайно расхлябанной. Тот, кто хотя бы год протянул в калладской столице, не удивлялся скандалам и разводам, но сейчас все светское общество словно наглоталось игристого и потеряло последнее благоразумие. Нордэна мало интересовалась жизнью соседей, но от дочери дворецкого доподлинно знала, что по всей округе нет ни одной благополучной дачи, кроме их с Рейнгольдом временного обиталища. Кругом был разгул, разброд и какое-то недоброе веселье. «Пир во время чумы», — думала Дэмонра, по вечерам глядя на освещенный променад с террасы. Звуки новомодного танго — танца, считавшегося бесконечно прогрессивным и столь же неприличным — порою долетали даже до их с Рейнгольдом виллы. Слушая вызывающе страстную и неуловимо-тревожную мелодию, Дэмонра понимала, что рано или поздно за стол к веселящимся людям подсядет гость с пустотой под красной маской. Единственное, что она могла сделать, так это держаться подальше от пира.

Увы, чтобы найти эфэлца, благоразумием следовало пренебречь. Вечером того же дня, когда Рейнгольд едва не упал с лестницы, Дэмонра надела огромную панаму и стала спускаться к морю по пыльной дороге.

Солнце быстро падало в оранжевое безоблачное зарево. Под ноги нордэны ложились длинные тени от травы, а в воздухе висел запах моря и сладкий, тяжелый аромат цветов. Дэмонра брела по направлению к огням города и совершенно не представляла, что станет делать дальше, когда найдет Иргендвинда. Сразу застрелит? Потребует, чтобы снял свои чародейские штучки, и застрелит потом? И как, неужели на глазах всего города нордэна станет палить по бастарду эфэлского короля из здоровенного пистолета? Большей глупости она не могла представить, не говоря уже о том, что к тридцати годам следовало знать: у таких глупостей случаются печальные политические последствия.

За этими невеселыми мыслями Дэмонра не заметила, как прошла большую часть пути. Уже очутившись в городском саду, она мысленно отругала себя за недостаточную сообразительность: все дамы, которые могли себе это позволить, ездили в экипажах. А она шла пешком от самой виллы. И, хотя дорога заняла от силы полчаса, белая юбка, разумеется, запачкалась пылью.

«Замечательный вид для светского раута. Надеюсь, меня хотя бы не примут за проститутку. К счастью, для проституток, вроде бы, еще рановато», — размышляла Дэмонра. Размышления эти были не такими уж и пустыми, учитывая, что цвет волос у нее был как раз подходящий. Нордэна, впрочем, полагала, что злющее выражение лица застрахует ее от нежелательных кавалеров и неприятной необходимости по ним стрелять.

У Дэмонры не имелось ни малейших предположений, где коротает вечера бастард эфэлского короля. Конечно, в Миадэ имелось нечто наподобие офицерского клуба, где развлекались военные, пока их жены лечили мигрени в соленых водах или объятиях садовников, но Иргендвинда Дэмонра мгновенно классифицировала как «условно военного». Вряд ли кто-то серьезно воспринимал звание полковника, присвоенное двадцатилетнему мальчику, и меньше всего — он сам. При всем отвратительном впечатлении, которое эфэлец на нее произвел, назвать его глупым нордэна бы поостереглась. Эту свою вылазку она совершала скорее из надежды услышать о нем что-то, чем увидеть его. В конце концов, Иргендвинд явно относился к той породе людей, о которых говорят очень много и почти никогда не говорят хорошо, если только речь не заходит о размере их состояния.

Набережная-променад с причудливыми фонарями, имевшаяся, пожалуй, в каждом приморском городе и городке Виарэ, уже начинала пустеть. Вечером, часов в семь-восемь, здесь гуляло много народу, но к девяти почтеннейшая публика расползалась по многочисленным ресторациям, кафе — а порой и по кабакам, в поисках острых ощущений или подлинно народных типов — и променад становился действительно красивым местом. Дэмонра проплыла сквозь желтоватый свет фонарей, посмотрела на море, которое как будто лежало выше земли и еще поблескивало в последних солнечных лучах, а потом, решительно подобрав юбку, спустилась по мраморным ступенькам на мощеную улицу и двинулась туда, где виднелась роскошная вывеска «Розы Юга».

Найти в Миадэ более фешенебельную ресторацию еще вышло бы, более популярную — едва ли. Дэмонра, при всей ее нелюбви к общественным местам, и та признавала, что повар там истинный кудесник, а подававшееся игристое заслуживает похвал только в превосходных степенях. Наступило самое подходящее время для ужина и, даже если бы нордэна так ничего и не узнала бы о местонахождении эфэлца, оно было бы потрачено с пользой. Правда, доставать кошелек из дамской сумочки, большую часть которой занимал пистолет, следовало аккуратно.

Вышколенный официант проводил нордэну к одному из немногих столиков, оставшихся свободным. Дэмонра разместилась так, чтобы одновременно видеть вход в зал и иметь наибольший обзор в зеркале, висевшем на стене, и спряталась от мира за меню. Надежда встретить эфэлца казалась вполне призрачной: помимо «Розы Юга», в Миадэ имелось еще с пяток рестораций такого же уровня и десяток менее роскошных забегаловок. Дэмонра с большим удовольствием отдавала дань блюду из морепродуктов с непроизносимым названием и периодически быстро окидывала взглядом зал. Иргендвинда, разумеется, не наблюдалось. Она просидела в ресторане не менее полутора часов, подкрепила силы и волю двумя бокалами игристого и пошла искать эфэлца дальше.

За вечер нордэна успела обойти три фешенебельных ресторации, но следов Иргендвинда и его роскошной спутницы так и не нашла. Тем не менее, Дэмонра решила не сдаваться и продолжить активный поиск приключений завтра вечером.

Удача улыбнулась нордэне лишь на четвертый день, причем ближе к полуночи, когда она уже собиралась возвращаться и объяснять Рейнгольду, что он подумал не то. Каниан нашелся в несколько сомнительном заведении, что показалось Дэмонре странным, и в центре скандала — что ни в коем случае странным не показалось. Она заметила эфэлца, едва вошла. Вернее, сначала заметила его балерину — белое платье та сменила на зеленое, но декольте скромнее не стало. Дама стояла и отчаянно жестикулировала рядом с площадкой, предназначенной для танцев. Иргендвинд, напротив, безо всякой жестикуляции и экспрессии говорил что-то мужчине, стоявшему между ним и балериной. Мужчина был головы на две выше эфэлца, а в бицепсах у него по обхвату выходило едва ли не больше, чем у Иргендвинда в талии. И, судя по могучему кулаку, которым он с немалым усердием крутил перед носом змееныша, у последнего намечались серьезные проблемы.

Дэмонра не имела ничего против избиения Иргендвинда на глазах всего честного народа, но вот убить она его хотела сама, предварительно побеседовав о метафизике. Нордэна под музыку танго стала продвигаться ближе к месту развития событий, еще не представляя, что станет делать. Посетители, не обращая особенного внимания на намечающуюся драку — как полагала Дэмонра, планомерно перешедшую бы в избиение — пили игристое, заливали его ликерами и вообще наслаждались жизнью.

— Дама не танцует, — стоически проигнорировав пляшущий перед носом кулак, сообщил эфэлец на виари.

— Танцую! — возмутилась дама.

— Танцует, раз хочет, — рыкнул гигант. Одет он был как богатый купец, но комплекция и манеры скорее наводили на мысли о жандармерии.

— Не танцует, — холодно повторил Иргендвинд.

— Слушай, вошь…

«Вошь» слушать не стала. Иргендвинд, как Дэмонра догадывалась, оказался человеком неглупым. Вместо того, чтобы подпрыгивать и пытаться отвесить затрещину человеку, сильно превосходящему его ростом, он отступил на шаг и охладил пыл собеседника, выплеснув ему в лицо бокал вина.

Балерина вскрикнула.

Мужчина яростно потер глаза, а Иргендвинд отступил еще на шаг. Дэмонра почему-то подумала, что он схватится за тарелку или столовый нож, но ничего подобного эфэлец не сделал.

— Убью, — прорычал гигант, проморгавшись.

— Как вам будет угодно, — неожиданно спокойно согласился Иргендвинд. — Будете настаивать на секундантах?

— Секундантах?

— Вы, извините, не знаете, что вино в морду — тоже вызов на дуэль? Для тех, кому руки пачкать не хочется. Я не дама, чтобы пощечины отвешивать.

— Не стоит, ну что вы сцепились? — встряла балерина. — Каниан, я же пошутила! Мне только хотелось разок протанцевать танго… Виктор, простите его, Каниан не то имел в виду…

— Предоставь мне право извиняться самостоятельно и тогда, когда я этого захочу, — не глядя на женщину, проговорил Иргендвинд. — Так вам нужны секунданты?

Мужчина на очень народном виари объяснил, что для того, чтобы порвать в клочья десять таких, как Каниан, ему не нужно ни секундантов, ни вообще чего бы то ни было, кроме желания, которое есть.

— А оружие есть? — глазом не моргнув уточнил эфэлец.

— Да перестаньте же! Вы как мальчишки! — взывала балерина. Увы, желавшую потанцевать прелестницу никто больше не слушал.

Дэмонра поставила бы на то, что Иргендвинд вывел бы из себя даже Заступника с фрески, не то что виарца с горячим нравом и солидным объемом мускульной массы. Нордэна поняла, что внутри помещения ловить больше нечего. Если бы мужчина хотел начать драку, он бы ее уже начал. А дуэль, конечно, состоялась бы где-нибудь на пустыре неподалеку. Не исключено, что и прямо за трактиром, благо, это была не фешенебельная «Роза Юга». Убедившись, что залетная ночная гостья в шляпке с вуалью и облезлым, кое-как припудренным носом не вызвала ни у кого внимания, Дэмонра направилась к выходу.

Долго ждать кровавой драмы нордэне не пришлось. Визги балерины, умолявшей спутников одуматься, и брань незнакомца довольно скоро возвестили, что проблему решили урегулировать без проволочек. Красотка ломала руки, гигант обещал снести голову Иргендвинду первым же выстрелом, эфэлец молчал, словно воды в рот набрал. Весь предыдущий опыт подсказывал Дэмонре, что разглагольствующий парень — не жилец на этом свете.

Потенциальные дуэлянты не стали затруднять себя поиском секундантов или выбором места. Горячая виарская кровь — на протяжение всей истории этой страны мешавшаяся с не менее горячей кровью горцев — нашла отражение в законодательстве. В мирное время дуэли разрешались, причем, в отличие от Каллад, здесь жандармы не мчались на первый же выстрел, доносившийся со стороны подозрительных пустырей, и не растаскивали отпрысков благородных семейств по домам, застукав их где-нибудь на отшибе в компании лучшего друга и студента-медика. Иргендвинд и его противник рисковали исключительно головами.

— Хватит причитать, — единственный раз изволил раскрыть рот Иргендвинд, когда балерина стала издавать ну слишком громкие и нечленораздельные звуки. Эфэлец неласково прибавил еще что-то, но уже на своем языке, и Дэмонра разобрала только слово «экипаж», звучавшее везде примерно одинаково. Видимо, Иргендвинд в грубой форме попросил даму ехать домой.

Пока вся честная компания шла по освещенной улице, Дэмонра еще могла следовать за ними относительно спокойно. Но вот провожать их до пустыря, отделявшего район от каменистого пляжа — а они явно держали путь именно туда — было бы уже подозрительно. Нордэна задумалась. С одной стороны, она пришла за Иргендвиндом и ни за кем другим. С другой стороны, балерина, наверняка, назвала бы извозчику адрес, по которому они живут. В конце концов, Дэмонра решила поверить своему чутью, подсказывавшему, что у Иргендвинда с его норовом даже к двадцати годам дуэлей случилось больше, чем у нее, так что инициативного купчика он как-нибудь, да пристрелит. Тем более, без секундантов. Вот уж в чем, а в том, что эфэлец станет честно подставлять лоб под пулю из-за прихоти декольтированной дуры, нордэна сильно сомневалась. Решив, что желание посмотреть, как подлец нашпигует свинцом дурака, является нездоровым, Дэмонра надвинула шляпу на глаза и с независимым видом последовала за балериной, которая в самых растрепанных чувствах держала путь к выстроившимся в конце улицы извозчикам.

Через пять минут Дэмонра и все окрестные извозчики знали, что колоритная парочка проживает в доме под номером сорок семь, более известном как «дача Эвеле», а Каниан — упертый баран, недоносок и просто законченный ханжа, который совершенно не понимает, чего нужно от жизни настоящей женщине, но, правда, в постели он все-таки ничего. Извозчики посочувствовали горю такой роскошной дамы. Дэмонра же с удовольствием отметила, что гнездышко голубки и барана лежало всего в каких-то шести километрах от их с Рейнгольдом виллы.

Нордэна здраво рассудила, что завтра и послезавтра она отоспится — и заодно попытается убедить Рейнгольда, что ее ночные гульбища суть протест истинной эмансипе против мужниного недоверия — а потом нанесет Иргендвинду визит, который заодно навсегда разрешит проблемы задавленной его ханжеством балерины.

5

Нордэны верили, что беды ходят стаями, как волки в особенно лютые зимы. Стаями или нет, но Кейси твердо знала, что одним несчастьем дело никогда не ограничивается. Может быть поэтому, почти ночью увидев на пороге родную мать, десять с лишним лет не появлявшуюся в столице, она удивилась значительно меньше, чем могла бы.

Ингегерд Вейда почти не постарела. Она рано вышла замуж за калладского чиновника и рано родила дочь, так и оставшуюся единственной. Их с Кейси частенько принимали за сестер раньше и, наверное, могли бы принять теперь, когда калладский чиновник, так подпортивший породу, был благополучно сжит со свету, а бездарная дочь поставлена перед фактом, что за человека ее не считают.

Мать окинула Кейси взглядом — как обычно, неодобрительным — и на языке Архипелага осведомилась:

— Ты не получила моего извещения о приезде? Я прождала на вокзале почти час.

— Не получила, — ровно ответила Кейси, несколько оправившаяся от первого удивления. Бояться эту женщину она давно перестала — хотя и допускала, что Ингегерд как раз следовало бояться — но особенного комфорта в ее присутствии все равно не ощущала. Мать умела принести с собой раздор, куда бы она ни пришла. Ингегерд Вейда, красивая и любезная, редко прямо говорила что-то невежливое и никогда не повышала голоса, но в ее присутствии окружающие отчего-то начинали ненавидеть друг друга и весь белый свет заодно. Кейси хорошо помнила, что одноклассницы опасались заходить к ней в гости, когда мать бывала дома, потому что такие визиты всегда заканчивались громкими ссорами на пустом месте.

По счастью, Кейси уже давно было не десять и даже не пятнадцать, так что трепета перед Ингегерд она не испытывала.

— Я не знала, что ты приедешь. Впрочем, даже если б и знала, я задержалась на работе, — уже тверже повторила Кейси. Мать свою она изучила достаточно, чтобы понимать: ни в коем случае нельзя показывать ей слабости. Ингегерд принадлежала к той породе людей, которые кого угодно живьем сожрут и не поморщатся.

— Весьма прискорбно, — поджала губы Ингегерд. — Мне долго стоять на пороге?

«Еще добавь: „На пороге собственного дома!“, — и пойдешь ночевать в гостиницу», — подумала Кейси, глядя чуть выше глаз гостьи.

— Тебе не будет удобнее в гостинице?

— Что? — тихим и очень спокойным голосом спросила Ингегерд. Будь Кейси помладше, ее бы озноб пробрал.

— Ты, помнится, неоднократно выговаривала мне, что не станешь заходить в дом, оскверненный присутствием всяческого человеческого отребья. Я просто предупреждаю тебя, что мой дом регулярно оскверняется самым разным отребьем, от дочери Мондум до безродных рэдских беженцев. Мне казалось, ты боишься подцепить блох.

— А изменница Ингрейна его тоже оскверняла?

— Неоднократно, — почти оскалилась Кейси.

— Может, и мага своего сюда таскала?

— Может, и таскала, — с большим удовольствием соврала Кейси. Увы, Наклз никогда в ее доме дальше крыльца не поднимался. — Они очень хвалили тетушкину кровать.

— Лучше б ты этот дом под бордель сдала, тут и то было б чище, — поморщилась Ингегерд.

— По счастью, это папин дом, — с нажимом произнесла Кейси. — Так что я могла распорядится им в меру собственного ума.

— Весьма скудного.

— Курить во время беременности не следовало.

— Ты у Дэмонры этого набралась? Кто позволил тебе так говорить с матерью?

— Ты решила заняться моим воспитанием несколько поздно. Я уже знаю, откуда берутся дети, и все такое прочее. Дэмонра меня просветила, можешь сказать ей спасибо при случае.

— То-то двадцать пять лет, а одна как перст. В мои времена тебя назвали бы старой девой. А ее бы назвали потаскухой в любые времена.

— Ну, ты-то этой участи счастливо избежала. Сперва выскочила замуж за калладского чиновника, а потом свела его в могилу за недостаточно чистую кровь.

— Как ты смеешь?

— Я дала знакомому фармацевту проверить папины таблетки от сердца, когда он умер. В капсулах оказалась сода. Одна только сода. Мне кажется, можно было ограничиться разводом.

Ингегерд с шумом втянула воздух, потом медленно выдохнула, потерла виски и уже спокойнее сказала:

— Ладно, поговорим и об этом тоже. Тут, по счастью, Дэмонра вряд ли меня опередила. Давай зайдем в дом, Кейси.

Кейси неохотно отошла с порога. Мать подняла с крыльца небольшой саквояж, вошла, сама заперла дверь, принялась снимать туфли. Кейси молча наблюдала за этим, понятия не имея, что последует дальше.

— Я почти неделю ехала в поезде. Так что сначала ванна, а потом — разговоры за жизнь, — поставила Ингегерд дочь перед фактом, проходя вглубь коридора. — Приготовить ужин я тебя не прошу — это, похоже, немыслимо дерзкая просьба. Но ты попробуй пока отрешиться от мысли, что я сжила со свету всех, кого упоминает дочь Рагнгерд. У нее у самой рыльце в пушку. То есть у них обеих. И у матушки, и у доченьки.

«И у тебя, и у меня», — не без иронии подумала Кейси, глядя, как мать исчезает за дверью в ванную. За этой дверью ее ждал неприятный сюрприз в виде пушистого коврика, фикуса в расписном горшочке, кафеля с рыбками и всех прочих предметов «обывательского шика», которые так любила сестра отца и так терпеть не могла его богоравная жена.

Готовить ужин Кейси и вправду не собиралась, но у нее оставались котлеты еще со вчерашнего вечера. Вместо этого нордэна, мурлыкая шансонетку, принялась любовно протирать стекла рамок с фотографиями. Ингегерд предстояло ужинать в компании большого количества предателей и негодяев, осквернителей рода и просто нелюдей.

— Довольно неумная демонстрация, — оценила Ингегерд глядящих на нее из-за начищенных стекол людей.

Гостиную Кейси украшало не менее дюжины фотографических портретов и бессчетное количество пейзажей. Нордэна увлекалась новомодным хобби, а в подвале уже второй год пыталась оборудовать комнату для проявления негативов. Навыки свои Кейси отрабатывала на друзьях и знакомых, так что, помимо видов столичных дворцов и мостов с пятидесяти разных ракурсов, у нее имелось множество улыбающихся коллег и даже просто ребятишек с улиц, всегда готовых поглядеть, как «вылетит птичка».

Кейси невозмутимо продолжила ковырять вилкой вчерашнюю котлету.

— Да-да. Они не люди. Можешь на них не смотреть.

— Они некрасивы даже с чисто эстетической точки зрения, — глубокомысленно выдала Ингегерд, тоже с опаской приступая к разделыванию котлеты. — Ну что это за девка с носом-картошкой?

— Это цветочница с площади Согласия. И на отсутствие мужского внимания она не жалуется, вроде бы.

— Не могу себе представить, откуда в тебе эти плебейские замашки.

— Зато твои происхождение и вкус безукоризненны. Ешь, — фыркнула Кейси, с трудом сдерживая смех.

— Знаешь, я тоже не в восторге от того, как сложилась моя жизнь, — резко произнесла Ингегерд, отшвыривая вилку. — Но уж уважение родной дочери я, кажется, могла бы заслужить, не так ли?

— Не так, — Кейси с преувеличенным интересом ковыряла котлету.

— Ты жила в столице, училась в самой престижной гимназии, на чьи, как ты думаешь, деньги?

— На папины? — невинно предположила Кейси. Если уж смотреть правде в глаза, училась она на деньги тети. Но тетя, бывшая каллладкой только в третьем поколении и имевшая типично рэдские румяные щеки, никоим образом не могла рассматриваться матушкой как человек.

— Я вывела его в люди. Если бы не я, он так и сидел бы младшим клерком во второсортной конторе…

— Если бы он при этом был жив, меня бы устроил такой расклад, — жестко сказала Кейси, поднимая глаза.

— Ты б тогда на улице цветочки продавала! В лучшем случае — цветочки.

— А ты была бы кесаревной. Да-да. Как ты сдала теорию вероятностных манипуляций с таким… с таким прямолинейным воображением?

Ингегерд тяжело вздохнула. В ярком газовом свете она казалась гораздо старше, чем на полутемной улице. Возможно, она действительно устала и действительно не испытывала восторга от того, как сложилась ее жизнь. Хотя Кейси, читавшей газеты и знавшей, кому прочат пост Наместницы Архипелага, с трудом в это верилось.

— Наверное, мне следовало настоять на том, чтобы ты осталась на Дэм-Вельде со мной, а не ехала доучиваться в столицу. Возможно, тогда мне удалось бы вырастить из тебя…

— Истинную нордэну? А разве наследственность моего батюшки и его тетушек-мещанок не безнадежно испортила породу?

— … человека, — пропустив мимо ушей шпильку, докончила Ингегерд. — Хотя уважение к святыням и не помешало бы.

— О, ну столичная молодежь единогласно решила, что святыни пора отправить на свалку истории, еще лет десять назад.

— Перестань паясничать, — Ингегерд заговорила негромко, спокойно и проникновенно. Лет пятнадцать назад она примерно таким же тоном пыталась донести до Кейси мысль, что есть сладкое — вредно, а котят на улице нельзя гладить, поскольку у них могут быть блохи. — Оглянись вокруг. Мы вымираем. Ты могла бы родить и воспитать детей, чтобы хоть что-то сделать для своего народа, а ты сидишь здесь, окруженная фотографиями предателей и просто глупцов, и иронизируешь над ситуацией.

— Вероятно. Я могла бы сидеть там, окруженная богоравными и умными, и плакать над ситуацией. Это было бы значительно лучше, разумеется, — усмехнулась Кейси. Ее так и тянуло спросить, является ли благо народа единственным поводом выходить замуж и рожать детей или у матери имелись какие-то альтернативные соображения, но она сдержалась.

— Да, это было бы значительно лучше, — холодно подтвердила Ингегерд, иронию то ли не уловившая, то ли проигнорировавшая. — В любом случае, завтра я уйду из твоего дома, послезавтра — уеду из этого бардака под названием Каллад, и мы с тобой никогда больше не увидимся. Поэтому, пока я еще здесь, я расскажу тебе пару сказок о святой Рагнгерд, святой Дэмонре и заодно твоем святом папочке…

Слушать такое на трезвую голову возможным не представлялось. Кейси принесла из кухни вино и два бокала, водрузила их на стол и стала возиться с пробкой. Штопор перешел ей по наследству от тетушки, но, судя по состоянию, видел еще зарю калладской государственности.

— Я очень внимательно слушаю. Самое время для сказок.

— Время для сказок вышло десять лет назад, — почти мечтательно заметила Ингегерд. — У нас имелся шанс написать замечательную сказку тогда, но вот тут мать твоей подружки предала свою землю, свой народ и вообще все, что можно было предать.

— И ты ее убила.

— И мы ее убили. Так того хотели боги.

Кейси собиралась уточнить, кто именно прячется за почти монаршим «мы», решающим, кому жить и кому умирать, но такое простое и будничное упоминание воли богов нордэну доконало:

— Они тебе это сами сказали?

— Представь себе — да. Колокола звонили. Тебе, наверное, трудно в это поверить, но десять лет назад они еще звонили. Собственно, тогда они и звонили мне в последний раз, больше я их не слышала.

— И не услышишь, — заверила Кейси, разливая вино по бокалам. Религия нордэнов совершенно недвусмысленно говорила о том, что убивать можно только врагов и только на войне. В мирное время положить шесть десятков человек, большая часть из которых была гражданскими и в жизни не держала в руках оружия, считалось не самым хорошим поступком, если верить «Времени Вьюги». От него отчетливо веяло ледяным адом.

— Не смей так говорить. Рагнгерд — всего только опасная и неадекватная баба, которая плохо осознавала свой долг перед Дэм-Вельдой. Дочь в этом плане от нее недалеко ушла, к слову. И все же она была умнее дочки. Пока даггермар окончательно не размыл ее представление о ценностях и последствиях, мы могли ее терпеть. И терпели почти десять лет, хотя одно то, что она встала на сторону предательницы Рагнеды, являлось достаточным поводом от нее избавиться.

— У наших недоразвитых соседей на этот счет даже байка есть. Про кота, который шлялся под насестом, глядя на кур. К несчастью, навес располагался слишком высоко, чтобы допрыгнуть и схватить одну. В итоге кот гордо ушел, мотивировав это тем, что куры невкусные и их косточки вредны для здоровья… Вина?

Ингегерд взяла бокал, повертела его в руках и залпом опрокинула. Потом несколько хриплым голосом сказала:

— Если бы мы не убили Рагнгерд тогда, началась бы война.

Будь Кейси пятнадцать, она, может, и поверила бы, но теперь нордэна весьма критически относилась к роли отдельной личности в истории.

— Ерунда. Война из-за одного человека начаться не может.

— Правда? Война не может начаться из-за слов одной накачанной «чернилами» дуры, которой спьяну пригрезилось, что Архипелаг сознательно втравливает Каллад в конфликт с Рэдой? Со слов пьяной, несдержанной дуры, которая, тем не менее, могла сдать кесарю половину наших тайн? У нее были химические и оружейные заводы. Стоило ей только начать шифровать документацию менее аккуратно и… и — о нелепая случайность! — у нордэн больше нет секретов от калладской верхушки. Эйвон Сайрус предлагал ей огромные деньги. Рано или поздно, она бы согласилась.

— Думаю, ее дочери Эйвон Сайрус обещал не меньшие деньги. А она вот уже десять лет все не соглашается.

— Если бы Рагнгерд не стала упрямиться, все прошло бы хорошо. Речь не шла об экспроприации. Ей предлагали отличные отступные.

— А ее сына вы убили до или после предложения отступных? А то мне кажется, я понимаю, почему ваше чрезвычайно щедрое предложение не сработало, — ткнула пальцем в небо Кейси. Дэмонра никогда не говорила с ней о смерти брата, и все, что она знала об этой давней истории, она знала из случайных оговорок Магды. Из Зондэр нельзя было и слова вытянуть о событиях тех дней.

— Ей следовало знать свое место. Мы… продемонстрировали серьезность намерений, когда возможности убеждения здравыми аргументами были исчерпаны. Эта фанатичка их не воспринимала. Она вбила себе в голову, что что-то должна Каллад.

— Наверное, эта фанатичка приносила присягу и не считала ее пустым звуком? — поддела Кейси.

— Наверное, — легко согласилась Ингегерд. — Так или иначе, мы надеялись, что она сделает правильные выводы. А она сделала неправильные.

Видимо, под «неправильными» выводами Ингегерд подразумевала то, что Рагнгерд выучила дочку хорошо стрелять навскидку. Кейси этот вывод казался не самым безупречным, но все же имеющим право на существование.

— И пригрозила вам?

— Да. Она сказала, что, если умрет кто-то еще из ее семьи, она обнародует кое-какие исследования по приобретенной порфирии. Это был бы конец всего, Кейси.

«Она была идеалистка, как и ее дочка», — подумала Кейси, смакуя вино. «Матерящаяся как сапожник идеалистка. Наверное, в наш век бывает и такое. Потому что реалистка бы обнародовала все, что хотела, не опускаясь до условий и угроз».

— И дальше все случилось как в сказке: «жили долго и счастливо и умерли в один день».

— Да. Но мы не учли прекрасные чувства баронета Тальбера к Дэмонре Ингрейне и возможности калладской медицины.

— А заодно семейства Вальдрезе, намекнувшего кесарю на то, что Дэм-Вельда приложила руку к терактам. И, собственно, чрезвычайно быстрой смены кесарей вы тоже не учли.

— Да, мы думали, Эвальд еще годика два протянет. А он возьми и напейся так, что печень отказала, — Ингегерд то ли слегка захмелела от вина, то ли и вправду видела в ситуации что-то забавное. — Вот незадача вышла…

— Протяни он еще годика два, боеспособной армии у Каллад уже не имел бы. Если верить Дэмонре, а я ей верю.

— И напрасно, — после паузы изрекла Ингегерд. — Может быть, она тебе сказала, что держит в приятелях рэдского мага-ликвидатора с совершенно аномальным шлейфом какой-то дряни за спиной? — Разумеется, ничего такого Дэмонра Кейси не говорила, но у Дэмонры вообще обычно хватало ума не говорить ничего такого, за что могли повесить кого-то кроме нее самой. — От него так фонит Мглой, что приближаться страшно, — с нажимом продолжила Ингегерд.

— Это Наклз, — буркнула Кейси, вовсе не горевшая желанием выслушивать страшилки. Теория «поля нестабильности», задерживающегося вокруг мага после Мглы, не была доказана. — Просто он хороший маг.

— Он не «просто хороший маг», Кейси. При приближении «просто хороших магов» наши приборы из строя не выходят.

— Он же никогда не бывал на Дэм-Вельде.

— Ах, этого твоя святая подружка тебе тоже не рассказывала? Она показывала ему Внутреннюю Дэм-Вельду. Представь себе только, она притащила это существо к Второй завесе!

Здесь Кейси удивилась. Причем не столько доверию, которое Дэмонра оказала Наклзу, сколько факту, что маг не поленился пройти пешком много километров ледяных пустошей только ради возможности через мощный бинокль увидеть на горизонте легендарный остров. Обычно жители континента на такие подвиги не решались. Внутренней Дэм-Вельды не видела даже Кейси.

— У твоего «просто хорошего мага» нечитаемое прошлое, Кейси, ты хоть это понимаешь? — продолжала взывать к рассудку нордэны мать.

— Может, качественно спрятанное?

— Кейси, мы положили пятерых, прежде чем докопались хотя бы до того, как он встретил Дэмонру. Кстати, ей, как калладской патриотке, это встреча чести не делает. А до этого — просто ничего нет. Только буря во Мгле. Тебе ничего не приходит в голову?

Кейси, разумеется, приходило в голову всякое. По счастью, она достаточно хорошо понимала в вероятностных манипуляциях, чтобы отбросить самый очевидный вариант.

— Ты, конечно, намекаешь на обход Аксиомы Тильвара. Из этого мог бы выйти фантастический роман, но никакой критики в реальной жизни такая идея не выдерживает. У человека есть только одно прошлое и одно будущее. Так что моя версия: вы плохо искали.

— Мы хорошо искали. Мы даже проверяли его сны — не хлопай так глазами, мы и это научились делать. Так вот, он там видит живых людей, которые есть в архивах Рэды и Аэрдис. Это нормальные воспоминания. Что ненормально, так это то, что среди этих реальных персонажей он часто видит других людей. Никаких данных по которым в архивах нет. Ни в Каллад, ни в Аэрдис, ни в Рэде — просто нигде. И это не разовые образы, а постоянные персонажи его снов — женщина по имени Элейна и девочка по имени Маргери, служанка по имени София, коллега, имени уже не помню, но их много. Они есть в его снах, где вполне логичным образом взаимодействуют с реальными персонажами, и больше — нигде. Из рэдских архивов мы выудили, как его зовут. Так вот, человека с таким именем в тренировочных лагерях Аэрдис официально никогда не было. А они ему снятся, эти лагеря. Вполне так… натуралистично, с реальными охранниками, которые работали там двадцать с лишним лет назад — мы проверяли фотографии и документы. Мы вообще в начале думали, что эта шлюха просто подцепила имперского шпиона, но нет, он не шпион. Вот и думай, кто он тогда.

— Что тут думать? Он от них удрал, а они решили скрыть свою ошибку и сделали так, словно его и не было вовсе.

— Это объясняет бардак с документами, но не объясняет каши из существующих и несуществующих людей в его голове. Как и идущую за ним бурю во Мгле не объясняет. У нас есть другое объяснение.

— Слушаю. — Кейси изо всех сил старалась не выдать интерес. Она до этого дня и понятия не имела, как серьезно на Архипелаге подходят к изучению окружения нордэн, живущих на континенте.

— Этот человек — его, кстати, зовут Койанисс Крессэ, чтоб ты знала — в возрасте двадцати семи лет сотворил нечто такое, что его прошлое обрезало как ножом, при этом буквально стерев и нескольких людей. Еще не догадываешься?

— О да. Разумеется, он обошел Аксиому Тильвара, — усмехнулась Кейси. — Говорю же, это хорошее начало для рома…

— Ты действительно глупа до такой степени, что тебе это кажется забавным? — не выдержала Ингегерд.

— Нет, просто я знаю, что это невозможно.

— Ну, тогда он явно прибыл сюда из другого мира, как две капли воды похожего на наш, только с несколькими приятными частностями. Кейси, да подумай же ты, наконец! Стали бы всем начинающим магам вдалбливать в головы с первого дня обучения, что прошлое не меняется, если бы его действительно нельзя было изменить? Не стали бы, Кейси, очевидное не нуждается в постоянном повторении. Инженерам же не повторяют без конца, что дом без фундамента не устоит. И да, мы думаем, что этот человек как раз и обманул Аксиому Тильвара. Это объясняет его крайне пятнистое прошлое, которого во Мгле просто нет.

— Чушь, — буркнула Кейси.

— И то, что Дэмонра взяла тебя в подруги только для того, чтобы иметь возможность меня шантажировать, тоже чушь?

Кейси рассмеялась. Она совершенно не могла представить, как можно шантажировать ее мать. Ингегерд Вейдэ представляла собою истинную нордэну, безупречную как алмаз, и столь же твердую. Ей скорее пристала бы древняя легенда, чем раздираемый склоками современный мир — на этом сходились все, кто имел несчастье ее знать. Было бы чрезвычайно смешно предположить, что жизнь дочери имела бы для Ингегерд какое-то значение.

К тому же, ей выпал отличный шанс перевести разговор о Наклзе, ставший опасным, на другую тему.

— Лучше бы ты сказала, что ей нужны мои кровь и волосы для воздействия на тебя через ритуалы черной магии, — фыркнула Кейси. — В эту чушь я бы быстрее поверила. Кстати, думаю, за эти годы у нее вполне могло оказаться и то, и другое. Но я тебя поняла. Рагнгерд разнюхала, что вы выкинули какую-то дрянь, и отказалась вас покрывать, когда вы убили ее сына. И вы убрали Рагнгерд за компанию еще с шестью десятками людей, подвернувшимися под руку. Ее дочь унаследовала от матери вполне определенное отношение к Дэм-Вельде, и вы теперь пытаетесь слепить из нее врага всего мира. Дело ваше, хотя и явная глупость. Готова спорить, оставь вы Рагнгерд в покое, она бы мирно умерла своей смертью, ни слова не сказав о ваших тайнах. Как, кстати, и Дэмонра, догадайся вы только ее не трогать.

Ингегерд выслушала все это совершенно спокойно. То ли она не верила, то ли и так все знала, то ли прятала в рукаве еще какой-то козырь. Кейси понимала мотивы матери не слишком хорошо, но достаточно, чтобы поставить на третий вариант.

— Тебе, вероятно, стоит знать, что твоя святая Дэмонра производит на своих заводах нечто нелегальное и странное. При нашей попытке проникнуть на один из них, завод неожиданно взорвался. Там находились люди в подпольных цехах, и все они погибли. Подумай на досуге, что это говорит о моральном облике хозяйки завода, если уж тебя так волнует мораль.

Кейси вздохнула. При всей своей легкомысленной внешности и живой манере общения, она вовсе не имела склонности идеализировать окружающих. Нордэна прекрасно знала, что Дэмонра излишне прямолинейна, бескомпромиссна, зачастую жестока и иногда поступает, по меньшей мере, неумно. Воистину ослиное упрямство и явный недостаток светского лоска можно было даже не упоминать. Тем не менее, если бы перед Кейси стоял выбор, кому доверить свою жизнь: упрямой и несдержанной Дэмонре или спокойной, рассудительной и безукоризненно воспитанной Зондэр, она выбрала бы Дэмонру. Правда, между Дэмонрой и Магдой, выбрала бы Магду, потому что последняя истово верила в старую заповедь «сам умри, а друга прикрой», тогда как у Дэмонры все же случались проблески самостоятельного мышления.

— Меня не волнует мораль. Ну, а папа-то при чем был? Он тоже владел древними секретами и химическими заводами?

Ингегерд, не дожидаясь дочери, вылила в бокал остатки вина. Кейси осталось только подивиться, как быстро и незаметно женщина, так критиковавшая Рагнгерд за пьянство, расправилась с бутылкой. Нордэна залпом допила все содержимое бокала и в упор посмотрела на Кейси:

— А папа твой меня сдать собирался. У него были чертежи той церкви, он в свое время ее на пожарную безопасность проверял. И дернули же меня бесы тогда те чертежи достать. Я все сложила на место, но он как-то разнюхал, уже после взрыва. Сразу весь осунулся, стал на меня странно коситься, худел, бледнел, мучился и страдал, интеллигент паршивый. Как же я ненавижу эти тонкие и деликатные натуры. Они могут изгадить тебе жизнь, при этом ни разу не стукнув кулаком по столу. Сидят и грустно вздыхают, а тебе хочется повеситься! Мы незадолго до этого разъехались, помнишь? И вот в один прекрасный день он все же набрался коньяка и отваги и явился ко мне. Прочитал целую лекцию о моей пропащей жизни и неправильных принципах, о том, что убийство — грех непростимый, ну и еще все, что вычитал из какой-нибудь распечатанной проповеди. И знаешь, что заявил мне в конце?

— Понятия не имею. Что хочет развода?

— Что он готов меня простить! «Давай все забудем и станем жить как люди, и я ничего не вспомню и не скажу», — явно передразнивая кого-то с дрожащим голосом, проблеяла Ингегерд.

— Но жить как люди вы не стали.

— Конечно, нет! Он к тому дню уже неделю вместо своих таблеток от сердца пил соду. Перед тем, как выказать мне свое гордое презрение, проживи с таким мямлей десять лет.

Кейси вовсе не собиралась выказывать ни гордого презрения, ни чего-либо другого. Она давно догадывалась, что дело обстояло примерно так, и почти ничего нового не услышала. Ей было противно — но не более того.

— Что ж. Ты рассказала все сказки, которые хотела. Я постелю тебе на втором этаже.

Ингегерд встряхнула головой, словно отгоняя какие-то мысли.

— Кейси, да послушай же ты… Мне жаль. Мне действительно жаль. Я не жалею о тех, кого убила — они ничего другого не заслуживали. Но я очень, очень жалею, что моя единственная дочь считает меня чудовищем. Это не так. Я честно служила своей земле, и не моя вина, Кейси, что моя земля мной так распорядилась, понимаешь? Если тебя это утешит, я никогда не преследовала своих личных врагов — только врагов Дэм-Вельды. Это я говорю тебе, это скажу и своим богам, когда придет время. Никакого другого оправдания у меня нет. Через несколько недель я стану Наместницей, а у меня не будет дочери, которой я могла бы передать то, над чем работала всю жизнь. Кейси, ну послушай… Слушаешь?

Кейси слушала, и не столько из интереса или жалости, сколько из холодного, брезгливого любопытства. Случались минуты, когда нордэна сама удивлялась, откуда в ней берется столько жестокости, и это явно была такая минута. Вполне возможно, что жизнь ее матери и вправду оказалась разбита. Кейси это сейчас волновала не больше, чем если бы та разбила бокал и начала извиняться за это.

— Слушаю.

— Поехали со мной, Кейси, — почти жалобно попросила Ингегерд. — Поехали, пока не поздно.

— Поздно? — полюбопытствовала нордэна, убирая посуду со стола. — Что значит «поздно»?

— Я сейчас не могу тебе всего объяснять. Просто поехали.

— «Я сейчас не могу объяснять. Просто поехали, звезда моя. И тебя ждет блестящее будущее», — фыркнула Кейси, глядя в темное окно, за которым лежал притихший город. Стекла отражали светлую кухню, сгорбившуюся за столом мать и ее — всю такую правильную, с идеальной осанкой и гордо вскинутой головой. «Мы с ней совершенно одно и то же», — безо всяких эмоций подумала Кейси, рассматривая картинку в стекле. «Вот потому меня не любят собаки, дети и Наклз». Нордэна тряхнула волосами и продолжила:

— Твоим «просто поехали» начинается завязка половины бульварных романов. И отличница, только что окончившая гимназию с медалью, едет за счастливым будущим, а принц оказывается сутенером. Я не верю в «блестящее будущее» там.

— А здесь никакого не будет, — совсем буднично сообщила Ингегерд. Так просто, как будто речь шла об уже свершившемся факте.

— Ну и не надо, — ответила Кейси, чтобы хоть что-нибудь ответить.

Ингегерд подняла голову и обвела стены тусклым взглядом.

— Людвиг, его мерзкая сестрица, какая-то девка-цветочница. А меня нет.

— Кого не было, того и нет.

— Это все, что ты матери скажешь?

— Могу еще тост произнести! — огрызнулась Кейси. На нее начала накатывать одуряющая усталость. Ей хотелось развернуться и уйти, от упреков матери — необоснованных, но оттого не менее раздражающих — от слишком яркого света лампы, от кривляющегося в оконном стекле отражения и вообще от всего.

— Произнеси. Традиционно начнем со взаимопонимания и всепрощения? Калладцы так любят за это пить, — ядовито заметила Ингегерд.

— О, будем истинными нордэнами до конца, — Кейси извлекла из серванта бутылку и принюхалась. Название напитка не говорило ей ни о чем, но спиртовой горечью от него пахло. В любом случае, больше ничего крепкого, кроме этого старого и почти забытого подарка от коллег, в доме не нашлось бы. Нордэна откупорила бутылку, отложила штопор и разлила по тем же бокалам загадочную жидкость. По цвету она напоминала сильно разведенный водой чай. — Не знаю, что это за пойло, отравимся — так вместе.

Ингегерд подозрительно принюхалась к напитку и поморщилась:

— Или это самый отвратительный в мире коньяк, или оно должно было стоять в другом шкафу и помогать бороться с молью.

Более справедливых слов от Ингегерд Кейси за всю жизнь не слышала.

— Итак. Ты обещала тост.

Кейси снова посмотрела в окно. В желтом прямоугольнике среди черной ночи двигались два призрака. Ей захотелось остановить все это, как шарманку, просто дернув за ручку.

— Пусть каждый найдет свою пулю, — тихо сказала Кейси.

Ингегерд вскинула брови:

— Даже так?

— Да. Ты хотела тост. Самый нордэнский в мире тост. Пусть каждый найдет свою пулю.

Ингегерд посмотрела в лицо Кейси долгим взглядом, словно хотела там что-то прочесть, потом криво, почти жалобно усмехнулась и, не отводя глаз, медленно выпила бокал до дна.

Кейси сама не поняла, почему она до сих пор держит бокал в руках и даже не пытается пригубить напиток. Наверное, дело все же было в мерзком спиртовом запахе.

— Ну, с моей пулей все понятно, а твоя будет потом, — то ли шутя, то ли серьезно сказала Ингегерд, отставляя бокал. — И да, это самый отвратительный в мире коньяк. Не советую.

Кейси зажмурилась и все же сделала глоток. С оценкой достоинств напитка мать не ошиблась. У нордэны даже слезы выступили.

— Да, пожалуй, что так, — проморгавшись, согласилась Кейси, и с перспективами пули, и с качеством напитка. Ингегерд, поднявшись, несколько дрожащими руками оправила волосы и отвернулась.

— В таком случае, до свидания, Кейси, — сообщила она дверному проему. — Завтра рано утром я переберусь в гостиницу, а послезавтра — уеду. Видимо, я слишком поздно вернулась, чтобы отвоевывать тебя у цветочниц и святых дочек святых патриоток. Пиши мне иногда… Хотя, нет, не надо мне писать, чего уже писать-то?

— Я буду писать раз в месяц, как в гимназии, — зачем-то пообещала Кейси. Не то чтобы ей стало жалко Ингегерд — она не чувствовала ровно ничего, кроме усталости — но ей хотелось, чтобы разговор закончился хоть чем-то, а не повис в воздухе. Это было не самое невыполнимое обещание в мире, и Кейси громче повторила вслед уходящей матери:

— Я тебе напишу.

6

Последний день весны словно самой природой был предназначен для того, чтобы искупить в глазах столичных жителей месяц лютых метелей и еще почти два — дождей и холодов. Магрит же, наконец, уяснила, за что поэты дружно воспевали лазурь калладских небес. Небеса и вправду здесь оказались красивые — выше, чище и как-то холоднее, чем в ее родной Рэде. Часов до десяти рэдка нежилась в постели, наблюдая за игрой теней на полу и куском празднично-яркой синевы за окном, а потом решила, что провести такое утро в четырех стенах будет просто преступлением, позавтракала и отправилась на прогулку. Она думала пройтись до парка святой Рагнеды, оттуда — к Дворцовой площади, а там и до дома Наклза рукой подать. Подождала бы, когда он вернется с лекций, попили бы чаю, может быть, даже удалось бы уговорить его поехать в Виарэ с ней вместе. Такое замечательное утро подходило, чтобы ждать от жизни приятных сюрпризов.

Магрит, разумеется, оказалась далеко не единственным человеком, оценившим прощальную щедрость калладской весны. В парке прогуливались нарядные ребятишки с гувернантками, сновали студенты в форменных куртках различных институтов, барышни чинно вышагивали под руку с кавалерами, а пожилые люди неспешно беседовали на скамейках, подставив лица непривычно ласковому солнцу. Рэдка раньше такую идиллию только на картинках и видела. Она, безуспешно пытаясь сдержать неприличествующую барышне широкую улыбку, бродила по аллеям и дорожкам парка и с любопытством глазела по сторонам.

«Вот бы так стало в Рэде», — без малейшей зависти или злости подумала Маргит. Даже раньше, когда она еще состояла в отряде Кассиана и металась между провинциальными городками и деревнями, распространяя листовки и удирая от жандармов, она редко когда осознанно желала Каллад зла. Каллад представлялся ей чем-то бесконечно далеким и холодным, эдаким ледяным царством, лежащем на самом краю света, и все, что она хотела от этого царства и его жителей, так это чтобы Рэду оставили в покое. Если бы Создатель желал их наказать, он бы разобрался с этим вопросом самостоятельно, а Магрит был нужен только покой на своей земле. Три месяца, проведенные в столице, только укрепили рэдку в мысли, что ненавидеть калладцев не следует. Большинство из них, наверное, понятия не имели, что там творится в бескрайнем мире за пределом чистеньких городских улиц. «Я совсем не хочу, чтобы артиллерия обстреливала этот парк. Или набережную. Или их чудесные мосты. Просто пускай они уйдут с нашей земли, а в наших школах будут учить на рэдди, и все будет хорошо. И еще бы стало хорошо, если бы мы тоже разбили такие парки, где бы также смогли гулять наши дети и старики. И чтобы они могли позволить себе такое же вкусное мороженое…»

Магрит вышла на центральную аллею и мимо цветников побрела к мосту, за которым раскинулась Дворцовая площадь. Вокруг были тепло, свет и смех. Рэдка подумала о Наклзе, о мрачном доме, о том, что уж этот человек мог бы купить себе какую угодно жизнь, если бы захотел, и о том, что в мире все, наверное, несколько сложнее, чем ей кажется. Замечательное настроение никуда не делось, но идти к дому мага прямо сейчас Магрит расхотелось. Она краем зрения увидела, как одна из скамеек, стоящая точно под черемухой, освободилась, повернула к ней и уселась, греясь в теплых лучах. Для полного счастья к рэдке приблизился пушистый котенок почти апельсинового цвета и стал увлеченно тереться о юбку. Магрит погладила приблудившийся солнечный лучик по мягкой шерстке, вспомнила бедняжку Матильду — где она теперь, кому закатывает концерты? — и, пригревшись, стала постепенно погружаться в дремоту, убаюканная солнцем и запахом черемухи. Где-то на грани между сном и явью она увидела маму, Кассиана, поросшее клевером поле, а потом уютный мир разбил громкий металлический стук. Магрит вздрогнула и открыла глаза.

В первую секунду она не поняла, где находится и что происходит. Потом сообразила, что заснула. Оглянулась в поисках источника неприятного стука. Найти его оказалось несложно: мимо Магрит быстро шла женщина с совершенно золотыми волосами. Рэдка со спины приняла бы ее за Кейси, но для Кейси та была слишком высока. Видимо, ее каблуки оказались подбиты сталью, вот и простучали на всю аллею. Магрит еще раз рассеянно поглядела вслед уходящей женщине, а потом заметила одну странную вещь.

На скамейке напротив сидел мужчина и читал газету. Рэдка не могла бы сказать, что именно ей в нем не понравилось — то ли слишком темная для такой погоды одежда, то ли слишком большой разворот газеты, за которым он словно прятался от мира, то ли дымчатые очки, блеснувшие на солнце точно в тот момент, когда женщина прошла.

Мужчина резко поднялся, не выпуская из рук газету, и развернулся ей вслед.

Магрит почуяла беду, как птица перед грозой, но сделать ничего не могла. Дальше события понеслись слишком быстро.

Женщина успела отойти шагов на пять, когда мужчина начал двигаться за ней.

Он сказал что-то на резком и гортанном языке, которого Магрит не поняла. Поняла только, что это не морхэнн. Сказал зло, громко, так, что, наверное, слышал весь парк. Женщина обернулась.

Сквозь падавшие лепестки черемухи Магрит видела, как мужчина опускает левую руку, в которой была газета, одновременно вскидывая правую.

А потом под чистыми синими небесами отчего-то прогремел гром.

* * *

Дорога от «Короны Севера» — шикарной гостиницы, куда Ингегерд с утра пораньше перевезла свои скудные пожитки — до кесарского дворца была близкой. Вместо того, чтобы нанять экипаж, нордэна решила прогуляться по аллеям, помнящим ее юность, в последний раз. Она прекрасно знала, что никогда больше не вернется в Каллад-на-Моэрэн, а если и вернется, то это будет уже совершенно другой город, не имеющий никакого отношения к ней и ее прошлому. Впрочем, все свое прошлое Ингегерд оставила утром у порога дома дочери, в гостиницу она шла уже без него. Оставшийся итог сорока четырем годам ее жизни лежал в нагрудном кармане куртки, и содержал буквально несколько строчек, аккуратно написанных Высшей жрицей Нейратез. Эта бумажка делала Ингегерд вторым человеком на Архипелаге после Нейратез, и третьим — после богов. Кесари никогда не отказывали жрицам в таких скромных просьбах. Нордэне следовало чувствовать огромное счастье — эта честь не свалилась на нее с неба, она вырвала у соперников в борьбе — но никакого счастья не чувствовала. И дело было даже не в Кейси, умевшей, как и ее отец, испоганить любой триумф. Она сама не могла сказать, в чем дело. В отличие от абсолютного большинства северян, Ингегерд не была суеверна. Склонность к рефлексии несколько вдумчивых прочтений «Времени Вьюги» выбили из нее еще в юности. Если слепые пряхи уже спряли нить ее жизни и теперь только ждали момента, чтобы щелкнуть ножницами, не стоило слишком долго печалиться над былыми и будущими ошибками, которые также неизбежны, как восход солнца, приближение Гремящих морей и колокольный звон в конце всего.

«Тридцать минут аудиенции, и я — Наместница», — попыталась отвлечься от мрачных мыслей Ингегерд. «Ради этого стоит сделать вид, что я очень внимательно слушаю венценосный живой труп. А потом сяду в первый же поезд — и на север».

Не то чтобы Ингегерд одобряла план Нейратез по устранению Немексиддэ, но, в конце концов, боги говорили не с Ингегерд и не ей было судить. Жрица считала бывшую наместницу предательницей. Ингегерд полагала ее скорее безвольной куклой в руках калладского мага и шайки южан. Кукла вредила Дэм-Вельде просто самим фактом своего существования, а не из каких-то злых побуждений. Разрабатывай операцию Ингегерд, она, наверное, не стала бы убивать Немексиддэ: сложила бы с себя полномочия — и довольно. Преемственность власти всегда выглядит лучше, чем дворцовый переворот. Теперь, как ни малюй из Немексиддэ предательницу и калладского провокатора, им с Нейратез руки отмыть уже не получится.

Нейратез говорила с богами в Храме над морем, а вот идти вверх по бесконечной лестнице, усеянной осколками, пришлось Ингегерд. Когда она оказалась в кабинете наместницы, та была уже мертва, но сидела за столом как живая. Люди Нейратез деловито перерывали шкафы и ящики, а Ингегерд все не могла отвести взгляда от распахнутых синих глаз, пустых как ночь.

«Боги мои, какая грязь», — подумала Ингегерд тогда. Позже она не могла бы сказать, к чему относилась эта мысль — то ли к выбитым стеклам, то ли к людям с фонарями, выносящим из комнаты ящики с бумагами, то ли к чему-то еще. Ей просто захотелось развернуться и уйти, что она, собственно, и проделала, на прощание от души пнув попавшийся ей под ноги телефонный аппарат. И, уходя, она спиной чувствовала взгляд бывшей наместницы.

Если верить Нейратез, операция прошла идеально. Правда, в ходе идеальной операции куда-то пропала часть бухгалтерии Немексиддэ. Жрица была уверена, что недостающее найдется — надо только более убедительно поговорить с Сигрдрив, которую удалось взять тяжело раненной, но живой. Ингегерд знала Сигрдрив достаточно давно, чтобы понимать: добром та ничего не скажет, а применения достаточно «убедительных аргументов» с пробитым легким, скорее всего, просто не переживет. Охранница осталась в башне, а вот ее напарник все же попытался сбежать. Имлада загнали уже в порту, где он отлично отстреливался, положил пятерых человек и все же поймал свою пулю. У кого-то из отряда Нейратез хватило ума наплевать на приказ «взять живым». Посудину, к которой прорывался Имлад, на всякий случай отправили на дно. Скорее всего, бухгалтерия и маг находились на ней.

Если что Ингегерд и огорчало, так это то, что она так и не увидела трупа Ингмара Зильберга. Не то чтобы ей непременно хотелось насадить его голову на копье и выставить на всеобщее обозрение, просто делалось обидно, что люди, честно дравшиеся за свое неправое дело, за него полегли, а маг мог сбежать. Это было почти невероятно — порт оцепили, да и не переплыл бы Зильберг капризный Предел Зигерлинды на рыбацкой лодочке: ничего крупнее из порта выскользнуть не могло.

«Первыми умирают герои, последними умирают крысы», — Ингегерд вышла на центральную аллею парка и пошла к Дворцовой площади. До аудиенции у кесаря у нее оставался еще целый час, но этот час она с тем же успехом могла поскучать в приемной.

Вокруг гуляло много людей и среди них — особенно много детей. Ингегерд не помнила, когда она в последний раз видела столько ребятишек в одном месте. На Архипелаге двое малышей в семье считались большой редкостью и невероятной удачей, а здесь гувернантки выгуливали даже по трое-четверо воспитанников.

«Они плодятся как кролики, а мы вымираем, как саблезубые кошки. Если у тебя есть мозги, Инги, то думай, кто из нас на самом деле — венец эволюции, а кому пора на свалку истории, к мануфактурам и куртуазной любви», — как-то так лет пятнадцать назад сказала ей еще живая Рагнгерд. Рагнгерд уже давно лежала в земле, а эта простая и незамысловатая правда все не давала Ингегерд покоя. Жгла как огнем.

Нордэна перестала смотреть по сторонам, засунула руки в карманы и быстро пошла к выходу из парка. Впереди маячило синее небо и высокие шпили кесарского дворца. Ветер полоскал черно-белые флаги, солнце сияло, птицы пели. Ингегерд хотелось взять тряпку и стереть всю эту идиллию, как стирают с доски неправильное решение задачи.

«Рагнгерд ошибалась. И спивалась. Ни беса она не могла знать. Я хочу отсюда уехать. Будь оно все неладно…»

— Обернись, — на языке Архипелага приказал смутно знакомый голос.

Ингегерд не боялась ни чужих богов, ни бесов, ни вдруг вернувшихся с того света мертвецов. Она развернулась.

Перед ней стоял человек, которому ходить по земле было не положено. Ингмар Зильберг, окончательно поседевший, отощавший и мало напоминающий живое существо, пристально смотрел на нее из-под дымчатых стекол.

В правой руке он сжимал пистолет. Маленький, почти игрушечный пистолетик системы Тильды Асгерд. Из таких стрелялись гимназисты, сломленные несчастной любовью и двойкой по химии.

«Он не выстрелит», — совершенно спокойно и отстраненно подумала Ингегерд, пока ее рука механически тянулась к кобуре под курткой. Человек, который страдальчески морщился при виде чаек, расклевывающих рыбу, и явственно зеленел при малейшем намеке на кровь, никогда не сумел бы выстрелить почти в упор.

Первый грохот стал для Ингегерд полной неожиданностью. Она только с удивлением поняла, что блузку на груди заливает чем-то теплым и красным, чего здесь быть не должно.

Сбоку пронзительно завизжала девушка.

Грохнуло еще раз.

«Где-то здесь должны быть колокола», — еще успела подумать Ингегерд, глядя, как бледное лицо тускнеет и уплывает в туман. «Обязательно должны быть колокола».

Человек выстрелил раз восемь. Буквально вбил в грудь золотоволосой женщине всю обойму. Магрит захлебнулась криком, попробовала перевести дыхание. Надо было убегать, но ноги не слушались. Она впервые в жизни видела смерть так близко. И это оказалось очень, очень страшно.

На выстрелы со стороны моста уже неслись жандармы. Убийца вел себя странно. Он, чуть ухмыляясь, стоял над распростертым телом, опустив пистолет, и не делал попыток скрыться. Спокойно сдал оружие подбежавшему жандарму. Спокойно дал надеть на себя наручники. Спокойно позволил себя увести. Магрит потрясенно смотрела вслед уходящим. Второй жандарм опустился на тротуар рядом с телом женщины и зачем-то пытался нащупать у нее пульс. Даже со своим незаконченным образованием ветеринара рэдка понимала всю бесполезность этих манипуляций: крови вокруг натекло уже с ведро. Женщина, скорее всего, умерла еще до того, как в нее вколотили остаток обоймы.

Магрит начало трясти.

— Вы видели? Вы видели, что случилось?

«Да весь парк видел!» — хотела крикнуть Магрит, но язык не слушался.

— Да, видела, — только и смогла сипло ответить она. Рэдка не узнавала собственного голоса.

— Пойдемте в участок. Дадите свидетельские показания, ничего страшного в этом нет, — уже мягче проговорил третий жандарм, подошедший последним. Он, как и все остальные, выглядел потрясенным. Каллад-на-Моэрэн был очень спокойной столицей. А тут, в парке, посреди бела дня, на глазах десятков людей какой-то маньяк совершил жестокое убийство…

— Х-хорошо. Только я никогда не давала показаний, я не умею…

— Пойдемте, пойдемте. Да ради всего святого, вызовите уже кто-нибудь врача! Ганс, проверь ее документы.

— Похоже, нордэна…

— Бесы дери, у меня ж дежурство через полчаса заканчивалось…

— Хватит причитать! Медика ищи!

— Что за псих ее застрелил? Рэдец?

Третий жандарм уже уводил Магрит и какую-то благообразную даму в чепчике в сторону моста, так что ответа девушка не услышала.

Она обернулась через плечо, чтобы увидеть суетящихся людей, яркую лужу крови, похожую на брошенный на пол кусок атласа, и падающие на нее белые лепестки.

«Черемуха осыпается», — невпопад подумала рэдка, с трудом переставляя ватные ноги.

Давать свидетельские показания оказалось не так уж и страшно. Магрит даже не пришлось ничего писать, демонстрируя вежливому следователю свою полную безграмотность — мужчина средних лет сам аккуратно записал все с ее слов, а рэдке оставалось только перечитать и поставить подпись. Словоохотливая дама в чепце, которую спрашивали первой, сыпала деталями со сноровкой заправского шпика — неприятного вида субъект сидел там не меньше трех часов, спрятавшись за газетой, и явно кого-то ждал. Да, сразу показался подозрительным. Да, пошел именно за этой женщиной. Да, что-то ей сказал. Нет, языка она не поняла, но женщина, видать, поняла, раз обернулась. Да, по всему выходит, что безумец, как может нормальный человек в упор в женщину столько пуль всадить? Точно, точно ненормальный. И рэдец небось в добавок, развелось этих крововсосов проклятущих!

Магрит таким детальным описанием событий порадовать следователя не могла. Она честно рассказала, как стала засыпать, услышала цокот каблуков, открыла глаза, а потом мужчина догнал женщину, что-то сказал, начал стрелять.

— Вам тоже показалось, что он был не в себе? — мягко уточнил следователь.

— Нет, — подумав, ответила Магрит. — Он… он очень хладнокровно стрелял. Подошел, расстрелял обойму, спокойно сдался. Разве это не странно?

— Странно, госпожа Тальбер. Но мы разберемся. Благодарим вас за сотрудничество.

«Интересно, а если бы Наклз не с правил мне метрику, стали бы ни со мной так вежливо говорить?» — задумалась Магрит, выходя из комнаты. В коридоре ее ждал сюрприз. На стульях, расставленных вдоль стен, помимо нескольких незнакомцев сидели Кейси и Наклз. Вернее, Наклз сидел, а Кейси практически лежала у него на плече, спрятав лицо, и отчетливо всхлипывала.

«Создатель, а их-то зачем сюда притащили?» — поразилась Магрит, и прочитала в распахнувшихся глазах мага тот же вопрос. Она неловко замерла в дверях, гадая, что ей сказать.

— Я… я показания давала, — Наклз относился к той категории людей, перед которыми любое объяснение звучало как оправдание. Магрит самой стало противно от своего виноватого голоса. Не она же сделала так, что какой-то псих начал пальбу в парке именно рядом с ее скамейкой.

— А мы были на опознании, — тихо пояснил маг. Кейси всхлипнула и, наконец, подняла лицо, красное от слез.

— Мама, — только и сказала она, а потом снова заплакала, уткнувшись в плечо мага. Магрит знала, что Наклз крайне брезглив и терпеть не может, когда при нем льют слезы, но на этот раз маг стойко сносил все свалившиеся на него тяготы. Он выглядел скорее удивленным, чем расстроенным, но, как всегда, говорил спокойно и ровно:

— Мы можем идти?

— Да. Госпожа Ингегерд, подумайте еще раз, у вашей матери действительно не было врагов? Пожалуйста, если что-то вспомните, любую мелочь, дайте нам знать.

— Госпоже Ингегерд нужно отдохнуть, — чуть тверже произнес Наклз, вставая. Кейси буквально висела на нем, вцепившись в локоть, и казалась маленькой как ребенок.

— Да, — с запинкой сказала она. — Я вспомню и… и все… и все…

Магрит подхватила Кейси под вторую руку, так чтобы той не приходилось цепляться только за Наклза. Нордэну колотило как в лихорадке.

— Госпожа Ингегерд даст вам знать, если что-то вспомнит, — в голосе Наклза, наконец, прорезалась неприязнь. — Мы уходим.

Мешать им, разумеется, не стали. У полицейского участка они взяли извозчика. Магрит понятия не имела, куда они сейчас поедут и стоит ли ей ехать с ними. Она вопросительно покосилась на Наклза, но маг был слишком занят тем, как бы не дать Кейси споткнуться, чтобы лишний раз глядеть по сторонам.

У дверцы пролетки Магрит становилась, не зная, что делать дальше.

— Садись, — распорядился Наклз. Магрит устроилась на сиденье первой. Рядом опустилась Кейси. Маг, убедившись, что дверцы закрыты, сел рядом с извозчиком и назвал незнакомый Магрит адрес. Судя по тому, как встрепенулась Кейси, ей он о чем-то говорил.

— Наклз… ради всех богов, не туда, — взмолилась нордэна.

Маг на секунду опешил. Рэдка видела, как беспомощно он взглянул на Кейси, потом поджал губы и назвал свой адрес.

Пролетка с мягким шумом тронулась и покатилась по мостовой.

Кейси едва слышно бормотала что-то свое. Рэдке чудились слова «мама» и почему-то «письмо», но вскоре она сообразила, что нордэна, наверное, говорит на своем языке и она, Магрит, никак не может его понимать.

7

Сохранись у Ингмара способность кого-то жалеть, он, наверное, пожалел бы следователя. Интеллигентного вида мужчина в очках битых полчаса пытался выяснить, кто Зильберг таков и зачем он это сделал. Вопреки расхожим байкам о калладской системе правосудия, никакого мощного жандарма с дубинкой за его спиной во время допроса не стояло.

— Вас зовут Вигнанд Мауэр? — в тридцатый раз мягко спросил следователь. Потом со вздохом вопросил то же самое на рэдди. И даже кое-как на ломаном виари.

Зильберг молчал, глядя на пустой лист бумаги, лежащий перед ним на железном столе.

— Вы знали Ингегерд Вейду? Вы знали ее?

«Куда лучше, чем хотел бы», — отрешенно подумал Ингмар, представляя себе снежинки, пляшущие на белом листе. Или, например, черемуху. «Надо же, раз в жизни дал такой точный прогноз. Или не прогноз? Впрочем, уже без разницы».

— Зачем вы стреляли? Перестаньте делать вид, что вы не понимаете морхэнн! Рэдцы его прекрасно понимают…

— Да не рэдец я, — впервые изволил подать голос чистокровный калладец Ингмар. Не следовало превращать его личное дело в повод для массовой облавы в публичных домах и выдворения из столицы рэдских дворников. — Я калладец. — «Да, я ее знал. Да, я хотел ее убить и убил. Нет, я не культист, не сектант и не бывший любовник. Еще обязательные вопросы будут?» — Можно мне выпить воды?

Следователь, до этого безуспешно воевавший с отмалчивающимся убийцей, даже несколько удивился такому результату и быстро кивнул:

— Да, сейчас принесут. Так как вас зовут?

— Ингмар. Дайте мне воды, потом поговорим.

Маг с огромным наслаждением выпил стакан воды, холодной и почти сладкой на вкус. Это, вероятно, было последнее удовольствие, которое осталось ему в жизни — выпрашивать у следователя бокал вина и сигару, в лучших традициях ведомых на расстрел героев он бы постеснялся — и Ингмар сполна воспользовался полученной возможностью. Капсулу, до поры до времени спрятанную за щекой, раскусил только в самом конце.

«Таблетка от морской болезни», которую он все же взял у Немексиддэ при бегстве, оказалась не такой уж и горькой. Маг думал, будет хуже.

Снежинки на белом листке метались все быстрее.

Следователь, видимо, что-то понял, прокричал, но звуки с трудом пробивались через обволакивавшую Ингмара тишину.

«Все равно они бы не поверили. Все равно ничего нельзя изменить и ничему нельзя помочь».

Разыгравшаяся на бумаге вьюга постепенно заносила допросную.

Все, что шло за этой вьюгой, Ингмара больше не касалось. Последний месяц он жил взаймы, и пора было возвращаться.

Маг уронил голову на грудь.

«Все в мире очень просто, и проще всего — мы. Аксиома Тильвара — фикция. Вещь, которой нет. Примитивная попытка загнать в категории слишком простой мир. Причины не порождают следствия, они лежат рядом, на одной плоскости, как следы коньков на льду. И только поэтому иногда пересекаются».

Ингмар не знал, бредит он или только что совершил открытие, способное перевернуть с ног на голову калладскую науку, он только знал, что уже никогда и никому об этом не расскажет.

А потом клубящаяся белая мгла стерла эти вопросы и вместе с ними — весь мир.

8

В гостиной Наклза было так тихо, что Магрит слышала, как тикают часы. Все происходящее казалось ей дурным сном, хотя за окном цвел солнечный день. Кейси сидела в кресле, подобрав под себя ноги, и тоскливо смотрела куда-то в угол. На столике между креслами стыл чай, к которому нордэна даже не притронулась, и стояла большая конфетница. Рэдка бросала вороватые взгляды на шоколад, но о том, чтобы в такой обстановке начать шелестеть фантиками, не могло быть и речи. Что поделать, в напряженных ситуациях ей всегда хотелось есть, а окружающие с завидным постоянством приписывали ее аппетит бесчувственности, так что приходилось держаться. Магрит украдкой покосилась на мага. Наклз с отсутствующим видом стоял у окна, вполоборота к ним, и тоже хранил молчание.

Все оставалось в точно таком же положении, наверное, с час. Магрит начало казаться, что она попала в театр, на сцену, вместо какого-то актера, и ее забыли предупредить, какую роль она играет в спектакле.

«Я так больше не могу», — подумала рэдка и поднялась.

— Наклз, да сделай же ты что-нибудь! — в сердцах сказала она.

— А я не бог, — ровно ответил маг, не оборачиваясь. — Ничего я не могу сделать.

— Кейси, ну поплачь. Ты же плакала!

— Что? — Кейси дернулась, как человек, разбуженный резким звуком. — Прости, что?

— Магрит с чрезвычайной деликатностью пытается намекнуть, что у нас, с ее точки зрения, выходят очень скверные поминки, — довольно холодно пояснил Наклз. — Всем же полагается рыдать? Или нет? Что мне сделать, Магрит? Спеть, станцевать, раздеться, что?!

Магрит редко слышала, чтобы Наклз повышал голос. Она всплеснула руками:

— Нет, ты не понял…

— Определенно, нет. Я не понял. Кейси, давайте я принесу вам успокоительного? Магрит права в том отношении, что вам стоит поплакать или поспать.

Кейси посмотрела на Наклза долгим беспомощным взглядом.

— Я лучше пойду…

— Никуда вы в таком состоянии не пойдете. Во всяком случае, пока не явится госпожа Мондум, — нахмурился маг. — Если позволите, я все же принесу успокоительное…

Кейси неопределенно дернула плечом. Это могло выражать и согласие, и несогласие, и просьбу оставить ее в покое. Наклз скрылся в кухне, послышался стук открываемых ящиков, возня, а потом маг зло саданул створкой и вернулся в гостиную.

— Ума не приложу, куда запропастились таблетки…

«Да ты их в марте пачками глотал», — подумала Магрит, но, конечно, смолчала. Она пристроилась на подлокотник рядом с Кейси и теперь успокаивающе гладила ту по безвольно лежащей руке.

— Я дойду до аптеки и вернусь, — сообщил маг, направляясь в прихожую.

Рука Кейси отчего-то дернулась.

— Хорошо, — неожиданно подала голос нордэна. — Спасибо.

— Совершенно не за что, — ответил маг уже из прихожей. Скорее всего, ему просто хотелось уйти из дома. Магрит его прекрасно понимала.

Рэдка обвела гостиную тревожным взглядом, задержавшись на подножии лестницы. Никакой страшной женщины там вроде бы не было. И вообще, солнечным днем все вовсе не казалось таким уж таинственным и страшным. Это ночью ей чудилось, будто между горящим в прихожей светильником и лестницей может уместиться целое поле, а сейчас она ясно понимала, что здесь никак не больше десяти метров.

Входная дверь тихо клацнула за уходящим магом. Кейси встрепенулась.

— Где у него лежат инструменты? — шепотом спросила она, выждав несколько секунд.

— Инструменты? — вопрос Магрит прекрасно расслышала, но суть его осталась для нее загадкой.

— Молотки, гвозди, отвертки, — Кейси резко поднялась из кресла, словно подброшенная пружиной. Голубые глаза нордэны лихорадочно поблескивали. — Нам нужны инструменты.

— Но…

— Магрит, у меня сегодня умерла мать, — подозрительно спокойным, не своим голосом сказала Кейси. — Он умереть не должен. Просто раздобудь мне эти бесовы инструменты!

Где лежат инструменты, Магрит не знала. Наклз на ее памяти ни разу не забивал гвозди и вообще не делал никакой плотницкой работы. На то, видимо, существовал дворник или кто-то еще, как для уборки существовала приходящая раз в неделю мадам в чепце с непроизносимой фамилией. Впрочем, склад ненужных предметов у мага находился в погребе. Если ящик с инструментами и наличествовал, то быть он мог только там.

Магрит крупно повезло. Нужный ящик — вернее, плотная коробка, видимо, оставшаяся еще от бывших хозяев — нашелся довольно быстро. И никаких чудищ на нее в погребе не напало. Не прошло и пяти минут, как Магрит с добычей вернулась в гостиную. Кейси, бледная и решительная, возилась с ковром у основания лестницы.

— Что ты хочешь сделать? — спросила Магрит, опуская коробку с инструментами на пол.

— Правду узнать, — ответила Кейси, критически оглядывая принесенный набор. Потом она вытащила из коробки что-то вроде клещей и, к ужасу Магрит, принялась довольно быстро и сноровисто подцеплять и выковыривать гвозди, которыми к полу был прибит ковер. — Вот сейчас поглядим, какая она — «невезучая лестница»…

«Наклз нас убьет», — меланхолично подумала Магрит, глядя, как отлетают золоченые шляпки. Ей хотелось проснуться в парке, под черемухой, но только так, чтобы там никто не стрелял.

Кейси быстро расправилась с тремя ступеньками с одной стороны и попыталась приподнять ковер. Не получилось. Нордэна стала выковыривать гвозди и с другой стороны лестницы. Рэдка каждую секунду ждала, что откроется входная дверь, но магу, видимо, не так уж и хотелось возвращаться. Секунды тянулись очень долго.

— Есть, — тихо сказала Кейси. Нордэна покраснела, а взмокшие волосы прилипли ко лбу и вискам. — Магрит, да помоги же ты!

Они попытались завернуть ковровую дорожку в сторону. На этот раз та поддалась легко.

Магрит с тупым удивлением смотрела на нижнюю ступеньку, испещренную множеством неглубоких борозд. Деталям пора было сложиться в картину, но картина отчего-то не выходила.

«Привидения… Царапины под лестницей… Создатель, да что ж это такое?»

Рэдка перевела взгляд на Кейси. Лицо подруги явственно помертвело. Нордэна зачем-то провела рукой по паутине царапин, словно проверяя их реальность, а потом засмеялась, запрокинув растрепанную голову к потолку.

— Я так и знала! Так и знала…

«Что ты знала?» — хотела было спросить Магрит, но решила не спрашивать. Кейси, все еще фыркая от смеха, принялась собирать гвозди, нашарила среди инструментов молоток и приколачивать ковер обратно. Выходило, конечно, неаккуратно, но рэдка сильно сомневалась, что маг обратил бы на это внимание, если бы только не стал специально рассматривать лестницу.

Кейси сгребла лишние гвозди и запихнула их в сумочку.

На крыльце послышались шаги.

— Быстро отнеси инструменты, я его задержу, — в голосе Кейси прозвучало что-то такое, что Магрит не захотелось ни уточнять, ни спорить. Она подхватила коробку и бросилась в погреб, путаясь в складках юбки.

Когда она вернулась, отряхивая платье от пыли, в гостиной происходила почти идиллическая сцена. Кейси полулежала в кресле и измученно улыбалась Наклзу, а маг протягивал ей чашку и мягко что-то втолковывал. По тому, как Кейси смотрела на мага, рэдка поняла, что та его любит. А по тому, как маг смотрел на Кейси, рэдка поняла, что он порядочный и, по всей видимости, добрый человек, который при этом не любит никого. Такое в мире, видимо, тоже случалось. Кейси просто очень не повезло.

— Большое спасибо, мне гораздо лучше, — нордэна мужественно пыталась улыбаться. — Мы пойдем.

— Но Мондум написала, что ее задержали и она будет только после семи…, - начал было возражать Наклз.

— Нет-нет, спасибо, Магрит меня проводит. Спасибо, — Кейси уже поднималась, шурша голубым платьем. — Будет вполне достаточно, если вы пошлете за извозчиком.

Через полчаса Магрит и Кейси снова ехали в пролетке, мягко покачиваясь на сидениях.

Кейси теребила в руках платок и поминутно с преувеличенной тщательностью оправляла складки платья.

— Ты уверена, что он ходит на Болотную?

— Да.

— Ты видела его любовницу хоть раз?

— Нет.

— От него пахло женскими духами, когда он возвращался?

— Нет. И следов помады не было.

— Только пустые листки в конвертах?

— Да.

Кейси замолчала, погрузившись в себя. Магрит была уверена, что остаток пути тишину будет нарушать только шум колес и редкое громыхание на выбоинах, но ошиблась.

— Она тебе оставила инструкции? — резко осведомилась нордэна, когда пролетка уже подкатывала к мосту.

— Она? — в очередной раз за этот безумный день ничегошеньки не поняла Магрит.

— Да, она. Она всегда и всем оставляет инструкции, загадки и деньги! Что она насчет него сказала?

Магрит потребовалось изрядно напрячь ум, чтобы сообразить, что Кейси спрашивает о Дэмонре.

— Она сказала ей написать в… в крайнем случае.

Кейси поджала губы.

— Шифр есть?

— Что-то вроде…

— Напиши ей, как только будешь дома. Я сойду у парка. Нет, не надо меня провожать, я не намерена топиться.

— Но он же сказал…

— Ему наплевать на меня в той же мере, что и на все остальное, но топиться я от этого не пойду. А ты ей напиши, как только будешь дома. Остановите здесь!

9

Яркие южные звезды сияли совсем близко к земле. Дэмонре даже казалось, что, если подняться в горы, до них будет подать рукой, как в детстве. Нордэна, нашедшая вполне комфортное укрытие за тяжелой каменной скамьей, развлекалась тем, что вспоминала знакомые созвездия, поскольку больше делать ей было решительно нечего. В засаде она сидела уже четвертый час. Эфэлская мразь пока так и не изволила явиться.

«Весьма забавно выйдет, если они заночуют в другом месте», — думала она, периодически оглядывая пустую дорожку, ведущую от ворот к крыльцу белой виллы. Выяснить, где живет речистый бастард эфэлского короля, оказалось не так уж сложно. Спустя неделю перемахнуть через кованую решетку нужного особняка — и того легче. Все же Виарэ была страной роскошных дачных домов, а не укрепленных бастионов. Обычно проблему безопасности здесь решали при помощи собак — местная порода отличалась выносливостью, свирепостью и, на взгляд Дэмонры, чрезвычайным уродством — но то ли сам Иргнендвинд, то ли его балерина четвероногих охранников не жаловали. Двуногих же имелось только два, и они имитировали несение службы, раз в час обходя дом. До ворот охранники не доходили, так что нордэна чувствовала себя практически как на курорте, устроившись в тени каменных львов и густых кустов.

Когда стрелка на циферблате ее часов нехотя подползла к пяти, Дэмонра с огорчением поняла, что пора сворачивать деятельность и переносить засаду на другой день. От долгого сидения на земле ныла спина, да и ждать в чужом саду рассвета совершенно не стоило. Видимо, эфэлец ночевал где-то в другом месте. Нордэна поглядела по сторонам и, убедившись, что охранников нет, стала аккуратно пробираться к решетке.

Стук копыт и мягкий шум колес заставили Дэмонру метнуться обратно в тень и там застыть. К воротам медленно подкатил открытый экипаж. Белое декольтированное платье балерины, развалившейся на сидении позади, в ночи казалось почти светящимся. Объект «охоты» нордэны почему-то сидел спереди, рядом с возницей. Масляный фонарь освещал лоснящиеся бока лошадей и тщательно выметенную дорогу. Нордэна почти вжалась в дерево, пристально наблюдая за происходящим.

Эфэлец молча расплатился — в бледном свете мелькнуло злое молодое лицо — сам открыл дверцу и холодно процедил что-то на языке, которого Дэмонра не понимала. Судя по интонации, нечто вроде «Вставай, приехали!» Женщина издала неопределенный звук и отмахнулась. Иргендвинд хлестко сказал что-то еще. Балерина, наконец, сделала попытку приподняться и вылезти из экипажа. Эфэлец, бормоча сквозь зубы, принялся ей помогать. То ли женщине сделалось очень дурно, то ли она просто напилась до положения риз. По злому лицу Иргендвинда Дэмонра предположила второе. Ее, впрочем, все это нисколько не касалось. Чем пьянее была декольтированная красотка, тем меньше нордэна опасалась, что та поднимет тревогу.

Дэмонра нащупала рукоятку пистолета. Экипаж тем временем тронулся и покатил вперед, вниз по пологому склону, туда, где вдалеке горели огоньки Миадэ.

Женщина героически пыталась устроить скандал, но, судя по всему, слишком сильно путалась в словах, чтобы ее поняли. Дэмонра различала отдельные ругательства, которые на многих языках звучали схоже, но суть претензий балерины уловить не могла. Иргендвинд методично огрызался, поминая, в том числе, интернациональную «курву».

И вот тут Дэмонре неожиданно повезло. Вернее, она уяснила, в чем состояла реальная функция охраны на этой вилле. Двое молодчиков, до этого периодически шаставшие вокруг дома, вышли навстречу хозяину, получили на руки ценный груз — груз продолжал невнятно бормотать и периодически взвизгивать — и бережно повели его к крыльцу. Сам Иргендвинд остался у ворот. Дэмонра видела, как он раздраженно извлек из кармана портсигар, с третьего раза сумел зажечь сигарету от зажигалки — у него дрожали руки — и закурил. Охрана, по-видимому, так и осталась в доме. Нордэна осторожно достала пистолет и снова нырнула в густую тень за скамейкой, под охрану мраморных львов. От освещенных окон дома ее отделяло не меньше двадцати метров, так что вокруг было достаточно темно. Только огонек сигареты печально тлел в десятке шагов. Каниан курил, прислонившись спиной к решетке. «Замечательная мишень», — поздравила себя Дэмонра.

Иргендвинд докурил первую сигарету, нервно отбросил, потянулся за второй. Уронил. Раздраженно тряхнул и без того взлохмаченными волосами и пошел к скамейке. Дэмонра напряглась.

Тот, не глядя по сторонам, рухнул на скамью, откинулся на спинку и принялся вертеть колесико зажигалки, невнятно бормоча что-то на своем языке. К моменту, когда эфэлцу удалось извлечь яркий огонек, дуло пистолета Дэмонры уперлось ему точно в затылок.

Зажигалка упала на скамью, а с нее — на землю. Пламя потухло.

— Дернешься — убью, — пообещала Дэмонра на морхэнн.

К ее удивлению, ни дергаться, ни орать эфэлец не стал. Впрочем, дуло пистолета нередко резко вызывало кратковременное повышение интеллекта у тех, на кого оно наставлено. Дэмонра такое по опыту знала.

— Встань. Руки в стороны. Так, чтобы я видела.

Иргендвинд молча сделал, что было сказано, перед этим демонстративно медленно вынув изо рта и выбросив сигарету.

— Молодец, умный мальчик, — прокомментировала Дэмонра в большей степени для себя, чем для него. Спокойствие эфэлца ее несколько нервировало. Она, не опуская пистолета, обошла скамью.

— Шаг вперед.

В заднем кармане брюк у умного мальчика, как и следовало ожидать, обнаружился револьвер, аккуратный и миниатюрный, системы Тильды Асгерд. Дэмонра вспомнила Наклза и мысленно похвалила эфэлца за хороший вкус и отсутствие лишней спеси хотя бы в этом вопросе. Пистолеты системы Рагнвейд были куда совершеннее по техническим характеристикам и стоили дороже, но для обычной жизни модель Асгерд подходила лучше. Нордэна извлекла находку и сунула за пояс. Иргендвинд смолчал и на это.

— Пошел к воротам.

Он дошел до ворот, толкнул створку, вышел на дорогу и замер.

— Давай-давай. Вниз по склону. На пляж, — для придания своим словам дополнительной убедительности, Дэмонра слегка подтолкнула эфэлца пистолетом.

— Мы шеи поломаем, если напрямик пойдем, — впервые изволил подать голос он. Правда, на виари.

— Я тебя свинцом раньше нашпигую, не волнуйся. Вперед.

Эфэлец дернул плечом, но больше возражать не стал. Он шел по склону чуть впереди, медленно и осторожно, стараясь не попасть в ямы и не поскользнуться на камнях. Дэмонра ступала по его следам, держа на прицеле взлохмаченный светло-русый затылок.

В том, что спуск здесь был не самый приятный, эфэлец не соврал. Камни периодически пытались поехать вниз, увлекая за собой идущих. Но в распоряжении нордэны оставалось не больше часа — потом начало бы светать — так что сбавлять темп она не собиралась.

— Иди, бесы тебя дери. Быстрее. А то прямо тут пристрелю.

— Да мне совершенно все равно, где вы меня пристрелите, тут или там, — в сердцах ответил Иргендвинд. Море приближалось. Глухой рокот становился все громче. Им, наверное, оставалось метров двадцать до пустынного пляжа. Чернота вокруг сделалась такой густой, что Дэмонра не могла точно определить, где кончается каменистая земля и начинается вода. Только гнилью пахло все отчетливее.

«В пять утра на пляже не будет ни души. Мы славно поговорим, а потом… а потом я пристрелю его к зеленым бесам. Или отпущу на все четыре стороны, мразь эфэлскую. Лучше, конечно, пристрелить, но все-таки ему двадцать два года. Маленькая крыса — уже крыса, а все-таки мне не хочется убивать человека, которому только двадцать два года. Даже эфэлца. Боги мои, как тошно. Ладно, поглядим, до чего договоримся…»

Светлые волосы плыли в темноте в трех шагах от Дэмонры. С такого расстояния она могла не опасаться, что он попытается напасть, а промахнуться, если бы враг вздумал сбежать, было почти невозможно.

«Ему двадцать два года. Это, бесы, плохо». Нордэна пребывала в самом отвратительном настроении. Мягко говоря, ее поведение не очень хорошо соотносилось с честью мундира, хотя мундир ей больше и не светил. «Я держу на мушке безоружного человека. Я собираюсь пристрелить его за колдовство. Может, я уже допилась, просто не заметила?»

Иргендвинд поскользнулся и, коротко охнув, опрокинулся на спину. Дэмонра остановилась, ожидая, пока он поднимется. Эфэлец не шевелился, только ветер трепал светлые волосы.

— Хорош отдыхать, — буркнула нордэна, чувствуя нарастающее раздражение. — Лежа ты мне нравишься не больше, чем стоя, то есть совсем мало. Поднимайся.

Иргендвинд не реагировал. Все так же безжизненно лежал на камнях, раскинув руки и чуть повернув голову на бок.

Дэмонре полезли в голову всякие глупости о том, что камни вокруг крупные и острые, а височные кости — хрупкие и тонкие. Если парень, падая, приложился виском, дело, определенно, принимало самый скверный оборот.

— Вставай, — громче и злее повторила она.

Ничего.

«Бесы бы драли всех эфэлцев, а этого — особенно изощренно!» Нордэна, сжав зубы, приблизилась. В темноте видно было очень плохо, особенно учитывая темный же костюм эфэлца, но ей казалось, что молодой человек не дышит. Лицо Иргендвинда, полускрытое волосами, тоже оставалось неподвижным. Даже ресницы не дрожали.

Дэмонра, не опуская пистолета, сделала еще один шаг вперед. Вся глупость этого поступка дошла до нее уже после того, как небо и земля стали быстро меняться местами.

Падая, нордэна сделала все возможное, чтобы не выронить пистолет. Но и у Иргендвинда, беззастенчиво дернувшего ее за ногу, имелись вполне определенные планы на оружие. Дэмонра, обдирая спину о камни, катилась вниз, а метнувшийся ей навстречу эфэлец пытался вырвать у нее пистолет. И, надо признать, для своей не слишком внушительной комплекции демонстрировал вполне приличную силу. Нордэна сообразила, что у него такими темпами все получится, а потому свободной рукой вцепилась в Иргендвинда как бес в грешника, увлекая его за собой.

На ее счастье, большого преимущества в весе эфэлец не имел, так что равновесия не удержал. Оба покатились под откос, считая боками мелкие и не очень камни.

Приземление, как и следовало ожидать, вышло жестким. Дэмонра ударилась о какой-то особенно подлый булыжник, да так, что из легких вышибло остатки воздуха. Пока нордэна соображала, на каком она свете и куда делся ее пистолет, Иргендвинд энергично шарил по камням где-то рядом.

«Хитрая мразь», — оценила Дэмонра его старания и вытащила из-за пояса револьвер эфэлца. Наставила на него и щелкнула предохранителем. Практически одновременно раздался такой же щелчок.

— В шахматах это называется «пат», — усмехнулся Иргендвинд, левой рукой утирая текущую откуда-то из-под челки кровь. В правой он сжимал пистолет Дэмонры, и дуло смотрело ей точно в лоб. Нордэна не слишком сильно огорчилась, потому что тоже успела направить револьвер прямо в грудь эфэлцу. При таком расстоянии разница в убойной силе погоды бы не сделала.

— Пат, — сухо подтвердила она, приподнимаясь на локте. Дэмонре случалось бывать в драках, падать с лошади на полном скаку, а один раз даже вылетать из саней за секунду до взрыва, но еще никогда ребра не болели у нее с таким изумительным единодушием.

Эфэлцу, определенно, досталось не меньше. У него был рассечен лоб и скула, а рука сильно дрожала.

Волны с грохотом били по камням совсем близко. В воздухе висела мелкая водяная пыль и запах водорослей. Худшие декорации для героической смерти пришлось бы хорошенько поискать.

«Черно, холодно и бесовски глупо», — думала Дэмонра, глядя на скачущее перед глазами дуло собственного пистолета.

— Будет бесовски глупо сейчас стрелять, — несколько хриплым голосом проговорил Иргендвинд. В чем-то их мысли сходились.

— Глупо, — подтвердила Дэмонра, перейдя, наконец, на виари. Морхэнн был языком победителей, а не неудачников, купившихся на спектакль в исполнении двадцатилетнего сопляка. Правда, нужно признать, сопляка умного и с крепкими нервами. — Опусти пистолет. И я опущу.

— Сперва ты, — усмехнулся Иргендвинд. Мелкие зубки отбивали самую настоящую дробь. «Ему хуже, чем мне», — сообразила Дэмонра. «Храбрится и смеется. А ведь у него что-то с рукой не то».

— Хорошо. Опускаю.

Дэмонра, глядя прямо в холодные «змеиные» глаза, положила револьвер на камни. Ее собственный пистолет с неприятным лязгом лег рядом.

— Хорошо, — процедил Иргендвинд. Дэмонра так и не поняла, что именно ему во всем этом бардаке казалось хорошим. Эфэлец сплюнул кровь, вытянулся и поморщился.

— Вы любезно не сняли пистолет с предохранителя. Значит, вы не так уж хотели меня убивать. Это, конечно, не ограбление. Для похищения маловато народу, да и платить за меня выкуп никто не будет, о чем известно. Будь я прекрасной дамой, предположил бы изнасилование, но уж очень паршивые вы выбрали декорации. В чем смысл вашего предприятия?

— Я не собиралась вас убивать, — смотреть в глаза эфэлца было неприятно, и нордэна перевела взгляд на черное небо. Крупные звезды висели совсем близко. Самое время переходить обратно на «вы» и делать хорошую мину при плохой игре. — То есть, я собиралась, но не хотела. Снимите проклятие, Иргендвинд.

— Что? — непонимающе переспросил эфэлец.

— Проклятие снимите. Вы прокляли моего мужа. Снимите. Он вам ничего не сделал. Даже я вам, по большому счету, ничего не сделала. Ну родились мы в разных государствах. Ну нахамили друг другу самим фактом рождения. Это повод убивать, а не проклинать.

Сначала Дэмонре показалось, что Иргендвинд всхлипнул. Потом она поняла, что тот не плачет, а почти беззвучно покатывается со смеху.

— А что я вас сразу проклял, а не отравил-то? — простонал он.

— Не меня, а мужа моего…

— Ну это, конечно, многое меняет! Вы серьезно меня сюда из-за этого приволокли?

— Ну сюда вы сами докатились!

— До такой жизни, по-видимому, тоже, — эфэлец, бедный, аж задыхался.

— Но вы же что-то бормотали вслед, когда мы отъезжали…

— Тогда идите и складывайте костер, — фыркнул он. — Колдунов же сжигают, а не расстреливают…

— Слушайте, я тоже во всю эту чушь не верю, но про вас плохо говорят! — возмутилась Дэмонра.

— Согласен, повод веский, — кивнул Иргендвинд и попробовал пошевелить правой кистью. Поморщился. Спустил великолепное богохульство с упоминанием Создателя, всех его белокрылых легионов, златокудрых девственниц и прочих полумифических существ. Дэмонра мало понимала в имперской религии, но в похабщине понимала хорошо, а потому широту эрудиции эфэлца и его знаний в некоторых специфических областях оценила.

— Вы правда ждете от меня каких-то объяснений?

— Да.

Эфэлец, видимо, понял, что она не собирается сгорать со стыда и проваливаться сквозь камни — хотя вообще Дэмонре хотелось — вздохнул и сообщил:

— Я просто вас обругал. Не от большого ума, признаю. Вышел покурить, увидел вашу коляску, ну и сорвалось с языка. Можно подумать, вы со мной обошлись любезно.

— Так вы точно не проклинали? — уныло уточнила Дэмонра. Она удивилась не самому факту отсутствия проклятия — это как раз было нормально — сколько тому, что не сообразила этого сразу и наворотила столько глупостей. Чуть не пристрелила двадцатилетнего мальчика из-за вещей, в которые сама не верит. Эти вещи, конечно, прекрасно объясняли болезнь Рейнгольда, но корни зла, увы, следовало искать в более практических вещах. Колдуна-то на тот свет отправить, конечно, быстрее и удобнее, чем консилиум собрать.

— Точно, — Иргендвинд снова фыркнул от смеха. — Как вы себе это вообще представляете? Я, по-вашему, художественно лепил из воска человека, которого видел в первый и последний раз в жизни, и тыкал в полученный шедевр иголками? Резал кошек, кур и девиц? При этом читая молитвы задом наперед? Сидя на черном козле о трех рогах? Или отплясывал голым в полночь на кладбищенской земле? Да у вас, я смотрю, очень оптимистичное представление о том, как проходит жизнь среднестатистического эфэлца.

Дэмонра последовательно представила все перечисленное. Да, на месте эфэлца она тоже бы хохотала во всю мощь легких.

— Слушайте, не знаю, как вас зовут, я разозлился, да, — уже спокойно продолжил Иргендвинд. — Признаю. Я вспылил, хотя, наверное, не следовало — впрочем, обращаться к подданному эфэлской короны на морхэнн — не самое разумное решение. Но что было, то было.

— У вас на лбу не написано, какой короны вы подданный, — буркнула Дэмонра, скорее чтобы возразить хоть как-то. Невысокий зеленоглазый Иргендвинд мало походил на жителя кесарии. Разве что самых западных ее губерний, но выходцы оттуда редко блистали на балах при погонах и балеринах.

— Зато у вас — написано. Это не оскорбление, — быстро добавил эфэлец. Он сел и потер правое запястье. Дэмонра тоже решила, что достаточно валяться на холодных камнях, и кое-как приняла сидячее положение. Ей сделалось нестерпимо стыдно. Даже злости на поганого эфэлца не осталось. Нордэна старалась не смотреть на Иргендвинда.

«Боги мои, я угрожала человеку пистолетом за чернокнижие. Могу представить, что он подумал о Каллад. Вот и доказывай потом, что к востоку от Седой не едят девственниц и не потрошат детишек!»

— Я вас не проклинал. Только обругал, потому что вы здорово вывели меня из себя. Меня нечасто оскорбляют так, чтобы я не мог ответить. Вот и все. И я был не прав. Шлюха не пошла бы стрелять в принца не самого союзного государства, если бы ей показалось, что тот проклял ее мужа. Даже если принц не настоящий.

— И муж — гражданский, — продолжила Дэмонра и тоже расхохоталась. По большей части от нервов. — А вы правда принц?

— Очень мягко выражаясь, ненаследный.

Порыв ветра швырнул ей в лицо тучу мелких брызг. Горизонт уже начинал светлеть. Некоторые вещи, которые были возможны ночью, утром делались невозможны. Утром нельзя сидеть на гальке рядом с бастардом короля Асвельда и вместе с ним умирать от смеха над ночными глупостями. Дэмонра протянула Каниану чистый платок.

На молодом лице промелькнуло что-то непонятное. Иргендвинд извлек из кармана не менее чистый платок, приложил его к рассеченной брови и хмыкнул:

— Ну вот. Белый батистовый платок, в лучших традициях цивилизованного общества. А мне про нордэнов такие страшные байки рассказывали…

— Некромантия? — деловито уточнила Дэмонра. — Вивисекция? Антропомантия на еще живых врагах?

— Даггермар, — усмехнулся эфэлец.

Упомянутое коварное зелье многие до сих пор полагали основным и самым значимым вкладом Архипелага в калладскую культуру. Дэмонре, конечно, было немного обидно за родные пистолеты и апельсины в тепличках, но с гласом народа спорить не приходилось.

Нордэна извлекла из нагрудного кармана полупустую флягу и широким жестом протянула Иргендвинду.

Тот, помедлив, взял и стал осторожно отвинчивать крышку левой рукой. Правая у него несколько опухла. Покончив с этим трудоемким процессом, он приподнял флягу, словно чокаясь, и улыбнулся:

— Ну, будем знакомы. Каниан Иргендвинд. Адъютант господа бога.

Когда он не скалился, улыбка у него выходила даже приятная. Правда, улыбался эфэлец не разжимая губ. Нордэна механически отметила, что ее собеседник, скорее всего, скрытен, и в свою очередь представилась:

— Дэмонра Ингрейна. — «Адъютантом господа бога» она, определенно не являлась, поскольку тот ее не нанимал. В Каллад бога вообще отменили еще лет эдак за триста до ее рождения на свет. Нордэна прикинула политическую обстановку небесных сфер и выделила свое примерное место в заоблачной иерархии. — Помощник коменданта ада по особым поручениям. Правда, я в самоволке. Будем знакомы.

— Будем.

Эфэлец, по-мальчишески запрокинув голову, сделал пару глотков и вернул фляжку Дэмонре. Она тоже приложилась к ней, парой глотков, увы, не ограничившись. Мир сделался менее холодным и отвратительным. Смысла в нем, правда, от этого не прибавилось.

Дэмонра смотрела на двадцатилетнего эфэлца, которого ей следовало всячески презирать и ненавидеть, и от всей души жалела, что веселый и злой мальчишка не родился калладцем. Это было лучшим, что она вообще могла подумать о человеке.

— Судя по вашему внезапно погрустневшему лицу, вы вспомнили о нашем непрофессионализме и отсутствии патриотизма? — усмехнулся Каниан. — Успокойтесь. Ночью такие вещи простительны. И все кошки серы, а враги наповал благородны.

— А утром, как рассветет, значит, можно будет начинать друг друга ненавидеть?

— Зачем? Скорее всего, мы с вами никогда не встретимся при обстоятельствах, когда нам придется друг в друга стрелять. А патриотично ненавидят друг друга на балах пусть другие, мы с вами и так довольно отличились.

Дэмонра прикинула ситуацию, при которой они могли бы оказаться в состоянии войны с Эфэлом. Ситуация представлялась почти фантастической. В одиночку Эфэл не напал бы никогда: королевство можно было прикрыть на карте мелкой монеткой. Даже объединившись с Эйнальдом и Эссой — с которыми Эфэл упоенно грызся всю свою историю — они все равно оставались втрое меньше Каллад по территории, а по количеству военной силы — и вовсе уступали раз в пять-шесть. Даже если прибавить помощь от Аэрдис — большая часть военной мощи которого была направлена на то, чтобы удержать центробежные силы в огромной и многонациональной империи — все равно нападение выглядело бы самоубийственным. Прямая война Каллад и Аэрдис меньше всего была нужна этим двум государствам. Победителя, даже если бы таковой нашелся, тут же разодрали бы в клочья многочисленные крошечные королевства.

Конечно, всегда оставалась вероятность, что сбесившаяся Дэм-Вельда потребует еще хлеба и бодрого марша на запад, но рано или поздно кесари бы отправили богоравных нордэнов куда подальше со всеми их пожеланиями.

Если смотреть на вещи трезво, западная граница Рэды являлась тем самым разумным пределом, где Каллад следовало остановиться и поумерить свои амбиции. Не потому, что дальше не завоевали бы. Завоевать бы еще как завоевали. И Эйнальд, и Эссу, и Эфэл, если потребовалось бы. А вот удержать — вряд ли удержали бы. Борьба только с рэдскими инсургентами стоила казне немалых денег. А пример Аэрдис живо иллюстрировал, что рано или поздно случится со страной, где количество населения на завоеванных территориях превосходит коренное население втрое. Белокрылые в свое время начали чередой блестящих военных побед, а закончили — узаконенным рабством, кастами, концентрационными лагерями и прочими вещами, рядом с которыми даже зверства Темных веков казались счастливым вчерашним днем, а предельно милитаризированный Каллад — славным местом. Из рассказов Наклза выходило, что без голубых глаз, золотых волос и записи о чистой крови в империи лучше было вовсе не появляться на свет. Со взрывом рождаемости на окраинах там боролись весьма изобретательно и жестоко. Но, как подозревала Дэмонра, рано или поздно империя эту битву проиграла бы.

— В таком случае, забудем наши с вами всплески сомнительного патриотизма. Давайте считать, что я вас не обливала игристым, вы меня не оскорбляли, и потом мы взаимно не наставляли один на другого пистолеты.

Каниан хмыкнул:

— Ну, что-то уж давайте оставим в памяти. Знаете, Дэмонра Ингрейна, надеюсь, лет через тридцать, когда мы уже будем умудрены опытом и убелены сединами, мы с вами вспомним эту ночь. И снова как следует посмеемся.

— Надеюсь. Мне, наверное, не следует говорить, что я рада знакомству.

— Ни в коем случае. Это очень непатриотично, а чайки могут нас подслушать и все донести.

Нордэна сунула солидно полегчавшую флягу в карман, пистолет убрала в кобуру и кое-как поднялась. Ребра ныли, она недосчиталась каблука на правом ботинке, а в остальном жить было можно. Каниан рядом отряхивал брюки.

Волна снова ударила о прибрежные камни. Дэмонру обдало брызгами. Следовало поспешить, пока Рейнгольд не проснулся. Хотя ее и так ждал допрос на предмет десятка лишних синяков.

— Не сочтите за дерзость, — вдруг проговорил Каниан. — Что случилось с вашим мужем, если вы предположили такой странный вариант как проклятие?

Скрывать подоплеки своих подвигов смысла не имело. Дэмонра и так прекрасно осознавала, что более глупо выглядеть не будет, даже если скажет, что ей гадалка предсказала казенный дом, дальнюю дорогу и проклятие зеленоглазого недоброжелателя.

— Просто он никогда не болеет, а тут заболел. И дворецкий любезно прожужжал мне все уши о склонности вашего семейства к черной магии.

Иргендвинд поморщился:

— Честное слово, вот уж это чушь. Мои доблестные предки — как и все люди, чьи правнуки сейчас владеют землями и титулами — были убийцами, предателями, иногда даже ворами и с завидной регулярностью — клятвопреступниками. Также у них имелась плохая привычка травить своих врагов и политических оппонентов самыми изощренными способами. Все это доказуемо. Но сумасшедших среди них не попадалось. Великих черных магов, специалистов по инвольтации и прорицателей советую искать среди представителей самый древних и ныне самых бедных родов. Вот там очень кичатся некими запретными знаниями, простым смертным недоступными.

— Разве Иргендвинды не один из самых древних родов Эфэла? — удивилась Дэмонра. Она сама в генеалогии понимала мало, но вот Рейнгольд в таких вопросах ошибаться просто не мог.

Каниан улыбнулся куда-то в темноту, где шумело море.

— Мои родители, конечно, не оценили бы честности моего ответа. Нет. Мы вписаны в Бархатную книгу всего четыреста тридцать лет. И за последний век трижды оказывались на грани того, чтобы вылететь оттуда.

— Вы отказывали королю в кредите? — все, что Дэмонра знала об эфэлцах, сводилось к тому, что они — нация торгашей, где при бедном как церковная мышь короле ошивается огромное количество банкиров.

Каниан задорно рассмеялся:

— Мы еще в этой книге только потому, что никогда и ни в чем коронованным заемщикам не отказывали. Уверен, губернатор усиленно намекал вам, что мы бывали даже слишком безотказны.

Дэмонра хмыкнула. Губернатор и вправду намекал усиленно. Но спрашивать эфэлца в лоб, приходится ли он бастардом королю или об этом просто болтают, было совсем уж чем-то из ряда вон.

— Намекал. Но я еще не в том возрасте, чтобы серьезно относиться к старческой болтовне.

— Разумная позиция. К сожалению, светает. Боюсь, на этом наша с вами чрезвычайно любопытная беседа должна закончиться. Если вас с утра кто-то заметит на пустынном пляже в моем обществе, вам придется попрощаться с репутацией, а мне — с надеждой убраться из этой дыры без очередной дуэли. Если позволите дать вам совет, сводите мужа к врачу. Это иногда помогает, — вполне доброжелательно сказал Иргендвинд на прощание.

— Из уважения к вам не посоветую балерину пристрелить. Но что-то же надо с ней сделать, — улыбнулась Дэмонра в ответ.

— Знаете, у меня на родине очень широкое понимание слова «меценат». В лице Изольды я поддерживаю находящийся в упадке балет.

Дэмонре оставалось только усмехнуться и откланяться.

Они пошли в разные стороны, поскальзываясь на серых камнях. Шагов через десять нордэна обернулась.

Иргендвинд, разумеется, и не думал смотреть ей вслед в лучших традициях сентиментального романа. Он, прихрамывая, шел по самой кромке прибоя, четко выделяясь на фоне светлеющего неба.

Дэмонра отвернулась, ощущая малопонятную, ни к чему конкретно не относящуюся грусть.

А пять часов спустя она разорвала конверт с калладским штемпелем и, пробежав глазами первые строчки письма, уронила его на пол.

«Здравствуй, Дэмонра! — старательными округлыми буквами писала Магрит. — Спасибо за открытки, они чудесные! У нас все хорошо. Погода замечательная. У нас солнечно и ветрено…»

Когда Рейнгольд вошел в комнату, он увидел Дэмонру, сидящую на полу спиной к нему. Плечи нордэны дергались, словно она смеялась, но Зиглинд никогда не отличался оптимизмом. Хохотала Дэмонра обычно в голос, а теперь она молча давилась всхлипами.

Разгадка нашлась в шаге от загадки: на ковре валялось распечатанное письмо.

Дэмонра была не из тех людей, кого следовало прижимать к груди и успокаивать, ничего хорошего из этого бы гарантированно не вышло. Через несколько минут нордэна успокоилась сама. В последний раз шмыгнула носом, утерла красные глаза, поднялась сама и подняла письмо. Рейнгольд молча пронаблюдал, как она дочитывает его, потом тихо спросил:

— Он умер?

«Он» не нуждалось в уточнениях. Рейнгольд хватало ума не ревновать жену к человеку, с которым у той, по большому счету, не имелось ровно ничего общего. Тем более, если этим человеком являлся тридцатисемилетний маг, которому не так уж и долго оставалось ходить по земле. Правда, он испытывал какое-то извращенное любопытство, думая, стала ли бы она так же убиваться над его, Рейнгольда, смертью.

— Нет, — после паузы ответила Дэмонра. — Он не умер.

— Что тогда произошло?

— Ничего.

— Это «ничего» требует твоего присутствия в Каллад?

— Да.

— Я достану билеты.

— Ты самый благородный человек на свете, ты знаешь? — судя по тону, это никак не было комплиментом.

— Я просто знаю, что иначе их достанешь ты, и тогда у нас обоих будут проблемы. Я получил ответ. Спасибо моей сыпи и твоей бдительности, мы можем вернуться.

Глаза нордэны испуганно распахнулись:

— Что? Вернуться? Рэй, что с тобой? Это так опасно?

— Нет, — сказал чистую правду Рейнгольд. Если его подозрения соответствовали действительности, то опасности это не представляло. От этого просто всегда умирали. Но для таких смелых выводов следовало предварительно проконсультироваться со столичными светилами медицины. Мать, к гадалке не ходи, собрала уже целый консилиум.

— Ты можешь взять билеты на сегодня?

— Могу.

— Мы скоро вернемся, я тебе обещаю.

Рейнгольд посмотрел в окно, за которым блестело в солнечных лучах лазурное море. Он почти не сомневался, что видит это в последний раз в жизни, но ни о чем не жалел.

— Конечно, вернемся.

«И будем жить сто лет. И умрем в один день. И над нашими могилами даже зимою будет цвести шиповник. Ты сама-то в это веришь, радость моя?»

10

Дэмонра вихрем влетела в квартиру Зондэр, впустив за собою уличную пыль, паровозную гарь и тревогу. Клацнула дверь, грохнула снесенная тумбочка, упала напольная вешалка, и рыжая нордэна явилась перед обитателями дома во всей своей несколько подпорченной долгим пребыванием на солнце красе.

Зондэр стоически проигнорировала разгром в прихожей и с большим самообладанием поинтересовалась:

— Ты, надеюсь, хорошо доехала?

— Вполне.

— То есть жандармы тебя не преследовали или жандармы, преследовавшие тебя, уже закопаны? — уточнила Мондум. Она всегда предпочитала знать подобные тонкости заранее.

— Я здесь на законных основаниях, — Дэмонра, наконец, перевела дыхание. — Рейнгольд заболел.

— Надеюсь, ничего серьезного?

— Зондэр, как ты думаешь, меня пустили бы назад, если бы там не было ничего серьезного? Разумеется, я не знаю! Почему Магрит отправила письмо от тебя?

— Потому что живет у меня последние три недели. Давай ты сядешь? Ты бурно жестикулируешь рядом с трюмо, доставшимся мне от бабушки.

Дэмонра махнула рукой, едва не задев бесценное зеркало, сбросила туфли и молча прошествовала в гостиную.

— Присядь. Я принесу чаю и пошлю за Кейси.

— Кейси? Она здесь причем?

— Дэм, спокойно. И да, Ингегерд убили, постарайся излить свою радость до момента, как придет Кейси.

Дэмонра сощурила глаза:

— Никакой особенной радости я по этому поводу не испытываю. Не скрою, огорчаться тоже нечему. Но при Кейси я уж как-нибудь сделаю вид, что сочувствую ее потере. И кто же так оригинально облагодетельствовал наш народ?

— Некий калладец, предположительно по имени Вигнанд Майер, которое, опять-таки предположительно, фальшивое.

Зондэр показалась, что, когда она произносила имя убийцы, в глазах Дэмонры мелькнуло удивление.

— И где теперь этот Вигнанд? Еще дает показания или уже висит? Или богоравные потребовали его голову?

— Непременно потребовали бы, но он очень вовремя покончил с собой в допросной. Разумеется, сейчас я делюсь с тобой конфиденциальной информацией, полученной от друга, так что это должно остаться между нами.

— Ну разумеется. На досуге я выпью за райские кущи для этого Вигнанда. Может, Создатель за хорошее поведение при жизни простит ему самоубийство, чем бесы не шутят?

— Дэмонра…

— Будь спокойна, при Кейси у меня хватит ума этого не говорить.

— Странно другое. В то утро — часа за четыре до убийства — мне принесли очень своеобразную посылку. Подожди.

Зондэр исчезла в спальне и вскоре вернулась с кипой бумаг.

— Они лежали в цветочной корзине под розами. Я даже сперва подумала, что на старости лет отхватила себе таинственного поклонника, но ни один мой калладский знакомый не знает нашего языка. А я, в свою очередь, не знаю никакого Ингмара Зильберга.

— Я его знаю, вернее, я его видела. Позволишь взглянуть?

Зондэр пожала плечами и передала Дэмонре всю кипу. Большая часть бумаг все равно представляла собою шифровки. А счета за кильку вряд ли кого-то интересовали.

Дэмонра, пробежав глазами то, что зашифровано не было, поджала губы.

— Да, прими мои соболезнования насчет Немексиддэ. На этот раз совершенно искренние. Я не буду кричать, как это модно, что она была великой женщиной и светочем добра, но она прекрасно справлялась со своими обязанностями, умудряясь попутно оставаться человеком.

— Все в порядке. Так что ты скажешь?

— Скажу, что тебе прислали очень опасный подарок. Этот Зильберг трудился советником Немексиддэ. Он, похоже, вывез лучшую часть бухгалтерии и что-то еще. Я не сильна в этих шифрах, но их можно показать Наклзу. Что с ним, кстати? Я, собственно, примчалась за этим.

— Прекрасно понимаю. Выдохни, все не так страшно. Давай я наведу чаю, а там придут Кейси с Магрит, и мы все спокойно обсудим.

Дэмонра подозрительно сощурилась, но спорить не стала. Она прихлебывала чай, листая бумаги, и хмурилась.

За Кейси послали мальчишку, а Магрит в последнее время и так почти сутками сидела у нее. Их ждали чуть меньше часа.

Зондэр отдала должное стараниям Дэмонры: она действительно принесла вполне правдоподобные и деликатные соболезнования, не сказав о покойной ровно ничего хорошего или плохого. Кейси кивнула и быстро перевела разговор на погоду. Прелюдия на этом закончилась.

— Магрит, ты не могла бы спуститься вниз и спросить лифтера, что происходит? Лифт скрипел половину ночи, пусть он что-нибудь сделает, — как можно более буднично попросила Зондэр.

Поняла Магрит или нет, что ее выставляют из комнаты, знала только Магрит. Тем не менее, рэдка кивнула и вышла.

Когда ее шаги отзвучали, Кейси нарушила тишину:

— Дэмонра, у нас тут проблемы.

— Я поняла.

— Нам кажется… О бесы… Понимаешь, там царапины под лестницей, а я наводила справки, Абигайл Фарессэ — помнишь такую? — она сейчас не живет с мужем в Рэде. Она, наверное, даже не уезжала, а у него пол под лестницей исцарапан, а Магрит видела призрака…

— Итак? — вполне равнодушно уточнила Дэмонра.

— Мы думаем… Бес дери, нет, это я думаю. Я думаю, что Наклз где-то держит Абигайл.

— Замечательно, — неожиданно спокойно заметила Дэмонра. — А ты тоже так думаешь, Зондэр?

— Нет, я думаю, что он ее убил.

Нордэна фыркнула:

— Занимательные гипотезы. И вы только за этим меня вызвали?

— Дэмонра, я понимаю, что он твой друг, но это не дает никому права…

— Зондэр, остынь. Я тоже учила юриспруденцию. Кейси, не вздумай шмыгать носом, все не так уж страшно.

— Не могу понять, что именно кажется тебе таким забавным?

— Ваша игра в детективов.

— Что-о?

— Да ничего. Наклз нигде не держит Фарэссэ и уж точно он ее не убивал. Вообще-то, Фарэссэ убила я. А закопал Гребер, если кому-то интересны радужные детали.

На несколько секунд в гостиной стало тихо.

— Этого быть не может, — выдохнула Кейси.

— Чего не может быть, так это Наклза, убивающего кого-то из соображений ревности, — усмехнулась Дэмонра. — Бесы дери, вы так меня напугали с этим письмом. Я подумала, что что-то и вправду произошло.

Зондэр сверкнула глазами:

— В таком случае, нет, все в полном порядке, у тех, кого такой порядок устраивает.

— Не совсем, — покачала головой Кейси. — Я тогда вообще ничего не понимаю. Магрит говорит…

Дверь открылась. В комнату вернулась рэдка, несколько запыхавшаяся.

— Я сказала насчет лифта, они проверят…

— Магрит, а ты что-то знаешь про Абигайл Фарэссэ? — поинтересовалась Дэмонра.

Та на минутку задумалась, а потом простодушно ответила:

— Ну да. Наклз к ней… ну… вечерами ходит. На Болотную, дом восемь.

— К ней? — мертвым голосом уточнила Дэмонра. — Ты уверена?

— Да. Я однажды видела, как Наклз начал читать письмо и пробормотал что-то вроде «Ну, Аби, это-то зачем?»

— А письмо видела?

Магрит покраснела до ушей.

— Да говори уже! — рявкнула Дэмонра. Зондэр знала нордэну достаточно давно, чтобы понимать: та чудовищно напугана.

— Я обша… я смотрела его пальто. Там нашла письмо. Правда, внутри оно было…

— Магрит!

— Оно пустое. Чистый лист.

Дэмонра поднялась так резко, что едва не перевернула кресло.

— Все, — как-то очень спокойно сказала она.

Магрит шмыгнула носом. Кейси молча заплакала. Зондэр подумала, что ей стоило догадаться раньше.

Человек читал пустые письма из пустых конвертов. Все было даже слишком очевидно.

Глава 4

1

Дэмонра всегда знала, что Наклз, скорее всего, умрет раньше нее. Из среднего срока жизни мага — сорока-сорока пяти лет — в Каллад никто не делал особенного секрета. Когда нордэне было двадцать с небольшим, это казалось ей бесконечно несправедливым. Став старше, Дэмонра осознала, что справедливость — справедливостью, а предъявить обвинение в преднамеренном убийстве лучшего друга имперскому Создателю у нее вряд ли получится. К сожалению, за последующие годы дальше этой мысли в своем смирении перед судьбой она так и не продвинулась. Нордэна знала, что Наклз умрет молодым, и при этом верила, что он будет с ней до самого конца ее земного забега по приключениям. Потому что без Наклза этот забег лишался половины удовольствий и, пожалуй, всей надежды понять его смысл. Такие парадоксальные размышления легко уживались в ее голове, как там вообще уживалось множество противоречащих друг другу идей и концепций. Как истинная нордэна, Дэмонра верила, что скоро зазвонят колокола, история завершена и ничего тут больше не будет, только лед и небо. Это не мешало ей, как истинной калладке, носиться с пистолетом и шашкой по городам и весям во имя вящего блага кесарии в несуществующем и невозможном будущем. Кипучую смесь любви и ненависти к Дэм-Вельде не стоило даже упоминать. Какие чувства Дэмонра испытывала к Каллад, не разобрали бы и бесы, но огромная гордость за кесарию сочеталась с сильнейшим желанием повесить на ближайшем фонаре половину ее верхушки и запустить по этому поводу торжественный салют. Вот с таким сумбуром в голове, мыслях и чувствах она и ехала через густые южные сумерки к родным черно-белым флагам.

Рейнгольд спал, отвернувшись к стене. За окном поезда лениво проплывали редкие огни. Колеса издавали мерный перестук. Из вагона-ресторана доносились голоса и смех. Дэмонра смотрела то в потемневшие окна, то на затылок Рейнгольда, смутно белевший в полумраке. Зажигать лампу нордэна не стала, чтобы свет не мешал Зиглинду спать, и стеклянный плафон тускло поблескивал на столе. Самой Дэмонре не хотелось ни читать, ни спать, ни думать.

За неполные два месяца, проведенные в Виарэ, от Наклза ей пришло ровно одно письмо, если три слова на белом листке заслуживали такого названия. «Не смей возвращаться», — вот и все, что он удосужился ей написать. В ответе Дэмонра, конечно, с большими подробностями рассказала, где она видела Наклза и как высоко ценит его мнение, но отправить письмо не успела: прилетела весточка о «солнечной и ветреной погоде» от Магрит. Дальше Рейнгольд продемонстрировал очередные чудеса выдержки и благородства — после каждого такого чуда Дэмонра чувствовала себя еще хуже, чем до него — и вот они в комфортабельном международном вагоне катили в калладскую столицу, допущенные и прощенные.

Наверное, ехать обратно в кесарию с фальшивой метрикой, в парике и с пистолетом под боком в вагоне третьего класса было бы не так удобно, но это избавило бы нордэну от четырех суток безуспешных попыток разложить по полкам принципиально несовместимые вещи. Требовалось как-то согласовать любовь к Каллад и финансирование врагов Каллад. Симпатию к рэдцам и пальбу по этим самым рэдцам. И девочку Агнешку с мятой ленточкой, и кесаря, который всегда прав. И Наклза, которому нельзя помочь и к которому она мчалась через наступающую ночь, этим вбивая последний гвоздь в крышку гроба их с Рейнгольдом будущей жизни. И Рейнгольда, который ей в этом помог. И многие другие такие же глупости и нелепости, которые складывались в ее, Дэмонры, бестолковую жизнь.

«Какая ни есть, а другой у меня уже не будет», — вывод не то чтобы утешительный или претендующий на оригинальность, но единственно возможный.

В конце концов, почти все события, которые Дэмонра считала важными, произошли случайно и, в большой мере, благодаря ее личной глупости. Она по глупости завалила зачет, из-за которого осталась в столице, когда ее мать и отец укатили на празднество в Рэду, чтобы никогда не вернуться назад. Правда тот факт, что из саней в последний момент вылетела она, а не Мейнард Тальбер, был уже его личной глупостью, к которой Дэмонра имела самое посредственное отношение. Потом она из упрямства, глупости и обиды на весь белый свет со страшным скандалом перевелась в высшее военное училище имени Зигфрида Зигерлейна, не имея ровно никаких склонностей к военному делу. (В нелегкой борьбе с руководством училища ей помогли родственники по отцовской линии, совершенно явно выражавшие надежду, что по окончании обучения она сложит голову каким-нибудь более приличным способом, чем ее мать, и, желательно, поскорее.) По завершении, мягко говоря, сильно ускоренного курса Дэмонра получила лейтенантские погоны и тонкий намек от преподавателей: ее выбор, конечно, заслуживает всяческого уважения, но не осесть ли ей где-нибудь при штабе? Вильгельм Вортигрен, бывший в хороших отношениях с Рагнгерд, предлагал ей должность адъютанта. По большому счету, это была огромная честь. Дэмонра до сих пор радовалась, что тогда у нее хватило гонора и глупости отказаться. Согласись она, наверное, ее жизнь сложилась бы значительно успешнее с точки зрения высшего общества и безо всяких лишних драм. Она никогда бы не ввязалась в «Зимнюю Розу». И никогда не встретила бы Наклза. Хотя последнее, пожалуй, стоило приписать заслугам одного хитрого рэдского революционера с глазами поэта и манерами принца в изгнании.

«Кассиан Крессэ, большая ты сволочь», — почти с нежностью подумала Дэмонра, вспоминая давние дни, пропахшие паровозным дымом и разлукой. В один из тех дней она — двадцатиоднолетняя, встрепанная, несчастная, с гудящей от похмелья головой — сидела на кухне своей рэдской дачи и думала, кому бы этот треклятый дом продать. Гребер, который все никак не мог себе простить, что загулял с симпатичной селянкой именно тогда, когда «враги» взорвали его «барышню», грустно втолковывал новой «молодой барышне», что продавать дом не надо. А потом в дверь деликатно постучали.

Кассиан Крессэ явно принадлежал к той породе мужчин, в которых юные девушки влюбляются сразу и насмерть, попутно совершая массу глупостей. Ореол безвинного страдальца за свободу родины, пушистые кудри и глаза случайно спорхнувшего с фрески Заступника делали свое черное дело. Лет в четырнадцать даже Дэмонра, вообще мало интересовавшаяся противоположным полом, поглядывала вслед трагическому красавцу и сочиняла в голове пламенные письма к кесарю с призывами оставить братский рэдский народ в покое. По счастью, у нее хватило ума ничего подобного не написать.

Виделись они с Кассианом не особенно часто — только летом, когда семья Вальдрезе-Рагнгерд выезжала на дачу в Рэду, в чудесный и тихий уголок, который калладцы именовали «провинцией». Во всем остальном мире его назвали бы деревней. Кассиан — тогда еще двадцатипятилетний и без жестких складок у губ — порою появлялся на дворе, перебрасывался с Рагнгерд какими-то словами и почти сразу уезжал. Изредка, правда, оставался на обед, где держал себя очень скромно и уважительно, почти не поднимая красивых глаз ни на хозяев, ни на, упаси Создатель, их дочку. О том, какие дела могут быть у ее матери с этим хорошо воспитанным молодым человеком, Дэмонра узнала значительно позже, буквально за полгода до смерти Рагнгерд. Но она всегда догадывалась, что через него мать и отец передают рэдцам какую-то помощь. Как выяснилось потом, дэм-вельдские лекарства. А он в порядке личной благодарности иногда сообщал, где будут пускать под откос очередной поезд и кому из губернаторов лучше не выходить на улицу. И у Дэмонры как-то никогда язык не поворачивался назвать его «осведомителем». И ее родители, и Кассиан рисковали, но игра продолжалась. В принципе, весь проект «Зимняя Роза» Дэмонра считала закономерным продолжением той игры.

Потом мать послали «усмирять» Рэду. Что там происходило в действительности, Дэмонра не знала, но была почти уверена, что Кассиан больше никогда не переступит их порога. Права она оказалась только отчасти — при живой Рагнгерд не переступил. А вот спустя полгода после подрыва часовни, когда Дэмонра приехала в Рэду, чтобы забрать из дома нужное и выставить его на продажу, напомнил о себе.

— Я приношу вам свои глубокие соболезнования, — с порога сказал он, не опуская красивых серо-синих глаз.

— Может, они еще и искренние? — фыркнула Дэмонра, которая в те дни вообще слишком много фыркала и слишком мало слушала.

— Вполне искренние, — не изменившись в лице, ответил Кассиан. — Не стану рассказывать вам, что любил ваших родителей, но в неуважении к ним меня упрекнуть будет сложно.

— Уважении? — присвистнула Дэмонра. — И как оно ужилось с карательной операцией?

Глаза Кассиана потемнели:

— Не скрою, трудно ужилось. В утешение вам могу сказать, что ваша мать всегда была безжалостна, но никогда не была жестока.

— «Жестоким можно быть к детям и животным. А к врагам можно быть только безжалостным», — процитировала Дэмонра то, чему учили каждого калладца. — И я не нуждаюсь в ваших утешениях.

Кассиан пожал плечами:

— Как вам угодно. Я только пришел уточнить: мне считать договор с вашей семьей расторгнутым?

Дэмонре захотелось крикнуть, что она сейчас расторгнет этот договор, просто всадив в лоб рэдского красавца пару-тройку пуль, но нордэна как-то сдержалась.

— Вы считаете, вы честно выполнили свои функции как осведомителя? — только и сумела прошипеть она, чувствуя, как подкатывает бешенство. Ее родители могли остаться живы, предупреди Кассиан заранее о готовящемся теракте.

При слове «осведомитель» на красивом лице появилось брезгливое выражение.

— Да, — с неожиданным спокойствием подтвердил Кассиан. — Именно так я и считаю. Кто бы ни подорвал церковь, это сделало не рэдское подполье.

— Да неужели.

— Неужели. Уверяю, рэдцы бы выделили вашей матери фонарь. Мы просто долго искали подходящий…

— Неужто не нашли?

— Не успели. Напоминаю вам, что, помимо вашей матери и отца, а также ряда других титулованных калладцев, в полном составе погиб детский хор, — раздельно и куда менее мягко, чем всегда, произнес Кассиан. — Подорвать два десятка ребятишек в доме Создателя? Кто угодно, но рэдцы так бы не сделали. Не вышло бы с фонарем — мы бы обстреляли карету или даже пустили поезд под откос. Но никогда бы не взорвали церковь и детский хор. Право слово, вы, калладцы, очень самонадеянны, если думаете, что ваши смерти по цене сопоставимы с нашим бессмертием! — отчеканил он.

Пока Кассиан говорил, Дэмонра неотрывно смотрела ему в глаза, и тот взгляда не отводил. Ему стоило или с ходу поверить, или расстрелять ко всем бесам прямо здесь. Нордэна остановилась на первом варианте и, недовольно поджав губы, отодвинулась с порога, пропуская вечернего гостя в дом.

— Пересмотрим договор, — пробурчала она. Кассиан молча проследовал за ней.

За последующий год в опрометчивом решении поверить рэдскому революционеру на слово Дэмонра не раскаялась. Кассиан, пожалуй, даже не являлся революционером в строгом смысле этих слов. Во всяком случае, его убеждения никогда не казались нордэне бреднями либерального или нигилистического толку. Дэмонра скорее воспринимала Кассиана как правильного рэдского патриота, самой неправильной жизнью загнанного в безвыходное положение. Настоящие инсургенты вздернули бы его на первом же суку, разнюхав, как именно он достает контрабандные дэм-вельдские антибиотики и чем за них расплачивается. Кассиан это, конечно, хорошо понимал, для прикрытия содержал партию горластых патриотов — правда, сугубо мирных — и был хитер как лис. В какой-то момент попавшую в струю революционной романтики Дэмонру даже посетила шальная мысль, что она любит этого отважного и по-своему порядочного человека и готова прожить с ним остаток дней, перебираясь с одной конспиративной квартиры на другую. На ее счастье, Кассиан, при всем своем блестящем умении врать, в каких-то вопросах оставался честен. Он прямо сказал, что для него на первом месте есть и будет Рэда, на втором — мать — если верить ему, истинная святая, а на третьем — партийная касса. Дэмонра же — слишком шикарная женщина, чтобы претендовать лишь на утешительное четвертое место. «Шикарная» Дэмонра уважала мировоззрение Кассиана по первому пункту, с натяжкой понимала — по второму, но вот третий был совершенно неприемлем. Так что карьера жены инсургента у нордэны не сложилась, но это вовсе не мешало ей иногда наслаждаться обществом последнего революционного романтика с фейерверком идей, двумя старомодными пистолетами и талантом рассказывать байки.

Обычно услуги, которые Дэмонра оказывала рэдцам, ограничивались поставкой медикаментов детским домам, да консервами, если выдавалась тяжелая зима. В принципе, почти то же самое позволялось делать и официально, но многие лекарства лицензировались. К тому же, в кесарии косо посмотрели бы на человека, отправляющего дорогие антибиотики в Рэду. Истинным калладским патриотам полагалось патронировать калладские детские дома и богадельни. Кассиан же, к его чести, редко выдавал кого-то напрямую, но предупреждал, когда ситуация накалялась. Видимо, не хотелось ему второго «усмирения» Рэды.

Просьбами личного характера он Дэмонру не отягощал, кроме одного случая, произошедшего чуть ли не в самом начале их долгого и приятного знакомства. Стояла поздняя осень, взвод мерз и мок под дождем на самой границе Рэды. Было невыносимо скучно. Поэтому, когда Дэмонра, одним туманным вечером возвращавшаяся на квартиру, увидела подозрительно знакомые глаза у приехавшего в провинциальный театр актера, она испытала желание не придушить поганого шпиона, а расцеловать его в обе щеки. Актер тем же вечером недурственно исполнил пару слезливых романсов, сорвал аплодисменты, отменно пропев, пожалуй, самую народную калладскую песню про уводящие вдаль дороги, и очень натурально изобразил, что сражен красотой местных дам. Едва оставшись с Дэмонрой наедине, он, вопреки традициям, опустил разговоры про куртуазную любовь и даже саму любовь и сразу перешел к делу.

«Нужно провезти почти через всю Рэду — от Клэвре до Враньих Костей — необычный груз», — сообщил Кассиан. — «На себя могу взять все дорожные расходы и сколько скажешь сверху в пределах разумного…» Дэмонра, рассчитывавшая на приятный вечерок, нюхом почуяла, что как-то слишком быстро Кассиан попытался перейти к коммерческой стороне сугубо дружеской услуги, и насторожилась. Попыталась выяснить, что именно нужно везти, но «груз» так и остался «грузом». Правда, крупногабаритным и транспортабельным только целиком. Как истинная нордэна, Дэмонра тут же вспомнила о грузе военного назначения. «Ты же не думаешь, что я повезу ваше оружие или взрывчатку?» — возмутилась она. Нордэна всегда утешала себя мыслью, что именно боевому крылу рэдского подполья не помогает никогда и ни в чем. Кассиан скривил губы: «Я сказал „необычный“ груз. Не думаешь же ты, что взрывчатка — что-то уникальное в моей практике?» Нет, таких глупостей Дэмонра, разумеется, не думала. Но поставила хитрющего революционера перед фактом, что она, пока не узнает природу груза, палец о палец не ударит. Ни ради старой дружбы, ни тем более за деньги. Никакие деньги не стоили того, чтобы быть повешенным на Волчьем поле по обвинению в государственной измене. На прямой вопрос «Что это?» Кассиан замялся. Потом ответил: «Оружие. По классификации Рэссэ-Мадьяр, это оружие». Дэмонра напрягла память, пытаясь сообразить, что же там было в приложении к этому пакту. «Двуногое оружие», — со вздохом уточнил он. Дэмонра, наконец, взяла в толк, что речь идет о перевозке мага. Ей стало, по меньшей мере, тошно от такой затеи. С меньшей охотой она взялась бы перевозить разве что обоз с девками. «Я тебя умоляю. Один раз. Могу тебе поклясться, что Каллад это ничем не угрожает», — продолжал «обработку» Кассиан. Когда рэдец задавался целью, он легко мог изобразить самого несчастного и порядочного человека на свете. «Усыновите меня, пожалуйста!» — так и просили грустные и в высшей мере честные глаза. Нордэна сопротивлялась, насколько ее хватило, а потом выругалась, капитулировала и пошла к начальству, чтобы выхлопотать себе двухнедельный отпуск по семейным обстоятельствам.

«Груз» Дэмонре обещали передать в домике, стоящем на отшибе неприглядного вида деревеньки. Места были мрачные. «Клэвре» обозначалось на карте Кассиана как село, но больше напоминало скромных размеров деревню. Большая часть домов — старых, покосившихся и отличающихся от сараев разве что наличием труб — лежала в распадке между холмами, поросшими лесом. Далеко не все дома выглядели жилыми. Стояла поздняя осень и Дэмонра, привычная к калладской стуже, сразу обратила внимание, что дым шел из труб едва ли у трети всех жилищ. Когда управляемый Гребером экипаж подъезжал к нужному месту, день уже клонился к вечеру, и старинная церковь, венчавшая ближний холм, показалась Дэмонре весьма зловещей. На вершине дальнего холма виднелось странное сооружение, назначения которого нордэна с ходу определить не сумела. Выглядело оно как несколько десятков обгорелых костей разной длины, торчавших из земли. Высоты постройки Дэмонра определить на глаз не могла, но на странно лысой вершине холма выделялась она заметно. «Это капище?» — спросила нордэна Гребера. «Да все капища посносили давно», — охотно пояснил денщик. Он вообще любил, когда Дэмонра расспрашивала его о Рэде, как бы признавая за ним авторитет в данном вопросе. «Что не снесли белокрылые и калладцы, то сами рэдцы еще лет триста назад спалили, когда на ведьм охотились. Капища, барышня, если где и сохранились, так в глухих лесах или под землей. А на холме, скорее всего, раньше поместье стояло. Видите, там кое-где балки сохранились? Сгорело, небось. Сами знаете, тут еще лет десять назад любили богачам красного петуха пустить…» Присмотревшись к диковинной постройке внимательнее, нордэна вынуждена была признать правоту Гребера. Загадочное «капище», скорее всего, раньше представляло собою просторный господский дом. Обугленный скелет прошлого благополучия на фоне закатного неба выглядел особенно символично и зловеще. Нордэна поежилась, задернула шторку и откинулась на сиденье, надеясь как можно скорее получить «груз» и убраться подальше отсюда.

Дом стоял на отшибе, да еще практически спрятавшись за холмом от всей прочей деревни. Полудохлая герань на окне, выбранная Кассианом в качестве условного сигнала «все в порядке», разрешила оставшиеся сомнения нордэны. Дэмонра вышла из закрытого экипажа, кутаясь в плащ от соглядатаев и холода, поднялась по ветхому крыльцу и в меру своих способностей отбарабанила условный стук. Выкрашенная уже порядком облупившейся зеленоватой краской дверь отворилась почти мгновенно. Возникший за ней парень, замотанный в шарф по самые уши, отвесил Дэмонре короткий поклон и отступил к стене, пропуская ее в комнату.

Комната в доме имелась всего одна, но ее разделяла перегородка. По большому счету, дом следовало бы назвать избой. Для этого определения у него имелось все, от низких прокопченных потолков до огромной печки, потрескивающей в углу.

Дэмонре недвусмысленно указали, куда ей следует идти. Во второй половине, отделенной перегородкой, нордэна боковым зрением заметила пожилую женщину, которая, впрочем, так и не вышла поздороваться. А в первой, куда ее провели, стоял стол, два стула — на них сидели «передающие груз», о которых предупреждал Кассиан — и потрескивала печь. На печи, среди перин и подушек, уютно устроились четыре кошки, на полу под ней валялись какие-то мешки. Между мешками и свернутым ковром, на грязном дощатом полу сидел человек со связанными за спиной руками и с мешком же не голове.

Нордэна удивленно смотрела на обещанное Кассианом «двуногое оружие». Все, что Дэмонра знала о своем «грузе», сводилось к тому, что за ним охотится чуть ли не вся имперская разведка в связи с катастрофой на одном из заводов в столице Аэрдис. И еще то, что Кассиан клялся, будто этот человек — не террорист. Его требовалось отвезти во Враньи Кости — болотистую местность по самой западной границе Каллад — и там отдать в приют для умалишенных. Офицеру кесарской армии, особенно с типично нордэнским лицом и еще более типично нордэнским пистолетом, конечно, сделать это было значительно проще, чем рэдцам. У Дэмонры не стали бы спрашивать документы на каждом столбе. Но вот расстрелять и закопать в каком-нибудь безвестном перелеске могли бы за милую душу.

До этого момента ей ни разу не приходило в голову, что мага передадут связанного и с мешком на голове. «Оружие» тем временем чихнуло несколько раз и снова затихло.

— Мне нужно оставить какую-то расписку? — раздраженно поинтересовалась Дэмонра, глядя на двух молодых рэдцев. Мешок на голове конвоируемого ей сразу не понравился. И еще ей не нравилось то, что, очевидно, простуженный человек сидит на холодном полу, когда над ним на печи дрыхнут четыре толстые кошки. Хотя бы подушку и одеяло могли бы ему выделить, если уж не хотели на печку пускать. В избе было не то чтобы очень тепло. Дэмонре для полного счастья только не хватало, чтобы маг в пути умер от пневмонии. — Приемо-сдаточный акт писать будем? — громче и тверже вопросила она.

Один из рэдцев молча покачал головой. Второй извлек из кармана листок бумаги и криво накарябал на рэдди: «Не говори ни с кем при нем. Не описывай местность. Не снимай мешок».

— Если вы думаете, что я потащу его через всю страну с мешком из-под картошки на голове, то вы идиоты, — вслух ответила Дэмонра. — Мне не хочется пойти на каторгу за работорговлю.

Рэдец равнодушно пожал плечами, мол, как знаешь.

Связанный снова тихо чихнул. Кошки зашипели.

Дэмонра поняла, что ей хочется немедленно оказаться как можно дальше от этой избы. Тут даже от стен несло страхом. Ей не нравилось все: замотанные в шарфы по самые глаза рэдцы, мерное поскрипывание из-за перегородки, злые желтые огоньки над печью.

Нордэна сделала вид, что хочет посмотреть в окно и, оказавшись под нужным углом к входной двери, еще раз мельком заглянула за перегородку, отделяющую вторую половину комнаты. Источник мерного скрипа стал понятен: пожилая женщина теперь сидела в кресле-качалке, почти спиной к нордэне. На подлокотнике лежала ее все еще красивая рука с длинными пальцами и безукоризненным маникюром. Обручальное кольцо на левой руке, скорее всего, означало, что женщина — вдова. Для крестьянки у нее были слишком холеные кисти и слишком дорогая качалка, которую крестьянке вообще иметь не полагалось. Дэмонра замешкалась, пытаясь понять, что еще ей не нравится в обитательнице второй комнатки, как вдруг женщина раздраженно пробарабанила пальцами по подлокотнику. Рэдцы сделали из этого свои выводы.

«Уходите сейчас», — написал один из них и выразительно повертел перед носом Дэмонры бумажкой, указывая второй рукой на дверь. Видимо, сомневался в способностях калладки читать на рэдди.

— Может, бутербродов на дорожку выдадите, любезная? — усмехнулась Дэмонра в сторону женщины. Оба рэдца разве что не подпрыгнули и стали делать нордэне знаки, чтобы она замолчала.

— Хорошо, поедем без бутербродов. Счастливо, мадам, счастливо, господа, — неприязненно сказала нордэна и потормошила пленника за плечо. Тот вздрогнул от прикосновения, но не издал ни звука.

— Вставай. Пойдем, — Дэмонра решила, что, с учетом ее крайне скромных познаний в аэрди, правильнее всего будет обращаться к нему на рэдди.

Тот, видимо, ее слова понял и послушно поднялся. Мужчина оказался выше Дэмонры почти на голову. Нордэна аккуратно взяла его за плечо и, не встретив никакого сопротивления, повела к дверям.

— Я сниму с него мешок, как только мы окажемся снаружи. Можете закопаться в подпол, если вас что-то не устраивает, — сухо сказала нордэна на прощание.

Женщина еще раз нервно пробарабанила пальцами по дереву, но человеческого ответа не последовало.

— Маги, чтоб вы знали, видят через любую ткань, кроме бархата, — не удержавшись, поделилась Дэмонра распространенным калладским поверьем. — Но, если в полночь слазить на кладбище и съесть там три комка земли со свежей могилы, можно защититься от колдовства. Действует на месяц.

Если бы кто-то в этот момент сказал Дэмонре, что она совершает поступок, который во многом определит всю ее дальнейшую жизнь, нордэна бы посмеялась. Тем не менее, именно при таких обстоятельствах — поздней осенью, в мрачном доме, под скрип неуместной качалки, чем-то напоминающий скрежет мельничных жерновов — она впервые увидела Наклза.

Хотя познакомились они, конечно, на четыре дня позже.

— Ступеньки, — предупредила мужчину Дэмонра, крепко держа за плечо. Тот стал идти еще осторожнее: он вообще двигался неловко и неуверенно, как будто его плохо держали ноги. Дэмонре оставалось только порадоваться, что высокий пленник был тощ как щепка и, наверное, нордэна даже сумела бы удержать его, вздумай тот упасть. Мужчина аккуратно спустился с рассохшегося крыльца и застыл.

Незаменимый Гребер сидел на козлах экипажа в паре шагов от дома. Смирная кляча — одна из двух, тащивших экипаж — недовольно фыркнула и переступила с ноги на ногу. Дэмонра распахнула дверцу и легонько подтолкнула мага.

— Давай внутрь. Ага, на подножку. Аккуратно, голову наклони. Молодец.

«Двуногое оружие» не оказало никакого сопротивления и на этом этапе. Пленник молча влез в экипаж и забился в дальний угол. Дэмонра села рядом.

— Гребер, поехали. Сильно не гони.

Экипаж тронулся.

Дэмонра скосила глаза на своего странного попутчика. В конце концов, окна были занавешены почти наглухо, и никто бы не увидел его, да и он бы никого, кроме нее, не разглядел. Мешок следовало снять. Нордэна неплохо понимала необходимость убивать врагов, но никогда не понимала необходимости их унижать, тем более безо всякой практической цели. Ей, к счастью, не требовалось мага запугать или выколотить из него какую-то информацию. Только принять в пункте А и передать в пункте Б. Все.

— Я сейчас вас развяжу и свяжу руки спереди. Это будет не так неудобно. Если не будете дергаться, и мешок сниму.

Не дождавшись от пленника никакой реакции, нордэна приступила к выполнению своих обещаний. Она почти не удивилась, увидев на тыльной стороне его ладони синий пятизначный номер. По некоторым оговоркам Кассиана — нордэна, впрочем, сомневалась, что он способен оговариваться без каких-либо далеко идущих целей — Дэмонра догадывалась, что везет имперского мага.

Вообще калладскому офицеру полагалось немедленно его расстрелять, без суда и следствия. Столкнись они в чистом поле, Дэмонра так бы и сделала, но в покачивающемся экипаже все воспринималось не столь однозначно. «За ним гоняется Аэрдис, а не Каллад», — подумала нордэна, глядя на выбитые цифры. Вряд ли этот человек хотел, чтобы его заклеймили, как скотину. Вероятнее всего, ему просто не оставили выбора. В Каллад магам, правда, тоже вели строгий учет, занося их в особый регистр, и все они являлись военнообязанными, но клеймить их в кесарии не догадались. «Он что-то сделал имперцам, а не нам. Вот пусть они его и убивают, если догонят».

Дэмонра стянула с головы пленника мешок, и ее взору предстал самый что ни на есть обычный человек, худощавый и до крайности бледный. В свете зажигалки она разглядела спутавшиеся темно-рыжие волосы, в которых торчали остатки чего-то похожего на сено, многодневную щетину, туго обтянутые кожей скулы и плотную черную повязку на глазах пленника. Бархатную. И смех, и слезы.

«До чего же они его боятся», — удивилась она. Дэмонра знала, что в реальном мире маги совершенно безобидны. А у пленника, конечно, отобрали склянки, с помощью которых он мог бы выбраться во Мглу и что-то там намудрить. Это связанное и явно давно не видевшее еды создание едва ли могло за себя постоять, не говоря уж о том, чтобы представлять какую-то угрозу для вооруженного человека.

Нордэна вздохнула и сняла повязку. Сначала мужчина зажмурился и отвернулся. Дэмонра сообразила, что света он не видел примерно столько же, сколько еды, и быстро погасила зажигалку. В экипаже сделалось почти совсем темно. Только из оставшегося не зашторенным окошка спереди, где виднелась спина Гребера, лился слабый вечерний свет.

— Извини, я не подумала. Я убрала огонь.

Он выждал еще немного, потом все же открыл глаза. Страхи запаковавшей его в мешок компании Дэмонре более понятными не стали. Обычный мужчина с обычными же серыми глазами. Никакого потустороннего холода и прочей сказочной дребедени в них не наблюдалось.

Нордэна ждала, что он произнесет хоть какие-то слова, спросит, куда его везут или что-то еще в этом духе, но мужчина молчал, глядя в одну точку.

— Я не собираюсь вас бить или убивать. Меня не нужно бояться. Со мной можно разговаривать, — раздельно произнесла она на рэдди. Потом, подумав, повторила то же самое на аэрди. Правда, с жутким акцентом и кучей грамматических ошибок. По-хорошему, ее познания в языке империи ограничивались военными терминами, командами да расхожей бранью.

Пленник не реагировал. Он смотрел не на Дэмонру и даже не в окно, а куда-то в стенку экипажа перед собой.

«Да они его чем-то накачали», — наконец, сообразила нордэна, глядя в очень широкие черные зрачки. Дэмонра задрала рукав его куртки и тотчас убедилась в правильности своей догадки: кожа на сгибе локтя представляла собою один сплошной синяк почти фиолетового цвета.

«Трусливые недоумки», — оценила старания Кассиановых коллег Дэмонра.

Вряд ли его обкололи именно наркотиками — для этого он слишком хорошо держался на ногах. Правда, ходил как сомнамбула. Нордэна решила, что мага, скорее всего, напичкали сильным обезболивающим или успокоительным, и несколько расслабилась. Взлохмаченная голова пленника слабо покачивалась в такт движению экипажа. Дэмонра украдкой поглядывала на своего попутчика.

Маг оказался еще молодым мужчиной лет двадцати пяти-тридцати с лицом скорее умным, чем красивым, и светло-серыми, ничего не выражающими глазами. Одежда висела на нем мешком и явно досталась от кого-то другого. Безвольно лежащие на коленях костлявые руки и выбитый на левом запястье синий номер окончательно довершали образ несчастного существа, угодившего между жерновов истории.

— Как вас зовут? — полюбопытствовала Дэмонра. Ее несколько нервировало, что она не знала о своем спутнике ровным счетом ничего.

Маг молчал. То ли не слышал, то ли не понимал, чего от него хотят. Дэмонра зло стиснула зубы. Она подряжалась перевезти опасного преступника, а не забитого вероятностника, которому лет было немногим больше, чем исполнилось бы ее старшему брату, останься он жив. Он даже чем-то походил на Вигнанда, и, наверное, походил бы еще больше, если его побрить, причесать и выдать нормальную одежду.

— Бояться не надо, — зачем-то повторила Дэмонра. Мужчина ее, ясное дело, не боялся. Похоже, он вообще ничего не соображал. — Довезу и сдам куда нужно в лучшем виде. А если не будете дурака валять, то и дрянью никакой пичкать не стану. Приходите в себя.

Пленник молчал и тупо смотрел в одну точку перед собой. Гребер уверенно правил лошадками, и их экипаж катился на восток, громыхая на ухабистых проселочных дорогах Рэды. Осень медленно превращалась в зиму, и из окон можно было видеть, как в седую траву спускаются первые крупные снежинки. Дэмонра, наплевав на советы рэдцев из избушки, раздвигала шторки со своей стороны, когда они ехали вдали от городов и сел. Если бы маг имел желание любоваться пейзажами, он мог бы это делать. Однажды Дэмонре даже показалось, что он метнул в сторону окна быстрый взгляд из-под ресниц, но, когда она обернулась, рэдец по-прежнему безучастно созерцал стенку экипажа перед собой. Дэмонра для верности даже щелкнула пальцами у его виска. Никакой реакции не последовало. Не будь нордэна твердо уверена, что с глазами у мага все в порядке, а зрачки нормально реагируют на свет, она бы сочла его слепым.

Длинную черную крылатку, несколько старомодную, но имеющую право на существование, Дэмонра предусмотрительно раздобыла еще в самом начале их путешествия, помня о том, что связанные руки пленника нужно будет как-то скрыть, если ему придется выходить из экипажа — в экипаже она вообще развязала его на второй день пути. Он спокойно позволил надеть на себя этот осколок моды прошлых веков, пропахший нафталином, и даже не поморщился. Казалось, мага нисколько не беспокоило, что с ним происходит и куда его везут. Он не просил ни есть, ни пить, и вообще не говорил ни слова. Заботы о нем взял на себя Гребер, имевший некоторый опыт в перевозке пленников. Дэмонра предпочитала не знать, где он мог его приобрести, если полжизни служил ее матери. Но даже Гребер, поначалу косившийся на своего «подопечного» с большим подозрением — как и большинство рэдцев, денщик не терпел магию в любых проявлениях — и тот в итоге примирился с фактом, что компанию его барышне составляет безвольная сомнамбула, которая едва ли кого-то убьет, но сама точно сдохнет, если ее забывать кормить.

На четвертую ночь их путешествия собственно и произошло событие, которое Дэмонра была склонна считать их с Наклзом знакомством. Лошадям, да и людям, требовался отдых, погода стояла премерзкая, а слежки нордэна не заметила, так что решила махнуть рукой на осторожность и заночевать в провинциальной гостинице. Она представляла собою неопрятное здание в два этажа, откуда, в случае чего, не составило бы труда удрать через окно. Дэмонра разместилась в дальней комнате на втором этаже, Гребер и маг — в соседней. Магу на ночь связали руки, но не туго, а дежурили они с Гребером по очереди, с одиннадцати до трех и с трех до семи. Еще с вечера на нордэну накатила совершенно одуряющая усталость. Она с трудом доплелась до кровати, положила оружие на тумбочку рядом — может, кто-то и мог спать с тяжеленным автоматическим пистолетом под подушкой, но Дэмонра никогда не видела необходимости в таких самоистязаниях — и провалилась в сон. Денщику полагалось разбудить ее через четыре часа.

Дэмонра проснулась от легкого щелчка, мгновением позже опознанного как снятие пистолета с предохранителя. В полутемной комнате она разглядела рядом с собой фигуру, которая никак не могла быть Гребером хотя бы потому, что Гребер был значительно ниже ростом. В падающем из окна лунном луче блеснул пистолет. Дэмонра даже испугаться не успела — она только осознала, что это конец, и вот сейчас она встретит маму, папу и брата.

Маг выстрелил. Пистолет издал сухой треск.

Осечка.

Дэмонра поняла, что дважды такое чудо не повторится, и метнулась навстречу стреляющему, надеясь по возможности оттянуть родственное свидание.

Щелкнуло еще раз.

Нордэна только тут сообразила, что маг стреляет не в нее, а себе под подбородок, но она уже летела на него.

Так или иначе, снова вышла осечка. Дэмонра практически упала на мага, выворачивая у него из рук пистолет. Учитывая, что он был связан, сильно стараться ей не пришлось.

Маг успел нажать на курок еще раз. Пуля свистнула и врезалась в стену. Пленник с глухим стоном приложился затылком об пол. Дэмонра, оказавшаяся сверху, от души саданула его кулаком в лицо, больше от испуга, чем из каких-то соображений рассудка. Перекатилась, схватила упавший пистолет, отпихнула мага ногой и навела на него оружие, прислонившись к стене. Дверь рядом дрожала под градом ударов. Судя по крикам, внутрь ломился Гребер, но замок заклинило намертво.

Она даже не успела предупредить, что выстрелит, если маг попробует пошевелиться. Дэмонра только поняла, что в полутемной комнате происходит что-то не то. Мужчина упал на бок, сжался в комок и изо всех сил пытался прикрыть связанными руками уши. Он что-то бормотал, но за глухими ударами в дверь слов Дэмонра разобрать не могла.

У нее у самой сердце колотилось где-то в горле, а дуло плясало перед глазами.

Нордэна, не опуская оружия, поднялась, сделала несколько шагов к двери, держась второй рукой за стену — маг все лежал на полу темным пятном и бормотал — и попыталась открыть ее изнутри. С третьего захода замок нехотя щелкнул и в комнату влетел Гребер с канделябром. Выражение лица у него было совершенно дикое, а всклокоченные волосы стояли дыбом.

— М-магик, — только и выдохнул он, пытаясь отпихнуть Дэмонру за себя.

— Мразь! Свинья! Заснул, ублюдок?!

— Б-барышня, кляну…

— Выспался, я тебя спрашиваю, собачий сын?! — проорала Дэмонра, сопровождая каждое слово звонкой затрещиной. Гребер мужественно встречал удары и только старался вытащить нордэну в коридор, не уронив при этом канделябра.

Дэмонра все никак не могла успокоиться. Она прекрасно понимала, что их сейчас слышит вся гостиница, маг все еще лежит на полу, предоставленный сам себе, а бить Гребера уже бесполезно, но это ее совершенно не волновало.

— Б-барышня, магик…

Нордэна буквально заставила себя развернуться и посмотреть, что же так напугало Гребера.

Маг лежал на полу, сжавшись, словно пытался закрыться от чего-то, и монотонным механическим голосом повторял на рэдди:

— Хватит смеяться. Хватит смеяться. Хватит смеяться…

Слова падали с равными интервалами, как будто тиканье часов.

Дэмонра с Гребером переглянулись.

— Свинья. Сбегай вниз, скажи портье, что у нас все в норме, — прошипела она. — Я стреляла в крысу.

— Барышня…

— Бегом!

Наверное, успей Дэмонра выйти в коридор, ей оказалось бы куда сложнее заставить себя снова войти в комнату, но порога она так и не переступила, а потому прилагать героические усилия воли не пришлось. Всего-то и потребовалось, что прикрыть дверь, пройти два шага, освещая путь отобранным у денщика канделябром, и замереть над магом.

Угрожать этому существу расстрелом на месте было бы смешно. Он только что сам совершенно недвусмысленно пытался застрелиться.

— Здесь никто не смеется, — сказала она на рэдди. — Никого кроме нас тут нет. Тише. Тише.

Дэмонра, борясь со страхом, все-таки опустилась на пол рядом с магом, не убирая пистолета, отставила канделябр и с опаской коснулась его плеча.

— Тише.

Маг вздрогнул от прикосновения и резко смолк. Дэмонра осторожно убрала его руки от лица и заметила, что здорово расквасила ему нос. Кровь текла двумя тонкими струйками, но маг, пытаясь закрыться непонятно от чего, размазал ее по всей нижней части лица, так что выглядел он страшновато. В первый момент нордэна даже испугалась, сколько было крови. Она механически полезла в карман за платком.

— Сейчас. Сейчас. Тише.

Последнего она могла бы не добавлять. Маг и без того лежал так тихо, словно дышать перестал.

Дэмонра почему-то испугалась, что лежа он может захлебнуться кровью, и попыталась его усадить. Маг покорно сел, прислонившись спиной к кровати, и наклонил голову вперед.

— Молодец, так и сиди. — Дэмонра сунула ему в руки платок. Ей просто не хотелось видеть столько крови. Она вообще не выносила вида крови в бытовой обстановке. На полу в комнате она казалась нордэне куда страшнее, чем после боя где-нибудь в поле или лесу. Адреналин схлынул, и Дэмонру явственно начало мутить.

Маг, неловко взяв платок, стал вытирать лицо. Дэмонре опять бросилась в глаза все та же клятая татуировка.

«Человека. Как скотину. Сволочи!»

Закончив, маг опустил руки и откинул голову назад. Сделал несколько глубоких вдохов, словно ребенок, собирающийся заплакать, но так и не заплакал, только губы сжал.

— Очень больно? — на рэдди спросила Дэмонра первую глупость, которая пришла в голову. Ей хотелось услышать от мага хоть какие-то слова, уж слишком страшная висела тишина.

Тот дернулся, перевел на нее взгляд, помолчал немного и ровно сказал:

— Нет.

— Я про номер, — поправилась нордэна. Она обрадовалась, что маг понимал рэдди и начал хотя бы односложно отвечать на вопросы, и торопилась развить успех. — На кисти, — уточнила она, когда тот непонимающе взглянул на нее.

— А… нет. В Аэрдис для этого есть множество всяких полезных приспособлений. Не так уж и больно, — холодно и вежливо произнес он. Голос у мага оказался ровный и глуховатый. Впрочем, возможно, он просто слишком долго молчал. — Вы разве не собираетесь расстрелять меня за попытку к бегству? Мне кажется, устав военного времени это предполагает. Я ошибаюсь?

— Ошибаетесь, — буркнула Дэмонра. Нордэне не нравилось, когда незнакомые люди указывали, что ей следует делать. — Погон на вас нет, следовательно, я могу классифицировать вас как гражданское лицо.

— Надо же. Поразительная была бы удача. Но клейма пока не сводят.

В дверь бочком вошел Гребер, все еще бледный. На мага он косился с прежним страхом.

— Барышня, давайте ему все-таки глаза завяжем…

— Помолчи, ты уже свое отгеройствовал. Выспался?

— Барышня, да говорю ж, не спал я. Я услышал, как вы меня из коридора изволили позвать. Вышел из комнаты, а вы стояли на лестнице. Вы мне рукой махнули, чтоб я, мол, за вами шел, ну я и пошел. Спустился — а там темно, только портьер тот спит. Тут мне показалось, что-то по коридору сверху прошуршало, я кинулся назад, забегаю в комнату — магика нет. Бросился к вам — а там дверь заперта.

— Я тебя сколько раз предупреждала, чтоб не смел пить перед дежурством?! Я тебе расчет дам, как вернемся, на конюшню пойдешь работать, понял меня?! Там байки свои травить будешь, пьяница несчастный!

— Да я капли в рот не брал, барышня, это все магик!

— Что?! Еще оправдываться будешь, рожа твоя пьяная?!

Маг, когда разговор пошел на явно повышенных тонах, поморщился. Дэмонра сообразила, что он, скорее всего, понимает и морхэнн.

— Слуга говорит правду, — сообщил он. — Не стоит так кричать.

И вот здесь нордэне второй раз за ночь сделалось страшно. До этого дня она не верила, что маги могут создавать галлюцинации, и тем более — без своих склянок.

Дэмонра взглянула на Гребера. Выглядел тот до крайности несчастным. На заросшем бородой лице прямо-таки читалось желание удрать как можно дальше от проклятого колдуна, создающего голоса из воздуха.

— Пойди прими лекарство от сердца, — хмуро сказала Дэмонра. Ей было не слишком приятно осознавать, что она просто так надавала затрещин человеку. Хуже того, вся эта некрасивая ситуация произошла на глазах иностранца, который теперь, к гадалке не ходи, будет уверен, что в Каллад чуть ли не рабовладельческий строй. — И принеси сюда остатки.

— А магик? — с сомнением протянул Гребер.

— Иди, иди, не бойся.

Дверь за денщиком закрылась. Дэмонра обернулась к магу. Тот безучастно смотрел в потолок.

— Вам удобно на полу? Может быть, сядете на кровать?

Он молча поднялся и устроился на кровати. Нордэна после недолгих колебаний сунула пистолет за пояс и принялась развязывать магу руки.

— Мне остается или завязать вам глаза черной бархатной повязкой, сунуть кляп в рот и самой наесться кладбищенской земли, или попробовать договориться по-людски, — прокомментировала она. — Как вас зовут? Меня зовут Дэмонра…

— И вас не нужно бояться, с вами можно разговаривать и все такое прочее. Да, я это уже слышал. Как меня зовут, значения не имеет. Я могу узнать конечный пункт путешествия или это запрещено?

Вообще, конечно, говорить не стоило, но Дэмонра не видела причин скрывать правду:

— Враньи Кости. Но это только название такое мрачное. Там… больница.

При слове «больница» тот слегка повел плечами, как будто поежился.

— Специализированная, конечно. Но я про нее плохого не слышала.

— Вам виднее.

Нордэна покосилась на мага. Она умела уважать чужие умения, а он явно был профессионалом, если смог безо всяких вспомогательных средств создать отличную галлюцинацию у взрослого и трезвого человека. Чужие фанаберии она тоже уважать умела, большей частью потому, что у нее своих хватало с избытком.

— Я на ваш вопрос ответила. И мне нужно вас как-то называть.

— Зовите меня как хотите, это ненадолго.

— А это уже будет зависеть от вас, — едва сдерживая желание осадить мага, сказала Дэмонра. — Вам так не терпится ускорить развязку?

— Не в моих интересах ее затягивать.

От необходимости все же сказать магу какую-нибудь гадость нордэну избавило появление Гребера, принесшего остатки «лекарства от сердца». За этим эвфемизмом плескалось не что иное, как натуральный рэдский самогон. Дэмонра сделала пару глотков из фляги и протянула магу.

— От нервов.

Маг принюхался, усмехнулся и, к некоторому удивлению Дэмонры, готовой услышать гордый отказ, тоже выпил.

«Не поморщился, — мысленно оценила нордэна. — Точно рэдец». Безнаказанно поглощать достижения рэдской алкогольной промышленности, по твердому убеждению Дэмонры, могли или местные, или калладские военные. Ко второй категории маг не мог принадлежать никак. Хотя было бы весьма удобно иметь такого человека на своей стороне.

— Вы рэдец.

— Да.

— Но работали на Аэрдис.

— Как вы можете видеть, — не без иронии ответил он. Дэмонра обрадовалась, наконец услышав хоть какой-то намек на человеческие чувства в этом ровном голосе.

— Уволились или уволены?

— Сложно сказать. Пожалуй, первое.

— Без хороших рекомендаций?

— Ну, чтобы доволочь меня до психушки, кому-то потребовалось привлечь калладского офицера. Вы сами-то как думаете, с какими я рекомендациями?

На взгляд Дэмонры, ночное происшествие являлось наилучшей из возможных рекомендаций.

— Мне кажется, вы бы нам подошли, — в лоб сказала она, глядя на мага.

— Вам? — не понял тот.

— Каллад, — быстро уточнила нордэна.

Повисла пауза.

— Но вы бы мне не подошли, — наконец, спокойно ответил маг.

— Я?

— Каллад.

— В каком смысле? — сама мысль, что кому-то может не подходить идеальный Каллад, в те годы очень плохо укладывалась у Дэмонры в голове. Ей это казалось таким же нереальным, как рэдские сказки о вурдалаках или обещания губернаторов.

Маг скрестил на груди руки и вполне невозмутимо поинтересовался:

— А на каком языке я, простите, буду говорить с вашими рабами?

Вопрос был задан безо всякого вызова. Дэмонра почувствовала, как ее щеки заливает краска. Маг нанес запрещенный удар. И очень болезненный.

— В Каллад рабства нет! — рявкнула она.

— Тогда минуту назад здесь отличная иллюстрация свободы, равенства и братства пробегала, я так и понял.

— Его зовут Гребер! И я так обычно не делаю, — окончательно смутилась Дэмонра. Не стала бы она рассказывать залетному магу, что он перепугал ее до дрожи в коленках, а означенный Гребер действительно не дурак выпить.

— Какое прелестное «обычно».

Молчать на такое было нельзя. Дэмонра выложила ему почти все, что она думала о своей родине, ее ошеломительных достоинствах и мизерных недостатках, и еще о том, что огрехи каждого конкретного калладца страну не пятнают. Маг слушал молча, полуприкрыв глаза. Будь Дэмонра чуть менее занята своей пламенной речью, она сообразила бы, что на лице собеседника стынет вселенская скука.

— Суммарная честь страны равна результату сложения чести каждого ее жителя, — ровно прокомментировал маг, когда Дэмонра выдохлась. — Но меня ни честь, ни бесчестье Каллад не волнуют. Работать я на вас не буду. Вы сейчас назвали хорошие и правильные истины: свобода, защита интересов народа, прогресс. Все это замечательно, но не вяжется с экспансией Рэды, например. Или с тем, что вы только что избили человека, даже не изволив его выслушать.

— Я уже сказала, это моя вина!

— А экспансия Рэды — тоже ваша личная вина?

— Это необходимость. Не мы, так Аэрдис. Будете отрицать?!

— Не буду. По мне — вы все одинаковы. В конце концов, ваши отношения со слугами — ваше личное дело. Я только указал на логическую нестыковку.

— В Каллад вас бы не заклеймили! — прибегла Дэмонра к аргументу, который казался ей коронным. Куда там.

— Вы считаете, меня так волнует эта метка? Барышня, очнитесь, мне все равно. Она давным-давно не болит. И жжется не больше, чем любой другой знак профессии.

— Каллад лучше Аэрдис!

— Да чем же?

Дэмонра осеклась. Интуитивно очевидные вещи как раз было сложнее всего доказывать.

— Наверное тем, что я с вами до сих пор разговариваю. Белокрылые бы вас расстреляли на месте.

— Так и вам никто не мешает это сделать. Наш спор беспредметен. Вы любите свою родину. Любите ее на здоровье. Я просто отказываюсь на нее работать, вот и все.

— Почему? Вам же грозит попасть в сумасшедший дом.

Маг тяжело вздохнул.

— Он пять минут назад был «специализированной больницей», о которой вы «плохого не слышали». Вы путаетесь в терминологии и не только в ней.

— Да к бесам психушку, с Каллад что не так?!

— Вы настаиваете на ответе?

— Да.

— Сами просили. Извольте. Мне не нравится ваша страна, по ряду причин исторического характера и нескольким частным причинам, которые являются определяющими. Не нравитесь лично вы — пьющая, ругающаяся и стреляющая девочка плохо вписывается в мои представления о прекрасной половине человечества. И всего меньше мне нравится ваша манера вести дела. Дали по морде, дали платок, выпили, закусили, подписали вечный мир? Так что ли?

— Мы не закусывали, — сквозь зубы ответила Дэмонра. — Это все?

— Еще мне не нравятся истины, присягнуть которым можно только смертью, — равнодушно сообщил маг. — Ваш пламенный монолог о благородной борьбе кесарии с аэрдисовскими провокаторами и прочей человеческой сволочью меня не убедил, я такое уже слышал. Правда, в той версии это благородный и всеми объедаемый Аэрдис бился с неполноценными расами за жизненное пространство, но это частности. Каждый выбирает истины по себе. Вам они, надеюсь, нравятся в силу юного возраста, а не строго обязательно в силу глупости. Так что это и у вас пройдет.

— Что?!

— Если ваша страна так хороша и справедлива, как вы об этом сейчас сказали, почему вы сидите здесь, а не танцуете на балу? Молодая девушка с пистолетом и офицерскими погонами — это…, - маг замялся, подбирая слова.

— Что, смешно? Неубедительно? — прошипела разозленная Дэмонра. Может, погоны на ней и смотрелись сомнительно, но стреляла она хорошо.

— Грустно. И подло. И более подло, чем грустно.

— Как вы смеете?

— Смею что? Не разделять ваши идеалы и ценности? Извините, я и не обязан их разделять.

— Ну конечно! В Рэде женщина и рот открыть не может без позволения. Отсталость, знаете ли…

— Знаю. Вот только оставим эмансипацию, — поморщился маг. — Вы трактуете прогресс как право женщин идти на войну. Я бы толковал его как их право быть как можно дальше оттуда. Так или иначе, я вас понял. Ответ — нет.

— Поедете в психушку? Гордо и красиво, да? — зашипела Дэмонра. — Только бы не служить тиранам и захватчикам?

— Вы очень самонадеянны. С чего вы вообще взяли, что ваша страна или вы сами имеете какое-то отношение к моему решению? У меня хватает менее ребяческих причин поступать определенным образом. Впрочем, вы правы в том, что служить Каллад я не намерен.

Дэмонра прошлась по комнате. Ее душила злость, а больше злости — обида. Каким-то шестым чувством она ощущала, что в словах мага есть некая ей недоступная правота. Но человек, очевидно, не ставивший Каллад ни в грош, не мог быть прав по определению.

А еще он каким-то образом ухитрялся быть ближе вытянутой руки и дальше небесной звезды одновременно. Вот с таким Дэмонра никогда не сталкивалась.

— Хорошо. Допустим. А что бы вы сделали, если бы я вас сейчас отпустила на все четыре стороны? — через несколько минут, поостыв, спросила она.

Маг поглядел на нее с некоторым удивлением:

— Я попросил бы вас пойти дальше в вашем человеколюбии и просто меня пристрелить. Мои шансы самостоятельно выбраться отсюда, не угодив обратно в Аэрдис, равны нулю. И смерть в любом случае предпочтительнее жизни в сумасшедшем доме.

— Вы это серьезно?

— А у вас правда таким шутят?

Дэмонра поняла, что еще минута — и она взвоет. Это был невозможный человек. Такого точно следовало пристрелить, чтобы не смущал своими бреднями других — нормальных — людей.

— Я везу вас во Враньи Кости, как и везла! — рявкнула она.

Маг молча пожал плечами и ни в какую дальнейшую полемику вступать не стал.

— И еще я позову Гребера, и он вас свяжет! — выпалила Дэмонра.

— Зовите кого хотите.

Нордэна длинно и разнообразно выругалась, помянув мать рэдца, но угрозы своей так и не осуществила. Маг же, не дождавшись обещанного денщика с веревками, растянулся на кровати и отвернулся лицом к стене. Спал он тревожно, все время ворочался, иногда почти беззвучно что-то бормотал и просыпался едва ли не каждые десять минут. Дэмонра тем временем с остервенением приводила в порядок пистолет. Система Рагнвейд, только входившая в моду, объективно являлась самым передовым достижением калладского оружейного дела. Эти дальнобойные, точные и надежные пистолеты — правда, излишне тяжелые и длинные — очень редко давали осечки. А уж две осечки подряд — это было что-то из категории дурного анекдота. В конце концов, Дэмонра решила, что маг просто по глупости не снял пистолет с предохранителя, а, напротив, поставил на него перед своей гордой попыткой застрелиться. Несостоявшийся самоубийца все метался в постели и периодически резко открывал глаза. Часа через полтора нордэне это смертельно надоело.

— Я бы дала вам снотворного, но у меня его нет. Если хотите, допейте «лекарство от сердца». А звать вас я буду Рыжиком.

Маг усмехнулся, но флягу Гребера честно осушил в несколько глотков. Потом свернулся калачиком и все же заснул. На рассвете они поехали дальше, уплатив хозяину гостиницы за попорченные пулей обои.

«Он не может быть прав», — думала Дэмонра, искоса поглядывая на попутчика. «Их, рэдцев, сотни тысяч, а нас — миллионы. Перед сотнями тысяч миллионы всегда правы. Если я вообще думаю над его словами, значит, я недостаточно люблю Каллад, вот и все».

Она промучилась со своими сомнениями не меньше полусуток, прежде чем сдалась и буркнула магу, с момента их прошлой беседы хранившему упорное молчание:

— Вы можете что угодно думать обо мне, но не смейте плохо думать о моей стране.

Тот покосился на нее и как обычно без малейшего вызова сообщил:

— Да я вообще могу думать что угодно и о чем угодно. Вот это совсем не в вашей компетенции, юная госпожа.

— Твою мать, — почти жалобно произнесла Дэмонра. Обычно за такую демонстрацию интеллектуального превосходства можно было получить в зубы, ну не бить же человека, который только и думал, как бы ему застрелиться.

— Да успокойтесь вы. О вашей стране я вообще не думаю.

— Это хорошо. Потому что Каллад не заслужива…

— Пока вы не открываете рот и не начинаете проповедовать. В эти моменты я начинаю думать очень плохо. Не о вас, о стране. У вас так сильна пропаганда?

— Про-па…. Что у нас сильно?

— Неважно. В любом случае, вас извиняет возраст.

— Оставьте в покое мой возраст! Он вас не касается.

— Оставьте в покое мои мысли. По той же самой причине, — ровно попросил маг.

Дэмонра уже хотела огрызнуться, но вдруг сообразила, что тот не ставит своей целью ее оскорбить. По большому счету, он с ней, наверное, даже не пикировался. Отсутствие всякого вызова в словах собеседника подействовало на нордэну успокаивающе.

— Мне кажется очень жестоким посадить в сумасшедший дом нормального человека, — после паузы произнесла она, скорее размышляя вслух, чем с какой-то еще целью.

— С вашей стороны очень любезно считать меня нормальным человеком.

— Не придирайтесь к словам. Вы уже целый день не пытаетесь укусить собственную тень и говорите вполне разумные, хотя мне лично и неприятные, вещи. В Каллад вас бы считали нормальным.

Маг тяжело вздохнул. Видимо, ему смертельно надоела лезущая с вопросами попутчица.

— Почему вас беспокоит моя судьба? Вы же знали, кого и куда будете везти.

— Я не думала, что мне передадут человека с мешком на голове, обколотого успокоительным и еле передвигающего ноги, — честно сказала Дэмонра.

— И без жирной надписи «враг» на лбу. Создатель, барышня, да какой бес вас в армию-то понес? — неожиданно зло спросил маг. Вряд ли он злился именно на Дэмонру, но вопрос задал очень резким тоном. — Не огрызайтесь, что надо защищать родину, сам понимаю. Но почему именно вам? Мальчишки в Каллад резко закончились? Или все они дружно у плиты стоят? Нет? Тогда вам что, в детстве вместо кукол солдатиков покупали?! Вы привыкли играть в войну?

Маг даже представить себе не мог, как четко он попал в цель. Не то чтобы ей не покупали кукол, но мамины пистолеты Дэмонре всегда нравились больше. И разочарованный взгляд отца, однажды это заметившего, ей тоже хорошо помнился. Наверное, не погибни ее родители, они сейчас были бы в отвратительных отношениях. Мертвыми их любить оказалось куда проще чем живыми.

— Мне покупали куклы, — тихо ответила Дэмонра. — Но я их вечно ломала.

Маг неловко потер виски и переносицу связанными руками. Наверное, у него болела голова.

— Ну так играйте в свою войну. Вы на войне, вы просто везете груз. Я даже не человек по вашим меркам. Если хотите устроить допрос, как на войне — устраивайте допрос, а не задушевную беседу. Не надо со мной разговаривать, не надо меня вербовать. Просто не надо, и все.

— Жить совсем не хотите?

— Не особенно.

— Я вот тоже.

Дэмонра откинулась на сиденье, закрыла глаза, чтобы не расплакаться, и зачем-то рассказала магу самую простую и незамысловатую правду. Про маму и папу, которых взорвали в Рэде, про брата и дуэль, про то, что ее тоже неудачно пытались убить, и тогда погиб хороший человек, и еще про то, что она перестала представлять свое место в жизни. А погоны на плечах давали ей совершенно определенное место в этом сумасшедшем, вставшем с ног на голову мире. Может, не самое лучшее, но все-таки определенное. За него можно было удержаться.

Она говорила долго, наверное, не меньше четверти часа, пока горло не начало саднить. Голос, в начале тирады подозрительно звеневший, к концу дрожал уже совершенно явно. Дэмонра сама не поняла, как она смогла рассказать незнакомому и неприятному человеку вещи, которые даже Зондэр не рассказывала, а тем более сознаться в своем паническом страхе перед туманным будущим и одиночеством.

— Вот только в отличие от вас, мне еще и умирать страшно, — закончила она и все-таки отвернулась к окну, чтобы не показывать магу заплаканного лица. Впрочем, вряд ли он разглядел бы слезы в царящем полумраке.

— Умирать вообще страшно. Мне тоже, — ответил он после долгой паузы. — Вы, значит, сирота?

— Да. То есть тетушек с дядюшками у меня навалом, но они как раз вполне определенно ждут от меня скорейшей героической смерти…

— Вам стоит сделать все возможное, чтобы их разочаровать, прожить сто счастливых лет и мирно умереть в своей постели.

Идея звучала хорошо. Дэмонре она до этого дня в голову почему-то не приходила.

— А у вас кто-нибудь есть? — спросила она и тут же испугалась, что сделала глупость, и только начавший говорить по-человечески маг снова замкнется. Но ей повезло. Тот тихо фыркнул:

— Моя героическая смерть их вполне устроила, так что можно сказать, я тоже один. Сиротой в моем возрасте уже как-то не назовешься.

«Я везу этого человека в сумасшедший дом. Да с тем же успехом туда можно посадить меня, моих тетушек и даже канцлера…» Дэмонре стало почти страшно при этой мысли. Она перевела взгляд в окно. Крупные снежинки по-прежнему пытались забиться в седую траву, как будто хотели спрятаться там от низких, таких же седых небес. В Рэде осень еще как-то отбивалась, а вот в Каллад, к гадалке не ходи, уже мели метели. Там мели метели, горели фонари и пахло миндальным печеньем.

«Каллад — огромная страна. Необъятная. От вечных льдов северных морей и Белой Мглы она тянется до мест, где летом можно купаться и где вызревает даже вишня. Спрятать в такой стране одного-единственного человека — это даже не как иголку в стоге сена. Его не найдут. Никогда…»

— Поедем в Каллад. Нет, я вас не вербую. Просто я не повезу вас во Враньи Кости — это преступление. Я придумаю, как спрятать вас в кесарии.

— А я за это буду на вас работать?

— Нет! Мне вообще ничего не нужно от вас. Просто я…

— Просто вы юная барышня и жизни не знаете. Да найдут меня в вашем любезном Каллад, если захотят.

— Ну а что мне сделать?! Дать вам сейчас пистолет, приказать Греберу остановиться и позволить вам застрелиться в чистом поле? Мне это надо сделать? Вы сами-то этого хотите?!

Дэмонра сообразила, что маг колеблется. Она видела, как тот сжал губы, сцепил руки на коленях и нахмурился. Конечно, он не хотел умирать. Никто бы не хотел умирать в рэдских полях за три дня до исхода осени.

Нордэна истово взмолилась своим богам, чтобы у нее получилось, и немедленно прочитала еще одну познавательную лекцию о Каллад. На этот раз там не фигурировала ни справедливость, ни военная мощь, ни защита интересов народа, ни вообще ничего столь же высокого и непреложного. Если маг считал, что таким истинам присягают только смертью, следовало рассказать о каких-нибудь других истинах. И Дэмонра рассказывала, как у них встречают зиму, и почему двадцать седьмого ноября по всему бескрайнему Каллад на окна выставляют свечки и лучины, и как определить, что надвигается вьюга, и как веселится детвора, слетая на санках с высоченных ледяных горок, и как пахнет миндальное печенье в канун Красной ночки.

Она с облегчением заметила, что к концу ее рассказа на губах мага появилась тихая усталая улыбка.

— Такой Каллад вам больше нравится? — спросила Дэмонра.

— Такой Каллад вам больше нравится, — мягко возразил он. — Никогда бы не подумал, что вся ваша страна зажигает свечи по безродному мойщику паровозов рэдско-виарского происхождения…

— Он же наш бог! — довольно сказала Дэмонра. — В его честь отлили шестнадцатый колокол и повесили над морем, между прочим. Я была тогда очень маленькая, но какие-то отрывки помню… Стоял очень ветреный день, все жутко замерзли, я пряталась у папы в шубе и смотрела, как в солнечных лучах блестел этот колокол. Он меньше других, такой бронзовый, но очень гулкий…

— Вы можете обещать, что меня не заставят работать «цетником»? — подозрительно спокойным голосом спросил маг, оборвав ее. Знай нордэна жизнь чуть лучше, она догадалась бы, что человек боится выдать какую-то затаенную надежду. Тогда она просто решила, что у мага сдают нервы.

— Кто это? Особисты? Отдел «Цет»?

— Да.

— У нас они называются «Вету».

— Мне все равно, как это называется. Я не хочу иметь к ним отношения. Вы можете мне это твердо обещать?

Дэмонра задумалась. Она не являлась птицей достаточно высокого полета, чтобы разбрасываться такого рода обещаниями. Уже тогда нордэна интуитивно понимала, что законы реальности по просьбе мелкой аристократочки, каких набралось бы на четверть столицы, сбоя не дадут. А в Седьмом отделении — вотчине магов — она и вовсе была никем.

— Я обещаю вас застрелить, если вам не оставят другого выбора, — с запинкой произнесла Дэмонра. Это, определенно, не звучало как лучшая в мире гарантия, но мага она каким-то удивительным образом устроила.

— Вот и славно. Меня все устраивает. Но как вы объяснитесь со своими нанимателями?

«Я ему шею при встрече сверну, вот как я с ним объяснюсь», — подумала Дэмонра, и промолчала.

— Что вам необходимо обо мне знать?

Это холодное «необходимо» не оставляло возможности задавать вопросов из любопытства. Дэмонра минут десять думала, что же ей действительно следует знать о человеке, которого она готова не самым законным путем протащить в свою родную страну. Особенно учитывая тот факт, что человек мог каким-то образом выходить во Мглу и мудрить там без склянок. За окном плыл далекий перелесок, черный и зловещий. В серой пустоте кружились птицы. Колеса скрипели, а в приоткрытое окно пробирался предзимний холод. Нордэна задернула шторку и тихо спросила:

— Вы из «Цет»?

— Да, — почти сразу ответил маг.

«Хуже не бывает» в данном случае являлось не художественным преувеличением, а вполне честной характеристикой ситуации. В принципе, никаких дальнейших вопросов можно было не задавать. Если бы Дэмонру поймали за попыткой провезти в Каллад имперского «цетника», ее ждала бы прогулка до Волчьего поля, с лишением титула и передачей государству всего имущества. Имущество Дэм-Вельда, конечно, отстояла бы, да и тетушки потерю такой племянницы легко пережили бы, но вот виселица всегда казалась Дэмонре омерзительным финалом.

— Вы террорист?

— Это вопрос моих убеждений или профиля деятельности? — отвратительно спокойно и вежливо уточнил маг.

Дэмонре сделалось совсем тошно.

— Убеждений.

— Тогда ответ «нет». Еще что-нибудь?

«Я дура, законченная дура, обчитавшаяся гуманистических романов, вот что!» — обреченно подумала нордэна, и совершила самую блистательную глупость в своей жизни:

— Ничего. Это не мое дело, — твердо сказала она, глядя магу в глаза и еще не зная, что таким образом за бесценок приобретает самую дорогую в ее жизни дружбу.

Десять с лишним лет спустя, возвращаясь из земного рая в продуваемый всеми ветрами город, Дэмонра поняла, что пришла пора расплачиваться и за этот подарок.

2

Все, что происходило с Рейнгольдом в течение последней недели, могло бы с легкостью сойти за дурной сон. Пустые глаза Дэмонры в поезде сменили испуганные глаза матери, зачем-то встречавшей его на перроне. Что гложет нордэну, он понимал. Но Рейнгольд никак не мог взять в толк, с чего бы так переволноваться матери — он же ничего ей не рассказывал, только обмолвился в письме о сыпи. А она примчалась встречать их прямо на вокзал — хотя, мягко говоря, не была в восторге от Дэмонры и предпочитала с ней без необходимости не пересекаться — и буквально потащила его к карете, едва он сошел с поезда. Нордэна успела поздороваться да удивленно сообщить им вслед, что она сама позаботиться о багаже. Дальше последовала поездка по городу в напряженном молчании. Мать не спрашивала ни про их жизнь в Виарэ, ни про планы на будущее, ни про письма от Освальда. Рейнгольд сперва решил, что его виарский врач мог нарушить медицинскую тайну, но потом сообразил, что ходил к нему под фальшивой фамилией, а доктору вряд ли было настолько нечего делать, чтобы он бросился выяснять настоящее имя клиента и разыскивать его родственников в другой стране. Тем более, в разгар сезона. Нет, подобное предположение выглядело как явная глупость. Однако беспокойство матери от этих умных рассуждений понятнее не стало. В течение дороги она даже пару раз промокала глаза платком, но Рейнгольд, в суматохе оставивший очки то ли в вагоне, то ли у Дэмонры, не видел, плакала она или нет. Мертвой тишины ему хватило. Если бы догадки виарского медика подтвердились, матери нашлось бы над чем поплакать, но, по идее, знать о них она не могла. Рейнгольд в пути попытался выяснить, откуда такая трагедия, но так ничего и не добился, кроме обещания показать его лучшим светилам медицины, уже ждущим в доме.

Светила медицины сияли не меньше часа. Рейнгольд с детства не любил врачей и совсем уж не выносил, когда те собирались в количестве больше двух на комнату. «Консилиум» соответствовал худшим ожиданиям Зиглинда. Пятеро мужчин, различить которых он мог только по цвету галстуков, слушали его какими-то трубками, кололи иголками, трижды мерили давление и вдумчиво рассматривали сыпь, выглядевшую уже далеко не столь безобидно, как в первые дни. При этом светила переговаривались на языке, опознать в котором морхэнн оказалось не так уж легко, поскольку каждое второе слово или было позаимствовано из нордэнского, или содержало не меньше двадцати букв. В конце концов, Рейнгольд сдался и перестал пытаться поймать нить беседы светил. Здравый смысл подсказывал ему, что большого толку от их слов все равно не будет.

И действительно, через час четыре светила ушли сиять куда-то еще, а пятый — «зеленый галстук», как окрестил его про себя Рейнгольд — торжественно прокашлялся и самым добрым голосом предложил Зиглинду выпить чего-нибудь от нервов. Рейнгольд с некоторым раздражением заметил, что он не барышня и к истерикам не склонен, а потом, проверив, заперта ли дверь, в лоб спросил светило, проказа это или нет.

После ответа «по всей вероятности, да, но всегда остается надежда» никакой надежды, конечно, не осталось. Зиглинд опустился на стул, чувствуя, как мир уплывает куда-то в сторону, и заставил себя держать голову ровно. Не хватало только и впрямь разрыдаться как девица.

Врач тем временем прочитал вполне жизнеутверждающую лекцию о том, что при текущем уровне медицины и не такое можно вылечить. Рейнгольду только хотелось спросить, как при текущем уровне медицины такое вообще можно было подцепить, но он молчал. Происходило что-то невероятное, как в каком-то дурном сне. Ему отчаянно хотелось проснуться. На полу плавали нечеткие желтые пятна солнечного света, которые периодически перекрывала тень ходящего туда-сюда доктора.

«Зеленый галстук» все витийствовал о надежде. Рейнгольд судорожно собирал остатки воли:

— Я не общался с прокаженными. Это невозможно не заметить. Я читал, она передается только при контакте, причем когда уже выступили струпья. Вы понимаете, такое невозможно не заметить.

— При вашем зрении…

— Да при любом зрении! Вы когда сами в последний раз прокаженного видели?

— Д-давно, — подозрительно быстро ответил доктор. Что-то в этом ответе Рейнгольда насторожило, но случаи из медицинской практики светила его сейчас интересовали в последнюю очередь. — Пока рано делать выводы…

Зиглинд прислушался. Слух, в отличие от зрения, у него был отличный, так что тихое дыхание под дверью он уловил. Скорее всего, там стояла мать.

— Ваши свети… ваши коллеги, надеюсь, в курсе, что такое «врачебная тайна»? Затаскать их по судам я успею в любом случае. — Он с трудом поднялся со стула и, не таясь, пошел к дверям. Зиглинда, конечно, и мысли не имел распахивать их и ставить мать или кого-то еще в глупое положение перед светилом в зеленом галстуке, но в лишних слушателях он не нуждался. За дверью прошуршало и затихло. Рейнгольд вернулся в кресло и прикрыл глаза.

— Сколько мне осталось жить?

— Видите ли, пока мы не уверены…

— Сколько? — Рейнгольд сам не узнавал своего голоса, так чуждо он звучал. Врач молчал, наверняка, с приличествующей моменту скорбной миной, и Зиглинду чуть ли не впервые в жизни захотелось ударить человека, который ему ничего не сделал. Разве что все никак не мог собраться и зачитать приговор. — Да сколько, я вас спрашиваю?!

— Сложно сказать…

— Если бы это было легко сказать, моей матери не пришлось бы собирать тут с пяток…. с пяток светил, — процедил Рейнгольд. — Сколько?

— Ну, учитывая результаты первичного обследования… Значительно лучше для начала сдать некоторые анализы…

— Не держите меня за идиота, — уже тише сказал Зиглинд, пытаясь взять себя в руки. — Просто ответьте, в обморок не упаду.

— У вас… теоретически, понимаете? Пока не будет результатов анализов, все это чистая теория, мессир Зиглинд — теоретически… у вас довольно необычная форма проказы. Крайне редкая и…

— Договаривайте.

— Возможно, вовсе не заразная.

— Хорошо. Я о таком не слышал, но врач здесь вы. Допустим, так. Сколько я с ней проживу?

— Видите ли, если бы не контакт с некоторым специфическим, я бы даже сказал — экзотическим веществом, вы бы прожили с ней всю жизнь. Но это вещество выступило как катализатор…

— Давайте без подробностей. Сколько мне осталось, если это не лечится?

Врач вздохнул:

— От двух месяцев до полугода. Но еще есть надежда, что…

Рейнгольд махнул рукой. Он каким-то шестым чувством понимал, что никакой надежды не было. Наверное, ему стоило разрыдаться, или закричать, или начать крушить обстановку, или что там люди еще делают в приступах отчаяния, но ему даже со стула подниматься не хотелось. На Зиглинда как будто упал весь небесный свод и придавил его к земле.

«Бедная мама», — только подумал он, без особенных, впрочем, эмоций.

— Мы взяли у вас кровь на анализ. Скоро все будет ясно, а пока не волнуйтесь и постарайтесь чаще отдыхать. Доброго дня, — «зеленый галстук» откланялся и исчез.

Рейнгольд, прикрыв глаза, ждал, когда же рядом с ним прошуршит платье. Мать явилась почти сразу. Он слышал, как она прошлась по комнате, замерла у его стула и судорожно вздохнула. Но ничего так и не спросила. Эстер Зиглинд всегда отличалась умением не задавать лишних вопросов. В детстве Рейнгольду не приходилось отчитываться за каждую разбитую коленку и опрокинутую чашку. Может быть поэтому много лет спустя он инстинктивно выбрал Дэмонру, которая тоже ни в чем не требовала отчета.

— Они не знают.

— Дураки, — Рейнгольд впервые в жизни слышал, как у матери дрогнул голос, а обычная вежливость ей изменила. — Дураки…

— Как ты догадалась?

Эстер прерывисто вздохнула:

— А я не догадалась. Если бы я только что-то чувствовала, но нет… Все это сказки, ничего я не почувствовала, мальчик мой. Просто я недавно видела кесаря, он… выглядел не совсем здоровым, я слышала пересуды, а потом читала твое письмо. И это слово «сыпь»… Я не знаю, как с ума не сошла, пока добивалась, чтобы тебе разрешили вернуться.

— А отец?

— Не знает. Я ему не сказала.

— Так кесарь…

— Не знаю. И не надо знать. Это больше, чем нам нужно знать, мой мальчик. Пусть Зигмаринены берегут свои секреты. Когда я выходила замуж за твоего отца, я знала, что там что-то нечисто, но я не спросила. А теперь… теперь-то что уже спрашивать?

Рейнгольд услышал тихий всхлип, поднялся и обнял мать. Она была почти на голову ниже его, так что он видел только мягко поблескивающую на свету почти белую макушку и простой пучок.

— Они нам все равно не расскажут, милый… Они все равно будут говорить, что кесаря отравили, если он… если произойдет худшее.

Зиглинд вспомнил о некоем «специфическом веществе» и подумал, что, может быть, и в самом деле отравили. Вопрос заключался в том, кому мог понадобиться он, Рейнгольд, двадцатый потенциальный наследник. Начинать стали бы с Зигмариненов, Зигерлейнов, даже Маэрлингов, никак не с Зиглиндов и, тем более, не с младшего сына.

— Не плачь, мама. Я уверен, все это чудовищная ошибка. Наверняка все не так страшно. Не плачь.

— Заступники все видят, — тихо-тихо сказала она непонятно к чему. — Все видят, мой мальчик.

Только услышав это детское, беспомощное утешение от женщины, никогда не говорившей глупостей, Рейнгольд по-настоящему понял, что все кончено. И тоже заплакал, стараясь не всхлипывать.

У родительского дома Зиглинда, собиравшегося поехать к себе, ждал еще один сюрприз. Стоило ему спуститься по каменным ступенькам крыльца, как почти к самому подъезду подкатил экипаж. Рейнгольд, надевший отцовские очки, видел в них хуже, чем в своих собственных, но гораздо лучше, чем если бы был вообще без очков. Пассажира внутри он узнал сразу.

— Мессир Зиглинд, какая счастливая встреча! — растянул губы в улыбке канцлер Рэссэ. — Необыкновенно рад вновь видеть вас в столице. Я приехал засвидетельствовать свое почтение и радость по поводу устранения недавнего досадного недоразумения. Я ни мгновения не сомневался, что ваша роль во всей этой печальной истории безупречна, и все вскоре уладится. Позвольте мне первым принести вам свои поздравления в связи с вашим возвращением к, хи-хи, родным пенатам.

Канцлер сыпал словами как бисером. Зиглинд замер, совершенно сбитый с толку этой внезапной атакой.

— Вы, вероятно, устали с поезда? Я с радостью предоставлю свой экипаж, нам все равно по пути. Присаживайтесь же, присаживайтесь, окажите старику любезность.

«Старик» явно был чем-то из области загадочного мужского кокетства. Последней содержанке «старика», если верить братцу Освальду — истинному кладезю пикантных новостей — едва сравнялось двадцать лет.

Свидание со всемогущим канцлером, внезапно воспылавшего к Рейнгольду самыми отеческими чувствами, не грозило ничем, кроме потери времени. Зиглинд, который в другой ситуации оценил бы интригу происходящего, коротко поздоровался, понадеявшись, что голос у него звучит не слишком сипло, и устроился на сидении рядом с Рэссэ. Тот цвел как именинник. Большую часть пути он сыпал банальностями и описывал столичные события последних месяцев — иногда довольно остроумно. Рейнгольду было не до словесных изысков, а ничего по делу канцлер от него пока не пытался добиться, так что он скучающе глядел в окно, изредка кивая, когда словесная дробь начинала барабанить гуще.

— Скандал во фрейлинской… Обуздание инфляции… Да, представьте себе — развод! Да, невероятно, но — попался на взятках! Казалось бы, порядочнейший человек, опора трона, столп государственности… Заговор рэдских анархистов… Покушение на кесаря!

— Покушение на кесаря? — механически переспросил Зиглинд. В газетах ни о чем подобном он точно не читал.

— Да-да. К счастью, неудачное. Нити ведут в Рэду…Но это, разумеется, между нами, по, так сказать, старой дружбе… Его Величество решил не раздувать скандал, принимая во внимание… текущую ситуацию.

— Очень разумно, — кивнул Рейнгольд.

— Вы довольно бледны, — продолжал сыпать бисером канцлер. — Частая смена климата, вероятно, вредна…

«Бес», — в каком-то озарении подумал Зиглинд, глядя на благообразного Рэссэ, чей белый воротник почти светился в полумраке. «Только бесы в такую погоду ездят в закрытых экипажах. Только бесы караулят мертвецов у крыльца, чтобы рассказать им сплетни. Чего он хочет? Бесы никогда не вылезают на свет просто так…»

— Кстати, скажите, может быть, вам случалось видеть эту вещицу? — внезапно атаковал Рэссэ, не сбиваясь со своего «бисерного» тона.

Рейнгольд взглянул на белую ленту в руках канцлера. В его голове закопошились какие-то смутные воспоминания. Это казалось странным, потому что ни одна его знакомая женщина лент не носила. Мать ходила с пучком, сестры он не видел с тех пор, как она вышла замуж и укатила в Кэлдир, а у Дэмонры были слишком короткие волосы для того, чтобы заплести косу.

Рейнгольд близоруко сощурился, пытаясь понять, что за узор на ленте. Он обратил внимание и на то, что канцлер носил в перчатках, несмотря на жаркий день.

Из бесформенных пятен стала постепенно проступать вышивка. Непонятный зверь, что-то вроде кролика, но с кошачьим хвостом.

Зиглинд как наяву увидел Дэмонру в его рубашке, улыбающуюся в дверном проеме, разбросанные по полу вещи, белую ленту, выскальзывающую из кармана черных галифе, и глазки-бусинки вышитого зверя, горящие в солнечном луче.

У чудо-зверя, привезенного Дэмонрой из Рэды, уцелел только один глаз, но Рейнгольд его все равно узнал. И вот здесь ему стало страшно, гораздо страшнее, чем два часа назад, когда врачи все никак не могли договориться о диагнозе.

— Похоже на ленту. Я такими вещами не пользуюсь, как вы можете догадаться. Впервые вижу, — ровным голосом сказал он. Вот и профессиональное умение врать пошло на пользу.

Канцлер, наверняка, вперил в него испытывающий взгляд, но неподходящие очки отчасти решали эту проблему.

— Вы уверены, что это не ваша невеста обронила? — с нажимом отбарабанил он.

— У моей невесты короткая стрижка. А когда у нее была коса, она заплетала черную бархатную ленту с ромбами на концах, как им и положено по форме.

— А вот мессир Гофмиллер утверждает, что видел у нее похожую ленту на балу четвертого апреля.

— Я на том балу не присутствовал. А мессиру Гофмиллеру по должности положено утверждать многие вещи, существование которых сложно доказать. Недаром его мать происходит из рэдского духовенства.

— Но…

— Канцлер Рэссэ, это допрос? Я не школьник и не стану отвечать на ваши странные вопросы.

— Что вы, что вы, — Рэссэ вскинул руки, словно защищаясь от таких несправедливых наветов. — Старческое любопытство… Вот мы, кажется, и подъехали.

Экипаж плавно притормаживал.

Рейнгольд сделал вид, что собирается снять перчатку и протянуть канцлеру руку. Лицо у старого лиса, наверняка, осталось непроницаемым — двадцать с лишним лет при дворе все же не были шуткой — но Зиглинд на лицо и не смотрел. Он смотрел на плечи Рэссэ. Канцер дернулся, однако тут же совладал с собой и стал теребить перчатку.

— Проклятье, что-то с пуговицами…

Зиглинд понял все, что хотел понять. Он сухо простился с Рэссэ, вылез наружу и пошел к двери дома. Колеса удаляющегося экипажа мягко прошумели и затихли в конце улицы.

«Поезжай, бес, интригуй, прячься. Если мама права и Заступники все же есть, они очков в поезде не забывают, так что поезжай, бес…»

3

Магрит казалось, что разразившаяся в гостиной Зондэр катастрофа была вполне материальной, как ливень или как метель. Она словно разметала трех нордэн по разным углам и до поры притаилась где-то в тенях коридора. Кейси полулежала в кресле, отвернув лицо от света. Зондэр стояла ровно, точно на плацу, и с величайшим тщанием изучала складки штор, а Дэмонра, как обладательница самой огненной шевелюры и самого огненного темперамента, несколько раз от души врезала кулаком по стене и теперь терла сбитые костяшки, временами метая мрачные взгляды на остальных. Магрит под таким взглядом хотелось провалиться и решительно не хотелось открывать рот, чтобы рассказывать, как важно людям в тяжелые минуты объединяться, а не забиваться по углам. Но кому-то же следовало немедленно бежать и спасать Наклза. Именно эту мысль она, изо всех сил стараясь говорить твердо, и озвучила.

— От голосов в голове спасать? — медленно спросила Зондэр.

— А хоть бы и от них, — отозвалась из кресла Кейси. — Еще скажи, что это незаконно…

— Действительно, незаконно, но я вовсе не надеюсь, что кто-то из вас считает это аргументом.

— А ты считаешь, надо дать его усыпить, как собаку, да?

— Я сказала, что «спасать» его — незаконно. А не то, что не стану вам помогать.

— Все можно еще исправить, я уверена.

— Вообще-то, нет. Спроси Дэмонру, если мне не веришь, она у нас тут несостоявшийся медик. Можно вылечить сумасшедшего?

— Вылечить, может, и нельзя, но помочь — можно! — встряла в беседу Магрит. Ее только удивляло, что все это время молчала Дэмонра. С далекой апрельской ночи, когда нордэна оставляла Магрит инструкции, рэдка пребывала в уверенности, что та любит Наклза если не как родного, то уж во всяком случае крепко. А Дэмонра теперь только усмехалась, когда рядом с ней решалась его судьба.

— Допустим, — поджала губы Зондэр. — Но каким образом?

— Сольвейг достанет лекарства, — Кейси нервно оправила волосы и взглянула на Дэмонру. — Мы смогли бы даже переправить его куда-нибудь… К деду Магды, например! Она не откажет. А ты что думаешь, Дэм?

Дэмонра тем временем с преувеличенным любопытством рассматривала свои сбитые костяшки.

— Зондэр, ну хоть у тебя-то с ним что-нибудь было? — вместо ответа неожиданно фыркнула она. Магрит показалось, что она ослышалась. Но, видимо, уши ее все-таки не обманули, потому что Зондэр приподняла брови и ледяным тоном ответила:

— Разумеется, нет.

Дэмонра громко рассмеялась.

— Видят боги, а из нас вышел бы отличнейший сераль! — сообщила она. — Всем султанам остается только люто завидовать Наклзу. Бедняга даже не подозревает, какие роскошные дамы сейчас решают его судьбу. Он бы в обморок упал…

Кейси вспыхнула:

— Да как ты можешь такое говорить! Тем более, сейчас…

— … когда враг на пороге, да? — издевательски продолжила Дэмонра. — Кейси, Зондэр, да послушайте себя! Это не игрушка, это не моральная дилемма, это не приключение, это живой Наклз, понимаете?

Магрит показалось, что она начинает что-то понимать, но довести процесс до конца ей не дали. После оглушающей тишины, висевшей сразу после новости о пустом письме, должна была последовать буря. И буря явно приближалась.

— Тебе следовало бы выбирать выражения, — процедила Зондэр. — Не для всех свет сошелся клином именно на этом человеке.

Дэмонра подхватила сумку, перекинула через плечо и стала быстро надевать туфли.

— О да. Мой муж болен чем-то таким, что уже месяц не может собраться с духом мне рассказать, мой лучший друг сходит с ума, а вы сидите тут и предлагаете мне выбирать выражения. Бесы дери, жизнь прекрасна! Мне похоже, отсюда только в рай… Вы тут пока договаривайтесь, обсудите свои полномочия, медикаменты, дедушку Магды. А я пойду и спрошу Наклза, чего бы он сам хотел. Доброго дня! — нордэна вышла, захлопнув за собою дверь.

Дэмонра Магрит не то чтобы нравилась. Во-первых, они мало общались. Во-вторых, из всех присутствующих женщин только она соответствовала образу калладского захватчика, с ее пистолетом, нелюбезной манерой говорить и нескрываемым великодержавным апломбом. И да, только на ней Магрит могла легко представить военную форму. Рядом со спокойной, безукоризненно воспитанной Зондэр и искренней, открытой Кейси рыжеволосая нордэна производила особенно скверное впечатление. Нет, она Магрит, определенно, не нравилась. Во всяком случае, Дэмонра была симпатична ей куда меньше, чем две оставшиеся в квартире нордэны.

Рэдка сама не верила, что быстро завязывает шнурки на ботинках и вылетает следом за ней.

Подбитые сталью каблуки стучали уже где-то внизу. Магрит бежала следом, прыгая через ступеньки и отчаянно скользя на вымытом кафеле лестничных пролетов. Догнать нордэну ей удалось только тогда, когда та уже покидала подъезд.

Дэмонра, к облегчению Магрит, не стала мерить ее уничтожающим взглядом или демонстративно удивляться столь неожиданному развитию событий. Она только кивнула, чем, видимо, выразила позволение пойти с ней.

Магрит с трудом подстроилась к широким, четким шагам. Рэдка даже подумала, что у человека с такой уверенной походкой вряд ли могут быть хоть какие-то сомнения по жизни. Дэмонра, наверняка, знала, что надо делать. Правильный или неправильный, но план у нее имелся. Совершенно запутавшуюся Магрит это отчасти успокаивало.

— Вы скажете мне, что мы будем делать? — спросила Магрит, когда нордэна уже поворачивала на улицу Гончих псов. Та лежала параллельно набережной. При желании попасть в дом Наклза не с парадного входа этот маршрут являлся наилучшим.

— За последние три месяца я поняла, что нельзя благодетельствовать безнаказанно. В моем случае это называется «личностный рост», — криво улыбнулась Дэмонра. — Пойдем сперва поглядим, что можно сделать, а потом решим, нужно это делать или нет. Спасибо тебе, Магрит, ты молодец, что написала.

— А вы мне расскажете, в чем проблема с Абигайл? — осмелела рэдка. — Она разве такой плохой человек? — женщина на фотографии, скорее всего, была хитрой, но едва ли была злой. У злого человека не могло быть такой приятной улыбки.

— С Абигайл нет вовсе никакой проблемы: она мертва, — совершенно буднично пояснила Дэмонра. — А если нам повезет, и мы застанем Наклза дома, то никаких проблем и не будет.

После такого оставалось или задать тысячу вопросов, или промолчать. Магрит почуяла, что в ее случае правильнее будет последнее.

Дэмонра толкнула калитку, прошлась мимо живописного заборчика, увитого плющом, разделявшего ухоженный задний двор соседского дома и заросший садик Наклза. Нордэна подошла к черному ходу, обшарила нижнюю ступеньку, приподняла один из камней, достала из-под него ключ, положила камень на место и открыла дверь. По сравнению с ярким солнцем в саду темнота внутри дома казалась особенно густой.

Дэмонра пропустила Магрит вперед и заперла дверь, потом, уверенно ориентируясь в полумраке, миновала коридор, вышла в гостиную и прислушалась.

— Рыжик, — негромко окликнула она. Никакой реакции не последовало.

Магрит взглянула на часы: без четверти час. Спать в такое время маг не мог никак. Следовательно, им не повезло и дома его не оказалось.

— Там у него экзамены и неучи…

Дэмонра дернула щекой и сказала:

— Постой здесь, я поднимусь.

— Нет, я не останусь! — Магрит испуганно дернулась. — Тут ползает какая-то женщина из-под лестницы.

— Ты видела, как из-под лестницы выползает женщина? — уточнила нордэна, подняв бровь.

— Я видела, как она скреблась под лестницей, а потом второй раз — как ползла из гостиной в прихожую. Пожалуйста, давайте я в коридоре на втором этаже постою.

— Рыжик, если ты здесь, покажись, пожалуйста, — еще раз попросила Дэмонра тишину. Никто не ответил. Нордэна пошла к лестнице. Магрит последовала за ней, с опаской поглядывая по сторонам. Ей не в первый раз казалось, что в этом холодном доме тени гуще, чем во всех прочих домах, и лежат они под какими-то подозрительными углами. Рэдка сама понимала, что все это чушь, но легче ей не становилось.

Дэмонра быстро поднялась и направилась к спальне Наклза. Дверь, как и все прочие двери, не была заперта. Нордэна вошла, Магрит прошмыгнула следом.

Спальня мага с того далекого дня, как там засела страшная девочка с бантиками, изменилась мало. Та же качалка, тот же стол у окна, та же старомодная кровать. Все чрезвычайно аккуратно и опрятно — ни пылинки, постель застелена без единой складки на покрывале, бумаги лежат на столе двумя стопками одинаковой высоты, бронзовая чернильница закрыта.

Магрит не сразу поняла, что выбивается из этого идеального — неживого — порядка. Дэмонра разобралась быстрее. Нордэна шагнула к качалке и подняла с кресла стопку писем, перевязанную лентой. Магрит тотчас узнала свою апрельскую находку. Вот только та явно стала толще. Пока рэдка соображала, как же такое вышло и что все это могло бы значить, Дэмонра развязала ленту и стала выкладывать письма на стол.

Магрит почувствовала малопонятный страх. Фотография улыбающейся женщины — как она теперь догадывалась, Абигайл Фарэссэ — никуда не делась. Первые два десятка писем казались теми самыми, которые она нашла, но так и не прочитала еще в апреле. Последний десяток представлял собой аккуратно сложенные пустые листы. Дэмонра, поджав губы, стала рассматривать их на просвет.

— Может, он ей хотел ответить и просто бумагу заготовил? — без особенной надежды поинтересовалась Магрит.

Нордэна дернула щекой:

— Ты за три месяца много видела, чтоб он письма писал?

И вот тут Магрит к своему удивлению поняла, что нет, не видела. Наклз никогда не писал при ней. Она даже не знала, как выглядит его почерк.

— Он… погоди… погодите. Он что, не умеет писать? — догадка была совершенно дикая. Магрит сама ей не верила. Умный, а порою слишком умный Наклз просто не мог не уметь писать.

— Он умеет писать, но у него дисграфия.

— Что у него?

— Он пишет с ошибками. Поэтому не пишет вообще. Я за десять с лишним лет знакомства получила от него четыре записки в пару слов. Он не собирался писать письма на этих листах, Магрит. Он читал то, что на них написано…

У Магрит голова шла кругом. Дэмонра зарылась в старые письма, словно хотела там что-то найти, а рэдка тем временем обвела комнату безнадежным взглядом. И оторопела: мимо дверного проема неторопливо прошествовал Наклз. Абсолютно бесшумно. Магрит успела только охнуть, потому что в следующий момент дверь стала закрываться.

Дэмонра резко обернулась на скрип, но сделать ничего уже не успела. Дверь захлопнулась. Магрит могла бы поклясться, что слышала, как щелкнули замки.

Нордэна отшвырнула письма, бросилась к двери, дернула ручки и звучно выругалась на своем языке.

— Не поддается!

— Там Наклз был…

— Рыжик, что за шутки?! Рыжик, выпусти нас!

Магрит напрягла слух. Не считая их быстрого неровного дыхания, висела гробовая тишина. Ни шагов по коридору, ни дыхания за дверью — ничего. А потом Магрит услышала тихое, тонкое шипение. Она как по наитию обернулась на Дэмонру. Нордэна расширенными глазами смотрела на газовый светильник у кровати. Вентиль медленно делал оборот. Откуда-то сверху на пол, звякнув, свалился шуруп.

— Не дыши, — распорядилась Дэмонра и снова толкнула дверь.

Магрит и сама поняла, что в комнате газ. Ее замутило при одной мысли об этом. Нордэна все билась в дверь. Газ выходил из трубы под потолком со змеиным шипением.

Дэмонра, видимо, поняв, что так ей дверь высадить не удастся, отскочила на пару шагов вглубь комнаты и достала пистолет. Щелкнула предохранителем.

И вот тут произошла вещь, которая показалась Магрит странной даже на фоне всех предыдущих событий. Она вдруг словно наяву увидела, как пуля летит, врезается в замок, рикошетит и попадает совсем рядом с трубой, откуда выходит газ. А потом только море огня.

— Не стреляй! — не своим голосом взвизгнула Магрит, повисая у нордэны на локте. И тут же закашлялась. Дэмонра подхватила ее, не дав упасть на пол и — о чудо! — действительно не стала стрелять. Нордэна подтащила рэдку к креслу, положила в него, а сама подергала раму на окне.

Магрит нисколько не удивилась, когда поняла, что и рама тоже не двигается. Они оказались в ловушке.

Дэмонра схватила со стола тяжелую чернильницу и швырнула ее в окно. Стекло со звоном вылетело. Нордэна подобрала с кровати простынь, обмотала ей руку и выбила остатки стекла. Подтащила Магрит к окну. Рэдка жадно глотала свежий воздух. Дэмонра, с красным лицом и слипшимися волосами, тяжело дышала рядом.

— Сейчас вылезем, девочка, не бойся, — хрипло сказала она. «Девочка» была младше Дэмонры, ровесницы Зондэр, на семь лет, это Магрит знала точно. Ей показалось, она начала понимать, из-за каких хорошо спрятанных достоинств Наклз привязан к рыжей нордэне. — Сейчас, погоди…

Позади щелкнуло. Магрит обернулась. На пороге стоял Наклз. Или не Наклз. У Наклза не было дырки в виске, а у стоящего на пороге — была. Рэдка вскрикнула. Дэмонра обернулась.

— Там пусто, ты что?

«Не Наклз» спокойно смотрел на Дэмонру. Нордэна удивленно шарила взглядом по дверному проему.

— Магрит, ты чего там увидела?

— Скажи ей, она умрет сегодня вечером, если не остановится, — ровно сообщил он с порога. Развернулся, продемонстрировав Магрит развороченный пулей висок, и пошел прочь.

— Я не пойду в коридор! — простонала Магрит, видя, что Дэмонра делает шаг к двери.

— Я тоже, — неожиданно легко согласилась нордэна. — Потому что Наклза там нет, а то, что там есть, мне не нравится.

— Ты его видела?! — изумилась Магрит.

— Нет. Но я видела, что ты что-то видела. Расскажешь по пути.

Дэмонра легко вскочила на подоконник, носком туфли стряхнула осколки вниз, бесстрашно прошлась по каменному карнизу до водосточной трубы и слезла по ней на землю.

— Давай, Магрит, твоя очередь.

Рэдка не любила высоту и не была кошкой, чтобы выкидывать такие чудеса ловкости. Она испуганно затрясла головой.

— Это лучше, чем упасть с лестницы и сломать хребет, — проникновенно заверила Дэмонра. — Или чем просто пропасть в этом доме и никогда не быть найденной. Или что там еще могут изобрести эти твари. Давай, Магрит, здесь всего три метра до земли. И я обещаю, я тебя поймаю. Давай, девочка, давай, у нас мало времени.

Магрит подхватила с пола простынь, которой пользовалась нордэна, высаживая стекла, кое-как привязала ее к раме и сбросила вниз. До желанной земли оставалось метра полтора. Рэдка крепко зажмурилась и поползла. В какой-то момент простынь вывернулась у нее из рук, и Магрит свалилась на страховавшую ее снизу Дэмонру.

Та быстро оглянулась и потащила рэдку в сад на заднем дворике. Магрит и сама сообразила, что после выбивания окон в чужом доме с последующим бегством через них на просматриваемом с улицы участке лучше не задерживаться.

— Так что было за дверью? — спросила Дэмонра час спустя, когда они с Магрит уже сидели на захламленной кухне и пили крепкий чай. Сочетание метровой паутины, свисающей с люстры, и тончайшего фарфора с росписью выглядело странно, но чай оказался вкусный, а едва ли не порхающий рядом Гребер лучился счастьем не хуже светильника. В принципе, если здесь хорошо прибраться, могло быть очень уютно. Магрит вздохнула:

— Не знаю. Мертвый Наклз. Или вообще не Наклз.

— И чего хотел этот «не Наклз»?

— Чтобы ты ушла. Он сказал, что ты умрешь сегодня вечером, если не остановишься.

Рука Дэмонры, держащая чашку, застыла в воздухе на полпути ко рту, а потом нордэна усмехнулась:

— Как неудачно. Дело в том, что я не остановлюсь. Боюсь, я не сумею передать этому ошметку Мглы свои пожелания лично, но ты при встрече можешь сказать ему, что по математике у меня было «крайне дурно», а всех пророков я видала, гм, не при тебе, где я их видала. Но пусть туда и идет, там тепло и подходящая ему компания.

Магрит смотрела на Дэмонру с удивлением. Ситуация складывалась отвратительная, хуже просто некуда, они обе чуть не погибли, а нордэне непонятная тварь, заклинивающая замки одним взглядом, и вовсе обещала скорую гибель. Рэдка еще с натяжкой могла понять, почему Дэмонра не боится: ей, в конце концов, приходилось слышать, что все северяне — ненормальные, а абсолютное бесстрашие — тщательно культивируемое в калладцах качество. Может быть, поэтому они так часто выигрывали войны и проигрывали мир. Но чего Магрит понять не могла никак, так это довольной улыбки, тронувшей губы нордэны.

— Вы… чему вы радуетесь?

Дэмонра посмотрела на часы и сообщила:

— Тому, что Наклза там не было. В этой мышеловке нас заперло что-то другое. Если оно могло заклинить замки или испортить газовый баллон, оно могло заставить Наклза верить, что пустые листки не пустые. Еще есть шанс, что он не сумасшедший. Впрочем, всегда остается альтернатива…

— Какая?

— Вполне возможно, Магрит, что мы с тобой уже сидим в комнате с мягкими стенами и диагноз у нас самый печальный. Ты видишь вещи, которых нет, а я, что еще хуже, их не вижу, но тебе верю.

Рэдка задумалась. В принципе, такое тоже могло быть. Во всяком случае, выглядело не более невозможно, чем рикошетящая в газовый баллон пуля.

— Барышня, — окликнул Гребер из кухни. — Там Магда пришла.

— Это мне она «Магда», а тебе она «госпожа Магденхильда Карвэн». Нет, то, что вы с ней на спор пили и она тебя, замечу, уделала, не дает тебе никаких привилегий.

Дэмонра резко поднялась и вышла. Магрит услышала какую-то возню в коридоре — вероятно, это бурные объятия — хлопки по плечу, приветствия и громогласные обещания рассказать про «о-го-го какого драгуна», как только закончится «весь этот паскудный бардак».

— Я правильно понимаю, что все остальные еще рассуждают о, как его бишь, моральной стороне дела? — голос у Магды оказался ниже, чем у Дэмонры, и вызывал куда большую ассоциацию с плацом и стоящими по струнке рядовыми. Но в нем было меньше холода и того, что Магрит считала «великодержавным апломбом». Говори она чуть тише, выходило бы и вовсе замечательно.

— Вроде бы, — Магрит Дэмонру не видела, но могла поспорить, что нордэна скривилась, отвечая.

— Тогда у нас все-таки есть полчасика, и я расскажу тебе про Гюнтера. Вот это, я понимаю, мужчина. Усы, палаш… Ладно-ладно, все поняла. Когда наши специалисты по усложнению задачек все-таки явятся, тогда и будем разводить стратегию. Ты, я надеюсь, привезла контрабандный даггермар?

— Прости, Магда, забыла, не до того было…

— Стареешь, подруга. Но не плачь. У меня с собой пол-литра. Так вот, Гюнтер тот, значит…

— О его ошеломительных достоинствах не при девочке, — быстро прервала Дэмонра. Дальнейший разговор нордэны вели на своем языке. Магрит, впрочем, в последнюю очередь интересовали неисчислимые и роскошные достоинства некоего Гюнтера Штольца, ее больше волновало, что же нордэны намерены делать с Наклзом.

Прогноз Магды оказался точным. Кейси и Зондэр действительно явились где-то через полчаса после нее. С ними пришла еще одна нордэна с мелкими кудряшками и пронзительными светло-голубыми глазами. В ней рэдка опознала насмешливую и острую на язык женщину, ухаживавшую за Наклзом в марте, когда тот свалился с тяжелейшей пневмонией. Женщина тогда представилась ей как «добрый Заступник на госслужбе», а ее настоящего имени Магрит до сих пор не знала. Но Дэмонра, видимо, была с ней хорошо знакома. Во всяком случае, она точно ей обрадовалась.

Магрит, на которую никто не обращал особенного внимания, забилась в угол и обратилась в слух. На ее удачу нордэны по привычке — или из тщательно скрываемой вежливости — говорили на морхэнн, не переходя на свой язык, так что большую часть беседы она понимала:

— Здравствуй, Сольвейг, — Дэмонра, казалось, нисколько не удивилась приходу такого количества людей.

— Здравствуй. Предупреждаю сразу, у меня сегодня ночное дежурство, так что подгадайте так, чтобы подвиги свои отвалять до полуночи.

— Тебя уже ввели в курс дела, верно?

— Ну, я поняла, что рушится мир, а у Наклза, похоже, шизофрения. Не могу сказать, что это стало большим открытием.

— Как-то так.

— С рушащимся миром лучше пойти к кесарю или к священникам, а лошадиная доза нейролептиков у меня с собой. Хотя я бы подумала трижды, прежде чем кому-то их давать. Видишь ли, при словосочетании «экспериментальная дэм-вельдская разработка» даже я при всей моей любви к прогрессу в лучшем случае представляю груду дохлых белых крыс. Но именно такие штуки обычно проверяют не на крысах. И, гм, подопытные до сих пор дохнут регулярно. Это я так, чтоб ты потом не заламывала руки, когда не сработают ни хлорпромазин, ни живая вода из сказок вкупе с молитвами.

— Ну, это уж ты, Сольвейг, смотри, ты у нас медик.

Сольвейг нахмурилась:

— Он маг, ему тридцать семь. Склонен к изоляции, видит галлюцинации. Из достоверных источников — да, Кейси, можешь не делать умоляющие глаза, я обязана быть честной — мне известно, что он на дух не выносит идиотов, а идиотами считает всех людей глупее себя. Учитывая результаты его теста на интеллект, картина, знаешь ли, неутешительная. Психосоциальная терапия, мягко говоря, будет иметь сомнительную эффективность. Я ведь правильно понимаю, что детей, кошек и белочек он тоже не очень жалует? Добавим к этому тот факт, что у него официальный второй магический класс. Будь он лошадью, я бы предложила его пристрелить, не дожидаясь специалистов из Седьмого отделения. По-моему, ты не до конца понимаешь, что такое шизофрения и что такое нейролептики.

— На мое счастье, я и от начала не понимаю, — поморщилась Дэмонра. — Для меня «нейролептики» — ругательное слово. Нет, пожалуйста, не нужно меня просвещать. Того, что они могут сработать, вполне достаточно. Тем более, всегда остается вероятность, что с ним все хорошо, а мы — кучка перепуганных куриц, склонных к паранойе.

Сольвейг скрестила руки на груди:

— Я тебе должна, но всему положен предел. Я не буду пичкать человека нейролептиками без его личного — желательно письменного — согласия. Считай это моим профессиональным принципом.

— А если он не даст согласия?

— А если он не даст согласия, Дэмонра, все, что будет происходить дальше, останется на твоей совести. Лекарствами я тебя снабжу, дозировку на первое время рассчитаю, инструкции оставлю, и вертись как хочешь. Посмотрим, насколько хватит твоего энтузиазма, когда он начнет шарахаться от каждой тени и часами пялиться в пустые углы…

— Замолчи. Я поняла. Замолчи.

— Голосам в его голове ты то же самое скажешь?

— Заткнись! — рявкнула Дэмонра так, что звякнули стекла. — Развелось вас, умников…

Нордэна круто развернулась и обратилась к остальным:

— Кейси, перехватывать его в академии — гиблое дело, нас засекут, начнутся расспросы. На улице — большой риск. Дождемся, пока он пойдет на Болотную, благо, место глухое. Вопросы, замечания?

— Это разумно, хотя и не безупречно, — ровно возразила Зондэр. Она смотрела не на Дэмонру, а куда-то в сторону. — Было бы лучше проникнуть в его дом и дождаться там.

— В его дом нельзя, там шляются какие-то твари из Мглы. Мы с Магрит проверяли, и второй раз проверять никому не советую. К тому же, мы разнесли окно. Лезть туда второй раз за день — слишком рискованно.

— Хорошо, значит, Болотная. Что дальше?

— Дальше — по ситуации. В идеале я просто выйду с ним под руку, мы мирно пойдем к нему домой, и все будет хорошо. Но — для реалистичного сценария — нам нужен закрытый экипаж, за которым жандармы ни при каких обстоятельствах не станут гнаться. На случай, если… на случай, если Наклза придется перевозить, когда он спит.

Зондэр поджала губы:

— Даже если бы я могла достать кесарские вензеля и прикрепить их на экипаж — замечу, делать этого я в любом случае не собираюсь — кесарский экипаж будет смотреться на Болотной, как кладбищенская кобыла в поднебесье…

— Зато к белошвейкам мог бы заехать Маэрлинг.

— Дэмонра! Во-первых, нас с Витольдом Маэрлингом не связывают никакие… ну ладно, у нас чисто профессиональные отношения.

Кейси что-то шепнула Дэмонре.

— Хорошо, — на щеках Зондэр выступили два ярких малиновых пятна. — Во-первых, я не стану этого шалопая ни о чем просить. Во-вторых, сейчас пять пополудни и сегодня суббота. Он уже у белошвеек, я же не могу искать его по всем столичным притонам, правда?

— Искать ты его можешь где угодно, а найдешь ты его в «Зимней заре», — невозмутимо заметила Дэмонра. — В задних комнатах ресторана. Там лучшие белошвейки города, как ты изволила выразиться.

— Очень полезная для меня информация! Хорошо, допустим. И как мне туда попасть?

— Через дверь. Думаю, тебе не составит труда туда пройти.

— Да… да на каком, в конце концов, основании?

— На основании того, что он оказался неаккуратен с документацией? Подрался? Нагрубил богоизбранной Ингрейне? Мне тебя учить, на основании чего ты можешь вытащить Маэрлинга из великосветского бардака?

Судя по тому, как у обычно спокойной Зондэр раздувались ноздри, она была зла сверх всякой меры. Магрит даже подумала, что нордэна сейчас ответит Дэмонре что-нибудь чрезвычайно изысканное, но та сделала несколько глубоких вдохов и вполне спокойно сообщила:

— Хорошо. Я достану Маэрлинга и его экипаж. К десяти вечера мы подъедем к Болотной. Но, знай, больше я ничего делать не стану. Я… я его просто боюсь, постарайся это понять. Кто-то боится собак, кто-то боится остаться в старых девах, а я боюсь твоего Наклза.

— Правильно делаешь, — кивнула Дэмонра.

— Куда везти?

— Сольвейг, где дежуришь?

— В госпитале имени Герхарда Гессэна, это на Семи ветрах.

— Снимите в этом районе номер на ночь. Кейси, сумеешь?

— Да, я знаю там гостиницу. Нужно шикарную или понеприметнее?

— Теоретически, это Витольд Маэрлинг с девками по городу куролесит. Так что снимай самый роскошный номер. Только уж догадайся надеть вуаль и назваться какой-нибудь мадам Жужу, непревзойденной специалисткой по игре на фортепьяно…

— А я?

— А ты, Магда, как человек, не верящий в бесовщину…

— Обижаешь, — хмыкнула Магда. — До «чернил» я в нее не верю, а после — лично видела. Но покараулить у дверей могу. Я такие дома видела, встану у пожарной лестницы. Если что — кричи.

— А… а можно мне тоже что-нибудь делать? — подала голос Магрит. Она боялась, что на нее сейчас зашипят или, хуже того, начнут смеяться, но ничего подобного не произошло. Дэмонра даже не стала смотреть на рэдку как на внезапно обретшую дар речи табуредку:

— Поедешь с Кейси и Сольвейг. Подежурите вместе, когда Сольвейг уйдет. Зондэр…

— Я достану Маэрлинга и экипаж. Но после — умываю руки. Я не уверена в своей способности достоверно изобразить мадам Жужу или какую иную специалистку. К тому же, в экипаже не так много места…

— Короче говоря, грузоподъемность крыльев любви ограничена, — хмыкнула Сольвейг. — Захватите меня вечером. Хотелось бы сказать «да помогут нам боги», но я бы на их месте в такое не полезла.

4

Дэмонра проследила, как дверь закрылась за Магрит, уходящей последней. Они с Гребером остались наедине. Денщик украдкой поглядывал на початую бутыль, принесенную Магдой, но мужественно крепился.

— Да пей уже, — не выдержала Дэмонра. Ее саму мутило и безо всякого алкоголя. Едва все ушли, нордэна упала в кресло, сцепила руки на коленях и с некоторым удивлением поняла, что они почти синюшного цвета и дрожат, хотя в доме было не холоднее обычного.

— Барышня, боишься?

— Еще как.

— А ты не бойся. Кривая выведет.

— Куда выведет-то?

— А куда-нибудь выведет. Сама посуди, тебе тридцать два…

— Почти тридцать три.

— Тем более. Тридцать три года. Двенадцать из них ты подставляешь лоб под пули, и ничего, жива.

— Так там пули, а там… Гребер, в бесовщину веришь?

— Как не верить? Верю. И с другом твоим — да, бесовщина. Но ты ж сказки в детстве читала.

Дэмонра вздохнула. Вообще, никто ей в детстве сказок не читал. В Каллад почти не имелось своих сказок, только жизнеутверждающие были, призванные сформировать у ребятишек непрошибаемый атеизм — а с ним непоколебимое бесстрашие — и «правильный» взгляд на вещи. Любить Родину, чтить родителей, держать слово, защищать слабых, не спускать оскорблений… Еще в детстве Дэмонра смутно понимала, что все сразу — это как-то слишком, где-нибудь да ошибешься. Слова «пропаганда» нордэна до знакомства с Наклзом не знала, но однотипные истории о том, как законы реальности рушатся в пользу человека, твердо исполняющего свой долг — шла ли речь о лихой безнадежной атаке или уходе за слепой старушкой-соседкой — с давних пор казались Дэмонре сомнительными. Нордэнские сказки в этом плане были честнее и ничего не обещали. Там законы реальности, столкнувшись с рыцарскими добродетелями, не рушились, а герои могли легко попасть в ледяной ад просто потому, что родились в неудачный день. В отличие от калладских историй, дэм-вельдские сказки не несли в себе ровно никакой морали. Люди смертны. Судьба необорима. Едва ли подобные вещи подходили для чтения детям. Поэтому, как ни странно, большая часть калладских ребятишек все же росла на рэдских сказках, где наряду со злыми духами, вампирами и оборотнями действовали и добрые силы, а смертным все же как-то удавалось облапошивать зловредную нечисть. И портной мог умыкнуть из дворца принцессу, а прокукарекавший петух — прогнать десяток бесов с мельницы. Увы, Дэмонра познакомилась с рэдским фольклором в возрасте двенадцати лет и духом лихого бесстрашия людей, уверенных, что кривая выведет, а за ними — легион добрых Заступников, не прониклась. Ее собственная смелость была такой же ледяной как калладская зима. А лед иногда давал трещины.

— Читала я ваши сказки. Ну и что мне поможет? Поющий петух? Бес в мешке? Ведьма с косогора? Или, может быть, молитва?

— Последняя бы помогла…, - кивнул Гребер.

— Не болтай ерунды, — одернула Дэмонра.

— … помогла бы, да не тебе. Тебе бы меч помог, да и он вряд ли. А что тебе поможет, сейчас расскажу…

Дэмонра закрыла глаза и откинулась на спинку кресла. Ее мутило, хотя на даггермар она даже не смотрела.

— Ой, Гребер, услышу про три посоха и три пары железных башмаков, убью. И про поющую траву не надо. Знаю я, что поможет. Нейролептики помогут, а про них в сказках не рассказывают и в песнях не поют.

— Потому что в них нет толку. Вообще во всем, что делает Белая земля, нет толку. Смысл, может, и есть, а толку нет и не будет. Не для добра твои братья и сестры стараются. Стало быть, и толку от их стараний не будет.

Дэмонре оставалось только поразиться, как человек умудрился дожить до пятидесяти с лишним лет, при этом сохранив мироощущение ребенка в полной незамутненности. Было в этом что-то грустное и трогательное одновременно.

— Ну ладно, и что мне поможет?

— Ну вот представь, барышня, что тебе встретилась ведьма.

Дэмонра хмыкнула. Ведьм в жизни она встречала больше, чем Гребер мог себе вообразить. От директрисы гимназии до приснопамятной Ингегерд Вэйды, чтоб ей в доме без окон вечно сидеть. Может, эти ведьмы и не якшались с бесами, но вот ведро крови они у нее точно выпили.

— Я заблаговременно отрубила ей голову, надеюсь?

— Ты б у нее совета сперва попросила….

— Допустим, сперва попросила.

— Тогда — да, три пары башмаков, три посоха и путь на край света.

«Три посоха и путь на край света». Дэмонра вздохнула. Насчет края света — идея была вовсе не плоха. Наклз поначалу уговаривал ее уволиться из армии и уехать в Виарэ, долго просил, старался, бедный. Послушала бы она его — может, и вороний король бы не пострадал.

— Знаешь, Гребер, мне про острые мечи всегда больше нравилось. Про них, во всяком случае, понятнее. Но, допустим, посохи и башмаки. И вот я иду искать синюю траву, лекарство от всех бед? Ту, которая поет и днем, и ночью, и крушит железо. Замечательно. И что дальше?

— Пойдешь искать?

— Если это единственный способ — пойду.

— А если ты точно знаешь, что ее не существует, этой травы?

Дэмонра нахмурилась и поджала губы:

— Все равно пойду.

Гребер хитро улыбнулся:

— Вот то самое тебе, барышня, и поможет. Не боись, магик нас всех переживет.

Нордэна поморщилась и все-таки отхлебнула из бутылки, где стараниями Гребера осталось на самом донышке.

— Я б любую синюю траву нашла ради того, чтоб это было так. Одна беда: как ты верно подметил, нет такой травы…

Дэмонра не договорила: в дверь громко постучали.

— Погляди через окно, кого там бесы принесли.

Гребер пропал из виду, шмыгнув в гостиную, а через несколько секунд сообщил оттуда:

— Жених твой пришел, барышня.

В глубине души Дэмонра надеялась, что безупречная фея из фамилии Зиглинд сумеет заболтать сына хотя бы до полуночи, и у нее останется время на авантюру с Наклзом. Увы, сегодня фея желаний не исполняла.

— Ладно, Гребер, иди наверх. Нет, бутыль оставь, тебе хватит. И чтоб к семи вечера был как стекло.

Денщик исчез. Дэмонра набралась мужества и пошла открывать.

Рейнгольд выглядел даже бледнее чем в последнее время, то есть совсем мало походил на человека. Только на скулах у него горело два малиновых пятна.

Нордэне окончательно расхотелось знать, что сказал консилиум.

— Рэй, проходи.

Тот быстро вошел, но разуваться не стал. Дэмонра только сейчас обратила внимание, что в руке у него легкий дорожный саквояж. Из Виарэ он ехал с ним же, но зачем нес с собой теперь — непонятно.

— У нас крайне мало времени, — несколько хрипло сказал Рейнгольд.

Дэмонра кивнула, как загипнотизированная, глядя на руки Зиглинда в черных перчатках. В погожий летний день было в них что-то бесконечно зловещее.

— Я поняла. Что сказали врачи?

По лицу Рейнгольда прошла судорога.

— Много. Они, как всегда, ничего не знают, а потому сказали много.

— Послушай, Рэй…

— Как у тебя оказалась та лента?

Дэмонра ошарашено уставилась на Зиглинда. Она уже ничего не понимала.

— Какая лента?

— Не притворяйся! Та белая лента с вышивкой, ты ее из Рэды привезла в начале апреля…

Дэмонра покопалась в памяти и извлекла оттуда девочку Агнешку, которую помнила одновременно очень ясно и как мутный сон. Вернее, ясно помнила девочку, но все вокруг нее — ночь, дорога, грязь, скрежещущие в небе жернова — казалось ненастоящим. А самым поганым было то, что и Дэмонра себе после той встречи настоящей не казалась. Она могла догнать девочку, или разыскать уже на приеме, увезти с собой. Она просто сунула Агнешке колечко с тремя бриллиантиками и потом набралась как свинья. Между этими «могла» и «сделала» лежала белая черта на белом.

Нордэне нисколько не хотелось обсуждать с Зиглиндом промашки калладской политики и юстиции, а также свою внезапно вывихнувшуюся жизнь, поэтому про Агнешку следовало забыть как можно скорее.

— Из Рэды привезла, ты ж лучше меня помнишь, — как могла мягко сообщила Дэмонра. Она догадывалась, что с людьми, находящимися на грани истерики, следует говорить самым доброжелательным тоном. А обычно невозмутимый Рейнгольд, похоже, находился на грани бесслезной истерике.

— А конкретнее?

— На базаре купила.

Глаза Рейнгольда сверкнули за стеклами очков:

— Ты не была бы так любезна в этом поклясться?

— Рэй, а в чем дело?

— Просто поклянись, что ты купила ее на базаре, а потом случайно запустила в лицо кесарю в состоянии аффекта, и все.

Дэмонра нахмурилась:

— Ну да, в лицо кесарю я ее действительно запустила в состоянии аффекта, как ты говоришь. И это хорошо, что она была у меня в руках. Иначе я схватила бы со стола чернильницу и раскроила ему череп, и тогда изгнанием бы точно не отделалась.

Лицо Рейнгольда стало скорбным, как у человека, приговоренного к казни.

— Где ты ее взяла? На базаре? Клянешься?

Если профессиональный юрист просил поклясться, дела, определенно, обстояли хуже не придумаешь. Дэмонра покачала головой:

— Нет. Мне ее подарили.

— Кто?

— Агнешка. Девочка.

— Какая Агнешка?

— Какая разница? Если мы сейчас уйдем из Рэды, никакой Агнешки не будет, уж поверь. Рэдцы суеверны. Я дала ей кольцо — ну, чтоб ей было, чем расплатиться с теткой, а она взамен дала мне ленту. Рэдцам запрещено принимать подарочки без отдарочков…

— Дэмонра! Объясни по существу.

«По существу» ее доконало. «По существу» сама история прокатилась, а Рейнгольд с нее спрашивал почему-то.

— Я должна была взять с собой девочку, а взяла ленточку! Не знаю, захотел ли бы ты Агнешку воспитывать, а теперь уже и не узнаю, потому что поздно! Я ленточку выбрала! — Дэмонра расхохоталась. — Что ты в этой ленте привязался, Рейнгольд, это моя судьба, не твоя!..

— Значит, ты не думала, что передашь ее кесарю?

— Рэй, мать твою, я вообще не так уж много думаю, как ты мог бы уже заметить! — взвилась Дэмонра. — Разумеется, я только и планировала, как бы швырнуть дешевый рэдский сувенир в рожу действующему монарху! Мне грела душу возможность прославиться самым нелепым самоубийством…

Пристальный взгляд Рейнгольда, шаривший по ее лицу, Дэмонре не нравился. Его дрожащие губы нравились ей еще меньше.

Она перевела дух и как можно спокойнее поинтересовалась:

— Что сказали врачи?

— Собирай вещи.

— Рэй, слушай…

— Собирай вещи, нужно уезжать.

— Да мы только сегодня вернулись…

— Дэмонра, бери самое необходимое и уходим.

— Да зачем?!

— Да затем, что тебя могут арестовать в любую минуту, дура! И это будет трибунал…

— Исключено, — поморщилась Дэмонра. — Меня вроде бы лишили приятной возможности состоять в армии. Я — гражданское лицо…

— Вовремя ты юриспруденцию вспомнила, — безжизненно усмехнулся Рейнгольд. — Может быть, ты знаешь, что все преступления, совершенные в радиусе ста шагов от правящего монарха, рассматриваются по закону военного положения? Нет, не знаешь? Ну так знай!

Дэмонра хлопнула глазами. О таких тонкостях она либо никогда не знала, либо, что вероятнее, еще во время учебы слышала, но успела начисто забыть. Нордэна ни разу не сталкивалась с ситуацией, когда этой нормой пользовались на практике.

— Это будет трибунал. Тебе поставят к стенке в три дня.

— За какие грехи, интересно? Вроде бы дважды за одно и то же не наказывают.

Рейнгольд глубоко вздохнул, как человек, которому смертельно надоело что-то объяснять и переложил саквояж из одной руки в другую.

— За убий… За твою убийственную порядочность, на которой очень непорядочно сыграли. А теперь собирай самое необходимое. У нас бесовски мало времени.

— У меня дела вечером. Я не могу сейчас уехать, понимаешь?

— Ну так скоро ты вообще не сможешь отсюда уехать никуда, кроме ада! — рявкнул Рейнгольд. Дэмонра вздрогнула. Она никогда не слышала, чтобы у Рейнгольда срывался голос. — Прости, — уже тише проговорил он. — Прости. У нас совсем нет времени, Дэмонра, да пойми же ты это. Я даже не знаю, успеем ли мы сбежать, если поедем прямо сейчас. Но уж времени ждать вечера у нас точно нет…

— Вечером я должна пойти к Наклзу. Я ему нужна, — в безнадежных ситуациях Дэмонра предпочитала говорить правду. Она не понимала, чего так боится Рейнгольд, но хорошо понимала, что ситуация именно безнадежна.

— Когда он уже сдохнет, этот твой Наклз? — в отличие от формы вопроса, в его тоне была скорее усталость, чем злость. — Что в нем есть такого, что стоит твоей жизни?

— Что-то да есть, — сухо сказала Дэмонра. «И моя жизнь недорогая». Ссоры с Рейнгольдом никогда не доставляли ей ни малейшего удовольствия. И меньше всего на свете она собиралась ругаться с ним сейчас. — Я не знаю, и это ничего не меняет.

— Меняет-не меняет… Как мне надоела эта ваша нордэнская казуистика, объясняющая любую придурь. Дэмонра, посмотри на меня. Слушай.

Дэмонра покорно перевела взгляд с точки на обоях на бледное лицо с темными кругами под глазами. Ей впервые пришло в голову, что Рейнгольд сильно сдал за последние несколько дней. В свои двадцать восемь он выглядел на все сорок. Причем как человек, годами не видевший солнца.

— Слушаю.

— Тебя могут в любой момент схватить и казнить за государственную измену. Я еще могу увезти тебя отсюда. Я достал метрики. Нужно бежать сейчас же. Мы осядем в Эйнальде, знаю, ты не любишь юг, а там почти такой же климат как зждесь, только зима теплее. Там ты сможешь мирно дожить свою жизнь.

Больше всего Дэмонре не понравилось это «ты сможешь» вместо «мы сможем». Рейнгольд, в отличие от большинства ее знакомых юристов, всегда использовал предельно четкие формулировки.

— А ты?

— А мне осталось от двух месяцев до полугода. Но увезти тебя в Эйнальд и спрятать там я еще успею.

Мир качнулся и куда-то поплыл. Дэмонра знала, что есть проблема, но до этого момента не представляла масштабы. Она думала о годе на целебных водах как о наихудшем из возможных исходов. Смерти Рейнгольда она даже в мыслях не допускала. Это было чем-то совершенно невероятным, как если бы Каллад проиграл Рэде, а Магда бы вдруг вышла замуж за придворного шаркуна.

Дэмонра нащупала рукой стену. Ей хотелось проснуться. Обычно ночью, находясь между сном и явью, нордэна касалась предметов, пытаясь понять, закончился ли уже сон или она еще спит. Холод обоев под рукой говорил о том, что проснуться на этот раз не получится.

— Так тебе нужны какие-то вещи?

— Мне ничего не нужно, — механически ответила Дэмонра. Это была чистая правда.

— Тогда пойдем.

В висках гулко билась кровь. Как будто отсчитывала последние секунды до катастрофы.

«Я, похоже, никогда не выйду замуж, и детей у меня не будет. Прости, папа».

— Нет. Не поеду. Вечером я должна…

— Дэмонра! Мне осталось от силы полгода. Но, если ты сейчас пойдешь спасать своего мага вместо того, чтобы спасать свою жизнь, можешь считать меня мертвым с этой самой секунды.

Рейнгольд не был скандальным мужчиной. Рейнгольд не ставил условий. Рейнгольд не имел склонности к мелодраматическим эффектам. По совокупности этих причин Дэмонра поверила ему сразу и на слово.

Нордэна снова провела рукой по гладким прохладным обоям. Обои подбирал отец. Бордовые с тусклым золотым тиснением, безупречные и неброские, в лучших отцовских традициях. Дэмонра смотрела на сложный витой узор и на свою руку со сбитыми костяшками. Содранная кожа, синюшный цвет, форма далекая от идеала изящества. На женщине с такими запущенными руками и такой запущенной жизнью мог жениться только святой мужчина. Ну, например, Рейнгольд. Будь отец здесь, он бы сказал, что ей следует благодарить судьбу за встречу с человеком, готовым взять ее в жены, и уж, конечно, бежать за ним на край света и даже дальше. Отца здесь уже десять с лишним лет не было, и думать следовало самой.

Дэмонра развернулась, дошла до кухни, опрокинула остатки Греберова «лекарства», не почувствовав вкуса, швырнула бутыль в стену и вернулась в коридор. Рейнгольд ждал, молчаливый и невозмутимый, как сама справедливость.

«Мне жаль, ты умер».

Все обстояло именно так. Но сказала она все-таки по-другому:

— Лучше тогда меня не жди, поезжай, я тебя дого…

— Давай ты не будешь лишний раз унижать меня на прощание.

Дэмонра покорно замолчала. Она бы только обрадовалась, если бы Рейнгольд перед уходом как следует залепил ей по лицу за все хорошее, что от нее в жизни видел. Но тот коротко поклонился и вышел, аккуратно придержав за собою дверь.

Нордэна смотрела, как на полу исчезает тонкая полоска света с улицы, и отстраненно думала, что вместе с солнечным лучом сейчас угасает и ее наилучшее возможное будущее.

«Мне нужно время сегодня до полуночи. Дальше — делайте что хотите», — непонятно к кому обратилась она, стоя в полутемном коридоре. «Дайте мне еще семь часов, а потом можете приходить за долгами. Семь часов, мне больше не понадобится».

5

В «Зимней заре» было уже не протолкнуться, хотя стрелка часов только подползала к шести вечера. Зондэр с подозрением взглянула на женщину, отразившуюся в высоком окне. У этой женщины не нашлось с ней ничего общего, кроме ярко-синих глаз. Нордэна в последний раз критически осмотрела свой наряд. Шляпка с вуалью смотрелась хорошо. Платье до этого вечера благополучно провисело в шкафу года четыре, то есть безнадежно вышло из моды, но, благо, классический фасон и дорогая ткань несколько спасали положение. Ну а выражению безнадежного отчаяния, застывшему на белом как полотно лице дамы и вовсе следовало вызывать приступы энтузиазма у декаденствующих гимназистов. К счастью, в этом ресторане собиралась публика если не более приличная, то уж во всяком случае более обеспеченная, чем грезящие красотой потустороннего мира неучи.

«Жизнь довела меня до того, что я в платье чувствую себя как человек, надевший маскарадный костюм. Хуже того — краденый маскарадный костюм». Только мысль о том, что сказала бы на этот счет богоизбранная Ингрейна, подняла Зондэр настроение. В основном зале посетителей хватало, но белокурых локонов Маэрлинга среди преобладающих благородных седин и лысин не наблюдалось. Это было в равной мере печально и ожидаемо. Следовательно, нелегкий путь Зондэр лежал через общий зал, в закрытую для простых смертных часть ресторации.

Разумеется, вторжение в святая святых столичной богемы было мужественно остановлено солидным господином в черном фраке и кипенно белых перчатках. Господин перекрыл Зондэр дорогу к довольно узкой лестнице, ведущей на второй этаж, и необычайно корректно полюбопытствовал:

— Госпожа, я могу вам чем-нибудь помочь? Вы, вероятно, ищите дамскую комнату. Позвольте вас проводить.

Зондэр, конечно, польстило, что за проститутку ее не приняли даже при попытке проникновения в сомнительные комнаты ресторана, репутация которого места для сомнений как раз не оставляла. Но этот отрадный факт никак не способствовал доведению замысла нордэны до конца.

Репутации и пяти поколениям предков, не осквернявших себя нарушением этикета, предстояло отправиться на свалку истории, к развенчанным философам-идеалистам и куртуазной любви.

— Нет, я как раз ищу Витольда Маэрлинга, — четко произнесла Зондэр. Ей хотелось быть уверенной, что повторять не придется. — Я его начальник, — добавила она, показывая метрику. Зондэр так до конца и не поняла, что подействовало на охранника сильнее: наглость тона, запись «майор» в графе «род занятий» или ее типично нордэнское имя, но тот, нахмурившись, освободил ей дорогу:

— Его сиятельство виконт Маэрлинг находится в четвертом зале. Я… я убедительно прошу вас постучать, прежде чем войти и… и не предавать данный случай огласке.

Зондэр поморщилась. Всю свою тридцатитрехлетнюю — и весьма приличную по современным меркам — жизнь она только и мечтала о том, как бы засветиться в светских хрониках, будучи застуканной в отдельных комнатах ресторации за компанию с Маэрлингом и парой специалисток широкого профиля.

«Чья-то карьера начинается с борделя, а чья-то на нем кончается».

Майор Мондум сцепила зубы и против всех правил тактики пошла в одиночку штурмовать возвышенность, где окопался многократно превосходящий силами противник.

«Как ни греет родной очаг,

Далеко уведут дороги.

Все уходит и все не так.

И беда уже на пороге…»

Зондэр вздрогнула и застыла. Это казалось невероятным, но из-за двери четвертого номера вместо слащавых шансонеток лилась едва ли не самая народная калладская песня, бескрайняя, как его снежные просторы, и заунывная, как дорожная тоска тех, кто пытается эти просторы пересечь.

«Все уходит и все не так», — глуше и тише пропел Витольд. «А беда уже на пороге», — вторил ему женский голос. Зондэр полжизни мороз продирал от этой простой констатации всесилия рока, но у поющей был слишком тонкий и нежный голосок для такой песни. С таким голосом следовало петь про розы и соловьев, но никак не о судьбе десяти с лишним поколений калладских мальчиков и девочек. Мондум прислушалась.

«Шашку верную наточи», — подсказал Витольд самое известное в Каллад лекарство от всех бед.

«Далеко уведут дороги», — снова посулила девушка.

«Плачет мать, а отец молчит», — продолжил старую как мир историю Маэрлинг.

«И беда уже на пороге…»

Зондэр сузила глаза. Она не считала себя сентиментальной, но этот напев всегда вышибал у нее слезу.

Так скорее седлай коня —

Далеко уведут дороги.

Больше медлить нельзя ни дня:

И беда уже на пороге…

Третий день словно ночь снега —

Далеко завела дорога.

Жизнь не так уж и дорога —

Прогоняем беду с порога!

Мондум ощутила малопонятный страх. Она тысячу раз слышала эту песню и прекрасно знала, чем та заканчивается, но все равно ей сделалось не по себе. Наверное, народная песня, простая и тоскливая, плохо сочеталась с роскошными панелями красного дерева на стенах и ковровой дорожкой под ногами.

Все ушло, все уже не так:

Далеко завела дорога.

Пуля в поле, безмолвный мрак…

Зондэр резко толкнула дверь и вошла.

— Отогнали беду с порога? — холодно осведомилась она в повисшей тишине.

Картина, открывшаяся ей, не то чтобы подходила под описание «безобразная сцена». Во всяком случае, все оказалось куда менее ужасно, чем рисовало воображение Зондэр. Во-первых, действующих лиц было всего четверо — Маэрлинг, какой-то молодой человек с пшеничными усами, волшебным образом делающими его еще моложе, и две девицы, блондинка и брюнетка. В куртизанках Зондэр понимала мало, но выглядели обе незнакомки вполне пристойно. Никаких задранных юбок, приспущенных чулок, вульгарных красных ртов и тому подобных признаков профессии. Даже расселись все участники сцены вполне приличным образом — девицы, в частности, расположились на стульях, а не на коленях у кавалеров. Кавалеры, правда, дружно вскочили, как только открылась дверь. Юноша с усами смотрел на Зондэр с истинно детским недоумением. Маэрлинг несколько раз моргнул, словно увидел привидение, а потом без улыбки ответил:

— Если бы на моем пороге стояла именно такая беда, я бы ни за что не стал ее прогонять. Тем более, шашкой.

— Оставьте любезности барышням, — «не поняла» Зондэр и кивнула на девиц. Одна из них выпустила из рук гитару, на грифе которой красовался большой голубой бант, положила ее на стол и недоуменно покосилась на товарку. Та скривила губы.

— Вы, Витольд, не предупреждали, что к нам еще кто-то присоединится…

— Потому что к вам никто более не присоединится, — Витольд, если и был растерян, взял себя в руки довольно быстро. Он тоже отложил гитару — на сей раз безо всяких бантиков и цветочков — и кивнул приятелю:

— Артур, извини меня. Дамы, всего наилучшего.

Мондум отступила с порога в коридор. Витольд стремительно вышел и закрыл за собою дверь. Злой взгляд из-под черных кудряшек одной из девиц Зондэр перехватить еще успела.

— Весьма сожалею, что испортила вам вечер.

— Благодарю, что вы его украсили, — совершенно спокойно возразил Витольд. Зондэр, наконец, догадалась, что Маэрлинг-младший пьян. Ровно настолько, чтобы слишком тщательно следить за своими манерами, словами и жестами. — Я не думаю, что вам нравится находиться в… в подобном месте и обществе. Если не возражаете, мы выйдем через черный ход. И там поговорим.

— Откуда вы знаете, что я пришла говорить?

— Бесспорно, грань между оптимизмом и глупостью бывает очень тонка. Но я не настолько оптимист, чтобы полагать, будто вы сюда пришли за чем-то еще.

— Вообще, вы неплохо пели, — честно сказала Зондэр, чтобы сгладить неприятное впечатление. Серьезный Маэрлинг казался ей чем-то очень странным, почти таким же странным, как военная песня в стенах богемного ресторана.

— И вас не оскорбило наше опереточное понимание искусства?

Зондэр покосилась на Маэрлинга.

— Витольд, вы меня пугаете. И когда балансируете с розами на крыше — в меньшей степени.

Маэрлинг усмехнулся, но ничего не добавил. Он уверенно шел по коридору, несколько раз поворачивал, они спустились и затем поднялись на этаж и, в конце концов, вышли на улицу из какой-то подсобки. Зондэр совсем потеряла ориентацию в пространстве, но, как ей казалось, они очутились где-то на задворках прилегающей улицы. В еще светлом небе загорались первые звезды. Вокруг не было ни души, только где-то вдалеке за домами грохотала конка и звучали голоса.

— Так что я могу для вас сделать? — спросил Витольд, не глядя на Зондэр. Она видела его опущенное лицо, полускрытое растрепанными кудрями, и поджатые губы.

— На самом деле, не для меня. Помощь нужна Ингрейне Дэмонре.

— Жаль. То есть я, разумеется, почту за честь оказать ей услугу. Что конкретно от меня требуется?

— Проехаться в экипаже по городу, причем так, чтобы у всех сложилось впечатление, будто компанию вам составляют развеселые барышни…

— А кто на самом деле будет составлять мне компанию, мне можно узнать?

— Найджел Наклз и Дэмонра. Но парочку барышень еще можно будет впихнуть в экипаж, если такие смелые… смелые девушки найдутся.

Маэрлинг нахмурился еще сильнее. Видимо, он все же принадлежал к той редкой породе людей, которым вино добавляет, а не убавляет здравого смысла.

— Я не стану вам рассказывать, что это безопасно, — вздохнула Зондэр. Колебания Витольда она вполне могла понять. На его месте — и вовсе отказалась бы наотрез. Наверное, Дэмонра имела какие-то причины, чтобы рисковать жизнью и репутацией ради Наклза, но все остальные вовсе не обязаны были радостно присоединяться к ее подвигам. На взгляд Зондэр, весьма сомнительным. — Придется перехватить их в одиннадцать и провезти через полгорода, от Болотной до Семи Ветров.

— Разумеется, я сделаю все, что потребуется. В конце концов, у меня перед этим человеком имеется личный долг.

Зондэр насторожилась.

— Он поставил мне математику, — все-таки улыбнулся Маэрлинг. — Честное слово, это хорошее мерило милосердия.

Мондум невольно улыбнулась в ответ. Вот теперь перед ней стоял привычный Маэрлинг, мастер на каверзы и глупости, всегда выходящий сухим из воды. Он мог и сумасшедшего мага по столице провезти под самым носом у жандармов, и пару девиц попутно прихватить, и на гитаре им сбряцать, и уж точно он не мог закончить как герой старой военной песни. Такие всегда выживают, становятся смешливыми стариками, бессовестно врут внукам про «золотое прошлое» и иногда даже сами в это верят.

— Спасибо, Витольд, вы меня очень обяжете…

— Право, не стоит. Я, увы, оказываю услугу не вам. Впрочем, если мне когда-нибудь выпадет такая приятная возможность, просто дайте мне знать.

Зондэр смотрела в темные бархатные глаза и пыталась сообразить, что же на самом деле творится в голове у их счастливого обладателя. Женщины от такого взгляда, к гадалке не ходи, млели. Мондум даже полезли в голову всякие глупости о том, что в рай пускают по какому-то другому принципу, чем отсутствие интрижек. Она срочно перевела взгляд на что-то более безопасное, то есть на зеленоватое вечернее небо.

— Спасибо, Витольд. Еще раз извините меня за прерванное веселье.

Маэрлинг усмехнулся:

— Мы проводили время не так уж и весело. Честно сказать, увидев вас, я удивился меньше, чем мог бы, хотя и успел порядочно выпить. Во всяком случае, я теперь знаю, что надо петь, чтобы вы появились.

Зондэр поежилась. Как ни странно, песня ее порядком напугала. Хотя, возможно, все дело было в предстоящей ночи, сходящем с ума маге и Дэмонре, которая вела себя так, словно сошла с ума куда раньше товарища.

— Давайте оставим уводящие вдаль дороги для войны. Для мира нам вполне хватит закатов, роз и страстных очей всех цветов радуги.

— Никогда бы не заподозрил вас в симпатии к такой музыке…

Зондэр оставалось только пожать плечами. Малознакомые люди отчего-то всегда приписывали ей любовь к искусству в самом возвышенном его понимании и вообще какие-то романные добродетели. И, что хуже всего, люди, которые знали ее хорошо, зачастую делали то же самое.

— Не все нордэны в восторге от Ингмара Марграда, — спокойно возразила она. — Некоторые самым позорным образом любят мир, хотят спокойно жить и умереть в своей постели.

Витольд нахмурился:

— Знаете, миледи Мондум, я не суеверен, но мне почему-то кажется, что на сей раз дороги уведут очень далеко. Вероятно, это следствие игристого и общей дворянской сентиментальности.

— Вы сегодня необыкновенно мрачны, Витольд.

— Видите ли, миледи Мондум, как раз сегодня отец получил письмо от управляющего завода в Карде.

— Надеюсь, он не украл больше положенного? — попыталась улыбнуться Зондэр. Что-то шло не так.

Витольд тряхнул кудрями:

— Да нет, он честный человек и честно ворует полтора процента прибыли, как и договаривались. Он написал, что в этом году в Восточной Рэде может не взойти хлеб. Какие-то там народные приметы и поверья, да и погода вроде бы плохая, я не очень понял. Я только понимаю, что, если западнее Седой не взойдет хлеб…

«Будет большая война, и совсем не за Седой», — подумала Зондэр. «И тогда родной очаг перестанет греть, а дороги заведут нас очень далеко».

— Вы кому-то говорили еще?

— Вы шутите, надеюсь? Нельзя сеять панику на основании того, что где-то небо красное на рассвете, собаки воют на порогах, а морозянки расцвели на месяц раньше.

— Да, пожалуй. В любом случае, мы ничего не узнаем раньше конца лета.

«Только вот если мы узнаем в конце лета, половине Рэды в конце осени уже будет нечего есть».

— Я сказал это только вам и сказал… на всякий случай. Значит, в одиннадцать на Болотной? — быстро спросил Витольд, прежде чем Зондэр успела что-то ответить.

6

Пожарная лестница вибрировала под ногами. Тяжелые шаги Магды за спиной заставляли металл ходить ходуном. Дэмонра вцепилась в перила, точно они оставались последним предметом, удерживающим ее в сорвавшейся с цепи реальности, и упрямо поднималась наверх. Стрелки часов показывали уже половину одиннадцатого, дальше ждать смысла не имело.

Нордэна вышла в полутемный коридор. Кругом не было ни души, не считая Магды, проскользнувшей следом.

— Как на кладбище, — шепотом поделилась впечатлениями та.

— Хуже: на кладбище все мертвые, кому положено, — буркнула Дэмонра. Потом, подумав, сунула Магде в руки свой пистолет. — Держи, мне не понадобится.

— А если понадобится? — с сомнением спросила Магда, заломив бровь.

— А если понадобится, значит, все равно уже не понадобится, — сообщила нордэна, впихивая подруге оружие. — Ну, Магда, будем живы….

— Наше небо любит нас, не дрейфь. Если что — кричи.

Вопрос любви небес к каждой конкретной нордэне всегда оставался для Дэмонры открытым, но сознаваться в этом Магде было бы неправильно. Стараясь ступать неслышно, она двинулась к крайнему номеру слева. Бронзовые цифры тускло поблескивали в рассеянном свете, лившемся с противоположного конца коридора.

Портье на первом этаже поставили в известность, что недовольная жена выслеживает неверного мужа. Получив пять марок за беспокойство, тот совершенно проигнорировал двух посторонних на четвертом этаже. Никого по эту сторону двери Дэмонра не боялась.

— Может, все-таки я? — в который раз шепотом поинтересовалась Магда. — Я меньше твоего в бесовщину верю. У меня эфирная не-вос-при-им-чи-вость или как-то так….

— У Наклза нет материальной невосприимчивости, а у тебя кулаки вдвое тяжелее моих, так что не стоит, — Дэмонра извлекла из кармана взятый у портье запасной ключ — за него он потребовал десять марок сверху, клянясь и божась, что репутация безупречного заведения в опасности — вставила его в замок и дважды повернула. Несколько раз глубоко вздохнула, не выпуская дверную ручку, а потом осторожно толкнула дверь внутрь. Из образовавшейся щели в коридор как будто плеснуло темнотой.

«Какого беса они не включили свет?»

Нордэна задержала дыхание, словно перед погружением в ледяную воду, и переступила порог. Дверь за собой она оставила открытой, для верности подложив под косяк прихваченный по дороге камешек. Это давало ей хоть какую-то иллюзию безопасности.

Коридор был узкий и темный. Из щели под закрытой дверью в комнату лился желтый свет. Удушающе пахло засохшими цветами. Нордэна, почти вжавшись в стену, прокралась четыре шага, отделявшие ее от двери. В коридоре все это время стояла обволакивающая тишина, что только усиливало сходство темноты с водой. Дэмонре, во всяком случае, казалось, что она буквально преодолевает пространство, метр за метром. Нордэна едва не завизжала, когда из полумрака на противоположной стене вынырнула скорченная фигура, словно прилипшая к стене. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, что она смотрит в большое зеркало, а бледное искаженное лицо твари на стене — ее собственное лицо. Дэмонра прижала руку к губам, чтобы не вскрикнуть, и стала ждать, пока выскакивающее из груди сердце успокоится. По вискам у нее текли струйки пота.

«Мне не страшно. Мы есть, а их — нет… Слышите, вас — нет!»

Нордэна сжалась в комок под самой дверью и обратилась в слух. Все могло быть хорошо просто потому, что им могло повезти. Надежда всегда умирала последней, так гласили рэдские сказки. Знающие люди даже в свисте пуль слышали песни о любви. Все еще могло быть хорошо.

— Аби, да пойми же ты, я не могу все бросить и уехать в Рэду, — глухо сказал из-за двери Наклз. Потом помолчал с полминуты. За эти полминуты Дэмонре показалось, что она постарела на десять лет. — Нет, дело не в деньгах — все не заработаешь. И не в Магрит — она хорошая девочка, проживет и без меня. Дело в том, что я туда не хочу, Аби… — Пауза. Дэмонра кожей почувствовала, как воздух делается холоднее. Она механически потянулась к пистолету у пояса и поняла, что оставила свое оружие у Магды. Магда дежурила в коридоре, немыслимо близко, всего в каких-то пяти метрах от этого страшного места — и как будто на другом конце Каллад, за Белой Мглой, откуда даже вестей не долетает. Еще можно было вскочить и броситься туда, где за полузакрытой дверью остался коридор второсортного доходного дома, где живые люди и реальная жизнь, но Дэмонра сидела и слушала, как пока еще живой беседовал с уже мертвой. — Хорошо, Аби, если тебе так хочется это услышать — я просто не хочу, — мягко, терпеливо и почти ласково проговорил Наклз. — Нет, я тебе не должен. Перестань кричать. Я не хочу и не поеду.

Дэмонра поняла, что еще минута, и с ума сойдет уже она, перед этим самым зеркалом и под этой самой дверью.

Нордэна резко поднялась и оттолкнула последнюю перегородку, отделяющую человеческий мир от какого-то еще мира. В ноздри ей ударил запах засохших цветов и еще сладковатая вонь, словно от застоявшейся гнилой воды.

Дэмонра была почти готова увидеть, как из кресла напротив поднимется Абигайл Фарэссе со сломанной шеей, весело усмехнется гостье и предложит ей присесть, но ничего такого не произошло. Поднялся только Наклз. Второе кресло пустовало.

— Валь… Дэмонра, Создатель, зачем ты приехала? — после короткой паузы спросил маг, не сводя с нее непонимающих глаз. — Ты должна была остаться…

— Я должна была остаться, — механически согласилась Дэмонра. В глаза ей бросились лежащие на полу цветы. Не меньше десятка одинаковых букетов, разложенных идеально ровно, точно по линейке, вдоль стены. Одни сделались уже совсем сухими и хрупкими, распадающимися серой пыльцой, а в других еще получалось опознать белые астры.

«Наклз, прости меня, ну откуда мне было знать, что ты так ее любил?» — лихорадочно думала нордэна, глядя то на остатки цветов, то на мага.

— Дэмонра, все хорошо?

— Да, да, все хорошо, — план нордэны, если он заслуживал такого гордого названия, заканчивался на моменте, когда она входит в комнату к Наклзу, а вторая фаза его начиналась уже в карете, с рыданиями, причитаниями и нейролептиками. И между первой и второй фазой лежала огромная, безбрежная пустота.

— Дэмонра, позволь представить, Абигайл. Абигайл, это Дэмонра Ингрейна…

«Галлюцинации — это страшно. Для него они реальны. Так же реальны, как это кресло, я, он сам и цветы на полу…»

— Мне казалось, мы знакомы, — Дэмонра поглядела в пустое кресло и с трудом заставила немеющие губы сложиться в улыбку. Они с Абигайл были знакомы несколько ближе, чем Наклз полагал. Нордэне необычайно четко вспомнился хруст, с которым у Фарэссэ сломалась шея. В конце концов, Рыжику очень повезло, что он не видел трупа. Когда они заворачивали то, что осталось от Абигайл Фарэссэ в ковер, подташнивало даже ко всему привычного Гребера. Дэмонра в тот вечер действовала четко и правильно, как хорошо отлаженный механизм: она придумала, и как спрятать тело, и как вынести из дома, и где закопать, и даже проконтролировала осуществление задуманного, не отвлекаясь на угрызения совести, но потом ее колотило три дня.

«Это был самый милосердный поступок в моей жизни, и ничто не убедит меня в обратном».

Дэмонра поняла, что дальше смотреть на потертую темно-зеленую спинку кресла не может. Нордэна перевела взгляд на Наклза. Маг стоял, чуть склонив голову набок, как будто внимательно что-то слушал. Точь-в-точь примерный ученик на уроке нравственного закона.

— Аби, твои шутки с каждым разом нравятся мне все меньше, — поджал губы он. — Лестницы, подвалы, парки — что ты несешь?

«Бесы дери. Мы ее закопали не в парке, а на кладбище! В освященной земле, как того просил Гребер. Чего ж тут еще было сделать? Попа что ли позвать?!»

— Рыжик, послушай, мне нужно минутку поговорить с тобой наедине. Пожалуйста, Абигайл, прости нас, мы…

Дэмонра обернулась к выходу из комнаты и почувствовала, как по позвоночнику прошел озноб. Наклз мирно и спокойно стоял в комнате, лицом к ней, спиной к двери, и внимательно слушал, что бы с ним ни говорило. В зеркале за дверью тоже стоял Наклз. И тоже лицом к ней.

Нордэна никак не могла отвести взгляда от отражения, а зеркальный Наклз, дернув плечом, пошел ей навстречу.

— Как же ты меня достала, хренова ты стерва, — ровным, несколько металлическим голосом сообщил он, приближаясь к раме.

— Аби, хватит нести чушь, — отрезал Наклз в комнате. — Никаких убийств не было! Кто тебя толкнул? Да я, бесы дери, знаю, кто тебя толкнул?!

— Еще как знает, — сообщил второй Наклз, уже стоя вплотную к стеклу. Дэмонра поняла, что она сейчас или засмеется, или закричит, или упадет в обморок. — Ты, кстати, тоже знаешь. Ты стерва и потаскуха, но не настолько дура, чтобы не понимать.

Дэмонра отшатнулась от обоих. Наклз в комнате непонимающе посмотрел на нее.

За спиной Дэмонры что-то быстро проскрежетало по полу. Но нордэна даже не смотрела за плечо, где промелькнуло крупное светлое пятно. Абигайл Фарессэ или что угодно другое за спиной ее сейчас интересовало меньше всего на свете.

Наклз в стекле начал плавно вскидывать ладони. У циркового волшебника в этот момент из рук должны были вспорхнуть бабочки. Дэмонра каким-то шестым чувством поняла, что сейчас полетят совсем не бабочки.

Она успела толкнуть Наклза на пол за мгновение до того, как зеркало взорвалось, и сама упала сверху. Дэмонра прикрыла лицо предплечьем, а куртка у из добротного сукна удержала большую часть осколков, так что нордэна отделалась сравнительно дешево. Руку ей, конечно, посекло, но от такого не умирали. Она скатилась с мага, отряхнула осколки с одежды и волос, перевела взгляд на то место, где раньше висело зеркало, и окаменела.

Поскольку нордэна никогда не сомневалась в разумности мироздания, ей оставалось только признать, что с миром все в порядке и, следовательно, с ума сошла она. Рядом с ней на полу, потирая рукой затылок, полулежал Наклз. Над ней с неприятной ухмылкой тоже стоял Наклз. А над ним дешевыми «слезами» под хрусталь позвякивала люстра.

— Впервые в жизни встречаю такую упертую стерву, — поморщился стоящий. — Чего ты добиваешься?

— Что ты, бес дери, такое?!

— С кем ты говоришь, Дэм? Что происходит?

Мимо Дэмонры медленно проползла Абигайл, подметая волосами окровавленные осколки на полу. Лицо, насаженное на неправильно изогнутую шею, как на детском рисунке, все время смотрело на нордэну.

— При слове «скелеты в шкафу» ты себе что-то принципиально другое представляла, да? — отчасти даже добродушно фыркнул второй Наклз, и снова плавно вскинул ладонь. Дэмонра как завороженная следила за этим жестом фокусника. — Нет, я не достану кролика из шляпы, и я не фокусник, — мягко сказал он. Голос у него был точь-в-точь как у Наклза, даже интонации те же. Дэмонре стало окончательно жутко. У нее почти пропало ощущение, что она очутилась в дурном сне. Этот дурной сон казался вполне реальным и, похоже, собирался завершиться вполне реальной концовкой. Хрустальные «слезы» дрожали. Подняться нордэна не могла, словно ее придавила к полу какая-то невидимая тяжесть. — Хватит уже дергаться, я предупреждал. А ты сейчас умрешь.

Дэмонра перевела взгляд на настоящего Наклза. Если кто и мог сделать хоть что-нибудь, так это он. Но маг с рассеянным видом рассматривал кровь на своих пальцах и мало интересовался происходящим. Наверное, шаря руками по полу, он тоже напоролся на осколки.

— Дэм, если это ваши дэм-вельдские штучки…

На этот раз вылетело оконное стекло. Дэмонра сама не поняла, как отдернулась в сторону. Особенно крупный осколок впился в пол там, где мгновение назад находилась ее голова. Абигайл ползала кругами. Люстра качалась и мелодично звенела где-то очень высоко, и тоже пыталась уплыть.

«Они острые. „Слезы“ острые», — совершенно равнодушно подумала Дэмонра. Она уже понимала, как умрет, и как полиция это объяснит. Драка невменяемой нордэны с невменяемым магом. И оборвавшаяся цепочка от люстры. Проще не бывает.

«Если бы я взяла пистолет, проблема была бы решаема», — почти равнодушно подумала нордэна, глядя на потрясенного Наклза. Проблема, очевидно, имела только одно решение. К счастью или к несчастью, от Дэмонры оно уже не зависело.

К стуку крови в ушах добавился еще какой-то звук, который она не смогла с ходу идентифицировать. Где-то снова что-то грохнуло, звякнуло, с треском упало. Прохрустело. Даже ползающая кругами Абигайл замерла, как гончая, почуявшая след, и повернула неестественно наклоненную голову в сторону двери.

Дэмонра все смотрела на поблескивающие «слезы». Первая с мелодичным звоном сорвалась и разлетелась об пол у ее щеки.

— Хочешь, расскажу небольшой секрет? Ты ведь сейчас думаешь о черной магии или, хуже того, об искажении Мглы, нерожденном близнеце и прочей псевдонаучной чуши?

Дэмонра думала о том, что от коридора до центра комнаты — три шага. Три шага Магда пролетела бы меньше, чем за секунду.

— А лучше бы ты думала о добрых Заступниках…

Карвэн почти вкатилась в комнату и, не останавливаясь, метнулась к Наклзу. Тому, который мирно сидел на полу и пытался понять, почему тяжелая люстра раскачивается без малейшего ветра.

— Не стреляй, — пробормотала Дэмонра, прекрасно понимая, что это бесполезно. Магда не то чтобы не любила Наклза. Она к нему как раз очень хорошо относилась. И именно поэтому вполне могла проявить чисто нордэнский аналог милосердия.

Магда быстро схватила мага за волосы, за какое-то мгновение развернула спиной к себе и несильно, без замаха ударила рукоятью пистолета по голове.

То, что происходило дальше, могло быть только эфирным бредом.

Вылетели остатки стекол. Люстра сорвалась и ринулась вниз. Магда, скользя на стеклянном крошеве, пыталась выдернуть Дэмонру из зоны падения. Хрустальные «слезы» приближались.

В веселом перезвоне Дэмонра почти слышала колокола.

А потом острая «слеза» замерла в дюйме от лица нордэны. Буквально на секунду, но этой секунды Магде хватило, чтобы отшвырнуть нордэну к стене.

Перед тем, как приложиться головой о плинтус, Дэмонра четко видела совершенно невозможную вещь: над остатками люстры, сверля друг друга взглядами, стояли два Наклза. Абсолютно одинаковые, не считая того, что правый висок второго был разворочен пулей.

7

Магрит сделала все возможное, чтобы не закричать, когда Магда и незнакомый молодой человек со светлыми кудрями втащили в номер Дэмонру и Наклза. Вернее, Наклза втащили, а вот Дэмонра, зачем-то набросившая на плечи мужской плащ, прихрамывая, вошла сама. Мгновением позже рэдка поняла, что весь правый рукав куртки нордэны представлял собой сплошные окровавленные лохмотья. Маг же цветом лица походил на живого человека еще меньше, чем обычно, и висел на спутниках как тряпичная кукла.

Магрит почувствовала, как пол уходит у нее из-под ног. Пока она беспомощно металась взглядом по стенам и потолку, соображая, к какому святому в таких случаях взывать и где взять бинты, явившаяся Сольвейг решила проблему кардинально.

— Его — в дальнюю комнату, на постель, ее — в ближнюю на диван. Маэрлинг, не наливайте ей коньяка, по глазам вижу, что собираетесь! Магда, нет, я не хочу слушать про лечебные свойства данного продукта. Да волоките вы уже его, что встали как неприкаянные? Деточка, сними с нее куртку и посмотри, не осталось ли осколков. Смею надеяться, что на это хватит ума даже у ветеринара. Просто представь, что перед тобой — безмозглая коза. Большой фантазии не потребуется…

В продолжении своего эмоционального монолога Сольвейг не стояла в дверях, а деятельно помогала Магде и Маэрлингу волочь Наклза. Магрит несмело подошла к Дэмонре. Нордэна остановившимся взглядом смотрела в спины уходящим.

— Очень больно? Конечно больно, — быстро затараторила Магрит, пытаясь поддержать Дэмонру за здоровую руку. Выглядела нордэна плохо. — Пошли, пошли…

От рукава осталось мало, но сама Дэмонра, по счастью, пострадала не так уж сильно. Магрит с трудом представляла, как можно было так порезаться, но на всякий случай радовалась, что нордэна надела плотную куртку, а не, скажем, блузку. Тогда царапинами бы дело точно не ограничилось.

— Где-то здесь я видела перекись, — бормотала Магрит, большей частью чтобы успокоить себя. Дэмонра явно не нуждалась ни в успокоении, ни в утешении. Она вообще была на себя не похожа — тихая и как будто смирная, сидящая на стуле с очень прямой спиной и сложенными на коленях руками, точно гимназистка. — Сейчас пощиплет, но надо промыть, чтоб не занести заразу. Пощиплет и полегчает, потом перевяжу, и будешь как новенькая… В смысле, будете… Дэмонра? Дэмонра, вам совсем дурно? Вы меня слышите?

— Слышу, не ори, — ровно ответила нордэна. — Тихо. Слушай, что у них там происходит.

Магрит мало беспокоило, что сейчас происходит за зеленой дверью с бронзовой ручкой. Ее куда больше волновало, как она будет вытаскивать осколки стекла из исполосованной руки нордэны. Счастье еще, что глубоко не вошли. Щипчики, которые Сольвейг швырнула ей, уходя, дрожали у нее в руках.

— Их тоже ополосни, — все тем же тихим голосом посоветовала Дэмонра. — Не хочу умереть от заражения крови. Магрит, не трясись. Какая из тебя, мать твою, рэдка? Ты должна либо немедленно заколоть меня любым подручным предметом, как правоверная революционерка, либо героически простить и вылечить, как блаженная пацифистка. Но ни одна рэдка не будет просто сидеть и трястись, видя окровавленного врага. Вы для этого слишком романтичные.

— Я представлю козу, — пробурчала Магрит, плеснула на щипцы и руки бесцветной жидкостью, сцепила зубы и поймала первый осколок. Дэмонра даже не дернулась, только отвернулась.

— Бес дери, если ты ищешь вены, они не там.

Из-за зеленой двери дальней комнаты выскользнула Магда, а за ней — белокурый незнакомец, которого Сольвейг назвала Маэрлингом.

— Все в порядке, — с ходу сообщила Магда. — Ничего я ему не сломала, скоро очухается. Там Соль колдует над какой-то лечебной дрянью. Малышка, дай мне щипцы, а то тебе предъявят обвинение в покушении на убийство калладского полковника…

— Бывшего, — сквозь зубы сообщила Дэмонра. — Магда, ты видела?

— Да. Я видела, как он тебя чуть не прикончил, дура ты разэдакая. — Магрит осталось только поразиться, до чего ловко и бестрепетно управляется с небольшими щипцами эта мощного вида женщина. Магда сноровисто извлекла осколки и щедро облила руку Дэмонры перекисью. Протерла ей царапинку на щеке, вздохнула. — Ну ладно, он же не соображал…

— Говорю тебе, это не он!

— Да вас там всего двое и было.

— Нас там было четверо: он, я, Абигайл и… и какая-то дрянь.

— Хорошо, как скажешь, пусть вас там хоть десяток набилось, а я видела двоих. Витольд, не обращай на нас внимания и скажи девочкам, чтобы шумели погромче, а то у нас какой-то унылый провинциальный бардак вместо столичной гулянки выходит…

Белокурый молодой человек, очень похожий на принца из сказки, несколько раз стукнул в стену. Аккорды пианино, до этого момента едва слышные, стали громче и надрывнее. Женские голоса в соседнем номере нестройно гудели что-то развязно-веселое.

— Витольд, спасибо, можешь считать меня своей должницей, — Дэмонра несколько раз сжала и разжала пальцы на раненой руке, словно проверяя, как они двигаются. Вид у нее был хмурый донельзя.

— Ну что вы, госпожа пол…

— Витольд. — Нордэна махнула здоровой рукой. — Давай без глупостей, не в Сенате заседаем. Отправляйся домой, отцу передавай от меня поклон, Милинде тоже. Пусть будут осторожны. Иди, нечего тебе на все это смотреть. Мало хорошего…

По коридору быстро простучали каблуки. Магрит торопливо обернулась к дверям. Каблуки, как ни странно, не пошли дальше, в комнату, где уже часа три сидел пяток очень красивых девушек, профессию которых рэдка затруднялась определить, а остановились рядом с их номером. Затем раздался требовательный стук.

— Шалава дверью ошиблась, — довольно громко пробурчала Магда, пытающаяся перевязать Дэмонре руку.

Магрит покраснела до ушей. Она, наконец, сообразила, кто сейчас веселится и терзает пианино через стенку. Ее впервые посетила мысль, что такие красивые женщины вряд ли просто так ночью разгуливают.

Стук стал громче и настойчивее.

— Пошли ее на…, - беззлобно посоветовала Магда, обернувшись к Магрит. — А то ее я пошлю, а Дэмонра будет потом глаза закатывать, мол, при детях…

Магрит, с трудом представляя, что говорить, распахнула дверь и обожглась о горящий синий взгляд. Зондэр Мондум явилась собственной персоной. Прежде чем рэдка успела произнести хоть слово, элегантное платье уже прошуршала мимо.

— Я рада, что мой маскарад удался, — ледяным голосом сообщила Зондэр в сторону Магды. — Я вдруг вспомнила, что мы лет двадцать назад кое-в-чем клялись и рассудила, что слово «бардак» очень многофункционально и хорошо описывает не только некое заведение, но и жизнь в целом.

Дэмонра бледно улыбнулась:

— Люблю я тебя, Зондэр.

Мондум строго оглядела заляпанных кровью подруг и скривилась:

— Я почему-то так и знала, чем это кончится. Он жив?

— В соседней комнате, вместе с Сольвейг, — несмело подсказала Магрит.

— Бедняжка, — непонятно кого из двоих пожалела Зондэр. — Ну, Дэм, маги все еще безвредны, да?

— Если бы маги были безвредны, им бы не платили больше, чем нам, — фыркнула Дэмонра. — Я никогда не говорила, что Наклз безвреден. Он безопасен. И неагрессивен.

— Этот очевидно безопасный и неагрессивный человек тебя знатно потрепал, я так понимаю?

— Не так. Это не он.

— Там сидел камышовый кот? Рысь? Тигр из цирка?

— Зондэр, хватит! Если бы я знала, что там было, я бы сказала, но я не знаю! — Дэмонра, наконец, начала выходить из себя. Такой — растрепанной, огрызающейся и злой — она нравилась Магрит куда больше, чем молча сидящей на стуле и созерцающей стену.

— Магда, так там прыгали какие-нибудь тигры?

— Да бес его разберет… Я видела только их двоих. А Дэмонра говорит, их было четверо.

Зондэр поджала губы, потом оттеснила Магду и стала сама возиться с бинтами Дэмонры. Закончив перевязку, она подняла глаза на лицо Дэмонры. Потом нахмурилась и, к удивлению Магрит, прохладным голосом поинтересовалась:

— Что ты принимала? — таким тоном взрослые обычно выясняли у детей, кто разбил конфетницу, воруя шоколад из буфета.

— Зондэр, какого беса?! — возмутилась Дэмонра. А Магрит сообразила, что зрачки у нее действительно какие-то не совсем правильные.

— Магда, расслабься, их там было двое, — ровно заметила Зондэр, поднимаясь с пола и отряхивая юбку. — Все остальное….

— Это просто успокоительное, чтоб ты знала!

— Да неужели? Вроде того, которым мы с тобой в гимназии как-то развлекались? Отличное успокоительное! Сперва видишь бесов с духами, а потом — раз! — и санитаров.

— Да пошла ты…, - объяснение маршрута Дэмонра начала. Но закончить не успела: открылась дверь спальни. На пороге появилась Сольвейг, безуспешно щелкающая зажигалкой. В уголке рта она держала тонкую сигарету.

— Ох и надоело мне все это, — почти не разжимая губ, сообщила нордэна, воюя с зажигалкой. — На выход, Дэмонра, он в себя пришел. Таблетки на столе, инструкция там же. Надеюсь, ты понимаешь, что десять раз по сто грамм — это иногда килограмм, а не обязательно литр? Ну так, на всякий случай, а то дозировка в граммах…

Прежде чем Сольвейг договорила, Дэмонра уже захлопнула дверь в дальнюю комнату изнутри.

— Зла любовь, — хмыкнула Сольвейг. — Перевязали ей руку? Кровопускание для лечения от любви и прочих бедствий, конечно, полезно, но в пределах разумного.

— Перевязали, — быстро кивнула Магрит, пока кудрявая нордэна не потребовала подробностей. — А как… как Наклз?

— Как Наклз, как Наклз, — зажигалка, наконец, выплюнула крохотный огонек. Сольвейг раздраженно захлопнула крышечку, не прикуривая, и сунула ее в карман черной юбки. — На голове у Наклза неплохая шишка. А что у него в голове — я, извините, не гадалка. Но могу предположить, что там не так пусто, как в головах некоторых других людей. — Магрит не поняла, на кого намекала Сольвейг: то ли на нее, то ли на Дэмонру, то ли вообще на всех собравшихся, но на всякий случай уточнять не стала. — У меня дежурство через полчаса.

— Если позволите…, - мягко начал белокурый «принц».

— Ни в коем случае, Маэрлинг, не позволю. То, что меня полночи нет дома — это нормально, но вот если выяснится, что на рабочее место я приехала в одном экипаже с вами и еще парой разносторонне развитых девиц, меня будет ждать сложный разговор с мужем и свекровью. Счастливо оставаться. Зондэр, напиши мне потом, чем закончится этот… этот, скажем так, эпизод.

— Что нужно, чтобы позаботиться о нем? Лекарства, деньги, медицинское образование? — тихо спросила Магрит ей вслед.

Сольвейг обернулась и недобро прищурилась:

— Полчаса назад Кейси спросила то же самое. Отвечаю: лекарства, деньги и медицинское образование вряд ли помогут. Но не огорчайся, деточка, глупости может быть вполне достаточно.

Дверь мягко клацнула. Магрит сообразила, что у нее дрожат губы. Все шло неправильно и очень, очень плохо. Рэдка не хотела хлюпать носом, но все-таки хлюпнула. А потом Зондэр подошла к ней, приобняла и дала возможность спрятать лицо в идеально лежащие кружева своего воротника.

— Не слушай ее. На Дэм-Вельде слова «надежда» и «глупость» почти синонимы, вот мы иногда и бесимся. Сольвейг имела в виду, что надо верить в хорошее…

«Надежда и глупость у вас одно и то же. Вот поэтому никогда у вас хорошо не будет, ни в Каллад, ни в Белой Земле», — невпопад подумала Магрит и все-таки разрыдалась окончательно. Ей было бесконечно жалко Наклза, всех этих людей, себя и что-то еще, чего она пока не понимала.

8

Кейси забилась так далеко в угол, что Дэмонра ее не сразу заметила, хотя комнатка оказалась совсем небольшой, три на четыре шага. Добрую ее часть, как и положено в гостиницах определенной репутации, занимала пышная кровать с балдахином, на сей раз отдернутым. Нордэна затаилась в дальнем от двери углу, почти спрятавшись за изголовьем кровати. На ее склоненное лицо сквозь щель в шторах падал рассеянный свет фонаря, делавший Кейси почти бесцветной и бесплотной, похожей на святую с какой-то очень древней фрески.

Когда Дэмонра переступила порог, Кейси с умоляющим видом приложила палец к губам. Нордэна только в этот момент сообразила, что Наклз, наверное, не знал о присутствии ее подруги, и молча села на стул у кровати. В полумраке она нащупала на одеяле костлявую руку и сжала ее.

— Пальцы ледяные. Тебе холодно?

— Нет.

— Больно?

— Нет.

— Голова це…

— Ты зачем вернулась? — резко спросил Наклз. Примерно таким голосом отец в свое время интересовался, почему Дэмонра принесла «крайне дурно» по пению или что делала в соседском саду глухой ночью. Но тогда у нордэны хотя бы имелись готовые варианты ответа.

Дэмонра тяжело вздохнула. Она не понимала, почему Наклз так прицепился к факту ее возвращения на родину, когда вокруг него ползали призраки, взрывались зеркала и разве что мир не рушился.

— За тобой, разумеется. Больше ничего ценного — ну, кроме льда и неба — я здесь вроде бы не оставляла, — попыталась отшутиться Дэмонра. Ей не нравился пустой взгляд мага, остановившийся где-то на потолке.

— Льда и неба нам хватит. Уж поверь.

— А я тебе всегда верю, — улыбнулась Дэмонра.

— Ты убила кесаря, — ровно и спокойно сказал маг.

«Бредит», — с огорчением подумала нордэна. Взяла ладонь мага в обе руки, прижала к щеке.

— Кесарь жив. Жив, тебе приснилось. Все хорошо, и все будет совсем хорошо…

— Кесарь мертв, — безо всякого выражения повторил он. Дэмонра не ощущала никакого беспокойства, кроме как за душевное состояние друга. Нордэна полагала Наклза куда более сложным существом, чем она сама, обладающим значительно более сложным мышлением. Там, где Дэмонра видела одну правду и одну возможность, маг, наверное, видел тысячу возможностей и ни одной правды. Привычка оперировать воображаемыми, никогда не происходившими — по-видимому в силу бесконечного количества случайностей — вещами, скорее всего, научила его воспринимать неосуществившиеся возможности такими же реальными, как и осуществившиеся. Не было ничего странного в том, что он считал кесаря уже мертвым. Вероятность смерти каждого живого существа в конечном итоге равнялась единице, это даже Дэмонра с ее «весьма посредственно» по алгебре знала.

— Хорошо, пусть так, — легко согласилась она.

— Почему у тебя рука в бинтах?

— Ерунда, я просто порезалась…

— Где Абигайл?

Дэмонра вздрогнула. Наклз, наконец, перестал изучать потолок и смотрел на нее с легким прищуром. Нордэне впервые пришло в голову, что у него в глазах есть что-то безжалостное, умное и не совсем человеческое. Эта мысль, конечно, была глупостью, и Дэмонра постаралась отогнать ее как можно скорее, как она уже час гнала от себя двух совершенно одинаковых Наклзов, застывших над разбитой люстрой.

— Абигайл… Абигайл уехала…

— Бесовски далеко, наверное, она уехала? — усмехнулся Наклз, обнажив зубы. Пока Дэмонра соображала, делал ли он так раньше, маг с той же веселой злостью уточнил: «Писем, надо думать, больше не напишет?»

— Напишет, потом…

— Умоляю, не разговаривай со мной будто с шизофреником. Как и любого сумасшедшего, меня это чрезвычайно нервирует.

Дэмонра молча прижалась лбом к руке Наклза, стараясь не всхлипывать. Что тут еще она могла поделать.

— Плакать не надо. Дважды в жизни видел тебя плачущей и больше не хочу. Все если не хорошо, то во всяком случае нормально.

— Боги мои…

— Перестань, они-то тут причем, твои симпатичные молодцы с топорами?

— Я же не знала, что ты ее так любил. Боги мои, Рыжик, мне так жаль, так жаль…

— Все же меньше, чем мне. Рассказывай.

Дэмонра отвернулась, чтобы не видеть строгого серого взгляда, и уставилась на стену.

— Да нечего там рассказывать. Я свернула ей шею и пошла пить чай.

Весна три года назад выдалась ранней, теплой и сырой. В Каллад подобное случалось редко, поэтому Дэмонра так хорошо и запомнила апрель, больше похожий на начало июня. В один из тех вечеров, сквозь густые влажные сумерки, мелкую морось и хлюпающую под ногами грязь, она и пришла в дом к Наклзу. Нордэна уже не помнила, чем именно была сломлена тем вечером — разносом от начальства, очередным неудачным любовным приключением или просто плохой погодой — но она пребывала в самом отвратительном настроении и направлялась к Наклзу с совершенно прозрачной целью — напиться. Для осуществления этого намерения у нее даже имелось с собой пол-литра дэм-вельдского даггермара и утешительная шоколадка для не любившего даггермара Наклза. Время приближалось к одиннадцати часам вечера, но в дом к магу Дэмонра могла заявиться и позже, не опасаясь неприятных ситуаций: она прекрасно знала, что с Абигайл он видится у инженера Градена и от всей души одобряла такую конспирацию. В худшем случае она могла просто не застать его дома. Но, насколько Дэмонра знала о личной жизни Наклза — а знала она втрое больше всех остальных, но все равно крайне мало — у них с Абигайл случились какие-то разногласия, после дуэли с ее мужем по понятным причинам резко обострившиеся, и, следовательно, вероятность застать его дома была велика.

Дэмонра пару раз постучала и, удостоверившись, что ответа нет, почему-то решила, что так или иначе дождется мага, а выпить пока можно и с благополучно переданной ему на попечение мухоловкой. Глушившая спирт мухоловка говорить не умела, но умела слушать, а потому в каком-то смысле могла считаться идеальным собутыльником. Нордэна открыла дверь своим ключом, вошла в прихожую и сильно удивилась, обнаружив, что впереди, на втором этаже над лестницей, горит свет. Наклз вообще отличался аккуратностью и ни за что не ушел бы из дома, не проверив, выключены ли светильники.

— Рыжик? — на всякий случай окликнула она. Предположение, что маг милуется с Абигайл в спальне на втором этаже, конечно, имело право на существование, но казалось Дэмонре маловероятным. Нордэна прислушалась и различила какое-то тихое поскрипывание. Можно было бы списать его на ветви деревьев, при сильном ветре царапающие оконные стекла, но погода стояла очень тихая. Не то чтобы Дэмонра начала беспокоиться, но звать Наклза второй раз она не рискнула. Вместо этого нордэна, даже не снимая плаща и сапог, миновала прихожую и прошла в гостиную. Монотонный скрежет стал ближе.

Скорчившуюся у нижних ступенек темную фигуру Дэмонра разглядела, когда до нее осталась всего пара шагов — до этого обзор закрывало кресло. В первый момент нордэна просто застыла, как вкопанная, соображая, что это такое и как оно сюда попало. Чтобы опознать в существе под лестницей знакомую ей потребовалось несколько секунд. Фарэссэ, определенно, не могла миловаться с Наклзом на втором этаже — Фарэссэ умирала на ковре у нижней ступеньки. Чтобы понять, что она именно умирает, Дэмонре хватило беглого взгляда: слишком сильно согнутая спина, конвульсивно дергающиеся пальцы правой руки — левое запястье торчало вбок под острым углом и было неподвижно — слишком белое лицо с уже заострившимся носом и потемневшими губами. Нижняя половина тела, совершенно неподвижная, тоже лежала как-то неправильно. Верхняя еще пыталась куда-то ползти. Дэмонру замутило.

«Наклза повесят», — эта мысль пришла ей в голову раньше, чем вторая: «У нее сломан позвоночник. Она умрет или останется калекой. Скорее умрет».

Нордэна быстро наклонилась на Абигайл, осторожно убрала прилипшие ко лбу волосы — лицо женщины было мокрым то ли от пота, то ли от слез — и взяла за здоровую руку. Абигайл тут же вцепилась в нее холодными пальцами, как в свою последнюю надежду.

Фарэссэ попыталась что-то сказать, но у нее выходил только невнятный хрип.

— Тише, тише, я помогу, — солгала Дэмонра, глядя прямо в безумные от боли черные глаза. Помочь ей она не могла ничем, разве что срочно послать за скорой помощью, но врачи вряд ли успели бы. — Абигайл, ты здесь одна? Где Наклз?

Перекошенное лицо дернулось. Абигайл снова попыталась заговорить, но Дэмонра не могла разобрать слов в хриплом клекоте. Фарэссэ с трудом указала рукой на вершину лестницы.

«Он на втором этаже», — сообразила нордэна. Это ей показалось более чем странным. Она же звала Наклза, и громко, он должен был ее прекрасно слышать, к ней он бы спустился. Если только с ним не приключилось ничего плохого.

Дэмонру пробрал мороз. Она резко поднялась, буквально вырвав руку из хватки Абигайл. Та снова что-то прохрипела. Не требовалось большого ума, чтобы понять: она умоляла остаться с ней.

— Я вернусь, — пробормотала Дэмонра, переступила через Абигайл и быстро побежала вверх по лестнице. Перила как будто качались. Нордэна влетела в коридор, едва не упала на повороте и бросилась в спальню Наклза. Дверь оказалась распахнута настежь.

Маг с закрытыми глазами сидел в кресле у окна. На полу рядом с ним валялись какие-то склянки без этикеток. В комнате стоял тяжелый запах лекарств. Дэмонра кинулась к Наклзу с намерением проверить пульс, но, по счастью, вовремя сообразила в его руках клубок грязно-красной шерсти. Нордэна знала, что так выглядит аналог его персонального некромедика, и еще знала, что трогать эту вещь нельзя под страхом смерти, если, конечно, она не хотела, чтобы Наклз навсегда застрял во Мгле. Магов вообще в таких ситуациях лучше было не трогать. Дэмонра обошла кресло и застыла, напряженно глядя на Наклза. Маг, несомненно, дышал. Очень медленно, но все-таки дышал.

Нордэна, сшибая склянки, бросилась назад, к Абигайл. Та еще скреблась у нижней ступеньки. Возможно, она бы даже сумела выкарабкаться, так сильно хотела жить эта черноглазая женщина. Следовало немедленно звать врачей.

Дэмонра попыталась представить ситуацию со стороны. Кроме Абигайл и Наклза в доме, скорее всего, никого не было. Теперь Абигайл со сломанным хребтом корчится под лестницей, а Наклз сидит наверху, накачанный наркотиками. Если уж даже ей лезли в голову не самые приятные мысли о роли мага в этой страшной истории, то нетрудно догадаться, что бы подумал следователь. А еще он бы не забыл и о разладившихся отношениях, и о дуэли, и о том, что в массовом сознании все маги в принципе — неуправляемые монстры в человеческом обличии.

«Его будут таскать по допросам». Дэмонра представила себе низкие потолки и обшарпанные стены Эгре Вейд, наполовину выкрашенные гнилостно-зеленой краской. Наклзу было просто нечего там делать. Он бы там сошел с ума, одних тамошних стен для этого вполне хватило бы.

«У нее слишком тяжелые травмы для падения с такой короткой лестницы. Как если бы она летела по ступеням пять этажей…»

На раздумья времени не оставалось. Следовало или звать врачей, или…

«Или избавиться от тела». Умом Дэмонра понимала, что от этой мысли ее должна пробрать дрожь, но она не чувствовала ровно ничего. Ни страха, ни отвращения, ни сомнений. Только очень ясно понимала, что секунды уходят, сопровождаемые гулкими толчками крови в висках.

— Все будет хорошо, Абигайл, теперь тебе нечего бояться, — тихо сказала она, глядя в черные глаза Фарэссэ, уже какие-то далекие, пустые, неземные. — Сейчас все пройдет, — пообещала нордэна и резко развернула ее голову за подбородок. Ломаемые позвонки, казалось, хрустнули на весь дом, на всю улицу, отчетливо и громко, словно выстрел. А потом наступила оглушающая тишина, ровная и бесконечная.

Дэмонра все еще держала голову Фарэссэ в руках, пытаясь понять, что же, собственно, только что произошло. Она не хотела и не собиралась делать того, что сделала. Если бы у нее кто-нибудь однажды спросил, смогла бы она хладнокровно убить безоружную женщину, нуждающуюся в помощи, нордэна бы ответила «нет», и это было бы чистой правдой. Но ведь убила.

Ей почудилось какое-то движение наверху лестницы, однако, когда она подняла глаза, коридор оказался совершенно пуст. Нордэна несколько раз моргнула и, убедившись, что ей показалось, вышла из оцепенения и опустила голову Фарэссэ. Та легла на пол с глухим стуком. «Дверью в рай ошибаются один раз в жизни», — как-то так в давние годы невесело шутила Рагнгерд, полируя шашку. Дэмонра сама не поняла, почему вспомнила эти слова при таких странных обстоятельствах. Впрочем, если мама говорила правду, то делать было уже нечего, разве только попытаться прикрыть Наклза и себя. Дэмонра быстро добежала до входной двери, заперла ее на ключ и вернулась к телу. Потом, сцепив зубы, поволокла то, что минуту назад было Абигайл Фарэссэ в погреб. Чтобы сбегать за Гребером и вернуться, требовалось не меньше получаса. За полчаса Наклз мог проснуться и наделать глупостей — позвать полицию, например.

Крови под лестницей осталось совсем мало. Только Дэмонра никак не могла взять в толк, каким образом можно получить так много переломов, отсчитав всего какие-то двадцать ступенек. Думать об этом было гораздо более безопасно, чем пытаться понять, что толкнуло ее на совершенно не свойственный ей поступок. Если бы кто-то описал Дэмонре ситуацию в теории, она, конечно, сказала бы, что надо звать врачей, а потом давать взятку следователю, если что-то пойдет не так. Так или иначе, ситуация вот уже минуту как сделалась абсолютно непоправимой. Плохим или хорошим человеком была Фарэссэ, любила она Наклза или просто пыталась за его счет выбиться в общество — все это умерло вместе с ней и не имело ровно никакого значения. Дэмонра кое-как дотащила вдруг ставшее тяжелым тело до дверей погреба, положила на верхних ступеньках, закрыла дверь, с минуту зачем-то просто стояла на пороге, глядя на дверную ручку и прислушиваясь, не донесется ли с той стороны тихого поскрипывания, как десять минут назад под лестницей, а потом примирилась с простым фактом, что Фарэссэ окончательно и безнадежно мертва.

Абигайл не стала первым человеком, которого Дэмонра лишила жизни, не стала даже десятым, но это, определенно, было первое убийство на ее совести. Враги ее родины, которые умирали на войне, или ее личные враги, застреленные на дуэлях — а таких за всю жизнь нордэны набралось только двое — могли защищаться или бежать и, в конце концов, могли убить ее, все было справедливо. То, что произошло под лестницей, справедливым не было. За это она могла попасть если не в ледяной ад, то в местечко ненамного более теплое и уютное. Все эти мысли ворочались в голове Дэмонры довольно лениво, как нечто мало к ней относящееся, пока она переулками бежала к своему дому, жадно глотая прохладный ночной воздух. Гребер, разумеется, оказался пьян. Нордэна несколько раз обложила его на очень армейском языке, окатила набранной из-под крана водой, пнула сапогом по ребрам, и только после этого денщик изволили понять, что происходит нечто серьезное. Они домчались обратно, тело Фарэссэ — в полном соответствии с теми немногими криминальными романами, которые Дэмонра прочитала еще в гимназии — завернули в ковер, и вынесли в сад на заднем дворе.

Самым безопасным казалось закопать Абигайл прямо там, благо, старые деревья мешали обзору, да и вообще место выглядело совершенно глухим, несмотря на близость к набережной, но нордэне вовсе не хотелось, чтобы Наклз однажды встретил призрака в пяти шагах от собственного дома. Насколько она знала, такое могло случиться. После этой ночи ей вообще представлялось возможным абсолютно все. Оптимальным нордэне представлялся вариант с канализацией, но что-то ей мешало просто швырнуть тело в мутную воду, поэтому она почти обрадовалась, когда Гребер тихо сказал: «Похоронить по-человечески надо, барышня». «Хорони», — пробормотала она.

К счастью, дальнейшие заботы об Абигайл на себя взял Гребер, а Дэмонре оставалось только вернуться в дом, замыть кровь, которой пролилось совсем мало, и подумать, что делать с царапинами. Фарэссэ в агонии буквально исполосовала нижнюю ступеньку, и глубокие борозды спрятать за слоем лака не получилось бы. А время шло. И тут Дэмонра, безнадежно осматривающая гостиную в поисках хоть какого-то решения — нордэна уже совершенно серьезно подумывала о поджоге — заметила одну небольшую странность. Шагах в полутора от места, где умерла Абигайл, лежали осколки. Раньше Дэмонра не обратила на них внимания — имелись проблемы посерьезнее. Теперь она присела и принюхалась. Судя по цвету и отсутствию запаха, раньше это была самая обыкновенная вода в самом обыкновенном стакане. Стакан, скорее всего, выпал у Абигайл из рук, когда она потеряла равновесие на лестнице.

Дэмонра сопоставила множество лекарств, в беспорядке валявшихся вокруг кресла Наклза — а маг всегда был предельно, как-то нечеловечески, на взгляд нордэны, аккуратен — и стакан воды. Большую часть употребляемых магами микстур следовало запивать большим количеством жидкости, а Абигайл, судя по всему, тащила наверх целый стакан. Возможно, она хотела дать Наклзу лекарство. Возможно, все происходило совершенно не так. Так или иначе, по каким-то причинам она упала с лестницы, сломав позвоночник, и умерла бы, даже если бы Дэмонра никогда сюда не пришла.

«Но это не является достаточным поводом ломать ей шею». От этой мысли делалось скорее тошно, чем страшно. Происходящее напоминало очень дурной сон за секунду до пробуждения.

Нордэна снова поднялась в спальню к Наклзу, на этот раз крадучись, как воровка, собрала с пола все склянки и аккуратно поставила их на прикроватную тумбочку. И тут удача, казалось, улыбнулась ей: на той же самой тумбочке лежала короткая записка. Наклз написать ее не мог, Наклз вообще почти никогда и никому не писал больше трех-четырех слов, а текста в записке набралось на несколько строк.

«То, что у нас было, навсегда останется со мной. Даже если потом ты не будешь любимым, знай, я тебя любила. Я сегодня вечерним поездом уезжаю в Рэду и забираю с собой наши лучшие дни. Никогда не ищи меня и не забывай меня. А.»

Дэмонра с отвращением разглядывала смоченную то ли водой, то ли слезами записку, словно взятую из дурного бульварного романа. «Люблю тебя», «наши лучшие дни», «никогда не ищи меня»… Дэмонра с трудом могла вообразить, что бы она сказала на месте Абигайл, но она точно знала, что уж этого бы не сказала ни при каких обстоятельствах.

«Уезжаю вечерним поездом» — эти слова мелькнули в сознании нордэны как молния и словно озарили всю картину. Фарэссэ должна была уехать сегодня с мужем, у нее, наверняка, имелся билет. Если прислать господину Фарэссэ полсотни калладских марок — даже сотню, для верности — он не станет искать неверную супругу. Калладские знакомые Абигайл будут думать, что она заперта в Рэде, в каком-нибудь провинциальном городке, на коротком поводке, а муж будет думать, что его неверная жена осталась в столице кесари с любовником. Задачка решалась просто.

«Он никогда не видел почерка Наклза. Я напишу ему от его имени, вышлю денег — много денег, чтоб оскорбленная гордость не взыграла — и все будет забыто. Гребер ее закопает. Я закрою царапины ковром…»

Наклз в кресле тихо застонал. Дэмонра тут же выпустила записку и обернулась к нему.

Маги, только что вышедшие из Мглы, всегда выглядели плохо. Наклз походил на человека, которого кто-то шутки ради окунул лицом в муку, такой он был бледный. Его глаза беспомощно шарили по стенам и потолку. Красный клубок упал на пол и покатился к порогу. Дэмонра подхватила его и положила на кровать, потом взяла мага за руку. И только тогда увидела глубокие царапины на тыльной стороне ладони. Фарэссэ раскрасила ее не хуже кошки, когда она выворачивала руку.

— Дэм, что ты здесь делаешь? — слабым голосом спросил маг.

— Я приходила напиться, — пробормотала нордэна, пряча руки за спину. Впрочем, у Наклза, наверняка, так мутилось в глазах, что царапин он бы не разглядел.

Маг тихо, невесело усмехнулся.

— Пришла б ты часа три назад, напились бы вместе. — Наклз лениво кивнул куда-то в сторону кровати. Дэмонра заметила стоящую у ножки бутылку отличнейшего коньяка. Пустую. — Чтоб я сдох, моя голова, — тем временем сообщил маг. — Она взорвется, да?

— Нет. А… а что случилось, Рыжик?

— Ничего.

— Это… это из-за Абигайл? — сиплым шепотом спросила Дэмонра.

Наклз чуть ли не впервые на ее памяти страдальчески сдвинул брови:

— Да бесы с ней, пусть едет…

— Едет? — не поняла Дэмонра.

— Она уехала с мужем. Понимаешь, буржуазная мораль — такая хитрая штука… Как наставить мужу рога с залетным магом — да пожалуйста, а как потом развестись и выйти замуж за этого самого мага — ни-ни… Грех перед Создателем, да и соседские кумушки не оценят… — Наклз хрипло рассмеялся. Конечно же, он был пьян. И — редкий случай — говорил то, что думал. — Ты можешь объяснить мне, где тут логика?

— Она не зашла попрощаться? — на всякий случай спросила Дэмонра, глядя в сторону. Наклз, по-видимому, не имел понятия о том, что произошло в его доме меньше часа назад. Это было удивительно, совершенно немыслимо и просто превосходно.

— Как же. Но записку прислала. В дополнение к исповеди на семи листах, но ее — исповедь, в смысле — я уже сжег.

«А вот записку я тебе сжечь не дам, на случай, если мне понадобятся вещественные доказательства», — подумала нордэна.

— И… и давно ты празднуешь ее… отъезд?

— А который час?

— Без десяти двенадцать.

Маг поморщился.

— Ну, праздную я с пяти вечера, как вернулся и прочитал. Меня выбросило во Мглу, я несколько потерял счет времени… Зараза, моя голова. Ненавижу коньяк…

— Давай-ка в ванную. А я сделаю тебе крепчайшего чаю. Может, полегчает, — тихо сказала Дэмонра, все еще не веря своей удаче. Потом помогла Наклзу спуститься вниз — на лестнице он вел себя совершенно спокойно, потом долго — минут двадцать — плескался в ванной. До нордэны периодически долетало недовольное фырканье, перекрывавшее шум льющейся воды, и беззлобная брань на рэдди. Убийца бы так не смог. Конечно, он не толкал Абигайл с лестницы.

Не то чтобы Дэмонра считала Наклза сугубо неспособным ударить или тем более убить женщину. Она как раз понимала: он достаточно умен и достаточно безжалостен, чтобы в случае крайней необходимости сделать почти все, что угодно. Наверное, он мог бы ударить Абигайл — в конце концов, она ему лгала и, когда обман раскрылся, вышло очень некрасиво. Наклз был брезглив и не терпел некрасивых историй. Но он совершенно точно не мог бы толкнуть ее с лестницы, а потом спокойно пойти в ванную и ругать там коньяк.

В ту ночь Дэмонра напоила мага крепчайшим чаем, уложила в гостиной на диван, часа два рассказывала о том, что все бабы — дуры, с примерами и иллюстрациями из жизни. А в виде завершающего аккорда, скормила ему две таблетки снотворного, совершенно серьезно утверждая, что после бутылки коньяка утром лучше не просыпаться и оттянуть свидание с суровой реальностью хотя бы до обеда.

В восемь утра Гребер, вернувшийся из своих ночных странствий с красными глазами и трясущимися руками, получил пол-литра даггермара и приказ караулить сон мага. Дэмонра отправилась домой, пошатываясь от усталости, нашла в одной из комнат ковровую дорожку, оставшуюся еще с тех славных времен, когда ее родители были живы — нордэне осталось только удивиться, почему моль побрезговала таким деликатесом — с помощью дворника доставила ее в дом Наклза, и через полчаса покончила со всеми делами.

«Прости, я уронила канделябр ночью, там теперь подпалина. Пьяная была», — вот, собственно, и все, что сказала ему Дэмонра о своих похождениях. И Наклз поверил, потому что ему иногда нравилось ей верить.

— Я в жизни не поверю, что ты свернула ей шею, — фыркнул Наклз, выслушав очень пятнистую историю о той далекой ночи. — И чай ты, вроде бы, пила со мной.

— Я вошла, а она упала с лестницы. Сломала хребет. Ее нельзя было спасти, понимаешь?

Наклз смотрел на Дэмонру без малейшего доверия.

— Не понимаю. Лестница слишком короткая. Я верю, что там можно сломать руку или ногу, но спину? Нужно упасть очень неудачно, спиной вперед, например. Тебе не кажется, что, спотыкаясь, люди не падают спиной вперед?

«Бесы бы тебя драли, Наклз, ты слишком умный», — безнадежно подумала Дэмонра. Обмануть мага она могла только тогда, когда он этого сам хотел.

— Ладно, твоя взяла. Ее толкнула я. Я разозлилась и не соображала, что творю.

— Лжешь, — ровно заметил маг. — На самом деле ее толкнул я, так ведь?

Дэмонра вздрогнула.

— Ты же был во Мгле все это время! — возразила она.

Наклз даже не посмотрел на нее как на дуру. Нордэна и так поняла все, что он подумал и что сказал бы, будь чуть хуже воспитан.

— Конечно ты ее не толкал…

— Так ты видела, как она падала?

— Нет! Но ты был во Мгле, ты не мог…

— Все это очень забавно. Я отчетливо помню вещи, которых, конечно, не делал. Почему бы мне не сделать чего-нибудь такого, чего я не помню?

— Потому что я в это не верю. Ты самый разумный человек на свете, — Дэмонра упала на подушку рядом с Наклзом. Уткнулась носом в его висок, всхлипнула. — Потому что так не может быть, не должно быть, понимаешь?

— Мне кажется, валькирия моя, это ты чего-то не понимаешь, — ровно возразил маг. — Я с четырнадцати лет употребляю вещества, которые не называют наркотиками просто потому, что неудобно признавать существование корпуса профессиональных наркоманов на госслужбе. Я с апреля ходил на свидания с женщиной, которая мертва три года. Я вижу призраков людей, которые никогда не рождались на свет. И, в конце концов, собственного двойника с простреленной башкой. Конечно, я самый разумный и нормальный человек на свете.

Дэмонра обняла Наклза, стиснув тощее плечо.

— Да мне плевать, — пробормотала она.

— Нет, это мне плевать, как ни жаль.

— Что? — не поняла нордэна. Подняла голову, посмотрела на бледное лицо Наклза, почти светящееся в полумраке. Маг неподвижно глядел в потолок и дышал очень медленно и глубоко, как человек, изо всех сил сдерживающий слезы. Но глаза у него, конечно, оставались сухие.

— Именно то, что я сказал. Мне плевать. На себя, на Абигайл, на Магрит, даже на тебя. Я помню, что ты очень дорогой мне человек, но именно помню, как математическую формулу.

— Не понимаю…

— Как математическую формулу, совершенно непреложную и столь же абстрактную. Я помню, что любил тебя и должен бы любить сейчас. Я помню, что мне следует заботиться о Магрит, потому что она хорошая и безмозглая — в достаточной мере, чтобы быть счастливой — девочка, которая вбила себе в голову, что заботится обо мне. Я помню, что должен бережно относиться к чувствам Кейси — хотя считаю их бредом избалованной девицы, которой пора бы замуж. Я должен помнить такую огромную массу совершенно бесполезной и бессистемной информации, что мне хочется выть.

Дэмонра слушала и чувствовала, как по ее спине ползет озноб. Наклз всегда был такой — слишком умный, слишком бесстрастный — все десять с лишним лет, которые она его знала. Она не замечала в нем ровно никаких перемен. Но он мог говорить только правду. Ни один человек на свете не стал бы сочинять такую чудовищную ложь.

— Тебе это, вероятно, покажется грустным, но я какое-то время назад начал ловить себя на мысли, что воспринимаю их всех — тебя в меньшей степени, и все же — как говорящие кусочки мяса, которые просто живут со мной на одной территории. Это, определенно, нездоровая мысль, не находишь? Ведь каждый человек — невообразимо яркая индивидуальность и целый мир в миниатюре, нам же это со школьной скамьи вдалбливают, — при последних словах Наклз снова усмехнулся.

Дэмонра нервно оправила одеяло, накрыв мага едва ли не до подбородка, и спросила:

— Тебе… тебе, наверное, очень страшно, Рыжик?

— Отвлекись от мысли, что быть сумасшедшим очень страшно. В нашем свихнувшемся мире быть нормальным, наверное, куда страшнее. Войны, зачистки, нищета, алкоголизм, орфографические ошибки безграмотных власть имущих, из-за которых людей сжигают в печах, как поленья… Ты правда думаешь, что этот мир нормален и приспособлен для нормальных людей? Лет десять назад мне точно еще было страшно, если я и это, конечно, не выдумал. В этом плане сейчас мне лучше.

— Только тебя окружает ползающее мясо.

— Тебя тоже. Здесь такой радости полным-полно. В каком-то кусочке больше гнили, в каком-то — меньше, и все ползают и радуются. Впрочем, ты, как нордэна, скорее напоминаешь хорошие консервы. Квинтэссенция правильных и бесполезных принципов в герметичной железной оболочке, все как надо… Правда, думается мне, у ваших принципов срок годности истек.

Дэмонра смотрела в потолок, серый в ночном сумраке, и кажущийся невообразимо далеким. Лежащий у нее под боком человек был еще дальше, дальше всякой небесной звезды.

— А я тебя все равно буду любить, что бы ты ни сказал. У тебя есть друзья, и есть выбор, как к ним относиться…, - нордэна сама понимала, как шаблонно и неубедительно это звучит, но ничего другого придумать не могла.

— Любовь, дружба, свобода выбора. Какие замечательные слова. Надеюсь, они нам помогут, — фыркнул Наклз. — Правда, лично у меня было бы больше надежды на таблетки, которые принесла твоя чрезвычайно обходительная подруга. Разумеется, если бы я сбирался их принимать, а я не собираюсь.

— Почему?

— Потому что я хочу быть уверенным, что сумею пустить себе пулю в лоб, если понадобится, а не буду годами сидеть и пялиться в стенку, показывающую мне облака и бабочек. Мирные психи ведь долго живут и никому особенно не мешают. Ты же не думаешь, будто Дэм-Вельда разрабатывает свои таблетки из человеколюбия? Но вообще, это не мой случай. Мне через четыре месяца проходить аттестацию.

— Я не знаю. Я вообще про это ничего не знаю.

— И хорошо.

— Но одну вещь я знаю точно.

— Какую? — лениво и без любопытства уточнил Наклз.

— Держись, Рыжик, — Дэмонра потормошила мага за плечо. — Держись. Надо держаться.

Повисла долгая пауза. Дэмонра слышала быстрый стук собственного сердца, и ровное дыхание Наклза, и взрывы женского смеха за стеной. Мир медленно и плавно рушился.

— А я не хочу, — наконец, последовал ответ.

— А давай уедем из Каллад? Помнишь, ты как-то говорил мне, что хотел бы жить у моря? Поедем в Виарэ… Ты уедешь сейчас, а я догоню тебя осенью.

— Исключено. Тебя казнят летом, — спокойно, как о чем-то само собою разумеющемся сообщил маг. — Уезжай сегодня же. Сейчас же. Шансы минимальны, но они пока есть. Утром их не будет.

Дэмонра все никак не могла взять в толк, почему уже второй человек пророчит ей скорую смерть.

— Если я поеду сейчас же…. Ты меня догонишь?

— Возможно.

— Дай слово.

— Дэмонра, мы не в бульварном романе. Я могу пообещать хоть из мертвых восстать ради тебя, это ничего не меняет. Я не знаю, где я буду осенью. Я только знаю, что ты будешь в земле, если сейчас же не встанешь и не уйдешь.

— Но ты постараешься меня найти? Это ты пообещать можешь?

— Могу.

Дэмонра быстро встала, наклонилась и коснулась губами холодного как лед лба.

— Хорошо. Я слышала и запомнила. Пока не зазвонят колокола, я буду тебя ждать.

«А когда они зазвонят, я сама тебя найду», — безо всякой надежды подумала нордэна, переступая порог.

Подходя к дому Рейнгольда, Дэмонра почти не удивилась, когда заметила около десятка фигур, идущих к ней с обоих концов улицы. Вероятнее всего, проулки тоже оказались бы оцеплены. Нордэна остановилась под фонарем, в пяти шагах от нужного дома, и стала спокойно ждать, пока к ней подойдут. После встречи с Наклзом ей уже не хотелось ни бежать, ни отстреливаться, ни объясняться. Она смотрела в окна Рейнгольда, но там было темно и пусто. Она бросила Зиглинда. Зиглинд обещал умереть и умер. Все честно.

— Вы арестованы, сдайте оружие, — ровно сказал жандарм.

Дэмонра спокойно отдала пистолет. Блеснул металл наручников.

— Это обязательно? Я не собираюсь убегать.

— Обязательно.

Жандармы обступили ее, как тени мертвых на старинных полотнах обступали живых. Одинаковая форма, одинаковые лица, одинаковое отсутствие всякого выражения на них.

— Я могу узнать, за что меня арестовывают?

— Нет.

— Я могу попрощаться с мужем?

— Нет.

— Я могу собрать вещи?

— Они вам не понадобятся.

Наручники защелкнулись. Порезанная рука заныла, но терпеть было можно. Дэмонра бросила последний взгляд в окно Рейнгольда. Все так же черно и пусто, ни огонька лампы, ни движения.

— Я могу узнать, куда меня ведут?

— Игрэнд Дэв.

«Ледяная тюрьма. Место заключения военных преступников».

Дэмонре следовало ощутить обиду или страх, но ничего такого не произошло. Все обиды и страхи она оставила в гостинице. Игрэнд Дэв была не самой плохой тюрьмой. В отличие от Эгрэ Вейд, там не было одиночных камер, вмурованных в камень скалы, и семи ярусов катакомб под ней. В Игрэнд Дэв никто не сидел по пять, десять, тридцать лет. В худшем случае — три месяца следствия. Потом одни выходили из нее на солнечные столичные улицы, под синее калладское небо, оправданные и свободные, а другие — на кривую тропинку, ведущую к Волчьему полю. Последние никогда не возвращались.

9

Свет в допросной горел так ярко, что на него не получалось смотреть без слез. Лица следователя нордэна не видела — только черное пятно среди холодного белого сияния двух колючих звезд. Ровный мужской голос в одной и той же тональности повторял одни и те же вопросы. «Когда вы решились пойти на сделку с рэдским подпольем? Как давно вы знаете Кассиана Крэссэ? Сколько он заплатил вам за предательство?»

Бесконечный круг бессмысленных слов никак не мог разомкнуться. «Я не заключала сделок с рэдским подпольем. Я не знаю Кассиана Крэссэ. Мне никто не платил», — механически повторяла нордэна, с каждым разом все меньше понимая, зачем вообще нарушает слепящую белую тишину.

— Вам знакома эта вещь?

Из потока света выплыла лента Агнешки. Дэмонра с минуту бездумно созерцала осколок прошлой жизни на железном столе, потом медленно кинула:

— Знакома.

— Вам дали ее в Рэде?

— В Рэде.

— Кассиан Крэссэ?

— Я не знаю никакого Кассиана Крэссэ. Мне дала ее Агнешка.

— Какая Агнешка?

— Не помню фамилии. Девочка-хористка.

— Вы считаете, сложнейшим синтетическим ядом ее тоже вымазала девочка-хористка? — тем же ровным тоном уточнил следователь.

— Я считаю, все это бред.

— Так вы признаете свое участие в заговоре рэдского подполья?

— Не признаю.

— Как вы расцениваете политику кесаря в Рэде?

Дэмонре очень хотелось куда-нибудь исчезнуть из-под слепящего белого света. В затылке у нее скапливалась свинцовая тяжесть. Она не спала всю ночь, а теперь еще этот свет…

— Я могу ее как угодно расценивать. Я подчиняюсь приказам.

— Вы считаете борьбу рэдских инсургентов справедливой?

— Они патриоты своей страны. Мы — своей. Неудивительно, что мы убиваем друг друга.

— Это не ответ. Вы считаете их борьбу справедливой?

— Я в них стреляю, вашу мать! Какая вам разница, что я при этом считаю?! Я не понимаю, при чем здесь Агнешка и ее лента. Я не понимаю, о каком заговоре идет речь. Я не понимаю, за что меня арестовали. Я, бесы дери, ничего вообще не понимаю…

— А то, что Его Величество кесарь умирает, вы понимаете?

— Нет, — Дэмонра все-таки уронила лицо, чтобы хоть как-то спрятать глаза от белого сияния. — Не понимаю.

— Тогда я вам объясню. Вы — при поддержке Кассиана Крэссэ и рэдского подполья — отравили кесаря, воспользовавшись конфиденциальной информацией, полученной от любовника, страдающего тем же недугом, что и Его Величество.

— Хрень собачья, — устало ответила Дэмонра, догадывающаяся, что именно за эту собачью хрень ее по какому-то капризу природы и расстреляют.

— Ваши связи с повстанцами не вызывают сомнений…

— Мне следовало спросить у Крэссэ о его политических убеждениях, прежде чем уединиться с ним на сеновале пятнадцать лет назад?! Если у меня и были какие-то связи с рэдским подпольем, так исключительно полового характера и очень давно. Их я не отрицаю, хуже того, я о них даже не сожалею и иногда с ностальгией вспоминаю. Но никаких других, скажем так, точек соприкосновения с повстанцами у меня нет.

— Отрицая свое участие, вы только усугубляете ваше положение.

— Если то, что вы говорите про кесаря — правда, мое положение усугубить уже нельзя.

— Мы считаем, что львиная доля вашего капитала ушла в Рэду. Вы им услуги на сеновалах оплачивали?

— А хоть бы и так. Рожей я, как видите, не вышла, а большого личного счастья всем хочется.

— Вы надо мной издеваетесь?

— Да нет, это вы надо мной издеваетесь! Мне можно предъявить почти какие угодно обвинения, кроме того, в чем вы меня сейчас обвиняете. Я готова сознаться в преднамеренном убийстве, если хотите, в нескольких избиениях, в намеренной эскалации конфликта — у вас же так принято называть доведение человека до дуэли? — в употреблении наркотиков, в даче взятки, даже в краже. Но только не в государственной измене.

— Замечательно, — весомо сказал следователь. — А как вы вот это объясните?

На этот раз из белого сияния с тихим клацаньем выплыла какая-то склянка. Дэмонра, щуря слезящиеся глаза, смотрела на пузырек без этикетки.

— А я как-то должна это объяснить? Пустая бутылочка, что в ней непонятного?

— Ее извлекли из кармана вашего плаща, который вы оставили во дворце в ночь на пятое апреля. Угадаете, следы какого вещества мы в ней обнаружили?

— Думаю, мне лучше не знать.

— Следы того же самого вещества мы нашли в коробке с вашим даром наследнику.

— Боги мои, вы что думаете, я ее хоть открывала? Родня по отцу оставила мне подарки кесарям на все случаи жизни на двадцать лет вперед! Все расписано, вплоть до того, какого цвета ленточкой повязывать бантики. Я просто взяла коробку с нужным номером и отправила к случаю. Я всегда так делаю.

— А мессир Гофмиллер утверждает, что вы неоднократно интересовались у него, как скоро наследник получит подарок. И еще он утверждает, что вы задержались у светильника перед входом в кабинет кесаря. Позже на этом светильнике…

— Были обнаружены следы яда? Советую повесить Гофмиллера, он утверждает много ложных вещей. Я, наверное, еще много куда напихала яду? Интересно, когда бы я успела?

— Четвертого апреля. Наши маги все проверили. Вы предприняли попытку отравить кесаря именно тогда.

— Если ваши маги и так все знают, зачем вы меня допрашиваете?

— Назвав сообщников, вы облегчите свою участь. Каторга не кажется вам предпочтительнее виселицы?

Дэмонра, наконец, начала примерно понимать, чего именно от нее хотят. Она только не понимала, зачем было идти к этому таким кружным путем, через рэдских инсургентов и сеновалы ее мятежной юности. Чтобы склепать заговор в пользу вселенского зла и аэрдисовской разведки, в ее случае не следовало так напрягаться.

— Кого я должна назвать? — по-деловому спросила Дэмонра.

— Немексиддэ Рэдум.

«Проклятье, Дэм-Вельда и сюда влезла», — почти не удивилась нордэна.

— Разумеется. Еще кого-то?

— Эвальда Маэрлинга. Эстебана Зигерлейн. Альду Бронгейт…

«Старую континентальную аристократию убирают одновременно с нордэнской. Какая прелесть. Нейратез, Сайрус, Рэссэ? Кто же из них это затеял? Неужели вместе? Для чего? Эдельстерн был самым либеральным кесарем за последние годы… Без него Архипелаг еще наплачется со своими амбициями и апельсинами…»

Дэмонра не понимала в политике ничего сверх того факта, что лично она — нордэна из неплохой, но и не лучшей в столице фамилии — уже покойник. Вопрос сводился лишь к тому, как много покойников она утянет с собой.

Для путешествия в лучший мир следовало набрать хорошую компанию.

— Ваша взяла. Дайте бумагу, я напишу чистосердечное, — сказала Дэмонра гладкому железному столу.

Восстанавливать по памяти список «калладских подонков и ублюдков» было непросто, но Дэмонра очень старалась. Фамилий тридцать она вспомнила.

Лица следователя, томительно долго изучающего криво накорябанный на листке бумаги бред, она не видела, но от всей души надеялась, что его от злости хватит удар. Нордэна даже не поленилась нарисовать в конце очень экзотический трилистник, в котором растение опознал бы только совершенно неиспорченный человек.

— Это все? — уточнил следователь, дочитав.

— Добавила бы вашу фамилию, но мне она неизвестна. Впишите сами.

Мягко зашелестела складываемая бумага.

— Я давал вам шанс.

— Пошли бы вы все на…, - устало улыбнулась в белый свет Дэмонра.

— Вы прекрасно понимаете, что у нас есть и другие методы… привлечения к сотрудничеству.

Вот уж что, а это Дэмонра действительно прекрасно понимала. Кодекс Клодвига не распространялся на государственных изменников. Правда, нордэны обычно как-то умудрялись спасать единоверцев от пыток и тому подобных «методов привлечения к сотрудничеству», но насчет отношения к себе на Архипелаге Дэмонра не заблуждалась: ее бы в лучшем случае терпели и уж, конечно, не стали бы защищать. Впрочем, теперь, когда Рейнгольд был уже не жилец, а заводы могли отойти Маэрлингу со всеми вытекающими последствиями, возможно, на Дэм-Вельде и пересмотрели бы свой взгляд на проблему. Убрать безродного мага и убрать старшего сына влиятельного графа — это все же были немного разные вещи. А если бы Дэмонру повесили как преступницу прямо сейчас, все отошло бы в казну. Архипелаг такого бы не допустил.

«Мой ход сделан. Очередь за богоравными», — несколько отрешенно подумала Дэмонра, глядя, как темное пятно плывет в сторону, мимо слепящих белых звездочек, и отдаляется. Следователь уходил.

— Я даю вам час подумать. Через час мы станем говорить по-другому.

— Я, кажется, уже сказала, куда вам надо пойти. За час я принципиально нового маршрута не выдумаю, так что идите, идите…

10

Магрит знала, что Дэмонру арестовали в начале июня и не выпускают уже две недели. Рэдка, скрепя сердце, распрощалась с Мондум и снова перебралась в холодный дом на Моэрэн, с намерением не дать магу окончательно свихнуться на почве тоски. Все это время Наклз, из которого теперь слова нельзя было вытянуть, каждое утро в районе шести выходил на улицу, доходил до ближайшего разносчика и покупал газету. Возвращался, садился за стол, быстро читал, прихлебывая новости крепчайшим чаем, потом выбрасывал газету в мусорную корзину и снова поднимался к себе. Магрит приноровилась извлекать газеты из мусора и тоже их читать. Каждое утро она ждала того же, что и Наклз — известия о казни — но газеты молчали.

— Если бы ее хотели убить, ее бы уже убили, — как-то рискнула Магрит повторить при Наклзе слова Магды, надеясь, что это его ободрит.

— Но я же хотел тебя выгнать, а не выгнал, — холодно возразил маг, не отвлекаясь от чая. — Ситуация не предполагает невозможности такого исхода.

Магрит обиженно засопела. Она до сих пор не могла понять, намеренно Наклз бьет словами или нет, и знала, что на него в таком состоянии нельзя обижаться, но менее обидно от этих соображений не становилось. Может, маг и думал, что картошка варит себя сама, а мясо на рынке само себя покупает и потом жарит, но дело обстояло не так.

— А я совсем не заслужила человеческого отношения? — все-таки вспылила Магрит. Наверное, если бы Наклз за прошедшие две недели хоть раз изволил с ней поговорить, она и сдержалась бы, но маг или молчал, или недвусмысленно указывал ей ее место.

Ответ, хоть он и был в форме вопроса, поразил Магрит до глубины души:

— А я не заслужил?

Рэдка от удивления даже опустила воинственно приподнятую поварешку, которую собиралась в полном соответствии с традициями домашних скандалов швырнуть через кухню.

— Ты?! Да я люблю тебя, жрать тебе готовлю, пропускаю мимо ушей твои закидоны…

— Магрит, что за лексика…

— Твои закидоны, прибабахи и придури!

— Магрит.

— Это я-то к тебе не по-человечески отношусь?!

— Ты, — кивнул Наклз.

— Ненормальный, — в сердцах прошипела рэдка. Потом поняла, что сказала. Покраснела.

Наклз скрестил руки на груди. Магрит знала, что это плохой знак. Маг обычно делал так перед тем, как в очень обидной, хотя и совершенно негрубой форме, изложить ей, Магрит, какие-нибудь прописные истины, которых она не понимала.

— Ты считаешь, Дэмонра более разумный человек, чем я? — неожиданно спросил он. — Я сейчас не говорю о сумасшествии, абстрагируйся от него. В практическом смысле — Дэмонра более разумный человек, чем я?

Магрит нахмурилась. Ответ напрашивался сам собой.

— Нет.

— Тогда почему ты послушала ее, а не меня? Почему ты слышишь, что говорят тебе Дэмонра, Кейси, Зондэр, даже эта чрезвычайно воспитанная Сольвейг, но никогда не слышишь, что говорю тебе я? Позволю себе напомнить, ты живешь со мной, а не с этими, безусловно, достойными женщинами. Мне кажется, это можно рассматривать как повод хотя бы изредка не пропускать мои слова мимо ушей…

— Да ты со мной не говоришь!

— Угадай, по какой причине? С тобой бесполезно говорить, Магрит. Я просил тебя поехать в Виарэ, и что ты сделала? Устроила целый театр одного актера.

— Но…

— Успокойся, я понимаю, тебя надоумила Кейси — для Зондэр это слишком недостойный метод. Своих мозгов тебе бы на такую комедию не хватило.

— Ну спасибо!

— Да, это был комплимент, ты совершенно верно меня поняла. А порыться в моих карманах тебя тоже Кейси попросила? Или это уже по зову сердца, так сказать?

— Наклз, прекрати! Я хотела как лучше…

— Дэмонра сидит в тюрьме, потому что вернулась в столицу! Ты ей писала?! Говори, ты ей написала или нет?

Магрит всхлипнула и разрыдалась:

— Ну я, она сама сказала ей писать, если что…. Если что-то с тобой пойдет не так. Я испугалась и написала…

— Мы вернулись к тому, с чего начали. Ты меня не слышишь. Ты слышишь кого угодно — Кейси, Дэмонру — только не меня.

Магрит хотела возразить, но так и не придумала никакого хоть сколько-нибудь состоятельного возражения. Наклз, не глядя на нее, вышел из кухни и пошел к лестнице.

— Это все потому, что я, дура такая, к тебе привязалась! — вслед ему проорала она. — Другие люди почему-то ценят, когда их любят!

Маг молча поднялся по лестнице и исчез из ее поля зрения.

Рэдка присела на стул, неподалеку от тревожно шипящей Гниды, и стала думать, как ей быть. По всему выходило, что нужно уезжать. У нее вообще не было никакого права находиться в этом доме, особенно после того, как его хозяин совершенно недвусмысленно выразил свое отношение к ситуации. Следовало возвращаться, искать Кассиана и выбросить холодный дом на Моэрэн и живущего в нем человека из головы, как дурной сон.

Наклз спустился через полчаса, бледный и спокойный, протянул зареванной Магрит идеально-белый носовой платок, уселся напротив и голосом смертельно уставшего человека спросил:

— Ты ведь не надумала уезжать? Я неудачно выразился. Мне жаль.

«Уезжать-то я надумала, а вот куда — не надумала», — подумала Магрит, вытирая лицо.

— Все нормально, я не обиделась.

— Я это очень ценю.

«Врет», — равнодушно подумала Магрит. Наклз говорил какие-то уж слишком по-человечески правильные вещи, ему совсем не свойственные. Обычно после ссор маг ограничивался тем, что делал вид, будто ничего не произошло. А тут — надо же — сам явился мириться, да и было бы с кем… «И зачем он только врет?»

— Тебе Магда ведь рассказала, что случилось в том доме?

Магрит нахмурилась:

— Они меня за ребенка держат. Хотя мне лет столько же, сколько и Кейси. Ничего по делу не рассказали… Вот Дэмонра — та бы сказала…

— Дэмонра в тюрьме, — подозрительно ровным голосом оборвал ее маг. — Давай сейчас не будем о ней. Тебе известно хотя бы в общих чертах, что происходит?

Магрит легко могла солгать, но, подумав, медленно кивнула.

— Вот и хорошо, — сказал Наклз, хотя ничего хорошего, конечно, во всем этом не было. — Это экспериментальные таблетки, Магрит, они могут не сработать. А могут сработать. Шансы — как в калладской рулетке.

— Мы в нее так и не сыграли…

— Именно. И давай не будем в нее играть. Дай мне три месяца сроку. Если я приду к выводу, что опасности нет и меня не тянет ронять люстры и взрывать газовые баллоны, ты вернешься.

Взгляд Магрит метался по лицу Наклза. C начала марта в нем ровно ничего не изменилось. Если бы не поцарапанная осколками рука Дэмонры, рэдка ни за что бы не поверила в то, о чем шепотом говорили Магда и Зондэр. Этот холодный, предельно спокойный и лишенный всяких страстей человек очень мало походил на сумасшедшего. Там, где Магрит выросла, жил один дед, как говорили соседи, «не от мира сего». Но он был шумный, неопрятный, часто приставал с разговорами к незнакомым людям, охотно рассказывал байки. Ничего общего с Наклзом.

Конечно, спорить с дипломированным медиком и магом, вбившим себе в голову, что у него проблемы с психикой, не приходилось.

Три месяца, в конце концов, стали бы не такой уж высокой ценой за сэкономленные нервы. Летом проще найти свежие фрукты и овощи, так что с голоду маг бы не умер. А она бы вернулась осенью и снова взялась бы за хозяйство. Наклз же, наконец, убедился бы в том, что она его слушает.

— А если нет? — на всякий случай уточнила Магрит.

— А если нет — Виарэ отличная страна, чтобы начать там новую жизнь. Если бы я хотел это сделать, я бы отправился именно туда. Горы, море — что еще человеку нужно для счастья?

— Любовь и друзья, — пробурчала рэдка.

— Это уже будет в твоих руках, Магрит. Но я слышал, что там вполне порядочные молодые люди, и романтика в горах отмирает позже, чем на равнинах, так что…

— Наклз, я не понимаю, ты шутишь или все-таки издеваешься?

Маг вздохнул.

— Я прошу тебя уехать до сентября. В сентябре я тебе напишу.

— Не ври, ты живым письма никогда не пишешь!

— Я и мертвым не пишу. Но тебе напишу, в виде исключения. Я возьму билет на послезавтра, ты успеешь все упаковать и со всеми проститься. У одной аспирантки на моей кафедре там живут родители, они будут рады принять на лето девушку, умеющую готовить и разбирающуюся в болезнях животных. Я подумал, там тебе будет интереснее, чем в гостинице, но, если хочешь…

— Нет, Наклз, ты правильно подумал, я не хочу в гостиницу, я лучше с людьми поживу. Ты можешь мне не писать, но отсылай мне каждую неделю какой-нибудь пустой листок, ну хоть что-нибудь, чтобы я знала, что у тебя все в порядке. Можешь это пообещать?

— Это — могу. Обещаю.

Магрит вздохнула и мужественно кивнула:

— Хорошо. Но, учти, первого сентября ты будешь встречать меня на вокзале. Красивый, отдохнувший, загоревший и довольный жизнью. И не забывай поливать Гниду, а то она тебе пальцы отгрызет…

— Отгрызет, она такая, — улыбнулся маг.

Магрит шмыгнула носом.

— Мне плакать совсем нельзя, да? Тебе противно?

Наклз, к ее огромному удивлению, сделал жест, словно собирался распахнуть объятия, но не решился до конца. Магрит, не дожидаясь дальнейших приглашений, уткнулась носом ему в плечо, стараясь не всхлипывать.

— Мне не противно. Я просто не люблю, когда ты плачешь. Там хорошие места и хорошие люди. Тебе понравится.

11

Шла третья неделя лета, сухого и знойного. Кейси каждое утро видела из окна одно и то же красное марево над серой рекой, точно где-то в непостижимой дали горел пожар. О судьбе Дэмонры ничего не знали даже у Маэрлингов. Газеты молчали. Кейси пришлось обежать все больницы, морги и инстанции Эгрэ Вейд, чтобы понять, что Дэмонру посадили в какую-то другую тюрьму. Когда Зондэр впервые тихим голосом сказала «Игрэнд Дэв», Кейси даже не испугалась. Бояться, по-видимому, стало поздно.

В академии Наклз не появлялся — насколько Кейси поняла, он выбил себе отпуск по состоянию здоровья и тем самым спас некоторое количество неучей от отчисления. Магрит продержалась у него в доме две недели, после чего, несмотря на все мольбы Кейси, уехала в Виарэ. Маг остался наедине со своими бесами, а нордэна — со своей любовью. Насчет каких-либо шансов она не заблуждалась и раньше, а подслушанный ночной разговор окончательно расставил все по своим местам.

Тем более удивительным было, что жарким пятничным вечером Кейси, вместо того чтобы после штаба пойти на выставку (и даже захватившая с собой фотоаппарат поутру) очутилась у дверей Наклза. С тяжеленным агрегатом наперевес и чувством глубокого непонимания происходящего.

Чудеса начались с того, что маг даже открыл ей в дверь, когда она пробарабанила по ней в третий раз. Наклз выглядел заспанным, но одет был как всегда идеально опрятно.

— Вы тоже пришли одолжить у меня книгу по исторической философии, госпожа Ингегерд? — щуря глаза на солнце, поинтересовался он.

Кейси нутром почуяла подвох.

— Нет.

— Хорошо. Значит, госпожа Сольвейг придумала что-то лучше. Потому что Магда, ищущая критику на какого-то древнего философа, о котором я впервые слышу, — это излишне сильно.

Кейси покраснела до ушей. Вообще-то она просила Магду как-нибудь невзначай заглянуть к Наклзу и одолжить у него любую книгу. Карвэн же, похоже, решила усовершенствовать план и одолжить книгу «умную» в общем понимании этих слов. Вот и вышла незадача.

— Это не Сольвейг, это я.

Рыжеватые брови мага поползли вверх:

— Невероятно. Вы начали говорить мне правду.

— Наклз, пожалуйста. Я сейчас сломаюсь под этим фотоаппаратом. Если вы не надумали спускать меня с лестницы, впустите в дом.

Маг аккуратно взял из рук Кейси фотоаппарат — от нее не укрылось, что он слегка скривился, так как чудо техники весило килограммов пятнадцать — и кивнул ей на дверь:

— Проходите.

В гостиной мага, как и в прошлый раз, царил полумрак, но теперь он уютным не казался. Кейси невольно оглянулась в поисках двойника, Абигайл или какой-нибудь еще страшной вещи, скрывающейся в этом доме, но ничего необычного не заметила. Внутри по-прежнему было темновато и чисто той особой чистотой, которая встречается в тщательно убираемых нежилых помещениях. Нечто среднее между склепом, музеем и закрытой секцией библиотеки.

— Мне ведь бесполезно просить прощения?

— За что? — ровно поинтересовался Наклз, опуская фотоаппарат в кресло. Сложенный штатив он прислонил рядом.

— За Магду, за Магрит и еще, если хотите, за то, что Каллад напал на Рэду тридцать лет назад, или чем там еще я перед вами виновата…

— Тридцать лет назад на Рэду напал Эйнальд при поддержке Аэрдис. А Каллад просто присоединился и в грубой форме восстановил статус-кво. Так что давайте ограничимся моим обчищенным пальто. Все-таки учить девочку лазить по чужим карманам — это не совсем правильно.

Кейси опустилась в кресло, не дожидаясь приглашения, и потерла виски:

— Да. Я была неправа. Я испугалась и наделала глупостей.

— Да, глупостей мы все наделали изрядно, — согласился Наклз. — Чаю? Коньяка?

— Коньяка, — мужественно кивнула Кейси. Маг безо всяких комментариев полез в сервант. Кейси, глядя на идеально вычищенный и расставленный как по линейке хрусталь, думала, что он тоже, наверное, перешел к Наклзу вместе с домом. Любопытно, нашлась ли бы в доме хотя бы одна вещь, которую маг принес с собой.

Наклз щедро плеснул коньяка в бокал, принес шоколад и уселся напротив. По его лицу, как обычно, ничего не получалось прочесть, но, вероятно, он ждал, что же будет дальше.

— Вы, конечно, уже знаете про Игренд Дэв?

Серые глаза чуть сузились.

— Знаю.

— Я писала на Архипелаг, просила вступиться, думала, вышла какая-то ошибка…

— Это что угодно, но не ошибка, — покачал головой Наклз.

— Они мне ответили, что не станут выгораживать убийцу и предательницу. Так и написали. Люди, с которыми я в детстве в одной школе училась, с которыми всю жизнь была в хороших отношениях, ни разу на моей памяти не сказавшие о ней плохого, вдруг… — Кейси замолчала, чувствуя, как у нее дрожит голос. Плакать при Наклзе ей решительно не хотелось. — В общем, ничего у меня не вышло, — после долгой паузы произнесла она.

Маг, размешивавший сахар в чае, медленно кивнул:

— У меня тоже. И, как вы понимаете, не от недостатка старания.

Вот уж что, а это Кейси отлично понимала.

— Обычно в Игрэнд Дэв людей так долго не держат. Все решается в три дня, максимум — за неделю, а здесь… Почему они ее держат, Наклз?

— Вероятно, от Дэмонры хотят, чтобы она что-то подтвердила.

— В чем-то созналась?

— Подтвердила, а не созналась, — слегка нахмурился Наклз. — Это не всегда одно и то же. Вы же знаете Дэмонру. Для того чтобы она созналась в чем-то, что действительно сделала, ее не пришлось бы так долго уговаривать.

— А «Зимняя роза»? — набравшись храбрости, спросила Кейси.

Наклз даже чай перестал помешивать и поднял глаза:

— Так вы знаете?

— Только название. Я слышала, как Магда что-то такое говорила Зондэр. Они замолчали, когда меня заметили.

Наклз поднялся, медленно прошелся по комнате и завел граммофон. Кейси почти не удивилась, когда в сумраке поплыли торжественные и страшноватые аккорды «Времени Вьюги» Марграда. Белая Мгла, двинувшаяся с севера, укрывала сошедший с ума от войн мир. Мелодия замерла, а потом стала взвинчиваться и раскручиваться, словно самая настоящая пурга.

— Не всякие вопросы стоит задавать вслух, даже в очень безопасном доме, — с прохладцей сообщил Наклз, встав почти за спинкой кресла Кейси.

— «Зимняя роза» — это что-то противозаконное, конечно.

— Да.

— И очень плохое?

— Это что-то очень хорошее, но за такое вешают и правильно делают, — отрезал маг. — Забудьте о «Зимней розе», Кейси, будь проблема в ней, Дэмонра бы сидела в Эгрэ Вейд. А она в тюрьме для военных преступников.

Нордэне с самого начала казалось, что маг знает об этом деле больше, чем говорит, и ее подозрения только крепли.

— Наклз, с ней все в порядке?

— Она сидит в тюрьме. И ее, вероятно, допрашивают. Я не думаю, что к такой ситуации применимо определение «все в порядке», но Дэмонра совершенно точно жива.

— Почему вы так уверены? Вестей же нет.

— Мне вам рассказать о родстве душ или все же сознаться в подкупе охранника?

Кейси невольно улыбнулась. Ей бесконечно нравилось, когда непогрешимый Наклз сознавался в таких простых и земных вещах.

— Вы, конечно, не расскажете мне в чем там дело?

— Конечно, нет. Большей части я не знаю сам, а знание оставшегося — просто небезопасно. Если вы приходили за информацией, то потеряли время. Прошу прощения.

Кейси залпом выпила коньяк и, почувствовав, как по телу разливается тепло, собрала остатки храбрости.

— Я не за информацией пришла.

— В самом деле? Тогда, не сочтите за грубость, чем обязан?

— Я пришла за вами.

— Извините? — явно опешил маг. Кейси не видела его лица, Наклз намеренно ушел из ее поля зрения, но голос прозвучал растерянно.

— Я пришла за вами. Я подслушивала ваш разговор с Дэмонрой в гостинице, так что никаких иллюзий не питаю. Собственно, я их и до этого особенно не питала. Ну, разве что лет в семнадцать мне казалось, что настоящая любовь обязана быть взаимной… Вы еще не надумали окатить меня презрением?

— Нет, нисколько. Хотя я вас совершенно не понимаю.

— Ну, кусочки ползающего вокруг вас мяса и засидевшаяся в девках барышня для меня не секрет.

— Кейси, вам не кажется, что пользоваться информацией, почерпнутой из частной беседы…

— Так и скажите «подслушанной».

— Как вам будет угодно. Пользоваться такой информацией не совсем порядочно.

«Порядочно», «непорядочно». В простых житейских вопросах Наклз оперировал почти детскими понятиями о жизни. «Ты б еще сказал, что это плохо и нечестно», — не без иронии подумала Кейси.

— Я могу пасть в ваших глазах еще ниже, чем пала, когда стала вещать о химии, театрах и природе экзистенциализма? Или о чем еще я тогда имела смутное представление и знала парочку красивых слов из терминов…

— Кейси, вы меня, конечно, простите, но тот вечер запал в душу вам, а не мне. Я забыл бы сто лет назад, если бы вы не напоминали. В конце концов, вы были далеко не первой, кто сказал мне, что я — человек второго сорта. Нашлись люди и до вас, они объясняли доходчивее.

— Мое тогдашнее суждение основывалось на глупости и предрассудках, а их на чем?

— На моем цвете волос и разрезе глаз. То есть примерно на том же самом, но они были втрое старше вас, те умники.

— Аэрдис?

— Мне кажется, в Каллад небезопасно употреблять это слово, не присовокупляя к нему ругательств.

— Утешьте меня, Наклз, скажите, что там все по-другому, — попросила Кейси, обернувшись через плечо. Маг говорил негромко и стоял близко, так, чтобы ему не приходилось перекрикивать разбушевавшуюся музыку.

— Мне нечем вас утешить, Кейси: вокруг все примерно то же самое. Вы, конечно, можете вспомнить роскошную пенсию профессиональных магов за выслугу лет, если хотите, и я не стану спорить.

— Что вы делали в Аэрдис?

— А что я делаю в Каллад? Ровно то же, но у меня теперь другой значок и другой оклад. Кейси, ваша хорошая и, очевидно, ни в чем из того, в чем ее обвиняют, не виновная подруга сидит в тюрьме. Империя и кесария отличаются только декорациями. Не стоит возмущаться: у меня, в отличие от вас, была возможность сравнить. Каллад выигрывает только стильным черно-белым флагом. На фоне аэрдисовского лебедя вы выглядите очень хорошо. Увы, на этом ярко выраженные преимущества заканчиваются.

— А касты? А «неполноценные расы»?

— И здесь, и там дворникам принято давать на чай, ни в коем случае не снимая перчаток, чтобы не испачкать руки. И здесь, и там милые барышни в кисейных платьях потихоньку учат дворницких детишек читать, полагая, что тем оказывают им огромную услугу и попутно являют тонкость натуры, которую должен оценить длинноволосый студент из соседнего подъезда, большой специалист по справедливости и новейшим социальным учениям. И здесь, и там бунты усмиряют картечью. Мне продолжать?

— Нет, а то, боюсь, как служащий калладской армии, я должна буду заиметь на вас большой зуб.

Наклз, как и следовало ожидать, не прореагировал. Его, определенно, мало беспокоило, кто и что станет о нем думать. К тому же — здесь Кейси не заблуждалась — зуб на него точили куда более хищные и крупные звери, чем она.

Нордэна поднялась и потянулась к чехлу с фотоаппаратом.

— Прежде чем я с позором ретируюсь, можно проверить одну вещь?

Наклз пожал плечами, чуть приглушил граммофон и опустился в кресло.

— Дэмонра говорила Магде про то, что вас там было двое. Магрит тоже регулярно видела вас там, где вас не могло быть. А я видела очень странные фотографии.

— И что? — лениво уточнил маг.

— Я бы хотела вас снова сфотографировать, Наклз.

— Зачем?

— Я хочу понять, правда ли за вами ходит…, - Кейси долго готовилась сказать эту фразу, но все равно запнулась.

— Ну, и кто же за мной ходит?

— Доппельгангер, Наклз.

— Я вам это и без фотосъемки скажу. Нет, неправда.

— То есть за вами никто не ходит?

— То есть за мной не ходит предвестник скорой смерти из рэдского фольклора.

— А… а кто это тогда такой?

Маг снова что-то подкрутил на граммофоне. Мелодия зазвучала еще громче, чем в первый раз.

— Я думаю, я подцепил Попутчика в Дальней Мгле, и вовремя не заметил этого, — спокойно и довольно буднично сообщил Наклз. Примерно так же человек мог сообщить, что случайно сжег омлет с утра.

Кейси уставилась на мага во все глаза:

— Вовремя — это когда? — с подозрением поинтересовалась она, уже предчувствуя, какой ответ получит.

— Лет двенадцать назад.

— Наклз, это исключено. Попутчики — обычные паразиты. Они присасываются и тянут из мага энергию. Вы бы давно умерли.

— Это в Ближней Мгле обитают паразиты. Дальнюю, напомню, никто обширно не исследовал. Я думаю, мой умный паразит изначально пошел на вариант симбиоза.

— И давно вы знаете?

— Меньше чем полгода. Хотя мне следовало догадаться значительно раньше.

— Почему?

— Потому что последние лет восемь мне почти не снятся сны. Маг без кошмаров — это же полмага. Думаю, вместе со снами он мог позаимствовать и какие-то другие вещи. Например, скопировать внешний вид и манеру говорить.

— У вас, к счастью, нет пули в голове.

— Может, у него такое представление о красоте, или чувство юмора, или что угодно еще. Мы ничего не знаем о Дальней Мгле, кроме того, что туда не нужно ходить. Этого маловато, чтобы судить о психологии ее обитателей, вам не кажется?

Кейси мало волновала психология обитателей Дальней Мглы и тому подобные вещи. Ее куда больше беспокоило, как бы заставить отвязаться от Наклза вполне определенного представителя самой что ни на есть экзотической фауны.

Оставалось выяснить одну небольшую частность:

— Так кто взорвал зеркало и уронил люстру? Он или вы?

— Не знаю, — пожал плечами маг. — В моем случае сложно утверждать такие вещи наверняка. Вы же сами сказали, что все слышали. Мне кажется, миледи Сольвейг всегда выражается предельно доходчиво, когда речь идет о диагнозах.

— И… и что вы думаете теперь делать, Наклз?

— Нужно вытащить Дэмонру, думаю, здесь я вас не удивлю. А для этого желательно дожить до того дня, когда это будет реально сделать.

— А потом?

— Маги в моем возрасте на будущее планов не строят, если, конечно, они еще не совсем выжили из ума, — суховато ответил Наклз.

Кейси весь вечер набиралась храбрости и, наконец, набралась. Она поднялась — маг быстро сделал то же — обогнула столик и взяла несколько оторопевшего Наклза за руку. Отдергивать кисть он не стал, но ему явно сделалось неловко.

— Я… я чем-то могу вам помочь, Кейси?

Нордэна едва не прыснула. Больше всего она любила Наклза, когда тот был несколько смешным.

— Нет, это как раз я могу вам помочь. Я постараюсь заранее достать вам нужные тесты.

— Это… мягко говоря, незаконно. Очень опасно. И результат сомнительный, потому что смотрят не только на ответы, но и на манеру прохождения. Авантюра, — глухо добавил он после паузы.

Раз уж Кейси тут стояла, духа авантюризма у нее имелось втрое больше, чем нужно. А инстинкта самосохранения — втрое меньше. Так что Наклз мог не тратить время на возражения.

— И еще я собираюсь приходить к вам каждый день, пока не вернется Магрит. Нет, ваш чрезвычайно ревнивый и мнительный товарищ из Мглы меня мало волнует.

— Да послушайте…

— И то, что вы мне не будете рады, меня тоже мало волнует. Вы всегда можете меня застрелить и потом списать все на галлюцинацию, я не обижусь. И если на меня вдруг упадет люстра, тоже не обижусь.

Маг хмурился и молчал.

— Я ждала этого вечера десять лет, и ни о чем вас не прошу, только раз в день открывать мне дверь. Больше — ни о чем.

Наклз все не говорил ни слова.

— Не хочу сидеть у порога, как собака, но, если придется…

Маг высвободил руку и пошел к лестнице. Кейси так и застыла посреди гостиной с протянутой в пустоту ладонью.

Даже до того, чтобы послать к бесам, не опустился. Это был какой-то новый градус презрения. От него то ли комната выстыла, как могила, то ли это просто Кейси знобило и мутило. Стены наползали на нее, причудливо кривясь, словно у мира вдруг сломалась перспектива и куски пространства лепились друг к другу как попало.

«Святая Ингвин… Бесы, дьяволы — кто угодно, только…»

Мир, наконец, обрел точку стабильности: на верхней ступеньке лестницы показался Наклз. Кейси бы быстрее поверила в то, что с иконы вспорхнет Заступник, чем в возвращение мага. А все-таки он стоял метрах в пяти от нее. Потом молча швырнул ей какой-то предмет.

Кейси несколько секунд рассматривала связку ключей, не веря своим глазам. Тяжелые, холодные — они не могли быть галлюцинацией. Но и в реальность совсем не вписывались.

— Серебряный — от входной двери, маленький — от черного хода, тот, что поцарапан — от моей спальни, есть еще две на выбор, — равнодушно сообщил Наклз с лестницы и развернулся, чтобы уйти.

— Даже так?

— Даже так. Мне все равно. Делайте что хотите, — последовал исчерпывающий ответ.

Кейси еще с минуту рассматривала ключи, а потом опустилась в кресло и тихо рассмеялась. Что ж, правы оказались древние мудрецы, сказавшие, что в конце концов все мосты падут.

Она представляла этот день тысячи раз и каждый раз по-разному. Но именно такого варианта ей никогда не приходило в голову. Хотя, если вдуматься, он и был самый верный. И самый грязный.

Ничего Наклз не понял. Никакой любовью не воспылал. Да и едва ли он просто хотя бы испытал благодарность к человеку, готовому всю свою жизнь положить к его ногам как коврик у двери. Он просто чего-то боялся так сильно, как только мог бояться. Вот и выбрал Кейси меньшим из двух зол. Никакая другая правда не могла объяснить связку ключей в ее ладони.

«Какая война, такая победа. Какая победа, такая награда».

Нордэна остановила граммофон, подняла с полу бутылку коньяка, достали из серванта еще один чистый бокал и налила — себе и невидимому гостю из Мглы.

— Иди сюда, привидение. Можешь считать это договором о ненападении.

Где-то снаружи поднялся ветер, проскрипели деревья, закричала птица. В комнате ничего не изменилось, кресло напротив Кейси так и осталось пустым.

— Ладно тебе, привидение, нам с тобой делить нечего. На меня не надо ронять люстры. Если ему так будет нужно — сама повешусь, знаешь же. Договорились, привидение?

У Кейси возникло сильнейшее ощущение, что кто-то смотрит на нее почти в упор.

— Ладно, привидение, ты очень нечестным образом играешь в гляделки. Так мы договорились?

Нордэна поднесла свой бокал к стоящему на столе бокалу. Раздался мелодичный звон. Она могла бы поклясться, что шевельнулся именно бокал на столе, а не у нее дрогнула рука. Впрочем, ее здорово трясло, могло и показаться.

— Вот и славно, привидение, что ты меня так правильно понимаешь. Ну… Будем здоровы. И, по возможности, живы. И счастливы. Ну хоть сколько-нибудь. Как думаешь, привидение, будем?

Вдалеке, на самой границе слышимости, раздались глухие раскаты грома. Еще и капли не упало, но напряжение в воздухе ощущалось физически, как будто на весь мир накинули тяжелую плотную ткань и дышать приходилось через нее.

Кейси закрыла глаза, ожидая, когда в стекла ударит поток воды.

Гроза разразилась и отгремела в какие-то десять минут, но тяжелые облака по-прежнему закрывали небо. В доме сделалось совсем темно, и света Кейси зажигать не стала. Без всех этих теней и тайн Наклз указал бы ей на дверь, не сомневаясь ни секунды, значит призраки играли на ее стороне, или, что еще хуже, она играла на их стороне против мага.

Кейси решила, что можно не стучать. С момента, когда он швырнул ей ключи, все двери считались сорванными с петель и несуществующими. В том, чтобы имитировать куртуазную вежливость, стоя на руинах, было что-то бесконечно вульгарное.

Наклз лежал поперек неразобранной постели и смотрел в потолок. Освещение спальни исчерпывалось бликами уличных фонарей. Тусклые белые отсветы убивали все теплые оттенки, превращая мага в утопленника. Серое лицо, черные волосы, остановившиеся глаза — выброшенная на берег жертва кораблекрушения.

Кейси специально прошуршала юбкой, переступая порог комнаты, чтобы его не напугать, но от своего занятия маг не отвлекся. Села рядом, осторожно пригладила разметавшиеся волосы, на ощупь мягкие и какие-то неживые, как шерсть только что умершего животного. Она впервые видела Наклза растрепанным и, наверное, настоящим.

— В терпении мне не отказать, это ты уже знаешь. Я бы тебе рассказала, что одной моей любви хватит на двоих, но для любви нужно, чтобы любили двое, такая ужасная арифметика. Даже я ее понимаю.

— Тогда я совсем не понимаю, зачем пришли, — если Наклзу и не нравилось, что трогают, виду он не подавал. Правда упорно смотрел в потолок.

— Я, Наклз, не льщу себе надеждой, будто бы ты останешься со мной лишний день, если выяснится, что с Дэмонрой что-то случилось. И там, куда ты удерешь, я тебя не достану, и никто не достанет. Не могу время терять.

Маг усмехнулся.

— Это было так цинично, что даже хорошо.

— Улучшу ситуацию еще сильнее. Я, Наклз, прекрасно понимаю, что в том уравнении, которое ты сейчас решаешь, я не участвую. Вернее, я там просто коэффициент при переменной, которую тебе ничего не будет стоить обнулить.

— Судя по вашей упертости, Кейси, вы тянете на константу. И все-таки не надо рисовать из меня монстра. Если бы существовала возможность пихнуть одного человека под поезд сегодня, чтобы завтра другой гарантированно вышел из тюрьмы оправданным, в этом еще имелся бы какой-то смысл. Но мы оба знаем: все работает совершенно не так.

— Я не утверждаю, что ты швырнул бы под поезд меня или кого-то еще. Я говорю лишь, что ты не станешь задерживаться на земле, считаясь с моими чувствами.

— Мне пребывание здесь доставляет определенные неудобства, что правда то правда.

— Вот поэтому я помогу тебе выручить Дэмонру. Достану для тебя тесты и подкуплю принимающего. Вообще все устрою, чтобы это пребывание продлить и сделать чуть более выносимым. И — на случай, если ты вдруг знаешь, что такое благодарность — тут ее не требуется. Я стараюсь для себя.

— Вы сделали колоссальный прогресс в момент, когда это поняли.

— Если я за свое хорошее поведение заслужила хотя бы крохотную уступку, то умоляю об одном: перед тем, как решишь, что совсем устал, скажи мне хотя бы за пару часов. Я мешать не стану. Мне только чудовищно страшно, что однажды приду, а ты уже наглотался своих микстур. Часто вижу один сон: кресло в гостиной, распахнутое окно, разбитый стакан. Ты сидишь и улыбаешься, поэтому я сразу все понимаю.

— Не обижайтесь, Кейси, но сон глупый: люди, умершие от передозировки, выглядят вовсе не так опрятно. А при сердечном приступе вряд ли кто-то улыбается — это больно. Выбросьте из головы.

— Но ты обещаешь мне сказать?

Наклз как будто задумался, потом кивнул:

— Да.

Кейси ощутила невероятное облегчение. Врал маг куда более невинно, это она узнать успела.

— Других уступок я не прошу. Мне выметаться в другую комнату?

— А вы вымететесь?

«Да я даже на люстре повешусь, если ты этого очень хочешь. Но только после сентября и тестов».

— Могу. А надо?

— Как угодно.

12

Дэмонра точно знала, что две верхние ступеньки скрипят. Но, если наступить у самой стены, где зеленая ковровая дорожка не протерта до блекло-серой основы, можно было пройти тихо. Сколько раз они с Вигнандом тайно пробирались по этой лестнице, вспомнить страшно. А ловили их всего дважды, и то только потому, что мать задремала в гостиной. Памятуя о том нагоняе, Дэмонра теперь всегда сначала проверяла, не прячется ли кто-нибудь за высокой спинкой старинного, еще от бабушки отца доставшегося дивана, и только потом лихо спрыгивала с лестницы в комнату. Три нижние ступеньки тоже скрипели самым подлым образом — по всей ширине. Хорошо, что они с Вигнандом давно это выяснили и в неприятности не попадали.

Дэмонра распласталась по стене, почти вжавшись в нее, и прислушалась, не доносится ли из гостиной ровного дыхания. Ничего, только сверчки пели, и где-то шуршала мышь. В Каллад ночами было гораздо тише. Первое время Дэмонра даже не могла нормально спать в их рэдском доме, окруженная какофонией удивительных для городского жителя звуков. Вигнанд вначале даже подшучивал над сестрой, утверждая, что в доме живут привидения, но быстро бросил это бесполезное занятие.

Гостиная — не слишком большая, с простой дубовой мебелью и несколькими пасторальными пейзажами прошлого века на стенах, казалось, мирно спала. Ночной ветер чуть шевелил белые занавески на окнах, выходивших на луг и темную полоску леса на горизонте, да тихо посапывала раскормленная кошка. Папа называл это место «райским уголком». Мама называла его примерно так же, но потом обязательно добавляла какие-нибудь забористые ругательства на языке нордэнов. Папа их, скорее всего, понимал, а Вигнанд — нет.

Мурка тихо фыркнула и блеснула хищным желтым глазом, когда Дэмонра кралась мимо.

Соседские ребятишки, наверняка, уже ждали ее снаружи, с вкуснейшими яблоками и какой-нибудь безумной идеей, вроде как слазить ночью на пользующуюся дурной славой опушку у Бесова омута. Следовало торопиться.

Дэмонра шмыгнула в коридор и с удивлением заметила, что на другом его конце, в кухне, горит свет.

Свет был ровный и белый, как от газового рожка.

«Разве у нас проведен газ?» — удивилась нордэна. В этом ровном и неживом белом свете, так непохожем на теплые огоньки свечей, таилось нечто страшноватое. Дэмонра почему-то этого света боялась, хотя и не могла понять причины.

Нордэна попыталась вспомнить, когда в их старый рэдский дом провели газ, и не сумела. Может быть, Вигнанд постарался — он, в отличие от отца, всегда любил эти новомодные штучки — и Дэмонра стала соображать, не говорил ли брат о чем-то подобном.

Ровный белый свет, льющийся с кухни, почему-то необыкновенно ее интриговал.

«Да, Вигнанд мог бы это сделать», — решила Дэмонра. А потом вспомнила, что Вигнанд уехал куда-то очень далеко тринадцать лет назад, двадцать пятого сентября, так что он провести в этот дом газ не мог никак.

— Дэм, да пошли же играть! — громким шепотом сказал кто-то у нордэны за спиной. Наверное, говоривший прятался у черного хода в дом.

Теперь Дэмонра пыталась вспомнить, куда уехал Вигнанд, и почему родители ему не писали. Ну не в карты же он проигрался и удрал в корсары, как в бульварном романе…

— Дэм, мы тебя ждем! Ты идешь? — дети снаружи беспокоились. Они ее ждали. Нужно было непременно добраться к Бесову омуту до полуночи, а то застать лешего не получилось бы.

— Да подождите вы, — пробурчала она и стала красться к кухне, на белый свет.

Там негромко гудели два мужских голоса. Дэмонра не сразу узнала отца и брата. Оба сидели почти спинами к ней, за широким обеденным столом, и вели неспешную беседу. Источника света нордэна определить не могла, но на кухне оказалось очень светло, а за окном, напротив, так темно, будто кто-то плеснул на стекло чернилами. За веселыми занавесками в желтый цветочек стыла безбрежная чернота, холодная даже на вид.

«И понес нас бес гулять в такую ночку, шеи посворачиваем, даже до леса не добравшись», — подумала Дэмонра.

— Идем играть! — звали голоса из тьмы. Нордэна удивлялась, почему отец и брат не слышат. И где мама? Она плохо спала после каких-то мероприятий в Рэде — соседи в городе перешептывались и называли это «зачистками» — и просыпалась от малейшего ночного шороха. А дети за задней дверью звали Дэмонру по имени так громко.

Нордэна ощутила смутный страх. Где же мама? Почему не ругается и не грозится пальнуть в окно из пистолета?

Дэмонра отогнала эти мысли и попыталась понять, о чем говорят отец и брат. Хорошо, что спустя так много лет брат вернулся. Наверное, они мирились, пора было бы всем им помириться.

Голоса доносились до Дэмонры с трудом, как будто им приходилось продираться через этот белый свет как через густой туман или летящий снег.

— Ушла в поле… Не вернется… Время… Вьюга… Сожрала своих детей и схоронила в поле… Сожрала и бросила в поле…

— Почему ты не идешь играть? Ты обещала поиграть с нами! Мы в поле…

Дэмонра почувствовала панический страх, какой на нее накатывал всего три раза за всю жизнь. Ей вдруг показалась, что темнота за окнами — живая, и в дом ломятся тысячи мертвых рук, скребутся по крыше, щупают стекла, пытаются прорыть лаз под крыльцом…

— Мама! — громко закричала она, но крик вышел совсем тихий, жалкий.

Отец и Вигнанд разом обернулись. Оба были бледны и серьезны. Совсем как живые, но Дэмонра сразу поняла, что и они мертвые. Если здесь и находился кто-то живой, то только она, а не отец, не брат, и не дети, ждущие ее за дверью.

— Мама ушла в поле, ты разве не знаешь? — строго спросил отец. — Ты, как всегда, плохо читала уроки. Жестокие воины не обретают покоя, неужели это так трудно понять?

— Время Вьюги уже началось, — Вигнанд рассеянно развел руками, словно извинялся за свои слова. — Вьюга пожирает своих детей, сестренка.

— Мама… мама за Белой Мглой? — испугалась Дэмонра. За Белую Мглу, по нордэнским поверьям, уходили мертвые, и там ждали, пока зазвонят колокола. Может быть, там и было хорошо, но еще никто не вернулся оттуда с добрыми вестями.

— Твоя мать предала свой народ, поэтому за Белой Мглой ее нет. С нами ее, как видишь, тоже нет. Рагнгерд под вечер ушла в поле и вот уже двенадцать лет не возвращается, а мы ее все ждем, — устало объяснил отец.

— Почему ваша Вьюга убивает самых лучших своих детей? Мне было двадцать, я не успел понять.

«Мне тридцать два. Я не ребенок», — вспомнила Дэмонра и нисколько не удивилась.

— Я тоже не успела понять, Вигнанд. Но если узнаю — расскажу.

— Пожирает и оставляет в поле.

— В поле… В поле…

— Дэм, мы ждем!

— Они ждут, — спокойно констатировал отец. — Видит Создатель, я сделал что мог, чтобы ты получила нормальное образование и жила нормальной жизнью. А ты что натворила?

«Я, определенно, больше разрушила, чем натворила». Дэмонра посмотрела вниз, на деревянный пол, и вдруг поняла, что на ней форма. Почти черная форма с красными погонами и калладскими ромбами на них. В этой форме она проходила чуть ли не треть своей жизни. Стало ясно, чем так недоволен отец. Он-то хотел для нее другого. Он, наверное, и для себя бы хотел другого, но так уж сложилось, что в день падения тирана прохожие целовались на улицах и ему тогда встретилась именно мама. Ничто в мире, кроме случайности, не могло бы свести двух настолько разных людей, но стояла весна, в воздух бросали цветы, а многообещающий работник Министерства просвещения шел на службу и встретил тогда еще капитана Рагнгерд с ее широкой улыбкой и тощей рыжей косицей.

— Думаешь, Рагнгерд бы тебя похвалила?

— Похвалила бы! — огрызнулась Дэмонра. — Знаешь, Вигнанд, что она мне сказала, когда тебя застрелили?! Она притащила мне один из своих пистолетов и сказала: «Учись стрелять, дура, потому что на твоих похоронах будет плакать куда меньше народу, чем на его. Так что учись, дура, стрелять». Так и сказала! Каково, думаешь, семнадцатилетней девчонке такое услышать?

Отец устало покачал головой:

— Вы с Рагнгерд слышите только себя. Вернее, только себя и свой нордэнский катехизис, где прямо сказано, что вершина всякой жизни — героическая смерть за страну.

— За землю. Умирать за государство нам совершенно не обязательно.

— В любом случае, твоя мать ушла в поле. И у тебя нет другого выхода, как попробовать ее догнать. С нами тебе оставаться все равно нельзя.

При мысли о том, что можно навечно остаться в облепленном густой, скребущейся в окна чернотой доме, Дэмонре сделалось не по себе. В чистом поле даже умирать было веселее, если верить рэдцам.

— Мы ждем, Дэм! Где ты, ты обещала прийти!

— Они тебя ждут.

Дэмонра пожала плечами и вышла через дверь, которой там, по идее, никогда не находилось. Пространственно-временные странности уже перестали ее смущать.

Снаружи стояли темнота и холод. Нордэна четко видела белые облачка пара, срывающиеся с ее губ при дыхании. Синее беззвездное небо, пожухшая от холода трава и уводящая вдаль тропинка. А вокруг — дети.

— Пришла? Ну что, идем к Бесову омуту? — усмехнулся один из них. Дэмонре необыкновенно четко вспомнился голый январский перелесок и отчаянная пальба.

«Если б вы не напали, выродки малолетние, никто б вас пальцем не тронул. Что ж вам дома-то не сиделось, герои, так вас всех перетак?!»

— Отвалите.

— Нечестно! Ты обещала!

— Подарочки — не отдарочки…

Дэмонра, не глядя по сторонам, пошла по тропинке в поле. Трава цепляла сапоги и приходилось прилагать усилия, чтобы идти, но нордэна не останавливалась. Сложно было догнать женщину, ушедшую вперед нее на двенадцать лет. Вокруг расстилалась только темная даль, насколько хватало глаз. Темная даль, темная ночь, узкая тропинка.

«Ну, мама, и что дальше? Подаришь мне еще один пистолет? Расскажешь сказку?»

Мимо Дэмонры, не поднимая лица, прошел Рейнгольд. Он шел в обратную сторону, к дому с белым светом. Зиглинд не обернулся, когда нордэна его окликнула. Держал слово: обещал умереть — и умер.

А Наклз, наверняка, бродил где-то здесь, в поле, и искать его ночью было бесполезно. Дэмонра откуда-то знала, что это так, и брести в ночную даль предстоит одной.

Тропинка в заиндевевшей траве стала совсем узкой и кривой. Дэмонра несколько раз теряла ее и шла почти наугад. Наконец, тонкая лента примятой травы оборвалась совсем. Впереди темнело что-то, что нордэна поначалу приняла за кромку леса, но быстро осознала свою ошибку. Тропинка привела к стене.

Стена была высотой Дэмонре по плечо, ровная, сложенная из темно-красного кирпича. Самая обычная каменная кладка. Нордэна не сразу поняла, почему при взгляде на эту стенку ей становится холодно. А потом заметила выбоины на кирпиче и крошево под ней. Следы множества пуль. Не требовалось большой фантазии, чтобы догадаться, какой цели служила стенка.

— Довольно отвратительное зрелище, мне кажется.

Дэмонра резко обернулась. Рагнгерд, такая, какой она ее помнила, стояла, небрежно оперевшись о злосчастную стену, и неприятно улыбалась.

— Это ты о стенке?

— Это я о тебе. Позволь поздравить тебя с бездарно… жизнью.

— У меня имелся хороший пример перед глазами, — огрызнулась Дэмонра.

На Рагнгерд была форма старого образца. Выглядела она лет на сорок. Дэмонра впервые в жизни поняла, насколько они с матерью похожи. Когда о сходстве говорили знакомые, нордэна обычно отмахивалась — ей было сложно соотнести себя, двадцатилетнюю, потом тридцатилетнюю, и Рагнгерд, которой почти удалось дожить до пятого десятка.

«Наверное, после тюрьмы я стану совсем ее копией», — решила Дэмонра, попутно вспомнив, чем ее так напугал белый свет. Две горящие звезды в допросной, которые не давали спать целую вечность.

— Дерзить не надо, — пожала плечами Рагнгерд. — Вспомни отца и его политес, который, как известно, обязывает. Если бы я знала, что мои симпатии к рэдцам дадут такие всходы — я, разумеется, имею в виду твою идиотскую сентиментальность, а не тот глупый взрыв — самолично пристрелила бы Кассиана. Порадуй меня, скажи, что ты нажила со своей благотворительности хоть что-то, кроме головной боли.

— Чистую совесть.

— Ой, не смеши меня. Совесть — не смена белья, ее пачкают один раз в жизни, и ничего ты потом не отстираешь, сколько мылом ни три. А уж где-нибудь, но непременно ее загадишь. Трудновато одновременно любить мужа, кесаря, Каллад, Дэм-Вельду и свою разнесчастную совесть. Так что постоянно приходится им изменять. Когда всем сразу, когда по очереди.

— Ты меня тут ждешь, чтобы это сказать?

— Да я тебя вообще не жду. Отвлекись от мысли, что тебя где-то кто-то ждет. Там ничего нет и не будет, в том числе меня. Жить здесь надо было.

— Жаль.

— Жаль, но ничего не поделаешь, так устроен мир. Стрелять я тебя, хвала богам, научила, осталось с большим опозданием научить тебя немножко думать. Наверное, отец был прав, стоило это делать в обратной последовательности, да кто ж знал…

— Думать?

— Именно. Дам подсказку. У тебя всегда есть три выхода. Это примерно как в той гимназической задачке про перевозку волка, козы и капусты через реку. Можно защищать либо свою шкуру, либо свою честь, либо можно защищать свою страну. Пошевели мозгами хорошенько и пойми, что эти вещи, как правило, взаимоисключают друг друга. Осознала?

— Еще лет десять назад.

— Ну что ж. Тогда я могу считать, что к бодрому маршу Белой Мглы на запад я тебя подготовила.

Дэмонра коснулась рукой изрешеченной стенки и почувствовала холод.

— Значит, Время Вьюги действительно приходит?

— Оно уже почти здесь. Не бойся, поздно нам стало страшно.

— И что будет? Снега и колокола?

— Война. Насчет снегов, колоколов и нового солнца я уже не так уверена, но перед концом всего точно будет война. И после нее ты не узнаешь в Каллад ничего, кроме льда и неба.

Что-то громко лязгнуло. Исчезли поле, седая трава, Рагнгерд тоже исчезла, остались ледяные камни под рукой и холод.

Дэмонре потребовалось несколько секунд, чтобы сообразить, что она спит в камере и видит кошмар. Нордэна отдернула заледеневшую руку от стены и попыталась сесть.

Дверь в камеру распахнулась и с грохотом ударилась о стену.

Нордэна отвернула голову, чтобы не видеть яркого света. После недели темноты смотреть на масляный фонарь было нестерпимо. Дэмонре даже вспоминать не хотелось о комнате с двумя колючими белыми звездами, куда ее сейчас должны отвести.

— Поднимайся. На выход.

Во сне Дэмонра чувствовала себя гораздо более живой, чем сейчас. Но это, конечно, было ненадолго. Нордэна пару раз тряхнула чугунной головой, пытаясь прогнать сонную одурь и усмехающуюся Рагнгерд, но ничего не получалось.

В сырой и холодной камере отлично верилось в то, что северная Вьюга, убивающая все живое, стоит на самых подступах к столице и только и ждет последнего сигнала, чтобы ворваться внутрь.

— Давай на выход. Допрыгалась. Расстрельная команда ждать не будет, — рявкнул охранник из коридора.

«Время Вьюги пришло», — механически подумала Дэмонра, поднимаясь на негнущихся ногах. Может, не для всего мира, но ее оно точно у порога ждало. Она больше чувствовала холод, чем страх.

«Время Вьюги уже здесь. Когда ты вернешься — а мы всегда возвращаемся — ты не узнаешь ничего, кроме льда и неба».

Эпилог

1

День похорон Рейнгольда Зиглинда выдался по-осеннему холодным и дождливым, несмотря на то, что до конца августа оставалось еще полных две недели. Наклз прятал нос в поднятый воротник и чувствовал, что его начинает знобить, хотя он провел на кладбище не более получаса. Маг намеренно пришел к самому концу церемонии и все равно успел замерзнуть, пока некто в черном перечислял заслуги и добродетели покойного, а дамы под вуалями возлагали на гроб цветы. Это был тот редкий случай, когда Наклз даже мог поверить говорящему на слово. Наверное, большинство пришедших на похороны успели применить лук в тактических целях, но кто-то плакал по Зиглинду искренне. Маг знал одну женщину, которой точно следовало бы плакать сегодня, но в Игрэнд Дэв вести не доходили. Ни туда, ни оттуда.

Наклз специально держался в некотором отдалении от основной толпы — членов кесарского семейства в кольце охраны, двух-трех политиканов, включая Рэссэ, и пары десятков хорошо одетых молодых людей, скорее всего, коллег покойного — и облюбовал себе место под елью. Зонта маг с собой не прихватил, а там не так сильно капало. По большому счету, Наклз не чувствовал никакой причастности к происходящему. Как ни странно, он явился на похороны полузнакомого человека исключительно для того, чтобы проверить светскую сплетню.

Сплетня, судя по всему, оказалась именно сплетней. Наклз в последний раз обвел глазами толпу и, не заметив нужного человека, решил, что пора уходить. Он и раньше не слишком любил большие скопления народа, но в последнее время они стали его просто раздражать. Маг даже подумывал о том, чтобы бросить преподавание в сентябре. Останавливал его только маячащий в перспективе тест на социальную адаптацию. К человеку, регулярно контактирующему с другими людьми, вряд ли стали бы относиться так же придирчиво, как к магу-одиночке.

«Разумеется, мне не стоило приходить. Какой же отвратительный день».

Наклз нащупал в кармане плаща шоколадку, отломил кусочек, бросил за щеку и уже развернулся, чтобы уйти. Он собирался сделать крюк, добраться до параллельной аллеи и тихо покинуть кладбище через другой выход, ни в коем случае не встретив знакомых — а среди коллег Рейнгольда за каким-то бесом затесалась Зондэр Мондум, видимо, в силу непереносимого груза природной добродетели — но осуществить свое намерение не успел. Женщина под вуалью шла к нему не торопясь, как будто прекрасно знала, что никуда он не уйдет и даже не попытается уйти. Наклзу явно предоставляли возможность разглядеть чрезвычайно элегантный траурный наряд, который, при формах дамы, меньше всего на свете наводил на мысли о бренности бытия, и мягкую, плавную походку. «Свойственную хищникам перед прыжком и очень дорогим шлюхам», — мысленно завершил оценку Наклз. А потом она подошла — чуть ближе, чем требовали приличия — и обдала мага легким запахом приморской весны.

— Я почему-то знала, что встречу вас здесь, Найджел, — как и всякая женщина ее рода занятий, Эйрани Карвэн предпочитала не размениваться на «господ» и «мессиров». В принципе, ее пренебрежительное отношение к социальным различиям и формам вежливости мага не особенно беспокоило, но его несколько коробило, когда малознакомые женщины начинали вести себя как завтрашние невесты. — Вы мне снились, — как бы невзначай добавила она.

Наклз намеренно выдержал прохладную паузу, дав Карвен возможность убедиться, что он их мартовское приключение поводом для продолжения общения не считает, и кивнул:

— Добрый день, госпожа Карвен. Мне очень лестно.

— Вы разве не скажете, что это очень неожиданная и приятная встреча?

— Отнюдь. Вот ее как раз можно было ожидать, — в лоб ответил маг. Меньше всего на свете ему хотелось мокнуть под дождем и изображать великосветскую вежливость, беседуя со шлюхой. Правда, тоже великосветской.

Глаз Эйрани он за густой вуалью не видел, а вот улыбка, застывшая на ее губах, даже не дернулась.

— Вы мстительны и злопамятны.

— А вы — нет?

— А я — нет. Я же к вам пришла после всех тех жестоких вещей, которых вы мне наговорили поутру.

— Разве жестокие вещи, которые вам говорят поутру, не входят в ваши расценки за ночь? — усмехнулся Наклз и тут же получил пощечину. Не слишком болезненную и даже, по большому счету, не унизительную. Примерно так могла ударить кошка, передумавшая царапаться и втянувшая коготки. У мага левая щека даже мерзнуть не перестала.

— У вас интересная манера заигрывать. Но больше так никогда не делайте.

— Я буду вам весьма благодарна, если вы на минуточку отвлечетесь от моего нравственного облика, — сообщила Эйрани, стряхивая с перчаток невидимую пылинку. — В конце концов, я только что полтора часа стояла в пяти метрах от Мондум, так что нисколько не заблуждаюсь в том, как именно ко мне относятся все «приличные» люди. Вот только я за три дня получаю больше, чем она — за месяц. Я уж промолчу о количестве положительных впечатлений за всю жизнь.

— Да-да. И в случае войны вы тоже будете куда эффективнее нее.

— Вполне вероятно! А вы что, совсем не читаете? Между прочим, женщины моей профессии на войне являют немалый героизм.

— В трудах по теоретической физике и математическому анализу про такое не пишут, но я вам все равно не верю.

— Вы думаете, стало бы лучше, если бы вместо таких, как я, весь мир заселили бы такие, как Мондум? — весело уточнила Карвэн.

— Я думаю, на каждую такую как вы приходится такая как она, а миру от этого ни тепло ни холодно.

Самым занятным во всей этой ситуации было то, что улыбка с губ Карвэн в продолжении беседы никуда не делась. Разве что стала чуть более натянутой.

— Мне, Найджел, остается только заметить, что такие как я продают ровно то, что им принадлежит, а такие как вы — то, что не принадлежит никому. Продавать будущее куда как подлее.

— Будущего не существует, но даме, изучающей военную историю по эротическим романам, это долго объяснять. Не знаю как вам, а мне холодно и я собираюсь пойти домой.

— То есть вы ждали не меня?

— Нет, не вас.

— Но к вам не пришли.

— Как вы можете видеть.

— Вы расстроены?

— Нет. Просто, видимо, в моих услугах более не нуждаются.

— Да, Эдельберт и Рэссэ — те еще свиньи.

Наклзу потребовались некоторые усилия, чтобы не уставиться на Карвэн как на привидение. Было удивительно, что эта женщина так метко попала в цель.

— Вы уже думаете, кто вас сдал? Никто. Это я сейчас сдаю Рэссэ и последнего любовника. Посреди бела дня и за ваше честное слово. Игнорируя грубости, которые вы мне с завидной регулярностью говорите. Вам, надеюсь, лестно?

— Мне не по себе.

— Это правильно. Вы замерзли, так? Пойдемте. Мне кажется, вы уже имели возможность убедиться, что я умею оказывать самые теплые приемы независимо от времени года и погоды за окном. И да, Найджел, пожалуйста, раз уж вы не можете пересилить себя и меня поцеловать, хотя бы возьмите под руку. Эдельберт должен продолжать думать, что вы влюблены в меня как гимназист…

Спустя полчаса Наклз сидел на той же самой кушетке, что и почти полгода назад, под ногами у него вальяжно лежала та же пушистая шкура, подсвечники из темной бронзы поблескивали все так же загадочно и призывно, а хозяйка дома была все так же очаровательна. За окном барабанил дождь, и Наклз слушал его и — в пол-уха — то, что щебетала Эйрани. Младшая Карвэн сама с собой обсудила вино и его возраст, урожай упомянутого года вообще и применительно к конкретной местности, дождь за окном и одного весьма занудного, но все же в какой-то мере интересного мужчину.

— Вы заставите женщину возиться со штопором? — спросила Эйрани, когда болтать, не получая ответов, ей окончательно наскучило.

— Да я вас вообще ни о чем пока не просил, — пожал плечами Наклз, но бутылку все же откупорил.

— А я вам совсем не нравлюсь?

— Совсем.

— Я недостаточно красива?

— Мне кажется, красивее вас быть невозможно. Во всяком случае, я не видел.

Эйрани опустилась на кушетку и усмехнулась:

— Занятно впервые в жизни услышать от вас комплимент, пусть и такой избитый. До этого момента вы говорили мне только гадости. Причем очень изобретательно. Предлагаю тост — за хорошее начало.

Прежде чем пригубить бокал, Наклз принюхался. Нет, ничего лишнего в букете он не находил.

— Думаете, я стану вас травить?

— Думаю, там могло быть что-то еще. Для темперамента, скажем.

— Для темперамента я, скажем, могу сделать декольте на пять сантиметров глубже, думаете, не сработает?

— Вообще или в нашем частном случае?

Эйрани скривилась:

— Так или иначе, это просто вино. За хорошее начало.

Бокалы тонко звякнули. Наклз пригубил напиток, а Эйрани выпила весь бокал, неотрывно глядя на мага. Ее глаза горели как у охотящейся кошки, весело и зло.

— Как вы думаете, зачем я вас сюда пригласила?

— Уж явно не для того, чтобы сбить с пути истинного, — фыркнул Наклз. — Я не наследую миллионов, не имею титула и, разумеется, не нуждаюсь в содержанке.

— Ну да. У вас есть Кейси Ингегрд.

— По лицу хотите получить? — спокойно уточнил Наклз.

Эйрани, уловив в тоне что-то опасное, отодвинулась.

— Нет. Считайте, я этого не говорила.

— Мы остановились на цели этой комедии. Это сказки, что все красивые женщины — дуры, обычно вы бываете умны и хитры как кошки. Я вам не любовник, не заставляйте меня отгадывать ваши загадки — они мне неинтересны. Я в любой момент могу встать и уйти.

— Хорошо. В таком случае, — Эйрани прищурила глаза и подалась чуть ближе. — В таком случае, я хочу вас нанять.

— Нанять меня?

— Да. Вульгарно купить себе мага на побегушках — вам же, видимо, нравится, когда с вами говорят прямо. Мне нужен маг на побегушках. Вы — лучший, из тех, кого мне хватит средств купить.

— Мне кажется, вы переоцениваете свой банковский счет, — фыркнул Наклз, поднимаясь. — Если вам нужна защита от сифилиса и прочих издержек профессии, достаточно сходить в аптеку. Либо сменить профессию. Либо тщательнее подходить к выбору покровителей. Ни для чего из этого вам не нужен профессиональный вероятностник. В конце концов, пойдите и охмурите любого студента-старшекурсника или практиканта из Седьмого отделения, и получите все, что вам нужно, практически бесплатно.

— Что, не нравится, когда покупают среди бела дня, да?

— Весьма грязно и цинично, замечу, покупают. И вам нечем мне платить. Я уже все сказал.

— Хотите Дэмонру живой увидеть? — хлестко спросила Эйрани.

Наклз тихо вздохнул и, во избежание соблазнов, засунул руки в карманы брюк:

— Я бить вас не хочу, но, по-моему, придется, — сообщил он и пошел в прихожую.

— Думаете, блефую?

— Разумеется, — Наклз уже снимал с вешалки плащ. Ему следовало раньше догадаться, на что станет давить общепризнанная красавица. Это было не так уж сложно.

— А если нет?

Наклз резко развернулся.

— Кто вы, Эйрани? Кесарь? Верховный главнокомандующий? Министр внутренних дел? Шеф Третьего отделения, на худой конец? Нет, Эйрани, вы обычная шлюха. Внушительный масштаб вашей деятельности я понимаю, но суть от этого не меняется. Вы — шлюха. По просьбе шлюхи из Игрэнд Дэв не выпускают.

— Вы дважды назвали меня шлюхой, но так и не поняли сути проблемы. Я — любовница будущего регента, — сверкнула глазами Эйрани.

— Вы — шлюха при человеке, который, пойди что не так, не усидит на престоле и часу. Мне кажется, это тот редкий случай, когда клеймо об отсутствии государственного ума стояло бы на лбу, останься там место еще хотя бы для одного клейма.

— Забавная фраза для обладателя такого интересного шрама на кисти. Мы закончили обмен любезностями? Может, вы все же изволите меня выслушать?

— У вас есть время, пока я застегну все пуговицы, — сквозь зубы сообщил Наклз, надевая плащ.

— Вы ведь знаете, за что ее арестовали.

— Ну, допустим, знаю.

— Она ведь этого не делала, так?

— Не делала чего? Того, в чем ее обвиняют? Или того, что она как раз делала?

— Ладно, Найджел, Дэмонру я давно знаю, а свою сестричку — еще дольше. Магда никогда не пошла бы за человеком, чья честность вызывает сомнения, а Дэмонре она предана… ну, по-собачьи, что ли. Прямо как вы, например. Для меня Магда — лучшее свидетельство в пользу Дэмонры. Я как раз допускаю, что эта женщина могла убить кесаря. Она из тех, в чьих головах бушует вечная белая метель. Истинная нордэна — ни грамма мозгов, но принципами набита под завязку. Да, не ухмыляйтесь — с момента, как я стала, гм, спутницей знатных господ, нордэной я себя не считаю. Но вернемся к Дэмонре. Дело не в том, что она бы в жизни не подняла руку на кесаря. Правителей как раз чаще всего убирают такие, как она, вернее — руками таких, как она, и это важное уточнение. Но Дэмонра из тех, кто пошел и застрелил бы его в тронном зале, средь бела дня на глазах изумленной публики, а потом спокойно сообщил бы палачам, чем был продиктован этот поступок. Вы улыбаетесь?

— Я подозревал, что в людях понимаете.

— Шлюха и должна понимать в людях. Мы в зоне риска, Найджел, нам волей-неволей надо понимать, кто и как думает. Дэмонра могла бы застрелить или заколоть, если бы считала, что это за дело. Но она никогда не попыталась бы втихушку его отравить и умыть руки. Ни из каких благих побуждений. Это несовместимо с ее пониманием чести. Я не удивлюсь, если она покончит с собой, когда узнает, во что ее втравили и какую роль она здесь сыграла.

Наклз даже оставил в покое свои пуговицы и поднял взгляд на Эйрани. Оставалось услышать самое главное.

— Мы оба знаем, кто на самом деле виноват, — мягко улыбнулась Карвэн. Золотистые глаза поблескивали в полумраке коридора и были до странности глубокими. — Знаем, да?

— Возможно.

— Вам так нужно, чтобы я сказала это вслух, Найджел?

— Да.

— Я хочу гарантий, — покачала головой красавица.

— А я — свободу Дэмонре и их головы.

Эйрани глуховато засмеялась:

— Вы все-таки страшный человек.

— Но я не до такой степени идиот, чтобы полагать, будто мы сумеем оправдать Дэмонру и предъявить им какие-то обвинения. Веры Магды для присяжных будет маловато. К тому же, они разумно решили ее убить, а не судить. Это правильно.

— Это решение кесаря. Эдельстерн решил не выносить сор из избы. Канцлер, думаю, поддерживает его обеими руками. И вот здесь мы возвращаемся к единственному идиоту в нашей комбинации. К будущему регенту, чьей любовницей я как раз и являюсь. Вам интересно?

— Подробности ваших высоких отношений? Увольте.

— Мое предложение.

— Отчасти.

— Мне озвучивать его в коридоре под дверью?

Наклз вздохнул, снял плащ, снова повесил его на вешалку и без лишних слов вернулся в гостиную. Уселся на кушетку. Выпил залпом стакан вина, потом еще один и решил, что в таком состоянии слушать Карвэн уже можно.

— Я весь внимание.

— Я хочу гарантий.

— Каких? Что вам кирпич завтра на голову не упадет? Вообще, это маловероятно, но никто не застрахован…

— Найджел.

— Ну хорошо. В чем я должен торжественно поклясться, прежде чем вы начнете говорить?

— В том, что вы позаботитесь обо мне, если мне понадобится забота. Нет ничего лучше, чем слово профессионального мага, особенно такого, которому от меня ничего не нужно. А вам от меня ничего не нужно, Найджел. Настолько ничего не нужно, что я даже не имею приятной возможности вам в чем-нибудь отказать.

— Довольно странная просьба в устах любовницы потенциального регента. Мне кажется, его забота более… ощутима и весома.

— Потенциальный регент не читает будущего.

— Я тоже его не читаю.

— Какое будущее вы видите для него?

— Да не вижу я будущего, и на кофейной гуще не гадаю!

— Его будущего как правителя, я имею в виду.

— Политический труп. Даже при очень умном канцлере такой идиот долго не проживет. А канцлер у нас не просто очень умный, он еще и очень жадный, и потому местами внезапно глупеет. Я не удивлюсь, если через десять лет выяснится, что ему переводили деньги через какой-нибудь эйнальдский банк, реально принадлежащий Аэрдис. Таково мое непрофессиональное мнение по вопросу.

— И что вы, думаете, будет тогда со мной?

— Это прямо зависит от того, сколько вы при нем наворуете. Если много — вам, наверное, разнесут особняк, а саму вздернут в саду на первом же подходящем для этой цели суку. Если нет, впрочем, тоже. Озверевшее простонародье не склонно вникать в юридические тонкости, это я вам точно могу сказать.

Эйрани улыбнулась, неожиданно грустно и как-то по-человечески.

— Вот именно. Мне гадалка нагадала, что меня утопят в реке, когда падет один из моих покровителей. Когда я связалась с Эдельбертом, я не знала, что что-то будет, а теперь уже поздно кричать, что я так не играю. Я играю так, как играть приходится. Но я не хочу умирать. Я очень боюсь умереть, Найджел, понимаете?

Наклз никогда не являлся моралистом и, в общем, был далек от того, чтобы осуждать рэдских девочек, едущих в Каллад за призрачным счастьем и надеждой стать порядочной женщиной и выйти замуж «когда-нибудь, лет через десять». Их туманное «когда-нибудь» обычно наступало куда раньше и заканчивалось больничной койкой, но так устроена жизнь и удивляться здесь нечему. Но вот чего маг не понимал, так это женщин вроде Эйрани Карвэн. Уж кому, а ей на кусок хлеба хватало бы и без покровителей и никакими «жизнь заставила» ее своеобразную карьеру объяснить было нельзя. Наклз не очень хорошо представлял, что такое презрение — в вообще не особенно разнообразном списке чувств, которые он мог испытывать к людям, оно не фигурировало — но о будущем этой женщины он думал несколько брезгливо и без капли любопытства.

— Найджел, в конце концов, мне колокола звонить не будут. У меня есть стимул дожить до глубокой старости и посвятить последние лет десять богоугодным делам. Авось, прорвусь в аэрдисовский рай.

— Думаю, вы сможете купить билет туда, если прямо сейчас поедете в Эфэл или Эйнальд и пожертвуете честно заработанные деньги на любое местное аббатство. Очень удобная религия, индульгенции, знаете ли.

— А еще я не хочу уезжать из Каллад. Даже шлюхи имеют право на патриотизм.

— Или имеют право не знать иностранных языков.

— Как вам угодно думать, Найджел. Так что вы решили?

— Жизнь Дэмонры за вашу безопасность при любом исходе?

— Да.

— Что именно вы намерены сделать?

— Эдельстерн больше месяца не протянет. Если уж ваша героическая подруга молчит все лето, еще с месяцок она как-нибудь да продержится. А Эдельберт устроит суд.

— Идея, достойная младшей школы.

— У вас есть другая?

— Да. Во-первых, за что вы ее судить будете? За цареубийство? Это верная смерть.

— За пальбу в Рэде по гражданскому населению. Это как раз будет доказывать, гм, передовые взгляды Эдельберта…

Наклз чувствовал себя не лучшим образом и до этого, но теперь ему стало окончательно тошно. Повышенная концентрация чужой глупости всегда действовала на него почти как зубная боль, только от нее таблеток пока не изобрели.

— Который реакционер до мозга костей. Отличный план, — поморщился Наклз.

— Который идиот до мозга костей, — возразила Эйрнаи. — Это круто меняет дело. Суд понравится и рэдской верхушке, и передовым калладцам…

— Мне бы хотелось уточнить, кого вы понимаете под «передовыми калладцами». Умственно отсталых с фиолетовыми ленточками, которые хотят конституции и республики, а также равенства, братства, свободы и океана крови сатрапов? Или институтских профессоров, которые почему-то хотят того же самого, но без крови и усилий, а потому кажутся мне еще более умственно отсталыми? Если последних, то их и процента не наберется от населения Каллад, который — смею напомнить — крестьянская страна. Даже если вся калладская интеллигенция будет аплодировать такому либерализму стоя, это капля в море. К тому же, при таком обвинении будут требовать высшей меры.

— А Эдельберт ее героически помилует. И вашим, и нашим.

— И что дальше? Пожизненное? Лихой штурм Эгрэ Вейд?

— Каторга. А по дороге на каторгу — делайте что хотите, Найджел. Успеете раньше Сайруса — считайте, победили. А за это вам всего лишь нужно будет выловить меня из Моэрэн, если что-то пойдет не так. Мне кажется, все честно, — промурлыкала Карвэн, заглядывая Наклзу в глаза.

— Вам рассказать, Эйрани, как именно было бы честно? — резко спросил он. — Если все будет честно, мы оба будем висеть. И вы, и я. Слово это забудьте.

— Но вы согласны?

— Согласен, — поморщился Наклз. — Ваша взяла, я согласен. Нет-нет, я понимаю, как у вас принято скреплять договоры о ненападении. Давайте ограничимся словесной формой.

2

Из многочисленных родственников в доме была одна Ирэна. Каниана, вовсе не чувствовавшего в себе сил выслушивать монолог отчима на предмет недопустимости скандалов, дуэлей и связей с сомнительными балеринами, это полностью устраивало. По дороге с вокзала он купил сестре цветы — Ирэна, как и большинство людей в ее положении, крайне трепетно относилась к знакам внимания — снял номер в отеле, привел себя в порядок, с огромным удовольствием смыв дорожную пыль и бурное объяснение с Изольдой, а потом отправился домой и постучал в спальню Ирэны. Время близилось к полуночи, но сестра обычно ложилась в то время, когда, как считал Каниан, приличным людям пора вставать.

— Каниан, ты? — резковато поинтересовалась из-за двери сестра.

— Если ты в виде исключения не ждешь десяток любовников, то я.

— Заходи, мерзавец. И ты сойдешь.

— За весь десяток? Ты мне льстишь, — с порога улыбнулся Каниан. Он обратил внимание, что Ирэна уже успела набросить на ноги плед и теперь вполне благосклонно улыбалась ему из кресла, посверкивая колючими глазами.

— Ты не загорел за лето, — после краткого осмотра вновь обретенного родственника констатировала она.

— В виде извинений за это я притащил тебе азалии.

— Вообще, они довольно отвратительны, но это мило с твоей стороны.

Каниан запихнул цветы в ближайшую вазу, не особенно заботясь о сохранности стеблей, и коснулся губами бескровных пальцев Ирэны.

— Не злись. Если бы я все лето проторчал в столице, я бы свихнулся. А так я посмотрел Эйнальд, Виарэ и даже почти доехал до Рэды, но Изольда вовремя вспомнила, что там нет ванн из игристого и, бывает, стреляют злые калладцы, так что мы двинулись назад. Слухи о красоте местных девиц, чтоб ты знала, малость преувеличены. Сочинение на тему «как я провел лето» считаю изложенным.

— Ну, я это лето провела так же, как и предыдущие семь, думаю, можно не повторяться, — снова сверкнула глазами Ирэна. Каниан никогда не злился на нее за резкий тон и вообще спускал сестре многое такое, чего больше никому бы не спустил. Будь он на ее месте, он бы, наверное, и не так белый свет ненавидел. Впрочем, Каниан не мог представить себя девушкой, к тому же не способной передвигаться без тяжеленных костылей.

— Как отец? — судя по их цвету глаз, Ирэне и Каниану старший Иргендвинд приходился скорее отчимом, но эту маленькую условность они предпочитали соблюдать даже наедине, хотя все прочие условности игнорировали.

— Как всегда, весь в делах. Я бы даже сказала — в шаге от сделки века.

— Неужели? Это как-то связано с теми военными верфями, о которых он говорил весной? Признаться, я несколько выпал из жизни, пока, гм, смотрел мир с Изольдой.

— Хм, связь с морем действительно есть, но очень косвенная.

— В каком смысле?

— А в таком, что я все-таки выхожу замуж. За моряка. За капитана флота Его Величества, если точнее.

Каниан сделал все возможное, чтобы скрыть удивление, но едва ли преуспел: Ирэна за годы своего вынужденного затворничества научилась читать людей как открытые книги. Даже ему иногда становилось неприятно под взглядом колючих зеленых глаз.

— Ты уже считаешь, сколько ему отвалили за это?

— Вовсе нет!

— Лжешь. А еще ты думаешь, что он в любом случае продешевил.

Каниан отвернулся от света, обошел кресло Ирэны и замер у окна, глядя в подходящий к самому дому темный сад.

— Вообще я подумал о том, что торговать дочерями несколько преждевременно. Что он хоть за человек, этот твой капитан?

— Ну, нормальный человек. Меня пленили два метра роста, золотые кудри и косая сажень в плечах. Его пленили пятьсот тысяч, которые за мной дают, после чего он счел, что у меня удивительные глаза. Как видишь, у него хватило ума хотя бы не отвесить комплимента стройности моих ног, так что экзамен пройден. А вообще он, конечно, дурак. С другой стороны, в моем случае лучше иметь мужа-дурака, чем мужа-умника, ты не находишь?

— Не нахожу, но дело твое, — пожал плечами Каниан. Ситуация была ему неприятна. Он решительно не понимал необходимости жертвовать Ирэной ради поддержки Вейзингов с их идиотом-сынком или ради благосклонности любой другой семьи. Иргендвинды относились к тем немногим родам, которые прекрасно выжили бы и без союзников. Сам король последние полвека оставался перед ними в долгах как в шелках. Покойная мать Каниана и вовсе считала долговые расписки в малахитовом ларце их самым большим семейным сокровищем, хотя таскала на плечах килограммы легендарных бриллиантов. — Я просто считаю глупым разбрасываться нашими лучшими женщинами.

— «Лучшими»? Едва ли. Инэсса, во всяком случае, способна ходить и, по слухам — танцевать, хотя я и помню ее последней коровой. А Альма — красавица, и ее глупость — подарок небес для ее будущего мужа. Сказать по правде, сама не понимаю, почему отец решил начать с меня. А ты, Каниан, все же последний романтик. Еще скажи, что сам планируешь жениться по любви. Свора наших титулованных тетушек такой ход не оценит. Они, я уверена, легко найдут тебе лучшее применение. Такой видный парень должен принести в наше семейство не меньше, чем контрольный пакет акций «Северного хлебного сообщества», они мне сами говорили.

— Ты дочку Фольдера видела? — усмехнулся Каниан и обернулся к сестре. Темный сад за окном был пуст и почти не шумел, точно заколдованный лес из сказки. В комнате тускло горела единственная лампа, освещавшая столик, какие-то бумаги на нем и кусок пола. Часы в гостиной начали глухо и устало отбивать полночь, но на пятом ударе отчего-то фыркнули и затихли. Каниану сделалось несколько неуютно. Он вспомнил, что у Ирэны жила кошка, древняя как мир, и что кошка эта от нее далеко никогда не отходила. А теперь кошки в пределах видимости не наблюдалось. Без сонного посапывания ветеранки боев с крысами в комнате сестры сделалось как-то непривычно. — Так и хочется сказать, что я откажусь от титула и удеру в пираты, и гори оно все синим пламенем, — попытался отшутиться и отрешиться от неприятных мыслей Каниан.

— И что? Будешь бороздить нашу лужу на шхуне с романтичным названием? Не смеши меня, Каниан, и молись, чтобы у твоей невесты тоже оказались золотые кудри и минимум мозгов.

— Я люблю брюнеток, — возразил Каниан и несколько погрешил против истины. Никаких предпочтений на этот счет у него не имелось. Правда, три месяца в компании Изольды научили его с большим вниманием относиться к тому, что творится под кудряшками черного, золотого, рыжего или любого другого цвета. Он окончательно понял, что не любит истеричек.

— Если ты еще скажешь, что любишь умных, я вспомню тебе Изольду. Вот уж выдающиеся мозги Эфэла и ближнего зарубежья. Она же рэдка?

— Она — балерина. Артистов о происхождении не спрашивают, Ирэна. Им дарят цветы и с ними проводят время.

— Тогда женись на нордэне. Вот уж будет романтики. Ну, разумеется, до момента, когда тебя найдут где-нибудь в подвале, насмерть забитым сковородкой по причине супружеской неверности.

Каниан невольно фыркнул. Как внук истинной нордэны, северян он терпеть не мог.

— Сковородкой? Да ты что. Настоящая нордэна непременно отковыряет от фамильных доспехов фамильный же меч и пойдет наводить Истинную Справедливость. Знаешь, я познакомился с одной. Она облила меня игристым на балу и извинилась на морхэнн, я ее, естественно, оскорбил, она оскорбила меня в ответ, а потом мы последовательно дрались и братались на диком пляже. Надеюсь, ты в достаточной мере разочарована моим поведением?

— Скажи, что общих детей у вас не будет, а ты догадался представиться именем кого-нибудь из наших конкурентов, и я буду довольна.

— Ирэна, ты безнравственна. На самом деле, мы действительно подрались, а потом выпили даггермар — вылитый самогон, только какими-то травами пахнет и устрашает своим чернильным цветом — и поболтали. Если сбросить со счетов два скорбных факта — северянки тощи до безобразия, во-первых, и верят, будто после смерти попадут в казарму и ведут себя соответственно уже сейчас, во-вторых, даже не знаю, что хуже — она была довольно мила.

— Надо посоветовать отцу. Завидная будет партия. Ему как раз надо бы поправить финансы, а то наш всемогущий должник не расположен отдавать долги…

— Надо быть идиотом, чтобы не понимать: он никогда по ним не расплатится. Тем хуже для него.

Ирэна медленно покачала головой:

— Или для нас, Каниан. Думаю, меня не просто так замуж выдают. От старых дев в нашей семье…

— Ирэна, — твердо сказал Каниан.

— От старых дев в нашей семье обычно иначе избавлялись, — спокойно закончила она. — Отец стал искать поддержки Вейзингов. И мне это нравится даже меньше, чем мой будущий муженек.

— Ты с ним самим говорить не пробовала?

— Пробовала. Услышала лекцию о семейном счастье и домашнем очаге как высшем предназначении женщины. Кажется, я даже догадываюсь, монолог из какой пьесы он выучил.

— Ирэна, но…

Сестра плавно коснулась колес кресла, и каталка медленно тронулась с места. Каниан, как всегда в таких случаях, опустил глаза в пол. Ему не нравилось это зрелище. Он очень хорошо помнил, как замечательно Ирэна танцевала и как легко порхала по лестницам их дома. Не родись она аристократкой, из нее вышла бы великолепная балерина. Ирэна лет до семнадцати даже собирала фотокарточки знаменитых танцовщиц и хранила их в шкатулке, как дракон — свое сокровище. А потом она упала с лошади на охоте. Был ясный зимний день, много сверкающего снега и синего неба, много шума, много людей, кинувшихся ей на помощь, а крови не было совсем. Каниан тогда даже испугаться не успел.

В жестах рук Ирэны до сих пор сохранилась какая-то птичья легкость. Он совершенно не мог смотреть, как существо, словно самой природой созданное для полета, крутит колеса кресла-каталки.

Ирэна проехалась по комнате, прошелестела бумагами на столике — она могла легко попросить Каниана их подать, но предпочитала никого ни о чем не просить — и снова вернулась на прежнее место.

— Можешь переставать смотреть в пол. Я даже не знаю, что бесит меня сильнее — умильные утешения Инессы и Альмы, или твоя скорбная мина.

— Я даже не стану спрашивать тебя, есть ли прогресс.

— И не надо. Массажи, специальные ванны и «может быть, через год-полтора»… Взгляни на это лучше.

Каниан взял протянутые ему бумаги и подошел к лампе. На изучение газетной статьи много времени не потребовалось.

— В Рэде не взошла ни пшеница, ни рожь.

— Да. Такого неурожая не было давно. По обе стороны Ларны скоро будут делать хлеб из лебеды.

— И калладцы не уехали к осени?

— Нет.

— Они идиоты.

— Да. Или являют пример самоубийственного благородства. Кому являют — непонятно. Современники не оценят, а до счастливых потомков это дойдет несколько в другом виде.

— Возможно, это щелчок по носу нам, Эйнальду и Аэрдис. В первую очередь, конечно, Аэрдис. Калладцы мыслят масштабно. В плане — в масштабах карты мира. Там они занимают четверть листа, а нас можно закрыть мелкой монеткой. Из этой забавной исторической данности у них вырос искаженный взгляд на вещи.

— Так или иначе, кесарь пока не выводит войска. А это значит, что скоро им предстоит усмирять голодные бунты. Или в Рэде, или на своей территории, смотря что они сделают с тем немногим хлебом, который все-таки взошел. Кэлдир всех не прокормит. А горцы вцепятся в Виарэ, как только получат от императора добро.

— Как только получат команду «фас», — поморщился Каниан, горцев не любивший. Калладцы были врагами, создавшими культуру, предельно далекую от того, что Каниан считал красивым и «правильным», но горцы и такого не создали.

— Так или иначе, кесарию ждет трудный год. Меня бы это утешило, но я бы не хотела, чтобы над нашими городами летали имперские дирижабли, несущие бомбы в калладскую столицу.

— В этом году могут и не сунуться. Я читал виарские газеты. В тех, что финансируются нашими черно-белыми друзьями, с большим тщанием обсасывается тема бунтов в имперских провинциях. Очередной закон о чистой крови в первом чтении встретили поджогами и вилами. Правда, я уверен, во втором чтении несогласным ответят картечью. Они всегда так делают.

— Хорошо шутки шутишь, только это не смешно, — Ирэна сделалась серьезна и мрачна. — Каниан, ты опять намерен удрать из столицы? Я прошу тебя, не уезжай. Хотя бы пока я не выйду замуж. Если через месяц не упаду с лестницы и чудесным образом не сломаю шею — поезжай куда угодно, а пока побудь здесь. Ты можешь мне пообещать это?

Каниан нахмурился. Отказывать сестре обычно было выше его сил, но сидеть половину осени с тетушками он тоже готовности не чувствовал.

— Сказать по правде, я не планировал задерживаться. Но если ты так хочешь…

— Хочу, — быстро кивнула Ирэна.

— Ты, как всегда, деспотична донельзя, вся в бабушку, спаси нас Создатель.

— Напомню, наша бабка отравила четырех мужей, пока пятый не сделал безутешную вдову из баронессы графиней. Ты мог бы отдать должное ее талантам.

— Хорошо. Уговорила, я останусь в городе. Мой багаж приедет следующим поездом, мы с Изольдой потеряли его, пока скандалили на вокзале. Я сегодня переночую в гостинице.

— Зачем? Оставайся дома.

— Нет. Раньше послезавтра дома меня не ждет никто, потому что я предусмотрительно писал всем тетушкам, что приеду двадцать пятого. А вот Изольда, которая лучше всех знает, когда я действительно приехал, вполне может сюда заявиться. Я не в настроении с ней ругаться еще раз. Мне кажется, я уже вообще не в настроении с кем-либо ругаться. Начнет орать под окнами — просто кинь в нее чем-нибудь не очень тяжелым. А я спокойно переночую в гостинице, проживу еще два спокойных дня и вернусь, чтобы выслушать матримониальные планы на мой счет. Мы договорились?

— Ты всегда делаешь по-своему, Каниан, — Ирэна пожала плечами. — А в твою балерину, если она станет орать под окнами, я буду стрелять, так и знай.

— Ты истинная внучка своей бабки.

— Ты тоже, мой дорогой.

— Язва.

— Потаскун.

Каниан усмехнулся и все же чмокнул сестру в русую макушку, разделенную ровным, как по линейке прочерченным пробором. Прическа была не самая модная, но густые букли по бокам надежно скрывали от посторонних взглядов уши, такие же оттопыренные, как у него самого. И, видимо, как у их достопочтенной бабки, позволявшей писать свои портреты только в профиль.

— Буду через два дня, — пообещал он, уходя.

А потом где-то снаружи жалобно заорала кошка. Судя по тому, как побелело лицо Ирэны, кошке орать не полагалось.

— Это Дымка? — удивился Каниан.

— Дымка пропала три дня назад. В ее возрасте кошки на охоту не уходят, — пробормотала Ирэна и поехала к двери, ведущей в коридор. Каниан посторонился, уступая сестре дорогу.

— Она у дверей в дом, похоже, орет. Давай я впущу ее.

Ирэна не снизошла до ответа. Каниан молча последовал за ней, стараясь смотреть куда-нибудь мимо и про себя намурлыкивая привязавшуюся шансонетку. С некоторых пор он приобрел острую неприязнь к мягкому шуму колес.

В просторной прихожей царил сумрак. Каниана несколько удивило, что никто из слуг не вышел из спален. Кошка с той стороны скреблась в дом отчаянно и орала так, что вряд ли в доме на первом этаже остались спящие.

— Ирэна, давай я…

— Каниан, хватит! Я сама, отойди, — холодно распорядилась Ирэна, подъезжая к двери почти вплотную. Судя по подозрительно позвякивающему голосу, ей было не по себе не меньше чем брату.

«Бесы дери, кошки не возвращаются с того света, иначе матушка явилась бы по наши души куда раньше. У меня просто сдают нервы, потому что нужно больше спать и меньше шляться по балеринам», — не без раздражения подумал Каниан, глядя, как слегка подрагивающая рука Ирэны поворачивает замки.

Кошачий ор на мгновение смолк, осталось только тихое царапанье. Ирэна открыла последний замок, громко щелкнувший в ночной тишине.

«Где носит слуг?» Каниан так и не понял, почему потянулся за пистолетом. Он ни мгновения не собирался расстреливать восставшую из мертвых Дымку. Всяческой потусторонней зауми Каниан не боялся даже в детстве, хотя и провел его в серых стенах трехсотлетнего особняка, в подвалах и каминах которого слуги до сих пор иногда находили кости. А теперь ему исполнилось двадцать два и он вообще успел навидаться такого, после чего всякие Кровавые Монахи и Дамы в Черном казались милой публикой. Любой, кто прожил в Эфэле хотя бы пару лет, знал, что между небом и землей страшнее людей ничего нет и быть не может.

Дверь стала приоткрываться наружу.

Каниан не думал о кошке. Восставшая из мертвых Дымка была не по его части. Он думал о том, почему не выходят слуги.

Убиты они или куплены, в конечном счете, не имело значения. Значение имело только то, что замок щелкнул.

— Ирэна, отойди! — рявкнул Каниан, но опоздал. В приоткрытую дверь ворвался сквозняк и запах мокрого после дождя сада.

— Дымка? — вопросила сестра ночную тьму, а потом в воздухе глухо шмякнуло.

В дверной проем влетела тень, сбила каталку и Ирэну, размахнулась каким-то предметом. И получила в голову половину обоймы.

Может, особенной убойной силой пистолеты системы Асвейд и не отличались, но при выстреле с одного метра трех пуль тени вполне хватило.

Под ноги Каниану свалился крупный мужчина в черном. Мягкая дубинка выскользнула из его рук и прокатилась по прихожей. По ковру растекалась лужа. Ирэна, выпавшая из каталки, замерла без движения. Только колесо ее кресла медленно вращалось, как в дурном сне.

Каниан ощутил запах пороха.

Снаружи что-то прошуршало.

Застывшее время снова понеслось очень быстро.

«Три пули в обойме, одна в стволе», — почти отрешенно подумал Каниан, отступая с простреливаемого из-за двери пространства вглубь прихожей. Темнота снаружи замерла без движения. Спокойная и обманчивая.

Каниан прекрасно знал, что убийцы поодиночке не ходят. Даже когда их жертва — девочка-калека да ее никчемный брат, «мальчик из хорошей семьи». За дверью прятались еще минимум двое. Четыре патрона Каниана были даже меньше, чем ничем. Сопливые мальчишки успешно отбивались от профессиональных убийц только в романах. Будь у Каниана винтовка, хорошее укрытие и пять сотен метров в запасе, он, вероятно, попробовал бы оказать сопротивление, но у него имелись только наполовину разряженный пистолет, лежащая без сознания Ирэна и еле слышное дыхание за дверью.

Едва ли эти люди пришли за его сестрой. Она родилась девушкой. Женщины в Эфэле даже не наследовали. Убивать Ирэну было бы так же бессмысленно, как убивать бабочку или белку. Ее смерть не дала бы убийцам ничего, кроме опасных врагов. Ребята в черном, конечно, явились по его душу.

«Они могли ее легко застрелить, но оглушили. Ее не станут убивать», — Каниан, крадучись, стал отступать вглубь прихожей, стараясь не попадать в зону видимости. В гостиной сделать это оказалось бы существенно сложнее: там имелись высокие окна и к тому же горел свет.

Огромная люстра с тридцатью плафонами в виде кувшинок, светящихся новомодным бело-голубым газовым светом, считалась истинным произведением искусства, стоила солидных денег и являлась отцовской гордостью. За одну мысль о том, чтобы испортить такое сокровище, родственники оторвали бы Каниану голову, но выбирать не приходилось. Он прицелился в цепь, держащую сверкающую махину, и выстрелил, молясь о том, чтобы не зацепить газовые трубки. Что-то заискрило, а потом груда все еще светящегося хрусталя, бронзы и эмали полетела вниз и упала с оглушительным грохотом. Каниан, низко пригнувшись, пролетел гостиную и юркнул в первую попавшуюся дверь. За его спиной раздался топот.

«Если с черного хода тоже засада, я пропал».

С тремя пулями в запасе не стоило проверять, есть там засада или нет. Каниан прикинул свое примерное положение и принял, как ему казалось, единственное верное решение. Он выпрыгнул в первое попавшееся окно и метнулся в темноту сада, каждую секунду ожидая выстрела.

Но вслед почему-то не стреляли.

3

— Минус одна, — мрачно сказала Магда, оглядывая стоящие на белой скатерти бокалы.

— Да, одним участником крестового похода к совершенству меньше, — кивнула Зондэр. — Но поход все равно провалился, так что толку теперь.

— Пока мы не получим доказательств ее смерти, Дэмонра жива, — Кейси мечтательно улыбнулась куда-то в пустоту. Зондэр поймала себя на мысли, что раньше Кейси так не улыбалась и эта улыбка ей совсем не нравится. — Достань четвертый бокал, Магда, не стоит хоронить никого заранее.

Магда пожала плечами, но просьбу выполнила.

— Мне б твою веру, — буркнула она.

Зондэр, глядя на непривычно умиротворенную Кейси, думала о совсем другом человеке, сидящем в нескольких кварталах отсюда, в холодном доме с неправильными тенями. Этого человека должны были усыпить через несколько недель, потому его шансы пройти аттестацию равнялись нулю. Единственным выходом для него стало бы немедленно уехать «поправлять здоровье» куда-нибудь в Виарэ и пропасть там без вести. Даже если он сам этого не понимал, то уж Кейси не понимать не могла. А она сидела здесь, пила вино и улыбалась как невеста.

— Вы не думаете покинуть столицу? — все-таки поинтересовалась Зондэр, хотя и догадывалась, какой ответ получит. Кейси нахмурилась, словно с трудом соображая, о чем ее спрашивают, а потом снова улыбнулась и покачала головой:

— Конечно, нет. Это же совершенно невозможно.

«Невозможно так жить. Все остальное — возможно», — Зондэр с тоской посмотрела за окно, где в непостижимой дали разгорался закат. Уходил последний день лета. Каждый год тридцать первого августа они собирались все вместе — сначала Дэмонра, Магда и Зондэр, а потом к ним присоединилась Кейси — и сегодня впервые за много лет за столом оказалось пустое место.

Первые три дня после ареста Дэмонры Зондэр ждала, что жандармы придут за ней с минуты на минуту. Даже вещи собрала, а цветы в горшках отдала соседям. Но дни шли, а жандармы все не приходили. С Милиндой Маэрлинг Зондэр связаться не рискнула, но она знала, что и к белокурой графине у полиции не имелось никаких вопросов. Про Игрэнд Дэв ей рассказал Вильгельм Вортигрен, но больше никакой информации он не дал и вообще выглядел издерганным и смертельно уставшим. Месяц спустя ей через третьи руки пришло письмо от Эрвина Нордэнвейдэ, каким-то образом узнавшего об аресте. Эрвин в своей манере — то есть чрезвычайно вежливо и суховато — предлагал любую посильную помощь. Он был аккуратен и, конечно, ни разу не употребил слов, которые могли бы навести постороннего читающего на мысли о «Зимней розе» или организации побега, но, судя по всему, ни мгновения не сомневался, что Зондэр, после ареста Дэмонры оставшаяся за главную, будет действовать. И Магда не сомневалась, и Кейси не сомневалась, и даже шалопай-Маэрлинг не сомневался, не меньше раза в неделю уверяя, что готов пойти до самого конца, если потребуется. Похоже, в том, что Зондэр будет действовать, сомневалась только она сама, и от этого ей становилось вдвойне невесело.

— Зондэр, лицо попроще сделай, и люди к тебе потянутся, — хмыкнула Магда, разливая темно-бордовое вино. Завтра был будний день, и двумя голосами против одного от даггермара решили воздержаться. Магда очень огорчилась. Обычно голосов получалось двое на двое и побеждал тот, кто более эффективно мухлевал при вытягивании спичек. — Нет-нет, я вовсе не намекаю на молодого Маэрлинга, хотя пора бы оценить его героические усилия казаться серьезным, — продолжала она. — Парень зачахнет и помрет.

— Да он просто поспорил с кем-нибудь на полсотни марок, — поморщилась Зондэр.

— С такими мыслями только топиться. Гюнтер говорит, что тот, кто ждет от жизни гадостей, их непременно дождется…

— Познакомила бы нас уже со своим Гюнтером Хольцем что ли.

— Штольцем. Магденхильд Штольц — чудовищно звучит, да? Привыкайте. Сейчас они квартируются в Рэде, но к октябрю он должен вернуться. С мамой его я уже знакома, она тоже ни беса не понимает в прекрасном и умеет печь пироги, так что самое сложное позади. Думаю, свадьбу сыграем в ноябре. Искренне надеюсь, что к этому моменту все уже выяснится и всех кого надо выпустить — выпустят, а кого надо посадить — посадят.

— Ты даже не представляешь, как я за тебя рада, — Кейси высоко подняла бокал. — Ну, тогда первым тостом выпьем за твоего Штольца и кучу ваших ребятишек.

Зондэр опрокинула бокал вина, не почувствовав вкуса. Арест Дэмонры, свадьба Магды, непонятное и страшноватое счастье Кейси — все это было и вроде бы не было одновременно. Как будто время распалось. Словно их жизни текли сами по себе, а большая реальная жизнь, та, которая потом станет историей и попадет в учебники — сама по себе. И еще Зондэр казалось, что вместе с осенью к ним приближается какая-то неотвратимая катастрофа, после которой не будет места ни свадьбе Магды, ни выходкам Маэрлинга, — ничему.

— А твой герой жениться не надумал?

— Конечно, нет, — почти испуганно взмахнула ресницами Кейси. — Спасибо на том, что он иногда со мной разговаривает.

— Как он вообще? Я думала к нему зайти, да потом решила, он еще за ту бесову книгу по философии на меня зуб имеет.

— Да нет, он позабавился. Он как обычно. Молчит большую часть дня, иногда подолгу смотрит в пустые углы, уж не знаю, что там видит, трижды моет руки перед едой и забывает поесть, если ему не напомнить. — Зондэр казалось, что вещи, о которых рассказывает Кейси, если не ужасны, то, во всяком случае, печальны, но сама Кейси огорченной не выглядела. Она говорила о них как о чем-то само собою разумеющемся. Ей, видимо, даже не приходило в голову, что все неправильно и должно быть совсем не так. — Но на людях он отлично держится. Мы раз в три дня гуляем в парке, чтобы к нему было меньше подозрений. Недавно даже посетили фотовыставку. В конце он сказал, что такой концентрации изысканного уродства на квадратный метр давно не видел. У нас все хорошо. В каком-то смысле. Не стану врать, что в юности я себе так это представляла. Но пока я буду ждать, что он все осознает и поймет, как ему немыслимо повезло, он умрет, а я состарюсь.

— А что он хоть в тех углах видит? — нахмурилась Магда.

— Зачем мне знать о нем то, чего не знает он сам? — беззаботно пожала плечами Кейси. — Я просто верю, что они не такие уж и пустые, те углы.

— Типун тебе на язык, думай, что говоришь, — буркнула Магда. Зондэр просто поежилась. Некоторые вещи, определенно лежали за пределами ее понимания.

— Ты не передумала увольняться? — быстро перевела тему Кейси, нарушив повисшую тишину.

Увольняться Зондэр не передумала. Только вот толку от ее соображений на этот счет имелось немного.

— Чтобы богоравная Ингрейна при случайном падении со ступенек штаба сломала себе шею в трех местах, для верности предварительно прострелив лоб и вскрыв вены на обеих руках?

— Было бы неплохо. О венах я как-то позабыла, — вдумчиво кивнула Магда. — Хорошая мысль…

— Не смешно!

— Остынь, Зондэр, никто и не смеется. Тебя только спросили, как ты хочешь поступить, вот и все.

Зондэр хотела выйти замуж и уехать в провинцию. Но все это следовало сделать еще лет десять назад. Теперь же ей оставалось гордо тащить остатки фамильного достоинства до могильной плиты. Причем в одиночестве, потому что хорошая кровь — хорошей кровью, но за старой девой тридцати трех лет очередь из женихов не строилась. У нее, в отличие от Дэмонры, не было даже заводов и пароходов, только длинная вереница предков и безнадежно изгаженная в Рэде репутация. В их просвещенный век этого сделалось маловато для хорошей партии. Но матушка в упор отказывалась видеть такую простую вещь и неплохо имитировала удары при первом же намеке на более простую партию. В конце концов, Зондэр перестала заговаривать о замужестве, и все вроде как были довольны, хотя иногда кокетливо требовали внуков.

Зондэр с неожиданной завистью подумала о Кейси. Вот уж кто точно наплевал на все советы и доводы рассудка и, вероятно, нисколько не сожалел.

— Я бы хотела того же, что и все, — тихо сказала Зондэр. — Если уж повезло родиться в кесарии, лучше быть подальше от престола и поближе к морю. Но это вряд ли получится.

— А если без казенной печали?

— Тогда я не могу уволиться сейчас, хотя стоило бы. В Рэде опять неспокойно, а ты знаешь, кого могут туда послать по старой доброй традиции. В конце концов, кто-то должен будет пристрелить нашу богоравную, если той пригрезится слава Рагнгерд. Ну, или во всяком случае не дать сделать этого всяким глупым и двадцатилетним. Каллад должен выглядеть монолитным.

— Наклз говорит, уже наплевать, как Каллад будет выглядеть, — мягко заметила Кейси, смотря куда-то за окно. Закатное солнце делало ее золотые волосы почти алыми. Строгое платье, отрешенное лицо, пучок под черной сеткой. Ничего в ней не осталось от хорошей девочки, которая с полгода назад воевала с кафедрой социологии и хотела осчастливить весь мир.

«Собачья жизнь».

— А что еще Наклз говорит? — зло спросила Зондэр.

— Что в Моэрэн очень холодная вода. Не знаю, к чему он это.

— К тому, что его нужно лечить?

— Их усыпляют, Зондэр, а не лечат. И от правды это не очень-то помогает.

— Может, твой Наклз еще что-нибудь полезное сказал?

— Хорошо бы, чтобы он был мой. Да, сказал. Сказал, чтобы я увольнялась к бесам лысым и друзьям то же посоветовала.

— И что, советуешь? — прищурилась Магда.

— Предупреждаю. Просто времени осталось мало.

— Это он тебе тоже сказал?

— Это он сказал кому-то в пустом углу. Вчера. А сегодня утром я очень внимательно читала газеты.

— И что, вычитала что-нибудь?

— Да. В Эфэле король за одну ночь очень качественно решил проблему со своими долгами, путем списания кредиторов. Все Иргендвинды мертвы. Брат под наркотиками расстрелял старшую сестру из-за спора с наследством, а потом пальнул себе в лоб. При этом очень удачно сгорел дом и с ним — все долговые расписки. Граф Иргендвинд скончался от сердечного приступа при этой новости, а две его младшие дочери приняли решение спешно уйти в монастырь с крайне строгим уставом. Поразительно, какой страшный рок все это время тяготел над семейством, и никто не замечал его.

— Я только не понимаю, при чем здесь Каллад.

— Я тоже не понимаю. Какие-то долги, хлеб, провокация, акции, я не разобрала. Но Наклз и его пустой угол думают, что при чем-то.

— А по делу он что-нибудь сказал?

— Он сказал «от восьми до тринадцати миллионов — это только для Каллад» и рассмеялся. Потом он еще сказал что-то про какие-то миллионы для Аэрдис — там вышло даже больше, и сотни тысяч для Эфэла и Эйнальда, кажется, девятьсот тысяч для Кэлдира. Я… я очень надеюсь, он считал потерянные доходы по акциям, — тихо закончила Кейси, побледнев.

— А почему ты думаешь, что это было что-то другое? — насторожилась Зондэр.

— Потому что потом он сказал пустому углу: «Если прибавить нерожденных, при стандартной погрешности получится в два с половиной раза больше».

4

Наверное, даже явление белокрылого Заступника с фрески поразило бы Дэмонру меньше, чем заходящий в ее камеру Наклз. Ослепительный свет, выхвативший знакомую фигуру, мелькнул на несколько секунд и тут же исчез. Дверь с лязгом захлопнулась. Нордэна снова сидела на койке в кромешной темноте, пытаясь различить чужое дыхание.

— Это моя лучшая галлюцинация за последнее время, — сообщила она без особенной надежды. После без малого трех месяцев в Игрэнд Дэв и не такое можно было увидеть.

— Тогда мне сложно представить твои худшие галлюцинации, — с некоторым опозданием ответила темнота голосом Наклза, глухо и устало.

Дэмонре захотелось разрыдаться от радости, как в детстве, но заплакать не получалось. Она несколько раз втянула воздух, пытаясь привести в норму сбившееся дыхание, а Наклз тем временем преодолел три шага и нащупал сперва койку, а потом руку нордэны. Молча сел рядом. Дэмонра, тоже не говоря ни слова, прижалась лбом к его плечу. От одежды мага пахло дождем. Нордэна не сразу сообразила, что у дождя, оказывается, имелся запах. Дождь, сирень, свежая выпечка — все это осталось в какой-то совершенно другой жизни. Здесь были четыре холодные стены и глухая тьма.

— Если собираешься плакать — плачь. Если уже можешь слушать — слушай. У меня крайне мало времени, — ровно сказал Наклз.

Это Дэмонра как раз очень хорошо понимала. Скорее она не понимала, как Наклз вообще сюда попал. Охрана Игрэнд Дэв славилась своей неподкупностью.

— Я могу тебя слушать. Ты, — Дэмонра запнулась, но все-таки продолжила, — ты принес мне что-нибудь?

Наклз дернулся.

— Нет, но до последнего собирался. Даже яд купил.

— Тогда почему нет?

— Знать, как правильно, и сделать правильно — совершенно разные вещи. Я же не нордэн и ничего Вселенской Справедливости не должен.

— Они меня не выпустят, конечно, — не требовалось большого ума, чтобы за три месяца осознать все тонкости своего положения. — Я бы на их месте не выпустила человека, которого выводила на комедию с расстрелом. К стенке поставили, глаза завязали, дали залп в воздух. Я не знала, что в кесарии такое практикуют.

Дэмонра могла добавить, что те две минуты, когда солдаты целились, командующему добавили бы сто лет в ледяном аду, а ей — списали бы, но не стала.

— Не выпустят. И пока не убьют. Запомни накрепко: ты нужна им живая и готовая сознаться во всем, в чем прикажут. В том числе, в сговоре с рэдским подпольем, эфэлскими террористами, имперской верхушкой, лысыми бесами и самим Создателем.

— Хоть что-то из того, в чем меня обвиняют, правда? — спросила Дэмонра и испугалась повисшей тишины. — Рыжик, там есть хоть слово правды? Ведь ее не может там быть. Они говорят о каком-то яде, но Рейнгольд действительно заболел…

— Там три мешка лжи, нет там правды.

— Скажешь Рейнгольду? Просто пусть знает.

— Скажу.

— Это ужасно глупо, но я почему-то так и не жалею, что мы с ним не успели уехать…

— Я жалею об этом за вас обоих, — резко оборвал ее Наклз. — А теперь слушай. И запоминай, второго шанса тебя увидеть мне не дадут. Охранник и так лапал меня полчаса в поисках напильника или что там еще в романах проносят в камеры друзьям. Дольше чем на двадцать минут он нас не оставит. Слушаешь?

— Да.

Голос Наклза упал до едва различимого шепота:

— К середине осени кесарь умрет. Его сын несовершеннолетний, так что править будет регент. Эдельберт. При нем тебя станут судить.

— Меня не проще убить?

— Проще, потому мне и пришлось спутаться со шлюхой, что убить тебя куда как проще. Так что слушай меня и хоть раз в жизни изволь не пропустить то, что я скажу, мимо ушей.

— Я тебя всегда слушаю, между прочим.

— И делаешь по-своему. А теперь сделаешь по-моему. Один раз, в виде исключения. Тебя будут судить за нападение на гражданское население в Рэде. Вы там не конфетки сиротам раздавали, так что лучше это обвинение, чем какое-то другое.

— Но это же ложь…

— Дэмонра, очнись! — зашипел Наклз. — Здесь все одна сплошная ложь, и эта не хуже любой другой. Даже лучше — она похожа на правду.

— Они начали стрелять по нам из засады, Рыжик, да как ты можешь думать…

— Как я могу думать — я тебе потом объясню. Как ты можешь вообще не думать, вот что ты мне лучше скажи? Не важно. Замолчи и слушай. Вас смешают с грязью. С самой отвратительной грязью, с какой только можно. Тебя, Зондэр, Магду — вас всех. Поняла?

— Поняла, — на самом деле, Дэмонра не поняла ровно ничего сверх того факта, что Наклз взвинчен, расстроен, зол и пытается донести до нее какую-то на его взгляд простую вещь, но переспрашивать не рискнула.

— Твоя задача — им не мешать. Не сомневаюсь, ты станешь героически спасать Зондэр и компанию — то есть топить себя, но в вашем нордэнском понимании эти разные вещи почему-то считаются одним и тем же, так что неважно. Топи на здоровье. Ты должна пообещать мне одну вещь. Не так пообещать, как обычно, а пообещать и сделать.

Наклз вцепился в пальцы Дэмонры с такой силой, что у нее кости затрещали.

— Это чтобы ты меня гарантированно слышала и понимала. Меня, а не свою бесову белую метель, которая потом придет и всех рассудит.

— Мне больно.

— Замечательно, мне тоже. Теперь слушай. Ты мне веришь?

«У меня это спрашивает человек с шизофренией. И, что самое поразительное, я ему верю. Скорее всего, у меня не шизофрения — это болезнь для умных — но что-то похожее».

— Верю, — сипло сказала Дэмонра.

— Ты сделаешь все возможное, чтобы тебя не посадили, а повесили, — медленно и отчетливо произнес Наклз. — Поняла?

— Да.

— Повтори.

— Рыжик…

— Повтори слово в слово.

— Я сделаю все возможное, чтобы меня не посадили, а повесили, — механически проговорила Дэмонра. Фраза была простая, но смысл как-то не доходил до ее сознания.

За дверью послышались шаги. Наклз быстро поднялся. Дэмонру снова обдало запахом дождя.

— Я тоже сделаю для этого все возможное. Ничего не бойся.

5

Солнце заливало сдавшийся на милость осени город. Вода каналов отражала ярко-синее небо и чуть тронутые желтизной деревья. Холодный утренний ветер трепал многочисленные флаги. Эфэлская столица давно не видела столько изумрудных королевских штандартов в одном месте. Правящий дом отмечал начало четвертого столетия на престоле.

На идеально вычищенную мостовую уже стягивалась толпа, хотя до проезда кортежа оставалось не меньше двух часов. Через оптический прицел Каниан видел даже разноцветные перышки, цветы и ленты на дамских шляпках.

«Слишком солнечный день. Много бликов. Да еще ветер», — Каниан обернулся и посмотрел на свою винтовку, аккуратно лежащую в углу, у самой стенки. Верхняя площадка колокольни — та, где, собственно, и висели колокола — продувалась всеми ветрами и, как казалось Каниану, даже несколько покачивалась. Последнее, разумеется, являлось не более чем оптическим обманом. Иргендвинд просто не любил высоту. Для снайпера это являлось большим недостатком.

Но иначе, чем забравшись на высокую точку, с шестисот метров снять цель не представлялось возможным. Даже с самой замечательной на все королевство винтовкой и новомодным оптическим прицелом, дающим четырехкратное увеличение. В свое время отец никак не мог понять, зачем Каниан отвалил за это чудо техники чуть ли не половину оставленных ему на сезон денег, и долго пенял ему за расточительство.

В любом случае, граф Иргендвинд был уже бесконечно выше всех скорбей и печалей.

Каниан подышал на заледеневшие руки. Больше всего на свете ему хотелось курить, но курить сейчас было никак нельзя. Да и сигареты у него кончились еще с час назад.

«Бесы дери, как холодно!», — Иргендвинд нервно взглянул на часы. Стрелка издевательски медленно ползла к десяти утра.

Снайпер Его Величества залег на позицию с полчаса назад. Со своего места Каниан, при желании, даже мог видеть дуло его винтовки, смотрящее в сторону толпы, а также нижнюю часть туловища. Асвельд Второй не имел достаточно глупости, чтобы полагаться на народную любовь и волю рока. Его снайпера всегда заблаговременно занимали все возможные площадки для стрельбы на тот случай, если их вздумает занять кто-нибудь другой.

Колокольня не являлась оптимальной позицией. Каниан мог назвать как минимум три дома, из окон которых попасть в кортеж оказалось бы куда как проще. Но колокольня была самым высоким зданием в округе. Снайпера, залегшего на колокольне, не видели его товарищи.

Поэтому жить ему оставалось не более двух минут.

Каниан напряженно следил, как секундная стрелка делает полный оборот. У него пересохло в горле и начала кружиться голова. Это было плохо. Позволить себе нервничать сейчас он не мог.

«Жаль, нет сигарет. Хоть покурил бы напоследок. Спасибо отцу Бенедикту, умираю не на пустой желудок. Хотя я бы не назвал кофе ту бурду, которую они здесь пьют».

При мысли о кофе Каниану захотелось потянуться к фляге, где еще оставалось несколько глотков, но он не рискнул шуметь. Залегший на три метра ниже снайпер мог его услышать.

В принципе, королевский стрелок все делал правильно. Будь у Каниана хоть малейший вариант выбора, он тоже занял бы площадку под звонницей, а не прятался бы под самими колоколами, рискуя получить если не оглушение, то сильнейшую мигрень при первых же ударах, а били бы они сначала десять, а потом одиннадцать раз. Да и огромная дыра по центру комнаты, оставлявшая ему всего полметра на то, чтобы хоть как-то спрятаться, комфорта не добавляла. Каниану было холодно и не то чтобы страшно, а скорее странно. Последние три дня ему упорно казалось, что все это какой-то дикий сон, а если не сон — то он сидит в комнате с мягкими стенами и диагноз у него самый печальный.

Снизу донеслись шаги и шуршание ткани. Поднимался звонарь.

«Создатель, я тебя никогда ни о чем не просил, а позавчера ты сделал так, что просить мне тебя больше не о чем», — подумал Каниан, вжавшись в стену. «Помогать мне не надо. Просто не мешай».

Каниан нервно усмехнулся. А он всю жизнь думал, что умрет атеистом.

Звонарь, судя по звукам, никак не отреагировал на королевского снайпера и стал что-то делать с веревками.

«Если Бенедикт солгал, это конец». Иргендвинд поднял пистолет и с удивлением осознал, что у него дрожит рука.

«Я успею выстрелить прежде, чем он вскрикнет. Но мне нельзя стрелять, пока не зазвонят колокола».

Каниан каждую секунду ждал, что звонарь скажет: «Наверху убийца». Но ничего такого не происходило. Только веревки мягко шелестели.

Иргендвинд окончательно понял, что напрасно он методично дерзил отцу Бенедикту, пытавшемуся вбить в его голову основы закона божьего. На всю столицу тот оказался единственным человеком, не поверившим в вину Каниана. Вернее, решивший, что верить в нее хоть и удобно, но неправильно.

Звонарь дернул одну из веревок, и самый большой колокол загудел. Каниан сцепил зубы. Гул как будто переместился из пространства под сводами прямо в его многострадальную голову.

Первый удар. Каниан с усилием оторвался от стенки — единственного островка относительной безопасности на продуваемой ветрами верхушке колокольни — и склонился над проемом в центре площадки.

Второй удар. Он разглядел в трех метрах под собой звонаря и лежащего снайпера.

Третий удар. Иргендвинд свесился в проем, левой рукой крепко держась за доски, и прицелился. На площадку снизу упала тень.

Снайпер дернулся и стал разворачивать голову.

Четвертый удар. Выстрел. С трех метров не попасть в практически неподвижную цель было сложно. Голова королевского стрелка дернулась и упала на доски. По площадке потекла кровь. Звонарь невозмутимо раскачивал веревку, как будто ничего не произошло. Отец Бенедикт сказал правду: ему не помогли, но и мешать не стали.

Пятый удар. Каниан втянулся назад на площадку и нащупал винтовку.

Шестой удар. Иргендвинд подхватил оружие и стал спускаться по деревянной лестнице. Та дрожала под ногами. Каниан зажмурил глаза. Пятнадцать метров для него оказались как-то слишком.

Когда колокол ударил в седьмой раз, он уже стоял на площадке. Оставалось сделать не так уж много дел. Каниан оттащил труп в сторону — проверять пульс у человека с развороченным затылком было лишним — и заменил его винтовку на свою.

К моменту, когда колокол отзвонил десять раз, Иргендвинд лежал на позиции, чувствуя, что сердце колотится почти в горле. По шее ползло что-то холодное. Каниан потянулся это «что-то» снять и обнаружил на пальцах кровь. Тот факт, что колокол больше не звонит Каниан скорее осознавал по тому, что видел неподвижные веревки. В голове у него гудело почти с той же громкостью, что и несколько секунд назад.

«Зараза!» — Иргендвинд раздраженно вытер руку о штаны. Было очень неподходящее время, чтобы пугаться возможной глухоты. Следовало успокоиться и навести прицел. Не так уж много дел ему оставалось сделать в жизни, поэтому сделать их следовало хорошо. «У меня не меньше полутора часов. За это время голова пройдет. Все в полном порядке. Я знаю точное расстояние до цели. У меня четырехкратная оптика, погодные условие приемлемые, не самая плохая позиция. Нужно только как следует навестись…».

Народу все пребывало. Разумеется, король же обещал дармовое угощение. На то, что Асвельд получил от Иргендвиндов после трагического и безвременного конца этого рода, он мог кормить всяческую шваль еще долго.

Каниан вырос в стране, где к двадцати годам человек становился или подлецом, или покойником. Видимо, такова была плата за бескрайние сапфировые небеса, цветущую сирень и чистые озера его родины. Калладцы, и после конца Темных веков носившиеся со своими рыцарскими добродетелями как курица с яйцом, в лучшем случае называли эфэлцев «торгашами». В каком-то смысле даже справедливо: в Эфэле продавалось и покупалось все. Титулы, брачные партии, офицерские патенты, места в Сенате — что угодно, имелись бы деньги. У Каниана деньги всю жизнь были. Вернее, у него было все — дом, роскошные обеды, звание, любовницы — и, главное, полное отсутствие жалости к тем, у кого всего этого нет.

А потом все закончилось. Король решил, что лучший способ рассчитаться по долгам — избавиться от кредиторов, и Иргендвиндов не стало в два дня. Ни отца, ни девочек.

«Выродок поганый, я могу понять, за что убивать нас. Я не понимаю, за что убивать наших женщин. Их можно выдать замуж за „нужных“ людей, выдворить из страны, пустить по миру — все, что угодно. Но не следовало душить их в стенах монастыря и валить все на лихорадку. Вот не следовало тебе этого делать…»

Каниан сморгнул. Как ни странно, за последние дни он плакал только один раз. Устроил отцу Бенедикту, своему бывшему учителю божьего закона, настоящую громкую истерику, которая больше пристала бы Изольде, за что больно получил по лицу. И осознал, что что-то делает неправильно. Теперь, чтобы решить проблемы, недостаточно стало топнуть ножкой и отдать приказ дворецкому. Он взял себя в руки, с удивившим его самого спокойствием переоделся, сходил на вокзал ранним утром и получил свой багаж по квитанции. В монастырь он вернулся уже с винтовкой и четким планом действий.

Бенедикт, конечно, догадывался, что бывший человек по имени Каниан Иргендвинд не воробьев станет из винтовки снимать, однако мешать не стал. А сегодня утром молча положил ему руку на плечо, но ничего не сказал и знаменем не осенил, как делал это обычно. Эфэлская церковь не благословляла на убийства прямо. Свое лучшее благословение Каниан получил в форме мотка толстой веревки, кошелька с деньгами и звонаря, предупрежденного о том, что не нужно обращать внимание на происходящее вокруг.

Труп в двух метрах за спиной мешал сосредоточиться. Каниан несколько раз оборачивался, чтобы зачем-то убедиться в совершенно очевидной вещи — мертвые не ходят. Королевский снайпер лежал точно там, куда он его оттащил, в точно той же позе, и только крови стало больше. В конце концов, Иргендвинд несколько успокоился и снова стал смотреть в прицел.

От площади, по которой вскоре поехал бы кортеж, его отделяло шесть сотен метров. Попасть с такой дистанции нелегко, но вполне возможно. Найти подходящую точку на расстоянии в четыреста метров, где шанс промахнуться был минимален, не удалось.

Звонарь поднялся снова и отбил одиннадцать. К этому моменту Каниан уже сделался совершенно, как бывают спокойны мертвые, и ничего не боялся.

Кортеж ехал медленно. Белые кони, красные плюмажи на них, сверкающая перевязь короля, ливень драгоценностей на груди королевы, золотистые кудряшки принца, две принцессы в белых платьях, летящие лепестки. Все как в сказке.

Каниан медленно провожал их движение стволом винтовки. Он знал, что у него есть только один шанс попасть и знал, что времени мало.

Король стоял и махал рукой. Принц сидел напротив него, вместе с девочками. Королева была почти скрыта за мужем. При неудаче имелись все шансы убить ее.

«С женщинами воюют или никто, или все. Не я это начал».

Каниан никогда в жизни не смотрел на такое количество нарядных людей через оптический прицел. Это выглядело очень странно.

«Все. Пора».

Он сцепил зубы, задержал дыхание, дождался паузы между ударами сердца и плавно нажал курок. Каниан целил чуть выше и правее, остальное должны были доделать ветер и деривация, на таком расстоянии незначительная.

Самого полета пули Каниан, конечно, не увидел. Он только видел, как от головы короля отлетает солидный кусок. Падающая корона сверкнула в солнечных лучах, но Иргендвинду было не до деталей. Следовало срочно снимать вторую цель, пока охрана не догадалась прикрыть принца. Мальчишка подскочил, словно подброшенный. Королева, наверное, кричала. Каниан видел ее искаженное лицо не очень четко.

Они еще не поняли, что происходит. Так в Эфэле королей не убивали. Их травили, душили, однажды даже казнили, но еще никогда в них не стреляли в их собственной столице, среди бела дня и в государственный праздник, под летящие в небо цветы и смех простонародья.

Каниан передернул затвор. Навел прицел на принца.

Ему только исполнилось одиннадцать лет. Не он отдал приказ убить Ирэну, Инэссу и Альму. Он вообще был почти ни при чем. Примерно как Каниан, который просто родился не в той семье. Сам по себе он не волновал никого — только как придаток к делам отца. Это их роднило. И еще половина общей крови.

Бенедикт, конечно, не думал, что Каниан это сделает. Даже Каниан до последней минуты не был уверен, что станет это делать.

Выстрел.

Каниан зажмурился. Когда он открыл глаза, от златокудрого принца в лучших эфэлских традициях не осталось ничего. Мальчишка дернул головой, пуля прошла чуть левее и ниже и в куски разнесла ему челюсть. Даже если парень еще жил, долго бы такое недоразумение не продлилось.

Охранники уже заскакивали в кортеж и падали на членов венценосной фамилии. Но больше Каниану стрелять было не по кому.

Королевы реальной власти не имели. Он только что двумя пулями оборвал четырехсотлетнее правление династии.

«Это вам за Ирэну, Инэссу, Альму и совсем чуть-чуть — за меня и отца».

Каниан еще несколько секунд смотрел в оптику. Толпу разгоняли нагайками, люди волновались, падали, а лепестки цветов еще летели в воздухе. Покореженная корона эфэлских владык, наверное, валялась где-то под ногами охранников. К концу неудавшегося праздника от нее остался бы только помятый кусок белого золота. Бесовски символично выходило.

«Так вам и нужно. Если есть справедливость, то я только что совершил самый справедливый поступок на свете».

Каниан отложил винтовку и потянулся к пистолету. Задачка была почти решена, оставалось произвести последнее действие и получить конечный результат.

— Зачем ты стрелял второй раз? — голос Бенедикта над ухом заставил Каниана почти подскочить. А тот стоял на площадке совсем рядом, скрестив руки на груди и поджав губы.

— Что?

— Зачем ты стрелял второй раз? Ты разве промахнулся? — Бенедикт кричал, но после колоколов звуки доходили до Каниана не слишком хорошо.

— Нет, я попал оба раза, — сначала ответил, а потом подумал Иргендвинд. Его мысли сейчас были больше заняты количеством патронов в пистолете, чем какими-то еще вещами. Застрелиться бы хватило.

Оплеуха Бенедикта заставила его крепко приложиться головой о камень.

— Ты чем думал, щенок? Ты как сам думаешь, что ты сейчас сделал?

— Короля убил. И принца заодно. Маленькая крыса — уже крыса.

Бенедикт на дальнейшую ругань размениваться не стал. Он резко ударил Каниана по руке, в которой тот держал пистолет. Иргендвинд, ничего подобного не ожидавший, выронил оружие. Настоятель его поднял, но стрелять почему-то не стал. Вместо этого он, размахнувшись, швырнул пистолет за перила и, почти не разжимая губ, процедил:

— Встал и пошел вон отсюда. Захочешь умереть — выйди за ворота обители и там хоть на ближайшем дереве можешь вешаться. А здесь мне такой дряни не нужно. Встал и пошел, я сказал.

Каниан расслышал не все слова, но общий смысл пожеланий Бенедикта уловить было несложно. Он поднялся. У него кружилась голова, болела рука и вообще его мутило. В душу Иргендвинд не верил, но, помимо головы и руки, болело что-то еще.

— А мне что, следовало всех по-королевски простить? — зло спросил он. Каниану казалось, что его голос звучит как-то очень тихо и далеко. — За меня — бес бы со мной. За девочек тоже простить следовало? Ты их учил зачем? Затем, чтоб их потом в таком же монастыре подушками придушили? За этим?!

— Убирайся.

— Ну, если тебе и твоему Создателю от этого станет легче, короля я только что простил, — фыркнул Каниан.

— Когда ты поймешь, что ты сейчас на самом деле совершил, тебе легче не станет, — сквозь зубы посулил Бенедикт. — Уходи. И никогда не возвращайся.

В романах герои в таких случаях обещали, что вернутся королями и наведут порядок. Каниан прекрасно знал, что, скорее всего, просто не успеет никуда уйти. А если и успеет, то королем не вернется и вообще никем не вернется, потому что некоторые поступки непоправимы. Он коротко кивнул и поспешил вниз по лестнице.

* * *

К вечеру все газеты Эфэла написали, что рэдский снайпер по приказу калладского кесаря застрелил эфэлского короля и его сына. Нашли даже человека, который в этом сознался.

А еще через сорок восемь часов эфэлские войска встали на границе Западной Рэды.

В Эйнальде армия тоже потянулась к юго-восточным границам.

Эрвин Нордэнвейде, отозванный в штаб, до рези в глазах смотрел в бинокль на ночное небо. Шла последняя неделя августа. С небес холодным и светлым дождем рвались звезды. На востоке черный бархат изредка прошивали яркие вспышки. При каждой вспышке на горизонте у Эрвина замирало сердце.

— Мессир Зильдер, это звезда упала или…? — Нордэнвейдэ не хотел договаривать. Рэдцы не звали по имени вещи, которых надеялись миновать.

Зильдер, бывалый военный, теперь приписанный к дипломатическому корпусу Каллад в Эйнальде, тоже долго смотрел на горизонт, а потом спокойно ответил:

— Хотел бы я верить, что это звездопад…. Только уж слишком много там звезд падает.

Ветеран вдруг замолчал и поднял руку в воздух. Сначала Эрвин не понял причины. А потом на самой границе слышимости он уловил тяжелый низкий гул. Это был даже скорее не звук, а вибрация.

Нордэнвейдэ осознал, что его слегка трясет, и сложил дрожащие руки за спиной. По позвоночнику очень быстро прошла ледяная волна.

— Ну вот вам и ваша первая звезда, Нордэнвейдэ, — глуховато сказал Зильдер. — Это артиллерия. Позвольте поздравить вас: война началась. Да простит меня кесарь за эти слова, но пусть нам поможет Создатель. Потому что больше нам никто помогать не станет.

Эрвин потерянно молчал и смотрел на горизонт. Там по-прежнему виднелись вспышки, и промежутки между ними становились все короче.

Зильдер хлопнул его по плечу:

— Да ладно вам, Эрвин, сколько мы такого видали. Это ваша первая звезда. Пусть следующие будут сиять у нас на груди, а не над нашими могилами. Будем живы — внукам расскажем.

А на востоке все сверкало и сверкало, как будто кто-то запускал салют накануне большого и светлого праздника.

Примечания

1

Скополамин (Scopolaminum) — алкалоид, пытались использовать как «сыворотку правды» в 10х годах XX века.

Content

Кулак Петрович и Ада
Время Вьюги
Трилогия

Время Вьюги Часть первая

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Эпилог

Время Вьюги Часть вторая

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Эпилог

Примечания