Вячеслав Шестаков

Подъемы и падения интеллектуализма в России. Мои воспоминания

© Вячеслав Шестаков, 2015

© Издательство «Нестор-История», 2015

* * *

Предисловие

В 2008 г. я уже публиковал мемуары, пытаясь рассказать о своей более или менее сознательной жизни, начиная с поступления в МГУ. Для заголовка я взял слова из песни Булата Окуджава «А прошлое ясней, ясней, ясней». Боюсь, что он оказался чересчур оптимистичным для следующего деcятилетия, о котором я cейчас пишу: сегодня прошлое становитcя всё более туманным, а будущее вообще теряется из виду. Я никогда не вел дневник, не сохранял важных писем. Поэтому опираюсь в своих воспоминаниях главным образом на память и отчасти на свои прежние публикации.

Я не собирался возвращаться к воспоминаниям, но судьба готовила мне нечто иное. Во-первых, изменилась сама страна, она превратилась в дагерротип известного романа Оруэлла «1984». Во-вторых, моя профессия философа и историка искусства, профессия сугубо гуманитарная, потеряла в современной России престиж и признание. Этому способствовала, в частности, политика Министерства культуры, уничтожившего несколько гуманитарных научных институтов, которые почему-то показались министру культуры Владимиру Мединскому лишними. И поскольку я участвовал в борьбе за эти институты, я оказался свидетелем безжалостного уничтожения лучших традиций русской культуры, в которой прежде всегда высоко ценился интеллектуальный труд. Мой долг перед молодым поколением – рассказать об истории уничтожения этих научных институтов и о тех людях, которые совершили этот акт вандализма.

Я занимался научной и издательской деятельностью более пятидесяти лет. Мои книги хорошо читались и продавались, положительными рецензиями я тоже не был обойден. Казалось бы, работа и жизнь ученого продолжилась и в новых условиях, когда интернет стал конкурировать с книгой. Но вот наступил несчастный 2012 г. Министерство культуры возглавил Владимир Мединский, и оно стало заниматься реформой научных учреждений, с культурой и искусством связанных. Поначалу появилась безумная идея все институты «слить» в один и до предела сократить. Потом была использована другая тактика, тактика запугивания и шантажа сотрудников, которую искусно использовал любимец Мединского П. Е. Юдин, человек без научного образования, опыта, знаний, далекий и, как оказалось, враждебный культуре. Эта тактика оправдала себя. Юдин в короткий срок, пользуясь поддержкой министерства и лично своего покровителя Владимира Мединского, уничтожил Российский институт культурологии, в котором я проработал более десяти лет. После этого он стал директором Института культурного и природного наследства. В этом качестве он продержался недолго. Вскоре Юдина сняли с директорского поста, и следы его затерялись, но, я думаю, ненадолго. Он себя еще покажет…

По указанию Мединского я тоже лишился работы, так же как и мои коллеги по сектору и многие другие сотрудники моего института. В своих воспоминаниях я хочу показать трагедию культуры, которая оказалась слишком ранимой и, по сути дела, бессильной перед напором агрессивной власти. Не случайно так много деятелей культуры вынуждены были эмигрировать из России, чтобы сохранить свои талант и независимость от вульгарных чиновников. О судьбе искусствоведов-эммигрантов в XX в. мне приходилось писать в книге «Трагедия изгнания». Похоже, что сейчас наступает второй акт этой трагедии.

Кроме того, в этой книге я расширил воспоминания об alma mater – Московском государственном университете им. М. В. Ломоносова, в котором я учился на двух факультетах – философском и историческом. В настоящее издание я включил воспоминания о Серебряном веке – о Сергее Дягилеве, о журнале «Мир искусства», о влиянии русской культуры на искусство и культуру Западной Европы. В этом влиянии я убеждался, посещая Англию, знакомясь с наследием Людвига Витгенштейна, Джона Мейнарда Кейнса и его окужения, с русскими учеными и писателями в Америке и т. д. Я вспоминю крупнейших русских ученых и деятелей культуры, с которыми мне приходилось встречаться и работать, – А. Ф. Лосева, В. Ф. Асмуса, В. Н. Лазарева, В. П. Зубова, М. А. Лифшица, А. А. Аникста, Э. В. Ильенкова, М. К. Мамардашвили, Б. Ш. Окуджаву, М. Таривердиева, И. Смоктуновского и др. Всё это поколение внесло огромный вклад в отечественные науку и культуру. Сегодня все они ушли от нас, и мой долг – вспомнить о них, воздать должное их трудам и талантам.

В своих воспоминаниях я обращаюсь и к выдающимся ученым и художникам западной культуры, с которыми я встречался или писал о них книги: американцам – психологу Рудольфу Арнхейму, антропологу Маргарет Мид, художнику Эндрю Уайезу, кинорежиссеру Френсису Копполе; англичанам – историку искусства Эрнсту Гомбриху, профессору Ричарду Кейнсу. Мне многое дала работа в архивах поэта Дилана Томаса, философа Людвига Витгенштейна, экономиста Джона Мейнарда Кейнса, историка и государственного деятеля Уинстона Чёрчилля. О Чёрчилле, Кейнсе и Гомбрихе мной написаны биографические книги, в которых я попытался раскрыть неизвестные стороны их жизни и творчества

Итак, я обращаюсь к своей памяти, надеясь, что с ее помощью смогу воспроизвести некоторые этапы моей жизни. Должен сказать, что время моей молодости было интересное, оно не было лишено значительных событий. В течение моей жизни мне посчастливилось встречаться и работать с выдающимися отечественными мыслителями, настоящей духовной элитой. Судьба русской культуры во многом зависит от того, сохраним ли мы память об этих людях. Именно поэтому мне хочется рассказать о них, об их жизни, трудах и увлечениях.

Воспоминания – жанр неустоявшийся, каждый пишет по-своему, или, как пел Окуджава, «каждый пишет, как он дышит». Актеры вспоминают роли, в которых они играли, поэты – стихи, ими написанные, режиссеры – фильмы, ими поставленные. Моя профессия связана с публикацией книг. Поэтому издания книг служат мне мерой и системой отсчета исторического времени. Конечно, в моих очерках фигурируют прежде всего разные люди, и разные географические места, и разные страны. Но вместе с тем я рассказываю и о моих книгах, и о идеях, с ними связанных. Так получилось, что за полвека я написал около 80 научных книг, которые до сих пор издаются и переиздаются. Судьба идей, их трансформация, их приключения, их связь с людьми, их рождающими, – вот главный сюжет предлагаемых мной очерков. В конце концов, прошлое и будущее зависит от судеб интеллектуализма. Конечно, экономика и уровень жизни играют свою роль, но история показала, что русский человек может выжить в самых трудных условиях физического существования. Но потеря интеллекта, деградация интеллектуальности грозит гибелью человечества, гибелью культуры. Россия испокон веков славилась своей интеллектуальностью, которая поражала западную культуру. Но за последние два десятилетия в России много сделано для истребления этого феномена. Если не остановить этот процесс, России останется только вспоминать о своем славном прошлом, утратив всякую надежду на будущее.

Главный предмет моих воспоминаний – середина прошлого столетия. Смерть И. В. Сталина и постепенная деградация советской системы производства, экономики и мышления открывали возможности для рождения новых форм социальной и интеллектуальной жизни. К сожалению, этим возможностям не суждено было сбыться. Сегодня Россия представляет собой провинциальную страну, утратившую свой интеллектуальный потенциал, сознательно отвергающую опыт европейской культуры, дрейфующую от Европы к военно-азиатским формам общества. Из страны постепенно выветрился технический и гуманитарный потенциал, образование и культура были отданы в руки малообразованных и неспособных к творчеству людей. В этом смысле культура 60-х гг. прошлого века с ее поисками, борьбой с тупостью бюрократической прослойки общества была намного выше, чем современная культура мелко-технократического и бюрократического общества. Но, быть может, для молодого поколения воспоминания о прошлом послужат стимулом возрождения. Это слабая, но единственная надежда для возрождения России. Другого пути нет.

История и память

Английский философ Людвиг Витгенштейн однажды отметил парадокс времени, заключающийся в том, что чем дальше мы удаляемся от определенной эпохи, тем ближе и понятней она нам становится. «Быть может, цивилизация когда-нибудь породит культуру. Когда это произойдет, случится действительное открытие XVIII, XIX и ХХ столетий, которые вдруг окажутся глубоко интересными и значительными»[1].

Быть может, так обстоит дело с историческим временем. Что касается индивидуальной памяти, то она менее совершенна, менее объективна, а, напротив, зачастую капризна, субъективна. Не случайно ее часто сравнивали с камерой-обскурой. В ней что-то выплывает на передний план, а что-то остается в тени, в темноте, на самом дне подсознания, под тяжестью известных фрейдистских или еще каких-то иных комплексов.

Потребность припоминать свой жизненный опыт возникает с возрастом. В молодости мы редко храним воспоминания, надеясь, что жизнь предоставит нам многообразие опыта и выбора. Но с возрастом человек пересматривает картину своей жизни, оценивает, правильно ли он поступил в тот или иной момент жизни. Случись что, совершенно по-другому прошла бы жизнь, да и ты сам стал бы другим.

Странная вещь – возраст. Сначала его нет или же представляется, что он принадлежит кому-то другому, но только не тебе. Долгое время кажется, что возраст – как плохая, дождливая погода, от которой можно отгородиться, спрятавшись под крышу или, на худой конец, под зонтик. Во всяком случае, твоя жизнь и твой возраст – это совершенно разные и даже несовместимые вещи. Ни твое чувство, ни твое настроение, ни физическое ощущение от возраста не зависят. Когда ты молод, ты можешь быть мудр не по возрасту, а если ты полагаешь, что мудр в своих суждениях или писаниях – то это не заслуга возраста, а твоя собственная.

Не знаю, как долго жили древние. Если судить по Гомеру или Библии, то довольно долго, но быть может, у них было мифологическое время, которое не совпадает с нашим. Но, во всяком случае, у них было почтение к пожилому возрасту. Пожилых слушались, от них ждали мудрого слова, итогов жизненного опыта. Старость была почтенна, более того, она была желанна. Цицерон в трактате «О старости» перечисляет достоинства, которыми обладает старость по сравнению с молодостью: никаких забот, увлечений, комплексов неполноценности, всего того, чем так отягощена молодость. Правда, в античные времена выживаемость пожилых людей была намного выше, чем в наше время. Наверное, пенсионная система была более совершенна.

По нашим меркам, Моцарт и Пушкин умерли молодыми. Наше сознание охотно мирится с датами их смерти. Трудно представить, чтобы случилось с этими гениальными художниками, если бы они дожили до старости. Не дай бог, растеряли бы свое жизнелюбие, отказавшись от грехов и надежд молодости.

Что делали в моем возрасте мои учителя и коллеги? Кажется, не очень многое. Асмус перестал писать и печатать свои работы, сосредоточившись на жизненных трагедиях переделкинского кружка с его любовными треугольниками и кантовским созерцанием звездного неба через телескоп. «Звездное небо над нами, нравственный закон в нас», – так говорил великий философ. И Асмус следовал этому императиву. М. Ф. Овсянников до конца своих дней руководил кафедрой и дополнил свою любовь к философии любовью к фотографии. А. Ф. Лосев готовился к признанию своей гениальности, провозглашая с кафедры: «Вас приветствует умирающий Лосев». До самого смертного часа работал В. П. Зубов, пытаясь побороть роковую болезнь переводом Августина «De Musica» и оправдать тем самым идеалы стоической философии. М. А. Лифшиц работал много до конца своих дней, много печатал, был центром интеллектуальной деятельности, пока его не подвело сердце. Борис Шрагин и Мераб Мамардашвили до старости не дожили. Трудно представить, что жизнь этих выдающихся мыслителей нашего времени совпадала с описанием достоинств старческой жизни Цицероном. Так что брать пример и подражать образу жизни других людей далеко не всегда удается. Надо ориентироваться исключительно на свой опыт, жизнь не принимает никаких подсказок. У каждого своя нить жизни, и нечего путать ее с чьими-то другими.

Мой хороший знакомый, с которым, правда, я встречался только один раз в Нью-Йорке, но впоследствии переписывался и переводил его книги, – американский психолог Рудольф Арнхейм, счастливо прожил долгую жизнь, целых 103 года. Из них 85 лет он занимался наукой, писал книги, статьи, рецензии, путешествовал по миру. Он замечательно сказал о возрасте: «Возраст – это не причинный фактор и не свойство какого-то таинственного существа, это просто метр, с помощью которого измеряется время. Возраст в такой же мере ответствен за трудности последних лет, как и часы, висящие на стене»[2].

Правда, он добавлял: «С возрастом нарушается гармонический контакт духа и тела, тело перестает подчиняться требованиям разума. Гармоническое единство тела и духа – это большая иллюзия, свойственная молодым и здоровым. Когда тело подвержено болезням или травмам, оно ведет себя довольно странно. Как редко оно разумно и с уверенностью следует требованиям ума! Оно часто подводит нас. К тому же мы часто совершенно не знаем, как защитить себя. Для этого надо призывать экспертов. А мы сами оказываемся совершенно бестолковыми».

Ирландский поэт Йейтс тяжело переживал уходящие годы. Он говорил, что «старость – это эмиграция, когда собственная страна, как и любая другая, становится чужбиной». В одном из своих стихотворений он писал:

Что мне делать с этим абсурдом,

Я как карикатура во весь рост.

Дряхлый возраст привязался ко мне,

Как к собаке длинный хвост[3].

(Башня)

Мемуары – это попытка стимулировать свою память. Писать их непросто, так как нужно как бы заново переживать свою жизнь. В прошлом люди вели дневник, поэтому им легко было воспроизводить свое прошлое. В наше время мало кто постоянно ведет дневник, все мы страдаем от занятости, недостатка времени. И поэтому, садясь за воспоминания, полагаемся исключительно на свою память.

Что такое память? Оксфордский словарь указывает на несколько значений этого понятия. Одно из его значений – способность воспроизводить образы, ощущения или идеи, выработанные в прошлом. «Философская энциклопедия», в издании которой я принимал участие, рассматривает два типа памяти: индивидуальную память как способность индивида к сохранению и воспроизведению своего опыта и машинную (компьютерную) память. Когда я учился на философском факультете, я интересовался исследованиями памяти. Из зарубежных работ, посвященных памяти, я читал книгу Анри Бергсона «Память и материя». В этой работе французский философ выделяет два типа памяти: физиологическую, или двигательную, и истинную, образную, которая, по его мнению, определяет работу мышления. Большое значение для изучения роли памяти в процессе воспитания личности сыграли работы французского психолога Пьера Жане, который полагал, что память – определенный социальный способ приспособления к трудностям, которые преподносит нам изменчивое время. Жане считал, что изолированный от общества индивид вообще не обладает памятью, потому что он в ней не нуждается.

Современные психофизиологические исследования памяти во многом связаны с изучением локализации памяти в коре головного мозга. И хотя до сих пор не обнаружен какой-то центр мозга, отвечающий за работу памяти, известно, что в процессе научения и запоминания большую роль играет гиппокамп.

Следует отметить, что наряду с психологической, или индивидуальной, существует еще один тип памяти, который довольно редко становится предметом изучения, – историческая память. Об этой памяти мы ничего не найдем в психологических или физиологических исследованиях. И это вполне закономерно, потому что историческая память – функция культуры как мнемонического феномена, как системы, воспроизводящей прошлый опыт посредством традиций, обрядов морали. Искусство как область культуры и ее составная часть, очевидно, тоже может рассматриваться в качестве функции исторической памяти, как усвоение, запоминание и воспроизведение прошлого опыта посредством создания художественных образов.

Итак, можно говорить об индивидуальной и исторической памяти. Индивидуальная память может быть и у животных. Животные успешно запоминают прошлый опыт, они помнят место, где они живут, и способны возвращаться к нему, даже если их увозят за тысячи километров. Ученые считают, что некоторые животные, как, например, слоны, сохраняют память о своих предках – об этом свидетельствуют коллективные захоронения этих животных.

Но у животных отсутствует историческая память, эта память – исключительная принадлежность человека, о чем писал уже Аристотель в своем трактате «Память и воспоминание». Животное не запоминает свой родовой опыт. В своей работе «О пользе и вреде истории для жизни» Фридрих Ницше прекрасно показал отличие животной и человеческой памяти. Он считал, что память животного довольствуется ежеминутным, животное легко забывает прошлое и счастливо живет настоящим. Животное живет неисторически, оно растворяется в настоящем.

«Человек, – писал Ницше, – удивляется также и самому себе, тому, что он не может научиться забвению. Он навсегда прикован к прошлому; как бы далеко и быстро он ни бежал, цепь бежит вместе с ним… Человек должен всячески упираться против громадной, всё увеличивающейся тяжести прошлого. Наше существование есть непрерывный уход в прошлое, т. е. вещь, которая живет постоянным самоотрицанием, самопожиранием и самопротиворечием»[4].

Поэтому, по мнению Ницше, история и полезна, и вредна для жизни, полезна – поскольку она облегчает понимание опыта прошлого, и вредна, поскольку она ослабляет жизненный инстинкт человека, привязывает его к прошлому, от которого он не может освободиться.

Историческая память – связующее начало между разными периодами или этапами времени, между прошлым, настоящим и будущим. На эту функцию исторической памяти указал Николай Бердяев в «Смысле истории». По его мнению, историческое время разорвано на три части, каждая из которых восстает одна против другой. «Будущее восстает на прошлое, прошлое борется против истребляющего начала будущего. Исторический процесс во времени есть постоянная трагическая и мучительная борьба этих растерзанных частей времени – будущего и прошлого»[5].

Этот разрыв, постоянная вражда настоящего, прошлого и будущего происходит вечно. Преодоление этого разрыва, восстановление единства исторического процесса возможно только в исторической памяти. «Память, – пишет Бердяев, – есть основа истории. Без памяти истории не было бы. Всё историческое знание есть не что иное, как припоминание, как та или иная ее группировка, форма торжества памяти над духом тления»[6].

История предполагает наличие исторической памяти. Без этой памяти нет ни истории, ни культуры. Надеюсь, что мои воспоминания прольют свет не только на мой личный опыт, но и покажут судьбу моего поколения, его надежды, мечты, реальность и иллюзии.

Убитое войной детство

Я родился в городе Гайсине Винницкой области 20 октября 1935 г. Мой отец, Павел Георгиевич, родился в 1909 г. в Конотопе в бедной крестьянской семье. В юности он был простым пастухом. Затем поступил в Красную армию и стал профессиональным военным. Мать, Екатерина Яковлевна, происходила из крестьянской семьи, которая жила в Сибири.

Вообще-то детства у меня не было, если под детством понимать нормальные условия развития ребенка – игры, чтение детских книг, открытие мира. «Детство – это царство, где никто не умирает» – так называется стихотворение американской поэтессы Эдны Миллей. Мое детство пришлось на тяжелое военное время, когда смерть сопровождала меня и мою семью каждый день и каждую ночь. Войну мы встретили в городе Дрогобыче, на границе с Польшей, а в момент окончания Второй мировой войны я и моя семья оказались под Владивостоком, как бы перемахнув всю нашу необъятную родину. На это незапланированное путешествие ушло пять лет.

Хорошо помню первый день войны – 22 июня 1941 г. Тогда мне еще не исполнилось шести лет. Было раннее воскресное утро. Обычно, как я помню, воскресенье было праздником, отец приходил со службы, вся семья была вместе. Но в это воскресенье мы проснулись от гула самолетных моторов. Мы выбежали на балкон. Стрельбы не было. Был только слышен лай собак и рев самолетов с черными крестами на крыльях. Даже сейчас, через 70 лет, я отчетливо помню это зловещее небо. Самолеты летели так низко, что, казалось, с балкона нашей квартиры я видел головы летчиков в очках и черных шлемах. Самолетов было очень много, они закрыли собой всё небо. Но бомбежки не было.

Отец, собрав вещи, ушел на призывной пункт, и мы вновь увидели его только через четыре года. Моя мать, собрав в узелок нашу одежду, погрузила меня и мою сестру в товарный вагон, который шел на восток. Вагон до отказа был набит женщинами и детьми. Иногда налетали самолеты, начинался обстрел из пулеметов, поезд останавливался, и мы прятались под колесами вагонов. Так в течение нескольких лет мы двигались, переезжая из деревни в деревню, из города в город, с запада на восток. Вспоминать об этом времени тяжело – бомбежки, всполохи бомбовых разрывов, горячие, колючие осколки бомб, голод, холод. Местное население нам, беженцам, помогало как могло. Мы считались семьей военнослужащего, и нам полагалась помощь военных комитетов. Но что они могли нам дать? Я помню, что матери давали большие куски мела, который использовался для покраски сельских домов. Этот мел возили по деревням и меняли его на одежду и пищу. Это была наша единственная валюта, которая помогала найти пропитание. Почему-то в деревнях этого мела не было, и поэтому он обладал огромной ценностью. Нам он отбеливал невзгоды жизни беженцев. При этом я не помню, чтобы наша мать была в подавленном настроении. Она тратила все свои силы, чтобы спасти от плена и голода меня и мою сестру, и всячески поддерживала нас.

Я как-то умудрялся ходить в школу, но менял их раз за разом, потому что надо было бежать от немецкой армии. Поэтому в детстве у меня не было ни книг, ни игрушек. Лыжи мы делали сами, изгибая струганные доски в горячей воде, были и коньки, мы прикручивали их веревками к валенкам.

Самые страшные бомбежки мы пережили в городе Конотопе. Здесь фашистские бомбардировщики пытались уничтожить железнодорожный центр. Конотоп был нашей Хиросимой. Бомбы рвались вокруг, всюду были пожары. Не понимаю, как мы уцелели.

Более спокойной была жизнь в украинских деревнях. На Украине было много овощей, кукурузы, свеклы. В деревнях, где мы останавливались, были чистые и прохладные дома – мазанки. Около домов местные жители выкапывали землю и эти «копанки» наполняли водой. В жаркое время мы, мальчишки, проводили много времени, купаясь в этих рукотворных бассейнах. Украинцы были приветливы и дружелюбны к нам. Украинское население очень помогало нам, беженцам, лишенным одежды, крова и хлеба, выжить и сохранить себя. Конец войны мы встретили в Харькове, где нам дали комнату в большом доме. Отапливалась она электрической спиралью, которая натягивалась на деревянный каркас.

В это время мне было уже 10 лет, и я всё чаще водился с уличными мальчишками. Я пропускал школу. На чердаке нашего многоэтажного дома мы срубали стропила крыш и продавали поленья на местном рынке, зарабатывая себе деньги на стакан семечек. О том, что крыша дома могла рухнуть, мы как-то не задумывались.

В 1944 г. мы наконец встретили отца, которого не видели с начала войны. Он служил в транспортных войсках. Помню поездку с ним в Саратов, где находился его батальон, купание на Волге. Помню последний день войны с Германией в Харькове, где с крыши дома мы, мальчишки, наблюдали за салютом из ракетниц и автоматов. В Харькове в то время было холодно и голодно.

В Харькове на разборе разрушенных зданий работали немецкие военнопленные. Их было жалко, и мы приносили им поесть свеклу, которую можно было найти на брошенных огородах.

А потом отца послали на вторую войну, уже с японцами. Мы переехали под Владивосток, на станцию Седанка на берегу залива Петра Великого. А отец опять ушел воевать, но на этот раз ненадолго. Дальше Маньчжурии наша армия не дошла, так как японские войска не могли оказать никакого серьезного сопротивления. Отец вернулся с трофеями – самурайским мечом и ярким шелковым кимоно.

Жизнь на Дальнем Востоке была раем после голодной и разрушенной европейской части России. Здесь было вдоволь рыбы, огромные порции красной икры, которую я, правда, ненавидел и отказывался есть. Хлеб надо было получать по карточкам, стоять в долгой очереди. Но можно было купить гаолян, из которого можно было варить сносную кашу. А потом нас стали забрасывать американскими продуктами, полученными по ленд-лизу, – банками с крабовыми консервами, белой, не виданной никогда в жизни мукой и молочным порошком, который можно было брать из банки прямо в рот и обязательно размачивать слюной, чтоб не задохнуться. Ничего более вкусного я до того времени никогда не ел.

Но самое главное заключалось в волшебной природе и мягком, субтропическом климате Приморья. С высокого берега вдали в море виднелся остров с чудны́м названием Коврижка. Голубое, чистое море кишело рыбой и всяческой живностью. На берегу после прибоя можно было встретить крабов, осьминогов, морских черепах и огромные кучи водорослей – агар-агара. Всё лето до самого конца октября я проводил в воде, купался, нырял, загорал на берегу. На небольших пологих сопках можно было найти ягоды, грибы, дикий виноград – кишмиш. На сопках надо было быть внимательными, порой здесь попадались небольшие, но ядовитые змейки. Весной, когда к берегу приходило первое тепло, вместе с ним приплывали тысячи медуз, больших и маленьких. Маленькие нещадно жалились, но ожог проходил через несколько часов. С большими нужно было обращаться осторожно, они были очень красивыми, многоцветными, но плавали в одиночку, так что их всегда можно было обойти.

В общем, после всего испытанного во время войны я впервые блаженствовал. Судьба с некоторым опозданием подарила мне несколько лет убитого войной детства. Школу я помню плохо, она была где-то далеко от нашего дома, надо было не меньше часа добираться до нее. Я тогда не знал такого слова, как «робинзонада», но когда я теперь вспоминаю этот краткий период моей жизни, мне на ум почему-то приходит именно оно.

Правда, война всё еще напоминала о себе. Я опять помню военнопленных, на этот раз японских. Они находились в лагере, но им позволяли свободно выходить из него в поисках пищи на берег океана. Тогда я удивлялся – что можно было найти на песчанном берегу? Я не знал, что пленные собирали наиболее полезную и здоровую пищу – креветки и водоросли. Теперь такой обед в японском ресторане мне порой не по карману. Но в то время я не был знаком с японской кухней.

Помню, рядом с нами в поселке жило много корейцев. Они выращивали фантастические овощи у себя на огородах, но для этого они использовавали нечистоты всех соседних общественных туалетов. Пестрое население поселка жило в дружбе, не было никаких национальных конфликтов или неравенства по принципу рождения.

Я жалею, что пришлось мало пожить в условиях дальневосточной «робинзонады». Но надо было учиться, а мои школьные занятия не были систематическими. За время учебы мне пришлось переменить 10–15 школ. Поэтому не было постоянных учителей, условия обучения были различными. Окончил я школу под Москвой, в городе Дмитрове, куда перевели служить отца. Здесь был хороший коллектив преподавателей, в особенности по литературе. В то время Дмитров был провинциальным городом с деревянными домишками со слепыми окнами. Задняя часть домов на улице, где я жил, выходила на канал Москва – Волга. По вечерам город казался пустынным. Единственным развлечением того времени были трофейные американские фильмы, которые поступали в прокат из захваченного нами немецкого киноархива. Эти фильмы у меня, да и не только у меня, создали первые представления о Голливуде, да и об Америке вообще.

Школа находилась в центре города, за высоким валом, окружающим древнюю часть города. Этот вал был длиной 980 м и высотой до 20 м, внутри него возвышался величественный Дмитровский собор. Школа стояла у самых его пределов. У нас были хорошие учителя, в особенности по литературе и истории. Летом можно было купаться в канале. Мы снимали деревянный дом на центральной улице города, недалеко от этого канала. Теперь его снесли, и город неузнаваемо изменился. В этом городе новая архитектура, новые улицы, спортивные сооружения. С мэром этого города, молодым человеком, я иногда играю сейчас в теннис. Но в Дмитрове по-прежнему много истории, славной – когда он был более значительным городом, чем Москва, и прóклятой – когда Дмитров при советской власти стал центром ГУЛАГа, где на стройке канала гноили тысячи и тысячи людей.

Канал Москва – Волга сооружала армия заключенных, которая в 1937 г. насчитывала 192 тыс. подневольных рабочих. Помимо рецидивистов в ней находились политзаключенные – СОЭ (социально опасные элементы) и СВЭ (социально вредные элементы). Центром, где содержались заключенные, был Дмитрлаг, который помещался на территории бывшего монастыря, расположенного на окраине города Дмитрова. Я посещал этот огромный монастырь в 70-х гг., он поразил меня своими размерами. Но в конце 30-х гг. в монастыре было тесно – сюда свозили тысячи заключенных, которые получали высокое звание «каналоармейцев», но содержались как рабы. По сути дела, это была армия рабочих, построенная по образцу рабовладельческого общества. Пища была скудная, спали на нарах. Тех, кто был не в состоянии работать, расстреливали неподалеку от монастыря.

Все работы по строительству канала производились вручную. На протяжении 108 км стройки работали только два экскаватора, которые углубляли основное русло канала до 5,5 м. Вся основная масса работ производилась с помощью лопат, тачек и носилок. Руководил этой стройкой майор госбезопасности Семен Фирин, шефом стройки был Г. Ягода, глава ОГПУ НКВД. На стройке погибли тысячи заключенных. Но официальная пропаганда восторженно писала о фактах «перековки» заключенных, исправления их непосильным трудом. На стройку приезжали писатели во главе с Максимом Горьким, которые прославляли ее. После того как в апреле 1939 г. по каналу прошел первый караван судов, часть заключенных из числа рецидивистов, работавших на стройке канала, была досрочно освобождена. Остальные продолжали гнить в лагерях как социально вредные элементы общества. Всё это приходится вспоминать, когда из своего окна я гляжу, как по каналу величественно проходят огромные белые теплоходы, провозя туристов из Москвы на Волгу и обратно.

Правда, тогда я ничего не знал о мрачных тайнах этого древнего города. Власти города и сейчас не стремятся афишировать прошлое. Исторический музей, находившийся в соборе, выставил как-то фотографии лагеря, но получил от городских властей указание снять их. Теперь я живу в доме творчества на Икше, в нескольких десятках километров от Дмитрова, но не люблю туда возвращаться. Это не моя родина, хотя город обновляется, строятся новые дома, улицы, магазины. Я чувствую, что в этом районе, несмотря на его живописность и новоявленные горнолыжные базы, построенные в районе поселка Турист, плохая энергетика.

Московский государственный университет

Еще живя в Дмитрове, я часто посещал Москву. Для провинциального мальчишки всё в Москве казалось первоклассным, замечательным, столичным – Большой театр, парк Горького, Кремль, университет. Однажды посетил Мавзолей, отстояв километровую очередь, и на всю жизнь получил отвращение к реанимации трупов. Всё казалось и заманчиво близким, и в то же время недоступным. В 1952 г., окончив школу, я подал документы на философский факультет МГУ. Для этого пришлось просить разрешения в Министерстве высшего образования, ведь в 1952 г. мне еще не было 17 лет, положенных по закону для поступления в высшее учебное заведение. Вообще-то я мечтал об изучении океанографии, но в 10-м классе я начитался Н. Г. Чернышевского и вкусил яда философского познания, которым разбавлял скуку школьных сочинений по литературе.

Но по конкурсу я не прошел, не хватило одного балла. Казалось, прощай, университет, прощай, мечта. Но оказалось, что с моими баллами можно было устроиться на заочное отделение. Это лишало меня стипендии, но открывало доступ на лекции. Я снял маленькую комнату в Тетеринском переулке у Котельнической набережной, которую делил с набожной старушкой. Отец ежемесячно присылал мне деньги на питание и за комнату. Практически я только ночевал в доме, всё остальное время проводил в университете и в библиотеке.

Студенческая жизнь, которая длилась с 1952 по 1957 г., меня увлекала. Весь университет умещался в то время в двух зданиях на Моховой, а философский факультет – на одном этаже на Моховой, 9. Потом факультет переместился вглубь двора, по соседству с Первым медицинским институтом. Из окна нашего буфета было хорошо видно, как медики препарируют трупы в анатомическом театре. Это приучало к философскому взгляду на вещи.

На одном курсе со мной учились Э. Ю. Соловьев, Ю. М. Бородай, О. Г. Дробницкий, П. П. Гайденко, Д. Х. Лахути, В. К. Финн. На один курс старше нас были В. А. Лекторский, Н. В. Мотрошилова, П. В. Алексеев, В. М. Межуев, В. С. Швырев. Младше нас были Р. Ф. Додельцев, Д. Д. Средний, К. М. Долгов и др. Большинство из моих сокурсников, как и я сам, были приезжими из различных городов России. Костя Долгов долгое время ходил по факультету в тельняшке, как бы напоминая всем нам о своей службе на флоте.

На факультете помимо деканата и кафедр существовали зародыши студенческой организации. Был спортсовет, который занимался развитием спорта на факультете. В спортзале разыгрывалось межфакультетское первенство по баскетболу и волейболу. Я был включен в волейбольную команду, и мы пытались оказывать посильное сопротивление другим, более продвинутым в спортивном отношении факультетам. Эти усилия нашли даже отражение в серии дружеских шаржей в журнале «Крокодил». Кроме того, я стал помогать в издании стенгазеты «Трибуна спортсмена», которую редактировал Борис Грушин, тогда еще аспирант. Вся эта общественная деятельность очень помогла мне в учебе. Студенческий совет рекомендовал перевести меня на очное отделение. И эта рекомендация была принята. Так через полтора года я оказался полноценным студентом со всеми правами и обязанностями.

Главное – я устроился в общежитие на Стромынке. Большое замкнутое по квадрату, очевидно, монастырское здание давало приют всем иногородним студентам. Для меня условия казались роскошными. Впервые у меня было что-то свое – своя койка, тумбочка, а за общим столом можно было есть и пить чай. Несмотря на то что в комнате помещалось 5–6 человек, жили хотя и в тесноте, но дружно. Помнится, я делил комнату со своими сокурсниками Эрихом Соловьевым и Юрием Бородаем. Чтобы высыпаться, в морозные ночи открывали окна. Ведь вставать надо было рано, чтобы бежать на трамвай, а затем на метро от Сокольников до Охотного ряда. К тому же я стал получать стипендию, это повысило мой социальный статус и дало возможность покупать какие-то книги.

В то время в букинистических магазинах можно было встретить редкие издания, например отдельные тома из собрания сочинений Ницше. Стоили они всего 10 рублей. Новые издания по философии были неинтересными, но зато издания 30-х гг. были замечательными.

Впрочем, недостатка в литературе не было. Во-первых, на лекциях я подружился с Делиром Лахути, сыном известного персидского поэта и революционера Абулькасима Лахути. Делир и его отец, которого я застал в живых, жили в доме правительства напротив Кремля. Абулькасим Лахути, говорят, эмигрировал в Советский Союз после того, как он организовал восстание в Персии. На первом съезде советских писателей он был одним из старейших и уважаемых авторов, авторитет которого признавали все советские писатели. Но ходили слухи, что Лахути сочинил в духе восточной поэзии нравоучительную притчу о великом садовнике, который знает, где у него в саду растет роза, а где – чертополох, и он не будет вырывать с корнем хорошие цветы. Сталину, который перепалывал свой сад без особой любви к цветам, считая, что всё, что растет, – чертополох, не понравилось, что его кто-то учит, и он повелел, чтобы Лахути не выходил из своей квартиры. Впрочем, весь дом на набережной, как известно, был большой комфортабельной тюрьмой. Под домашним арестом здесь жили десятки опальных людей, принадлежащих к интеллектуальной и технической элите общества.

Я приходил в квартиру Лахути и встречался с его легендарным отцом. Это был маленький, очень гостеприимный человек. В доме была грандиозная библиотека классической и новой литературы. Мы с Делиром читали эту литературу на нудных, идеологических лекциях, занимаясь самообразованием. Я помню, что в это время я перечел все русские издания Шекспира, Шиллера, Гёте, Сервантеса.

Кроме того, в университете была замечательная Фундаментальная библиотека, составленная из фондов, подаренных библиотеке профессорами университета. Заниматься в этой библиотеке, расположенной в здании башенного типа, было и полезно, и приятно. Здесь можно было найти редкие книги. К тому же в библиотеке собирались студенты разных гуманитарных факультетов. Я помню, что на площадке перед читальным залом часто стоял молодой, кудрявый Гриня Ратгауз, крупнейший знаток Гёльдерлина и немецкой классической поэзии. Вокруг него собиралась толпа молодежи, обсуждались новинки литературы и новости политики. Для нас, студентов, эта библиотека была своеобразным клубом.

Правда, в университете на Моховой был и студенческий клуб (теперь это университетская церковь). Здесь можно было репетировать. Я немного играл на скрипке, и под руководством консерваторского профессора Тэриана мы разучивали Неоконченную симфонию Шуберта. В клубе сформировался замечательный театральный коллектив, в который входили как профессиональные, так и непрофессиональные актеры. В 1956 г. студия поставила пьесу чешского автора Павла Когоута «Такая любовь». Главную роль в ней сыграла Ия Савина. Одну из главных ролей играл преподаватель университета Всеволод Шестаков, я запомнил его имя, очевидно, потому, что он был моим однофамильцем. Совершенно не помню в этом спектакле Аллу Демидову, которая тогда была студенткой экономического факультета. Теперь мы с Аллой соседи по дому творчества кинематографистов на Икше и часто вспоминаем наши студенческие годы. Спектакль произвел настоящий фурор, его посещала вся Москва. Вряд ли так посещаются службы в церкви, которая теперь отняла у студентов помещение на улице Герцена.

В начале 50-х гг. на факультете обучались иностранные студенты, как правило, из стран так называемой народной демократии. На нашем курсе учились трудолюбивые немцы из ГДР, группа китайских студентов, которые, правда, потом быстро исчезли. Были чехи, несколько венгров, среди которых хорошо помню Юру Маркуша, который впоследствии стал секретарем Дьёрдя Лукача периода его участия в демократическом правительстве. Среди иностранных студентов на нашем курсе были два албанца, довольно милые и старательные студенты. К сожалению, один из них сошел с ума на почве военной истерии, он считал, что под высотным зданием МГУ заложена атомная бомба. Так что в национальном и культурном отношении это был своеобразный Ноев ковчег.

Программа обучения философии была довольно пестрой. Помимо идеологических предметов – диамата, истмата и истории КПСС – этого обязательного «тривиума» советского образования, нам преподавали элементы естественнонаучных дисциплин – основы дарвинизма, высшую математику, психологию и еще какие-то предметы, которые теперь трудно вспомнить.

Деканом факультета в мое время был Василий Сергеевич Молодцов, который начал свою карьеру на физико-математическом факультете. Поэтому он устраивал разнообразные курсы по естественным и смежным наукам, в частности по философским вопросам языкознания. Как и вся страна, мы изучали гениальный труд И. В. Сталина по вопросам языкознания. Я помню, что нас собирали со всех курсов на лекцию трубадура сталинской эпохи академика Т. Д. Лысенко, который в течение двух часов истерично выкрикивал анафемы в адрес генетики.

В общем, в программе обучения было много чего для промывания мозгов. В особенности убоги были лекции по русской философии, которые читали И. Я. Щипанов, М. Т. Иовчук, Г. С. Васецкий. Но были и хорошие лекторы. О «Капитале» Маркса неплохо, чисто аналитически, без всякой идеологической интерпретации, читал лекции испанец Мансилья. Историю философии читали Теодор Ильич Ойзерман и Василий Васильевич Соколов. Прекрасные лекции по Канту и кантианству читал Валентин Фердинандович Асмус. Их приходилось тщательно записывать, потому что учебники по истории философии были догматизированы и пользоваться ими не было никакой возможности.

С самого начала поступления на факультет я интуитивно почувствовал, что философии можно обучиться единственным способом – посредством изучения истории философии. Поэтому я с увлечением стал читать произведения мыслителей прошлого и слушать лекции по истории философии.

Надо сказать, что изучать историю философии было непросто, так как переводы многих философских сочинений отсутствовали, а хороших учебников по истории философии не было. На факультете были живы воспоминания о недавнем идеологическом погроме – обсуждении учебника по истории западноевропейской философии, или, как его называли студенты, «серой лошади». Погром этот был начат по инициативе одиозной фигуры – философа З. Я. Белецкого, заведующего кафедрой диалектического и исторического материализма. Врач по образованию, Белецкий философии не знал, но крепко держался за догматы марксизма-ленинизма. Белецкий принес много бед философскому факультету. Он писал обличительные письма Сталину, которые, по сути дела, были доносами. В особенности он обличал авторов третьего тома «Истории философии», где речь шла о немецкой философии. Ее авторы воздавали должное Канту и Гегелю, развивавшим идею историзма и диалектики. Напротив, Белецкий называл Гегеля мыслителем, обосновывающим нацистскую национальную идею. Сталин поддержал Белецкого, в особенности его нападки на изучение гегелевской философии, которая, очевидно, ему самому не далась. В результате обсуждения этого учебника по истории западноевропейской философии в ЦК КПСС он был признан идеологически несостоятельным, зараженным вирусом «европоцентризма». После этого обсуждения многие философы потеряли работу и вынуждены были уйти из Института философии или с философского факультета. Среди них был молодой М. Ф. Овсянников.

До смерти Сталина Белецкий доминировал на факультете. Зиновий Белецкий считал, что истина материальна, а все ее вековые поиски – дань идеализму. О нем ходило много мрачных историй, он фигурировал в гимне философов, где, как мне помнится, были такие слова:

Над истиной люди трудились века,

Корпел наш умишко простецкий.

В реальность ее возродил, ха-ха-ха!

Мыслитель Зиновий Белецкий.

Среди философов, с которыми я общался в моей юности, был довольно высокий процент людей, подвергшихся репрессиям в 30-е гг. Назову хотя бы три имени – А. Ф. Лосев, Я. Э. Голосовкер, которые побывали в лагерях, и А. С. Спиркин, отсидевший пять лет в тюрьме на Лубянке по сфабрикованному политическому делу. Но к этим персонажам я еще вернусь позже.

В то время кумиром всех молодых студентов на факультете был Эвальд Васильевич Ильенков. Сын известного писателя, редактора популярного издания «Роман-газета», Эвальд получил хорошее образование. Он отличался глубоким, вдумчивым, критическим умом. Его главным интересом были проблемы диалектической логики как метода мышления. В 1954 г. Эвальд Ильенков и его приятель Валентин Коровиков, географ по образованию, выступили со своими знаменитыми тезисами. Они предложили уточнить предмет философии как науки. Должна ли философия заниматься всем без разбора, или же у нее специальный предмет? Если да, то в чем же он состоит? Молодые реформаторы объявили, что философия должна заниматься логикой познания, тогда как исторический материализм как идеологическая наука должен быть исключен из предмета философии.

Эти тезисы вызвали шуму не меньше, чем те, что в свое время прибивал на двери собора Лютер. Если студенты поддерживали Ильенкова и Коровикова, то начальство решило иначе. Оно осудило эти злополучные тезисы и отлучило Ильенкова и Коровикова «от церкви». Иными словами, им было запрещено преподавать. Правда, Ильенков остался на факультете, а Коровикову пришлось уйти. Впоследствии их сторонники назывались бранным термином «гносеологи». Помнится, в деканате обсуждали мою кандидатуру на какой-то общественный пост, но отвели, так как кто-то сказал: «Но он ведь гносеолог». Парадоксально, но в то время даже гносеология на философском факультете была идеологически опасной.

Ильенков был центром стихийно сложившегося философского кружка. Он жил в самом центре города – в начале улицы Горького, напротив Центрального телеграфа. Поэтому к нему приходили все, кто шел с философского факультета. Здесь бывали Борис Грушин и Юра Щедровицкий, Саша Зиновьев и Мераб Мамардашвили, Карл Кантор и Борис Шрагин. Поначалу Эвальд много пил, а затем резко и бесповоротно отказался от алкоголя. Тем не менее у него в доме можно было и поспорить, и рассказать новый анекдот, и послушать музыку. Эвальд любил Рихарда Вагнера, и ему удалось переписать на пленку всё «Кольцо Нибелунгов». Так что за слушанием музыки засиживались у Эвальда далеко за полночь.

В 50-х гг. мы, молодые студенты, ощущали, хотя еще довольно смутно, что в философской науке происходят серьезные изменения, и что приходит конец догматическому марксизму-ленинизму, который мы были вынуждены не без отвращения изучать. Во главе этой реформы, а правильнее было бы сказать – революции, стояли два молодых человека, в то время аспиранты философского факультета – Эвальд Ильенков и Александр Зиновьев. Они открыли дорогу новой философской проблематике, связанной с методологией мышления и научного познания. Хотя оба занимались общими проблемами, подход у каждого был особенный. Ильенков продолжал традицию немецкой классической философии, в особенности Гегеля. Зиновьева больше интересовали вопросы структуры и систематизации знания.

Каждый из них создал свою школу. Из школы Зиновьева вышли Мераб Мамардашвили, Борис Грушин, Георгий Щедровицкий. Школа Ильенкова была более многочисленна, поскольку он читал лекции на факультете, на которых присутствовали многие студенты. Как кто-то из студентов сказал, кажется, Эрих Соловьев: «Все мы вышли из ильенковской шинели». В 1960 г. Ильенков издал книгу «Диалектика абстрактного и конкретного в “Капитале” Маркса». Правда, еще раньше логикой «Капитала» стал заниматься Зиновьев, написавший в 1954 г. диссертацию на эту тему. Книга Ильенкова оказала огромное влияние на многих студентов и аспирантов независимо от того, к какой школе они принадлежали. Логику «Капитала» стали изучать буквально все. Эта тема стала предметом диссертаций, статей и книг Александра Зиновьева, Мераба Мамардашвили, Бориса Грушина, Георгия Щедровицкого, Генриха Батищева, Владислава Лекторского.

Любопытно, что студенты философского факультета 50–60-х гг. не принадлежали к элитарным или состоятельным семьям. Только 5 % из их числа были выпускниками московских школ. Остальные 95 % составляли выходцы из самых различных областей Советского Союза, причем далеко не всегда из крупных городов, а чаще всего из сельской местности. Всё это свидетельствовало, что молодое поколение этого времени было проникнуто духом если не свободы, то освобождения. Оно испытало на себе две тирании: войны и сталинизма. В 1945 г. Советская армия вместе с союзниками победила гитлеровский фашизм и стала освободительницей Европы. А в 1953 г. умер Сталин, и вместе с его смертью покачнулась железная диктатура сталинизма. Эти две тирании сказались на судьбах людей философской профессии. Известно, что на фронтах войны погибло 10 сотрудников Института философии, а в сталинские лагеря было отправлено 115 человек[7]. Теперь всё это было в прошлом, и молодые люди, пришедшие на философский факультет, были свободны в мыслях и в поведении от этих двух страшных тираний ХХ в.

Благодаря открытости и общительности, бытовавшим на факультете, новые философские идеи не замыкались в узком кругу, а широко расходились по всей стране. Так начинала формироваться школа. Ильенков обладал способностью объединять людей разного поколения – и молодых, начинающих жизнь в науке, и людей уже опытных, прошедших суровую школу 30-х гг. Я и мои друзья были представителями молодого поколения. Но наибольший интерес представляет дружба с Ильенковым Михаила Алексадровича Лифшица, о которой он рассказывает в своей книге «Диалог с Эвальдом Ильенковым». Дружба эта началась на почве письма Лукача, указывающего Ильенкову и его друзьям, переводившим книгу «Молодой Гегель», на Лифшица как на эксперта по Гегелю. Ильенков пришел с этим письмом к нему, и, как пишет Лифшиц, «с этого первого посещения началась наша дружба».

С другой стороны, Лифшица интересовала интерпретация Эвальдом Васильевичем гносеологических проблем, в частности его статья «Идеальное» во втором томе Философской энциклопедии. Лифшиц подчеркивал, что Ильенков подходил к решению философских проблем как профессиональный философ, отвергая всякую моду и модничанье и уж конечно всякие поправки на идеологию и политику. Лифшиц писал об Ильенкове:

«Ильенков был настоящим философом, если такая профессия существует. Во всяком случае, он ставил вопросы онтологические и гносеологические, искал решения их на почве диалектического метода, в садах истории философии и в других специально отведенных местах»[8].

Читая «Диалог», чувствуешь даже некоторую зависть Лифшица как человека 30-х гг. по отношению к той философской свободе и концентрации на самом процессе мышления, которая отличала Ильенкова как представителя нового философского поколения.

Сашу Зиновьева помню не на факультете, а в Институте философии. Он был намного старше нас и писал диссертацию тогда, когда я еще готовил свои курсовые работы. Он прошел всю войну, служил в танковых войсках, хотя его полк танков не получил, потом был военным летчиком. Окончил войну в звании капитана. И сегодня его портрет в военной форме можно увидеть на первом этаже Института философии.

Сразу после войны Зиновьев поступает на философский факультет, после окончания которого остается в аспирантуре. Затем он поступает в Институт философии, где в 1954 г. защищает кандидатскую диссертацию на тему «Логика “Капитала” К. Маркса». К сожалению, она не была опубликована и поэтому известна только немногим. Она вышла в свет только в 2002 г.

Саша обладал помимо своих научных знаний как логик огромным сатирическим талантом. Вместе с Эрихом Соловьевым они выпускали в Институте философии стенгазету, посмотреть которую съезжалась вся Москва. В ней все институтские события иллюстрировались в острых карикатурах и сопровождались остроумными стихотворными пародиями, в том числе на институтское начальство. Из-за этого газету вскоре закрыли. От стихотворной сатиры Зиновьев перешел к сатирической прозе, написав серию книг о сталинской эпохе. Первой была книга «Зияющие высоты», описывающая некую страну Ибанию и все ибанские учреждения. Несмотря на все предосторожности, книга попала за границу, где была напечатана. Это послужило причиной высылки Зиновьева в ФРГ. Но здесь сатирический талант Саши только расцвел, и он красочно описал гротескный тип Homo Soveticus, который и поныне здравствует в России. Зиновьев отказался участвовать в строительстве «зияющих высот», но он вернулся на родину, когда возникли надежды, что старый мир рухнул навсегда.

Позднее на факультете появился еще один преподаватель, который сыграл в моем философском образовании большую роль. Это был Михаил Федотович Овсянников. Он был аспирантом у Георга Лукача, который одно время жил в России. От Лукача Овсянников получил глубокие знания немецкой философии, в особенности Гегеля.

В библиотеке я познакомился с кандидатской диссертацией Михаила Федотовича «Гегель и Бальзак о судьбе искусства в капиталистическом обществе», которую он написал и защитил под руководством Лукача. Это была замечательная работа, основанная на многочисленных источниках и документах, соединяющая философскую глубину с филологической точностью. Гегеля Овсянников знал не из пересказов, переводов или популярных адаптаций, а из первых рук, на основе немецких источников.

Поэтому мы, студенты 3-го курса, обрадовались, когда узнали, чтооткрывается спецкурс по «Феноменологии духа» Гегеля. Я и Эрих Соловьев немедленно записались на его занятия и стали усиленно их посещать. Должен сказать, это была хорошая философская школа. Мы читали текст Гегеля и комментировали его. Михаил Федотович нам помогал ориентироваться в сложном диалектическом мире немецкого идеализма.

Я до сих пор храню конспекты этого семинара. Приход Овсянникова на философский факультет был большим событием для нас, студентов. Многое изменилось и в его жизни. Преподавание философии позволило ему преодолеть ту травму, которую принесло ему отлучение от философии. Я помню свое посещение его жилища, которое располагалось в общежитии Педагогического института. Эта была небольшая, темная комната, в которой находились еще какие-то жильцы. Позднее, после того как на Ленинских (ныне – Воробьевых) горах было возведено здание университета, Михаил Федотович получил квартиру в профессорском корпусе. Но к тому времени он уже был заведующим кафедрой марсистско-ленинской эстетики.

Михаил Федотович много работал – читал лекции, писал книги и статьи, руководил кафедрой эстетики и философским факультетом. Но у него было любимое занятие – фотография. Он всегда носил с собой фотоаппарат и часто совершенно неожиданно начинал снимать. Сегодня его фотографии – замечательный документ, свидетельствующий о наблюдательности и постоянной сосредоточенности ума.

Большим событием, которое изменило жизнь университета, и прежде всего философского факультета, была смерть Сталина. Я встретил ее распятым на решетке университетских ворот со стороны улицы Герцена.

Виной всему было желание выспаться. 6 марта 1953 г. я проснулся в общежитии на Стромынке довольно поздно. Все мои товарищи уже ушли на лекции, а я решил пойти на занятия позднее. Но когда я вышел из метро в центре, я не узнал Москву. Всюду стояли военные машины, ряды солдат, которые перекрывали проход к центру. Город был в шоке. Умер великий Генералиссимус, вождь и отец народов, величайший диктатор, которого только знала история со времен Римской империи. Осиротевший народ понуро тек в Дом Союзов, чтобы проститься с ним. Дорогу толпе преграждали войска. В возникающей давке люди теряли обувь, одежду, даже жизни.

Меня швыряло в толпе, как щепку в океане. Я постарался выбраться из нее и добраться до университета, куда меня, как пчелу в улей, вел инстинкт. Почему-то хотелось попасть на факультет, быть рядом с товарищами. Я перебирался по кузовам машин, убегал от военных и постепенно приближался к университету по улице Герцена. Наконец я достиг ворот университета и, отрываясь от преследователей, бросился к ним. Увы, они были закрыты. Как в фильмах Эйзенштейна, я взобрался на решетку ворот, но был снят с нее солдатиками, которые заломили мне руки за спину и отбросили от ворот alma mater. Хорошо, что меня при этом не побили. Так на решетке (хорошо, что не за), я встретил смерть Великого Кормчего.

После смерти Сталина в области идеологии появились первые, еще слабые, а потому привлекательные признаки «оттепели». Одним из таких признаков нового идеологического климата было появление на факультете новых философских предметов и дисциплин, в частности эстетики. Наряду с «тривиумом» марксистских дисциплин на факультете стали появляться «свободные искусства» (liberal arts). Интерес к эстетике был огромным, так как эта наука признавала личностные оценки, суждения вкуса, признание красоты как огромной духовной силы, которая, по словам Достоевского, может «спасти мир». Во всех вузах страны стихийно возникали «кружки по эстетике», на которых читались доклады, обсуждались проблемы искусства, велись дискуссии о поэзии, музыке или живописи. Помнится, всех тогда занимала дискуссия «физиков» и «лириков», выяснявших, что важнее в жизни – наука или искусство. Такой кружок по эстетике, кажется, первый в стране, возник и на философском факультете. Я долгое время был старостой этого кружка. А его научным руководителем был Виктор Константинович Скатерщиков, который был одним из первых преподавателей эстетики на философском факультете. Но вскоре эстетика конституировалась как философская наука. Этому способствовало основание кафедры марксистско-ленинской эстетики (так она тогда называлась) на философском факультете. Возглавил эту кафедру М. Ф. Овсянников. Вслед за Московским университетом курсы эстетики стали читать во всех крупных вузах страны в качестве обязательного предмета. Настал настоящий эстетический бум, который сопровождался изданием книг и учебников, организацией дискуссий и конференций, появлением огромного числа студентов и аспирантов, желающих специализироваться на проблемах эстетики. Когда Михаил Федотович совмещал должности декана философского факультета и заведующего кафедрой эстетики, у него на кафедре было до 50 аспирантов. Казалось, вся страна превратилась в Общество любителей эстетики.

Михаил Федотович был добрейшим человеком. Он стремился помочь каждому, кто искал свой путь в науку. Порой его добротой пользовались недобросовестные люди, которые стремились найти себе комфортное место в его тени. Таким, например, был Е. Г. Яковлев, который дослужился до поста заместителя заведующего кафедрой. Бывший специалист по атеизму, он плохо знал философию и был совершенно некомпетентен в вопросах искусства. Он способствовал быстрой девальвации эстетики как науки. Мне неоднократно приходилось обнаруживать в диссертациях, представленных на кафедру, откровенный плагиат, занимавший порой десятки страниц. Значит, они плохо обсуждались, если вообще обсуждались перед защитой, а за это отвечал Яковлев. Уровень его собственных публикаций был ниже всякой критики. Я как-то сделал обзор работ Яковлева, получился настоящий фельетон. Жалею, что не опубликовал его.

Как яркий представитель «школьной эстетики», Е. Г. Яковлев часто радовал нас своими оригинальными открытиями. Например, не считаясь с Леонардо да Винчи и многими другими авторитетами в области эстетики, он вдруг объявил, что главным эстетическим чувством является не зрение, а обоняние. Декартовское «Cogito ergo sum» превращалось у него в формулу «Я нюхаю, значит, я существую». Или же он глубокомысленно провозглашал, что гибель Римской империи объясняется недостатком полноценных эстетических теорий. Отсюда следовало, что современная цивилизация держится усилиями профессиональных эстетиков, в том числе самого Е. Г. Яковлева.

Все эти по-детски наивные, фантастические и шаловливые мысли профессор эстетики не стеснялся предавать гласности и украшал ими свои книги. Пожалуй, его сентенции не уступали рассказам другого мэтра от эстетики, А. Разумного, о «бюргерских замках», которые так талантливо высмеял М. А. Лифшиц. Таковы были замечательные экзерсисы «школьной эстетики».

Михаил Федотович не обращал внимания на своего подопечного. Он был неисправимым оптимистом, полагая, что логика науки, накопление знания, несмотря ни на что, приведет к положительному результату, к победе знания над невежеством, добра над злом. Он никогда не спорил, ни обличал, не ввязывался в дискуссии. Можно сказать, что он фанатично, по-крестьянски верил в некий Мировой разум. Эта вера ощутима в каждой его работе, она придавала смысл и содержание его неустанным трудам. Похоже, что он не ошибался. Его работы еще долго будут служить прогрессу научного знания и образования.

Надо сказать, что далеко не всё в этой молодой дисциплине было на высоком научном уровне. В ней было много наивного, порой просто примитивного. Слово «эстетика» применялось буквально ко всему – «эстетика труда», «эстетика спальни», «эстетика поведения». Уровень преподавания эстетики в ряде учреждений, особенно провинциальных, был низким. Часто эстетикой занимались люди без философского образования, те, кто не нашел себе места в своей области – филологии, истории. Ироничный Михаил Александрович Лифшиц, написавший замечательный полемический трактат «В мире эстетики» против такого рода учености, называл этот способ философствования «ученым дилетантизмом», а многочисленные эстетические сочинения – «школьной эстетикой». Я разделял его скептицизм относительно марксистско-ленинской теории эстетики и занимался поэтому главным образом историей эстетики. В этой области я находил в Михаиле Александровиче не только учителя, но и союзника и коллегу.

На факультете некоторое время преподавал психологию Александр Романович Лурия, психиатр с мировым именем. Его работы о функциях головного мозга были известны во многих странах. К тому же, несмотря на трудное время, Лурия читал лекции в Сорбонне и США. Александр Романович проявлял интерес и к психологии искусства. На этой почве мы с ним как-то разговорились, и он порекомендовал мне поработать в домашнем архиве Сергея Михайловича Эйзенштейна. Для этого он рекомендовал меня жене Эйзенштейна П. М. Аташевой. Она жила на Кропоткинском бульваре, куда меня и пригласила.

Аташева обитала в небольшой квартире на первом этаже. При входе я увидел прежде всего знаменитые маски, которые Эйзенштейн привез из Мексики. В то время началось издание собрания сочинений Эйзенштейна, но оно не было закончено. Аташева любезно предоставила мне возможность познакомиться с рукописями Эйзенштейна, которые еще не были напечатаны. Я был поражен разнообразием интересов Сергея Михайловича и глубиной его знаний. Его интересовало всё связанное не только с кинематографом, но и выразительным языков других видов искусств. Он читал много книг об искусстве и был хорошо знаком с эстетическими трактатами. Сам прекрасный рисовальщик, Эйзенштейн проявлял особый интерес к графике, к европейской и японской гравюре. Особенно меня заинтересовала прекрасная статья Эйзенштейна о Хогарте, где он доказывал, что эстетическая теория английского художника может быть вполне применена к современному кинематографу. Поскольку в то время не было никаких средств для копирования, я сделал много выписок из рукописей Эйзенштейна.

Помимо постепенного подъема новых философских дисциплин, в числе которых были математическая логика и история науки, были и другие признаки наступающей «оттепели». К ним относилась деятельность научно-студенческого общества (НСО), которое не подчинялось деканату, партийной и профсоюзной организациям, контролирующим идеологическую жизнь факультета. На факультете стали активно работать кружки, на которых студенты читали и обсуждали доклады. Вся эта деятельность нуждалась в отражении, в каком-то письменном органе. Так возник «Журнал НСО» – орган научной самодеятельности студентов. Я стал его редактором и одновременно составителем, корректором и издателем.

Поначалу это был небольшой информационный бюллетень. Потом я стал включать в него теоретические статьи, фрагменты курсовых или дипломных работ. Я помню, что в числе авторов были Н. Мотрошилова, В. Лекторский, В. Межуев. Печатался журнал тиражом в 4 экземпляра на пишущей машинке, а затем переплетался в издательском центре МГУ. Журнал помещали в библиотеку, которая выдавала его желающим под расписку.

Вскоре я вошел во вкус. Материалы становились всё более интересными. Надо было менять технологию издания. И я, договорившись с типографией МГУ, стал издавать журнал сначала в количестве 50, а потом 100 экземпляров. Конечно, я не ведал, что творил. На самом деле я основал нелитованный, не пропущенный через цензуру журнал. Фактически это было самым настоящим самиздатом. Известно, что советская власть не допускала свободы печати и цензурировала даже спичечные коробки и обертки для конфет. Благодарю Бога, что всё обошлось и я избежал неминуемого наказания как издатель нецензурированной литературы. К сожалению, у меня не осталось ни одного экземпляра журналов, которые я тогда издавал на свой страх и риск.

Научным руководителем моих курсовых и дипломных работ был Валентин Фердинандович Асмус. Это был всесторонне образованный ученый. Он занимался и эстетикой, и логикой, и музыкой. В 1940 г. он защитил докторскую диссертацию по древнегреческой философии, впоследствии издавал книги на эту тему, издал прекрасную антологию, по которой я учился, «Мыслители древней Греции об искусстве». Он писал работы и по логике, но его истинным призванием была история философии – античная, европейская философия Нового времени, немецкая классическая философия. Он писал замечательные книги, в особенности о Канте и неокантианстве. Асмус был прекрасным лектором, пусть несколько скучным по стилю, но всегда содержательным, точным во всех своих формулировках. Он никогда не импровизировал, но читал свои лекции по готовым текстам. В них не было ни одного пустого слова. Я полностью согласен с В. В. Соколовым в том, что из философов старой, дореволюционной школы самым выдающимся был Асмус[9].

Асмус приехал в Москву в 1927 г., после окончания Киевского университета. А. Ф. Лосев, который никогда не упускал случая подтрунивать над Асмусом, говорил, коверкая на немецкий лад его имя: «Азмуз? Я помню, как он пирожки в Киеве продавал». Напротив, Асмус всегда был вежлив и корректен, всегда справлялся о здоровье Алексея Федоровича и просил передать ему привет.

Я посещал Валентина Фердинандовича в его квартире на Хорошевском шоссе, которая помещалась в доме, построенном немецкими военнопленными. У него в то время было, кажется, трое или четверо маленьких детей. Помню, что когда я первый раз открыл дверь его квартиры, оттуда, как горох, высыпался отряд малышей, которые выбежали в подъезд, намериваясь удрать на улицу. Мне вместе с Валентином Фердинандовичем пришлось загонять их обратно в квартиру.

Позднее Асмус построил дом в Переделкино и переехал жить туда. Оттуда он ездил на такси на лекции в новое здание университета. Я навещал его в небольшом дачном домике. Асмус, более чем кто-либо из моих знакомых, воплощал в своей жизни кантовский принцип: «Звездное небо над нами, нравственный закон в нас». Он был глубоко нравственным человеком. А по ночам он изучал звезды. У него на столе стоял небольшой телескоп, которым он пользовался, когда рассматривал звезды на небе. Как известно, в Переделкино Асмус дружил с двумя людьми – пианистом Станиславом Нейгаузом и поэтом Борисом Пастернаком. Они встречались семьями, слушали музыку, беседовали. После смерти Пастернака Асмус был единственным человеком, кто осмелился сказать над гробом опального поэта прощальную речь. Это была короткая речь, прощание с другом и гениальным поэтом. Асмус не упомянул крамольного романа «Доктор Живаго», но сказал, что поэзия Пастернака утверждала достоинство человека. Кроме него, никто не выступал. Этот естественный человеческий поступок вызвал гнев властей. Это едва не послужило причиной потери им работы, которая была единственным источником существования его самого и его семьи. Тогда ему пришлось бы возвращаться в Киев и заниматься тем, в чем его упрекал Лосев, – «продавать пирожки». Начальство допрашивало его, выясняя, кто позволил ему выступить на похоронах Пастернака. Асмус нашел только одно объяснение. Он сказал, что выступить его уполномочил писательский фонд, который был не идеологической, а имущественной организацией, оказывавшей материальную помощь писателям. Это было не очень хорошее объяснение, но оно давало Асмусу хоть какое-то оправдание перед советской властью. Тем не менее дамоклов меч безработицы долгое время висел над Валентином Фердинандовичем. Он этого страшился, но был непреклонен и не приносил никаких извинений за свой мужественный и гражданский поступок. Ф. В. Константинов попытался вывести Асмуса из состава редколлегии Философской энциклопедии. К счастью, этого не случилось, так как власть побоялась скандала. Я знаю, что власть стремилась манипулировать ученым, толкала его на неблаговидные поступки. Но советскому закону Асмус предпочитал закон нравственный и до конца жизни остался ему верен.

Под руководством Асмуса я в 1957 г. успешно защитил дипломную работу на тему «Маркс о характере художественного освоения в античном обществе». В этой работе я стремился проследить эволюцию воззрений на античность в европейской культуре – от И. И. Винкельмана до современных концепций философии истории. В этой работе я ссылался на работы А. Ф. Лосева 30-х гг., что вызвало переполох на кафедре истории европейской философии, руководимой довольно ортодоксальным Теодором Ильичем Ойзерманом. Насколько я знаю, это была первая в советское время попытка реабилитации Лосева. Но Асмус меня поддержал, и работа была защищена успешно.

Алексей Федорович тоже написал на восьми печатных страницах положительный отзыв на мою дипломную работу, который я сохранил до сих пор. В нем он писал: «У В. П. Шестакова уже намечается умение оперировать с трудными философскими текстами и критически относиться к философским понятиям. Так, его сознательное отношение к фетишизму, начиная от первобытного и кончая товарным фетишизмом нового времени, свидетельствует и о критицизме автора и даже об его талантливости в понимании трудных философских понятий».

Статья была подписана: А. Лосев, доктор филологических наук. Действительно, находясь на философском факультете, Алексей Федорович получил степень доктора, но не философии, а филологии. Судя по отзыву, Лосев, очевидно, почувствовал мой интерес к философским и эстетическим категориям, которыми сам он прекрасно владел. Через 8 лет в издательстве «Искусство» мы издали с ним совместную работу «История эстетических категорий», которая, как меня уверяют, до сих пор не утратила своего значения.

Впоследствии Асмус следил за моей работой. У меня сохранилось несколько его одобрительных рецензий на книги по эстетике, которые я тогда опубликовал. Я же имел возможность приезжать к нему в Переделкино, привозил пластинки с записями музыки Баха. От Асмуса я получил вкус к немецкой философии, в частности к немецкому романтизму. Позднее я опубликовал редкий философско-эстетический трактат романтика Карла Зольгера «Четыре разговора о красоте», а также «Музыкальную эстетику Германии XIX века». Я также подготовил большую антологию «Ницше в России», которая осталась, к сожалению, неопубликованной. Единственный результат этой работы – статья «Ницше в Росии» в сборнике «Германия и Россия». Немецкая философская мысль – прекрасная школа для развития философского мышления. Это убеждение я почерпнул из лекций и бесед с Валентином Фердинандовичем.

Еще будучи студентом начальных курсов философии, я чувствовал абстрактность и отвлеченность чисто философского подхода к искусству. Зарождающаяся эстетика апеллировала, как правило, к банальным примерам из литературы, к наивным дискуссиям «физиков» и «лириков». Мне казалось это недостаточным. Хотелось знать об искусстве больше и по возможности глубже. Была возможность посещать лекции по истории искусства на историческом факультете, но по советским законам учиться на двух факультетах одновременно было запрещено.

В то время ректором МГУ был замечательный человек – академик Георгий Иванович Петровский. Он был замечателен уже тем, что был досягаем для простых студентов. Я пришел к нему на прием и объяснил, что я занимаюсь эстетикой, но хотел бы иметь более конкретные знания об искусстве, которые могло бы дать изучение истории искусства. Петровский внимательно выслушал меня и подписал мое заявление на поступление на заочное отделение исторического факультета по кафедре истории искусства. Так я получил формальное право посещать лекции и семинары по искусствоведению. С тех пор после лекций на философском факультете на Моховой, 9 я бежал на улицу Герцена, 5, где в то время помещались искусствоведы.

Надо сказать, мне очень повезло. В то время на кафедре истории искусства были замечательные преподаватели. Возглавлял кафедру Виктор Никитич Лазарев, мировой специалист по искусству итальянского Возрождения и русской иконописи. Вместе с Алпатовым Лазарев представлял элиту отечественного искусствознания. При этом он не отказывался работать со студентами и вел курс по анализу памятников, приучая искусствоведов самостоятельно и творчески мыслить. На его занятиях я зачитал свой первый доклад в области искусствознания – анализ картины Брейгеля «Падение Икара».

На кафедре работали историки искусства, представлявшие цвет отечественного искусствознания, которое не подверглось такой тяжелой идеологической проработке и контролю, как философия. Античное искусство преподавал Юрий Дмитриевич Колпинский, автор книг об античной скульптуре. Он был замечательным лектором и вносил в свои лекции много личной экспрессии, нестандартного взгляда на классические шедевры. Очень часто он проводил занятия не у проекционного фонаря, а в Музее им. Пушкина, прямо у греческих памятников и слепков. Студенты очень любили его лекции и семинары.

Египетское искусство вел замечательный египтолог В. В. Павлов. Он знакомил нас с памятниками древней культуры, которые он прекрасно знал и замечательно анализировал. Теперь даже в Британском музее, обладающем огромной коллекцией египетского искусства, я не теряюсь среди многочисленных экспонатов и вижу в них эволюцию определенных художественных стилей. Всему этому я обязан Павлову. Английское искусство преподавала его жена Е. А. Некрасова, автор нескольких книг об английских художниках XVIII в.

Теорию и эстетику читал Иван Людвигович Маца. Это был замечательный человек, прекрасный знаток европейской теории искусства. Он эмигрировал из Чехословакии еще в 20-х гг. и участвовал в эти бурные годы в дискуссиях с представителями Пролеткульта. На факультете он знакомил студентов с историей и теорией эстетики и на основании этого курса издал небольшую, но полезную книгу «История эстетических учений». Надо сказать, это была первая книга по этому предмету. Потом многие писали по истории эстетики, прежде всего М. Ф. Овсянников. Я сам приложил руку к этой сфере и издал даже не одну, а несколько книг на эту тему: «История эстетики от Сократа до Гегеля», «От этоса к аффекту. История музыкальной эстетики», «История эстетических категорий». Но Маце по праву принадлежит пальма первенства.

Я с удовольствием общался с Иваном Людвиговичем, посещал его на даче. Он показывал мне план своей книги о Венской школе искусствознания, которую он, к сожалению, так и не написал. Эту тему через четверть века пришлось реализовывать мне. Маца был в преклонном возрасте и вскоре умер. Я присутствовал на скромной гражданской панихиде в здании университета. После его смерти В. Н. Лазарев вызвал меня и предложил мне занять место Ивана Людвиговича. Это было престижное предложение. Но я воспользовался им только наполовину, работая в университете на полставки и оставаясь в исследовательском институте. Жизнь показала, что я поступил правильно.

На лекции в университет приходил и старейший искусствовед А. А. Сидоров, замечательный коллекционер, знаток русского искусства и искусствознания. Но главное место в лекциях по истории искусства занимало итальянское Возрождение. Эти лекции превосходно читал В. Н. Лазарев. Иногда, когда он заболевал, его подменял Виктор Николаевич Гращенков.

Это была сложная фигура. С одной стороны, несомненный знаток Ренессанса, автор превосходной книги о ренессансном портрете, которая за последние десятилетия выдержала несколько изданий. Он занимался историографией Возрождения и по этой теме читал очень хорошие лекции. С другой стороны, Гращенков был нетерпим к людям, в особенности к своим ученикам, которым долго не давал выхода к защите. Я помню, что некоторые из них просто рыдали, рассказывая о своих отношениях со своим руководителем. Гращенков напоминал мне древнегреческого Крона, который пожирал своих детей. Очевидно, он боялся конкуренции и не подпускал к кафедре людей талантливых, способных к самостоятельности. Эти качества характера в особенности стали очевидны после смерти Лазарева, когда Гращенков занял место заведующего кафедрой. Мне тоже пришлось уйти с кафедры, так как Гращенков требовал, чтобы я на моих лекциях строго следовал убогой программе марксистско-ленинской эстетики и не допускал никаких экскурсов в историю искусства. Было странно видеть в знатоке итальянского Возрождения рьяного поклонника вульгарной марксистской ортодоксии. В общем, как человек Гращенков был прямой противоположностью своего учителя. При нем кафедра постепенно перестала быть центром изучения истории искусства.

Из моих занятий историей искусства на историческом факультете я вынес одно очень важное убеждение, которое теперь стремлюсь по возможности реализовать на практике, – о первостепенной роли Ренессанса в становлении европейской цивилизации. Именно в культуре Возрождения сформировался тот тип личности, который может быть назван «европейцем». Он связан со свободой мысли и слова, универсальной образованностью, духом гуманизма. Эпоха Возрождения сыграла важную, можно сказать, ключевую роль в истории европейской культуры. Этой эпохе мы обязаны возникновением гуманизма, разрушившего старую систему образования, новой концепции личности с ее безграничными возможностями, открытием новой картины мира, созданием архитектуры и изобразительного искусства, основанных на законах линейной перспективы, завоеванием нового социального статуса для художника, превратившегося из ремесленника в творца, равного по своим возможностям самому Богу, появлением открытий в области науки и т. д. Эпоха Возрождения заимствовала и переработала лучшие традиции средневековья и создала новое научное и художественное мировоззрение, которое дало себя знать во всех областях человеческой культуры и знания.

Сегодня модно говорить о недолговечности Ренессанса, об утопичности его идеалов, о нереалистичности гуманизма и того мира гармонии, которое воплощало в себе искусство Возрождения. Действительно, художники Возрождения верили в гармонию, которая царит в мире и отражением которой является искусство во всех видах – архитектуре, музыке, живописи. Но они же создавали и искусство, в котором раскрывали гротеск и уродство и делали это с не меньшим мастерством, чем создавали идеальные образы. Таковы гротескные головы Леонардо да Винчи, таково искусство Микеланджело, такова живопись Брейгеля. Всё это далеко от наивной гармонии. Быть может, мы сами идеализируем искусство Возрождения, а затем упрекаем его в «титанизме», утопизме и прочих грехах. На самом деле художники и мыслители Ренессанса не меньше, чем мы, знали о слабости и несовершенстве человека, о чем свидетельствуют восхваление глупости Эразмом Роттердамским или скептические максимы Мишеля Монтеня.

Нам, русским, приходится задним числом осваивать этот опыт, так как Россия в свое время не прошла через то революционное движение, которое охватило Европу в XIV–XVI вв. В то время как в Европе происходил подъем экономики, появлялись первые формы капиталистического производства, развивалась урбанистическая культура, Россия боролась за национальную независимость с татаро-монгольскими завоевателями. Тем не менее некоторые гуманистические идеи и настроения пришли в Россию через Византию из Европы и оказали влияние на русскую культуру. Мне представляется, что Андрей Рублев и его школа были отражением этих влияний. Не случайно Рублева называют «русским Рафаэлем». К тому же в начале XX в. Россия переживала свой собственный Ренессанс, который получил название религиозно-философского возрождения. Многие явления этого периода в развитии русской культуры аналогичны европейскому Возрождению, и, как известно, этот период в истории России связан с расцветом искусства и интеллектуальной мысли. Уже одно это обстоятельство делает изучение культуры Возрождения актуальным для русского человека, если он признаёт себя не азиатом, а европейцем. К этому выводу я пришел, изучая историю искусства.

Характерно, что Ренессанс – предмет пристального изучения всех крупнейших историков искусства. У нас в стране это были Б. Р. Виппер, М. В. Алпатов, В. Н. Лазарев, за рубежом – Якоб Буркхардт, Аби Варбург, Бернар Беренсон, Отто Бенеш, Эрвин Панофский, Эрнст Гомбрих. Этот список можно было бы бесконечно продолжать. Вот почему я уделяю сейчас так много труда и времени Ренессансу. В свое время мне удалось издать несколько антологий, посвященных ренессансной философии и эстетике. Надеюсь, что когда-нибудь появится моя собственная книга, посвященная культуре Возрождения.

Учиться в старом здании университета на Моховой было удобно, так как всё было близко, всё было рядом. Например, по вечерам после лекций можно было бежать в консерваторию, где в Малом зале играли студенты и аспиранты. Эти концерты были бесплатные. Более того, я распространял на факультете пригласительные билеты на эти концерты. Теперь многие из тех, кого я тогда слушал, превратились в известных музыкантов, на концерты которых попасть совсем непросто. Недалеко на Арбате был Дом журналистов с прекрасной библиотекой и превосходным рестораном. По вечерам здесь проводились лекции и просмотры по истории отечественного кино, где я получил свое первое киноведческое образование.

Наш кружок по эстетике устраивал совместные заседания с аналогичным кружком консерватории, где старостой кружка была Нонна Григорьевна Шахназарова, великолепный музыковед, чудесный товарищ. На занятиях ее кружка присутствовал Арам Хачатурян, мы впервые прослушивали лейтмотивы его балета «Спартак», который еще не был известен публике. Я много лет дружил с ней, вместе с ней мы готовили к изданию книги в издательстве «Музыка».

С переездом в новое здание университета мы лишились всего этого. Но зато можно было тренироваться в университетском бассейне, лечиться в университетской поликлинике. И, конечно, студенты получили намного более комфортные условия для проживания, чем на Стромынке.

Я помню день открытия нового здания МГУ. Он проходил почему-то не у самого здания, а на смотровой площадке на Ленинских горах. Здесь собрались студенты всех факультетов, был короткий митинг. Настроение было праздничное, верилось, что университет получил новые возможности для развития образования и науки. Трудно сказать, насколько эта вера оправдала себя. Что-то мы приобрели, но что-то утратили.

Сейчас я часто бываю в старом здании университета. Совсем недавно половина здания была отреставрирована, и старый университет преобразился, стал чистым, светлым, уютным. Сейчас здесь располагаются Институт восточных языков, Музей и Институт антропологии, факультет журналистики. Надеюсь, новое поколение студентов найдет здесь прекрасные условия для учебы и работы.

«Советская энциклопедия»

После окончания философского факультета передо мной встал вопрос о трудоустройстве. Уже на последних курсах я начал подрабатывать, читая лекции по эстетике в провинциальных театрах через Театральное общество. После короткого пребывания в Академии художеств я поступил в качестве научного редактора в Большую советскую энциклопедию.

В начале 60-х гг. старое, официозное издательство «Советская энциклопедия» переживало переходный период. В стране повеяло «оттепелью», появились новые люди, новые идеи, новые надежды. Надо было искать новые типы изданий. Во главе издательства в то время стоял Лев Степанович Шаумян, человек либеральных воззрений, противник культа личности Сталина. Он был в близких отношениях с Микояном, что давало ему некоторую свободу в его издательских планах. Благодаря Шаумяну издательство приняло решение об издании отраслевых энциклопедий – по истории, философии, театру, изобразительному искусству, литературе. В этом длинном ряду Философская энциклопедия была первой, а поэтому и самой трудной, поисковой, экспериментальной.

Строго говоря, энциклопедия – это детище Просвещения. В свое время Дидро и Даламбер мечтали превратить это издание в средство построения новой культуры, основанной на разуме и справедливости. Не скрою, доля просветительского утопизма была и в наших начинаниях.

Для издания Философской энциклопедии нужен был хороший, спаянный коллектив, который бы целиком посвятил себя этому детищу – созданию и обсуждению словника, подбору авторов, написанию принципиальных статей[10]. И в процессе издания необходимо было преодолеть множество идеологических догм, с которыми философия срослась в советское время. Думаю, наш коллектив отвечал этим требованиям. Заведующей редакцией была «старая комсомолка», энергичная женщина Лидия Федоровна Денисова. По образованию она была литературоведом, но с широкими философскими интересами. Позднее ее заменил на посту заведующего редакцией Александр Сергеевич Спиркин, специалист по логике и диамату. Саша Спиркин, как все мы его называли, старался влить в старые меха новое вино и освежить курсы диалектического материализма, который был обязательной идеологической дисциплиной во всех вузах страны. Его учебник по диамату пользовался популярностью в вузах, потому что включал свежие примеры из истории науки. Он тогда еще не был членом-корреспондентом Академии наук, но страстно стремился к этому и в конце концов добился своей цели. Для этого он обхаживал Федора Ивановича Константинова, который был главным редактором Философской энциклопедии. В свободное время Спиркин рассказывал нам о своем трагическом прошлом, о том, как и за что он был репрессирован и сидел в тюрьме на Лубянке.

Причиной его ареста послужила неосторожная фраза, которую он бросил, находясь на оборонных работах под Москвой. Он сказал: «Что же это происходит? По радио говорят о достижениях на фронте, а в небе над нами кружат только немецкие самолеты». Кто-то донес эту фразу до органов, и Саша Спиркин, аспирант Института философии, оказался на Лубянке. Здесь его обвинили в шпионаже и дали пять лет тюрьмы, что по тем временам было щадящим сроком. Саша вышел из тюрьмы сразу же по окончании войны, но навсегда в его душе осталась травма, страх, который временами охватывал его. Парадокс того времени: в «Советскую энциклопедию» в отдел рекламы и распространения пришел служить человек, который присутствовал на допросах Спиркина. Теперь жертва и палач работали в одном учреждении. Такие были времена.

Историю западной философии вел Захар Абрамович Каменский, подтянутый и дисциплинированный человек, специалист по русской философии, который приходил в редакцию с неизменной теннисной ракеткой. Историей русской философии заведовал Александр Иванович Володин, мой старший товарищ по философскому факультету, автор работ о Герцене. Статьи по историческому материализму вел Наум Моисеевич Ланда. Зарубежной философией ведал Юрий Николаевич Давыдов, специалист по Гегелю, приехавший в Москву из Саратова. В одно время мы делили с ним комнату, снятую на Чистых прудах, питались, жили и работали вместе. Впоследствии к нам в редакции присоединился Марк Борисович Туровский, который вел психологию и философские вопросы естествознания. Я в редакции был самым младшим и еще не остепененным, в моем ведении были разделы по этике, эстетике и философии религии.

Надо сказать, мы много работали, многие вопросы решали коллективно. В течение многих лет редакция философии была своеобразным философским клубом, где обсуждались многие проблемы. Мы стремились привлечь к работе не только официальных философов, но и тех, кто долгое время был отлучен от философии. Признаюсь, что благодаря моей инициативе Алексей Федорович Лосев напечатал в этой энциклопедии около ста статей. А ведь до этого ему разрешали заниматься только Гомером и древнегреческой мифологией. Не хочу преувеличивать свои заслуги, но полагаю, что я помог Лосеву вернуться в философию задолго до того, как официально было снято идеологическое табу с этого выдающегося мыслителя. Я привел в редакцию Сергея Аверинцева и Сашу Михайлова, которым филологи не давали ни работы, ни возможности публиковаться. Для обоих наша энциклопедия была трамплином в науку, и я могу гордиться, что это происходило не без моего участия.

Правда, выведение Лосева из подполья, которым все мы занимались, имело свои трудности. Об этом свидетельствует история со статьей «Диалектическая логика». Поскольку это была центральная статья не только первого тома, а всего издания, издательство решило объявить на нее конкурс. Каждая статья присылалась под девизом, и до самого конца, до вскрытия конвертов, никто не знал имени авторов. Такая демократическая процедура не выдержала столкновения с жизнью. По решению членов редколлегии, включая Константинова, первую премию выиграла статья под девизом «Логос». Некоторые члены редколлегии догадывались, кто скрывается под этим девизом. Во всяком случае, В. Ф. Асмус, которого я привозил на машине из Переделкино на заседание редколлегии, сказал мне, что знает, кто ее автор. При вскрытии конвертов выяснилось, что ее автором является А. Ф. Лосев. Константинов пришел в бешенство. Центральная статья марксистской гносеологии написана идеалистом! В итоге он ликвидировал результаты конкурса и нарушил его главный принцип – публикацию статьи, оказавшейся победительницей. А статью, заказав ее другим авторам, перенесли в другой том над названием «Логика диалектическая». Больше Константинов конкурсов проводить не разрешал.

В Философской энциклопедии я напечатал серию статей по эстетическим категориям – «Аллегория», «Гротеск», «Грация», «Ирония». Казус произошел со статьей «Любовь». Я написал большую статью, излагающую историю эволюции этого понятия. Из этой статьи впоследствии выросли мои книги «Культура и Эрос», «Русский Эрос», «Эрос и Логос». Но с меня требовали дефиниции и внесения в статью марксисткой этики. Когда я отказался подписывать эту статью, А. С. Спиркин, который вписал в мою статью пару фраз, ничтоже сумняшеся подписал ее своим именем. По молодости лет мне было на это глубоко наплевать. Но история требует справедливости. Так что я восстанавливаю права на эту статью, тем более что она текстуально входит в содержание моих книг, посвященных истории европейского Эроса.

Я проработал в «Советской энциклопедии» семь лет и подготовил к изданию три первых тома. После этого, защитив диссертацию, я ушел в научно-исследовательский институт, где был более свободный режим работы, чем в редакции. К тому же я сам занимался издательской деятельностью. Я сотрудничал со многими крупными издательствами, с «Искусством», «Академией художеств», «Музыкой», «Прогрессом», в них мне удалось издать большое количество книг по эстетике и философии.

Академия художеств в то время обладала собственным издательством. Когда руководство академии решило издать пятитомную хрестоматию по истории эстетики, они обратились ко мне с просьбой разработать проспект этого издания. Мне же предложили назвать возможного главного редактора этого издания, который должен был его возглавить. Я без колебания назвал имя М. Ф. Овсянникова.

Название этой книги несколько тяжеловесно – «История эстетики. Памятники мировой эстетической мысли». К работе над этой книгой мне удалось кроме Овсянникова привлечь А. Ф. Лосева, В. П. Зубова, А. П. Каждана, П. А. Гринцера, Г. С. Померанца, И. Н. Голенищева-Кутузова, А. Л. Штейна, Г. М. Фридлендера, А. А. Аникста, А. В. Михайлова и других. Всё это были лучшие историки культуры, прекрасные знатоки эстетических памятников соответствующих эпох. Всех их я знал лично, с некоторыми дружил, был близок домами. Многое из того, что было опубликовано в «Истории эстетики», было переведено впервые и подготовлено специально для этого издания. Поэтому работа над книгой была не просто складыванием уже известного и готового знания, это был исследовательский проект, где было место и поиску, и открытиям. Приятно осознавать, что не одно поколение училось и воспитывалось на этой книге. Да и сегодня, несмотря на то что ни одного из моих авторов не осталось в живых, оно до сих пор еще не устарело.

В издательстве «Искусство» мне удалось опубликовать много книг, которые сегодня уже стали библиографической редкостью. Как член редколлегии я участвовал в издании серии «История эстетики в памятниках и документах» (около 50 томов), как автор и составитель я издал здесь антологию «Идеи эстетического вопитания» в 2 томах, «Эстетика Ренессанса» в 2 томах и др. В издательстве «Музыка» я издал шесть томов, представляющих историю музыкальной теории от античности до XIX в. Насколько я знаю, на этих книгах воспитывалось не одно поколение музыковедов и искусствоведов.

В общей сложности с 1965 г. по настоящее время мной издано более 70 книг. Несколько новых книг уже написано и ожидает поддержки фондов для их издания. Издавать стало сложно, издание требует денег и времени. Например, моя рукопись «Бытовая культура итальянского Возрождения» написана уже пять лет назад, но издать мне ее никак не удается. Сначала я представил ее в издательство «Эксмо», которое подготовило ее к верстке, но потом отложило на два года. Надеюсь, что когда-нибудь она будет все-таки издана. Как известно, рукописи не горят. Не знаю только, удастся ли мне увидеть ее в печати. В. Иванов, директор издательства «Рипп-Холдинг», которому я принес около миллиона денег из фонда РГНФ для издания истории американского искусства, уговорил меня забрать рукопись из «Эксмо», пообещав ее молниеносно издать. Но он оказался чудовищным обманщиком, получил 100 тысяч рублей, а книгу отказался издавать, нарушив условия договора. Точно так же он не заплатил мне авторский гонорар за книгу «История американского искусства», хотя и получил на ее издание довольно крупную сумму из Государственного научного фонда. Мне приходилось в течение 50 лет работать в самых различных издательствах, но ничего подобного Иванову я не встречал. Потом я выяснил, что «Рипп-холдинг» было фиктивным издательством, в котором работали Иванов я и его жена. Хочу предупредить всех авторов: не имейте дело с издательством «Рипп-Холдинг». Вас обманут, пообещав «златые горы», а затем нарушат все авторские договоры. В издательское дело в наше время пришел нечистый на руку народ. В результате я потерял еще несколько лет. Не знаю, удастся ли мне увидеть книгу о Возрождении на своем веку.

Лекции, студенты и университеты

В моей научной жизни мне приходилось читать много лекций в различных университетах России и в разных странах. Я стал читать лекции еще студентом. В то время эстетика была совершенно новой и популярной дисциплиной. Чтобы заработать на жизнь, приходилось читать лекции в многочисленных кружках по эстетике, которые возникали тогда при художественных театрах в Москве и в Московской области. Организаторами лекций было Театральное общество, которое оплачивало эту лекционную работу. Это были мои первые лекционные опыты и, боюсь, не всегда удачные, так как приходилось считаться с аудиторией, не подготовленной к изучению философии. Более систематические лекции я стал читать позднее, когда сам уяснил себе смысл и значение эстетики для понимания искусства.

Прежде всего я создал свой курс лекций в родном университете, в МГУ им. Ломоносова. Здесь, на историческом факультете, я, будучи студентом, слушал лекции Ивана Людвиговича Маца, интересной личности, участника дискуссий об искусстве периода 30-х гг. и, кстати, автора первой советской книге по истории эстетики – «Лекций по истории эстетики». Иван Людвигович много лет работал в университете. После его смерти декан факультета профессор Виктор Никитич Лазарев пригласил меня к себе в кабинет и предложил занять пост Ивана Людвиговича. Перейти на полную ставку в университет я не согласился, так как был занят исследовательской работой. Но на полставки я стал читать искусствоведам курс «История и теория эстетики». В своих лекциях я пытался выйти за формальные пределы традиционного курса по марксистско-ленинской эстетике. Вместо того чтобы вдалбливать молодым людям стереотипные идеи о партийности и народности искусства, я связывал эстетику с историей искусства, считая, что это поможет студентам в их изучении искусства. Этот курс я читал на искусствоведческом отделении МГУ несколько лет.

Но профессор Лазарев внезапно умер. Его место занял его ученик, автор содержательной книги об итальянском портрете Виктор Николаевич Гращенков. Его собственные лекции были посвящены историографии истории искусства. Это были хорошие лекции. Но писал он мало. Он стал приходить ко мне на лекции и с ужасом обнаружил, что вместо догматического курса лекций по марксистской эстетике я читаю свой собственный курс. Это его испугало, и он потребовал от меня вернуться к догматике. Я отказался и подал заявление об уходе. На мое место взяли человека, который читал догматические пошлости об эстетике. Это Гращенкова устраивало. Наши с ним пути больше никогда не пересекались. Позднее, через 10 лет, я вернулся в МГУ на только что основанный факультет иностранных языков, где читал курс лекций по истории европейских культур.

В дальнейшем я читал многочисленные лекции по эстетике в Художественном институте им. Сурикова на факультете истории искусства, в Институте культуры, где я заведовал кафедрой эстетики. В 70–80-х гг. появилась возможность читать короткие, на несколько учебных часов, курсы лекций в университетах США. Здесь я знакомил американских студентов с русской культурой и искусством. В Москве был основан Международный университет, куда приезжали учиться студенты из США. Среди моих студентов были мормоны, и они подсовывали в мой портфель издания, посвященные их религии. Я же читал им курс русской иконописи. Так, в религиозных дискуссиях, проходили мои занятия с американцами.

В Международном университете я проработал несколько лет, сначала как преподаватель, а затем в качестве заместителя декана по работе с иностранными студентами, читая им лекции по истории российской культуры. Работа с иностранцами налаживалась, но неожиданно в университет пришла Г. Китайгородская, которой, очевидно, было мало ее кафедры в МГУ. Она привела с собой своих коллег, которые разрушили те программы, которые я с таким трудом создавал. Пришлось уйти из этого университета.

Читал я и в других университетах, в частности в Российском государственном гуманитарном университете, где проработал более десяти лет. Из-за болезни пришлось отказаться от этих лекций.

Не могу сказать, что я был очень хорошим лектором. Лекции не были моим призванием. Я знал коллег, которые были талантливыми лекторами. Для меня лекции были способом общения с молодым поколением, но они отнимали время от написания книг и издательской работы. Впрочем, мои лекции, очевидно, сыграли какую-то положительную роль. Об этом я могу судить по воспоминаниям моих бывших студентов. Среди моих студентов-искусствоведов была Светлана Джафарова, которая впоследствии стала прекрасным организатором выставок, таких как «Париж – Москва». Со временем она стала работать в моем секторе теории и истории искусства в Российском институте культурологи. К моему 75-летию она преподнесла мне прекрасный опус, связанный с ее воспоминаниями о моих лекциях в МГУ. Я привожу его ниже.

«Ариаднина нить Ренессанса и философ Вячеслав Шестаков (набросок к портрету)

Сегодня всё чаще слышишь, как в качестве наивысшей оценки творческого человека, реализовавшего свои разносторонние интересы, употребляется определение “ренессансный”. Так, например, актриса Лия Ахеджакова назвала “ренессансной личностью” известного режиссера и актера Олега Табакова в одной из телепередач на канале “Культура”, посвященной его юбилею. Согласно документам, Леонардо да Винчи при знакомстве представлялся как художник, инженер и архитектор одновременно. Как любая незаурядная личность, Табаков многогранен по-своему. А как более точно оценить направленность синтетических занятий художников русского авангарда – и живописью, и архитектурой, и театром, и костюмом, и книгой, и плакатом, и фарфором, и художественным образованием, и музейным строительством, – не употребив столь емкого слова? И таким образом перебросить мостик от одной великой эпохи к другой, пусть и короткой, но насыщенной столь потрясающими открытиями. Именно это достойное и содержательное слово “ренессансный” очень хочется использовать для определения характера и образа жизни нашего современника – Вячеслава Павловича Шестакова, ученого, известного специалиста в области эстетики, теории и истории культуры, профессора, доктора философских наук.

Правда, тут же возникает опасность подвергнуться иронии самого Вячеслава Павловича, который посвятил многие годы исследованию именно эпохи Ренессанса. Хорошо известны его книги “Философия и культура эпохи Возрождения. Расцвет Европы”, “Эстетика Ренессанса”, “Шекспир и итальянский гуманизм”. И я точно знаю, как он всегда щепетилен в перенесении этого понятия на явления культуры других времен, а уж тем более советского и постсоветского периодов. Дело в том, что однажды я была свидетелем его возмущенной тирады в адрес нашей коллеги, попытавшейся определить некоторые события отечественной культуры 70–80-х гг. прошлого века как ренессансные. Мне было понятно, какой пафос она вкладывала в рассуждения и тем самым хотела показать гуманистическую уникальность и жизнеспособность этого материала на мировой художественной сцене (до сих пор досадно недооцененного).

Признаюсь, я разделяю идею относить позитивных и созидательных людей к категории “ренессансных”; более того, я рада, что они еще встречаются, и, наблюдая многие годы за Вячеславом Павловичем, предлагаю рассматривать и его в этой же “номинации”. Он по-своему органично следует просветительским идеалам эпохи. Наверное, этим можно объяснить и его работу в редакции Большой советской энциклопедии, которой он отдал силы исследователя и природную способность к проникновению в историческую материю, созвучную его внутреннему складу. То есть, образно говоря, ему удалось создать собственный “Ренессанс” в границах одной, отдельно взятой линии жизни. Ведь вертикальная тема культуры “Ренессанс и ренессансы” продолжается, принимая разные формы. В нашем случае сила и магия материала начинают определять личность мыслителя, и в случае Ренессанса – это разговор о высоком предназначении и высоких результатах.

Патетичность сказанного, поверьте, – это лишь словесное пояснение, предваряющее общественную благодарность, которая обязательно материализуется в ближайшем будущем. Благодарность должна настигнуть Вячеслава Павловича неминуемо за тот объем изданных им нужных всем книг, за его несгибаемую волю к новизне и доведению всех своих начинаний до успешного завершения, несмотря на объективные исторические трудности по поиску финансирования и издательств, готовых взяться за столь ответственную работу. За прочитанные им лекции и проведенные семинары в разных институтах у нас и за рубежом, где он по-королевски делится своими знаниями. За поступательность появления необходимых всем публикаций в серии “Памятники философской мысли” или в первом сборнике “Утопия и антиутопия ХХ века”. За правильную постановку наболевших “русских” вопросов в книгах “Эсхатология и утопия. Очерки русской философии и культуры” (1995) и “Русский Эрос как философия любви в России” (1991). За развитие англо-русских культурных связей, устанавливаемых благодаря его различным книгам, в которых присутствует английская тема. Это и очаровательные миниатюрные сборники его переводов стихотворений У. Х. Одена “Лабиринт” (2003) и Чарльза Коусли “Я – солнце большое” (2006), и “Прерафаэлиты: мечты о красоте” (2004), и “Гиллрей и другие… Золотой век английской карикатуры” (2004), и “Интеллектуальная история Кембриджа” (2004), и “Русские в британских университетах” (2009), и прекрасно иллюстрированная “История английского искусства”. Последняя книга отразила многолетние интересы Вячеслава Павловича ко всему английскому: от наблюдений за национальным характером, сложившихся за время многочисленных путешествий по Великобритании, через анализ наиболее ярких художественных проявлений в искусстве от Средних веков до поп-арта и Люсьена Фрейда. За помощь в подготовке полноценных специалистов и направление научных поисков многочисленных диссертантов. За спортивность и европейский облик, который заставляет всех окружающих подтягиваться за ним уже четыре десятка лет.

Как-то неудобно подвергать пересказу в краткой форме мысли и выводы, к которым приходит Вячеслав Павлович. Лучше взять в руки и прочитать эти приятно и с толком оформленные книжные “организмы”. Благодаря личному интересу автора к тому или иному философу, художнику, поэту или целому историческому периоду, явлению или предмету, объем каждой книги обычно соразмерен и гармоничен теме, глубине и прозрачности анализа, четкому отбору явлений, необходимых для создания той или иной картины идей или смыслов, привычке к легкому оперированию и сопоставлению широчайшего материала от античности до наших дней. Вероятно, поэтому его работы поражают ощущением законченности, и достигается это не изобилием, а качеством продумывания информации.

А пока до настоящей благодарности дело не дошло, мы можем даром пользоваться тем, что для нас уже сделал и продолжает делать Вячеслав Павлович. Как прирожденный преподаватель и глава своей маленькой философской академии, где по примеру его любимых итальянцев можно с достоинством обсудить последние исследовательские соображения в форме конференции, круглого стола или простого заседания сектора теории искусств, он, как тонкий медиум, улавливает темы для наших конференций и издает потом сборники, которые полностью отвечают синтетической задаче актуальной культурологии, при этом сохраняя интересы специальности каждого представленного автора – философа, литературоведа, музыковеда, историка искусств. Эта идея хорошо прослеживается в составленных им сборниках “Феноменология смеха. Карикатура, пародия, гротеск в современной культуре” (2002), “Катарсис. Метаморфозы трагического сознания” (2007). Готовится к изданию сборник, посвященный теме путешествия в культуре.

Я знакома с трудами Вячеслава Павловича со студенческой скамьи. Нашей группе отделения истории и теории искусств истфака МГУ им. М.В. Ломоносова повезло. Курс истории эстетических учений нам читал в 1974–1975 гг. именно он. Элегантный, загорелый, одетый в английский пиджак в мелкую клеточку, в отличной спортивной форме, он строго, внятно и ясно формулировал основные идеи огромного пласта человеческой мысли, выделяя самое главное, что касалось искусства и критериев его оценки от Гесиода, Пифагора, Демокрита, Сократа, Платона до Джона Локка, Давида Юма и Хогарта. Он цитировал тексты, давая почувствовать своеобразие автора. Цитировал на языках подлинника, что вселяло необыкновенное уважение. Всё можно было успеть записать и потом подготовиться к экзамену, следуя этим записям, что было особенно важно в эпоху отсутствия толковых учебников. Материал легко запоминался, навсегда. А если вдруг в дальнейшем возникала надобность что-то вспомнить, то тетрадка опять оказывалась очень удобной. Эта тетрадка с лекциями хранится у меня до сих пор, ею пользуется мой сын, ему этот предмет уже так в МГУ не читают. На обложке тетрадки сохранился портрет-знак Вячеслава Павловича, составленный из первых букв его имени, отчества и фамилии. Горизонтально положенная большая буква “В” выпуклой частью вниз изображала крупные модные очки, которые носил лектор. Маленькая буква “П”, перевернутая крышечкой вниз, изображала нос, а буква “Ш” изображала мощный, твердый подбородок с мужественной ложбинкой посередине. Придумал этот портрет наш остроумный соученик, который сейчас занимает высокий государственный пост. Тогда казалось очень похоже, стильно и выразительно. Больше никто из преподавателей такой внешностью не обладал, а портрет нашего философа оказался лаконичнее и убедительнее, чем у художницы русского авангарда Любови Поповой в 1914 г. (там буквы тоже включались в изображение). Но, безусловно, самым интересным было то, что он был учеником В. Ф. Асмуса по университету, имел самостоятельные суждения по оценке Возрождения в диалоге с А. Ф. Лосевым, активно жил в гуще всех последних достижений отечественных и европейских мыслителей.

В жанре “человеческого отклика”, который мне был предложен редакцией журнала, важно отметить о современнике такого масштаба следующее. Вячеслав Павлович находится в постоянном стремительном движении, и всё, что ему интересно, превращает в публикации, как настоящий проповедник, готовый немедленно поделиться своим новым знанием. Следование же завету “в здоровом теле…” также доведено до высоких спортивных результатов, подкрепленных документально, и стало главным условием его творческой бодрости. Непрерывные занятия спортом: в молодости – подводным плаванием и до сегодняшнего времени – теннисом, логически вызвали интерес к истории спорта и его связям с культурой. В начале 2000-х гг. появились две увлекательнейшие и с любовью проиллюстрированные книги “История тенниса. От игры королей до королей игры” (2000) и “В раю мы будем в мяч играть. Литературная антология тенниса” (2002).

Интересно, что те узкие области, в которых Шестаков сыграл пионерскую роль (например работы, посвященные исторической памяти), требуют отдельного внимательного прочтения в контексте появившихся интересов более поздних исследований. Ценность его первоначального видения любой проблемы сохраняется по сей день. “Неустаревание” написанного – характерная черта научных работ Вячеслава Павловича. Он часто идет на публикацию отложенного текста, снабжая его небольшими доработками. Это он продемонстрировал, например, отложив на четверть века публикацию своего труда по эстетике Возрождения, уступив пальму первенства Лосеву. Даже знакомство с фантастически продуктивной творческой биографией Вячеслава Павловича облегчена им самим и превращена в увлекательные живые воспоминания. В 2008 г. опубликовал небольшую книгу “А прошлое ясней, ясней, ясней: воспоминания шестидесятника” – автобиографию как историю своих научных занятий, воспоминания о встречах, путешествиях, важных наблюдениях. И, главное, он делится опытом своей жизни на фоне истории нашей страны. В 2010 г. составил перечень своих трудов в серии “Ученые РГГУ”, насчитывающий двести семьдесят названий книг и статей и пронизанный нитями его постоянных интересов и тем, подтверждающих его первоначальный выбор.

Новые темы угадываются им из воздуха Времени. Что-то особенно актуальное и недосказанное, не проясненное до конца другими, он увидел в каком-то объявлении за границей со словом “катарсис”. Так родился замысел темы конференции и сборника в нашем институте – “Катарсис. Метаморфозы трагического сознания” (2006–2007). Раздвижение границ, оригинальность и новизна сказываются во многих начинаниях Шестакова: от первых публикаций забытых текстов в книге “Утопия и антиутопия ХХ века” (1990) до идеи проведения своего юбилея в обновленном и только отреставрированном нижнем этаже здания нашего института. Напомню, что Российский институт культурологии занимает одно из старейших гражданских зданий Москвы, которое расположено на набережной напротив храма Христа Спасителя. Этот дом, известный как палаты думного дьяка Аверкия Кириллова, является уникальным памятником архитектуры XVI – ХVII вв. Впервые за много лет, в дни юбилея Вячеслава Павловича, институт на высоком светском уровне принимал гостей, которые сразу оценили установившуюся благодаря ему непринужденную атмосферу. Во многом этому способствовала и выставка книг, написанных Вячеславом Павловичем. В белых сводчатых залах горели свечи, звучала подобранная по вкусу юбиляра живая музыка, предлагалось по-московски щедрое угощение. Оригинальное решение такого события, как день рождения (опасного возможностью превратиться во что-то скучное и обыденное) также свидетельствует о молодости шестидесятника, который показал в этот вечер вместе со своей супругой Леной еще и высокий класс рок-н-ролла. В результате юбилей превратился в эстетическое событие жизни нашей культуры.

Интересно, что нежелание отказываться от любимой им эстетики прозвучало и в его выступлении на Культурологическом конгрессе в Санкт-Петербурге (октябрь 2010 г.). Главная идея этого выступления прозвучала в эссе “Преждевременные похороны эстетики”, которое стало заключением юбилейной автобиографической статьи “Биография как библиография”, – новая постановка назревшей проблемы соседства в едином культурном поле изобразительного искусства или актуального творчества. Вячеслав Павлович, как ему это свойственно, опять уловил что-то нужное для всех».

(Джафарова С. Г., 2010)

Я очень благодарен Светлане за эти воспоминания и эмоциональное восприятие моих лекций. В конце концов, то, что мы делаем, остается в памяти поколения и формирует культуру. Я сам обязан многим лекторам, которых я слушал в период моего университетского образования, – В. К. Скатерщикову, Л. Маце, М. Ф. Овсянникову. О многих из них я пишу в этих воспоминаниях. Такой связи поколений, на мой взгляд, обязана живучесть научной мысли, ее переход от старших поколений к младшим.

Российская академия художеств

После окончания университета я искал работу. Неожиданно я узнал, что появились вакансии в Институте теории и истории изобразительных искусств Академии художеств. Директор института Федор Иванович Калошин решил взять в каждый сектор по старшему лаборанту. До сих пор не знаю, почему эта должность называлась «старший», младше этой должности никакой другой в институте не было. Да и зарплата была самой минимальной.

Заведующим сектором эстетики, куда я был принят на эту высокую должность, был Вячеслав Мстиславович Зименко, по совместительству редактор журнала «Искусство». Это был тихий, вкрадчивый человек с постоянно опущенными веками. Работа лаборанта не занимала много времени, и мои коллеги шутили, что я взят на должность лаборанта, чтобы, как гоголевскому Вию, поднимать веки Вячеславу Мстиславовичу. В секторе работали также замечательные искусствоведы Нина Алексадровна Дмитриева, Николай Николаевич Волков, Лидия Яковлевна Рейнгардт. И вместе со мной в институт пришел Борис Шрагин, человек больших знаний, огромного юмора, большой социальной ответственности. Он учился на философском факультете в тяжелое послевоенное время, с 1945 по 1949 г. Потом он уехал в Свердловск, где преподавал в школе, в которой учился Эрих Соловьев, мой однокурсник по философскому факультету. Как признается Эрих, именно он и заразил его интересом к философии. Борис был веселым и общительным человеком. Зарабатывал он на жизнь лекциями по эстетике. Потом мы работали вместе с ним в секторе эстетики Института истории изобразительных искусств. Позднее Борис принял активное участие в правозащитном движении вместе с генералом Григоренко, выступая против советской бюрократии в защиту Солженицина и Сахарова. В результате в 1974 г. он вместе с женой Натальей Содомской покинул СССР и уехал в Нью-Йорк. В Америке Борис продолжал публиковать свои работы на английском языке, выступал на радио «Голос Америки». Я навещал его в Нью-Йорке, который Борис полюбил, и он показывал места, которые ему особенно нравились. Уезжая из России, Борис написал вступительную статью к подготовленной издательством «Искусство» книге статей Уильяма Морриса. Он не мог издать эту работу под своим именем, и она была подписана Александром Абрамовичем Аникстом, шекспироведом и специалистом по английской литературе. Но на самом деле, по свидетельству жены Шрагина, крупного антрополога, эта статья принадлежала Борису. Об этом я узнал только от нее. Сам Александр Абрамович никогда не признавался мне в этой истории. К сожалению, Борис рано ушел из жизни, он много курил, умер от рака легких и был похоронен, если не ошибаюсь, на нью-йоркском кладбище. Его памяти я посвятил свою книгу о прерафаэлитах, о чем свидетельствует памятная надпись на титуле книги.

На период моей кратковременной работы в институте пришлось празднование двухсотлетия Академии художеств. Это событие праздновалось помпезно, были приглашены многие иностранные гости. Мне поручили чисто техническую работу, я был ответствен за машины, на которых привозили гостей из аэропорта. Было много приемов, праздничных обедов. Помню, как на один из них в Доме художника пришел молодой человек. Он сказал мне: «Я – художник. Но мне трудно продавать мои картины. Приходится бедствовать. Пожалуйста, познакомьте меня с иностранцами. А то мне не на что купить рубашку». Для убедительности он расстегнул пиджак. Действительно, под ним была только майка. Это был художник Илья Глазунов. Надеюсь, что моя помощь пошла ему на пользу и теперь у него, наверное, есть на что купить рубашку.

В Академии художеств я познакомился с сыном Сергея Прокофьева – Олегом. Он тогда занимался индийским искусством. Я подружился с ним, поскольку обожал и, как полагал, хорошо знал музыку его отца. Однако это оказалось ошибкой. Олег дал мне прослушать французскую пластинку с записью оперы Сергея Прокофьева «Огненный ангел», которую я никогда не слышал. Она открывала совершенно новую сторону в творчестве композитора, о которой я не подозревал.

Потом Олег женился на англичанке и уехал в Лондон. Я потерял с ним связь. Но оказалось, что мои английские друзья, у которых я часто останавливался в их загородном доме в Уэльсе, – соседи Олега в Гринвиче. Мой бывший коллега по институту бросил искусствоведение и занялся кинетической скульптурой. Мне не хотелось напоминать ему о себе после многих лет. Многое за это время изменилось, и могли измениться люди. Но, как выяснилось, это было ошибкой. Друзья рассказали ему обо мне, и он попросил меня позвонить и посетить его в Лондоне. В день, когда я собрался это сделать, я развернул газету и увидел некролог о неожиданной смерти Олега. До сих пор виню себя за то, что не встретил его раньше. Страшно жалко, что этот интеллигентный, талантливый человек так рано ушел из жизни.

Помню скульптора Эрнста Неизвестного. Он был блестящим полемистом, выступал на многих московских конференциях, требуя свободы и многообразия в творчестве. Он смело полемизировал с Никитой Сергеевичем Хрущевым на выставке в Манеже. Хрущев продолжал политику партийного руководства искусства, и то искусство, которого он не понимал, объявлял абстракционизмом. Довольно истеричное выступление Хрущева в Манеже дало сигнал для усиления цензуры в сфере искусства. Волны от выступления Хрущева превращались в цунами, сметая на своем пути слабые ростки «оттепели». Замечательный, тонкий искусствовед Нина Александровна Дмитриева лишилась должности заведующего сектором эстетики в Институте всеобщего искусствознания, потому что в день выступления Никиты Сергеевича провела конференцию, прямо противоположную агрессивной эстетике генерального секретаря, претендующего на роль законодателя в искусстве. Эрнст Неизвестный же эмигрировал в США, где и сейчас счастливо процветает.

Работа старшего лаборанта в секторе эстетики не была слишком обременительна. В этом секторе не было архивов, картотек или иллюстраций, как в других секторах. В свободное время я написал несколько статей для готовящейся к изданию Философской энциклопедии. Статьи эти понравились, и в результате меня пригласили на должность научного редактора в издательство «Советская энциклопедия».

Так что лаборантом в Академии художеств я проработал сравнительно недолго, не больше года. Но затем судьбе было угодно, чтобы я вернулся в Институт теории и истории изобразительных искусств. М. А. Лифшиц, который был заведующим сектором эстетики, пригласил меня на должность старшего научного сотрудника сектора, а после его смерти я стал заведовать сектором. На этот раз я проработал в академии десять лет, с 1983 по 1993 г. За это время я издал серию коллективных работ моего сектора – об эстетике Дидро, Винкельмана, Уильяма Морриса, Уильяма Хогарта. Я составил сборник об академиях искусств мира, который, к сожалению, остался неопубликованным.

Институт находился в сложных отношениях с президиумом Академии художеств. Президиум рассматривал институт как подсобное учреждение, не придавая ему большого значения. Академия жила своей жизнью – выборами членов академии, организацией выставок, устройством юбилеев, раздачей званий и премий. Она стремилась контролировать художественные институты, находящиеся в ее подчинении. В течение многих лет я вынужден был ездить в Ленинград в качестве члена экзаменационного совета в Институт им. Репина. Я тяготился этой должностью этакого штатного ревизора, тем более что она отнимала время от исследовательской работы, но вместе с тем это позволяло вникнуть в проблемы художественного образования и обучения.

Я не пытался общаться с академиками в отличие от других сотрудников института, которые стремились получить академическое звание. Тем более что я убедился в консервативности этой организации. В академии существуют почетные члены из числа иностранных художников и искусствоведов. Будучи в Лондоне, я получил согласие Эндрю Уайеза баллотироваться в российскую академию. Уайез был членом многих академий как в Европе, так и в США. Иметь его в качестве иностранного члена было бы почетно. Но президиум академии, в который я обратился с докладной запиской, проигнорировал мои предложения и отказался от кандидатуры крупнейшего американского художника.

Вместе с тем академия сетовала на то, что у нее нет связи с Британской академией искусства. Я по своей инициативе посетил эту знаменитую академию и познакомился с ее тогдашним президентом Роже де Гри. Посетив академию, я позвонил в дирекцию и сказал, что хотел бы встретиться с президентом. Мне сказали: «Ждите, к вам выйдут». Через несколько минут появился невысокий человек, который повел меня в залы академии. Я спросил у провожатого, могу ли я увидеть президента. «Я и есть президент», – ответил провожатый.

Несмотря на аристократическое происхождение и звание сэра, Роже де Гри был человеком демократического склада, многое делал сам, не полагаясь на аппарат секретарей и помощников. Он показал мне выставочные залы академии, роскошную библиотеку, где хранятся все документы, связанные с историей академии, мастерские, в которых учатся студенты. Роже де Гри объяснил мне причины, по которым английская академия не общается с российской. Вина лежала на отечественных бюрократах от искусства. С той поры я в каждый мой визит в Лондон посещал Роже де Гри и общался с ним. Только после его смерти я узнал, что он сам был хорошим художником. В зале академии была представлена мемориальная выставка его картин.

Сравнение Королевской и Российской академий было не в пользу последней. Даже как сотрудник академии я не мог свободно общаться с президентом, его окружали многочисленные помощники и секретари. В Лондоне я познакомился также с библиотекарем академии и получил возможность работать в прекрасной академической библиотеке. Я ознакомился с документами, связанными с историей Британской академии, и опубликовал на эту тему ряд статей. Последняя: «Королевская академия художеств в Лондоне. Пути развития и связи с Россией» (журнал «Собрание». 2006. № 1).

Моя работа в институте окончилась совершенно неожиданно. В начале 1993 г. я был уволен из института в качестве невозвращенца из заграничной командировки. Когда я вернулся с некоторым запозданием из Англии, я узнал, что я уволен, а мой сектор расформирован. В течение некоторого времени я оставался безработным, и перерыв в моем трудовом стаже до сих пор влияет на мою и без того жалкую пенсию. Всю эту акцию провел директор института В. В. Ванслов.

Ванслова я знал многие годы. Сначала он был музыковедом и написал диссертацию об интонационной природе музыки. Но там произошли какие-то неприятности с рукописями Асафьева, и Ванслов вынужден был уйти из консерватории. Писал он о чем угодно – от романтизма до социалистического реализма. Одно время он подвизался в Институте философии, но и здесь его ждали неприятности. Он был осужден на несколько лет по статье о совращении малолетнего мальчика в общественной бане. Помню, как жена Ванслова ходила с письмом, ходатайстовавшем о смягчении наказания своему сексуально нестандартному мужу. Но обычно Ванслов был человеком компромисса, он всегда был буфером между Президиумом академии и институтом. Что же заставило его пойти на такой решительный шаг, оставить без работы человека, с которым он сотрудничал несколько десятков лет?

Думаю, причиной моего увольнения послужили не вопросы дисциплины. Тем более что мое отсутствие в какой-то мере спасало ограниченный фонд зарплаты. Очевидно, причины были более серьезные.

В начале 90-х гг. наш институт переживал кризис. Исчезли издательства, которые до этого печатали продукцию института, не было денег для выплаты заработной платы сотрудников. В этих условиях В. В. Ванслов начал собирать в институт тех людей, которые еще недавно были вершителями судеб и служили в ЦК КПСС. Из этой, уже бывшей, организации в институт пришел в качестве заместителя директора института Е. В. Зайцев, бывший сотрудник отдела культуры ЦК, в хозяйственный отдел был принят бывший начальник гаража ЦК КПСС. Мы постепенно становились филиалом этой терпящей крах организации.

Я же в 1990 г. подал заявление о выходе из партии. В советское время заниматься идеологической работой, не будучи членом партии, было невозможно. Все мы платили членские взносы, ходили на партсобрания. Я был первым в институте, кто вышел из партии. Потом уже был массовый обвал. Я помню, что Е. В. Зайцев и В. Г. Арсланов, который был в то время секретарем партийной организации, вызвали меня в дирекцию и долго допрашивали о мотивах моего, на их взгляд, неблаговидного поступка. Я отказался отвечать на их вопросы, поскольку всё это походило на допрос. Думаю, что В. В. Ванслов, с которым у меня до этого были неплохие отношения, уволил меня под давлением партийных лидеров, которые отомстили мне за то, что я публично распрощался с Коммунистической партией. Такова была цена, которую пришлось мне платить за прощание с партией.

Теперь я надеюсь, что академия переменилась. Может быть, власти у нее поубавилось, но денег стало больше. Новый президент отвоевал целый квартал для Академии художеств и для своей собственной галереи. Действительный член академии В. В. Ванслов, уживавшийся со всеми режимами, ужился и с новым начальством. По этому поводу существует парафраз на тему горьковского «Буревестника» о том, как «тучный Ванслов робко прячет тело грузное в утесах Академии художеств». Действительно, уютное свил себе гнездышко. Недавно он выпал из этого гнездышка, ушел на пенсию. Удивительно, сколько зла людям и науке принес этот, казалось бы, мягкий человек с его эластичной совестью.

Институт философии: судьбы философской мысли в России

Все мы – студенты философского факультета, так или иначе были связаны с Институтом философии. Мы часто посещали его, потому что там работали наши преподаватели, с которыми мы дружили. Некоторые, как, например, Эрих Соловьев, Пиама Гайденко, после окончания факультета поступили в институт и сегодня работают там.

Недавно Институту философии исполнилось 80 лет. Я рекомендую каждому, кто в какой-то мере интересуется вопросами философии, прочитать книгу «Наш философский дом. К 80-летию Института философии в России», которая недавно вышла в издательстве «Прогресс-Традиция».

Пусть читателя не обманет тот факт, что книга написана к юбилейной дате и поэтому по характеру должна носить праздничный характер с оптимистическими, застольными статьями. На самом деле это горький документ эпохи, свидетельствующий о трагической судьбе философской мысли в советской России. Мне кажется, что судьба эта более трагична, чем история советской литературы или поэзии, в которой тоже немало трагических страниц. Фактически книга повествует об ожесточенной борьбе советской власти против российского интеллекта. Власть и Интеллект – две силы, которые противостоят друг другу. Когда Власть не может подчинить Интеллект, заставить его работать на себя, она его безжалостно убивает. Так было уже в античную эпоху, о чем свидетельствует история Сократа. Так продолжается и в наше время, о чем убедительно повествует описываемая книга.

В России эта война началась уже в первые годы установления советской власти, с самоубийственной акции В. И. Ленина, загрузившего «философский пароход» лучшими умами России и отправившего его в неопределенное географическое пространство, практически в никуда. Пароход прибыл во Францию, значительно обогатив европейский интеллектуальный потенциал и существенно опустошив российский. В результате Россия лишилась двухсот самых выдающихся русских интеллигентов, среди которых большую часть составляли философы и религиозные мыслители. Факт этот хорошо известен, о нем много писали, и поэтому нет смысла на нем останавливаться. Так началась в России война Власти против Интеллекта. Правда, она велась и в период царизма, но не такими методами и не в таком масштабе.

Но, как известно, природа не терпит пустого пространства. Постепенно философскую пустошь стали заполнять сам Ленин «со товарищи», но в большинстве случаев это были доморощенные философы, выучившие азы философии в партийных школах. На этой почве в 1929 г. в Москве и возник Институт философии.

Так или иначе, философский факультет питался тем, что создавалось в Институте философии. Судьба института была сложной. В течение своего существования он управлялся пятнадцатью директорами, людьми с различной степенью философской образованности. Первым директором был А. М. Деборин, который возглавял институт с 1928 по 1931 г. За ним последовали В. В. Адоратский (1931–1939), П. Ф. Юдин (1939–1944), В. И. Светлов (1944–1946), Г. С. Васецкий (1946–1947), Г. Ф. Александров (1947–1954), П. Н. Федосеев (1955–1962), Ф. В. Константинов (1962–1968), П. В. Копнин (1968–1971), Б. М. Кедров (1973–1974), Б. С. Украинцев (1974–1983), Г. Л. Смирнов (1983–1985), Н. И. Лапин (1985–1988), В. С. Степин (1988–2005), А. А. Гусейнов (с 2006). Поражает калейдоскопическая смена имен, большинство были директорами всего несколько лет. Выходцы из бедных семей, они получали скудное образование, не были знакомы с западной философией, не знали иностранных языков (за исключением Деборина, который самоучкой выучил 8 языков). Становясь во главе института, они развязывали идеологический погром против своих противников либо сами становились жертвами доносов и идеологических нападок. Как правило, они становились докторами или академиками без защиты диссертаций. Их литературное наследие было таким скудным, что даже при желании их было невозможно публиковать, как это случилось с П. Ф. Юдиным. Биографии директоров Института философии демонстрируют парадоксальную картину подъемов и падений с философского олимпа.

В книге «Наш философский дом» приводятся многочисленные воспоминания его бывших и нынешних сотрудников. Здесь слышны личные голоса, рассказы о различных людях, различных периодах жизни института. Интересны воспоминания Т. И. Ойзермана, В. А. Лекторского, А. В. Гулыги, В. В. Соколова, Э. Ю. Соловьева, Н. В. Мотрошиловой. Каждый из них по-своему рассказывает о жизни института, и довольно часто эти воспоминания открывают какую-то малоизвестную страницу истории. Помимо философского творчества институт внес серьезный вклад в сатиру, которая пышным цветом расцвела в стенгазете института, вывешенной в коридоре. Знакомиться с этой газетой приходила вся интеллектуальная Москва. Здесь красовались перлы Саши Зиновьева, Эвальда Ильенкова, стихи Эриха Соловьева. Кстати, интервью с Соловьевым мне кажется самым достоверным, критичным и даже самокритичным документом книги. Этим оно отличается от воспоминаний Гулыги, в котором Арсений Владимирович, вспоминая карикатуры на эстетика В. А. Разумного, иллюстрирующие философский памфлет М. А. Лифшица «В мире эстетики», вдруг неожиданно пишет, что в этом памфлете «Лифшиц раздел самого себя». Я знаю, что А. В. Гулыга был недоволен ремарками Лифшица в свой адрес, но он мог бы полемизировать с Лифшицем при его жизни, а не порочить ушедшего из жизни человека, это выглядит как-то непорядочно.

В книге приводятся два списка, которые завершают историю института: список философов, погибших на фронтах Второй мировой войны, и список философов, репрессированных в годы советской власти. В первом списке 10 человек, это имена тех, кто ушел на фронт и погиб в боях за родину. Во втором списке числится 115 человек. Как видно, советская власть уничтожала своих ученых более активно, чем военная машина фашистов. В советское время свободомыслящие философы (ведь что такое философия, как не наука свободно мыслить?) были смертниками. Власть не прощала попыток мыслить не по шаблону, не по предписанию. Те, кто стремился выжить, должны были отказаться от себя, от своих идей, предавать других, обвинять их как пособников вражеской идеологии. Но и их, как мы знаем, ждала та же печальная участь. Физически Власть могла победить и уничтожить инакомыслящих, но интеллектуально это была пиррова победа. Она неминуемо приводила власть к поражению.

Любопытно, что отношение Власти к Интеллекту и философской мысли остается тяжелым наследием былого режима, которое сохраняется и по сей день. Об этом свидетельствует следующий факт. Музей им. Пушкина выселяет институт из исторического здания, которое он занимает с 1929 г. Музей уже достаточно расширил свои владения вокруг здания, основанного Цветаевым. Насильственное выселение института – это по сути дела возврат к сталинской системе отношения к философии. Философия опять отправляется если не в ссылку, как это было на «философском пароходе», то на выселки. Сегодня мы пытаемся построить высокотехнизированное общество, вкладывая человеческие и финансовые ресурсы в технотронику, информационные системы и т. д., но при этом забываем, что техника, лишенная Интеллекта, утратившая философскую основу, может привести только к торжеству технократии и утрате гуманистического начала в обществе, итогом чего может стать только катастрофа, которая неоднократно уже описывалась в современных антиутопиях, да и отчасти уже реализовывалась на практике.

Судьба Института философии, его сотрудников и его изданий – это судьба нашей отечественной философии. Сегодня она нуждается в поддержке. Хотелось бы поблагодарить авторов и издательство «Прогресс-Традиция» за написание и издание прекрасной книги, сочетающей документальность с живостью личных воспоминаний.

Беседы с А. Ф. Лосевым

Настало время рассказать о моих отношениях с Алексеем Федоровичем Лосевым (1893–1988). Несомненно, он является одним из выдающихся мыслителей ХХ в., который по масштабам своего творчества и глубине мысли может сравниться с такими русскими философами, как Николай Бердяев и Сергей Булгаков. Мне посчастливилось встречаться с ним, работать и в течение многих лет дружить. Об этих встречах хотелось бы рассказать.

Впервые я встретился с ним в 1956 г., когда я был еще студентом. О Лосеве я узнал из рецензии на его работу «Олимпийская мифология в ее социально-политическом развитии», опубликованной в газете «Советская культура». Рецензия была не только положительная, но и восторженная, занимала весь газетный подвал. Я достал ежегодник Педагогического института, где была опубликована работа Лосева, и залпом прочел ее. Было видно, что это была оригинальная работа, в основе которой была интересная концептуальная модель. Лосев доказывал, что древнегреческая мифология была в основе своей родовой общиной, опрокинутой на природу и космос. Несмотря на то что в этой концепции было многое от Дюркгейма, она казалась свежей и методологически обоснованной.

В то время я готовился к написанию своей дипломной работы «Маркс и античность» и меня интересовала роль мифа в античной культуре. Поэтому я отважился встретиться с Алексеем Федоровичем без всяких рекомендаций и звонков. Да и кто мог помочь мне, молодому студенту? В результате я пошел в Пединститут, где в коридоре встретил высокого старика в черной академической шапочке на голове, с орлиным носом – это и был Лосев. Поначалу он встретил меня настороженно и неприветливо, но, узнав, что я студент В. Ф. Асмуса, несколько оттаял. В конце концов он пригласил меня к себе домой в арбатскую квартиру, прямо напротив Вахтанговского театра. С тех пор мои посещения этого дома стали более или менее регулярными. Позднее я переехал в Большой Афанасьевский переулок (тогда улица Мясковского) и стал соседом Алексея Федоровича, мне требовалось менее пяти минут ходьбы до его жилища. Поэтому мои посещения Алексея Федоровича стали регулярными, и это позволило мне узнать от него многое из его жизни.

Во время моих посещений арбатской квартиры Лосев рассказывал мне о своей жизни. Он родился 23 сентября 1893 г. в большом казацком селе на Кубани. Его отец был учителем гимназии, но увлекался музыкой, играл на скрипке и руководил казачьим хором. Очевидно, отец привил сыну любовь к музыке. Молодой Лосев тоже хотел стать музыкантом, как и отец, он занимался игрой на скрипке. Но отец ушел из семьи, и воспитание сына взяла на себя мать. Она переехала в Новочеркасск, где сдавала дом внаем. Окончив гимназию в Новочеркасске, Алексей в 1911 г. приехал в Москву, где поселился в общежитии на Красной Пресне. За 16 рублей он снимал отдельную комнату, хотя столовая была общей. Он поступил в Московский университет сразу на два отделения – философское, где он занимался под руководством профессора Челпанова, и на классическое, где он занимался филологией. В Москве Лосев продолжал занятия музыкой, но ухудшающееся зрение не позволяло ему читать ноты. В конце концов, он всё свое время посвятил философии и филологии. В 1915 г. он окончил университет, защитив диплом на тему «Мировоззрение Эсхила». Начиная с 1919 г. Лосев преподает в Нижегородском университетете. С 1922 г. он становится профессором консерватории, где счастливо сочетает философию и музыку.

Будучи студентом первого курса, Лосев стал посещать заседания Религиозно-философского общества Владимира Соловьева, получив разрешение на эти посещения от своего профессора Челпанова, правда, только на правах слушателя, без права выступлений. В этих заседаниях принимали участие Н. Бердяев, С. Булгаков, Ф. Степун, В. Иванов, И. Ильин, С. Франк. «Многих я знал, – говорил мне Лосев, – но потом порвал с ними. Даже держать их произведения в библиотеке было опасно».

В 1916 г. была опубликована первая работа Лосева – «Эрос у Платона», в сборнике, посвященном его учителю Г. И. Челпанову. Это была классическая тема для русского философского идеализма. Наряду с этим Лосев занимается изучением русской философской традиции. Результатом явилась статья «Русская философия», которая появилась на немецком языке в швейцарском журнале «Русланд» в 1919 г. Наиболее плодотворными в жизни Алексея Федоровича оказались 20-е гг. За это десятилетие он издал восемь наиболее значительных своих философских книг: «Музыка как предмет логики», «Античный космос и современная наука», «Диалектика художественной формы», «Философия имени», «Очерки античного символизма и мифологии». «Диалектика числа у Плотина», «Критика платонизма у Аристотеля», «Диалектика мифа». Все эти книги были изданы в таинственном «Издательстве автора», которым на самом деле, как мне признался Алексей Федорович, было издательство «Учпедгиз», в котором Лосеву покровительствовал Лебедев-Полянский.

К теме русской философии Лосев возвращается в начале 1940 г., когда он пишет статью «Основные особенности русской философии», а затем в своих поздних работах, посвященных Владимиру Соловьеву, – «Вл. Соловьев» (1983) и «Владимир Соловьев и его время» (1990). Обстоятельные высказывания о русских мыслителях начала XX в. содержатся в послесловии Лосева к книге А. Хюбшера «Мыслители нашего времени» (1962), апокалипсическое название которой – «Гибель буржуазной культуры и ее философии» – продиктовано атмосферой идеологической борьбы того времени. Эта статья поразила своим нигилистическим пафосом В. Ф. Асмуса, о чем подробно рассказывает в своих воспоминаниях В. В. Соколов.

Алексей Федорович в своих рассказах о русских мыслителях давал их живописные портреты, порой сохраняя интонации и обороты речи описываемых им персонажей. Особенно часто он рассказывал о Федоре Степуне: «Он был одновременно и аристократом, и актером. Полурусский, полунемец, он казался мне красавцем и был действительно прекрасно образован, и замечательно говорил. Я не знаю никого, кто бы умел так замечательно говорить. Это был один из немногочисленных мыслителей-ораторов». Степун восхищал Лосева не только умением ораторствовать, но и способностью талантливо мыслить и писать. Он высоко отзывался о книге Степуна о сути трагизма, о его глубоком знании немецкого романтизма.

Большой интерес у Лосева в его молодости вызывали личность и книги Василия Розанова. Правда, его отношение к писателю было двойственным: с одной стороны, его восхищали писательский талант Розанова, афористичность его мышления, а с другой – он не мог принять его нигилизм и цинизм. Лосев нарисовал мне следующий портрет Розанова:

«Я знаю только трех европейских мыслителей, которые могли так анархически размышлять. Это – Уайльд, Ницше и Розанов. Причем последний из них – самый талантливый. Это был человек, который всё понимает, но ни во что не верит. Я помню его книги – “Темный лик”, “Люди лунного света”. В них были такие серьезные возражения против христианства, которые и не снились ни одному нашему антирелигиознику. И вместе с тем он глубоко писал о религии. Об античности Розанов говорил, что она пропитана запахом мужского семени. В своих книгах он не стеснялся при всех штаны снимать. Когда я спросил у Павла Флоренского, кого из русских мыслителей он ценит более всего, он назвал Вячеслава Иванова и Василия Розанова. Хочешь знать, что такое Розанов? Это красивая медуза. В воде она сверкает всеми цветами радуги, а вытащишь на берег – одна слизь».

Эти отношения любви и ненависти, приятия и неприятия Лосев выразил и в послесловии к книге Хюбшера.

«В те годы мало кто понимал Василия Розанова, поскольку этот человек сам всё сделал для того, чтобы никто не понял его собственной сущности. Василий Розанов был черносотенный политикан, верующий во все религии и, собственно говоря, ни в одну из них. Мистик и атеист, одновременно и неимоверный циник и часто порнограф. Этот человек превращал все великие культуры прошлого только в ряд своих изысканий и острейших ощущений, просто смакуя всё святое и несвятое как вкусное блюдо. А главное, мировая литература, не исключая Уайльда, не исключая даже Ницше, не исключая даже Достоевского, еше никогда не рисовала и личного, и общественного бытия в таком анархическом самоотрицании, в такой близости к мировой катастрофе, как это выходило под пером Василия Розанова»[11].

Изощренно критикуя Розанова, объявляя его черносотенцем и порнографом, Лосев, очевидно, испытывал симпатию к писателю. Он не раз говорил, что хотел бы написать о нем книгу, но так и не решился это сделать.

Вспоминал Лосев часто и Павла Флоренского, которого он высоко ценил и как философа, и как теолога. В первые годы после революции 1905 г. он читал публичные лекции.

«Тихим и едва слышным голосом, с вечно опущенными вниз глазами, он вещал, что ничего не должно оставаться на прежнем месте, что всё должно терять свое оформление и свои закономерности, что всё существующее должно быть доведено до окончательного распадения, распыления, что покамест всё старое не превратится в чистый хаос и не будет истерто в порошок, до той поры нельзя говорить о появлении новых и устойчивых ценностей. Я сам слышал эти жуткие доклады и теперь прекрасно отдаю себе отчет в их полной исторической обоснованности»[12].

Лосев высоко ценил труд Флоренского «Столп и утверждение истины». В своей книге «Античный космос и современная наука» он писал, что Флоренский вскрыл «мировую первосреду», лежащую в основе греческой философии.

На заседаниях Религиозно-философского общества Лосев познакомился со знаменитым поэтом-символистом Вячеславом Ивановым. Здесь в 1911 г. он слушал его доклад «О границах искусства», который позднее вошел в его книгу «Борозды и межи». Позднее Лосев неоднократно обращался к этой работе Иванова, сравнивал его идеи с «Рождением трагедии из духа музыки» Фридриха Ницше. Он говорил, что Иванов перенес идеи Ницше об «аполлонийском» и «дионисическом» началах из аттической трагедии на общехудожественную область. Со своей стороны Вячеслав Иванов обратил внимание на молодого студента, занимающегося классической филологией и философией. Он читал дипломную работу молодого Лосева «Мировоззрение Эсхила» и дал ей положительную оценку.

В конце концов, как рассказывал Лосев, он получил право на выступление в Религиозно-философском обществе. Здесь он сделал доклад о диалогах Платона «Парменид» и «Тимей». Таким образом, он был не только пассивным свидетелем деятельности русской религиозно-философской интеллигенции, но и активным участником тогдашнего процесса религиозно-философского возрождения.

Огромное влияние на Лосева оказали работы Владимира Соловьева, которого он считал самым крупным русским философом. Разработанный Соловьевым принцип «всеединства» Лосев пытался сам использовать в своих работах.

В статье «Лосев», опубликованной в третьем томе «Философской энциклопедии», характеризуя свои философские позиции этого времени, он пишет о своем кредо: «В 20-х гг. пытался сочетать элементы неоплатонизма с диалектикой Гегеля и феноменологией Гуссерля. В дальнейшем, в 30–40-х гг., переходит на позиции марксизма».

Действительно, неоплатонический элемент занимает важное место в работах А. Ф. Лосева. Он постоянно обращался к сложному понятийному аппарату неоплатонической философии, и прежде всего к понятию «эйдос». Именно поэтому у него философское познание органически проявляется в художественной форме, гносеология перерастает в эстетику. Гегеля Лосев прекрасно знал и мог по памяти цитировать его «Логику» или «Феноменологию духа». С работами Гуссерля Лосев ознакомился, будучи студентом Московского университета. В последующем интерес к феноменологии проявился в исследованиях Лосевым философской и эстетической терминологии. Что касается марксизма, то трудно сказать, относился ли он к нему серьезно, или использовал марксистские цитаты для адаптации к советской действительности. Думаю, что Лосев пытался найти в марксизме объяснение некоторых исторических и социальных процессов. Порой, правда, марксизм Лосева приобретал окраску социологии Дюркгейма. В этом Лосев шел иным путем, чем, скажем, Николай Бердяев. Последний увлекался марксизмом на раннем этапе своего творчества, но затем решительно от него отказался, хотя, по собственному признанию, он никогда до конца не мог преодолеть его влияние. Лосев, напротив, в молодости был совершенно далек от марксизма и проявил к нему интерес только в зрелый период своего творчества. Остается, правда, невыясненным, было ли это уступкой времени, или способом маскировки, некоторым идеологическим камуфляжем. Лично я полагаю, что А. Ф. Лосев серьезно относился к марксизму и пытался освоить его методологию.

Надо сказать, что время, когда я встретил Лосева, не было самым легким периодом его жизни. После лет, проведенных в ГУЛАГе, он был отлучен от философии. Ему позволялось заниматься только античными мифологией и литературой. В 1943 г. его и П. С. Попова «для укрепления логики» пригласили на философский факультет, но через несколько месяцев Лосев был уволен.

У Лосева было два могущественных врага, с которыми ему было трудно бороться. Во-первых, это был Максим Горький, который подверг критике работы Лосева в своей статье «О земле». Во-вторых, это был Каганович, который с трибуны XVI cъезда партии, процитировав Лосева, долго махал кулаками в сторону «недобитых идеалистов». Кампанию против Лосева поддержал Деборин, написавший статью «Вольный стрелок Лосев».

В 1930 г. Лосев был арестован и сослан на строительство Беломоро-Балтийского канала. Трудно и даже совершенно невозможно понять, как можно было превратить в арестанта полуслепого человека. И в духе сталинской стратегии наказания в лагерь была отправлена и его первая жена только потому, что она была женой философа-идеалиста. О времени своего заключения Лосев никогда не рассказывал. Ему присудили пятилетний срок лагерных работ. Но Лосев провел в Кеми и Свири только три с половиной года. Как рассказывал Лосев, выйти из лагеря досрочно ему помогло заступничество Пешковой. Больной и по сути дела слепой Лосев вернулся в Москву, где он продолжал жить в арбатской квартире, на месте которой находится теперь станция метро Арбатская. Но во время войны немецкая бомба упала неподалеку от дома, и вся библиотека, собранная Алексеем Федоровичем, сгорела. Он показывал мне некоторые полусгоревшие книги. После заключения Лосев не мог вернуться к философии, все издательства отказывались печатать его работы. Фактически до 1953 г. Лосев был обречен на молчание.

Но после смерти Сталина и с наступлением хрущевской «оттепели» положение дел в стране стало постепенно меняться. Я уже говорил, что впервые после высылки Лосев стал печатать статьи на философские темы в Философской энциклопедии. Я был инициатором приглашения Лосева, меня поддерживали Спиркин и Каменский. Правда, Ф. В. Константинов страшно гневался, встречая имя Лосева в энциклопедии, и устаивал нам в редакции истерические разносы. Но все мы защищали Лосева как могли. О трудностях, с которыми мы сталкивались, я уже рассказывал на примере статьи Лосева «Диалектическая логика», получившей по условиям конкурса первую премию, но так и не опубликованной.

Особенно удавались Лосеву статьи о сложных философских категориях. К нему обращались за помощью тогда, когда никто уже не мог написать обстоятельную статью на эту тему. К тому же Лосев был не только автором, но и консультантом. Он легко ориентировался в море научной литературы, хорошо знал и использовал зарубежные философские и филологические справочники. Этой способности обязано быстрое написание десяти солидных томов по античной эстетике. Правда, эстетику в этих работах Лосев отождествлял с онтологией, и поэтому история античной эстетики была, собственно говоря, историей античной философии.

Как издательский работник я имел широкие связи с другими издательствами, в которые я предлагал работы Алексея Федоровича. Одна из них вышла в 1960 г. в издательстве «Музыка» – «Античная музыкальная эстетика». Это была первая работа по античной эстетике. Затем мой однокурсник Юра Бородай, поступивший в только что открывшееся издательство «Высшая школа», опубликовал книгу Лосева «Античная эстетика». Вслед за тем издательство «Искусство» открыло серию книг под этим названием. Алексей Федорович много и плодотворно работал, получая компенсацию за вынужденное многолетнее молчание.

В 1964 г. я заключил договор на книгу о категориях эстетики с издательством «Искусство». Мне не хотелось банально называть эту книгу, и я предложил название, отвечающее моему замыслу, – «История эстетики в категориях». Но заведующий редакцией эстетики отверг это название как слишком сложное и непривычное. Пришлось назвать ее банально – «История эcтетических категорий». До сих пор ругаю себя за то, что я его послушался.

Я уже написал бо́льшую часть книги, когда столкнулся со сложностями в определении ряда категорий. Я поделился своими проблемами с Алексеем Федоровичем и сказал, памятуя об его интересе к категориям, что был бы рад, если бы он принял участие в этой книге. К моей радости, он легко и быстро согласился. С этого момента началась увлекательная работа над текстом. Мы работали так. Я приносил часть написанного текста и говорил о том, что вызывает трудности. Алексей Федорович короткое время думал, а затем начинал диктовать. В особенности ему удавались дефиниции категорий. Так писалась эта книга. Она довольно быстро была издана и переведена на несколько языков. Думаю, что из обильной эстетической литературы, изданной в 60–80-х гг., которая чаще всего носила идеологический характер, эта книга сохранила свое значение, так как она раскрывала логику формирования эстетического знания и не имела никакого отношения к идеологии.

Так начался постепенный выход А. Ф. Лосева из вынужденного подполья, в котором он находился около четверти века. Несомненно, Лосев – одна из трагических фигур русской философской мысли ХХ в. Он сформировался как личность и как мыслитель в период, который, по выражению Николая Бердяева, является «серебряным веком» в истории русской духовной культуры. Он лично встречался и был знаком со многими представителями этой культуры – Л. Лопатиным, Г. Челпановым, Н. Бердяевым, Ф. Степуном, И. Ивановым, Г. Шпетом. Традиции философии этой эпохи Лосев пронес через длительный период господства в нашей стране тоталитарной идеологии. К счастью, он не попал на «философский пароход», высылку русской интеллигенции, организованной Лениным в 1922 г. Наверное, на нем ему не хватило места. Но Лосев пережил все тяжести сталинизма, включая заключение и высылку на строительство Беломоро-Балтийского канала, а затем все трудности военного времени. Паровой каток сталинизма пытался раздавить всякую неортодоксальную мысль, в сталинских лагерях погибли многие выдающиеся мыслители, такие как Г. Шпет, А. Жураковский, П. Флоренский, Л. Карсавин. Лосев, пройдя через сталинские лагеря, остался жив, но опыт ГУЛАГа нанес ему тяжелую травму, наложил отпечаток на всю его последующую жизнь.

Об этом свидетельствует следующая история, которой я был очевидцем. При наших встречах Лосев увлекательно рассказывал о прошлом, о своих встречах с людьми, которые для меня казались глубокой историей. Я много раз предлагал Алексею Федоровичу записать свои воспоминания, но он постоянно отшучивался, говорил, что пока он пишет свои книги, у него нет ни времени, ни желания писать мемуары. Однажды я подарил ему «Диалоги» Стравинского, записанные его секретарем. Эта книга очень понравилась Лосеву, и он наконец принял решение записать свои воспоминания с моей помощью. Я должен был выполнять роль секретаря. Чтобы облегчить работу и сделать ее максимально достоверной и документальной, я принес на следующую нашу встречу маленький магнитофон и сказал, что теперь мы будем записывать наши диалоги на пленку.

Реакция была ужасной и абсолютно непредсказуемой. Алексей Федорович непривычно для себя занервничал и закричал: «Убери это, убери!» Я не сразу понял, с чем это связано. Более того, даже обиделся. Но потом сообразил, что это была естественная реакция на прошлое. Очевидно, мое напоминание о звукозаписи напомнило Лосеву о допросах, которым он подвергался во время заключения. С тех пор Лосев звукозаписывающим аппаратам не доверял. Поскольку зрение у него было плохое, все его работы записывала жена Аза Алибековна Тахо-Годи и переписывали секретари. В результате из наших диалогов ничего не получилось. После этого, уберегая Алексея Федоровича от неприятных воспоминаний, я не делал попыток записать наши разговоры. Я знаю, что после меня у Лосева появились и другие помощники, которые продолжили мои попытки записать беседы с Лосевым. К сожалению, они оказались крайне неудачными, не имеющими никакого отношения к философии. Но я могу восстановить наши разговоры с ним только по памяти. Больше всего они касались воспоминаний о выдающихся русских мыслителях эпохи «религиозного ренессанса».

В каком-то смысле Лосев был прямой противоположностью Асмусу и не случайно над ним подшучивал. Работы Лосева и Асмуса отличаются по стилю и методу изложения. В этом отношении интересна оценка Асмусом статьи А. Ф. Лосева, опубликованной в виде послесловия к книге Хюбшера. Статья эта была выдержана в резко полемических тонах по отношению к западной философии. Об этом свидетельствует в своих воспоминаниях В. В. Соколов.

«После ее выхода мы сидели рядом с Валентином Фердинандовичем на ученом совете факультета. В. Ф. сказал мне: “Ну и откалывает на старости лет. Прямо громилой стал. Бешеный темперамент. Но он нас всех переживет”»[13].

Я старался знакомить Лосева со своими друзьями и знакомыми, приводил к нему в дом психолога В. В. Давыдова, литературоведа П. А. Палиевского. Последний заказал Лосеву статью о символе в редактируемый им журнал «Контекст», из которой в последующем выросла целая книга. Лосев безумно любил музыку, в особенности Рихарда Вагнера. В 50–60-х гг. в Москве было невозможно найти записи вагнеровских опер. Неожиданной страстью воспылал к Вагнеру Эвальд Ильенков, который собрал записи всего «Кольца Нибелунгов». Тогда я познакомил Лосева с Ильенковым и приводил его на квартиру Эвальда Васильевича. Мы слушали Вагнера заполночь. Помню, с каким восторгом Лосев слушал эту музыку. Когда мы возвращались домой на Арбат пустынными переулками Москвы, Лосев громко напевал основные лейтмотивы Вагнера.

Другой его страстью было собирание книг. На книги уходили все профессорские заработки. В результате Лосев собрал замечательную библиотеку вдобавок к той, что осталась после бомбежки во время войны. Лосев говорил: «Книги я люблю. Я не всегда их читаю, но знаю, на каком месте, на какой полке каждая из них стоит». Он буквально заболевал, если обнаруживал, что книга исчезала с отведенного ей места. В собирании книг он проявлял страсть и энергию настоящего библиофила.

Говоря о своих любимых книгах, Лосев выделял три, которые считал лучшими. Это «Петербургские ночи» В. Одоевского, «Рождение трагедии из духа музыки» Ницше и «Закат Европы» О. Шпенглера. Лосев часто цитировал в своих работах Ницше, широко использовал его идею об «аполлоновском» и «дионисийском» началах в искусстве.

Я знал Лосева и дружил с ним много лет. Очень жалею, что наша дружба так неожиданно и печально кончилась. Но причины были чисто идейные, мы разошлись с ним из-за оценки и интерпретации эпохи Возрождения. Для издательства «Искусство», с которым я долго и плодотворно сотрудничал, я подготовил антологию в двух томах – «Эстетика Ренессанса». Правда, я планировал издать ее в трех томах, материал для этого был, но для этого нужно было специальное разрешение в ЦК КПСС. Пришлось ужать книгу до двух томов. Я привлек к работе многих авторов, и в том числе замечательного художника книги В. В. Лазурского, который использовал старинные шрифты и орнаментику. Книга получилась удачной, я получил за нее премию Академии художеств.

По договору с издательством я должен был подготовить всю книгу: тексты, библиографию, оформление. Как составитель, я должен был бы написать и вступительную статью к книге. Но я решил, что это лучше, чем кто-нибудь другой, напишет А. Ф. Лосев. Лосев принял мое предложение, и мы начали подготовительную работу. Для этого я приносил ему новые книги о Ренессансе, читал ему мои рефераты зарубежных авторов. Как я убедился, Лосев совершенно не знал современной литературы о философии и культуре Возрождения, и, впрочем, не очень ею интересовался. Последней книгой, которую он прочел на эту тему, была «Культура Италии эпохи Возрождения» Якоба Буркхарда. Поэтому я стремился, чтобы вступительная статья к книге, которую я составил, была, как и большинство работ Алексея Федоровича, академической, с анализом всех сторон многообразной культуры Ренессанса и обзором новейших теорий в этой области. Я приносил ему книги Эрвина Панофского и Эрнста Гомбриха, но вскоре понял, что они не интересуют Алексея Федоровича, а, скорее, раздражают его. Я тогда не понимал, что у Лосева уже сложилась концепция Ренессанса и менять ее он не собирается. Я предполагал после издания этой антологии написать свою книгу «Эстетика Возрождения», на которую у меня уже был договор с издательством «Искусство», о чем Лосев хорошо знал. Часть книги была уже написана, некоторые ее будущие разделы были опубликованы в журнальных статьях.

Но мои планы были нарушены и, в конце концов, привели к разрыву наших отношений. Однажды, придя к нему в гости, я увидел в его руках его собственную, только что изданную в издательстве «Мысль» книгу «Эстетика Возрождения». Оказалось, что пока я подготавливал его к написанию предисловия к моему двухтомнику, над которым я еще работал, он написал свою собственную книгу, ничего мне об этом не сказав.

Не берусь судить, насколько это было этично. Лосев знал, что в советское время нельзя было выпускать две книги на одну и ту же тему, тем более что он уже использовал название моей планируемой книги. Выпуская свою книгу, он отнимал у меня возможность публикации уже подготовленной рукописи. В результате мне пришлось надолго спрятать мою собственную работу. Только через четверть века я решился, переработав, представить ее в издательство[14]. Конечно, Лосев поступил по отношению ко мне не по-дружески. Но я не обиделся на него, понимая, что ему, как старшему и заслуженному человеку, надо было уступить дорогу. Поэтому я не сказал ему ни слова и не упрекнул его.

Это был настоящий шок, но на этом дело не кончилось. Второй шок случился, когда я получил от Лосева его статью к моей антологии «Эстетика Ренессанса». Она не имела ничего общего с книгой, которую должна была представлять, и была написана не академически, а скорее в игривом, «розановском» стиле.

Об этой злополучной статье ходят самые различные легенды. Василий Васильевич Соколов, мой преподаватель на философском факультете, в беседе с составителем книги «Философский факультет МГУ им. Ломоносова. Страницы истории» излагает следующую версию.

«Историки и эстетики Ренессанса собрали и перевели очень хороший двухтомник “Эстетика Возрождения”. Два тома страниц по 400–500. И почему-то, это не очень ясно, заказали предисловие А. Ф. Лосеву объемом в четыре листа. Алексей Федорович диктует, а когда диктуешь, это ведь совсем другое, чем писать: в общем, написал он 16 листов. Искусствовед-ренессансист член-корреспондент РАН В. Н. Гращенков написал резко отрицательную рецензию. Алексей Федорович, как говорят, не растерялся, к 16 листам он прибавил еще листов 30 и представил книгу в издательство “Мысль”, его авторитет был уже велик и его издали. Историки-ренессансисты очень ее критиковали»[15].

К сожалению, Василий Васильевич путает факты, связанные с этой статьей. Очевидно, он пересказывает историю, придуманную Азой Алибековной. Во-первых, он пишет о коллективе, который собрал и издал книгу. На самом деле ее собрал и издал один человек – В. П. Шестаков. Это значится на титуле книги и странно, что Соколов моей фамилии почему-то не упоминает. Во-вторых, были все основания доверить написание предисловия именно А. Ф. Лосеву, а не кому-нибудь другому. Лосев интересовался неоплатонизмом, и у него было издание книги Николая Кузанского, связанного с Возрождением. В-третьих, свою книгу он написал и издал в 1978 г., за три года до выхода антологии. Предисловие писалось уже после выхода книги «Эстетика Ренессанса». Поэтому никаких 16 листов он в издательство «Искусство» не представлял, а написал небольшое эссе на трех авторских листах, в котором был только один тезис: «Ренессанс – это неоплатоническая эстетика и эстетический неоплатонизм». Кроме этой спорной тавтологии в статье ничего не было. Это был второй шок, который я испытал. Я обратился к Лосеву, и попросил его переделать статью, так как она не может быть ни по своему жанру, ни по содержанию предисловием к антологии, в которой помимо неоплатонизма были представлены аристотелизм, пифагореизм, стоицизм и другие философско-эстетические направления. Лосев отказался переделывать статью. Как показывает его книга, он вообще отрицательно относился к эпохе Возрождения и видел в ней только «оборотную сторону» ренессансного титанизма. Пришлось отправить ее на рецензию Гращенкову, который читал на факультете курс историографии культуры Возрождения. Рецензия была уничтожающей.

В результате я оказался без обещанного мне компетентного и научного предисловия. Мне было неприятно и трудно отказывать Лосеву в публикации, о которой я сам его просил. Но, как говорится, «Платон мне друг, но истина дороже». Я мог бы сам написать такое предисловие, но тогда оказалось бы, что я «подсидел» Лосева и снял его статью, чтобы написать свою. Я ограничился кратким редакторским предисловием к книге.

Я считаю, что, не опубликовав эту статью Лосева, написанную к моей антологии по Ренессансу, спас его от критики. Она оказалась крайне слабой, была лишена всякой логики, научного аппарата, какой-либо связной концепции. Казалось, что эту статью написал не Лосев, а кто-либо другой. Если бы она была опубликована, ее критиками оказались не только Гращенков, но все историки и теоретики Возрождения. Та критика, которую вызвала в научных кругах его книга «Эстетика Ренессанса», была достаточна, и не хотелось подвергать пожилого человека дальнейшей экзекуции. Я вынужден был вернуть Лосеву его статью, высказав откровенно мои к ней претензии. Но Алексей Федорович критики уже не принимал. Он обиделся и с этого момента порвал со мной дружеские отношения. Из категории близких друзей я перешел в личные враги. Впрочем, так было и с Марком Туровским, талантливым философом, в чем-то не согласившимся с Лосевым. Так кончилась наша дружба. Я полагаю, что Лосев уже не нуждался во мне. Запрет на его работы был снят, популярность его книг росла, и добровольные помощники ему были не нужны.

Сегодня меня часто связывают с Лосевым, называют его учеником. На самом деле это не так. Моим учителем был В. Ф. Асмус, у которого я учился в университете. Сбылись его предсказания, о которых Валентин Федорович говорил мне, когда мы ехали с ним в такси из Переделкино в редакцию Философской энциклопедии, где обсуждались выдвинутые на конкурс статьи на тему «Диалектическая логика», в том числе и статья Лосева. Статьи на конкурсе были под псевдонимом. Асмус сказал: «Я знаю, кто автор статьи. Я очень уважаю Алексея Федоровича и буду голосовать за него. Но должен сказать, что если бы Лосев вдруг стал папой римским, то все мы превратились бы в еретиков». Я был озадачен этой фразой моего учителя. Теперь я хорошо понимаю ее правомерность.

Правда, с А. Ф. Лосевым у меня есть много общего. Это интерес к неоплатонизму, хотя не к античному, как у Лосева, а к ренессансному. Ведь я впервые издал труды самого крупного теоретика неоплатонизма, главы знаменитой Академии Платона во Флоренции Марсилио Фичино. И, конечно же, общим был интерес к категориям, благодаря чему мы и написали с ним книгу «История эстетических категорий». Это единственная книга, которую Лосев написал в соавторстве. Но мне было далеко до его идеалистических построений. Школа, из которой я вышел, была сугубо материалистической, хотя в ней было много места для идеального. Если верить известным рассказам, Лосев был единственным идеалистом в стране. Однажды Сталин, спросив, сколько у нас идеалистов в стране, и узнав, что только один, приказал Лосева не трогать. Не знаю, правда это или вымысел. Во всяком случае, об этой истории повествует в своей книге о Лосеве А. А. Тахо-Годи.

Несмотря на расхождения в понимании и оценке Возрождения, о чем я пишу только сейчас, я признаю огромную заслугу А. Ф. Лосева в развитии отечественной философии, его огромный вклад в эстетику. Как и у каждого мыслителя, у Лосева были свои подъемы и спады, свои достоинства и недостатки. Да он и сам никогда не относился к себе как к иконе, на которую надо молиться. Далеко не во всем с ним можно согласиться, что не умаляет его неоспоримых достоинств и несомненных заслуг. Конечно, ранние работы намного выше и содержательнее, чем работы, написанные в 60-х гг. В них сказалось стремление адаптироваться к вульгарному марксизму, неумеренное цитирование работ Ленина и Сталина. Очевидно, Алексей Федорович не на словах, а на деле пытался встроиться в марксистскую философию.

Боюсь, что те недостатки, которые можно найти у Лосева, во многом идут от его жены Азы Алибековны Тахо-Годи. Конечно, она многие годы была помощницей Алексея Федоровича, его секретарем, и боюсь, что и соавтором. Все последние статьи и работы Лосева существуют только в записи Тахо-Годи. Если верить ей, то Лосев был не профессиональным философом, а монахом, тайно постригшимся под именем Андроник. Лосев был замечательной и цельной личностью, с гениальной памятью, огромной эрудицией, с живым интересом к науке, искусству, музыке. В нем было что-то монументальное, скульптурное. Не случайно он часто обращался к себе в третьем лице. Он говорил: «Вячеслав, знаешь, что Лосев думает по этому поводу?» Он любил иронизировать, и не только над другими, но и над самим собой. Лосев был знаком с романтической иронией не только в теории, но и на практике. Несмотря на религиозность и стремление к духовному, в Лосеве был сильный языческий элемент, идущий, быть может, от его предков. Он воспринимал мир так же, как его воспринимали древние греки – максимально телесно, предметно. Поэтому мне чужды попытки некоторых последователей Лосева, которые стремятся превратить его в монаха, в схимника, прикрывающегося профессорской тогой. Он был человеком яркого темперамента. Я бы охарактеризовал своеобразие его мышления как поиск идеального в телесном и обнаружение телесного в идеальном. С этим, как мне кажется, связана его философия имени.

Люди и надежды 60-х гг

Помимо Лосева я встречался со многими выдающимися людьми, составляющими интеллектуальный потенциал нашей страны. Это прежде всего Василий Павлович Зубов. Это был человек универсальной образованности, владеющий греческим, латынью и почти всеми европейскими языками. Когда я впервые встретил его, он работал в Институте естествознания и техники. Это был институт, куда ссылали всех идеологически опасных людей. Зубов прекрасно знал историю эстетики. Но он специализировался преимущественно на истории архитектуры. Он написал прекрасную диссертацию «Архитектурная теория Альберти», которая позднее, уже после смерти Зубова, вышла отдельной книгой.

Я посещал Зубова у него дома, познакомился с его женой и дочерью. Зубов любил музыку и прекрасно играл на фортепьяно. Тогда я не знал, что он был тесно связан с Варбургским институтом в Лондоне, где он печатал свои статьи по средневековью и Возрождению. Только недавно, посещая этот институт, я узнал об этих работах. Его сотрудники передали мне толстую папку работ Зубова, хранящихся в институте.

Для меня Василий Павлович готовил материалы по эстетике европейского средневековья. В частности, он переводил труднейшее сочинение – трактат Августина о музыке. Неожиданно он заболел и оказался в Академической больнице, из которой уже не вышел. Я навещал его там, он не расставался со своей работой и, завершив ее, передал мне рукопись. Это была жизнь настоящего стоика.

Работая в «Советской энциклопедии», я встретился еще с одним человеком, прошедшим ГУЛАГ. Это был Яков Голосовкер. Он обладал импозантной внешностью с роскошной седой бородой. Он имел привычку в разговоре долго молчать, пристально глядя на собеседника, прежде чем произнести фразу. Может быть, поэтому он был известен под кличкой «Совоовкер», которая, как мне кажется, не оскорбляла его. В нем было что-то от античного мифа, исследованием которого он занимался. Он талантливо пересказывал греческие мифы, вкладывая в них подчас скрытый смысл. Он придавал большое значение воображению, которое, по его мнению, поднимало поэзию и искусство на уровень научного знания.

В 1961 г. он выпустил книгу «Сказание о кентавре Хироне». В дарственной надписи он написал:

«Вячеславу Павловичу Шестакову, как напутствие на пути от Гёльдерлина к Хирону – к античному чуду, в котором страдание не захотело быть искуплением, в котором подвижник превзошел все подвиги героев, в котором ум был знанием и знание было нравственностью, и дух был инстинктом, который весь был воплощенным Разумом-Воображением».

Не надпись, а целый трактат. Голосовкер в это время издал несколько остроумных философских книжек – «Оргиазм и число», «Кант и Достоевский».

Зная мой интерес к античности, он пригласил меня к себе в холостяцкую квартиру на проспекте Ломоносова. Он сказал, что приглашает меня на «симпозиум», для чего достал бутылочку сухого вина. Потягивая его, он занимательно говорил о своем понимании античного мифа.

Очень светлые воспоминания остались у меня от встреч с Ильей Николаевичем Голенищевым-Кутузовым (1904–1969). Он вернулся в Россию после Второй мировой войны из Югославии, где, как говорят, был руководителем партизанского отряда. Он был прекрасным литературоведом, издал здесь несколько книг по итальянской литературе, в частности книгу о Данте и о средневековой итальянской литературе. Я познакомился с ним в 1961 г. В тот момент я готовил антологию и, пока в Академии художеств не появился В. В. Ванслов, где он надолго нашел себе приют, я обладал полной издательской свободой. Вряд ли Академия художеств была рада сотрудничать с эмигрантом, только что вернувшимся в Россию из-за границы, – ксенофобия была в крови у советских чиновников от культуры. Но я шел против течения. Для второго тома я заказал Голенищеву-Кутузову материалы по Италии XVII–XVIII вв. Он прекрасно справился с этой работой. И главное, работая над этим разделом, он показал положительное значение барокко для развития всей европейской культуры.

И. Н. Голенищев-Кутузов подготовил для антологии по эстетике переводы теоретиков барокко – Марино, Тезауро, Бартоли – и показал оригинальность их философии искусства как по отношению к теориям Возрождения, так и по отношению к наступающему классицизму. Его вклад в понимание культуры и эстетики XVII в. весьма значим и весом. Работать с ним было приятно и легко.

Тесные дружеские отношения связывали меня с Михаилом Александровичем Лифшицем и его женой Лидией Яковлевной Рейнгардт. По своей философской ориентации Лифшиц был марксистом. Свою литературную деятельность он начал еще в 30-х гг. С его предисловием и под его редакцией вышли антология «Маркс и Энгельс об искусстве», «Новая наука» Джамбаттисты Вико, «История искусства древности» И. И. Винкельмана. Статьи 30-х гг., посвященные Винкельману, Гегелю и Марксу, вышли в небольшой книжечке «Вопросы искусства и философии».

Лифшиц дружил с венгерским философом Дьёрдем Лукачем, который во время Второй мировой войны жил в Москве. Затем он уехал в Венгрию, и его работы долгое время считались эталоном «истинного марксизма». В связи с подготовкой нового издания работ Гегеля к нему обратились с просьбой ответить на вопрос, как правильно переводить гегелевские термины «Enteuserung» и «Entfremdung», которые обычно переводились как «отчуждение». Лукач написал в ответ довольно большое письмо, в котором говорил примерно следующее:

«Я рад ответить на Ваше письмо, но в Москве живет лучший знаток Гегеля – Михаил Александрович Лифшиц. Вы можете получить у него самый квалифицированный ответ на Ваши вопросы. Я же всего лишь ученик Лифшица и считаю, что его знания обширнее моих».

Хотя Лукач был старше Лифшица по возрасту, он считал себя его учеником. Я опубликовал это письмо в журнале НСО и с копией этого журнала пошел в гости к Лифшицу, которого до сих пор я не встречал. Он жил тогда в полуподвальном помещении Третьяковской галереи, где работал в качестве заместителя директора. Лифшиц с интересом прочитал письмо. В разговоре со мной он выразил удивление, что на философском факультете учится молодежь, которая имеет живой интерес к философии. Молодежь не заставила себя ждать. Вскоре к Лифшицу началось самое настоящее паломничество. Побывал у него и Э. В. Ильенков, и с этого момента между ним и Лифшицем началась дружба, скрепленная взаимными философскими интересами.

В конце 50-х гг. Лифшиц прочел в клубе МГУ серию лекций по немецкой классической эстетике. Ему редко приходилось выступать в качестве лектора, и не потому, что он не хотел читать, а потому, что его долгое время не допускали до кафедры. Лекции Лифшица в клубе МГУ собрали большую аудиторию. Даже избалованная лекциями и публичными выступлениями московская публика валом валила на эти лекции. Лифшиц обладал даром раскрывать за общеизвестными, привычными истинами глубокий социальный смысл. Помню, что Вадим Межуев, выходя из аудитории, сказал, что он впервые понял, что такое эстетика и что за ней стоит. Поразительно, что университет никогда не приглашал М. А. Лифшица в качестве преподавателя, очевидно, опасаясь слишком большой его эрудиции, несравнимой с традиционными стандартами.

Лифшиц долгое время оставался кандидатом филологических наук. Он рассказывал мне, что в 30-х гг. ученое звание рассматривалось как признак «буржуазности». Но во время войны, находясь на военной службе, он был поставлен своим начальством перед дилеммой: защитить кандидатскую диссертацию или отправиться служить в Ташкент. Он выбрал первое, и долгое время оставался в кандидатах, тогда как другие получали звания докторов и профессоров, обладая знаниями, во многом уступающими знаниям кандидата филологических наук М. А. Лифшица.

В дальнейшем Лифшиц и его приятель В. С. Кеменов поступили в сектор эстетики Института всеобщего искусствознания, где директором в то время был Кружков. Заведующим сектором стал мой бывший коллега по «Советской энциклопедии» Ю. Н. Давыдов. В секторе было много молодых сотрудников, в частности Б. Шрагин и Л. Пажитнов, которые принялись полемизировать с Лифшицем по вопросам современного искусства. Лифшиц был противником модернизма, который многими воспринимался как надежда на новаторство. Лифшиц подобных иллюзий не испытывал и выступил с книгой «Почему я не модернист». Вскоре заседания сектора эстетики превратились в настоящее ристалище, которое собирало большую аудиторию. Я присутствовал на этих гладиаторских боях. Лифшиц выступал блестяще, но все эти дискуссии давались ему тяжело по состоянию здоровья. Характерно, что в этой полемике Э. В. Ильенков стал на сторону Лифшица и даже какое-то время перестал общаться с его критиками.

Поэтому, когда я поступил в Институт художественного воспитания, директором которого стал В. К. Скатерщиков, с которым у меня были хорошие товарищеские отношения, сложившиеся еще тогда, когда я был студентом философского факультета, мне удалось уговорить Скатерщикова взять в Институт М. А. Лифшица, а также литературоведа А. А. Лебедева. Втроем мы образовали триумвират, который выглядел несколько одиозным в кругу педагогов, которые занимались только школьным образованием и составлением педагогических программ. Я же в то время занимался зарубежными теориями эстетического воспитания и опубликовал на эту тему книги «Проблемы эстетического воспитания» («Высшая школа», 1962) и «Искусство и дети. Эстетическое воспитание в США, Великобритании и Франции» («Искусство», 1966).

М. А. Лифшиц тоже интересовался теориями эстетического воспитания. Он написал солидную историю идей эстетического воспитания, трезво и критически анализируя их смысл и значение. Эта работа должна была выйти как составная часть коллективной монографии, подготовленной Институтом философии, в издательстве «Мысль». Но против работы Лифшица выступил Владимир Александрович Разумный, объявив, что Лифшиц написал не историю идей эстетического воспитания, а историю критики этих идей. Быть может, Разумный был в чем-то прав, поскольку Лифшиц не просто пересказывал идеи и теории прошлого, а критически их анализировал. Но это было не недостатком, как считал Разумный, а достоинством рукописи. Я был рецензентом этой книги. Совершенно очевидно, что в ней был явный контраст между исторической и теоретической частью. Последняя явно уступала разделу, написанному Лифшицем. В результате, несмотря на все наши старания, книга так и не была опубликована.

Затем Лифшиц возглавил сектор эстетики в Институте теории и истории искусства. Теперь уже он пригласил меня туда, и мы с ним сотрудничали до конца его жизни. Лифшица отличал сатирический талант, его работы сочетали философскую глубину и публицистическую остроту. Это проявилось в вышедшей уже посмертно книге «В мире эстетики». Он был прекрасным полемистом и постоянно дискутировал с В. Разумным, А. Гулыгой, М. Каганом, показывая несостоятельность и отвлеченность либеральной фразы. Но «школьная эстетика» постоянно преследовала Лифшица, пытаясь умалить значение его работ.

Я хорошо знал Сергея Сергеевича Аверинцева. Долгое время он был для меня просто Сережей. Мы жили недалеко друг от друга, я – на Арбате, а он – в Зачатьевском переулке. Я бывал у него дома. Меня поражала широта его образования, знание древних языков. В молодости ему было трудно найти себе работу, так как филологи не принимали его всерьез. Так что первую работу он получил в Институте философии, где требовались переводы с латыни. Затем с подачи Ильенкова Сережа стал лауреатом премии Ленинского комсомола за книгу о Плутархе. Он читал много публичных лекций, темой которых был образ интеллектуала в разных эпохах и разных культурах. Материалы этих лекций вошли в большую статью Аверинцева, которую я опубликовал в первом томе антологии «Идеи эстетического воспитания». В этой книге я попытался объединить работы двух полярных по методологии мыслителей – марксиста Лифшица и далекого от марксизма Аверинцева. Думаю, что книга от этого только выиграла.

Сергей Сергеевич получил поддержку со стороны академика Д. С. Лихачева. В этот период, занятый своими издательскими делами, я потерял с ним связь. Встретились мы с ним неожиданно в Париже, на заседании ЮНЕСКО, посвященном культурной политике. Министерство иностранных дел решило в качестве представителей России послать не профессиональных дипломатов, а далеких от дипломатии философов. Так что Аверинцев читал главный доклад, а я делал содоклад. Насколько я знаю, это был первый эксперимент, который никогда больше не повторялся.

Выдающимся мыслителем, которого я знал и с которым дружил, был Мераб Мамардашвили. На факультете он был старше меня (он окончил факультет в 1954 г.), и я не встречал его в свои студенческие годы. После аспирантуры он работал в редакции журнала «Вопросы философии». Мераб в совершенстве владел многими европейскими языками и был по-настоящему европейским человеком. Одно время он работал в журнале «Проблемы мира и социализма» в Праге. В 1967 г. в Москве стал формироваться Институт Международного рабочего движения. Его директором стал Т. Т. Тимофеев, который стремился собрать в новом институте всю творческую интеллигенцию Москвы. В институт поступили те, кто недавно работал в журнале «Проблемы мира и социализма» в Праге, в частности Мераб. Здесь работали Юра Карякин, Эрих Соловьев, Андрей Мельвиль, которые служили в отделе Ю. А. Замошкина. Я был принят в этот институт в сектор Мераба. Сначала мы ютились на лестнице кондитерской фабрики на Ленинградском шоссе, вдыхая сладкий запах шоколада, а затем институту предоставили здание бывшей школы в районе улицы Чернышевского.

Мераб был замечательным руководителем. По плану нашего отдела мы должны были написать книгу «Этика социализма», и Мераб разрабатывал план этого проекта. Помню, я говорил ему: «Мераб, завершай скорее проект, а то наш сектор разгонят». На это он с олимпийским спокойствием отвечал: «Вот когда мы представим проект, тогда нас обязательно разгонят». Конечно, ничего у нас с этой книжкой не вышло. Вскоре началось вторжение наших войск в Чехословакию, и поэтому всякая попытка соединить социализм с этикой оказалась невозможна. «Социализм с человеческим лицом» оказался нереальной утопией. С этого момента хрущевская «оттепель» сменилась суровыми порывами холодной войны. Вскоре я ушел из института, но с Мерабом связи не терял.

Я часто бывал у него дома, и в Москве, и в Тбилиси. Мераб много курил. На столе у него всегда стояла коллекция трубок и запасы трубочного табака. Жалею, что я не записывал содержание наших бесед, казалось, что общение с ним никогда не кончится.

Мераб говорил, что «философия – это сознание вслух», и он прекрасно, по-сократовски, умел размышлять вслух. Как никто другой, он владел искусством философской беседы. Большинство его книг – о Декарте, о Прусте – это запись его лекций, это длящееся во времени размышление, диалог с самим собой и со слушателем. К сожалению, я не посещал его лекций в Институте кинематографии, но знаю, что они собирали огромную аудиторию. О методе мышления Мераба хорошо рассказывает В. П. Зинченко в своей книге «Посох Мандельштама и трубка Мамардашвили».

После пребывания в Праге Мераб стал невыездным. Его переписка и общение с зарубежными друзьями контролировались КГБ. Поэтому в 70-х гг. он уехал из Москвы в родную Грузию, где работал в Институте философии. Я часто навещал его в Тбилиси. Но и здесь Мераб не мог найти условий для творческой жизни. На моих глазах шла его война с Гамсахурдией. Мераб как-то бескомпромиссно сказал: «Если Гамсахурдия – глава Грузии, то я не грузин». Эти слова подняли волну националистической прессы. Я думаю, многим грузинам должно быть сейчас стыдно за то, что они начали кампанию против Мераба. Думаю, что его преждевременная смерть во многом результат той травли, которую вели грузинские «патриоты» против одного из самых талантливых своих мыслителей. Я был на похоронах Мераба в Тбилиси и поэтому хорошо знаю и помню атмосферу тех дней.

В полной мере оценить Мераба как руководителя мне удалось только тогда, когда я стал работать в Институте США и Канады. В этот институт меня привел интерес к американской культуре, которая в 60-е гг. виделась как модель для подражания. Анализ этой культуры я дал в своей книге «Америка извне и изнутри». Институт США и Канады казался средоточием интеллектуалов и людей, способных самостоятельно мыслить. Этому содействовал Георгий Арбатов, директор института. Но на самом деле работа института контролировалась КГБ, представителем которого был заместитель директора Богданов. Поскольку в институт меня взял Арбатов, не посоветовавшись с Богдановым, последний с самого начала стал меня преследовать. Делал он это не сам, а с помощью заведующего отделом Ю. А. Замошкина. В результате я подвергся невероятному давлению, мне запрещалось посещать просмотры американских кинофильмов, встречи с американскими коллегами. Замошкин организовал разнос моей работы «Моральный имидж США», постранично терзал мою рукопись, выдвигая против нее всё новые обвинения. Мне запрещали даже использование термина «имидж», предлагая заменить его русским термином «образ», хотя «имидж» и «образ» – скорее полярные понятия. В общем, мой опыт работы в Институте США и Канады оказался совершенно неудачным, и вскоре мне пришлось уйти оттуда «по собственному желанию». Позднее Институт США развалился, часть людей эмигрировала в Америку, часть (В. Лукин, А. Кокошин) вошла в правительственные структуры, часть оказалась американскими «шпионами». Бывший секретарь партийной организации института стал преуспевающим бизнесменом и купил квартиру в Доме творчества на Икше, где у нас издавна существовала интеллектуальная коммуна.

От Мераба, когда он был моим начальником, исходили интеллектуальная энергия, толерантность, неприятие бюрократических методов руководства. В этом отношении он был прямой противоположностью Ю. А. Замошкину. Близким другом Мераба был Саша Пятигорский. Я помню его как одного из авторов Философской энциклопедии. Он занимался буддистской философией и напечатал о ней несколько статей, которые я редактировал. Потом он исчез из моего поля зрения. Я его встретил много позднее в Лондоне, где он стал профессором Лондонского университета. Он рассказывал мне, что в Англию он приехал по туристической путевке. Здесь он встретил Исайю Берлина, который в то время управлял Университетом Оксфорда. Берлин помог Саше получить работу в Лондоне, что, как я по собственному опыту знаю, было совсем не просто.

Вместе с женой я часто забегал к нему на кафедру восточной философии Лондонского университета. По существующему регламенту Пятигорский должен был находиться каждый день в университете независимо от того, были у него занятия или нет. Поэтому у него было достаточно свободного времени для обсуждения самых различных вопросов российской и британской жизни. К сожалению, теперь профессорская его жизнь закончилась (в Англии в возрасте 65 лет надо выходить на пенсию), и он стал международным политическим лектором, путешествующим по миру со своими выступлениями. Сравнительно недавно я слушал его в Москве в Политическом центре Г. Павловского. Как всегда, он был подчеркнуто эксцентричен и артистичен. Возвращаться в Россию он не хотел. Англия стала ему второй родиной.

Среди моих друзей и знакомых было много людей искусства – музыкантов, поэтов, бардов. Один из них – Булат Окуджава. Я встретился с ним задолго до того, как он стал сочинять свои песни, которые и сегодня составляют московский городской мелос. Я оказался его родственником. Моя первая жена была его двоюродной сестрой. У Булата было трудное детство. Его отец был расстрелян, мать – Ашхен Степановна – была сослана в лагеря, где она провела 25 лет. Я встретил ее после возвращения из ГУЛАГа. Это была прекрасная, сильная женщина, которую не сломила неволя. Меня поражало, что она и ее подруги по лагерю говорили, что они счастливы, что они прошли через эти круги ада и могут об этом рассказать.

Булат воспитывался у тетки, которая, кажется, жила на Арбате. Окончив университет, он стал учителем в одной из провинциальных школ. Потом вернулся в Москву, получил квартиру, женился, родил сына. В этот момент я начал встречаться с ним. Это были семейные обеды, встречи родственников. Я помню издания его первых поэтических сборников. Темой его стихов, как и песен, были война, его любимый Арбат, на котором он провел свое детство. Булат прошел войну в армии. Он рассказывал, как над ним измывались старшины, которым не нравилась тщедушная фигурка солдатика, его грузинская фамилия с непривычным женским окончанием. Старшина кричал ему: «Окуджав, как стоишь!».

Булат перенес многие лишения – сиротливое детство, тяготы войны. Но главными темами его творчества были любовь, лирическое принятие мира, несмотря на все его несовершенства и страдания. Помню, как Булат распевно читал свои первые стихи. Они были хорошие, очень искренние, очень добрые. Но я думаю, Булат никогда бы не стал таким всенародно признанным поэтом, если бы не стал перекладывать свои стихи на музыку. Делал он это сначала чисто дилетантским образом. На день рождения ему подарили гитару. И Булат, как древнегреческий рапсод, стал читать свои стихи, аккомпанируя себе на гитаре. Получилось интересно. Булат освоил несколько приемов игры на гитаре, и постепенно родились те песни, которые теперь и сегодня поет вся страна. С Булатом я встречался довольно часто, помню его первую жену и маленького сына. Потом я потерял связь с ним, так как разошелся со своей женой. Но я хорошо помню, как Булат выступал по всей Москве с авторскими концертами. Я сам пригласил его в «Советскую энциклопедию», и наш просторный зал был полон людьми, желающими услышать его песни. За свои авторские концерты он получал мизерный гонорар.

Булат постоянно находился в творческом поиске, собирая материал для своих стихов и песен. Я знаю, что он совершил поездку на рыболовецком катере «Темрюк», приписанном в порту Туапсе. Просто присоединился к рыболовецкой артели и неделю находился в море. На этом катере были характерные типы, и Булат списывал с них некоторые черты. Я доподлинно знаю об этом, потому что через несколько месяцев после его поездки повторил его опыт на том же катере, с той же командой.

Мы с женой дружили с замечательным поэтом Генрихом Сапгиром, вместе бродили с ним по Крыму. В Москве мы жили недалеко от друга, и иногда он приходил со своей милой женой к нам в гости. Как жаль, что недавно он ушел из жизни! Его поэзия абсурда и нонсенса прекрасно выражала смысл многих фантомов нашей действительности.

В 60-х гг. было много надежд на то, что наша страна пойдет демократическим путем и избавится от всех тех социальных болезней, которые были рождены культом личности Сталина. Увы, эти надежды не оправдались. Они погибли под гусеницами танков во время Пражских событий. Эпоха оттепели кончилась. Но в 60-е гг. появилось большое количество ярких индивидуальностей, которые проявили себя прежде всего в интеллектуальной сфере, в философии, литературе, поэзии. Я счастлив, что имел возможность встречаться и дружить с ними.

«Москва, как много в этом звуке…»

Должен сознаться, что я, как и многие жители, населяющие сегодня Москву, провинциал, человек из провинции. Последнее место пребывания в моей военной и послевоенной Одиссее (я имею в виду Вторую мировую войну) – город Дмитров. Он находится в 80 километрах на север от Москвы, электричка идет до него с Савеловского вокзала около часа. С 1952 г., т. е. более полувека, я живу в столице нашей родины.

Сначала я снимал в Москве маленькую комнатушку у набожной старушки на Котельнической набережной. Затем как студент философского факультета МГУ я поселился в общежитии на Стромынке, затем жил в разных, но замечательных районах Москвы – на Ленинградском проспекте у метро Аэропорт, на Чистых прудах, в доме, где когда-то жил Сергей Михайлович Эйзенштейн (об этом свидетельствует мемориальная доска на фасаде дома), затем обитал в коммунальной квартире на улице Вавилова, потом на улице Мясковского (теперь это Афанасьевский переулок) в районе старого Арбата. В то время Арбат представлял собой глухое место. На его уличках обитали немногочисленные представители старой дворянской столицы, чудом выжившие после чисток и репрессий. Но большую часть Арбата населял люмпен-пролетарий и криминал. Район Арбата тогда не был популярным местом для жизни. Здесь, в глухих арбатских переулочках, было трудно найти представителей высшего общества. Но, может быть, они искусно маскировались.

В полуподвальной квартире, которую я занимал на улице Мясковского (бывшем каретном сарае), жило пять семей при одном маленьком туалете и небольшой закопченной кухне. Несмотря на перенаселенность, жили довольно дружно, без скандалов. Из зарешеченных окон просматривался милый арбатский дворик. Зато рядом были университет, Ленинская библиотека, Дом журналистов, Театр Вахтангова. Всё было в пределах пяти-десяти минут ходьбы. И всё было доступно. Летом в субботу и воскресенье Арбат и арбатская площадь были безлюдны, все обитатели уезжали из города. Это был тот Арбат, о котором Булат Окуджава, проведший здесь свое детство, лишенное родителей, писал: «Ах, Арбат, мой Арбат, ты моя религия…»

Здесь, на Арбате, в старинном родильном доме Браувермана появился на свет наш сын Глеб. Когда начались схватки, мы с женой замеряли по секундомеру их длительность, чтобы быть уверенными, что начинаются роды. Мы пешком дошли до роддома, а через несколько дней, подарив медсестрам положенную десятку, я вернулся домой с крошечным свертком, в котором лежал наш новорожденный сын.

Романтическая бедность хороша только до определенного предела. Поэтому когда университет стал строить кооперативный дом на пустынном тогда Ленинском проспекте, мы собрали необходимые деньги (часть из них одолжил А. Ф. Лосев) для вступления в кооператив. Теперь я живу в этом доме уже более 40 лет. Многое изменилось за это время. Арбат стал самым престижным местом в Москве, а район нашего дома на Ленинском проспекте превратился из острова в пустынном море в настоящее гетто, ничуть не лучше нью-йоркского. Здесь впритык один к одному, без всяких подъездов к домам, без детских площадок, стоянок для машин, газонов, построены десятки высотных домов, как сообщает реклама, самого престижного класса. Из-за близости строений мое радио не в состоянии принимать московские радиостанции, а из окна моей спальни я вижу сотни однообразных окон и сам, очевидно, я зримая мишень для сотни глаз. Такое впечатление, что живешь на Манхэттене.

Когда мы въезжали в новый университетский дом, нам сообщили, что телефоны поставят только через полгода. Но Фрунзенский телефонный узел предложил нам ускорить дело. «Мы поставим вам спаренные телефоны, а через полгода заменим их на одноканальные. По наивности и слепой вере в авторитет советской власти я согласился. Но телефон не распарили ни через полгода, ни через десять, двадцать и тридцать лет. Не помогли письма за подписью академика Арбатова, секретарей Союза кинематографистов и других высопоставленных лиц. На все обращения телефонный узел отвечал кратко: «Не можем, свободных каналов нет». Впоследствии у окошка в регистратуру Фрунзенского узла мне рассказали, что канал можно было купить за бутылку коньяка и мой собеседник именно таким образом получил полноценный телефон. Но для этого надо было знать каналы более ценные, чем телефонные. Для того чтобы решить проблему, нам пришлось купить рядом с нашей квартирой однокомнатную квартиру с полноценным телефоном, куда мы поселили 90-летнюю мать жены. Но после ее смерти унаследовать телефон не удалось. Более того, Фрунзенский телефонный узел обвинил нас в «несанкционированном» использовании телефона и пригрозил обрезать всякий контакт с внешним миром. Руководитель узла, которая угрожала мне обрезать телефоны, отказалась назвать свое имя, это была молоденькая, миловидная женщина, но которая дала сто очков вперед любому советскому бюрократу. Это были уже реалии 2007 г. с его несбывшимися обещаниями незыблемости частной собственности. Так что ничего нового не произошло. Надеюсь, что хотя бы через пятьдесят лет коммунальные службы, призванные улучшать нашу жизнь, выполнят свое обещание и предоставят полноценный телефон. Хотелось бы дождаться этого счастливого момента.

Единственным способом противодействия процессу отъема и перераспределения собственности, который происходит сегодня в Москве в массовом масштабе, является, на манер средневековой Англии, практика огораживания. Наш кооператив огородил решеткой свой дом, детскую площадку, парковку, небольшой садик, где мы высадили деревья, взяв ростки в Ботаническом саду МГУ. Решетки стоят на каждом этаже при входе в квартиру. То же самое происходит и с другими домами. Москва, как и в лучшие времена, начинает жить за решетками, хотя это не спасает от хищнического использования коммуникаций, дорог, путепроводов. Здесь господствует произвол, это бесконтрольное царство строительных фирм при попустительстве городских властей. При такой практике пробки на дорогах, обрушение зданий, провалы на проезжей части не случайность, они строго запланированы строительными планами городских властей.

Всё это, правда, феномены новой Москвы. Но в Москве еще многое сохранилось от старой столицы, от ее истории, архитектуры, традиций. Чтобы понять Москву, лучше всего сравнить ее с другой, пусть бывшей, столицей России – с Петербургом. С того момента, как я стал москвичом, Петербург, тогда еще Ленинград, был для меня точкой притяжения. В XVIII в. англичане, в особенности английские художники, завершали свое образование поездками в Италию, чтобы познакомится там с искусством и архитектурой Возрождения. Это называлось «Grand tour» – путешествием с целью образования.

В молодости поездки в Ленинград были для меня такими «образовательными путешествиями». Поэтому в Петербурге я бывал часто. Посещение Эрмитажа и Русского музея дало мне, быть может, больше, чем всё последующее изучение истории искусства. В студенческое время, по университетскому обмену, здесь мы проводили совместные заседания студентов-философов ЛГУ – МГУ. Позднее я, работая в Институте теории и истории искусства Академии художеств, приезжал в качестве ревизора от Российской академии художеств на ежегодный экзамен в ленинградскую академию. Несмотря на то что мне предоставляли роскошный номер в гостинице «Астория», я этими поездками тяготился. Роль инспектора по искусству была мне не по душе. Но зато это давало возможность знакомиться с Петербургом, с его музейными сокровищами, букинистическими магазинами, и главное – с его замечательной архитектурой. Во всяком случае, я нашел в этом городе много прекрасных мест и сегодня не считаю себя в нем чужим.

Уже давно, быть может, полвека назад я задавался вопросом: в чем различие Москвы и Петербурга? Каковы точки их притяжения и отталкивания? На чем строятся их отношения? Основаны ли они на отношениях главного и неглавного, мегаполиса и полиса, столицы и провинции, или же это чисто родственные, можно сказать, семейные, братские отношения? Ответить на эти вопросы было непросто, потому что в каждом городе были свои видимые достоинства и не менее явные недостатки. Необходима была определенная система отсчета.

Для себя такую систему я нахожу в геометрии, в понимании жизненного пространства. Петербург для меня – это торжество строгой геометрии, культ прямой линии, тогда как Москва – торжество центра и замкнутой окружности, которая множит себя как круги на воде. Если переводить это на язык эстетики, то следует сказать, что Петербург – создание просветительского рационализма, с его культом ясности и четкости, тогда как Москва – это воплощение барочного сознания, с его контрастами высокого и низкого, рационального и иррационального, телесного и духовного. Петербург – это эстетика прямой линии, Москва – это символ замкнутой линии, или, если хотите, круга, окружности.

Уже генетически Москва и Петербург создавались по разному плану и по разным образцам. Москва с ее многочисленными церквями, Кремлем и соборами была «третьим Римом», Петербуг, созданный по рационалистической воле Петра, должен быть Северной Пальмирой и воспроизводить образ Венеции. И хотя Москва не стала Римом, а Петербург – Венецией, культурные прафеномены этих городов порой проглядывают в архитектурном комплексе и жизненном укладе обеих столиц.

Если Петербург строился по четкому плану, то Москва как город, создавалась более или менее хаотически, из единого центра, который, как средневековый город, окружался бульварными кольцами, первым, вторым, третьим, а сейчас и четвертым. Неизвестно, сколько еще таких колец будет. Всё московское пространство сжато, как обручами, этими кольцевыми дорогами. Все остальные дороги идут, как радиальные лучи, из одного центра.

Следует сказать, что все эти особенности культурного пространства проявляются не только в архитектуре, но и в традициях, стиле жизни и, я бы сказал, в способе мышления и мироощущения.

Мне представляется, что лучше всего особенности имиджа Москвы и Петербурга раскрываются в русской поэзии XX в. Иосиф Бродский, поэзия которого родилась в Петербурге, не случайно нашел себе культурную нишу в Венеции. Очевидно, она напоминала ему Петербург с его каналами и Невой. В своем «Петербургском романе», прощаясь с Петербургом, Бродский говорит о «безумной правильности улиц, безумной правильности лиц». Тогда как Москва в этом же стихотворении выглядит контрастом к его родному Петербургу:

Меж Пестеля и Маяковской

Стоит шестиэтажный дом.

Когда-то юный Мережковский

И Гиппиус прожили в нем

Два года этого столетья.

Теперь на третьем этаже

живет герой, и время вертит

свой циферблат в его душе.

Когда в Москве в петлицу воткнут

и в площадей неловкий толк

на полстолетия изогнут

Лубянки каменный цветок…

Таким образом, «правильность» петербургского пространства противостоит «изогнутости» культурного пространства Москвы. В Москве время движется по кругу, как это происходит у Булата Окуджавы, который был певцом старой, арбатской Москвы.

Московский троллейбус, по улице мчи,

Верши по бульварам круженье,

Чтоб всех подобрать, потерпевших в ночи

Крушенье,

Крушенье.

(«Полночный троллейбус»)

Или же в другом стихотворении:

Иду по улицам его в рассветной тишине,

бегу по улочкам кривым (простите, города)…

(«Московский муравей»)

Действительно, Москва, когда она не стоит в пробках, движется по кругу, в завораживающем ритме повторов, поисков нового и воскрешения старого.

Можно обратиться и к другим поэтам, для которых Москва и Петербург были символами русской ментальности, различных полюсов русского национального характера. Пастернак не был певцом города и относился отрицательно к этосу городской жизни.

Меж тем как, не преувелича,

Зимой в деревне нет житья.

Исполнен город безразличья

К несовершенствам бытия.

И тем не менее мы находим у Пастернака характеристики обоих городов. Москва у Пастернака воспринимается сквозь призму платформ, пригородных поездов, светофоров, вокзалов. В стихотворении «Город» мы читаем:

Это горсть повестей, скопидомкой-судьбой

Занесенная в поздний прибой и отбой

Подмосковных платформ. Это доски мостков

Под кленовым листом…

…Всюду дождь. Всюду скорбь.

Это – наш городской гороскоп.

У Пастернака мы не находим, как, например, у Цветаевой, восхищения московским городским укладом. Его московские зарисовки скупы и амбивалентны:

Город. Зимнее небо.

Крыши. Арки ворот.

У Бориса и Глеба

Свет и служба идет.

Пастернак находил себя на природе, в Подмосковье, лучше всего в Переделкино. Здесь я бывал неоднократно в доме у В. Ф. Асмуса, в доме-музее Пастернака. Переделкино для Пастернака было тем, чем Венеция была для Бродского – прафеноменом созидательных сил природы. Без Переделкино не существовало бы многих самых поэтических описаний Пастернаком природы.

На мой взгляд, образ Москвы и Петербурга получает интересную интерпретацию в поэзии Мандельштама. Поэт часто описывает Москву:

Полночь в Москве. Роскошно буддийское лето.

С дроботом мелким расходятся улицы в чеботах узких железных.

В черной оспе блаженствуют кольца бульваров

Нет на Москву и ночью угомону.

(«Полночь в Москве»)

Мандельштам неоднократно применяет к Москве эпитет «буддийский», характеризуя, таким образом, ее восточную или азиатскую природу. Признавая себя принадлежностью Москвы («я человек эпохи Москвошвея»), Мандельштам не скупится на негативные метафоры, относящиеся к московским реалиям. Это – «лихорадочный форум Москвы», «широкое разлапище бульваров», «лапчатая Москва» или, на воровском жаргоне, «курва-Москва». Москва у Мандельштама – символ бунта и смуты:

Как пахнут тополя! Мы пьяны,

Когда кончается земля —

Не ради смуты мы смутьяны

На черной площади Кремля.

Соборов восковые лики

Спят, и разбойничать привык

Без голоса Иван Великий,

Как виселица прям и дик.

В отличие от Москвы Петербург для Мандельштама – убежище, в котором он находит смысл своего существования:

Я вернулся в мой город, знакомый до слез

До прожилок, до детских припухлых желез.

Ты вернулся сюда – так глотай же скорей

Рыбий жир ленинградских речных фонарей!

(«Ленинград»)

И в другом месте:

В Петрополе прозрачном мы умрем,

Где царствует над нами Прозерпина.

И в каждом вздохе смертный воздух пьем,

И каждый час нам смертная година.

Можно было бы привести еще одну характерную поэтическую антиномию – образы Москвы и Петербурга у Марины Цветаевой и Анны Ахматовой. Но представляется, что сказанного достаточно, чтобы убедиться в том, что русская поэзия XX в. представляет многообразный и сложный имидж двух великих городов России, между которыми со времен Пушкина длится нескончаемый и неумолкаемый диалог.

Возвращаясь из мира поэтического в мир будничный, повседневный, я бы отдал Москве преимущество делового города, интеллектуального центра, хотя за последнее время средства массовой информации и телевизионные ристалища успешно девальвируют понятие «интеллект». Для жизни Петербург более благоприятен, более открыт, более доступен. В Москве ни один из многочисленных ресторанов недоступен человеку в социальном статусе профессора. В Петербурге тысячи маленьких кафе и ресторанов открывают двери даже для студентов. В Москве хорошо работать – делать бизнес, преподавать, строить, но жить здесь трудно, даже если у тебя есть собственность на Рублевском шоссе. Даже олигархи, владельцы мерседесов и бьюиков, проводят большую часть московской жизни в пробках. Маяковский хотел «жить и умереть в Париже», если бы, как он говорил, не было такой земли «Москва». Я боюсь, что сегодня Маяковский должен был бы, как делает большинство «новых русских», отсиживаться в Лондоне или Париже. А чтобы существовать как поэту и посещать порой Париж, он вынужден был бы сдавать внаем свою московскую квартиру. Такова сегодняшняя дилемма «Москва – Петербург».

Икша: судьба кинематографической общины

Вот уже более тридцати пяти лет я живу на Икше, в четырехэтажном доме на берегу Икшинского водохранилища. Этот дом был построен в 1979 г. как Дом творчества кинематографистов. Он представляет собой кооператив, который был построен группой деятелей кино.

Своему существованию дом во многом обязан киноактеру Всеволоду Санаеву, с которым я как-то подружился. Санаев и в жизни был похож на свои роли, такой правильный, справедливый руководитель. Не начальник, не барин, а руководитель. Санаев отдал много времени тому, чтобы получить под застройку землю, выработать проект, начать стройку. Дом строился долго и тяжело. Строительные материалы тогда купить было невозможно. Чтобы получить трубы для канализации, к Л. И. Брежневу была направлена группа кинозвезд. Генеральный секретарь партии, неравнодушный к женскому полу, велел трубы нам предоставить. Наконец, дом был построен, и под его крышей собралось много творческих людей. Здесь поселились Николай Крючков, Всеволод Санаев, Савва Кулиш, Эмиль Брагинский, Эльдар Рязанов, Иннокентий Смоктуновский, Глеб Панфилов, Инна Чурикова, Валентин Черных, Василий Катанян, Инна Генц, Нея Зоркая, Алла Демидова и многие другие.

Алла Демидова уже сделала наш дом литературным фактом. Она много пишет о нем в своей книге «Бегущая строка памяти» (2000). Кстати сказать, именно Алла как-то назвала Москву «разлучницей». В этом большом городе люди часто разлучаются из-за больших расстояний, повседневной занятости. В противоположность Москве я бы назвал Икшу собирательницей. В этой маленькой природной нише собирались и общались люди, которые не могли так свободно встречаться в Москве. Здесь можно было увидеть Николая Крючкова, терпеливо сидящего с удочкой на берегу озера. Или Смоктуновского с лопатой на плече, или Аллу Демидову, которая вместе со своей подругой Неей Зоркой отправлялась в лес по грибы, или Микаэла Таравердиева, рассматривающего со своего балкона проходящих с помощью телетрубы.

Каждый занимался тем, что ему нравилось, общался с тем, кто ему был близок и симпатичен. Я, например, научил своих соседей по дому стричь траву, благо территория вокруг нашего дома грандиозная и совершенно неухоженная. Поначалу мы парковали машины прямо у подъезда дома. В результате дом был окружен масляной ветошью, лужами машинного масла и мазута. Пользуясь тем, что тогда я был председателем правления, я запретил парковку вблизи дома, посеял там канадскую траву и постоянно стриг ее с помощью газонокосилки. Сначала на меня смотрели как на сумасшедшего и крутили пальцем у виска, глядя, как я в очередной раз кошу траву. Но потом всем понравилось и наш дом на Икше взял на вооружение известную английскую традицию выращивать газон.

Рядом с нами были дома наших первых космонавтов. По полям мимо наших окон носился верхом на коне Святослав Федоров, который старался построить в масштабе всей России «народный капитализм», а когда это у него не получилось, он построил замечательные коттеджи для сотрудников своего института. Рядом была спортивная база Метрополитена, которую Владимир Иосифович Солонцов, прекрасный предприниматель и организатор, превратил в фешенебельный подмосковный курорт с конюшнями, банями, теннисными кортами.

Я благодарен Икше за то, что здесь я познакомился и подружился с несколькими выдающимися, на мой взгляд, людьми. Прежде всего с Иннокентием Смоктуновским, которого считаю одним из лучших актеров нашего времени.

Я встретился с ним тогда, когда он был уже в зените заслуженной славы, после того как он великолепно сыграл роли Гамлета, Мышкина, Моцарта, царя Федора. Он никогда не играл, как это делают многие актеры, самого себя. Иннокентий Михайлович обладал замечательной способностью перевоплощения. Несмотря на заслуги, в жизни он был прост и непритязателен. Ко всем, даже незнакомым людям, он обращался с ослепительной и обезоруживающей улыбкой. На Икше свободное от съемок и спектаклей время он проводил на огороде, копался в земле, выращивал цветы, привозил с полей огромные камни.

Я жил с ним на одном этаже, и наши пути часто пересекались. Я приглашал его к себе, и мы проводили время за бутылочкой виски или вина. Кеша, как его звали все, был замечательным рассказчиком. Он увлекательно говорил о бурных днях своей молодости, о первых ролях в театре. Но часто разговор переходил на философские темы, о жизни и смерти. Он сказал мне, что часто посещает деревенское кладбище на вершине холма, где высится церквушка, в которой похоронен отец А. В. Суворова, и хотел бы, чтобы его похоронили здесь. Это желание его так и не исполнилось.

Иннокентий Михайлович был замечательным русским актером, но его слава выходила за пределы России. Однажды я сидел в Уэльсе у стен старинного замка Манорбир и разговаривал с моим другом, художником Филипом Саттоном, действительным членом Королевской академии искусств. Речь шла о Шекспире и его постановках. «Лучший Гамлет, которого я когда-либо видел, был русским актером. Я смотрел его игру в кинотеатре и никогда не забуду», – сказал мне Филипп. Оказалось, что речь шла о Смоктуновском. Филипп был приятно удивлен, что его любимый актер – мой сосед по Икше. Кеша был бы искренне рад, узнав, что у него есть поклонники на другой стороне света. Мне не удалось передать ему восторженные впечатления моего английского друга – когда я вернулся на Икшу, его уже не было в живых.

На Икше мы с женой дружили с Микаэлом Таривердиевым. Микаэл был большой души человек, обладавший широкими интересами, огромным музыкальным талантом. Его песенное творчество, в особенности музыка к кинофильмам, до сих пор на слуху. Но помимо этого он сочинял серьезную музыку, в частности органный реквием «Камо грядеши?» по мотивам трагедии в Чернобыле. Он увлекался виндсерфингом и заразил меня этим спортом. Мы поставили на берегу водохранилища маленький металлический гараж, в котором держали паруса и доски. Он стал для нас морским клубом. Когда начинал дуть хороший ветер, мы выходили на воду и бороздили водохранилище. Наверное, со стороны это было красивое зрелище.

Вскоре к нам присоединилась Вера, музыковед из газеты «Советская культура». Она приезжала брать интервью у Микаэла. Скоро Вера стала членом нашего небольшого коллектива, а потом женой Микаэла. Помню, что в первое свое посещение Икши она чуть не утонула, и пришлось возвращать ее к жизни. Вера оказалась не просто хорошей женой, но хранительницей наследия Таривердиева. Она регулярно проводит международные конкурсы органной музыки, которые с годами становятся всё популярнее и популярнее. В 2004 г. Вера издала автобиографию Микаэла «Я просто живу». Вместе с ней мы провели органный концерт музыки Таривердиева в Кембридже в маленькой часовне Чёрчилль-колледжа.

К сожалению, наш морской кубрик много раз грабили, уносили наши доски и паруса. Микаэл очень переживал по этому поводу, огорчался как ребенок. Мы вновь покупали доски, и нас вновь грабили. Поэтому заниматься серфингом стало на Икше невозможно. Впрочем, и сама идея творческого загородного клуба на Икше терпит кризис. Многие его члены ушли из жизни, другие продали свои квартиры, которые достались состоятельным «новым русским». От старой, милой, творческой Икши, где мы постоянно общались друг с другом, остался лишь альманах «Икша», подготовленный и изданный Наташей Карасик.

На Икшу обычно приезжают наши друзья из-за границы. У меня здесь побывали друзья из Америки, Англии, Уэльса. Летом для них Икша с бесконечным лесом и огромными полями кажется раем. Зимой здесь довольно холодно и, чтобы добраться до нашего морского кубрика на берегу водохранилища, порой приходится ползти на животе по снегу. Как-то в гости к нам приехал Ник Мэси-Тейлор, профессор антропологии из Кембриджа. Несколько последних десятилетий он каждый год работает в Африке. К африканскому климату он привык. Но к подмосковным морозам он так и не мог адаптироваться. Я арендовал ему для прогулок «тройку», запряженную в санки. И хотя в «тройке» была только одна лошадь, это было прекрасное путешествие по подмосковным лесам.

Другим гостем, посетившим нас суровой московской зимой, был профессор из Оксфорда с женой. Мы пригласили их в нашу маленькую сауну на берегу водохранилища. Там я продемонстрировал хрупкой англичанке русскую традицию париться с помощью веников. Ей она очень понравилась. На следующее утро она отправила в Оксфорд открытку, в которой писала, что впервые в жизни ей понравилось, когда ее били прутьями.

Жили у нас на Икше и художники из Уэллса – Артур и Бим Джирарделли, которых сегодня уже нет с нами. Они уходили с утра на этюды в поля и возвращались с акварельными зарисовками русского пейзажа. Каждый год они проводили один месяц в Венеции, где писали красочные пейзажи с дворцами и гондолами. Они приглашали и нас в Венецию, но мы туда так и не добрались. Зато неоднократно бывали в их доме в Уэльсе.

Сегодня на Икше из людей творческих профессий остались немногие – Алла Демидова, Глеб Панфилов и Инна Чурикова. Но растут дети кинематографистов и тоже становятся актерами и режиссерами. Может быть, они будут противостоять натиску денег на нашу кинематографическую общину. Но похоже, что большинство из них предпочитает жилье на Лазурном берегу или Флориде.

Grand Tour: мои путешествия по России

Путешествие вошло в плоть и кровь европейской культуры, впрочем, как и во многие другие культуры. Начиная в древних времен люди бросали свой дом, свою родину и отправлялись на открытие неизведанного мира. Путешествие существовало еще в древности, с того момента, как появилась культура. Об этом рассказывается уже в античных мифах об Одиссее или аргонавтах. И не случайно первая известная в европейской традиции книга посвящена великому путешествию Одиссея. В отличие от восточных культур, которые чаще всего были закрытыми и замкнутыми в себе, древние греки любили путешествовать, узнавая нечто новое, до того невиданное, лежащее за пределами Эллады.

История свидетельствует, что европейцы постоянно путешествовали. Таким образом они узнавали о мире и устанавливали контакты с другими странами и народами. Большинство путешественников описывали свои странствия в книгах. Так было и в эпоху Средних веков, и в эпоху Возрождения. Золотой век для путешествий относится к XVIII в., когда путешествия стали массовым делом. В это время многие выдающиеся люди – писатели, поэты, мыслители, отправлялись в далекие путешествия, которые считались частью образования и получали название «образовательного путешествия». Эти путешествия, как правило, завершались замечательными описаниями, которые подчас становились литературными произведениями, как это было у Гёте, Байрона или Карамзина. Не меньшую, а во многом большую роль играют путешествия и в наше время, когда необычайно быстро прогрессируют средства путешествия, открываются некогда непреодолимые границы. И разве, путешествуя в космос, мы не повторяем опыт Одиссея, стремящегося открыть нечто новое? Совершая «космические Одиссеи», не пытаемся ли мы заглянуть за пределы земной цивилизации и найти жизнь в других, далеких мирах?

Но возникает вопрос: зачем люди путешествуют? Что толкает их испытывать неудобства и даже опасности вдалеке от дома? На этот вопрос существует много ответов, каждый может выбрать себе свой. Путешествия могут быть разными, продиктованными различными целями. Можно путешествовать с научными целями, изучая новые географические пространства или неизведанные земли. Можно путешествовать в интересах бизнеса, для установления торговых или коммерческих связей. Наконец, можно путешествовать просто так, от нечего делать, в поисках лучшего климата или экзотической пищи.

Английский писатель Стерн в своем романе «Сентиментальные путешествия» описывает следующие типы путешествий и путешественников:

Праздные путешественники

Пытливые путешественники

Лгущие путешественники

Гордые путешественники

Тщеславные путешественники

Желчные путешественники

Путешественники поневоле

Путешественник-преступник

Несчастный и невинный путешественник

Простодушный путешественник

Сентиментальный путешественник

Стерн описал только один, последний тип путешествия – сентиментальное, оставив возможность другим авторам проанализировать все другие.

Английский писатель и художественный критик Уильям Хэзлитт прекрасно написал об истинной, философской сути путешествия.

«Одна из прекраснейших вещей в мире – это путешествие. Душа путешествия – свобода, совершеннейшая свобода, свобода думать, чувствовать, делать, получать простое удовольствие… Мы отправляемся в путешествие, чтобы быть свободными от всех препятствий и неудобств, чтобы оставить позади себя прошлое и избавиться от других. Путешествие нужно нам как пространство для дыхания, как место, где могут существовать безучастные ко всему музы… Тот, кто хочет забыть нечто болезненное и тревожащее, должен оставить болезненные предметы и вещи, которые они ему напоминают. Но истинное призвание мы находим только в стране, в которой мы родились. Поэтому я предпочитал бы всю свою жизнь путешествовать за границей, если бы я каким-то образом имел возможность получить другую жизнь, чтобы провести ее дома»[16].

Действительно, путешествие – это путь в два конца. Потребность увидеть нечто новое – новые страны, новых людей – гонит путешественника из дома. Но, достигнув цели путешествия, он начинает думать о доме, о своей стране и с не меньшей страстью стремится вернуться на родину. «Путешествие, – говорил Гёте, – это путь к самому себе».

Все эти мысли я уже опубликовал в книге «Путешествие как культурный феномен» (2012), написанной коллективом авторов Института культурологи, который был так бессмысленно и варварски похоронен Министерством культуры. (Об истории этих похорон я еще расскажу.) Но теперь пришла пора поразмыслить о том, как я пользовался путешествиями в своей личной жизни.

Должен сказать, что хотя я принадлежу к «сидячей» профессии писателя и философа, мне пришлось довольно много попутешествовать и по России, и в иных странах. Самым первым бюро путешествий, которое стимулировало мой Grand Tour по стране, оказалась война. Вторжение нацистской армии в Россию вынудило меня и мою семью пуститься в длительное путешествие, занявшее пять лет. Началось оно в июле 1941 г., а кончилось в мае 1945. За это время мы проделали путь от города Дрогобыча на польской границе до города Харькова, второго самого крупного города на «щирой» Украине. Но тогда он считался русским городом и национальных проблем в нем не существовало. Может быть, и существовало, но они были подавлены стремлением к выживанию и сохранению как своего индивидуального, так и социального бытия.

Это был первый отрезок нашего путешествия. Второй был более длительным в пространстве, но более кратким по времени. По-моему, за 15 дней мы доехали в поезде от Харькова до Владивостока и поселились на берегу Японского моря в бухте Золотой рог. Таким образом, я пересек страну с запада на восток и оказался в совершенно иной экологической и культурной нише.

Через три года путешествие продолжилось. Судьбе было угодно привести меня на границу между Европой и Азией, в город Свердловск, металлургический центр России. И наконец, мы вернулись в центр России, поселившись в городе Дмитрове Московской области, в 80 километрах от Москвы.

Конечно, мои странствия по России (тогдашнему СССР) трудно назвать путешествием. Я ездил с места на места с семьей и не мог самостоятельно выбирать цели путешествия. Но, так или иначе, я два раза, туда и обратно, пересек страну, видел Сибирь, Урал, озеро Байкал, Приморский край. Память об этом путешествии осталась у меня на всю жизнь.

Когда я впервые приобрел машину, я стал ездить по древним русским городам. Я знакомился там с архитектурой, церквями, музеями. Самый любимый мой русский город – Владимир с его белокаменной архитектурой. В этом же районе я посещал Суздаль, Боголюбово, Юрьев-Польский и самый замечательный шедевр русской архитектуры – церковь Покрова на Нерли. Сюда я приезжал порой на несколько дней, ночуя у сторожа. Я проводил подводные исследования в старице Нерли и поднял со дна крест и детали древней утвари, которые, очевидно, были сброшены в воду, когда разрушалась пристройка к церкви. Сюда я езжу и до сих пор, часто с иностранными гостями, чтобы показать им жемчужину русской архитектуры – Pearl on the Nerl (Жемчужина на Нерле). Любимыми моими городами являются Псков и Новгород. Я заразил русской архитектурой моего соседа по дому, выдающегося фотографа и спортсмена Вадима Гиппенрейтера, который создал серию замечательных фотографий древнерусских церквей. Его альбомы с этими фотографиями хорошо известны.

Очень часто мы с женой ездили в имения русских писателей и поэтов – Пушкинские места, Ясную Поляну. Поскольку я жил некоторое время в Дмитрове, то имел возможность знакомиться с архитектурными памятниками Подмосковья. Почти что ежегодно я посещал старинный город Пермь, родину Сергея Дягилева. После Москвы и Петербурга – это самый крупный музыкальный центр.

Признаюсь, правда, что как жителя континентального города меня постоянно влечет к воде, к морю. Я прожил несколько счастливых лет под Владивостоком, на берегу залива Золотой Рог. Я плавал и погружался в Тихом океане в Калифорнии, в Средиземном море в Турции и Испании, в Черном море в Болгарии и в Крыму, в Японском море во Владивостоке и Фукусиме, в Красном море в Египте и Иордании, в Индийском океане в Мозамбике и Бомбее, в Атлантическом океане на Канарах. Всюду подводный мир был различным и своеобразным. После посещения Кипра родилось стихотворение:

Жизнь европейская родилась на Кипре,

Здесь греки наслаждались солнцем и теплом,

Тут в сексуальной пене родилась Киприда,

Когда Зевс сделал Кроноса скопцом.

Сегодня Афродиту не дождетесь на пленэре,

Она ушла служить в отели иль бордели,

Но розовый закат прекрасен, как и при Гомере,

И розы здесь цветут, напоминая акварели.

Земля на Кипре – сушь, сухие реки, никаких болот,

Растут повсюду экзотические фрукты, но лениво,

Вода морская солонее, чем раствор кислот,

А дно – как Хиросима после атомного взрыва.

И, наверное, не одно десятилетие я ездил в Крым, пока Никита Сергеевич Хрущев не подарил этот замечательный и уникальный край Украине. Говорят, Никита Сергеевич обладал буйным темпераментом и, получив власть, чуть не вверг страну, да и мир в целом, в пучину третьей мировой войны. Мне рассказывали, что командир подводной лодки, курсирующей у берегов Кубы, получил приказ на пуск атомных ракет по Америке. И только здравомыслие командира позволило эту войну остановить или, во всяком случае, отложить. Эту историю мне рассказывал Тимир Пинегин, олимпийский чемпион по парусному спорту, который был близок к морскому начальству и имел возможность узнать правдивую информацию о Кубинском кризисе из первых рук.

Но Никита Сергеевич нашел иной способ напомнить России о своем неугомонном характере. В 1954 г. он, очевидно, не в очень трезвом состоянии, подарил Крым Украине. Быть может, он не предполагал трагических последствий своего данайского дара, тогда Украина и Россия составляли одно государство. Но с распадом СССР Крым, за который веками воевала Россия, стал собственностью Украины, которой она не очень-то хотела делиться с Россией, находя новых, более для нее привлекательных партнеров. На этот раз дар Хрущева оказался миной замедленного действия, и она в конце концов привела к взрыву, к настоящей войне между Россией и Украиной. Кто бы мог предполагать, что такие близкие и по сути дела братские страны, как Россия и Украина, окажутся по разные стороны в мировой политической игре? Присоединение Крыма к России вернуло нам страну, которая всё больше и больше превращалась в удаляющийся от континента остров. Василий Аксёнов не случайно назвал свою книгу «Остров Крым». Но цена возвращения Крыма России оказалась безмерно высокой, из-за этого возникли экономические санкции, приводящие к кризису, девальвации, росту цен, потере престижа буквально во всем мире, изоляции России от Европы. Безмерные финансовые вложения в экономику Крыма, где, как в «черной дыре», исчезает российский бюджет. Что еще будет в будущем, трудно предсказать. Оставим это прогнозировать политикам и экономистам.

Мне же хочется вспомнить о Крыме периода моей юности. Тогда Крым был доступен всем желающим. За сравнительно небольшую плату всегда можно было найти крышу над головой, питание, транспорт. Первоначально я приезжал в Крым на отдых, как турист. Но когда занялся подводным спортом, поездки в Крым стали более систематическими и целенаправленными, благодаря им я постепенно осваивал подводную акваторию Черного моря. В Алуште существовал центр молодого, только что родившегося подводного спорта. Руководил им замечательный человек и энтузиаст подводного спорта Самуил Яковлевич Чернов. На базе этого центра проводились тренировки, соревнования Российской Федерации и Советского Союза. Не случайно именно в Крыму состоялся первый европейский чемпионат по подводному спорту, на котором присутствовало около десяти национальных команд – из Италии, Испании, Болгарии, Франции.

В Крыму много прекрасных мест, таких, например, как Карадаг (Черная гора), Коктебель, Гурзуф, Алушта, Алупка, Феодосия, разнообразны по ландшафтам и совершенно не похожи друг на друга. Но больше всего мне нравился Новый Свет, прекрасное и красивейшее место в Крыму, тогда еще никем не застроенное и малозаселенное. Сюда я приезжал с женой отдыхать, нырял, ловил рыбу, собирал роскошные, величиной в ладонь мидии, пил чудесное новосветское шампанское. Здесь я нашел большую античную амфору, которая до сих пор стоит в моем кабинете. Здесь, в Новом Свете, я стал чемпионом Российской Федерации. Я могу сравнить Новый Свет со многими мировыми курортами. В Крыму счастливо сочетаются море, горы, скалы, песчаные и галечные пляжи, густые леса. Не случайно Крым в античные времена населяли многие народы: тавры, скифы, греки, римляне, готы, хазары, монголы, турки, татары. Боюсь, что мои воспоминания могут превратиться в туристическую рекламу.

После распада Союза я перестал ездить в Крым. Поездки на поезде были некомфортабельными, Крым стал частью Украины. К тому же, открывались возможности посетить неизведанные морские побережья Италии, Сицилии, Испании, Греции, Кипра, Японии, Великобритании. Заменой Крыма стала Болгария, где мы с женой приобрели небольшую квартиру в рыбацком городе Балчике, недалеко от Варны. Но однажды мы с женой решили съездить в Крым и посетить наши излюбленные места. Благо наши знакомые предоставили нам свою квартиру в Алупке. Должен сразу сказать, мы были травмированы тем, что увидели на большей части побережья Черного моря.

Как и во многих странах, наиболее красивые места на берегу моря густо застраиваются. Крым не составляет исключения из этого правила. Гостиницы, частные виллы растут там как грибы. Но нас поразило то, что все эти строения отгородились высокой стеной и закрыли доступ к морю. Фактически Черное море было оккупировано украинскими олигархами, а теперь, надо полагать, российскими. Городские пляжи превратились в маленькие, неухоженные, грязные, лишенные всякого благоустройства пятачки суши. Чтобы прийти к морю и выкупаться в нем, туристы и местное население занимают места до восхода солнца. А в течение дня городские пляжи напоминают лежбища морских котиков. О том, чтобы пройти по берегу моря, не может быть и речи, доступ к морю закрыт, и лишь жалкие проходы к морю открыты для общественного пользования.

Я знаю, что во многих странах мира застраивать первую линию на побережье категорически запрещено. Доступ к морю, согласно законодательству во многих странах, должен принадлежать всем жителям страны, и поэтому частный собственник, который воздвиг свою виллу на берегу, карается законом, а его собственность беспощадно сносится. Например, в Великобритании за этим следит королевская власть, которой принадлежит побережье. Эта страна, как известно, остров, и вы можете беспрепятственно обойти его по кругу, для этого даже строятся дорожки и переходы по крутым берегам. В Крыму любой богач или тем паче избранник народа или местный чиновник чувствует себя китайским императором и строит вокруг своей собственности китайскую стену, охраняемую наемными стражами. Они могут избить или засадить в тюрьму любого любителя морских прогулок. Так что в Крыму доступного выхода к морю нет и, наверное, уже никогда не будет. Наблюдая эту трагическую картину в Алупке и других морских поселениях, я написал стихотворение, пусть не очень складное, но выражающее мое тогдашнее впечатление от Крыма.

Послание из Тавриза

Мы примчались на берег Тавриза,

Не дождавшись болгарской визы,

Чтоб отдохнуть от московской рутины,

Вспомнить прошлые встречи с Крымом.

Крым прекрасен, хотя его побережье

Недоступно простым людям, как прежде.

Отели, бордели, кемпинги, пансионаты

За вход в море требуют плату.

Крым сегодня подобен частному туалету,

Хочешь в море, плати за вход монету,

Зачем изгнали мы русских аристократов,

Чтоб подарить Крым теперешним магнатам?

В Крыму, как в советском ГУЛАГе,

Берег разделен на «купальные зоны»,

Возле каждой сидит вертухай

И за вход собирает евро и боны.

За вход к морю просят пару монет.

За что плата? Море есть, а берега нет.

Чтоб найти прохладу в волнах,

Туристы выстраиваются в очередях.

Впрочем, вид на море доступен любому пока:

И бизнесмену, и тому, у кого нет ни гроша.

Любуйся издали Гурзуфом иль Адоларами —

За это не надо расплачиваться долларами.

Нет лучше отдыха, чем берега Крыма.

Забудь про Египет, Турцию или Мальдивы,

Не беда, если путь к морю только за взятки,

И в раю, говорят, есть свои недостатки.

Когда-то мы все считали Крым «жемчужиной», краем, где природа отдыхает, наслаждаясь сама собой. Но сегодня, после присоединения Крыма к России, он становится источником бед, безмерного поглощения ресурсов, источником, как полагают на Западе, российской агрессии. Должно пройти много времени, может быть, столетие, чтобы Крым вновь органично врос в российский континент, стал действительно нашим Крымом.

Хождение в «светлый град Китеж»

В  русской культуре меня всегда интересовал элемент утопизма и эсхатологии. Об этом я написал специальную книгу «Эсхатология и утопия», издал первую антологию русских литературных утопий, а затем сборник «Русская утопия в контексте мировой культуры» (2013). Всё это была чисто литературная работа. Но была возможность прикоснуться и к живой легенде. С этими интересами была связана моя поездка на озеро Светлояр в 1962 г. Здесь, согласно традиции, родилась одна из величественных русских легенд – легенда о граде Китеже. Два главных фактора стимулировали мой интерес к этой легенде. Во-первых, рассказы А. Ф. Лосева о том, как в юности, будучи еще студентом, он совершил поездку на это озеро, что в его время было довольно распространенным опытом среди интеллигенции, интересовавшейся духовной историей России. Во-вторых, мои успехи в подводном спорте. В 1960 г. я завоевал звание чемпиона России по подводному спорту. После того как я оставил занятия активным спортом, я стал заниматься подводной археологией. Легенда о Китеже могла бы стать предметом для исследования истории средствами подводной археологии, опыт которой я к тому времени уже имел.

В организации поездки на Светлояр мне помогла дирекция Большой советской энциклопедии. Она предоставила мне открытую грузовую машину и водителя. Остальных членов экспедиции я собрал из числа моих товарищей. У нас была довольно скромная аммуниция – акваланги, небольшой компрессор, водолазные костюмы. Но главным было то, что мне удалось узнать о легенде.

В истории России нет, пожалуй, более популярной легенды, чем легенда о граде Китеже. В ней сложно переплетаются исторические, религиозно-эсхатологические и эстетические мотивы: нашествие татар, борьба народа за независимость, способность к страданию и жертве, вера в воздаяние, любовь к родине. Этот комплекс идей, мотивов и надежд превратил легенду из местного предания с точно обозначенным географическим центром в общенациональный символ. Не случайно легенда о граде Китеже получила такое яркое отражение в музыке, поэзии, литературе, живописи.

Легенда и связанный с ней цикл идей с давних пор вызывали живой интерес в среде русской интеллигенции. В начале века к озеру Светлояру в Нижегородской губернии совершали паломничество известные русские писатели – Мельников-Печерский, Короленко, Гиппиус, Мережковский, Дурылин, Пришвин, Лосев. После революции поток паломников, совершающих путь к храмам Китежа, иссяк, а точнее, был пресечен. Похоже, что я был первым за последние полвека, кто вновь посетил место, связанное с истоками легенды.

О легенде написано огромное количество исследований и публикаций. Одним из первых легенду о граде Китеже исследовал житель города Семенова Нижегородской области Миледин, который еще в 1843 г. опубликовал статью о легенде в журнале «Московитянин». Небольшая статья послужила толчком для последующих многочисленных исследований. В 1862 г. в приложении к четвертому выпуску «Песен» Киреевского П. Безсонов впервые публикует текст летописи «Китежский летописец». Легенда о Китеже становится предметом пристального внимания П. И. Мельникова-Печерского, что получило отражение в его романе «В лесах». Вслед за Мельниковым на Светлояре побывал писатель В. Г. Короленко, который совершил три поездки на святое озеро – в 1900, 1901 и 1903 гг. По материалам этих поездок он пишет превосходный очерк «О Светлояре». Короленко в своих публикациях отделяет легенду от старообрядческих верований, которые были распространены в Керженских лесах. Он показывает, что образ невидимого града, ушедшего под воду, постепенно теряет мистическую окраску и превращается в мечту, сказку, отлично сочетающуюся с трезвым, практическим восприятием мира.

В этом отношении любопытен рассказ Короленко о старике, удившим рыбу в озере. Старик поведал Короленко легенду. По его словам, озеро и холмы на берегу – это одна видимость, а на самом деле на их месте находится древний город.

«Я, – рассказывает Короленко, – невольно засмеялся. Он посмотрел на меня и спросил:

– Чего ты? Не надо мной ли, дураком?

– Нет, дедушка. А только почудилось мне чудное…

– А что же, милый?

– Ведь озеро-то… Одна видимость?

– Ну-ну…

– И воды тут нет, а есть дорога и главные ворота?

– Это верно.

– Так как же вот окунь-то? Выходит, и он тоже видимость?

– Поди ты вот… А? – сказал он с недоумевающей благодушной улыбкой. И потом прибавил: – А мы-то, дураки, жарим, да кушаем».

Исследования русских историков и писателей дали науке богатейший материал, который позволяет проследить происхождение и распространение легенды в народных сказаниях. На основе этого материала можно проследить две наиболее типичные версии сказания. Согласно одной, град Китеж был скрыт от врагов не под водой, а под землей. Три холма, стоящие на берегу Светлояра, скрывают под собой три церкви – Благовещения, Успения и Воздвижения. Согласно второй версии, град Китеж исчез в водах озера Светлояр. Верующие утверждают, что иногда в зеркально чистой воде отражаются купола китежских церквей и слышен звон китежских колоколов. С этим связаны традиционные обряды: купание в озере, запускание щепочек с прикрепленными на них свечами и т. д. Вот как описывает эти обряды Короленко:

«Благочестивые люди на коленях трижды ползут вокруг озера, потом пускают на щепках остатки свечей на воду и припадают к земле, и слушают. Усталые, в истоме между двумя мирами, при огнях на небе и на воде, они отдаются баюкающему колыханию берегов и невнятному дальнему звону…»[17]

Этот вариант легенды послужил основой для оперы Н. А. Римского-Корсакова «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии», написанной в 1904 г. на либретто В. И. Бельского. Эта опера впервые была поставлена в Мариинском театре в 1907 г.

Вот со всем этим багажом знаний мы отправились исследовать легенду о граде Китеже. Мы переехали Волгу, проехали город Семенов – крупный центр народных промыслов, и оказались в Керженских лесах. Наконец, миновав леса, мы подъехали к большому круглому, чуть продолговатой формы озеру. Мы вышли из машины и подошли к берегу. Оно показалось нам обыденным, каких много можно встретить на Руси. У берега в воде барахтались в воде мальчишки. Честно говоря, мы были разочарованы. Неужели это и есть святое озеро, скрывающее древний град с ушедшими под воду его жителями? Но тут наше внимание привлекла фигура старушки. Она ползла мимо колес нашей машины вокруг озера. Значит, это все-таки был Светлояр.

На южном берегу озера возвышались три поросшие сосновым лесом холма, в которых верующие видят три церкви. Мы обошли их и обнаружили в дуплах и на ветках деревьев клочки одежды, а иногда и еду, что соответствовало описанным обрядам общения верующих с жителями подземного города. Вдоль озера вилась тропинка, по которой ползли верующие в надежде, что их обряд поможет им реализовать взятый на себя зарок. На берегу озера стоят кресты, которые, как нам потом рассказали, председатель колхоза периодически вырубает, чтобы добиться победы атеизма над мистикой хотя бы в масштабе одного района.

Мы совершили несколько погружений на озере, в результате чего выяснился его подводный рельеф. Форма озера – эллипс, вытянутый с юга на север. Ширина озера 170 м, длина – 210 м. Наибольшая глубина озера 28 м – в самом центре водоема. Дно воронкообразное, ровно и отвесно уходящее к центру. В прибрежной его зоне лежат поваленные деревья. Дно озеро покрыто древесным илом толщиной в метр-два. Этот ил мягок как пух. Любой предмет, упавший в воду, уходит в ил, и обнаружить его практически невозможно.

Погружаясь сравнительно недалеко от берега, я нашел под водой деревья, явно подвергшиеся искусственной обработке – один брус был встроен в другой. Мы вытащили эти брусья на берег, что вызвало слухи у местных жителей, что мы нашли под водой крест. На самом деле это могло быть основание старинной купальни, которая стояла здесь в начале века.

Что удалось выяснить нашей экспедиции? Прежде всего то, что Светлояр – озеро карстового происхождения. Об этом свидетельствует воронкообразная форма озера, которую в свое время описывал Докучаев. В этом районе наблюдались неожиданные провалы почвы. Мы наблюдали в одном из соседних озер, что на дне его деревья остались стоять так, как они росли до появления озера. Вполне возможно, что Светлояр является тоже провальным озером, образовавшимся при внезапном и сильном вертикальном сдвиге почвы. Очевидно, народная память не случайно связала древние события русской истории с этим географическим местом.

Позднее я опубликовал несколько статей как о легенде, так и о нашей экспедиции (Легенда о невидимом граде Китеже // Вестник истории мировой культуры. 1963. № 5). Некоторые из них были перепечатаны в русских газетах в Париже и Варшаве. Главный художник Большого театра В. Ф. Рындин приглашал меня для консультаций при постановке оперы Римского-Корсакова, состоявшейся в 1973 г., и на первое представление его постановки «Сказания о граде Китеже». А главное, выяснилось, что легенда до сих пор жива в народной памяти.

Н. А. Бердяев, говоря о роли раскола в России, писал:

«В расколе была глубокая историософская тема. Вопрос шел о том, есть ли русское царство истинно православное царство… Народное православие разрывает с церковной иерархией и с государственной властью. Истинное православное царство уходит под землю. С этим связана легенда о граде Китеже, скрытом под озером. Народ ищет град Китеж»[18].

Я тоже его искал.

После нас на Светлояре побывало еще несколько экспедиций, которые описали результаты своих поездок в прессе. В отличие от нас они были технически хорошо оснащены, но абсолютно лишены всяких сведений о самой легенде, ее истоках и связи с российской культурой: литературой, живописью, музыкой. Но интерес к Китежу был пробужден, и я надеюсь, что еще не одно поколение россиян будет интересоваться Светлояром.

Однако не могу не рассказать о совершенно скандальной истории, связанной с Китежем. В 2012 г. в Министерство культуры пришел новый министр, начавший погромную реформу науки о культуре. С собой он привел много людей, с культурой явно незнакомых. Об этом свидетельствует следующий факт. Энергичный молодой человек, транспортник по образованию, был назначен заместителем директора Института культурологии, в котором я тогда работал. Он начал с того, что повел атаку на теоретическую культурологию, которую он объявил ненужной и неэффективной. По его мнению, Российский институт культурологии должен был практическим, работать исключительно на министерство, готовя для него справки и всевозможные никому не нужные, но создававшие иллюзию бурной деятельности министерства отчеты.

В частности, отдел туризма министерства обратился в наш институт с просьбой указать на такие места в России, которые могли бы стать объектами туристических поездок отечественных и зарубежных туристов. Откликнувшись на запрос министерства, я написал для отдела туризма справку с предложением сделать одним из музейных центров России Светлояр. Мне кажется, что природная красота этого места органически сочетается с патриотической идеей, которую так культивирует наша пресса. Каково же было мое изумление, когда, прочитав мою справку, сотрудники отдела туризма спроcили: «Китеж? А что это такое?».

Это вопрос меня глубоко поразил. Люди, собирающиеся перестраивать новую культурно-туристическую карту страны, никогда не слышали слова «Китеж». Это значит, они незнакомы с классическим наследием русской музыки и никогда не слыхали об опере Римского-Корсакова «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии», которая наряду с оперой Глинки «Иван Сусанин» составляет наследие патриотического русского искусства. Это также означает, что они никогда не читали русскую литературу, в частности Лескова или Мельникова-Печерского, и, может быть, никогда не слышали их имен. И эти люди собираются реформировать русскую культуру и знание о ней? Почему дореволюционная студенческая молодежь отправлялась к святым берегам Светлояра, а постсоветские чиновники от культуры никогда о Китеже не слышали?

Но, быть может, это касается только мелкого министерского звена, которое, как говорили Ильф и Петров, «в гимназиях не обучалось». Но, к сожалению, это касается и самого господина министра культуры, о чем я расскажу несколько позже.

С поисками Китежа связаны и мои поиски религиозно-философских тем в русском искусстве. Мне удалось обнаружить неизвестную, но чрезвычайно интересную картину М. В. Нестерова «У креста». Этому я обязан посещению Духовной академии в Загорске.

Дело в том, что в 1975 г. я издал книгу «Музыкальная эстетика средневековья и Возрождения». В ней было много материалов, относящихся к церковной музыке и суждениям о ней отцов церкви. Эту книгу, находясь в Загорске, я подарил библиотеке Духовной академии. После этого передо мной открылись двери и в монастырь, и в академию. Я с интересом познакомился с учебным музеем академии, где помимо икон я обнаружил несколько ценных произведений живописи на религиозные темы. Одна из них называлась «У креста» и была подписана именем М. В. Нестерова. Картина поражала воображение. Композиционный центр картины составляло распятие, перенесенное на бескрайний нестеровский пейзаж, с березовым подлеском на берегу змеящейся речки.

Композиция фигур, стоящих справа и слева у креста, строго симметрична. Ближайшая к Христу фигура – коленопреклоненный Гоголь со свечой в руках. Вслед за ним стоит жена Достоевского, держащая в руках маленький гробик – символ страдания и утраты. За ней – фигура Достоевского со свечой. С левой стороны от креста изображены представители народа – крестьянин в длинной белой рубахе, женщина в цветном платке. Кроме того, в правом углу картины проглядывает еще одно изображение, но оно замазано зеленой краской. Вероятно, это философ С. Н. Булгаков, который в 1922 г. был изгнан из России. Все фигуры, изображенные на картине, обращены лицом к Христу. В их позах и выражении лиц и поклонение, и немой вопрос, и выражение надежды на спасение.

Я выбрал эту картину для иллюстрации одной из моих книг. Но выяснилось, что в списках работ Нестерова эта картина не значилась. Сам Нестеров ни в своих «Письмах», ни в «Воспоминаниях» никогда о ней не упоминал. Я обратился к специалистам по творчеству Нестерова, но они об этой картине тоже ничего не знали. Напрашивалась альтернатива: либо это неизвестная картина Нестерова, либо подделка.

Для того чтобы разрешить вопрос, я стал искать членов семьи М. В. Нестерова. Я выяснил, что в Москве живет дочь Нестерова, Наталья Михайловна, вместе со своим мужем Федором Сергеевичем, сыном С. Н. Булгакова, и внучка художника – Ирина Викторовна Шрёдер. К ней я и обратился.

Ирина Викторовна любезно рассказала мне историю картины. По ее словам, она всегда «стояла за диваном», Нестеров никому ее не показывал, никогда о ней не упоминал. Написана она была в конце 20-х гг., и выставлять ее в это время в СССР было и невозможно, и опасно. Противники Нестерова и так называли его «богомазом», упрекая за то, что в свое время он расписывал церкви. А эта картина, на которой помимо Гоголя и Достоевского присутствовал сосланный Булгаков, могла дать повод к самой ожесточенной травле художника. Поэтому она была сослана в «задиванье», где и простояла несколько десятков лет. Позднее она была подарена Духовной академии. Не попала она и на выставку Нестерова, когда праздновался столетний юбилей художника, не было ее и на выставке 1989 г.

Я опубликовал несколько статей об этой картине, которые получили международный отклик (У креста. К истории неизвестного шедевра М. В. Нестерова // Человек. 1994. № 3). Я рад, что таким, быть может незначительным, способом способствовал возрождению забытого духовного наследия России.

Воспоминания о Грузии

Многие, с кем я встречался и дружил в Москве, были грузинами, как Мераб Мамардашвили и Булат Окуджава, или родились и воспитывались в Тбилиси, как Микаэл Тараведиев. Грузия и в моей жизни сыграла большую роль.

Четверть века назад нельзя было представить Грузию страной недружественной и даже враждебной России. Слишком много общего было между нашими странами и в истории, и в наше время. Но факт есть факт. Грузия становится дрейфующим континентом, удаляющимся от нас, уплывающим в НАТО, в Америку. За последние годы руководители страны выплеснули на Россию столько ненависти, столько отчуждения, сколько не выказывала вся Прибалтика, которая имела моральное право нас не любить. Русская армия оккупировала Прибалтику, но она веками защищала Грузию от ее врагов. Откуда же столько ненависти? И куда девалась извечная любовь между Грузией и Россией?

Тем не менее мне лично Грузия дала очень многое в постижении богатства и разнообразия культур. Грузия всегда была культурной нишей для России, для изгоняемых из России поэтов, так же как и Россия давала грузинам образование, работу, социальную перспективу. Можно вспомнить хотя бы, как грузины принимали у себя опального Бориса Пастернака и других русских поэтов. В Грузии я встречал много одаренных художников, актеров, музыкантов, мыслителей. Это – моя Грузия, которую не поглотит НАТО, которая не станет еще одним штатом Северной Америки. Об этой Грузии мне бы хотелось рассказать.

Впервые я поехал в Грузию как руководитель студенческой стажировки. В то время, когда я преподавал на кафедре истории искусства, между МГУ и Тбилисским университетом существовал договор о студенческом обмене. Студенты-искусствоведы МГУ приезжали на летнюю практику в Грузию и знакомились там с памятниками архитектуры. На территории Грузии христианские храмы появились уже в IV–V вв. Они разбросаны в малодоступных горах и в живописных долинах на побережье Черного моря. Такие храмы, как Самтависи, Болниси, Атени Сиони, Гелати, Алаверди, Сигнахи, Икалто являются шедеврами не только грузинской, но и мировой архитектуры.

Вот эти памятники и были предметами изучения наших студентов. Я в качестве преподавателя возглавил одну из таких экспедиций. Дело было довольно рискованное. Появление двадцати юных и белокурых девушек не могло остаться незамеченным в Тбилиси. Но Тбилисский университет делал всё возможное, чтобы студенческая практика проходила успешно. Он предоставлял общежитие, автобусы, лекторов. Студентки имели возможность хорошо изучить на практике христианские крестокупольные храмы самых разных эпох, снять их планы, сделать замеры, фотографии. Наша летняя практика прошла успешно, без всяких эксцессов. И у нас появилось много друзей среди грузинских искусствоведов. В то время я познакомился с Нодаром Джамберидзе, директором Института искусствознания, Тенгизом Парадзе, президентом Академии художеств.

В дальнейшем я неоднократно приезжал в Тбилиси, читал лекции в университете. Директором Института философии был замечательный человек Николай Зурабович Чавчавадзе. Несмотря на свой высокий пост, это был простой и общительный человек. Его всегда окружали коллеги и друзья. Среди них были Гиви Бакрадзе, Константин Арчвадзе, Зураб Кикнадзе, Тамаз Кандарелли. Нико Чавчавадзе жил в «правительственном доме» в престижном районе Ваке. В его холостяцкой квартире мы часто собирались, беседовали об искусстве и эстетике, спорили, пели песни. Нико любил петь русские песни, мы – грузинские. В Тбилиси незадолго до своей смерти вернулся Мераб Мамардашвили, он хотел теперь постоянно жить в Грузии. Я часто посещал его тбилисскую квартиру, виделся с его сестрой.

Я счастлив, что познакомился и подружился с замечательным человеком – музыковедом Евгением Мачавариани. Он работал на тбилисском телевидении, вел программы по музыке. Его программа о джазе была в особенности популярна. Когда мы гуляли с Женей по проспекту Руставели, то к нему подходили и даже становились перед ним на колени совершенно незнакомые люди. Такова была его популярность как пропагандиста классического джаза. Вся Грузия слушала его передачи. Но Женя занимался не только джазом. Его мечтой было организовать своеобразный грузинский Байрёйт. Ему удавалось проводить в городе Телави фестивали камерной музыки, на которые приглашались музыканты и дирижеры из многих стран. Идея заключалась в том, чтобы музыканты и публика жили вместе в одной гостинице и общались друг с другом. Мы с женой приезжали на эти концерты в Телави; этот древний город на глазах превращался в центр европейской музыки. Позднее в центре Тбилиси было построено величественное здание филармонии и Мачавариани стал заместителем ее директора. Он и здесь организовывал замечательные концерты.

Мы с Женей и его польской женой Ханной часто путешествовали по Кахетии, пользуясь попутным транспортом, останавливаясь в маленьких гостиницах, посещая церкви, встречаясь с простыми кахетинцами, дружелюбными и гостеприимными людьми.

Тогда же мы с женой совершили поездку в Гори, город, где родился Сосо Джугашвили, ставший впоследствии И. В. Сталиным. (Кстати, в этом городе родился и Мераб Мамардашвили.) Здесь находится музей великого вождя народов. Музей представляет собой роскошное здание в стиле венецианской архитектуры, со множеством колонн, арок, залов. Перед дворцом стоял убогий домик, принадлежащий семье Джугашвили. Внутри висела семейная фотография, на которой были изображены отец – сапожник, мать и черноволосый подросток с перекошенным ртом. В то время Сосо был семинаристом, изучал Закон Божий и был любимым учеником священника. Отец был зарезан в пьяной разборке на улице Гори. Мать прожила долгую жизнь, но отказалась приехать к сыну в Москву. Она была разочарована в своих мечтах. Говорила сыну: «Я мечтала сделать из тебя священника, а ты стал русским царем».

Во дворце при главном входе стояла огромная скульптура вождя. Так что каждый входящий в музей должен был прошмыгнуть у смятых сапог великого человека.

Внутри музей поражал отсутствием каких-либо документов. Все его экспонаты представляли фотографии и картины вождя – молодой Сосо гуляет в горах, вот он без усов, а вот уже с усами, во френче и сапогах. Поразительно, что вместе с портретами Сталина висели и портреты его жертв.

Правда, нам повезло. На одном из стендов мы обнаружили письмо Иосифа Виссарионовича дочери Светлане, переписанное от руки на листке бумаги. В то время Светлана эмигрировала из России, и, очевидно, устроители музея попытались показать, как хорош был отец и как неблагодарна была его строптивая дочь. Письмо это было замечательным и по содержанию, и по стилистике. Я привожу его по памяти в несколько сокращенном виде:

«Дорогая доченька!

Кто тебе сказал, что я тебя совсем забыл? Приснится же такое человеку. Советую не верить снам!

Ничего, что ты родила преждевременного ребенка. Государству нужны люди, даже если они недоношенные.

Твой “папочка”».

Почему-то слово «папочка» было в кавычках. Как то страшно было читать письмо человека, который в своем внуке видел существо, нужное не ему, а прежде всего государству. Впрочем, точно так же он относился и к своему сыну, попавшему в плен. Он отказался его освободить в обмен на пленного немецкого генерала, сказав при этом сакраментальную фразу: «Я простых солдат на генералов не меняю». Сын, как известно, был расстрелян.

Гори – замечательный город, в нем есть древнее пещерное поселение. Он живописно окружен горами. Но этот город фатально отмечен дурной приметой – рождением человека, который не верил в людей. Он должен был стать священником, стал диктатором, поразившим своей жестокой волей и цинизмом весь мир в ХХ в.

В Грузии всегда было много творческой интеллигенции – философов, поэтов, художников. Я помню свое первое знакомство с творчеством Николая Пиросманишвили (Пиросмани), Давида Какабадзе. Я застал в живых чудесного художника Элечку Авхледиани, которую мы посещали в ее доме, стены которого были увешаны замечательными картинами. Позднее я познакомился с талантливым художником Зурабом Нижарадзе, который писал женские портреты в ренессансном стиле. Мы с ним встречались не только у него в мастерской, но и на теннисном корте.

Должен сказать, что каждый приезд в Тбилиси был для меня праздником. Это были встречи с друзьями, с искусством, наконец, с замечательными грузинскими традициями, роскошным столом, руководимым тамадой, замечательным многоголосным мужским пением, которое нельзя встретить ни в какой другой стране мира. Тбилиси часто называли «маленьким Парижем». Я подолгу жил в Париже, но никогда не чувствовал себя таким счастливым, как в Тбилиси.

Сегодня я не могу понять, что происходит в Грузии. Может быть, надо было бы туда съездить, встретиться с друзьями? Я не в состоянии понять, что молодой человек по имени Саакашвили может изменить судьбу своего народа, американизировать его, превратить свою сельскохозяйственную страну в реплику индустриальной, психически и социально неустроенной Америки. Конечно, надо учиться всему лучшему, что есть в мире. Америка может дать миру урок, это страна, которая создала демократическое устройство вопреки всем трудностям, окружавшим ее. Но можно ли повторить ее опыт? Я в этом сомневаюсь. Гораздо проще найти «лицо врага», чтобы хотя бы перед выдуманной угрозой объединить нацию. Саакашвили объявил извечным врагом Грузии Россию и построил на этом свою международную политику. Очень жалко народ Грузии. Вожди приходят и уходят. Саакашвили уйдет, переедет в Америку, а грузинский народ, в том числе миллионная грузинская диаспора, живущая в Москве, будет страдать. Трудно себе представить какую-либо другую нацию, столь неспособную к процессу американизации. Мне кажется, современная Грузия, отказываясь от дружбы с Россией, идет ошибочным путем, который может привести страну к трагедии.

«Хороша страна Болгария…»

Впервые я побывал за границей в конце 60-х гг. В то время мы с женой посетили Болгарию. В общем-то, туда мы попали случайно, но увидели там очень многое. Дело в том, что муж моей хорошей знакомой работал в Болгарии в Обществе болгаро-советской дружбы. Филиалы этого общества были почти в каждом болгарском городе, и они укрепляли связи между нашими странами. «Почему бы тебе не поехать в Болгарию? – спросила меня приятельница. – Мой муж поможет тебе и организует тур по всей стране».

Это была хорошая идея. Мы с женой дали согласие и отправились открывать страну, которая дала России алфавит и веками осуществляла транзит православия из Византии. Это был «южный поток» православной культуры из Византии в Россию. России стоило бы построить в благодарность «Южный поток» газа в Болгарию, это была бы маленькая толика того, что дала нам Болгария.

Наши друзья прекрасно организовали нам путешествие. По приезде в Софию нас передавали, как эстафетную палочку, из рук в руки, от одного общества дружбы в другое. Где-то мы ехали на поезде, где-то нас встречали и везли на машине. Так мы посетили почти все крупные города Болгарии: Пловдив, Велико Тырново, Старую Загору, Габрово, Казанлык, пока наконец не добрались до Черного моря и впервые познакомились с Варной, Несебром, Бургасом.

Об этом путешествии мы вспоминаем часто, так как оно позволило нам впервые познакомиться с замечательной природой Болгарии, ее памятниками архитектуры, а главное – с доброжелательными и дружелюбными людьми, с которыми мы и теперь, спустя полвека, поддерживаем хорошие отношения. Больше всего нам понравился в то время Пловдив. Во-первых, он сохранил много памятников античной культуры, так как с III в. до н. э. был под властью Римской империи и носил название Филиппополя. В центре города находится грандиозный амфитеатр. Кажется, это был первый амфитеатр, который я видел не на картинке в учебнике по истории искусства, а воочию. Во-вторых, мы обнаружили в Пловдиве колонию прекрасных художников, мастерские которых мы усердно посещали. Здесь работали такие замечательные художники, как Златю Бояджиев, Иван Ангелов, Антон Митов. Они создали серию ярких, красочных картин, отражающих жизнь и быт Болгарии. В-третьих, мы установили связь с университетом Плодива, и моя жена до сих пор сотрудничает с учеными этого университета в области антропологии.

Другое сильное впечатление оставил город Казанлык, город с древней историей, уходящей корнями в римскую эпоху. Когда-то здесь жили фракийские цари. Город находится в Долине роз, где и сегодня производится замечательное розовое масло. Но больше всего нас поразила казанлыкская гробница, изумительный памятник фракийской культуры, относящийся к IV–III вв. до н. э.

Гробница была открыта случайно, когда в апреле 1944 г. солдаты строили бомбоубежище. Замурованная простым скальным камнем, гробница оказалась погребальным сооружением купольного типа. Все стены гробницы оказались украшены фризовой живописью, изображающей траурную церемонию. В центре художник изобразил сидящих мужчину и женщину, руки которых соприкасаются в трогательном прощальном рукопожатии. Вокруг них изображены слуги, играющие на флейтах, несущие погребальные подарки, сосуды с вином и фруктами. Траурную процессию сопровождают наездники, ведущие украшенных сбруей лошадей. Завершают композицию изображения в куполе гробницы, где с бешеной скоростью несутся друг за другом боевые колесницы.

Казанлыкская гробница поражает сохранностью, целостной композицией, реалистическими деталями. В ней удивительным образом, очевидно благодаря консервации, сохранились яркие краски – красные, желтые, белые. Нам повезло. Мы увидели оригинал памятника, который через несколько дней после нашего посещения закрывался, чтобы доступ воздуха не уничтожил краски. Для публики рядом с гробницей была выстроена ее копия. Мы успели увидеть живой, оригинальный памятник, возраст которого насчитывал 24 столетия. Пожалуй, ничего подобного из античной культуры я в своей жизни не видел.

В Болгарии мы побывали в старинных православных монастырях: Бачковском и Рильском. Это были действующие монастыри, хранящие традицию православной веры. Открытые для посетителей, эти монастыри представляют собой памятники истории, где ты чувствуешь себя настоящим паломником.

В конце концов, переезжая из города в город, мы прибыли к берегам Понта. Должен сказать, что пятьдесят лет назад приморские города были совершенно другими. В них еще не было отелей, ресторанов, казино, диско и прочей коммерческой и развлекательной индустрии. Я помню, что когда мы попали в замечательный городок Несебр, расположенный на полуострове (миниатюрная копия Крыма), он показался нам пустынным. Сегодня этот городок днем и ночью полон толпами развлекающихся туристов. На морском берегу мы встретили единственного туриста. Это был совершенно пьяный немец, который маниакально повторял одну и ту же фразу «Noch einmal» («Еще разочек»). Очевидно, немец всё еще чувствовал себя за стойкой и требовал очередной выпивки.

В Болгарию мы ездили еще много раз – и по делу, и для отдыха. Жена приезжала на защиту своей аспирантки и на конференцию по антропологии, я катался в горах на лыжах. Горнолыжный курорт Банско оказался не хуже многих европейских, куда многие приезжают чаще всего из-за моды. Болгария сочетает в своем ландшафте прекрасные горы, благоухающие цветами и травами долины, а главное – море. Кроме того, Болгария – это единственная страна, которая сохранила дружеские отношения с Россией, которая сегодня рассорилась почти со всеми окружающими ее странами мира. Я помню, как мы сняли комнату на ночлег у пожилых людей в Несебре. Наутро старик стал расспрашивать нас.

«Вы кто, немцы?» «Нет», – отвечали мы. «Англичане?» – «Нет». – «Да кто же вы?» – «Мы – русские». «Русские, – воскликнул дед. – Братушки!» Провожая нас, наши хозяева принесли нам на дорогу десяток вареных яиц, чтобы по дороге домой мы не умерли с голоду. Этот трогательный эпизод заполнился нам надолго.

Сегодня каждый человек в возрасте всё еще хорошо говорит по-русски. Нигде, даже в России, не существует такой ностальгии по Советскому Союзу, как в Болгарии. В те, уже забываемые времена в Болгарии не было безработицы. В стране было много производственных предприятий, которые работали по российским заказам. Доходы приносили фрукты, овощи и вина, продаваемые в Россию. Болгарское «Каберне» было самым дешевым и качественным вином. Болгарские помидоры и чушки (перцы) заполняли прилавки Москвы.

Русские всегда хорошо относились к болгарам. Большую роль играли близость языков и общность веры. В России даже песни о Болгарии пели, о том, как «хороша страна Болгария», правда, напоминая при этом, что «Россия лучше всех».

Но вот настал период перестройки. Руководство Болгарии стремилось на Запад, и страна с первого января 2007 г. вступила в Европейский союз. Отношения с Россией распались, продавать вина, фрукты и овощи стало некому. Европейские cтраны и без того заполнены сельскохозяйственными продуктами, там вынуждены субсидировать своих фермеров. В результате эйфория по поводу европеизации сменилась безработицей, падением рождаемости, эмиграцией молодежи на Запад. Я часто езжу в Болгарию, но не вижу здесь признаков строительства новой экономической инфаструктуры. Шоссейные дороги как были безобразными, так и остались. Отечественных заводов и фабрик тоже не видно, хотя существуют предприятия из других стран, которые используют дешевую рабочую силу. Единственный спрос в стране только на работников в отельном и туристическом обслуживании.

Получив право на частное владение землей (чего в России никогда не было и не будет), болгарские предприниматели бросились строить отели. Сейчас всё побережье близ Варны застроено стена к стене. Но качество строительства оказалось низким, не соответствующим европейским стандартам. В Европе наступил кризис, и ожидаемый турист с толстым кошельком из Англии или Франции на болгарском берегу не появился. Спасают Болгарию русские туристы, но и этот туристический поток иссякает, так как болгарские чиновники ужесточают для русских туристов получение виз. Поэтому русло туристического потока меняется, направляясь в Турцию, Египет и другие теплые безвизовые страны.

В Болгарии богатая природа, но в ней нет энергетических ресурсов. Ветрогенераторы на мысе Калиакра выглядят импозантно, как марсианские сооружения, но вряд ли они спасают экономику. Я был обрадован, когда возник проект «Южного потока». В течение долгого времени я расспрашивал своих болгарских друзей, как идут дела с этим проектом, ведь он мог принести в Болгарию и тепло, и деньги. Каждый раз мне отвечали, что дело заморожено. В результате Болгария лишилась этого проекта, который мог бы возродить ее экономику. Я думаю, что это произошло по вине болгарского правительства, которое шло на поводу Европейского союза, настаивавшего на отчуждении прав у «Газпрома». Думаю, что это логичный результат неэффективной экономической политики болгарских чиновников. Им нужен русский турист, но они делают всё возможное, чтобы осложнить визовый режим с Россией. (Я это знаю по собственному горькому опыту.) Им нужен газ, но вместо того, чтобы подписать договоры на «Южный поток» и начать его строить, чиновники дождались, что газопровод перешел в Турцию. Остается обвинять Россию, но поезд уже ушел. Ужасно обидно за Болгарию, за тех простых людей, которых по сути дела обокрали.

Я вынужден высказать эти резкие суждения, поскольку я сам в какой-то мере болгарин. Не по месту рождения, а по месту жительства. Несколько лет назад я купил в Болгарии квартиру в небольшом рыбацком городке Балчик, в 40 км на север от Варны. Квартиру долго и плохо строили, мне пришлось ее неоднократно ремонтировать, платить налоги и плату за обслуживание. Зимой в моей квартире нельзя жить, надо ее отапливать. И надо оформлять визу, стоять в очередях и опять платить. Надо платить налоги за жилье, дороги. Те, кто считает, что Болгария дешевая страна, глубоко ошибается. К тому же зимой в Варну не летают самолеты. Можно, правда, лететь туда через Париж или Вену, но это слишком дорого. В общем, наша болгарская собственность – это большая головная боль.

И тем не менее я люблю Балчик. Это город на меловых холмах, из города открывается прекрасный вид на море. Жители Балчика не без гордости рассказывают, что Балчик посещал американский кинорежиссер Френсис Форд Коппола, которому город понравился, так как напомнил ему Сицилию. Я не очень верю в эту историю, так как был на Сицилии и знаю, что ее города совершенно не похожи на Балчик. Сицилийские города обладают строгой средневековой архитектурой, с обязательной церковью, колокольней, городской площадью и т. д. Балчик – это все-таки город-деревня, он не имеет никакого архитектурного стиля или центра. Город обладает хорошим портом, но единственный признак современной цивилизации – теннисный корт – недавно использовали под фундамент еще одного отеля. Коммерция пожирает городскую культуру.

Моя квартира находится на границе с Ботаническим садом, устроенным румынской королевой русского происхождения Марией. Это была ее летняя резиденция, пока, как гласит бытующая в Балчике легенда, ее не застрелил во время ссоры с братом собственный сын. Во время войны Балчик отходил к Румынии, но после поражения фашистской Германии он был возвращен Болгарии. С моего балкона прекрасно видно море, и на нем я каждый день встречаю восход солнца. Я считаю, что Балчик намного романтичнее, чем знаменитая Албена с ее однообразным песчаным пляжем.

Балчик – древний портовый город. Об этом свидетельствуют археологические находки. Одна из них произошла буквально на моих глазах. В центре города стали рыть основание для фундамента и неожиданно натолкнулись на храм III в. до н. э. Он был посвящен матери богов Кибеле. Храм находился буквально в нескольких десятках метров от городской дороги. Очевидно, оползень или землетрясение накрыли храм землей и тем самым спасли его. Сохранилась фигура Кибелы, сидящей на троне в длинном хитоне, но без головы, а также других богов, сопровождающих Кибелу в подземном царстве.

Но главное, что меня привлекает в Балчике, – это мои болгарские друзья. С ними я могу поделиться своими горестями и радостями, рассчитывать на их помощь. С ними я каждое утро встречаю рассвет, делаю гимнастику и плаваю в море. А по вечерам мы наслаждаемся вкусной едой, приготовленной нашей соседкой Галей, владелицей итальянского ресторана, и пьем чудесное болгарское вино, которое, на мой вкус, превосходит многие другие вина. В этой области болгары прогрессируют. Пусть дороги, за которые каждый год я плачу налог, становятся всё хуже и хуже, но вино будет становиться всё лучше и лучше!

Спорт и наука в моей жизни

В  моей жизни помимо научных занятий искусством и культурой большую роль играли занятия спортом. Мне всегда была необходима физическая нагрузка, она создавала напряжение, которое, в конце концов, приводило к катарсису, высвобождению физических и духовных сил. В детстве я не мог заниматься спортом, этому мешала война. Но зато в юности я попытался взять реванш. Уже в школе, живя в Дмитрове, я стал заниматься плаванием и выступал на молодежных соревнованиях по плаванию Московской области. Они были хорошо организованы, нам оплачивали проезд к месту соревнования и давали талоны на еду. Правда, больших успехов я тогда не добился, достигнув третьего разряда по плаванию брассом.

В то время в Москве было мало бассейнов, попасть в них было трудно. Поступив в МГУ, я стал заниматься в бассейне в новом здании МГУ, который возглавлял замечательный пловец Леонид Мешков. Но вскоре в Москве стал рождаться новый вид спорта – подводное плавание. Я окончил специальные водолазные курсы и получил права водалаза-спасателя при водолазной школе ДОСААФ. Большую помощь нам оказывал водолазный боцман Нил Васильевич Тимофеюк, проводивший занятия и подготовку подводников в московских бассейнах. Затем стали проводиться соревнования по подводному спорту, сначала на озерах и водохранилищах Подмосковья, а затем и на Черном море. Соревнования включали многоборье: ныряние на 40 м в ластах на скорость, плавание в ластах на 800 метров и подводное ориентирование с компасом. Была создана Федерация подводного спорта СССР, которую долгое время возглавлял Сергей Петрович Капица, сам любитель подводного спорта. Вместе с ним этим видом спорта увлекались академик Мигдал и итальянский физик-атомщик Бруно Понтекорво.

Довольно часто я приезжал на базу подводного спорта в Алушту. Я помню первое первенство мира по подводному спорту, которое проводилось в Алуште с участием многих европейских команд. Кроме того, у нас была база подводного спорта в Новом Свете в Старом Крыму, неподалеку от знаменитого завода шампанских вин. На одном из соревнований республиканского масштаба я занял первое место и стал чемпионом России. Занятия спортом требовали много времени, и совмещать науку и спорт становилось всё труднее. В конце концов, я отошел от активных занятий спортом, но продолжал заниматься подводной археологией. Мне посчастливилось находить в Черном море византийские амфоры и фрагменты расписной керамики с изображением фантастических сюжетов. Исследовал я и некоторые пресные водоемы. В старице реки Нерль, где так причудливо и многолико отражается церковь грациозная Покрова, я тоже погружался, так как по описаниям там должен был находиться древний порт. Порта я не обнаружил, но поднял со дна ручной крест и много элементов церковной утвари. О подводной экспедиции на озеро Светлояр, исследовавшей град Китеж, я уже рассказывал. Погружался я и в зарубежных водах, например в Калифорнии, у берегов Монтерея, где сказочно чистая вода и лес подводных водорослей. Это одно из лучших мест для подводного спорта в США.

В зимнее время года я занимался, да и сейчас занимаюсь, горными лыжами. В начале 60-х гг. мы катались в «Туристе». В то время нас, любителей горных лыж, было немного. Снимали мы избу у местных жителей, спали вповалку на полу. Но мы были молоды и отсутствие комфорта нас не очень смущало. Пользовались мы бугельными подъемниками, но чаще всего поднимались на гору пешком. Сегодня места, где мы катались, превратились в горнолыжные курорты с обилием подъемников, ресторанов и гостиниц.

Постепенно география горных лыж расширялась. Мы начали ездить в Бакуриани, Алибек, Терскол. Мне посчастливилось покататься и в Америке на известном горнолыжном курорте Сквовелью, где я был гостем местного Ротари-клаба, в котором принимали участие владельцы подъемных дорог, гостиниц, аэропорта. Им я рассказывал о горных лыжах в СССР, о чем американцы тогда имели смутное представление. Затем в сопровождении начальника спасательных служб я знакомился с трассами этого знаменитого горнолыжного курорта. Потом я ездил на горнолыжные курорты Польши, Словакии, Болгарии. Австрия и Франция мне были не по карману.

Но самое большое удовольствие я получал от Терскола, где можно было кататься на горе Чегет и двуглавом Эльбрусе. Организация горнолыжного спорта в этом районе обязана двум людям – Алексею Алексеевичу Малеинову и Юрию Дмитриевичу Анисимову. Они переехали из Москвы в Кабардино-Балкарию и многое сделали здесь для строительства кресельной горнолыжной дороги. Мы часто приезжали сюда с моей женой и сыном. Здесь мы повстречались и подружились с такими заслуженными ветеранами горных лыж, как Вадим Гиппенрейтер, Тимир Пинегин, с которыми мы и до сих пор дружим. Порой я жил не у подножья горы, а на самом ее верху, в кафе «Ай», откуда открывался волшебный вид на Эльбрус с одной стороны и на гору Донгузарун – с другой. Здесь, в кафе, построенном на вершине горы, были двухъярусные нары для спанья. Воду надо было добывать, разогревая снег, хлеб и продукты завозили снизу. Но зато по вечерам у камина здесь звучали под гитару замечательные туристские песни. А по утрам, пока снизу не прибывали туристы, мы чувствовали себя хозяевами горы, наблюдая восход солнца и космические виды гор.

Постепенно я пристрастился к еще одному виду спорта – теннису. Сначала я негативно воспринимал это занятие, ошибочно считая его элитарным. Затем стал немного играть, причем больше всего в освоении тенниса мне помогли мои грузинские друзья. В Тбилиси на стадионе Динамо есть замечательные корты, здесь я начинал. Потом мои занятия теннисом пригодились за рубежом – в США, в Англии, в Уэльсе. Великобритания – теннисная держава, количество теннисных кортов, доступных для игры, трудно сосчитать. Кроме того, здесь существуют клубы, в которых проводятся регулярные игры с постоянными партнерами. Должен признаться, что лучшее время в Великобритании я провел на кортах города Свонзи, в кругу друзей, которые помогли мне пережить вынужденное одиночество, когда я преподавал в Уэльсе. Я в долгу перед ними не остался и организовал приезд членов этого клуба в Москву. В то время туристический обмен между странами только зарождался. Поэтому для многих англичан поездка в Россию была открытием страны.

В Великобритании я написал книгу по истории тенниса, о том, когда и как родился теннис, как он существовал в течение многих веков в Европе, как был изобретен лаун-теннис, в который мы играем сегодня, кто был его изобретателем, как возникли правила игры и т. д. В Англии я потратил много времени на то, чтобы найти сведения об изобретателе современного лаун-тенниса, майоре Уолтере Уингфилде. Книга называется «История тенниса. От игры королей до королей игры» (М., 2000). Затем я издал литературную историю тенниса, использовав для заголовка строчку Мандельштама «В раю мы будем в мяч играть» (М., 2002). В этой книге я привожу многие поэтические описания тенниса от Шекспира до наших дней. Кроме того, ввиду отсутствия переводов мне пришлось впервые в жизни переводить стихи с английского языка на русский и с русского на английский. Это породило новое занятие – позднее я занялся переводом современной английской поэзии и издал несколько сборников на эти темы.

В книге по истории тенниса мне, как мне кажется, удалось проследить связь тенниса с культурой – с философией, поэзией и даже с религией. В Кембридже я встретился с доктором Роджером Морганом, который много лет занимался историей тенниса и написал солидный труд на эту тему. Он посвятил меня в некоторые тайны, связанные с происхождением этой игры, да и самого термина «теннис». На этот счет существуют две теории. Согласно первой, этот термин происходит от слова «tenez», что означает «держи». Так кричал подающий игрок перед тем, как подать мяч. Согласно другой теории, теннис происходит от слова «tamis», что означает «сито». Не случайно на старинных гравюрах теннисные ракетки изображаются в мастерских, где производились домашние сита.

В своей книге я рассказываю, что теннис – довольно древняя спортивная игра, история которой сегодня насчитывает более восьми веков. Как утверждают историки, во все времена теннис постоянно изменялся. В Средние века, начиная с XIII в., он был доступен всем, в него играли и в частных домах, и на площадях и улицах городов. В дальнейшем он стал королевской игрой и перешел с открытых общественных мест на закрытые частные корты, содержать которые было дорого, хотя и престижно. Ведь в теннис играли почти все европейские монархи, включая русского царя. Наконец, с изобретением лаун-тенниса, который модернизировал «королевский», или риэл-теннис, игра эта существенно демократизировалась, стала доступна миллионам любителей и профессионалов.

Очевидно, в прошлом теннис был чем-то бо́льшим, нежели популярная спортивная игра. В эпоху Возрождения он был значительным культурным институтом, проникающим во многие слои общественной жизни. Начать с того, что теннис был необходимой принадлежностью большинства европейских университетов. Как известно, университеты Франции, Испании, Германии и Великобритании строили теннисные корты, открытые для студентов. Не случайно Франсуа Рабле рисует следующий несколько шаржированный портрет студента:

Если ваши карманы набиты теннисными мячами,

В руках ракетка, на голове шляпа с полями,

В ногах – неуемная жажда танцев, а в мозгах – сплошная вата,

Значит, вы вполне созрели до степени доктора или кандидата.

Несмотря на то что теннис был «королевской игрой» и в него, как правило, играли короли и придворная знать, теннис был доступен и широкой массе горожан. По документальному свидетельству венецианского посла во Франции, в начале XVI в. в Париже насчитывалось 1800 крытых кортов, очевидно, намного больше, чем сегодня. Сэр Роберт Даллингтон, посетивший Францию в 1598 г. и опубликовавший описание своего путешествия, подтверждает свидетельство венецианца о популярности тенниса в этой стране.

«Вся страна буквально усеяна теннисными кортами. Их здесь намного больше, чем церквей. Француз рождается с ракеткой в руке, во Франции теннисистов больше, чем у нас посетителей пивных пабов».

Впрочем, французская теннисная эпидемия довольно скоро распространилась и в Англии. В Лондоне, Оксфорде и Кембридже строились десятки теннисных кортов. Не случайно Шекспир называет теннис в числе предметов французской моды, вывезенной в Англию. В «Генрихе VIII» (III, 3) говорится об указе, вывешенном на воротах замка, с обращением к тем придворным, которые злоупотребляют французской модой.

Предложено им – так гласит приказ —

Отбросить прочь все перья и причуды

И прочую такую чепуху,

Французские дуэли и петарды,

Издевки над людьми умнее их

Лишь на основе мудрости заморской,

Страсть к теннису и длинные чулки.

Впрочем, сам Шекспир истолковывал теннис в глубоком философском смысле – как метафору судьбы человека, попавшего в бушующее море.

Бушующее море, что огромный корт,

Где слабый человек – лишь мяч,

Которым ветер и вода играют матч.

(«Перикл», II, I)

А в «Генрихе V» Шекспир сравнивает теннисный матч с военной битвой, наградой за которую является корона, право на царство.

Широкое распространение тенниса в европейской культуре в XVI–XVII вв., периоде, который принято называть золотым веком «королевского тенниса», во многом объясняет, почему эта игра привлекала мыслителей, писателей и поэтов, таких как Чосер, Шекспир, Свифт, Рабле, Монтень, Паскаль, Вивес, Эразм Роттердамский и многих других. Очевидно, динамический образ игры, быстрая смена побед и поражений и связанная с этим резкая смена контрастных эмоциональных состояний делали эту игру притягательной для философского и поэтического ума.

Должен сказать, что издать эти две книги о теннисе мне помог тренер нашей сборной команды по теннису Шамиль Тарпищев. Я получил огромное удовольствие от общения с этим спокойным, рассудительным человеком, замечательным стратегом в современных теннисных сражениях. У меня чувство вины перед ним. В начале книги по истории тенниса я предполагал напечатать его портрет и предисловие, но Валерий Епонишников, владелец теннисной академии «Валери», субсидировавшей издание, заставил выбросить эти материалы из книги, так же как и сведения обо мне как об авторе. Ему хотелось предстать перед публикой в гордом одиночестве, демонстрируя принцип «Кто платит деньги, тот заказывает музыку». До сих пор жалею, что я пошел на это. Пользуюсь случаем сказать, что Епонишников не был в состоянии ни слова внятно сказать или написать о теннисе, а опубликованный за его именем текст написан мной. Тарпищев отнесся к этому недружественному акту «нового русского» с большим спокойствием, но я до сих пор страдаю каждый раз, как открываю книгу. Тарпищев – человек большой выдержки, спокойствия и юмора. Мне жаль, что сестры Уильямс и наша Маша Шарапова обвинили его в женофобстве, он всегда был поддержкой и опорой отечественного женского тенниса.

Сейчас я почти ежедневно посещаю фитнес-клуб с ностальгическим названием «СССР». В нем много снарядов для укрепления и развития мышц, бассейн, три различных сауны. Посещение этого клуба компенсирует длительное время, которое я провожу за компьютером. А летом с ластами и маской плаваю в море, открывая для себя всё новые и новые подводные пейзажи. Я постоянно слышу зов моря, этой живой и прекрасной стихии. Когда я катался на лыжах в горах, мы пели песню: «Лучше гор могут быть только горы, на которых еще не бывал». То же самое можно сказать и о море.

Мои друзья – книги

Моя профессиональная деятельность связана главным образом с преподаванием. Приходилось читать лекции в самых различных учебных заведениях – МГУ, Институте международных отношений, Педагогическом университете, Международном университете, Суриковском институте, Российском государственном гуманитарном университете, в нескольких университетах США и Англии. Преподавательская деятельность отнимает много времени, но она нужна для того, чтобы чувствовать связь со временем, ощущать настроения и интересы молодых людей, идущих в науку.

Помимо преподавания основные мои занятия связаны с написанием и изданием книг. Начиная с 1965 г. я издал около 40 авторских книг и примерно столько же антологий, хрестоматий по философии, эстетике, музыке, поэзии, спорту. Очевидно, страсть к издательскому делу возникла у меня как реакция на то время, когда, будучи студентом, я ощущал недостаток книг по истории философии и культуры. Должен признаться, я потратил много времени и энергии на то, чтобы заткнуть бреши в отечественном гуманитарном образовании. Не знаю, удалось ли мне это сделать, но точно знаю, что мои книги для многих будущих исследователей служили учебными пособиями. Я имею в виду такие мои издания, как «Эстетика Ренессанса» (1981–1982) в двух томах, «Памятники мировой эстетической мысли» (1962–1965) в пяти томах, «Памятники музыкальной мысли» (1961–1981) в семи томах, «Идеи эстетического воспитания» (1981) в двух томах, «Русская литературная утопия» (1986), «Вечер в 1917 году. Утопия и антиутопия в русской литературе XX века» (1990), «Трактаты о любви эпохи Возрождения» (1993), «Русский Эрос, или Философия любви в России» (1991) и др. Все эти книги сопровождаются моими вступительными статьями и комментариями.

К сожалению, далеко не всё, что я предполагал издать и над чем работал, вышло в свет. Работая двадцать лет над изданием памятников музыкальной эстетики и теории, я планировал завершить серию объемистым томом, в котором обобщались бы все предшествующие издания. Но издательство «Музыка» по каким-то совершенно непонятным причинам отказалась от этого издания и готовая уже рукопись погибла. То же самое произошло с серией книг по философии любви, подготовленной мной для «Книги», в прошлом очень хорошего издательства. В этой серии планировались книги по эротике Востока, европейской философии любви от античности вплоть до современности. Но издательство, заказав мне эту серию, закрылось, и из всего уже подготовленного мне удалось уже в других издательствах опубликовать только две книги – по итальянскому Возрождению и русскому Эросу. Всё остальное осталось только в рукописях и проектах, которые я до сих пор храню, поскольку, как известно, «рукописи не горят». Не увидели свет подготовленные мной антологии «Ницше в России», «Розанов в русской критике», а также коллективное издание «Академии искусств мира», где рассматривалась история итальянских, французских, английских, американских и российских академий искусств. Так что примерно 30 % подготовленных для печати текстов остались лежать в архиве.

Был у меня еще один, на мой взгляд, интересный проект: издать серию книг по истории крупнейших университетов мира: итальянских, французских, американских, английских. Ведь сегодня для русских студентов открыты все университеты мира, и многие из них учатся в разных концах мира. Но этот проект не был поддержан Российским гуманитарным фондом. Реализовались только две мои книги «Интеллектуальная история Кембриджа» (2004) и «Оксфорд и Кембридж: старейшие университеты мира» (2012).

Что касается моих авторских книг, то они посвящены самой разнообразной тематике. Поэтому заранее принимаю упрек в том, что я в своей литературной деятельности слишком разбрасывался, не сосредоточиваясь, как некоторые, на своей узкой тематике. Мои научные книги можно было бы разбить на три категории: книги по истории и теории культуры, книги по эстетике, книги по искусству и искусствознанию. Впрочем, несмотря на тематическое разнообразие, все эти книги объединяет их связь с интеллектуальной историей, попытка рассмотреть все эти темы в русле истории идей и интеллектуальных поисков.

Поражает и даже удивляет сегодняшний интерес к вопросам культуры. Это чрезвычайно широкая область, которая привлекает специалистов самого различного профиля: историков, философов, филологов, искусствоведов. Правда, многие авторы полагают, что культурой может быть названо всё, что существует в обществе. Я думаю, что в такой интерпретации исчезает порой специфика исследования. Меня интересуют в области культурологии прежде всего вопросы национального характера и его отражения в различных явлениях культуры. Я написал на эту тему несколько книг, посвященных особенностям американского, английского и русского характеров. Это «Америка извне и изнутри. Очерки американской культуры и национального характера» (1996), «Английский акцент. Английское искусство и национальный характер» (2000), «Эсхатология и утопия. Очерки русской философии и культуры» (1995).

Это три обобщающие книги. Кроме этого, об Америке я опубликовал несколько книг: об американском кинематографе, о Голливуде, об «американской мечте» – великой мифической надежде американцев, о русском открытии Америки. Об Англии я опубликовал несколько книг: об английской поэзии, о Шекспире, об английской карикатуре, об английском искусствознании. Что касается России, то моя книга «Эсхатологии и утопия» основывается на предварительных публикациях о русской утопической литературе, на исследовании китежской легенды. Об отношении России и Запада я издал книгу моего сектора, которая так и называлась «Россия и Запад. Диалог или столкновение культур».

Другая культурологическая тема, которой я занимался, – философия любви. Находясь в Англии, я написал и издал на английском языке книгу «Трансформация Эроса. Философия любви и европейское искусство». Она была издана в Уэльсе в 1996 г. Впоследствии я перевел и с некоторыми добавлениями издал ее на русском языке под названием «Эрос и культура», которую совместно издали два издательства – «Республика» и «Терра». Кроме того, я опубликовал коллективную книгу «Эрос и логос», которая явилась результатом научной конференции. Составленная мной книга «Николай Бердяев. Эрос и личность» выдержала два издания – в 1989 и 2006 гг.

Что касается эстетики, то в этой области я издал много книг. Прежде всего это книги по истории эстетики и эстетическим категориям – «История эстетики. От Сократа до Гегеля» (1979), «От этоса к аффекту. История музыкальной эстетики» (1976), «Гармония как эстетическая категория» (1973), «История эстетических категорий» (совместно с А. Ф. Лосевым), «Эстетические категории. Опыт исторического и теоретического исследования» (1983). Кроме исторических тем меня интересовала и судьба искусства в системе массовой культуры. Об этом я написал книгу «Мифология ХХ века. Теория и практика массовой культуры США». В то время, когда я писал эту книгу, запрещалось говорить об отечественной массовой культуре. Считалось, что ее не существует у нас в стране. Поэтому приходилось апеллировать к массовой культуре США, показывая, что эта культура носит глобальный характер.

Наконец, третья область моих научных интересов – история искусства и искусствознания. В русской истории искусства меня привлекал Серебряный век, период, связанный с подъемом русской культуры и искусства. В связи с этим я исследовал эстетические и художественные идеи журнала «Мир искусства». О «Мире искусства» как художественном объединении у нас написано много книг. Но моя книга, пожалуй, – первое исследование эстетической программы одного из самых блестящих русских журналов по искусству. Название книги на эту тему получилось несколько сложным: «Искусство и мир в “Мире искусства”» (1999). В то время в Институте культурологи не было денег на издание книг. Поэтому пришлось издавать ее на собственные средства. Но ее тираж быстро разошелся и в какой-то мере окупил мои затраты на издание.

Другая область моих интересов в истории искусства – это искусство Англии. В России хорошо известно английское искусство XVIII в., но остальные его периоды совершенно неизвестны. Прежде всего, я обратил внимание на творчество английского художника швейцарского происхождения Генри Фюзели, о котором написал уже упоминавшуюся книгу.

Новой для русского искусствознания темой явилась и английская карикатура. О ней у нас никогда не писали, и, кроме карикатур Хогарта, мы ничего не видели. В Англии мне удалось познакомиться с творчеством целого ряда профессиональных карикатуристов – Роулендсона, Гиллрея, Крукшенка, Ньютона. Анализу их творчества посвящена моя книга «Гиллрей и другие… Золотой век английской карикатуры» (2004). На книжной выставке в Доме художника она вошла в число лучших книг 2005 г.

Удивительно, что творчеству английских художников, назвавших себя «прерафаэлитами», не было посвящено ни одной книги русских авторов. Тем не менее прерафаэлиты оказали большое влияние на русских художников начала XX в., в частности на К. Сомова, М. Нестерова. На это обстоятельство я обратил внимание, работая над книгой о «Мире искусства». Поэтому я стал собирать материалы о прерафаэлитах, находясь в Англии, и в 2005 г. издал книгу «Прерафаэлиты: религия красоты». Признаюсь, что эта книга вызвала самые противоречивые отзывы. Некоторые рецензенты хвалили книгу, некоторые критиковали меня, предлагая свое собственное понимание творчества этих художников. Думаю, что всё это отражает тот факт, что прерафаэлиты до сих пор находятся в центре интересов русской читательской аудитории, что само по себе не может не радовать.

Многие из моих старых книг всё еще живут и продаются, если не в магазинах, то в интернете. Я даже удивляюсь тому, кто их продает, да и ценам. Некоторые свои книги я бы и сам не мог купить, слишком уж они дороги.

В последние годы я издал две фундаментальные книги – «История английского искусства» и «История американского искусства». Обе книги рассчитаны не только на широкого читателя, но и на студентов, изучающих зарубежное искусство. Поэтому в них уделяется много внимания историографии, периодизации, дискуссии. И к тому же они посвящены не одному периоду или стилю искусства, а всей истории национального искусства, с момента возникновения до сегодняшнего дня. Признаюсь, это довольно смелая попытка, которая еще не предпринималась в нашей стране. При таком подходе неминуемо приходится слишком кратко говорить об очень важных именах или явлениях, но зато сохраняется систематизация и целостность истории. Но если, как резонно утверждают гештальтпсихологи, мир культуры подчинен законам гештальта, то любая национальная история искусств представляет собой целостность. В методологическом отношении гораздо важнее раскрыть характер этой целостности, связь различных эпох, стилей, вкусов и предпочтений, чем писать отдельные очерки об отдельных художниках. Конечно, это более трудная и ответственная задача. Но мне кажется, что в какой-то мере я решил ее в своих книгах по истории английского и американского искусства.

Быть может, для некоторых отечественных историков искусства эти книги показались необычными. Но все рецензии, которые появились, были, как ни странно, положительные.

Профессор Александр Якимович писал: «В. П. Шестаков напечатал в издательском доме “РИП-холдинг” свою монументальную книгу “История американского искусства”. Она могла бы стать еще более многостраничной и массивной, нежели в нынешнем виде. Впервые на русском языке вышла обобщающая монография, посвященная искусству США с колониальных времен до наших дней. Автор ее – знаток английского и американского искусства, неутомимый и плодовитый исследователь, философ по образованию и просветитель по натуре. Сочетание, вызывающее в памяти отцов-основателей удивительной страны США. Вячеслав Павлович – большой знаток исторических, экономических, политических и бытовых обстоятельств жизни своих героев. Более того, он еще и первопроходец, и первый публикатор никому не известных исторических сведений. Например, он поместил в главе, посвященной XIX в., увлекательный и доселе не использованный исследователями материал, посвященный Пенсильванской академии искусств»[19].

Я высоко ценю интерес А. Якимовича к моим книгам по истории искусства. В рецензии на «Историю английского искусства» он писал с известной долей критицизма, но тоже поощрительно:

«В. П. Шестаков хорошо знает про то, что он любит, чем он занимается. Несмотря на строгий ученый тон, на серьезное выражение исследовательской физиономии, перед нами не академический ученый, а скорее вольный стрелок, искатель приключений на просторах истории искусств. Чисто фактически это выражается в том, что в книгу включены блестящие этюды, во-первых, о британском национальном характере, а во-вторых, о “художественных странствиях” образованного класса великой империи. Это – две жемчужины в причудливом организме книги Шестакова. Написать тонко и с пониманием о прерафаэлитах, Блейке, о Фюзели – не самое трудное дело для того, кто часто ездит в Англию и усиленно читает английских историков искусства. Такие вещи можно, извините за выражение, высидеть известно каким местом. А попробуйте написать сильный этюд о национальном характере любого народа. Историки искусства и хотели бы сказать что-нибудь, кроме банальностей, о характере итальянцев, французов, испанцев, чтобы помочь нашему пониманию художественных устремлений. Ничего не получается. У Шестакова получилось с англичанами»[20].

Правда, книге об Америке не повезло. Она появилась в период конфронтации с правительством США и разгулом антиамериканизма в средствах массовой коммуникации, утверждающих миф о том, что Америка наш извечный и непримиримый враг. Поэтому спрос на эту книгу оказался далек от ожидаемого. Зато книга об искусстве фашистской Германии, изданная в том же издательстве, стала продаваться весьма успешно. Это демонстрирует огромное влияние массмедиа на психологию масс.

Помимо книг я написал немало статей в периодические издания. Моя первая публикация – статья в журнале «Декоративное искусство», которая называлась «О монументализме». В свое время это был популярный журнал, который редактировал мой приятель Карл Кантор.

Затем я напечатал несколько статей, включая анализ легенды о граде Китеже, в журнал «История мировой культуры». Это был новый журнал, который редактировал член редсовета БСЭ профессор Зворыкин. Тема культуры была тогда не так популярна, как сейчас, но надо отдать должное Зворыкину, который в своем журнале акцентировал внимание на множественности культур и их своеобразии.

Конечно, приходилось печататься в журнале «Вопросы философии», где я опубликовал несколько статей о философии Возрождения, об итальянском философе-неоплатонике Марсилио Фичино, о Витгенштейне, Расселе, Гомбрихе. Печатался я и в журнале «Вопросы литературы», где вышла моя статья «Массовая культура США: имиджи и стереотипы» (1981. № 6). Ряд моих статей был опубликован в журнале «Искусство кино». Много статей и рецензий я опубликовал в свое время в журнале «США и Канада». Но, пожалуй, наиболее престижным для меня было сотрудничество с журналом «Новый мир», который редактировал тогда Твардовский. В этом журнале появлялось много публикаций, которые привлекали внимание всей радикально настроенной части общества, например рассказ Солженицына «Один день Ивана Денисовича». В «старом» «Новом мире» я опубликовал статью «Социальная антиутопия Олдоса Хаксли» (1969. № 7). Это был последний номер, редактируемый Твардовским. После этого он был снят с должности главного редактора журнала, который сразу же потерял свои значение и популярность. Новый «Новый мир» быстро устарел, при новых редакторах он перестал быть востребованным.

В последние годы мои книги подвергаются контрафактной перпечатке, игнорирующей мои авторские права. Так, издательство «Архитектура» перепечатало под своим грифом книгу, которую я издал с моим предисловием, – «Искусство и визуальное восприятие» Рудольфа Арнхейма. Правда, издательство извинилось и компенсировало нарушение авторских прав. Более бесчестную позицию заняла книжная компания «Озон». Она перепечатала изданную мной «Эстетику Ренессанса», антологию в двух томах. Это издательство и не подумало извиниться. Когда я позвонил им, они потребовали, чтобы я доказал, что мне принадлежит авторство этой книги, хотя на обложке книги крупно набрано имя автора – В. П. Шестаков. Можно было бы судиться с этой книжной корпорацией, которая занимается откровенным грабежом. Но жаль времени, да и противно встречаться с людьми, которые выкручивают тебе руки, снимают с тебя пиджак и в ответ на упреки говорят: «А ты докажи, что это твой пиджак». За эту книгу я получил премию Академии художеств, которая висит в моем кабинете. Обидно, что такое, казалось бы, авторитетное издательство опускается до интеллектуального грабежа.

Сейчас мне становится значительно труднее публиковаться, чем прежде. Для издания книг издательства требуют гранты, получение которых требует больше времени, чем написание книг. Печататься в журналах нет никакого смысла – их никто не читает. Тем не менее я чувствую свою причастность к «галактике Гутенберга» и не променяю ее на участие в телевидении, кинематографе или рекламе, хотя именно здесь сегодня создаются популярные имиджи и крутятся большие гонорары. Но всякая мода, как известно, кратковременна и переменчива.

Конец галактики Гутенберга?

Канадский социолог Маршалл Маклюэн считается предсказателем электронной эры. Он предвидел много явлений и событий, которые произошли в мировой и европейской культуре в конце XX в. Ему принадлежит предвидение «глобальной деревни», в которую ужался наш мир, казавшийся до того таким обширным и разнообразным. Вспомним о другом его предзнаменовании, о конце «галактики Гутенберга», о том, что книжную культуру в конце концов вытеснят электронные системы передачи информации.

Трудно, невозможно себе представить, что книга, которая существовала много тысячелетий, когда-нибудь умрет. Правда, данные статистики не говорят о падении тиражей книг и периодических изданий в мире. Но по собственному опыту я ощущаю, как трудно становится издавать книги. И еще труднее, как считают издатели, продать их. Чтение книг становится малопопулярным занятием у молодого поколения. Оно больше доверяет экрану, чем бумаге с напечатанными на ней знаками.

Тем не менее мне бы хотелось вспомнить те созвездия галактики Гутенберга, которые еще в недавнем прошлом сияли в безоблачном небе нашей культуры. За свою жизнь я сотрудничал с несколькими десятками издательств – большими и малыми, известными и малоизвестными, гигантскими и совсем крошечными. Всё это были замечательные островки культуры, в которых работали самые интеллигентные люди. Я и сам проработал немало лет в издательстве и считаю это время плодотворным периодом в моей научной карьере.

В советское время напечатать книгу было непросто. Это было всё равно что получить орден за высочайшие заслуги. В это время издательства не только подчинялись цензуре в лице всемогущего Главлита, но и сами старались быть цензорами, строго придерживались предписаний, боялись выйти за пределы дозволенного. Прежде чем издать книгу, надо было включить ее в план, который согласовывался с высшими инстанциями. Каждая рукопись обязательно рецензировалась, порой на нее писалось две или три рецензии. Порой автору везло, и он входил в обойму какого-либо издательства, которое его издавало с известной степенью регулярности. Но это в большой мере зависело от случая. Вспоминаю, как А. Ф. Лосев говорил, что ни о чем он так не мечтает, как иметь свое собственное, пусть маленькое, издательство. Признаюсь, это была и моя мечта.

Я уже говорил об издательстве «Советская энциклопедия», в котором я проработал пять лет. В это же время я сотрудничал со многими издательствами. Прежде всего с издательством Академии художеств, которое располагалось тогда на Ленинградском проспекте у метро «Аэропорт». Издательство решило издать пятитомную антологияю по эстетике и обратилось ко мне с просьбой разработать проспект издания и наметить коллектив авторов и переводчиков. Отдаю должное смелости издательства, которое обратилось именно ко мне, в недалеком прошлом студенту. Я выполнил просьбу и порекомендовал взять титульным ее редактором М. Ф. Овсянникова. Михаил Федотович принял приглашение, но в состав издания он не вмешивался, ограничившись написанием вводных статей к каждому тому. Составление антологии было нелегким делом, так как работа велась буквально на пустом месте. Но, мне кажется, издание оказалось удачным, если не считать последние два тома, составленные уже не мной, а В. В. Вансловым. В них были опубликованы материалы, не имеющие никакого отношения к эстетике, но отвечающие регламенту марксизма-ленинизма.

Долго и плодотворно я сотрудничал с издательством «Искусство», которое тогда издавало большое количество работ по эстетике. Оно находилось в здании жилого дома в районе Арбата. Директором издательства был мой однокашник по философскому факультету О. А. Макаров. Большим предприятием редакции эстетики было издание серии «История эстетики в памятниках и документах», членами редакционной коллегии которой были Аникст, Асмус, Лосев, Лифшиц, Долгов и я. Было издано около ста книжечек в одном формате. Это были памятники немецкой, итальянской, французской, немецкой и русской эстетики. Среди этих изданий я издал редкую книгу немецкого романтика К. В. Ф. Зольгера «Четыре диалога о прекрасном и искусстве». Это была первая книга по эстетике, которую читал и конспектировал молодой Маркс. В этом издательстве мне удалось составить и издать двухтомную антологию «Эстетика Ренессанса» (1981). В ней впервые были опубликованы философские сочинения, трактаты по живописи, знаменитые ренессансные поэтики. В книге приняли участие все ведущие историки Ренессанса, но самые трудные переводы взял на себя А. Х. Горфункель. К тому же мне повезло с замечательным художником В. В. Лазурским, оформлявшим книгу, специалистом по итальянским шрифтам. Он сделал очень строгую книгу, расписав заглавные буквицы и создав рисованные форзацы. Эта книга получила диплом Академии художеств как лучшее издание по искусству.

Другим издательством, с которым я долго сотрудничал, было издательство «Музыка». Здесь вместе с Н. Г. Шахназаровой я издал серию книг по музыкальной эстетике. В 1960 г. вышла «Античная музыкальная эстетика», составленная А. Ф. Лосевым, с моим предисловием. Затем появилась другие книги: «Музыкальная эстетика Востока», «Музыкальная эстетика западноевропейского средневековья и Возрождения», «Музыкальная эстетика стран Европы XVII–XVIII веков», «Музыкальная эстетика Германии XIX века» (вместе с А. В. Михайловым), «Музыкальная эстетика Франции XIX века». Фактически я представил в этих изданиях всю мировую музыкальную теорию. На это ушло около четверти века.

Существовали и другие издательства, с которыми работать было интересно. Издательство «Наука» находилось в Подсосенском переулке в помещении роскошного особняка. Оно издавало продукцию академических институтов, и там я выпустил свою книгу о гармонии, кажется, единственную на русском языке. Несколько книг по эстетике, написанных сотрудниками моего сектора (о Дидро, Уильяме Моррисе), я издал в издательстве «Изобразительное искусство». В издательстве «Политическая литература», которое впоследствии изменило свое название на «Республика», я издал свою книгу «Эрос и культура», а также «Философию в новом ключе» Сьюзен Лангер. Сотрудничал я и с издательством «Соцэгиз», где вышла моя книга по истории эстетики. С меньшим восторгом вспоминаю свой опыт работы для издательства «Знание». Редактор издательства, отправив мою книгу в печать, одновременно написала донос в дирекцию моего института. Такова была советская традиция. Такова была практика советских издательств, ощущающих, что знание – сила.

Но, пожалуй, самое крупное издательство, с которым я сотрудничал, было издательство «Прогресс». Оно помещалось в огромном здании у метро «Парк культуры», с книжным магазином на первом этаже, который пользовался большой популярностью. Издательство специализировалось на переводной литературе, и в его составе было огромное количество высококвалифицированных переводчиков на всех языках мира. Размеры издательства поражали воображение. В нем работало до тысячи сотрудников, существовали редакции истории, литературы, философии. Я издал там книги двух выдающихся американцев – Рудольфа Арнхейма «Искусство и визуальное восприятие» и Дэниеля Бурстина «Американцы» в трех томах. Там же я издал собрание русских утопических сочинений «Утопия и антиутопия ХХ века», где появилось одно из первых изданий Владимира Войновича «Москва 2042», а также антологию «Русский Эрос», посвященную философии любви русских мыслителей начала ХХ в. Обе книги были изданы тиражом в 100 тыс. экземпляров, но довольно быстро исчезли с прилавков книжных магазинов. Как я слышал, на доходы от «Русского Эроса» несколько месяцев выплачивали зарплату сотрудникам издательства, которое уже доживало свои последние дни. Я же получил за обе книги несколько сот рублей.

Начало 90-х гг. было временем гибели крупных издательств. Почти все они – «Искусство», «Прогресс», «Соцэгиз», «Политическая литература» – распались и перестали существовать. Я не хочу идеализировать советскую систему книгоиздания. Большинство издательств было подцензурно, существовало на государственные дотации, было малоподвижно. Они платили авторам мизерные гонорары и никогда не оплачивали высокие тиражи. Книга тиражом в тысячу и сто тысяч экземпляров оплачивалась одинаково. Лишившись государственной поддержки, все эти издательства, казавшиеся непотопляемыми, разделили участь «Титаника». Они молниеносно опустились на дно. На поверхности остались только несколько случайно уцелевших издательских групп, жалкие осколки гигантских издательских корпораций, которые до сих пор барахтаются на поверхности, используя подручные спасательные средства.

Удивительно, что еще никто из культурологов не исследовал процесс распада советской системы книгоиздния, которая считалась лучшей в мире. И в короткий срок она перестала существовать. Мне представляется, что одной из причин гибели крупных издательств стала их собственность, те огромные здания в центре города, в которых они находились. За их эксплуатацию надо было платить, и тогда директора издательств начали сдавать часть помещений для офисов. Банки, конторы охотно на это шли, но постепенно расширяли границы своих владений. В результате издательские помещения стали легкой добычей для бизнеса, они быстро вытеснили издательства на задворки и стали хозяевами престижных зданий. Так произошло нм моих глазах с «Республикой», так был поглощен бизнесом «Прогресс». В результате группа издателей «Прогресс-Традиция», верных своей профессии, вынуждена ютиться в подвале жилого дома.

С крушением издательств-гигантов в 90-х гг. появились мелкие издательства, издательства-однодневки. Они состояли из нескольких человек, которые поспешно принялись издавать коммерческие книги. Мне пришлось иметь дело с таким издательством «Прометей». Оно издало стотысячным тиражом мою подборку сочинений Николая Бердяева «Эрос и личность». Книга быстро разошлась. Кстати, я никогда не забуду историю, связанную с этой книгой. Однажды в переполненном вагоне метро я увидел женщину, которая, стоя в толпе пассажиров, читала книгу. Я заглянул ей через плечо чтобы выяснить, что она читает. Это был не криминальный роман, а составленная мной книга Бердяева. Не думаю, что за десять лет читательский интерес кардинально изменился, хотя желтые романы действительно сильно влияют на психологию читателя. Издав вторую подготовленную мной книгу «Новые очерки психологии искусства» Рудольфа Арнхейма, издательство «Прометей» растворилось в небытии, так и не заплатив мне гонорар.

Мне представляется, что наши издатели плохо изучают опыт западных издательств. Книжный спрос на Западе отнюдь не лучше, чем у нас в стране. Но это не мешает процветать крупным издательствам, которые издают и научную литературу, и дорогие книги. Мне приходилось интересоваться, как составляются планы таких британских издательств, как «Оксфорд Юниверсити Пресс», «Кембридж Юниверсити Пресс», «Файдон». Во-первых, они тщательно просчитывают спрос на каждую книгу. Во-вторых, они умело рекламируют свои издания. И, в-третьих, они постоянно улучшают качество книг, как техническое, так и интеллектуальное. У нас же качество книг как было посредственным, так и остается таким же.

Я полагаю, что сегодня выживают маленькие издательства с небольшим штатом. Правда, всё еще существуют большие издательства, которые издают дорогие книги, но они рассчитаны на «новых русских» и предлагают им глянцевые картинки, справедливо полагая, что текст никто из их потребителей читать не будет. Но небольшие издательства берут на себя ответственную роль сохранения книжной культуры. Спасают университетские издательства. Несколько моих книг опубликовало издательство Российского государственного гуманитарного университета, которое существует благодаря замечательному книжному магазину. Примером может служить издательство «Азбука», которое имеет огромную сеть реализации книг. Издавая дешевые книги в небольшом формате, оно обеспечивает прибыльность своим изданиям. Но издаваться становится всё труднее. Несколько книг, в том числе и по научному плану моего института, мне пришлось издать за свой счет. А несколько рукописей, включая «Историю Академий искусств мира», мне приходится положить в архив, не надеясь на их издание. Говорят, что рукописи не горят…

Надо отдать должное петергбурскому издательству «Алетейя», которое издало несколько книг, подготовленных руководимым мной отделом истории искусства в Российском институте культурологии. Это издательство пользуется широкой сетью магазинов, в которых реализуются его книги. К сожалению, в условиях кризиса оно отходит от издания интеллектуальной литературы, которым оно занималось прежде, и становится на рельсы изготовления коммерческой продукции. В последнее время оно издает любого автора, кто платит за издание деньги.

Возвращаясь к прогнозам Маршалла Маклюэна, я всё чаще задаюсь вопросом: неужели галактике Гутенберга пришел конец? Неужели книга перестала быть главным носителем знания, информации и культурной традиции? Неужели печатный станок в будущем сохранится только для тиражирования денежных купюр и визитных карточек?

«Гражданин Перми» в мире искусства

Мне представляется, что наиболее плодотворным периодом в истории отечественного искусства является тот сравнительно короткий отрезок времени, который получил название «Серебряный век». Для нашего искусствознания эта эпоха – неистощимый кладезь для исследований, которые, по моему представлению, будут продолжаться многие десятилетия. О Серебряном веке изданы десятки замечательных книг – воспоминания, альбомы, солидные искусствоведческие исследования, биографии художников и т. д.

Я тоже отдал дань этой эпохе, написав книгу о журнале «Мир искусства». Чтобы не повторять стереотипных названий, я озаглавил ее несколько изощренно: «Искусство и мир в “Мире искусства”». Предметом этой книги явилась эстетическая теория, которая родилась на страницах этого журнала. Одним из ее родоначальников был Сергей Павлович Дягилев – искусствовед, издатель, антрепренер. Личность Дягилева, его вклад в российское искусство – живопись, театр и балет, занимает меня до сих пор. Меня поражает, как мог один человек, несомненно талантливый, но со средним уровнем художественного образования, вывести русское искусство на самую вершину европейской художественной культуры. Этого не удавалось никому до него. Поэтому феномен Дягилева до сих пор остается нераскрытой тайной, несмотря на многочисленные попытки исследовать его жизненный путь.

Для меня особый смысл имеют два города, связанные с жизнью и судьбой Сергея Дягилева, – Пермь и Флоренция. В Перми Дягилев родился, в Венеции он умер и похоронен на кладбище Сан-Микеле, расположенном на острове близ Венеции. Когда я бываю в этих городах, я пытаюсь найти следы Сергея Павловича. Иосиф Бродский, который теперь похоронен недалеко от Дягилева, написал стихотворение о венецианском кладбище:

Так смолкают оркестры. Город сродни попытке

воздуха удержать ноту от тишины

и дворцы спят, как сдвинутые пюпитры,

плохо освещены.

Только фальцет звезды меж телеграфных линий —

Там, где глубоким сном спит «гражданин Перми».

Но вода аплодирует, и набережная – как иней.

осевший на до-ре-ми.

Флоренция и Пермь – совершенно непохожие друг на друга города. Флоренция – фантастический город, город-призрак, город-сказка, который живет своими отражениями в воде бесчисленных каналов. Пермь, скорее всего, – индустриальный город, расположенный в центре России. Волей случая она стала музыкальным городом. Во время войны здесь нашел убежище Ленинградский оперный театр. После войны театр вернулся в Ленинград, но многие музыканты остались в Перми. Поэтому сегодня в этом городе существуют прекрасная опера и балетная школа. Ежегодно здесь проходит международный музыкальный фестиваль, в котором принимают участие лучшие оркестры и балетные труппы со всего мира. В рамках этого фестиваля в доме-музее Дягилева вот уже десять лет проводятся «Дягилевские чтения». Многие доклады, представленные на эти чтения, опубликованы в серии сборников «С. П. Дягилев и современная культура». Среди них есть и мои статьи.

Но вернемся к началу карьеры Дягилева. Дар Дягилева-антрепренера, новатора и организатора проявился еще задолго до того, как он стал организатором «Русских сезонов» в Европе и Америке. Если Александр Бенуа был признанным теоретиком и историком «Мира искусства», то Дягилев в этой среде был человеком дела: организатором выставок, коллекционером, антрепренером. Эта принадлежность Дягилева к разряду «людей действия», противостоящих «людям созерцания», впервые была отмечена Зинаидой Гиппиус и прочно утвердилась в качестве его имиджа.

Впрочем, начинал Сергей Дягилев именно как художественный критик, т. е. как «человек созерцания». Для этого у него были все данные: острое перо, незаурядный художественный вкус, художественная интуиция, знание русского и европейского искусства. Все эти способности далеко не сразу сформировались у провинциального юноши, который после окончания пермской гимназии приехал в 1890 г. поступать в Петербургский университет. Здесь он встречается с друзьями своего двоюродного брата Дмитрия Философова, с будущими участниками «Мира искусства». Но, как вспоминает Бенуа, Сергей Дягилев был из всех них наименее подготовленным в области пластических искусств и долгое время его терпели только как «двоюродного брата Димы». Но, очевидно, общение со своими более образованными в художественном отношении приятелями давало свои плоды. Совершенно неожиданно для всех окружающих он становится вдруг коллекционером картин и мебели. В 1895 г. он едет за границу для ознакомления с новостями в области искусства, и в том же году в газете «Новости» он публикует несколько своих критических заметок, которые редактирует Бенуа.

Это были первые публикации Дягилева, которые дали ему уверенность в себе как в художественном критике, да к тому же и открыли в нем талант полемиста, которым он не преминул воспользоваться в журнале «Мир искусства».

История создания журнала «Мир искусства» во многом дает представление о характере издания и направлении его деятельности. Возникновению журнала предшествовала деятельность общества самообразования, открывшегося в 1890 г., в котором приняли деятельное участие многие будущие сотрудники журнала – А. Бенуа, В. Нувель, Л. Бакст, Д. Философов, читавшие лекции. В качестве слушателей на заседаниях общества присутствовали С. Дягилев, К. Сомов, Д. Пыпин, Ю. Мамонтов. Лекции читались на самые разнообразные темы. Например, Бенуа читал лекции о великих мастерах живописи, Бакст – о русском искусстве, Нувель – об истории оперы, Философов – об эпохе Александра Первого.

Именно на заседаниях этого кружка возникла идея своего собственного журнала. Но возникновению журнала предшествовала большая подготовительная работа, связанная прежде всего с организацией выставок зарубежного искусства. Таким образом, вначале существовал кружок самообразования, затем «комитет по организации выставок» и только вслед за тем появляется журнал.

Поскольку главная цель журнала, по мысли Сергея Дягилева, заключалась в «воспитании вкусов», в расширении знакомства русской публики с западным искусством, то эти выставки были связаны в первую очередь с современным искусством Запада. Одной из первых таких экспозиций явилась финско-русская выставка, организованная в октябре 1897 г. в помещении общества поощрения художеств.

Выбор темы выставки был обусловлен несколькими причинами. Прежде всего широким интересом русской публики к скандинавским художникам и установившимися тесными связями русских художников со своими коллегами в Швеции, Норвегии и Финляндии. Но была еще одна, быть может, еще более глубокая причина особого интереса к искусству Севера. Она была связана с ощущением внутренней близости русского и скандинавского искусства. Как и русское, искусство Скандинавии с опозданием вышло на европейскую арену. Но в противоположность искусству Европы в нем чувствовалась «молодость», энергия нерастраченных сил. «Европейское искусство ХVII–XVIII веков, – писал Сергей Маковский, – чувственное, мягкое, окрыленное, вышло из Италии и Франции и вот, после долгого периода неустойчивости и борьбы, после побед, одержанных искусством над ложным классицизмом, – оно подчинилось влиянию германской расы. Духом Севера пронизана эстетическая культура современной Европы»[21].

На открытие выставки приехал известный шведский художник А. Цорн. Вместе с его работами на выставке, экспозицию которой составлял Дягилев, были представлены работы и других художников – Ф. Таулоу, К. Нордстрёма, Э. Янсона. Этой выставке суждено было сыграть большую роль в консолидации сил будущих членов «Мира искусства». Бенуа говорил, что после этой выставки, организованной Дягилевым, он и его друзья «впервые соединились в одну группу», которая впоследствии стала называться «Миром искусства».

В числе художников, составляющих объединение «Мир искусства», были Бенуа, Бакст, Добужинский, Головин, Грабарь, Сомов, Лансере, Остроумова-Лебедева, Васнецов, Нестеров, Билибин, Рерих, Якунчикова.

Свои мысли о духовной общности русского и финляндского искусства Сергей Дягилев высказал в своей статье, посвященной этой выставке.

«Финляндская выставка непохожа на скандинавскую: в ней нет наивности Норвегии, деланной простоты Дании и европейского лоска Швеции. Она не похожа и на русскую живопись, но мне думается, что единение этих двух искусств могло бы привести к тем результатам, которых и они и мы так желаем. За последние годы в нашей живописи также чувствуется поворот к созданию национальной силы. Недаром стали понимать Васнецова и всё значение его личности… Соединив силу нашей национальности с высокой культурой наших соседей, мы могли бы заложить основание для создания нового расцвета и для совместного и близкого шествия нашего на Запад»[22].

Нет сомнения, что в то время эти слова могли восприниматься только как самая откровенная утопия. Русское искусство, за исключением некоторых художников, живущих в Европе, не было известно на Западе. Призыв Дягилева к возрождению русского искусства и «шествию на Запад» мог означать только проявление энтузиазма молодости, проект, идеал, несбыточную мечту. Кто мог предположить, что уже через каких-нибудь десять лет русское искусство действительно шагнет на Запад и мечта Дягилева окажется реальностью? Но осуществление этой мечты потребует огромной работы по организации художественного журнала, выставочной деятельности, коллекционированию.

Следует отметить, что мода на журналы по искусству с необычайной скоростью распространялась в конце прошлого века по всей Европе. Такие журналы один за другим появляются во всех странах: в Париже – La Revue Blanche (1891), в Лондоне – Studio (1893), в Берлине – Pan (1895), в Мюнхене – Jugend (1896). Поэтому появление журнала по искусству в России было продолжением всего этого общеевропейского движения.

Проект журнала, который объединил бы группу молодых художников Петербурга, долгое время вынашивал Александр Бенуа. В письме от 13 апреля 1898 г. он писал:

«Авось нам удастся соединенными силами насадить хоть какие-нибудь путные взгляды. Действовать надо смело и решительно, но и с великой обдуманностью. Самая широкая программа, но без малейшего компромисса. Не гнушаться старого и хотя бы вчерашнего, но быть беспощадным ко всякой сорной траве, хотя бы модной и уже приобретшей почет и могущей доставить шумный внешний успех. В художественной промышленности избегать вычурного, дикого, болезненного, нарочитого, но проводить в жизнь, подобно Моррису, принцип спокойной целесообразности – иначе говоря, истинной красоты. Отчего бы не назвать журнал “Возрождением” и в программе объявить гонение и смерть декадентству, как таковому. Положим, всё, что хорошо, как раз и считалось у нас декадентством, но я, разумеется, не про ребяческое невежество говорю, а про декадентство истинное, которое грозит гибелью всей культуре»[23].

В этом письме содержится целая эстетическая программа: прежде всего признание классики («не гнушаться старого»), отрицание декаданса и всего болезненного в искусстве, ориентация на идею художественной промышленности Уильяма Морриса с ее принципом целесообразности. И хотя «Мир искусства» многие обвиняли в декадентстве, на самом деле и журнал, и объединение художников с самого начала были противниками декаданса.

«Возрождение» не было единственным предполагаемым названием будущего журнала. Предлагались и другие названия – «Вперед», «Новое искусство», «Красота», «Чистое художество». Но в конце концов остановились на названии «Мир искусства», которое, как отмечал Бенуа, было в известной мере данью эстетизму, в нем отразилось стремление с «парнасских высот» служить богу искусства – Аполлону.

Очень важной стороной вопроса была финансовая. Московский фабрикант Савва Морозов и княгиня М. Л. Тенишева стали покровителями журнала, взявшими на себя основные расходы по его изданию.

С самого начала в журнале существовали три отдела: художественный, связанный с изобразительным искусством (его вел А. Бенуа), литературный, имеющий дело с философией и литературой (Д. Философов), и музыки (редактор В. Нувель). Во главе журнала стоял Сергей Дягилев. Все члены редакции находились в дружеских отношениях, но их художественные позиции не были однородны.

Существенную роль играло оформление журнала, за которое отвечал Л. Бакст. Обложку журнала готовили разные художники: Васнецов, Бакст, Лансере, Якунчикова, Сомов. Первый номер журнала вышел в 1898 г. с оформлением Васнецова, который выполнил обложку в русском национальном стиле. Это было продиктовано не столько позицией художников, сколько меценатов, в особенности Тенишевой, стремящейся держаться середины. Эта обложка не отражала содержание и стиль журнала. Художники занимали другие позиции. Как свидетельствует Д. Философов:

«Левые, то есть чистые декаденты и западники, хотели идти напролом. Требовали, чтобы уже первый выпуск журнала был вызывающим. Они настаивали, чтобы в нем были помещены работы Бёрдсли, Валлонтена, которые теперь кажутся вполне “невинными”, а тогда для интеллигентной толпы казались какими-то чудовищами. Умеренные же, к числу их принадлежал и я, настаивали на известном компромиссе…»[24]

Таким образом, первый номер журнала был выполнен в духе компромисса и известной середины. Но это касалось только оформления, но не содержания, которое выходило за все рамки умеренности. И тем не менее уже первый номер журнала вызвал бурю негодования. Критика только что появившегося журнала еще больше усилилась в связи с первой международной выставкой, организованной журналом в 1899 г. Выставка была довольно представительной, включающей как произведения русских, так и зарубежных художников. Из русских художников на ней присутствовали работы Бакста, Бенуа, А. Васнецова, Коровина, Левитана, Малявина, Малютина, Репина, Серова, Сомова, Якунчиковой. Среди большого количества иностранных работ на ней выделялись произведения Пюви де Шаванна, Г. Моро, Дега, Ренуара. Несмотря на успех выставки у публики, критика приняла ее, так же как и журнал, в штыки. К характеру этой критики мы вернемся чуть позже, познакомившись вначале с первыми номерами журнала.

Для первого номера Сергей Дягилев подготовил большую статью «Сложные вопросы», содержащую программу деятельности журнала. Некоторые авторы полагают, что эта статья не принадлежит Дягилеву, была написана Философовым и только подписана Дягилевым в качестве главного редактора журнала. Нам представляется, что этот вывод не является обоснованным. Если даже Д. Философов принимал участие в подготовке статьи, это не отменяет авторства Дягилева. Мы находим в статье экспрессивный тон, резкость и прямоту суждений, ссылки на личный опыт, т. е. все основные приметы дягилевского письма, вовсе не свойственные абстрактно и рационально мыслящему Философову. Возможное участие Философова в написании передовой статьи делает ее еще более интересной, так как в этом случае она оказывается коллективным творчеством, выражающим общие мысли членов редакции. Ее анализ представляет большое значение для понимания всего направления журнала и деятельности художественного объединения «Мир искусства».

Статья состоит из четырех частей, каждая из которых имела свой подзаголовок: 1. Наш мнимый упадок. 2. Вечная борьба. 3. Поиски красоты. 4. Основы художественной оценки. Прежде всего эта статья ставит своей целью «разбор всех идей в области эстетики»[25]. Необходимость такого разбора возникает из стремления привести в порядок эстетические понятия и принципы, которые, по словам Дягилева, оказались расшатанными и разошедшимися с художественной практикой.

В первой части своей статьи Дягилев выступает против широко распространенных представлений о начале века как эпохе упадка и декаданса. Мы, говорит он, покорно и хладнокровно выносим, когда нас оскорбительно называют декадентами, детьми упадка. На самом деле это упадок мнимый, и наше время заключает в себе много творческих возможностей. Далее Дягилев говорит о вечной борьбе двух главных направлений, которые извечно существуют в области искусства. Главную энергию своей критической мысли Дягилев направляет на опровержение «утилитарного» взгляда на искусство. По словам Дягилева, утилитарное отношение к искусству было господствующим на протяжении всего ХIХ в., но в то же время оно всегда имело оппозицию в лице тех художественных и эстетических направлений, которые выступали против подчинения искусства каким-либо внешним целям.

На Западе утилитаристскому взгляду на искусство всегда противостояла теория «искусства для искусства» и борьба между ними велась постоянно. Во Франции, например, Золя сражался с Прудоном как «узким адептом социального взгляда на искусство». Однако в России утилитаристский взгляд был господствующим, здесь на протяжении века «модно царили такие силы, как Чернышевский, Писарев и Добролюбов»[26].

Дягилев отвергает эстетику революционных демократов и Льва Толстого, которые по сути дела подчиняли искусство морали, ставили этику над эстетикой. Это приводило к морализаторству и забвению собственных целей искусства.

«Проповедуя вместо искусства какое-то упражнение в добродетели, надо совершенно выделить эту деятельность из области эстетики и предоставить ей удовольствие процветать в сфере морально-педагогических нотаций, оставляя в покое далекое и чуждое ей художество»[27].

В противоположность утилитаристским теориям Дягилев стремится доказать, что искусство самоценно, что оно имеет цель только в себе самом и именно в этом заключается его свобода. При этом он не отвергает идейности в искусстве. «Искусство не может быть без идеи, как оно не может быть без форм и без краски, но и один из этих элементов не должен и не может без нарушения соответствия частей быть намеренно вложен в него. Идеи в искусстве должны сами вытекать из зачатков истинного искусства, а не навязываться ему»[28].

Принципу утилитаризма в отношении к искусству Дягилев противопоставил принцип эстетизма как признания красоты в качестве высшей и самостоятельной ценности. Сам Дягилев говорил о себе: «Я слишком большой приверженец эстетизма». Это же подтверждают и его коллегии по журналу, в частности Александр Бенуа:

«Лишь бы было “красиво” (это слово у Дягилева вырывалось особенно часто, но означало нечто неопределенное), тогда как была ли в картине хоть капля чего-то иного, нежели такая внешняя красивость, это его не заботило. Напротив, поверив со всем своим юношеским пылом в то, что живопись должна быть, во-первых, живописью, а что злейший враг такой живописи для живописи – всякое “содержание”, всякая сложность, “всё, что от литературы”, Дягилев уже тогда сводил свое суждение о художественных произведениях к одному требованию этого “живописного достоинства”»[29].

Хотя в изложении Бенуа склонность Дягилева к эстетизму выглядит несколько иронически, сам Бенуа стоял на позициях эстетизма, разделяя с Дягилевым убеждение, что красота должна быть высшим критерием в сфере художественных оценок. Впрочем, к оценке феномена эстетизма мы еще вернемся несколько позже. Отвергая эстетику Чернышевского и Толстого, Дягилев опирается в своей статье на Джона Рёскина как «на самого крупного эстета нашего века». Завершает он свою статью обширной цитатой из книги Ницше «Так говорил Заратустра». Таким образом, можно с полным правом сказать, что программная статья Дягилева носила новаторский характер и предлагала совершенно новую систему художественных и эстетических оценок.

Эстетическая программа и намеченный Дягилевым практический план деятельности журнала немедленно привлек внимание публики. Журнал с самого начала занял прочное место в художественной жизни России и завоевал большое число сторонников. Но было и много противников, в особенности со стороны представителей Академии художеств, которые обвиняли и журнал, и выставки «Мира искусства» в декадентстве. Причем жертвами этих обвинений стали Левитан и Нестеров, живопись которых не имела ничего общего с декадентством. Некоторые члены редакции журнала эти обвинения принимали весьма охотно, чтобы иметь случай эпатировать буржуазную публику. «Стремление “epater le bourgeois”, – говорил Дмитрий Философов, – часто руководило редакцией “Мира искусства”, по существу своему журнала деловитого и культурного»[30].

Как показала история, мнимый декаданс «Мира искусства» оказался на деле художественным ренессансом, возрождением русского национального искусства и его «шествием на Запад», о котором мечтал Сергей Дягилев. Это значение журнала прекрасно оценил Сергей Маковский, который писал в своей книге «На Парнасе Серебряного века»:

«Потребность в целостном мировоззрении вызвала на культурных верхах эстетический подход к истории и культуре, менее всего понятный интеллигентам прежней формации и характеризующий поколение, которое для меня связывается с журналом Дягилева “Мир искусства”; недаром немудреные читатели широких кругов припечатали ему клеймо “декадентства” (в первичном смысле – ничтожества, упадка). Но с декадентского эстетства “Мира искусства” всё и началось. Началось то, что Николай Бердяев назвал “русским духовным Ренессансом 20-го века”»[31].

Характеризуя художественные и эстетические принципы «Мира искусства», современные исследователи указывают на необходимость изучения принципа эстетизма, который проявился в теории и практике этого круга художников и мыслителей.

В своей программной статье Дягилев, выступая против утилитарного взгляда на искусство, обосновывает эстетизм как программу деятельности редактируемого им журнала. И действительно, проблема эстетизма становится центром дискуссий в среде членов и приверженцев «Мира искусства». Не случайно среди мирискусников были так популярны идеи Рёскина и Морриса. Сергей Дягилев, как мы видели, постоянно обращался к Рёскину как высшему эстетическому авторитету, высоко оценивая его попытки «основать весь общественный строй на основах красоты»[32].

Это восторженное отношение к Рёскину было свойственно не только Дягилеву, но и многим представителям «Мира искусства», в том числе М. И. Нестерову, который изучал работы Рёскина и считал себя его последователем в России. Александр Бенуа, сочетающий в себе талант художника с глубоким художественным чутьем и обширными знаниями истории искусства, также стоял на принципах эстетизма, хотя порой и упрекал Дягилева за его склонность к «красивому». В своей статье «Художественные ереси», опубликованной в журнале «Золотое руно», он выразительно писал:

«Красота есть последняя путеводная звезда в тех сумерках, в которых пребывает душа современного человечества. Расшатаны религии, философские системы разбиваются друг об друга, и в этом чудовищном смятении у нас остается один абсолют, одно безусловно-божественное откровение – это красота. Она должна вывести человечество к свету, она не дает ему погибнуть в отчаянии. Красота намекает на какие-то связи “всего со всем”»[33].

Бенуа истолковывал эстетизм в духе универсализма, что приводило его к признанию равнозначности различных художественных стилей, к расширению границ познания западного и русского искусства. Он проделал огромную работу на страницах журнала, пропагандируя различные направления в современном искусстве Запада, и в то же время он никогда не отрицал реалистического искусства. Характерно, что для первого номера «Мира искусства» он предложил статью о Питере Брейгеле, к сожалению так и не напечатанную, в которой он, по собственному признанию, «не только не бросал камней в реализм и сюжетность, но, напротив, ратовал за них, выражая возможность их возрождения в зависимости от какого-либо широкого мировосприятия нежели то, которое лежало в основе искусства передвижников с Вл. Маковским во главе»[34].

Эстетизм отчетливо проявился в русском искусстве начала века, в особенности в аrt nоuveau с его духом созерцательности, нарочитой безыдейности, протестом против тенденциозного искусства. В борьбе за новое искусство, за расширение возможностей искусства, за разнообразие художественный индивидуальностей и стилей журнал «Мир искусства» выступал против поздних передвижников, превративших искусство в дидактику. В этой борьбе принцип эстетизма, объявляющий свободу от «литературщины», от моральной назидательности, сыграл большую роль. Как отмечает Марк Эткинд:

«Главным оружием было то, что Бенуа назвал потом “убежденным эстетизмом”. В специфических условиях рубежа века оружие это оказалось сильным и быстродействующим. Круг сторонников журнала разрастался… Журнал ратовал за обогащение художественных средств, ставил проблемы колорита, ритма, стиля. Но главным для современников была общая критическая направленность журнала, хотя и ограниченная рамками протеста эстетического»[35].

Таким образом, эстетизм оказался и теоретической основой, и художественной программой русского искусства начала века, в особенности «Мира искусства». В связи с этим представляется важным проанализировать происхождение и философское содержание самого понятия «эстетизм».

Как явление искусства и как понятие эстетики «эстетизм» – явление ХIХ в. Он происходит от термина «эстетика», который, как известно, был введен в обиход немецким философом Александром Баумгартеном, автором сочинения «Эстетика» (1750). Но если термин «эстетика» означает определенную философскую дисциплину, то термин «эстетизм» – это признание особых, исключительных прав эстетики, утверждение самодовлеющей роли красоты, ее независимости от морали, религии или политики. Феномен эстетизма возник во второй половине позапрошлого столетия в противовес морализаторским тенденциям, характерным для буржуазной культуры, ориентированной на пуританизм и викторианскую мораль.

Совершенно иной смысл феномен эстетизма получает у другого философа, занимающегося экзистенциальными проблемами, – Фридриха Ницше. Если Кьеркегор прекрасно, очень часто в драматизированной форме описывает феномен эстетизма, но постоянно противопоставляет ему другие феномены, то Ницше без колебания делает эстетику центром своей философии. Для него эстетика не противостоит существованию, но представляет его истинную основу, его действительную сущность. Как отмечают М. Силк и Д. Стерн, авторы книги «Ницше о трагедии»:

«Если Кьеркегор был первым экзистенциалистом, если Шопенгауэр был первым, кто рассматривал эстетику как альтернативу человеческому существованию, то книга Ницше “Рождение трагедии из духа музыки”, отождествляя эстетику и существование, представляет собой первый опыт постхристианского экзистенциализма»[36].

Действительно, уже в предисловии к «Рождению трагедии из духа музыки» Ницше приводит свою знаменательную фразу: «Существование мира может быть оправдано только как эстетический феномен»[37]. Эту мысль Ницше повторяет несколько раз, как бы утверждая ее принципиальный характер. В частности, он говорит о приоритете эстетического смысла над наукой. Не случайно он ставит перед собой цель «взглянуть на науку под углом зрения художника, на искусство же – под углом зрения жизни…»[38].

Как показывают современные исследователи, у Ницше эстетика – необходимый момент в реконструкции европейской истории и культуры[39]. Как в Древней Греции огромную политическую и жизнестроительную роль играла древняя трагедия, так и в наше время здоровое, противостоящее декадансу искусство должно создавать новые формы политического и национального самосознания.

Эстетизм Ницше оказал влияние на многих мыслителей разных стран, хотя формы осмысления ницшеанских людей в разных странах были различные. Порой же были прямые совпадения с идеями Ницше. В Англии, например, с критикой морализма и противопоставлением ему эстетизма выступил писатель Оскар Уайльд, который был тесно связан с поздними прерафаэлитами.

Как известно, всё творчество и критическая деятельность Уайльда были направлены против пуританской традиции, подчиняющей искусство требованиям ходячей морали и отвергающей всё, что не соответствует критериям «порядочности» и «моральности». Как говорил Уайльд, «пуританизм изуродовал все художественные инстинкты англичан». Для опровержения пуританской традиции Уайльд опирался на теорию «искусства для искусства», которая признавала абсолютную самоценность искусства. Красота – это единственный критерий искусства. Отсюда был один шаг до признания эстетизма как прямой противоположности морализма. Этот принцип Уайльд обосновывает в парадоксальной и афористической форме не только в своих критических статьях, но и в пьесах. Как отмечает Рничард Эллман, «Уайльд изобразил феномен эстетизма с исключительной полнотой, показав недостатки ортодоксального эстетизма в “Дориане Грее” и достоинства вновь пересмотренного эстетизма в статьях “Критик как художник” и “Душа человека при социализме”. Даже в том, как он выражал себя как личность, он выступал против высокомерности викторианского общества»[40].

В парадоксальной и остроумной статье «Художник как критик» Уайльд писал:

«Эстетика выше этики. Она относится к более духовной сфере. Разглядеть красоту вещи – это высшая цель, к которой мы можем стремиться. Для развития личности гораздо важнее чувство цвета, чем чувство истинного и ложного. В условиях нашей цивилизации эстетика по отношению к этике представляет то, что в области внешнего мира половой отбор играет по отношению к отбору естественному. Этика, подобно естественному отбору, делает возможным само существование. Эстетика, подобно половому отбору, делает жизнь приятной и замечательной, наполняет ее новыми формами, придает ей развитие, разнообразие и изменчивость. В условиях истинной культуры мы достигаем того совершенства, о котором мечтали святые, совершенства, при котором грех невозможен, и не благодаря аскетической практике самоотречения, а потому, что здесь мы можем делать всё, что захотим, без того, чтобы повредить своей душе…»[41].

Следует отметить, что Уайльд имел большую популярность в России, быть может, бо́льшую, чем у себя в стране. Причем уже с самого начала его имя прямо ассоциировалось с прерафаэлитами. Первое упоминание имени Уайльда относится к 1892 г. В. А. Венгерова в краткой статье в энциклопедическом словаре Брокгауза и Эфрона характеризует Уайльда как «одного из организаторов эстетического движения в живописи и поэзии, известного под именем прерафаэлитизм». Позднее Венгерова публикует в журнале «Северный Вестник» (1896. № 4) статью «Прерафаэлитское движение в Англии», в которой она положительно оценивает стремление прерафаэлитов порвать с академизмом и преодолеть «авторитет устарелых форм», причем, по ее мнению, именно Уайльд оказался приемником этого эстетического движения. Помимо Венгеровой выяснением эстетических позиций Уайльда занимаются А. Волынский, П. Боборыкин, К. Бальмонт, В. Брюсов, которые публикуют положительные статьи об Уайльде, выступают с рефератами его сочинений, готовят к печати его литературно-критические работы. Большинство этих авторов группировались вокруг журнала «Северный вестник», который был оплотом русского символизма. Позднее символисты примкнули к журналу «Мир искусства», а с его завершением – к журналу «Весы».

Так или иначе, Оскар Уайльд оказал огромное воздействие на русский символизм своей критикой пуританизма, культом красоты и художественной гениальности. Как свидетельствует Сергей Маковский, английское издание критических статей Уайльда, и в частности его статьи «Критик как художник», было привезено в Россию П. Д. Боборыкиным еще в начале 90-х гг. XIX столетия, и с этого момента антиморализаторский критицизм Уайльда получил широкое распространение, особенно в среде молодежи.

Сергей Маковский находит непосредственное отражение эстетизма Уайльда в критике поэта Иннокентия Анненского, который печатал свои статьи о русской литературе в журнале «Аполлон». Но несомненно, что это влияние касалось и более ранних авторов, относящихся к окружению «Мира искусства».

Ориентация «Мира искусства» на западную эстетику и связанную с ней идею эстетизма очевидна. Однако здесь были и русские корни. Следует отметить, что рядом с Ницше и Уайльдом может быть поставлен еще один мыслитель, сделавший исключительно много для развития эстетизма на русской почве. Это русский писатель и мыслитель Константин Леонтьев.

Леонтьев – человек необычайной судьбы и смелой творческой мысли. Он существенно отличается от большинства русских философов, не примыкая к какой-либо из известных школ. Поражает его близость к философии Ницше, хотя сам Леонтьев с ней не был знаком. Поэтому, как выразился Василий Розанов, Леонтьев был «русским Ницше до Ницше», по сути дела предвосхитившим некоторые идеи немецкого философа. Существует много точек соприкосновения между Ницше и Леонтьевым, и эстетизм, пожалуй, одна из них.

Леонтьев был, пожалуй, первым русским философом, которому принадлежит попытка теоретически обосновать эстетизм как универсальный принцип бытия и знания. Наиболее полно суть своего понимания эстетизма Леонтьев изложил в известном письме С. И. Фуделю. Здесь он изобразил следующую систему наук и знаний:

Иными словами, по мнению Леонтьева, законы эстетики так же универсальны и всеобщи, как законы механики, и поэтому они приложимы для всех областей органического и неорганического мира, т. е. «для всего».[42]

Другой источник рассуждений Леонтьева об эстетизме – переписка с В. В. Розановым, который нашел в философе своего учителя. В письмах к Розанову Леонтьев подробно обосновывает идею о главенствующем положении эстетики. По его словам, эстетика выше всех самых интеллектуальных форм сознания, она выше политики, морали и даже религии. Религиозный критерий применим либо к жизни отдельного человека, либо же к людям, исповедующим общую религию. Например, нормы христианства неприменимы к жизни древних римлян или китайцев. Само обращение Леонтьева к религии не в последнюю очередь продиктовано эстетическими мотивами. «Я эстетик, – говорил Леонтьев, – потому что эстетика религиозна, и религиозен, потому что религия эстетична»[43]. Я думаю, что многие люди приобщаются к религии, подобно Леонтьеву, по эстетическим соображениям.

Хотя Леонтьев стремился обнаружить эстетику в объективных, творческих формах истории и жизни, он находил эстетизм и в жизненной позиции, в стремлении всегда идти против течения, в отрицании усредненных, общепринятых норм морали и поведения. Он говорил:

«Эстетику приличествует во время неподвижности быть за движение, во время распущенности – за строгость; художнику прилично быть либералом при господстве рабства, ему следует быть аристократом по тенденции при демагогии; немножко libre penseur (хоть немножко) при лицемерном ханжестве, набожным – при безбожии»[44].

Сам Леонтьев постоянно следовал этому правилу в своей жизни: в эпоху демагогии и уравнительства он защищал аристократизм, и он стал набожным в атмосфере усиливающегося безбожия.

Таким образом, Леонтьев всесторонне и последовательно развивал идею эстетизма, по-ницшеански, хотя и до Ницше, оправдывая жизнь как эстетический феномен. Причем он, несомненно, был пионером в этой области, так как никто до него в России даже близко не подходил к этой идее.

В период существования журнала «Мир искусства» Сергей Дягилев со свойственной ему энергией начинает осваивать новую для себя область – историю русского искусства, а точнее – историю русского портрета ХVIII в. Дягилев не был первооткрывателем русского портрета, но сама идея собирания русских художественных сокровищ была близка эстетике «Мира искусства» в целом, в особенной мере А. Н. Бенуа, издававшему специальный журнал «Художественные сокровища России». В творчестве первых русских портретистов – Левицкого, Боровиковского, Рокотова – Дягилев видит проявление оригинальности русского гения, возникшего на почве Петровских реформ и еще не испорченного академическим классицизмом.

Подступая к теме русского портрета, Дягилев беспокоился прежде всего о сохранении этих произведений в музеях и частных коллекциях. Начиная с 1900 г. Дягилев обращается через журналы «Мир искусства», «Художественные сокровища России», через газету «Новое время» к владельцам произведений русских портретистов этой эпохи с просьбой сообщить, кто и чем владеет. Он преследует при этом две цели: во-первых, организацию репрезентативной выставки русского портрета и, во-вторых, издание книги «Русская живопись в ХVIII веке». Собственно, с этими двумя проектами и связаны его основные искусствоведческие публикации того времени.

Прежде всего в журнале «Мир искусства» он публикует обзор выставки русских исторических портретов, которая была устроена еще в 1870 г.[45] Дягилев отмечает положительный опыт, связанный с этой, по сути дела, первой выставкой русского портретного искусства. С другой стороны, он публикует отрицательный отзыв на выставку русского портрета за 150 лет, организованную в 1902 г. Обществом Синего Креста. По мнению Дягилева, эта выставка оказалась дилетантской и, по сути, ненужной.

Теме собирания и сохранения русского искусства посвящена и статья Дягилева «Русские музеи», опубликованная в «Мире искусства» (1901. № 10). В ней он затрагивает вопросы коллекционирования, хранения и классификации произведений искусства, необходимости составления каталогов. Было очевидно, что за всеми этими публикациями и полемическими заметками стояла напряженная работа по созданию своей собственной портретной выставки.

Она открылась в марте 1905 г. в Таврическом дворце. Это была грандиозная выставка, на ней были представлены 2226 произведений – живописных портретов и скульптурных бюстов. Оформлением залов занимались Бенуа, Бакст, Лансере, которые весьма успешно стремились восстановить атмосферу и стиль екатерининской эпохи. Ко времени открытия выставки Дягилев издал восьмитомный каталог, содержащий всю документацию экспонируемых произведений.

Выставка стала большим событием в художественной жизни. Но, как бо́льшая часть того, что делал Дягилев, она вызвала самые противоречивые оценки в художественной критике. Высокую оценку она получила со стороны И. Э. Грабаря, который писал:

«Заслуги Дягилева в области истории русского искусства поистине огромны. Созданная им портретная выставка была событием всемирно-исторического значения, ибо выявила множество художников и скульпторов, дотоле неизвестных. С дягилевской выставки начинается новая эра изучения русского и европейского искусства ХVIII века: вместо смутных сведений и непроверенных данных здесь впервые на гигантском материале, собранном со всех концов России, удалось установить новые факты, новые истоки, новые взаимоотношения и взаимовлияния в истории искусства. Всё это привело к решительным и частью неожиданным переоценкам, объяснившим многое до тех пор непонятное и открывшим новые заманчивые перспективы для дальнейшего углубленного изучения»[46].

Помимо выставки Дягилев готовил к изданию трехтомную «Историю русской живописи». Первый том был посвящен Д. Г. Левицкому, второй – Рокотову, Антропову, Шибанову, Аргунову, и третий том – В. Л. Боровиковскому. В написании статей о художниках помимо самого Дягилева должны были принять участие А. Н. Бенуа и В. П. Горленко. К сожалению, из задуманных трех томов свет увидел только первый, посвященный Левицкому. В нем была опубликована статья Дягилева «Произведения Д. Г. Левицкого». Это было одно из самых фундаментальных исследований творчества этого художника, основанное на документах.

К сожалению, занятия Дягилева искусствоведческой деятельностью продолжались недолго, всего каких-либо 5–7 лет. После закрытия журнала «Мир искусства» Дягилев обращается к театру и к художественной критике уже никогда не возвращается. Почему это произошло? Отход Дягилева от искусствознания, которым он намеревался заниматься, можно объяснить цепью случайных причин: отсутствием средств на издание журнала, возникновением новых возможностей в области театра. Но помимо этого, очевидно, существовала определенная внутренняя логика, которая привела Дягилева к отказу от профессии художественного критика.

Театральный критик В. М. Гаевский объясняет это следующим образом:

«Дягилев мог бы стать художественным критиком, но не стал. Почему? По крайней мере по двум причинам. Во-первых, потому что ему было дано многое, но не дано всё, он был типичным критиком начальной поры, когда теоретические соображения, опирающиеся на здравый смысл, значат больше, чем глубокий и подчас парадоксальный анализ. Дягилев – критик-полемист, и темперамент полемиста пересиливал его дар аналитика. Хотя надо было признать: полемист он был высшего класса, элегантный, азартный, находчивый, иногда – изворотливый, никогда не опускавшийся до грубой брани. Однако век полемиста – короткий век, историческая роль его состоит в том, чтобы пробивать бреши в стене и утверждать в общественном сознании новые взгляды. Как только поворот произойдет, критик-полемист сходит со сцены. Именно так и произошло, потому что, несмотря на былинный гнев Стасова и на базарную ругань обозревателей “Нового времени”, то культурное начинание, которое возникло вокруг дягилевского журнала “Мир искусства”, восторжествовало, и восторжествовало, как теперь кажется, за немыслимо короткий срок. Шпагу полемиста можно было вложить в ножны. Но была и другая причина, и ее можно считать основной. Дягилев не захотел быть сторонним наблюдателем или бесстрастным судьей, не захотел быть только человеком слова. Он пожелал быть действующим лицом истории, ее прямым, непосредственным агентом»[47].

Иными словами, «человек действия» в конце концов победил в Дягилеве «человека созерцания». Именно поэтому Дягилев не стал художественным критиком, хотя и имел к этому все данные. После закрытия журнала он завершил свою деятельность критика и больше к ней никогда не возвращался.

Но в таком случае возникает вопрос, были ли занятия Дягилева художественной критикой потерянным временем, в принципе чуждым для него делом, или же эти годы были для него школой воспитания вкуса, необходимым моментом в развитии его личности и деятельности. Нам представляется, что Дягилев никогда не достиг бы такого грандиозного успеха как антрепренер, как организатор знаменитых представлений русских оперных и балетных спектаклей в Европе и Америке, если бы он не прошел через опыт «Мира искусства» как издатель и художественный критик. «Человек действия» рождался и развивался внутри «человека созерцания»; эти две стороны дягилевского таланта не противостояли, как думали и говорили многие, а предполагали друг друга.

Отказавшись от профессии критика, Дягилев обратился к театру, главным образом к балету. Выше уже говорилось, что Дягилев прославил русский балет, вывел его на мировую арену. Здесь мы не будем вновь говорить об успехах Русских сезонов в Париже и Лондоне, тем более что на этот счет существует обильная литература как у нас в стране, так и за рубежом. Хотелось бы только отметить, что львиная доля успеха дягилевских постановок зависела от участия в них художников, принадлежавших «Миру искусства». В этих постановках реализовалась давнишняя мечта мирискусников о синтезе искусств. Поэтому эстетика дягилевских постановок возникла не на пустом месте, она была рождена в среде «Мира искусства» и она воплощалась на практике его конкретными участниками. Поэтому когда Дягилев отказался от услуг своих коллег по «Миру искусства» и стал обращаться к французским художникам, интерес к его спектаклям значительно спал.

Однако понадобилась огромная дягилевская энергия, его замечательный организаторский талант, чтобы отвлеченные эстетические идеи, смутные художественные проекты получили свое реальное, практическое воплощение. Именно эту сторону таланта Дягилева высоко оценивал Александр Бенуа. В своих воспоминаниях он писал:

«Я совершенно убежден, что и при наличии всех представителей творческого начала в искусстве (в музыке, в литературе, в театре), при участии которых возникли выставки “Мира искусства” и в течение шести лет издавался журнал того же наименования, при наличии тех, кто принесли свои таланты на дело, ныне вошедшее в историю под названием “Les spectacles russes de Diaghileff”, и т. д., я убежден, что и при наличии всех этих сил, ни одна из названных затей не получила бы своей реализации, если бы за эти затеи не принялся Дягилев, не возглавил бы их, не привнес бы свою изумительную творческую энергию туда, где художественно-творческих элементов было сколько угодно, но где недоставало главного – объединяющей творческой воли»[48].

Эта замечательная оценка объясняет значение Сергея Дягилева и его огромный вклад в русскую художественную культуру.

Дягилев в конце концов осуществил свою мечту, которая возникла у него в период формирования журнала «Мир искусства»: он открыл русскому искусству «шествие на Запад». Сам Дягилев долгое время жил за границей, но он всегда оставался русским человеком, «гражданином Перми», как его назвал Иосиф Бродский.

Встреча с «Американской мечтой»

Путешествовать с целью знакомства с другими культурами я стал после окончания университета. В СССР самостоятельно ездить в какую-либо иную страну было невозможно. Для этого нужно было получить разрешение огромного количества контролирующих органов, включая КГБ. В наше время свобода путешествий – это, пожалуй, единственная реальная свобода, которую мы получили после развала СССР.

Моей поездке в Америку помог счастливый случай. В 1965 г. Министерство образования организовало в Америке передвижную выставку «Художественное творчество детей в СССР». Поскольку я занимался тогда эстетическим воспитанием и опубликовал книгу на эту тему, мне предложили поехать в США в качестве гида. Выставка открылась в Сан-Франциско, а затем переехала в Портленд и Сиэтл. Она имела ошеломляющий эффект, посетители – дети и взрослые – каждый день наполняли залы. На выставку приходили не только школьные преподаватели искусства, но и теоретики воспитания.

В США мне посчастливилось встречаться с известными и выдающимися людьми современной Америки. Это были философы, психологи, антропологи, художники, кинематографисты, политические деятели. Мне кажется, эти человеческие судьбы будут интересны отечественному читателю. Что касается меня, то воспоминания о встречах с этими людьми позволяют вновь вернуться в те страны, в которых я побывал и которые стали предметом моих культурологических исследований.

Для моего поколения, поколения 60-х гг., США казались моделью, по которой следовало бы построить или перестроить политическую и культурную структуру нашего общества. Но для советских людей Америка была закрытой страной. Фильмы, книги, журналы, газеты на английском языке были недоступны. Таможенники в аэропортах искали в вашем багаже прежде всего заграничные книги и безжалостно отбирали всё без разбора как самую злостную контрабанду. Единственным источником знаний о жизни в США в то время были передачи «Голоса Америки», которые глушились, но тем не менее их слушали все.

В период оттепели цензура стала помягче. На русском языке стали издаваться книги американских писателей – Стейнбека, Сэлинджера, Фолкнера, Хемингуэя. У меня в квартире долго висел портрет Хемингуэя в свитере. Музыкальная культура строилась на подражании американскому джазу. Передачи Канновера о джазе по «Голосу Америки» слушали все. Американизм чувствовался даже в моде, одежде, обуви, галстуках.

Первого известного американца, точнее американку я встретил на московской земле. Это была антрополог Маргарет Мид. В 1964 г. в Москве проходил всемирный конгресс по антропологии. Среди почетных гостей была крупная женщина с сучковатой палкой в руке, напоминающей посох пастуха. Она сверху вниз с высоты своего роста взирала на коллег, которые прислушивались к каждому ее слову. Это была Маргарет Мид, знаменитая исследовательница народов Океании, автор книг о гендерных различиях и об американском национальном характере.

Половину своей жизни Маргарет Мид провела на островах Самоа и Новой Гвинеи. Здесь она жила вместе с членами общины, которые принимали ее, очевидно, за вождя племени. Она вмешивалась в ход жизни племен, разбирала социальные неурядицы, помогала заключать браки. Делала то, что действительно входит в обязанности вождя. И вместе с тем она собирала полевой материал о жизни племенных обществ, писала замечательные работы по философии детства и распределении сексуальных ролей в примитивных обществах.

Маргарет Мид поставила под сомнение представления французских антропологов – Леви-Брюля, Дюркгейма – об особом, «дологическом» характере первобытного мышления, о том, что первобытный человек отличается от современного по характеру мышления. Согласно ее представлениям, мышление первобытных народов вполне логично, основывается на причинно-временны́х связях. Главный научный интерес Маргарет Мид был связан с проблемой детства. Этому она посвятила книги «Взросление на Самоа», «Взросление на Новой Гвинее». Всё это сделало ее легендарной личностью не только в США, но и во всем мире. И теперь мне представлялся случай познакомиться с этим человеком.

Я был представлен Маргарет Мид и обменялся с ней несколькими фразами. Она казалась очень строгой и властной, восседающей в центре аудитории с посохом в руке. Но на самом деле оказалась доброй и отзывчивой. Маргарет пригласила меня к себе в лабораторию, в Нью-Йорк. Я тогда подумал, что это никогда не сбудется. К счастью, я ошибся. Когда я приехал в США по научному обмену, я пришел к Маргарет Мид на кафедру антропологии в Университете Нью-Йорка. Она показывала мне кафедру, ее лаборатории, экспонаты, публикации.

Маргарет Мид скоропостижно умерла в 1978 г. Ее дочь – Кэтрин Бейтсон – также была антропологом. Она написала воспоминания о своей знаменитой матери, которые называются «В глазах матери».

В Москве я познакомился с ученицей и последовательницей Маргарет Мид – антропологом Барбарой Хиз. Вместе со своим мужем Скоттом она провела долгое время в Москве – он был врачом по глазным болезням и стажировался в одной из московских клиник, занимаясь изучением различных способов лечения глаз. Мы подружились с Барбарой и впоследствии переписывались с ней. Она снабжала нас самым драгоценным – книгами на английском языке, которые в то время нельзя было достать в Москве.

Барбара и Скотт жили в Калифорнии, в небольшом поселке Кармел, где обитают самые знаменитые и богатые люди Америки – кинозвезды, банкиры. Впоследствии, когда я впервые попал в США с выставкой детского художественного творчества, Барбара часто посещала выставку и приводила на нее своих коллег-антропологов. Через нее я познакомился с женой самого известного американского антрополога Альфреда Крёбера (1876–1960).

Крёбер был основателем факультета и музея антропологии в Калифорнийском университете. Он – автор множества книг по культурной антропологии и по теории культуры, очень серьезных и профессиональных. Но вместе с тем он участвовал и в полевых исследованиях, изучая культуру индейцев, живших на территории Калифорнии. В 1911 г. он узнал, что в штате Орегон был найден индеец, находящийся на последней стадии истощения. Это был последний «дикий» индеец из племени яху, члены которого все погибли – кто от голода, кто от рук белых колонистов. Крёбер взял индейца к себе в университет, предоставив ему жилье, пищу, а впоследствии и работу. Индеец назвал себя Иши, что на языке яхов означало – «человек».

Иши был человек каменного века. Он мог изготавливать из обсидиана стрелы, копья, каменные топоры, добывать трением огонь. Крёбер решил поставить смелый эксперимент: может ли человек каменного века приспособиться к условиям современной американской цивилизации, цивилизации машин, индустрии, газет и радио? Он изучал поведение Иши, записывал его язык, пытался узнать историю его племени. Выяснилось, что Иши быстро осваивал новую культурную и социальную среду. Он научился говорить и понимать по-английски, принимал в музее университета публику и демонстрировал навыки человека каменного века. Можно сказать, что цивилизация не вызвала у него культурного шока, отторжения. Но его организм не смог противостоять бациллам туберкулеза, которым наградила его цивилизация. Вскоре он заразился этой в то время неизлечимой болезнью и скоропостижно умер в марте 1916 г.

Иши был любимцем публики, его любили все. Он обращался к другим с приветствием: «Все ли счастливы?» Сам он был счастлив, когда возвращался в места, где жили члены его племени.

Обо всей этой занимательной и немного грустной истории Теодора Крёбер написала в книге «Иши в двух мирах», которая появилась в печати в 1961 г. Сама Теодора тоже была антропологом. До этого она издала сборник мифов и легенд калифорнийских индейцев. Когда я встретил ее на выставке детского творчества, ее книга достигла пика популярности не только в Калифорнии, но и во всех штатах Америки. Она переиздавалась, по ней снимались видеофильмы. Теодора пригласила меня к себе, в прекрасный дом из красного дерева, стоящий на берегу океана. Из окна гостиной открывался величественный вид на залив. Теодора была намного моложе своего знаменитого мужа, стройная, красивая женщина, которая интересовалась Россией и русской антропологией. До сих пор помню вкус ее бутербродов, которыми она меня угощала. Но самый большой подарок, который она мне сделала, были ее книги. По возвращении в Россию я предложил книгу об Иши для перевода на русский язык. Она вышла в издательстве «Мысль» в 1970 г. в переводе моей жены. Судя по тому, что тираж в 85 тысяч экземпляров быстро разошелся, книга имела большой читательский успех. Я до сих пор использую книгу Теодоры Крёбер в своих лекциях в Гуманитарном университете культуры.

Через Барбару Хиз я познакомился не только с выдающимися американскими антропологами. После смерти Скотта она вышла замуж за человека, занимавшегося фотографией. Он приехал из Нью-Йорка и стал членом группы калифорнийских фотографов, которые жили в Монтерее на сказочном берегу Тихого океана. Мне посчастливилось познакомиться с выдающимся американским фотографом Анселмом Адамсом и даже присутствовать в его доме на праздновании его 80-летия. Он и другие фотографы – Морли Байер, Эдвард Вестон – создали замечательную школу художественной фотографии, запечатлевшую красоты калифорнийской природы. У меня хранятся альбомы их фотографий, которые являются собранием настоящих произведений искусства.

В США мне удавалось порой встретиться с выдающимися учеными. Одним из них был психолог Рудольф Арнхейм, крупнейший представитель так называемой гештальтпсихологии. Арнхейм родился в 1904 г. в Берлине. Отец его был владельцем фабрики пианино. Арнхейм довольно рано познакомился с изобразительным искусством. Дело в том, что его старшая сестра была замужем за известным историком искусства Куртом Бадтом и тот водил мальчика по музеям, знакомя его с миром живописи. В 1923 г. Арнхейм поступает в Берлинский университет на отделение психологии. В то время там преподавали два крупных представителя гештальтпсихологии – Вольфанг Кёлер и Макс Вертхаймер. Последний стал руководителем его диссертации.

С 1928 по 1933 г. Арнхейм занимается журналистикой, пишет статьи о кино, о Баухаузе. С 1933 г. работает в Международном институте образовательного кино, где готовит трехтомную энциклопедию по кино. Эти занятия послужили материалом для его первой книги «Кино как искусство». Но приход Гитлера к власти заставляет Арнхейма как еврея бежать от фашистов. Он едет сначала в Англию, а затем с десятью долларами в кармане – в США. Здесь он получает две стипендии – Рокфеллера, а затем Гугенхейма. С 1943 г. он преподает психологию в колледже «Сара Лоуренс» в Нью-Йорке, а с 1968 г. становится профессором Гарвардского университета, избирается президентом Американского общества эстетики.

Арнхейм – автор 15 книг по перцептивной психологии, кино, архитектуре, радио, живописи. Среди них «Генезис живописи: “Герника” Пикассо» (1962), «К психологии искусства» (1966), «Визуальное мышление» (1969), «Энтропия и искусство» (1971), «Радио, искусство звука» (1971), «Динамика архитектурных форм» (1977), «Власть центра» (1982), «Мысли о художественном воспитании» (1990). Две из них – «Искусство и визуальное восприятие» и «Новые очерки по психологии искусства» – вышли на русском языке с моим предисловием. Тот, кто заинтересуется теорией Арнхейма, может обратиться к ним.

Но Арнхейм занимался не только законами гештальта, он оставил яркие, живые рассуждения об искусстве. Не касаясь его серьезных научных сочинений, сошлюсь на его замечательную автобиографическую книгу «В параболах солнечного света», которая вышла в 1989 г.

По форме и жанру эта книга представляет собой дневниковые записи. В предисловии к ней Арнхейм предупреждает, что эта книга не просто дневник, а регистрация «внутренних озарений», которые неожиданно возникали и которые он записывал, чтобы сохранить. Эти записи Арнхейм стал делать с 1959 г., когда он получил вторую стипендию Фулбрайта для поездки в Японию на один год. Он говорит, что поездки по разным странам вдохновили его заметки о психологии и культуре разных стран, часть из которых относилась к особенностям национального характера.

«Все эти images reisonn’es отражают места, в которых они возникли, мои путешествия по Азии, Европе, американским городам, а также голоса моей жены, моих друзей, коллег и студентов, незнакомых людей и даже поведение кота, все они как бы превратились в эхо. Мое внимание привлекали прежде всего психология и искусство, но не были обойдены и философия, религия».

Арнхейм признается, что его заметки импрессионистичны и не представляют собой академического исследовангия. Они легковесны, как лучи солнца, и не претендуют на глубокомыслие. Не случайно заголовком этой книги послужили строки известного английского поэта Дилана Томаса из «Поэмы в октябре» – «В параболах солнечного света».

Заметки Арнхейма подобны детским воспоминаниям, они – внезапные озарения в лучах солнечного света. Они представляют интерес как свидетельство того, как психолог видит мир и воспринимает искусство, литературу, поэзию. Эта книга дополняет теоретические работы Арнхейма по психологии восприятия его личными наблюдениями и суждениями.

Арнхейм не претендует на роль оракула. Он просто пишет о том, что видит. Не случайно он иронично называет себя маленькой совой на плече Афины, богини мудрости.

Приведу несколько из его «озарений». Чаще всего они связаны с оценкой произведений искусства. «В картине Гольбейна “Послы” присутствует череп, образ которого возникает в зависимости от точки зрения на него. Символически эта картина как бы говорит нам: “Если смотреть фронтально, то вы увидите двух джентльменов в роскошном кабинете, но посмотрите с другой точки зрения и вы увидите исчезновение всех предметов”. Обыденное мышление оставляет глубинную истину скрытой».

И еще об иллюстрации и декорации в искусстве:

«Искусство движется между двумя противоположными полюсами: иллюстрацией и декорацией. Иллюстратор изображает определенный предмет, настроение, идею или шутку любыми изобразительными средствами, какие он считает нужными. Бен Шан, Магритт, Дали или Уайез – иллюстраторы, потому что содержание их картин не определяется энергией формы, как это происходит, например, у Гойи. С другой стороны, форма, не наполненная содержанием, создает декораторов. Обри Бёрдсли добивался гармонии в своих рисунках, изображая уродливость в человеческом теле, происходящую от притворства, злобного намерения или дряхлости. Он фиксировал эти уродства с помощью своего каллиграфического орнамента и поэтому, можно сказать, морально оправдывал их: развращенность становилась признаком красоты».

«Теория гештальта имеет дело с формальной организацией, но делая это, она обращается и к содержанию. Она говорит: дайте мне набор сил, и я скажу вам, как они должны быть организованы. Теория гештальта предпочитает порядок хаосу в том смысле, что порядок – это условие творения абсолютно всего, тогда как хаос имеет дело с ничем, если мы определим его как отсутствие организации. В психологии искусства нельзя полагать, как это делает Антон Эренцвейг, что какое-либо произведение является результатом свободного от гештальта бессознательного субстрата. Книга Бытия учит, что мир возникает из хаоса, но это не означает, что мысль Создателя свободна от гештальта».

Я бы мог приводить еще много подобных остроумных сентенций, так как перевел для себя эту книгу. Несмотря на лаконичность, эти мысли Арнхейма кажутся мне проектом более обширных и серьезных обобщений. Они представляют собой то, что немецкий романтик Гаман называл эстетикой in nuce (в орехе).

Рудольфа Арнхейма я встретил в 1965 г. в Нью-Йорке. Я знал его телефон, позвонил ему, и мы встретились в ресторане одного из отелей. Я передал ему только что изданный перевод его книги «Искусство и визуальное восприятие». Издательство «Прогресс» в соответствии с давней советской традицией издало эту книгу без разрешения автора и издательства. Я тщетно пытался объяснить Арнхейму причины такой издательской практики, но боюсь, что он так ничего и не понял. Я сам почувствовал нечто подобное, когда китайцы издали мою книгу без всякого согласования со мной. Но вместе с тем Арнхейму было приятно узнать, что его знают и читают в России. С тех пор издательство «Беркли Юниверсити Пресс» присылало мне все новые издания Арнхейма.

Я долгое время переписывался с ним, но со временем из-за занятости и частых переездов перестал писать, о чем очень жалею. В то время когда я его встретил, он вышел на пенсию и жил в свое удовольствие без необходимости преподавать в университетах или возглавлять Американское эстетическое общество. Его отличали живость ума, желание увидеть в обыденном необычное. Он действительно был маленькой совой на плече Афины.

Во время моей первой поездки с выставкой детского творчества я встречался со многими учителями американских школ, теоретиками художественного воспитания. Иногда были неожиданные встречи. Помню такую сцену. Наша выставка почему-то располагалась в здании центра мормонов в Сан-Франциско, вход в нее был открыт для всех. Однажды утром дверь распахнулась, и по ступеням спустился высокий человек в сутане, с православным крестом на груди. Он был окружен свитой из нескольких человек. Это был Иоанн Шаховской, архиепископ Сан-Францискский (в миру – Дмитрий Алексеевич Шаховской).

Об Иоанне Шаховском многие из нас знали, так как он выступал с лекциями по «Голосу Америки», который все мы тогда слушали, несмотря на попытки его заглушить. Неожиданно он спросил по-русски, здесь ли находится господин Шестаков, т. е. я. Оказывается, ему в руки попала книга, написанная мной с А. Ф. Лосевым. Шаховской хотел узнать, «тот ли это Лосев, которого мы все помним и знаем». Когда я ему ответил утвердительно, он благословил меня на виду обалдевших от неожиданности моих коллег и подарил копии своих книг, автографы Марины Цветаевой и бисерные закладочки для книг. После этого архиепископ и его свита удалились.

В тот же день меня вызвал к себе в номер представитель КГБ, который сопровождал нашу выставку, молодой и малообразованный парень. Включив на полную мощность телевизор, он стал допытываться у меня, откуда я знаю Шаховского. Он потребовал, чтобы я отдал ему всё, что подарил мне архиепископ, включая автографы Цветаевой и закладочки. Пришлось отдать. Так что от подарков Шаховского у меня осталось его благословение, его КГБ не смог отнять. Очевидно, все его книжечки, письма и поэзия пошли в копилку КГБ. Не случайно, очевидно, по возвращении в Москву у меня уже на таможне отобрали целый ящик книг, которые я прилежно собирал в течение восьми месяцев пребывания в США. Обещали, что вернут после ознакомления, но не вернули ни странички. Неужели всё это сжигалось? Или же кто-то из начальства пополнял таким образом свою библиотеку? Думаю, что второе вероятнее. Недавно я прочел воспоминания чиновника от Главлита, который подтвердил, что многие реквизированные книги попадали в библиотеки сотрудников ЦК КПСС.

Я встречался с еще одним известным ученым, американским историком и культурологом Дэниелом Бурстином. Он родился в 1914 г. в городе Атланта, штат Джорджия. В 1934 г. окончил Гарвардский университет. Кандидатскую диссертацию защитил в Йеле. Затем изучал право в Оксфорде, в Бэллиол-колледже, том самом, где учился мой сын. После этого он 25 лет преподавал в университете в Чикаго. С 1969 по 1973 г. работал в Смитсоновском институте в Вашингтоне, а затем занял почетный пост директора Библиотеки Конгресса, самой крупной и самой важной библиотеки в США.

Дэниел Бурстин написал десяток замечательных книг по истории Америки. Первой была книга «Потерянный мир Томаса Джефферсона» (1948), затем «Дух американской политики» (1953). В 1961 г. появилась его остроумная и критическая книга «Имидж. Путеводитель к псевдособытиям в Америке». Наконец, в 70-х гг. Бурстин опубликовал трилогию, посвященную американской культурной истории, под названием «Американцы». Каждый из этих томов имел специальный подзаголовок. Первый – «Колониальный опыт», второй – «Национальный опыт», третий – «Демократический опыт». Все три получили престижные премии – Бэнкрофта, Паркмана, Пулитцера. Впоследствии, уйдя на пенсию, Бурстин написал серию интересных книг – «Первооткрыватели» (1983), «Творцы» (1992), «Искатели» (1998).

Я встретился с Бурстином в 1987 г. в Вашингтоне, когда он еще был директором Библиотеки Конгресса. Я привез ему текст моего послесловия к русскому переводу «Американцев». Он принял меня в директорском кабинете. Пока мы беседовали, его сотрудники принесли сведения о моих книгах, находящихся в библиотеке. Довольно быстро ему перевели на английский язык и мой русский текст о его книге. Он прочел его и остался доволен. В гостиницу я возвращался с сумкой, нагруженной книгами Бурстина, которые он мне подарил.

На следующей неделе я был приглашен в дом Бурстина на обед. Я был представлен его жене, познакомился с его домашней библиотекой. В гостиницу он вез меня на своей машине, хотя редко пользовался собственным автомобилем. Его возили на машине, принадлежащей Библиотеке Конгресса.

Хотя Бурстин занимал официальный пост, ему были свойственны либеральные и критические идеи. Позднее я узнал, что в 1930 г. он вступил в Коммунистическую партию, хотя вскоре и вышел из нее. Я широко пользовался его материалами, опубликованными в книге «Имидж», в моей книге «Американская мечта и американская действительность».

Русский перевод трех томов «Американцев» вышел в издательстве «Прогресс» с моим послесловием, которое было напечатано в каждом из трех томов. Мне представляется, что Бурстин был самым крупным американским историком XX в., сочетавшим знание и интуицию, объективность историка и здоровый скепсис критика. В своей книге «Скрытая история» он опровергал мнение об историке как о пророке наоборот.

«Когда мы становимся историками, мы соблазняемся пророческими искушениями: хотим быть умнее, чем на самом деле, отрицаем возможность непредсказуемого. Но наше прошлое лишь чуть более отчетливо, чем наше будущее, и, подобно будущему, постоянно меняется, то скрываясь, то появляясь вновь. Быть может, было бы более правильным назвать пророчество историей наоборот».

В предисловии к русскому изданию «Американцев» Бурстин вспоминал слова Алексиса Токвиля о том, что когда-нибудь в будущем русские и американцы встретятся друг с другом и «будут держать в руках судьбу половины мира». У самого Бурстина были более скромные пожелания – чтобы обе страны вместе могли заглянуть в свое прошлое.

Умер Бурстин в 2004 г. в возрасте 90 лет от воспаления легких. Я буду долго помнить его интеллигентность, открытость и понимание истории как культуры. В этом я с ним вполне солидарен.

После Бурстина директором Библиотеки Конгресса стал Джеймс Биллингтон. Но он занимался не американскими, а славянскими исследованиями. Он был автором книги с довольно интригующим названием «Икона и топор. Интерпретация культурной истории России». Очевидно, Бурстин рекомендовал меня в качестве возможного издателя русского перевода этой книги. Действительно, я договорился с директором издательства «Республика» о таком издании, написал на нее рецензию, предложение и т. д. Был назначен день для подписания договора, но Биллингтон на встречу не явился. Потом мы узнали, что его машина оказалась в плену танковой колонны. Начиналась война за власть Ельцина с парламентом, и над иконами ельцинской демократии был занесен топор. После этого «Республика» как-то сникла, и договор на книгу так и не был подписан. Теперь она выпущена в другом издательстве, и связь с Библиотекой Конгресса оборвалась.

Если сравнивать этих двух директоров Библиотеки Конгресса, то я бы отдал предпочтение первому. Бурстин был интеллектуалом, Биллингтон – воином. Его книга хороша, но это идеологическая книга, своеобразный диалог с русской историей.

Сегодня в России в средствах информации и в выступлениях правящей элиты господствует антиамериканизм. Он в особенности усилился в связи с присоединением Крыма и военными действиями армейских подразделений, потерявшихся в отпуске и оказавшихся в зоне военных действий на юге Украины. В результате Россия подверглась санкциям и изолирована от мира, за исключением некоторых восточных стран.

Я глубоко ненавижу антиамериканизм, как слепую, зоологическую ненависть одного народа к другому. Я объездил половину Америки, у меня там много друзей, в особенности в университетских кругах. Я знаю, что американцы – творческий народ, создавший свою культуру и цивилизацию, о которой я писал во многих своих книгах. Конечно, у них есть свои ястребы, свои Жириновские, которые строят свою карьеру на конфронтации с Россией. Но не секрет, что они обогнали нас в технике, в образовании, а главное, в системе правового, демократического устройства общества. Каждый американец хвастается в первую очередь не машиной, не домом, а правовой системой, которая распространяется на всех, невзирая на их положение в обществе. То, чего добилась Америка, – это развитое правовое общество. Американцы верят, что все законы, записанные в Конституции, работают на всех уровнях их социума. Это то, чего так не хватает нам, где законы записаны, они существуют, но ни один из них не действует. В этом отношении мы могли бы многому поучиться у американцев. Россия и Америка могут многого добиться совместными усилиями, вражда наших стран может привести мир только к уничтожению цивилизации на планете Земля. Сегодня обе страны упражняются в создании способов эффективного уничтожения друг друга с помощью атомых сверхбомб, цунами и прочих средств, которые могут привести к Армагеддону на планете. Как всегда, каждая страна обвиняет другую. Но если война начнется, некому будет на Земле выяснять, кто прав, кто виноват.

В мастерской художника Эндрю Уайеза

Находясь в США, мне посчастливилось встретиться с выдающимся американским художником Эндрю Уайезом. В современной Америке, несмотря на периодические бурные увлечения абстрактным искусством, всегда были сильны традиции реализма. Наиболее полно они представлены в творчестве трех поколений семьи художников Уайез. Их творчество имеет национальное значение, оно знакомо большинству американцев, а некоторые их произведения стали национальными символами. С членами этой семьи я встречался, посещал их дом, был знаком с их живописью.

Как всё началось? Кажется, в 1985 г. в Москве, в Академии художеств, экспонировалась выставка «Три поколения семьи Уайез». Это была замечательная выставка, на которой присутствовали работы трех поколений этой семьи. Во-первых, старшего Уайеза – Невилла Конверса. Он был иллюстратором книг, иллюстрировал романы «Остров сокровищ» и «Робинзон Крузо». Он погиб в 1940 г., когда его машина попала под колеса поезда. Во-вторых, это был Эндрю Уайез, превосходный художник реалистического склада, автор полотен, которые, как например «Мир Кристины», получили общенациональное признание и даже стали символом Америки. На этой картине девушка в траве ползет к стоящему на холме дому, что символизировало связь человека с природой, с домом. И наконец, на выставке присутствовали и портреты самого младшего из этой семьи художников – Джеймса. Он собственной персоной присутствовал на выставке, давал пояснения, раздавал каталоги.

Это был живой и общительный человек. Я познакомился с ним, и он оставил свои американские координаты на случай, если я буду в Америке. Я воспринял это как обычную вежливость. Но когда я действительно оказался в Америке, я позвонил Джеймсу, он немедленно пригласил меня к себе домой в Пенсильванию.

Пенсильвания издавна была художественным центром США. В традиционных обзорах истории искусства США, как правило, присутствует убеждение в «американской исключительности», в том, что американское искусство прошло свой особый, отличный от европейского путь развития. Можно согласиться с тем, что развитие американского искусства отличается от развития европейского. На мой взгляд, главное отличие заключается в том, что американское искусство создавалось не профессиональными художниками, а ремесленниками или любителями. Возникновение американского искусства было связано с трудным и длительным периодом освоения нового континента. В условиях борьбы с дикой природой и создания новой цивилизации на необжитых просторах первым поселенцам оставалось мало времени и энергии для художественного творчества. В отличие от Европы в Америке отсутствовала централизованная власть, которая могла бы способствовать развитию искусства. Церковь была проста и не нуждалась в религиозном искусстве, как это было в итальянском католицизме. К тому же пуритане Новой Англии были враждебно настроены по отношению к искусству как проявлению роскоши и прославлению общественного неравенства.

Все эти факторы, казалось бы, должны были надолго отложить момент возникновения национального американского искусства. Однако историческая практика показала обратное. Искусство в Америке появилось задолго до основания академий и художественных школ, оно сопровождало американцев в их трудной борьбе за создание новой цивилизации.

Конечно, нельзя упускать из виду тот факт, что искусство на американском континенте существовало задолго до открытия Америки. Коренные жители Америки – индейцы – создавали замечательные образцы художественного ремесла, украшая свое жилье и одежду, создавая керамическую посуду, женские украшения, плетеные изделия и т. д. Впоследствии эти традиции окажут серьезное воздействие на профессиональное американское искусство, станут предметом подражания и даже моды.

Одновременно с этим существовали и традиции изобразительного искусства, вывезенные из Европы. Правда, из-за отсутствия художественных школ и профессиональной выучки первые этапы развития изобразительного искусства в Америке были связаны с примитивом, с творчеством непрофессиональных художников-любителей. Сегодня мы наслаждаемся произведениями американских примитивистов как оригинальными произведениями искусства. Но в свое время, очевидно, к ним относились с гораздо меньшим почтением. Поэтому сохранилось не так уж много образцов этого творчества, которые сегодня находятся в коллекциях художественных музеев Нью-Йорка, Вашингтона, Филадельфии.

Сюжетами американского примитивизма являются предметы и явления повседневного опыта: дома, церкви, кладбища, рабочие на плантации, дети, животные. Отсутствие правильных пропорций и перспективы искупается в этих картинах яркостью красок, наивностью, близкой произведениям детского искусства, а иногда иронией, которая отличает некоторые произведения примитивистов. В произведениях американских примитивистов привлекает контраст между воображением, желанием выразить нечто важное и значительное, и ограниченностью технических средств для воплощения этого замысла.

Расцвет американской культуры и искусства связан с развитием крупных городов, таких как Филадельфия, Бостон, Нью-Йорк. Здесь постепенно формировались основные художественные школы и направления. В начале XVIII в. доминирующими направлениями в искусстве и архитектуре были барокко и неоклассицизм. Искусство барокко с его идеалами грандиозного и возвышенного, резкими контрастами света и тени было вывезено из Европы и стало популярным стилем портретной живописи. Мост между американским колониальным и европейским искусством возвели два художника, родившиеся в Америке, но проведшие всю свою творческую жизнь в Европе – Бенджамен Уэст (1738–1820) и Джон Копли (1738–1815). Судьбы Копли и Уэста показательны: оба покидают Америку, получая более широкие возможности для творчества в Европе, чем на своей родине. Но при этом они не теряют связи с родиной, и их лучшие картины посвящены сюжетам американской истории.

Для понимания художественной атмосферы, царившей в Америке в XVIII в., большой интерес представляет творчество такого филадельфийского художника, как Чарльз Уинстон Пил (1741–1827). Как многие американские художники, Пил был по профессии ремесленником и художником-самоучкой. Он начал писать картины в возрасте 21 года, вооружившись купленным по случаю «Руководством, как самому обучится искусству». Пил был уверен, что живописи можно научить каждого, и его собственный опыт был тому примером. Скоро он стал писать семейные портреты и обнаружил, что это гораздо более прибыльное дело, чем его ремесло седельщика. Его первые портреты отличались аллегоризмом в духе традиционного неоклассицизма. На «Портрете Уильяма Питта» (1768) он изображает чиновника гербовых бумаг, обряженного в римскую тогу и со свитком в руке. Позднее он приезжает в Лондон, где получает художественное образование в мастерской Уэста. Возвратившись в Америку, Пил обращается от портрета к исторической живописи, стремясь запечатлеть на холсте еще свежие события американской революции.

Главной темой его исторических картин становится Вашингтон, первый и главный герой революционной американской истории. Пил создал большое количество его портретов в разных позах и разных размеров. Известна его картина «Вашингтон в битве при Принстоне» (1784), заказанная Принстонским колледжем. Вашингтон изображен здесь в героической позе, с поднятой обнаженной саблей, на фоне умирающих воинов и развернутого звездно-полосатого флага.

Такова была художественная атмосфера, предшествовавшая появлению академических институтов в Америке. Первые американские академии появились довольно поздно, в начале XIX в. Их было несколько. Прежде всего это была Филадельфийская академия искусств, основанная в 1805 г. Кроме того, в Нью-Йорке в 1808 г. возникла академия изящных искусств, которая, правда, просуществовала недолго, поскольку ее членами были не художники, а меценаты. Но в 1825 г. в Нью-Йорке возникла более энергичная и творческая организация – Национальная академия рисунка. С этого времени Америка открыла дверь академическому движению, пришедшему из Европы. «Американской исключительности» в области искусства пришел конец.

История каждой из американских художественных академий показательна. Все они приняли правила игры своих европейских прототипов. Прежде всего они занимались выставочной деятельностью, представляли на ежегодных выставках работы членов академии для публики. Затем они занимались художественным образованием. Каждая из академий была художественной школой, в которой обучались начинающие художники. И кроме того, они служили школой художественного вкуса, пропагандируя академическое искусство в качестве главного и единственного пути познания прекрасного.

Не случайно первая американская академия появилась в Филадельфии. Это был богатый город, средоточие политической и финансовой власти, первая столица Соединенных Штатов Америки. Поэтому она была центром культуры, соревнуясь в этом качестве разве что с Бостоном.

Сохранился документ (у меня есть его фотокопия) об основанни «школы искусств, или Академии», относящийся к 1794 г. В нем сообщалось, что Академия должна включать не более 40 человек из числа живописцев, скульпторов, архитекторов и граверов. Члены академии должны избираться тайным голосованием на общем собрании академиков и утверждаться советом директоров. Из числа академиков должны также избираться профессора, преподаватели (masters) и хранители (keepers). В документе ничего не говорится о президенте, очевидно, такая должность в Академии в отличие от всех существующих академий не предполагалась. Вместо президентского единоначалия в Пенсильванской академии предполагалось коллективное руководство. Коммуникацию между членами академии (Body of Academicians) и Советом директоров (Board of Directors) должен был осуществлять Совет академиков (Council of Academicians), который должен был переизбираться ежегодно. В Академии предполагалось существование галереи, в которой можно было бы выставлять произведения академиков, а также школы, где обучались бы молодые художники. Этот документ был подписан 26 лицами, в числе которых присутствовали имена Чарльза Уинстона Пиля и его сыновей – Рафаэля и Рембрандта. Хотя этот документ был написан в 1794 г., прошло более десяти лет, прежде чем академия официально объявила о своем существовании.

Первая выставка Пенсильванской академии состоялась в 1807 г. На ней кроме работ академиков известный американский инженер и изобретатель парохода Роберт Фултон, который был тесно связан с Бенджаменом Уэстом, представил свою коллекцию картин, в том числе и несколько произведений Уэста, который, несмотря на то что жил в Англии, провозглашался гениальным американским художником. Впоследствии Пенсильванская академия купила картину Уэста «Смерть на белом коне», которая на долгое время стала главным шедевром академической галереи.

Мне приходится обратиться к истории, чтобы рассказать о посещении Филадельфийской академии искусства. Здесь можно увидеть всю историю американского искусства, о которой я уже рассказал выше, – от первых американских примитивов (надо сказать, очень наивных и потому привлекательных) до картин современных художников.

В Филадельфии меня особенно поразило собрание произведений европейского искусства, которое находится в знаменитой «Барнс коллекшн» в Филадельфии. Ее собрал в 20-х гг. некто Барнс, врач по профессии, который разбогател на изобретении сыворотки против насморка. Все свои деньги он вложил в покупку произведений искусства. Особенность этой коллекции состоит в том, что в ней нет подписей под картинами (чтобы не отвлекать внимание зрителя от содержания картин), а также в том, что картины экспонируются не по эпохам, а по ассоциации, по взаимному сходству друг с другом. Составляя эту коллекцию, Барнс консультировался с известным американским философом-прагматистом Джоном Дьюи. Это одна из богатейших частных коллекций в мире. Вот такие представления о Пенсильвании были у меня до того, как я принял приглашение Джеймса Уайеза посетить его фамильную резиденцию.

Мы с женой приехали туда на машине. Не без труда нашли дорогу в имение Чэддс Форд. Это было огромное поместье, с лесами, лугами, дикими оленями. Джеймс показал свой дом, напоминающий по форме огромный амбар. Он сказал, что очень любит животных и разводит свиней. По его словам, свиньи – самые умные из животных. Он показал свой свинарник, в котором каждая свинья откликалась на свое имя. Джеймс не только выращивал, но и рисовал их. На одной из картин кабан стоит на обрыве горы и смотрит вдаль, совсем как первопроходец.

После прогулки по имению Джеймс сказал: «Ну а теперь пойдемте к отцу». Мы были приятно поражены. Увидеть Эндрю Уайеза для меня было всё равно что встретиться с Леонардо да Винчи. Ведь он при жизни стал классиком, которого знает каждый американец. Нас встретил коренастый человек с короткой стрижкой. Сначала он показал свои картины, которые висели в доме, а потом и сам дом. Оказалось, что Эндрю коллекционировал различного типа одежду, особенно военную униформу и т. д. Он делал наброски людей, облачив их в эту одежду. Эндрю надел на мою жену военную фуражку, но это оказалась фуражка немецкого офицера Второй мировой войны и жена постаралась поскорее от нее избавиться. Кроме того, он собирал детские игрушки, и одна из комнат была наполнена солдатиками, с которыми он порой играл. Иными словами, Эндрю был типом Homo ludens, он признавал игровое начало не только в искусстве, но и в жизни.

Нам отвели комнату для ночлега и подарили несколько каталогов, в том числе только что вышедший под названием «Образы Хельги». Этот каталог был связан с крупным скандалом. Выяснилось, что в течение 15 лет Эндрю тайно рисовал Хельгу Тесторф, которую он встретил как-то по соседству. Многие его рисунки и наброски носили откровенно эротический характер и свидетельствовали о близости художника и модели. Об этой связи не знал никто, включая его жену Бетси. Эндрю Уайез был всегда для Америки выразителем сурового пуританского духа, а тут вдруг юное, обнаженное тело, переданное с большой любовью. Американцы были в шоке.

Следует сказать, что прежде чем обнародовать эти рисунки, Эндрю показал их жене. Затем рисунки были проданы, представлены на выставках, размножены в тысячах экземпляров. Их приобрел неизвестный японский миллионер, и только сейчас они возвращаются в Америку. Со всей этой историей мы были знакомы еще до посещения Чэддс Форд.

Наутро Эндрю и Джеймс вышли нас провожать. Мы прощались, в руках у жены была книга «Образы Хельги». Вдруг из одной из дверей дома вышла женщина, ее лицо казалось очень знакомым. Это была Хельга. Вела она себя довольно странно. Она подошла к жене и выхватила у нее из рук книгу. «Это моя книга», – сказала она раздраженным голосом. Эндрю стал ее уговаривать, сказал, что у нее еще много копий этой книги, а сейчас надо сказать гостям «до свиданья». Но Хельга осталась явно недовольной. Так мы познакомились не только с семьей Уайез, но и с героями их картин.

В следующий мой приезд я вновь посетил Чэддс Форд. Джеймс в то время был в Англии, рисовал портрет королевы, как мне сказали. Правда, я не видел этого портрета, хотя недавно знакомился с художественными коллекциями британской королевы. На этот раз Эндрю повез меня в местный музей, который назывался экзотическим названием «Брэндивайн ривер». Здесь находится большая коллекция работ Уайеза, которые, впрочем, сегодня представлены во многих крупных музеях Вашингтона и Нью-Йорка. На прощанье Эндрю Уайез подарил мне копию своей золотой медали Конгресса, которую он получил как американский художник, передавший дух и образы Америки. На медали выгравирован портрет художника. Теперь она лежит на моем письменном столе, напоминая о встречах с выдающимся художником ХХ столетия. Правительство США высоко оценило талант и работы художника. Тем не менее американская критика часто упрекала художника в традиционализме, в следовании духу реализма в эпоху, когда рождались и умирали множество стилей, школ и школок. Эндрю Уайез был непоколебим. Он остался реалистом, хотя его реализм подчас включает и символические, и абстрактные образы.

Об американском реализме и творчестве Эндрю Уайеза я написал в книге «История американского искусства: в поских идентичности». Насколько я знаю, это первая книга на русском языке об истории искусства в Америке.

Голливуд – центр кинематографической Америки

В США я имел возможность близко познакомиться с еще одной стороной американской культуры – с ее кинематографом. Трудно переоценить значение кинематографа для развития американской культуры. В известной степени многие ценности американской жизни – прямое воздействие кино. Не случайно известный киновед Роберт Склар издал книгу с символическим названием «Америка, созданная кинематографом». Многие американцы говорят: то, что не появляется на экране, вообще не существует. Кинематограф в Америке переживал не только расцвет, но и периоды кризиса и падения. Тем не менее сегодня это самая могущественная кинематографическая держава с центром в Голливуде. Для любого отечественного кинематографиста получить премию Оскар означает большую честь, пржизненную славу, нечто подобное Нобелевской премии в науке. Мне удалось несколько раз побывать в Голливуде, побывать на вручении премии Оскар, побеседовать с тогдашним руководителем голливудского проката Джеком Валенти, познакомится с системой производства и проката фильмов, а самое главное – с самыми известными американскими режиссерами – Френсисом Копполой и Стивеном Спилбергом.

В первый раз я побывал в Голливуде в 1975 г. вместе с директором Института кинематографии Владимиром Евтихиановичем Баскаковым. Еще недавно он был одним из заместителей Ермаша, возглавляющего Комитет по делам кинематографии (Госкино). Теперь, получив в свое ведение большой институт, Баскаков пытался наладить исследования отечественного и зарубежного кинематографа. Он искренне любил американское кино, хорошо знал его, но на словах всегда ругал Голливуд. К тому же Баскаков хорошо знал отечественную литературу и был хорошим рассказчиком. С ним всегда было интересно разговаривать, хотя порой на него находили приступы агрессии, и тогда он не был в состоянии воспринять точку зрения, которая расходилась с его собственной. Я постоянно спорил с Баскаковым, он был одной из самых агрессивных личностей, которых я когда-либо знал. Но он обладал замечательной памятью, и мог бы быть энциклопедией российского кинематогпфа. Он любил кинематогаф, но, как я убедился, на просмотрах фильмов он засыпал через десять минут после начала. Тем не менее он всегда авторитетно судил о фильмах, которые он видел в полусне. Сегодня я вспоминаю о нем с грустью, или, как говорят американцы, с чувством любви и ненависти.

С Владимиром Евтихиановичем мы посетили особняк в центре Сан-Франциско, который недавно приобрел Коппола, получивший широкую известность после выхода фильмов «Крестный отец» и «Крестный отец II». Мы не без труда нашли Копполу в подвальной части здания, где он просматривал отснятые материалы в смотровом зале. Коппола вышел из своего убежища. Он оказался молодым, чернобородым человеком, одетым в костюм цвета хаки кубинского образца с сигарой во рту. Несмотря на то что мы отвлекли его от работы, он охотно отвечал на наши вопросы, показал свой офис и здание неподалеку, где были кинотеатр и помещение для драматического театра. Здесь Коппола намеревался ставить экспериментальные постановки.

В следующий раз я поехал в Лос-Анджелес один для работы в Институте американского кино, что было частью обмена с Институтом кино в Москве. Теперь я был свободен от официальных встреч, необходимости переводить, постоянных споров с Баскаковым и располагал своим временем. Генеральным директором института был Джордж Стивенс, сын режиссера Джорджа Стивенса. Институт готовил из молодых студентов будущих режиссеров, каждый должен был в качестве дипломной работы снять короткий фильм в том или ином жанре. Все студенты работали с энтузиазмом, надеясь начать кинематографическую карьеру, которая открывала путь к успеху и славе. Институт предоставил мне время в просмотровом зале, и я каждый день в течение 4 часов имел возможность просматривать новое американское кино, о котором мы имели слабое представление в Москве. После просмотра я возвращался к себе в номер гостиницы на Сансет-бульвар, кое-как обедал и читал. И так каждый день.

Кроме того, я познакомился с Томом Ладди, который был директором Тихоокеанского киноархива в университете Беркли. Этот молодой человек устраивал для студентов университета просмотры иностранных фильмов. Он умудрялся получать фильмы со всего света. К тому же он приглашал их авторов. Так что просмотры сопровождались обсуждениями и горячими дискуссиями.

Том Ладди был дружен с Копполой. Очень часто он приглашал меня в дом режиссера в Сан-Франциско. Зная, что Коппола любитель сигар, я подарил ему коробку кубинских сигар, которые в то время стоили в Москве буквально гроши. Кроме того, я подарил ему сванскую шапочку и грузинский рог для вина. Коппола был доволен и не снимал шапочку в течение всего вечера. В его доме часто собирались актеры, сценаристы, операторы, зарубежные кинематографисты.

Нередко среди присутствующих разгорались споры о путях развития кино, о войне и мире, о будущем кинематографа. Помню, зашел спор о документальном фильме «Сердца и умы», посвященном войне во Вьетнаме. Этот фильм снял молодой режиссер Питер Дэвис, его продюсером был Роберт Шнайдер. Фильм имел трудную судьбу. Дело в том, что он снимался на деньги голливудской компании «Коламбия Пикчерз». Она потратила на съемки около миллиона долларов, но когда руководители компании увидели, что фильм не только не оправдывает американскую войну во Вьетнаме, а дает разоблачительную ее критику, они решили разорвать договор и выбросить уже отснятый материал в корзину. Фильм был на грани гибели, но вокруг него развернулась кампания в печати. В результате компания «Уорнер бразерз» перекупила права на фильм у «Коламбии», фильм вышел в прокат и через три месяца получил «Оскара» как лучший документальный фильм года.

Коппола поддерживал этот фильм. В нем командующий американскими войсками Уэстморленд философствует: «На Востоке люди не ценят жизнь так, как на Зaпaде. Там жизнь значительно дешевле». Эта фраза вызвала возмущение Копполы. Он сказал, что люди ненавидят войну независимо от цвета кожи и национальной принадлежности, что война враждебна самому естеству человека.

Коппола, как я заметил, был социально деятельный человек. Помимо работы над фильмами он редактировал свой журнал «Город», посвященный жизни в Сан-Франциско, новостям кино, театра, музыки, писал сценарии, встречался с молодыми режиссерами, стремясь помочь им. Так, он выступил продюсером фильма начинающего режиссера Джорджа Лукаса «Американские граффити», чем во многом способствовал его успеху. У него был в городе свой ресторан, где раз в неделю он сам готовил еду для посетителей. Несмотря на занятость, он дал мне интервью, которое я впоследствии напечатал в «Искусстве кино». Коппола сказал:

«Вы знаете, я делал первую часть “Крестного отца” как наемный режиссер. Не я писал книгу, по которой снят фильм, и поначалу она мне совершенно не понравилась. Меня не интересует история мафии, я не люблю насилия в фильмах. Я сделал этот фильм ради денег и жду, что придет день, когда другой фильм, а не “Крестный отец” будет стоять в списке после моего имени».

Действительно, после «Крёстного отца» Коппола снял антивоенный фильм «Апокалипсис сегодня» с Марлоном Брандо. Время, проведенное с Копполой, было интересным. Вокруг него всегда были интересные люди. Помню, он организовал бал на зафрахтованном корабле, который в течение всей ночи курсировал до «Голденгейт бридж» и обратно. Несколько сот гостей праздновали успех «Крестного отца», играл оркестр, гости танцевали. Коппола подарил мне фотографии тех кадров «Крестного отца», которые не вошли в фильм, со своим автографом: «Славе – сцены, которые не вошли во вторую часть “Крестного отца”. Майкл и его подрастающий сын. С наилучшими пожеланиями, Форд Коппола». Есть у меня фотографии, где Коппола готовит сцены, которые вошли в фильм, тоже с его дарственными надписями, где он благодарит меня за доброту. Не помню, за что. Наверное, за экзотические грузинские подарки.

Я познакомился также и с другим известным режиссером, Стивеном Спилбергом. Меня представила ему его сестра Энн, которая работала секретарем в одной из кинокомпаний в Лос-Анджелесе. Энн позднее стала известным сценаристом, по ее сценариям сняты несколько успешных фильмов, например фильм «Взрослый» (Big). Однажды она повезла меня на киносъемки фильма «1941», который снимал ее брат. Снимался эпизод появления у берегов Сан-Франциско японской подводной лодки. Съемка завершалась взрывом дома, стоящего на берегу океана. Это был хороший дом, в котором, правда, никто не жил. Взрыв был эффектным. Потом все пили шампанское. Все восхищенно говорили о молодом режиссере. Он был занят, но уделил мне несколько минут для беседы. Я с удовольствием вспоминаю эту встречу. Спилберг оказался талантливым режиссером и по своей популярности, пожалуй, обошел Копполу.

Впрочем, в американском кино было много талантливых имен, которые демонстрировали высокий профессионализм и интерес к социальной тематике. Среди них были Боб Рефелсон, Мартин Скорсезе, Хэл Эшби, Джерри Шатцберг, Питер Богданович. Творчество этих режиссеров опровергало привычное представление о Голливуде как «фабрике грез» и производстве эскапистской продукции. Особенно мне нравились фильмы недавно умершего режиссера Роберта Олтмана, который в своих фильмах критически анализировал американскую историю и американские мифы. Об их фильмах я рассказал в книге «Америка в зеркале экрана», которая вышла в 1977 г. Ее тираж в 50 тысяч экземпляров довольно быстро разошелся. Кроме того, я напечатал пару десятков статей об американском кино в журналах, газетах и коллективных изданиях. Надеюсь, они могли как-то повлиять на общественное сознание.

Мне приходилось встречаться и с некоторыми представителями американской киноиндустрии. Пожалуй, самым влиятельным человеком, который руководил прокатом Голливуда, был Джек Валенти, маленький человек с большим весом в кинобизнесе. У меня была деловая встреча с ним, на которой встал вопрос о прокате американских фильмов. Валенти был заинтересован в расширении этого проката, но статистика, которую он мне продемонстрировал, свидетельствовала, что Советский Союз покупал меньше фильмов, чем какая-либо страна в мире. Сказывались труднопреодолимые законы «железного занавеса», которые разделяли наши страны.

По возвращении из моей длительной командировки в Голливуд я представил председателю Госкино Ермашу обстоятельный доклад о состоянии американского кино, снабдив его предложениями о путях улучшения контактов между нашими кинематографиями. Ермаш доклад взял, но я не уверен, что он его прочел. Во всяком случае, никаких практических результатов моей миссии в Голливуде не было. Очевидно, я слишком серьезно отнесся к своим обязанностям, потратил массу времени и усилий, которые никому не были нужны. Я работал как проклятый в надежде, что смогу способствовать наведению мостов между нашими странами. Но с самого начала это было утопией. Госкино не собиралось вступать ни в какие отношения с Голливудом, хотя прокат американских фильмов давал огромный коммерческий успех. После монополии на алкоголь на втором месте по наполнению бюджета стоял кинематограф. Но Госкино создавало непреодолимые идеологические барьеры для международных культурных контактов. Так что мои поездки в Голливуд остались фактом моей личной биографии и приходится жалеть, что я не распорядился лучшим образом возможностями пребывания в США.

Опыт моего пребывания в США – чтение лекций в университетах, работа на выставках, посещение Голливуда, дал мне материал для написания книги об Америке, американской культуре и национальном характере. В ней я пишу, что американцы – чудесные люди, общительные, деловые, энергичные, неизменно верящие в успех. Люди, которые издеваются над американцами, вроде нашего политиканствующего юмориста Задорнова, достойны сожаления. Они просто наживаются на ксенофобии, размножают ее как заразу и не способны понять, а тем более уважать другую культуру.

Американцы не формально, а истово верят в «американскую мечту». Они – большие патриоты. И им есть чем гордиться – своей славной историей, своим демократическим опытом, своей изобретательностью, наконец, разнообразием и величием своей природы. Это не означает, что у них, как и у каждой нации, нет недостатков. Я думаю, мы бы избавились от многих ошибок в собственной политической истории, если бы лучше знали историю Америки. Например, если бы Горбачев знал, к чему привел «сухой закон» в США, он никогда не попытался бы внедрить его в России. Ведь именно этому закону мы обязаны возникновением в стране мафии и коррупции.

Необходимо учитывать, что американцы отличаются от европейцев. В частности, они неспособны на длительное общение с другими, прочная, постоянная дружба – не в их природе, не в их характере. Только в Америке существует понятие «clinex friendship», т. е. дружба одноразового использования. Никто не способен так быстро сходиться с людьми, но никто так быстро не утрачивает интерес к другим, как американцы. Трудно винить их в этом. Это не недостаток, это национальное качество. Если иметь это в виду, то с ними можно прекрасно иметь дело. И незачем для того, чтобы воспевать красоты русского языка, издеваться над особенностями английского, впрочем, как и всякого другого языка. Этим могут заниматься только сознательные враги культуры, которые наживаются на ксенофобии.

Оксфорд: мистический голос в Модлен-Колледже

В 1998 г. Сорос субсидировал учебу двадцати аспирантов из России в Оксфорде. Надо отдать должное фонду Сороса, поскольку это были первые научные стажировки русских студентов со времен Екатерины II. Правда, Сорос планировал, что аспиранты проведут там только один год, а затем вернутся в Россию. Тем не менее даже это было большим филантропическим актом.

Мой сын в то время поступил в аспирантуру философского факультета МГУ. И сразу же появилась информация о проекте Сороса. Конкурс был довольно большим: 10 человек на одно место. За тем, как проводится конкурс, наблюдали иностранные ученые. Мой сын подал документы без всякой надежды на выигрыш. И вдруг он выиграл поездку в Лондон, да к тому же получил место в старейшем колледже – Бэллиол. Мы с женой были несказанно рады за сына. Вместе с тем появилась необходимость посещать его, оказывать ему поддержку. С этим были связаны мои первые визиты в Оксфорд.

Оксфорд – большой и красивый город, место, где в 1129 г. появился первый английский университет, старейший университет Европы. Здесь уже в XIII в. были построены величественные здания первых колледжей – Бэллиол и Мертон. Позднее были построены Новый колледж, Дарем, Корпус Кристи, Модлен. Мировую известность имеют Бодлеанская библиотека, музей Эшмолиэн.

Оксфорд издавна был городом мыслителей, писателей и поэтов. Здесь жил и работал философ Роджер Бэкон, писатели Томас Харди, Льюис Кэролл, Д. Толкиен, Мэтью Арнольд, Т. Лоуренс, Ивлин Во, поэты У. Оден и Д. Бетчмен. Последних двух я перевел и издал на русском языке.

Когда мы впервые с женой приехали в Оксфорд, мы жили вместе со студентами в старинной части Бэллиол-колледжа, выходящей на старое кладбище. Недалеко от нас был Модлен-колледж, славящийся своим огромным парком. Однажды мастер Модлен-колледжа Энтони Смит пригласил нас несколько дней пожить в его лоджии. Эта часть колледжа – самая старинная, она относится, если мне не изменяет память, к XV в., в ней находятся старинный архив колледжа, большое количество старинных портретов. Очевидно, атмосфера средневековья повлияла на меня, и мне приснился странный сон. Как будто я услышал во сне фразу, причем на английском языке: «Ты ответственен за все души» («You are responsible for all human souls»). Эта фраза прозвучала так громко и внятно, что я немедленно проснулся и в недоумении повторял ее. Я рассказал о своем сне жене и мастеру колледжа, у которого мы гостили, – Энтони Смиту. Помню, они посмотрели на меня как на сумасшедшего. Я и сам был в недоумении: почему такое невыносимое бремя ответственности за все души ложилось на меня? И что я могу сделать, услышав это напутствие? В общем, мой сон, при всей его реальности, показался мне бессмыслицей. Но смысл какой-то, как оказалось позже, все-таки был.

Через несколько лет, бродя по Кембриджу, я обнаружил скрытое от всех, огороженное кустарником и вековыми деревьями старинное кладбище. Оно называлось кладбищем «Всех душ» («All Souls»). Я нашел его случайно, до того я не видел его на карте города, не читал о нем в путеводителях. Слепой случай, а может быть, сама судьба или рок вывели меня к нему. Это кладбище хранит останки людей, которые внесли огромный вклад в развитие кембриджской науки. Здесь похоронено несколько членов семьи Чарльза Дарвина – сыновья Чарльз и Горас, внучки Ида и Френсис, несколько выдающихся астрономов, один из которых открыл планету Нептун, физик Джон Кокрофт – человек, который расщепил атом, антрополог Джеймс Фрэзер, который описал истоки религии, Фредерик Хопкинс, получивший Нобелевскую премию за изобретение витаминов, архитектор Дэвид Робертс, который построил многие университетские здания, наконец, два самых выдающихся философа XX в. – Джордж Эдвард Мур и Людвиг Витгенштейн.

Кладбище это находится внутри города, недалеко от Чёрчилль-колледжа, но оно скрыто от праздного взгляда. Поэтому не только туристы, но и многие жители города не знают о его существовании. Так что над ним царят покой и тишина. Многие могилы зарастают травой, и надписи на могилах стираются. Но, как я заметил, сюда приходят студенты, чтобы почтить память ушедших великих людей. В особенности привлекает молодых людей могила Витгенштейна, они часто приходят сюда и оставляют на могильной плите памятные монеты. Этот философ учил людей мыслить, а потребность в мышлении остается вечной. Как писал замечательный английский поэт Уистен Оден: «После смерти одно лишь остается – речь».

Быть может, голос, который я услышал во сне, говорил мне о том, что я должен взять на себя ответственность за память тех великих людей, которые почили на кладбище «Всех душ»? Конечно, можно считать всё это мистикой, но это единственное объяснение моего странного сна, увиденного в старинном здании колледжа Св. Магдалины.

Я посещал Оксфорд много раз. Мне нравился город, его старинные колледжи. Особенно я люблю посещать музей Эшмолиэн, где хранится замечательная коллекция работ прерафаэлитов. Прерафаэлиты оставили о себе память в городе. Здесь учились Уильям Моррис и Берн-Джонс. Сюда в 1856 г. приехал Данте Габриэль Россетти. Объединившись в группу, прерафаэлиты расписали библиотеку Университетского союза (University Union) сценами из романа Мэллори «Смерть короля Артура». Остатки этих росписей еще можно увидеть в этом здании.

Оксфорд – это город поэтов. В Модлен-колледже я видел комнату, в которой жил Оскар Уайльд, известно, где делал свои фотографии Льюис Кэролл. В тихом Мертон-колледже обитал Толкиен. Здесь учились Уистен Оден и Джон Бетчмен, два самых популярных английских поэта XX в. Последний с большой топографической точностью описал в своих стихах Ботанический сад и другие памятные места Оксфорда.

Одной из достопримечательностей Оксфорда является теннисный корт XIV в., выложенный черными плитами. Это настоящий музей спорта. На нем до сих пор играют по старинным правилам «real» тенниса. Посещать этот корт – всё равно что возвращаться в эпоху Тюдоров.

В Оксфорде я разговаривал с Исайей Берлином, правда, только по телефону. В то время он болел, и навещать его было неловко. Он встречался до этого с моим сыном и очень его хвалил. Глеб напечатал в журнале «Спектейтер» (14 марта 1992 г.) рассказ, который назывался «Как важно быть англичанином», перефразировав название пьесы Уальда «Как важно быть серьезным». В рассказе описывалось, как трудно юному русскому адаптироваться к английской культуре и английским традициям. Неожиданно рассказ выиграл первую премию в 1000 фунтов как лучший рассказ года. Премия принесла Глебу некоторую известность, но вместе с тем и проблемы. Хотя рассказ был ироничен, некоторые англичане узнали себя в нем. В результате в газете «Таймс» появилась анонимная статья, которая обвиняла Глеба в том, что он обидел английских аристократов – Джессику Дуглас-Хьюм, вдову издателя «Таймс», и лорда Пирсона. Автор статьи был ксенофобом и советовал не доверять иностранцам. Как мне рассказала Тер-Минасова, декан факультета, статья моего сына стала учебным материалом на факультете иностранной литературы МГУ. Студенты учились по ней, как важно грамотно писать по-английски.

Я надеялся, что мой сын продолжит карьеру в интеллектуальной области, но этого не случилось. Как многие молодые люди, он ушел в бизнес, а не стал, как его родители-профессора, полунищим, живущим на жалкие подачки от государства. Я думаю, он выбрал правильный путь, хотя жаль, что он закопал свой едва проснувшийся писательский талант.

В Оксфорде существует большая колония русских. Есть русская церковь, где обычно встречаются все русские. Ее основателем был философ и писатель М. Зернов. В 1990 г., когда я посетил Оксфорд, он уже умер. После себя он оставил замечательную библиотеку по философии и религии, которая открыта для публичного посещения. Но жива была его жена Милиция, которая подарила мне несколько книг из библиотеки.

Оксфордская колония русских имеет глубокие корни. Здесь жила семья Леонида Пастернака, который приехал в Оксфорд еще до революции с двумя дочерями – Лидией и Джозефиной. Другой хорошо известный русский в Оксфорде – византинист Дмитрий Оболенский. Он учился в Кембридже, но затем получил профессорскую работу в Оксфорде и проработал здесь 35 лет. Свою жизнь он описал в мемуарах «Хлеб изгнания».

В музее Эшмолиэн хранится замечательная коллекция искусства. Здесь есть шедевры итальянского Возрождения, работы прерафаэлитов и, кстати сказать, коллекция, относящаяся к русскому «Миру искусства» – работы Сомова, Бакста. Да и работы Леонида Пастернака, отца русского поэта Бориса Пастернака, экспонируются в этом музее. Я имел возможность ознакомиться с произведениями русского искусства, когда готовил свою книгу о журнале «Мир искусства». Здесь я познакомился с профессором истории искусства, видным исследователем Френсисом Хэскеллом и его русской женой Ларисой, тоже искусствоведом. Они жили рядом с музеем и сотрудничали с его научным отделом.

Мы с женой были очарованы Оксфордом, его садами, парками, зеленью лугов, средневековыми строениями. Но нас поджидала беда. У сына украли компьютер вместе со всеми дисками, на которых был записан текст диссертации. Воры проникли в окно колледжа и похитители компьютер, который в то время был большой редкостью. Это нанесло страшный удар по учебе сына. Похитители так и не вернули диски с текстом диссертации.

Оксфорд – большой индустриальный город. Этим он отличается от Кембриджа, который напоминает посетителю маленькую деревню. Но если в Оксфорде развиваются в большей степени гуманитарные дисциплины, то в Кембридже царствует строгая наука. Здесь находится большой международный центр по изучению антропологии. В этот центр была приглашена моя жена, которая затем была избрана зарубежным, находящимся по другую сторону океана (oversea) членом Чёрчилль-колледжа. Это дало возможность посещать Кембридж и жить там, порой длительное время.

Кембридж, город и университет

В первый раз я посетил Кембридж в 1991 г., а затем я бывал там много раз, почти ежегодно. Это давало нам возможность жить в колледже, пользоваться всеми правами преподавателей, работать в библиотеках и на факультетах и, что, по-видимому, было самым ценным, знакомиться с традициями одного из самых старинных в Европе университетов, с особенностями английского национального характера.

Чёрчилль-колледж принадлежит к молодым колледжам, основанным в 1959 г. Уинстоном Чёрчиллем. Он один из тридцати колледжей, составляющих Кембриджский университет. Разделение на колледж и университет идет от Средних веков, когда студенты сами должны были зарабатывать себе на жизнь и учебу. Колледж не имеет никакого отношения к образованию и обучению, он обеспечивает студентам и профессуре проживание, питание и религиозные отправления – в каждом колледже существует своя церковь или часовня. Во главе колледжа стоит мастер, который организует деятельность всего колледжа. Образование обеспечивает университет, который состоит из соответствующих факультетов. Возглавляет университет сенат и вице-канцлер, канцлер (Сhancellor) университета – обычно почетная должность, и ее обладатель появляется в университете раз-два в году. Сегодня канцлером колледжа является принц Филипп, а вице-канцлером – Алек Броерс, бывший мастер Чёрчилль-колледжа.

Принадлежность к колледжу очень важна. Выпускники навечно остаются в списках колледжа и имеют право периодически возвращаться и жить в колледже. Выпускники Кингз-, Квинс-, Клэр-, Крайст-, Пембрук– и многих других колледжей составляют сообщества, которые поддерживают связи друг с другом и с колледжем всю жизнь.

Кембридж – необычное и ни на что не похожее на всем земном шаре место. Городом его не назовешь, потому что в самом его центре мирно, как несколько веков назад, пасутся коровы, а с другой стороны – это центр мировой науки, куда стремятся ученые всего мира. Здесь внешне сохраняется весь средневековый уклад жизни, с утренней и вечерней церковными службами, напоминающими средневековые одежды профессорскими мантиями (gown), общей трапезой под портретами основателей колледжа.

Бертран Рассел называл Кембридж и Оксфорд, или сокращенно Оксбридж, островами средневековья в океане современной цивилизации. Действительно, здесь парадоксально сочетаются прошлое и настоящее, средневековье, сохранившееся в готическом облике зданий, и самая передовая в мире наука. Кембридж связан с именами великих ученых и писателей, здесь работали и учились Исаак Ньютон, Чарльз Дарвин, Эразм, Джон Милтон, Оливер Кромвель, Теннисон, Драйден, Эрнст Резерфорд, Алан Милн, Генри Джеймс, Джон Мейнард Кейнс, Людвиг Витгенштейн.

Жизнь в Кембридже предоставляет огромные возможности для научных контактов преподавателей и ученых в отличие от американских университетов, где, как я убедился, общение между преподавателями не практикуется. Кембридж и Оксфорд – это университеты в первую очередь для преподавателей, а потом уже для студентов. В США преподаватели университетов даже не имеют специального места для встреч, тогда как в английских университетах существуют обязательные Senior Combination Rooms – комнаты, где профессора читают газеты и журналы и за чашкой кофе обсуждают проблемы науки и преподавания.

Колледжи стремятся предоставить студентам и преподавателям максимум комфорта. Библиотеки колледжей открыты ежедневно, вы можете работать в них или брать из них книги в любое время дня и ночи. Колледжи предоставляют своим членам компьютеры, и каждый член колледжа, включая первокурсников, получает свободный доступ в интернет. В колледже постоянно проходят выставки, встречи, праздники.

Для нас Кембридж предоставил огромные возможности для продолжения нашей научной деятельности. Мы провели в Чёрчилль-колледже несколько сезонов – зиму, весну, жаркое лето. Первый раз мы пробыли здесь около года в 1992 г., затем были здесь в 1996 и 1999 гг. Для нас всё было новым: климат, пища, традиции, а главное – люди.

Конечно, самым впечатляющим для нас в Кембридже было сочетание средневековых традиций с современностью. Начать хотя бы с хай-тейбл, буквально – высокого стола. Это название произошло потому, что в прошлом профессора в колледже сидели в столовой за особым столом, который возвышался на подиуме. Являться на обед все должны в академических мантиях, цвет и покрой которых свидетельствуют о колледже, в котором учился тот или иной профессор. Обязательной принадлежностью колледжа является и часовня. В некоторых колледжах, например в Кингз, эта часовня служит предметом паломничества туристов, так как в ней каждый вечер поет лучший хор мальчиков. В Чёрчилль-колледже также была часовня, из-за строительства которой из колледжа ушли несколько выдающихся ученых. В ней, правда, редко бывали службы, чаще всего она использовалась для музыкальных вечеров. Мы провели в 1999 г. в этой маленькой часовне замечательный органный концерт музыки Микаэла Таривердиева, на который приехали исполнители из России и Голландии. Так мы воздали должное нашему хорошему другу, соседу по дому творчества на Икше.

Обязательной принадлежностью каждого колледжа является библиотека, которая открыта для членов колледжа в любое время дня и ночи. Здесь хранятся особые, необходимые для колледжа книги, а также библиотечные коллекции, подаренные профессорами. Я сам подарил колледжу несколько моих книг.

Мы жили в очень удобной квартире рядом с квартирами других преподавателей и студентов. По соседству находился архив Чёрчилля, который я посещал, работая над его малоизвестными в России материалами. В двух шагах от нас находились теннисные корты и поля для гольфа. Мы старались следовать писаным и неписаным правилам, которых было в колледже во множестве. К сожалению, это не всегда получалось. Так, однажды мы поставили в электропечь на самый слабый огонь рыбу, чтобы приготовить ее на обед, а сами решили выскочить на десять минут на теннисный корт. Но печь не была хорошо отрегулирована. В результате, когда мы вернулись в нашу квартиру, в ней стоял дым и ревела пожарная сирена. В центре комнаты стоял портер (ответственный за жилище), он выглядел грозно, как судия в день Страшного суда. «Вы чуть не начали пожар, – сказал он нам мрачно. – Об этом будет доложено». Действительно, на следующий день по всему колледжу было разослано сообщение о том, что двое русских чуть ли не спалили колледж. Для нас это было хорошим уроком. После этого случая мы никогда не оставляли включенной электропечь. Но зато позаимствовали у портера его лексику – «Об этом будет доложено». Мы и теперь пользуемся этим выражением в случае, когда происходят серьезные ситуации.

Кембридж и Оксфорд с давних пор открывали двери для иностранных студентов. Бывали здесь и многие русские. Английский историк Энтони Кросс, блестящий специалист по русско-английским связям, в своей книге «Россия на берегах Темзы» описывает судьбу русских студентов, учившихся в Оксфорде и Кембридже уже с XVI в. Правда, в Кембридже не было такой большой колонии русских, как в Оксфорде, где сегодня существуют даже православная церковь и библиотека русской религиозно-философской литературы. Но здесь жили, учились и работали выдающиеся русские ученые и писатели, в частности такие, как Петр Капица и Владимир Набоков.

Сегодня в Кембридже учатся многие студенты из России, сюда приезжают русские ученые. Но их знания о Кембридже часто сводятся к чисто туристским впечатлениям. Дело в том, что Кембридж живет не только в одном – пространственном, но и в другом – временно́м измерении. На это обстоятельство указал в своих воспоминаниях о Кембридже Владимир Набоков. Пространство Кембриджа, в особенности старого города, невелико, практически его можно обойти за каких-нибудь полчаса. Но Кембридж принадлежит времени, это как минимум восемь веков, насыщенных событиями, интеллектуальными поисками и научными открытиями. Этот исторический Кембридж непросто увидеть за цветными витражами соборов, в прохладных, затемненных переходах студенческих общежитий, напоминающих монашеские кельи. Это историческое время спрессовано в древних, рукописных книгах, украшенных яркими миниатюрами, оно – в картинах, украшающих обеденные залы и библиотеки колледжей, в скульптурах, запечатлевших образы великих людей прошлого, учившихся в Кембридже.

Об истории Кембриджа я впоследствии написал книгу «Интеллектуальная история Кембриджа» и отсылаю к ней всех желающих узнать побольше об этом городе. Теперь же я хотел бы рассказать о знаменитых людях Кембриджа, о тех, которые уже ушли из жизни, и о тех, с кем мне посчастливилось встречаться, в частности о физике Германе Бонди, биологе Ричарде Кейнсе, философе Джордже Стайнере, антропологе Нике Мэси-Тейлоре и многих других.

Уинстон Чёрчилль – оратор, писатель и художник

Живя в колледже, основанном Уинстоном Чёрчиллем, я имел возможность познакомиться с его биографией, политической деятельностью, его книгами (как-никак он был лауреатом Нобелевской премии по литературе), его живописью.

Хотя Чёрчилль умер в 1965 г., он всюду присутствует в колледже, который он основал и который носит его имя. Это его колледж. Его образ витает повсюду. Здесь стоят его скульптуры, висят написанные им картины. Он присутствует всюду и как реальная личность. И хотя я никогда не встречался с бывшим английским премьер-министром, именно в Чёрчилль-колледже я впервые ощутил значение и обаяние его личности. Поэтому я полагаю, что могу поделиться знаниями о нем.

Что я знал о Чёрчилле до своего посещения Англии? Главным образом то, что он был глашатаем холодной войны, джингоистом, идеологом британского империализма. Этими стереотипами была наполнена вся советская пропаганда. Окарикатуренный образ Чёрчилля постоянно мелькал в газетах, журналах, в карикатурах Кукрыниксов. Живя буквально рядом с архивом, я решил воспользоваться случаем и познакомиться с его материалами, чтобы узнать подробнее об этой незаурядной личности, сыгравшей большую роль как в политической жизни Великобритании, так и в отношениях между Великобританией и Россией. Хотелось проверить, каков Чёрчилль был на самом деле, каким он был как человек, личность, каковы были особенности его характера.

Уже с первых же посещений архива я стал убеждаться, что образ Чёрчилля, создаваемый в течение многих лет советской пропагандой, оказался настоящей фикцией. Трудно было понять, как воинствующий империалист и джингоист мог стать лауреатом Нобелевской премии по литературе, трудно было понять, почему милитарист Чёрчилль, вместо того чтобы заниматься вооружением Великобритании, основал один из самых больших и современных колледжей в Кембридже. К тому же в колледже были развешаны на стенах картины, принадлежащие кисти Чёрчилля. Всё это заставило меня усесться за архивные папки и заняться изучением материалов.

Прежде всего я прочел несколько книг о Чёрчилле, написанных в недавнее время. Англичане гордятся Чёрчиллем, хотя вокруг его фигуры до сих пор ведутся споры и дискуссии. Тем не менее, когда речь заходит о том, кто самая представительная фигура в английской политической жизни XX в., называется имя Уинстона Чёрчилля. Известный английский писатель и драматург Д. Б. Пристли в своей книге «Англичане» пишет, что Чёрчилль, помимо всех своих заслуг в политической жизни, был ярким представителем того, что называется «английский характер». По словам Пристли, Чёрчилль «был величайшим англичанином, английский характер которого поразил весь мир»[49].

Действительно, в личности Чёрчилля отражается много черт, характерных для современной Англии. Поэтому его биография, его деятельность, его мысли могут многое рассказать об английском характере.

Я не собираюсь оценивать Чёрчилля как политика, это дело профессиональных историков. Мне хотелось бы рассказать о моем впечатлении о нем как человеке.

Прежде всего следует отметить, что Чёрчилль был не только политиком, но занимался также разнообразными видами деятельности: журналистикой, историей, живописью, добиваясь всюду значительных успехов. Об этих сторонах деятельности Чёрчилля в России мало кто имеет хоть малейшее представление. Кроме того, в политической публицистике Чёрчилля, как опубликованной, так и хранящейся в его архиве, который находится в Кембридже на территории Чёрчилль-колледжа, содержится много поучительного и полезного для понимания судеб современной истории. Наконец, в творчестве Чёрчилля есть одна тема, которая постоянно занимала его, – отношение к России. Всё это делает знакомство с литературным наследием Чёрчилля весьма актуальным.

На территории Чёрчилль-колледжа, который мне приходилось несколько раз посещать, а иногда и подолгу жить там, существует архив Чёрчилля, в котором собраны все документы о его жизни и деятельности, все его рукописи и книги. Он был создан в 1973 г. как хранилище всех рукописей, книг, документов и изобразительных материалов, связанных с жизнью и деятельностью Уинстона Чёрчилля. В архиве работает шесть архивистов, а патронируется он известными учеными и политическими деятелями, включая дочь Чёрчилля леди Соамс. В архиве находятся 2 тысячи единиц хранения, включая письма и рукописи Уинстона Чёрчилля от детских лет до последних дней его жизни. Здесь же собраны книги, как написанные самим Чёрчиллем, так и о нем – исторические исследования, воспоминания. Работая в этом архиве, я выяснил для себя многие вопросы, которые, как мне кажется, не теряют интереса: отношение Чёрчилля к России, его встречи со Сталиным и его оценка личности Иосифа Виссарионовича, его участие во Второй мировой войне и т. д. Особенно мне запомнилось его определение различий между социализмом и коммунизмом, которое я никогда не встречал в нашей печати. Сопоставляя социализм и капитализм, Чёрчилль писал: «Прирожденный порок капитализма – это неравномерное распределение богатства, тогда как прирожденная добродетель социализма – это равномерное распределение нищеты»[50]. Мне кажется, эта формулировка, при всей своей краткости, вполне могла бы фигурировать в учебниках по политологии. Социализм как политическая доктрина, говорил Чёрчилль, исходит из философии бедности, он может осуществить идею равенства только в условиях нищеты. По его словам, «социализм – это философия несостоятельности, кредо невежественности и евангелие зависти».

Чёрчилль всю жизнь интересовался Россией, ее историей, политикой, писателями и политическими деятелями. Его привлекала загадочность России. Именно ему принадлежит знаменитая фраза, сказанная на лондонском радио в 1939 г., о том, что Россия – «это загадка, завернутая в тайну и погруженная в мистерию» («It is a riddle wrapped in a mystery inside an enigma»)[51]. Эта ставшая знаменитой фраза Чёрчилля не имеет ничего общего с известным стихотворением Тютчева о том, что Россию невозможно «понять умом». Чёрчилль, говоря о загадочности России, был уверен, что эту загадку разгадать можно и нужно. В продолжении этой фразы, которое обычно забывают привести, он сказал, что ключ к этой загадке существует – это национальные интересы России. Сам Чёрчилль потратил много времени и усилий, чтобы разгадать эту загадку и кое-чего в этом достиг.

Чёрчилль прожил долгую жизнь, он умер в 1965 г., когда ему был 91 год, и был торжественно похоронен в Вестминстерском аббатстве, а затем перезахоронен на скромном семейном кладбище в деревеньке Блейдон, недалеко от фамильного дворца Блэнхейм, в котором он родился. Дворец этот недалеко от Оксфорда и открыт для посетителей, так что дворец и парк посещают тысячи туристов каждую неделю. Но далеко не все знают, где похоронен Чёрчилль. Во всяком случае, когда я там был, туристов не было. Место его захоронения – тихое и скромное, прямо у порога небольшой деревенской церквушки. Гораздо более известен скульптурный памятник на Вестминстерской площади, где он изображен в шинели, с палкой в руках, надо сказать, без всякого элемента идеализации.

В личности Чёрчилля поражают прежде всего его энергия и работоспособность. Обычно он мало спал, ему было достаточно нескольких часов для сна, всё остальное время он посвящал работе. Чёрчилль написал много книг, среди которых «Река войны» (1899), «Мировой кризис» (1931), «Мальборо: его жизнь и эпоха» (1938), автобиография «Моя ранняя жизнь» (1930), четырехтомная «История народов, говорящих на английском языке» (1956–1958). За свою литературную деятельность Чёрчилль получил в 1953 г. Нобелевскую премию.

В этих работах виден явный интерес Чёрчилля к истории и ее интерпретации. Еще в молодом возрасте он изучал исторические работы Гиббона и Маколея. В книгах Чёрчилля, и в особенности в его многочисленных речах и выступлениях, проявились явный публицистический дар, склонность к острому политическому суждению, наконец, к юмору, который он считал обязательной принадлежностью таланта. Его суждения об истории, национальных традициях, в особенности английской и американской, демократии, фашизме и коммунизме часто принимают характер политических метафор и философских максим. Так, он сравнивал историю с мерцающей лампой, установленной на пути прошлого, с помощью которой можно «возродить образы прошлого и отзвуки страстей ушедших дней»[52]. Впрочем, в его высказываниях об истории постоянно присутствовали и нотки здорового скептицизма. «Я должен сказать, – говорил он на Генеральной ассамблее в Вирджинии 8 марта 1946 г., – что главным уроком истории является то, что человечество неспособно учиться ее урокам».

Железный занавес, который опустился на Европу, открыл новую эру в европейской истории, связанную с Холодной войной. И хотя Чёрчилль провозгласил эту новую эру, сам он оказался не у дел. В апреле 1955 г. он уходит с поста премьер-министра. В это время ему было 80 лет, и у него уже случилось три инфаркта. Ему предстоит прожить еще десять лет, занимаясь живописью и литературной деятельностью. Будучи художником-любителем, Чёрчилль неплохо рисовал и даже выставлял свои работы в Королевской Академии художеств (1947). Свои размышления о живописи он опубликовал в небольшой книге «Живопись как развлечение» (1948). В частности, он сравнивал живопись с военным сражением. «Пытаться нарисовать картину то же самое, что участвовать в бою. Я бы сказал, что это даже более впечатляющее занятие, чем война, хотя психологические затраты те же». Чёрчилль как-то шутливо сказал: «Когда я попаду на небо, я намерен значительную часть моего первого миллиона лет провести за рисованием».

В это время в Чёрчилле проснулся интерес к новой сфере деятельности, которая всегда подспудно интересовала его. Она была связана с образованием. Чёрчилль неоднократно избирался ректором различных университетов (Абердин, Бристоль, Эдинбург), выступал с лекциями в Оксфорде. Но занятия политикой не позволяли ему особенно глубоко заниматься вопросами педагогики и образования. Теперь же, когда он отошел от политики, он активно занялся этой сферой деятельности.

Еще в 1943 г. Чёрчилль сказал, что будущее принадлежит нациям, которые обладают лучшей системой университетского образования. Идея реформы университетского образования постепенно получала практическое воплощение. В 1949 г. он посетил знаменитый Технологический институт в Массачусетсе (МТI) и задумал основать нечто подобное в Великобритании. Первоначально он планировал создание колледжа исключительно для аспирантов, занимающихся физикой, химией и механикой. Но в дальнейшем этот проект изменился, в нем нашлось место и для студентов, и для гуманитарных дисциплин. В 1958 г. Чёрчилль основывает фонд для строительства нового колледжа в Кембридже, для которого компания Шелл предоставляет офис в Сити. Более 800 компаний приняли участие в образовании этого фонда, который составил около 3,5 миллионов фунтов. Среди них были такие компании, как Форд, Рокфеллер, Гулбенкиан, Жилетт, Шелл, Данлоп, Инглиш Электрик, Волфсон и др. Были и многочисленные личные пожертвования от частных лиц.

Всё это дало возможность приступить к строительству здания колледжа. По совету Николаса Певзнера, известного историка архитектуры и искусства, архитектурный проект колледжа был заказан Ричарду Шеппарду, который предложил проект здания в духе эстетики Корбюзье: функциональные помещения, плоские крыши, настоящие машины для жилья. Всё это сочеталось с огромной территорией, предназначенной для крикета и теннисных кортов. В колледже много зеленой травы, ее тщательно выращивают, стригут и подсаживают там, где появляются пролежни. Прямо на земле стоят абстрактные скульптуры Барбары Хепуорт, одной из самых выдающихся и оригинальных скульпторов XX в.

Колледж был основан не только по инициативе Чёрчилля, но и в его честь. Это был памятник, быть может, более ценный, чем любая статуя, колонна или другой мемориал. Этот памятник создавался за заслуги Чёрчилля во Второй мировой войне, и в его создании приняли участие многие страны, бывшие союзники Великобритании в войне против фашизма. Дерево для строительства колледжа прибыло из Канады, Австралии и Новой Зеландии, медь – из Родезии, ковры – из Индии. Генерал де Голль прислал в подарок новому колледжу гобелен, который теперь висит в библиотеке.

17 октября 1959 г. Чёрчилль посетил Кембридж и присутствовал при закладке колледжа. На территории колледжа не было еще никаких зданий, вокруг была зеленая трава. Здесь он посадил два дерева – дуб и шелковицу, которые и теперь растут на территории колледжа в память об этом событии. Здесь же Чёрчилль выступил с речью, в которой он, в частности, сказал:

«Поскольку мы не обладаем огромным населением или природными ресурсами, мы, для того чтобы выжить, должны полагаться только на собственный ум, на собственную систему образованного мышления, чтобы быть в равном положении с США или с Советской Россией».

Результатом явился новый колледж в Кембридже, который носит имя Чёрчилля – Чёрчилль-колледж.

Основывая новый колледж, Чёрчилль планировал создать нечто по образцу американского Технологического института в Массачусетсе. Но он предостерегал против одностороннего занятия естественными дисциплинами, по его плану, 70 % студентов должны были заниматься естественными науками, 30 % – гуманитарными. Эта мысль о необходимости баланса между гуманитарным и техническим образованием высказывалась им неоднократно. Выступая в университете в Осло, он говорил:

«Техническое образование не должно перевешивать гуманитарное. Университеты не должны быть слишком прагматичными. Мы нуждаемся в большом количестве инженеров, но мы не хотим, чтобы весь мир состоял только из инженеров».

И хотя Чёрчилля беспокоило отставание Великобритании от других стран в области технологий, он понимал значение гуманитарного образования и необходимость сбалансированной системы образования. В выступлении в Лондонском университете в 1948 г. он говорил по этому поводу:

«Я должен сказать, что изменил свое отношение к классике. У меня было неверное отношение к ней, когда я учился в Харроу. С тех пор я изменил свою точку зрения. Знание древнегреческой и древнеримской литературы было огромной образовательной силой в Европе, которая, я боюсь, угасает сейчас. Университетское образование не должно быть слишком практичным».

Существует несколько дат, связанных с основанием и строительством колледжа. Полностью колледж со всеми его строениями стал функционировать в 1964 г., но официальной датой его возникновения является август 1950 г., когда королева утвердила название и статус колледжа. В этот год в колледж прибыли 26 аспирантов, а в следующем году начался набор студентов.

Сегодня ушли в прошлое политические баталии в Британском парламенте, о вкладе Чёрчилля в британскую политику пишут историки. Но Чёрчилль помимо своих книг оставил о себе зримую память – колледж, который носит его имя. К тому же его исторические книги содержат богатый материал о европейской политической истории, о своеобразии различных национальных характеров, в том числе и английского.

Чёрчилль отличался чувством юмора, талантом краткого и афористического изложения своих мыслей. Не случайно в Англии вышло несколько сборников, содержащих его максимы[53]. Их часто цитируют и приводят в качестве «мудрых мыслей». В этих сборниках содержатся образцы его политической лексики, примеры его полемических аргументов, чаще всего остроумных, сатирических и просто смешных. Он говорил: «Шутка – это очень серьезная вещь». И шутил на самые различные темы. Например, о политике. «Политика, – говорил он, – это способность представить то, что будет завтра, через неделю, через месяц, через год. А потом обоснованно объяснять, почему этого не случилось». Или: «Политика – это война, только более опасная. На войне вас убивают один раз, в политике – много раз». Чёрчилль был оптимистом, зная, как относительна грань между оптимизмом и пессимизмом. «Пессимист видит трудность в каждой возможности, оптимист видит возможность в каждой трудности». Или еще: «Мир наполнен чудовищной ложью, и хуже всего, что половина ее – правда».

Уинстон Чёрчилль не был только политиком, хотя именно политика была его истинным призванием. Ему были знакомы множество интересов и профессий: он был журналистом, военным корреспондентом, историком, писателем, художником. Когда ему было уже 40 лет, он взял в руки палитру. Рисовать он стал в период, когда освободился от должности премьер-министра. Живопись для него была терапией. В колледже есть две картины Чёрчилля – натюрморт и морской пейзаж – «Атлантический океан около Биарицца». Обе они, на мой взгляд, выглядят вполне профессионально. Выставка картин Чёрчилля еще при его жизни была представлена в Академии художеств, рецензию на нее написал Эрнст Гомбрих. Недавно одна из картин Чёрчилля была продана на аукционе Сотби за тысячу долларов.

Предоставим историкам оценивать роль Чёрчилля в политической жизни Великобритании. Мне хотелось бы только поделиться с читателем тем образом выдающегося англичанина ХХ в., который сложился у меня после знакомства с документами его жизни, его мыслями и творчеством. Очевидно, Чёрчилль не был простым человеком, напротив, антагонизмы раздирали его душу. Одна сторона его души была действительно агрессивной, связанной с политикой и войной. Действительно, войнам была посвящена большая часть его жизни. Но другая сторона его души была связана с интеллектом, с горячим интересом к истории, науке и образованию, в котором он в конце своей жизни обнаружил действительные пружины прогресса и развития общества. Эти две стороны души боролись друг с другом, и как кажется, в итоге победила вторая. Жизнь и работы Уинстона Чёрчилля – прекрасный образец достоинств английского характера и верности английской традиции.

Эти мысли приходят мне на ум каждый раз, когда я посещаю Чёрчилль-колледж, подлинное детище английского политика, понявшего на закате жизни, что не война, не эскалация военного вооружения, а интеллект и образование определяют судьбы нации и ее будущее.

В колледже чтят память своего основателя. На официальных обедах и вечерах здесь провозглашается короткий тост «За королеву, за сэра Уинстона». Архив Чёрчилля проводит различного рода конференции и встречи. В 2004 г. здесь проводилась перестройка здания архива, и когда она завершилась, на открытие новых помещений приехала политическая элита Лондона. Среди присутствующих была Маргарет Тэтчер. Я был представлен ей, и она показалась мне не такой уж «железной леди», как ее изображают. Она высказала сожаление, что не знает русского языка, хотя всегда хотела его изучить. У нее остались хорошие воспоминания о Горбачёве. На память об этой встрече я сфотографировался с ней вместе и храню эти фото.

Я написал две книги о Чёрчилле. Одна из них посвящена его работам по истории и литературе, вторая – его занятиям живописью. К сожалению, издательство «Алетейя» не смогло хорошо иллюстрировать живописные работы Чёрчилля, который 50 лет активно писал картины, издавал книги по теории живописи, регулярно выступал в Королевской Академии художеств.

Приведу одно, на мой взгляд, немаловажное свидетельство. В конце 2002 г. телевидение Би-Би-Си провело опрос зрителей о том, кто лучшие из британцев. Отобрали сотню людей, в которую попали ученые, изобретатели, путешественники, врачи, короли, политики, включая премьер-министра Тони Блэра, писатели, актеры, миссионеры, спортсмены и даже поп-звезды. Последних оказалось больше, чем писателей. В этом списке не оказалось ни одного поэта и ни одного художника. Как бы ни был спорен состав этой славной сотни, он отражает вкусы и взгляды современной британской аудитории.

Особый интерес представляет первая десятка. В ней – Уильям Шекспир, королева Елизавета, Исаак Ньютон, Оливер Кромвель, адмирал Горацио Нельсон, Чарльз Дарвин, Уинстон Чёрчилль, инженер Исамбард Брунел и принцесса Диана. Окончательное голосование поставило на первое место Уинстона Чёрчилля.

Джон Мейнард Кейнс и Россия

Выдающимся английским экономистом, экспертом в области монетарной системы, сыгравшим огромную роль в развитии экономической теории ХХ в., был Джон Мейнард Кейнс (1883–1946). Имя Кейнса широко известно в Кембридже, в особенности в Кингз-колледже, где он учился и где сохранились его архив и музей. Кроме того, я познакомися с его племянником, профессором Ричардом Кейнсом, который много рассказал мне о своем великом родственнике, хотя в его роду был и более великий ученый – Чарльз Дарвин.

Мейнард Кейнс был человеком широких интересов и знаний. Помимо того что он был ведущим экономистом в Европе, он был также философом, экспертом по международным экономическим проблемам, собирал старинные книги и современнную живопись, увлекался театром и балетом.

Учился он в Итоне, а потом в Кингз-колледже в Кембридже. Его родители были тесно связаны с Кембриджским университетом. Отец – Джон Невилл Кейнс – был преподавателем логики и занимал важный пост университетского регистратора. Он – автор книг «Формальная логика» и «Метод политической экономии». Мать – Флоренс Браун – студентка женского Ньюэм-колледжа, в 1932 г. была избрана мэром Кембриджа, став первой женщиной, занявшей этот почетный пост. Мейнард поселился в Кингз-колледже, одном из самых больших и прославленных колледжей Кембриджа. Он стал активным участником университетского Дискуссионного общества, основанного еще в 1820 г. Оно имело еще одно название – «Апостолы». В него входила группа философов-интеллектуалов: Мак-Таггарт, Бертран Рассел, Дж. Мур, Литтон Стрейчи, Руперт Брук. Главным принципом общества была абсолютная свобода выражения мыслей, отсутствие всяких табу, всяких ограничений морального, религиозного или политического общества. Членов общества избирали, они проводили свои заседания по субботам и расходились далеко за полночь. На заседаниях общества обсуждались проблемы религии, искусства, философии, поэзии, идеального социального устройства.

В марте 1910 г. его избирают феллоу (fellow) Кингз-колледжа. С этого времени до конца жизни Кейнс неразрывно связан с этим колледжем. С 1911 по 1914 г. он читает лекции по экономике в университете, пишет статью по экономике Индии. К 1914 г. относится начало его дружбы с Витгенштейном, который в то время слушал лекции Бертрана Рассела по математической логике. После Первой мировой войны Кейнс был главным представителем казначейства на Парижской мирной конференции, подводящей итоги войны. Здесь он оказался в явной оппозиции к премьер-министру Ллойду Джорджу, который в качестве репарации требовал от Германии 25–30 миллиардов фунтов, тогда как Кейнс считал, что один миллиард – вполне достаточная сумма. Это расхождение приводит к тому, что Кейнс уходит с официального поста.

Отказавшись от службы, Кейнс занимается публикацией и популяризацией своих экономических теорий. В 1919 г. он издает полемическую книгу «Экономические последствия мира», которая вышла огромным тиражом в сто тысяч экземпляров. К тому же, обладая суммой в 10 тысяч фунтов, он начинает играть на бирже, в результате чего он составляет себе огромное состояние, которое уже в 1936 г. исчисляется суммой в 500 тысяч фунтов.

Начиная с 1925 г. Кейнс становится издателем «Экономического журнала», главой редакционного совета журнала «Нация». К тому же он избирается директором финансовой части Кингз-колледжа и с этого времени занимается его финансовыми делами.

Кейнс возвращается в Кембридж. Он живет между Лондоном, где он был членом интеллектуального и элитарного кружка Блумсбери, и Кембриджем, где он, несмотря на растущую международную известность, продолжал оставаться членом Кингз-колледжа. Кейнс способствовал развитию культурных институтов Кембриджа. Он вложил 20 тысяч фунтов в основание Кембриджского Arts Theatre, который находится в центре города, недалеко от торговой площади. В 1925 г. Кейнс женился на русской балерине Лидии Лопоковой из балета Дягилева. Супруги Кейнс покупают загородный дом в графстве Сассекс, который они обставляют произведениями французских импрессионистов – Сезанна, Деренна, Сёра. После его смерти коллекция живописи, собранная ими, оценивалась в 31 419 фунтов. Сегодня ее цена выросла в десятки раз. По завещанию она должна была быть подарена Кингз-колледжу, чтобы картины были повешены в коридорах колледжа. Но ценность картин такова, что колледж не может обеспечить их сохранность. Поэтому коллекция передана в Музей Фитцуильяма.

Благодаря русской жене Кейнс постепенно отошел от лондонского элитарного кружка Блумсбери и занялся напряженной работой в области экономической теории.

Женитьба на русской балерине связала Кейнса с Россией. Он трижды ездил туда. В первый раз – в сентябре 1925 г. на празднование 200-летия Петербургской академии наук, на котором он официально представлял университет Кембриджа. Результатом этой поездки явилась статья для журнала «Нация» «Краткий взгляд на Россию». Впоследствии эта статья вышла отдельной книгой в принадлежащем Леонарду и Вирджинии Вульф издательстве «Хогарт Пресс».

Это было небольшое частное издательство, которое издавало в основном эстетическую литературу, принадлежащую перу членов кружка Блумсбери – Р. Фраю, Томасу Элиоту, Э. Форстеру. Книга Кейнса была очередным, тринадцатым выпуском издательства. Она была небольшой по размеру, всего 28 страниц.

Главная и довольно парадоксальная идея книги была свяана с оценкой ленинизма. Для Кейнса ленинизм и большевизм представлялись как определенный тип религии, как религиозное верование, сочетающее утопизм и религиозное ви́дение с прагматизмом, мистицизмом и материализмом. Впрочем, Кейнс был лишен предубеждений относительно Советской России. Он полагал, что лучше иметь дело не с царской, а с Советской Россией. Поэтому, завершая свою статью, он пишет:

«Я бы хотел предоставить России ее шанс, не мешать ей, а даже помогать. Если бы я был русским, я бы работал скорее на Советскую Россию, чем на Россию царскую. Я не могу присоединяться к новой официальной вере в большей степени, чем к старой. Я не могу ненавидеть новых тиранов меньше, чем старых. Но из жестокости и глупости старой России не выросло ничего, тогда как за глупостью и жестокостью новой России могут скрываться проблески идеала»[54].

В 20-х гг. не было недостатка в описаниях европейскими авторами советского общества. Можно вспомнить заметки о России Герберта Уэллса, Бернарда Шоу, Бертрана Рассела. Одни были восторженными, другие – негативными. И все они основывались главным образом на кратковременном пребывании в стране и сугубо личностном восприятии Советской России.

Эта книга не была первой работой Кейнса, посвященной экономическому анализу большевизма. Еще в 1922 г. (26 апреля) в газете «Манчестер гардиэн» появилась его статья «Финансовая система большевизма», в которой он, помимо всего прочего, высказывал мысль о возможной стабилизации рубля.

«Кто знает, быть может, именно Россия удивит нас, став первой из послевоенных стран, которая стабилизирует свои финансы?»

Финансовая реформа в России 1923 г., обеспечившая золотом рубль, давала основание этим предположениям Кейнса.

Следует отметить, что на протяжении нескольких десятилетий Кейнс был центром либеральной интеллигенции в Кембридже и поддерживал личные связи со многими русскими, посещавшими университет. Прежде всего следует назвать Петра Капицу. В феврале 1924 г. Кейнс посетил лабораторию Кавендиша, в которой в то время работал Петр Капица. «Сегодня после обеда, – пишет Кейнс жене об этом посещении, – я видел атом. Мне показали лабораторию Кавендиша, где физики производят свои выдающиеся опыты, и двое сопровождающих давали мне объяснения. Это было очень интересно. Одним из них был молодой русский по имени Петр Капица. Он изобрел замечательный инструмент и показался мне очень умным»[55].

Кейнс был хорошо знаком с советским послом в Лондоне Майским, с Сергеем Дягилевым, подругой жены, русской театральной деятельницей Верой Бовен, Николаем Бахтиным и др. Он способствовал поездке в Россию Людвига Витгенштейна, хотя был против его намерения остаться в СССР навсегда. Кейнс читал русские книги, интересовался событиями в России.

В своих экономических исследованиях Мейнард Кейнс приходил к парадоксальным выводам. В частности, он полагал, что депрессия 30-х гг. в США была результатом не того, что люди слишком много тратили, а, наоборот, того, что они тратили слишком мало. «Кейнсианская экономика» сыграла большую роль в экономических программах ряда европейских стран, в частности в обеспечении контроля над безработицей.

Во Второй мировой войне Кейнс участвовал в программе ленд-лиза и основании Мирового банка в 1944 г., который создал фонд для послевоенной реконструкции. Он не был лауреатом Нобелевской премии, но его слава как экономиста-реформатора была огромной. Она выходила далеко за пределы Кембриджа и сделала его широко известным во всем мире. В конце своей жизни Мейнард Кейнс страдал от коронарной болезни, которая свела его в могилу на 63-м году жизни.

Несомненно, в 30–50-х гг. Мейнард Кейнс был одной из самых влиятельных фигур в Кембридже. Во многом благодаря ему Людвиг Витгенштейн получил пост профессора философии, сестра Литтона Стрейчи стала директрисой женского колледжа Ньюэм, в Кембридже появилось построенное на деньги Кейнса здание Художественного театра, а сам город приобрел славу центра интеллектуальной элиты.

Семья Кейнс до сих пор играет большую роль в научной и духовной атмосфере Кембриджа. Брат Мейнарда Джеффри Кейнс (1887–1982) также сочетал интерес к науке с гуманитарными занятиями. Он учился в Кембридже, будучи членом Пембрук-колледжа, который он закончил, получив степень доктора медицины в 1918 г. Он практиковался в лондонской больнице Св. Бартоломео. В Первую мировую войну вступил в армию и занимался хирургией в военном госпитале. Он был одним из первых, кто практиковал в Великобритании переливание крови и даже написал на эту тему медицинскую книгу (1922). Кроме того, Джеффри Кейнс был пионером в использовании радия для лечения рака груди. Именно он основал в Великобритании национальную службу переливания крови.

Вместе с тем Джеффри Кейнс интересовался искусством и литературой, он собирал библиографию о Джонне Донне, Уильяме Блейке, Джейн Остин. Он издал несколько книг о поэзии – «Исследования о Блейке» (1949) и книгу о современном поэте Руперте Бруке, с которым он дружил в Кембридже и который погиб в Первую мировую войну. Кембриджский университет наградил его почетной степенью доктора литературы в 1965 г. Как и его брат, он увлекался балетом. Он сам написал сценарий балета «Иов», который был поставлен в 1931 г. на музыку Рамира Уильямса с декорациями его двоюродной сестры Гвен Раверат. Представляет большой интерес его биографическая книга «Врата Памяти», изданная в 1981 г.

Его сын Ричард стал профессором физиологии. Посещая Кембридж, я часто встречался с ним в Чёрчилль-колледже. Об этих встречах мне хотелось бы рассказать более подробно.

Ричард Кейнс о русских в Кембридже

В Чёрчилль-колледже я встретился с профессором Ричардом Кейнсом. Он принадлежал к двум фамилиям – Кейнсам и Дарвинам. Родившись в 1919 г., он был сыном Джеффри Кейнса, брата Мейнарда Кейнса. По материнской линии он является правнуком Чарльза Дарвина, а его мать – Маргарет – внучкой Дарвина.

Ричард Кейнс-Дарвин изучал физиологию, затем занимал пост исследователя в Тринити-колледже, работал в физиологической лаборатории с Аланом Ходкиным и Эндрю Хаксли. С 1953 по 1960 г. он преподавал в Кембриджском университете, возглавлял кафедру физиологии. С 1952 по 1960 г. Ричард Кейнс – член Питерхауза, где, по его признанию, была самая лучшая кухня в Кембридже. Но здесь он вступил в конфликт с мастером колледжа. В результате в 1960 г. он вынужден был уйти из колледжа, распрощавшись со вкусными обедами. Физик Джон Кокрофт, который в это время стал мастером только что созданного Чёрчилль-колледжа, пригласил его туда. Таким образом, Ричард Кейнс оказался в числе отцов-основателей нового колледжа (1961). Сегодня он является одним из его старейших профессоров.

Ричард Кейнс – автор книг по физиологии, в частности книги «Нервы и мышцы». Кроме того, он публикует работы, связанные с научным наследием своих знаменитых родственников. Он издал книгу о путевом дневнике Чарльза Дарвина на корабле «Бигль» (1981), а также переписку Мейнарда Кейнса с Лидией Лопоковой (1989).

В 1999 г. в колледже праздновался 80-летний юбилей Ричарда Кейнса. В колледже он 18 лет возглавлял комитет, который курировал работу архива Чёрчилля. Ричард Кейнс во многом содействовал успешной работе этого архива. Он сохраняет воспоминания о своем дяде, знаменитом экономисте, в жизни которого деньги и культура всегда находили связь друг с другом, власть и деньги служили культуре и развитию науки.

Узнав, что я пишу книгу по истории Кембриджа, Ричард Кейнс пригласил меня к себе домой. Он рассказал мне о многих русских, которых он повстречал в Кембридже, – прежде всего об экстравагантной жене своего дяде Лидии Лопоковой, затем о Петре Леонидовиче Капице, с которым он неоднократно встречался, о математике Абраме Самойловиче Бесиковиче, о византинисте Дмитрии Дмитриевиче Оболенском. Он всех их хорошо помнил. Я попросил его записать свои воспоминания и затем опубликовал их как предисловие к моей книге о Кембридже. Думаю, что эти воспоминания стоят десятков книг. Поэтому привожу их здесь целиком в моем переводе:

«Насколько я помню, в Кембридже всегда присутствовали русские, которые придавали университету особую атмосферу. Благодаря счастливому случаю я встречался с некоторыми из тех русских, которых и до сих пор с хорошим чувством вспоминают в Кембридже.

Прежде всего, это русская балерина Лидия Лопокова, на которой мой дядя, экономист Джон Мейнард Кейнс женился в 1925 году. Лидия имела в Кембридже широкий круг близких друзей, которые всегда получали удовольствие от ее откровенных и остроумных замечаний, касающихся не только театральных и художественных предметов, но и многих других сюжетов. Хотя всё это она выражала на особом английском языке, в котором было много ошибок, ее комментарии всегда обладали очарованием. Через несколько лет после смерти мужа, последовавшей в 1946 году, она переехала из Кембриджа в Сассекс. Мы постоянно навещали ее там, до самой ее смерти в 1981 году.

В июле 1921 года молодой русский физик Пётр Леонидович Капица приехал в Кембридж с научным визитом и встретился в лаборатории Кавендиша с Эрнстом Резерфордом. Капица был сердечно принят, но когда он спросил, не может ли он поработать несколько месяцев в лаборатории, Резерфорд ответил отрицательно, так как в лаборатории не было достаточно места. Неожиданно Капица задал Резерфорду вопрос: “Скажите, какова степень допустимых погрешностей в ваших исследованиях?”. Тот ответил, что около 3 %. На что Капица заметил, что поскольку в лаборатории насчитывается 30 исследователей, его присутствия никто не заметит, так как в процентном отношении он будет в пределах допустимых ошибок. Этот находчивый ответ открыл Капице дверь в лабораторию Кавендиша и вскоре он стал одним из любимых сотрудников Резерфорда, настолько, что ему позволялось открыто называть Резерфорда “Крокодилом” за то, что тот имел привычку, выдвинув челюсть вперед, целеустремленно двигаться к решению научных проблем.

Очень скоро Капица стал членом Тринити-колледжа, где он получил должность исследователя, а в 1929 году был избран членом Королевского общества. Его работа шла успешно благодаря изобретению новой технологии для исследования малых частиц в сильном магнитном поле. Кроме того, он проводил очень элегантные опыты с гелием при очень низких температурах. Но, к сожалению, во время одного из регулярных посещений СССР в 1934 году он не получил разрешения вернуться в Кембридж и должен был до конца своей жизни оставаться в Москве, где он продолжал свои исследования в новом Институте физических проблем, куда были переданы изобретенные им в Кембридже инструменты. Только в 1966 году, через 32 года отсутствия, он вернулся в Англию для получения памятной медали Резерфорда в Институте физики. Я имел удовольствие беседовать в это время с ним в Чёрчилль-колледже, где его друг Джон Кокрофт стал мастером. В 1974 году Капица был избран почетным членом этого колледжа. А в 1978 году он был награжден Нобелевской премией за работы по физике низких температур. Капица умер в Москве в 1984 году в возрасте 87 лет.

В 1924 году Россию покинул Абрам Самойлович Бесикович. Поработав год в Дании, он приехал в Англию, где при поддержке знаменитого математика Д. Харди он получил возможность работать в Кембридже. Здесь в 1927 году он получил должность лектора, а в 1950 году удостоился престижного поста профессора математики. Через три года после прибытия в Кембридж он был избран членом Тринити-колледжа и здесь в течение последующих сорока лет оставался популярной личностью. Одна из его особенностей состояла в том, что он не признавал в английском языке артиклей. Иногда это служило поводом для насмешек над его речью. “Джентльмены, – сказал на одной из своих лекций Бесикович, – 50 миллионов англичан говорят по-английски так, как говорите вы, но 500 миллионов русских говорят по-английски так, как говорю я”. После этого насмешки прекратились.

Я вспоминаю взволнованное выступление Бесиковича в 1949 году на собрании членов Тринити-колледжа. Он выступал в защиту липовых деревьев в связи с тем, что кто-то из молодых членов колледжа предложил их пересадить. Он всегда очень заботился о состоянии парка в колледже, и в течение всего военного времени с 1939 по 1945 год, когда было мало садовников, его можно было видеть помогающим стричь траву с помощью маленькой ручной косилки. Характерно было и то, что после своей смерти в 1970 году он завещал часть своего состояния тем, кто убирал его комнату в колледже.

В 1938 году, будучи студентом, я встретил в Тринити-колледже еще одного русского – Дмитрия Дмитриевича Оболенского. Он получил образование отчасти во Франции, отчасти в Англии, и в отличие от многих русских, с которыми я встречался, говорил на прекрасном английском языке без всяких ошибок. Вскоре он стал ведущим авторитетом в области средневековой истории Западной Европы, в особенности по проблемам религии и культуры. После блестящего окончания университета он на короткое время становится преподавателем русского языка и литературы в Кембридже, но в 1950 году ему предлагает преподавательское место Оксфорд, где он получает должность и звание профессора. Но я с удовольствием вспоминаю, что в 1991 году кембриджский Тринити-колледж сделал его своим почетным феллоу.

Нет необходимости говорить о том выдающемся вкладе, который эти русские внесли в кембриджскую науку, но что объединяет их всех в моей памяти – это их исключительное дружелюбие и личное очарование. Я надеюсь, что в будущем еще встречу подобных людей, представляющих Россию».

Так Ричард Кейнс оценивает роль русских ученых в Кембридже. Он показал мне рисунки, на которых была изображена его русская тетка Лидия Лопокова. Сохранились многочисленные портреты Лидии Лопоковой, написанные многими художниками. Очевидно, ее яркий и независимый характер, манера говорить и танцевать привлекали художников. Одним из них был Пикассо. Его первые рисунки Лопоковой относятся к 1917 г., когда дягилевская труппа находилась в Италии. На рисунке, сделанном зелеными чернилами, он изображает ее вместе с Мясиным и Дягилевым. Замечательный ее портрет карандашом Пикассо нарисовал в 1919 г. в Лондоне. В это же время он сделал рисунок, изобразив ее и Мясина танцующими канкан. Наконец, он прислал из Нью-Йорка экспрессивный рисунок танцующей Лидии, сделанный на обороте ресторанного меню. Эти рисунки до сих пор хранятся в доме профессора Ричарда Кейнса в Кембридже, который мне довелось посетить.

Людвиг Витгенштейн – попытка бегства в Россию

Другой человек, о котором в Кембридже хранится добрая память, – философ Людвиг Витгенштейн (1889–1951). В Кембридже я постоянно находил места, где он бывал, и людей, которые помнили и спорили о нем. Это был самый крупный мыслитель прошлого века в Англии. И что самое интересное, он чуть не стал русским мыслителем. Во всяком случае, он собирался перебраться из Кембриджа в Москву. Об этом хотелось бы рассказать поподробнее.

Витгенштейн покоится на кладбище «Всех душ». А голос, услышанный мной ночью в Оксфорде, говорил мне, что я ответствен за «все души». Поэтому в Кембридже я занялся изучением биографии философа. Благо я хорошо знал директора архива Витгенштейна, который любезно предоставил мне возможность работы над его материалами.

Кембридж до сих пор хранит память о Витгенштейне. Здесь, на улице Гранчестер, в оригинальном здании авангардистского типа расположен представительный архив Витгенштейна. Это здание, спроектированное архитектором Колином Уилсоном, который интересовался идеями Витгенштейна, в 1991 г. было подарено архиву. В нем хранятся его рукописи, книги, фотографии, письма, фильмы – всего около 10 тысяч единиц хранения. Директором и организатором архива является выпускник Кембриджа доктор Майкл Нидо, с которым я хорошо знаком.

Архив Витгенштейна был основан первоначально Тюбингенским университетом. Но затем он переехал в Кембридж, поскольку основные материалы, связанные с Витгенштейном, принадлежали библиотеке Тринити-колледжа, а остальное находилось в Бодлеанской библиотеке Оксфорда и Национальной библиотеке Австрии в Вене.

Основная цель кембриджского архива заключается в публикации рукописей Витгенштейна. В настоящее время уже опубликовано восемь томов и в ближайшее десятилетие планируется издать еще 24. Кроме того, архив является международным центром изучения наследия Витгенштейна, в нем проводятся семинары и дискуссии для исследователей, которые приезжают в кембриджский архив со всего мира.

Я работал в этом архиве, знакомился с рукописями и с новыми изданиями. На основе этих исследований я напечатал несколько статей. Думаю, что самое интересное и до сих пор малоизученное в биографии философа – это его поездка в Россию. Но прежде чем перейти к этой истории, следует напомнить основные факты биографии Витгенштейна.

О жизни и философии Витгенштейна написаны сотни книг. В них подробно исследована биография этого выдающегося мыслителя, оказавшего огромное влияние на европейскую философскую мысль. Но пока что темным пятном в этих исследованиях остается поездка Витгенштейна в Россию. В своих публикациях о Витгенштейне, в книге об истории Кембриджа, в статье «Людвиг Витгенштейн: поездка в Россию», опубликованной в журнале «Вопросы философии» (2003, № 5), я попытался прояснить этот момент в биографии Витгенштейна.

Очевидно, что его визит в Россию не был просто туризмом, продиктованным любопытством к тому социальному эксперименту, который проводила страна «победившего социализма». Витгенштейн не был аполитичным человеком, скорее всего, он был принципиально антиполитиком. Большинство склоняется к тому, что желание Витгенштейна приехать в СССР и остаться здесь жить было продиктовано толстовским мотивом бегства от мира и хождения в народ. Австрийская утопия, связанная с учительством в сельской школе, не удалась. Витгенштейн намеревался испробовать новую утопию, на этот раз русскую. Витгенштейн планировал поехать в Россию, чтобы выяснить возможность остаться в СССР навсегда. Он не скрывал этого намерения перед друзьями. Очевидно, эта мысль о переселении в Россию была скорее не политическим, а моральным актом. Фаня Паскаль писала по этому поводу:

«По-моему, причины его желания поехать в Россию были связаны не с политическими и социальными интересами, а по большей части с моральным учением Толстого и духовными идеями Достоевского»[56].

Любопытно, что идея поездки в Россию высказывалась Витгенштейном еще раньше, задолго до 1935 г. Еще в сентябре 1922 г. он писал в одном из своих писем: «…по-прежнему в моей голове вертится одна мысль – о возможном бегстве в Россию». Так что через 13 лет он готовится к реализации того, о чем думал уже давно.

Витгенштейн тщательно готовился к поездке. С помощью русской студентки Фани, жены социалиста Роя Паскаля, он изучает в Кембридже русский язык, составляет свой собственный словарик русского языка, читает Достоевского и, как сообщает Паскаль, переводит на русский язык сказки братьев Гримм. Витгенштейн готовился к поездке в Россию со своим учеником Френсисом Скиннером, с которым он познакомился в 1931 г. и дружил до его неожиданной смерти в 1941 г. Скиннер был хорошим математиком, он получил степень бакалавра в Тринити-колледже. Он придерживался левых взглядов и записался добровольцем воевать на стороне республиканцев в Испании. Но по состоянию здоровья он не смог поехать ни в Испанию, ни в Россию. Тем не менее оба они взяли несколько уроков разговорного русского языка.

Далее, следовало получить разрешение на эту поездку от советских властей. В этом Витгенштейну огромную помощь оказал экономист Джон Мейнард Кейнс, который был хорошо знаком с советским послом в Лондоне Иваном Майским. 30 июня 1935 г. Витгенштейн обращается к Кейнсу с просьбой рекомендовать его Майскому.

Кейнсу не нравилась идея Витгенштейна уехать работать в Россию, он нужен был ему в Кембридже. Но Кейнс честно отозвался на просьбу Витгенштейна. Он послал рекомендацию, о которой тот просил его, послу Ивану Майскому. Более того, Джон Мейнард встретился с сотрудником посольства, помощником посла С. И. Виноградовым, который сказал, что как философу Витгенштейну было бы трудно получить приглашение от какого-то советского учреждения, но будет хорошо, если Витгенштейн будет владеть какой-то технической или медицинской квалификацией. Кейнс сообщает обо всем этом Витгенштейну, который получает возможность собеседования с Виноградовым. Как сообщает Витгенштейн, Виноградов был «чрезвычайно осторожен» в разговоре и ничего не обещал. Поэтому Витгенштейн планирует встречу с послом Майским, чтобы просить у него рекомендацию для двух учреждений – Института Севера в Ленинграде и Института этнических меньшинств в Москве (имеется в виду Институт малых народностей, который позднее превратился в Российский институт культуры). Он бы хотел получить от Майского не столько официальную, сколько неофициальную рекомендацию. Говоря об этом в письме от 6 июля 1935 г. к Кейнсу, Витгенштейн пишет:

«Я уверен, что вы отчасти понимаете причины, почему я хочу ехать в Россию, и я признаю, что отчасти они нехороши и даже ребячливы (bad and even childish), но в то же время верно, что за всем этим существуют глубокие и даже хорошие (deep and even good) причины»[57].

Сегодня можно только догадываться, что имел в виду Витгенштейн в этой чрезвычайно противоречивой характеристике его мотивов поездки в Россию. Быть может, он не очень уверенно чувствовал себя в Кембридже, так как его договор с Кингз-колледжем завершался. Но очевидно, существовали более глубокие, моральные и политические мотивы. Витгенштейн, несомненно, боялся прихода фашизма, и его поездка в Австрию убедила его в этом.

Так или иначе, встреча с Майским состоялась и оказалась многообещающей. В своем письме к Кейнсу Витгенштейн сообщает, что Майский был «определенно благорасположен и в конце беседы обещал сообщить адреса людей в России, которые могли бы сообщить мне нужную информацию. И он не сказал, что мне не стоит попытаться получить разрешение на жительство в России»[58].

12 cентября 1935 г. Витгенштейн приезжает в Ленинград, где он посещает Институт Севера и встречается с профессором философии Ленинградского университета Татьяной Николаевной Горнштейн. В Москве он встречается с Софьей Александровной Яновской, специалистом по математической логике. С ней он подружился, несмотря на то что при первой же встрече она с марксистской прямотой посоветовала ему больше читать Гегеля. Но Яновская вела себя по отношению к Витгенштейну по-дружески. Она не удержалась от восклицания – «Так это что, великий Витгенштейн?» В своих отчетах в Институте философии Яновская сообщила, что Витгенштейн якобы интересовался диалектическим материализмом. Это явное преувеличение. Он никогда не интересовался марксизмом, хотя есть сведения, что он читал первый том «Капитала» Маркса. Об Энгельсе он ничего не слыхал, а как сообщает его студент А. К. Джексон, о Ленине он отзывался как о «гении и философском примитиве». В беседе с М. Друри он говорил о Ленине:

«Конечно, то, что Ленин писал о философии, – это абсурд, но, в конце концов, он хотел что-то сделать. У него совершенно замечательное лицо, отчасти с монгольскими чертами. Разве это не удивительно, что, несмотря на их мнимый материализм, русские пытаются сохранить тело Ленина навеки?»[59]

В общем, Витгенштейн имел о марксизме самые поверхностные сведения и никогда не пытался углубить свои знания об этом предмете.

Очевидно, Яновской принадлежит идея получить заведование кафедрой философии, но не в Москве, а в Казани. Непонятно, почему именно Казань могла стать местом возможной работы Витгенштейна, не потому ли, что здесь учились его любимый Лев Толстой и «философский примитив» Владимир Ульянов?

Витгенштейн довольно быстро вернулся в Кембридж, он провел в России около 20 дней. Уже 18 сентября он посылает Муру открытку с видом Кремля и пишет в ней:

«Я вернусь в Кембридж примерно через две недели. Я постараюсь что-нибудь приготовить к публикации. Бог его знает, хорошо это или плохо, но я останусь в Кембридже на весь академический год и буду читать лекции. Если Вы не против, пожалуйста, объявите о моих лекциях»[60].

По возвращении в Англию он редко рассказывал о своей поездке в Россию. Но не существует никаких оснований полагать, что он был разочарован ею. Он постоянно положительно отзывался о России, высоко оценивал систему образования, а главное – восхищался тем, что не видел в России безработных. Даже сталинизм не представлялся Витгенштейну большой опасностью. Так что, по всей видимости, находясь в Кембридже, Витгенштейн ожидал приглашения на работу в Россию и переписывался по этому поводу с Яновской. Он посылает ей инсулин для лечения диабета. И в 1937 г., уже через два года после поездки в СССР, он замечает в письме Полу Ингельману: «Бог знает, что со мной станет, пожалуй, я должен поехать в Россию»[61].

Но, похоже, время работало против этого. В 1936 г. в Москве начались судебные процессы – Сталин избавлялся от своих друзей по революции, опасаясь возможных конкурентов для своей диктатуры. А в 1939 г. заключается печально знаменитый пакт Молотова – Риббентропа, на подписании которого присутствует Сталин как истинный организатор союза с Гитлером.

Так и не воплотилась утопическая идея Витгенштейна переехать в СССР и стать если не заведующим кафедрой философии, то хотя бы врачом в какой-нибудь местной больнице, чтобы по-толстовски помогать больным и сирым людям. Отчасти эта потребность реализовалась, когда во время войны Витгенштейн добровольно работал в лондонском госпитале, приезжая из Лондона читать лекции в Кембридж. Надо только радоваться тому, что это переселение не состоялось. Учитывая, сколько иностранцев безвинно погибло в сталинских лагерях, нетрудно предположить, что случилось бы с Витгенштейном, если бы он остался в России на более долгое время.

Тем не менее Витгенштейн навсегда остался любителем и поклонником русской культуры, философии и литературы. В Кембридже он дружил с Николаем Бахтиным, русским филологом и теоретиком литературы, братом известного теоретика литературы М. М. Бахтина. Именно Бахтин придумал название для следующей книги Витгенштейна «Философские исследования». Переписка между ними, так же как и воспоминания Фани Паскаль, опубликованы сегодня на русском языке.

Несмотря на то что о поездке Витгенштейна в Россию написано довольно много статей, многое в этой истории остается неясным. Прежде всего недостаточно исследованы мотивы и цели поездки. Что имел в виду Витгенштейн, когда в письме к Кейнсу он писал о «плохих и даже ребячливых» и «глубоких и даже хороших» целях поездки? Было ли это попыткой бегства от западной культуры, или это было поиском новой культуры?

Очевидно, в России Витгенштейн видел что-то новое, что противостояло общей картине шпенглеровского «заката Европы». Eще в 1931 г. в «Смешанных заметках» он писал, что «дух западной цивилизации, выраженный в индустрии, архитектуре, музыке, фашизме и социализме нашего времени», чужд ему, что он не понимает и не принимает целей этой цивилизации, смысл которой может быть выражен одним словом – «прогресс». Россия как своеобразный культурный тип воспринималась Витгенштейном как нечто внеположное западной цивилизации.

В одной из бесед, когда речь зашла об американской культуре, он сказал:

«Что мы можем дать американцам? Нашу наполовину умершую культуру? Американцы до сих пор не имеют культуры. Но у нас они ничему не могут научиться… А вот Россия – здесь страсти что-то обещают»[62].

Очевидно, что поездка в Россию означала для Витгенштейна не только бегство от западной цивилизации, но и поиски иного типа культуры, который он видел в России.

Дела в Европе шли всё хуже. Австрия после захвата Германией становилась недоступной для проживания страной. Об этом предупреждает Витгенштейна его итальянский друг, экономист Пьеро Сраффа. Сраффа рекомендовал Витгенштену получать английское гражданство и просить Кейнса помочь найти работу в Кембридже. Летом 1938 г. Витгенштейн представил документы на получение английского гражданства.

В 1939 г. Джордж Мур, возглавлявший кафедру философии (она называлась кафедрой моральных наук), уходит на пенсию и рекомендует избрать на свое место Витгенштейна. Это избрание было непростым, так как Витгенштейн был известен своей нетерпимостью и экстравагантным поведением. Чарльз Броуд, член философского факультета, не испытывавший больших симпатий к Витгенштейну, должен был признать: «Не избрать на это место Витгенштейна – это всё равно что не дать Эйнштейну кафедру физики». Большую роль в избрании Витгенштейна заведующим кафедрой сыграл Мейнард Кейнс. В результате 11 февраля 1939 г. Витгенштейн получает кафедру и звание профессора, а 2 июня – английский паспорт. Должность заведующего кафедрой философии Витгенштейн занимает до 1947 г.

Известно, что Витгенштейн был чрезвычайно категоричен в своих суждениях, он постулировал их как аксиомы и требовал, чтобы их признавали все его слушатели. В этом смысле показательна его дискуссия с австрийским философом Карлом Поппером. На семинар, руководимый Витгенштейном, был приглашен Поппер, который преподавал в Новой Зеландии. Речь шла о всеобщих философских суждениях. Поппер доказывал правомочность подобных суждений, Витгенштейн категорически отрицал их и при этом помахивал кочергой, взятой у камина. Витгенштейн спросил Поппера: «Приведите мне пример подобных суждений». Поппер ответил: «Пожалуйста. Нельзя угрожать приглашенному лектору кочергой». В ответ Витгенштейн хлопнул дверью и удалился. Этот эпизод кембриджской истории получил название «Кочерга Витгенштейна». На эту тему двое английских журналистов – Дэвид Эдмондс и Джон Айдиноу – написали занимательную книгу, рассказывающую о столкновении двух философских умов.

Интерес к философии Витгенштейна высок во многих странах мира, включая Россию, где о нем издано много интересных исследований. Совершенно очевидно, что Витгенштейн принадлежит всей европейской культуре ХХ в., но не менее очевидно, что в его работах отражаются традиции философской и интеллектуальной культуры Кембриджа.

Витгенштейн умер в Кембридже от воспаления предстательной железы. Последние свои дни он проводил в здании, расположенном рядом с Чёрчилль-колледжем. Я постоянно смотрю на его окна, проходя мимо этого здания. Дух Витгенштейна витает над Кембриджем. Очевидно, он по-прежнему что-то значит для современной молодежи, которая приходит на его могилу.

Витгенштейн похоронен на тихом тенистом кладбище на проезде «Всех душ», о котором я уже говорил. Я обнаружил могилу Витгенштейна случайно. Это была очень скромная мраморная доска, лежащая на земле. Когда я впервые посетил кладбище, могила была в плохом состоянии, плита была засыпана землей, текст на ней плохо читался. Помню, расстроенный, я рассказал об этом кембриджским друзьям. Надо отдать им должное, через несколько дней могила Витгенштейна была в полном порядке.

На родине Дилана Томаса

Находясь в Кембридже в 1992 г., я попытался найти преподавательскую работу в одном из университетов. Благо информация о вакансиях публикуется в газетах. Я послал свои документы по нескольким адресам. В конце концов, я получил предложение занять место приглашенного (visiting) профессора кафедры искусства в Институте высшего образования в городе Свонзи, Уэльс. Об этом сообщил мне декан факультета искусств Билл Гаскинс. Это приглашение было действительно только на один год.

К этому времени у меня уже были хорошие друзья в Уэльсе – Мартин и Сюзен Сэндс. Мы познакомились с ними в Лондоне, в день, когда Мартин вышел на пенсию и они собирались незамедлительно отправиться в путешествие. Мы выпили по чашке чая в знаменитом магазине колониальных товаров «Barnum and Mason» на Пикадилли. Мартин в прошлом был военным моряком, капитаном корабля, а Сюзен – художником и графиком. После получасового знакомства они ушли, оставив нам свою машину и ключи от нее. Это был царский подарок, которым я был несколько огорошен. Ведь я никогда не управлял машиной с правым рулем, не знал Лондона и даже не имел карты города. Тем не менее мы каким-то чудом выбрались из города и две недели путешествовали по стране. Эта история была характерна для Сэндов. Они всегда приходили на помощь в трудные минуты. С тех пор мы стали хорошими друзьями. Сэнды жили в Уэльсе, в районе старинного города Пембрук, откуда пошла династия Тюдоров. Мы часто навещали впоследствии их сельский дом.

Получив приглашение в Свонзи, я купил машину, старую черную «Ауди-100». Никто не знал, сколько тысяч миль она прошла. Владелец не давал мне гарантий, что она будет работать. Но она двигалась. Наступил день, когда мы расстались с женой. Она поехала в аэропорт, чтобы вернуться в Москву, а я направился по шоссе М-4 в Свонзи. Дорога была замечательной, но после Кардиффа началась жуткая гроза, видимость снизилась до 20 метров. Это был кромешный ад. Не помню, как я добрался до города.

Мне сразу понравился Свонзи, университетский город, расположенный на юго-западной оконечности Уэльса. Английское слово «Swansea» звучит как знакомое русскому уху «Лебединое озеро», но на самом деле не имеет ничего общего ни с лебедями, ни с озером, ни с балетом. Скорее всего, это название происходит от норманнского «Swain’s eye» (глаза Свайна), превратившегося впоследствии в «Свонзи».

В начале XX в. Свонзи был индустриальным городом. Из его порта уходили пароходы, груженые углем и металлом. На западной оконечности города, на живописном полуострове Мамблз жили богатые и очень богатые люди. Бедный и рабочий люд селился ближе к порту на узких улочках, взбирающихся круто в гору.

Теперь угольная промышленность исчезла. Свонзи превратился скорее в туристический город, куда приезжают на летний отдых. Но в нем есть университет и институт, куда я поступил. Город этот имеет свою историю. В центре его стоял старинный норманнский замок, но в него во время войны попали немецкие снаряды. В этом городе родился известный поэт Дилан Томас, о котором я расскажу позже. Институт находился на самой высокой точке города, стоящего на холме. Отсюда открывался вид на залив и полуостров Мамблз. Институт представлял собой викторианское здание из красного кирпича. Рядом с учебным корпусом было общежитие. Я получил кабинет с компьютером и вскоре приступил к своим обязанностям.

Мы рассчитывали, что Лена, моя жена, вскоре вернется ко мне. Но посольство не давало ей визу в течение полугода. Всё это время я вынужден был оставаться без семьи. Два обстоятельства помогли мне пережить одиночество. Во-первых, теннисный клуб, в котором я нашел друзей – Лена Роудена, Терри Литтл, Ричарда Шервуда. С ними мы регулярно сражались на теннисном корте, а потом пили пиво, разговаривали. Я очень обязан моим друзьям-теннисистам. Потом я отблагодарил их, привезя 20 человек в Москву, где их принимал теннисный клуб в Подмосковье. А во-вторых, мои друзья Сэнды жили неподалеку, в 60–70 милях. В конце недели я приезжал к ним и возвращался в Свонзи только в понедельник. Благодаря Сюзен я узнавал больше об английском искусстве, как классическом, так и современном.

Уэльс – это золотое место для английских художников. Многие из них бросали Лондон, чтобы жить на берегу моря и рисовать живописную природу края с его замками, скалами, морскими приливами и отливами. Здесь я познакомился с художником, носящим итальянское имя, – Артуром Джирарделли. Он получил художественное образование в Оксфорде и Лондоне, а затем перебрался в Пембрукшир. Купив брошенное здание школы, он превратил его в мастерскую и выставочную галерею «Золотой ястреб». Она находилась недалеко от танкового полигона, где упражнялись в стрельбе из пушек. Периодически домик вздрагивал от очередного залпа танковых пушек. Но зато кругом не было никаких поселений, только дюны, скалы и море.

Когда я познакомился с ним, он возглавлял группу художников, которая называлась «Группа 56 Уэльс». Члены этой группы регулярно выставлялись вместе, демонстрируя стиль и достижения валлийского искусства. Артур Джирарделли попросил меня написать каталог для этой выставки. Для этого надо было объехать около 20 мастерских, разбросанных в разных местах полуострова. Я охотно взялся за эту работу, она позволяла познакомиться с художниками персонально, а не по каталогам. Среди членов группы были незаурядные художники – Питер Прендергаст, Глен Джонс, Том Пайпер, Уильям Уилкинс, Девид Тинкер, Джозефин Кой. В результате я написал каталог, назвав его «Уэльсские образы и образ Уэльса». В этом каталоге я попытался объяснить особенности валлийской природы и валлийского искусства, употребив термин «Wеlshness» как аналог того, что определяется словом «Englishness». Выставка успешно прошла в художественной галерее Кардифа. Позднее, уже в Москве, я опубликовал статью об искусстве Уэльса, очевидно, первую статью на эту тему на русском языке (Искусство Уэльса сегодня // Творчество. 1994. Лето – осень).

После шести месяцев ожидания приехала моя жена, которой наконец выдали визу. Мы получили комнату с огромным балконом и чудесным видом на море. Нигде, даже в Венеции, я не видел таких красочных восходов и заходов на море. На этом балконе мы организовывали вечеринки с русским борщом, на которых приглашали наших друзей. Наша жизнь была наполнена встречами, посещениями музеев, выставок.

Большим открытием для нас было посещение деревни Хэй-он-Вай. Эта деревня представляет собой сеть букинистических магазинов. Здесь всё подчинено книге. Сюда приезжают туристы, чтобы днями рыться в книжных развалах и находить неожиданные издания. Это какой-то книжный Байрёйт, книжное царство, утопическая страна Гутенберга. Основал этот бизнес человек, который купил развалины норманнского замка и объявил деревню независимым королевством, благо она находится на границе Уэльса и Англии. Ничего подобного нет во всем мире. Я привез оттуда десяток замечательных книг.

Мы много путешествовали по берегам Уэльса. Однажды мы приехали в городок Манорбир, где высятся руины замка, основанного в VII в. Мы шли по тропинке, вьющейся над морем. Впереди нас шла женщина с собакой. Мы помогли ей перенести собаку через изгородь. Она спросила нас:

«Вы иностранцы? Откуда вы?»

«Мы русские…»

«Правда? Нам нужны здесь русские. А что вы здесь делаете?»

«Мы в гостях у наших друзей-художников».

«Да? Мой муж тоже немножко художник. Не хотите зайти к нам в гости?»

Так, совершенно случайно, мы познакомились с Филипом Саттоном, действительным членом Королевской Академии художеств. Даму с собакой звали Хэзер. Саттон рисовал большие пейзажи сочными, импрессионистичными красками. Он тоже бросил дом в Лондоне, чтобы жить на природе. Филип был поклонником Шекспира и рисовал много сюжетов на шекспировские темы. В разговоре выяснилось, что он считает лучшей постановкой Гамлета фильм Козинцева с Иннокентием Смоктуновским. И очень обрадовался, узнав, что Смоктуновский наш сосед по загородному дому и что мы дружим с ним.

С Филипом и Хэзер мы дружим до сих пор, часто у них бываем. У них была замечательная библиотека, которой я часто пользовался. Нас связывал с Филипом не только интерес к живописи, но и любовь к Шекспиру, которого он превосходно знал и часто иллюстрировал. Помню, как однажды мы смотрели постановку «Генриха V» под открытым небом, на развалинах старинного замка. Шел проливной дождь. Актеры и публика были совершенно мокрыми, струи воды стекали и с тех, и с других, но никто не покинул спектакля. Благо можно было согреваться во время антрактов красным вином.

Во время моей жизни в Свонзи я много раз посещал мемориальный центр поэта Дилана Томаса. Там существует экспозиция, рассказывающая о его жизни, там продаются его книги и книги о нем. Позже я обнаружил, что чуть ли не каждый день проходил мимо дома, где он родился и провел свое детство.

Сознаюсь, поначалу я мало знал о жизни и творчестве Дилана Томаса. Но со временем я узнал о нем больше и стал его поклонником. Теперь я с уверенностью могу сказать, что Дилан Томас – выдающийся валлийский поэт. Своей поэзией он возвел маленький Уэльс в ранг мировой поэтической державы. Конечно, Дилан Томас писал на английском языке, но в своей поэзии он отразил многие образы валлийской народной мифологии, народные предания, традиции, образы и национальные характеры. Поэтому, немотря на то что поэт много работал в Англии – в Лондоне, а затем в США, где получил широкую известность как поэт и драматург, он является прежде всего национальным поэтом.

Дилан Томас сложно относился к городу, в котором он родился. Ему принадлежит парадоксальная, но довольно меткая метафора, адресованная ему, – «безобразно-милый город» (ugly-lovely town). Действительно, в этом городе, как в прошлом, так и сейчас, сочетаются красота и убожество, живописное и прозаически-банальное. Город расположен на живописных холмах, откуда открывается прекрасный вид на залив. Но с другой стороны, этот город – средоточие нищеты и убогости. Когда-то в нем жили шахтеры, но шахты закрылись и в городе поселились нищета и безработица. В убогих кварталах, контрастирующих с величавыми пейзажами, ютятся безработные, эмигранты, бедняки. Отсюда – скука, насилие, воровство, мещанство.

Должен сказать, что всё это я почувствовал на себе. Именно в Свонзи с охраняемой университетской стоянки у меня угнали машину. Ее нашли в сильно изуродованном виде на следующий день. А всё потому, что на машине были лондонские номера.

Эти контрасты, очевидно, имел в виду Дилан Томас, когда называл этот город «безобразно-милым». Он не мог не признать Свонзи «милым» городом, ведь здесь прошли его годы юности, воспоминания детства и юности остались в его творчестве на всю жизнь.

Дилан Томас родился 27 октября 1914 г. в Свонзи на улице Комдонкин-драйв, 5. Из окна дома открывался живописный вид на залив, а напротив начинался небольшой городской парк, в котором Дилан впервые почувствовал потребность писать стихи. В этом доме он провел 20 лет своей жизни и написал три четверти своих произведений. Я в течение года проходил через этот парк, мимо дома Дилана Томаса.

Его отец Дэвид Томас окончил университетский колледж в Аберсвиче и был преподавателем английского языка и литературы. Он читал сыну пьесы Шекспира. Поэтому еще в детстве Дилан проявлял интерес к литературе. В 1925 г. он поступает в грамматическую школу, но, не окончив ее, в 1931 г. становится репортером вечерней местной газеты. Работа в газете послужила трамплином для его переезда в Лондон, где он быстро становится одним из ведущих поэтов молодого поколения. Одним из первых опубликованных им поэтических произведений была поэма «И смерть не будет властна». Можно удивляться зрелости девятнадцатилетнего поэта, который размышляет о смерти как истинный философ-стоик:

И смерть не будет властна,

И мертвые и голые, те люди в одно сольются

С человеком в ветре и в западной луне;

Когда их кости обглоданы и чисты будут и превратятся в прах,

И на локтях у них и на ногах зажгутся звезды;

И хотя они безумны, рассудок возвратится к ним,

Хотя уйдут они под воду, затем поднимутся вспять,

Хотя влюбленные друг друга потеряют, любовь останется;

И смерть не будет властна.

(Пер. Ю. Комова)

Молодой поэт публикует один за другим несколько поэтических сборников: «18 поэм» (1934), «24 поэмы» (1936), «Карта любви» (1939). Несколько сборников его поэзии появляется и в США. В течение одного десятилетия Томас становится известным поэтом как в Европе, так и в США.

Переезжая в Лондон, Дилан Томас не теряет связи с Уэльсом. Фактически он живет между Лондоном и Уэльсом. В 1937 г. Дилан женится на Кэтлин Мак-Намара, и молодожены находят пристанище в небольшой рыбачьей деревушке Ларн в районе Кармартена, и эта деревушка надолго становится предметом его поэтических и прозаических изображений. Именно она является прототипом Лареггиба, города, который изображается в пьесе «Под сенью Молочного леса». Дилан покидает Ларн только в 1943 г., когда получает работу на лондонском радио. В Лондоне он много работает для кинематографа, готовя сценарии документальных фильмов. В 1949 г. он возвращается в Уэльс и живет последние четыре года своей жизни в Ларне, в доме на высоком берегу у океана – «Ботхаузе». Рядом с домом Дилан строит маленький деревянный сарай, в котором он, глядя из окна на море, пишет свои стихи.

В послевоенные годы Дилан Томас совершает три поездки в США – в 1950, 1952 и 1953 гг. Эти поездки стимулировали его творчество. Он много ездил по стране, выступал с лекциями в Колумбийском университете Нью-Йорка, в университетах Флориды, Чикаго, Сан-Франциско. Здесь он встречался со своими коллегами по перу – Уистеном Оденом, Кристофером Ишервудом, Джоном Давенпортом. Американской публике нравился темпераментный валлийский поэт, который перед лекцией говорил о себе: «Я – валлиец, пьяница и любитель человечества, в особенности его женской половины». В США Дилан Томас много работал и много зарабатывал – ведь у себя на родине он постоянно нуждался в деньгах.

Но Америка во многом была ответственна за раннюю гибель поэта. Здесь Дилан чувствовал необходимость играть роль преуспевающего поэта, которому во всем сопутствует успех и которому море по колено. Он неумеренно пил, стремясь установить рекорд по количеству виски, выпиваемого зараз. Неумеренная работа вкупе с неумеренной выпивкой привели к трагедии. Ему делали уколы кортизола, и врач предупреждал, что при этих уколах нельзя принимать алкоголь. Но Дилан продолжал пить, хотя комбинация кортизола и алкоголя действовала разрушительно на организм. В результате он впал в кому и умер в больнице, не приходя в сознание, 9 ноября 1953 г. Его похоронили в Ларне на кладбище Св. Мартина.

Смерть наступила через несколько дней после того, как ему исполнилось 39 лет. Незадолго до этого он завершил работу над пьесой для радио «Под сенью Молочного леса», которая прозвучала в эфире уже после его неожиданной смерти.

Эта радиопьеса представляет картину жизни маленького приморского городка в Уэльсе в течение 24 часов. За это время не происходит ничего существенного, все персонажи, а их более двадцати, заняты своей повседневной жизнью: торгуют, рыбачат, судачат, гадают, мечтают, сочиняют стихи, пьют пиво, любят или ненавидят друг друга. Фактически это микрокосм вселенной, в ней обитают разные люди, как бедные, так и богатые, живые и мертвые, юные и старые, умные и глупые, ленивые и одержимые какой-нибудь идеей, эксцентричные и обыденные, поэты и лавочники. Но все в целом они составляют гармоническое целое, одержимое жаждой жизни, проникнутое витальной энергией, выражающее дух нации, ее достоинства и недостатки, пороки и добродетели.

Можно с полным правом сказать, что эта пьеса – вершина творчества Дилана Томаса. Она необычна по жанру. Ее действие происходит в маленьком городке в Уэльсе в течение одного дня, начиная с середины ночи до середины следующей ночи. Название городка вымышленное – «Лареггиб» (Llareggub). Если прочитать его задом наперед, то получится английское слово «Bugger all», что означает «еретики все» (англ. bugger происходит от слова bulgarus – еретик, содомит).

Проза пьесы поэтична, в ней чувствуется определенный ритм, поэтические ассоциации, а иногда прямые цитаты из Шекспира, Чосера, Германа Мелвилла, Джеймса Джойса, Ли Мастерс и популярных детских стихотворений, она насыщена пышными гирляндами образов, сравнений, метафор, аллитераций. Поэтических вставок в драматический текст сравнительно немного, их около десяти, но они прекрасно иллюстрируют характер персонажей и смысл драматических коллизий. Поэтому поэзия легко переходит в прозу, а проза читается как поэтическое произведение, имеющее ярко выраженное музыкальное звучание. Поэтому всё это произведение в целом чрезвычайно поэтично, оно может быть названо стихотворением в прозе.

Но, пожалуй, главная особенность текста «Под сенью Молочного леса» – его нескончаемый юмор. Он пронизывает всю пьесу. Иногда этот юмор перерастает в сатиру, в гротескные образы и карикатуру: Орган Морган превращается в пеликана, заглатывающего рыбу, перед читателем предстает портрет женщины с бюстом в обеденный стол, покрытый скатертью, эротические мечты Госсамер Байнон рождают образ маленького человечка с пушистым хвостом. Но в целом юмор, царящий в пьесе, создает атмосферу языческого обожествления природы, оптимистического приятия жизни и любви к человеку, несмотря на все его недостатки. Все персонажи пьесы разные по характеры – добрые и злые, открытые и лицемерные. Но они не разделяются по принципу греховных и добродетельных. «Мы не ангелы, но мы и не бесы», – говорит в своей поэтической молитве к Богу преподобный Эли Дженкинс. И он просит у Бога снисхождения, в конце концов, должно же быть у Создателя чувство юмора, позволяющее снисходительно относиться к своим творениям.

Это юмористическое, но не лишенное трагического, восприятие жизни прекрасно передает фраза проститутки Полли Гартер: «О, разве жизнь не ужасна, слава тебе господи».

«Под сенью Молочного леса» была поставлена только после смерти Дилана Томаса на радио в январе 1954 г. Впоследствии она была записана на кассету в исполнении известного актера Ричарда Бартона, который мастерски читает, сохраняя валлийский акцент Дилана Томаса.

Для русского читателя это произведение может ассоциироваться с творчеством Марка Шагала, у которого, так же как и у Дилана Томаса, превалируют фантазия, юмор, образы народного быта, ставшие символами религии и великой философии жизни. Я попросил английского профессора Арфона Риза, знающего русский язык, посмотреть мой перевод перед печатью. Он сделал ряд замечаний, но перевод похвалил.

«Я прочел Ваш перевод “Под сенью Молочного леса” с большим интересом. Мне кажется, Вы верно ухватили дух этой поэмы и ее юмор. Мне нравится Ваше сравнение Дилана Томаса с Марком Шагалом, у них общие мечты об утраченном детстве. Я думаю также, что чувство юмора и любовь к экстравагантным характерам роднит эту поэму с “Амаркордом” Феллини. Замечательно, что теперь это произведение будет доступно для русской публики. Между русскими и валлийцами есть много общего, в частности любовь к абсурду и неприятие претенциозности. Хотелось бы увидеть эту поэму в печатном виде».

Я издал ее в петергбургском издательстве «Эйдос» в 2009 г., правда, мизерным тиражом. Хотелось бы увидеть или услышать «Под сенью Молочного леса» на русском языке, на подмостках русского театра.

Память о Дилане Томасе в Уэльсе жива, его стихотворения здесь постоянно переиздаются, а драматические произведения ставятся в театре его имени. В городе Свонзи существует культурный центр Дилана Томаса и общество его памяти, которое издает книги и документы о его жизни и творчестве.

Современная английская поэзия: опыт перевода

Современная английская поэзия богата и разнообразна. Можно назвать десятки имен поэтов, которые популярны и широко читаются и в Англии, и за рубежом. Многие из них, как У. Б. Йейтс или У. Оден, хорошо переведены на русский язык. Но некоторые совершенно еще неизвестны и нуждаются в новых переводах.

Совершенно неожиданно для себя я стал заниматься переводом английской поэзии. Всё началось с тенниса. Я подготавливал литературную антологию тенниса, в которой планировал представить то, как теннис интерпретировался в художественной литературе и поэзии. Для этой антологии я обнаружил замечательные тексты. Но беда была в том, что переводы этих текстов не существовали или же они были устаревшими и негодными. Например, в русских переводах Шекспира, который несколько раз обращался к теннису, переводчик вводит вместо тенниса более понятную для русского читателя лапту. К сожалению, никто не хотел переводить эти тексты. Пришлось это делать самому, переводить на русский язык и поэзию барокко XVII–XVIII вв., которая богата на теннисные аллегории, и современных английских поэтов, тоже пишущих о теннисе. Более того, пришлось самому переводить с русского на английский Мандельштама и Набокова. Не думаю, что это совершенные переводы, но другого выхода у меня не было, и пришлось заниматься переводами самому не по призванию, а скорее по необходимости.

Но, очевидно, первый поэтический опыт придал мне смелости. Да и появился интерес к самому процессу перевода. В общем, когда я познакомился с существующими переводами Уистена Одена, я был поражен безграмотностью некоторых профессиональных переводчиков, отсутствием у них уважения к тексту. Конечно, перевод не должен быть простой калькой. Это банальная истина. Но это не означает, что английский текст должен служить поводом для фантазии переводчика, для его собственных ассоциаций. К сожалению, именно так переводили у нас Одена. Всё это заставило меня взять в руки английские издания Одена и самому заняться переводом. В результате получилась моя собственная подборка и перевод этого поэта, который вышел в формате билингвы под названием «Лабиринт» в издательстве «Литературный сад» (2003). Из всех английских поэтов Оден был самым радикальным, самым сатиричным, борцом со всяческого рода тиранией, как духовной, так и политической. В этом смысле показательна его «Эпитафия тирану»:

Совершенство – вот то, к чему стремился он,

Стихи, что сочинял, понять мог даже идиот.

Он знал людские страсти как свою ладонь.

Его заботой главной были армия и флот.

Когда смеялся он, сенаторы от хохота потели,

Когда кричал – младенцы умирали в колыбели.

Характерно, что эта эпитафия высечена на здании английского посольства в Москве, очевидно как заклинание против тирании.

Оден довольно известен отечественной публике, его поэзия и литературно-критические статьи неоднократно издавались на русском языке. К сожалению, мало кто знает книгу Одена «Академические граффити» – серию сатирических четверостиший на великих людей прошлого, которые сопровождаются карикатурами Филиппо Санджаста. В этой книге замечательные зарисовки на Сократа, Фому Аквинского, Эразма, Канта, Гёте, Ницше, Уайльда и т. д. Остроумно он отозвался о философах Оксфорда и Кембриджа:

Философы Оксбриджа, чтобы мыслить классно,

Воспитывались в яслях для среднего класса.

Их аргументы должны быть просты, как пряник,

И понятны даже для нянек.

На карикатуре Санджаста нарисована детская коляска, в которой с сосками во рту сидят философы Оксфорда и Кембриджа, сопровождаемые нянькой.

Затем я подобрал поэтов XX в., которые показались мне наиболее представительными для этого столетия. Среди них Руперт Брук – молодой поэт из Кембриджа, погибший в Первую мировую войну, Уильям Йейтс, Дилан Томас, Джон Бетчмен. Последний долгое время был поэтом-лауреатом, звание, которое, согласно вековой традиции, присуждается королевой. В Англии он наиболее популярный поэт, но в России почти что неизвестен. Мой перевод семи современных английских поэтов издало издательство «Азбука» под заголовком «И в одиночестве, и вместе» (2005).

Из этих семи поэтов самый, быть может, неизвестный у нас – Руперт Брук. Он учился в Кембридже, но, окончив университет, поселился в деревушке Гранчестер, в «Доме викария», о котором он писал, что это – «восхитительные руины с солнечными часами, но без канализации». У него в гостях были внучка Дарвина Френсис Корнфорд, художник Огастус Джон, философы Бертран Рассел, Людвиг Витгенштейн, Джон Мейнард Кейнс. Наверное, каждый англичанин знает поэму Брука «Дом Викария. Гранчестер», во всяком случае, ее окончание:

Здесь оставляешь без вниманья

И истину, и ложь, и все страданья.

Но чу! Церковные часы без десяти три отмечают.

Найдем ли мы здесь меда к чаю?

На деревенской церкви в Гранчестере стрелки часов постоянно показывают без десяти три – время пить чай.

Наконец, уже на свои деньги, не дожидаясь помощи издательств, для которых издание поэзии не представляет коммерческой ценности, я в 2006 г. издал переводы оригинального и малоизвестного у нас поэта Чарльза Коусли. Книга называется «Я солнце большое». Коусли передает интонации и темы романтической поэзии, воспевает море, природу, рассказывает о старинных преданиях и легендах. Живя на берегу океана в Корнуолле, он мог говорить о себе:

На нежной плоти моей

Обнимались огонь с облаками.

Я ощущал силу вещей

Своими руками.

Я понимал слова

Папоротников и трав,

Написанных ярким светом,

Как звуки музыкальных октав.

Надо отдать должное, у нас есть хорошая школа переводов английской поэзии, возглавляемая прекрасным переводчиком Григорием Кружковым. Он не только переводчик крупных поэтов Великобритании, в особенности Йейтса, но и теоретик перевода. В 2009 г. при поддержке Британского совета был издан сборник переводов английской поэзии «В двух измерениях. Современная британская поэзия в русских переводах». Безусловно, книга представляет собой интерес как сборник различных, порой экспериментальных переводов, включая многие имена малоизвестных английских поэтов, наших современников. Бесспорным достоинством издания является то, что к одному стихотворению дается несколько переводов, два, а иногда и три. Таким образом, можно различить нюансы различных стилей. Хотелось бы отметить прекрасные и точные работы мэтров перевода Г. Кружкова и М. Бородицкой (в особенности ее цикл «Сивиллы»), а также М. Виноградовой, А. Беляева, Е. Тиновицкой и др.

Но наряду с этим в сборнике встречаются переводы, которые, как нам кажется, удивительно равнодушны к переводимому тексту. В этом смысле крупно не повезло двум поэтам – Шекспиру и Одену. В особенности Шекспиру, что вызывает крайнее сожаление, так как шекспировская тема – самая важная в английской поэтической традиции. В сборник включено замечательное стихотворение поэтессы Кэрол Даффи «Энн Хэтауэй», посвященное жене Уильяма Шекспира. Прежде всего обращает на себя странное написание имени жены. Во всех справочниках ее имя транскрибируется как Хатауэй. Эпиграфом к этому стихотворению является известная фраза из завещания поэта, который оставляет жене «вторую по качеству кровать» («my second best bеd»). В свое время этот пункт завещания вызвал нарекания на Шекспира, обвинения в скаредности, плохом отношении к супруге и т. д. Но потом критика выяснила, что в шекспировские времена старая кровать считалась более дорогой и престижной, и поэтому Шекспир оставлял жене лучшее, чем он обладал.

Вот стихотворение Кэрол Даффи:

The bed we loved in was a spinning world

of forest, castles, torchlight, clifftops, seas,

where he would dive for pearls. My lover’s words

were shooting stars which fell to earth as kisses

on these lips; my body now is a softer rhyme

to his, now echo, assonance; his touch

a verb dancing in the centre of noun…

In other bed, the best, our guests dozed on,

dribbling their prose. My living laughing love —

I hold him in the casket of my widow’s head

as he held me upon that next best bed.

Чудесное стихотворение, своего рода признание в любви Энн Хатауэй своему мужу, которого она пережила. У Кэрол Даффи идет речь о кровати, которая наследуется вдовой поэта, и она говорит, что для нее и мужа эта кровать была бескрайним миром, вмещающим и леса, и замки, и моря. Здесь создавались стихи, которые поднимались до самых звезд, здесь создавались лирика и драма, так что Энн сама чувствовала себя созданием поэта, страницей поэзии в его руках. Другая же, «лучшая кровать» была ложем для гостей, где царствовала скучная проза.

Как же переводит это стихотворение переводчица? На мой взгляд, оно совершенно утрачивает смысл и сюжет оригинала. Вместо ностальгических воспоминаний жены Шекспира в переводе Я. Фокиной возникает какой-то сюрреалистический сюжет: поэт выглядит какой-то амфибией, он «ныряет с рифмою в зубах» (страшное зрелище), а вокруг только ямбы и ажамбеманы.

Земля была о четырех углах

И балдахине, и она плыла.

И, вынырнув с метафорой в зубах,

он погружался снова. Рифмопад

мне плечи щекотал. Упрямый ямб

он мял о нёбо, и ажамбеман

так долго точку ощупью искал…

На другой, «лучшей кровати» спал гость:

тот храпел

на лучшем ложе, а во рту балласт

ремарок пузырился…

Всего этого лингвистического кошмара в оригинальном тексте Даффи, слава Богу, нет. Непонятно, зачем Я. Фокина придумывает текст, которого не существует. Бедный Шекспир… Очевидно, переводчице надо было знать биографию Шекспира, чтобы правильно истолковать поэтические образы, с ней связанные. Странно, что руководитель поэтического семинара Кружков публикует такие искажающие оригинал переводы. Такая поэтическая школа ничему хорошему не научит.

Тем не менее Шекспир является одной из главных тем современной поэзии, и не только английской, но и мировой. Она трактуется и возвышенно, трагически, и порой в ироническом смысле. В этом отношении характерно стихотворение американского поэта Огдена Нэша «Письмо о неопределенности любви», которое я привожу в своем переводе:

Дорогая мисс Дикс, я юная леди из Скандинавии, нахожусь в затруднении.

Я не то что расстроена, но пребываю в любовном сомнении,

Я молода и красива, в талии шестьдесят, а бюст около девяноста пяти.

Я встречаюсь с парнем из очень знатной семьи.

Он принадлежит к интеллектуальному типу, что не смущает меня.

Говорят, что из интеллектуалов получаются неплохие мужья.

Вот и всё обо мне.

Перед вами я как на ладошеньке.

А что я имею?

Ничего-ничегошеньки.

Когда я чувствую, что глазами он меня раздевает,

Он отворачивается и при этом зевает.

Каждый раз, когда я волосы у него на глазах распускаю,

Он начинает говорить сам с собою или с какой-то тенью. О чем, не знаю.

Он говорит, что будет заботиться обо мне до капли последней крови,

Лучше заботился бы о матери, будущей моей свекрови.

Я предложила ему сжечь все мосты, но он стал рассуждать о греховности страсти.

Его дядя и мать от моего приятеля в дикой ярости.

Что до меня, мне наплевать, я слушать их не против,

У них своя церковь, а моя церковь напротив.

У возлюбленного моего на этот счет иной спрос.

У него всегда два ответа на один и тот же вопрос.

Что каждый мужчина имеет право на женщину, для меня не теорема,

Но я чувствую, что для него я лишь патетическая дилемма.

Обычно парень к своей любви несется, как паровоз,

А мой приятель тащится неуклюже, как деревенский воз.

Дорогая мисс Дикс. Я нуждаюсь в вашем совете и утешении.

Без вас я неспособна принять никакого решения.

Теперь, ожидая ответа, пойду на речку собирать цветочки,

Если не найду розмарин, соберу камелии.

Искренне Ваша, Офелия.

Чтение сборника возвращает нас к дискуссии о двух типах переводов. Я бы их назвал «близкими к тексту» и «далекими от текста», «текстостремительными» и «текстобежными», по аналогии с понятиями «центростремительный» и «центробежный». Об этом говорят составители в предисловии к книге. Очевидно, оба типа перевода имеют право на существование, но только в том случае, когда они, пусть разными путями, приводят к пониманию смысла оригинала. Но создается ощущение, что в книге присутствует тенденция делать перевод текста, которого вообще не существует в оригинале. Тогда «лучшая» кровать Шекспира становится «худшей».

Должен признаться, что как переводчик английской поэзии я, несомненно, дилетант, и вовсе не претендую на то, что мои переводы совершенны. Но они абсолютно точно передают смысл переводимого текста, что далеко не всегда соблюдается профессиональными переводчиками. Кстати сказать, о пользе дилетантизма идут извечные споры, и еще никто не доказал, что дилетантизм вреден. Я привожу в своих воспоминаниях убедительный пример – художественное творчество Уинстона Чёрчилля. Выдаюшийся политический деятель Великобритании занимался живописью и написал много полотен, которые не хуже работ профессиональных художников. Для оправдания своей увлеченности живописью Чёрчилль написал трактат «Живопись как времяпровождение»[63].

Эрнст Гомбрих: любовь к истории и история любви

Моя преподавательская нагрузка в Свонзи была не слишком большой, и это давало возможность заниматься собственной работой. В Свонзи я написал на английском языке книгу «Философия любви и европейское искусство». Издательство «Эдвин Меллон Пресс», расположенное на территории Уэльса, издавало академическую литературу. Оно требовало, чтобы автор, написав текст на компьютере, сам смакетировал книгу. Издательство только брошюровало рукопись, размножало книгу и давало ей номер Библиотеки Конгресса в Вашингтоне. Гонорар за книгу не полагался.

Условия были, конечно, грабительские. Автор лишался прав на свой труд, а издательство получало гонорар за бумагу и издание. Я всё это прекрасно понимал. Но мне было интересно написать книгу на английском языке и обойтись при этом без всякой редактуры, которая порой вытягивает из автора все жилы и ухудшает книгу.

Я написал несколько глав и почувствовал необходимость с кем-либо проконсультироваться по поводу моей работы. Ричард Вудфилд, с которым я подружился после конгресса по эстетике в Ноттингеме, посоветовал мне обратиться к Эрнсту Гомбриху, в то время директору Варбургского института. Я позвонил Гомбриху и робко попросил о встрече. Гомбрих немедленно пригласил меня в Лондон.

Гомбрих оказался живым, энергичным человеком. Прежде всего он показал знаменитую библиотеку, собранную Аби Варбургом, о котором Гомбрих потом напишет книгу «Интеллектуальная биография Аби Варбурга». Гомбрих не щадил своих сил: не дожидаясь лифта, он водил меня с этажа на этаж. Потом мы уединились в его кабинете. Гомбрих оказался замечательным рассказчиком с большим чувством юмора. Он сделал ряд сеьезных замечаний по тексту моей рукописи, но в целом воодушевил меня завершить трудоемкую работу. Я так и сделал. Книга моя вышла довольно быстро, в 1996 г. Она и до сих пор продается, ее можно получить по интернету. Цена 59 долларов 95 центов. Мне издательство не заплатило ни копейки.

С тех пор я стал встречаться и переписываться с Гомбрихом. Я тогда не знал, что напишу его биографию, которую назову по аналогии с книгой Гомбриха «Интеллектуальная биография Эрнста Гомбриха» (2006). В ней я напечатал некоторые его письма, которые он присылал мне в Свонзи, а потом в Москву. Мне кажется, его жизнь отражает трагедию представителей Венской школы искусствознания, которая почти поголовно эмигрировала от нацистов, оккупировавших Австрию. Об этом я также написал в книге «Трагедия изгнания. История Венской школы истории искусств» (2005).

Эрнст Гомбрих прожил большую и полную драматических событий жизнь. О своей жизни он рассказывает в ряде своих автобиографических статей, опубликованных в различных, далеко не всегда доступных сборниках, а затем в своей автобиографической книге «Интерес всей жизни», представляющей собой запись воспоминаний Гомбриха, сделанную Дидиер Эрибон. Она опубликована в издательстве «Теймз и Хадсон» в 1993 г. Эти воспоминания чрезвычайно ценны, так как в них содержатся не только биографические факты, но и рассуждения об искусстве, оценки работ по истории искусства разных авторов, отношение к предшественникам и современникам.

Гомбрих родился в Вене 30 марта 1909 г. Его отец был адвокатом, а мать пианисткой. В семье существовал культ музыки. Его мать училась в консерватории у Антона Брукнера, который давал ей уроки по теории гармонии, и была знакома с кругом музыкантов, принадлежащих к окружению Густава Малера. В своих воспоминаниях Гомбрих рассказывает, что для молодого поколения, в том числе и для него самого, время было трудным. Страна страдала от постоянно растущей инфляции, для многих, в особенности для интеллигенции, не было работы, росла безработица, и будущее многих молодых людей было неопределенным. Гомбрих писал:

«Вена, в которой я вырос, была далека от тех представлений, что здесь царила музыка и танцы. Верно, правда, то, что в Вене было много музыки и что университет здесь был очень хороший. Но даже в университете существовали антисемитские настроения. В Вене были столкновения между социалистами и клерикалами, бунтарями и теми, кто избивал студентов. В общем, время, когда я жил в Австрии, не было особенно счастливым»[64].

Молодой Гомбрих также занимался музыкой, учился играть на виолончели, и любовь к музыке сохранилась на протяжении всей его жизни. Но довольно скоро визуальное искусство стало привлекать его в большей степени, чем музыка. Сначала он знакомится с альбомами по искусству, которые находились в домашней библиотеке, затем он становится частым посетителем венского Музея истории искусств.

По признанию самого Гомбриха, первая книга, которая пробудила в нем интерес к истории искусства, была книга Макса Дворжака «История искусства как история духа». По его словам, это была «самая впечатляющая книга, которую я когда-либо читал». В результате своих подготовительных занятий искусством Гомбрих решил поступить в Венский университет на кафедру истории искусства. Первоначально он посещал лекции профессора Йозефа Стрцуговского. Затем его учителем становится Юлиус фон Шлоссер.

Особенностью обучения в Венском университете было отсутствие строгой границы между студенческой и аспирантской программой. Курс обучения кончался подготовкой и защитой кандидатской диссертации и занимал не более пяти лет учебы и написания диссертации. Гомбрих выбрал тему «Джулио Романо как архитектор». Выбор этой темы, как признается Гомбрих, был связан с тем, что в 30-х гг. одной из самых популярных в искусствознании тем была проблема маньеризма. Если для Вёльфлина и Беренсона маньеризм был декадансом и упадком, то для Венской школы была характерна попытка реабилитации этого стиля. Эти выводы легли в основу диссертации, которую Гомбрих успешно защитил в 1933 г.

Защита диссертации мало что изменила в положении молодого историка искусства. Он не мог найти себе работу в Вене по специальности и зарабатывать на жизнь. Положение Гомбриха в Вене было неопределенным. Во-первых, не существовало никакой возможности получить здесь работу. Во-вторых, в Германии начинал поднимать голову нацизм, и это сказывалось на политической атмосфере в Австрии. Группы фашиствующих молодчиков избивали евреев. Гомбрих был представлен Фрицу Заксу, который был директором Варбургской библиотеки, незадолго до того ставшей институтом. В 1936 г. этот институт, спасаясь от преследования нацистов, как учреждение, основанное евреями, эмигрировал из Гамбурга в Лондон. Закс пригласил Гомбриха в институт в качестве своего помощника, чтобы заниматься биографическими материалами и документами, связанными с жизнью и работами Аби Варбурга.

Таким образом, как и большинство беженцев от фашизма, Гомбрих очутился в Англии, которая стала его второй родиной. Он избежал печальной участи быть свидетелем Anschluss’a, оккупации Австрии Германией. Гомбрих получил временную (на два года) работу и небольшую зарплату в Варбургском институте. Здесь он работал вместе со своим соучеником по Венскому университету Отто Курцем. По заданию Закса он должен был собирать все записи и статьи Варбурга для планируемого шеститомного издания его сочинений, которое так и не было издано.

Поначалу Варбургский институт существовал исключительно на частные пожертвования и не имел постоянного помещения. Работа в нем плохо оплачивалась. Жизнь в предвоенном Лондоне была сложной. Сотрудники института, не знавшие хорошо английского языка, чувствовали себя изолированными. Да и история искусства как академический предмет в то время в Великобритании не была популярной, институт посещало сравнительно небольшое количество студентов. Поэтому Гомбрих, который к этому времени женился, вынужден был искать дополнительные заработки. С 1938 по 1939 г. он преподавал в Институте Курто, где раз в неделю читал лекции о Вазари.

Когда началась война и Лондон подвергся бомбежкам, институт и его библиотека были эвакуированы. Поэтому в течение 6 лет, с 1939 по 1945 г. Гомбрих работает на Би-Би-Си, занимаясь переводом сообщений немецкого радио на английский. Это была тяжелая работа, занимавшая 8 часов в день. Но она позволила Гомбриху, во-первых, совершенствовать его английский, а во-вторых, быть в курсе всех политических новостей и познакомиться со всеми методами фашистской пропаганды, которую ему приходилось ежедневно переводить. В то время Гомбрих жил около Рединга, куда переехало Би-Би-Си на время войны. Гомбрих не имел английского гражданства и в глазах большинства оставался представителем нации, с которой Великобритания вела войну. Большинство иностранцев, в особенности немцев и австрийцев, были интернированы в лагеря. Гомбрих избег этой участи. Гомбрих был первым, кто, позвонив Чёрчиллю, сообщил английскому правительству о смерти Гитлера.

В послевоенное время Гомбрих как-то встретился с издателем «Файдон-пресс» Горовицем, который попросил его написать для издательства популярную книгу по истории искусства и снабдил начинающего автора авансом в 50 фунтов. Гомбрих завершил работу над книгой в короткое время. Он не писал, а три раза в неделю диктовал ее машинистке. Эта книга вышла в свет в 1950 г. и стала популярным учебным пособием для художественных факультетов и вузов Великобритании. Характерно, что Гомбрих назвал ее не «History» – история, a «Story» – рассказ, повествование, полагая, что она является не академической «историей искусства», а скорее популярными «рассказами об искусстве». (На русском языке она вышла под названием «История искусства».)

Эта книга сделала имя Гомбриха популярным и помогла ему найти свое место в жизни. Он получил постоянную работу в Варбургском институте, затем его избрали профессором изящных искусств в Оксфорде, и он получил приглашение преподавать в Гарварде и Вашингтоне.

После войны Варбургский институт получил замечательное здание рядом с художественной школой Слейда и стал частью Лондонского университета. Это сделало институт центром исследовательской работы в области истории искусств, в особенности эпохи Возрождения. С деятельностью института связаны известные историки искусства: Рудольф Виттковер, Гертруд Бинг, Френсис Йейтс, Отто Курц. В 1959 г. директором института становится Эрнст Гомбрих. Хотя он постоянно жаловался, что директорские обязанности отнимали у него много времени на всяческие мероприятия и поиск денег, во время своего директорства Гомбрих написал и издал большинство своих книг. Как правило, они были результатом лекций, которые потом превращались в книги. Этому во многом помогало сотрудничество с издательством «Файдон-пресс», в котором вышли почти все книги Гомбриха.

В Варбургском институте Гомбрих работает в соответствии с традициями его основателя Аби Варбурга над искусством Возрождения, рассматривая его в аспекте связи с неоплатонизмом, античной и новой мифологией. Параллельно он читает лекции в Институте Курто о творчестве Боттичелли, Донателло, Рафаэля.

Гомбрих протестовал против сведения истории искусства к знаточеству, знанию имен, стилей, атрибуций. Своими работами, которые Гомбрих скромно называл комментариями к истории искусства, он утверждал связь искусствознания с наукой – с психологией, философией, культурологией. Если для Вёльфлина история искусства была историей стилей, то для Гомбриха она была интерпретацией стилей, раскрытием психологических и культурологических мотивов их развития и функционирования. Современное искусствознание во многом обязано Гомбриху тем, что оно перестало быть эмпирической наукой и стало теоретической дисциплиной.

В списке учащихся, окончивших кафедру истории искусств Венского университета, опубликованном в 1934 г., Эрнст Ганс Гомбрих значится под номером 168. Таким образом, с самого начала, можно сказать генетически, Гомбрих был связан со знаменитой Венской школой искусствознания, причем не только как ее выпускник, но и как ее талантливый представитель и продолжатель.

Венская школа искусствознания, возникшая в конце XIX – начале XX в., совершила революцию в истории искусства. Вместо традиционного формализма и эмпиризма, которые господствовали в искусствознании XIX в., представители этой школы обосновывали необходимость теоретического искусствознания, органически связанного с последними достижениями философии, психологии или культурологии. Гомбрих признавал себя последователем Венской школы истории искусства. Однако отношение его к этой школе не было однозначным. В 2000 г. я послал Гомбриху свою статью о нем, озаглавленную «Эрнст Гомбрих как лидер Венской школы». В ответ 21 января 2001 г. я получил от него письмо, которое меня озадачило:

«Дорогой профессор Шестаков. Спасибо за письмо, которое переслали мне из Варбургского института. (Я слишком стар, чтобы посещать его.) Позвольте мне сделать одно замечание о вашей статье. Я никогда не был “лидером Венской школы”. Эта идея была бы яростно отвергнута профессором Отто Пехтом, который в течение многих лет возглавлял кафедру истории искусства в Вене и который считал меня “еретиком”. Я никогда не принадлежал к какой бы то ни было школе».

Это письмо удивило меня, и при следующей встрече (я навестил Гомбриха в его доме летом 2002 г. за несколько месяцев до смерти) Гомбрих все-таки отказался от такого резкого противопоставления себя школе, из которой он вышел.

Конечно, Гомбрих критически относился к некоторым представителям Венской школы истории искусств, в особенности к Зедльмайру, который остался в Вене при нацистах. Вполне возможно, что и некоторые представители этой школы могли критически относиться к нему самому. Но это не исключает того очевидного факта, что Гомбрих и генетически, и теоретически принадлежал к этой школе. Правда, мне пришлось отказаться в своих публикациях от слова «лидер», хотя я по-прежнему считаю Гомбриха самым крупным представителем Венской школы истории искусства.

Деятельность Гомбриха была тесно связана с Варбургским институтом. В этом институте он поднялся от простого сотрудника, работающего по договору, до поста директора. В этом качестве он проработал 17 лет, с 1959 по 1976 г. Будучи директором, он сделал многое, чтобы превратить институт в международный исследовательский центр, каким он является сегодня.

Джон Трапп, который был помощником Гомбриха во времена его директорства, отмечает, что Гомбрих обладал не таким простым характером, который можно описать двумя-тремя словами. По его словам, в нем сочетались «острый интеллект и умение чувствовать; рациональный, скептический, берущий всё на проверку ум и умение глубоко видеть; бунтарство, иконоборчество и вместе с тем иконопочитание и любовь к образности; серьезность академического ученого с юмором и любовью к интеллектуальным играм».

Гомбрих оставил большое интеллектуальное наследие – это его замечательные книги. На них будет учиться еще не одно поколение историков искусства. Восприятие этих книг будет более адекватным и плодотворным, если мы будем знать не только его идеи, но и ту атмосферу, тот культурный слой, на котором они выросли.

Гомбрих умер в 2002 г. Его жена, которую я тоже встречал, умерла в 2006 г. Его сын стал профессором буддийской философии в Оксфорде. Совсем недавно я встречался в Лондоне с его внучкой Леони, которая занимается журналистикой. С ней я продолжаю переписываться, обращаясь к памяти о ее великом деде. О Гомбрихе я написал биографическую книгу, которая вышла в Издательстве РГГУ в 2006 г.

В поисках «академии Платона» во Флоренции

Для моих профессиональных интересов многое дали поездки в Италию. Здесь я был всего несколько раз, посетил Рим, Венецию, Флоренцию, Болонью, побывал в Сицилии. Конечно, я видел в Италии лишь малую толику того, что нужно увидеть в этой стране историку искусства. К тому же многое я видел глазами туриста, впопыхах, так как времени не было. А чтобы увидеть Италию, здесь надо жить, вживаться в культуру, в историю этой страны.

Больше всего меня заинтересовала Флоренция. Пожалуй, больше, чем Венеция. Венеция – это сказка, сновидение, мечта. Флоренция – реальный город, город-труженик, работяга. Во Флоренцию мы с женой приехали по приглашению директора Института антропологии Бруно Киарелли. Институт располагался в центре города. Его окна смотрели прямо на огромный красный купол собора Санта Мария дель Фьоре, построенного архитектором Брунеллески. Казалось, можно было протянуть руку и потрогать этот купол. Иосиф Бродский в стихах, посвященных Флоренции, называет этот купол «яйцом, снесенным Брунеллески». Действительно, по своей форме он напоминает яйцо, возвышающееся над всем городом.

Флоренция знаменита своими художественными музеями. Это – знаменитая галерея Уффици, музей Академии, дворец Питти. Здесь собраны сокровища итальянского искусства, в особенности относящиеся к эпохе Возрождения.

Гостеприимный Киарелли спросил меня, что я хочу увидеть во Флоренции. Я ответил, что мечтаю увидеть только одно – принадлежащую итальянскому философу-неоплатонику виллу Кореджи, где в XV в. существовала знаменитая «Академия Платона».

Здесь, очевидно, следует сделать отступление и объяснить, кто такой был Марсилио Фичино и чем он был знаменит.

Марсилио Фичино (1433–1499) был сыном личного врача Козимо Медичи, главы богатейшей и влиятельнейшей семьи во Флоренции. Члены этой семьи были меценатами, собирателями произведений искусства и испытывали огромный интерес к античной мифологии.

В 1462 г. Козимо Медичи подарил Фичино виллу Кореджи близ Неаполя, которая стала центром неоплатонических исследований и получила название «Академия Платона». Как и многие другие гуманистические академии, «Академия Платона» была свободным союзом, объединявшим людей самых разнообразных профессий. Среди членов академии были молодой, двадцатилетний философ Пико делла Мирандола, поэт Джироламо Бенивьени, художник Антонио Полайоло, священник Джорджио Веспуччи, дядя известного путешественника, первооткрывателя Америки Америго Веспуччи, поэт Кристофоро Ландино. На собраниях академии читались сочинения, посвященные Платону, и обсуждались проблемы, связанные с его философией.

Известному итальянскому философу принадлежит заслуга перевода сочинений Платона на итальянский язык. Эту работу Фичино делал по заказу Козимо Медичи (1389–1464). Он был банкиром и образованным человеком, покровителем искусств, интересовавшимся наследием античного мира. Это был настоящий патрон искусства, поддерживавший творчество Боттичелли и других флорентийских художников.

Фичино начал работу над переводом Платона в 1463 г. и завершил ее в 1484 г., затратив на это более 20 лет жизни. Кроме того, он перевел всего Плотина (1492), а также некоторые сочинения Порфирия, Ямвлиха, Прокла, Пифагора и других античных философов. Благодаря ему Платон и Плотин впервые стали доступны европейским читателям.

Одной из популярнейших тем на собраниях Академии была теория любви Платона. Ей была посвящена одна из главных работ самого Марсилио Фичино «Комментарий на “Пир” Платона», получившая также название «О любви» («De Amore»). Латинский текст «De Amore» появился в печати в 1484 г., а итальянская его версия только в 1544 г., уже после смерти автора.

«Комментарий на “Пир” Платона» – ученый трактат, но с элементами художественного вымысла. Это сочинение представляет собой описание банкета в честь дня рождения Платона 7 ноября, на котором присутствуют девять известных флорентийцев: отец Фичино, его учитель Кристофоро Ландино, сам Фичино, поэт и друг Фичино Гвидо Кавальканти, ученик Фичино Карло Марсупини и его отец Кристофоро, поклонник Фичино Антонио дель Агли и теолог Бернардо Нуцци. Последний начинает читать «Пир» Платона, после чего гости решают выступить с речами, в которых каждый даст комментарий одной из речей платоновского «Пира». Поскольку некоторые гости уходят, Кавальканти берет на себя комментарий трех речей – Федра, Павсания и Эриксимаха; Кристофоро Ландино комментирует речь Аристофана, Карло Марсупини – Агафона, Томмазо Бенчи – Сократа и Кристофоро Марсупини – Алкивиада. Марсилио Фичино берет на себя обязанность описать всё это якобы имевшее место собрание со всеми его речами. Этот вымышленный элемент трактата Фичино придает ему известную живость и характер диалога, в котором представлены разные точки зрения на знаменитое сочинение Платона.

В своем трактате Марсилио Фичино использует самые разнообразные источники, относящиеся к философии любви: Эрос Платона, идею дружбы (philia) Аристотеля и стоиков, учение о космической любви Прокла, христианскую идею «каритас» и даже представления о куртуазной любви. Но при всем этом доминирующую роль играл неоплатонический идеал. Фичино развивал теорию любви как универсальной космической силы, осуществляющей единение души и тела, материи и духа, человека и природы. Любовь придает хаосу форму и организует мир в единое целое.

Фичино касается в своем трактате самых различных проблем: возникновение любви, ее определение, классификация различных типов любви, отношение любви к познанию, красоте, жизни и смерти. Его описание генеалогии Венеры и Эроса основывается на мифологии Платона, на его различении двух Венер: Венеры Небесной, рожденной без матери дочери Урана (Venus Coelestis) и Венеры Земной, или Народной, дочери Юпитера и Юноны (Venus Vulgaris). Первая связана с любовью к душе, вторая – с любовью к телу. Главный интерес Фичино уделяет космической силе любви, но немалую роль он придает и человеческой любви (Venus Humanitas).

Большой интерес представляют те разделы трактата Фичино, в которых описывается природа и характер человеческой любви, ее эмоциональные и психологические мотивы. Здесь Фичино демонстрирует незаурядное знание психологии: он подробно описывает страсти любящих, причины, почему влюбленные испытывают благоговение друг перед другом, почему любовь ввергает любящих то в состояние радости, то печали, чем отличается любовь простая и взаимная, как переживают любовную страсть люди разных темпераментов и возрастов.

Самые выразительные страницы трактата Фичино посвящены диалектике любви. По словам Фичино, в процессе любви происходит превращение любящего и любимого. Один до самозабвения отдает себя другому, как бы умирает в нем, но затем воскресает, возрождается, узнает себя в любящем и начинает жить уже не одной, а двумя жизнями, не только в себе самом, как любимом, но и в другом, любящем. Поэтому у Фичино любовь не просто единение душ, не только самопожертвование и самоотречение, но и сложное удвоение творческих потенций жизни.

Но о любовной философии Фичино, хотя это увлекательный сюжет, сказано достаточно. Вернемся во Флоренцию к нашему другу профессору Киарелли. На мой вопрос, можно ли посетить виллу Кореджи, Киарелли ответил: «Нет ничего проще. Я сам провел детство в этом доме». Мы сели в такси и через 20 минут остановились у дома, который когда-то был загородной виллой, а теперь стал частью города. К сожалению, мы не могли попасть внутрь, потому что теперь этот дом – частная собственность. Но тем не менее я ощутил прикосновение к истории. Позднее я опубликовал в журнале «Вопросы философии» (1999. № 7) статью «Мои встречи с Марсилио Фичино», в которой я рассказал о моем посещении «Академии Платона».

Но на этом история не кончилась. Благодаря профессору Киарелли я имел возможность познакомиться с итальянскими традициями и почувствовать, что такое итальянский характер. Он пригласил нас на заседание клуба поэзии, которое должно было состояться в загородном ресторане. Поначалу я наотрез отказался. Хотелось побродить по ночной Флоренции, увидеть старый город. Но Киарелли настаивал, и мы согласились. Как оказалось, совершенно не напрасно.

В целях экономии профессор Киарелли предложил нам поселиться не в гостинице, а в монастыре. Мы приехали в монастырь, который был в черте города, но окружен высокой стеной. Монастырь оказался женским. К нам сбежались молоденькие монашенки, для которых появление гостей было развлечением. Они были всех цветов кожи – беленькие, желтенькие, черненькие. Нас поселили в гостевом доме, в котором мы оказались совершенно одни. Мы переоделись для вечернего приема и собрались выйти. Но не тут-то было. Массивные дубовые двери были прочно закрыты, и никаких ключей в замке не оказалось. Мы опаздывали на прием и поэтому стали стучаться в дверь. Никакого ответа. Тогда мы открыли окно и стали кричать в надежде, что кто-нибудь за монастырской стеной нас услышит: «Говорит ли кто-нибудь по-английски?» Наконец чей-то голос ответил: «Да, что вам нужно?». «Пожалуйста, – попросили мы, – позвоните в ворота монастыря, попросите, чтобы нас выпустили из дома».

Наконец, пришла настоятельница монастыря в окружении смеющихся монашек. Пожалуй, мы оправдали их ожидания, создали мизансцену в духе новелл Боккаччо. Нас выпустили, и мы, взяв такси, поехали на встречу членов клуба поэзии. Оказалось, что этот клуб существует больше двадцати лет и один раз в месяц все его члены собираются, чтобы обсуждать важные темы науки и искусства. Заседание началось с доклада, который читал Киарелли. Он был посвящен сложной теме – роли ДНК в жизнедеятельности человеческого организма. Доклад занял около часа времени. Вопросов и обсуждения не было, все перешли к столу. Это было настоящее пиршество – обилие вина, еды, закусок, зелени. Естественно, за столом было много разговоров. Нам трудно было общаться на итальянском языке, но несколько человек владели английским. Застолье заняло несколько часов, время подходило к полуночи. Казалось, заседание клуба закончилось. Но мы ошиблись. Только теперь началась дискуссия. Выступали все горячо, с энтузиазмом. Каждый имел свою точку зрения на ДНК. И только тогда мы поняли, как в Италии создавались первые академии, которые, по существу, были открытыми клубами для всех. Эта интеллектуальная энергия итальянцев не пропала, она существует и сегодня, не в меньшей степени, чем в эпоху Возрождения. Это было для меня настоящим открытием.

Я очень благодарен профессору Киарелли, который помог мне в понимании не только истории Италии, но и этоса его современников. Я думаю, что Киарелли не зря провел детство в здании бывшей «Академии Платона». Дух Ренессанса всё еще живет во Флоренции.

Cовременный Кронос: реформа культуры Владимира Мединского

Как известно, главным божеством античной олимпийской мифологии был Зевс. Его отцом был Кронос, еще не бог, а только титан, которому было предсказано, что его погубит и лишит власти один из его сыновей. Поэтому он проглатывал всех своих новорожденных детей. Этой чудовищной мясорубки избежал только один его сын, Зевс, которого мать Рея спрятала от злобного отца в пещере, а Кроносу на обед вместо младенца подсунула камень. Когда Зевс вырос, он оскопил своего отца серпом и стал главным богом на Олимпе. Так завершилась война богов и титанов.

Мотивы античной мифологии часто проявлялись в более поздней истории. Это прекрасно показал писатель и философ Яков Голосовкер в своей книге «Сказание о титанах», где драматически описал войну злобных олимпийцев, захвативших власть, с несчастными титанами. За это, правда, тогдашние обитатели политического Олимпа отправили его на шесть лет в места не столь отдаленные. Этот древний миф о Кроносе приходит на память, когда знакомишься с деятельностью Министерства культуры Российской Федерации, возглавляемого министром Владимиром Мединским.

Оказывается, пожирание собственных детей – это извечно актуальная мифологема. У современного Кроноса было пять сыновей, а точнее, пять научно-исследовательских институтов, в которых занимались изучением культуры, издавали книги, проводили конференции, готовили молодые кадры искусствоведов, критиков, теоретиков культуры. Эти институты существовали не один десяток лет, и они сделали много полезного для российской науки и культуры. Новый министр культуры Владимир Мединский, назначенный на эту высокую олимпийскую должность в 2012 г., начал свою деятельность с того, что попытался заглотить парочку своих родных институтов. Не иначе ему было предсказание, что он потеряет свою власть от одного из них. Ведь сам он наукой о культуре не занимался, а закончил Институт международных отношений, факультет международнй журналистики.

В свое время я сам преподавал историю и теорию культуры в этом институте. Скажу прямо, студенты там не очень интересовались культурой. Им надо было изучать иностранные языки и политические дисциплины, чтобы поскорее получить должность в каком-нибудь представительстве за рубежом. Мне как преподавателю было там скучно, и я ушел из института, не дождавшись встречи с будущим титаном от культуры.

Но в отличие от своих сокурсников Владимир Мединский понял, что культура – это тоже хороший товар, который может принести весомый доход и продвижение по олимпийской лестнице. Вначале он возглавил рекламное агентство «Корпорация Я», которая существовала на деньги Мавроди, но вскоре компания обанкротилась. Тогда молодой журналист стал издавать серию брошюрок на темы «Мифы России», защищая русский народ от злостных обвинений в пьянстве, лености, жестокости, варварстве со стороны иностранных путешественников, а заодно и от Гоголя, Салтыкова-Щедрина и прочих невежественных писак. Бездарно написанные, плохо аргументированные брошюры эти вызвали критическую реакцию. В результате появились два сборника «Анти-Мединский». Критики обвиняли Мединского в плохом знании фактов русской истории, в вольном обращении с историческими теориями. На это он отвечал: «Вы наивно считаете, что факты в истории – главное. Откройте глаза: на них уже никто не обращает внимания. Главное – их трактовка, угол зрения и массовая пропаганда». Эта фраза читается как цитата из антиутопии Оруэлла «1984». История без фактов, нужна только манипуляция массовым сознанием для промывания мозгов. Не случайно интерпретация Мединским русской истории была названа критиками «пещерным источниковедением».

Как и многие члены Думы, бойкий журналист решил запастись научными степенями. В 2011 г. он защитил докторскую диссертацию по истории. Две авторитетные научные комиссии обнаружили в диссертации плагиат, но ВАК не обратил внимания на подобную мелочь, ведь она так часто случается у власть имущих. Как говорилось в Московском университете в те времена, когда Сталин раздавал звания и академические должности без защит, одно заимствование в диссертации – это плагиат, два – это реферат, три – компиляция, а четыре – диссертация. Как свидетельствуют эксперты сетевого сообщества «Диссернет», в кандидатской диссертации Мединского обнаружены заимствования на 87 страницах из 120, а в докторской – на 21 странице. Точно те же данные о плагиате в докторской диссертации Мединского сообщает онлайн-журнал «Актуальная история». Всё это не помешало ВАК РФ присудить Мединскому искомые степени.

К тому же Мединский стал депутатом Думы и активным членом партии «Единая Россия». Благодаря этому в мае 2012 г. Владимир Мединский получил пост министра культуры РФ. Мало кому это понравилось. Александр Коновалов, президент Института стратегических оценок, сказал: «Сложно представить человека, более далекого от культуры и более вредного для нее, чем Мединский». Как в воду смотрел Коновалов. История правления Мединского – это история скандалов, открытой войны с научной интеллигенцией и деятелями культуры.

Очевидно, чтобы подтвердить оценку Коновалова, молодой министр решил показать деятелям культуры, на что он способен. Его первая акция заключалась в «сливании» (этот туалетный термин принадлежит министру) научных институтов. Ему хотелось, чтобы вместо пяти институтов был один, тогда было бы легче им управлять и деньги можно было бы сэкономить на неотложные нужды. К несчастью, эту идею поддержал директор Российского института культурологии, в котором я служил, Кирилл Разлогов. Но сотрудникам институтов эта идея не понравилась. В Институте искусствознания в Козицком переулке было организовано собрание всех сотрудников. Я был на этом историческом форуме и как бывший сотрудник этого института выступал в его защиту и за спасение его от «сливания». Все выступления записывались на видео, которое, как позднее выяснилось, было использовано Министерством культуры для сбора информации. В середине выступлений вдруг появились две фигуры – Мединский и советник при президенте РФ Владимир Толстой. Их встретили рукоплесканиями, ведь не часто олимпийские божества являются народу. Владимир Мединский взял слово. Но лучше бы он этого не делал. Его выступление произвело удручающее действие на аудиторию, послышались шиканье, протестующие реплики. В результате Мединский второпях покинул поле боя, оставив Толстого, который пытался успокоить публику. Я думаю, Мединский надолго запомнил это неудачное явление свой олимпийской личности народу и решил отомстить этому ничтожному плебсу, именующему себя учеными.

В ноябре 2013 г. в прессе появилось сообщение о «неэффективной» работе двух институтов – Института искусствознания и Российского института культурологии.

«МОСКВА, 27 ноября – РИА Новости. Подведомственные Минкультуры Государственный институт искусствознания (ГИИ) и Российский институт культурологии (РИК), по данным экспертной комиссии, затягивают публикацию глобальных исследовательских трудов, не сдают в обозначенные сроки научные работы, а темы их зачастую не соответствуют сфере культуры и искусства, что руководство этих учреждений объясняет, в частности, недостатком финансирования и обычной временной практикой для подготовки глобальных проектов».

В результате Министерство культуры опубликовало свой меморандум. Оно ссылалось на экспертную комиссию, которая якобы проверяла работу обоих институтов. Но никто эту комиссию в глаза не видел, очевидно, экспертиза велась в кабинете Мединского. Хуже всего пришлось Институту культурологии, так как от любви к Разлогову Мединский перешел к ненависти. Дело в том, что за это время Разлогов на одном из зарубежных форумов неосмотрительно выступил с критикой Министерства культуры. Олимпийские боги разгневались. Дано было указание снять Разлогова и уничтожить подведомственный ему институт.

В древнегреческой мифологии Зевс посылал на своих жертв громы и молнии. Владимир Мединский послал на институт исполнителя своей божественной воли. Им оказался бодрый розовощекий молодой человек – Павел Евгеньевич Юдин. Он был представлен в качестве нового заместителя директора, назначенного министерством. Никакого гуманитарного образования у него не было, учился он в железнодорожном институте. Министру культуры он очень понравился, как признавался сам Юдин, министр пообещал сделать его директором института при условии, что он проведет реформу Института культурологии и поставит его на правильные рельсы. Как-никак железнодорожник. Цель реформы – ликвидировать фундаментальные науки о культуре (историю, философию, психологию, социологию, педагогику), сохранив лишь прикладную науку. Вопрос о том, как может существовать прикладная наука без фундаментальной, не поднимался. Ведь на такие вопросы не существует ответа. П. Е. Юдин с самого начала честно заявил, что его собственное образование далеко от культуры, он в ней не разбирается и не хочет разбираться. Он только будет выполнять приказы министерства.

Проработав в институте всего несколько месяцев, он действительно преуспел. Сначала лишил институт его руководства: директор института Кирилл Эмильевич Разлогов, который, по сути дела, создал институт, был уволен без объяснения причин («по взаимному согласию»). Поначалу Юдин очень Разлогова хвалил, восхищался его талантами. Но затем, как кукушонок, вытолкал его из гнезда и сам взял на себя директорские полномочия. Хотя впоследствии вместо Разлогова был назначен директором некто А. В. Окороков, но он был, как говорят американцы, «front man» – подставное лицо. Он, как и Юдин, не имеет никакого отношения к культуре. Учился в землеустройном институте, написал несколько брошюрок о подводной археологии, затем о секретной войне между США и СССР и за эти подвиги был назначен директором института исключительно из соображений, что он «наш человек» и будет беспрекословно подчиняться диктату Юдина, в чем министерство не ошиблось. Вместе с Юдиным Окороков принялся чистить институт, изгоняя из него последних ученых и специалистов. Он безукоризненно выполнял всё, что от него требовал Юдин. В интервью журналу «Вопросы культурологии» Окороков, говоря о достижениях в институте, сообщил, что новая дирекция «покончила с философскими теориями культуры» (!!!). Таким образом, эта информация была принята к сведению в журнале, редактор которого, Агошков, молниеносно занял антиинститутские позиции. Он выбросил из редколлегии всех неугодных Юдину сотрудников, взял у Окорокова интервью, в котором сообщалось о победе над теоретической культурологией. Вместе с тем в научном отношении Окороков никогда талантами не отличался, а в организационном – не проявлял самостоятельности, целиком подчинялся своему заместителю. Характерно, что институтскую печать Юдин носил в кармане и все кадровые и финансовые вопросы Окороков решал только с его разрешения. Всего за несколько месяцев воспоследовали увольнения четырех заместителей Разлогова, ученого секретаря, заведующих и сотрудников всех теоретических отделов. Можно поздравить министерство с успехом, Юдин уволил 90 % сотрудников института, включая профессоров, докторов наук, почетных деятелей культуры и науки. Полторы сотни ученых остались без работы, а двое, директор Института реставрации Александр Трезвов и популярный философ Вадим Рабинович, в процессе реформы и конфронтации с начальством безвременно покинули земной мир. Если с приходом Юдина в институте числилось 219 сотрудников, то после его «реформы» их осталось 20. Фактически институт, бывший головным центром изучения культуры, приближавшийся к своему 80-летнему юбилею, был разрушен до основания. Но зато освободилось здание в центре Москвы, напротив Кремля, которое, несомненно, перейдет в руки чиновников. Сейчас здание института стоит пустое как на погосте, но его начинают заселять представители РПЦ.

Затем Юдин получил еще одну должность – директора Института культурного наследия. Человек без профессионального образования становится руководителем сразу двух институтов – Российского института культурологии и Института культурного наследия. Парадокс: Министерство культуры борется с совместительством, а на деле само устраивает совмещение двух должностей в одном лице. Вслед за ним должности по совместительству получили еще десяток чиновников: четыре заместителя директоров (это на двадцать сотрудников, один заместитель на пять сотрудников), новый ученый секретарь – географ по образованию и тоже абсолютно безграмотный в вопросах культуры, и прочие достойные люди в отделе кадров и плановом отделе. Все получают двойные зарплаты. Пожалуй, в истории российской науки такого не бывало. Вот что значит любовь начальства!

Получив в качестве подарка за разгром Института культурологии пост директора Института культурного наследия, П. Е. Юдин начинает переманивать оставшихся в Институте культурологии сотрудников. Здесь наконец проявились реальные качества этого чиновника. Меня он откровенно шантажировал, требуя подписать демагогическое письмо, в котором обвинял «группу сотрудников» в том, что она сознательно мешает работе всего коллектива и которую следует осудить и немедленно уволить. Письмо было составлено в духе доносов, практикуемых в эпоху сталинских чисток. Юдин долго уговаривал меня подписать это письмо, обещая взамен райские кущи. Я, как и большинство сотрудников РИКа, это письмо не подписал.

В моем отделе истории искусства сотрудники договорились решать нашу судьбу коллективно, в зависимости от обстановки. Но этой договоренности не выдержал Владимир Карлович Кантор, с которым мы более десяти лет работали в одном секторе. Он, не считаясь с мнением своих коллег и друзей по работе, подал заявление и перешел в институт Юдина, практически порвав с нами все отношения. Это было большим ударом для меня и моих сотрудников. И хотя Кантора вскоре уволили из института Юдина, остается фактом его измена коллективу, желание вписаться в систему. Не случайно за несколько дней до смерти Рабинович сказал, что он не доверяет Кантору. Теперь я знаю, что Владимир Львович имел для этого все основания.

Те сотрудники РИКа, которые перешли в Институт культурного наследия к Юдину, по-прежнему получают нищенскую зарплату. Г. Ивлев, замминистра культуры, в интервью газете «Известия» от 30 ноября 2014 г. сообщил, что в результате реформ зарплата институтов искусства и культуры поднялась до 40 тыс. рублей. На самом деле зарплата кандидата наук с опытом работы в 30–40 лет не превышала и не превышает 10–15 тыс. рублей. Это равнозначно пособию по бедности. Наверное, за свою погромную деятельность Юдин получит награду или солидную премию от министерства, а о своей зарплате он уже сам позаботится. Как-никак директор двух ведущих московских институтов, без опыта, без образования, не обладающий никакими знаниями, дипломами. Далеко пойдет он по карьерной стезе, ведь руководство министерства в нем души не чает. На очереди другие институты, а там, глядишь, и академию можно с его помощью закрыть или получить там еще одно совместительство. Давно пора, получают старики академические оклады, да еще и лечатся в академических клиниках. Пусть получают, как все дипломированные ученые в стране, по 10–15 тыс. Сразу все повымирают, а здание академии можно использовать для передовиков «прикладной науки». Так, быть может, и наука отомрет без всякого рукоприкладства, сама по себе, от голода и нищеты.

Российская история Юдина никогда не забудет, тем более он еще только вступил на тропу войны с культурой. Он себя еще покажет. Да он и не первый на стезе глобальных российских реформ. Стоит вспомнить проницательные слова Салтыкова-Щедрина о губернаторе, который «въехал в город на белом коне, спалил гимназию и упразднил науки». Как точно сатирик всё предвидел, глядя через века!

Находясь в Институте культурологии, Юдин всячески противился включению в план работы исследований по античной культуре. Это странно, так как Юдин не представляет, что такое античность, да и о культуре у него туманные представления. Тем не менее его деятельность прекрасно вписывается в античную историю. Он ассоциируется с варварами, которые разрушали Рим и Римскую империю. Наблюдая за ним на заседаниях Министерства культуры, я отчетливо увидел в нем образ варвара, который разрушал римскую культуру. Из этих ассоциаций возник следующий скетч:

Речь Теодориха на Палатинском холме, Рим, 532 г

БРАТАНЫ!

Мне надоел этот грязный Рим с его грязными и зазнавшимися римлянами. Они проводят всё свое время в занятиях, которые не приносят никакой пользы обществу. Особенно меня возмущает каста бездельников, которые называют себя учеными и занимаются исследованиями, по их мнению, фундаментальными. Астрономы целую ночь смотрят на небо, мешают спать. А какая от этого польза, всё равно на небе ничего нет. Другие – математики – рисуют чертежи, поганят папирус, пачкая его цифрами. Но больше всего меня раздражают философы, они бормочут о вещах несуществующих – о культуре, смысле жизни, морали, совести, справедливости. Справедливость – это то, что спрятано в ножнах воина.

Но больше всего меня возмущают книги, которые римляне сочиняют и прячут в библиотеках. На изготовление пергамента уходят шкуры тысячи животных, которые могли бы служить одеждой для моих доблестных воинов. Недавно мы закрыли главное хранилище книг в Риме, чтобы сохранить материал для одежды и избавить людей от книжной заразы. А хранителей разогнали плетьми. Я не обучался всем этим римским наукам и тем горжусь. Поэтому здоров и готов один на один сразиться с десятком римских воинов.

Мы спасем мир от римской культуры и римской никчемной науки. Мы не кровожадная нация, как нас изображают жалкие римляне. Мы не будем резать весь этот сброд бездельников, хотя они этого вполне заслуживают. Мы просто разрушим их храмы, палестры, академии, консерватории, акведуки. Пусть скот гуляет среди развалин домов и их бесстыдных статуй. Пусть римляне побредут по своим хваленым римским дорогам в поисках крова и пищи. Голод заставит их разводить скот, как это делаем мы, готы, без всех этих симпозиумов, академий, палестр.

Теодорих, король вестготов, год 532

Итак, Владимир Мединский отомстил искусствоведам и культурологам за его позорное изгнание с собрания в Институте искусствознания на Козицком. Посудите сами, полностью уничтожил Институт культурологии (подставные фигуры в виде новоявленного директора Окорокова не в счет), сократил пару сотен ученых в других институтах, отправил в мир иной двух ведущих профессоров, конечно, не сам лично, не с ломом в руках, а элегантно, лишив их работы, престижа и места в жизни. Стали ли институты после этого работать более эффективно? Очень сомнительно. Скорее, налаженная работа была прервана, и многое было безвозвратно утрачено. Повысилась ли зарплата сотрудников, как было обещано? Нет, она осталась такой же нищенской, как и прежде. Как говорят сотрудники Института природного и культурного наследия, П. С. Юдин опустошил бюджет института и не справился с директорскими обязанностями. Он легко разрушал институты и ломал судьбы людей, но сам построить ничего не смог. Поэтому в октябре месяце 2014 г. на сайте Министерства культуры появилось сообщение: «В связи с освобождением от занимаемой должности Павла Юдина директором Института культурного и природного наследия назначен Миронов Арсений Станиславович». Обычно в приказах такого рода сообщается, на какую работу переведен чиновник, тем более директор научного института. В этом приказе министерства не говорится, почему Юдин освобожден от должности, и на какую работу он переводится. Создается впечатление, что Министерство спрятало Юдина от общественности. Как говорится, нет человека – нет проблемы. Но ответственность за всю эту неудавшуюся, бесполезную и бессмысленную реформу несет Владимир Мединский, поставивший неопытного человека, далекого от культуры, более того, ей враждебного, директором двух научно-исследовательских институтов. Результат был прогнозируем с самого начала. Но что мог сделать министр, если ему понравился молодой, розовощекий молодой человек?

Впрочем, не только Юдин, но и сам министр демонстрирует некомпетентность и неспособность работать с профессиональными художниками и учеными. Осенью 2014 г. министр культуры России Владимир Медынский дал интервью журналисту, главному редактору Business FM Илье Копелевичу. В этом интервью, которое называлось «Мы хобби оплачивать не будем», было высказано довольно много мнений о будущем отечественной культуры и научных учреждений, с культурой связанных. Больше всего меня заинтересовало то, что министр культуры признается в этом интервью, что он незнаком с тем, как финансируется культура за рубежом. Он сказал:

«Меня, например, крайне интересует тема финансирования культуры в других странах, ну, чтобы этим не чиновники занимались, которые завалены бумагами, которые не могут в рутине продохнуть. У нас в министерстве – 300 человек, а научных работников – 1300, так помогите министерству. Составьте аналитический доклад о том, как организуется финансирование культуры в других странах Европы, в США, какую роль играет госфинансирование, какую – частное финансирование? В каких пропорциях? Как работают фонды? Как работают системы спонсорства, меценатства? Проанализируйте законодательство, вы же ученые – давайте! Дайте свои рекомендации, как сделать лучше. Мы за это заплатим».

Я был удивлен, что государственный человек открыто признается в своей некомпетентности. Во-первых, во всех странах мира существует огромная литература на эту тему. А во-вторых, зарубежным финансированием занимаются и наши экономисты. Непонятно, почему министр не удосужился познакомиться с этой областью государственного финансирования. Ведь это его прямая обязанность. Поняв слова Мединского как обращение за помощью, я немедленно написал статью о системе финансирования в США. Через месяц она появилась в журнале «Вопросы культурологии». П. Е. Юдин заверил меня, что он лично передаст статью Мединскому. Мне оставалось только ждать вознаграждения. Ведь он публично заявил: «Мы за это заплатим». Но я напрасно поверил министру. Может быть, у него не хватило денег, а может быть, он не читает литературу о культуре.

Разгромив теорию искусства и культуры, Мединский принялся за отечественный кинематограф. И опять за ним неотступно следует шлейф скандалов. 10 декабря 2014 г., выступая по поводу отечественных фильмов, содержащих критический взгляд на вещи, он назвал их «Рашки-говняшки». Называя фильмы профессиональных кинематографистов дерьмом (я не рискую повторять оригинальный термин министра), Мединский поднял огромный скандал в прессе и вынужден был извиниться. Возникает вопрос, почему министр культуры вместо эстетической терминологии пользуется блатной и подзаборной лексикой? Ответ на этот вопрос может быть только один: потому что он далек от культуры и занимает чужое место.

Расправившись с кинематографистами, Мединский обратился к театру. Новосибирский оперный театр поставил оперу Вагнера «Тангейзер». Постановка была успешной, но она не понравилась представителям РПЦ, и митрополит написал на имя Мединского письмо, в котором обвинял постановщика оперы в оскорблении чувств верующих. Мединский молниеносно реагирует, он снимает постановщика, ставит на его место человека с темным прошлым, который, по его словам, «как еврей и верующий» закрывает спектакль. Очевидно, Мединский забыл, что в соответствии с нашей Конституцией церковь отделена от государства и не имеет права вмешиваться в светские дела. Но что Мединскому Конституция? Он тоже жутко верующий. И он, государственный человек, становится на сторону религии, игнорируя мнение публики и вызывая демонстрацию в защиту театра.

Историю реформы культуры я рассказываю для того, чтобы будущие поколения знали, как беспомощна и ранима культура перед напором власти. Сотни научных сотрудников лишились работы. К тому же на совести В. Мединского и Министерства культуры преждевременная смерть нескольких человек, которые в результате реформы лишились работы и общественного положения, оказавшись изгоями. Это директор Института реставрации Александр Трезвов, который умер на третий день после увольнения, и заведующий сектором языков культуры профессор Вадим Рабинович, которого П. Е. Юдин преследовал безжалостно, пока не добился своего. Конечно, юридически им не предъявишь обвинения в их убийстве. Но если в мире есть совесть, то П. Юдин и В. Мединский должны нести моральную ответственность за их скоропостижную смерть. Если за это они не понесут юридической ответственности, то будем надеяться на то, что они получат по заслугам на Суде Господнем. Ведь мы всё больше становимся теократическим обществом, и вера в воздаяние за зло входит в религиозную систему представлений. Ведь оба ученых, преждевременно покинувших сей мир, не были ни в чем обвинены, а напротив, спасали свои институты и оказывали посильное сопротивление министерскому беспределу.

По указанию Мединского я тоже лишился работы, так же как и мои коллеги по сектору (за исключением Владимира Кантора), и многие другие сотрудники моего института. В своих воспоминаниях я хочу показать трагедию культуры, которая оказалась во власти плохо образованных, но коррумпированных людей. В одном из своих публичных интервью Владимир Мединский произнес сакраментальную фразу, которая, очевидно, сопровождает всю его карьеру. Он сказал, что «факты не имеют никакого значения, важна только их интерпретация и использование в массовой пропаганде». Лучше не скажешь. Мединский – мастер игнорирования фактов. В противоположность этому я написал свои воспоминания на основе фактов, исторических и биографических, оставляя их интерпретацию читателям. Как это ни было отвратительно, но мне пришлось написать портреты двух друзей и партнеров по «сливанию» – Юдина и Мединского. Отечественная история не должна забыть о фактах вандализма, который совершались в Год культуры сотрудниками Министерства культуры. Но мои учителя – В. Ф. Асмус и А. Ф. Лосев – тоже натерпелись от советской власти. Теперь, очевидно, пришло время страдать и бороться их ученикам. Такова, очевидно, диалектика современной российской жизни…

Вместо заключения

Мои воспоминания – это не заметки праздного наблюдателя. Скорее это рассуждения культуролога о судьбах европейской культуры, к которой я отношу и Россию. Это воспоминания о прошлом и одновременно попытка представить возможное будущее. Это попытка трезво оценить опыт западной культуры. Мы часто отрицали эту культуру, издевались над ней, считали себя выше ее, либо запрещали ее, как какую-то болезнь, эпидемию. Но то, что я видел в западных странах, свидетельствует, что в них существовало и существует глубокое духовное начало, что опровергает привычный стереотип о прагматичности культуры Запада. В этом смысле мне близка позиция Василия Аксёнова, который долгое время жил в Америке, преподавал в университете. Я останавливался в его в нью-йоркском доме, и мы беседовали с ним о России и об Америке. Он относился к Америке с симпатией, но трезво, без идеализации.

Каждая культура оригинальна и неповторима. Но если мы будем конфликтовать с Западом, отторгать себя от западного опыта, изобретать свою собственную демократию, как бы ее ни называть, которая якобы не имеет ничего общего с западной, то мы должны признать, что наша страна будет не в состоянии ответить на вызов, который предоставляется нам историей. И шанс стать полноценной страной, частью западного сообщества будет упущен.

Мои мемуары – это не только моя личная жизнь, моя биография. Это и люди, с которыми я дружил, с которыми я работал, которых я учил. И вместе с тем это биография моих мыслей, история моих интеллектуальных поисков. Поэтому мои личные воспоминания перемежаются с воспоминаниями о людях, которых уже нет в живых. Но память о них живет, она поддерживает меня и свидетельствует, что наша жизнь не проходит напрасно. Она составляет тот фундамент, на котором строится жизнь другого поколения, которое приходит нам на смену.

В своих воспоминаниях я воспроизвожу далеко не весь опыт моей жизни, а только то, что считаю самым важным, то, что связано с моей профессией, философией, искусством, поэзией. Далеко не всё, о чем я хотел рассказать, удалось до конца изложить. Многое осталось незавершенным, незаконченным. Но я надеюсь, что мои книги, которым я посвятил свою жизнь, останутся жить и расскажут обо мне, моих переживаниях, радостях и надеждах. Как говорил мудрец, самое короткое – это человеческая жизнь. Трудно, очень трудно осуществить то, что предназначила тебе судьба. Разве вся наша жизнь не является всегда своеобразным non-finito? Кто может сказать, оглядываясь на прошлое, что надо наконец поставить точку?

Список опубликованных работ В. П. Шестакова

1. Проблемы эстетического воспитания. М.: Высшая школа, 1962. 7,5 а. л.

2. История эстетических категорий. Совместно с А. Ф. Лосевым. М.: Искусство, 1965. (Переведена на чешский, словацкий и венгерский языки.) 20 а. л.

3. Гармония как эстетическая категория. М.: Наука, 1973. 13,5 а. л.

4. От этоса к аффекту. История музыкальной эстетики. М.: Музыка, 1976. 20,5 а. л.

5. Америка в зеркале экрана. М., 1977. 7 а. л.

6. Современная эстетика США. М.: Искусство. 1978. 12 а. л.

7. Американское кино 70-х годов. М.: Мысль, 1978. 5 а. л.

8. История эстетики. От Сократа до Гегеля. М.: Мысль, 1979. (Переведена на китайский язык.) 19 а. л.

9. Американская мечта и американская действительность. М.: Искусство, 1981. 15 а. л.

10. США: противоборство двух культур. М.: Мысль, 1982. (Переведена на итальянский язык.) 7 а. л.

11. Эстетические категории. Опыт исторического и теоретического исследования. М.: Искусство, 1983. 21 а. л.

12. Мифология 20-го века. Теория и практика массовой культуры в США. М.: Искусство, 1988. 21 а. л.

13. Philosophy of Eros and European Art. Lampeter: The Edwin Mellen Press, 1996. 11 а. л.

14. Эсхатология и утопия. Очерки русской культуры. М.: Владос, 1995. 12,7 а. л.

15. Америка извне и изнутри. Очерки американской культуры и национального характера. М.: Духовное возрождение, 1996. 13 а. л.

16. Мой Шекспир. Гуманистические темы в творчестве Шекспира. М.: Славянский диалог, 1999. 7 а. л.

17. Искусство и мир в «Мире искусства». М.: Славянский диалог, 1999. 11,5 а. л.

18. Эрос и культура: философия любви и европейское искусство. М.: Терра – Республика, 1999. 32 а. л.

19. Английский акцент. Английское искусство и национальный характер. М.: Изд-во РГГУ, 2000. 13 а. л.

20. Генри Фюзели: Дневные мечты и ночные кошмары. М.: Прогресс-Традиция, 2002. 17 а. л.

21. Оден У. Лабиринт. Перевод, предисловие и комментарии. М., 2003. 7 а. л.

22. Интеллектуальная история Кембриджа. М.: РИК, 2004. 14 а. л.

23. Гиллрей и другие. Золотой век английской карикатуры. М.: Изд-во РГГУ, 2004. 15 а. л.

24. Прерафаэлиты: религия красоты. М.: Прогресс-Традиция, 2004. 14 а. л.

25. «И в одиночестве, и вместе». Семь современных английских поэтов. Предисловие и перевод. СПб.: Азбука. 13,4 а. л.

26. Трагедия изгнания. Судьба Венской школы истории искусства. М.: Галарт, 2005. 8 а. л.

27. Интеллектуальная биография Эрнста Гомбриха. М.: Изд-во РГГУ, 2005. 7 а. л.

28. Коусли Ч. Я солнце большое. Предисловие, перевод и комментарии. М., 2006. 5 а. л.

29. Философия и культура эпохи Возрождения: рассвет Европы. СПб.: Нестор-История, 2007. 270 с.

30. История английского искусства: от средних веков до наших дней. М.: Галарт, 2010. 476 с. При поддержке Российского гуманитарного научного фонда (РГНФ. Проект № 08-04-161-55д).

Рец.: Якимович А. В. П. Шестаков. История английского искусства // Собрание. 2011. № 3. С. 123–143.

31. Философия и культура эпохи Возрождения: рассвет Европы. СПб.: Нестор-История, 2007. 270 с.

32. История эстетических учений. М.: URSS; Либроком, 2009. 407 с.

33. А прошлое ясней, ясней, ясней: воспоминания шестидесятника. СПб.: Нестор-История, 2008. 262 с.

34. Русские в британских университетах: опыт интеллектуальной истории и культурного обмена. СПб.: Нестор-История, 2009. 302 с.

Рец.: Люсый А. П. В. П. Шестаков. Русские в британских университетах // Вопросы философии. 2010. № 11. С. 185–186.

35. Шекспир и итальянский гуманизм. М.: URSS; Либроком, 2009. 163 с.

36. Английская литература и английский национальный характер. СПб.: Нестор-История, 2010. 311 с.

37. США: псевдокультура или завтрашний день Европы? Ридерз дайджест по американской культуре. М.: URSS; ЛКИ, 2010. 224 с.

38. Тайное очарование прерафаэлитов. М.: Белый город, 2011. 239 с.

39. Уинстон Чёрчилль: интеллектуальный портрет. М.: Форум, 2011. 206 с.

40. История музыкальной эстетики от античности до XVIII века. М.: URSS; ЛКИ, 2012. 350 с.

41. Оксфорд и Кембридж: старейшие университеты мира. М.: URSS; ЛКИ, 2012. 324 с.

42. США: псевдокультура или завтрашний день Европы? Ридерз дайджест по американской культуре. Изд. 2-е. М.: URSS; ЛКИ, 2012. 209 с.

43. История американского искусства: в поисках национальной идентичности. М.: РИП-холдинг, 2013. 454 с. При поддержке Российского гуманитарного научного фонда (РГНФ).

Рец.: Якимович А. История американского искусства // Собрание. 2013. № 3. С. 140–146.

Рец.: Рейфман Б. В. В. П. Шестаков. История американского искусства // Вопросы философии. 2013. № 6. С. 186–190.

Рец.: Люсый А. П. Урок искусствоведческой анатомии. Американская живопись и ментальность росчерком одной кисти // НГ-Exlibris. 2013. 04.04.

Рец.: Данилова. В. П. Шестаков. История американского искусства // Диалог искусств. 2013. № 3. С. 142.

44. Гештальт и искусство. Психология искусства Рудольфа Арнхейма. СПб.: Алетейя, 2014. 108 с.

45. Уинстон Чёрчилль. Между парламентом и палитрой. СПб.: Алетейя, 2014. 160 с.

46. England, my England (View from Moscow). Saarbrücken: Lap Lampeter, 2014.

47. Джон Мейнард Кейнс и судьба европейского интеллектуализма. СПб.: Алетейя, 2015. 172 с.

Научное составление, издание книг и учебных пособий

1. История эстетики. Памятники мировой эстетической мысли. Т. 1–3. Составление, вступительные статьи, комментарии. М.: Искусство, 1962–1964. 120 а. л.

2. Античная музыкальная эстетика. Совместно с А. Ф. Лосевым. Общая редакция и предисловие. М.: Музыка, 1961. 14,5 а. л.

3. Музыкальная эстетика Средневековья и Возрождения. Составление, предисловие и комментарии. М.: Музыка, 1966. 30 а. л.

4. Музыкальная эстетика стран Востока. Составление и предисловие. М.: Музыка, 1967. 20 а. л.

5. Музыкальная эстетика Западной Европы ХVII–XVIII века. Составление, вступительная статья и комментарии. М.: Музыка, 1971. 39, 5 а. л.

6. Музыкальная эстетика Германии XIX века. Т. 1–2. Составление. М.: Музыка, 1981. 40 а. л. (Совместно с А. В. Михайловым.)

7. Искусство и дети. Эстетическое воспитание в США, Великобритании и Франции. М.: Искусство, 1966. (Переведена на чешский язык.) 20 а. л.

8. Идеи эстетического воспитания: в 2 т. Составление, вступительная статья, комментарии. М.: Искусство, 1981. 55 а. л.

9. Зольгер К. Эрвин. Четыре разговора о красоте. Искусство. Предисловие и общая редакция. М., 1978. 21 а. л.

10. Эстетика Ренессанса. Т. 1–2. Составление, вступительная статья, комментарии. М.: Искусство, 1981–1982. 80 а. л.

11. Современная социальная утопия и искусство. М.: Искусство, 1978. (Переведена на итальянский язык). 14 а. л.

12. Русские литературные утопии. Антология. М.: Изд-во МГУ, 1986. 20 а. л.

13. Уильям Моррис и современная эстетика. Составление, предисловие и авторская статья. М.: Изобразительное искусство, 1987. 10 а. л.

14. Бердяев Н. Эрос и личность. Составление и вступительная статья. М.: Прометей, 1989. 12 а. л. Переиздание: СПб.: Азбука, 2006.

15. Вечер в 2117 году. Утопия и антиутопия в русской литературе 20-го века. Антология. М.: Прогресс, 1990. 31 а. л.

16. Арнхейм Р. Искусство и визуальное восприятие. Предисловие и общая редакция. М.: Прогресс, 1974. 26 а. л.

17. Арнхейм Р. Новые очерки о психологии искусства. Предисловие и общая редакция. М.: Прометей, 1994. 22 а. л.

18. Бурстин Д. Американцы. Т. 1–3. Послесловие. М.: Прогресс, 1992. 100 а. л.

19. Русский Эрос, или Философия любви в России. М.: Прогресс, 1991. Переведена на немецкий язык. 27 а. л.

20. Дени Дидро и современная эстетика. Составление, предисловие и авторская статья. М.: Изобразительное искусство, 1991. 14 а. л.

21. Уильям Хогарт и современная эстетика. Составление, предисловие и авторская статья. М., 1993. 20 а. л.

22. Эстетика Винкельмана и современность. Составление и авторская статья. М.: Академия художеств, 1994. 17 а. л.

23. Трактаты о любви эпохи Возрождения. Антология. М.: Республика, 1993. 24 а. л.

24. Лангер С. Философия в новом ключе. Послесловие и общая редакция. М.: Республика, 2000. 20 а. л.

25. Россия и Запад: Диалог или столкновение культур. Составление, предисловие и авторская статья. М., 2000. 15 а. л.

26. Феноменология смеха. Карикатура, пародия и гротеск в современном искусстве. Составление, предисловие и авторские статьи. М., 2002. 17 а. л.

27. Эрос и Логос. Феномен сексуальности в современной культуре. Составление, предисловие и авторские статьи. М., 2003. 21 а. л.

28. Катарсис. Трансформация трагического в современной культуре. Составление, предисловие и авторская статья. СПб., 2007. 20 а. л.

29. Русские в британских университетах: опыт интеллектуальной истории и культурного обмена. СПб.: Нестор-История, 2009.

30. Grand Tour / Путешествие как феномен культуры. Составление, авторские статьи и общая редакция. СПб.: Алетейя, 2012.

Рец.: Балла-Гетман О. Уравнение с неизвестными переменными. http:// www.svobodanews/ru/content/blog/24659829

Райфман Б. В. Путешествие как ойкумена, ищущая свою страницу // Культурологический журнал. 2012. № 3.

Колымагин Б.Ф. Путешествие как феномен культуры.

Марков А. В золотой Берлоге кареты // Русский журнал. 2012. 09.05.

31. Русская утопия в контексте мировой культуры. Составление и предисловие. СПб.: Алетейя, 2013.

32. Античность как геном европейской и российской культуры. Составление и авторские статьи. СПб.: Алетейя, 2015.

Статьи

1. О характере античного эстетического идеала // Вестник истории мировой культуры. 1959. № 2. 1 а. л.

2. Категория героизма в истории этики // Вестник истории мировой культуры. 1960. № 2. 1 а. л.

3. Эстетическое воспитание в Древней Греции и Китае // Вестник истории мировой культуры. 1963. № 2. 1 а. л.

4. Легенда о невидимом граде Китеже // Вестник истории мировой культуры. 1963. № 5. 1 а. л.

5. Античность в современной зарубежной философии истории // Вестник древней истории. 1963. № 2. 2 а. л.

6. Американская эстетика сегодня // Вопросы философии. 1968. № 7. 1 а. л.

7. Проблемы гармонической личности в эстетике Ренессанса // Гармонический человек. М.: Искусство, 1965. 2 а. л.

8. Понятие утопии и современные концепции утопического // Вопросы философии. 1972. № 8. 1 а. л.

9. Социальная утопия Олдоса Хаксли // Новый мир. 1969. № 7. 2 а. л.

10. Тактика и стратегия современного Голливуда // Искусство кино. 1976. № 9. 1 а. л.

11. Теория и эстетика кино США // Искусство кино. 1977. № 9. 1 а. л.

12. Путешествие в кинематографическую Америку // США. 1977. № 1. 1 а. л.

13. Новое американское кино // Советская женщина. 1976. № 11. (На английском языке.) 0,5 а. л.

14. Американская мечта и американские кошмары // США. 1979. № 11. 1 а. л.

15. Политический фильм в США // США. 1981. № 1. 1 а. л.

16. Массовая культура в США: имиджи и стереотипы // Вопросы литературы. 1981. № 6. 1,5 а. л.

17. Философия иронической диалектики: Предисловие к изданию: К. Зольгер. Эрвин. Четыре разговора о красоте. М.: Искусство, 1978. 1 а. л.

18. Америка глазами англичан: Предисловие к книге: Английские писатели об Америке. М.: Прогресс, 1981. 2 а. л.

19. О соотношении эстетики и философии в культуре Возрождения // Философские науки. 1973. № 3. С. 94–103.

20. «Искусство тривилизации»: некоторые теоретические проблемы «массовой культуры» // Вопросы философии. 1982. № 10. С. 105–116.

21. Русское открытие Америки // Взаимодействие культур: США и Россия. М.: Наука, 1987. 0,5 а. л.

22. Britain Through the Russian Eyes // Krasnoe Slovo. Exeter Exeter: University Press, 1993.

23. Психология искусства Рудольфа Арнхейма: Предисловие к русскому изданию книги Арнхейм Р. Искусство и визуальное восприятие. М., 1974. 1 а. л.

24. Историк американской цивилизации: Послесловие к русскому изданию книги: Бурстин Д. Американцы. Т. 1–3. М., 1992.

25. Ницше и русская мысль // Россия и Германия. Опыт философского диалога. М., 1993. С. 280–306. 1 а. л.

26. «Мир искусства» и английские прерафаэлиты // Россия и Запад: диалог культур. М., 1994. 1 а. л.

27. Философия эстетизма Константина Леонтьева // Свободная мысль. 1994. № 7–8. С. 65–73. 1 а. л.

28. У креста. К истории неизвестного шедевра М. В. Нестерова // Человек. 1994. № 3. С. 63–69. 1 а. л.

29. А. Лосев и традиции русской философской мысли // Отечественная философия. Середина ХХ века. Философские мемуары. М.: Луч, 1995. С. 122–131. 1 а. л.

30. Russian Discovering America // Russia and the West: the Dialogue of Culture. М.: Moscow State University Publ., 1995. P. 65–74. 0,5 а. л.

31. Искусство Уэльса сегодня // Творчество. 1994. Лето – осень. 0,5 а. л.

32. Англия глазами русских // Россия и Запад. Диалог культур. М.: Изд-во МГУ. 1 а. л.

33. Артистизм и эстетизм в теории и практике «Мира искусства» // Метаморфозы артистизма. М.: РГИК, 1997. 2 а. л.

34. Философия любви в России и серебряный век русского искусства // Эрос в культуре. М.: Институт искусствознания, 1997. 2 а. л.

35. Мои встречи с Марсилио Фичино // Вопросы философии. 1999. № 7. 1 а. л.

36. Эстетическая философия Сьюзен Лангер: Предисловие к книге: Лангер С. Философия в новом ключе. М., 2000. 0,5 а. л.

37. Английский национальный характер и его восприятие в России // Россия и Запад. Диалог или столкновение культур. Институт культурологии, 2000. С. 85–117. 3 а. л.

38. Эрнст Гомбрих и Венская школа истории искусства // Вопросы философии. 2001. № 7. 1 а. л.

39. Венская школа истории искусств: генезис и современность // Искусствознание. 2001. № 2. 3 а. л.

40. Генри Фюзели: между классицизмом и романтизмом // Искусствознание. 2002. № 1. 1 а. л.

41. Прерафаэлиты: религия красоты // Искусствознание. 2002. № 2. 3 а. л.

42. Карикатура: визуальный язык пародии и гротеска // Феноменология смеха. М.: РИК, 2002. С. 6–20. 0,5 а. л.

43. Английская политическая карикатура // Феноменология смеха. М., 2002. С. 236–265. 1,5 а. л.

44. Между классикой и романтикой. Английский символизм и art modern // Языки культур. М., 2002. С. 127–136. 0,5 а. л.

45. Людвиг Витгенштейн: поездка в Россию // Вопросы философии. 2003. № 5. С. 150–158. 0,5 а. л.

46. Эрос и логос в европейской традиции // Эрос и Логос. М.: РИК, 2003. 3 а. л.

47. Философия в Кембридже. Перевод «Автобиографии» Бертрана Рассела // Вопросы философии. 2004. № 5. 1 а. л.

48. Русские в Кембридже // Культура «своя» и «чужая». Материалы международной интернет-конференции. М., 2003. С. 223–246. 1,5 а. л.

49. Религиозное видение Стенли Спенсера // Пинакотека. 2004. № 18–19. С. 132. 0,5 а. л.

50. Чёрчилль и Сталин // RUBRICA. An International Journal for British Studies. 2004. С. 9–22. 0,5 а. л.

51. Поэзия Джона Бетчмена. Перевод и предисловие // Там же. С. 295–319.

52. Алоиз Ригль: Стиль как проблема преемственности и целостности истории искусства // Теории хуложественной культуры. 2005. № 8. C. 154–170.

53. Образ России в английской карикатуре // Собрание. 2005. № 2.

54. Катарсис: От Аристотеля до хард-рока // Вопросы философии. 2005. № 9.

55. Королевская Академия художеств в Лондоне. Пути развития и связи с Россией // Собрание шедевров. 2006. № 1. С. 76–86.

56. Cambridge: a view from Moscow // Cambridge. The Magazine of the Cambridge Society. 2006. N 57. P. 17–18.

57. Культурологическое искусствознание «Новой» Венской школы // Теории художественной культуры. 2006. № 10. С. 3–32.

58. Английский юмор как средство национальной идентификации // Искусство в контексте цивилизационной идентичности. 2006. Т. 2. С. 135–159.

59. Средневековый бестиарий: визуальный символ многообразия мира // Визуальные стратегии в искусстве. Теории и практика. Тезисы Всероссийской научной конференции. М., 2006.

60. Русское искусство Серебряного века и его английские связи // Собрание шедевров. 2005. № 4. С. 78–83.

61. Трагедия изгнания: судьба Венской школы истории искусства. М.: Галарт, 2005.

62. Cambridge: a view from Moscov // Cambridge: the Magazine of the Cambridge Society. 2006. N 57. P. 17–18.

63. Английский юмор как средство национальной идентификации // Искусство в контексте цивилизационной идентичности. М., 2006. Т. 2. С. 135–159.

64. Культурологическое искусствознание «Новой» Венской школы // Теория художественной культуры. М.: Гос. ин-т искусствознания, 2006. Вып. 10. С. 3–32.

65. Василий Розанов – птица певчая Серебряного века // Вопросы культурологии. 2007. № 10. С. 28–32.

66. Москва – Петербург: лики культурной идентичности. Опыт сравнительной культурологии. Матер. Круглого стола, 2 марта 2007 г. / [Науч. ред. Ю. М. Шор]. СПб.: Изд-во СПбГУП, 2007. С. 6–12, 61–62.

67. Два типа патронажа искусства: корона и финансовый капитал // Вопросы культурологии. 2007. № 2. С. 51–57.

68. Западное барокко в русской интерпретации // Человек в культуре русского барокко: Сб. ст. по материалам междунар. конф. ИФ РАН (Москва), Ист. – архитектурный музей «Новый Иерусалим», 28–30 сент. 2006 г. М.: ИФ РАН, 2007. С. 103–111.

69. Кембридж открывает Россию // Космополис. 2007. № 1. С. 27–39.

70. Конец галактики Гутенберга? // Вопросы культурологии. 2007. № 6. С. 55–58.

71. Корона и деньги: два типа патронажа искусства: корона и финансовый капитал // Вопросы культурологии. 2007. № 2. С. 51–57.

72. Литературная история Кембриджа // Эстетика: прошлое, настоящее и будущее: 1-я Овсянниковская междунар. эстет. конф. (ОМЭК I), Москва, МГУ, 21–22 нояб. 2005 г.: в память 90-летия со дня рождения М. Ф. Овсянникова (1915–1987): восп. и науч. докл. М.: МГУ, 2007. С. 174–203.

73. Москва – Петербург: лики культурной идентичности: опыт сравнительной культурологии: материалы круглого стола, 2 марта 2007 г. (Дискуссионный клуб Университета. Вып. 11). Из содерж.: [Выступление]. С. 6–12, 61–62.

74. М. Ф. Овсянников – выдающийся историк эстетической мысли // Эстетика: прошлое, настоящее и будущее: 1-я Овсянниковская междунар. эстет. конф. (ОМЭК I), Москва, МГУ, 21–22 нояб. 2005 г.: в память 90-летия со дня рождения М. Ф. Овсянникова (1915–1987): восп. и науч. докл. М., 2007. С. 31–34.

75. Пол Меллон и другие: система патронажа искусств в США // Собрание шедевров. 2007. № 1. С. 124–131.

76. Предисловие // Катарсис: метаморфозы трагического сознания. СПб.: Алетейя, 2007. С. 5–7.

77. Катарсис: от Аристотеля до хардрока // Катарсис: метаморфозы трагического сознания. СПб.: Алетейя, 2007. С. 8–27.

78. Средневековый гротеск (о понимании комического и трагического в Средние века) // Катарсис: метаморфозы трагического сознания. СПб.: Алетейя, 2007. С. 273–283.

79. Ренессанс – рассвет или закат Европы? // Вопросы философии. 2007. № 4. С. 158–170.

80. Шекспир и феминизм // Вопросы культурологии. 2007. № 12. С. 25–29.

81. Grand Tour – путешествие в Ренессанс (из опыта британской и российской истории культуры) // Собрание шедевров. 2008. № 2. С. 102–111.

82. Историческая память как формообразующий фактор истории искусства // Искусство как сфера культурно-исторической памяти: Сб. ст. М.: Изд-во РГГУ, 2008. С. 15–26.

83. Арнхейм Р. В параболах солнечного света. Заметки о психологии, искусстве и прочем / Перевод и предисловие. СПб.: Алетейя, 2012. С. 344–347.

84. Ренессансная философия любви, ее отражение в живописи и поэзии // Образы любви и красоты в культуре Возрождения. М.: Наука, 2008. С. 5–38.

85. Система образования в Великобритании: pro и contra // Вопросы культурологии. 2008. № 7. С. 31–37.

86. Эстетизм против дидактизма (об эстетической программе журнала «Мир искусства») // Теория художественной культуры. М.: URSS; ЛКИ, 2008. Вып. 11. С. 233–263.

87. Очерки интеллектуальной истории Кембриджа: Русские ученые в университете // Русское присутствие в Британии. М.: Современная экономика и право, 2009. С. 117–130.

88. Дилан Томас – вдохновенный певец Уэльса // Под сенью Молочного леса: пьеса для голосов. СПб.: Эйдос, 2009. С. 4–15.

89. История эстетических учений: Учеб. пособие. М.: URSS; Либроком, 2009. 407 с.

90. Шекспир и итальянский гуманизм. Изд. 2-е, испр. и доп. М.: URSS; Либроком, 2009. 163 с.

91. Память как реальность исторического времени // Судьба европейского проекта времени. М.: Прогресс-Традиция, 2009. С. 509–519.

92. Русские в Оксфорде (из истории русско-британских связей) // Вопросы культурологии. 2009. № 7. С. 54–56.

93. Тёрнер: от академической школы к апофеозу света // Собрание шедевров. 2009. № 2. С. 66–75.

94. Университеты Великобритании: сочетание традиций и новаторства // Ректор вуза. 2009. № 7. С. 54–65.

95. Джон Мейнард Кейнс и Россия: надежды и разочарования // Вопросы культурологии. 2010. № 7. С. 33–39.

Рец.: Золоткова Ю. В. Кейнс и Россия. Грани диалога в недавней статье В. П. Шестакова // Вопросы культурологии. 2010. № 19. С. 119–120.

96. Книги, которые я написал // Вячеслав Павлович Шестаков: биобиблиогр. указатель. М.: Изд-во РГГУ, 2010. С. 60–64.

97. Конец галактики Гутенберга // Вячеслав Павлович Шестаков: биобиблиогр. указатель. М.: Изд-во РГГУ, 2010. С. 65–69.

98. Лондонские мозаики Бориса Анрепа // Собрание шедевров. 2010. № 1. С. 126–131.

99. Русские в Оксфорде (из истории русско-британских культурных связей) // Вопросы культурологии. 2010. № 1. С. 33–36. Продолжение. Начало см. № 7, 10, 11 за 2009 г.

100. Русские в Оксфорде (из истории русско-британских культурных связей) // Вопросы культурологии. 2010. № 2. С. 38–43. Продолжение. Начало см. № 7, 10, 11 за 2009 г., № 1 за 2010 г.

101. Теннис как игра и метафора у Шекспира // Шекспipiвський дискурс. Вип. 1. Запорожжя, 2010. С. 37–47.

102. Эстетизм как феномен и программа журнала «Мир искусства» Сергея Дягилева // С. П. Дягилев и современная культура: материалы Междунар. симпозиума «VIII Дягилевские чтения», Пермь, 15–18 мая 2009 года. Пермь, 2010. С. 37–72.

103. Я и мои книги // Дом культуры. 2010. № 6. С. 64–66.

104. Уинстон Чёрчилль, художник // Собрание. 2011. № 3. С. 130–139.

105. Символический реализм Эндрю Уайеза // Собрание. 2011. № 4. С. 98–107.

106. Уинстон Чёрчилль – патрон Кембриджа // Вопросы культурологии. 2011. № 3. С. 12–17.

107. Шекспир о теннисе // Шекспировские чтения – 2006. М.: Наука, 2011. С. 134–146.

108. Firenza versus Roma. I Russi alla ricerca dell Italia fra оtto e novicento // Rinascimento e Antirinascimento. Firenze nella cultura russa fra Otto e Novecento / А cura di L. Tonini. Firenze: Olschki, 2012. P. 163–169.

108. «Grand Tour» – образовательное путешествие в Италию (из опыта британской и российской истории культуры) // Золотой век Grand Tour: путешествие как феномен культуры. СПб.: Алетейя, 2012. С. 21–77.

110. Путешествие Екатерины Дашковой в Англию и Шотландию // Золотой век Grand Tour: путешествие как феномен культуры. СПб.: Алетейя, 2012. С. 164–174.

111. Джон Мейнард Кейнс и Россия: притяжение и отталкивание // С. П. Дягилев и современная культура: материалы Междунар. симпозиума «VIII Дягилевские чтения», Пермь. Пермь, 2012. С. 105–133.

112. Русская утопия в контексте английской утопической мысли (Опыт сравнительной типологии) // Русская утопия в контексте мировой культуры. СПб., 2013. С. 71–126.

Отец – Шестаков Павел Георгиевич

Мать – Шестакова Екатерина Яковлевна

Я – ученик 7-го класса.  Свердловск, 1958 г

Процедура бракосочетания в ЗАГСе. 1964 г.

Жена Лена с грудным сыном Глебом

Старая арбатская квартира с атрибутами 60-х гг.

Семейная прогулка в лесу

Мой сын – студент Оксфорда

Глеб с дочкой Ксенией

Поездка в Ленинград

В гостях у Булата Окуджавы

В горах Кавказа

Крым, гора Ай-Петри

На вершине горы Чегет, Приэльбрусье

На теннисном корте Гурзуфа

Теннис в Миннесоте, США

«В раю мы будем в мяч играть…» – написанная мной история мирового тенниса

Первые уроки подводного спорта в Подмосковье. 1959 г.

Церковь Покрова на Нерли

«Русская Венеция».  Весенний разлив превращает церковь Покрова в остров

Находка креста у церкви Покрова на Нерли

С М. Ф. Овсянниковым, основателем кафедры эстетики МГУ

С историком искусства Л. Я. Рейнгард и шекспироведом А. А. Аникстом

Редакция Философской энциклопедии. Слева направо: Н. М. Ланда, М. Б. Туровский, М. Ф. Солодухина, В. П. Шестаков, З. А. Каменский, М. Г. Абушенко, А. Г. Спиркин. 1961 г.

Первые лекции в МГУ

Выступление на конференции

Выступление с докладом по эстетике

Посещение дома-музея Пастернака с английским профессором Энтони Кроссом

В гостях у антрополога Барбары Хиз в Калифорнии

На побережье у г. Кармел, близ Монтерея

Посещение величественного Гранд-Каньона

У края Гранд-Каньона

С женой у Карнеги-холла в Нью-Йорке

В Мексике кактус  –  как береза в России

В Японии идут дожди

На антропологическом конгрессе в Японии. 2006 г

Выступление на конгрессе

С настоятелем буддийского храма, хозяином и организатором конгресса

Буддийский храм открыт для всех

Моя квартира в университете Свонзи с видом на море

С художником-академиком Филипом Саттоном в г. Тенби, Пембрукшир

Тенби –  город над морем, Мекка английских художников

Выставка моих книг на юбилее в Институте культурологии

Мой Шекспир

Разговор с «железной леди» Маргарет Тетчер в архиве Чёрчилля. Кембридж, 2004 г.

С профессором Ричардом Кейнсом-Дарвином. Кембридж, 2004 г.

С женой в парке Мэдингли, Кембридж

С друзьями в Мэдингли, на факультете продленного обучения

Посещение дома-музея Уильяма Морриса в Лондоне

На выставке работ и фотографий Людвига Витгенштейна в Кембридже

Моя биография Уинстона Чёрчилля

Книга о психологе Рудольфе Арнхейме

Биография Эрнста Гомбриха – историка и теоретика искусства

В международном университете на холмах Фьезоле, Флоренция

Первая отечественная «История английского искусства», от Средних веков до наших дней

Первая отечественная «История американского искусства: в поисках национальной идентичности»

Описание Венской трагедии – изгнания великих ученых и историков искусства

Билет и рекламные буклеты Венского музея истории искусств на память о визите туда

По следам Иосифа Бродского в Венеции

Посещение могилы Иосифа Бродского на кладбище Сан-Микеле

На конференции в доме-музее Сергея Дягилева, Пермь

Монография о «Мире искусства»

Дягилев вернулся в родную гимназию, как Командор – в виде скульптуры

Дом творчества кинематографистов на Икше

Прогулки на Икше

Путешествие – путь к самому себе

Примечания

1

Wittgenstein L. Culure and Values. Oxford, 1980. P. 64.

2

Арнхейм Р. В параболах солнечного света. Заметки об искусстве, психологии и прочем. СПб., 2012. С. 54.

3

И в одиночестве, и вместе. Семь английских поэтов ХХ века / Пер. В. Шестакова. СПб.: Азбука, 2005. С. 65.

4

Ницше Ф. О пользе и вреде истории для жизни // Сочинения: в 2 т. М., 1998. Т. 1. С. 162–163.

5

Бердяев Н. Смысл истории. М., 1991. С. 189.

6

Там же. С. 90.

7

Списки и краткие биографии этих философов приводятся в книге «Наш философский дом. К 80-летию Института философии РАН». М.: Прогресс-Традиция, 2009. С. 508.

8

Лифшиц М. Диалог с Эвальдом Ильенковым. М., 2003. С. 18.

9

Соколов В. В. Философские страдания и просветления в советской и постсоветской России. Воспоминания и мысли запоздалого современника. М., 2014. С. 54.

10

Философская энциклопедия: в 5 т. / Гл. ред. Ф. В. Константинов; Науч. совет изд-ва «Сов. энцикл.», Ин-т философии АН СССР. М.: Сов. энцикл., 1960–1970. (Энциклопедии. Словари. Справочники). Т. 1 / [Ред. кол. по философии: А. Г. Спиркин, Ю. Н. Давыдов, Б. Т. Григорьян, Н. М. Ланда, З. А. Каменский, А. И. Володин, В. П. Шестаков, М. Г. Абушенко].

11

Лосев А. Ф. Послесловие // А. Хюбшер. Мыслители нашего времени. М., 1962. С. 316–318.

12

Там же. С. 317.

13

Соколов В.В. Философские страдания и просветления в советской и постсоветской России. М., 2014. С. 66.

14

Шестаков В. Философия и культура эпохи Возрождения. СПб.: Нестор-История, 2007.

15

Философский факультет МГУ им. Ломоносова. Страницы истории. М.: Изд-во МГУ, 2011. С. 384.

16

Hazzlit W. On Going a Journey // New Monthly Magazine. 1822. January.

17

Короленко В. Г. Собр. соч.: в 10 т. Т. 3. С. 131–132.

18

Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. Рaris, 1955. С. 9–10.

19

Якимович А. История американского искусства: в поисках национальной идентичности // Собрание. 2013. № 3. С. 140.

20

Якимович А. История английского искусства от Средних веков до наших дней // Собрание. 2011. № 3. С. 143.

21

Маковский С. Страницы художественной критики. СПб., 1910. Т. 2. С. 40.

22

Сергей Дягилев и русское искусство. М., 1982. Т. 1. С. 81.

23

Бенуа А. Возникновение «Мира искусства». С. 32.

24

ЦГАЛИ. Ф. 938. Оп. I. Д. 46.

25

Дягилев С. Сложные вопросы // Мир искусства. 1898. № 1. С. 12.

26

Там же. С. 13.

27

Дягилев С. Сложные вопросы. С. 15.

28

Там же.

29

Бенуа А. Мои воспоминания. М., 1980. Кн. 4–5. С. 164.

30

Бенуа А. Возникновение «Мира искусства». С. 30.

31

Маковский С. На Парнасе серебряного века. Нью-Йорк, 1986. С. 16.

32

Мир искусства. 1899. Т. 1. С. 44.

33

Золотое руно. 1906. № 2. С. 86.

34

Бенуа А. Возникновение «Мира искусства». С. 37–38.

35

Эткинд М. А. Н. Бенуа и русская художественная культура. Л., 1989. С. 71.

36

Silk M., Stern J. Nietzsche on Tragedy. Cambridge: Cambridge University Press, 1981. P. 296.

37

Ницше Фр. Сочинения. М., 1990. Т. 1. С. 52.

38

Там же. С. 50.

39

Strong T. Nietzsche’s Political Aesthetics // Nietzsche’s Seas. Exploration in Philosophy, Aesthetics, and Politics. London, 1991.

40

Ellman R. Oscar Wilde. London, 1988. P. 311.

41

The Artist as Critic. Critical Writings of Oscar Wilde. P. 406.

42

Леонтьев К. Моя литературная судьба. Лондон, 1965. С. 20.

43

Закржевский А. Одинокий мыслитель (Константин Леонтьев) // Христианская мысль. [Киев]. 1916. № 12. С. 108.

44

Бердяев Н. Константин Леонтьев. С. 101–102.

45

Дягилев С. П. Выставка русских исторических портретов // Мир искусства. 1902. № 2.

46

Грабарь И. Э. Моя жизнь: Автомонография. М.—Л., 1937. С. 156.

47

Гаевский В. М. Сергей Дягилев: черты личности // Сергей Дягилев и русская художественная культура ХIX–XX вв. Пермь, 1989. С. 160–161.

48

Бенуа А. Мои воспоминания. Т. 1–3. С. 645.

49

Priestley J. B. The English. Middlesex, 1975. P. 95.

50

Common. 1945. Oct. 22.

51

Broadcast. 1939. 1. Oct.: «I can not forecast to you the action of Russia. It is a riddle wrapped in a mystery inside an enigma…»

52

Common. 1940. Nov. 12.

53

Maxims and Reflections of Winston Churchill. London, 1947.

54

Keynes J. M. A Short View of Russia. London, 1925. P. 28.

55

Lydia & Maynard. The Letters of Lydia Lopokova and John Maynard Keynes. London, 1989. P. 164.

56

Ludwig Wittgenstein. Personal Recollections // Ed. by Rush Rhees. Oxford. P. 57. Фаня Паскаль в подробной статье «Личные воспоминания» повествует о том, как Витгенштейн готовился к поездке в Россию, и о том, каков был ее результат.

57

Ludwig Wittgenstein. Personal Recollections. P. 135.

58

Ibid. P. 137.

59

Ludwig Wittgenstein. Personal Recollections. P. 141.

60

Wittgenstein L. Cambridge Letters. Correspondence with Russell, Keynes, Moore, Ramsey and Sraffa / Ed. by B. McGinnes and G. H. Wright. Оxford, 1995. P. 268.

61

Engelmann P. Letters from Ludwig Wittgenstein. 1967. P. 58.

62

Ludwig Wittgenstein und der Wiener Kreis / Ed. by B. McGinnes. Frankfurt, 1986. P. 89.

63

См. в моей книге: Уинстон Чёрчилль. Между парламентом и палитрой. СПб., 2014.

64

Gombrich E.H. A Lifelong Interest. A Conversation on Art and Science with Didier Eribon. London, 1993. P. 36–37.

Content

Вячеслав Шестаков
Подъемы и падения интеллектуализма в России. Мои воспоминания

Предисловие

История и память

Убитое войной детство

Московский государственный университет

«Советская энциклопедия»

Лекции, студенты и университеты

Российская академия художеств

Институт философии: судьбы философской мысли в России

Беседы с А. Ф. Лосевым

Люди и надежды 60-х гг

«Москва, как много в этом звуке…»

Икша: судьба кинематографической общины

Grand Tour: мои путешествия по России

Хождение в «светлый град Китеж»

Воспоминания о Грузии

«Хороша страна Болгария…»

Спорт и наука в моей жизни

Мои друзья – книги

Конец галактики Гутенберга?

«Гражданин Перми» в мире искусства

Встреча с «Американской мечтой»

В мастерской художника Эндрю Уайеза

Голливуд – центр кинематографической Америки

Оксфорд: мистический голос в Модлен-Колледже

Кембридж, город и университет

Уинстон Чёрчилль – оратор, писатель и художник

Джон Мейнард Кейнс и Россия

Ричард Кейнс о русских в Кембридже

Людвиг Витгенштейн – попытка бегства в Россию

На родине Дилана Томаса

Современная английская поэзия: опыт перевода

Эрнст Гомбрих: любовь к истории и история любви

В поисках «академии Платона» во Флоренции

Cовременный Кронос: реформа культуры Владимира Мединского

Вместо заключения

Список опубликованных работ В. П. Шестакова

Примечания