Кэтрин Райан Хайд

Когда ты был старше

Папе и Монике

Часть первая

Обрушение

15 сентября 2001 года

Спустя четыре дня после того, как обрушились башни, я проснулся утром и увидел высившегося над моей кроватью великана. Я был практически готов испустить весьма недостойный мужчины вопль, но он получился молчаливым. Завопить вслух так и не получилось. Но это было к лучшему. Иначе бы от моего крика этот великан, испугавшись, забрался бы под кровать.

Секунду-другую я соображал, кто это был. И, что еще хуже, где я был.

Потом, как и всякий раз, отрешаясь ото сна после 11 сентября (обычно от смутной дремы в чьей-нибудь машине), я мысленно пробегал весь перечень того, что теперь было утрачено и что навсегда переменилось.

С Нью-Йорком покончено, работа накрылась, мамы нет, все мои друзья-приятели исчезли вместе с башнями, все проделанные мною труды, чтобы навсегда отделаться от Канзаса, оставить его в прошлом, пошли прахом. Вновь я в Нигдебурге, как раз там, где клялся никогда больше не появляться. И я тут застрял.

Настоящий шторм, словно из ночного кошмара. По сути, потеряно практически все.

Я опять взглянул на щуплого великана, оказавшегося всего лишь моим братом Беном. Не то чтобы я не ожидал увидеть его, но… накануне ночью я заявился поздно (ну, поздно — это по нормам Бена), а он уже улегся спать.

Он по-прежнему ни на кого не смотрит. Но это ничего не значит. Это как тот старый трюк, используемый во время делового общения, когда ты смотришь не прямо в глаза собеседнику, а в точку между его бровями. Бен работает по-крупному: отворачивает голову и смотрит в сторону под углом в сорок пять градусов, потупив глаза в пол.

Ага, вот и опять. Кое-что так и не изменилось.

— Приветствую, дружище, — сказал я.

— Ты должен отвезти меня на работу. Тебе надо вставать.

Вот такими были первые слова, которыми я обменялся с моим братом Беном после шести лет разлуки.

Я сидел в постели в одних трусах, сонно моргая. Не выспался ничуточки. Даже ни вполглаза. Под веки будто попал песок, желудок скрутило.

— У тебя есть машина? — спросил Бен.

Было видно, что он нервничает из-за поездки.

— У меня нет.

— Тогда как же ты отвезешь меня на работу?

— Миссис Джесперс сказала, что мне пора начать пользоваться маминой машиной.

— А-а.

— Только она не знала, где мама хранила ключи. Ты не в курсе?

— Ага, — произнес Бен. — В курсе.

— Мне скажешь?

— Ага.

— Сейчас? Или плюс-минус сейчас?

— Она вешала их на крючок у входной двери.

— Годится, — кивнул я. — Прогресс, — я не произнес: «Наконец-то». — Значит… послушай… ты знаешь, кто я такой?

— Ну да, — произнес Бен.

— Значит, ты помнишь меня?

— Ну да.

— Так кто я?

— Мой брат.

— Верно. Годится. Помнишь, как меня зовут?

— Ага.

— Почему же не зовешь по имени?

— Ты не сказал, что я должен. Только — помню ли я.

— Вообще-то я имел в виду, почему бы тебе не звать? То есть как насчет того, чтобы обращаться ко мне по имени?

— Расти.

Это старое прозвище, из давнего прошлого, полоснуло меня, словно зазубренный металл. Зазубренный и, ну да… ржавый[1].

— Теперь меня зовут Расселом.

— Почему?

— Потому что я совсем взрослый.

— Я должен попасть на работу. Должен быть там без четверти семь. Мне нельзя опаздывать. Мистеру Маккаскину не понравится, если я опоздаю.

— Наверняка. Прекрасно. Тогда давай отвезем тебя на работу. Ты поел?

— Ага.

— Что ты ел?

— Я ел хлопья.

— Ты давно уже на ногах?

— Я встал в пять.

— Я не слышал будильника.

— У меня нет будильника. Мне не нужен будильник. Просто каждое утро я встаю в пять.

— Ты что не садишься? — спросил я, немного повышая голос, так чтобы ему было слышно, но все же приглушенно, чтобы не беспокоить соседей.

Старый «Бьюик» нашей мамы работал на холостых, разогреваясь. Я чувствовал, как он трясется подо мной. Мотор ворчал. Я открыл дверцу со стороны водителя, высунулся наружу, чтобы поговорить с Беном, тот стоял у открытой гаражной двери, но не заходил внутрь.

— Эта дверь сама по себе не закрывается, — сказал Бен. Громко, ничуть не заботясь о спавших соседях. И нетерпеливо. Будто я уже должен был это знать. Словно все в мире должны быть настолько осведомлены, насколько это представлялось Бену. — Я жду здесь, у гаражной двери, пока мама выведет машину. Потом я закрываю дверь. И только потом сажусь.

Вздохнув, я осторожно вывел задом машину из гаража. Уже сколько лет не сидел за рулем. По сути, у меня и годных прав-то не было. Но вряд ли сейчас было подходящее время, чтобы разбираться со всем этим.

Бен запрыгнул на пассажирское сиденье и пристегнулся. Я опять поставил мамин «Бьюик» на задний ход.

— Тебе нельзя съезжать с дорожки, — заявил он. Не успел я спросить, почему, как он объяснил: — Тебе нельзя съезжать с дорожки, пока ты не пристегнулся ремнем.

Я кивнул пару раз и накинул ремень. Это был самый быстрый и самый легкий способ покончить с этим вопросом.

Пока мы ехали, я поглядывал на Бена. Пытаясь осознать перемены за минувшие шесть лет. Только, насколько я мог разглядеть, он просто выглядел теперь постарше. Ростом выше шести футов и шести дюймов, что, конечно же, как я и ожидал, не изменилось. По-прежнему долговязый, тощий и длинный, с разболтанностью в суставах, как у самого чудного на свете молодого конька. Впрочем, сам Бен молодым уже не выглядел. Каштановые волосы стали длиннее, еще больше лохматились. Наверное, просто от нехватки ухода, однако это выглядело нарочитым. Походило на стиль человека, который ходит с такой прической, чтобы казаться беспечным и крутым. Девушки и молодые женщины обыкновенно находили Бена абсолютно неотразимым. Особенно когда он молчал и стоял спокойно. Они считали его загадочным. Восхитительно сдержанным. До тех пор, пока он не начинал говорить. Тогда они спешно бежали заниматься каким-нибудь важным делом, о котором лишь ненадолго позабыли.

— Поверни здесь, — произнес Бен.

— Ты ничего не забыл?

— Нет.

— А я думаю, что да.

— Что же тогда?

— Показать, куда я должен повернуть.

— Туда, — сказал он, указывая направо.

Любая улица, любое здание, мимо которых мы проезжали, являлись прямо из моего наихудшего и безумно часто повторяющегося ночного кошмара: вдруг просыпаюсь и оказываюсь опять в этом ненормально крохотном городишке, к которому был привязан все первые восемнадцать лет своей жизни. Так что я уже переживал подобное. Будто дурной сон. Так было легче и не очень расстраивало по сравнению с тем, если все вокруг принимать за настоящую действительность.

Голос Бена вывел меня из забытья.

— Ты хочешь узнать… что?

— Что?

— Ты хочешь узнать… что-нибудь?

— А-а. Такого рода «что». Ладно. Расскажи мне что-нибудь.

— В таком большом городе. Стоят такие большие здания. А кто-то летит в самолете. Прямо в них. Два самолета, я имею в виду. И они сгорают. Здания, а не самолеты. Н-да, оба.

— Я знаю, брат. Я был там.

— Ты был? Ты же не сгорел.

— Я был настолько близко, чтобы увидеть все, но не так близко, чтобы сгореть.

— А-а, — протянул Бен. — Ты хочешь узнать… что-нибудь еще?

— Обязательно, — ответил я, хотя это было не вполне правдиво.

— Куда ты уезжал, братишка?

Я с трудом сделал долгий вдох, потом медленно дал воздуху выйти обратно. Понимал: рано или поздно у Бена появятся вопросы. Но, честно говоря, думал, что первый будет о маме.

— Я уезжал в колледж. Ты знаешь об этом.

— А-а. А ты уже… как это называется? Когда заканчиваешь? Школу.

— Ага. А ты?

— Я закончил.

— Когда успел?

— Года два назад.

— А-а.

Квартал-другой мы проехали в неловком молчании.

— Потом я отправился в Нью-Йорк.

— Нью-Йорк! Это же название того большого города, где здания…

— Точно, брат. Я знаю.

— Ты хочешь узнать еще что-нибудь? — он не стал дожидаться, когда я отвечу, хочу или нет. — Я много знаю про раскладку бакалейных товаров в пакеты. Это не так просто, как кажется. Тут многое надо знать. Нельзя ставить слишком много стеклянных бутылок и банок вместе, а то они ударятся друг о дружку и разобьются. И ни в коем случае нельзя класть яйца в самый низ. И ни в коем случае — хлеб в самый низ. Можно вниз кое-что из фруктов положить, если они твердые, вроде кокоса, но нельзя, если мягкие, как персики. И все должно ровно расположиться, иначе людям будет трудно нести. И нельзя, чтоб было слишком тяжело и у пакета рвалось дно. Я готов спорить, что ты не знал, что для этого так много нужно знать.

— Наверно, не знал, — согласился я и вдруг почему-то подумал, что готов убить за сигарету. Больше четырех лет не курил. Смотрел, как рушились башни, и ни разу даже не подумал закурить.

— Спорим, я знаю об этом больше, чем ты.

Было непонятно, с обидой он это высказал или с гордостью. Или с тем и другим вместе.

— Определенно ты больше.

— Спорим, ты не думал, что есть что-то, что я знаю лучше тебя.

— Когда-то ты все знал лучше меня.

— Разве? Я этого не помню.

— Ну да, было дело.

— Но я этого не помню. Это там. Прямо там. Герсонов рынок. Прямо там, на углу.

Я заехал на парковку. Остановился. Подождал, пока Бен выйдет. Но он, похоже, больше не торопился. Я глянул на часы. У него оставалось еще целых три минуты. Бен отстегнул ремень, но больше не двинулся с места.

— Эй, братишка, — сказал он. — Хочешь кое-что узнать?

— Обязательно, — но я понимал, что мне это совсем не понравится.

— Когда мама вернется?

Легкие сами собой заполнились воздухом. Обычно такого не случалось. Но сейчас эта их способность меня удивила. Неужто нам и вправду нужно заниматься этим перед началом его рабочего дня?

— У нее не получится.

Бен покачал головой:

— Она всегда возвращается.

— И сейчас бы вернулась. Если бы могла. Только она не может.

— Ты говоришь как-то не так. Ты не знаешь маму, как я ее знаю. Она всегда возвращается. Я хотел только узнать, когда.

Он выпрыгнул из машины и хлопнул дверцей.

Я смотрел, как он, идя к двери, перебирал длинными худыми ногами, будто они принадлежали кому-то совершенно другому.

До того как я уехал в колледж, у меня была куча времени, чтобы насмотреться на эту походку, но меня по-прежнему удивляло то, как он вышагивал на своих двоих. До того выдержанно, что становилось страшно. Девушек и неприятности притягивал к себе словно магнит. Тогда-то девчонки вовсе и не спешили прочь.

Внутри рынок был освещен лишь наполовину. Явно еще не открыт. Бен постучал в автоматически раздвигавшуюся дверь, и через некоторое время пришла женщина, отперла ее ключом и рукой сдвинула в сторону. Ровно настолько, чтоб Бен протиснулся внутрь.

И я подумал: «Это мой старший брат. Что тут поделаешь?»

Я неспешно ехал обратно к маминому дому… до сих пор категорически отказываюсь называть это место домом… и заметил свет в окне небольшой пекарни на углу. Трудно сказать, было заведение открыто или нет.

Пекарня новая. Во всяком случае ей было меньше шести лет. Очень четко помню, что на этом углу когда-то размещалась химчистка.

Я подъехал и припарковался у входа. Было странновато видеть улицу настолько пустой почти в семь утра. Будто в каком-то фантастическом фильме вдруг выясняется, что ты единственный, кто остался в живых. Что стряслось с представлением о том, что канзасцы встают рано? Куча рабочих смен здесь начиналась в семь утра, а не в девять, как в больших городах. А вот сейчас если жители и проснулись, то почему-то попрятались.

Я прочел название заведения, тщательно выписанное на одной из витрин: «ВЫПЕЧКА ОТ НАЗИРА».

Вот и думай после этого, что здесь ничего не меняется.

Дверь была не заперта, и я просунул в нее голову.

— Вы открыты?

Увидел, как в мягко освещенном пространстве кухни за стойкой появилась головка молодой женщины. Волосы черные, как смоль, стянуты сзади, но не покрыты сеткой или пекарской шапочкой. Глаза у девушки были больше черными, нежели темно-карими, если только это не было игрой освещения. Короткие рукава белой футболки были закатаны почти до плеч. Сама незнакомка была маленькой. Тоненькой и маленькой.

— Не совсем, — отозвалась она. В речи прозвучал акцент, но какой, я не смог определить. — Мы открываемся в семь. Но… что вам угодно? Булочки еще в духовке, зато пончики готовы. Вы просто кофе с пончиком хотите?

Мне вдруг кофе с пончиком захотелось больше, чем ребенком хотелось вырваться из этого города. Больше, чем захотелось сигарету, пока я болтал с Беном. Сколько уже дней прошло, когда я в последний раз роскошествовал по-маленькому или вообще ощущал хоть какое-то удовольствие. Кофе с пончиком вдруг поманили, как земля обетованная. Сойду с ума, если не доберусь до них.

Хотелось сказать: «Вы и не представляете, как сильно хочу». Но не хотелось, чтобы она посчитала меня каким-то чудиком. И произнес:

— Было бы здорово.

Я закрыл за собой дверь и подошел к стойке. Лотки в витрине еще не были заполнены пончиками. Они все лежали на полках в глубине, рядом с девушкой.

— Вы что хотите? — спросила она. — У нас есть глазированные, хворост, с сахарной пудрой, плюшки с корицей… с повидлом пока нет. Не было времени начинить.

Меня вновь поразил ее акцент, но — на слух — незнакомый.

— А какие вкусные? — поинтересовался я, чувствуя себя таким же хорошим собеседником, как и мой брат Бен.

— Вкусные все. Но глазированные еще теплые. Есть что-то особенное в пончиках, когда ешь их горячими.

— Тогда глазированный.

Она вытянула из коробки небольшую разовую салфетку и, пользуясь ею, взяла пончик, не касаясь теста пальцами. Положила его на маленькую бумажную тарелку, оставив обернутым по бокам в салфетку.

— Налейте кофе сами. Ой. Хотите, чтобы я добавила сахар или молоко?

— Нет. И так прекрасно. Просто черный. Спасибо. Сколько я вам должен?

— Я кассу еще не открывала. Заплатите, когда будете уходить.

Вообще-то я собирался взять кофе и пончик с собой. Но, раз уж заплатить за них до семи было нельзя, то сел.

Отхлебнул кофе. Он был темный и крепкий, сваренный из каких-то импортных зерен отличного качества. Уж точно не тот кофе на заправках, на котором я сидел уже много дней. Я откусил от глазированного пончика, и глаза мои буквально рванули куда-то обратно в голову, закатились — такой он был вкусный.

Я поднял взгляд на девушку и увидел, что она пристально следит за мной.

— Вы сотворили волшебство, — произнес я.

— Просто они свежее тех, к каким вы привыкли.

Потом минуту-другую я сидел молча, глядя в окно. Мимо прокатили несколько машин, но дорога оставалась практически пустой. Я пил и обжирался, словно еда и напиток были спасательным тросом. Поглощал их, как умирающий, который думает, что, может быть, хотя и едва ли, еще сумеет спастись.

А потом — предсказуемо — кофе с пончиком кончились. Мне хотелось добавки.

Я встал и налил новую порцию кофе.

— Еще один? — спросила она. — Похоже, вы голодны.

— Было бы здорово.

— Как раз сочник пора вынимать.

Я смотрел, как она надела рукавицу и выдвинула из духовки противень. Поставила его на деревянный стол и запустила лопаточку под самый большой, самый прелестный сочник. Я подал ей свою бумажную тарелку: что попусту их тратить-то? — и она положила на нее сочник.

— Осторожней, — предупредила. — Горячий.

Я уселся обратно, следя, как она раскатывает большой кусок теста, а потом режет его быстрыми движениями ножа на кусочки, назначения которых я не понимал.

Я прикидывал про себя, моложе ли она меня… и если так, то насколько… когда она заговорила:

— Вы новенький в городе, — произнесла с акцентом, который я по-прежнему не мог разгадать.

— Да нет, я в городе старожил. Родился здесь. Уехал в колледж шесть лет назад и уже не возвращался.

— До сегодняшнего дня, — сказала она, отрываясь от работы.

— Да, до сегодняшнего дня.

Я не собирался говорить еще что-либо, если не спросят.

— А почему сейчас? — спросила она минуту спустя.

— Моя мать умерла.

— Ой. Простите. Мне незачем было спрашивать.

— Что вы, все нормально. Я вот дал себе слово покончить с этим городком навсегда. И начал новую жизнь. А теперь вдруг эта новая жизнь исчезла, а я вновь застрял здесь.

— Почему застряли? Почему вам нельзя снова уехать после того, как отдадите дань матери?

— Потому, что кто-то должен заботиться о моем брате. А никто другой за это браться не хочет.

— Он намного младше, ваш брат?

— Да нет. Он старше, по факту. По-моему, ему только что перевалило за тридцать. Если ничего не упустил. Нет. Не упустил. Он старше на шесть лет. Значит, только перевалило за тридцать. В прошлом месяце.

А я только и сообразил, что послать ему открытку за два доллара.

— Если он старше, тогда… Ой! — вдруг воскликнула она. — Я знаю, кто вы. Вы брат Бена.

Маленькие городишки. Как их не любить.

— Вы знаете Бена?

— Конечно, все знают Бена. Упаковщик. Там, на рынке. Он очень милый. Всем нравится. Я слышала о его маме. Вашей маме. Очень печально. Она была такая молодая. Сочувствую вашей утрате.

Я понятия не имел, что сказать. Вот и промолчал. Смотрел, как она противень за противнем раскладывает пончики в витринные лотки. Но, когда она закончила, решил, что, по всей видимости, пончиков маловато. Не хватает для процветающей пекарни в субботнее утро. Опять же, судя по количеству покупателей при открытии (а к тому времени уже пошла минута-другая восьмого), вряд ли эта пекарня процветала.

— Вы не похожи на Бена, — произнесла она, не отрываясь от работы. — Он такой высокий. А вы…

— Мелюзга?

— Я собиралась сказать: коренастый.

— Мы братья лишь наполовину. У нас разные отцы.

Она, опершись руками о прозрачное стекло стойки, глянула мне прямо в глаза. Я отвернулся. До сих пор точно не скажу почему.

— Я слышала слухи про брата Бена, но, может быть, это всего лишь пересуды маленького городка, и, может быть, даже неправда.

— Все возможно, — сказал я. — А вы что слышали?

— Что вы работали на сто пятом этаже одной из башен Всемирного торгового центра, вот я и думала, что брата Бена, наверное, нет в живых.

— Ну, последнее не подходит.

— Остальное правда?

— Нет. Я работал на сто четвертом этаже.

— Серьезно?

— В наше время такими вещами не шутят.

— Значит, вас не было на работе, когда это случилось.

— Пытался быть, — на минуту я замер, прикидывая, скольким из этого я на самом деле готов поделиться. Выверял, будто мерил уровень бензина в баке древним ручным щупом. — Спешил как можно быстрее выскочить за дверь. А потом зазвонил телефон. А я опаздывал. Так что я почти и не успел. Почти махнул рукой. А потом почему-то успел. Взял трубку. Оказался мой старый сосед, дома рядом стояли. Рассказал про маму. Сказал, что Бен у него и он не желает терпеть это больше. Вот я и позвонил на работу и стал заказывать билет на ближайший самолет. Конечно же, все рейсы были отложены еще до того, как кончилось утро.

Я тщательно избегал смотреть на девушку, пока рассказывал. Глядел вниз, на свой сочник, трогал его. Он уже остыл до вполне съедобной температуры. Я покончил с ним в шесть приемов. Сочник был потрясающим.

Когда я закончил и поднял взгляд, девушка все еще опиралась на стойку, глядя на меня.

— Значит, ваша мама спасла вам жизнь, — выговорила она.

— Сама того не желая. Но — да.

— Откуда вам известно, что не желая?

— Она не могла знать.

— Откуда вам известно, что люди могут знать? Люди способны делать самые невероятные вещи, если это неимоверно важно. Если матери под силу поднять автомобиль, чтобы высвободить из-под него ребенка, может, ей под силу и умереть точно в нужное время, чтобы спасти свое дитя.

Мне не нравились разговоры о маме. Если говорить иными, более вежливыми словами, за последние четыре дня я так и не сумел ни с чем смириться. Я прочно застрял на самом первом этапе: отрицании. Ее смерть все еще была сном для меня. Дурным сном. Но тем не менее — сном.

— Вы и вправду считаете, что такое возможно? — спросил я и махом допил остатки кофе.

Девушка вышла из-за стойки, и на какой-то жуткий миг мне показалось, что она направляется прямо ко мне. Что она, может быть, коснется меня, постарается утешить. То самое невыносимое сочувствие. Вместо этого она зажгла свет над закутком со столиками. Я поморщился и прикрыл глаза рукой.

— Извините, — сказала она. — Тут не угадаешь. В нашем мире никогда не угадаешь, что возможно. Вот я и считаю: не говори, что такое возможно, потому как не знаешь на самом деле. Также и наоборот: не говори, что это невозможно. Потому что и этого тебе тоже знать не дано.

Неожиданно я не смог уйти оттуда так быстро, как хотелось.

— Что я вам должен за все за это?

— За счет заведения, — бросила она, возвращаясь обратно к себе за стойку.

— Серьезно? С чего это?

— С того, что ваша мама только умерла и вы приехали домой из самого Нью-Йорка, чтобы заботиться о своем брате, Бене. А значит, самое меньшее, что можно для вас сделать, это напоить кофе и дать чего-нибудь поесть.

Я поблагодарил ее и побежал. Или почти побежал. Гадая, понимает ли она, так же как и я, откуда у меня взялась такая отчаянная необходимость уйти.

Я оглянулся и увидел, что она смотрит на меня в окно. Провожает взглядом.

Я снова прочел название пекарни. От Назира. Имя и акцент сложились вместе у меня в голове. Вот и ответ на вопрос. Объяснение, почему, кроме меня, никто не зашел в то утро выпить кофе с пончиком.

Я снова просунул голову в дверь. Спросил:

— Вы откуда?

— Из Уичито.

— Я спросил, откуда вы родом. Не то чтобы меня это заботило.

— Заботит же.

— Только не в плохом смысле, правда.

Она отвела взгляд, снова потупив его в стол, и произнесла:

— Из Египта. Мы египтяне. Натурализованные. Мы не террористы.

Я не спрашивал, кто еще составлял «мы».

— Простите. Я на самом деле не намеревался совать нос в ваши дела.

— А чем вы там занимались?

Это было уже слишком не по теме. Поэтому я ничего не понял.

— Чем я где занимался?

— На сто четвертом этаже Всемирного торгового центра.

— А-а. Вы об этом. Рекламой. «Хэтчер, Свифт и Даллер». Это рекламное агентство. Или… полагаю, это было рекламным агентством. Приличным. Мне повезло в нем работать.

— Молоды вы для рекламщика в Нью-Йорке.

— Поэтому-то и повезло.

Я ехал к дому… обратно… думая о том, что в Нью-Йорке люди уловили бы разницу между террористом и натурализованным египтянином. И, может, даже озаботились бы этим. Но здесь не Нью-Йорк.

По моим прикидкам, у «Выпечки от Назира» трудности с притоком наличных длились… ага, около четырех дней. Если только их не было с самого начала.

Когда я пришел в себя, то оказалось, что я лежу, свернувшись калачиком, на ковре посреди гостиной. Буквально. Не помню, как туда попал. Просто увидел, что я там. Просто пришел в сознание на ковре в позе эмбриона. Вряд ли я упал, потому что никаких ушибов не было. По-моему, я заполз туда. Но в памяти — ничего.

Меня трясло, я вспотел и, зарывшись лицом в собственные колени, вдруг завопил так, что заболело горло. Вышел дикий вопль, от которого натянулась каждая мышца в моем теле.

Считайте это запоздалой реакцией.

14 сентября 2001 года

Прошло три дня после того, как рухнули башни, и я уже целый час пробирался то пешком, то на попутках. То есть с того момента, как меня высадили последний раз. А не вообще. Потому что я передвигался большую часть из этих трех дней автостопом.

Три дня назад, когда я был ближе к Нью-Йорку, мой большой палец и меня самого приветствовали как гражданского, выжившего в почетной и священной войне. Только теперь я был уже очень далеко от Нью-Йорка. Вообще-то, мне оставалось пройти всего миль пять. К тому же было около девяти вечера и темно. Людям с наступлением сумерек не по душе подбирать на дороге голосующих мужского пола. Ночная тьма не позволяет водителю сначала хорошенько рассмотреть пассажиров.

Машина больше походила на «Джип» или «Лендровер», очень старая и нескладная. Я обернулся, когда заслышал позади двигатель с плохим глушителем, и выставил большой палец. Свет фар почти ослеплял. Я прищурился и смотрел, как машина с ревом пролетела мимо, даже не снижая скорости. Потом, долю секунды спустя, взвизгнули тормоза и чудище, немного проскользив, встало. Пока я прикидывал, к чему бы это, водитель дал задний ход и подкатил туда, где стоял я.

Я ждал, пока он наклонится и старомодно, вручную, опустит не знающее о современных технологиях стекло.

— Расти?

— А-а, — произнес я. — Это ты, Ларри.

Ларри Дель Веккио был одним из парней, с которыми я ходил в школу. Возможно, это может показаться чудесным совпадением. Только в городке с населением в 2250 человек это не так уж и поразительно.

— Меня теперь называют Расселом, — сказал я. Хотя это не имело совершенно никакого значения в тот момент.

— Извини за дальний свет. Пришлось включить, потому что на ближнем одна фара полетела. Залезай, дружище. Ты ведь домой направляешься, верно?

— Я иду… ну да. К… дому. К дому моей мамы. Ты знаешь.

Я отказывался называть это место домом.

— Залезай.

Забираясь в машину, перебрасывая свой громадный рюкзак за пассажирское сиденье, я наблюдал за собой словно со стороны. Недосып сказывался очень сильно.

— По-настоящему скорблю о твоей маме, — сказал Ларри, выводя на полном газу громадного зверя на маленькое шоссе.

— Спасибо.

— Так неожиданно.

— Да уж.

— Она была такой молодой. Или по крайней мере казалась довольно молодой.

— Ей было пятьдесят четыре.

— Это немного. В том смысле, чтобы умирать.

— Согласен.

Ларри вытащил из кармана рубашки пачку «Мальборо» и, щелкнув, вдавил прикуриватель в панель. По-моему, он старался выглядеть занятым. Словно беседа со мной совсем не вписывалась в его планы на вечер.

— Мы с Винсом заезжали и видели Бена, — сказал он, заходя еще на одну попытку.

— Мило с вашей стороны. Каким он вам показался?

— Не знаю. Таким же.

— Он хотя бы понял? Про нашу маму?

— По Бену трудно судить. Если понял, то мы этого не заметили. Вот, слушай. Ты ведь в Нью-Йорке был, верно? Я слышал про Нью-Йорк. Слышал, ты работал в одной из башен Всемирного торгцентра, но, полагаю, это все испорченный телефон маленького городка.

— Да нет, это правда. В прошедшем времени, впрочем. Я работал в башнях. Никто в них теперь не работает, кроме криминалистов и пожарных. Но все зависит, какой смысл ты вкладываешь в слово «в».

— Верно. Это мне известно. Так… где ты был? Когда все случилось?

— Дома. Я немного задержался, выходя из дома.

— Оп-па. Значит, ты бы не попал…

— Да нет. Я бы попал. Но, так получилось, что не попал.

— Так, ты услышал это, или телик включил, или?..

— Я живу через реку прямо напротив нижнего Манхэттена. Прекрасная панорама.

— Так ты все видел?

Я не ответил. Дело не в осознанном решении, скорее — в отсутствии эмоционального горючего. Вместо этого я следил за тем, как Ларри прижал прикуриватель к концу сигареты, потом попыхал, пока она не раскурилась. Приоткрыл чуть-чуть окно, чтобы вытягивало дым.

— Что чувствовал? — спросил он.

И я подумал: «Вот хрень. Я что, оказался на кушетке психотерапевта?» А потом: «А тебе и впрямь нужен ответ? Типа, ты считаешь, вдруг я скажу что-то крутое? Что я все видел и чувствовал себя отлично?»

Но я понимал, что во мне говорит изнеможение, и на самом деле особой вины Ларри здесь нет. Вот я и вообще ничего не сказал.

Ларри глубоко затянулся сигаретой, зажатой меж двух пальцев.

— Господи, — произнес он. — Вот уж точно, было на что посмотреть.

— Послушай. Извини. Я, честное слово, устал. Столько дней без сна. То есть, может, урывал часок-другой, но не больше. Все это время я провел в дороге. Мы еще соберемся. Наверстаем. Мне просто нужно поспать пару ночей.

— Придется поторопиться, коли так. Я отбываю.

— В…

— Пока не знаю. Посмотрим. Я в национальной гвардии. Шесть лет уже как гвардеец, дружище. Почти столько же, сколько тебя не было. Шесть лет наготове. Нас трое из Ниебурга: я, Пол Кейджер и Винс Бак. Ты же их помнишь, да? Три нацгвардейца. Мы отправляемся первыми. Поначалу, думаю, посадят охранять кое-какие ключевые цели в США. Но, если придется идти на войну, гвардейцы всегда первые. Ты же понимаешь, Афганистан. Надеюсь, что так и будет. Хотелось бы показать им последствие того, что они заварили.

— Звучит бессмысленно, — заметил я.

Я не имел в виду то, что касалось охраны. А то, что ему хотелось им показать. На деле-то я вообще не собирался этого произносить. Ничего из этого. Считал, что я только раздумывал про себя. А потом услышал все собственными ушами.

— Что? — спросил Ларри. — Что ты сказал, дружище?

По тому, как он это произнес, стало ясно, что он прекрасно меня расслышал.

— Вот хрень, Ларри. Слушай, извини. Пойми, я сейчас как капризный ходячий больной: сам не знаю, что несу.

Долгое молчание. Потом я почувствовал, как его рука хлопает меня по плечу.

— Да ну, ладно. Смотри, вот ты и дома.

Я поднял взгляд и увидел, как он въезжает на дорожку к домику, в котором я прожил восемнадцать лет. Со дня, как был выписан из роддома, до дня, когда уехал в колледж, веря, что оставляю Нигдебург совсем и навсегда.

Я по-прежнему отказывался называть это место домом.

Первым делом я пошел к Джесперсам, соседям, думая, что Бен у них.

Стоял у двери, поставив к ногам свой необъемный рюкзак, и стучал, ожидая, когда ответит Фил. Но отозвалась его жена, Патти. Выглядела она довольно паршиво, не говоря уж о том, что стала старше, даже больше, чем на шесть лет. Длинные волосы были нечесаны, и она руками смахивала их с лица. Я заметил в ее шевелюре седину, которой не видел прежде.

— О боже мой, — запричитала она. — О, слава богу. Наконец-то ты добрался.

— Да-а. Извините, что получилось так долго.

— Что уж там, голубок, твоей вины в том нет, — она вышла и заключила меня в медвежьи объятья, без которых я вполне бы обошелся. — Самолеты-то не летают, я хотела сказать. Слышала, что арендуемые машины по всей стране разобрали вмиг.

— Да-а. Я тоже такое слышал. От любой арендной фирмы, куда обращался.

— Н-да, просто для нас такое облегчение видеть тебя. И прежде всего, прежде чем я еще хоть слово произнесу, мы очень, очень сожалеем о твоей маме. Бедное дитя, ты, должно быть, безутешен. Не могу молчать о таком. Но… прошу тебя, не пойми это превратно, голубок… мы Бена любим. Ни в коем случае мы бы не оставили его одного, даже на пару-тройку дней. Но, говоря по правде, голубок, мы просто представить себе такого не могли. Нам просто не хватает терпения. Совсем. Мы своих двоих подняли, и этого вполне достаточно для всяких там «кто не спрятался, я не виноват».

— Да-а. Как вообще Марк себя чувствует? — это был еще один из тех парней, с кем я ходил в школу, не говоря уже о том, что мы были сверстниками и прожили по соседству восемнадцать лет.

— О, прекрасно, но теперь он говорит, что хочет в армию записаться, и я готова скрутить ему шею.

— Тут будто эпидемия, — сказал я.

— Что ж, полагаю, люди считают, что надо что-то делать.

Тут-то я и понял, что сил для бесед с посторонними больше нет. Пусть даже теперь в этом виноват я сам. Надо быть осмотрительнее.

— Однако… вернемся к Бену. Вы рассказали ему о…

— Ой, а как же, голубок. Мы все ему рассказали, прилично, как могли, мы даже отвезли его к врачу вашей мамы, чтобы тот объяснил Бену про то, что такое аневризма. А он потом по пути домой спрашивал — уже примерно в сотый раз, — когда она вернется. У нас уже просто силы иссякают… вот, мы просто этого больше не вынесем.

— Так давайте его сюда.

— О, а здесь его нет.

— Нет? Мистер Джесперс сказал…

— Голубок, мы старались, видит Бог, старались. Но ты же знаешь своего брата. Все должно быть знакомо. Должен держаться тот порядок, который он установил. Вот мы и укладывали Бена спать в его же собственную кровать, и Фил потом несколько ночей спал на диване у вас дома на случай, если Бену понадобится что-нибудь или он испугается. Но сегодня вечером сообразили, исходя из того, когда ты позвонил и все такое, что ты приедешь весьма скоро. Бен ложится спать в восемь. Каждый вечер. В восемь. Ни минутой раньше. Ни минутой позже. Подожди, я дам тебе ключ.

Она пропала из дверного проема, а я стоял, сдерживая легкую дрожь. Смотрел на желтоватый, облепленный насекомыми фонарь на крыльце и щурился. Устал так, что на мгновение потерялся, не в силах сообразить, где нахожусь. Все вокруг побелело, как бывает на какую-то долю секунды перед тем, когда теряешь сознание.

Что-то во мне не желало возвращения Патти. Потому что сил у меня на нее не было. Только это глупо, конечно же. Ключ-то мне был необходим.

Через секунду она вновь появилась и сунула ключик мне в руку.

— Тебе придется отвезти его на работу утром. Он встает рано.

— У Бена есть работа?

— О, да-а. А как же, голубок. Ты не знал? Бен пакует бакалею уже где-то около двух с половиной лет. Получается по-настоящему хорошо. Он всем нравится. Правда, кто-то должен отвозить его туда и потом забирать. Ему нельзя ездить на автобусе. Ваша мама пыталась научить его пользоваться общественным транспортом, но он всякий раз терялся. Всякий, черт его дери, раз. Однажды ей пришлось полдня потратить на то, чтобы отыскать Бена, даром что весь, черт его дери, город был поставлен на уши и разыскивал его.

Старший сын мамы получил работу упаковщика бакалеи примерно в то же время, когда «ее дитя» был принят в одну из лучших фирм в Нью-Йорке. Как ни привык я к состоянию Бена, а такое все же казалось странным.

Нужно было заканчивать этот разговор. Спать хотелось неимоверно.

— Только у меня нет машины.

— Бери автомобиль своей мамы.

— А-а. Точно. Вы знаете, где она хранит ключи?

— Нет. Не знаю. Прости. Но, может, Бен знает.

Отлично. Давайте зацепимся за это.

— Что ж, спокойной ночи, — сказал я. — Спасибо, что приглядели за ним.

— Случилось непредвиденное, голубок, но, слава богу, ты добрался домой. Вот и все, что я могу сказать. Мы с Филом просто слишком стары для всех этих дел с Беном. Может, у тебя лучше получится, ведь ты молодой. Удачи тебе.

— Спасибо, — сказал я.

— Удача, она тебе еще понадобится.

На это я не ответил. Просто пошел, срезая путь, по лужайке к дому своего детства, машинально соображая: «А ты, если подумать, не считаешь, что лучше бы последняя фраза осталась невысказанной?»

В доме был погашен весь свет, но, когда я отпер входную дверь и прошел в гостиную, все было видно ясно. Чересчур ясно. Комната была погружена в какое-то призрачное сияние. Учитывая, как на меня влияло состояние изнеможения, сияние казалось едва ли не сверхъестественным. Впрочем, понадобилось немного времени, и я сообразил: в каждой комнате горят ночники.

Я сразу побрел к каминной полке: фото на ней притягивали меня.

Мама с отцом в день свадьбы. Мама и отец с Беном и со мной (нам было, если не ошибаюсь, десять и четыре). Я пристально вгляделся в глаза Бена, улавливая в них проблеск неповиновения и озорства. Таким я знал Бена первые восемь лет своей жизни. Потом еще десять лет я жил с изменившимся Беном. В голове промелькнуло: а уверен ли я, кого встречу утром, — хотя рациональная сторона моего разума, конечно же, понимала, чего ожидать в такой ситуации.

Еще там стояли моя фотография, когда я выиграл в средней школе соревнования штата по легкой атлетике, и фото Бена в двенадцать лет, держащего двадцатидюймовую форель в неустойчивой байдарке (неустойчивости байдарки на фото не было видно, но я помнил) на озере Каунсил Гров.

Я еще раз глянул на фото родителей, и меня поразила странная и будоражащая мысль.

Я — сирота.

Потом я выбросил ее из головы. Сироты — это малыши-беспризорники, мелюзга, иждивенцы. Я же был взрослым человеком, родители которого умерли. Множество взрослых подпадает под эту категорию. Правда, большинство были старше, чем я.

Странно, но эта нить размышлений не подвела меня на опасное расстояние к слезам. Это сделала следующая.

Я посмотрел на саму каминную полку, и вдруг в каком-то озарении увидел нашу семейную рождественскую деревню.

Каждый год мама снимала с полки все фото и безделушки и устраивала городок из украшений, которые все остальное время года лежали спрятанными в коробке, на чердаке, дожидаясь своего часа.

Из стопок книг она складывала горы, потом укрывала их мелкой сеткой и ватой. У маленьких домиков сзади имелись отверстия для рождественских лампочек, так что окошки светились, будто внутри жили люди. Маленькая лошадка, запряженная в сани, все время бежала на ватном склоне горы к зеркальцу-озеру, добраться до которого ей так и не было суждено. На озере крохотный фарфоровый скунс катался на коньках, а семейство оленей высотой в дюйм пили из озера серебряную воду.

И вот в этом месте я едва не сорвался. Только я старался держаться крепко. Повел себя слишком безалаберно, поэтому и позволил чему-то похожему на настоящее чувство вырваться наружу. Оно выбило бы меня из колеи, измучило бы меня и в конце концов сломало бы. Может, навсегда. Надо отдохнуть и набраться сил для этой драки.

Я побрел на светящуюся кухню в поисках какой-нибудь еды. Но меня снова застали врасплох. На дверце холодильника забавные магниты (початок кукурузы, клубничка, морковка, рожок с мороженым, банан) удерживали все пять открыток, которые я послал маме из Нью-Йорка.

Поначалу меня просто поразила их тусклость и отсутствие воображения. Эмпайр-стейт-билдинг. Рокфеллеровский центр. Статуя Свободы. Бруклинский мост. Неужто я и вправду так мало времени и внимания уделил своему выбору? Теперь вот я стою рядом с ними на другом конце света, и они нагоняют сплошную тоску.

На пятой открытке изображался Всемирный торговый центр. Башни-близнецы. Меня будто электрическим разрядом шарахнуло. Его гул слышался несколько секунд, жуткий и не спешивший стихать. Я стянул открытку с холодильника, уронив на кухонный линолеум магнит с рожком мороженого. Наклонился, поднял его, чувствуя легкое головокружение, и вернул открытку на холодильник, повернув ее картинкой к дверце. Чтобы не приходилось смотреть на нее.

Конечно же, теперь была видна сторона с посланием.

Стояла дата: 30 апреля 1999 года. «Дорогая мама, — написано. — Вот она, работа всей жизни. Я на самой вершине мира. Пожелай мне удачи. С любовью, Расти».

Расти? С чего это я подписался Расти? Это имя я оставил в прошлом еще по пути в колледж.

Поразительно, но ничего из этого не было настоящим счастьем, на которое я намекал.

Произошла смена ролей. Сюрреалистическая смена ролей. Я отправлял эти открытки из места, видевшегося мне вершиной мира, единственной и неповторимой, словно бросал их в пустоту. Как будто адреса на открытке вовсе не существовало, или по крайней мере он был ненастоящим.

Может, поэтому я и поставил подпись «Расти». Какая разница для выдумки-то?

А теперь я стоял на другом конце пути, который проделала открытка. И вот оно, это место, — по-настоящему подлинное. А место, в какое я верил так неистово и к которому стремился всей душой, рухнуло словно карточный домик.

Слегка тряхнув головой, я попытался отделаться от любых бесприютных мыслей и чувств. Убеждал себя, что станет лучше после того, как я съем чего-нибудь.

К моему удивлению, холодильник ломился от еды. Кастрюлька за кастрюлькой — то прикрытая фольгой, то обернутая в пленку, то накрытая крышкой. Ну и всякие там мисочки, баночки, плошечки — огромное количество.

Потом я понял, что удивляться нечему. Друзья семьи и соседи приносили Бену поесть. Конечно же, ему помогали. Людям свойственно так поступать, когда кто-то умирает. Даже если член семьи почившей способен со всем справиться самостоятельно. Даже если скорбящий член семьи не Бен.

Я прошелся по кастрюлькам и остановился на лапше с чем-то вроде рубленого мяса в похожем на крем соусе. Выглядело как настоящий бефстроганов, а не как все то, что продается в магазинах при заправках.

Я подогрел целую гору из лапши с мясом в микроволновке. Но в итоге ковырнул ее вилкой лишь два-три раза.

По вкусу это напоминало какую-то полуфабрикатную мешанину из коробки. Соус отдавал химией. Походило на масло с молоком, приправленное ароматизатором. Но и это было не самым худшим. Вкус был знакомый: он напоминал мне детство. Мое прошлое.

Я бросил все в мусор и оставил тарелку отмокать в раковине.

Заглянул в свою старую спальню. Ее переделали в гостиную с телевизором, двумя мягкими креслами и маминой швейной машинкой на столике в углу. А вот витрина с моими наградами была все еще там, призы по легкой атлетике по-прежнему выставлялись.

Дверь в спальню Бена была закрыта, но полоска света под ней сообщала, что ночник здесь горел ярче. Может быть, ярче, чем все остальные, вместе взятые. Дверь я не открыл. Да пребудут во сне спящие братья.

Забрел в мамину комнату, зная, что спать там не хочу, хотя и понимал, что в ней была единственная свободная кровать.

Втащил рюкзак, который таскал за спиной пять дней, достал из него кроссовки, чистое нижнее белье и грязное, скопившееся за время путешествия.

Я прошел в мамину ванную комнату и, оказавшись внутри, поглядев на огромную ванну на ножках, решил, что погрузиться в воду было как раз тем, что нужно. Поэтому я так и сделал. Ванна была глубокой, а вода — горячей.

Окунул в нее свое усталое тело и улегся на спину, закрыв глаза.

Затих, вздыхая.

Следующее, что я осознал: как вскакиваю в ванне во весь рост, отфыркивая и отплевывая воду из носа и рта. Видимо, сейчас это было чересчур опасным для меня мероприятием. Слишком клонило в сон, чтобы нежиться в ванне.

Вытерся, надел чистые трусы. Хорошо было бы поспать в футболке, только чистой у меня не оказалось. Глубоко вздохнув, я забрался на мамину кровать. Сюда, помню, мне не позволяли залезать. Только с одним исключением: если приснился кошмар.

Молча, про себя, сказал матери, что убежден: это как раз тот самый случай.

13 сентября 2001 года

Два дня спустя после обрушения башен меня в темноте, чуть позже половины шестого утра, подобрала попутка. Я знал, что это 70-е шоссе и я нахожусь западнее Индианаполиса, но не знал, был ли я еще в Индиане или ночью уже успел заехать в Иллинойс.

В темноте многое становится тайным. Может, поэтому людей, боящихся света, столько же, сколько и тех, кто пугается тьмы.

— Обычно я не останавливаюсь, когда голосуют, — сказал водитель, не успел я еще и рта раскрыть. Лет ему было где-то за шестьдесят, волосы, то ли белокурые, то ли седые, то ли то и другое вместе, очень коротко стриженные под старомодный «ежик». На нем была трикотажная кофта самого тревожного оттенка оранжевого цвета. — Но я понимаю, что люди до сих пор мучаются, чтобы добраться домой, возвращаясь из гостей. Ваш случай?

— Так и есть, сэр. Пытаюсь из Нью-Йорка попасть обратно в Канзас на похороны, и билет на самолет заказал, но… ну, вы знаете.

— Тогда давай, залазь, — сказал он.

Какое-то время мы ехали молча. Как долго, сказать трудно. Может быть, минут десять, может, и полчаса. А может, я и вовсе задремал, не заметив.

— В Канзасе где обитаешь? — спросил он вдруг, заставив меня вздрогнуть.

— В Нигдебурге, — ляпнул я, позволив себе расслабиться всего на долю секунды. Забыл, что существуют понятия, предназначенные исключительно для молчаливого хранения в голове. — Извините. Я имел в виду в Ниебурге. Ниебург, штат Канзас.

— Интересно…

— Когда мы были детьми, то всегда звали его Нигдебургом. Понимаете. Ни-е-бург. Нигдебург. Искушение было неодолимым.

На это мужчина ничего не ответил, хотя мне показалось, что он-то как раз из тех, кто в силах противостоять искушениям. Вместо этого он просто заметил:

— Никогда не слыхал о таком городе в Канзасе — Ниебург.

— Спасибо, что помогли подтвердить мои мысли.

Опять долгое молчание. Достаточно долгое, чтобы вновь убаюкать меня под гипнозом дороги.

— Горькая выпала доля, — произнес мужчина, вновь встряхнув меня. — Ко всему этому еще и похороны. Кто-то из близких?

— Мама.

— От-те-на. Извини, что спросил.

— Ничего страшного. Ну да. Время гадкое. Особенно когда почти все, кого я знал, были в одной из этих башен.

Он, похоже, какое-то время обдумывал это. Будто бы услышал такое, что могло быть, а могло и не быть правдой.

— В какой?

— В Северной башне. Одной из Всемирного торгцентра.

— Знаешь о ком, кто бы выбрались живыми?

— Только об одном. Он опоздал на работу, как и я. Моя контора находилась выше… вы же понимаете… этажей, которые попали прямо под удар. Я слышал в новостях по радио, что считается, никто не уцелел из находившихся выше линии удара.

Интересно. Интересно, что я говорю об этом так, будто пересказываю содержание фильма, который посмотрел пару дней назад.

Несколько минут мы не говорили. Я смотрел в окошко и видел, как меркли звезды, как намек на утро высвечивался в боковом зеркале. Прямо позади нас.

Зазвонил мой сотовый, появилось ощущение, будто кто-то метнул в мой живот чем-то тяжелым. Может, кирпичом. Может, куском железа.

«Прошу, — подумал я, — только не Керри». Проверил. Звонила Керри.

— Не возражаете, если я поговорю? — спросил я у водителя.

— Нет, с чего бы мне возражать?

— Не знаю. Просто считается грубым.

— Валяй.

Я раскрыл телефон.

— Керри, — во рту пересохло, словно его набили ватой. Я чувствовал, как пульсировало у меня в ушах.

— Его нашли, — сказала она.

Только я уже успел надеть броню. Поэтому ее слова просто ударились о броню и отскочили.

— Джефф?

— Кто же, к черту, еще, Рассел? О ком, к черту, еще я позвонила бы тебе и сказала: «Его нашли»?

Верно, тупой вопрос. Но и она себя показала с новой стороны. Повода говорить со мной раздраженно у нее не было. Помимо того, что она потеряла мужа. Я решил вникнуть в обстоятельства и — будь что будет.

— Действительно ли нашли его тело? Я считал, что это невозможно при том…

— Он выпрыгнул.

У меня вдруг защипало у самого основания языка, как от лимонного сока, и желудок опасно заворчал. Я открыл рот, но выговорить ничего не получалось. Закрыл глаза и попробовал представить себе картину. Ту, что видел двумя днями раньше в телескоп. Конечно же, это был не Джефф. По крайней мере разум настаивал на том, что не он. Только на самом деле это не имело значения. Потому что все равно это был кто-то.

— Ты когда возвращаешься? — спросила Керри, словно прося, с надрывом в голосе, какого я не слышал прежде. Опять же, времена наступили поразительные.

— Я еще не добрался до места.

— Но… ты что думаешь? Надолго, по-твоему, придется остаться?

— Понятия не имею.

— Это займет… сколько? Дней пять или около того, чтобы разобраться с похоронами?

— Керри, я еще даже не сообразил, кто будет заботиться о Бене.

Это была ложь. На самом деле. Я уже. Сообразил. Я — единственный кандидат.

— Ты мне нужен здесь, — сказала она, обрывая разговор.

Душа моя устремилась к ней… потом обернулась и припустила, как вспугнутый койот.

Искоса я глянул на водителя. Вот потому-то я и не хотел, чтобы звонила Керри. Потому и не хотел отвечать на звонок.

Н-да. Одна из причин.

— Может, поговорим об этом позже?

— Что там происходит, Рассел? — вперемешку с рыданиями.

— Ничего. Вообще-то. Меня просто подвозят. Этот милый джентльмен везет меня по Индиане…

— Иллинойсу, — поправил милый джентльмен. На случай, чтобы не было сомнений, слушает ли он. Впрочем, как он мог не слушать? Это ж проклятое переднее сиденье машины.

— По Иллинойсу. Будет лучше, если мы поговорим позже, с глазу на глаз.

— Такое гадкое чувство, Рассел. Что ты говоришь? Ты возвращаешься, верно?

— Я бы предпочел поговорить об этом позже.

— Ведь я же увижу тебя опять, да? Потому что здесь у меня ничего нет. Я все потеряла, Рассел. Ты возвращаешься, правда?

Громадным усилием я сглотнул, несмотря на ощущение ваты во рту. Молчание тянулось слишком долго, и мы оба это понимали.

— Он был моим лучшим другом, Керри.

— Что ты имеешь в виду?

— Только не над его мертвым телом. Ты же понимаешь.

— Кажется, меня сейчас стошнит, — сказала она.

И пускай странно о таком говорить, но я спокойно сидел в машине, прижав к уху мобильник, и осознавал, что я совсем не знаю эту женщину. Я понял, что феномен привлекательности — любой привлекательности, а не только моей — это иллюзия. А за иллюзией стоит реальный человек. Только какой? Что за человек? Вот то, чего не удосуживаешься узнать. Пока не станет слишком поздно.

— Я позвоню тебе в пересменок между машинами. У тебя есть хоть кто-то, кто может помочь? Хоть кто-то может побыть с тобой?

Пара громких всхлипов.

— Я могла бы позвонить своей маме. Узнать, дома ли она.

— Ты связалась со мной, прежде чем поговорила с мамой?

— Я думала…

— Неважно. Я позвоню тебе, как только смогу.

Я щелкнул телефоном. Неловкое молчание.

Что сказать незнакомому человеку, который случайно услышал все это? А что ему сказать тебе?

Очевидно, ничего.

— Вы отчего-то умолкли, — заметил я через некоторое время.

— Мне до этого совсем нет никакого дела, — отозвался он.

Я смотрел, как наливается светом небо.

— По мне лучше бы сообщение пришло на голосовую почту.

— Могу ошибаться, — заговорил он, — и если я ошибаюсь, то прошу извинить. И даже если я прав, то понимаю: это не моего ума дело. Только можно подумать, что у вас шуры-муры с женой вашего лучшего друга. А тут я просто и не знаю, что можно такому мужчине сказать. Даже если это и вовсе не мое дело. Только это, скажем так, оказалось в моей машине. Иначе бы…

— Я никогда ее не трогал. Мы друг друга вообще не касались. Никак. Никогда. Просто это было что-то, что случается… понимаете… на уровне чувств. Это были просто чувства.

— Там, откуда я родом, — сказал водитель, вцепившись в руль так, что побелели костяшки, — никаких просто чувств и быть не может к жене твоего лучшего друга.

Вспышка собственного гнева удивила меня.

— Вот, спасибо, — произнес я. — Спасибо, что учите меня уму-разуму. Вам, похоже, все известно, так… соблаговолите уведомить, как существовать, не имея чувств?

Долгое молчание. Я наблюдал, как у него ходили желваки. Потом я повернулся к боковому зеркалу и стал смотреть, как краснеет небо. Мне показалось, он просто выискивает местечко, где меня высадить.

— Примете мои извинения? — спросил он.

— А-а, — вырвалось у меня. Немного ошарашенно.

Я все еще не пожал протянутую руку.

— Вы правы, — сказал он. — Абсолютно правы. Прошу извинить. Сердцу и впрямь не прикажешь, оно на свой лад бьется. О многом ему и не расскажешь. Я так считаю, что ответ держать следует за то, что ты на деле совершаешь. Ну… прощаете мою вспышку?

— Нечего и прощать, — сказал я, глядя на протянутую руку. Пожал ее. Ладонь была мозолистая и сухая. — Просто все слегка взвинчены. Чувствительнее обычного.

— Это я усек.

Мы долго ехали в молчании. Я видел, как он достал из кармашка оранжевой кофты зубочистку в обертке, как высвободил ее из бумаги. Я ждал, что он начнет ковыряться в зубах. А он попросту зажал ее в уголке рта. Самая маленькая в мире сигарета — без грозящих бедой дыма и огня.

О ветровое стекло бились насекомые. Мы ехали в окружении сельскохозяйственного ландшафта, и большие жуки один за другим ударялись в стекло, каждый оставлял после себя беловатую кляксу в момент гибели.

— И потом, — продолжил водитель, будто наш разговор и не прерывался. — Вы сказали ей в точности то, что надо. Только не над мертвым телом.

Я еще немного посмотрел на жуков.

— Не так-то это было благородно, как казалось, — выговорил я.

Вспомнилась шутка, которую мой приятель Марк рассказал мне еще в школе. Я рос с ним по соседству. Только, если честно, у нас никак не получалось поладить.

Что последним лезет в голову жуку, когда он бьется о ветровое стекло? Его жопка.

Мне не казалось это забавным.

Может быть, дело в переизбытке сочувствия с моей стороны, а может, у меня просто слишком хорошо развито чувство справедливости. Проблема этой шутки в том, что она смешна, только если ты не жук. Зовите это чудачеством, но я не мог не почувствовать себя на месте жука. Слушайте, это же моего дяди Джо жопка. А это мой друг Гектор на том ветровом стекле. И это ни черта не смешно.

— Тут такое дело, — заговорил я. — У меня просто такое… отвращение… к ней. С того раза… вы понимаете. После того, что произошло. Такое ощущение, будто ты попал в такое место, где отучают от курения, и каждый раз, как ты тянешься к сигарете, тебя бьют электричеством. Нет. Такое сравнение не годится. Потому что слишком много действий. А здесь — одно большое. Тут ощущение, словно съедаешь кучу одной еды, а потом тебя тошнит. И может быть, тебя и тошнит-то не из-за этой еды. Может, ты съел три тарелки какой-нибудь там лапши феттуччине, а потом подхватил желудочный грипп. И ты всю ночь не спишь, и тебя рвет этой самой лапшой. Больше ты ее есть не станешь. Гарантированно. Это железный рефлекс. Так что не расхваливайте меня больше, чем я заслуживаю.

Мы еще некоторое время пялились на ветровое стекло. Начало светать. Утро официально вступило в свои права.

Водитель разжевывал кончик зубочистки. Я даже не понимал, как он может видеть дорогу сквозь все эти жучиные кляксы.

Будто читая мои мысли, он сказал:

— Придется остановиться на следующей заправке. Хорошенько стекло почистить. Дворниками тут делу не поможешь. Только хуже сделаешь. Размажешь все. Чертовски неудобно.

— Не так неудобно, как для жуков.

Он издал смешок, фыркнув слегка:

— Точно подмечено.

— Я ей врал, — на меня нахлынуло желание исповедаться. И мы оба понимали это. — Она велела мне посмотреть в телескоп. У меня есть один. Мне его парень с работы отдал. Для астрономии он не очень-то годился. В городе в любом случае не так-то много звезд увидишь. Тому парню телескоп, по-моему, нужен был для подглядывания. Я, случалось, пользовался им, чтобы смотреть на башни. Больше всего на Северную башню. Мою башню, как я называл ее тогда. Для меня было мечтой… работать там. Бывало, находил в телескоп сто четвертый этаж, потом отыскивал окно своей конторы. Мне просто нравилось это делать. Поначалу. Потом, через какое-то время, перестал. Так что Керри знала, что у меня есть этот телескоп. Вот она и велела мне смотреть в него. Сама она по телевизору наблюдала, а я глядел из своего окна. Я живу на Джерси-стрит, прямо через реку напротив нижнего Манхэттена. Мы видели, как второй самолет врезался, пока мы разговаривали. И мы вели себя как будто… этого не происходит. Она сказала, значит: «Возьми свой телескоп». Я и взял. И ответил, что не вижу ничего. Один дым.

Тишина. По-моему, водитель выжидал. На тот случай, если я начну сам.

— Но вы видели еще что-то.

— Видел, как прыгнул человек, — уголком глаза я заметил, как водитель тихонько перекрестился. — И я все думал, как же там жарко должно быть? В офисе. До чего же там становится душно. Больше ста этажей. И верная смерть, об этом и говорить нечего. Очевидно. Знаешь, что ты умрешь — так или иначе. Но вот находишь в себе силы отрешиться. Выкинуть все из головы. Просто преодолеть врожденный инстинкт самосохранения. До чего же жарко должно было быть в том офисе? А ведь там была и моя работа. То есть не в том же самом месте, где я видел человека. Но где-то рядом. И я знал, что Джефф был там, наверху, вместе с остальными, кого мы знали. Так что я сказал ей, что вижу один только дым.

Еще несколько жуков раздавило. И мне подумалось, что этим утром в восточном Иллинойсе находят свою смерть тысячи жуков и станет ли жучиное сообщество оплакивать их гибель? И не страдают ли от горя их друзья и родственники? Не случится ли у них посттравматическое расстройство из-за стресса? Ну да. Такая путаница была в моей голове.

— Ты не собираешься опять увидеться с ней, — проговорил мой водитель. — Так ведь?

— Ни за что. И я не уверен, что это хорошо. Ей нужно утешение. А у меня его совсем нет. Мы были друзьями. То есть что бы там ни было еще, прежде всего мы были друзьями. И прямо сейчас ей очень нужен друг. Так что здесь нет благородства. И я не могу с этим справиться. Я неудачник.

— Слишком уж ты себя не жалеешь, — ответил мужчина.

Но, как я заметил, безо всякой издевки.

— Да нет. Не думаю. По-моему, я просто очень упрямый.

Он высадил меня через сорок миль, поскольку должен был двигаться на север дальше, чем было нужно мне. Я так и не выяснил, откуда он. И до сей поры не знаю его имени. А он не знает моего.

Я думаю, что оно и к лучшему.

12 сентября 2001 года

Это было на следующий день после обрушения башен, и шоссе, пересекающее центральную Пенсильванию, было сплошь усеяно рукописными плакатами. Примерно по одному на каждую милю. На каких-то участках — чаще. И на всех было одно и то же: «Боже, благослови Америку».

Плакаты начинали действовать мне на нервы.

Сейчас, оглядываясь назад, я вижу, что следовало бы помалкивать об этом. Но тогда я не видел ничего. Кроме плакатов.

Водителю, подсадившему меня в спортивный «БМВ», было за сорок, может, больше. Возможно, машина служила ему инструментом для выхода из кризиса среднего возраста. Только я особо не задумывался. С лихвой хватало собственных кризисов.

— Достала эта хрень, — вырвалось у меня.

— Что достало?

Голос у него был грубый. И скрипуче резкий. Как у курильщика. Хотя ни от него, ни в его машине табачным дымом и не пахло.

— Да плакаты эти.

Долгая пауза. Долгая и… нехорошая.

— Вам не по душе «Боже, благослови Америку»?

— Да.

— А в чем дело?

— Разве это не очевидно?

— Совсем нет. И вообразить не могу. Так что объясните. Просветите меня, пожалуйста.

— Так вот, — начал я, даже не зная, с чего начать. — Вот «Бог». Если Бог есть, то он должен быть для всех и для каждого. Как можно просить Бога принять чью-то сторону?

— Ничего нет плохого в том, чтобы просить Бога быть на стороне правых.

Голос водителя с каждым словом делался все резче. Я это слышал. И догадывался, что это значит. Только останавливаться было уже слишком поздно.

— Прекрасно. Давайте просить его быть на стороне правых. Давайте скажем: «Боже, благослови всех миролюбивых людей на Земле». Как насчет такого? Так мы просим благословения для жертв, а не для душегубов. Только представление, будто Америка всегда на стороне правых, смехотворно. Нас ненавидят не потому, что мы свободны. Нас ненавидят потому, что мы вооружаем афганских боевиков против русских, а потом уходим и ввергаем их в мясорубку. И еще за сотню других дурных решений во внешней политике. Я просто не могу отсиживаться за мольбами к Богу, за этой сделкой заботиться исключительно о нас, как о возлюбленных чадах, что бы мы ни творили.

— Тут собраны в кучу довольно непатриотические сантименты, — выговорил мужчина.

— А вот это еще одно, чего я не возьму в толк. Патриотизм. И это не означает, что я ненавижу Америку. Или хотя бы того, что она мне не нравится. Очень нравится. Только я живу в Нью-Йорк-сити. Так почему бы Богу не благословить Нью-Йорк-сити? Или штат Нью-Йорк? Плюс мы живем на планете Земля, но у планеты Земля нет пылких сторонников. Отчего тогда мы пылаем такой страстью лишь в пределах государственных границ? — я буквально не мог остановиться. Даром что понимал, как вывожу собеседника из себя. А ведь он меня подвозил. — Я скажу вам, отчего. Оттого, что у планеты Земля нет армии. И у Нью-Йорка тоже нет. Всего лишь мера безопасности. Заискивая с мощной структурой, чувствуешь себя менее уязвимым.

— Дерьма в тебе навалом, — бросил он.

— Уверен, вы бы чувствовали себя намного спокойней, если бы и я был спокоен.

Я почувствовал, как машина затряслась по гравию, и вдруг понял, что мы съехали с асфальтированного участка шоссе.

— Вон, — сказал он.

Я вздохнул.

Открыл дверь и вышел, а он рванул обратно на шоссе, не успел я и дверцу закрыть. Резко вильнул к щебенке и исправился: от виляющего движения дверца захлопнулась сама.

А потом он уехал с моими вещами.

— Эй! — крикнул я. — Мой рюкзак!

Я прыгал. Размахивал руками, надеясь, что он заметит в зеркальце заднего вида. Не заметил.

Вздохнув, я пошел на запад, выставив вздернутый большой палец, спиной к движению. Не самый действенный способ попасть в попутку.

— Больше никаких претенциозных размышлений, — произнес я вслух. — Придержи-ка при себе свои чертовы чувства, Рассел. Идиот.

Примерно через четверть мили я нашел свой рюкзак, брошенный в какие-то кусты на обочине дороги.

Позже в то пешее для меня утро, когда я так и не удостоился попутки, раздался звонок.

Это была Керри.

— Ни за что не догадаешься, кто мне только что звонил, — заверещала она голосом, прыгавшим от странно радостного к опасно взвинченному. — Не Джефф, к сожалению. Но догадайся.

— Без понятия. Говори.

— Стэн Харбо.

— Он жив?

— Он жив!

— Выбрался?

— Нет, просто так и не добрался. Он опоздал на работу. Ты такому ни за что не поверишь. Он уже входил в лифт. То есть буквально. Ногу поднял, чтобы войти в кабину, но так ее и опустил, потому что самолет врезался. И он просто выскочил обратно. Вместе со всеми остальными. Он просил дать тебе номер его мобильного. Есть чем записать?

— Просто скажи. Я запомню.

— Ой, а ведь точно. Я забыла, что ты не забываешь, — она продиктовала номер. — Так, послушай. Видишь? Необычное случается. Чудеса случаются. Нет ничего определенного, понимаешь?

— Точно, — сказал я. — Всего не угадаешь.

Она стояла на том, что Джефф все еще мог быть жив. Несмотря на тот факт, что он сделал короткий звонок из офиса через несколько минут после того, как врезался первый самолет. Несмотря на тот факт, что с тех пор он так и не позвонил.

— Я лучше свяжусь со Стэном, — сказал я.

Надеялся, что моя поспешность отключить телефон будет оправдана нетерпением связаться со Стэном Харбо.

Но я не рвался звонить Стэну Харбо.

Встал на обочине дороги и набрал номер. Один гудок. И тут появилась машина. Так что я отменил вызов.

Женщине, которая остановилась возле меня, было, наверное, лет восемьдесят. А может, я даже ей льщу. Девяносто, так, пожалуй, было ближе к правде. Маленькая, сгорбленная, и я с тревогой подумал, как это она ухитряется видеть что-то за собственной приборной доской.

Только я дожидался попутки все утро, а кроме нее, никого больше не было, так что я сел.

— Спасибо, что остановились.

— Обычно я этого не делаю, — голос старушки заметно дрожал. Голова дергалась взад-вперед. Все, казалось, существовало само по себе. — Но никого вокруг нет, вот я и захотела помочь. Не могу всему этому поверить. А вы? Вы можете поверить, что это на самом деле случилось?

Она вырулила обратно на шоссе и разогналась до скорости примерно миль на двадцать меньше разрешенной.

Может, этот вопрос был проходным, но мне так не показалось. Я воспринял его всерьез. Время было такое, что все воспринималось всерьез.

— Для меня это будто сон, — сказал я. — До сих пор такое чувство, будто все просто приснилось.

— Вот уж думать не думала, что увижу что-то подобное. Ничего такого прежде не случалось.

— Ну, это не совсем верно.

Едва эти слова вылетели у меня изо рта, я понял, что вновь принялся за неприятные рассуждения. Как раз за то, чем дал себе слово больше не заниматься.

— Как это? Когда это такое происходило?

— Неважно. Извините. Забудьте, что я сказал.

— Нет, в самом деле. Давайте, выскажетесь. Мне хочется понять, на что вы намекали.

— Ладно. Терроризм не что-то новое. Ни война, ни насилие не новы. Взгляните на Ближний Восток. На то, что в Руанде произошло в девяносто четвертом. Взгляните на…

— А-а, — произнесла она. — Я-то имела в виду — у нас.

А то, как же иначе. Конечно же, она имела в виду у нас. Отношение всегда другое, когда это — у нас, здесь. Надо отдать мне должное: вслух я ничего не произнес.

Я помнил, как мама однажды рассказывала мне про Уинстона Черчилля. Или, во всяком случае, то, что она помнила. В одном споре с ним кто-то указал на почти миллион утраченных жизней во Второй мировой войне. И Черчилль поправил того человека, сказав, что на алтарь смерти было принесено около шестидесяти миллионов. Что ответил оппонент? «А-а, это если считать иностранцев».

Я никак не мог взять в толк, почему подобное отношение делает всех остальных более патриотичными, а меня — менее.

— Полагаю, мне следовало бы и других брать в расчет, — сказала она.

— Мне следовало бы держать рот на замке. Извините.

— Нет. Не извиняйтесь. Вы правы. Нужно помнить и о других. Придется остановиться тут, заправиться немного.

— Отлично, — обрадовался я. — Я ненадолго, воспользуюсь остановкой.

По пути в мужской туалет я набрал номер Стэна и нажал на «вызов».

Он ответил с первого же гудка.

— Стэн?

— Рассел. Боже мой. До чего ж я рад, что ты позвонил. Керри предупредила меня, что ты, может, позвонишь. Я надеялся, что ты позвонишь. Ты раньше пробовал звонить?

— Ну да. Извини. Что-то помешало.

Я не знал, что говорить дальше. И очень хотел писать. За что и принялся, прижав телефон плечом к уху.

— Думаю, одни только мы, Рассел. Думаю, все остальные погибли.

— Ну, мы не знаем. Не спеши утверждать. Я еще совсем-совсем недавно не знал, что ты жив.

— Но кто-то же знал, — ответил он. — Я обзванивал всех как сумасшедший, а остальные… никто не знает о них ничего. Совсем.

Долгое молчание, во время которого я подошел к раковине вымыть руки.

Взглянул на себя в зеркало: волосы всклочены, на лице щетина. С прошлого утра не брился. Глаза припухли и покраснели, будто я целый день только тем и занимался, что плакал навзрыд.

Только я ведь не плакал. Или… на какой-то момент я даже усомнился. Может, я плакал и не помню этого. Только это же безумие. Я бы помнил. Верно?

— Керри сказала мне про твою маму, — говорил Стэн в левое ухо. — Мне вправду жаль, что с твоей мамой так случилось.

— Спасибо, — бросил я, думая, до чего же хочется умыться, да не поймешь, как это сделать, не повредив телефон.

Именно тогда я и сообразил, насколько далеко нахожусь от смысла нашего разговора.

И еще одно меня поразило, пока я стоял, разглядывая собственные глаза в мутном туалетном зеркале: в сущности, Стэна Харбо я не знал. То есть я встречался с ним. Работал рядом. Но ничего, что выходило бы за рамки тридцатисекундного обмена фразами в лифте. Он был на добрые двадцать лет старше, главным партнером, а не младшим рекламщиком, как я. Не так-то много общего. Зато теперь мы связаны. Навеки. Как товарищи по войне. Мне стукнет восемьдесят, а я все равно буду получать рождественские открытки от Стэна. Тут узы, которые ничто вовек не разорвет.

Как-то странно было ощущать себя несокрушимо связанным с относительно незнакомым человеком.

— Хочешь знать проклятую правду? — спросил Стэн.

— Обязательно, — отозвался я.

Только я не хотел.

— Я забыл про чертово совещание. Забыл, что Стерджис просил нас прийти к восьми тридцати. Я и не думал, что опаздываю, считал, что иду рано. Даже после того, как выскочил из башни и все такое. И только позже, уже днем, меня как обухом по голове: я должен был быть на работе в восемь тридцать. Если бы Стерджис не назначил это раннее совещание, они все были бы сейчас живы.

— Но он все-таки назначил, — что еще можно было ответить? Что еще я мог сказать?

— Запиши номер моего сотового.

— Он у меня уже в телефоне.

— А-а. Отлично.

— Ты где?

— Точно не скажу. В Пенсильвании, по-моему.

— Как передвигаешься?

— С помощью большого пальца. Ничего больше у меня нет.

И в этот безобиднейший момент разговора Стэн Харбо не выдержал и разрыдался.

— Почему не мы, Рассел? Почему их, а не нас?

— Не имею ни малейшего представления, — сказал я, желая, чтобы связь прервалась.

— Ты не думаешь, что осталось нечто важное, что мы должны сделать в этом мире? Ты веришь во что-то такое?

— Возможно. Не уверен. Надо будет подумать. Слушай, я должен идти. Извини. Моя попутка заправляется, и я должен вернуться до того, как она уедет. Меня старушка подобрала. Она может и забыть обо мне. Может забыть, что у нее все мои вещи.

— Ну да, хорошо, — произнес он, но таким голосом, будто сокрушен, теряя меня. — Позвони мне попозже, ладно?

— Ага, тогда и поговорим, — сказал я.

И отключил телефон.

Я понимал, как дьявольски болезненно будет заставить себя позвонить ему еще раз. Но я позвоню. Или он позвонит. Или мы оба позвоним. В жизни каждого другой теперь — неизбежность. Единственные двое, кто остались.

Когда я вернулся к машине, старушка едва-едва завершила процесс оплаты бензина с помощью кредитной карточки. Она никак не вязалась с выполнением такой задачи, как заправка машины.

— Вот что, я этим займусь, — предложил я, осознавая, что предложить надо было раньше. — Давайте я все за вас сделаю.

— Что ж, очень мило с вашей стороны. Вы милый молодой человек.

На какой-то момент я задумался. Задумался, а правда ли это.

Позже вечером, как раз перед заходом солнца, меня подобрала на дороге средних лет женщина в фургоне «Фольксваген». Стареньком. Настоящем атавизме былых времен.

Мне следовало понять, просто взглянув на фургон, что из него меня не выкинут за отсутствие патриотизма.

— Это ужасно, — проговорила женщина, даже не удосужившись назвать себя, вынуждая меня поведать свою историю или завязать пустую болтовню. Говорить приходилось громко, чтобы было слышно за натужно работавшим мотором. — Только еще ужаснее то, что нам предстоит сделать в ответ. А нам придется перейти в атаку и стереть их с лица земли. Разве не так?

— Я бы предположил, что так. Да, — выговорил я громко.

— Знаю, мы никогда этого не сделаем… знаю, что во мне говорит идеализм. Только мне бы хотелось, чтобы мы просто ничего не делали.

— Ничего?

— Это послужило бы примером для всего мира.

— Потрясающе, — выговорил я. — Каким же именно?

— Я не уверена. Кажется, я встретила кого-то более левого, чем я. Вы не считаете, что мы должны ничего не делать?

Я вздохнул. От усталости я уже не держался на ногах.

— Пытаюсь вообразить, если бы решение предстояло принять мне. Если бы мой сосед швырнул мне в дом зажигательную бомбу. И я был бы должен решать, что делать. Не думаю, чтобы я бездействовал. А вы? То есть, если бы сосед все еще находился рядом. Возможно, намереваясь проделать то же самое еще раз.

Женщина за рулем подумала над этим.

— Я бы не стала бомбить его дом и убивать все его семейство.

— Нет, и я бы не стал. Но я бы вызвал полицию.

— Ну да, только за такое-то кого вызывать?

— Не знаю. Только все равно считаю, что существует принцип правосудия. Между не делать ничего и стереть бомбами всех с лица земли и находится правосудие. Мы могли бы выяснить, кто несет ответственность, и затащить их в Гаагу, предать международному суду.

— Мы этого не сделаем, увы, — сказала она.

— Нет. Конечно же, нет.

— Я сожалею, что сказала то, что сказала. Это было глупо. И наивно.

— Нет. Это было обновлением данных. Новые знания.

Потом, только я успел подумать, что, видимо, пронесло, она спросила, где я был предыдущим утром в 8:46 и 9:03. И мне пришлось тяжело вздохнуть и рассказать свою историю сначала.

11 сентября 2001 года

Я открыл глаза и глянул на будильник. Показывало 8:13 утра. А мне полагалось быть на работе в восемь тридцать на совещании Стерджиса. Очевидно, я, сам того не соображая, по крайней мере пять раз нажал на кнопку десятиминутного отбоя.

Последующие несколько минут моего утра стали упражнением на скорость. Скоростной душ. Скоростное бритье. Скоростное одевание.

Потом до меня дошло, что это напрасная трата сил. Ни к чему так торопиться. Что бы я ни делал, все равно пропущу совещание. Я мог бы сейчас стоять на платформе в ожидании поезда, и все равно это было бы впустую. Мог бы ехать в поезде, отходящем от станции, и все равно это не помогло бы. Так что я улучил минутку для четырех-пяти глотков чересчур горячего кофе, который был сварен по таймеру.

Хотел позвонить Стерджису, предупредить, что опоздаю, и попросить прощения. Но к тому времени было уже 8:35, и я решил, что прерывать совещание было бы еще хуже.

Хрень. Хрень. Хрень. Это было самое худшее. Хуже некуда. Самое худшее, что могло случиться. Работа значила для меня больше всего, больше собственной жизни, больше целого света. И почему я то и дело вот так все порчу? Почему?

Я посидел секунду-другую, обхватив голову руками, потом направился к двери.

Зазвонил телефон.

— Балдеж, — произнес я вслух. — Одно к одному.

Я уж почти решил не брать трубку. Но потом подумал: Стерджис. Это Стерджис — интересуется, где я. Затем: «Нет. Не может быть. Он бы позвонил на мобильник, считая, что я уже почти на месте». Потом решил: «Да пусть себе. Черт с ним». Снова подумал, что уже пропустил совещание. Уже опоздал.

Решил ответить. Если окажется что-то важное, попрошу звонившего, кто бы то ни был, перезвонить на мобильник, пока я буду идти к поезду.

— Алло? — произнес я. Видимо, одним словом, будто по телеграфу, пытался передать всю свою досаду.

— Расти? — мужской голос. — Это Расти?

В груди у меня защемило. Чуть позже боль разрастется в сокрушительную силу. Словно зажмет сердце в тиски. Я понятия не имел — тогда, — надолго ли она поселится во мне. И до чего же мало окажется у меня сил, чтобы сопротивляться ей. Понимал только одно: зачем-то звонили из мира, оставленного мною давно в прошлом. Из вымышленного места под названием Канзас. Потому что никто не называл меня Расти. В этом, реальном мире.

— Это… Рассел. Говорит Рассел Аммиано.

— Расти. Хорошо. Это Фил Джесперс. Из Ниебурга. Помнишь меня?

— О-о. Мистер Джесперс. Точно. Обязательно. Отец Марка. Из… соседнего дома.

— Верно.

— Я тут спеш…

— Оставь это на минутку, сынок. Как тяжко. Так скверно. Мне жаль… а-а, черт… не имеет значения, чего мне жаль, так ведь? Ты сидишь? Возможно, захочешь сесть, когда узнаешь.

Именно в этот момент боль и сдавила тисками.

Что-нибудь случилось с Беном, подумал я. Печально. Очень печально. Но я переживу. А вот бедная мамочка…

Я сел.

— Это касается твоей мамы, — донеслось из трубки.

— Мамы?

— О боже, Расти. Не мне бы тебе звонить. Доктор собирался. Но я сказал: «Нет, позвольте мне». Сказал: «Расти меня знает. Будет лучше, если от кого-то, кого он знает». Теперь вот жалею, что открыл рот.

Долгая пауза.

— Моя мама? — произнес я.

— Искренне сочувствую, Расти. Она скончалась.

Прошло какое-то время, по-моему. Не уверен, сколько именно.

— Этого не… может… я хочу сказать… Что случилось?

— Ну, точной уверенности нет, но врач считает, либо удар, либо аневризма мозга. Он собирается делать… Он будет разбираться. Скоро мы узнаем больше.

Прошло еще сколько-то времени.

— Где Бен? — спросил я.

— Он у нас. В данный момент он с нами. Но долго это продолжаться не может. Ведает Бог, Расти, как неприятно мне вот так ошарашивать тебя разом. Просто дьявольски неприятно. Но приходится. Тебе нужно возвращаться сюда и сбыть его с наших рук. Чем скорее, тем лучше, — я глянул в окно. На свою работу на том берегу реки.

Подумал: «Не смогу сделать этого. Я и так опоздал на работу».

Взглянул на часы: 8:39 утра.

— Я не могу забросить свою жизнь и заботиться о Бене, — сказал я.

— Что ж, тогда брось свою жизнь на минутку и сообрази, кто сможет. Потому как я до чертиков уверен, что не смогу. И до чертиков обязательно, что кому-то придется. Слушай. Тебе все равно нужно приехать домой, устроить все в связи с твоей мамой. Пока будешь здесь, просто подберешь какой-нибудь вариант с Беном. Вдруг решишь, что его нужно в какой-нибудь дом поместить. Никто не сможет принять этого решения за тебя. Или, может, сообразишь, с кем еще он мог бы жить. Только так или иначе, но тебе придется выбраться оттуда. И как можно скорее.

Я наблюдал (будто пребывал не в собственном теле, а где-то еще), как упорство покидает меня. Всякое желание сопротивляться. Фил был прав. Это неизбежно. Я просто обязан позвонить Стерджису и сообщить о смерти моей матери. Теперь я не опаздывал на работу. Не проспал ее. Моя мама умерла. Поэтому я и не мог прийти. Стерджис это поймет.

Всякий бы понял.

Погодите. Моя мама умерла?

— Верно, — сказал я. — Сейчас закажу билет на самолет. Буду держать вас в курсе. Позвольте, я вам дам номер своего мобильного.

— Он у меня есть. Сбоку на холодильнике твоей мамы записан. Вместе с этим.

— Хорошо. Значит… я вам перезвоню.

— Расти? Я сожалею. И Патти сожалеет. И Марк сожалеет.

«Ого, — подумал я. — Сожалеть-то должен я, сукин сын».

Я повесил трубку и нашел в Интернете нужный рейс. Это вообще времени не заняло. Охренительно дорого, но чего я ждал? Такие уж они, билеты в день вылета. И я не представлял себе, как добраться до… туда… из аэропорта в Уичито. Встретят ли меня Джесперсы? Путь неблизкий. Во что обойдется аренда машины? Дорого, посчитал я.

Но я все еще не звонил Стерджису.

Опять глянул на часы. 8:44.

Его телефон значился у меня на быстром наборе. Я рассчитывал, что попаду на голосовую почту, поскольку шло совещание. Но он, должно быть, следил за тем, кто звонит. Поскольку ответил сам.

— Аммиано, — зарокотал. — Где вас черти носят?

— Я дома.

— Дома? И что вы дома делаете?

— У меня мама умерла.

Слова, слетевшие с моих губ, звучали как-то странно.

Мелькнула мысль, что он им не поверит. Потому что я не верил.

— О боже. Это ужасно. Что случилось?

— Они еще… сами не очень уверены. Возможно, аневризма или удар. Так, послушайте. Я заказал билет. Я должен лететь.

— Безусловно, должны. Езжайте. Позаботьтесь обо всем. О нас не беспокойтесь. Мы справимся. Силы небесные! Мои соболезнования, Рассел.

— Я позвоню, когда буду знать, когда вернусь.

— Не беспокойтесь. Езжайте, и все.

Я отключил телефон.

Минуту-другую я сидел, обхватив голову руками и вдавив ладони в глаза. Поэтому, когда поднял голову и открыл глаза, то видел все очень причудливо. Пятнисто. Понадобилась где-то минута, чтобы осознать — это никакая не оптическая иллюзия. Из Северной башни валил самый настоящий дым и выбивался огонь.

Эту историю с тех пор я рассказывал много раз. Просто сбился со счета. Но этой ее части я не рассказывал никогда. Никогда не отвечал на вопрос, что я чувствовал в тот конкретный момент. Отвечу на него сейчас.

Облегчение.

Такую стремительную волну облегчения. У меня даже вырвался коротенький лающий смешок. И потом я произнес, обращаясь к пустой комнате: «Ну, конечно».

Мне бы знать, что это был просто сон.

Моя мама, я имею в виду, неожиданно умирает, и мне приходится бросать всю свою жизнь, которую я с таким трудом выстроил, возвращаться в Канзас и заботиться о Бене? Мне следовало бы понять это уже тогда. Мне незачем было, подняв взгляд, видеть башню горящей, чтобы понять — это всего лишь сон.

Теперь все обретает смысл.

Кроме того, это не походило на сон. Очень часто сны только потом осознаются снами. После того, как уже проснешься.

Завибрировал мобильный. Я все еще держал его в правой руке. Звонок вывел меня из забытья. Я ответил.

Это была Керри.

— О боже мой. Ты там. Ты отвечаешь. Больше никто не отвечает. Подожди. Ты где? Ты на работе?

— Нет, я дома.

— Включи телевизор. Ой, нет. Подожди. Тебе же из окна видно.

Но было поздно. Я был уже на полпути к телевизору. Так что протянул руку и включил его.

И, пока шел, пока передвигал ногами, я понял. Очнулся. Я просто понял.

— Мне Джефф звонил, — сообщила она, — и мы поговорили с минуту, но потом он отключился.

Я пытался слушать одновременно и Керри, и телевизор.

— Самолет? — произнес я, лишь смутно сознавая, что отвечаю телевизору, а не Керри.

— Я пыталась перезвонить, — говорила она, — но все линии заняты. Я обзвонила всех по рабочим номерам, но дозвониться не смогла. И потом я вспомнила: Джеффу можно звонить по мобильному. Только было ничего не понятно, Рассел, — она принялась плакать, но продолжала говорить. — Он сказал только, что жарко. И что он меня любит. И это все, что он сказал. И тогда я тебе позвонила. Потому что знаю номер твоего мобильника. Тебе видно, что происходит?

— Подожди, — попросил я. Ни при каких обстоятельствах мне было не угнаться за всем этим. — Как у тебя могло хватить времени обзвонить всех за… типа… минуту?

Краткое молчание.

— Это была вовсе не минута, Рассел.

Я глянул на часы. 9:03 утра. Почему-то, невероятно. 9:03 утра.

— Рассел, возьми свой телескоп. Рассказывай мне, что видишь. — Но я стоял столбом. Целую секунду просто стоял. Я не хотел подходить к телескопу. Если подойти, то все увижу. — Ой, боже мой, — взвизгнула Керри. — Ты видишь это?

Подняв взгляд, я увидел, как второй самолет метил в Южную башню.

— А ты это видишь?

Я не понимал, откуда ей было видеть. Она жила в центре Манхэттена.

— Я телевизор смотрю. О-о, боже мой!

Мы оба смотрели, как второй самолет врезался в Южную башню. Просто врезался. Словно открылась дверь — входите, пожалуйста. Под углом. Вспыхнул огонь, как будто самолет еще мог вырваться обратно. Только я не помню, видел ли я все это из окна. Или мне вспоминается то, что показали по телевизору.

— Рассел! — кричала Керри. — Что происходит? Почему это происходит?

— Этого не происходит, — сказал я. Во всяком случае у меня была такая теория. — Может же так быть, что это сон?

— Нет, это происходит. Возьми свой телескоп.

— Погоди, — попросил я и бросил мобильник на диван.

Я взялся за телескоп.

И увидел.

Дым. Клубы и клубы дыма. Серый и черный. Он валил не только из косой прорези, но и из окон выше. И через край крыши. Кажется, выходил из-под края крыши.

И бумага. Я видел множество бумаг. Выглядело, словно парад бумажных украшений, но я различал, что каждая крохотная блестка конфетти была целым листом бумаги.

А потом я увидел его. Но кого? Не знаю. Кого-то. Знал, что он не из наших, потому что окно находилось по крайней мере этажа на два ниже нашего офиса. Может, на три.

Человек стоял в проломленном окне. Стоял на краю.

И потом он просто… упал вперед. Движение было свободным. Намеренным. Он не терял равновесия. Он выбросился.

Поверьте мне. У меня был телескоп. Я знаю. Я видел.

Я отследил кусочек его падения в телескоп.

Видел, как воздушный поток задрал вверх галстук, который стоял торчком рядом с шеей. Видел, как трепыхались раскрытые полы пиджака, взметаясь к распростертым рукам. Он распростер руки. Словно умел летать.

И ткань его пиджака натянулась почти до кистей рук. От этого казалось, будто у него есть крылья.

И всего на мгновение я подумал: «Он полетит. Он бы не бросился вперед, если бы не думал, что способен летать. Он полетит».

Не полетел.

Я потерял его из виду (какое-то здание закрыло), когда до земли оставалось еще чуть больше половины пути.

Я услышал, как с дивана доносились вопли Керри.

Я взял мобильник, поднес его к уху. Она вопила:

— Что ты видишь? Рассел? Ты что видишь?

— Ничего, — ответил я. — Один дым. Мне ничего не видно. Один только дым.

Часть вторая

Сложный вопрос

15 сентября 2001 года

Было около семи вечера. Мой первый полный день… возвращения.

Я разбирался в маминых бумагах. Небольшая кипа папок, найденных в ящике у нее в спальне. Не могу даже сказать, что я хотел отыскать. Но сразу понял, когда нашел.

Тоненькая папочка с надписью: «Окончательные» решения. Только и всего. С кавычками на слове «окончательные». Словно могло оказаться, что они не такие уж и окончательные, как ей думалось.

Внутри я нашел документы, извещавшие, что она предпочла кремацию. И та была уже оплачена.

— Ничего себе! — выговорил я вслух.

Это примерно то же, что воскликнуть: «Бинго!» — что было бы чересчур старомодно. Или: «От крутняк!» — что уже слишком походило бы на современный хип-хоп. Но это было здорово. То есть настолько здорово, насколько это возможно, когда речь идет о недавней смерти твоей матери.

Из-за этого меня охватило какое-то неизвестное чувство. Во всяком случае, неизвестное до недавних пор. Словно я получил отсрочку. Для разнообразия. Кое-что получалось, как следует. И даже лучше, чем ожидалось.

— Ты что-то сказал, братишка? — крикнул Бен.

Сам он был в комнате с телевизором. Смотрел мультики. На полной громкости. Даже отсюда, из гостиной, я слышал, что Даффи Дак считал, что пришел «кволичий» сезон, а Багз Банни полагал, что настал «утковый» период, и каждый думал, что Элмеру Фадду надо стрелять в тех, а не в этих. Каждое мультяшное ружейное баханье исторгало из Бена ручеек басовитого хохотка.

— Ничего, дружище. Просто кое-что нашел.

— Что-то плохое?

— Нет. Хорошее. Очень хорошее.

Хорошим это было по многим причинам. Я все еще подсчитывал все эти причины, когда говорил.

Хорошо потому, что это значило: мне не придется отыскивать невесть где тысячи несуществующих долларов на священные похоронные обычаи. Еще лучше потому, что мне не придется терзаться из-за неверного выбора, думая, устраиваю ли я все так, как хотелось бы маме. И еще одна причина. У меня были сомнения насчет Бена и традиционных похорон. Знаете, с открытым гробом и усопшей, одетой и накрашенной так, чтоб выглядеть «совсем как при жизни». Как бы Бен отнесся к такому? Он ведь все еще ждал ее возвращения. Совершенно очевидно. По ночам меня мучил кошмар, как он поднимает маму из гроба и несет домой, и никто не в силах его остановить.

Ну и окончательная благодать: заупокойная служба с красивым фото и урной с прахом не сильно зависит от времени. Что позволяет сделать ее более зависимой от Бена. Надо будет, можем и месяц подождать. И даже два. Дать ему больше времени привыкнуть.

Подняв взгляд, я увидел, что Бен стоит в дверях гостиной, едва не упираясь головой в верхнюю планку.

— Что ты отыскал?

— Кое-какие планы, составленные мамой.

— Почему хорошо?

— Потому, что они позволяют мне узнать, что ей хотелось, чтобы я сделал.

— О-о. Что?

Ну вот, как мне отвечать на это? Порой правда просто не подходит ко времени.

— Это долгая история.

— Почему ты просто не спросишь ее, когда она вернется?

— Потому… Брат… она уже не вернется.

Бен повернулся и исчез в комнате с телевизором.

Я решил, что исполню долг брата лучше, если не оставлю этого просто так.

Я присоединился к Бену у телевизора, где подобрал пульт и выключил звук у мультика.

— Эй! — воскликнул он. — Я же смотрю!

— А мне нужно поговорить с тобой.

— Все равно оставь, пусть дальше показывает.

— Я не могу думать и говорить с тобой при всем этом шуме.

— Сделай потише.

— Но тогда ты будешь слушать Багз Банни, а не меня.

— Нет. Я буду слушать.

— Обещаешь?

— Ага. Обещаю.

Я вновь включил звук, но сделал его едва слышным. Видел, как Бен подался немного вперед, поближе к телевизору, стараясь расслышать. Но тут мультик кончился, пошла реклама, и я опять выключил звук, а он повернул голову ко мне. Только его взгляд все равно был направлен куда-то на ковер.

— По-моему, ты не совсем понимаешь, что значит, когда кто-то умирает, — начал я.

— Что?

— Это значит, что умерших ты больше не увидишь.

Никакого ответа.

— Как Санди. Помнишь Санди? — спросил я.

— Нет.

— Наша собака. Наша собака-колли. Помнишь?

— Нет.

— О-о. Очень плохо. Я думал, ты, возможно, помнишь Санди.

— А я вот не помню.

— Подожди, я попробую найти фотографию. Вдруг это поможет, — я прыжком вскочил на ноги и поспешил в гостиную, надеясь, что старый альбом с фотографиями лежит там, где хранился всегда. В отделении под столиком рядом с диваном.

Я открыл маленькую дверку с бронзовой ручкой, залез в отделение — там он и оказался. Я сразу его нащупал. Громадный старинный альбом в деревянных обложках с кожаным переплетом. В нашей семье он жил намного дольше меня.

Я услышал, как звук телевизора взлетел до дребезжания: «Сильвестр и Птичка Твити».

Я перебирал одно фото мамы с папой за другим, изо всех сил стараясь не отвлекаться на чувства. Всегда смогу сделать это чуть позже. А в тот момент мне надлежало исполнять важную братскую роль.

И потом — вот она, Санди. Совершенное подобие знаменитой колли Лесси. Прекрасная собака. Сердце болезненно сжалось, когда я смотрел на ее фото. Она жила в доме, когда я родился. Порой мне кажется, что она была первым, кого я увидел, открыв глаза. Порой мне кажется, что я самого себя поначалу ошибочно принимал за щенка. Я любил ее безмерно, безумно. Ее смерть меня опустошила. Мне было, наверно, лет шесть, когда она умерла. И я не понимал. Хотел видеть ее снова и не понимал, почему никто не мог мне помочь.

На фото я был вместе с нею. Мне и двух лет не было. Навалился на собаку, ухватился за шерсть так, что Санди, должно быть, больно было, а она улыбалась. Терпеливая. Гордая. Держась за нее так, я учился ходить.

Я взял альбом с собой.

Я опять убавил звук телевизора почти до нуля.

— Вот это Санди.

Я положил альбом брату на колени.

Бен оторвал глаза от телеэкрана — в первый раз на моей памяти.

Тронул фотографию.

— О-о! — выговорил он. Приглушенно. Благоговейно. — Она хорошая собака! Она славная собака!

Бинго. От крутняк. У меня получилось.

— Видишь? Ты помнишь?

— Нет.

— Тогда откуда же тебе известно, что она хорошая собака?

— Ну. Только взгляни. Только посмотри на нее.

«Славный удар», — подумал я. В следующий раз не стану спешить с поздравлениями самому себе.

— Слушай, Бен. Погоди минуту. Если ты не помнишь ее, то откуда узнал, что она — это она?

Ведь я не называл местоимений, указывающих на пол.

Долгое время Бен не отвечал, потом сказал:

— Это сложный вопрос.

Он закрыл древний фотоальбом, бросил на ковер, и его взгляд возвратился к телевизору.

Я вздохнул.

— Давай попробуем подойти к этому по-другому. Может быть, вместо ожидания увидеть маму по-старому, как тебе привычно, ты можешь открыться чему-то новому.

Я был практически уверен, что он меня не слушает. Пока он не сказал:

— Чего?

— Может, ты ее больше и не увидишь. Но будешь способен чувствовать ее здесь.

— Почему бы мне не видеть ее? — в голосе Бена звучало волнение. И неожиданно — тревога.

— Я просто хотел сказать, может, ты будешь чувствовать, как она смотрит через твое плечо. Ты понимаешь. По-прежнему рядом с тобой.

— Но почему я не смогу ее увидеть?

Бен нехотя поднялся на ноги и принялся расхаживать тем особым образом, каким расхаживал только один Бен. Я про такое совсем забыл.

Курс переподготовки занял немного времени.

Мой брат Бен двигался не по прямой. Это был и не круг, хотя результат был похожим. Бен расхаживал бесконечными квадратами. Шаг левой ногой, шаг правой, резко на девяносто градусов налево — и все сначала. По периметру какой-то нелепой коробки, созданной его собственным воображением. Все, что ему оставалось, это не допустить поворота за пределы квадрата. Однако такого он никогда не делал. Пока ему не становилось до чертиков хорошо, и он не был готов закончить.

— Почему мне ее не видеть? — выл он.

— Бен, я…

— Скажи ты мне, почему я не смогу ее видеть, братишка. Почему мне ее не видеть?

И это стало второй быстрой переменой. После расхаживания по квадрату — заезженная пластинка. Стоит Бену сорваться настолько, чтобы повторять один и тот же волнующий вопрос более двух-трех раз, как у него, похоже, заклинивало коробку передач. Переключать скорости на какое-то время оказывалось невозможным.

Мне предстояла долгая ночь.

«Блестяще, Рассел, — подумал я. — Ты наверняка шикарно с этим справишься».

Не совсем ясно представляя себе, как такие ситуации разрешались прежде (каждый этап я вспоминал по ходу дела), я вскочил и попытался остановить Бена. Встал напротив брата так, чтобы ему пришлось прекратить свое маниакальное расхаживание по квадрату, иначе пришлось бы сбивать меня с ног, словно кеглю.

Потом я оказался на ковре и, глядя в потолок, гадал, насколько сильно я потянул мышцу, больно пульсирующую в спине.

Он не ударил. Даже не столкнул меня с пути. Он просто не остановился.

— Брат, — сказал я, умеряя его панику. — Остановись.

— Но почему я не смогу ее видеть?

Я выбежал из телевизионной в гостиную, где постарался хорошенько отдышаться. Все равно мне было слышно, как он повторял тот же самый вопрос. Раз за разом. И еще раз. И еще раз.

Что же мы с мамой делали когда-то?

Н-да. Ответ я знал. Мы не делали. Она делала.

Потом меня пронзила странная мысль. Вот, я уговариваю Бена открыться чувству того, что мама с ним. А готов ли я сам испробовать лекарство, которое предписываю другому?

— Хорошо, мам, — сказал я. — Что ты делала?

Отметьте тот факт, что я на сто процентов настроил мозг на этот вопрос. Потому что я ничего не забываю. Стало быть, если я этого не знал, то только оттого, что еще не пробовал вспомнить.

— Печенье, — выговорил я вслух.

Когда Бена заклинивало, наша мама пекла печенье. И вспышка гнева у Бена длилась примерно столько, сколько времени занимало у нее испечь его и дать выпечке немного остыть. А потом она приносила Бену печенье и говорила: «Смотри, милый. Печеньки». И к тому времени он уже уставал, находившись, и если удавалось его отвлечь, то замкнутый круг прерывался. И печенья всегда хватало для отвлечения.

Была одна загвоздка. Я не знал, как готовить печенье.

— Что скажешь, мам? — вопросил я.

И тогда еще кое-что пришло на память. Когда мы были маленькими, мама делала печенья с нуля. Но позже, когда у нее хватало забот из-за ухода за Беном, она отказалась от того, чтобы месить тесто самой. И вместо этого перешла на готовое, которое продается в супермаркете, такие сырые колбаски из теста. Поскольку в любом случае разницу Бен различать перестал.

Я помчался на кухню. Даже с кухни я слышал его.

— Скажи же мне, братишка! Скажи, почему мне ее не увидеть!

Я поискал в морозилке, но никакого теста для печенья не нашел. Так уж везло мне в те дни. Но потом я подумал, а может, его и не надо замораживать. Может быть, его держат просто в холодильнике. Открыл его, старательно отводя взгляд от открыток на дверце.

Там оно и лежало. Само собой, пришлось поднять две кастрюльки, чтобы увидеть. Но я его нашел. Две трети колбаски из теста для печенья с шоколадной крошкой в пластиковом пакете для бутербродов на молнии.

Мое везение, похоже, пошло на поправку.

Я приготовился следовать указаниям на этикетке. Только это оказалось нелегко: начальные пары слов каждого предложения были срезаны для предыдущих порций. Зато я узнал температуру духовки. Триста пятьдесят градусов. Еще я сообразил, что тесто надо нарезать кружками толщиной в один дюйм, а кружки разделить на четвертинки. А потом выпекать их в течение… эта часть была отрезана. Удалось рассмотреть одну только двойку. Значит, двух минут? Двенадцати? Двадцати двух?

Я напомнил себе, что не надо поддаваться панике и спешить. В конце концов Бен свой гнев подгонять не собирается. Дело заключалось в том, чтобы правильно выбрать время. В том, чтобы достичь своей цели.

«Дать остыть на решетке».

Я порылся во всем, что походило на шкафчики для посуды, но решетки не нашел. Придется печенькам остывать на чем-то другом.

Отрезав восемь кружков, я уселся за кухонный стол, обхватил голову руками и сидел так, пока они пеклись. Я нарочно не возвращался в комнату, где расхаживал Бен. Не мог. Не мог я снять его с крючка раздраженности. Я следил за ним, слушал его, и из-за этого появилось чувство, будто я разваливаюсь точно так же, как и он.

Немного погодя я зажал уши ладонями. Крепко. Спустя минут пятнадцать я, пользуясь лопаточкой, перенес восемь печенек на желтую пластиковую тарелочку, замечая, что голос Бена сделался хриплым и тихим. По сути, уже не было слышно, что он бормотал.

Но я все равно знал.

Я стоял у открытой двери телегостиной с печеньками в руке. По-моему, Бен уловил их запах. Я видел, как он сбился с шага.

— Смотри, дружище. Я сделал тебе печенье.

Он остановился.

О, мой бог. Он встал.

Трудно описать охватившее меня облегчение.

Бен плакал. Глаза у него покраснели, лицо пошло полосами от слез. И из носа текло. Не преувеличиваю: текло. Не по капелькам. Ведрами.

Я пошел за коробкой салфеток в мамину спальню, и, когда вернулся, он уже сидел в мягком кресле, уплетая печенье.

Я сунул ему пять или шесть салфеток, но он просто зажал их в одной руке и продолжал есть. Так что я забрал салфетки обратно и высморкал ему нос.

Это была минута слабости в наших отношениях.

Я выбросил салфетки и просто сидел, глядя на него.

— Можно и мне печенье попробовать? — спросил я.

— Ага.

А потом, после долгой паузы, он протянул тарелку в мою сторону. Увы, я мог думать только о текущем кране у него в носу.

— Ладно, не стоит, — сказал я. — Это все тебе.

— Мамины лучше.

Вот чего я удостоился за попытку быть славным малым. То есть если такая попытка у меня была.

— И те и другие в точности из одного и того же теста.

— Только ее выпечены правильно. А эти подгорели. Вот, смотри, — он показал мне обратную сторону печенья. Он был прав. Оно все почернело с одного края.

— Извини. Старался, как мог. Но пекарь из меня никудышный, — странно, но, сказав это, я подумал о девушке, которая была отменным пекарем. Пусть я и виделся с нею один только раз.

— Все нормально. Я просто отдам подгоревшую часть…

Я ждал, когда он закончит предложение. Но он так и оставил. Зато его рука последовала туда, куда повела ее мысль. Он отломил подгоревший кусок печенья и опустил его к полу. Примерно на высоту собаки.

Значит, он помнил. Пусть даже он и не осознавал, что помнит. Или, может, я навел его на мысли о собаках, показав ему фотографию.

Только… нет. Можно думать о собаках все, что угодно, но, если у тебя самого собаки никогда не было, ты не станешь машинально давать им свои лишь едва-едва пригодные для еды объедки. Это не инстинкт. Это привычка.

— Кому? — спросил я.

— Что кому? — Бен словно бы полностью забыл о своем намерении.

Он положил подгоревший краешек печенья на самый край тарелки.

— Кому ты собирался это отдать?

На некоторое время Бен задумался.

— Это сложный вопрос, — сказал он.

Он поднял взгляд на телеэкран. Программа мультиков закончилась. Я глянул на часы. Было уже семь минут девятого. Вот и верь после этого уверениям Патти Джесперс: «Ни минутой раньше. Ни минутой позже».

Я видел, как у него широко раскрылись глаза.

— Сколько времени? — нервно спросил он.

— Восемь часов и семь минут.

Бен бросил тарелку на пол. Печенья раскатились во все стороны.

— Мне давно пора спать.

— Всего-то несколько минут.

— Но я ложусь в постель в восемь.

— Да всего…

— Еще зубы надо почистить. Завтра утром ехать на работу. Мне нельзя быть усталым. Мистеру Маккаскиллу не понравится, если я буду усталый.

Он заторопился (насколько можно было, в представлении Бена, торопиться) уйти, пока я отыскивал закатившиеся под мебель печенья.

Я нагнулся над одним кусочком, когда он обратился ко мне:

— Ты должен прийти и уложить меня спать.

— Конечно, — произнес я. Вслух. Но не для него. Не так громко, чтобы он слышал. — Ну, конечно, я должен идти и укладывать его спать.

Еще я должен был поцеловать его в висок, как раз у линии волос. Так, как делала мама. Он заботливо показал мне, чтобы я попал в правильное место.

— Спокойной ночи, дружище, — сказал я.

— Слышишь, братишка. Хочешь, я тебе скажу… что-то?

— Обязательно. Что?

— Почему мне ее больше не увидеть?

Я постарался удержаться от вздоха. Только вздох все-таки вырвался сам собой.

— Спи, брат. Увидимся утром.

Я погасил свет. Однако самый яркий в мире ночник, должно быть, светил постоянно. Днями и ночами. Потому как темнее в комнате Бена не стало.

16 сентября 2001 года

На следующее утро в шесть сорок я проезжал мимо «Выпечки от Назира». Остановился у входа.

Сегодня улица и сам городок казались еще более пустынными, чем прошлым утром. Опять же — было воскресенье. Хоть какое-то объяснение.

До меня дошло, что в воскресенье пекарня, возможно, закрыта. Куча заведений не первой необходимости закрывались на выходной в этом христианском городке. И, возможно, свет в кухонном окне походил на ночное сияние Бена. Некая константа.

Но потом я увидел, как в окне мелькнула ее головка: она шла к печи.

Я перевел рычаг старенького маминого «Бьюика» в положение «стоянка» и выключил двигатель.

Тогда я и заметил проблему с витриной пекарни. Кто-то кинул в слово «НАЗИРА» два сырых яйца, желтки которых непотребно стекали по стеклу до самого кирпича.

Промелькнула мысль, знает ли уже она.

Я подошел к входной двери. Появилась ее голова, и она жестом показала мне: идите вокруг. Я сделал, как велели, дошел до крохотной парковки пекарни и увидел служебный вход на кухню. Дверь была открыта.

Увидев, что я вошел, она улыбнулась. Это было приятно.

Казалось, давненько уже мне никто не улыбался.

— Вот, — произнесла она. — Вы снова пришли, брат Бена.

Я так устал, настолько впал в уныние, что едва ли не с готовностью принял свое новое имя. И никак на это не ответил.

— По воскресеньям мы раньше восьми не открываемся. Вот я еще даже пончики не нарезала. Но вы входите, поговорите со мной. Много времени это не займет. А кофе уже готов. Не обижайтесь, но выглядите вы очень плохо. Хуже, чем вчера. А я надеялась, что вам станет немножко лучше.

— Намучился ночью с Беном. У вас есть ведро? Что-нибудь, куда бы я набрал воды? И еще жесткая щетка или большая губка?

Она бросила на меня странный взгляд — ни понять, ни разобрать.

— Ваша мама ничего такого в доме не держала?

— Это не для меня. Для вас. Для вашей витрины. Кто-то в нее швырнул яйца.

Ее улыбка пропала. Я слышал, как она пробормотала что-то вполголоса, но ничего не разобрал. Не уверен, что сказано было по-английски.

— Прямо в имя моего отца?

«Вот, значит, кто такой Назир», — подумал я. Другая половинка ее «мы». Я, по-видимому, не очень спешил с ответом. А потому она продолжила:

— Вот, может, пончики через несколько минут и не поспеют. Придется мне сначала заняться другим делом.

— Да нет, все путем, — сказал я. — Вы делайте пончики. А я примусь за витрину. Мне только нужно ведро и что-нибудь, чем скрести.

Она довольно долго смотрела мне прямо в лицо.

— Вы уверены?

— Полностью.

Она исчезла в кладовке и вышла оттуда с алюминиевым ведром. Я смотрел, как она налила в него горячей воды из большого производственного двойного рукомойника. Добавила струйку жидкости для мытья посуды. Из ведра шел пар, когда она вручала его мне. Я подумал, что про щетку она забыла, но, заглянув в ведро, увидел конец ручки, торчавший из пенящейся воды.

— Не знаю, зачем вы делаете это, — сказала она. — Но это приятно. Спасибо вам.

— Не знаю, зачем вы одарили меня кофе и пончиками вчера. Но люди, случается, делают приятное друг другу. Не все козлы. Думаю, я приношу вам извинения за того, кто швырнул яйца. От имени всех граждан моей страны.

Она слегка рассмеялась. Было приятно видеть, как понемногу к ней возвращается легкость.

— Вина-то не ваша, — заметила она. — Вы не сделали ничего дурного.

— Точно. Попадись мне этот сукин сын, именно это я и скажу ему про вас.

Теперь на ее лицо, похоже, вернулась так присущая ему мягкая улыбка. И я подумал: «До чего же невелика цена за это».

— С той стороны здания, в переулке между нами и банком, есть шланг. Он очень длинный. Мы им пользуемся, чтобы мыть у входа.

— Прекрасно. Я мигом обернусь.

Я вышел в прохладное утро, радуясь простому, вполне понятному заданию. Когда-то этот утренний час мой отец называл гражданским сумраком — первые несколько минут, когда становится различима рука, поднесенная к лицу. Плюс этому помогал и уличный фонарь на углу. И все же для всего мира это выглядело как декорация для кино. Я не был уверен, что находился в реальном месте.

Я поднес ведро к витрине и, стараясь не думать, кто и почему швырнул в нее сырые яйца, соскреб их со стекла. Произошло это недавно, засохнуть они не успели, так что на мытье не ушло много времени. Я вслушивался в то, как сердито шуршала щетина щетки по шероховатому кирпичу под витриной, и эти звуки успокаивали меня по причине, которую мне никак не удавалось уловить. Я чувствовал, как щемила мышца на спине, которую я ушиб накануне вечером. Только было все нормально. Не слишком ужасно. Я дотянул шланг из переулка и струей смахнул пену, пользуясь силой воды, смыл и яичную скорлупу с тротуара в водосток. Вернул шланг на место, предварительно отключив его и выпустив воду, остававшуюся внутри. Потому что… Не знаю, почему. Просто был приучен так делать. Вылив мыльную воду из ведра в водосток, я пошел обратно в пекарню.

Девушка подняла взгляд и улыбнулась мне. Она только-только замесила на столе громадную гору теста, которому предстояло вскоре стать моим утренним пончиком. Я застыл на какое-то время в дверях, наблюдая, как она раскатывает тесто тяжелой деревянной скалкой, совершая движения, пожалуй, чересчур быстрые для моих глаз, чтобы можно было за ними уследить.

— Можете пока просто оставить ведро под раковиной. И помойте руки в том умывальнике или пройдите в ванную. Спасибо вам.

— А-а, пустяки.

Только это не было пустяком.

Когда я вернулся с вымытыми руками, она кивком головы указала на высокое сиденье, куда я и уселся.

И стал смотреть, как она нарезает пончики.

В правой руке она держала металлический резак для печенья (ну, в форме пончика) и двигалась вдоль пласта теста с дикой скоростью, оставляя в нем прорези в форме классических пончиков и уже с дырками по центру. Левая рука двигалась следом, собирая колечки, оставляя сердцевины на столе и бросая идеальные круги в проволочную корзину.

— Хотите поговорить об этом? — спросила она.

— О чем? — спросил я, думая, что становлюсь похож на своего брата. Я только и мог вообразить, что она имеет в виду яйца на витрине, а тут много обсуждать и не требовалось. Я, во всяком случае, к этому не стремился.

— Вы сказали, что намучились ночью с Беном.

— А-а. Было дело. Н-да. Не столько ночью. Скорее вечером. Потом он ушел спать в восемь часов, все это забыв, а я сам устал так, что не спал до половины четвертого, а потом в двадцать минут седьмого Бен поднял меня с постели, чтобы я отвез его на работу. Вот потому-то у меня и усталый вид. То есть больше обычного.

— Выпейте кофе.

— Отличная мысль!

И я пошел и налил себе чашку.

— Вот, — сказала она, когда я вернулся с кофе и сел. — Хотите об этом поговорить?

Я засмеялся. На душе было хорошо. Уж и не помню, когда такое случалось в последний раз.

— Вроде только что поговорил.

— Что ж, прекрасно. Если это все, что вы хотите сказать, тогда прекрасно. Вам решать.

Подув на кофе, я сделал несколько глоточков. Больше никакой другой кофе пить не стану. Если же все-таки придется такое делать, то никакой другой не будет так хорош.

— Он не понимает… про мою маму. Нашу маму. Он словно буквально не понимает, что означает смерть. Нет, я вовсе не виню его. Просто хочу сказать, Бен способен осознать только то, что доступно его пониманию. Поэтому он до сих пор думает, что мама вернется, отчего у меня разрывается сердце. Вот я и пытался найти подходящий способ помочь ему с этим. Я просто сказал, что, может, даже если он не сможет больше видеть ее, он все равно будет чувствовать ее. Чувствовать, что она рядом. И это оказалось ошибкой. Началась истерика. На… ладно, не хочу преувеличивать и утверждать, что на часы. Минут на двадцать пять, может быть. Только… позвольте признаться, что по ощущениям будто не один час и не два.

Она опустила сетку с пончиками в горячее масло, и шипение и жар заставили меня вздрогнуть. Она глянула через плечо.

— Если случилась истерика, значит, он понимает.

— В каком-то смысле. Да.

— А вы? А вы чувствуете, что ваша мама все еще с вами?

— Вчера вечером почувствовал.

— Хорошо.

Долгое молчание. Достаточно долгое, чтобы достать пончики из кипящего масла, и теперь я смотрел, как их глазировали большой разливной ложкой прямо на подставке, а излишки глазури стекали обратно в металлическую емкость.

Девушка подала мне пончик на бумажной тарелочке.

— Осторожно, — предупредила она, — горячий. — Потом, как раз когда я меньше всего ожидал, спросила: — Вы собираетесь определить его в какое-нибудь специализированное место?

— О, нет, — выпалил я, даже не успев подумать. — Такого моей маме я бы сделать не смог. Я причинил ей достаточно боли для одной жизни.

Она склонила головку набок, но ни о чем не стала спрашивать.

Мне же не хотелось распространяться, но было слишком поздно. Я уже дал маху. Теперь придется продолжать. Иначе то, что она себе вообразит, будет еще хуже.

— Просто… Мне следовало остаться и помогать заботиться о нем. Я знаю, что должен был так сделать. Всегда знал. Но — не остался. Только стукнуло восемнадцать, и я убежал. И все эти годы чувствовал себя дерьмово. И, очевидно, это чувство снова преследует меня. Как карма, только на протяжении одной и той же жизни. Однако… определить Бена в какой-то дом…

— Я рада, — сказала она. — По-моему, он был бы несчастлив.

— Он бы тосковал. И мама. Она перевернулась бы в могиле.

И, едва последнее слово слетело с губ, я сломался.

Заплакал.

Вот, такие дела.

Пять или шесть дней — ничего. Ну, слегка вспотел, немного там подрожал, тут слегка вскрикнул, но — без слез. Зато, когда сказал то, о чем долго молчал, вот тебе на. Моя мама в могиле. Образно говоря. Отрицание этого дало трещину, как лед на реке в первую оттепель. Теперь уже не остановить, раз лед уже пошел трещинами. Они разбегаются. Разрастаются. Вся эта стена льда просто… ну, всем известно, что с ней делается. Она рушится… Можно возводить преграды сколько душе угодно. Но они рухнут.

Не будет преувеличением, если назвать для себя это «моментом, когда я осознал, что моя мама умерла». Я подумал: «Сто́ит с большим пониманием относиться к Бену. Он воспринимает это на уровне чувств, но не может понять это разумом. Ты же поступал почти точно так же, только наоборот».

Она подошла ко мне близко, но не стала притрагиваться.

— Бедный Расти, — произнесла она.

Это настолько поразило меня, что я почти перестал плакать.

— Кто вам сказал, что меня зовут Расти?

— Разве нет? Я вчера была на рынке и видела Бена. И сказала: «Бен, я встретила твоего брата». Только я ведь не сообразила узнать ваше имя. Вот и спросила: «Бен, а как зовут твоего брата?» И он сказал: «Расти».

— Детское прозвище. Теперь меня называют Расселом. Бену трудно переключаться.

— Что ж, мне переключиться не трудно. Бедный Рассел.

И она протянула мне два бумажных полотенца. Подумал, неужели у меня течет из носа? Я ничего такого не чувствовал.

— Лучше у меня ничего нет, — сказала она.

Я взял у нее полотенца. И посмотрел ей в лицо. И запал на нее.

Да. Прямо вот так.

Не могу сказать: влюбился — потому что не совсем верю в это. По-моему, необходимо узнать человека лучше, чтобы заслужить право на эту фразу. Только я запал. Вот и все, что могу сказать. Как провалился во… что-то. И сильно ударился, словно меня сбила машина. Почти так же больно. Но главное, так же внезапно: без начала, середины и конца. Мы больше задумываемся над тем, что произошло, нежели действие происходило само по себе. Нужны лишь доли секунды, чтобы что-то случилось, и требуется гораздо большее время для понимания, что с тобой произошло.

— Ну вот, теперь вы смотрите на меня как-то непонятно, — сказала она.

— Разве? Извините.

Я отвел взгляд в сторону.

Только минуту спустя, когда она вернулась к пончикам, я опять посмотрел на нее. С той минуты больше ничего делать не хотелось.

Имелись только две проблемы.

Первая: ответит ли она вообще на мои чувства. И другая: если когда-нибудь ответит, то каким образом не давать Бену сидеть каждый вечер между нами на диване.

Я откусил большой кусок своего глазированного пончика.

Три задачки. Если все получится, то я очень растолстею.

Интересно, верно? Неожиданно в голове все прояснилось. Полегчало. Настроение поднялось.

Когда я въехал на подъездную дорожку, Марк Джесперс стоял перед домом своих родителей и поливал газон из шланга.

Я махнул рукой, и он помахал в ответ, а потом побежал и отключил шланг, и мое сердце ушло в пятки. Я никогда не был рьяным поклонником Марка. И самым серьезным образом намеревался прилечь вздремнуть. Помечтать.

О девушках-пекарях, может быть.

Марк догнал меня у самого крыльца.

— Ужасно выглядишь, — сказал он.

— Просто мне нужно поспать.

А он изменился. Буквально. Физически. Раздался. Явно взялся качать тело. Шорты и футболка-безрукавка выставляли напоказ все мышцы, а он, очевидно, гордился, что ему есть что показать. Я подумал, не употребляет ли он стероиды. Очень вероятно.

— Слушай, — сказал он, переходя в разговоре на совершенно иной курс. — Мы сегодня вечером собираемся проводить Ларри, Винса и Пола. Им остался всего день.

В голову влезла непочтительная мысль: «Ну да, поглазеть, как их вышколили в Национальной гвардии и как они вольются в ряды войск, направляемых в Афганистан. Вполне возможно, что в последний раз». Постарался избавиться от этой мысли. Не хотел так думать, особенно о Ларри. Ларри мне нравился. По крайней мере больше, чем Марк. И знал я его лучше, чем Винса и Пола.

— Ну да, Ларри рассказал, что они отчаливают.

— Мы вечером собираемся встретиться, всем табором. Напьемся. Парней проводим. Идем с нами. Ты должен пойти.

Я постоял с минуту, глядя на него. Но не прямо в глаза. Это мне всегда давалось с трудом. Смотрел на его шею. Надеялся, что до него все-таки дойдет. Со временем. Чтобы не пришлось ничего говорить. Не вышло.

— Ты же знаешь, я не пью, — сказал я.

— Уууууууу, — протянул он. И это «ууу», казалось, никогда не кончится. — Лаааааадно. Я совсем забыл. Черт. Что ж, все равно пойдем с нами. Просто пойдем с нами. Чпокнешь.

Чпок. Точно. На Среднем Западе не говорят шипучка или содовая. Тут говорят чпок.

— Не думаю, что у меня получится. Но — спасибо.

Я повернулся, чтобы уйти в дом.

— Да-а, я не удивлен. Помню. — Я повернулся обратно, вздохнув. Я не задавал никаких вопросов. Просто ждал. Ясно, что это вырвется само собой. — Ты всегда высоко летал, аж досюда, — говорил он, подняв одну руку над головой. — А мы всегда внизу ходили, аж посюда, — и он опустил другую руку ниже пояса.

— По-моему, ты неверно помнишь.

— Да я вижу. Прямо сейчас.

— Просто я не хочу мешаться во всю эту пьянку. Ты бы то же самое чувствовал, если бы с тобой такое случилось. Я пойду и постараюсь поспать. И, может, попозже пойду навещу Ларри. Он все еще со своими живет?

— А-а, черта с два. Он женился, у него дети.

— Где он живет?

— Глянь в телефонной книге, — сказал Марк, поворачиваясь ко мне спиной.

Потом потопал обратно по газону. Как раз когда входил в дом, я услышал, как из шланга вновь с шипением вырвалась вода.

Я долго просидел в горячей ванне, потом вернулся в мамину спальню. Затем, уже закрывая глаза, увидел свой мобильник. Он лежал на тумбочке у кровати.

С собой я его не брал. Не включал и не проверял сообщения.

«Нет. Нет. Я буду спать».

Но уже не мог не думать об этом. Вздохнул и потянулся к телефону проверять голосовую почту.

Два новых сообщения. Могло быть и хуже.

Первое — от Керри:

«Не пытаюсь убедить тебя передумать. Я уяснила. Я понимаю, понимаю, я понимаю. Но мы же все равно можем поговорить, верно? То есть… мы можем? Не могу уснуть, даром что в последнее время всегда плохо спится, и я знаю, что и тебе не спится, где бы ты ни был, должно не спаться, вот я и подумала, что мы можем поговорить. Так что, если можем, позвони мне, — настало молчание где-то сразу после слова «можем». Легкая заминка для успокоения чувств. — А если нет, что ж… я понимаю». Щелк.

Второе было от Стэна Харбо:

«Я пропал, Рассел, я пропал. Подумать не могу, к кому обратиться. Люди, которые все знали, мертвы, а те, кто не мертвы, знать не знают. Вот и позвонил тебе… А тебя нет. Ладно. Тебя нет. Позвони мне. Если сможешь. Или я тебе перезвоню. Или, может, так и надо. Я не знаю. Извини, что позвонил. Нет. Не извиняй. Позвони мне. Хорошо?»

Я дал отбой. Снова выключил питание телефона.

Я им позвоню. Но не сейчас. Позже. Когда смогу. Забавно, но они оба, похоже, считают, что у меня есть то, что им нужно. Смешно, но люди почему-то так думают. Словно пропали они, но должны найти тебя. Все смотрят на тебя и решают, что ты выносливее, сильнее. Только потому, что им не видно изнутри.

Если я когда-нибудь найду в себе силы (или я хотя бы просто отдохну получше), то позвоню им.

Пока же я был решительно настроен уснуть. И уснул.

Ларри обитал в одной из тех жилых построек пятидесятых годов, которые нынче превратились в дешевые двухэтажные квартиры. За Хардвуд-корт, в южной части города. На другой стороне. Точно. Через весь город на противоположном конце. Мне понадобилось почти четыре минуты, чтобы доехать туда.

Заранее я не позвонил. Не могу сказать с уверенностью, почему не сделал этого. Вообще-то я из тех, кто обычно звонит.

Когда стучал в дверь, я слышал, как кричали дети. Больше одного. Тот самый режущий слух нестройный детский вопль, который мог свидетельствовать и о яростном возмущении, а мог быть вызван и просто отличной забавой. В таком возрасте эти понятия размыты.

Ларри, похоже, удивился, увидев меня.

— Расти! — ахнул он.

Лицо его выглядело… Ну вот как мне закончить это предложение? Старше, но не в буквальном смысле. Обремененным. Я не мог понять, то ли это только сейчас так было, то ли я просто увидел его при свете дня.

— Ну да. Слушай, я не отниму у тебя много времени. Знаю, что ты собираешься уходить. Просто… Марку захотелось, чтобы я пошел с вами вечером на мальчишник, а мне нельзя. То есть я не пойду. Но мне не хотелось, чтоб ты подумал, будто это из-за того, что мне безразлично твое отбытие. Вот я и решил просто заехать и попрощаться.

— Заходи, Расти. Заходи.

Я ступил в его скромную (мягко выражаясь) гостиную.

Два мальчика, лет трех и четырех, влетели в комнату, тот, что поменьше, гнался за тем, что побольше. Увидев меня, они замерли. Из кухни вышла глубоко беременная женщина, и малыши попрятались за ее ногами.

— Триш, это мой старый приятель Расти. Помнишь, я рассказывал тебе про Расти, да?

— Ой, да-а, — кивнула она, и ее голос был полон скрытого восторга. Как будто Ларри рассказывал ей, что я кого-нибудь зарубил топором или еще что.

— А это Пити и Джэк. Садись, Расти. Располагайся.

Я сделал, что предложили. Мальчишки с криком побежали на задний двор.

Триш зашла в гостиную и встала надо мной. Я старался не смотреть на ее огромный живот.

— Ларри так много мне о вас рассказывал, — заговорила она, все еще в восторге от… чего-то.

— По-видимому, только плохое.

— О, нет, я не имела в виду такое. О вас он ничего плохого не говорил. Сказал только, что вы работали во Всемирном торгцентре. И в тот день… Когда… Он сказал, что вы, должно быть, погибли. То есть до того вечера, когда он подобрал вас на дороге.

— И да, и нет. Я действительно там работал. Но я не погиб.

— Ну да, само собой. О боже. Простите. Разве все сказанное мною сейчас не самое худшее, самое бестактное изо всего, что можно было сказать?

— Вовсе нет. Спасибо за беспокойство.

— Принести вам двоим кофе? Или пива?

— Мне ничего, спасибо. Я у вас долго не пробуду. Понимаю: Ларри пытается приготовиться к отъезду.

— Тогда не стану мешать старым друзьям.

И она удалилась, переваливаясь с боку на бок.

Я взглянул на Ларри, стараясь собрать вместе все, что хотел сказать. Все представлялось таким ясным до того, как я приехал сюда. Только теперь я здесь. И ничего не было ясно.

Слова не появились.

— Тебе стоило бы прийти вечером, — произнес Ларри. — Будет весело.

— Не могу. Я не пью. Помнишь? А когда другие пьют, я чувствую себя не в своей тарелке…

— От черт. A-а, ну да. Слушай, извини, Расти. Я забыл. Забыл про все это несчастье с твоим отцом. И Беном. О боже. Слишком много страданий для одной семьи. Так твоя мама когда-то говорила. До того, как она умерла. Ладно, наплюй на вечер. Какая разница? Ты приехал попрощаться. Это главное.

— По-моему, я слегка поцапался с Марком. Вовсе того не желая. Он решил, что я слишком возомнил о себе, отказавшись пойти.

— Да-а, ладно. Марк — козел.

— Хм, — хмыкнул я. — Интересно. А я всегда считал, что только я.

— Определенно не только ты.

— Вот, послушай, Ларри. Просто в башке засело. Ты же понимаешь. Я хотел еще раз тебе сказать, что жалею о том, что говорил в тот вечер. Когда ты меня подобрал на шоссе.

— Ничего страшного, Расти. Ничего страшного. Ты был уставший. Столько всякой хрени вокруг творилось.

Вернулись Пити с Джэком. Вбежали с криками, судя по звуку, через кухонную дверь. Я даже не удосужился попытаться ответить. Меня все равно не было бы слышно.

Ларри склонился поближе к моему стулу. И прокричал:

— Выйдем наружу. Там будет потише. И я смогу покурить.

Следом за ним я вышел на крыльцо, где мы уселись на два поржавевших складных садовых стула. Небо окрасилось в цвет стали. Ларри закурил «Мальборо» и глубоко затянулся.

— Вообще-то мне хотелось тебя спросить, — сказал он, — но не для того, чтобы потрепать тебе нервы и всякое такое, просто когда люди по-настоящему устают, они говорят то, что на самом деле думают. Может, они и жалеют потом, что высказались, и, может, в лучшие времена они бы этого не сказали, но все равно они так думают. Вот я и поинтересовался. Ты и вправду так считал?

— A-а, черт, Ларри, сам не знаю. Наверное, просто чувствовал, что мы ходим по кругу. Все происходящее — расплата за что-то еще, так суждено ли этому кончиться? Я просто отчаялся. Понимаешь? Но я вовсе не собирался…

— Слушай, я спросил.

— Ну да. Спросил. Вот… когда я говорил сегодня с Марком… он опять полез все с теми же обвинениями, мол, я всегда старался поступать так, будто я выше вас. Только ничего подобного. Точнее, насколько мне известно. Я веду себя так честно, как могу. Это вовсе не что-то вроде «тут выше, там ниже». Мы просто разные. И, думаю, нам всем это известно. Вот. Мне уже пора закругляться.

— Ты же только приехал сюда.

— У тебя куча дел. Если честно, это все, что я хотел сказать. A-а, нет. Еще одно. Возвращайся домой живым и здоровым. Никак иначе. У тебя столько детей.

Ларри засмеялся:

— Ага, без дураков, да?

— И передай Винсу с Полом, что я желаю им вернуться домой живыми и здоровыми.

— Мы очень постараемся, дружище.

Я встал и сбежал с крыльца. Через пару шагов услышал, как он меня окликнул:

— Расти! — я обернулся и уперся взглядом прямо в солнце. Как мог прикрыл глаза одной рукой. — Ты собираешься отдать куда-нибудь Бена?

— Нет.

— A-а. А что же ты тогда намерен делать?

— Без понятия, — признался я. — Без малейшего понятия.

А потом уехал.

В пятнадцать минут четвертого я забрал Бена. Ни на мгновение раньше. Ни на мгновение позже.

— Слушай, братишка, — сказал он. — Хочешь узнать… кое-что?

— Обязательно, — кивнул я, набирая скорость.

— Не надо ехать! Пока не надо ехать. Мне нужно пристегнуться.

— Точно. Прости.

— Ладно, теперь можно.

Я вырулил со стоянки и поехал по улице. Меня мучило предчувствие. Предвкушение еще одного вечера с Беном.

— Что ты собирался мне сказать, дружище?

— Ой. Точно. Ты знаешь ту заправку?

Отдельная мысль, слышал ли он о ней когда-нибудь.

— Какую?

— Ту, на какой мы всегда останавливались, когда мама везла нас к фермерскому магазину. Ту, где есть два хот-дога по доллар пятьдесят. Мама зовет ее безымянной. Но у нее есть название. Просто я не могу его запомнить.

— Точно. Она называла ее безымянной, потому она не принадлежит какой-либо крупной компании.

— Без разницы. Я могу тебе сказать?

— Конечно.

— Кого-то застрелили. Там.

— Серьезно? Где-то здесь?

— Ну, она за городом. Но все равно рядом. Сегодня все на рынке говорили об этом. Целый день.

— Кто-нибудь знает, почему?

— Ага. Из-за головы его.

— Чьей головы?

— Того, в кого стреляли. У него была такая штука, обмотанная вокруг головы. Это что за штука?

— Я не знаю, брат.

Небольшая пауза, а потом из Бена вырвался сдавленный звук. Повернувшись, я увидел, как он ударился головой в колени. Сильно. Едва не задев приборную доску. Его сиденье было сдвинуто далеко назад, чтобы освободить пространство для ног, но все равно макушка Бена едва-едва не чиркнула по приборной панели. Сиди Бен прямее, он бы сам себя вырубил.

— Эй, эй! Дружище! — я прижался к обочине и перевел рычаг на «стоянку». — Перестань! Перестань! Ты что делаешь? — поразительно, но он перестал. Только подался вперед, изогнув спину над коленями.

— Я весь день думал над этим, — выговорил он. — Чтобы мог тебе рассказать.

— Прекрасно, брат. Ты мне рассказываешь. У тебя прекрасно получается. Нам просто нужно разобраться с одной этой штукой на голове.

— Есть люди такие, — заговорил Бен, дико жестикулируя рукой. — Они голову обматывают такой штукой.

— Чалмой?

— Да-а! — закричал он, резко выпрямляясь. — Вот это она и была! Вот почему кто-то стрелял в него.

С минуту я сидел неподвижно, дышал.

— Это очень гадкий повод, — выговорил я.

— Так большинство людей на рынке и говорили.

Большинство? Не все? С другой стороны, если бы все были согласны, что повод стрелять был гадким, ни в кого бы и не стреляли.

— В него попали?

— Нет. Промахнулись. Зато попали в машину. А он свою машину заправлял. Вот машина и загорелась.

— Вот хрень, ей-богу.

— Я об этом весь день размышлял. Чтоб рассказать тебе.

— Ты прекрасно справился. Великолепно справился.

— Что ты сегодня делал?

А ну-ка, разберемся. Соскребал яйца с витрины, которая была даже не моя. Немного поцапался со старым знакомым. Попрощался с хорошим другом, отправляющимся на войну. Увильнул от двух важных телефонных разговоров. Поспал. Запал на девушку.

— Ничего особенного, брат. Ничего особенного.

Вечер с Беном обошелся без приключений. Мы оба легли спать в восемь. Ни на мгновение раньше. Ни на мгновение позже.

Мне нужно было поспать, поэтому я построил стену. Закрыл глаза и воображал себе ее. Надежную и крепкую. Из кирпичей и цемента.

Она была выше Бена.

По другую сторону стены я разместил войны. Споры. Брошенные яйца. Разрушающиеся здания. Истерики (практически детские). Козлов с именем Марк. Отчаянные сообщения по телефону. Умерших матерей. Умерших друзей. Многочисленных сынов Нигдебурга, отправляющихся на войну. Пули, которыми стреляют в людей в чалмах. Горящие автомашины на безымянных заправках.

Братьев с поврежденным мозгом.

Единственное, чему я позволил остаться на моей стороне, была девушка. С волосами черными, как смоль, и руками, испачканными в муке. И я по-прежнему не знал ее имени.

17 сентября 2001 года

На следующее утро я проснулся рано. Не раньше Бена, но все равно рано. До того, как он зашел в мою комнату и сказал, что я должен отвезти его на работу.

Я увидел брата завтракающим за столом, поедающим детские хлопья в форме героев из мультиков, мне незнакомых.

И ел он, замечу, медленно. С другой стороны, думаю, Бен все делал медленно.

— Могу отвезти тебя немного пораньше, — сказал я.

— Зачем пораньше? — спросил он, шевеля отвратительно забитым ртом.

— Почему бы и нет? Я уже встал.

— Прекрасно. Ходи. Но зачем рано?

— Твоему начальнику не нравится, когда ты опаздываешь.

— Вовремя — это не поздно.

— Верно. Только и рано не поздно.

Бен положил ложку и посмотрел мне прямо в лицо, его собственное при этом было по-детски наивным.

— Разве раньше — это лучше?

Вот что прикажете делать? Врать ему? Корыстно использовать парня, потому что мне хотелось увидеться с девушкой, а я и десяти минут был не в силах потерпеть?

— Может, нет. Не знаю. Мы, наверно, просто поедем в обычное время.

Мы проезжали мимо «Выпечки от Назира» по пути на рынок, когда я увидел это.

Кто-то разукрасил обе витрины баллончиком, выведя на них буквы в несколько футов высотой. На первом стекле значилось: «ВАЛИТЕ». А на другом: «ДОМОЙ!» С огромным восклицательным знаком, точка которого пришлась на кирпич внизу витрины.

— Вот черт, — вырвалось у меня.

— Это гадкое слово. Ты произнес гадкое слово.

Я ударил по тормозам. Встал намертво, прямо посреди улицы. Впрочем, кроме нас, на дороге никого не было. Так что едва ли это имело значение. Но только не для Бена.

— Не вставай тут! — закричал он. — Ты зачем останавливаешься?

— Смотрю вот на это. Смотрю, как кто-то разукрасил пекарню.

— Ох, — выдохнул он. — О, нет, — словно мыть витрину придется ему. — Это гадко.

Я высматривал ее на кухне. Только не заметил никакого движения.

Громкое бибиканье вывело меня из оцепенения, и я, что называется, подскочил как ошпаренный. Позади меня остановилась в ожидании машина. Был понедельник. И кто-то еще уже проснулся. Я махнул тому, кто стоял сзади, и опять поехал — с болезненной тяжестью где-то в самом низу живота.

— У вас в универсаме продают хозяйственные принадлежности?

— Какие, например?

— Ну, жидкость для сведения краски?

— А как она выглядит?

— Я не знаю.

— Тогда я не могу сказать точно.

— Спросить-то мы сможем? Когда приедем туда?

— Наверное.

Я заехал на стоянку, заглушил двигатель и пошел ко входу на рынок вместе с Беном. Оказалось, очень трудно замедлить шаг настолько, чтобы идти с ним вровень.

Стучать не пришлось. Бойкая белокурая женщина шла к дверям, приметила нас и улыбнулась. Отперла их своим ключом и приоткрыла фута на два. Бен скользнул мимо нее в торговый зал и исчез.

— Вы брат Бена, должно быть, — сказала она. — Бен постоянно говорит о вас.

— Неужели?

Великолепно. Почему бы вам еще больше меня не запутать?

— Каждый день. Целый день. Мы рады, что вы уцелели. Все за вас переживали. Плюс, случись с вами что, опять же, уж и не знаю, что Бену пришлось бы делать.

Мило, но не в тему. О чем я собирался спросить, не напомните? Что-то важное. A-а. Точно.

— Спасибо. Я хотел узнать, на рынке жидкость для снятия краски продают?

— Забавно, что вы спрашиваете. Я только сегодня утром проверяла. У нас есть одна банка. Только, думаю, не отложить ли мне ее для Эль-Саидов? Видели, что сотворили с их витриной?

Фамилия есть. Прогресс.

— Собственно, за этим она мне и нужна. Я собирался помочь им с этим. С их стеклами.

— О-о. Благое дело, — казалось, женщина была немного удивлена. А может, и сильнее, чем немного. — Вы молодец. Я сейчас вернусь.

Я остался ждать, моргая в темноте, глядя на свет еще закрытого рынка. Потом появилась белокурая женщина с прямоугольной металлической банкой.

— Сколько я вам должен?

— Нисколько.

— В самом деле? Нисколько?

В этом городке что-то не так с моими деньгами?

— По-моему, это ужасно — такое написать на их витрине. Они граждане. Они здесь живут. Это их дом. То, что случилось, просто отвратительно, а вы намерены помочь им избавиться от этой… берите за так.

— Благодарю, — сказал я.

— Для брата Бена ничего не жаль.

Вот, наверное, это и вправду стало моим новым именем.

Когда я остановился у пекарни, у входа стоял какой-то мужчина.

Света было все еще не так много, и разглядеть человека я не смог, но понял, что вот-вот познакомлюсь с Назиром Эль-Саидом.

Подумал: «Она позвала отца на помощь, когда увидела надписи». Плохо. Я бы мог легко помочь. Можно было бы и вдвоем справиться.

Мужчина скреб краску кухонным ножом. Он едва закончил с нижней частью буквы «В».

Услышав, что я заглушил мотор, он резко обернулся, готовый к отпору. Стоял, выжидая, выпрямившись, и смотрел, как я подхожу.

Он был всего на пару дюймов выше меня, но каким-то образом умудрялся выглядеть гораздо внушительнее. Коренастый, крупный, с массивным лицом. Кожа еще темнее, чем у дочери. И довольно импозантные черные усы.

— В чем дело? — рявкнул он с теперь уже знакомым акцентом. — Что вам надо?

— Всего лишь кофе с пончиком. Я привез растворитель для краски. Подумал, это обеспечит мне радушный прием.

Я видел, как он вздохнул, освобождаясь от части лежавшего на нем груза, как смягчились мускулы на его шее.

— Приношу вам искренние извинения, — выговорил он. — Я немного нервничаю.

— Это понятно. По-моему, любой бы нервничал. Вы, должно быть, Назир.

Он внимательнее вгляделся в мое лицо в сумрачном свете.

— Мы разве знакомы?

— Нет. Просто я сужу по тому, что написано на витрине. Я знаю вашу дочь. Немного. Заезжал ранним утром за кофе с пончиками. Она была очень добра.

— О-о! — воскликнул он так, словно все в его жизни вдруг сошлось, упорядочилось и прояснилось. — Вы брат Бена. Анат рассказывала о вас. Я очень сожалею о вашей утрате, о смерти вашей матери. Трагический оборот событий.

— Благодарю вас. А где Анат этим утром?

— Дома. Спит. По понедельникам и вторникам у нее выходные. Никто не должен лепить утренние пончики семь дней в неделю. Ранние подъемы чересчур тяжелы.

Конечно же, сердце у меня оборвалось. До среды оставалось целых сорок восемь часов, что воспринималось немногим легче, чем обещание, что я смогу увидеть ее только в своей следующей жизни. Однако мне было чем заняться. Нет смысла жаловаться, когда можно сделать полезное дело.

— Мне понадобятся перчатки и какая-нибудь тряпка для очистки этого, — сказал я, пытаясь изобразить то сложное движение (сжать-сдавить-повернуть), которое, как считалось, должно уберечь колпачок банки краскорастворителя от случайного открывания.

Когда я сумел справиться с крышкой и увидел, что внутри имеется тонкая металлическая пленка, было уже поздно просить принести что-нибудь, чем можно было ее проткнуть. Назир вышел из-за темного угла и вручил мне резиновые перчатки и льняное посудное полотенце.

— Понимаете, я испорчу полотенце.

— Давай-давай, порть. Главное — стереть это отсюда.

Мой взгляд упал на нож, которым он счищал краску. Он лежал на краю кирпича под одной из витрин. С надписью «ВАЛИТЕ». Взяв нож, я прижал его кончик к металлической заглушке и крепко стукнул ладонью по ручке ножа. Лезвие легко пробило пленку. Тогда я проделал это еще раз, под углом, чтобы получился «X». По моим соображениям, растворителя потребуется много.

Натянув перчатки, я намочил тряпку и потом крепко потер верхушку «В». Поначалу — ничего. Потом, после нескольких попыток, буква стала размываться. Еще несколько раз — и верхушка «В» пропала.

— Ой. Вдруг подумал, а не повредит ли это основную краску? Хорошую краску? — спросил я. — Вашу вывеску.

— Хорошая краска на витрине изнутри.

— A-а. Здорово.

Я оглянулся и увидел, что Назир взял еще пару перчаток и полотенце. Я смотрел, как он смочил его растворителем и принялся за букву «Д».

— Анат рассказала мне, что вы вчера отмыли яйца. Мы не понимаем, зачем вам делать это. Надеемся, что вы просто милый молодой человек.

«Я тоже надеюсь на это», — подумал я. Но вслух не произнес.

— Чистый эгоизм. Хотел, чтобы она не отвлекалась от приготовления пончиков.

Назир не ответил. Немного погодя я повернулся и посмотрел на него. Он пристально меня разглядывал, с большой серьезностью, пока его рука все еще скребла букву «Д».

— Это больше похоже на шутку, — сказал он.

— Верно. Вы правы. Честно? Сам толком не знаю, зачем. Не было времени думать об этом. Просто казалось, что поступить так — правильно. Наверное, я думал, что сделаю это с меньшими чувствами, чем она. Оскорбление предназначалось не мне, поэтому у меня и было ощущение: если она вообще этого не увидит, тогда и оскорбление до тех, кому оно предназначалось, не дойдет. Что это будет хорошо, — я опять посмотрел на Назира, который по-прежнему не сводил с меня глаз.

— Вы милый молодой человек, — выговорил он.

— Надеюсь, что так.

Покончив с первыми буквами, я перешел к следующим. Дело продвигалось быстро. Ободряюще быстро.

— Вот где будет тяжело, — Назир указал на нижний конец восклицательного знака. — Краска на стекле стирается легче. Краска на кирпиче — плохо.

Я посмотрел, как он потер кирпич полотенцем, но краска только размазалась.

— Может, нам стоит просто намочить полотенце в растворителе и дать ему полежать там некоторое время. Хорошенько все намочить.

— Стоит попробовать, — сказал он. — У меня скоро поспеют пончики. Я стал их готовить, потому что ничего не видел. Я этого не видел. Изнутри не было видно, пока не стало чуть светлее.

— Вы прошли через кухню, — заметил я. Это не был вопрос.

— Нет. Прошлой ночью я остался в комнате над пекарней. Мы живем за городом, ехать долго. Я сплю наверху, когда моя очередь открывать. Не люблю вести машину в такую рань, потому что клонит в сон, и меня охватывает беспокойство. В любом случае, когда мы тут закончим, заходите, пожалуйста, к нам, выпейте кофе и съешьте, что захотите, как мой гость. Будьте моим гостем.

Мы с Назиром стояли бок о бок у хозяйственной двойной раковины. Мыли руки. И мыли. И мыли. И мыли. Уже, по меньшей мере, четыре раза, споласкивали и сушили, обнюхивали ладони — и начинали заново. Хоть мы и пользовались перчатками, запах растворителя все равно улетучивался медленно.

— Видите? — произнес он, заставив меня вздрогнуть. Некоторое время мы обходились молчанием. — В таком деле всегда есть проблема. Ты считаешь, что знаешь, как с этим справиться. Как все привести в порядок. Только такой способ наведения порядка оставляет за собой дурной запах, и тот сохраняется — напоминает тебе. Когда случается что-то плохое, то и способ исправить это тоже плох, и удерживает тебя от его использования.

— Хмм. Надо будет об этом подумать.

— Вы, похоже, сметливый молодой человек. По-моему, вы понимаете, о чем я.

— Так и есть, — отозвался я. — Я понимаю, что вы хотите сказать.

Я сидел, попивая единственный на земле настоящий кофе и поедая пончик с повидлом. Назир готовил пончики немного по-другому. Время от времени я поднимал голову и смотрел, как он работает на кухне.

— Слышали о сикхе? — спросил он после долговременного молчания.

— О чем?

Дело было в произношении. Мне послышалось «сике», а потому я не понял смысла.

— О мужчине-сикхе, индийце по национальности, на заправке.

— О, боже. Ну да. Бен мне рассказал. Ужасно неприятно.

— Представьте себе, насколько неприятно мне. Поэтому-то я, когда вы подошли в темноте, и не был вежлив с вами.

— Это неудивительно.

— Если бы это касалось только меня, я бы так сильно не тревожился. Но стоит мне подумать о дочери… — его голос сделался жестче и громче. — Одна только мысль, что чья-то злоба направлена против моей дочери… — голос дошел до крещендо. — Заставляет меня взорваться, — последнее предложение воспринималось как угрожающее.

Я почувствовал, как на лице появился холодный пот, а желудок свело.

— Прошу вас, не гневайтесь, — произнес я. — В последнее время в моей жизни слишком много плохого. Больше мне не вынести.

— Простите. Не могу оставить ее без своей защиты.

Мы погрузились в молчание — довольно надолго. Я смотрел на оставшуюся половинку пончика и ждал, когда желудок успокоится.

— Мне нужно рассказать вам кое-что о дочери, — сказал он.

И, конечно же, это исключило возможность успокоения желудка. Я отодвинул тарелочку на несколько дюймов подальше от себя.

— Анат порядочная египетская девушка. А это не то же, что американская девушка. Египетская девушка воспитывается в традициях морали. С американской девушкой… вы знакомитесь с ней, шлете ей эсэмэски, встречаетесь пару-тройку раз. Потом вы «подцепляете ее на крючок», и для нее нормально «подцепиться на крючок», потому что так ее воспитывали. Я свою дочь воспитывал совсем не так.

Я уже держался рукой за живот. Чтобы его успокоить.

— У меня нет никаких бесчестных намерений в отношении вашей дочери, — выговорил я.

Прозвучало это, полагаю, так, словно я лукавил. Только ничего такого не было. Не было у меня желания подцепить ее на крючок после трех эсэмэсок. Ничего подобного. И он не сказал, что аморально думать, будто я, возможно, ее люблю. Или, по крайней мере, мог бы любить.

— Хорошо, — сказал он. Совершенно уверенным голосом. Он явно не сомневался в моих словах ни на мгновение. — Хорошо. Так и должно быть. Вы уж простите мне, что заговорил с вами о подобном, но вы мужчина, и вы появлялись поблизости, когда никого другого рядом не было.

— Только потому, что нужно отвозить Бена на работу до семи часов.

— Я понял. Прошу вас, вы уж извините меня. Но, как я и сказал, я просто защищаю. Вы еще будете что-нибудь есть?

— Нет. Благодарю. Мне хватит.

— Искренне надеюсь, что из-за меня у вас не пропал аппетит. Анат говорила, что он у вас отменный.

— A-а. Ну да. Когда она меня увидела, мне нужно было хорошо подкрепиться.

— Первый хлеб вот-вот будет готов. Непременно возьмите его домой.

— Вам тогда придется позволить мне заплатить.

— Нет. И слушать не стану. Я у вас в долгу. Кроме того, он только пропадет. Мы печем лишь половину того, что делали раньше, и больше половины этого выбрасываем. Это преступление. Не знаю, что делать дальше.

— Думаю, пройдет время и люди смягчатся.

— Надеюсь, что так. Надеюсь, они преодолеют это как можно быстрее. Скорее, чем наш бизнес рухнет.

Как раз когда я уходил (руки мне оттягивали не одна, а все три буханки), Назир задал свой последний вопрос:

— Кто идет на такое и почему? Вы мне можете ответить?

— Люди испугались. И это пробудило их наихудшие качества. Видимо, кто-то напился. Большинство людей стараются сдерживаться, пока не напьются. И подзуживают друг друга на такое.

И только потом сообразил: ночь-то была воскресной. Кто же идет и напивается в стельку на ночь в воскресенье?

И тут я понял.

Только это было всего лишь косвенное обвинение моей старой компании. В лучшем случае.

Не так ли?

Я отправился на пробежку. Наконец-то. Наконец я хорошо отдохнул, чтобы попробовать. Сложность была только в одном. Я не бегал в Нью-Йорке. Ни на Манхэттене. Ни в Джерси-Сити. Ни в каком другом городе.

Полагаю, начал откалываться кусок льдины под названием отрицание. Я отказывался хорошенько оглядеться вокруг и принять то, где оказался. Но лед сдвинулся, когда я побежал: я тосковал по Нью-Йорку настолько сильно, что настал момент, когда мне пришлось остановиться и опереться на собственные колени. Попробовал выдохнуть это чувство из себя. Любой проезжавший мимо, наверное, думал, что я просто сбился с дыхания.

Неплохой способ спрятать горе. Стоит запомнить. Потом я должен был признаться себе в еще одной проблеме. Встретив Анат, я запустил гаечный ключ в шестеренки своих полуготовых планов. Думаю, я был так уверен, что продам дом и возьму Бена с собой в Нью-Йорк. Пусть задумка по перевозке Бена и была многим чревата. Только я намеренно не вдавался в подробности при свете дня.

Теперь у меня было кое-что в Нигдебурге, кто-то, от кого я, возможно, и не был готов отказаться. Поэтому я бежал по улицам городка, полностью осознавая, что я остаюсь. Считал: надо бежать упорней, быстрее, рассчитывая на то, что эндорфины меня выручат.

Потом я увидел Винса Бака. Он с родителями и сестрой (с которой я дважды ходил на свидание в школе) усаживались в стоявшую возле дома машину. Винс был в форме. И я понимал, что для них это животрепещущий момент. Это было видно по серьезности на лицах всего семейства. Они провожали его в аэропорт или на вокзал. Или куда там провожают сына в таком случае.

Винс был знаменит в школе своими косматыми длинными черными волосами. Теперь же он был брит почти налысо, особенно с боков.

Я остановился. Прервал пробежку.

— Эй, — крикнул я, — Винс!

К тому времени Винс остался единственным из Баков, не сидевшим в машине. Так что я не мог поприветствовать Ханну. Меня занимало, подстроила ли она это нарочно или просто меня не видела.

— Расти! — воскликнул Винс.

— Извини, я не пришел вчера на ваш мальчишник.

— Не велика беда. Марк плел что-то странное про это, но ты же знаешь Марка. Никто с ним ни в чем не соглашается.

Потом мы просто стояли, не было слышно ни звука, не считая моей одышки. Говорить уже было не о чем.

Только я кое-что заметил. Я уже упоминал, что не знал Винса или Пола так, как я знал Ларри. Ларри казался лучше остальных только потому, что я недавно виделся с ним. Сейчас я увидел Винса. И понял, что хочу, чтобы и Винс не вернулся домой в деревянном бушлате.

— Давай возвращайся живым и здоровым, — сказал я. — Ладно?

— А то, — хмыкнул он. В нем не было заметно ни малейшей нервозности. — А знаешь, я ведь за тебя на это иду.

Вот уж, казалось, совсем неуместное высказывание.

— За меня?

— Да. За тебя и за всех других, кто был в тех башнях.

— A-а. Точно. Понял.

Я не мог не подумать о мирных афганских гражданах, которым суждено непременно погибнуть. Мирные граждане всегда гибнут. Наряду с молодыми людьми в военной форме. И я подумал: «Не делай этого за меня». Только я поумнел и промолчал. Ни слова не сказал о бессмысленности этого. Я постигал науку жизни.

Просто пожал Винсу руку и снова побежал.

Какое-то странное выдалось утро.

Мы поужинали, и я только закончил мыть посуду. Посмотрел вокруг и понял, что не знаю, где Бен. Заглянул в телегостиную. В его спальню. Бена нет.

— Бен? — позвал я, находясь уже на грани паники.

Никакого ответа.

Заглянул в ванную. Бена нет.

Нашел его в гостиной. Слава богу. И впервые вздохнул свободно за долгое время.

— Брат, ты почему не отзывался?

— Что?

— Я тебя звал.

— А-а.

Я пошел туда, где он стоял. Перед камином. Стоял и не сводил глаз с полки, так же, как и я в первую ночь своего возвращения. Я раздумывал о рождественской деревне. А о чем раздумывал Бен?

Подойдя ближе, я заметил, что нет фотографии мамы с папой. Но отыскал ее. Всего долю секунды спустя. У Бена в руках. Я вытянул руку и положил ее ему на плечо, но он стряхнул ладонь, отдалившись от меня. Это меня обидело. Я не был готов к тому, что это меня заденет.

— Ты тоскуешь по ней, — произнес я. — Да?

Он долго не отвечал. Я уже решил, что он так и не ответит. Бен не отрывал глаз от фото.

— Она не вернется, — проговорил он. — Так ведь?

Я от души и глубоко вздохнул.

— Вернулась, если бы могла, братишка. Но она не может. Никак, — еще одна долгая пауза. Потом я сказал: — Послушай. Разве не пора смотреть мультики, которые так тебе нравятся?

— Не знаю.

— Уже полседьмого. Разве не в это время их начинают показывать?

— Наверно.

— Хочешь, вместе посмотрим?

— Наверно.

Бен неспешно пошел со мной к телевизору, все еще сжимая в руках фотографию. Я усадил его в большое мягкое кресло.

— Какой канал, дружище?

— Не знаю.

Я понимал: оставь я его один на один с телевизором и пультом, он бы нашел мультики. Только я не хотел с ним спорить. Вот и принялся искать программу передач.

— Где телепрограмма?

— Что?

— Телепрограмма. Из газеты.

Ответа не последовало, и я просто продолжил искать. Посмотрел на кофейном столике. Под стульями. На телевизоре.

Потом услышал звук: что-то приглушенно звякнуло. Словно ударилось. Резко обернувшись, увидел, что Бен бросил фото в рамке на ковер и теперь сидел в кресле, подавшись вперед, и кулаками молотил себя по голове. И, поверьте мне, бил крепко.

— Бен! Эй! Не делай этого! Перестань! — он, однако, не переставал. — Слышишь! Не бей себя!

Только с тем же успехом я мог уговаривать фотокарточку или ковер. Я попытался схватить брата за руки. Но он все равно продолжал бить себя, подтягивая меня поближе при каждом ударе. Попросту тащил меня. Потом мне показалось, что Бену надоело сдерживаться, потому что он с силой, обеими руками сразу, толкнул меня, и я плюхнулся копчиком на ковер.

И тут началась моя вспышка гнева.

Стыдно признаваться в том, что последовало дальше, но мне все надоело, я был унижен и взбудоражен. Вот и принялся орать на маму.

— Ты зачем оставила меня с этим? — завопил я. — Мне не справиться с этим! Я не умею! Не знаю, как у тебя хватало терпения делать это столько лет, но я не могу! Тебе стоило бы оставить мне хоть какие-то инструкции или что-то в этом духе! — я умолк и вслушался в звуки ударов костяшек кулака по черепу. — Я не знаю, как ему помочь! Я для него не помощник! Это нечестно по отношению ко мне! Это нечестно по отношению к любому из нас!

Потом я принялся плакать.

Несколько секунд я тихо плакал, пока не понял, что в комнате стало тихо, если не считать моих редких всхлипов.

Чуть позже я почувствовал прикосновение к своей спине.

— Что это ты плачешь, братишка? — спросил он, усаживаясь рядом на ковер и охватывая своей длинной рукой меня за плечи.

— Я тоже тоскую по ней, понимаешь. Думаешь, я не скучаю по маме?

Молчание, он раздумывал над моими словами. Я ждал, что он скажет, это сложный вопрос.

— Но ты никогда ее не видел.

Я хотел возразить: «Совсем не никогда. Всего шесть лет», — но потом сообразил, что для Бена шесть лет были вечностью.

— Зато я всегда представлял, что вижу.

— Мне не нравится, когда ты плачешь.

— Да-а? Ну так мне не нравится, когда ты себя бьешь по голове. Я не могу с этим справиться. Совсем. Как ты можешь делать себе так больно? Видеть не могу. Это должно быть чертовски больно. У тебя разве голова сейчас не болит?

— Вроде бы.

— Тебе нельзя устраивать себе такую головную боль.

— Наверно.

— Аспирин хочешь?

— Нет. Не люблю таблетки.

— У меня такое чувство, что тебя надо отвезти к врачу. Убедиться, что у тебя нет сотрясения мозга.

Рука исчезла с моих плеч.

— Мне не нравится ходить к врачу.

— Безразлично, что тебе нравится, Бен. Иногда приходится делать то, что нам не нравится.

Бог знает.

— Но мне не нравится делать то, что мне не нравится.

Я рассмеялся, сам того не желая.

— Никому не нравится, приятель.

— Пожалуйста, а? Я себя прекрасно чувствую.

— Договоримся так. На этот раз буду считать, что сотрясения у тебя нет. Но только на этот раз. Зато, если ты еще раз станешь бить себя по голове, мы пойдем к врачу.

— Ладно. Тогда не буду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Бен встал на ноги. Я остался сидеть, будто прирос к ковру. Очень скоро услышал мультик. Звук на всю мощь. «Хитрый койот и Дорожный бегун».

Вздохнув, я поднялся с пола. Подобрал с ковра фото мамы и папы.

— Я поставлю его обратно. Не возражаешь? — но я спросил как раз тогда, когда койот бежал по краю утеса, осторожно ощупывая воздух одной лапой, потом махнул на прощанье и упал.

Веселый, от всей души смех Бена. Я понял, что лучше не пытаться завладеть его вниманием.

Я отнес фотографию обратно в гостиную, поставил на полку. Я смотрел на маму и словно понимал, что бы она сказала мне, если бы была здесь: «Видишь? Ты же соображаешь».

— Нечестно, — произнес я вслух. — Нечестно, что мне приходится соображать. Тем более все самому.

«Расскажи мне все об этом», — попросила она.

Во всяком случае, так прозвучало в моей голове.

18 сентября 2001 года

На следующее утро я проснулся рано. Четверть седьмого. Пробовать уснуть опять было без толку. Бен все равно разбудил бы меня через несколько минут.

Я лежал в свете ночника, стараясь решить, нужно ли мне ехать сегодня в пекарню. Говорить честно, я был слегка напуган напором Назира. Не то чтобы очень сильно. Но в моем изможденном состоянии… Я закрыл глаза и мысленно ощупал дыру внутри себя. Сказывалась нехватка ресурсов, недостаток сопротивления. По причинам, в которых я и сам не мог разобраться, мне не хотелось ехать к Назиру. По крайней мере не в то самое утро.

Открыв глаза, я увидел стоявшего у кровати Бена.

— Я встану через минуту, дружище, — сказал я.

— Я не хочу ехать на работу сегодня. Неважно себя чувствую.

— Голова? — спросил я, не на шутку встревожившись. Быстро сел.

«У него сотрясение, конечно же, сотрясение, — подумал я, — надо было везти его в травмпункт, нравилось ему это или нет, а вот теперь аукнулось, и хоть локти кусай… я ужасный, ужасный брат».

— Нет. Не голова.

— Что же тогда?

— У-у. Уф. У меня… живот.

— Что с ним?

— Он… болит.

— Тебя тошнит? Не кажется, что вот-вот вырвет?

— Нет. Он просто болит. Так, чуточку. Не настолько, чтобы идти к врачу.

— Если всего лишь чуточку, может, тебе все же стоит поехать на работу?

— Нет. Слишком болит, чтобы работать. Но не настолько, чтобы к врачу.

— Ты уверен, что это не голова? Я все еще боюсь сотрясения мозга.

Только я не боялся. Уже не боялся. Просто исследовал границы его все более необоснованных жалоб.

— По-моему, и голова тоже. Болит. Немного. Но не так, будто у меня сотрясение. Как-то по-другому.

— Как-то по-другому. Интересно. Так что, по-твоему, нам делать?

— Ты должен сказать мистеру Маккаскиллу, что я не приеду.

— Я должен? Почему не ты? Это твоя работа.

— Я не знаю номер его телефона.

— Как так можно: ты там работаешь и у тебя нет номера телефона?

— Потому что он был записан у мамы.

Я вздохнул.

— Понял. Ладно. Ты отправляешься обратно спать. Я посмотрю, сумею ли разобраться с этим.

Я встал, оделся, потом взглянул на телефонные номера на стенке холодильника. Удалось отыскать только мой. И ничей больше. Я порылся в до смешного тонюсеньком телефонном справочнике (на всю страну) в ящике под телефоном на кухне. Выискал Герсонов рынок.

Позвонил, но попал только на автоответчик, сообщавший часы работы.

Бена я нашел в спальне, он лежал на боку под одеялом, свернувшись в клубок.

— Ничего, если ты побудешь немного один?

— Ага.

— Уверен?

— Ага.

— Хорошо. Я ведь не нашел нужного телефона. Вот и придется съездить на рынок и сказать лично.

— Хорошо. Скажи, что я болен по-настоящему.

— Болен по-настоящему? — спросил я, заметив, что за последние две минуты он стал еще бледнее.

— Нет. Не по-настоящему болен. Не совсем, чтобы доктора звать. Просто слишком, чтобы быть на работе.

Я притормозил, проезжая мимо пекарни, и напрягся. Ощутил некое сопротивление, как будто броня защищала уязвимое место внутри меня. То место, что просило не наведываться к Назиру. Место, которому было больше невмоготу справляться самому.

Но, по-видимому, ночь прошла хорошо, к счастью Эль-Саидов.

Я встал на рыночной стоянке и прошел сквозь предрассветный сумрак к двери, где сразу же был замечен той самой бойкой женщиной. Конечно же, она отперла дверь и приоткрыла ее.

— Брат Бена, — произнесла она.

— Кажется, меня совсем не так зовут, а?

— Простите. Расти.

— Вообще-то сейчас меня называют Расселом.

— Еще раз простите.

— Не стоит извиняться. Мистер Маккаскилл где-то здесь?

— Наверняка. Я разыщу его. С Беном все нормально?

— Наверное. Но он считает, что болен.

— В самом деле? Очень на Бена не похоже. Он за два с половиной года ни одного дня не пропустил.

Потом она пропала, позволив сквозняку закрыть дверь, а мне поразмышлять над этим.

Маккаскилл появился, казалось, считаные секунды спустя. Его лицо показалось мне знакомым. Неудивительно: я же рос в одном с ним городе. Но я не знал его настолько хорошо, чтобы сопоставить его фамилию и внешний вид. До того самого момента.

— Все нормально? — спросил он.

— Вероятно, — ответил я. — Только Бен считает, что заболел. Считает, что у него то ли живот, то ли голова болит. Или то и другое. Достаточно болит для того, чтобы остаться дома, но не настолько сильно, чтобы вызвать врача, который ему не нравится.

— Очень не похоже на Бена.

— Это я уже слышал. Может, стоит принять во внимание, что прошлым вечером до него наконец-то дошло, что наша мама ушла навсегда.

— О-о. Бедняга Бен. То есть… и вы тоже бедняга. Соболезную вашей утрате. Итак…

— Итак. Мне нужно было приехать и уведомить вас.

— Я что-то упустил? — спросил он. — Вам нужна какая-то моя помощь в этом?

— Нет. Просто я извещаю вас, что он не придет сегодня на работу.

Поразительно, но он продолжал разглядывать меня в явном смятении. Я едва сдерживался, чтобы не сказать какую-нибудь грубость. Чуть не выпалил: «Что из этого вам непонятно? По мне, все просто и без утайки».

— Бен сегодня не работает, — сказал мистер Маккаскилл. — Сегодня у него выходной.

Я закинул голову и глянул в едва светлеющее небо.

— Разыгрываете?

— По вторникам и средам у него выходные.

— И он даже не в курсе этого?

— Хотите честно, как перед Богом? Я не знаю, что он знает. Только то, что он хорошо справляется с работой. Что каждую неделю с четверга по понедельник он неизменно появлялся здесь и еще ни разу не приходил на работу в свой выходной. Понятия не имею, знал ли он об этом, но теперь расстроился и забыл, или ваша мама следила за его расписанием.

Я опустил голову, упрятав лицо в ладони.

— Вы представить не можете, — выговорил я тихо, — как бы я хотел знать, где взять руководство по управлению Беном.

— Могу представить.

— Извините, что попусту отнял у вас время.

— Да не беспокойтесь вы об этом. — Когда я уже уходил, он окликнул: — Расти.

Я остановился, обернулся.

— Рассел. Меня зовут Рассел.

— Рассел. Простите. Я вас вообще-то не знаю. Но в каком-то смысле знаю. Я имею в виду, что в некотором роде вы росли у меня на глазах, только на расстоянии, понимаете? Короче… позвольте спросить… вы намерены отдать Бена куда-нибудь?

— Нет.

— Правда?

— Правда. Не отдам.

— Вы молодец, — и когда я подумал, что на этом все, он добавил: — Наверное, не стоило бы вам рассказывать…

«Но вы расскажете», — подумал я. И был прав. Маккаскилл рассказал.

— Мы тут, как бы это сказать… делали ставки. Почти что. Без денег и всякого такого. Просто многие из нас предполагали, что вы вообще не вернетесь. Так, позвоните по телефону и пристроите его куда-нибудь. Но потом поняли, что вам все равно приезжать на похороны матери, а значит, те предположения были глупыми. Тогда большинство из нас решили, что вы приедете, возможно, дней на пять и пристроите его куда-нибудь. Не могу припомнить, чтобы кто-то думал, что вы вернетесь и в самом деле станете заботиться о брате. Это не простая задача.

— Так и есть.

— Представляю. Короче. Я вот о чем… я знал вас недостаточно хорошо, чтобы судить, полагаю, никто из нас не знал. И мы явно поняли все неправильно. Вот и прошу прощения за это.

Я немного покопался у себя в душе, решая, стоит ли обижаться. Получалось, что это было ни к чему.

— Вот черт, — произнес я. — Наверное, я бы тоже поставил против себя.

Маккаскилл улыбнулся. И это был шанс вырваться на свободу. Только я им не воспользовался. Подошел поближе к месту, где он стоял, все еще в обрамлении раздвижных дверей рынка.

— Позвольте мне спросить. Вы когда-нибудь покупали хлеб в пекарне?

— Я — нет. Нет.

— Какая-то особая причина?

— Аллергия на глютен.

— A-а. Основательная причина. И все же не могли бы сделать мне одолжение? Вы у себя на работе каждый день видите множество людей. Так вот, если бы вы сумели уговорить кого-нибудь зайти в пекарню, это было бы здорово. Эль-Саиды обижены, и им неприятно. Подумайте, как вам будет больно, если в ваш магазин никто не заглянет целую неделю. И никакого просвета впереди…

— Понимаю, да. И только потому, что они арабы.

— Они египтяне.

— О-о. С Ближнего Востока. С Ближнего Востока, я имел в виду.

— Мне пора возвращаться к Бену. Не знаю даже, стоило ли вообще оставлять его одного. Не знаю, оставляла ли мама его самого по себе. Не знаю…

— Удачи вам в поисках того руководства.

И он рассмеялся. Хотя нам обоим было известно, что ничего смешного здесь не было.

По-моему, мы оба знали также то, что меня ждет на самом деле: придется писать собственное руководство. С нуля.

Проезжая мимо пекарни, я не мог не вглядываться в их витрину. Увидел в окне мелькнувшую фигуру. Это оказался не Назир. Это была Анат. Нога моя будто сама собой нажала на педаль тормоза, и шины слегка заскрипели.

Пока я подъезжал к краю дороги, сердце колотилось так, словно в любую минуту могло вырваться на волю. И вовсе не в хорошем смысле. Я не мог дышать, отчего легче не становилось. И подумал: «Отчего любовь считается благом? Почему она внушает тебе, будто ты вот-вот умрешь? Разве она не должна заставлять тебя жить?»

Дрожавшие ноги едва несли меня к двери.

Она была открыта, я и просунул в нее голову.

— Неужели я перепутал дни? — спросил я, гадая, выдавал ли голос мое волнение.

Анат подняла взгляд, и ее лицо засияло, когда она увидела меня. Это было прекрасно, хотя и все усложняло. Потому что в учащенном сердцебиении, прерывистом дыхании и попытке устоять на ногах ничего прекрасного не было.

— Не знаю, брат Бена. Сдаюсь. Какой сегодня, по-вашему, день?

Я вошел: ощущение было такое, словно я опять хожу во сне. Или все еще. Просыпался ли я вообще когда-нибудь? Уверенности в этом у меня не было.

— По-моему, вторник. И, по-моему, ваш отец говорил мне, что у вас выходной по вторникам.

— Обычно так и есть. Обычно я отдыхаю. Но он неважно себя чувствовал вчера вечером и сегодня утром. Что вам предложить? Отец говорит, что ваши деньги здесь не годятся, поэтому — все, что угодно. Это он особенно подчеркнул, когда я уходила. Чего бы вы ни захотели — платы не берем. Он рассказал, как вы ему помогли. Так что будете?

Я, словно во сне, подошел к стойке, грезившейся мне во сне.

— Что еще не остыло?

— Я только что доделала те, что в шоколадной глазури.

— Беру.

Я облокотился на стойку и смотрел, как она выбирает для меня пончик. Старался вести себя непринужденно, словно наклонялся поближе случайно. А не так, словно делал это умышленно.

— Значит, с ним, с вашим отцом, все хорошо?

— О, по-моему, да. По-моему, он просто принимает все слишком близко к сердцу. Слишком серьезно. Словно не может сбросить камень с души. Вы понимаете меня? Вот он и переживает. Но я не могу ему помочь, потому что на самом деле он беспокоится о деньгах. Но только он такой… не могу подыскать верное слово, только он слишком…

— Напряженный?

— Да. То самое. Он слишком напряженный.

Анат принесла мне пончик, старательно избегая смотреть мне в глаза. Во всяком случае, мне так показалось. И хотя я всегда во всем сомневался, что-то внутри меня говорило об этом с непоколебимой уверенностью. Ощущение знать все наверняка было странным и непривычным. И в тот момент кое-что еще стало ясным: почему я боялся встречи с Назиром. Не из-за того, что он яростно защищал свою дочь, и даже не из-за его крайней откровенности в разговоре об этом. Все было проще. Он был не в силах справиться со стрессом. И я лишь усугублял это волнение, когда говорил с Назиром.

Глубоко вздохнув, я уселся со своим пончиком, благодарный за ясность.

— Сейчас много подобного вокруг, — сказал я. — Бен сегодня тоже посчитал, что заболел. Вчера вечером у него, похоже, случился прорыв. Он понял, что наша мама не вернется. Вот сегодня у него живот и болит. Только я думаю — стресс, — я поднес все еще горячий пончик ко рту. Тут меня как ударило: — Вот, блин! Нельзя же мне сидеть здесь и есть пончик. Я оставил его одного. Я даже и не уверен, можно ли оставлять Бена одного.

— Ничего страшного, — успокоила она. — Не тревожьтесь. Я заверну пончик вам с собой.

— Спасибо, — произнес я, гадая, удалось ли мне скрыть свое огорчение. Вот, смотрите, каким я стал рассеянным, наслаждаясь украденным утром с Анат. И теперь во мне росло ожидание того, что все это удовольствие улетучится, оставив в груди одну лишь пустоту.

Хотелось сказать: «Так нечестно». Но тогда я бы повел себя еще более по-детски, чем Бен.

Я вернул пончик.

— Я положу его вместе с повидлом для Бена. Скажите ему, что это от Анат. Скажете? Передайте, я надеюсь, что скоро ему станет лучше.

— Обязательно, — буркнул я, угрюмо наливая себе кофе в дорогу.

— Ой, надо же, — воскликнула она, — вы только посмотрите! У нас покупатель. И это не вы!

Подняв взгляд, я увидел вошедшего в дверь Маккаскилла.

— Вы открыты? — спросил он.

Потом заметил меня и приветственно кивнул, я кивнул в ответ. Момент получился славным.

— Конечно, открыты, — произнесла Анат.

— Извините, что не заходил к вам. Но я аллергик.

— Глютен?

— Да-а. Глютен.

— Я когда-то делала хлеб без клейковины, но перестала, потому что не так много людей его покупали.

— Я бы купил.

— Хорошо. Я испеку в любой день, если пообещаете, что вы зайдете и заберете его.

— Хорошо. Может, так и сделаю. Спасибо. А сейчас, не отберете ли вы мне дюжину пончиков. Такой хорошенький набор — на ваш вкус. Я утром подумал, положу-ка их в комнату, где работники проводят перерыв. В последнее время настроение у всех испортилось, вы же знаете. Тяжелое выдалось время. Вот и будет им угощение.

— Какая прелестная мысль! — оценил я.

И прошел к стойке забрать свой заказ.

— Для вас и Бена, — сказала Анат, вручая мне пакет. — Не забудьте передать: Анат желает, чтобы он скорее поправлялся.

Когда я забирал пакет, моя рука коснулась ее. И — на мгновение — мы посмотрели друг другу в глаза. И я понял. Я понял, что она чувствует то же самое.

Только мне было нельзя там остаться и показать, что я понимаю. Пришлось отложить такую невероятную возможность на потом, до той самой «следующей жизни» завтрашнего утра.

Как же много всего было мне не подвластно! Неужто так было всегда? Не мог вспомнить. Не мог больше протянуть связь к своему прошлому. Это было так давно. Это было… я занялся арифметикой в уме. Десятое сентября было «до того», а оно случилось… восемь дней назад.

Все это казалось непостижимым, и сил думать об этом не было. Надо засунуть это в самую дальнюю ячейку памяти под названием «Сведения, смысл которых, возможно, появится позже». Потому что в данный момент в них точно не было никакого смысла.

Когда я вернулся, то все еще не мог наладить дыхание. О, будьте спокойны, вид у меня был нормальный, и голос звучал обычно. Только осознанно. Не безотчетно. Малейшее отвлечение — и я переставал дышать. Во всяком случае, мне так представлялось.

Бен лежал в постели, там, где я его и оставил. Слава богу.

— Как твой живот?

— Плохо.

— A-а. Очень жаль. Анат передала тебе пончик с повидлом.

Бен резко сел на кровати:

— Пончик с повидлом я мог бы съесть.

— А у тебя живот от него не заболит?

— По-моему, у меня не живот. По-моему, у меня больше голова.

— Но не как при сотрясении?

— Нет. Не так.

— Что ж, тогда давай к столу, поешь, — сказал я, разворачивая пончики.

— Почему мне нельзя съесть его в постели?

— Потому, что повидло, когда ты откусишь, вылезет, да и весь пончик обсыпан сахарной пудрой.

— Я встаю, — объявил Бен.

Он притащился на своих длинных, плохо слушавшихся ногах к столу, оставаясь в байковой пижаме. Я положил все на тарелки и поставил на стол. Бен жадно набросился на свой пончик, отхватил кусок, и вылезшее повидло расползлось по тарелке. И по столу.

— Извини, — выговорил Бен.

— Не страшно. Я потом вытру. Так, послушай. Расскажи-ка мне кое о чем, дружище. Ты знаешь, когда у тебя на работе выходные?

— Ты имеешь в виду, когда я туда не езжу?

— Именно.

— Знаю.

— Какие же?

— Дни, когда я должен сам себе делать хлопья, потому что мама готовится отвезти меня на работу, — это дни, когда я езжу. Дни же, когда она печет мне блинчики и потом опять уходит спать, — это дни, когда я не езжу.

Я вздохнул, откусил кусочек своего шоколадного пончика. Он был еще слегка теплым, и это навело меня на мысли об Анат. Хотя, в общем-то, а что бы не навело?

— Понял. Значит, мне нужно следить за твоим распорядком. Это еще одна страница в моем руководстве.

— В чем? Что ты только что сказал?

— Руководство? Это такая книжка, по которой понимаешь, как что-нибудь нужно делать.

— Я бы мог им пользоваться, — сказал он.

— Мы все могли бы. Ой, я забыл. Анат, когда давала твой пончик, просила передать, чтоб ты скорее поправлялся.

Бен поднял на меня взгляд. Посмотрел прямо в глаза. В первый раз с тех пор, как я вернулся. Меня это поразило. Я думал, что он никогда никому не смотрит в глаза.

— Она тебе нравится! — воскликнул он. Громко. Напористо. Как будто хвастливо меня в чем-то обличал.

— Почему ты так говоришь?

— Потому что так оно и есть!

— Но почему ты это говоришь?

— Потому что это правда!

— Давай-ка попробуем зайти с другого конца, брат. Откуда тебе известно?

— Это все прямо там, — произнес он.

И показал двумя пальцами правой руки. Двумя обсыпанными сахарной пудрой пальцами указал прямо в мои глаза.

Если у меня и были какие-то сомнения в том, что нелады со здоровьем Бена проистекают от тоски по нашей маме, то его гневная выходка за ужином прояснила все.

Я разморозил и разогревал найденную в холодильнике лазанью, уже разрезал ее, когда, подняв взгляд, увидел стоявшего в дверях кухни Бена.

— Я хочу макароны с сыром, которые делаются из коробки, — сказал он.

— Знаешь, мы будем это есть, — сказал я.

— Но я хочу то.

— Тогда я приготовлю это завтра.

— Мама всегда готовит макароны с сыром, когда я ее прошу.

Ну вот, опять двадцать пять. На этот раз довольно просто.

— Может, потому, что ты вовремя предупреждал, и ей уже не нужно было хлопотать над готовкой чего-то другого.

— Нет. Всегда. Когда я просил.

Я в этом сомневался. Зная свою маму. Но не сказал этого.

— Что ж, я не мама.

Более или менее я понимал, что он заведется. Но ответить было нужно именно так.

Бен ничего не сказал, только лицо у него перекосилось, он снова принялся расхаживать по квадрату, сжав руки в кулаки, колотя ими себя по бокам и роняя злые слезы.

Я решился на эксперимент.

Уселся у кухонной двери и нарочито бурно разыграл истерику. Напоказ. Как можно громче. Голову уткнул в ладони. Издавал звуки, будто меня душили. Однажды такое сработало. Может, это был ключ.

От Бена — никакой реакции.

Поэтому я заплакал.

Не по-настоящему. Мне стыдно признаваться, но я изобразил плач. Но очень похоже. Устроил представление из слез. Спустя секунду-другую Бен плюхнулся на кухонный линолеум рядом со мной и обнял меня рукой за плечи.

— Что стряслось, братишка?

— Я выбился из сил, готовя тебе вкусный ужин, и мне обидно, что ты его не хочешь.

— Я хочу его, — отозвался Бен.

— Ты сказал, что хочешь макароны с сыром.

— Нет. Не хочу. Хочу, что ты приготовил. Правда-правда.

— Хорошо. Я рад. Мне становится лучше.

Он помог мне подняться на ноги, и мы поели — мирно и молча.

Примечание для моего руководства: Бен отдает предпочтение моим печалям перед собственными.

В ту ночь я плохо спал. Терзался раздумьями.

Что означает, когда человек теряет способность пользоваться большей частью мозга, но это делает его добрее?

Я не мог дождаться утра, чтобы поговорить об этом с Анат, узнать, как она считает. Но я и так знал, что она скажет. Что это, должно быть, вернуло Бена к его первозданной природе.

Но она не знала Бена, как знал я. Она не знала, каким он был раньше, когда был старшим братом. И то, что случилось, не было похоже на его истинную природу.

Часть третья

До самого дна

23 августа 1981 года

Когда мне было четыре года, Бен рассказал мне, что в нашей ванной в сливе раковины прячется чудовище, которое пьет воду, которой мы его снабжаем, а питается оно только зубной пастой и туалетным мылом. Пока.

— Послушай, — произнес Бен, склоняя голову над раковиной. На счет «три» он открыл кран и почти сразу закрыл его. — Слышишь? Слышишь, как оно глотает?

И Бен был прав. Я слышал.

Я пятился до самого коридора и врезался прямо маме в ноги.

— Почисть. Свои. Зубы, — выговорила она. Так, будто предупреждала: и не заставляй меня повторять. Потом пошла дальше.

Я на шаг приблизился к раковине. Всего на шаг.

Бен стрельнул в меня эдакой безумной улыбочкой.

— Как это оно может есть зубную пасту? — спросил я, презирая себя за дрожь в голосе, которую, я знал, Бен хорошо распознавал. — И мыло?

— Оно не может, — отозвался Бен. — В том-то и все дело. Рано или поздно ему придется выбраться и схватить что-нибудь повкуснее. Так что будь предельно осторожен, когда наклонишься к раковине. И сразу, как только закроешь воду. Потому что рано или поздно оно проголодается. Теперь чисти зубы, глупышок.

И, смеясь, он отправился к себе в комнату.

Обычно я резко огрызался на оскорбительное «глупышок». Но в тот вечер я был слишком напуган, чтоб вновь открывать рот.

Я робко подошел к раковине и поднялся на цыпочки. Скамеечку, которой мне нужно было пользоваться, чтобы достать до раковины, я решил не подставлять: счел, что уж лучше твердо стоять ногами на выложенном плиткой полу. На случай, если придется удирать сломя голову.

Я схватил свою зубную щетку, до боли навалившись рукой на край фарфоровой раковины. И быстро отдернул руку. Ничего. Но дотянуться до зубной пасты не осмеливался. На этот раз оно будет наготове. Оно будет поджидать меня.

Я стоял посреди ванной и чистил зубы сухой щеткой. Потом до меня дошло, что можно пользоваться водой из ванны. Я смочил щетку водой из-под крана ванны, потом встал, склонившись над ней, чистил зубы и надеялся, что никто из родителей не войдет и не велит мне перестать заниматься ерундой, а делать все, как следует.

Только я начал споласкивать рот и мыть щетку, как Бен опять просунулся в ванную комнату.

— Так, — сказал он, — надеюсь, ты не думаешь, что это тебя спасет.

— Разве нет?

— Это же все одна труба. Под домом.

— Как все может быть в одной?

Бен вздохнул, словно с трудом терпел мою глупость.

Но к этому я уже привык.

— Все уходит в канализацию через одну трубу. Так?

— Не знаю. Наверно.

— Так что потом она разветвляется и расходится по всем раковинам и ванным. Так оно появляется из канализации. Поэтому может влезть в любую трубу, какую захочет.

— Даже в ванной комнате мамы с папой?

— Ну да. И не забывай про кухонную раковину. Думаю, оно здесь торчит как раз из-за тебя. — Я промолчал в ответ, понимая, что если заговорю, то буду не в силах скрыть своего ужаса.

— Потому что ты самый маленький. Ты же понимаешь. Тебя легче всего затянуть в трубу.

Я бросил щетку на пол и побежал к кровати, где и остался ждать, пока придет мама и уложит меня.

Бен пошел к двери моей спальни и вдруг остановился.

— Что это было? — спросил он удивленно.

— Что?

Сердце у меня колотилось так сильно, что его биение отдавалось в ушах.

— Показалось, что я видел, как в окне что-то промелькнуло. Н-да. Может, и ничего. Спокойной ночи, глупышок.

Я натянул одеяло на голову и позвал маму. Через долю секунды Бен опять появился в дверях.

— Не надо говорить маме, что за окном что-то есть, — сказал он.

— Почему не говорить?

— Потому что у нее слабое сердце. Ты разве не знал? Ты ее сможешь напугать до смерти. Ты же не хочешь напугать ее до смерти, а?

— Не хочу.

— Вот и держи рот на замке.

И брат опять исчез.

Спустя минуту в двери появилась голова мамы.

— Почему зубная щетка на полу?

— Не знаю. Наверно, упала. Не могла бы ты зайти на минуточку?

Мама подошла к кровати. Присела на краешек. Мягко убрала волосы у меня со лба.

— Чем это вы все так взволнованы? Ты весь дрожишь. Заболел? — ее теплая ладонь легла мне на лоб. Как же мне хотелось, чтобы и ее рука на месте оставалась, и мама никогда не уходила!

— Нет.

— Что же стряслось?

— Ничего. Ты можешь попросить папу зайти ко мне?

Мама глубоко вздохнула:

— А ну-ка, что может твой отец, чего не могу я?

— Не знаю. Можешь просто попросить папу?

— Ладно. Прекрасно.

И она вновь оставила меня один на один с чудищами.

Отец появился на пороге примерно через минуту.

— В чем дело? Ты меня прямо с половины ток-шоу оторвал.

— Это очень важно, — отец, вздохнув, вошел и сел на край кровати. — Ты не мог бы выйти посмотреть? Посмотреть, нет ли там кого?

— Кого, например?

— Например, грабителя. Или чудища.

— Никаких чудищ не существует.

— Тогда грабителя.

— С чего ты решил, что возле нашего дома грабитель?

— Бен видел, как что-то мелькнуло в окне.

— Бен, — произнес отец. Будто говорил: «Источник всего зла на свете». — Если Бен кого-то там увидел, почему он не обратился ко мне? Или к вашей маме?

— Он сказал, что маме нельзя говорить. Что у нее больное сердце, и это может напугать ее до смерти. Почему ты никогда не говорил мне этого?

Отец распрямил ноги и встал, высоко возвышаясь над кроватью.

— Я сейчас вернусь. Мне нужно немного поговорить с твоим братцем.

Но на самом деле предстоял вовсе не разговор. Я думал, что разговор. Поначалу. Но потом услышал, как отец открыл кладовку у входа вместо того, чтобы направиться прямо в комнату Бена. Если бы он пошел прямо туда, тогда бы был разговор. Остановка же у кладовой в коридоре означала, что будет порка. Туда он заглядывает, чтобы выбрать ремень.

Тут я еще больше перепугался, больше, чем за весь тот вечер. Потому как чудища и грабители, они находились в категории под названием «может быть». Зато Бен, если я подставил его под ремень… что я, похоже, и натворил… это было опаснее всего.

Я расслышал, как Бен взвизгнул. Стал считать, сколько раз он взвизгнул. Четырнадцать. Четырнадцать ударов. Четырнадцать раз ремень прошелся по его попе или по ногам. Значит, возможно, на несколько недель — никакого бассейна, или, может, брату придется просто надевать трусы побольше, подлиннее.

Я слышал, как отец втолковывал Бену что-то, но слов разобрать не мог.

Потом тишина.

Интересно, думал я, кто-нибудь придет уложить меня спать?

Вернулся отец, все еще с ремнем в руке.

— У твоей мамы сердце не слабое, — сообщил он.

— О-о. Славно. А почему же Бен тогда так сказал?

— Малыш, я понятия не имею, почему Бен делает половину из того, что творит. На будущее: просто знай, раз Бен говорит так, значит, это неправда.

— Значит, по-твоему, может, ничего в окне и не было?

— Даю гарантию: ничего в окне не было.

— А как же чудище в раковине ванной?

— Это он тебе такое сказал? — голос отца резко возрос, и он опять повернулся к двери, будто опять собрался задать Бену жару.

— Не надо, — сказал я. — Пожалуйста. Не надо. Ты уже его наказал.

— Верно, — он подошел и сел на кровать рядом со мной. — Если бы в раковине было чудище, ты бы его увидел.

— Нет. Оно в трубе.

— A-а. В трубе. Но ведь я же сказал тебе, что никаких чудовищ нет.

— Но слышно же, как оно пьет.

— Расти. Малыш. Там просто журчит вода, когда стекает в слив.

— О-о. Но…

Мой отец вздохнул:

— Ну, выкладывай. Но — что?

— Что, если и Бен врет, и там, за окном, грабитель? И то, и то?

Отец опять вздохнул. На этот раз глубже.

— Хочешь, чтобы я пошел взглянул?

— Ага. Спасибо.

И тридцати секунд не прошло, как он ушел, когда в двери появился Бен, загородив свет и погрузив меня в темень.

— Вот ты и сам смерть на себя накликал, глупышок, — произнес он.

Только он понимал: отец вернется. Так что придется убить меня позже. Подобно чудовищу в трубе, ему просто придется затаиться в ожидании удобного момента.

Наверняка он мне отомстил, но в моей памяти это происшествие особо как-то не отметилось. Бен делал мне плохо ужасно много раз.

5 июля 1983 года

Бен с уханьем высоко вздернул конец своего удилища — именно так, как отец все время пытался научить его не делать. Однако поспешность в рыбной ловле сошла ему с рук — в тот раз. Форель упала на дно нашей байдарки прямо мне под ноги. На самом деле она упала мне на ноги, а потом отскочила.

Я в ужасе взирал, как рыба начала умирать.

Конечно же, Бен смеялся надо мной.

— Не смотри с таким ужасом, глупышок, — советовал он.

Только это действительно ужасает. Простите, но так оно и есть. Я никогда не был вегетарианцем. Меня не одолевают сомнения в вопросах убийства животных ради пищи, только нет ничего хуже рыбной ловли. Потому что сидишь себе и смотришь, как рыба дохнет. Смотришь, как она бьется, ворочается, хватает отчаянно воздух, пока совсем не ослабевает, чтобы трепыхаться. Охотники по крайней мере стараются убивать наповал. Стараются с первого выстрела прекратить страдания животных. Они не держат голову оленя под водой в ожидании, пока тот задохнется.

Мне рассказывали, что многие рыбаки ударяют разок рыбу по голове — сильно, — чтобы облегчить ее страдания. Нет нужды говорить, что мой брат Бен был не из таких.

— Покажи-ка ее, Бен, — попросил отец со своей байдарки, подгребая веслами поближе.

Бен поднял рыбину и широко заулыбался, а мой отец поднял и навел фотоаппарат. Я тоже улыбался. Но позже, когда пленку проявили, я обнаружил, что меня на снимке нет.

Я подергивал кончик своего удилища вверх-вниз, словно старался приманить форельку на своего червячка. Только у меня не было червяка. Как всегда, я забросил крючок в воду без наживки, осторожно проделав это, пока Бен не видел.

Позже, когда я сматывал леску, он смеялся надо мной и говорил что-нибудь вроде: «Ха-ха, наживку-то твою склевали, а ты этого даже не заметил и все это время рыбачил без приманки, глупыш».

— Сматывайте! — рявкнул на нас отец. — Гребем к тому берегу.

Отец сидел в своей байдарке футах в двадцати от нас. Он указал на поросший кустарником и тростником кусок берега озера.

Мой отец, пока мы рыбачили, выпивал очень много пива. Очень. Гораздо больше, чем позже пил на биваке. Хотя в те времена мне это и в голову не приходило, сейчас я думаю, что его любовь к рыбалке тесно увязывалась с его любовью к пиву и с ненавистью, с какой наша мама смотрела, как он его пьет.

Вот, только сейчас заметил. Я говорю «мой отец» и «наша мама». Так что, возможно, ощущения незащищенности у Бена, о каких я вскоре расскажу, были не так уж и далеки от действительности. Впрочем, это я уже ухожу в сторону.

Когда мой отец говорил, что пойдет на берег, он имел в виду, что ему надо пописать. Опять. Само собой, нет ничего невозможного для мужчины пописать за борт байдарки. Однако всякий раз, когда отец справлял малую нужду, он заодно избавлялся и от охапки пивных бутылок, которые обыкновенно припрятывал за какой-нибудь растительностью. А мы должны были грести рядом с ним, чтобы не оставаться одним на озере в отдалении. В конце концов, нам было всего шесть и двенадцать лет. Слишком юны, чтобы быть предоставленными самим себе в байдарке на озере. Или пьяному отцу. Только, конечно же, это я понял уже много позже.

Я наматывал леску на катушку, и мы с Беном смотрели, как мой голый крючок прорывал поверхность воды.

На этот раз Бен произнес кое-что новенькое.

— Ты что, думаешь, я болван? — сказал он. — Думаешь, я не замечаю, что ты всегда забрасываешь без червя?

Я ничего не сказал. Только почувствовал, как загорелось и (наверное) покраснело лицо. Я опустил взгляд на форель Бена, которая лежала уже совершенно неподвижно. Умерла, что ли, думал я, или просто смирилась с неизбежностью своей судьбы?

Бен покачал головой и принялся грести.

Мы смотрели, как отец вытащил свою байдарку на грязный берег и вышел из нее, утонув своими резиновыми сапогами в грязи до середины икр. Он громко ругался, отчего мне становилось неловко. Я оглядывался, желая убедиться, слышал ли еще кто-то, но не видел никого ни на берегу, ни поблизости на озере.

— Боишься червяков, глупышок? — спросил Бен.

— Нет, — отрезал я, возможно, несколько с отвращением. — Просто не хочу убивать их.

— Рыбу? Или червей?

— И тех, и других, наверно.

Я слышал чавкающие звуки отцовских сапог, когда он вытаскивал их из грязи — шаг за шагом. Он старался сохранять равновесие, потому что его руки были заняты пустыми бутылками из коричневого стекла.

Я поднял взгляд на Бена, лицо его было мрачным.

— Значит, я убийца? Так, что ли? Ты зовешь меня убийцей?

Конечно же, легко, оглядываясь на прошлое, понимать, что мне следовало бы ответить. Только все случилось так быстро. Я глянул на пустой открытый глаз рыбины, лежавшей на дне байдарки. И кивнул. Просто это казалось таким очевидным.

Свою ошибку я осознал довольно быстро, но все равно слишком поздно. Мой отец скрылся в кустах, откуда не мог прийти мне на помощь. Я почувствовал, как меня ухватили за рубашку, вздернули вверх и швырнули в воздух. Я шлепнулся в воду и погрузился в зеленоватое озеро на пугающе долгий отрезок времени, все отчаяннее нуждаясь в кислороде. Если бы я знал, что Бен собирается бросить меня в воду, я бы вдохнул поглубже и задержал бы дыхание. Увы, подготовиться мне никак не удалось.

Припомнилась форель. Теперь я знаю, подумал я. Каково задыхаться.

Я стал выбиваться на поверхность и, только когда лицо поднялось над водой, когда я жадно вдохнул, взглянул на свои руки и понял, что они пусты.

У меня больше не было отцовского сверхлегкого удилища и катушки с леской.

Бен не смеялся. И не подтрунивал надо мной. Только на его лице сияло выражение такого довольства, что я очень сильно встревожился.

Минуту-другую я барахтался в воде, прежде чем услышал голос отца:

— Что у вас, черт возьми, случилось? — проорал он.

Оглянувшись, я увидел, как отец с трудом залезает обратно в байдарку, не тратя времени на смывание грязи со своих сапог. Если бы я не был в воде, он, чтобы не нести всю эту грязь во взятую напрокат лодку, отполоскал и отмыл бы сапоги в озере (по одному за раз), пока половина байдарки все еще находилась бы на берегу.

— Он упал в воду! — заорал в ответ Бен.

Отец ничего не сказал. Просто погреб ко мне. Он не смог бы втащить меня в байдарку, не опрокинув ее, а потому дал мне конец веревки, за которую я держался, пока он не подтащил меня к берегу.

— Можешь теперь встать на ноги? — спросил он.

Я опустил ноги, и они глубоко ушли в илистую грязь. Когда я вытащил правую ногу обратно, она оказалась голой. Грязь удержала одну мою сандалию. Я упал в воду, увязнув руками в иле, вскочил, рыдая, и потащил вторую ногу, стараясь так выгнуть ее, чтобы удержать обувь. Будто еще был какой-то смысл спасать оставшуюся сандалию, если ее пара уже потеряна. Отец успел вытащить байдарку на берег и схватил меня за рубашку, во многом так же, как это проделал Бен, сполоснул меня, окунув несколько раз в озеро почти по шею, потом поднял в лодку.

Отталкиваясь от берега, он пустил в ход весло, и оно вышло из глубины с полумесяцем грязи на лопасти. Отец, гребя веслом только с одной стороны, повернул лодку в сторону бивака и посмотрел на меня.

— Где моя сверхлегкая? — спросил он тихо.

Я указал прямо вниз, и отец кивнул. Словно бы уже знал это.

— Прости, — жалко выдавил я.

— Не твоя вина, — прошептал отец. Но разъяснять не стал. Тогда не стал.

Остальную часть пути мы гребли в молчании.

Моя мать ждала нашего возвращения на бивак, искусственно придавая себе веселый вид. И Сэнди была там, виляя всем своим телом. Она гавкнула разок, резко, словно бы настаивала, чтобы Бен и отец гребли быстрее.

— Не очень-то долго вас не было, — заметила мама. — Уже выловили всю рыбу?

Бен выбрался из лодки и гордо выставил свою форель, показывая ее матери.

Рыба была уже на кукане[2]. «Удивительно, — думал я, — когда он успел ее нацепить».

Отец выпрыгнул из нашей байдарки и подошел к Бену со спины. Я был позади них и лица его не видел, зато моя мама вполне заменяла зеркало. Я увидел отраженную на ее лице беду, и, знаю, Бен ее тоже различил. Он только-только стал поворачиваться, когда отец ударил его по спине, и Бен растянулся в грязи. Форель отлетела на три-четыре фута дальше и немного изогнулась, слабенько так. Сэнди обнюхала ее. «О боже милостивый, — подумал я. — Она еще жива. Как может она все еще оставаться живой?»

— Ииииыы! — голос воющий, уязвленный. Бен с трудом поднялся на ноги. — Это-то за что?

— Ты меня считаешь дураком? — заревел мой отец. Да, мой отец. Раз уж мы говорим о деталях. — Не знаю даже, что бесит меня больше: когда ты измываешься над своим маленьким братом или когда ты относишься ко мне как к идиоту. Если бы Расти выпал из байдарки, он бы перевернул ее. Он не упал. Ведь так, Бен? Так или нет?

Молчание. Я все еще не вылез из отцовской лодки. Долгое время никто не двигался и не говорил. Взгляд матери упал на меня, словно бы она впервые заметила, что я насквозь вымок. Сэнди заползла в нашу открытую палатку и улеглась с виноватым видом.

— Собирай вещи, — уже тише произнес мой отец. — Я отвезу тебя домой.

— Но, Берт, — подала голос наша мама, — мы же только что добрались сюда.

— Не вы, — пояснил отец. — Ты остаешься здесь. Расти остается здесь. Бен едет обратно.

— Берт, ему нельзя оставаться одному, — выговорила мама: образец напускного терпения. Оглядываясь назад, я думаю, что мама всегда знала, когда отец был пьян, и старалась загладить его промахи, не указывая на это слишком очевидно. — Ему всего двенадцать лет.

— Тогда я попрошу Джесперсов приглядеть за ним. Но мы, я, Расти и ты, спокойно отдохнем. Для разнообразия. И не позволим Бену испортить наш отдых. Только не в этот раз.

Бен ничего не сказал. Просто нырнул в палатку и принялся засовывать кое-что из вещей в свой мешок. Отец стоял у полога палатки, словно тюремный страж, сложив руки на груди, наблюдая и ожидая.

Я выбрался из байдарки и стоял перед мамой, и она, глянув на меня сверху вниз, заметила, что я был в одной сандалии. Я видел это по выражению ее лица, видел, как потеря отразилась у нее во взгляде. Обувь стоила денег. Значит, еще один расход добавился к другим расходам, которые мы, мальчишки, постоянно выжимали из семейного бюджета.

Хромая, я подошел и поднял форель за кукан. Решительно настроившись, чтобы смерть рыбы не оказалась напрасной, понес ее маме. Но она была занята разыгрывавшейся на глазах драмой. Мы вместе смотрели, как Бен с моим отцом погрузили в машину пожитки брата и без дальнейших объяснений уехали.

Я стоял с куканом в руках, чувствуя, как солнце печет мою шею и кончики ушей. Сам того не заметив, я уже слишком поджарился на солнце. Мама, казалось, завороженно застыла, и уж не знаю как, но в конце концов она встряхнулась и взяла у меня рыбу.

— Иди оденься во что-нибудь сухое, — сказала она.

Переодеваться я не стал. Сидел в палатке, поглаживая уши Сэнди и следя за тем, как мама разводит костер. Она все еще ни одного другого слова после их отъезда не проронила.

Неожиданно она оглянулась на меня:

— Ты же не хочешь форель, да?

Я помотал головой.

— Так я и знала. Знала, что раз ты увидишь, как она умирает, то не станешь ее есть. Ты очень чувствительный.

Внутренне я поморщился, сообразив, что это ее вежливый вариант все того же «глупыша».

— Хот-доги?

Я кивнул.

Немного погодя я выбрался из палатки. Когда уловил запах еды. Когда этот аромат дал мне понять, насколько я голоден. Сев у костра, я смотрел, как сосиски шипели на решетке, смотрел, как Сэнди лизала воздух, словно бы аромат можно было съесть.

— Знаешь, он просто завидует тебе, — сказала мама.

Я понятия не имел, о чем это она.

— Бен?

— Да. Бен.

— Почему?

Мама глубоко вздохнула. Длинной вилкой перекатила по решетке три сосиски, выставив наружу их почерневшие бока.

— Он больше не видится со своим отцом и, наверное, уже никогда не увидится, а твой отец не отец Бена, и Бен это знает… и… не думаю, что он когда-нибудь перестанет проверять это. Во всяком случае, похоже, что пока он это проделывает. По-моему, у Бена такое чувство, словно отец… тебя любит больше. Понимаешь? Поскольку ты — его.

— Это так и есть?

Я взглянул ей в лицо впервые за долгое время. В месте, где волосы разделялись на пробор, уже немного просвечивала седина, которую я не замечал прежде. Хотя мама не была очень старой.

Она снова вздохнула.

— О, Расти. Ты задаешь труднейший… я не знаю… по-моему, он старается любить вас обоих одинаково. Но с Беном это так трудно. И все продолжает так же ходить по кругу.

По-моему, тогда я не понимал, что мама имела в виду. Не понимал, что именно продолжало ходить по кругу. Теперь понимаю. Точно знаю, что я ей не поверил. Я не думал, что она лжет, просто считал, что она ошибается. Бен не завидовал мне. Такое было невозможно. Он просто ненавидел меня. По целому ряду конкретных причин.

Нужно заметить, что мой отец был слишком пьян, чтобы разъезжать по дорогам, и мы с мамой это понимали. От этого нашу трапезу будто накрывало каким-то куполом. Н-да. Трудно сказать, что было под этим куполом, но, думаю, пьяное вождение занимало там значительное место. Не то чтобы отец не выезжал на дорогу в таком (и даже более пьяном) состоянии довольно регулярно. Только все равно каждый раз волнуешься.

Однако он сумел вернуться. Оставил Бена в доме Джесперсов и благополучно добрался до озера. Его пьянство не доставило нам болезненных огорчений.

Тогда.

Позже в тот вечер мне не спалось, и я выбрался из палатки и пошел на берег озера в лунном свете, Сэнди перебирала лапами рядом со мной. Ноги мои были босы, и земля их приятно холодила. Я стянул с себя рубашку и штаны и стоял в темноте на кромке озера в одних трусах. Когда я вошел в воду, илистая грязь щекотно, но одновременно нежно проскальзывала между пальцев ног. Берег у бивака был тверже, и я не провалился глубже, чем по щиколотку. Луна была полной, от нее по воде пролегла серебряная дорожка, и меня тянуло поплавать в ней. Сэнди тявкнула разок: не желала отпускать меня далеко от себя. Я поплыл обратно, доковылял до собаки и мягко сжал ее пасть на минутку.

— Шшшшш, — велел я.

Сэнди улеглась на грязном берегу, уткнув свою длинную морду в передние лапы. Задуманное ей по-прежнему не нравилось. Но больше она мне не перечила. Мнение хозяев она ставила превыше собственного из вежливости и из гордости, даже если она всегда была права, а мы были всегда не правы. Хорошие собаки все такие.

Я выплыл в серебряный свет и несколько минут бултыхался на месте в воде. Смакуя ощущение прохлады на коже. Смакуя понимание того, что существую — на короткое время — в безопасности. Рядом нет никого, кто держал бы мою голову под водой только из-за злого баловства.

Потом я подумал об озерных чудищах, притаившихся во тьме позади меня или подо мной, и как мог быстро выбежал из воды. Бен оставил на мне отметину, именно ту отметину, какую хотел. Находился ли он рядом или нет, я всегда буду ощущать семена страха, посеянные им. Мне было всего лишь шесть лет, и я еще не понимал, как защищаться.

Впрочем, во всяком случае, наш отдых получился спокойным. Для разнообразия.

2 октября 1984 года

Я сидел на кровати и листал комиксы, которые читал уже, наверно, раз пятнадцать. Я не мог покупать новые книги всякий раз, когда хотелось.

Бен открыл дверь и просунул в нее голову.

— Пойдем ко мне в комнату на минутку.

Я непроизвольно уперся ногами в одеяло, покрепче прижался спиной к спинке кровати. Начиналась, как я предчувствовал, новая игра, в которой мне суждено проиграть. Он уловил это.

— Ничего я с тобой не сделаю. Обещаю.

Я попытался избавиться от комка в горле, но удалось только наполовину.

— Обещаешь?

— Просто хочу потолковать с тобой.

— О чем?

— Мне нужна твоя помощь кое в чем.

Моя помощь. Кое в чем. Как-то не очень все складывалось.

— В чем?

— В том одном, что у тебя и вправду хорошо получается. Ты знаешь то единственное, что у тебя хорошо выходит, верно?

С минуту я переваривал его слова. Была у меня на уме пара качеств, но я не сомневался, что Бен с ними не согласился бы.

— Мм… Нет.

— Запоминание.

— Ах. Запоминание. Верно.

В чем-то я и впрямь был хорош. В том, чего не мог отрицать даже Бен. Я спрыгнул с кровати и пошел за ним в его комнату.

Порядка в комнате Бена не было никакого — ступить некуда. Вся его одежда, учебники, весь спортинвентарь постоянно валялись на полу наряду со множеством других вещей, не поддававшихся не только классификации, но и распознаванию. Я все же проложил путь к маленькому круглому столику и сел, и он устроился напротив меня. Странно, но на поверхности стола ничего не было. Все, что могло бы стоять на столе, обитало на полу. Логика игнорировалась.

— Я намерен стать знаменитым актером, — сказал Бен.

— Да ну?

— Точно.

Он говорил так, будто и не было возможности, даже отдаленной, что он мог ошибаться, что мир не поддержит его устремление. Будто бы он уже осуществил свою мечту, просто объявив ее.

— Оʼкей, — сказал я.

— Но нужно, чтобы ты помог мне выучить текст.

— Зачем?

— В школьной пьесе мне дали роль. Всем нам приходится с чего-то начинать! — кричал он, словно я что-то пропустил мимо ушей. — Там есть одна такая сцена, где я обнажаю меч и сражаюсь на дуэли с этим малым, а все время, пока мы на дуэли бьемся, я произношу речь. Н-да… вроде шесть предложений, но предложения эти длинные, и смысла в них не много. Вот мне и нужна твоя помощь в том, чтобы я выучил текст наизусть.

Я посмотрел ему в лицо: оно было открытым и беспечным.

Ничего враждебного или опасного. Не уверен, что когда-нибудь прежде я видел у Бена такое выражение.

— Не знаю, смогу ли я тебе помочь, — сказал я глуповато. — Дело же не в том, чтобы я это заучил за тебя.

Я видел, как что-то распахнутое в его глазах опять захлопнулось наглухо.

— Ну просто пройдись со мной по тексту, — сказал он.

Ему пришлось прочесть мне текст. Мне едва минуло восемь, и текст оказался чуточку не для моего возраста. Зато запомнить его было совсем не трудно. Запомнить я мог что угодно. Услышанное или прочитанное оставалось запечатленным у меня в мозгу, и доступ к этому для меня был открыт в любое время. Почему — не знаю. Просто так было всегда.

Вот что предстояло заучить Бену. Заметьте, сейчас мне двадцать четыре года, а я все помню слово в слово. По крайней мере один из нас в тот день текст выучил.

«Я здесь, чтобы защитить ее честь, честь, дарованную ей по праву ее положения в королевстве. И когда я одержу победу в битве, она возвратит себе ключи от своего королевства и будет вновь утверждена в своем праве. Не воображал ли ты, что никто не увидит, не заметит твоего коварства, твоих преступлений против твоих же собратьев, или ты просто полагал, что ни у кого не достанет смелости сразиться с тобой за это? Я готов жизнь отдать за свою страну и за ее законную правительницу. Хотя, скорее всего, я отдам твою жизнь».

— И когда я произношу эти последние слова, — прибавил Бен, — я пронзаю того малого мечом.

— Всего пять предложений, — заметил я.

— Что?

— Тут пять предложений.

— Прекрасно, пять предложений. Какая разница?

— Ты сказал, что шесть.

Бен вздохнул.

— Наверное, просто показалось, что их больше.

Он встал из-за стола, порылся у себя в кладовке и вытащил две палки для скандинавской ходьбы. Одну бросил мне. Я не ожидал этого, поэтому палка ударила меня по плечу и упала на кучу всякой всячины на полу.

Я уставился на нее. Понятия не имел, что с этим делать.

— Кто написал эту пьесу? — спросил я, считая, что пьеса не очень хорошая.

— Шекспир. Просто у него выдался плохой день.

— Серьезно?

— Нет, несерьезно, глупый. Кен Фридман. Десятиклассник. Хочешь взять палку? — Бен уже терял терпение.

— Зачем? Мы что, на пешую прогулку собираемся?

— Нет, никуда мы не пойдем, глупый. И что это ты такой глупый? Мы собираемся поработать над моей большой сценой. Это твой меч.

— A-а. Мой меч.

Встав из-за стола, я подобрал свой меч. Я не очень представлял себе, как можно биться на мечах посреди свалки. И даже не представлял себе, как поближе подобраться к Бену.

Бен, пиная рюкзак ногой, протащил его через полкомнаты и одной ногой расчистил на полу дорожку. Потом он пошел на меня, подняв палку, и я поморщился. Это все, что я мог сделать, только бы не броситься обратно к себе в комнату. Судя по виду Бена, он совершенно искренне собрался проткнуть меня насквозь. Но я сдержал себя и поднял свой «меч».

Мне практически было видно, как крутились в голове у Бена колесики, пока он пытался заучить первую фразу.

— Я пришел, чтобы… честь оказать…

— Я здесь, чтобы защитить ее честь, честь, дарованную ей по праву ее положения в королевстве.

— Я пришел защитить честь, дарованную королевством. Ее честь, дарованную королевством. По праву королевства.

— Я здесь, чтобы защитить ее честь, честь, дарованную ей по праву ее положения в королевстве.

Так продолжалось еще несколько минут. Каждое предложение запоминалось неверно, по меньшей мере раза три-четыре, потом получалось настолько близко к тексту, что я его не поправлял. Зато, когда мы вновь вернулись к первому предложению, я убедился, что Бен ничуть не приблизился к запоминанию наизусть. Я слышал от людей выражение «светлая головушка», только в случае с Беном эта головушка, похоже, светлой оставалась только потому, что не позволяла пятнать себя никакой памятью и ничего в себя не укладывала.

— Давай ты произнесешь это все, — предложил Бен. — Так, чтобы я послушал, как это звучит. Но последнее предложение оставь мне. По-моему, последнее я помню.

Я поднял свою палку:

— Я здесь, чтобы защитить ее честь, честь, дарованную ей по праву ее положения в королевстве. И когда я одержу победу в битве, она возвратит себе ключи от своего королевства и будет вновь утверждена в своем праве. Не воображал ли ты, что никто не увидит, не заметит твоего коварства, твоих преступлений против твоих же собратьев, или ты просто полагал, что ни у кого не достанет смелости сразиться с тобой за это? Я готов жизнь отдать за свою страну и за ее законную правительницу.

— Хотя, скорее всего, я отдам твою жизнь! — заорал Бен и саданул меня концом палки прямо в солнечное сплетение.

Я упал навзничь, и какая-то тетрадка больно впилась мне в спину. Помню, я подумал, что рядом с Беном становится больно даже тогда, когда мы, казалось бы, прекрасно ладим.

— Ууу, — заныл я, потирая ушибленное место на груди, хотя спине было больнее.

— Прости, — Бен протянул руку, чтобы помочь мне встать. — Нельзя тебя выводить за скобки. Мне еще много работы предстоит. Ведь так?

— Еще бы, — и поднялся сам, без его помощи.

Я сел за пустой стол, и он плюхнулся напротив меня, глядя так, словно был готов меня сожрать. Будто, если он меня слопает, это как-то поможет преуспеть ему в чем-то. В том, что было у меня, а ему этого сильно недоставало.

— Как у тебя получается так все запоминать?

— Не знаю. Все просто заходит и прилипает.

— Жаль я не знаю, как ты это делаешь. Это единственное в тебе… Ну, второе. На самом-то деле. Ты еще кое-что умеешь, и мне бы хотелось знать — как.

— Что?

Он долго выжидал, делая вид, что запутался в собственных мыслях. Я был готов поспорить на деньги, что он так и не скажет. Но он меня удивил.

— Как ты делаешь так, что маме с Бертом всегда нравишься больше?

Мне в восемь лет, наверно, не хватало такта. Потому что я просто говорил правду. Вы бы решили, что в таком возрасте уже следовало соображать получше.

— Ты просто… не надо быть гадким.

И это стало для Бена детонатором.

Когда я оглядываюсь назад, то мне вроде бы ясно, что я запускал цепную реакцию, утверждая, что он не прав, гадок и неисправим. Но тогда это больше воспринималось просто, как высказать очевидное. И реакции Бена на подобное были понятны мне примерно так же, как и математический анализ.

Он выскочил из-за стола так резко, что стол качнулся в мою сторону, я отпрянул на стуле, тот опрокинулся, я упал на спину и ударился головой обо что-то на полу. Так и не разобрался, обо что.

— Да пошел ты! — завопил Бен. — Убирайся к чертям из моей комнаты! Я этот текст сам выучу! Прекрасно без тебя обойдусь, говнюк ты эдакий!

Я выскочил из его комнаты. Заперся в собственной спальне лечить свои раны. Телесные и другие.

27 октября 1984 года

Когда наступил вечер школьного спектакля, дела у Бена шли как угодно, но только не блестяще.

Я сидел в третьем ряду актового зала, между матерью и отцом. Они склонялись надо мной, чтобы поговорить друг с другом. Чтобы сказать такое, чего мне никак не хотелось слышать. Это было мучительно.

Мать давала советы отцу, как не ущемить чувства Бена в связи с его первым театральным представлением.

— Вот что, скажи ему что-нибудь ободряющее, ты слышишь? Даже если он сыграет неудачно.

— Н-да, не думаю, что это верный путь в воспитании мальчика. Называть неудачное удачным.

— Я и не говорила, что тебе придется называть игру хорошей, если это не так. Просто нужно поддержать и ободрить.

— Как это?

— О, я не знаю… — теряя терпение, отмахнулась мама. — Почему всегда мне приходится за тебя думать о таких вещах? У тебя свои мозги есть. Ты же можешь сказать что-то вроде: «Что ж, Бен, если будешь стараться и продолжать заниматься актерством, то сможешь чего-нибудь добиться».

Долгое молчание.

Потом отец произнес:

— Просто держи пальцы скрещенными на удачу.

Когда Бен наконец выступил на сцену, держа окрашенный деревянный меч, я почувствовал, как разряд пробил электрическую напряженность между родителями.

Бен поднял свой деревянный меч на мальчика ниже его ростом дюймов на восемь, который нервно поглядывал на зрителей.

— Я здесь, чтоб защитить… — начал Бен, потом запнулся, и я понял, что нам не миновать большой беды.

Честно скажу, я был удивлен. Знал, что Бену плохо дается запоминание, только я знал и то, насколько спектакль был важен для брата. Вот и решил, что Бен отыскал способ как-то справиться с задачей. Упорным трудом, возможно. Или, может, это бы я так поступил.

Вся публика в зале почувствовала неладное и слегка шевельнулась разом на своих местах. Краем глаза я увидел, как отец закрыл лицо своей большой ладонью.

— Я здесь, чтоб защитить… право…

Вновь тягостное молчание.

Я стал нашептывать: «Я здесь, чтобы защитить ее честь, честь, дарованную ей по праву ее положения в королевстве».

Когда ничего не произошло, я поднялся на ноги, готовый произнести текст достаточно громко, чтобы Бен расслышал его. Почувствовал на макушке мамину руку. Она надавила, и я был возвращен на свое место. Мама приложила палец к моим губам.

— Ему придется выпутываться самому, — шептала она мне на ухо. — Как бы плохо все ни складывалось. Мы не хотим быть жестокими. Просто так тому суждено быть.

Потом мы услышали текст, но произнес его не Бен. Взрослый голос донесся откуда-то из-за сцены.

Бен повторил фразу, потом раскрыл рот, чтобы произнести следующую… и кончил тем, что оказался там же, с чего начал. На много, много томительных секунд.

— От дерьмо! — произнес он, выпалил во все горло, если по правде, и швырнул деревянный меч на доски сцены, по которым тот громко загрохотал.

Я вздрогнул. Мои родители вздрогнули. Вся публика вздрогнула.

Бен вихрем умчался со сцены.

В последовавшей мучительной тишине отец, перегнувшись через меня, обратился к маме:

— Еще раз скажи, что ты хотела, чтобы я сказал Бену?

После долгого молчания мама прошептала:

— Возможно, просто не говори ему вообще ничего.

— Без проблем, — ответил отец.

Какой-то взрослый, видимо, учитель, выйдя на сцену, поднял меч Бена и продолжил поединок, читая текст по сценарию, зажатому в другой руке.

Я подумал, что мы, может, уйдем, отправимся искать Бена, но мы не ушли. До тех самых пор, пока не кончилась пьеса. До самого сегодняшнего дня я не понимаю, то ли мои родители сочли, что было бы недопустимой грубостью уйти с середины спектакля, то ли они попросту предпочли скрыть тот факт, что выходка Бена имела к ним хоть какое-то отношение.

После спектакля мы застали Бена сидящим на ступенях школы, в темноте, за разговором с двумя девочками. Обе они расположились беспокояще близко к нему (меня беспокояще, во всяком случае), по одной с каждого бока, заливаясь смехом, который звучал натужно и искусственно. Рука одной из них лежала на руке Бена.

Все веселье разом улетучилось, когда они, подняв головы, увидели нас, стоявших рядом.

— Готов отправиться домой, сын? — произнес отец натужным и искусственным голосом. Со времени усыновления он уже почти год, обращаясь к Бену, пользовался словом «сын», только ему по-прежнему не удавалось произнести его так, словно он именно так и считал.

Та из девочек, что посимпатичнее, уставилась на меня, я опустил взгляд на раздавленную на бетоне жвачку и покраснел.

— Ой, Бен. Твой маленький брат — такая прелесть, — сказала она.

— Этот? — спросил Бен. Словно там стояло несколько мальчиков.

— Ага. Он милашка.

— Хмм, — буркнул Бен. — Мне так не кажется. Но — ладно.

— Ну же, Бен, — произнес мой отец.

Бен вскочил на ноги.

— Ты потрясно сыграл, Бен, — заявила другая девица. Бен, конечно же, опешил. Мы все опешили.

— Неужто?

— О, да. Столько страсти!

Бен улыбнулся и последовал за нами к машине в добрых десяти шагах позади меня. А я шел в добрых десяти шагах позади родителей.

Расслышал, как мама сказала:

— Понял? Вот как звучит похвала.

А отец фыркнул и произнес:

— Ну-да, верно. Думаю, у прозвучавших слов еще и кое-какой романтический подтекст имелся.

Потом у себя за спиной я услышал, как одна из девиц сказала:

— Может, мы позже увидимся, Бен.

И Бен отозвался:

— Ага. Может, и получится.

Я мог только гадать, что все это значило. Звучало же так, словно это определенно что-то значило.

Позже, много позже, уже ночью, из комнаты Бена доносились хихиканья и какие-то другие шумы, разобраться в которых я не мог, как ни старался. Они не давали уснуть, я долго лежал без сна, уяснив безо всяких сомнений, что слышу в комнате Бена больше одной девчонки. И я даже не пытался снова уснуть, пока не увидел среди кустарников у себя под окном их крадущиеся к выходу тени.

Никогда и никому я ни слова не сказал об этом. Может, поэтому он и не убил меня. Может, потому, что я, сам того не желая, был впечатлен.

31 декабря 1984 года

Вот небольшое воспоминание о моем брате Бене «до того», зато очень яркое и показательное воспоминание.

В канун Нового года Бен устроил вечеринку в нашей подвальной «игровой комнате», что, на мой взгляд, является слишком прелестным названием для подвала с несколькими старыми кушетками, столом для пинг-понга и мишенью для дротиков.

Трудно вообразить, что в это помещение набились, по крайней мере, тридцать четырнадцатилетних подростков, только мне и воображать не надо было. Я видел это собственными глазами.

Родители оставались наверху и, если честно, за сборищем не приглядывали. Наверно, думали, что их нахождения в другом конце гостиной этажом выше вполне достаточно. Единственное, на чем они безоговорочно настаивали: за пятнадцать минут до наступления Нового года вечеринка прекращается. И все четырнадцатилетние, кроме их собственного ребенка, как договорено, вовремя покинут наш дом.

Я сидел в гостиной с родителями, мы смотрели по телевизору предновогоднее развлекательное шоу, концом которого было окончание бала. Несколько раз мне почти приходилось удерживать веки пальцами, чтобы они не смыкались. У отца имелся старый стартовый пистолет, и сразу после того, как бал кончился, он принес его в гостиную, где сидели мы.

— Я спущусь туда и выстрелю из этого, — сообщил он, — это привлечет их внимание, и они поймут, что вечеринка окончена. — Потом, глянув прямо на меня, он добавил: — Если ты не хочешь проделать это.

— Да-а, пусть Расти, — поддержала мама. — Если это будет исходить от него, получится милее. Не так неловко для Бена, как если бы спустился его отец и всех выставил.

Я ощутил холодный металл в своих руках, когда брал пистолет у отца, и его тяжесть. Пришлось себе напомнить, что это не настоящее оружие.

— Что мне с этим делать?

— Просто спустись вниз, направь пистолет в потолок, нажми на спуск и скажи: «Вечеринке конец». Гарантирую, что к тому времени к тебе будет приковано все внимание.

Почти разбитый параличом ответственности, я спустился по ступеням в подвал.

Народу там было битком. Стоял громкий ор. Никакого спиртного, конечно же, не должно было быть, но плохо державшиеся на ногах ясно давали понять: кое-кто запрет обошел и принес тайком алкоголь.

Пока я пробирался к середине «игровой», мне дважды наступили на ногу.

Бена я увидел лежавшим на старой зеленой кушетке. Поверх какой-то девицы. Он просто лежал, не двигаясь, зарывшись лицом в изгиб девичьей шеи. Он ее не целовал, не ставил засосов. Он вообще ничего не делал. Просто зарылся в нее лицом.

Я поднял пистолет и заткнул одно ухо пальцем. Что было глупо: конечно же, оставалось еще и другое ухо. Неправильное ухо. И я нажал на спуск. Звук получился оглушительный. Почти буквально. Я какое-то (довольно долгое) время ничего не слышал, кроме звенящего шума в правом ухе.

Подняв взгляд, я увидел, что все друзья Бена попросту застыли. Глядя на меня во все глаза. Потом один упал, корчась от смеха.

— Вечеринке конец, — возгласил я.

Раздалась пара протестующих стонов (невзирая на то, что все заранее согласились с таким правилом), а приятель Бена, Курт, сказал:

— Бен, нам что, и вправду придется уйти?

Мне показалось, что Бену потребовалась не одна минута, чтобы поднять голову от того места на девушке, куда он зарылся.

— Ну-да, — сказал он. — Уходите. Не то Берт спустится сюда секунд через тридцать.

Цепочка ребят исчезла с поразительной быстротой.

Я стоял посредине игровой комнаты, уставившись на Бена. А Бен лежал на кушетке — на девице, — уставившись на меня. Взгляд его был холоден и безмятежен. Это напугало меня. Оглядываясь назад с мудростью минувших лет, я понимаю: тогда он был чем-то одурманен. Чем-то покрепче фляжки-другой спиртного, несомненно, тайком принесенного на пирушку. Тогда же у меня просто возникло странное ощущение, будто Бен обратился в кого-то еще… но не по правде. Словно Бен в квадрате.

Вот так и пялились мы с ним друг на друга воистину ненормально долго.

Потом Бен поднял ладонь и сложил из пальцев пистолет. Навел его на меня и держал под прицелом в течение нескольких леденящих мгновений. Затем хладнокровно нажал на воображаемый спусковой крючок. Его ладонь даже назад дернулась от отдачи выстрела.

Выражение его глаз ничуточки не изменилось, пока он убивал меня.

Потом он вновь уткнулся лицом в свое убежище, а я побежал по лестнице обратно наверх.

Родители уже легли. Они не уложили меня спать. Они не проверили, как дела у Бена. По-моему, они не обратили особого внимания, когда Бен вернулся наверх (и даже вернулся ли вообще).

Я понятия не имел, долго ли он оставался внизу с той девицей или чем они занимались. Я даже не знаю, кто она такая была.

Я только понимал: мне уже не забыть взгляд Бена, когда он целился в меня из воображаемого пистолета.

Я всегда говорил про то, что Бен убьет меня, или как он лежит в засаде, чтобы меня убить, только это все были фигуральные убийства. И я не утверждаю, будто это было подлинным или хотя бы указывало на возможность его совершения. Скорее так: вдруг стало ясно, что ничего нельзя исключить. Я просто перестал быть абсолютно, решительно, стопроцентно уверен, что нечто подобное невозможно.

30 июня 1985 года

Отец наживил мне приманку на крючок. К сожалению.

— Держи, — сказал он. — Я знаю, что черви тебе на самом деле не нравятся.

Бен понимающе ухмыльнулся мне.

Да нравились мне черви, будет вам. Вот только пронзать их тем, что червяку представлялось штыком, — такое мне не очень-то было по душе.

Мы опять приехали на озеро после годового перерыва, последовавшего после того великого бедствия с байдаркой. На этот раз мы арендовали моторку — достаточно большую, чтобы вместить всех троих. Мой отец никогда того не говорил, но, уверен, он чувствовал себя спокойней, когда мы, и я, и Бен, находились у него под рукой. Я не мог не заметить, что он купил ящик пива: не упаковку из шести или двенадцати бутылок, а полноценный ящик на тридцать шесть бутылок — в магазине на причале и проследил, чтобы ему погрузили пиво на дно лодки. Моя мать так никогда и не узнала об этом.

Я привел в действие катушку и медленно опустил своего червя в воду. На леске у меня было одно небольшое грузило, которого как раз хватало, чтобы опустить наживку до дна озера, где, как я искренне надеялся, можно было бы зацепиться крючком за какие-нибудь водоросли и порвать леску.

Я видел, как отец свинтил пробку с горлышка еще одной бутылки.

Я потащил леску назад. Почувствовал сопротивление и был уверен, что это тот самый зацеп, на который я уповал. Секундой позже почувствовал резкий рывок, и сердце у меня упало. Я держал удилище совершенно неподвижно. Мне полагалось, по всем рыбацким нормам, быстро подсечь, чтоб рыба села на крючок. Вместо этого я просто замер, надеясь, что рыба поживится червем, но сама на крючок не попадется и поплывет дальше. Такая стратегия оказалась проигрышной. Рыбина проглотила крючок, хотя я этого тогда и не знал. Я просто продолжал надеяться на удобный случай, при котором она сорвется.

— Ты поймал! — закричал отец. Словно это был один из блистательных моментов в моей жизни.

Я медленно сматывал леску. А какой еще у меня был выбор?

— Красавица! — воскликнул отец, когда рыбина показалась на поверхности.

В лодку я ее не потащил. Иногда рыба срывалась с крючка, если давалась ей возможность прийти в себя и ослабить леску. То есть если рыба не проглотила крючок. Я еще не знал, что эта уже заглотнула.

— Не такая уж и большая, — заметил Бен. — Может, дюймов двенадцать, только и всего.

Мой отец бросил на Бена угрюмый взгляд, и брат потупил взор, уставившись в дно лодки.

— Прости, — пробормотал он.

Меж тем моя рыбина все еще билась у самой поверхности воды, усугубляя опасность, какую я на нее навлек.

— Вытаскивай ее, Расти. Подними ее в лодку.

Я глянул в сторону отца, но прямо в глаза било солнце, так что у меня лишь сморщилось лицо и закрылись глаза. Время было половина четвертого пополудни, солнце пошло на уклон. Мы целый день провели на озере.

— Я хочу отпустить ее.

Долгое молчание, во время которого мне очень хотелось видеть лицо моего отца. Увы, в глаза мне било солнце.

— Ты уверен?

— Уверен.

Отец перегнулся за борт и схватил мою леску.

— Не вытаскивай ее из воды! — завопил я. — Она не сможет дышать.

Отец, вздохнув, ухватил рыбину под жабры.

— Она проглотила крючок, — сообщил он, и сердце мое упало еще ниже. — Бен, подай мне нож.

С ужасом я смотрел, думая, что отец намерен пронзить рыбу до смерти или, может, даже провести на ней хирургическую операцию по извлечению крючка. Вместо этого он сделал петлю на леске поближе к рыбной пасти, зажал ее крепко, чтобы та не тянула за собой проглоченный крючок, и обрезал леску. Потом отпустил, и рыба уплыла.

Я не успел еще ничего спросить, как отец сказал:

— Он весь проржавеет. Этот крючок просто разложится через неделю-две.

— Я больше не хочу ловить рыбу, — пробормотал я.

И Бен, стоявший к моему отцу спиной, опять ухмыльнулся.

— Можно я поеду обратно? — спросил я.

— Нет, — ответил отец. Таким «нет», которое оставляло мало места для ослушания.

— Почему нет?

— Потому, что это семейный выезд на природу. Не хочешь ловить рыбу — прекрасно. Не лови. Но будь со своей семьей.

В прямом смысле после захода солнца я принялся умолять его вернуться к нашему месту на берегу.

— Да только сумерки настали, — заметил он.

— В правилах говорилось, что все лодки должны покинуть озеро до захода солнца.

— Это самое лучшее время для рыбалки, — говорил отец. — Сом теперь-то и клюет, когда до того темно, что руку свою перед лицом едва видишь. Хочу подловить одного такого большого сома. Не желаю возвращаться домой с пустыми руками.

Как ни странно, но я был единственным, кому в тот день улыбнулась удача. Если можно назвать удачей то, что со мной случилось.

Я глянул на ящик с пивом и увидел, что всего три бутылки остались с пробками на горлышках. Тут я и подумал, что причиной задержки был не столько сом, сколько нежелание растратить попусту хорошее пиво.

Усилием воли я хранил молчание еще несколько минут, потом заныл:

— А вдруг мы не увидим обратного пути к нашему месту?

— Как раз поэтому я взял с собой большой-большой фонарь. Достань его, Расти. Он в маленьком рюкзаке под твоим сиденьем.

Я вытащил рюкзак и хорошенько порылся в нем. Нашел последний сэндвич и обнюхал его, расстроившись, что это был всего лишь хлеб с арахисовым маслом. Потом отыскал фонарь. Он был тяжелым и кое-как успокаивал. Усевшись на носу лодки, я печально жевал сэндвич и светил фонарем в сумрак. Луч бил сильно, но это не очень-то помогало. Вдалеке он не освещал, видно было только прямо перед собой.

Но я не смел больше ничего говорить.

Вокруг стояла почти полная темнота.

— Лучше пойдем обратно. Сматывайте удочки, — сказал отец, явно забыв, что я рыбу не ловил, а Бен выбрал леску с час назад и, похоже, дремал, свернувшись клубком. — Свети фонарем, Расти, — сказал отец, рывком погружая подвесной мотор в шумную, пахнущую бензином жизнь.

Я направил луч в сторону, где, как я был уверен, находился бивак.

Мой отец направился точно в противоположную сторону.

— Ты не туда лучом светишь, — крикнул он, покрывая рев мотора.

— Нет, это ты правишь не туда! — завопил я.

Бен недовольно поднял голову:

— Чего это вы вдвоем раскричались?

Я склонился к нему поближе и сказал:

— Отец правит не туда.

Бен резко сел. Осмотрелся. Сказал:

— Он знает куда плыть. — Только убежденности в его голосе не было.

Я сказал нечто, удивившее меня тогда, и все еще удивляющее сейчас.

— Ну-да, может, двадцать бутылок пива назад он и знал. — Конечно же, я произнес это негромко, так, что отец не услышал. Только меня удивило, что я хотя бы Бену это высказал. — Смотри, — и я указал на полоску деревьев, обозначавшую место бивака.

— От дерьмо, — прошептал Бен. — Думаю, ты прав.

К тому времени мы успели уйти уже далеко. Под рукой отца лодка просто летела над водой озера.

— Отец! — закричали мы с Беном в один голос.

Тот глянул на нас, чтобы понять, о чем мы кричим. Но так этого и не узнал. Как раз в этот миг свет моего большого фонаря высветил нечто громадное и серое. Подсказала ли мне интуиция, что это плотина? Или я просто увидел нечто большое и твердое и понял, что мы вот-вот в него врежемся?

Просто чтобы было понятно, как далеко светил фонарь: когда я увидел плотину, у отца уже не было времени изменить курс лодки. По сути, у меня даже не было времени предупредить его. Плотина была так близко, что я оказался в состоянии сделать только то, что диктовали рефлексы: выпрыгнуть из лодки.

Мы были настолько близко к плотине, когда увидели ее, что наша моторка врезалась в бетон раньше, чем я попал в воду.

Все, что я помню после этого, должно восприниматься с толикой скепсиса. Кое-что вспыхивает в памяти живо, слишком живо, чтобы исключить возможность ошибок. Но в одних случаях я могу утверждать, что время сжималось, тогда как в других случаях я безо всякого умысла растягивал последовательность событий. Если говорить коротко: одни мои живые воспоминания противоречат другим, не менее живым.

Но я стараюсь, как могу.

Я погрузился в поразительно теплую воду и провожал взглядом фонарь, который тонул, переворачиваясь с конца на конец, его свет вырывал из водной тьмы зловещие щупальца озерных растений и даже разбитую пивную бутылку, тоже тонувшую. При таком разорванном «мышлении» в критический момент я, помнится, находил время удивляться тому, что можно сделать электрический фонарь до того качественно, что он идет на самое дно озера и не гаснет.

Лицо мое вынырнуло из воды, и я увидел всего две вещи, плавающие на месте аварии. Спасательный жилет. И руку.

Сперва меня охватил ужас при мысли, что эта рука существует сама по себе. Рука. Сама по себе и ни с чем не связана. Но, подплыв по-собачьи к ней поближе, я разглядел, что рука уходила под углом в воду и соединялась с телом, ушедшим под поверхность. Когда я доплыл до руки, тело уже погрузилось в воду так, что его стало не видно. Ухватив руку, я, натужившись, потянул, и Бен всплыл на поверхность. Он был без сознания, и голова его была разбита чуть повыше линии волос. Было полно крови, мешавшейся с озерной водой.

Эта часть воспоминаний болезненная, но очень четкая.

А вот следующая часть отрывочна, но я знаю, что это произошло. Я засунул Бена в спасательный жилет. Не помню большую часть того, что делал, только у меня осталось неподдельное ощущение, что делалось все, как в лихорадке. Помню только, что обхватил брата ногами сзади вокруг пояса, чтобы приподнять над водой.

Убедившись, что голова Бена держится над водой, я, помнится, кричал, зовя отца. Долго. Хватило, чтобы на следующий день я остался без голоса. Но не помню, плавал ли я в поисках его или только держался на воде и кричал.

Потом какой-то мужчина поднял меня в лодку и сказал:

— Держись, сынок, с тобой все хорошо.

Мне не дает покоя мысль, тогда ли я впервые узнал и про лодку, и про мужчину в ней. Но я помню, как видел мигающий красный свет, приближавшийся по воде, вроде фонаря на крыше полицейской машины, только в данном случае, конечно же, на катере. Так что здесь-то и появляются противоречия.

Помню, как я сидел в лодке, завернутый в жесткое одеяло, и смотрел, как двое мужчин принимают Бена от еще одного, который находился в воде. Они сняли с него спасательный жилет, перевернули на живот и нагнулись над ним: так и вы бы сделали, если бы Бен подавился едой. Один из мужчин держал Бена сзади и, подхватив под ребра, с силой рванул вверх, и тогда, похоже, целое ведро воды вылилось из легких Бена на дно лодки.

Вот самая четкая и самая навязчивая картинка. И это был мой момент истины. Хотя я и не размышлял подобными терминами, все же понимал, что достижение, которым я гордился (засунул Бена в спасательный жилет и удерживал его голову над водой), не принесло вовсе никакой пользы. Все это время его легкие были заполнены водой. Я мог бы оставить его с рукой, плавающей на поверхности, и поискать отца — это ничуть, ни в малейшей степени не ухудшило бы состояние Бена — то есть если бы я мог как-то рассчитывать на то, что брат перестанет тонуть.

Мне и в голову не пришло попытаться избавить брата от воды в легких.

Вот. Ощущаю ли я свою вину в этом? Виню ли себя самого? Нет. Решительно нет. За исключением одного.

Итог таков: даже если бы я и знал, как удалить воду из его легких, мне бы ни за что это не удалось. Я не мог перегнуть его вперед, даже если бы и сумел, он бы опять ушел с головой в воду. У меня бы этого не получилось.

Только я ведь даже не попытался. Даже и не подумал попытаться.

Если бы я попытался, все воспринималось бы по-другому. Я мог бы с плачем кричать спасателям: «Я не сумел этого, как ни старался. Я так хотел убрать воду из его легких, но никак не мог перегнуть его вперед».

А они бы говорили в ответ: «Эй. Слышь. Сынок. Перестань убиваться. Это же было невозможно. Зато ты, по крайней мере, пытался». Но я не пытался. Мне даже в голову не пришло попытаться.

Я провопил: «Отец!» — раз в тридцатый, когда лодка двинулась к берегу, и очень терпеливый спасатель сообщил мне раз в двадцатый, что под водой находится водолаз, который ищет отца. На этот раз он еще и прибавил, что нам лучше поторопиться и доставить моего брата туда, где ему смогут помочь.

На обратном пути я видел, как спасатели хлопотали над Беном. Один делал искусственное дыхание, а другой зажимал рану на голове, чтобы уменьшить кровотечение. Не раз я замечал, как они встречались взглядами, в которых читался вопрос, и я инстинктивно понимал, что у обоих не было особой уверенности, стоит ли продолжать эти хлопоты.

А вот последнее, что я помню, и помню очень, очень отчетливо.

Я поднял взгляд на терпеливого спасателя. Он сидел рядом, обхватив меня рукой за плечи.

— С моим братом будет все хорошо? — спросил я.

— Врать не стану, сынок, — сказал тот, — в его положении ничего хорошего нет, только никогда не угадаешь. Врачи просто постараются вернуть его оттуда. Потому что никогда не угадаешь.

Он ничего не сказал, какого Бена стараются вернуть к жизни. Или насколько всего Бена. Он не стал разъяснять, что ответ на мой вопрос зависит от того, как понимать определение понятия «хорошо».

Оглядываясь назад, я осознаю: своими действиями я спас Бена в тот вечер. Потому что, если бы я не натянул на него спасательный жилет, он бы оказался на дне озера. Как мой отец. И когда бы его отыскали, было бы уже слишком поздно возвращать брата к жизни.

Однозначно: к жизни Бен вернулся благодаря мне.

Так что теперь ключевой вопрос: не чувствую ли я себя в этом виноватым?

Часть четвертая

С замиранием сердца

12 октября 2001 года

Анат подняла на меня взгляд. Треугольник теста вяло свешивался у нее с руки, слегка растягиваясь под силой тяжести.

— Тело вашего отца нашли?

— Его привезли на следующее утро.

— Ой-ей.

Это было почти месяц спустя. Раньше мне казалось, что я очень хочу рассказать обо всем, но я ошибался.

Не было во мне той готовности, на какую я рассчитывал.

С минуту Анат не замечала, что у нее с руки свешивается тесто. Не замечала, что застыла в оцепенении. Она всегда двигалась, готовя утренние пончики. С разговорами или без. С раздумьями о чем-то или без.

Когда же она наконец обратила внимание на висящий на руке кусок, то швырнула его в остатки теста, повернулась всем телом ко мне и посмотрела мне прямо в лицо. Сердце мое застучало сильнее. Оно всегда билось быстро, когда я находился рядом с нею. Но, если Анат смотрела мне в глаза или придвигалась ближе, сердце рвалось так, будто того и гляди выскочит на стол.

— Жуткая доля, ужасная трагедия для одной семьи, — заговорила она. — Особенно сейчас, когда ваша мама умерла молодой. И офис ваш, где вы работали, со всеми, кого вы там знали… Вы не задумывались, отчего на некоторых людей так много сваливается?

Я едва не сказал правду. А правда была такой: «Я бы не осмелился». Не посмел бы я так рассуждать. В своей жизни я стараюсь смотреть вперед. Потому что минувшее воспринимается с некоторым трудом.

Вместо этого, чтобы приподнять настроение, я пошел в обход:

— Этот вопрос задавался о нашей семье. И не раз. Но основательного ответа не было никогда. — Не получилось. Настроение от этого вовсе не поднялось. Больше походило на то, что мое стремление оставаться стойким солдатиком и попытка решить дело смехом только затягивали узы ее сочувствия.

Анат приблизилась ко мне на два шажка, положила свою руку на мою. Моя ладонь лежала на ее деревянном разделочном пекарском столе. Я вроде как просто опирался на нее, говоря с Анат. И вдруг — ее ладонь поверх моей, а мое сердце вовсю старается меня извести.

— Я вас всего мукой обсыпала, — выговорила она, глядя мне прямо в глаза.

— Я не против, — выдавил я, всем своим тоном давая ясно понять, как сильно я не против.

Анат быстро дала обратный ход. Убрала руку, отошла, отвернулась. Опять укрылась в работе.

— Так, полагаю, Бен еще долго лежал в больнице. — Слова прозвучали не как вопрос.

Я постарался дышать глубже, успокоиться, чтобы можно было говорить нормально. Заняло это больше времени, чем хотелось бы.

— Да-а. Если честно, не помню, как долго, но помню, что ему пришлось испытать на себе все виды физиотерапии, прежде чем он вернулся домой. И потом еще, конечно. У него была куча проблем с моторикой. Но я помню, что он пришел в сознание только через пять дней. Однажды, помню, мы с мамой пришли в больницу в семь утра, как делали каждый день, только в тот раз врач вышел и сообщил, что Бен очнулся и нас проводят к нему, чтоб мы посмотрели на него. Хотя мы уже видели Бена, но…

Не было уверенности, что я хотел сказать последним предложением. В мозгах все еще была полная каша.

— Он… я врача имею в виду… все твердил, что произошло чудо. Вот, наверно, мама и я ожидали… понимаете… полного чуда. И, может, так оно и было, но… то есть… Что я имею в виду? Не знаю, как мама, но я-то ждал, что мы войдем, а Бен будет насмехаться надо мной, звать меня глупышом и уверять врача, что для выздоровления ему нужна совсем другая компания. А произошло все совсем не так.

Я умолк, ожидая, не посмотрит ли Анат на меня. Но, сколько бы я ни тянул паузу, она продолжала нарезать тесто. По-моему, она саму себя боялась. Опустив глаза, я заметил, что тыльная сторона моей правой ладони была по-прежнему в муке. Оттирать ее я не хотел. Может, вообще никогда.

— Так вот, я вхожу, и Бен поднимает взгляд. Шел я на шаг-другой за мамой. И Бен смотрит на нее, потом на меня. И лицо у него просто светится. Засияло при виде мамы, засияло (и, может, еще больше) при виде меня. И говорил он плохо, слегка невнятно, но разобрать сказанное было можно. Он произнес: «Мама моя и мой братишка! Смотрите, это моя мама и мой братишка!» Я вас, Анат, не обманываю, Богом клянусь, ничего не преувеличиваю и не разыгрываю: я обернулся посмотреть, не стоит ли за мной еще кто. Буквально. И никого там не было. Врачи несколько дней предупреждали нас, что многое может быть утрачено. Что угодно, в общем-то. Что память может чудовищно ухудшиться. Возможно, он даже не будет знать, кто мы такие. Не будет, может быть, знать, кто он такой. И что память, возможно, вернется, или, возможно, вернется частично, или, вероятно, не вернется вовсе. Так что я просто стоял в палате, не сводя с Бена глаз, а он так ликовал при виде меня. И я подумал: «О, Бог мой. Бен забыл, что ненавидит меня». Поначалу мы подумали, что он стал называть меня «братишкой», потому как не помнил моего имени. Месяцев через шесть ему стало лучше. Главным образом физически. По большей части в отношении моторики. Навыков ходить и говорить. Но потом — застопорилось. И с тех пор, по сути, ничего не изменилось.

Я ждал. Но Анат продолжала молча работать.

— Вот то, о чем я хотел вам рассказать, — произнес я.

Взгляд ее скользнул по моему лицу, но не задержался на нем. Я подождал. Потом продолжил. А что еще я мог поделать?

— Мне нужно, чтоб кто-нибудь объяснил мне, как повреждение мозга способно сделать человека приятнее.

— Это невозможно, — сказала она.

— Вы бы так не посчитали.

— Приятное уже должно было быть там.

— Но потому-то я вам все это и рассказал. Чтобы вы поняли…

Анат подняла взгляд, но не на меня. Она смотрела на дверь.

— У нас покупательница. — Голос ее звучал тихо. Почти заговорщицки. Как намек: мне не следует быть одному на кухне с ней, когда у нас посетитель.

Только было уже поздно.

Я все гадал, у кого это «у нас». У нас с Анат появилась покупательница, хотя пекарня и не была моей? Или покупательница пришла к Анат с Назиром, хотя Назир и спал дома?

Я взял свой нетронутый пончик на бумажной тарелочке и понес его в кафетерий, где стояли столики для посетителей.

Покупательницей оказалась женщина, имени которой я не знал или, во всяком случае, не помнил, но она была матерью девочки, с которой мы учились в одной школе.

— Доброе утро, — произнес я, переусердствовав нотки на три в громкости и живости. — Мне пришлось взять пончик прямо с пылу с жару сегодня. Времени разложить выпечку на витрине не было.

Повернувшись, я указал на пустые лотки, словно подтверждая свои слова.

Получилось у меня плохо. Я немного переигрывал. Но я понятия не имел, как с этим справиться.

Налил себе кофе и сел, поедая пончик и смотря, как Анат обслуживает посетительницу. Ожидая, когда женщина уйдет и я смогу продолжить разговор с Анат.

Но, когда женщина расплатилась и ушла, не успел я и рта раскрыть, как «у нас» появился еще покупатель, пожилой мужчина.

Горожане одолевали свой страх перед именем Назира.

Люди со многим смиряются.

Глянув в окно, я увидел, что уже светло. И люди поехали на работу. Я понял, что и в самом деле не следует околачиваться на кухне под чужими взглядами. Люди станут говорить. В маленьком городке жители любят посплетничать.

Я прощально махнул Анат рукой, как раз когда она рассчитывалась с пожилым мужчиной. Думаю, я выбрал время нарочно, чтобы она не могла возразить.

Ехал обратно с ощущением, будто в желудке застывает мокрый цемент. И это определенно был не пончик. Пончик был невесомей тумана.

Анат позвонила в мою дверь через несколько минут после полудня. Я открыл как был, в тренировочных брюках и белой футболке, и то и другое только что куплено, а потому нелепо угловато и непривычно. Я спал, и, уверен, мои волосы были ужасно всклочены.

Я просто стоял и, мигая, смотрел на нее. Не мог поверить тому, что видел. За пределами пекарни я ни разу Анат не видел. Никогда не видел ее при полном свете. И все же смог сосредоточиться на ее глазах. Ее черные глаза сияли. Только не могу сказать почему. Где-то в них таилась привязанность. А еще — страх. И выходило так, будто страх был сильнее.

— Я разбудила вас. Простите.

— Нет, ничего страшного. В самом деле. Входите.

— Мне нельзя.

Наше неловкое стояние затягивалось. Хотелось спросить, почему она вообще пришла, если ей нельзя быть здесь, но у меня такое в вопрос никак не складывалось. Наверно, такое и не могло сложиться в вопрос.

— Вы одинокий мужчина, — пояснила она. — А я женщина, которую не сопровождает никто из мужчин нашей семьи. Скажем, мой отец. Хотя… кто же еще, кроме отца? Но, как бы то ни было, мне нельзя входить к вам в дом. Это было бы неподобающе.

Я дважды кивнул, все еще немного смущенный, и указал на два плетеных кресла на крыльце.

Мы сели. Входная дверь все еще была распахнута настежь. Не знаю, почему я оставил ее такой. Может, так казалось более подобающе.

Подняв голову, я увидел соседа Марка, шедшего забрать почту. Он глянул через плечо семь раз. Семь. Я считал.

— У меня не получилось поделиться с вами своими мыслями, — сказала она. — Вы понимаете. По поводу вашего вопроса.

— Точно. Зато причина была такой отличной. Приятно видеть, как начинают возвращаться покупатели.

— Да — и очень неожиданно. Словно им птичка нащебетала так поступить.

— Это не я. Возможно, что-то такое я и сказал Маккаскиллу из универсама Бена. С месяц назад вроде. Но больше никому. Так что вы думаете? О моем вопросе?

— Ах, — произнесла она. — Это. — Словно бы то было последнее, что вертелось у нее на уме.

Дело было явно не только во мне. Разговор шел нервно. Марк ничуть дело не облегчал. Он уже возвращался по подъездной дорожке, пялясь на нас так пристально, что раз даже споткнулся.

— Вам когда-нибудь попадался злобный младенец? — спросила Анат.

Поначалу я никак не мог соотнести ее вопрос с содержанием… ну… всего.

— Мм. Хмм. Нет. Не думаю. Только ведь не так-то много младенцев я встречал. Но и такая ситуация очень необычна. За исключением нескольких старых фильмов ужасов.

— Я думаю, из-за отмирания клеток в мозгу никак не может появиться то, чего там не было с самого начала. По-моему, вы убеждены, что Бен родился гадким и противным. Только, думаю, таким никто не рождается. Вы не знали Бена, когда он был маленьким. Ему было шесть лет, когда вы встретились, и даже тогда вы были слишком малы, чтобы понимать. К тому времени, когда вы его узнали, он уже весь извелся от мыслей, что его больше не любят так, как прежде. Только это не истинная его натура. Думаю, если ударить человека по голове или перекрыть доступ кислорода к мозгу, то его натура не изменится. Она останется прежней. По-моему, вам просто трудно принять то, как сильно Бен любит вас.

Почти целую минуту я только и делал, что моргал.

— Бен меня любит? — пробормотал я, мило подтверждая правоту ее суждений.

— Разумеется, любит. Он только о вас и говорит. Всем, кто знает Бена, известно, как он вас обожает. Кроме вас самого, возможно.

Я глянул на открытый соседский гараж и увидел, как Марк устанавливает свой силовой тренажер. Там, откуда он мог бы нас видеть.

— Полагаю, может, он сумел научиться по-иному относиться ко мне за все эти годы после несчастья с ним. До того, как я уехал из дома.

— Рассел, — обратилась она ко мне так, как говорят с ребенком, когда кончается терпенье, но все еще хочется оставаться добрыми. — Когда вы вошли в больничную палату, глаза Бена засияли. И он сказал, что вы его братишка.

— Верно.

— Он все время любил вас.

— И уж точно действовал, не показывая этого.

— У вас есть другое объяснение?

Долгое время я просто сидел, думал. Смотрел, как солнце било в мои босые ноги, которые я вытянул перед собой, не задевая лучами ничего другого. Остальное защищала крыша крыльца. Я не смел поднять глаз на Анат.

Когда же искоса глянул на нее, то увидел, что она всматривается в гараж Марка, следя за тем, как тот отжимается на тренажере. Голова его была приподнята: он смотрел, как смотрела она.

Потом, довольно неожиданно, он оставил свой снаряд, вскочил, быстро прошел до стены и вдарил (буквально вдарил) по кнопке автоматической двери.

Анат и я неотрывно следили за тем, как опускается гаражная дверь, стирая Марка из виду.

— Что это с ним? — спросила она.

— Засранство, насколько могу судить.

— Вы его знаете?

— А как же. Мы друг друга всю жизнь знаем.

— Ему что-то во мне не по нраву?

— Нет. Не думаю. По-моему, не по нраву ему как раз я.

— Мне надо идти.

— Не уходите только из-за Марка.

— Нет, мне нужно. Я должна. Если мой отец узнает, что я была здесь, то быть большой беде. Он очень привязан к обычаям, мой отец. Особенно в том, что касается меня. Тут дело в культуре. В нашей культуре к этому другое отношение.

— Знаю. Он мне рассказал об этом. Совсем недавно.

Долгое молчание. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы набраться духу и взглянуть ей в лицо. Вид у нее был ошеломленный. Даже испуганный.

— И что он вам сказал?

— A-а, только то, что девушки-американки другие. Понимаете? Они встречаются с парнями. Египетские девушки не встречаются. Что-то в этом духе.

Я видел, как Анат спрятала лицо в ладонях.

— О боже правый, — произнесла она. — Как же невероятно стыдно.

— Не понимаю, почему. Он просто по-доброму заботится о вас.

Анат повела головой. Еще раз повела, и еще, и еще раз повела. И опять повела.

— Я должна идти, — сказала она.

Соскочила с кресла и бросилась к ступенькам крыльца, не успел я и слова сказать. Да и не думаю, что у меня нашлись бы слова, которые убедили бы девушку остаться.

— Увидимся завтра, — крикнул я вслед.

Но она ничего не ответила и не обернулась.

Я попробовал вернуться в постель, но это было смешно. Конечно же, я не мог уснуть. Лежал на маминой кровати, ошеломленный. Пялился на мобильник, лежавший на тумбочке у кровати. Минут пять-десять просто глядел на него. Потом схватил его и включил. И нажал на кнопку «3» быстрого вызова.

Номером три была Керри.

Полагаю, я решил, что пора с этим разобраться. Полагаю, решил для себя, что не смогу испытать больших потрясений, чем уже испытал.

Сердце стучало, пока в телефоне звучали четыре гудка. Потом я расслышал переключение на голосовую почту. Я дышал так, будто никогда прежде не дышал, ни разу в жизни. Не могу припомнить, когда меня охватывало такое глубокое облегчение.

«Керри, — стал наговаривать я. — Это я. Рассел. Я обещал позвонить. Я помню, что должен тебе звонок. Я должен сказать тебе проклятую правду. Разве нет? Так что… вот она. Я понимаю, что в том, что случилось, нет твоей вины. Но я не могу переступить через это. И обойти этого не могу. Прости. Не могу. Похоже на то, что весь мой посттравматический стресс превращается теперь в твой голос и твое имя. Боже мой, Керри, если бы ты знала, как много раз я собирался позвонить тебе. Только чтобы сказать это, — прибавил я. Чтобы она не подумала, будто я имел в виду нечто большее. — Только всякий раз, стоило подумать о звонке тебе, как я чувствовал, что сердце начинало молотить, голова шла кругом — что того и гляди потеряю сознание. Не знаю, как это объяснить. Мне жаль. Мне жаль, что так обернулось, но так вышло. Извини, что не позвонил тебе раньше. Мне просто… жаль. Не знаю, что еще сказать. — Я умолк. Слишком надолго. Вслушиваясь в молчание на линии. Потом произнес: — Надеюсь, с тобой все в порядке. Надеюсь, ты отыщешь какую-то опору. Прости, что это буду не я. Понимаю, что должен бы быть я, только я не могу, и тут ничего не изменить. Прости».

И я отключил телефон.

Свернулся в маленький клубочек и просто лежал, ничего не делая, ни о чем не думая, непонятно сколько времени. Спроси меня, долго ли я лежал так, я бы, наверно, решил, что целый час.

Телефонный звонок вернул меня к действительности. Поначалу я решил, что это Керри отвечает на мое сообщение, отчего у меня голова пошла кругом. Только звонил мамин домашний телефон. Проводная наземная линия.

Звонил не мой мобильник. И даже не мой телефон.

Я проковылял на кухню, место обитания, насколько мне известно, единственного маминого телефона. Успел снять трубку на пятом звонке.

— Ой, как хорошо, что вы дома, — донесся женский, незнакомый голос. Не успел я ответить или задать вопрос, как женщина сообщила: — Бен расстроился, что вы опоздали забрать его домой.

Я глянул на часы над кухонной плитой. Без двадцати пяти четыре.

— От трюмо, — выразился я, быстро обрядив слово «дерьмо» в нечто более приемлемое в общении. — Я уснул. Передайте ему, что я прошу прощения. Скажите, я примчусь мигом.

Повесив трубку, я в прямом смысле побежал к машине. Уже на ходу, помнится, подумал, какую жуткую кучу сожалений-прощений я натворил только за один день.

Бена я нашел расшагивающим по прямым углам перед Герсоновым рынком. Видно было, что он успел поплакать. Когда я просигналил, он с испугу сбился со своего узора и стал волочить ноги так, будто ничто уже не позволяло ему оторвать их от земли.

Доковыляв до машины, он забрался на пассажирское сиденье.

— Ты опоздал, — сказал он.

— Знаю. Извини.

— Ты не должен опаздывать.

— Я уснул. Правда, сожалею.

— Мне не нравится, когда ты опаздываешь.

— Понимаю. Мне ужасно стыдно. Но я уже здесь. Можем ехать дальше?

Очевидно, что я забыл, с кем разговариваю.

— Я никогда не опаздываю, — заявил Бен, когда я остановил машину возле маминого дома.

— Это правда, — кивнул я. — Ты — никогда.

Хотелось поскорее попасть в дом, хотя я не очень-то понимал, почему, ведь Бен, даже оказавшись внутри, вряд ли бы остановился.

Марк по соседству поливал лужайку, к тому времени, как я одолел половину дорожки к крыльцу, он бросил шланг и стоял перед нашим газоном, меньше чем в трех шагах от меня.

Марк Джесперс — последнее, в чем я нуждался в денек вроде этого.

— Слышь, Расти. Что у тебя с этой арабкой?

— Не сейчас, Марк.

— Это что, типа новый роман в мелком городишке?

— Это единственное, что ты в ней заметил? Что она египтянка? Ты смотрел на нее, и это все, что ты увидел?

— Ну, она мусульманка. Так? Она верит в Аллаха.

Я вздохнул. Хотел просто прорваться к своей входной двери. Только в Марке ощущалась сила и агрессия, и, мне казалось, от разговора на эту тему уже было не уйти.

— Я не знаю, какой она религии. Никогда не спрашивал.

— Впрочем, она вроде как смазливенькая. То есть если ты по такому делу. Целок ломишь?

Я ударил его.

Я ударил его прежде, чем сообразил, что я сейчас его ударю. Это просто как-то само по себе получилось. Я с силой махнул кулаком и соединил его с челюстью Марка, он отпрянул назад, но не упал.

Возможно, это походило на сцену из какого-нибудь боевика, в которой последовала бы выверенная и очевидная реакция, которую я воспринял бы как должно. Только ни разу в жизни я никого не бил кулаком. Понятия не имел, что бьющему при этом так же больно, как и тому, кого бьют. Я всеми силами сдержался, чтобы не взвыть, обхватив свою поврежденную руку здоровой.

Потом Марк уложил меня сильным ударом справа, который пришелся в кость рядом с моим левым глазом. Он навалился на меня, потом отпрянул, чтобы задать хорошую трепку, однако удара так и не последовало.

Вместо этого я лишь услышал вопль Бена:

— Не смей так делать!

Я сел.

Марк лежал на спине на нашем газоне, Бен упирался коленом ему в грудь, наставив палец прямо Марку в лицо. Словно отчитывал четырехлетнего карапуза.

— Не смей бить Расти! Никогда не трогай Расти!

Несмотря на рост Бена, Марк был намного крупнее и сильнее. Ему только и нужно-то было упереться локтями в землю, толкнуть посильнее — и он бы сбросил Бена на газон. Но он не пошел против Бена. И против меня тоже. Лишь глянул на меня через плечо с выражением преувеличенного презрения. Потом проследовал к себе во двор и поднял шланг. Я слышал, как зашипела вода, когда он сжал наконечник.

Бен стоял надо мной, разглядывая мое лицо.

— Почему он тебя ударил?

— Давай-ка сначала зайдем в дом. Дай мне руку. — Он протянул мне свою громадную ладонь, и я поднялся на ноги. — Пошли домой.

— Но почему он тебя ударил?

— Я ударил его первым.

— Почему ты ударил его первым?

Я силился вставить ключ в замок, но руки тряслись. Попасть удалось только с седьмой попытки, и мы благополучно вошли в гостиную.

— Почему ты ударил его первым?

— Потому, что он сказал кое-что про Анат.

— Что он сказал?

— Бен, это долгая история.

— То, что он сказал, было плохим?

— Очень плохим.

— Ему не следовало говорить гадости.

— Но он говорит.

— Но даже если и говорит. Тебе не следовало его бить.

— Понимаю.

— Но ты ударил.

— Бен! — рявкнул я. Резче, чем хотел.

— Что?

— Я немного расстроен. Мы можем хотя бы минуту помолчать?

— Хорошо. Что на ужин?

Я вздохнул.

— Хочешь макароны с сыром?

— Ага.

— Посмотри телевизор, пожалуйста, пока все будет готово.

— Хорошо.

В кухне я провел божественные, тихие двадцать минут. Почти хватило, чтобы прийти в себя. Или, по крайней мере, в того себя, каким я был до всего этого. Прелестная тишина лишь время от времени прерывалась хохотом во все горло из телегостиной.

Я набрал льда в бумажное полотенце и приложил к глазу, взявшись за дело. Время от времени я переносил лед на костяшки пальцев правой руки. Разок сделал перерыв и проглотил четыре таблетки аспирина.

В конце концов я поставил на стол две плошки мелко просеянной муки с восстановленным сырным порошком и два стакана молока.

Потом позвал Бена идти есть.

Телевизор умолк.

Как показалось, много времени спустя Бен появился и сел за стол. Взял свою вилку.

— Салфетку, — напомнил я.

— Ой, верно.

Он тряхнул бумажной салфеткой и аккуратно расстелил ее на коленях.

Затем набросился на еду, смолотив добрую половину ужина за пять-шесть приемов.

— Вкусно?

Бен кивнул. Казалось, он был погружен в свои мысли. Что бы «мысли» ни значили для Бена.

— Что? — спросил я. Хотя не понятно, зачем.

— Ты ведь и в самом деле опоздал, — сказал он.

13 октября 2001 года

В пекарню я пробрался в 6:51 утра. Только не через кухонную дверь. Грустя и физически ощущая утрату, которая занозой впилась мне под ребра, давила на сердце и не давала вздохнуть полной грудью, я воспользовался входом для покупателей.

Анат глянула из кухни. Выжидательно. Ждала, когда я приду и заговорю с ней. Так, как я делал всегда.

Но не в этот раз.

Я уселся за столик в затемненном кафетерии. Начался долгий кусок времени, в течение которого она не нарезала никаких пончиков.

Потом Анат отерла руки о белый фартук, вышла, встала за стойкой и пристально смотрела молча на меня еще с минуту, а я смотрел на нее в сумеречном свете.

— Вы на меня сердиты, — произнесла она тревожно, голосом, который выдавал сдерживаемые слезы.

— Нет! — сказал я. Выкрикнул, честно говоря. — Нет, конечно же, не сержусь. С чего бы мне сердиться?

— Не надо было мне приходить к вам в дом.

— Да нет, это здорово. Это было прекрасно. Совсем не в том дело.

— В чем же тогда?

Я смотрел в окно всего секунду-другую, пока какая-то машина проезжала мимо, и свет ее фар пробивал предрассветный сумрак — с половинным успехом. Указывая на машину, я заговорил:

— Люди заметят, если уже не заметили. Меня это не беспокоит ни в малейшей степени. А вот для вас это очевидная сложность. А я не хочу создавать вам сложности. В вашей жизни я хочу быть чем-то хорошим. Не хочу накликать на вас беду.

Потом я с минуту просто сидел и дышал, не в силах заставить себя взглянуть на Анат, посмотреть, как были приняты мои слова. Когда любопытство одолело страх, я посмотрел ей в лицо.

То, что я увидел, правдиво можно было описать лишь как… Мне было страшно воспользоваться этим словом, но оно было единственным для завершения этого предложения. Любовь. Анат смотрела на меня с любовью. А уж если и не с любовью, то с тем, что недалеко от нее ушло.

— Вы милый, — выговорила она. — Неудивительно…

Я ждал, пока она скажет мне, что неудивительно, но она так и не сказала. К сожалению. Полагаю, мне бы это понравилось.

Мы долго и неловко молчали.

Потом она сказала:

— Ладно, позвольте, по крайней мере, я зажгу свет. Не надо сидеть в темноте.

— В темноте да не в обиде.

— Это будет выглядеть странно, вы не считаете? — спрашивая, она обошла стойку. — Вы мой покупатель. Для своих покупателей я зажигаю свет.

Что она и сделала.

Ну и, конечно же, увидела. Раньше ли, позже ли все равно бы увидела. Просто я почему-то надеялся, что — позже. Все выглядело не так страшно, чтобы заставить меня сидеть дома. Но все-таки.

У Анат приоткрылся рот, она вглядывалась в мое лицо, похоже, целую вечность. Помнится, я подумал, что, должно быть, выгляжу еще хуже, чем считал. В то утро я почистил зубы и причесался перед зеркалом. Только я нарочно не включал верхний свет.

Просто я и без того представлял себе, что левый глаз распух и заплыл так, что я мог открыть его лишь наполовину, да и то при большом и болезненном усилии.

— Рассел, что это с вами? Это Бен устроил?

— О, нет. Бен? Нет. Ни за что.

— Простите. Просто вы говорили, что у него приступы.

— Его приступы — это приступы гнева ребенка. Он плачет и мечется. А иногда даже делает себе больно. Но только не кому-то другому. — Молчание. За которое я понял, что должен рассказать: если не Бен, то кто? Ничем другим паузу было не заполнить. — Это мой сосед, говнюк.

— Он напал на вас?

Я покашлял, прочищая горло и не зная, что ответить, и в то же время сжал распухшую правую руку, ощутив боль в побитых костяшках. Сделал я это бессознательно.

А она заметила.

— Вижу, вы получили с той же щедростью, что и отдали.

— Не хочется, чтобы вы думали, будто я, чуть что, так лезу в драку. Я никогда не дерусь. Мне двадцать четыре года, и я раньше никого никогда не бил. Всегда пользуюсь словами. Как моя мама говорила когда-то. Или просто ухожу. Но в этом Марке какой-то черт сидит. Он меня за нервы дергает. И все сразу еще больше раздражаются. Словно бы у всех нервы оголены. Не знаю, как это объяснить.

— Как раз это объяснять нужды нет. Я одна из них. И заметила, как все стало напряженнее.

Анат ушла обратно на кухню, оставив меня гадать, что еще я должен объяснить. Нет, беру свои слова обратно. Я чертовски хорошо знал что.

— Что вы сегодня будете? — обратилась Анат ко мне.

И секунду спустя она вкатила первую большую стойку с противнями и принялась выгружать пончики в лотки на витрине.

Я встал, подошел ближе и смотрел на выпечку, полагая, что узнаю свой завтрак, едва увижу его.

— Датские миндальные хороши на вид, — сказал я. — Никогда не пробовал ваших датских миндальных. — Почему-то прозвучало это как что-то личное, хотя никакого логического объяснения тут не было. И все же я смутился.

Подхватив пончик куском салфетки, Анат положила его на бумажную тарелочку. Он был глазированным и усыпан тонко нарезанными дольками миндаля, ставшим в печи приятным золотисто-коричневым. Я видел, как краешки поджаренного миндаля проглядывали из складок хрустящего коричневого теста.

Я потянулся, чтобы взять тарелочку, но она не спешила отдавать ее мне. Спросила:

— Это из-за меня?

Я соврал.

— Нет. Конечно же, нет. Совсем нет. У нас с Марком давние счеты, только и всего. И трое наших общих приятелей должны отправиться в Афганистан, если они уже не там, Марк мог быть в их числе, вот, полагаю, это и вызвало наши политические разногласия. Я не из тех, кто готов в экстазе скандировать: «Ура, Америка!» Несколько недель назад это было здорово, а вот теперь вдруг становится причиной большой беды. Всякий раз, стоит мне лишь оглянуться назад.

Анат протянула мне пончик.

— Будьте осторожны в разговорах с людьми, — сказала она.

— Говорю себе об этом все время. Но потом ненужные слова сами срываются с языка прежде, чем я успеваю хотя бы усомниться в них.

Я сидел, ел и смотрел, как она заполняла витрину, и больше мы не разговаривали. Потом ей надо было возвращаться к работе на кухне, а беседовать на расстоянии нелегко. И к тому же у нас были покупатели.

Я просидел еще десять-пятнадцать минут, хотя ощущение сложилось такое, что гораздо дольше. Сродни тому, которое появилось, когда я в первый раз вошел через вход для покупателей. Сродни тому, что впилось занозой мне под ребра, давило на сердце и не давало вздохнуть полной грудью.

Вернувшись, я оставил машину на подъездной дорожке.

Вышел и заметил, как Марк смотрит на меня из окна.

Вместо того чтобы направиться к собственной двери, я срезал угол через газон и пошел прямо к нему. Он опять опустил штору и исчез. Но я не свернул с пути.

Постоял минуту-другую перед окнами дома Джесперсов. Как я и предполагал, Марк опять выглянул узнать, не ушел ли я. А я стоял напротив.

Я махнул рукой.

Он не ответил.

Штора опять опустилась на место.

Я прошел по газону к двери и позвонил.

Сначала ничего. Долгое ничего.

Потом, как раз когда я уже опять поднял руку для очередного звонка, дверь приоткрылась и Марк просунул в щель голову.

— Чего тебе?

— Просто хотел сказать, что сожалею. Понимаешь, что начал сразу с драки. Без предупреждения: «Пожалуйста, говори о ней с уважением». Или… ты понимаешь. Что-то в этом духе.

Глянул Марку в лицо. На тот кусок челюсти, куда ударил. Ничего. Никакой бросающейся в глаза отметины я не оставил. Испытал наполовину облегчение, наполовину огорчение.

— А-а, — бросил он. — Н-да. Видно, не мое это было дело.

— Верно. Но сказать: «Тебя это не касается» — тоже было бы лучше.

— Ну да. Ладно. Что уж. Быльем поросло, понял?

И дверь опять закрылась.

Я забрал Бена в три пятнадцать. Нечего и говорить, я бдительно следил за тем, чтобы не опоздать.

— Ты вовремя, — заметил Бен, пристегиваясь к сиденью.

— Я почти всегда вовремя. Вчера был единственный день, когда я опоздал.

— Но вчера ты опоздал.

— Я знаю это, Бен. Я это только что сказал. Вчера был единственный день, когда я опоздал. Все остальные дни я приезжал вовремя.

— Но вчера ты и в самом деле опоздал.

— Бен! Перестань! — меня как прорвало. Предохранитель не выдержал. Плохо спал, а утро ввергло меня в странное состояние смутного несчастья. И я в самом деле наорал на него.

— Но ведь было же, — жалостливо произнес он. Будто подчеркивая, насколько справедлив был его упрек.

Потом он молча дулся, а я наслаждался тишиной, но все ж чувствовал себя дерьмово, оттого что обидел его.

— Поговорим-ка о чем-нибудь другом, — предложил я.

— Хорошо. О чем же?

— Ну… расскажи мне, как у тебя прошел день.

— Хорошо прошел.

— Расскажи мне.

— О чем же?

— Расскажи мне что-нибудь, что у тебя было на работе.

— Я укладывал бакалею.

— Что-нибудь поконкретнее.

— Я уложил много бакалеи.

— Ладно. Не бери в голову.

— Погоди! Я знаю! Был один случай. Я знаю кое-что. Пришла миссис Дерст. И купила огромную, гигантского размера упаковку наполнителя для кошачьего туалета. Но положила она ее на такую штуковину внизу у тележки, и вот, когда Эдди отнес ее бакалею к машине, он упаковку в багажник так и не положил. И вот, когда он вернулся с тележкой обратно, там-то она и была. Эта громадная упаковка наполнителя для кошачьего туалета. Вот и пришлось мистеру Маккаскиллу звонить ей, а ей пришлось обратно ехать, а мне пришлось кошачий наполнитель нести на автостоянку, чтоб миссис Дерст не надо было возвращаться в универсам. А потом что, по-твоему, произошло?

— Понятия не имею, брат.

— Оказалось, наполнитель касса и не пробивала. Потому что упаковка была внизу. Но мистер Маккаскилл велел забыть об этом. Потому как ему стало стыдно уже за то, что ей пришлось приехать обратно. Только, по правде, он с каждым поговорил про то, что надо быть внимательнее.

— Другой разговор. Видишь? День-то оказался довольно насыщенным, в конце концов.

Молчание. Потом, когда я сделал последний поворот на пути к дому, Бен произнес:

— Ой. Ой. И еще одно. Я Анат видел. Она приходила в магазин.

У меня предсказуемо участился пульс. Стало неловко: всего-то и потребовалось упомянуть ее имя.

— Она говорила с тобой?

— Ну да. Она всегда говорит со мной. Она славная.

— Это так, — кивнул я. — И о чем вы говорили?

— О тебе.

Я заехал на подъездную дорожку и заглушил мотор.

— Что именно?

Инстинктивно я уже почувствовал, что мне это не понравится.

— Она сказала, что глаз у тебя и вправду выглядит ужасно и что ее это расстроило. А я сказал, что тоже расстроился, но Марк бы тебя не ударил, если бы ты не ударил его первым. И я сказал, что говорил тебе, что ты не должен драться, но что ты сказал, что тебе пришлось ударить, потому как то, что Марк сказал про нее, было гадким.

Я сидел какое-то время, потом уронил голову на руль.

— И что она сделала дальше?

— Она хотела узнать, что же он сказал про нее, но я ответил, что, если честно, я этого не помню, потому как, хоть я и был там, ничего из сказанного Марком не показалось мне гадостью, но он точно говорил о ней, поэтому, возможно, я что-то пропустил. С тобой все нормально?

— Нет, в общем-то, — сказал я, по-прежнему упершись лбом в руль.

— Мне жаль, что с тобой не все нормально.

— Мне тоже, — сказал я и заставил себя встряхнуться. — Я бы тоже хотел, чтоб все было хорошо. Давай-ка пойдем в дом.

14 октября 2001 года

Утром я прибыл в пекарню в обычное время. Через главные двери.

Заметил колокольчик, который зазвенел, когда я вошел, и постарался вспомнить, только ли он появился или я раньше не обращал на него внимания. Все могло быть: когда я заходил в пекарню, голова всего чаще шла кругом и меня занимали совсем иные мысли.

Анат подняла голову, потом опять склонилась над своей работой. То, как она меня встретила, определенно что-то означало. Только я никак не мог понять что. Словно какое-то представление. И в нем было мало хорошего. Мне просто не хватало конкретики.

Я стоял у стойки, пристально глядя на Анат, пока она снова не подняла голову.

— Что? — спросила.

— Мне нужно рассказать вам кое-что.

Сначала она сделала вид, будто и не собирается прерывать работу. Но потом («потом», если честно, отняло слишком много времени) вытерла руки маленьким полотенцем, подошла и встала по другую от меня сторону стойки. Когда она посмотрела на мой глаз, я увидел ее реакцию. Не скажу, что ее передернуло. Но что-то похожее.

— Сегодня он выглядит даже хуже.

— Знаю. И болит тоже сильнее.

— Что же вы хотели мне сообщить?

— Извиниться, что вчера не сказал вам правду. — Я умолк на тот случай, если она захочет что-то добавить. Не захотела. — Наверно, я считал, что вам станет только хуже, если вы узнаете. Но такие решения принимаешь быстро, на острие момента, а потом, позже, оглядываешься назад и понимаешь, что они пригодны на очень короткий срок. В длительной же перспективе, по-моему, всегда лучше, если правда известна всем. Только вчера, когда вы меня спросили, я просто почувствовал, что не смогу перенести выражение вашего взгляда, если расскажу все. Наверно, я больше думал о себе, нежели о чем бы то ни было еще. Но в последнее время на меня столько всего навалилось! Такое ощущение, словно я иду по какому-то натянутому канату, и любая мелочь способна сбить меня с равновесия. Вот я и упустил тот миг, когда должен был сказать правду. А теперь сожалею об этом.

— Из-за того, что вас поймали?

— Не думаю. По-моему, я в любом случае сожалел бы.

— И вы пришли бы и рассказали мне?

— Вероятно, нет. Я бы боролся с самим собой. Потому как боялся бы, что это принесет больше вреда, нежели пользы. Только я доволен, что вышло так, как получилось. И мне не придется оставлять это, как было.

— Силы небесные! — воскликнула она, взгляд ее на мгновение встретился с моим, а потом опять ушел в сторону.

— Что — силы небесные?

— Вы очень честны для заядлого вруна.

Я усмехнулся. С радостью расслабился.

— Обычно я весьма честен. По сути. Порою перебарщиваю. — Молчание. Оно обжигало. — Так…

— Так?

— Я прощен?

Анат вздохнула.

— Не так уж это и важно, — произнесла она, словно сама не была в том уверена. — Ладно, важно. И да, и нет. В следующий раз мне понадобится вся правда, вне зависимости от того, понравится она мне или нет.

Я протянул правую ладонь через стойку, предлагая рукопожатие. Анат понадобилось немало времени, чтобы заметить руку, и еще чуть больше, чтобы сообразить, что с нею делать.

Но потом мы скрепили наш уговор.

22 октября 2001 года

Было половина третьего ночи, а я не мог уснуть.

Потом пробило три. Потом половина четвертого.

С тех самых пор, как я перестал уходить на кухню, чтобы побыть утром наедине с Анат, по ночам мне спалось отвратительно. Сдерживание желания провести время с ней приводило едва ли не к тому же, что и перекрытие пара. Давление росло, и нормальные вещи становились невозможными. Как обычно в жизни и происходит.

Я даже перешел на кофе без кофеина по утрам. На тот случай, если дело было в этом. Кофе к делу отношения не имел.

Потом пробило четыре часа, и я принялся соображать, во сколько же Анат приходит. Втянулся в опасные размышления. Ведь если она приходила в четыре, то скорее всего в такой час на улице никого не было. Я мог бы сказать ей, как мне не спится, что, Бог свидетель, было правдой. И я мог бы увидеть ее. Воочию увидеть ее.

И не как покупатель.

И у меня было бы полно времени, чтобы вернуться и отвезти Бена на работу.

Некоторое время я боролся с самим собой. В конце концов, она смотрела на меня с такой любовью, когда я говорил, что не хочу принести в ее жизнь беду. Я должен оставаться здесь.

С другой стороны, я мог бы честно рассказать ей, что мне плохо, что мне нужно быть с кем-то рядом. Поговорить с кем-то.

Ладно. С ней. Мне нужно быть рядом с Анат.

В двадцать минут пятого я потерял терпение. Встал, оделся, тщательно выбрав рубашку, которая мне нравилась больше всего. Из моих трех. Конечно же, одежды у меня было больше. Но не в этом месте.

Я включил в ванной верхний свет, прежде чем причесаться и почистить зубы. Синяк вокруг глаза становился уже желто-лиловым, сам глаз был испещрен кровавыми прожилками.

Деваться некуда. Видок у меня был еще тот.

Но я поехал.

Машину я оставил за углом, а не прямо у входа.

Когда шел к кухонной двери, сердце вырывалось из груди, но держался я ровно и смело. Поднялся к окну пекарни и заглянул в тускло освещенную кухню, уже подняв для приветствия руку.

А там, внутри, был… Назир.

Меня будто лошадь лягнула в брюхо копытом. Сегодня же должен быть понедельник. Я ведь знал, что сегодня понедельник? Очевидно, нет, но почему нет? Как могла пройти целая неделя? Не дошел же я до того, что у меня в мозгу все перемешалось?

Назир уже махал мне в ответ. Широко улыбнулся и пошел открывать дверь. Улыбка вновь мелькнула на его губах, когда он увидел мое лицо во всей его красе. Но он ничего не сказал и на подбитый глаз не пялился.

— Привет, — произнес я, еще не переступая порога. Словно бы сначала нужно было спросить позволения. Что вполне возможно. — Спать не могу. Какая-то мне черная полоса выпала. С… не знаю… со всем. Мне нужно выговориться. Подумал, может, к вам зайти, с вами поговорить.

По счастью, где-то на середине последней фразы туман в моем мозгу развеялся, я понял, как важно создать впечатление, что я с самого начала знал, что сегодня понедельник. Что заявился я в половине пятого поговорить с ним. Не с Анат.

— Само собой, — кивнул он. — Само собой. Вы мой добрый друг. Новый. Но добрый. Прошу вас, заходите.

Он отступил от двери, давая мне войти. Кухня пекарни, казалось, была пропитана давно утраченным теплом. Она виделась, каким, наверно, видится дом после того, как не день и не два проплутаешь в грозу, думая, что уже, возможно, никогда не увидишь его опять.

Я вошел и глубоко вздохнул.

— Налейте себе кофе, — предложил Назир. — У меня готов целый чайник. — Я так и сделал, а потом опять вернулся к нему на кухню.

Оперся на табуретку и долго-долго смотрел, как Назир подчищал изнутри большущий вращавшийся чан для замеса теста. В полном молчании.

Вскоре он поднял на меня взгляд:

— Не очень-то вы разговорчивы для человека, которому нужно поговорить.

— Точно. Наверно, мне трудно начать. Может, вы смогли бы меня подтолкнуть. Спросите, что у меня не так или еще о чем-нибудь.

— Мне незачем спрашивать вас, что не так, — сказал Назир. Он отключил смеситель и устремил уверенный взгляд на меня. — Только что умерла ваша мать. Место, где вы работали, подверглось нападению, погибли большинство ваших коллег и друзей. Заботиться о вашем брате некому, кроме вас, а с ним нелегко. И кто-то явно ударил вас по лицу.

Я кивал — раза три-четыре.

— Вы свели все поразительно хорошо. Вот, думаю, зачем теперь мне и говорить-то об этом.

Назир пожал плечами:

— Вы скажите мне.

Я следил за тем, как он снимает чан смесителя, как поднимает его на стол, опрокидывает и выскребает гору теста для пончиков на усыпанную мукой столешницу.

Я отхлебнул кофе. Меня словно ударили по голове.

— Я сделал его крепким, — сказал Назир.

Я и не знал, что он уделяет мне такое внимание.

— У меня такое чувство, словно я застрял в каком-то дурном сне, — я обратил свой взгляд за окно. Светофор освещал пустой миниатюрный перекресток. Похоже на кукольный домик. Городок спал. И казался нереальным. — Я добрался сюда автостопом, не имея ничего, кроме того, что сумел уместить в свой большой рюкзак. Поскольку самолеты не летали, никаких средств транспорта не было, но я добрался. И словно вошел в этот сон, а теперь он не выпускает меня обратно. Я попусту заплатил за месяц проживания в своей квартире в Нью-Йорке. — Я никогда не говорил Джерси-Сити: Нью-Йорк звучало как-то лучше. — Поэтому все мои вещи все еще там. Теперь совсем скоро придется платить еще за месяц. В данный момент на все про все у меня есть две пары джинсов, три рубашки и четыре пары носков. И я даже не знаю, когда смогу попасть в Нью-Йорк и забрать свои вещи, ведь Бена скорее всего одного так надолго не оставишь. Я рассчитывал вернуться туда. Чтобы жить. Или, по крайней мере, хоть как-то подготовиться к настоящему переезду. Только я не вижу, как такое возможно. Но все, что есть у меня, все еще там. Кроме меня самого. Я даже не знаю, где живу. — На минуту я уткнулся лицом в ладони, потом издал какой-то сердитый рык. — Послушайте меня. Я жалок. Я должен взять себя в руки.

— Вы чересчур суровы к себе, — сказал Назир.

— Разве?

— Слишком суровы. Любому в вашем положении пришлось бы тяжко. И вы были бы участливы к нему. Почему же вы не участливы к себе? Если бы моя мать только-только умерла, я был бы в полном раздрае. Даже из-за этого одного. Уж я бы накуролесил.

— Ваша мама жива?

— Нет.

— Сочувствую.

— Она умерла десять лет назад. Когда Анат было всего десять. Я себя не помнил.

Голова пошла кругом от понимания, что Анат всего двадцать. Я почему-то думал, что мы ровесники. Или почти, во всяком случае.

— У вас есть друзья, с кем вы могли бы поделиться? — спросил Назир, прерывая круговорот мыслей у меня в мозгу.

— Наверно, нет, иначе меня бы здесь не было. У меня есть Бен, только едва ли с ним можно делиться. Была еще женщина до того, как я уехал из Нью-Йорка… просто друг, ничего больше… но с этим я порвал. И есть еще один человек из моей конторы, который уцелел, только я его по-настоящему и не знаю. Анат очень славная. И вы. Вы оба были очень добры ко мне. Но ведь я вас знаю всего-то…

Я умолк, соображая, сколько времени я их знаю. Четырнадцатое было или пятнадцатое сентября, когда я добрел до города? Сегодня двадцать второе октября. Я знаю Анат чуть больше пяти недель. Это казалось невообразимым.

Пока я силился вместить в сознание эти расчеты, мы оба вздрогнули, услышав звон разбитого стекла. Назир выскочил из-за стойки намного раньше меня. Я на какое-то мгновение словно к полу примерз.

Когда я догнал его, затемненное помещение кафетерия у входа в пекарню было похоже на море битого стекла. Я чувствовал, как через разбитую витрину вливался предрассветный холод канзасского утра. Назир включил свет, и я разглядел куски стекла с нанесенными на них буквами его имени.

Посреди всего этого лежал камень размером с апельсин.

Я распахнул дверь пекарни и выбежал на тротуар. Слышал звяканье колокольчика, но смутно. Словно бы в далекой дали. Или я был от него далеко-далеко. Я смотрел во все стороны. Но улица была пустой. Пустой и нереальной, по-прежнему похожей на старую ненужную декорацию для кино. Бросивший камень, кто бы он ни был, убежал.

Я вернулся обратно в пекарню.

Лицо Назира пылало. Очень сильно. Не могу сказать, что разжигало его, горе или ярость. Но понимал: что-то рвалось наружу.

Он злобно пнул по стеклу, но задел только верхушку. Один осколок пролетел по полу и звякнул, когда снова упал.

— Хорошо, — произнес Назир. Голос его звучал смертельно спокойно. Зловеще спокойно. — Хорошо. Я думал, мы с этим покончили, но — хорошо. Нет, я не развалюсь, не сломаюсь. Нет, я просто возьму метлу и все подмету, а потом, в девять часов, вызову какую-нибудь стекольную фирму, только и всего.

Назир посмотрел на меня. Глаза в глаза. Меня пугал гнев, который в нем кипел. Не в отношении меня, конечно же. Но все же.

— До следующего раза, а, друг мой? То есть пока они не решатся еще позабавиться над нами.

Он хлопнул меня по плечу, прежде чем двинуться в сторону кухни.

— Вы разве не собираетесь вызвать полицию?

— Как сможет полиция их поймать? Как они узнают, кто это сделал? Это мог быть кто угодно.

— Я просто думал… вы же застрахованы, верно? То есть вы застрахованы? Если да, то вам может понадобиться свидетельство полиции для того, чтобы запросить страховку.

Назир застыл, как статуя, на необычно долгое время на полпути от меня до кухни. Я уж начал беспокоиться за него. Потом чары рухнули, и он ударил себя мясистой ладонью по лбу.

— Совершенно правильно! — воскликнул он. — До чего ж вы правы! Где были мои мозги? Как хорошо, что вы тут со мной, потому как сам бы я о таком даже не вспомнил. Вы, наверное, только что сберегли мне кучу денег. Подождите тут. Я пойду позвоню.

Не знаю, где в пекарне находился телефон. Может, где-то в кладовке. Ведь я так и не услышал, как Назир звонил. Так и не услышал, что он сказал полиции. Зато знаю, что он ее вызвал. Потому что и десяти минут не прошло, как нам нанес визит один из полицейских, составлявших красу и гордость Нигдебурга.

Если только ничего не изменилось с тех пор, как я покинул городок, он был одним из двух полицейских, составлявших красу и гордость Нигдебурга.

— Мне нужно знать, что вы в силах защитить меня! — рычал Назир. Каким-то образом в прошедшие десять минут он обрел свой голос.

— Сэр… — начал коп, но дальше не продвинулся. Он был, клянусь, не старше меня, с белокурыми волосами, стриженными по-армейски «под ноль». На его именной бляхе значилось: офицер полиции Н. Мичелевски.

— Вы же полиция! Если вы не способны меня защитить, то кто же защитит? Что мне делать? Я вас об этом спрашиваю! Почему мне нельзя жить в этом городе, как любому другому? Почему мне нельзя жить в покое? Что такого я сделал, что не заслуживаю жить в покое? Я веду тихую жизнь. Я никому не причинил зла. Кому я навредил? В следующий раз мне бомбу кинут!

Мичелевски тут же вставил слово:

— В этом я сомневаюсь, сэр. Не думаю, что они старались кому-то причинить вред. Возможно, хотели напугать вас. Может даже — заставить вас уехать.

— Это то, чем я зарабатываю на пропитание. Мне известно, что есть люди, которые хотят, чтобы мы собрали вещички и уехали отсюда, но как мне это сделать? Бизнес до того скуден, что у меня нет денег, чтобы начать все заново. Я должен знать, что вы способны обеспечить мою безопасность.

— Я не говорил, что вам следует уехать. Сказал только, что не похоже, будто они собрались причинить кому-то зло.

— Моей дочери. Моей дочери всего двадцать лет, и она работает одна по ночам. А это маленький городок, и всем об этом известно.

— Если всем об этом известно, то не приходило ли вам в голову, что кто-то намеренно сотворил это, когда здесь были вы, а не ваша дочь? Может, легче издеваться над взрослым мужчиной, чем над молодой женщиной.

— Удивлюсь, если у них хотя бы на это чести хватит. А что, если вы окажетесь не правы?

— Вот что мы можем сделать для вас, сэр. Мы усилим здесь патрулирование: будем проезжать мимо по три-четыре раза между четырьмя и семью часами утра. И раз уж городок наш маленький и все такое, мы вполне себе представляем, кто составляет в нем небольшую шайку злодеев, так почему бы не пустить слух, что к любому проявлению вандализма по отношению к вашей лавке полиция отнесется очень серьезно. Что мы ведем наблюдение, что мы прижмем очень крепко, если нам не понравится то, что мы увидим. В таком роде. Что скажете?

Я следил за Назиром, ожидая, как он отреагирует. Какое-то время он пристально смотрел на копа — гордый и дерзкий.

Потом произнес:

— Это далеко не гарантия.

— Никаких гарантий нет, — развел руками полицейский. — Думаю, вы знаете об этом, сэр.

Долгое молчание. Я чувствовал холодный ветерок на своей шее.

— Я должен идти готовить пончики, — сказал Назир. — Не могу позволить себе не продолжать работу.

И он ушел. Проследовал на кухню, тем дело и кончилось.

Полицейский обратился ко мне и кивнул головой на столик подальше от холода из разбитой витрины. Мы уселись друг против друга.

— Похоже, он немного огорчен, — сказал Мичелевски.

— Еще бы.

— И я его не виню.

— Понятно.

— Так, может, просто подбросите мне кое-какие подробности для протокола?

— Обязательно.

— Это произошло как раз перед тем, как он позвонил? Или вы пришли и обнаружили все в таком состоянии?

— Мы были здесь, когда все случилось. Мне не спалось, вот я пришел сюда поговорить с Назиром.

— И вы видели кого-нибудь? Машину или пешехода?

— Нет. Я выбежал на улицу, но никого не заметил. Было уже слишком поздно.

— Ясно. Н-да. Понимаете, не стану врать и говорить, что расследование выявит больше этого.

— Понимаю. По-моему, ему просто нужно свидетельство полиции для страхового возмещения.

— Понятно.

— Я тоже беспокоюсь за его дочь. Вы же не думаете, что в следующий раз и впрямь швырнут бомбу, верно?

— Сомневаюсь, — сказал коп, вставая. — Ваше имя, для протокола?

— Рассел Аммиано.

— Не подскажете, как пишется? — попросил он.

И я подсказал.

— Короче, я бы не слишком волновался из-за этого. Пока что преступления выглядят как выражение мнения. Может, стоят кое-каких денег. Никто, похоже, не ставит целью чинить кому-то зло. Время пройдет, и все успокоится.

— Надеюсь, вы окажетесь правы, — сказал я.

— Я тоже.

Коп встал, проложил себе путь через море битого стекла до двери и вышел.

Я прошел через кухню, чтобы взять метлу.

Назира я нашел стоявшим у стола, он уперся в него сжатыми кулаками и низко склонил голову. Я подумал, что он плачет.

Но, когда он взглянул на меня, я понял, что он сдерживает гнев. Не слезы.

— Я возьму метлу и избавлюсь от осколков, — сказал я. Он кивнул. Не так, будто говорить было не о чем, а так, будто способность говорить пропала у него на время.

В кладовке я нашел большую метлу. А еще гигантский рулон оберточного пластика. Хотя его я даже и не искал. Я просто потянулся за метлой, перегнулся через большие белые канистры (в кладовке было море этих пятигаллоновых белых канистр с защелкивающимися крышками) — и этот рулон сам попался мне на глаза.

Работая неспешно, стараясь не пораниться, я вымел все стекло.

Но разок все-таки порезался. Потом закрыл проем витрины, протянув несколько полос оберточного пластика из одного конца рамы в другой, закрепив их клейкой лентой, взятой со стойки. Для большей прочности. Занимаясь этим, я заметил, что внизу, на кирпиче под витриной, все еще оставались пятна краски.

Я глянул на часы. Было прилично после пяти. Бен уже должен был встать. Бен всегда просыпался в пять часов.

Вернувшись в кухню, я прислонил метлу к большому холодильнику Назира.

— Я должен вернуться, — сказал. — Бен встает в пять часов. Если увидит, что меня нет, то у него случится припадок.

Назир кивнул. Не глядя на меня.

— Забавно, верно? Я приехал сюда, чтобы найти здесь поддержку, а ночь для вас кончилась так, что мои кошмары кажутся просто счастьем.

— Жизнь вертится на пятачке, — выговорил он, все еще не глядя на меня.

— Что ж… пока.

Я вышел на улицу.

Прошел половину пути до места, где оставил машину, потом развернулся и направился обратно.

— Есть ручка с бумагой? — спросил я Назира.

Он указал подбородком в сторону пачки желтых липучек на боковой стороне холодильника. Рядом на шнурке болтался карандаш.

Я взял карандаш и написал: «Мобильный телефон Рассела. Звонить в любое время». И номер.

— Оставляю свой телефон, — сказал я Назиру. — На случай, если вы будете здесь один и я вам понадоблюсь. Или Анат. Если Анат будет здесь, а что-то случится, то я буквально в двух минутах езды. Смогу успеть на полчаса раньше вас. Только убедите ее, пусть даже не думает, что времени всего четыре часа утра. И неважно, если ей даже просто почудилось. Даже если Анат услышит что-то непонятное. Или вдруг машина остановится у входа, не заглушив мотор. Все, что ей покажется подозрительным. Пусть звонит мне. То есть само собой, если действительно что-то произойдет, ей следует позвонить в полицию. Но если творится что-то, чего она не может понять, то пусть звонит мне. И я приеду сюда и побуду с ней.

Тут Назир взглянул на меня. Обратил на меня свой жгучий взгляд и сказал:

— Благодарю, друг мой.

Больше, похоже, говорить было нечего, так что я дошел до своей машины и поехал обратно к дому.

Бен сидел за кухонным столом, ел хлопья. Он, казалось, удивился, увидев меня входящим с улицы. Однако он не был расстроен. Значит, очевидно, он не знал, что я уехал.

— Я думал, ты спишь, — сказал он.

— Хорошо.

Это было именно то, что, как я надеялся, он подумал.

— Но ты же не спал. Тебя не было.

— Правильно.

— Почему ты не спал?

— Не спалось. Не мог уснуть. Я пробовал, но так и не сумел.

— А-а, — протянул Бен с почти набитым ртом. — Хорошо.

Просто чудеса: больше он об этом ничего не сказал.

Когда я вез Бена на работу, он заметил разбитую витрину за несколько кварталов.

— О, нет, — выговорил он. — Ой, нет. Охо-хо. Это плохо. Это на самом деле плохо.

— Довольно погано, — согласился я.

— Ты говоришь так, словно не считаешь, что это настолько плохо, насколько я считаю.

— Да нет. Я тоже так считаю. Просто я уже знал об этом.

— А-а. Кто же ее разбил?

— Мы не знаем.

— Кто-то разбил и убежал?

— Примерно так и было, да.

Бен присвистнул, размах преступления явно поразил его. По меркам маленького городка это было настоящим событием. По меркам Бена, это было сродни землетрясению.

— Я рад, что не сделал ничего такого плохого.

— Я тоже, брат. Я тоже рад, что ты такого не делал.

23 октября 2001 года

Когда на следующее утро мы с Беном по пути на Герсонов рынок (был вторник, но Бену пришлось замещать упаковщика из другой смены) проезжали мимо пекарни, то увидели новую витрину. Назир, должно быть, договорился с кем-то о ее установке где-то между временем, когда я отвозил Бена домой, и закрытием.

Единственная проблема: на стекле больше не было надписи «Выпечка от Назира». Для этого понадобилось бы чуточку больше времени.

Я просунул голову во входную дверь пекарни. В кафетерии горел свет. Было без десяти семь.

— Назир, это всего лишь я, — подал я голос.

Не услышав ничего в ответ, я прошел до конца стойки и заглянул на кухню. Назир остервенело нарезал пончики. У меня от этого слегка свело живот.

— Доброе утро, — произнес я, и Назир махнул рукой, не поднимая взгляда.

— Налейте себе кофе, — предложил он. — Сегодня он обычный. Обычный кофе. Для покупателей. Им не сотрешь краску, или еще что-нибудь такое.

Я налил кофе (черный) в большой пластиковый стакан, какие берут навынос, и зашел с ним на кухню к Назиру. Встал, прислонившись спиной к длинной задвижке одной из двух печей. По спине пошло приятное тепло. Подумалось, что это тепло мне очень знакомо.

— Смотрится получше, — сказал я.

Назир на долю секунды вскинул взгляд.

— Витрина?

— Ну да. Быстро получилось.

— Вот только теперь на ней не написано, что это за заведение. Может, химчистка, как было когда-то. Может, цветы. Как узнать, что это такое, если только не зайти и не увидеть? Не поймешь, внутри цветы или хлеб.

— Будем надеяться, что местные хорошо запомнили. Вы же знаете, в каком заведении чем торгуют. А потом, вам опять нарисуют.

Без ответа.

— Ведь так?

— А мне надо? Не знаю. Допустим, придется. По-моему, должно быть указано, что это «пекарня» или «выпечка». Но должно ли стоять и «от Назира»? Не понимаю, почему это так злит кого-то. Только я не решаюсь платить, чтобы это опять написали. Найти кого-то нарисовать такое стоит денег, вы же понимаете. Я уже должен выложить за витрину пятьсот долларов. Они пойдут в счет страховки. Сколько бы витрина ни стоила, мне пришлют счет на пятьсот долларов. Потом я плачу еще сотню-другую за то, чтобы на стекле нарисовали мое имя. Потом какой-нибудь умник поедет мимо, когда я все это опять приведу в нормальный вид. Швырнет еще один камень. Мне не угнаться. Меня одолевает усталость, друг мой.

Я откинулся и просто дышал некоторое время. Я знал, что такое усталость. Мог бы состоять с усталостью в родстве. У меня не было лекарства от собственной усталости. Что же прикажете мне сказать для облегчения его усталости?

— Вы хотите, — начал я, — чтобы я сходил в хозяйственный и нашел трафарет? Я мог бы по трафарету вывести только слово «ПЕКАРНЯ», если хотите.

Назир сунул противень датских в печь, в ту, на которую я не опирался. Потом посмотрел мне в глаза. Я понял, что он обдумывает мое предложение всерьез.

— Что, по-вашему, должно быть написано? — спросил он.

— По-моему, должно быть написано ваше имя.

— Это — по-вашему. — Это было утверждение, а не вопрос.

— Это то, что сделал бы я. Иначе чувствовал бы, что даю им взять верх.

Назир беззвучно рассмеялся.

— У меня новости, друг мой. Они берут верх. А не я даю им. Они просто берут. Но хорошо. Думаю, вы правы. Там должно быть слово «Назир». Я своего имени не стыжусь.

— Я готов оттрафаретить его, если хотите.

Он не ответил. Просто подхватил белую фарфоровую кружку для кофе и вышел с ней в кафетерий. Вернувшись с уже наполненной, сказал:

— Я тут подумал. И еще с дочерью поговорил. И… может, мы с Анат вместе смогли бы приглядеть за Беном. — Мое потрясение, должно быть, стало заметно, потому как Назир дал совет: — Рот закройте, друг мой. Я не в смысле — на все время. Я говорю, настолько, сколько вам понадобится, чтобы съездить и забрать свое имущество. Сколько вам потребуется времени?

— Ничего себе! — воскликнул я, по-настоящему удивленный. — Славное предложение. Воистину славное. Только, думаю, вы не понимаете, насколько с ним трудно.

— Сколько времени вам потребуется?

— О-о. Не знаю. Дайте прикинуть. Два-три дня на упаковку вещей в квартире. Если поторопиться. День на перелет в оба конца. Четыре дня, самое малое. Может, пять.

— Думаю, мы отважимся на такое испытание в течение четырех-пяти дней.

— Возможно, вам понадобится сначала поговорить с Джесперсами.

— Джесперсы? Кто это?

— Мои ближайшие соседи. Они присматривали за Беном почти три дня, пока я пытался добраться сюда. И к тому времени, когда добрался, они уже почти дошли до точки. Бен — создание привычек. Я не представляю, как он поведет себя в доме кого-то другого.

— Может быть, мы могли бы пожить в вашем.

— Ого. Это замечательное предложение. Но… просто я боюсь, что вы пожалеете, что сделали его. Но… Знаете что? Я выясню, как Бен к этому отнесется. Поговорю с ним и дам вам знать, каковы наши шансы.

Это случилось после ужина. Я просматривал почту. До тех пор я ничего с ней не делал, кроме как заносил в дом. Бросал на стол. В конце концов, это была не моя почта. Четко адресовано: Маргарет Аммиано. Так что это были не мои счета за газ. Это были счета за газ моей матери. Наверняка никто не ждал, что я стану их оплачивать. Так ведь?

Да, я шучу. Отнюдь не забавы ради.

Так вот, я разбирался в счетах, думая, что нужно съездить в банк и взглянуть на мамин счет. Думая, что надо выяснить, когда Бену присылают пособие и сколько, доставляют ли ему чек домой или он переводит деньги на прямой депозит. И есть ли вообще деньги на счету. И есть ли (сохрани Господь) закладная на дом. Когда я уезжал в колледж, ее не было. Только никогда не угадаешь, на что вынуждены идти люди, чтобы удержаться на плаву.

Придется мне найти способ подсчитать, сколько уходит денег каждый месяц. И есть ли какие-либо иные доходы. Придется браться за дело. Я не обращал внимания на дела до тех пор, пока можно было спокойно не обращать на них внимания.

Не надо будет платить еще за месяц за мою квартиру в Нью-Йорке. С другой стороны, надо будет платить за перелет. А еще, если я не потороплюсь, придется выкладывать и за то, и за другое.

— Бен, — позвал я.

Полагаю, нет нужды говорить, что Бен сидел в телегостиной.

Его голова показалась в двери.

— Что?

— Мне нужно поговорить с тобой.

— Я смотрю телевизор.

— Братишка, это важно.

— Еще две минутки.

— Прекрасно. Еще две минуты.

Я сидел и разглядывал счета еще минут двадцать.

Наконец я поднял взгляд: Бен был уже здесь. Сидел напротив меня.

— Прошло больше двух минут, — заметил я. Мое раздражение от счетов так и просилось наружу. И, конечно же, Бен был единственным, на кого оно могло бы выплеснуться.

— Прости.

— Мне нужно поговорить с тобой кое о чем.

— Ты уже сказал это.

— Я должен буду вернуться в Нью-Йорк собрать вещи. И все упаковать. И переправить сюда. Товарным поездом, в фургоне для перевозки мебели или еще как-нибудь. — Я шутливо притворился на минуту, будто могу позволить себе любой из этих вариантов.

— Ладно, — произнес он.

Я искренне радовался. Впервые за долгое время. И тут где-то на задворках сознания зазвучал тоненький голосок: «Что-то слишком все просто. Остерегись».

— Тебя все это устраивает?

— Да. Как только мама вернется.

У меня сердце ушло в пятки. Это было неожиданно. Я-то думал, что уж по крайней мере это мы преодолели.

— Брат. Я тебе уже говорил, и не раз. Мама не вернется. Ты уверял меня, что понял это.

— Тогда не уезжай.

— Но мне нужно.

Пауза. Примерно такая, что можно было сосчитать до трех. Потом он принялся тихо всхлипывать. Он не метался по комнате, ничего не повторял. Такое не назовешь приступом гнева. Он просто стал плакать. Подавленно. Жалко. Душераздирающе.

— Я не оставлю тебя одного, ты же знаешь.

— С кем я буду?

— С тобой побудут Анат и Назир. Тебе же нравится Анат.

— Я не знаю ее.

— Нет, ты ее знаешь. Ты сам мне говорил, что она славная.

— Я знаю ее, когда она приходит в магазин. Она славная, когда приходит в магазин. Я не знаю, какая она, если она останется здесь. У меня никого нет, кто бы здесь оставался, кроме тебя.

У Бена потекло из носа, и я сунул ему салфетку, оставшуюся после ужина.

— Это неправда, брат.

— Нет, правда, дружище! — впервые за вечер Бен поднял голос. — Ты мой единственный друг.

— Уживался же ты с Джесперсами.

— И это было ужасно! Я им не нравился.

Вот те раз. Проблеск того, что можно назвать разумным. Про себя я еще прибавил к этому тот раз, когда он заявил, что мне «нравится» Анат. Две редкие случайные области, в которых Бен не проявлял безумия.

— Это займет всего-то дня четыре.

— Четыре дня! — Бен завыл, растягивая фразу бесконечно, так, словно речь шла о четырех жизнях. — Тебе нельзя уезжать. Пожалуйста, не уезжай. Не уезжай, брат. Они же не знают, во сколько я ложусь спать. Что, если они не привезут меня вовремя на работу? Мистер Маккаскилл будет недоволен, если меня не привезут на работу вовремя.

— Я расскажу им все, что нужно.

Говоря это, я бросал быстрые взгляды на счета. Когда я поднял голову, Бен готовился исчезнуть. Сползал со стула прямо на ковер. Будто его кости растворялись сами собой. Я встал и подошел к нему. Опустился рядом на колени. Мне были слышны толчки между всхлипами. Но едва-едва. Должно быть, Бен старался всхлипывать как можно тише.

— Пожалуйста, не уезжай, брат, — прошептал он.

Я не знал, что сказать, поэтому просто молчал.

А он снова прошептал:

— Пожалуйста, не уезжай, брат.

Тридцать один раз. Пока я не сдался и не вышел из комнаты.

Сколько раз после этого — не могу сказать.

Я знаю, что не должен был уходить. Погано себя чувствовал, оставляя его одного вот так: на ковре, наполовину под столом. Мне следовало остаться и попытаться его приободрить. Только ободрить его могло одно-единственное средство. Ничего не годилось, кроме моего обещания никогда не уезжать от него, хотя бы и на один день. А пообещать такое я не был готов.

Я надолго залез в горячую ванну, нарочно просидел там как можно дольше, пока не понял, что уже, должно быть, почти восемь часов.

Тогда я вернулся в столовую. Там же был и Бен. Там же, где я его и оставил. И все еще тихонько плакал.

— Давай-ка, братишка. Пора вставать. Тебе пора ложиться спать. Об этом мы поговорим в другой раз.

— Хорошо, — произнес Бен.

— Тебе надо подстричься, братишка. Вид у тебя малость потрепанный.

— Хорошо.

— Куда мама тебя стричься возила?

— Она не возила.

— Сама стригла?

— Ага.

— Думаю, у меня не получится. Наверное, придется сводить тебя к парикмахеру.

— Нет! — Бен практически взвыл. — Пожалуйста, не надо. Я не знаю его. Знаю по тому, как он в универсам приходит, но не знаю по тому, как он будет стричь волосы. Ты постриги. Пожалуйста, а?

— Ладно. Прекрасно. Я попробую.

Это было единственное разногласие между нами, в котором я мог уступить.

Я смотрел ему вслед, пока он ковылял на непослушных ногах по коридору к себе в комнату, все время потихоньку всхлипывая.

24 октября 2001 года

Все случилось быстро и непредсказуемо. И в какой-то мере это было неизбежно. Все одновременно. Все закрутилось в то, чему предстояло определить мою жизнь.

Случилось это на следующее утро. В среду, в первый день, когда Анат возвращалась после невыносимо долгих двух выходных дней. И опять мне не удалось поспать.

Под глазами у меня пролегли темные круги. Я был — по ощущениям — на грани срыва. Даже по меркам моей ужасающей новой обыденности.

Я вышагивал через стоянку примерно в четверть пятого утра, петляя, словно улавливающая след ракета. Не могу сказать, о чем я думал, потому что знаю: я не думал. Я щелкнул выключателем своего несчастного мозга. Какое же это было облегчение!

Помню только, как стучало сердце. Мое сердце устало так сильно биться. Позвольте, я все расскажу.

Бороться с чем-то можно только до поры до времени. Потом приходится делать бросок в ту или иную сторону. Просто чтобы завершить борьбу. Что-то должно уступить.

Анат подняла голову, увидела меня в проеме кухонной двери, и глаза ее засияли. Это придало мне сил, как раз тогда, когда я легко мог сорваться.

Я вошел.

— Привет. Вы жутко выглядите, — заговорила она. Правда, радостно. — У вас такой вид, словно вы целыми неделями не спали.

Я шел прямо на нее. Она отступила на два шага от стола. Возможно, была немного не уверена в моих намерениях. В моей напористости.

В этом мы с ней были заодно.

Я не остановился, подойдя к ней. Просто продолжал шагать.

И Анат ничего не оставалось, как отступать назад.

Я заставил ее отступать до самой кладовой. Сердце мое стучало, стучало. Стучало.

— Что вы делаете? — спросила она, смеясь.

Я поцеловал ее.

Поцелуй вышел недолгим, но страстным. Восторженным. Потом я понял, что надо удостовериться. Потому что, ну я имею в виду… наконец-то обрести уверенность в происходящем — дело в таких случаях хорошее. Только все равно в подобных ситуациях безумно важно согласие.

Я отступил и посмотрел ей прямо в лицо. Вид у Анат был удивленный. Но не безрадостный. Тут-то меня и отпустило. Мое сердце наконец перестало стучать. Я подумал: «О, слава богу». Не знаю, сколько бы еще я смог выдержать, если бы сердце продолжало так молотить. Однако, как я успел заметить, когда мои губы наконец коснулись ее губ, сердце остановилось. Нет, я не имею в виду, что сердце перестало биться. Ну, почти.

Почти перестало. Зато оно сомлело. Обратилось во что-то теплое, вязкое и текучее, как желе, которое никак не дойдет до нужного состояния. Тягучее, но разлить можно. И оно сразу начало исчезать по каплям.

Это был решительный шаг в верном направлении.

— Если мне не следовало делать этого… — начал я голосом чуть выше шепота. Только, по правде говоря, закончить фразу не представлялось возможным. Если только я не был готов сообщить ей, что сожалею и прошу прощения.

Я не сожалел. Ничуть.

Может, нужно было бы сказать: «Если мне не следовало делать этого, то я этого больше не сделаю». Как бы сильно мне этого ни хотелось. Как бы я о том ни сожалел.

Но ничего этого я не успел сказать, потому что почувствовал, как ее рука вплелась мне сзади в волосы, Анат притянула к себе мое лицо и… подарила ответный поцелуй. Неспешнее на этот раз. Нежнее. Сердечнее. На этот раз мы оба понимали: нет никакой опасности, что момент улизнет.

Анат отпрянула и нахмурилась. Будто издалека до меня доносились ее слова:

— О, Рассел, ну что мне с тобой делать? — звучало это, скажем так, не совсем нежно.

Я уселся на запечатанный бочонок кленовой глазури. Счастье еще, что этот бочонок кленовой глазури был рядом.

Какое-то время я смотрел на линолеум.

Сердце мое стремительно летело куда-то вниз. Оно, как воздушный змей, оказалось на конце длинной бечевы. В невесомом положении. И когда Анат сказала свои слова, возникло ощущение, что сердце так ударило по линолеуму пекарни, что от него уже никогда больше не будет пользы ни мне, ни кому бы то ни было еще.

Я не думал, что буду способен говорить. Но сумел.

— Тебя послушать, так я совсем больной.

Я для самого себя говорил, как Бен. Как Бен, произносящий: «Пожалуйста, не уезжай, брат». Смиренное горе. Чистое и неподдельное.

Анат села на бочонок вишневого повидла, совсем рядом со мной, ее бедро касалось моего.

— Я ничего такого не имела в виду. Ты же это знаешь.

Она провела рукой по моим волосам. Всего один раз, но и этого хватило. Потом она убрала руку.

— Что же ты имела в виду?

Я услышал ее вздох. Все не мог заставить себя взглянуть на нее.

— У меня такое чувство, словно я прошла половину улицы, по которой, я знаю, мне нельзя ходить. Но вот она, я, тут. И я не знаю, что делать. Все, кажется, само собой происходит.

— Ну да, так и есть, — сказал я, чувствуя, что не владею ни собственным разумом, ни телом. Потом я вдруг перескочил на совсем другое. — Объясни мне это. Почему тебе нельзя ходить по этой улице. Неужели в вашей культуре ты обязана оставаться одна на веки вечные?

— Нет, разумеется, нет. Но есть определенный путь, как это делать.

— И это?..

— Как мне объяснить? Это просто… по-другому. Это решать не только тебе и мне. Тебе понадобилось бы узнать меня и в то же время моего отца. В общем, мою семью. Но мой отец — единственная семья, какая есть у меня. Так что… ты приглашаешь нас в гости на обед или на чай. А мы в ответ приглашаем тебя к себе. Много раз, пока мы все хорошо не узнаем друг друга. А потом…

Я ждал. Не терпелось услышать конец этой фразы. Только она ее так и не закончила.

— А потом — что?

— Мне нельзя говорить этого.

— Но мне же нужно знать.

— Давай я начну сначала. Мне не следовало так начинать. Ты знаешь, говорить «ты» и «я». Так что давай просто скажем: «Человек должен…» Предположительно. Скажем, мужчина знает женщину и ее семью, по крайней мере, пару месяцев. Может быть, больше. Установленных правил тут нет. И тогда, если он все еще желает перевести это на следующий уровень…

— Рано или поздно тебе придется произнести это, ты ж понимаешь.

— Он просит у ее отца ее руки, согласия на брак с ней.

— От черт, только и всего? Я-то думал, будет нечто ужасное.

— Рассел, мы знаем друг друга всего…

— Прекрасно, — сказал я и вскочил на ноги (когда вновь мог полагаться на свои колени). — Мы сделаем все по-правильному.

— Тебе легко говорить, Рассел. Но ты не знаешь моего отца.

— Твоему отцу я нравлюсь.

— Это потому, что он не видел, что тут произошло.

С минуту я стоял, стараясь уяснить сказанное. Стараясь найти этому место в мыслях. Анат встала, дружески меня обняла.

— Мы сделаем по-правильному, — сказал я. — Он желает тебе счастья.

— Да.

— Значит, со временем поймет.

— Надеюсь.

Я схватил ручку своего бочонка и потащил его из кладовки. Тяжело. Скользнув по полу, он остановился возле пекарского стола. Как раз там, где мне и нужно было. Проходя мимо окна, я согнулся и проскочил под ним. И опять уселся на бочонок.

— Ты что делаешь? — спросила Анат. Словно бы все это ее забавляло.

— Так, если придут или будут проходить, то не увидят меня здесь с тобой.

— А-а, — протянула она.

И вернулась к работе, посылая муку в смеситель.

Долгое время мы оба молчали. Понимаю, что нельзя говорить ни за кого другого, только уверен, что оба мы думали об одном и том же.

— Есть в этом и еще кое-что хорошее, — сказал я, убеждая самого себя в очевидном. Мой личный способ затягивать обсуждение. — Бен узнает вас намного лучше. И, может, ему все понравится, и я смогу съездить в Нью-Йорк. Ты же понимаешь. Дней так… через десять.

— Как я понимаю, пока его эта мысль не греет.

— Он часами плачет.

— О-о.

Еще несколько секунд — и я встал.

— Значит — это неправильно, — сказал. — Да?

— Тебе незачем уходить.

— Нет, есть зачем. Мы сделаем это как положено. Я приду к тебе в семь. Или несколькими минутами раньше. Но я пойду не через кухню.

Я заставил себя уйти, не оглядываясь. Иначе сомневаюсь, что я бы вообще ушел. Пройдя половину стоянки, с облегчением услышал, как Анат позвала меня по имени:

— Рассел.

Я обернулся. Ведь это она попросила меня обернуться. Мне безумно хотелось обернуться. Только я не мог себе этого позволить.

— Я уже по тебе соскучилась.

Голос у нее изменился, стал мягче. Такого мне слышать еще не приходилось. Подумалось, первый ли раз мягкость явила себя. Или Анат просто до сих пор не позволяла себе расслабиться передо мной.

Сердце мое опять пустилось в тот же полет. Глупая штука. Забавное ощущение, приятное — и все же нет. Однако я не мог не чувствовать облегчения оттого, что сердце наконец-то не трепетало, колотясь в моей груди. Вместо этого оно стало млеть. Не так неистово. Плавно и тихо. Словно отдыхало.

Наконец-то привыкая к покою.

Часть пятая

Слишком скоро

9 ноября 2001 года

— Тебе все никак спокойно не сидится, братишка.

— Мне щекотно.

Я стоял позади Бена в телегостиной, пытаясь подстричь его. Он сидел на кухонном стуле с полотенцем, обернутым вокруг шеи. Я пробовал затянуть полотенце потуже, чтобы волосы не лезли Бену за ворот. Но он жаловался, что это душит его.

Я взглянул на экран телевизора, когда начался показ какого-то старого комедийного сериала 50-х. Находиться с Беном в телегостиной было тяжело именно из-за качества (или отсутствия такового) доставлявших ему удовольствие программ.

— Они сыплются мне за ворот, — плаксиво жаловался он.

— Значит, нужно было затянуть полотенце потуже.

— Я не хочу задыхаться. А еще мне не нужны волосы, падающие на спину. Я ни того, ни другого не хочу. И я не понимаю, почему я должен стричься только потому, что придут гости.

— Это не единственная причина. Я уже несколько дней говорю, что тебе необходимо постричься.

— Может, ты уже знал, что придут гости. — Опять приехали. Было ли это еще одним проблеском сознания с его стороны? Или он просто пальнул наобум?

— Волосы надо стричь для всего. Для любого места, куда идешь.

— Я никуда не хожу. Кроме работы.

— Ты должен опрятно выглядеть и на работе.

— Никто на работе никогда не говорил, что я выгляжу неопрятно.

— Раньше или позже сказали бы.

— Один работник в универсаме носит длинные волосы.

— Я не говорю, что тебе их нельзя отпускать. Хочешь в самом деле отращивать волосы — прекрасно. Только все равно они должны выглядеть так, будто ты ухаживаешь за ними. Вот сейчас они лохматые и… — Я взглянул на телеэкран. Самолет летел к Южной башне. Голос за кадром вещал что-то имевшее отношение к вечерним новостям.

Я застыл. Ни двинуться, ни слова сказать не мог. Хотелось крикнуть Бену, чтобы он выключил телевизор, но ничего не получалось. Вовремя оттаять не получилось.

Я просто стоял в оцепенении. И смотрел, как врезается самолет. Жар и боль в моем теле один в один совпадали со столкновением. Будто самолет врезался в меня. Я впервые смотрел на это с тех пор, как видел это воочию. Я, должно быть, единственное человеческое существо на нашей планете, которое днями не залипало в телеэкран с той поры. Единственное, когда я близко подходил к телевизору, так это во время показа мультиков. И то надолго меня не хватало. Я не знал, осознанно ли не смотрел того, чего избегал. Теперь узнал.

Огонь, бумаги, дым. Клубившийся с дальнего конца. Я стоял, как статуя, ужасаясь, будто бы это происходило в первый раз, прямо на моих глазах. А может, сейчас мой ужас был еще больше.

Потом картинка переместилась… опять на самолет, летевший на здание. Очевидно, телевизионщики собирались зациклить этот кусок пленки и крутить его столько, насколько хватит сопроводительного текста. Страх снова увидеть это вывел меня из паралича.

— Выключи! — заорал я.

Бен вздрогнул так, что упал со стула.

Я смотрел, как Бен на ощупь отыскивает пульт, но он был слишком напуган, чтобы помнить, куда положил его. Слишком ошеломлен, чтобы действовать.

Я метнулся за пультом, словно бросился наперегонки со своим здравомыслием. Если не успею выключить телевизор до того, как башню опять протаранят, то сойду с ума. Я взял пульт в руку. Но не успел. Террористы взяли верх. Опять.

Огонь. Бумаги. Бумажная лента на девяносто этажей. В моем старом мире. Еще несколько минут, и люди начнут прыгать из окон.

Колени у меня подогнулись, я стукнулся ими о ковер. И выключил телевизор.

Я нагнулся вперед, прижимаясь лбом к ковру. Минуту-другую силился сообразить, не грозит ли мне реальная опасность. Со временем ощущение утихло.

Я выпрямился, все еще стоя на коленях.

Бен уставился на меня с нескрываемым ужасом.

— Прости, — произнес я, слыша, как дрожит мой голос. Понимал, что и Бен мог это слышать.

— Что случилось?

— Меня это расстраивает.

— Почему?

— Почему?! Погибли же тысячи людей.

— Но все уже видели это. Много раз.

— Для меня это все по-другому.

— Почему?

— Потому что я был там.

— Ты был? Ты же не сгорел.

— Я был достаточно близко, чтобы видеть это, но не до того близко, чтобы сгореть. Я уже рассказывал тебе. Рассказал в первый же день, как вернулся. Ты разве не помнишь?

Он отрицательно повел головой, все еще широко раскрыв глаза.

— Мне полагалось бы быть в одной из этих башен. Если бы так случилось, то я бы погиб.

Видя перемену в моем настроении, видя, как проходит самая буйная горечь, Бен встал и подошел ко мне. Опустился рядом на колени, обнял меня рукой за плечи.

— Почему ты не был там, где тебе полагалось быть?

— Опоздал, только и всего.

— Я никогда не опаздываю.

— Я знаю. А у меня иногда случается.

— Ты бы погиб?

— Да.

— Тогда что бы я делал?

— Не знаю, брат.

— Бедный братишка, — вздохнул он и обвил меня второй своей рукой. Крепко сжал меня. Чуть ли не слишком крепко. Но я не противился.

— Ты себя имеешь в виду или меня? — спросил я.

— Тебя, братишка. Мне жалко, что телевизор тебя расстроил.

Я раскрыл было рот, чтобы объяснить, что на самом деле телевизор тут ни при чем. Все дело в реальных событиях того дня, показанных вновь. Заново запущенных. Потом я пришел к выводу, что это была бы пустая трата времени.

Вот я и оставался стоять на коленях, позволяя своему брату Бену обнимать меня.

Еще через несколько минут мы попробовали вновь вернуться к стрижке волос, вот только ноги меня, похоже, не держали. Пришлось около часа провести у себя в комнате… ну да, в комнате моей мамы… просто чтобы собраться с силами. И даже после этого я едва ли был собран. Просто мог на ногах стоять.

Эль-Саиды должны были прийти в половине шестого. И формально я на час отставал от расписания.

— Не знаю, что тебя так беспокоит, — кричал Бен, перекрывая шум пылесоса. Он ходил кругами за мною с тряпкой для стирания пыли в руках, пока я чистил ковер в гостиной.

— Бен, просто протри пыль, — кричал я в ответ. — Мы опаздываем.

— Отчего ты ведешь себя так нервно?

— Я не нервничаю.

— А делаешь все так, будто точно нервничаешь.

— Просто хочу понравиться Назиру.

— Ты говорил, что уже ему нравишься.

— Просто не хочу перестать ему нравиться.

— Почему можно перестать?

Я выключил пылесос. Тишина оглушала.

— Бен, я прошу. Они придут меньше чем через три часа. Я еще продукты не купил. Картофельное пюре еще не приготовил. Или салат. Уборка продвигается ужасно медленно…

— Ты слишком много времени потратил, делая стрижку. Я тебе говорил, не трать время на отделку.

— Хотелось, чтоб ты выглядел так, будто кто-то заботится о тебе. — Правду говоря, я пробовал оставить волосы как есть, сделав половину стрижки, но Бен и в самом деле выглядел смешно, как детсадовский карапуз, решивший организовать себе прическу с помощью строительных ножниц. Пришлось мне подравнивать, насколько хватало умения. — Пожалуйста, Бен. Иди стирай пыль.

Было 16.29. В любую минуту Эль-Саиды могли позвонить в дверь. А Бен пребывал в состоянии полной потери самообладания из-за того, что волосы, попавшие ему за воротник, кололись.

— Сними рубашку, — сказал я.

— Не поможет. Они у меня на спине.

— Бен! Пожалуйста, делай, как я прошу!

Он надулся. Но рубашку снял.

Я сбегал в ванную, намочил конец полотенца, выжал его, сколько сил хватило, и вернулся с ним в комнату Бена. Тот стоял перед зеркалом в полный рост в одних брюках. Мне были видны все его ребра до единого. Кожа брата была болезненно бледной, как будто он не видел солнца десятилетиями.

— Стой спокойно, — попросил я, кое-как подавив в себе раздражение.

Пустив в ход влажное полотенце, я как мог убрал волосы с плеч и со спины. Плечи у него были в веснушках. В них было что-то детское. Возможно, прозвучит это странно, ведь, чтобы увидеть их, мне пришлось тянуться на цыпочках. Только его голая кожа выглядела совершенно беспомощной.

Зазвонил дверной звонок, сердце мое словно сковало льдом.

— Надень рубашку, — сказал я и побежал открывать. Уже через три шага за порогом комнаты Бена я понял свою промашку. Заглянул обратно в комнату. Бен всовывал одну руку в ту же самую рубашку в волосах.

— Не ту рубашку, Бен. Она вся в волосах. Надень чистую.

— О-о. Ты этого не сказал. Какую?

— Любую. Мне надо встретить гостей.

Назир, Анат и я сидели в гостиной, вели нервный пустой разговор уже минуты три-четыре, когда неуклюже, тяжело ступая, вошел Бен. Как он мог так долго надевать рубашку, я понятия не имею. Плюс к тому, уже войдя, он все еще застегивал пуговицы на ней. Плюс к тому застегивал неправильно. Стороны перепутал на целых две пуговицы.

Меня это озадачило: Бен каждый день одевался самостоятельно и вполне успешно. Должно быть, сказывался стресс. A-а. Еще один плюс, который, по сути, был минусом. На нем была самая немыслимая рубашка за всю историю одежды. Из розово-фиолетовой шотландки. Я даже не знал, что у него есть такая нелепая, не говоря уже о том, почему он ее выбрал. Только ведь он конкретно спросил меня, какую рубашку надеть. И я конкретно позволил ему выбирать самому. Так что я промолчал. Про рубашку, по крайней мере.

— Бен, — произнес я.

— Что? — я уже знал, что ему это не понравится. Я это видел.

— Не очень-то вежливо выходить приветствовать гостей, пока не оденешься до конца.

— Мне всего одна пуговица осталась.

— Зато ты застегнулся неправильно.

— Правда?

Он подхватил рубашку за низ, задрал ее концы как мог высоко и пристально взглянул на пуговицы, выставив белый, как тесто, живот. Я не смел взглянуть, как отнеслись к этому Назир и Анат. Было бы чересчур печально, если бы они сочли, что мой брат жалок. Я понимал: они сочли. Как могли они этого не сделать? Просто я не желал убеждаться в этом.

— Ой, — произнес он. — Ага. Как так получилось? — и он принялся снова расстегивать рубашку.

— Бен! — прикрикнул я громче, чем собирался.

— Что?

— У себя в комнате.

— Хорошо. Хорошо. Прекрасно.

И Бен неуклюже поковылял к себе, явно обиженный.

Я повернулся к Назиру, собираясь извиниться за поведение Бена. Но он, подняв руку, остановил меня.

— Не надо, ничего говорить не надо, — сказал Назир. — Вам незачем извиняться за своего брата. Он такой, какой есть. И старается изо всех сил, я уверен.

— Видимо, так и есть. Обычно он лучше справляется с заботами о себе. По-моему, он нервничает из-за присутствия людей.

В этот момент Бен появился вновь. На этот раз он сильно опередил обычное расписание. Я не мог понять, как ему удалось обернуться так быстро. Рубашка на нем была застегнута правильно, но не заправлена. Я предпочел не заметить этого.

Прическа у него выглядела смехотворно. Парикмахер я был совершенно никудышный.

— Я не нервничаю, — сказал Бен. — Кто нервничает, так это ты. — Он сел на диван так близко ко мне, что наши бедра почти столкнулись. — Расти на самом деле сегодня весь день нервный. Я подумал, что он собрался умирать.

Тягостное молчание.

— Бен смотрел телевизор, — стал объяснять я. — И я был с ним в комнате. Вдруг неожиданно показали кусок записи, когда самолет врезается в одну из башен. Я видел это всего один раз — прямо из своего окна. Вы понимаете, в реальном времени. Когда это происходило в действительности. С тех пор записей этого события я не видел. Я действительно воспринял это тяжело. Поразительно, как долго я не думал об этом. Но стоило вызвать в памяти — и полное потрясение.

— Бедный Рассел, — произнесла Анат.

— Мне, — сказал Назир, — тоже невмоготу смотреть на это, и это никак не связано со мной лично. Это очень печально.

— Да нет, — произнес Бен. — Не в том дело. Он и без того уже нервничал.

— Ладно, — я тут же вскочил на ноги. — Не тороплю вас к столу, но все уже готово. Бен, пойдем, поможешь мне на кухне.

— Хорошо, — кивнул он.

Я стоя смотрел, как он медленно поднимал себя на ноги.

— Я приду, — сказал он.

— Я подожду.

Я не рисковал оставлять Бена одного наедине с гостями. Хотя бы на несколько секунд.

Я пошел следом за братом на кухню.

— Не говори об этом, — прошептал я.

— Почему?

— Просто говори о чем-нибудь другом.

Бен последовал моему совету буквально. Он не только заговорил о чем-то другом, он говорил совсем о другом. Большую часть первой половины ужина.

Чаще всего он говорил о своей стрижке. Прежде всего, как она колется и чешется. Всякий раз я думал, что он возьмется за что-то новое, но какой-нибудь волосок, который миновало мое влажное полотенце, опять щекотал его, и мы возвращались вновь к жалобам на стрижку.

Я так и не решил, от чего неловкости было бы больше: если оборвать его или если дать выговориться. Потом понял, что ответ зависит от того, обидится ли Бен, если я его оборву. И не устроит ли он в ответ на эту обиду сцену.

Я дал ему выговориться.

Анат сидела справа от меня. Стол был маленький и квадратный, с каждой его стороны сидел кто-то из нас, и я никак не мог перестать смотреть направо. Ну, положим, смог бы. Но мне плохо удавались попытки скрыть это. Отчаянно не хотелось сводить с нее глаз. Каждый беглый взгляд — как стакан воды в пустыне. А как завитки ее черных, как смоль, волос увивались вокруг ее лица! Я никогда не видел их иначе как стянутыми сзади. А гладкая хрупкость ее прелестных плеч и рук в платье без рукавов! Как я мог смотреть на что-то другое? Что угодно другое? Но я понимал, что веду себя подозрительно. Но все равно оказывался неловким в своих усилиях перестать. Старался заставить себя сосредоточиться и не смотреть вправо, и лишь обнаруживал, что с тем же успехом можно стараться не думать о слонах. У меня мозг заклинило на неспособности перестать смотреть вправо: едва глянув, я в следующую же секунду понимал, что вновь сделало это.

Когда наконец мне удалось вставить слово, я признался:

— Честно говоря, по-моему, я постриг ужасно. Еще хуже, чем мне тогда казалось. Видно, надо будет отвести его к парикмахеру и поправить, если сумею уговорить Бена согласиться на это.

— Я, наверное, могла бы привести его прическу в порядок, — сказала Анат. — Если Бен согласится. Бен, вы согласитесь?

— Ты, — присоединился я, — не станешь возражать, если Анат тебя пострижет, а?

— Дело не в том, как это выглядит, — сказал он. — Это меня совсем не волнует. Дело в том, как это колется.

И Бен вновь пустился вскачь, в основном повторяя нам все тот же набор жалоб.

Все это время мое сердце сползало по гряде скал так, как катится человек с одного утеса на другой, пока не свалится со всей горы целиком. Анат впервые хорошенько взглянула на то, чем грозило постоянное — и долгое — присутствие Бена рядом. Она ни за что не уйдет с этого ужина с желанием быть со мной. Откуда взяться такому желанию? В наших с ней отношениях столько чересчур нового, и Бен стоит слишком большим потрясением. Какое чудо я мог сотворить, чтобы она пожелала примириться с таким на всю свою жизнь? Как я мог возместить ей такой ущерб?

Я опять прервал Бена:

— Извини, Бен, что перебиваю, но мне нужно сказать кое-что нашим гостям. Что-то вроде… ну, небольшого извинения. Возможно, и не стоило бы, я знаю. Но у меня в последнее время просто бзик какой-то быть совершенно честным. Честнее даже, чем обычно.

Глянул вправо. На нее. Потом посмотрел через стол на Назира. Он заметил. И считал каждый раз.

— Короче, это просто извинение. Большую часть ужина, который мы едим, готовил не я. Мне, наверно, стоило бы постараться приготовить для вас собственный ужин, но я и впрямь мало смыслю в готовке. Как я прикинул, у меня было два выхода. Подать то, что я мог бы гордо назвать едой собственного приготовления. Или подать что-нибудь, что вам понравилось бы. Вот я и прихватил у Бена в универсаме два жареных цыпленка. А блюдо из холодных бобов из их кулинарии. Я приготовил картофельное пюре. Могу гордо заявить об этом. Когда-то я очень часто делал пюре… — я удержался и не дал себе договорить «для моей мамы». На тот случай, чтобы это не расстроило Бена. — Когда жил дома. Так что это единственное блюдо, с которым я справляюсь. И я сделал салат. И слава богу, вы принесли десерт, а то бы и его пришлось покупать в магазине.

— Пюре картофельное было лучшим из всего ужина, — сказала Анат и положила свою ладонь на мою руку. Это была ошибка. Промах. Видимо, ей представлялось это правильным. Видимо, она так долго уговаривала себя ни в коем случае не касаться меня, что в конце концов дотронулась.

Я смотрел, как она с тревогой уставилась на собственную ладонь. Всего и надо-то было убрать ее. Словно ничего и не было.

А она не смогла. Застыла, оставила ладонь, где та была, а потом неловко убрала ее. Будто чувствовала вину за собой. И глянула на отца.

Потом попыталась замять неловкость за разговором.

— Вот. Бен. А вы тоже ходили и выбирали еду?

И я подумал: «О боже милостивый. Не дай ему начать сначала».

— Нет, — ответил Бен, сидя с набитым ртом, — я не хотел.

Я решил не усугублять дело, указывая ему на нарушение этикета.

Конечно же, Бен на этом не остановился.

— Я подумал, что было бы странно заходить в универсам после работы. Понимаете. Потому что… ну… я не знаю. Просто странно. Потому что мне пришлось бы стоять с Расти в очереди в кассу. А там были бы все эти продукты, которые надо упаковывать. Вся эта бакалея. Наша и других людей тоже. И я бы чувствовал, что мне надо все укладывать в пакеты. То есть как я мог просто оставить это там? Хотя я и знал, что на укладке будет Мэтт… Мэтт, это парень, который заступает после того, как я еду домой. Но я никогда раньше не видел, как Мэтт укладывает бакалею. А как я буду смотреть за ним, а он что-то неверное сделает? Укладывать бакалею в пакеты не так-то просто, как вам думается. Не так легко, как кажется. Нужно многое знать. Нельзя укладывать вместе слишком много стеклянных бутылок и банок, не то они могут удариться друг о друга и разбиться. И никаких яиц, никакого хлеба на дно пакета. На дно можно положить фрукты, но только твердые, вроде кокосов, ни в коем случае не мягкие фрукты, вроде бананов. Даже если бананы и не очень зрелые. И все должно быть ровно уложено, а не то людям будет тяжело нести пакет. И он не должен быть слишком тяжелым, не то дно пакета может прорваться. Спорить могу, что вы не знали, сколько всего про это нужно знать.

Свое обращение, как и всю речь, Бен адресовал Анат. Наверно, потому, что знал ее лучше.

— Я не знала, — произнесла та. — Я просто знала, что вы управляетесь с этим очень хорошо. Так все говорят.

— Может, нам следует дать гостям немного поговорить, — сказал я.

— А они хотят этого? — спросил Бен.

— Я не знаю. Давай спросим. Я надеялся, что мы узнаем о них чуть побольше.

— О чем это? — спросил Бен.

Внезапно я понял с тревогой, что борюсь с позывом стукнуть брата. Мое расстройство от разницы между поведением Бена и принятыми нормами общения достигло предела. А ведь на кону стояло так много. Любовь. Моя жизнь. Мое будущее. Счастье. Если б только он сумел произвести хорошее первое впечатление!

Потом я одумался, да еще и укорил себя за то, что так высоко вознес свои ожидания в отношении Бена.

Я был уверен, что внешне это никак не проявилось.

— Я надеялся, что они расскажут нам, откуда они…

— Из Египта, — вставил Бен.

— Я имел в виду поконкретнее. Например, мы из Соединенных Штатов. Но мы еще и из Ниебурга, штат Канзас. И, может, долго ли они там жили. Что побудило их уехать так далеко от родины. Вот что-то такое.

Я-то уже знал. Все это. Я засыпал Анат бесконечными вопросами о ней самой. Когда мы бывали наедине по утрам. Только мне приходилось делать вид, будто ничего такого вовсе не было. Приходилось вести себя так, словно она практически незнакомка.

— Прекрасно, — сказал Бен. — Хорошо.

И мы оба посмотрели на своих гостей. Сразу же стало ясно, что Назир не намеревался говорить. Он сидел, слегка наклонив голову к тарелке, словно бы разделка жареного цыпленка была чем-то вроде хирургической операции, решающей вопрос жизни или смерти.

Судя по небольшому дрожанию его рук, я понимал, что он огорчен. Не понимал, чем конкретно. Но пара соображений имелась.

Потом настал черед Анат говорить без умолку — и нервничать при этом, как Бен. Но услышал я только, что они из Кафр-эд-Даввара и что, когда ее мать умерла, отец захотел уехать, отрешившись от всего. Кроме того, я был полностью отвлечен, гадая, что же конкретно огорчало Назира, как скоро мне предстоит узнать об этом и насколько дурным знамением окажется это для моего будущего.

— Я уберу посуду, — предложила Анат.

— Нет. Ни в коем случае. Вы наша гостья.

— Мне совсем не трудно. Бен мне поможет. Поможете, Бен?

— Ладно, — кивнул Бен.

— Нет, мы с Беном сами…

Анат повернулась и бросила на меня взгляд, как я понял, с особым значением. Вообще-то, это немного ошеломило меня. Я застыл — в ожидании дальнейших указаний.

— Моему отцу захочется выкурить сигару после ужина. Он всегда так делает. Вот я и подумала, у мужчин будет хорошая возможность получше узнать друг друга.

Я осторожно склонил голову. Сообщение получено.

Потом мне пришло в голову, не ухватится ли Бен за возможность оказаться включенным в категорию мужчин. Очевидно, нет, не ухватился.

Назир поднялся и похлопал себя по карману спортивного пиджака, словно бы уверяясь, что торчавшая из него сигара никуда не делась.

— Где у вас такое разрешается? — спросил он. — В самом доме или снаружи?

Мне предстояло выбрать. Назир явно уже обосновался на границе Страны Обиженных. Стоило ли мне просить его не курить в моем доме?

Да. Так я и решил. Я же обещал Анат говорить правду.

— На крыльце будет удобнее, — сказал я. — Пойду попробую отыскать пепельницу. Но я посижу с вами на крыльце.

Я порылся в кухонных ящиках, заранее вполне уверенный, что ничего в них не добуду.

— Бен, — обратился я к наполовину вошедшему на кухню с шатающейся стопкой тарелок в руках брату. — У мамы были пепельницы?

Он остановился, где стоял.

— Пепельницы?

— Неважно.

Я схватил какое-то блюдце.

По пути из кухни я столкнулся с Анат. Задержался, чтобы подольше рассмотреть ее лицо. В первый раз с их прибытия. От этого сердце у меня опять сомлело, но в этом не было никакого жара, ни даже тепла. Холод воспринимался по-доброму, как лед на ожоге. С ней, похоже, все нормально. По ней не скажешь, что она готова была прекратить всю эту затею.

— Мне ждать беды? — прошептал я.

— Ему трудно приспособиться. Пойди поговори с ним. Пожалуйста.

Когда я пришел, Назир сидел в одном из наших плетеных кресел. Прямо, будто аршин проглотил. У него был такой странный инструмент, какой носят курильщики сигар. Их я никогда не понимал. Кончики обрезают, дырочки буравят или еще что. То, что, по моему разумению, производители сигар, наверно, должны делать для своих клиентов. А не заставлять их покупать всякие приспособления.

Я поставил перед ним блюдечко на ограждение крыльца, внезапно устыдившись состояния покраски маминого дома. Краска облупилась. Раньше я и не замечал. Придется как-то отыскать способ обновить дом.

Краем глаза я следил, как Назир поджег кончик сигары неким подобием паяльной лампы. Пыхал и пыхал, пока сигара не взялась, затем с щелчком закрыл огонь.

Потом, когда подправлять и зажигать стало нечего, молчание сделалось еще более неуютным.

Мы сидели в сумерках, следили, как мимо проезжала какая-то машина, как соседка вывела на прогулку своего бассета. Она махнула нам рукой. Словно мы оба на пару жили здесь, и она совершенно не удивилась, увидев нас сидящими вместе на крыльце. Я махнул в ответ. Назир — нет.

Прошла минута, вторая.

После чего я заметил:

— Вы очень неразговорчивы.

Ужасные секунд тридцать или около того я полагал, что отвечать Назир не намерен.

Потом он ответил.

— У вас с моей дочерью немного не так, как я думал. Немного отличается от того, о чем вы мне рассказали.

— Что я вам рассказал? — спросил я. Глупо, в общем-то. Что я осмелился бы рассказать ему о своих чувствах к его дочери?

— Вы сказали, что не испытываете к ней чувств такого рода.

— Нет. Такого я не говорил. Я сказал, что у меня в отношении ее нет никаких бесчестных намерений. И — посмотрите на меня. Взгляните на нас. Я сближаю семьи. Чтобы лучше узнать друг друга. Я верен своему слову.

— Хмм.

Он пыхнул дымом еще несколько раз. Вокруг его головы образовалось облако, похоже, не желавшее ни двигаться, ни рассасываться. От табачного запаха меня слегка подташнивало. Н-да. От чего-то подташнивало. Возможно, я просто винил во всем табак.

— Хорошо, — выговорил Назир. — В этом я вам отказывать не стану.

Надо было набраться смелости, чтобы произнести следующее. Но я набрался.

— Чувствую, последует какое-то «но».

Назир вздохнул.

— Она моя маленькая девочка. Моя единственная семья. Да, само собой, я знал, что она вырастет и встретит кого-то. Что ей захочется обосноваться и завести собственную семью. Да, это я знал. Это я принимаю. Но не могу сказать, что обрадован тем, что этот момент, кажется, настал. У меня такое чувство, будто я теряю свою маленькую девочку.

— Не теряете, — возразил я. — Просто… — а потом все не мог придумать, как выразить это.

— Верно, знаю. Я не теряю свою дочь. Я обретаю вас. — Он повернулся и вперил в меня пугающей силы взгляд. — И его, — прибавил Назир, кивком головы указывая вовнутрь дома. — Он входит в сделку, понимаете ли. А это немного накладно.

Назир не был бы самим самой, если бы не говорил напрямую.

— Понимаю.

— Может, Анат не пожелает такой обузы на всю свою жизнь.

— Может быть. — Я оцепенел, произнося это. Отрешился от всех чувств. Готовый принять что угодно, лишь бы оно помогло снять оцепенение, пусть даже и гильотину. Словно было уже слишком поздно менять собственную судьбу. Кем я был? Простым слюнтяем, пробиравшимся через один из важнейших поворотных моментов в собственной жизни.

— Не поймите превратно. Мне нравится Бен, насколько это возможно. Он добрый парень. И не его вина в том, что с ним случилось. Но ведь вы сами сказали, он может быть невыносимым. Его многое раздражает.

— Вообще-то есть много семей, где существует что-то подобное. Знаете. Что-то… или кто-то… требующий участливого внимания близких. Ужасный родственник жены. Или дети. Множеству людей приходится иметь дело с уже родившимися детьми, когда они встречают кого-то. Так что наш случай не так уж и отличается от этого.

— И отличается, и не отличается, — сказал Назир. — Родственники жены умирают, когда ты все еще довольно молод. Пока у тебя еще впереди есть жизнь. Дети вырастают, чтобы самим себя содержать. Бен же — навсегда. — Довольно долго мы сидели молча. Темнело.

Мне все хотелось зажечь свет на крыльце. Но потом я подумал: «Не надо». И был рад, что не включил. Может, лучше стоило провеять эти мысли без яркого света, вроде того, что полицейские направляют на тебя, когда добиваются правды.

— Бен способен быть более самостоятельным, — сказал я. — У меня много мыслей по этому поводу. — Это было не совсем правдиво. Мысли у меня появились как раз тогда, когда я высказывал их в ответ на прямоту Назира. — Я думал, что он может быть принят в нечто вроде школы или программы, которая поможет ему стать более независимым. И я собираюсь начать обучать его ездить на автобусе на работу и обратно. По-моему, наша мама отказалась от этого чересчур быстро.

— И насколько независимым, по-вашему, он сможет стать? — это была не столько просьба поделиться сведениями, скорее просьба думать реалистичнее.

Сердце у меня упало. Я долго сидел недвижимо, ощущая, как оно уходит вниз.

— По-моему, он способен на большее, чем то, что он делает сейчас.

Назир курил. Я сидел.

Марк вышел из своего дома и прошел вниз по дорожке и обратно непонятно зачем. Меня удивляло, что он даже не счел нужным делать вид, что имелась какая-то причина для его променада.

— Как я понимаю, Бен — веский довод против меня…

— По сути, он относится к обеим сторонам вопроса, — сказал Назир. — С одной стороны, мне ненавистна даже мысль, что моя дочь столько времени будет тратить на его нужды. С другой стороны, это хорошо вас рекомендует. Что на вас можно положиться. Что вы не откажетесь от своей семьи. Молодые в сегодняшней Америке не всегда настолько надежны в этом отношении. Мать стареет — они сплавляют ее в какой-нибудь дом престарелых. Отец заболевает — никто из детей даже не навещает его. «У нас своя собственная жизнь», — говорят они. В них не видно никакой ответственности. В вас по крайней мере заметна ответственность.

— Благодарю. — Потом, еще даже не сообразив, что скажу это, произнес: — А если бы Бена не было? Что бы тогда вы чувствовали в отношении нас с Анат?

Долгая пауза. Словно бы он по-настоящему примерялся к этой новой для себя мысли.

— Это прозвучит ужасно.

Судорога сводила мне желудок в такт его словам.

— Не стесняйтесь.

— С моей стороны это глупо. Но всегда, думая, что моя дочь встретит мужчину, у меня в голове рисовалась картина, как я теперь понимаю, на которой этот мужчина был египтянин. Так что я мог при этом думать, верно? В какую даль надо забраться, чтобы отыскать здесь подходящего для брака мужчину-египтянина? Я не говорю о браке с иноверцем, заметьте, поскольку не настолько уж мы и религиозны. Я не говорю, что настаиваю на браке в традициях ислама. Просто перед моим внутренним взором стоит человек, больше похожий на нас. Сознание — забавная штука, ведь так?

На этот вопрос я предпочел не отвечать.

— Н-да, — произнес он, так и не дождавшись ответа. — Мне представляется, у всех есть свои маленькие предвзятости.

— Полагаю, так, — кивнул я.

— Приношу извинения за свои. Вы для нас много сделали. Вы были добры. Не знаю, зачем я все это высказал.

— Затем, что это — правда?

Назир усердно повыпускал дым, потом сказал:

— Да. Наверное. Поскольку это — правда.

Когда мы вернулись в дом, посуда была вымыта. Сохла на полке рядом с раковиной. Бен сидел на кухонном стуле: велась стрижка его волос. На этот раз — как положено.

— Смотрите! — воскликнул Бен. — Смотрите, что Анат сделала! Куда лучше, чем ты! Она мне всю шею обложила влажными бумажными полотенцами. И смочила волосы, и они пристают к полотенцам и не попадают мне в рубашку. И это меня не душит.

— Следует сначала смачивать волосы? — спросил я у Анат.

— Это облегчает процесс. Может, приготовите кофе или чай, а потом и торт порежете. К тому времени, когда десерт будет готов, и мы тут все закончим.

Я, значит, ходил туда-обратно, принося десертные вилочки, чашки, тарелочки и чистые салфетки, накрывая по второму кругу стол. Назир сидел тихо в гостиной сам по себе. Я прислушивался к тому, о чем болтали Анат с Беном, и думал, что, может быть, он и вправду побудет с ними, пока я слетаю в Нью-Йорк. Со временем.

— Фен есть? — спросила Анат.

Я принес ей тот, что был в маминой ванной.

Потом я сидел в столовой за столом и переживал за трещинки и разногласия между отдельными личностями, пока фен не перестал гудеть и горделиво не появился Бен.

— Совсем не колется! — закричал он, будто это был единственный признак хорошей стрижки.

Только пострижен он был действительно хорошо. Впервые со времени прибытия сюда я смотрел на Бена и думал, что выглядит он ничуть не хуже, чем любой другой в мире брат.

— Бен, — сказал я, — у тебя такой приличный вид.

Потом, минуя Бена, я устремил взгляд в кухню, на Анат. Наши взгляды встретились. И не пожелали расставаться. В них было все. И флирт. И общение. И обещание. И исцеление.

И я подумал: «Она не ушла. Не убежала, испуганно крича, в ночь».

Я подумал: «Это чудо какое-то, черт побери».

10 ноября 2001 года

Анат позвонила мне в два часа ночи. Звонок вырвал меня изо сна. От него стыла кровь. Я только и мог подумать что о какой-то беде в пекарне. Потом еще раз глянул на часы и понял, что так рано она еще и до пекарни не добралась. Что-то случилось дома?

Я схватил телефон.

— Что случилось? У тебя все в порядке?

— Все у меня хорошо, — прозвучало в ответ. Голос ее был мягок. Близок. Нежен. — Понимаю, что разбудила тебя, и понимаю, что напугала. Прости. Просто захотела поговорить с тобой. А твой номер прямо тут, на холодильнике…

— Ты уже в пекарне?

— А я домой так и не поехала. Потому как сообразили, что глупо будет мне ехать до самого нашего дома в восемь-девять часов вечера, а потом обратно до самой пекарни в четыре утра. Так что я устроилась в комнатке наверху. А вот теперь не могу уснуть. Я скучаю по тебе.

Я лежал, не двигаясь, чувствовал, как кровь и все органы во мне быстро оживают, наливаясь теплом.

— Я тоже скучаю по тебе.

Потом долго никто из нас ничего не говорил. И тут меня стукнуло: а ведь мы, возможно, сейчас об одном и том же думаем, о том, что разделяют нас всего две минуты ходьбы.

— Мне надо оставаться здесь, — выговорил я. — Или не надо?

— Я не знаю, — долетел в ответ тихий голосок. Почти шепот. — Тебе надо?

— Сейчас приеду.

Анат встретила меня у кухонной двери пекарни, схватила за руку и повела наверх. Лицо у нее было напряженное и взбудораженное.

— Я только и делала, что волновалась после того, как мы поговорили по телефону. — Не успел я и рта раскрыть, чтобы спросить почему, как она сказала: — Надеюсь, ты не думаешь…

— Нет, — сказал я. — Этого я не думаю.

— Ох. Слава всему святому.

Я сел на край кровати (больше сесть было некуда). Огляделся. Комнатка была маленькая, футов, может, шесть на десять. Ванной видно не было. Наверно, приходилось пользоваться той, что внизу. Одна кровать с тумбочкой и лампой на ней, а рядом стакан для питья и бутылочка воды. По другую сторону кровати небольшой стеллаж из полок, на которых было сложено кое-что из одежды. Это напоминало мне монастырскую келью. Пусть в монастыре мне бывать и не доводилось.

Анат подошла и села рядом со мной, но не слишком близко. Подала мне руку, я взял ее и держал. Сердце мое не колотилось — и не млело. Ему просто было тепло. Очень.

Впервые в жизни я чувствовал себя наполненным теплом до краев.

— Рада, что ты понимаешь, — сказала она. — Я должна оставаться девственницей. Пока не выйду замуж. По крайней мере мне приходится хотя бы в этом идти отцу навстречу. Понимаю, ты, видно, думаешь, что он не узнает. Но я-то буду. Я буду знать.

Я приложил палец к ее губам.

— Это прекрасно.

Она склонилась и поцеловала меня. Нежно. Ласково. Почти неуверенно, но не совсем. Скорее — заботливо. Анат отпрянула, и мы смотрели какое-то время в глаза друг другу, а потом разразились непроизвольным, неудержимым, стеснительным приступом улыбок.

Я любовался ее волосами. Отвел их с ее плеч.

— Я думал, ты больше вообще не захочешь говорить со мной после вчерашнего, — сказал я.

— Зачем ты это говоришь?

— Из-за Бена.

— Ой, нет. Как раз наоборот. Было так приятно смотреть на тебя с ним. Не будь я уже так увлечена тобой, я бы увлеклась после вчерашнего вечера.

— Правда? С ним я хорош? Я как-то не чувствую этого.

— Ты чересчур строг к себе. Ты поправляешь его, когда он того заслуживает. Зато потом, в других случаях, многое ему спускаешь. И ты такой терпеливый. Как хороший родитель. Ты будешь прекрасным отцом.

— Ты думаешь?

— Я знаю. Ты же хочешь детей, правда?

— Обязательно хочу.

— Сколько?

— Всегда думал о двух, — сказал я. А потом добавил: — Но я безумно сговорчивый. — На случай, если у нее были иные замыслы. — А ты? Тебе какое число больше пригодно?

— Двое. Идеальное число. Два. И Бен будет, по-моему, хорошим дядей для двух детишек.

— Ну да, у них будет много общего.

Она рассмеялась. И все на свете стало чудесно.

Все. Даже Бен.

Потом она откинулась на спину, и я лег рядом. Мы вместе смотрели в потолок. По штукатурке потолка расползались трещинки. С ними мне было легче думать про краску на мамином доме. Помню, казалось, что я всегда буду любить эти трещинки. Не потому, что они вынули из моей совести занозу из шелушившейся краски, а потому, что я был так счастлив в ту ночь, когда запоминал их.

Через некоторое время Анат подвинулась поближе и положила голову мне на грудь, прямо около шеи.

Так мы лежали вместе, казалось, минут десять-пятнадцать, а потом она подняла левую руку и глянула на часы.

— Опоздала, — сказала. — Мне надо ставить тесто на пончики.

Я сел. Взял ее за левую руку. Сам посмотрел на часы. Была почти половина пятого. Наши десять-пятнадцать минут в действительности протянулись куда больше двух часов.

— Хорошо, брат, — сказал я. — Идем.

Бен стоял у выхода из гаража, словно поджидал, когда я выведу машину. Хотя я предупреждал, что сегодня мы поедем на автобусе. Хотя я уже стоял у конца подъездной дорожки.

— Зачем?

— Надо показать тебе, что ты на такое способен.

— Так машина же прямо здесь. Ты мог бы просто отвезти меня.

— Зато, если я просто буду возить тебя, ты никогда не поймешь, что способен на это.

— А я не очень-то и думаю, что способен.

Я вздохнул. И пошел туда, где он стоял.

— Ты знаешь, что можешь доехать на работу на автобусе со мной, так? Со мной, предупреждающим, прямо в автобусе, где тебе выходить и все прочее?

— Ага.

— Ну, так это все, что мы и проделаем сегодня. Пошли.

— Зачем?

— Бен. Я сказал — пошли.

Мы вместе прошагали бок о бок два с половиной квартала до автобусной остановки. Я должен был раз за разом замедлять шаг, чтобы идти с ним вровень. Приходилось дышать и осознанно напоминать себе о необходимости щадить его чувства.

Женщина в банном халате выпустила собачку в палисад пописать. Она приветственно махнула рукой, словно мы были давешними, но пропавшими друзьями.

— Привет, Бен! — выкрикнула она. — Привет, Расти! С возвращением домой, Расти!

Я махнул в ответ, но промолчал.

Бен же откликнулся:

— Доброе утро, миссис Гивингтон.

— Куда это вы оба отправились в такую рань?

Бен ответил:

— Мой брат учит меня ездить на работу на автобусе.

Женщина помрачнела лицом.

— Ох, — произнесла она. — Что тут скажешь. Удачи вам.

Я понимал: вся вселенная желала, чтобы я увидел в том знамение.

Только я отказывался видеть.

— Вы, значит, здесь каждое утро? — спросил я водителя, помогая Бену отсчитывать мелочь, которую перед этим ему вручил.

— Прошу прощения?

— Вы каждое утро на этом маршруте и в это время?

Вопрос, похоже, смущал его, а то и вызывал подозрение.

— Пять дней в неделю, — сообщил он.

— Завтра вы здесь будете?

— Должен бы.

— Отлично. Завтра я приведу своего брата сюда, на автобусную остановку, но в автобус с ним не сяду. Буду признателен, если вы напомните ему выйти на Риджвуд.

— Завтра, возможно, еще слишком рано, — встрял Бен, потянув меня за рукав. Двигатель взревел, когда водитель начал движение, и Бен говорил громко, чтобы его было слышно за этим шумом. — Что, если забуду до завтра про Риджвуд?

— Я буду стоять на автобусной остановке. Я тебе напомню.

— A-а. Хорошо.

Я подвел Бена к креслу с правой стороны и через проход от водителя.

— Всегда садись точно здесь, — сказал я. — Так, чтобы видеть водителя и слышать, что он тебе говорит.

— А если кто-то другой уже сидит там?

— Тогда просто садись как можно ближе к водителю.

— A-а. Хорошо. Хотя, по-моему, завтра все равно слишком рано.

— Давай-ка сосредоточимся на сегодня.

— A-а. Хорошо.

Мы вышли на Риджвуд, и я на минуту остановился, чтобы дать Бену сориентироваться. Было всего около половины седьмого.

— Видишь, где ты?

— Нет.

— Что значит — нет? Как можешь ты не видеть, где ты находишься?

— Ну. Я вижу то, что вокруг меня. Но я не знаю, где нахожусь.

— Ты всего в двух кварталах от рынка.

— Но я же не знаю, где он.

— Бен, ты живешь в этом городе всю свою жизнь.

— Не кричи на меня, дружище. Я иногда путаюсь. — Вообще-то я на него не кричал, однако говорил очень нетерпеливо, и это сказывалось.

— Извини. Просто постой минутку и посмотри, где ты.

— Хорошо.

— Ты выходишь из автобуса…

— Я вышел.

— Я это знаю, Бен. Просто слушай. И идешь налево. Ты знаешь, куда это налево, верно?

— Иногда.

Я просто выждал минуту, стараясь обрести терпение, которое произвело такое хорошее впечатление на Анат.

— Давай тогда попробуем так. Видишь тот зоомагазин?

— Ага.

— Поворачивай к зоомагазину и иди до угла.

— А ты разве не идешь со мной?

— Да, я иду с тобой.

— Тогда зачем ты мне это рассказываешь? Почему мне нельзя просто идти за тобой?

— Я стараюсь научить тебя, что делать завтра.

— По-моему, завтра — это очень рано.

— Ну да, — сказал я. И пошагал, а он — за мной. — Я начинаю понимать твою точку зрения на это.

— Как вы поздно, — произнесла Анат. — Я уже стала беспокоиться за вас. Думала, не придете.

Было двадцать минут восьмого. И у нее были покупатели. Целых трое. Так что нам пришлось говорить по-другому. Иным тоном. Словно бы ни за одним из наших слов нет никакой подоплеки. Словно мы друг для друга ничто. Словно бы она всего-навсего подтрунивала над привычкой постоянного покупателя.

Откровенно: не думаю, что у нас хорошо получалось. По-моему, после того, что происходило между нами по утрам, обратной дороги не было.

Оглядываясь, я видел, как все три покупателя глазели на нас. От нас, должно быть, исходила энергия, которая липла к ним. Они, видимо, ощущали переизбыток наших чувств.

— Сегодня был первый день моих попыток научить Бена добираться до работы на автобусе. Вот и пришлось самому дожидаться автобуса. Чтоб вернуться обратно. А потом пришлось выйти на Уитли и прошагать четыре квартала. Процедура не из скоростных.

— Как у Бена получается?

— Плохо. Но я намерен держаться своей цели.

— Хорошо. Что ж… — и с этим «что ж» испарились все наши возможности. Мы добрались до конца привязи, как пара собак на цепи. Все, на что теперь мы были способны, это рваться изо всех сил, пока не задохнемся. Или признать свою ограниченность. — Что будет угодно?

— Хворост с корицей, — буркнул я. И полез в карман джинсов вытащить несколько сложенных купюр.

Я видел, как Анат было покачала головой, но остановил ее взглядом. Мне нужно было заплатить за хворост с корицей. Это был первый раз, когда другие покупатели опередили меня с приходом в пекарню. И пусть это окажется первым разом, когда я заплатил за выпечку. Иначе это произвело бы дурное впечатление.

Анат взяла мои деньги, пробила чек на кассе. Дала мне сдачу. Кончики ее пальцев слегла скользнули по моей ладони. Возможно, не без умысла. Не считая этого, вся остальная сцена представилась мне глубоко гнетущей.

Ощущение было такое, будто мы расплачивались за наше запальчивое утро.

Вдруг оказалось, что нам есть что скрывать.

Я ел хворост с корицей, пил кофе и смотрел, как она без дела слоняется по кухне минут десять-пятнадцать. И очень часто ловил на себе ее взгляды.

Потом, махнув рукой на прощанье, прошагал почти две мили обратно к дому, надеясь хоть немного нагнать упущенный мною сон.

Звонок в дверь вырвал меня из сна. Я уже глубоко погрузился в быстрый сон, мне уже виделось нечто темное, извилистое и немного тревожное. И звук был такой, будто у меня под кроватью взрывается бомба. Вскочив на ноги, я стоял возле кровати, совсем не помня, как забрался на нее. Сердце колотилось до того сильно, что я уж стал волноваться, как бы это не стало опасно для моего здоровья.

Взглянул на часы возле маминой кровати. Десять тридцать. Слишком рано для Анат.

Надел рубашку, как мог пригладил пальцами волосы. Звонок раздался снова, прежде чем я добрался до входа.

— Иду со всех ног, — обращался я к двери, стараясь не выдать голосом злости.

Широко распахнул дверь.

За нею стояла моя соседка, миссис Джесперс. Мама Марка. Вид у нее был такой, словно она долго плакала.

— Ой, голубок, у меня плохие вести, — заговорила она. — Марк хотел поведать их тебе, но я сказала: «Нет, позволь мне». Потому как вы с ним что-то не очень ладите. Короче, сядь. Тебе лучше выслушать сидя.

— Что-то случилось с Беном?

— Нет, не с Беном, голубок, садись.

Она упрямо прошла в дом. Просто обошла меня кругом и уселась на диван в гостиной. Затем похлопала ладонью по дивану рядом с собой. Только мне не хотелось сидеть.

— Мне и так хорошо, — сказал я. — Выкладывайте.

— Это Винс, голубок.

Я, должно быть, еще не совсем проснулся. Потому как сразу и не сообразил, что среди моих знакомых есть кто-то по имени Винс.

— Винс?

— Винс Бак. Я только что говорила с его матерью. Ох, боже милостивый, она в полном расстройстве. Этим утром она уже из дому выходила, к мужу в больницу направлялась, ведь муж-то ее, отец Винса, только перенес четырехкратное шунтирование. Вчера! И она только к двери подходила, как увидела их. Поднимаются к ней по дорожке. Двое военных в форме, которых послали сообщить ей. Она сказала, что сразу догадалась, военные еще и слова произнести не успели. Сказала, что коленки у нее подломились, и она кувырнулась со своего крыльца через три каменных ступени. Здорово расшиблась.

Вспомнив об этом, миссис Джесперс опять стала плакать. Я извинился, отыскал в телегостиной коробку салфеток и вернулся к ней с ними. Долго держал коробку перед нею, пока она не подняла голову и увидела, что я ей предлагаю.

— Ох, спасибо, голубок. — Взяла у меня салфетки, выхватила одну и аккуратно промокнула под глазами, не размазав косметики.

Я смотрел на нее и думал, отчего, когда предлагаешь плачущим салфетки, они всегда глаза промокают. Никогда не высмаркиваются. Я-то всегда считал, что выделения из носа существеннее. Однако, возможно, нас волнует только то, что на виду. Я, наверно, уже известен своими несвязными мыслями во время острых переживаний. Как будто нынче были какие-то другие времена.

— Она говорит, что даже не спрашивала, зачем они пришли, потому что поняла. Только лишь спросила: «Где это случилось и как?» Они сказали, что их часть стояла на охране этой тюрьмы в Кандагаре… О господи, голубок, как же это тяжело! Теперь еще она должна в больницу идти и спрашивать врачей, сможет ли, по их мнению, ее муж перенести плохие вести, а потом еще и сообщить их в надежде, что это его не убьет. Можно ли вообразить что-либо горестнее этого?

В мозгу у меня быстренько пронеслись картинки рухнувших башен и матерей, умирающих вдруг в расцвете лет. Будь по-вашему, не просто каких-то пожилых матерей. Моей матери. Такие известия могли соперничать по величине горести.

Плюс, ведь убитым мог бы оказаться и Ларри, муж и отец троих малышей. Однако, как ни крути, а весть была весьма трагичная.

— Очень горестно это, — сказал я, не желая играть в игры по измерению горя.

— Я так и знала, что тебе захочется узнать, вы ж на моих глазах оба в школу вместе ходили и вообще. И Бен. Тебе придется самому известить Бена, ладно? Они вдвоем были очень дружны. Винс был внимателен к Бену. Внимательнее, чем большинство. Он и Ларри даже заходили после того, как твоя мать умерла, просто посмотреть, как у Бена идут дела.

Всего на какой-то краткий миг меня утешила мысль, что все это видится мне лишь в дурном сне.

Потом, потерпев крах с теорией о сновидении, я будто крутился на угольях, оценивая то, что чувствовал. Чувствовал же, несомненно, стыд. Да, в первые восемнадцать лет моей жизни в ней присутствовали и Винс, и Ларри, и Пол. Вот только знал ли я их? И знали ли они меня? Или были всего лишь незнакомцами, обитавшими на том же самом островке недвижимости? Я не говорю, будто мне все равно. Мне бы очень и очень хотелось, чтобы Винс вернулся из Афганистана целым и невредимым. А не в обернутом флагом гробу. Но это не было тяжкой личной утратой. Он был просто парнем, которого я знал. Но не по-настоящему. Я очень соболезную его семье, но лишь чуть-чуть — себе самому.

— Спасибо, что известили меня, — сказал я. — Я расскажу Бену.

— Я думала, может, как раз такое тебе и надо услышать. Понимаешь. Чтоб ты смог… вроде как… — я почувствовал, как из ее слов виднеется подтекст. Тяжелая тема. И чувствовал: он все сильнее. — Пересмотреть кое-какие свои привязанности.

Счастье, что в тот момент я еще не понимал, о чем это она.

— Мои привязанности?

— Ты должен тщательнее выбирать, кого пускать к себе в дом, Расти. В свою жизнь. Ты понимаешь. Не всякий в друзья-то годится.

И тут я понял.

Я склонился немного, чтобы мое лицо сблизилось с ее.

— Пошли вон, — произнес я, не повышая голоса. Этого не требовалось. Слова эти сами собой выразили очень многое.

Она отпрянула, будто я влепил ей пощечину.

— Прошу прощения?

— Пошли вон. Какая часть из «пошли вон» вам не понятна?

Она вспорхнула с моего дивана и практически побежала к двери.

— Марк был прав, — выговорила, остановившись, уже взявшись рукой за дверную ручку. — Он с самого начала был прав. Говорил, что ты докатился до откровенного антиамериканства, а я не слушала, зато теперь своими глазами убедилась. Привязаться к этим арабам, предпочесть их порядочным людям, которых ты всю жизнь знал.

— Вы еще не пошли вон.

На этот раз она ушла.

Дверь за нею осталась открытой, в дом занесло порыв холодного воздуха. Я закрыл дверь и какое-то время стоял, упершись в нее лбом.

— Вот, значит, где Марк этого набрался, — произнес я вслух, обращаясь к пустой комнате.

Пошел обратно к маминой спальне. Я не думал, что, может, сумею еще поспать, а хотел принять душ. Это было необходимо. Такое чувство возникло, что нужно соскоблить с себя воззрения на мир миссис Джесперс. Будто какие-то из них налипли на меня и, если не помыться, они могли бы занести в меня заразу. Я чувствовал на себе грязь.

Я еще не успел дойти, как услышал, как звонит на тумбочке у кровати мой мобильник. Войдя в спальню, я уставился на него, пропустив еще два звонка. Прикидывая, станет ли мне от этого больно. Было ощущение, будто телефону хотелось, чтобы мне стало больно.

Сделав еще два шага, я взял телефон. Звонила Анат.

— Привет, — сказал я, и все утренние тяготы спали с меня. — Это ты.

— Ой, Рассел, — произнесла она. И в этом не было ничего хорошего. Очень уж нехорошо прозвучало это «Ой, Рассел».

— Что? Что стряслось?

— Мой отец очень расстроен. Я его таким расстроенным никогда не видела, а я видела, как он может расстраиваться. Кто-то позвонил ему и рассказал, что видел, как ты приходил в два часа ночи и что твоя машина простояла здесь до половины пятого.

— Подожди, — сказал я. — Подожди. Мне надо сесть.

Я плюхнулся на кровать. Довольно сильно, даже чуточку подпрыгнул. Что мог бы проделать и во время разговора с нею. Только мне нужно было, чтобы Анат помолчала минутку. Мне нужно было, чтобы мир перестал поливать меня ливнем дурных вестей.

Ни с того ни с сего воображение вдруг нарисовало картину, будто те два самолета врезались в башни с такой силой, что весь мир или, по крайней мере, нашу страну слегка сбили с оси. И что мы до сих пор никак не можем обрести равновесие. Такое чувство, будто с сегодняшнего утра все пошло наперекосяк. Кроме Анат. А теперь еще и это находилось в опасности.

— Кто ему звонил?

— Я не знаю. И он не знает. Кто-то взял и позвонил, чтобы сказать ему это. Такие имени своего не называют.

— И он поверил этому? Услышав от какого-то безымянного незнакомца?

— Рассел. Это правда.

— А-а, — опомнился я. — Верно.

— Он спросил меня. По-моему, ему хотелось не верить этому, но он приехал в пекарню и просто спросил меня, глядя прямо в лицо: «Это правда?» Может быть, мне следовало солгать. Но я никогда не лгала отцу. Ну. О чем-то важном. Детские враки могли быть, когда я была моложе.

— Ты сказала ему, что ничего не было?

— Разумеется, сказала. И, по-моему, он мне верит. Надеюсь, что так. Только где-то в глубине души он должен сомневаться. Плюс наше ничего и его ничего — две очень разные вещи, Рассел. В его культуре… в нашей культуре, если мужчина и женщина остаются наедине в спальне посреди ночи, это очень и очень что-то. Чем бы они ни занимались.

— Я поговорю с ним.

— Нет! — она буквально выкрикнула это. Я даже подпрыгнул. — Не надо, ты должен оставить его. Предоставь это времени. Это главное, почему я позвонила: предупредить, чтобы ты держался от него подальше. Даже я не пыталась бы говорить с ним сейчас. Пока он не успокоится. Если понадоблюсь, я буду в пекарне. В комнатке наверху. Некоторое время домой я ездить не буду. Если ты захочешь заглянуть. Только не приходи, когда он поблизости.

Голова поплыла. Я вжался лбом в ладонь. Крепко. Словно мог физически утихомирить свои мысли. Не соображая, о чем спросить прежде всего.

— Ты боишься его? Он побьет тебя?

— Да. И нет. Да, я его боюсь. Нет, он меня и пальцем не тронет. Но прямо сейчас я не могу быть рядом с ним. У меня, знаешь ли, тоже нрав есть. И он у меня — от него. Мы оба наговорили такого, чего назад уже не взять. Мне нужно держаться подальше, пока все не уляжется.

Кстати, об «уляжется»… Я считал каждый вдох. Старался сделать их поглубже.

— Мне так жаль! — выговорил я.

— Не надо. Пожалуйста. Эта затея была до самой мелкой мелочи такой же моею, как и твоей.

— Я какое-то время совсем не должен приходить к тебе?

— Приходить можешь, но только в мои дни. Когда его здесь нет.

Я еще немного подышал. Хотелось задать с десяток вопросов о нашем будущем. Если оно и впрямь у нас еще было. Но я боялся: вдруг, если я спрошу, она возьмет да и ответит на них. Решил следовать ее инструкциям и дать всему улечься.

— У меня покупатель, — сообщила Анат. — Поговорим, как только смогу.

И она отключилась. Я даже попрощаться не успел.

— Ты плохо выглядишь, — сказал Бен. — Вид такой, будто тебя в самом деле что-то гложет.

— Пойдем со мной. Мне надо сообщить тебе кое-какие вести. — Мы стояли рядом за раздвижными дверями Герсонова рынка. Настолько близко, что, пока мы говорили, двери держались открытыми.

— Плохие вести?

— Ну да. Достаточно плохие. Только все равно — обращай внимание, куда мы идем. Хорошо? Остановка автобуса в той стороне. Смотри в ту сторону. И… видишь светофор? Ты идешь до угла, где этот светофор.

— Хорошо. Но, по-моему, завтра…

— Так. Знаю. Слишком скоро. Я вовсе не прошу тебя проделать это самому завтра. Только все равно — обращай внимание, ладно?

Мы пошли.

— Что за вести? — спросил он, силясь поспевать за мной.

Я был слишком возбужден, чтобы примерять свой шаг под его. Вот и уходил постоянно вперед. Остановился на углу и ждал, когда он меня догонит.

— Видимо, это может подождать, пока мы вернемся домой. — Наверно, не стоит сообщать Бену плохие новости на людях. А вдруг он в упадет обморок или его охватит приступ гнева прямо посреди Коннер-авеню?

— Нет, ты должен мне рассказать, — сказал он. — Не то меня страх будет слишком долго разбирать.

— Ага. Ладно. Но сначала… видишь, где тебе надо будет повернуть?

— Нет.

— Ты не знаешь, где автобусная остановка?

— Нет.

— Она справа.

— Справа.

— Вон там.

— A-а. Там. Хорошо. Мне видно зоомагазин. Идти до зоомагазина, верно? Что за плохие вести?

Я зашагал дальше.

— Это о Винсе. Винсе Баке. Его убили в Афганистане. — Никакого отклика. Оглянувшись через плечо, я увидел, что Бен отстал на добрых шесть шагов.

— Ты не мог бы помедленнее, дружище?

— Извини. — Я остановился, поджидая его. — Ты слышал, что я сказал?

— Ага. Винс. Что такое Афганистан?

— Страна, где мы ведем войну.

— А-а.

— Ты понимаешь, что значит, когда кого-то убивают?

— Думаю, это значит, что больше я их не увижу.

— Точно. Именно это оно и значит.

— Мне нравится Винс.

— Да-а. Мне тоже. Готов прошагать еще немного?

На этот раз я старался идти помедленнее. Мы дошагали — более-менее вместе — до угла.

— Зоомагазин там, остановка автобуса здесь, — напомнил я, указывая. — Это очень легко.

— Ну так. Я же просто шел за тобой следом.

— Но ведь мы говорили, куда надо идти. Куда тебе надо идти, когда ты выйдешь с рынка?

— Я не помню.

— До светофора.

— Светофор! Правильно!

— Потом куда?

— Я не помню.

— Как ты можешь не помнить? Ты же любишь животных, верно?

— A-а! Зоомагазин!

— Точно. Теперь. Еще раз. Куда идти, когда ты вышел из рынка?

Безответно. Мы простояли на углу добрую минуту. Ну, не добрую минуту. Но — минуту. Бен так и не ответил.

Я, вздохнув, пошагал к автобусной остановке, а он — следом за мной.

Мы сидели, прислонившись спинами к прохладной скамейке на фоне рекламы похоронного бюро. Смотрели в сторону прибытия автобуса. На тот случай, если автобус появится. Когда-нибудь.

Бен заговорил первым:

— Ты злишься на меня, дружище?

— Нет.

— A-а. Хорошо.

— Но я и в покое тебя не оставлю, учти. Мы продолжим учиться этому.

— А-а, — произнес Бен.

И это прозвучало менее оптимистично, чем его предыдущее «а-а».

22 ноября 2001 года

Было это двенадцать несчастных дней спустя, в 7:05 утра, когда мне позвонили и сообщили, что Бен вовремя не появился на работе. Я стоял у стойки Анат, выбирая себе пончик в сахарной пудре. И умирая тысячью смертей. Судя по выражению ее лица, она умирала примерно в том же количестве.

Мобильник заголосил у меня в кармане. Я выудил его и узнал номер Герсонова рынка. И понял: не жди ничего хорошего. Но, говоря совершенно откровенно, я уже никаких добрых вестей и не ждал. Просто притаился, насколько сумел, и дожидался дурных вестей, которые, по моему мнению, ко мне выстроились в очередь.

Анат выжидательно глянула на меня. Думаю, заметила мою тревогу.

Мы были одни в кафетерии. Однако, хотя мы никогда этого и не обсуждали, все же оба тешились представлением, будто Назир следит за нами или установил за нами надзор. Мы вели себя хорошо. Преувеличенно напоказ. Отсюда и множество смертей.

— С Беном сложности? — спросил я, даже не поздоровавшись.

Звонил Маккаскилл:

— Думаю, так и есть. Его здесь нет. Он опаздывает на двадцать минут. И вы же знаете Бена, Бен никогда не опаздывает. Думаю, он, возможно, забыл выйти из автобуса.

— Не думаю. У него записка для водителя автобуса с просьбой напомнить, что надо выйти на Риджвуд.

— Возможно, он забыл показать ее водителю.

— Нет, этот водитель его знает. Я специально узнал, что именно этот водитель будет сегодня. Он теперь знает Бена. Он бы спросил. Должно быть, он вышел из автобуса и пошел не в ту сторону. Я нарисовал ему карту, только…

— Мне известно только, что его тут нет. Мы все слегка озабочены.

— Сожалею. Я поеду и поищу его. Прямо сейчас. И с этих пор я стану привозить его, а упражняться на автобусе мы будем по пути домой. Я знаю, как вам нужно, чтобы Бен приезжал вовремя.

— Не в том дело, — сказал Маккаскилл. — Нас не это волнует. Мы переживаем за Бена.

Пауза, во время которой меня будто просветило. Это толкало меня быстренько прервать разговор, пока он еще чего-нибудь не сказал. Пауза давала понять, что он собирается с силами, чтобы сказать еще больше. Только мои рефлексы меня подвели.

Маккаскилл сказал еще кое-что.

— Знаете, ваша мама пробовала это. И никогда не получалось.

— Это я знаю. Просто я думал, может, она отказалась слишком скоро.

— Она старалась ужасно долго.

Я глубоко вздохнул, отведя телефон в сторону, чтоб не было слышно. Посмотрел на Анат, поймав ее обеспокоенный взгляд. Прикрыл телефон рукой.

— Придется идти его искать. — Уже произнося это, понял, что не скажу ей ничего нового, о чем она еще не догадалась. Убрал ладонь от телефона и вернулся к разговору с Маккаскиллом.

— Дайте мне на это чуть побольше времени, — сказал я.

— Наверное, вам виднее. Наверное, вам известно лучше всех. Я просто хочу убедиться, чтоб вы знали… — я оборвал его. Я устал знать все без разбора. Всем хотелось, чтоб я знал всякую всячину. Все то, не зная чего, я был бы счастливее. — Я должен ехать искать Бена. Я еще позвоню. — И я отключил телефон.

Вздохнул. Посмотрел Анат прямо в глаза. И так, глаза в глаза — мы застыли, казалось, надолго.

Потом я произнес:

— Наверно, этот пончик в сахарной пудре я возьму с собой.

Я колесил до двадцати минут восьмого, роняя сахарную пудру себе на джинсы и на водительское сиденье. Я едва не въехал в знак остановки, стряхивая эту самую пудру с колен. Едва не протаранил припаркованный «Лексус», вытягивая шею, чтобы рассмотреть мужчину, оказавшегося не Беном.

Наконец просто повезло: я его увидел. На заднем сиденье какого-то универсала, когда тот ехал мимо в обратную сторону. Я крутанул опасный разворот и поехал за этой машиной. Неудивительно, что моя погоня привела меня на стоянку Герсонова рынка. Припарковавшись сразу за универсалом, я выскочил из машины, оставив двигатель работающим.

Бен только-только открывал дверцу. Распутывал свои бесконечные ноги.

Он поднял на меня взгляд. Сказал:

— Привет, дружище. Не злись.

— Бен, что случилось?

— Я не знаю.

Я глянул на водителя, уже вышедшего из универсала. Старик, лет, может, восьмидесяти. Лицо вроде было знакомым, но только так, как бывает в маленьких городках. Он явно не был новичком в этих окрестностях. Мы росли где-то поблизости от него. Жена его осталась сидеть в машине.

— Мы подобрали его на Рэндалл, — сообщил старик.

— Рэндалл?!

— Ну да. Он был в добрых полутора милях от работы. Сначала мы заметили его, но проехали мимо. Но потом мы объехали квартал. Моя жена сказала: «Бену уже пора быть на работе. Что это Бен болтается тут совсем один?» Тогда мы еще вернулись, остановились и спросили, куда он направляется. «На Герсонов рынок», — говорит. Но шел-то он как раз в противоположную сторону.

Я посмотрел на Бена, но было уже поздно. Только и успел увидеть его спину, скрывавшуюся за автоматическими дверями рынка.

— Что ж, признателен вам за помощь. Спасибо, что вы остановились ради него.

— Знаете, ваша мама пробовала научить его ездить на автобусе. Ничего не получилось.

Маленькие городки. Меня просто с головой захлестнула волна тоски по Нью-Йорку, где человек, предлагающий вам помощь, почти гарантированно не осведомлен о полной истории вашей семьи.

— Еще раз спасибо, — сказал я и поспешил вслед за Беном.

Он был уже на своем посту, укладывал товары в пакеты.

— Не злись на меня, дружище, — произнес он.

— Я на тебя не злюсь. Просто собирался посмотреть, нет ли на твоей работе кого-нибудь, кто смог бы проводить тебя к остановке.

— Я смогу проводить, — сказала кассирша. На вид ей было лет пятнадцать: скобки на зубах, прыщавая кожа. — У меня перерыв примерно в то время, когда ему уходить.

— Спасибо. Вы и вправду поможете. Бен, не забудь водителю показать записку.

— Хорошо. Только сейчас мне надо думать о работе. Я опоздал. А чтобы уложить бакалею, столько всего надо. Больше, чем ты думаешь.

Я на миг прирос к полу, застыл на месте. Потом глянул на кассиршу, застенчиво улыбавшуюся мне. Как будто та считала меня витающим в облаках.

— Пока, Расти, — сказала она.

Поправлять ее было пустой тратой времени. Я просто поехал обратно к маминому дому.

Из дома я вышел в половине четвертого и направился к автобусной остановке. Три автобуса проехали. Бена не было ни в одном из них.

Часов в шесть, после почти двухчасовых разъездов в поисках брата, я вернулся домой проверить автоответчик. На тот случай, если кто-то звонил, уведомить, что Бен у них или что его видели.

Заметил мигающий красный огонек: получено сообщение, — и взмолился, чтобы новость для разнообразия оказалась доброй.

Включил запись. Разобрать сообщение было трудно. Кто-то звонил из набитого народом помещения. Словно с вечеринки или из бара. Парень. Имя я не разобрал.

«Просто хочу поставить тебя в известность: Бен у нас. Нашли его шатающимся у железной дороги, в нескольких милях от города. Вот и взяли его с собой на похороны. Я собирался отвезти его домой сразу после, но Марк сказал, пусть идет с нами. У Бена все в порядке. Все друзья отправились напиться. Ты понимаешь, помянуть Винса. Короче, я позабочусь, чтобы Бен верняк вечером попал домой. Сам его привезу».

Щелк.

— От дерьмо! — вслух выразился я.

Потом набрал телефонный номер звонившего… кто бы он ни был… и тот ответил.

— Да-а? — услышал я. И тот же шорох от шума вокруг. Голоса и звяканье бутылок и бокалов, которое ни с чем не спутаешь.

— Еще раз, кто говорит?

— Расти?

— Ну да. С кем я говорю?

— Это Крис, чел. Крис Керрикер. Ты ж знаешь. Из класса? Ниебургская средняя?

— A-а, Крис. Точно. Я по сообщению твоего имени не разобрал.

— Ну да, тут шумновато, чел.

— Что за похороны были?

— Винса, чел. Его похоронили сегодня. Полные военные похороны на закате, понимаешь, с ружейным салютом, флаг сложили и матери его отдали. Все девять ярдов.

Точно. Винс. Я даже не знал, что тело привезли домой.

— Мне никто не сказал, что похороны Винса сегодня были. Я бы хотел пойти.

Долгое, мерзкое молчание. Отягощенное чем-то.

— Жаль, чел.

Только ему не было жаль. Ну, может быть, сейчас. Не знаю. Но было ясно по тому, как он выговорил, что я не попал в список приглашенных не случайно.

Если только я не вел себя как параноик. Выискивая что-то между строк.

Нет. Я не был параноиком. Что слышал, то там и было.

— Погоди… а где происходили похороны? Где-то рядом?

— Форт-Скотт.

— Форт-Скотт? — вскричал я. — Это ж сотня миль отсюда!

— Не потянет, чел. Шестьдесят. Шестьдесят пять максимум. Мы одолели это за сорок пять минут, когда за рулем Марк сидел, но он работал, как зверь.

«Великолепно, — подумал я. — Полный порядок: увезли Бена за шестьдесят пять миль из города, потому что Марк водит, как маньяк. Превосходно. Только теперь это уже не имеет значения».

— Как Бен пережил ружейный салют?

— Испугался до невозможности. Но теперь все с ним нормально.

— Послушай, Крис. Это недопустимо. Я еду забрать Бена. Я не хочу, чтобы Бен пил. Вы вернулись в город?

— Ну да. Вернулись. Но он и не пьет, чел. Он просто с нами.

— Марк там?

— Ну да. Марк тут. Все тут.

— Просто скажи мне, где вы. Я приеду и заберу Бена.

— Не надо, пусть останется, чел. Он знал Винса. Это вроде еще одних поминок, личных. Только для нас, парней. Мы поминаем Винса. Бен хочет участвовать в этом. Он хорошо проводит время. Это его жизнь, чел. Пусть поживет.

Это ударило ниже пояса. Потому как в том-то и весь замысел. Цель.

— Крис, я…

— Я не дам ему напиться в стельку, чел. Но позволь ему быть с нами. Винс был нам братом. Так братья и поступают.

Мне было виднее. Где-то внутри меня очень четко обрисовалось местечко, откуда мне было виднее.

Однако сказал я лишь следующее:

— Хорошо, но никакой выпивки. И не слишком поздно.

К восьми часам я понимал, что все пошло наперекосяк. Я ожидал, что Бен переступит порог дома к 7:58. Так, чтобы лечь спать в восемь. Ни на миг раньше. Ни на миг позже.

Я сидел у окна, туманя стекло своим дыханием. Вглядываясь в темноту. Всякий раз, заслышав двигатель машины, я распрямлялся. Но машина каждый раз проезжала, не останавливаясь.

В половине девятого я опять позвонил Крису на мобильный. И после этого звонил каждые десять минут.

И все время попадал лишь на его голосовую почту.

Около одиннадцати затрещал телефон. Я схватил трубку с первого же прозвона.

— Бен?

— Бена с тобой нет? Где же Бен?

Анат.

— О. Привет. Он гуляет тут с одними ребятами.

— Я и не знала, чтобы Бен когда-нибудь гулял с какими-то ребятами.

— Я тоже не знал.

Долгое молчание. У меня не было ясности, о чем можно было ей рассказать. Я не хотел говорить о Бене. Не хотел даже, чтобы вообще был какой-то Бен, о котором стоило говорить. Я говорил по телефону с Анат. У меня были собственные нужды. Моя собственная жизнь. Я уже устал быть постоянно ответственным за Бена.

— Куда они поехали? — спросила она.

— Если честно, я не позволял ему уходить. Совсем. Пошел встретить его на остановке, но он, должно быть, сел не в тот автобус или еще что. Не знаю, что он учудил. Но один парень, которого я знаю по средней школе, подобрал его где-то на железнодорожных путях. Они всей толпой отправились пить и поминать одного нашего приятеля, которого убили в Афганистане.

— Винса, да. Винса. Я слышала. Его хоронили сегодня. Далеко, в Форт-Скотте. Ты мне не рассказывал, что он был твоим приятелем.

— Разве нет? Я думал, что рассказывал. Столько всего происходит.

— Ты волнуешься за Бена?

— В данный момент уже близок к безумству. Крис обещал не давать Бену никакого спиртного. Но уже одиннадцать часов. Могу себе представить, что творится с Беном, если он пропустил время ложиться спать. Он пунктуален до фанатизма.

— Может быть, такой момент ему выпал. Домой его привезут. Если понадобится его отрезвить, ты это сделаешь. Жизнь пойдет дальше.

Я смотрел в окно в ожидании того, когда сознание переварит ее последние слова. Неужто жизни и в самом деле достаточно известно, чтобы она шла дальше? Даже после всего этого? Есть ли вообще жизнь после осуждения Назира? Одолеем ли мы это когда-нибудь? Будем вспоминать это и смеяться? Или по крайней мере не плакать? Никак не мог заставить себя спросить, думала ли она когда-нибудь о том, чтобы выйти за меня вопреки желаниям отца, а то и без его благословения. Ничего себе вопросик женщине, которую знаешь чуть больше двух месяцев.

— Ты куда подевался? — спросила Анат. Тихо. Интимно.

— Прости. Поговори со мной о чем-нибудь, не имеющем отношения к Бену. Расскажи мне, почему ты позвонила.

Долгое молчание.

Потом она произнесла голосом, едва отличимым от шепота:

— Я воображала себе.

— О! Расскажи мне об этом. Прошу тебя.

— Я воображала, как пришла к тебе и сказала: «Запри входную дверь». А потом прошла и легла с тобой в постель, и мы не отпускали друг друга всю ночь.

— Тогда я должен лечь в постель. А я сижу в ожидании Бена.

— Мне же нельзя, — выговорила она. — Ты же знаешь, что мне нельзя.

— Боишься, что он узнает?

— Может быть. Может, узнает, может, не узнает. Не поэтому.

— Почему же?

— Потому, что, думаю, если мысленно пройду через это, то, возможно, не быть мне больше девственницей.

Я почувствовал, как вздыбились волоски у меня на руках и на затылке.

— Я не сделаю ничего, чего бы ты не хотела. Ты знаешь это. Я дал слово.

— Так ведь я не давала. Я такого слова не давала.

Почти минуту ни один из нас ничего не говорил. В буквальном смысле минуту. Дыхание мое усилилось, и я думал, не было ли ей его слышно.

Потом она заговорила:

— Бери телефон и ложись в кровать.

— Хорошо.

Я сделал, как было велено. Разве что на самом деле у меня не было кровати в этой части страны. Пришлось воспользоваться маминой.

Я скользнул под одеяло.

— Сделано. Что теперь?

— Просто положи телефон прямо рядом с лицом. Прямо там, где тебе хотелось бы, чтобы было мое лицо. Теперь расскажи мне что угодно, о чем тебе хочется мне рассказать. Что угодно правдивое. Расскажи мне, что бы ты рассказал, будь я там с тобой.

Я застыл. Не в силах ничего выговорить. А ну как скажу я ей, что люблю ее, а она подумает, что я умом тронулся? Или ответит, что я никак не мог полюбить за такой краткий срок.

Молчание затягивалось.

— Рассел, — прошептала Анат. — Если ты когда-нибудь не побоишься и соберешься рискнуть, сделай это ночью.

— А как же ты? Готова ли ты пойти на риск?

— Я намерена быть с тобой, станет мой отец возражать или нет. Тебе приходит в голову риск пострашнее этого?

Я лежал под одеялом, чувствуя, как ее слова окутывают теплом каждую нервную связь, каждую мышцу, каждую клеточку мозга. Я больше не стыл, как на морозе. Только все равно был не в силах говорить.

— Ладно. У тебя это плохо получается, — произнесла она дразняще. — Я начну первой. В самый первый день, как только ты переступил порог пекарни, я взглянула на тебя и сказала себе: «А вот и он».

— «А вот и он»? — спопугайничал я. Глупо.

— Да. А вот и он. Знаешь, ты думаешь о том, кого можешь встретить и когда он может появиться. Ты всегда знаешь, что придет день, откроется дверь и войдет тот, кого ты ждала. И тогда ожидание кончится. И может начаться твоя остальная жизнь. И в ту минуту, когда я взглянула и увидела тебя, я подумала: «А вот и он».

Опять молчание. Я просто был не в силах связать слова, чтобы заговорить.

— А ты увидел во мне что-то особенное, когда увидел меня в первый раз?

— Нет, — признался я. — Это было во второй.

— О, и это неплохо.

— Помнишь, когда мы говорили о моей матери, я стал плакать? А ты дала мне бумажные полотенца, потому что салфеток под рукой у тебя не было? А через минуту ты сказала, что я так странно смотрю на тебя? Я смотрел так странно потому, что влюбился. В такое время, когда совсем не был уверен, что это справедливо называть любовью. Зато теперь знаю: это на самом деле и была любовь.

— Прямо раз — и все?

— Прямо раз, и все.

— Знаю, кажется, что это очень быстро, а, Рассел? Если бы кто узнал, так сказал бы: слишком быстро.

— Да что они знают?

— Верно. Что они знают?

— Все меняется так стремительно. Жизнь вертится на пятачке. Кто-то мне это сказал. Недавно. Кто бы это мог быть? A-а. Точно. Твой отец. Прости. Наверно, мне не стоило его упоминать.

— Все нормально. Я же не позабыла его или еще что.

— У тебя голос сонный, — заметил я.

— Я не один день не спала. То есть по чуть-чуть. С тех самых пор, как с отцом неприятности начались. Сегодня не выдержала и проглотила таблетку снотворного. Ты побудь со мной, пока я не усну, ладно?

— Обязательно. Мне рассказывать?

— Не знаю. Тебе хочется поговорить? Ты что бы делал, если бы я была там?

— Наверно, просто прислушивался бы к твоему дыханию.

— Отлично. Мы будем просто прислушиваться к дыханию друг друга.

Понятия не имею, кто из нас уснул первым.

Знаю только, что проснулся я от громкого удара во входную дверь. Потом раздался длинный звонок. Я смотрел на телефон в постели рядом с собой. Проверил, на связи ли все еще линия. Но где-то в ночи связь прервалась.

Я услышал визг шин на улице у входа: умчалась какая-то машина.

Я зажег свет, сощурился и глянул на часы.

Было половина третьего ночи.

Я пошел к входной двери.

Когда я открыл ее, Бен свалился в комнату. Посмотрев на него, распростертого на ковре, я, честное слово, подумал, что он мертв. Потом глаза его приоткрылись, он глянул на меня и произнес:

— Привет, братишка.

— О боже. Бен. Ты же пьян.

— Мне привиделся дурной сон, — сказал он.

Я потащил его под холодный душ. Про сон я его не спрашивал.

Ну почему я не попросил его рассказать об этом сне!

23 ноября 2001 года

Еще раз я проснулся в начале седьмого. Очнулся после сна, длившегося всего минут сорок пять.

Сел в постели, стараясь на слух понять, на кухне ли Бен. Потом встал и влез в джинсы.

Бен, оказалось, все еще лежал в постели.

— Братишка, ты так опоздаешь на работу.

— Меня вырвало, — сообщил он.

— О-о! В постели?

— Нет. В туалете.

— A-а. Отлично.

— Мне приснился дурной сон.

— Еще один?

— Нет. Все тот же. До того, как я попал домой. Тот.

— Где же ты успел поспать до того, как попал домой?

— Я не знаю.

— Ты уверен, что попросту не был пьян?

— Я не знаю.

— Я убью Криса. Извини, я на минутку.

Я бегом вернулся в мамину спальню, схватил мобильник. Было бы громадным удовольствием разбудить сукиного сына в шесть утра и сказать, что я убью его.

Попал на голосовую почту.

Я застыл ненадолго, потом дал отбой, не оставив сообщения. Криса я не видел со школы. Оставь я сообщение, что собираюсь его убить, он мог бы подумать, что я собираюсь убить его на самом деле. Он мог обратиться в полицию и заявить, что дни его сочтены. Что ему нужна защита.

Я прошел на кухню, но Бен все еще не вставал. Наверно, не стоило удивляться. Не знаю, почему я не замечал, как приближается беда.

Нашел его все еще лежащим в постели.

— По-моему, меня опять вырвет, — сообщил он. Я освободил ему путь. Но ничего не случилось. — Ты должен поехать сказать мистеру Маккаскиллу, что я заболел и не смогу быть на работе.

— Ну да. Наверно. Но Криса я убью.

Сбегал обратно в спальню. Опять взял мобильник. Вновь вызвал Криса. На этот раз я намеревался оставить сообщение, рассказав, насколько Бену плохо. Что из-за этого он пропускает свой рабочий день. Как вечером его угораздило увидеть ночной кошмар, вызванный, возможно, не столько сном, сколько пьянством.

И опять дал отбой.

Зачем мне было пытаться изменить парня, когда я мог просто устроить так, чтобы Бен наверняка больше и близко возле него не оказывался? Зачем тратить силы на то, чтобы назвать кого-то засранцем? Скорее всего он вас не услышит, не примет ваш совет к сердцу и не улучшит тут же свой нрав.

Я опять сунулся к Бену в спальню.

— С тобой все будет нормально, пока я отъеду?

— Наверное. Можно я тебе расскажу свой сон?

— Тебе прихватить что-нибудь? Имбирный эль или еще что?

— Нет, меня от него сразу вырвет. Я видел очень дурной сон. Мне снился огонь.

— Что за огонь?

— Большой. И очень быстрый.

— Быстрый?

— Ага. Типа, вот только что был крохотный огонек у меня в руке, а потом он побежал и вправду быстро-быстро.

— Наш дом?

— Нет, не наш дом.

— Похоже было на лесной пожар?

— Нет, это не в лесу было. Это было в пекарне.

— О боже! Даже не произноси этого, брат. И больше ничего не рассказывай мне об этом. Слишком это жутко.

— Я же говорил тебе, что сон был дурной.

— Я вернусь через несколько минут.

— Хорошо.

— Ты будешь молодцом?

— Нет. Ведь меня опять может вырвать, даже если тебя и не будет.

Я думал об Анат. Может, остановиться на обратном пути и повидаться с ней? Пончик взять? Поговорить? Или лучше будет сразу вернуться к Бену?

Это был бы первый раз, когда бы мы увиделись после того, как она рассказала мне свою историю «А вот и он». Я ехал по улице к пекарне, смотря вперед, просто чтобы увидеть Анат в окне. Может, она покажется мне другой теперь, когда я знаю то, что она чувствовала.

Только не было никакого окна пекарни.

Никакой пекарни не было.

Только черная куча. Почерневшие балки, покореженные. Всего один угол здания высотой в один этаж уцелел. Двое пожарных направляли водяные дуги своих брандспойтов на руины, исходившие паром на утреннем воздухе.

Я врезал по тормозам и отчаянно закрутил головой, пытаясь убедиться, что смотрю на нужный угол.

Оставил машину стоять прямо посреди улицы и вышел из нее.

Трудно свести воедино все кипевшее во мне, потому как это было разрозненно, накладывалось одно на другое и было для меня недостижимо. Самый четкий позыв, какой я был способен извлечь из этого, — новое желание убить кого-то. Хотелось стянуть Бога оттуда, где он обитает, если Бог обитает, и голыми руками разодрать его на части. Хотелось силой заставить его перестать убивать меня. Перестать отбирать все. Мне хотелось силой принудить его к послушанию. Воля Божья просто отбилась от рук.

И все это было до того, как я вспомнил, что Анат всю ночь провела в этом здании. Следующее, что я понял: я держу пожарного за грудки его водонепроницаемого облачения. Он пытался убедить меня, что нельзя оставлять машину посреди улицы. Я старался убедить его, что в доме, в комнате над пекарней, спала женщина. Он знает об этом. «Она выбралась», — сказал пожарный.

— С ней все в порядке? Скажите мне, что с ней все в порядке! — повторял я, срываясь на крик, раз за разом. Кричал и до, и после того, как мужчина сказал, что женщина «стабильна». Я кричал все время, пока он без устали пытался объяснить, что я непременно должен быть родственником. Что ему не положено предоставлять мне больше сведений в том случае, если я не член семьи.

Тогда я прихватил его покрепче, и наши лица практически уткнулись одно в другое, и я помню, как он говорил мне, что мне нужно держать себя в руках.

По-моему, я сказал, что я ее жених. Точно помню, что спросил пожарного, был ли он когда-нибудь влюблен.

Он вздохнул. Вздохнул, когда я спросил его об этом. Так что не знаю, кем он был, тот пожарный, зато знаю, что он был влюблен.

Он окликнул еще одного пожарного — по имени Рикки. Спросил:

— Рикки, ты был там, когда девушка выбралась, так? Сильно ей досталось?

— Третья степень, — отозвался Рикки. Вытянул, показывая нам, ладони. Будто хотел, чтоб мы ими полюбовались. — Ладони и колени. Ничего, грозящего жизни.

Тогда, помню, я вздохнул. Может, я и до того дышал, но — не помню. Опять же, может, и не дышал.

— Вам лучше убрать машину, — сказал пожарный, который не Рикки.

— Где сейчас девушка?

— В Окружной больнице.

Согласен. Я уберу свою машину. Уберу ее к чертовой матери до самой Окружной больницы. И немедленно.

Я вскочил в автомобиль, врубил скорость и, завизжав шинами, рванул.

Не проехав и квартала, встал. Нога сама собою нажала на педаль тормоза, словно была независима от структуры мозга. Я прижался к обочине и перевел ручку на «стоянку».

Бену снилось, как горела пекарня.

И что это значит?

Не скажу, что мозги у меня хорошо соображали или что они у меня вообще работали. Только я сумел прийти к двум логичным выводам.

Первый — мой брат Бен — провидец. Он знает о том, чему суждено случиться, до того, как это произойдет. Вчера ночью он уснул в машине по пути домой и увидел вещий сон.

Второй — мой брат Бен был там, когда пекарню охватил огонь. И, будучи совсем не привычным к пьянству, вообразил себе, что видел это как нечто, не являвшееся действительностью. Как дурной сон.

Мой мозг, мои намерения пытались идти в обе стороны разом. Они стремились в больницу и обратно к Бену, болезненно сталкиваясь.

Я понятия не имел, что делать в первую очередь.

Потом решил: пожарные справились с огнем, а в больнице умеют хорошо лечить ожоги, зато полиции, видимо, пока работать не с чем. Мне нужно спросить Бена, кто это сделал. Вдруг не стало ничего важнее этого. Даже возможность увидеть Анат на пятнадцать минут раньше.

Я сделал широкий разворот, едва не попав под таран грузовика, который не удосужился заметить. И направился обратно к дому.

И — не медленно.

— Расскажи мне свой сон! — орал я. — Все! До единой мелочи!

Я держал Бена за ворот пижамы.

— Ну! — крутился он. — Ну! Пусти же! Ты меня пугаешь! Почему ты кричишь на меня?

— Рассказывай все, что помнишь!

— Я уже! Я все тебе рассказал!

— Кто был там с тобой? Расскажи мне, кто еще был там! Марк был там?

— Марк там был, да.

Я впопыхах подумал было оставить Бена в покое, отправиться к соседям и вытащить Марка из дома. Единственная проблема: я мог убить его. Буквально. Убить его.

— Кто еще? Еще кто-нибудь был там? Крис был?

— Может быть.

— Может быть? Какого черта значит это «может быть»?

— Это значит, что ты меня пугаешь! Пропусти меня! Меня тошнит!

Бен вырвался и побежал в туалет. Я стоял, неистово дрожа, будто в комнате Бена температура была ниже нуля, и вслушивался в жуткие звуки: брата рвало. Казалось, будто он и не собирался останавливаться.

Потом я пошел к телефону на кухне, вызвал справочную, и меня соединили с полицейским отделением Ниебурга.

Трубку взял Мичелевски, представился.

— Рассел Аммиано. Помните меня?

— Помню. Как раз собирался вам звонить. У ваших друзей скверное утро.

Я не обратил внимания, зачем он собирался звонить мне.

Это не имело смысла. Или у меня времени на это не было. Или, скорее, и то и другое.

— Я меня есть кое-какие сведения для вас. О пожаре. Вам надо поговорить с Марком Джесперсом. И с Крисом Керрикером.

— A-а, Марка Джесперса мы взяли в оборот, — сказал полицейский. — Он у нас, так уж случилось, сидит в кутузке. Среди ночи взяли его шатающимся посредине Коннер-авеню. Похоже, он разбил свою машину, врезавшись в фонарный столб в полутора кварталах от пекарни и дальше отправился пешком. Пустую канистру оставил на сиденье. Пьяные преступники — скверные преступники, я это всегда готов сказать. Так что с ним мы беседуем. Теперь нам надо переговорить с Беном. Вам надо доставить Бена сюда.

— И Криса Керрикера.

— С ним мы свяжемся. Вам надо доставить сюда Бена.

— Обязательно. Доставлю непременно. Мне только надо в больницу съездить…

— Нет. Я же говорю: прямо сейчас. Или мы приедем и заберем его.

— Я должен съездить навестить Анат. Должен узнать, как она.

— Мы к ней наведывались. Взяли у нее показания. Она пострадала, но с ней все будет хорошо. Может, не так хорошо, как прежде, но — нормально. Она может немного подождать встречи с вами. Она никуда не денется. А вот нам нельзя ждать встречи с Беном. Вам нужно его доставить сюда без промедления.

Я замер, заставляя себя дышать. Слова копа звучали как приказ. По сути, они звучали как приказ, повторенный несколько раз с постоянно возрастающей значимостью.

И, возможно, коп был прав. За Анат хорошо ухаживали. А следствие — дело важное. И Бен — свидетель. Он мог бы помочь.

— Хорошо. Прекрасно. Я загружу его в машину, и мы прибудем прямо к вам.

— Отлично, — сказал коп. — Никаких заездов. Никаких посещений. Ничего не надо передумывать. Ничего не надо. Я возлагаю на вас ответственность.

Я удивленно взглянул на телефон. Пытаясь вникнуть в подтекст, который вполне мог быть высказан и на чуждом языке.

— Ладно, — сказал я. — Пока.

Иногда у нас под рукой не оказывается иного варианта, как только не обращать внимания на то, чего мы не в силах понять.

Бена я увидел выходящим нетвердой походкой из ванной.

Вид у него был бледный и несчастный. Никогда не понимал, зачем людям специально делать с собой такое.

— Сколько же пришлось выпить?

— Всего одно пиво. Два.

— И все?! Два пива?

— И еще что-то, такое сладкое, но я не знаю, что это было.

— Мы едем в полицейский участок.

У Бена округлились глаза. Широко распахнулись, как на преувеличенной картинке уличного бродяги.

— Я не хочу ехать.

— Не имеет значения. Ты должен поехать.

— Зачем? — даже два коротеньких слога Бену удалось растянуть на длину, может, двенадцати.

— Затем, Бен, — парировал я, возможно, слишком резко. — Это не было сном. Пекарня действительно сгорела дотла.

Никогда мой брат Бен еще так сильно не напоминал мне оленя на автостраде, застывшего в свете фар машины. Глаза широко распахнуты, понимает, что вот-вот последует удар, очень испуган, но все ж не способен изменить ход событий. И ужас в том, что Бен часто напоминал мне оленя на шоссе. Постоянно, на самом деле. Но никогда еще так сильно, чем в тот раз.

Вдруг он развернулся и опять бросился в туалет, и его прямо до кишок выворачивало болезненно долго.

Я ждал.

По дороге в полицейский участок Бен ничего не говорил.

Ничего. Ни словечка.

Я был готов почти ко всему, что он мог бы сказать. Не был я готов только к молчанию.

Несколько раз, сидя за рулем, я оглядывался на него. Лицо брата было мертвенно-бледным, сгорбившись над своими коленями, он обхватил их и мягко покачивался.

Я не поехал мимо пекарни. Сделал большой крюк в объезд. Я не рассказывал ему, что Анат ночевала над кафетерием. Раньше или позже мне пришлось бы рассказать ему. Но прямо сейчас Бен наводил на меня страх. Даже без дополнительных потрясений.

Один раз, кварталах в шести от участка, он издал звук, похожий на то, что нечто стремится вырваться наружу. Вот я и остановился. Потянулся и толчком открыл ему дверцу. Потом смотрел в другую сторону, пока он не закончил.

Мичелевски спросил, не желаю ли я, чтобы во время допроса моего брата присутствовал адвокат.

Я сказал: нет.

И пояснил:

— Бену скрывать нечего. Он лишь собирается рассказать вам, что он видел. Только наберитесь терпения. Я прошу. Поскольку он путается и ему трудно запоминать. И чем больше он думает, что вы на него злитесь, тем больше он путается. Возможно, я был бы в состоянии помочь вам с этим.

— Вы будете ожидать вот здесь, — сказал коп.

Он ничего не объяснял. А я не задавал никаких вопросов. Иногда накатывает сомнение: а не следовало ли мне задавать вопросы? Требовать. Только ничто из этого не казалось ужасно важным. Тогда.

Бена уведут в комнату. Зададут множество вопросов, чтобы установить, что он на самом деле был там. Бен даст показания на Марка и Криса. Его выведут из комнаты. Мы поедем в больницу навестить Анат. Мы переживем этот день. Обязательно. Жизнь пойдет дальше. Может, не гладко, наверняка не так, будто ничего не случилось. Только жизни достаточно известно, чтобы идти своим чередом.

Этот день закончится.

Приходилось вот так разговаривать с самим собой. Приходилось то и дело убеждать себя этой простой утешительной ложью.

Мне никогда не забыть выражение лица Бена, когда его повели в ту комнату. Никогда. Он все время оборачивался, глядя на меня через плечо. Его приходилось практически тащить. Вести, держа за руки.

А Бен, оглядываясь, все смотрел на меня, как делает пес, когда ты передаешь его ассистенту ветеринара для проведения операции. В тот самый жуткий момент, когда его тащат за ошейник, а он раздвигает ноги, упрямясь. Смотрит на тебя, ожидая спасения. Высказать словами не может, зато глаза ясно говорят: «Не дай им забрать меня. Я хочу быть с тобой». А ты не в силах выговорить даже извечное: мол, это все, чтобы стало лучше.

— Иди с ними, — сказал я. — Все будет нормально.

Слова эти не прозвучали как высказывание, которое еще вернется, чтобы не давать покоя. Так что, полагаю, будущего никогда не узнаешь.

Я взглянул на часы. Бен находился в той комнате с тремя копами (в Ниебурге и впрямь было три копа?) полчаса.

Так что же я делал не так? Все, чего я добился, это две фразы, вытянутые по одной из Бена. Третьей обычно было: «Я тебе уже говорил».

Я запутался. Мне нужно было попасть в больницу. Нужно было спросить кого-нибудь, могу ли я отъехать. Только съездить в больницу. А Бена забрать позже. Но в дежурной участка никого не было. Некого было спросить. Вот и приходилось сидеть. И метаться.

Через сорок минут появился Мичелевски, прошел прямо к питьевому бачку и налил себе (или кому другому) воды в бумажный стакан.

— Вы закончили? — спросил я. — Мы можем ехать?

— Вы можете, — изрек коп. — Вы можете в любое время, когда захотите. Ваш брат сопровождать вас не будет. Ваш брат задержан.

Я сел на деревянную лавку, продираясь сквозь все, что был способен думать, говорить, чувствовать. Увы, иногда просто приходится что-то выпалывать. Не все оправдывает ожидания.

Впрочем, я не впадал в панику. Произошла ошибка, и мы разберемся в ней до конца. Лучшее мое предположение: Марк солгал и свалил все на Бена. Только ничего не клеится. Как мог замыслить преступление парень, неспособный запомнить, как пройти два квартала до работы от автобусной остановки?

— Что Марк сказал о нем?

Я был спокоен. И гордился собой за это. Зачем цеплять копов? Будь голосом разума. Сотрудничай с ними. Будь таким, с кем они могут поговорить. Это, если смотреть наперед, лучше всего и для Бена.

— Дело не в том, что сказал Марк. А в том, что сказал Бен. Ваш брат признался, что бросил спичку.

Я открыл рот, готовый к спору. К тому, чтобы уверить их, насколько это нелепо. Что он, должно быть, сбил Бена с толку или не понял его. Что Бену очень легко вложить в уста слова. Он что угодно скажет, когда напуган.

Но я не стал уверять.

Иногда фотографическая память не такое уж и благо. Иногда я запоминаю сказанное мне кем-то слово в слово и жалею, что черт меня дернул это сделать.

— Вроде того, что в руке был всего лишь крохотный огонек, а потом он сделался по-настоящему быстрым. Все сгорело и вправду быстро.

Как раз это Бен и поведал мне о своем «сне».

Этот крохотный огонек. У меня в руке. Надо же, как я полностью забыл об этом? Я могу вспомнить все, что угодно. Потом я понял. Это было так очевидно. Это должно быть что-то нужное мне.

— Я могу его увидеть? — спросил я. Или, во всяком случае, кто-то спросил. Должно быть, я. Мичелевски не спрашивал. А больше никого и не было, кто мог бы.

— Сегодня днем мы переведем его в окружную тюрьму. Вам будет нужно позвонить и узнать там, когда разрешены свидания.

Здание больницы было длинным прямоугольником. Длинным с одной стороны и коротким с другой. Когда, выйдя из лифта, я посмотрел в даль коридора, мне показалось, что он протянулся до бесконечности. Словно я мог целый день шагать по нему, да так и не добраться до цели. Когда же я наконец добрался до конца коридора, следуя по номерам палат, то повернул налево (единственно, куда я мог повернуть), и коридор передо мной оказался очень маленьким. В конце находилось что-то вроде обычной приемной, закуток в углу с двумя диванами и двумя лампами.

А там — Назир.

Он стоял, расхаживал, говоря с кем-то по сотовому телефону.

Подняв взгляд, он увидел меня. Я заставил себя пройти дальше. Сделал еще два шага, и Назир с размаху запулил телефоном, который пролетел возле моего уха так близко, что я ощутил дуновение воздуха от него. Если бы я не сделал нырок вправо, мобильник ударил бы меня, как того, я уверен, Назир и желал. Я слышал, как гаджет разлетелся, ударившись в стену за моей спиной, и кто-то, возможно, санитарка, вскрикнула:

— Эй!

Я и не подумал обернуться.

Просто продолжал идти дальше.

— Нервы у тебя крепкие, — произнес Назир. Говорил он со мной тихо. Со сдержанным спокойствием. Это тревожило. Помнится, появилось желание: уж лучше бы кричал. Я и представить себе не мог, насколько быстро мое желание осуществится. — У тебя хватило нервов появиться тут. После учиненного тобой. После того, что твой брат натворил. Сначала ты губишь ее репутацию в этом городе. Потом твой брат пытается убить ее. И ты думаешь, она захочет тебя видеть? И ты думаешь, я позволю тебе пройти туда и увидеться с нею? Одумайся, друг мой.

— Бен никогда не сделал бы ничего во вред Анат.

— Уже сделал! — взревел Назир. Взревел. Иначе о его вспышке и не скажешь. Лев, сидевший в Назире, проснулся. — И я виню в том тебя! Он-то не больше чем дитя! У него разум как у четырехлетнего! Ты несешь ответственность за все, что он делает! Ты должен был своего брата держать на привязи!

Все это время сдерживать громкость своего голоса он и не пытался.

Я стоял под напором его слов и моргал, словно попал под ураган. Что не было особым преувеличением.

Когда он заканчивал свои обличения, появились три сотрудника в белой форме (медсестра и два санитара) попытаться убедить Назира, что нельзя поднимать такой шум в больнице. Но, увидев выражение его лица, они замерли на месте. Даже не пытаясь приблизиться к нему. И я их не виню.

Я слышал, как сестра сказала: «Вызовите охрану».

Назир ее тоже услышал.

— Да, вызовите охрану, — сказал он, — и пусть этого человека выведут вон. Он не член семьи. И не может видеть мою дочь.

— Я ее жених! — закричал я. Пытался рыкнуть как лев. Старался быть сильным, как Назир. Только куда мне! Во мне просто не было мощи его гнева.

— А вот и нет! Никакой ты ей не жених! Ей только тот и тогда жених, когда попросит у меня согласия на брак с ней и я назову его ее женихом!

Я соображал, слышит ли нас Анат, где бы она ни была. В краткие мгновения тишины я вслушивался, силясь расслышать ее, но ничего не услышал. А Назир и не собирался умолкать.

— Я привез сюда Анат, чтоб она была в безопасности. Люди говорили: езжай в маленький американский городок. В маленьком американском городке ты будешь в безопасности. Мне забыли сообщить, что маленькие американские городишки безопасны, только если ты сам маленький американец.

Он смотрел мне прямо в глаза, выпаливая два последних слова.

Я открыл было рот, чтобы заговорить, но тут меня по плечу похлопал охранник.

— Пройдемте со мной, сэр, — произнес моложавый мужчина. Немногим старше меня.

— Не я учиняю беспорядок. Я просто хочу навестить ее.

— Он ей родня, сэр. Вы не родня.

Он взял меня за руку пониже локтя. Словно намеревался выставить меня. Силой выпроводить меня вон. Я стряхнул его руку. Ожесточенно. Настолько ожесточенно, что охранник потянулся за своей дубинкой. Ладонь на нее положил.

Я вздернул обе руки жестом примирения. Сказал:

— Я на драку не нарываюсь.

Рука охранника вновь расслабленно легла по боку.

— Сэр, — произнес он. Тверже на этот раз. — Пожалуйста, пройдемте со мной.

Я глянул мимо Назира. Мелькнула мысль пуститься бегом. Только какая от этого была бы польза? Меня бы поймали раньше, чем я успел бы до палаты добежать.

— Я хочу только увидеть ее. Хочу только узнать, что с ней все хорошо.

— С ней не все хорошо! — взревел Назир. — Она ранена! Она обгорела!

— Сэр! — обратился охранник уже к Назиру. — Вам следует умерить свой голос.

— С чего бы ей хотеть снова видеть тебя? — спросил Назир, лишь чуточку потише. — Что дало ей общение с тобой, кроме беды? Она ни за что не пожелает больше видеть тебя. Ни за что — после того, что произошло.

Униженный, я должен был собрать почти все свои силы, чтобы совладать со слезами. Особо и говорить не мог, не рискуя расплакаться.

— Это еще не конец, — выговорил я, сжав в кулак свои в лоскуты истрепанные чувства.

— Это конец, — бросил Назир.

Но уже тише. И мне в спину. Потому как охранник уже препровождал меня к лифту.

Какое-то время я сидел в машине, борясь с самим собой по поводу сказанного Назиром. Разум раз за разом переворачивался, пытаясь постичь, верить ли такому. Или это была ложь. Неужто она ему сказала, что больше не желает видеть меня? Пошла бы она на такое? Могла ли?

Нет. Невозможно. После всего, что было между нами. Все эти чувства не могли исчезнуть. Не смогла бы она вмиг утратить все эти чувства.

Потом, второй раз за день, я ощутил момент, когда пожалел о своей фотографической памяти.

Это вдруг выскочило. И внезапно ударило по мне. Полный текст сообщения, оставленного мною на телефоне Керри. Каждое слово. Только в голове моей три-четыре раза прокрутились несколько подходящих к случаю фраз. Я сидел себе, сжимая и разжимая пальцы на руле, вдавливаясь в спинку сиденья, следя за тем, как пробегали эти фразы в моем сознании.

Тогда я сказал: «Я понимаю, что в том, что случилось, нет твоей вины. Но я не могу переступить через это. И обойти этого не могу. Прости. Не могу. Похоже на то, что весь мой посттравматический стресс превращается теперь в твой голос и твое имя».

И потом, коль скоро я терзать себя пустился, я вспомнил еще, что сказал старику, который провез меня через Иллинойс. Тому, кто слышал мой разговор с Керри.

«У меня просто такое… отвращение… к ней. С того раза… вы понимаете. После того, что произошло. Такое ощущение, будто ты попал в такое место, где отучают от курения, и каждый раз, как ты тянешься к сигарете, тебя бьют электричеством. Нет. Такое сравнение не годится. Потому что слишком много действий. А здесь — одно большое. Тут ощущение, словно съедаешь кучу еды, а потом тебя тошнит. И может быть, тебя и тошнит-то не из-за этой еды. Может, ты съел три тарелки какой-нибудь там лапши-феттуччине, а потом подхватил желудочный грипп. И ты всю ночь не спишь, и тебя рвет этой самой лапшой. Больше ты ее есть не станешь. Гарантированно. Это железный рефлекс».

Так что, может, такое было возможно. Враз утратить чувства. К чему угодно.

Я вышел из машины и пошел обратно ко входу в больницу. Но страж порядка поджидал сразу за первыми раздвижными дверями. Глядя на меня, он покачал головой.

Так что я поехал обратно к дому.

А что еще мне оставалось?

24 ноября 2001 года

Меня ввели в помещение, где стояли примерно с десяток деревянных столиков.

По другую сторону одного из них сидел Бен.

Он сидел на стуле, сгорбившись, обхватив руками колени, и раскачивался. Раскачивался.

Охранник указал мне на стул напротив Бена, и я сел.

— Привет, брат, — сказал.

Долгое молчание. Может, больше двух минут. Я уже подумал, может, Бен совсем онемел. Может, навсегда.

Потом зазвучал тоненький голос Бена:

— Ты обманул меня, дружище.

— Когда это обманул?

— Ты сказал, что все будет хорошо.

— Я не обманывал. Я ошибся. Я думал, что все должно быть хорошо.

— Вот, а ничего не хорошо. Значит, ты обманул.

— Вот что, Бен. Я ведь думал, что ты не совершил ничего дурного. Но если ты бросил спичку, от которой занялся пожар, то я ничем не могу тебе помочь.

Он поднял голову, словно бы взглянуть на меня. Только — в обычной манере Бена — взгляд его ушел от моего лица градусов на тридцать.

Он не ответил.

— Расскажи мне, братишка, что произошло.

— Я тебе уже рассказывал.

— Полиции ты сказал, что бросил ту спичку. Мне ты этого не говорил.

— Ты кричал на меня. Я не мог думать.

— Кто дал тебе спички?

— Марк.

— Марк дал тебе упаковку спичек?

— Нет. Одну.

— Он только передал тебе одну спичку?

— Ну да.

— Как ты зажег эту спичку?

— Я не зажигал.

— Как-то же она зажглась, Бен?

— Она уже горела, когда он мне ее давал.

Я глянул на себя вниз, смутно осознавая, что, сам того не замечая, поднялся на ноги.

— Марк дал тебе зажженную спичку?

— Ну да.

— Он велел тебе бросить ее?

— Я не помню, говорил ли он это.

— Бен. Ты должен попытаться вспомнить. Это важно. Это по-настоящему важно.

— Он вел себя так странно. Все время твердил, что все будет хорошо, если я сделаю. Во всей стране. Он говорил, что все будет снова хорошо. Я смогу все устроить.

Долгая холодная дрожь охватила меня с затылка и сбежала вниз по позвоночнику.

— Ты полиции все это рассказывал?

— Может быть. Я не помню.

— Я должен наведаться к ним и снова поговорить.

Круто развернувшись, я направился к двери, удивив охранника, которому пришлось открывать ее для меня. За спиной я все время слышал, как Бен звал меня. Раз за разом.

— Не надо! Не оставляй меня здесь! Дружище, возьми меня с собой! Я хочу домой!

Иногда приходится закрываться, полностью отрешаясь от всего. Затворять двери в те места в вашей душе, что все еще способны чувствовать. Потому как ничего больше сделать нельзя.

Я расхаживал перед заваленным столом Мичелевски. Он то и дело указывал на стул. Но я на него так и не садился.

— Как вы только подумать могли обвинить Бена в преступлении? У него поврежден мозг. У него разум младенца. Марк дал ему зажженную спичку и велел бросить ее. Беном легко манипулировать. Он теряется, когда на него кричат. Он не понимал, что делает.

— Это он сейчас так говорит. Джесперс рассказывает другую историю. И Бен ничего этого не рассказал вчера, когда мы его допрашивали.

— Он испугался. Ему трудно запоминать подробности.

— Или ему просто хочется выбраться и отправиться домой.

Я перестал расхаживать.

— Послушайте. На основании того, что я знаю о своем брате… я не верю, что он лжет. По-моему, у него просто мозгов не хватает, чтобы выдумать ложь. Он не способен даже научиться находить дорогу от остановки автобуса до работы. Два квартала. И вы считаете, он способен сообразить и сказать нечто такое, что возложит в суде обвинения на Марка Джеперса?

— Его освидетельствуют, — сказал Мичелевски. Как будто это было концом всех дел.

— Я переговорю с адвокатом. Вы не имели никакого права допрашивать Бена без присутствия его опекуна. Он, считайте, младенец.

— Откуда мне было знать, что он похож на младенца?

— Это про Бена известно всем и всякому в городе.

Мичелевски откинулся, кресло под ним скрипнуло.

— Я в этих краях новичок.

И только я вознамерился назвать его лжецом (каковым он мог быть, а мог и не быть), как он сказал:

— Вы-то знали. Почему же ничего не сказали? Почему не сказали, что хотели бы присутствовать?

— Вы заявили, что мне нельзя.

— А вы никогда не говорили, что ваш брат умственно неполноценен.

Вздохнув, я тяжело пустился на деревянную скамью. Коп был прав. Моя вина. Почему я не настоял? Упрямый, тупоголовый отказ допустить, что Бена могут заподозрить. Я знал, что он был не причастен, и ожидал, что всем вокруг это тоже известно.

— Ладно, — сказал я, — его освидетельствуют. И это значит…

— Возможно, назначат слушания по поводу вменяемости.

— И, если… то есть, я хочу сказать, когда его признают невменяемым?

— Вероятно, его переведут в больницу штата.

— Надолго?

— Это может зависеть от разных вещей. В худшем случае… для него… до тех пор, пока не решат, что он не представляет опасности ни себе, ни другим.

Не скажу точно, долго ли я стоял там, осознавая это. Упрятывая в сознание совершенно новый набор будущих препятствий на этой дороге с препятствиями, какою стала теперь моя жизнь.

— Но… Бен не изменится никогда. Он всегда будет оставаться в точности таким же.

— Верно, — кивнул Мичелевски.

И это, по-видимому, оказывалось тупиком для… скажем так, многого. Самым малым, из чего был наш разговор.

Часть шестая

Есть где-то радость

10 декабря 2001 года

Я оставил старый «Бьюик» моей мамы за полквартала от автомастерских и пошел пешком. Сам не очень-то понял зачем. Может быть, чтоб Крису Керрикеру было труднее увидеть меня. Хотя к тому времени он уже должен был хорошо понимать, что я приду.

Крис возился с машиной в зоне обслуживания, с головой уйдя под капот какого-то «БМВ».

Я обошел вокруг, так чтобы ему стало меня видно, и лицо его помрачнело.

— А я и не представлял себе, что канзасцы ездят на «БМВ», — сказал я.

Крис выпрямился и швырнул ключ, который держал в руках, тот, звякнув, отскочил от дальней стены мастерской. Помнится, я подумал: плохой, должно быть, знак, если люди постоянно бросаются всем, что у них в руках, при твоем приближении. Особенно если это что-то ценное, что-то, что им опять понадобится.

Крис, по крайней мере, не швырнул ключ мне в голову.

Я до сих пор считаю, а вдруг это знак: мол, пора пересмотреть свою жизнь.

— Мне видеть тебя настолько часто нестерпимо, — сказал Крис. — Могу придумать, как этому помочь.

— Да пошел ты!

Оскар, давний владелец «Автомастерских Оскара», высунулся из своей конторки и, сощурившись, повернулся в сторону зоны обслуживания. Увидел меня, перевел взгляд на Криса. К тому времени он, должно быть, понял, что мои ежедневные посещения не от большой радости. Но он ни о чем не расспрашивал. Возможно, не хотел знать. Возможно, в городке размером с Нигдебург найти хороших автомехаников трудно.

— Что только что случилось?

— Извини, Оскар. Ключ уронил.

Как полагаю, Оскар достаточно долго покрутился в этом бизнесе, чтобы отличить звяканье о бетонный пол случайно выпавшего из руки ключа. Но если и так, он предпочел об этом не распространяться.

Лицо его вновь исчезло.

Оглядываясь назад, не могу не отметить значимости отличия обычного падения вещи от того, что ее швырнули. Что называется, это два совсем разных зверя. Тогда у меня не хватало познаний, чтобы заметить это.

— Я не был там, чел, — кипятился Крис. — Я там не был, я там не был, я там не был. Сколько раз я должен тебе долбить, что я там не был?

— Возможно, до тех пор, пока ты не обратишь это в правду?

— Я тут работаю. Это мой кусок хлеба. Если не возражаешь.

— У моего брата Бена когда-то был кусок хлеба. Я говорил об этом? Он любил свою работу. Ты знаешь. Ту, на которую ему теперь нельзя ходить. Потому как он сидит взаперти в больнице штата. Отбывая срок, который, по справедливости, заслужили вы с Марком.

— Марку сидеть еще полно времени! — резко бросил Крис.

— Марк может выйти через какие-нибудь двадцать месяцев.

— Это бездна времени!

— За то, что вы едва не убили женщину?

— Мы не знали, что она там, чел!

Потом молчанье. Пристыженное — с его стороны, торжествующее — с моей.

Похоже на ключевой момент, верно? Словно я только что раскрыл дело. Только правда в том, Крис частенько допускал такие оговорки. Если я поджимал его хорошенько. Потом он вызывающе смотрел мне в глаза и заявлял, что никогда этого не говорил, что тут его слово против моего, что он будет отрицать это до самой могилы. Потом я пойду к красе и гордости Нигдебурга, который потащит Криса на допрос. В очередной раз. Его отец призовет семейного адвоката сопроводить сына. В очередной раз. И Крис как-то выправит свою историю. Для полиции.

В очередной раз.

Если я и в этот раз пойду по тому же кругу допросов, на это уйдет еще полных четыре круга. Но, по-моему, все уже устают топтаться все на той же территории. Кроме меня.

— Это ничего не значит, — сказал Крис. — Я просто говорю, что никто из нас не имел возможности знать. Были мы там, нет ли — мы не знали. Это вовсе не означает, что каждый отдельный индивид, который не знал, был там.

— Но ты-то был.

— Откуда тебе известно, что я был? — заорал он. Вывести Криса из себя труда не составляло. Я это чуть ли не ежедневно проделывал.

— Откуда, к черту, тебе знать? — Тут он сбавил голос до натужного шепота. — Даже если ты и видел, как моя машина отъезжала от твоего дома в ту ночь, в чем я сомневаюсь, это ни шиша не значит. Я мог подобрать Бена позже и привезти его домой. Если бы ты вправду видел меня и это по-настоящему доказывало бы, что я там был, я бы сейчас уже сидел в тюрьме.

Оскар снова высунул голову и буркнул:

— У меня тут клиенты ждут.

— Извини, Оскар.

Мы замахали на него, чтобы он опять исчез. Но тот тянул время. Как будто лишний строгий взгляд и был тем, что могло бы помочь делу. Потом он покачал головой и убрал ее.

— Из-за тебя, чел, меня с работы налады. Верно, понимаю, из-за нас Бен потерял свою. Я заранее знаю все, что ты мне скажешь, чел. Может, бросишь это дело? Я не собираюсь добровольно отправляться в тюрьму. У меня есть жизнь. На тот случай, если ты не заметил.

— А у Бена нет?

— Нет. У Бена нет.

И с таким заявлением он пересек зону обслуживания, поднял гаечный ключ и сунул голову обратно под капот «БМВ». Словно бы не придавая значения тому, что я все слышу.

— У тебя нет никакого права говорить так. Только потому, что она не выглядит жизнью, которой хотелось бы тебе. У Бена была работа. Он любил эту работу. Он видел чуть ли не всех в городе — каждый день. Ему все нравились, и он нравился всем. И он любил свой дом. Ты знаешь, тот самый, в котором он жил с шести лет. И теперь может так случиться, что дома этого ему больше не видать. Ты хоть имеешь представление, как сильно ненавистно ему быть далеко от дома? Он в больнице штата несчастнее, чем ты был бы в тюрьме.

— В этом я сомневаюсь, — пробормотал Крис.

— Плюс, ты бы через год-другой вышел.

Он вытащил голову из-под капота. Посмотрел мне прямо в глаза. Гаечным ключом указал на мою переносицу. Я постарался не сводить глаза.

— А пошел бы ты, Расти. Я не сделаю этого ради себя самого. Не сделаю этого ради своей семьи. Не сделаю этого ради моей подружки. И ради Марка я тоже этого не сделаю. Думаешь, мне хочется отвечать за то, чтобы Марк еще больший срок мотал?

Бинго. A-а, прокололся.

— Это ты здорово, — заметил я. — Дважды за один день. — Крис закатил глаза и опять нырнул под капот. — Так что в основном, судя по тому, что сорвалось у тебя с языка и что ты мне рассказал, если бы ты правдиво рассказал о том, что на самом деле произошло в ту ночь, Марку предъявили бы еще и другие обвинения. Типа, и это всего лишь дикое предположение, но… возможно, те самые, которые вешают сейчас на Бена? — Помнится, я подумал, что Крис — основательный глупец. Был бы поумнее, давно дал бы обет молчания в моем присутствии.

Несколько минут (или, по крайней мере, казалось, что несколько минут) он только и делал, что работал, ослабляя болты вокруг вентилятора «БМВ». Не смотрел в мою сторону и не говорил со мной. Потом остановился и замер. Не сводя глаз с двигателя.

— Можешь ездить вот так на мне до второго, мать его, пришествия, чел. Я этого не сделаю. Ты вообще-то чего бьешься? Я тебя совсем не пойму. Балдеж — ты гребаный герой, раз сразу по приезде домой первым делом не упек своего братца в какую-нибудь психбольницу. Только и в тебе самом сидело, должно было сидеть что-то, того желавшее. Потому как я с твоим малым меньше дня провел и почти умом двинулся. Вот теперь он далеко — и не твоя в том вина. Всегда можешь сказать, что старался ради него изо всех сил. Никто не может судить тебя после всего, что ты сделал. Тебе лучше стало. Можешь вернуть себе жизнь, чел. Может, и девчонка-мусульманка к тебе еще вернется. Ты ж понимаешь. Если она будет уверена, что Бена упекли навсегда. Потому как ей — это и черту ясно! — не захочется тратить свою жизнь на парня, который ее бизнес запалил. Прямо у нее под руками и коленями. Мог бы жизнь свою получить обратно. Не догоняю я, почему это не отлично в том виде, как сейчас.

Я поморщился, когда он упомянул Анат, но только внутренне. Я был не готов позволить заметить это кому бы то ни было. И крепкой броней огородил тот факт, что до сих пор не получил весточки от нее. Душу отводил, когда один оставался, в той мере, в какой вообще этого касался. В душе. За рулем, по дороге в больницу штата. Ночью в постели в ожидании сна, который сначала не приходил, а потом не задерживался. В присутствии Криса Керрикера я этой темы не касался.

Крис умолк. И ждал. По-прежнему не двигаясь. По-прежнему не сводя глаз с двигателя. Будто бы это двигатель намеревался вступить в спор с ним. Не я.

— Все соображения здравые, — сказал я, смотря на него пристально. Крис дернул головой, словно желая взглянуть на меня. Но не стал. Наверно, передумал. Так и не заговорил. — В том, что ты только что сказал, нет ничего, о чем я сам не думал бы. И не собираюсь утверждать, что ты в каком-либо из них полностью не прав. Есть только одна проблема со всей этой пакостью в целом.

Я ждал отклика. Сам не знаю почему.

— Прекрасно, — подал голос Крис. — Назови мне проблему. Все равно же скажешь.

— Я не считаю, что Бен совершил что-нибудь недостойное.

Я выждал подольше, на тот случай, если ему еще что-нибудь захочется сказать. Очевидно, нет. Он закончил отвинчивать вентилятор и снял его с трех-четырех болтов, на которых он держался.

— Что ж, бывай, — сказал я. — Завтра увидимся.

Крис уронил вентилятор. Что, полагаю, было дорогостоящим промахом.

— От твою ж черта в душу мать! — зарычал он. — Когда ты меня оставишь в покое, чел?

— Когда ты расскажешь мне, что произошло в ту ночь.

Но уже довольно долго ничего не двигалось с места. Так что я решил, что на сегодня достаточно.

— Что ж. До завтра тогда.

Глянув через плечо, я увидел, что Крис мне кукишем в спину показывал.

В больницу штата я прибыл в двадцать минут двенадцатого. Точно, как делал каждые понедельник, среду и пятницу. С десятиминутной процедурой оформления до времени посещения. Видно, я научился у Бена расторопности.

Стоя перед окошком, слушал, как сидевшая за ним дежурная щелкала жвачкой. Я терпеть не мог, когда щелкали жвачкой. Меня это доводило до крайности.

Или, возможно, я в последнее время и без того был на нервах до крайности.

— Доктор Боско хочет поговорить с вами сегодня, — сказала дежурная.

— До или после посещения Бена?

— До. Дайте я ей позвоню.

Ее крашеные ярко-розовые ногти были до того длинны, что номер ей приходилось набирать обратным концом карандаша с ластиком. Оглядываясь назад, я нахожу иную связь, которую в свое время мне найти не удавалось, поскольку вторая половина этого уравнения себя пока никак не проявляла.

— Доктор Боско? — слышал я, как говорила дежурная. — Ага. Он здесь. Хорошо, — она повесила трубку. Вновь набрала номер тем же странным манером. — Джон? Хочешь прогуляться? Бери брата Бена Аммиано и проводи его к кабинету Боско. Хорошо. Спасибо.

Опять повесила трубку.

— Посидите, — сказала, указывая все тем же карандашом, словно я и сам по предыдущим посещениям не знал, где мне сесть. Но я был слишком разболтан, чтобы сидеть. Мне не нравился повисший надо мной меч знания, что врач хочет поговорить со мною.

Большая дверь загудела, потом открылась. Джон кивнул мне. Звали его Большой Джон. Спец по особым вызовам в психушке, когда пациент от рук отбивается.

Мы пошли рядом по ярко освещенному коридору. Я старательно напоминал себе, что меня не ведут на виселицу. Возможно. Джон открыл дверь кабинета доктора Боско, жестом предложил мне войти, потом закрыл за мною дверь.

Доктор Боско разговаривала по телефону. Подняла палец, затем указала им на стул.

Я сделал над собой усилие.

В то утро она заплела свои необычайно длинные седые волосы в причудливую косицу. Одета она была в красное. Ярко-красный блейзер.

— Я вам перезвоню, — сказала врач в трубку. — Ко мне пришли.

Дала телефону отбой и устремила на меня дружелюбный (и почему-то запугивающий) взгляд.

— Что-то случилось? — спросил я, затем попытался сделать глоток и не очень в том преуспел.

— У нас что-то случается в каждый день посещений, Рассел. Только-только мы успокаиваем Бена. И тут он видит вас. И после вновь разваливается на части. И ему хочется домой. И требуется много времени, чтобы он опять успокоился. Примерно столько же, сколько проходит до следующего посещения. Это становится плохой последовательностью. Намерена сделать вам предложение. И не имею представления, насколько оно по вам ударит.

Врач позволила себе паузу.

— Не намерены же вы предложить, чтобы я больше не приезжал? — опять молчание.

Намерена. Именно это она и предлагала.

Я посмотрел ей прямо в глаза. Не часто я такое делал. С кем угодно. В последнее время.

— Это, — спросил я, — не одно из тех нововведений, когда детей пичкают успокоительным, потому как с ним учителям легче управляться с детьми?

Я ждал, что она отведет взгляд. Не отвела.

— Рассел, если бы было так, я бы не предлагала. По-видимому, дело начинает принимать жестокий оборот. По какой-то причине Бен не в состоянии запомнить, что вы приезжаете сюда не затем, чтобы забрать его и отвезти домой. Следствие ли это повреждения мозга или действие того, насколько сильно он не желает признавать истину, я вам сказать не могу. Просто знаю, что всякий раз, когда вы уходите отсюда без него, разрывается сердце. Весь остаток дня он плачет. Твердит: «Мой дружище ушел без меня». Сотню раз. Каждый понедельник, каждую среду и пятницу.

— Пожалуйста. Не рассказывайте мне этого.

— Как я могу не рассказывать вам, Рассел? Это чистая правда.

— Я начинаю уставать от такой правды.

— Могу себе представить, как вы устали, друг мой.

Меня прошило электрическим током при ее обращении ко мне «друг мой». Словно бы она приняла эстафету от Назира.

— Он подумает, что я его забыл.

Тут мы оба глубоко вдохнули. На мгновение подняли наши головы над трясиной проклятой правды.

— Может, мы могли бы попробовать это на пару месяцев, — сказала врач. — Посмотрим, понравится ли нам воздействие на его настрой больше, чем то, что мы имеем сейчас.

— Хорошо. А вот еще чистая правда — для вас тоже, доктор. Я совсем не расположен к экспериментам. Я должен выбирать. Должен сделать ход. Настроить мой чертов разум. В Канзасе меня не держит ничто, кроме Бена. Я все еще плачу за свою квартиру в Нью-Йорке. Мои вещи все еще там. Моя почта по-прежнему приходит туда. Мне, возможно, скоро отключат электричество и водопровод. Любая возможность для меня продолжить свою карьеру — она там. Если мне не надо будет навещать Бена, мне понадобится сделать перерыв. Я вовсе не собираюсь торчать здесь, в Нигдебурге, несколько месяцев, пока мы ждем и разбираемся.

Боско откинулась в своем большом кожаном кресле, пока с приглушенным стуком не уперлась в его спинку.

— Ой, Рассел. Я понятия не имела. Рассел, езжайте возвращать себя к жизни. Я понятия не имела, что вы торчите тут ради Бена и одного только Бена. И если это причинит ему больше вреда, чем пользы… Езжайте! Позвольте нам позаботиться о Бене. Если он решит, будто вы его забыли, вы сможете прилетать раз-другой в год и уверять его, что это не так. Вам нужна жизнь. Вам нужно время, чтобы переварить все случившееся с вами. Вас что, не одолевает усталость? Словно вы воду в ступе толчете?

— Всегда.

— Так, может, перестать толочь?

— Не кошмарьте меня всей этой психологической ерундой, — сказал я. Но тоном, который ясно давал понять, что я и не думал жаловаться.

— Приходится, — почти улыбнулась она. — Я ерундовый психолог.

— Ну нет, по-моему, вы хороший психолог.

— Будь я им, не оказалась бы тут. Вела бы частную практику. Деньгу зашибала бы. Разъезжала бы в свободное время по местам, где отдыхается весело, молодой человек. Я бы это и вам посоветовала, молодой человек.

— Обязательно. Отличная мысль. Я вернусь к себе на квартиру в Джерси-Сити с видом на нижний Манхэттен. Смогу в свободное время любоваться пустым местом, где когда-то находилась моя работа. Может, руины все еще дымятся. Это было бы весело.

— Возможно кое-что и позабавнее этого.

Я поднялся на ноги. Слегка пошатываясь.

— Собираетесь к Бену сейчас? — как будто она ждала, что я ее предостережения пропущу мимо ушей.

— Нет. Поеду домой.

Уже выходя из кабинета, я поразился иронии своих слов. Может, даже и забавности. Наконец-то я разорвал мертвую хватку Нигдебурга. После почти трех месяцев я наконец-то заставил его отпустить меня. И в тот же самый момент случайно оговорился и назвал его домом.

Вернувшись к машине, проверил свой мобильник. Как всегда делал. Никто не звонил.

Я ехал домой (или обратно к дому моей матери, или зовите это, как вам будет угодно) и там заодно проверил автоответчик. Как всегда делал.

Ничего.

Некоторое время я просто сидел, подперев голову руками. Не скажу точно, как долго.

Затем вытащил до смешного тонюсенький телефонный справочник и поискал риелтора, бывшего маминой подругой с незапамятных времен. Шерил Бейкер-Кин.

Набрал ее номер. Сказал, кто я такой. Сказал, что пришла пора избавиться от дома моей матери.

Она ответила, что полностью меня понимает. Сказала, что заедет меньше чем через час.

— Даже не представляю себе, сколько времени займет разобраться со всеми мамиными вещами, — признался я Шерил.

Я по-новому привыкал к тому, как бодро, если не спесиво, она выглядела. И, правду говоря, какою и была. Почти угнетающее количество спесивой бодрости.

— Могу я кое-что предложить?

— Сделайте одолжение.

— Существуют службы, которые сделают это за вас. За плату, само собой. Есть одна, которую я всегда рекомендую. Две сестры, из местных. Они утащат все, что не стоит продавать, и продадут все, что стоит. Затем они устроят в доме предпродажную уборку. Работают быстро. И вышлют вам все деньги, которые останутся за вычетом оплаты их услуг.

— Продано. Я и не знал, что есть люди, которые этим занимаются.

— Множество людей теряют родителей, Расти. А потом им приходится иметь дело с их имуществом. Я все время это вижу. Это слишком ошеломляет. Частично потому, что родители за свою жизнь скопили много вещей. Частью потому, что это общая история. Слишком много чувств.

— Так, позвольте понять, правильно ли я понял. Получается, я мог бы уложить кое-что, немногое, из вещей и уйти отсюда. А вы занялись бы всем остальным.

— Это и есть моя работа. Вам придется только забрать все, что вам может понадобиться. Потому как все, что вы не увезете, будет ликвидировано. Так или иначе.

Я огляделся. Что мне необходимо? Пару нужд я держал в голове, но их не удовлетворить ничем из хранящегося под крышей этого дома.

— Одни фото, наверно. Фотографии на камине. И большой альбом.

— Финансовые документы.

— Точно. Рад, что вы напомнили. Мне придется много концов свести с концами в маминых делах. Я пустил их на самотек.

— Вот так и я свои проценты заработаю. Можно, я еще предложение сделаю?

— Конечно.

— Понимаю, наверное, прямо сейчас сентиментальные чувства вас не обуревают. Но — осмотрите чердак. Чердак — это всегда место, где живет память. Праздничные украшения до сей поры семейная традиция, только о них загодя не думаешь. Пепельница, которую вы смастерили для мамы в летнем лагере.

Я едва не сказал: «Так вот где в этом доме можно найти пепельницу!» Не сказал.

— Вынужден просить вас о странной любезности.

— Наверное, я слышала и постраннее.

— Я все время думаю… — Потом я умолк. И всерьез усомнился, стоит ли продолжать. Но — нужно. Выбора у меня не было. — Все время думаю, что, возможно, моя подруга Анат потеряла номер моего телефона. Возможно, он был в пекарне и сгорел. Возможно, она не может узнать его по справочной, потому как она не знает, что мой мобильник зарегистрирован в Джерси-Сити, а не в Нью-Йорке. Но она знает, где находится этот дом…

Я ждал. Молчание. Я поднял взгляд, надеясь, что Шерил Бейкер-Кин не слышала про меня с Анат и глаза ее не будут полны умилительной симпатии. Я проиграл. Были полны.

— А вы не пробовали сами позвонить ей? Или прогуляться до их дома?

— Единственный номер, какой был у меня, это телефон пекарни. Две недели я потратил, отыскивая, где они живут, в справочнике их нет, и, пока я добрался туда, они собрали вещи и уехали. Понятия не имею — куда. Неважно. Это глупо. — Я понимал, что Анат, наверно, даже не пыталась звонить.

Я уронил лицо в ладони. Думал: «Ни за что не заплачу. Не заплачу. Не заплачу», — и плакал. Так, чуть-чуть.

Шерил подошла ближе, села на диван рядом со мной. Мысленно я молил: не трогайте меня. Она положила свою ладонь мне на руку.

— Чем, по-твоему, я могла бы помочь?

— Я думал, может, мне написать ей записку. На случай, если она придет к этому дому. Позже. После того, как его продадут. Как думаете, купившие дом, кто бы они ни были, передали бы ей записку, если бы она у них была?

— Я буду готова попросить.

Я не отрывал ладоней от лица. Мне хотелось спрятаться, а это было самое доступное средство.

— Глупо это. Я понимаю. Только у меня такое чувство, что иначе я всегда буду гадать. Вы понимаете. Не держит ли ее отец взаперти, не давая связаться со мной. Или не потеряла ли она номер. Или…

Нечего и говорить, что я держал курс на самый вероятный для себя вариант. Тот, что Анат не пожелала связаться со мной. Я решил застопориться. Решил не идти туда. Вообще.

— Пишите записку, — сказала Шерил. — Может, почувствуете себя лучше. И позвоните мне, когда отправитесь обратно в Нью-Йорк. Большую часть оставшихся дел мы сможем согласовать по телефону.

Возможно, Шерил выждала еще минуту-другую. Не очень понимаю, почему. Может, чтобы увидеть, извлеку ли я вновь свое лицо на белый свет.

Наконец я услышал, как щелкнула, закрываясь за нею, входная дверь.

Вот что я нашел на чердаке помимо старой мебели: три картонных ящика. Все одного размера. Все были взяты из супермаркета: когда-то в них упаковывались бумажные полотенца. Наверное, с Герсонова рынка. Старательно надписанные. Старательно обклеены лентой.

Я не был готов к такому уровню редкой упорядоченности.

Почему же тогда в сравнении с этим дом в таком беспорядке? Как-то получалось, что моя мать уделяла больше внимания своим старинным воспоминаниям, нежели повседневной жизни. Может быть, в том и была некая логика. Я не смог понять.

На одной коробке написано «РОЖДЕСТВО». На другой — «РАСТИ». На третьей — «БЕН».

Я раскрыл рождественскую коробку. Внутри — полный порядок. На дне мама положила гирлянды лампочек для елки, заботливо свернутые в круг и перетянутые проволочками-зажимами. Никакой путаницы. Сверху она уложила украшения, каждое тщательно завернутое в целый газетный лист.

В середине рождественская деревня. Чистая, неиспользованная вата, все еще в пачках. Домики. Лошадка, запряженная в сани. Зеркало-озеро. Скунс, катающийся на коньках. Оленье семейство, навечно склоненное к водопою.

Я уложил все обратно и отнес коробку вниз.

Вспомнил, как доктор Боско советовала мне выбраться отдохнуть в место, где весело. Я уложу эту коробку в машину вместе с несколькими коробками финансовой документации и поеду обратно в Джерси-Сити. И рождественская деревня сделает мою квартиру веселой. Камина у меня не было. Зато, может, я приспособлю столешницу. Попробовать стоит.

Я раскрыл свою коробку. Только в ней я долго не рылся. По большей части в ней было то, что я ожидал увидеть. Табеля, полные пятерок. Рукодельные открытки на День матери и Валентинов день. Рисунки, которые я рисовал в детском саду. Я открыл коробку Бена. То же самое. Ничего особо стоящего. Вещи, какие только мать могла бы любить.

Я заклеил лентой свою коробку и отнес ее в машину.

Потом, подумав, вернулся за коробкой Бена и тоже погрузил ее в машину.

Не то чтобы мне и в самом деле были нужны все эти реликвии, хотя бы и мои. Больше потому, что они явно нужны были моей матери. И потому, что ее не было рядом, чтобы тайно хранить эти памятные вещицы. Мне предстояло хранить память вместо нее.

И, возможно, только возможно, если случится, что Бен когда-нибудь обвинит меня в том, что я совсем забыл о нем, я смогу сказать ему: «Как ты можешь говорить такое, Бен, когда у меня до сих пор лежит открытка ко Дню матери, которую ты сделал, когда тебе было шесть лет?»

Я написал Анат, но не совсем записку. Ведь что написать, я понятия не имел. Поскольку понятия не имел, что случилось.

Вместо этого я записал все свои контактные данные: номер сотового, домашний стационарный в Джерси-Сити, адрес в Джерси-Сити, адрес электронной почты, — свернул листок, положил его в конверт, написал на нем ее имя и оставил на кухонном столе.

14 декабря 2001 года

Была пятница. Четыре дня спустя после того, как я совершил крутой разворот к месту, где быть собирался. И в географическом, и в ином смысле.

Я вознесся на восемьдесят восемь этажей над Манхэттеном. Прошел через собеседования больше половины пути к новой работе в рекламе. Если удастся и я получу эту работу, это грандиозно. Увы, вряд ли получу. Ведь столько много других, кому она нужна ничуть не меньше моего.

Я сидел в кожаном кресле, стараясь не сутулиться и в то же время не выглядеть слишком зажатым. Что означало, что я упускал свой шанс. Стоит только утратить способность быть самим собой, не думая об этом, не сомневаясь в этом, как, считай, что готов, испекся.

Была и еще одна трудность, какую мне не удавалось одолеть. Или, возможно, обе они были взаимосвязаны. Сидя в хорошо обставленных кабинетах рекламной компании, высоко вознесенных над Манхэттеном, я чувствовал, как во мне ярко разгорается посттравматический стресс. Не так-то много раз надо смахнуть пот со лба, чтобы это стало вызывать сомнения.

Я следил за тем, как ведший собеседование проглядывал мое заявление. Кивая то тут, то там. Похоже, он особо и не вчитывался. Почти так, будто рассиживаться с каждым из толпы соискателей было тягомотной формальностью. Я воспринял это как свидетельство того, что мои шансы не очень высоки. Голова человека была склонена, виднелась залысина на макушке. Ему было, я прикинул, где-то за сорок. В душе он, опять же прикинул я, был милым. Вот только подустал основательно. Изнутри.

Откинувшись, он взглянул на меня. Положил мое заявление на дубовый стол.

— Что вы хотите для себя через пять лет? Где видите себя? Какой хотите, чтобы была ваша жизнь?

— Просто хочу быть счастлив.

Он слегка склонил голову набок.

— Счастлив?

Я подумал: «Да. Счастлив. Вы же расслышали это. Верно?»

— Я бы не хотел, чтоб это прозвучало так, будто у меня нет амбиций. У меня их полно. Но я не из тех людей, кто всегда жаждут большего, сколько бы много им уже ни досталось. Понятие устремления в любых делах сопряжено с понятием стремления быть счастливым, верно? Я хочу работать, занимаясь тем, в чем я умел и сведущ, и в этом для меня благо. Я хочу приносить пользу. Хочу жить благой жизнью. Сейчас. Через пять лет. Когда угодно.

Он быстро-быстро моргнул три-четыре раза:

— Необычный ответ.

— В хорошем смысле или в плохом?

— Мне понравилось. По сути. Но, короче. Позвольте мне сказать вам лишь вот что. У нас больше сотни квалифицированных соискателей. Так что принятие окончательного решения — процесс длительный. Не скажу, что вы уже не участник гонки. Но не отказывайтесь пока что от поисков работы. Если вы понимаете, о чем я.

— Да, сэр.

— Грег. От «сэра» я чувствую себя стариком.

— Грег.

— Позвольте мне только убедиться, что я видел все, что вы… — Он вновь потянулся к моему заявлению. Перевернул его. Прошелся по тексту пальцем. Остановился. Замер. Поднял на меня взгляд. Вновь взглянул на место, отмеченное его пальцем. Опять поднял взгляд. Вновь опустил.

— Это шутка? Да нет. Никто этим шутить не станет. Разве нет?

— Сэр? Грег?

— «Хэтчер, Свифт и Даллер»? Вы работали в «Хэтчер, Свифт и Даллер»? До самого одиннадцатого сентября этого года?

Я кивнул, на лбу у меня опять выступил пот.

— Тогда что же вы делаете, сидя здесь по другую сторону моего стола? Или где угодно еще, коли на то пошло?

— Как сказать, Грег. Такое дело. Моя мать умерла утром одиннадцатого сентября. Скоропостижно. Мне позвонили как раз, когда я уходил на работу. У меня есть брат, который… который не может о себе позаботиться. И мне сказали, что я должен бросить все и ехать домой. И из-за этого все время для меня сжалось в то утро.

— Господи.

Молчание. Я посмотрел в окно и увидел самолет в тысячах футов над городом. Размером с игрушку. И все равно в груди у меня что-то сжалось. Я не откликнулся. Да и как, скажите, откликнуться на «господи»?

— Знаете, мне известен всего один из выживших хэтчеровцев, — сказал Грег.

— Стэн Харбо.

— Стэн мой давешний коллега. После колледжа мы с ним начинали в экспедиции одной рекламной фирмы. Он рассказывал мне, что есть еще всего лишь один малый, кого не было в офисе в тот день. Должно быть, он имел в виду вас.

— Должно быть. Я с ним обедаю после этого собеседования.

— Скажите ему, что Грег Вассерман передает привет.

— Обязательно.

Грег встал, и я тоже поднялся. Он протянул мне руку, и я пожал ее.

— Я лишь продвинул вас чуть повыше в гонке. Поле еще обширное, так что продолжайте искать. Если мы не дадим вам знать в течение четырех недель — так тому и быть.

— Благодарю.

Провожая меня до двери, Грег крутил головой:

— Это словно вести собеседование с призраком. Вам повезло, что остались живы.

Это как поглядеть. Однако разглагольствовать я не стал.

Я учусь.

Я вновь бросил взгляд на Стэна поверх меню. Он перехватил его и глянул на меня. Обменялись едва приметными улыбочками. Неловко.

Потом оба вернулись к изучению своих вариантов обеда.

Через несколько минут, когда меню были закрыты и отложены на стол, Стэн сказал:

— Когда ты позвонил, я удивился несказанно.

— Достаточно долго собирался.

— Как я посчитал, ты не хотел иметь со мной каких-либо дел, если не вообще.

— Просто разные копировальные аппараты, — сказал я.

— Понятно.

Какое-то время смотрели в окно. По-моему, мы по-прежнему чувствовали себя не в своей тарелке. Я — во всяком случае.

— Во мне такая мешанина из всевозможных чувств получилась, — признался Стэн. — Я посчитал, что оттолкнул тебя.

— Даже не бери в голову. Чувства в нас в обоих смешались. Все перепуталось. Просто ты принялся за дело раньше меня. Просто лучше со старта пошел. Ты понимаешь. Позволив всему пройти через тебя.

Опять неловкое молчание. Подошел официант, принял наши заказы. Я был в какой-то мере признателен за это отвлечение.

— Ты все еще перезваниваешься с Керри? — спросил Стэн. С какой-то осторожностью в голосе.

— Нет. Мы не общаемся.

— A-а. Не мое дело. Не собирался соваться. — Молчание. — Похоже, вы двое были типа… близки. Ты понимаешь. Что-то там такое. Но я не хочу сказать, что это типа…

— Мы не делали ничего за спиной Джеффа. Если ты это имел в виду.

— Дела сердечные. Такое общепринято. Именно так считает большинство людей. Короче. Тут я могу ошибаться. Типа, пытаюсь в твои дела влезть, а на самом деле просто ищу способ, как сказать тебе, что она сейчас с другим.

Я поднял взгляд. Глянул ему в лицо. Заинтересованно. Но… почувствовал ли я хоть что-то? Я замер и на мгновение прислушался к собственным чувствам. Ничего. Ну. Немного.

Вот только и заметил:

— Быстро, однако.

— Ага. Типа, через три недели.

— Что ж. Надеюсь, она счастлива.

— Правда? Такой доброжелательнейшей оценки этого я еще не слышал. Все остальные считают это постыдным. Она даже панихиду по Джеффу еще не устроила.

При упоминании панихиды внутри что-то кольнуло. Я привез мамин прах домой из Канзаса, но еще ничего не сделал, чтобы упокоить его. Сначала ждал, когда Бен привыкнет. А потом…

— Минуточку, — встрепенулся я. — Все? Я считал, что все сгинули.

— Я говорю про клуб старших служащих. Узкий круг других выживших значительных лиц. Возможно, слишком узкий. Слишком плодородная почва для слухов. И мнений. В особенности о том, как другие должны горевать. Я наполовину слушаю, наполовину нет. То есть да-а, быстро вышло, но кто говорит-то? Может, она нашла того, кто помогает ей в этом горе. Совсем необязательно, что это значит, будто она не любила Джеффа.

— Она любила Джеффа, — сказал я. Уж мне-то это было известно.

— Всякое случается, полагаю.

— Жизнь на пятачке вертится.

— Вот-вот.

— A-а. Едва не забыл. Грег Вассерман передает тебе привет. Я сегодня утром у него собеседование проходил, на работу устраивался.

— О, это был бы отличный вариант для тебя. Я вправду надеюсь, что тебя возьмут. Посмотрю, смогу ли замолвить за тебя словечко. Мы с Грегом давние знакомые.

— Так и он говорит.

После того, как подали еду, я рассказал Стэну все. Рассказал ему все про то, как провел время в Канзасе. Сам не знаю, почему. Или сам не знаю… с другой стороны, а почему бы и нет?

— В то утро, — сказал я, — будто все к одному было ужасным, и я никак не мог ничего развернуть обратно. Все так и продолжает идти не так.

— Я об этом очень много думал, — сказал Стэн. — Знаешь. На этот счет есть кое-какие по-настоящему древние теории, верно? Вроде той самой теории о том, что богатые становятся богаче, а бедные — беднее. Похоже на то, как моя мама когда-то говорила: «Невзгоды приходят по трое».

— А есть теории, как от этого шаблона избавиться?

— Наверное. Нам просто нужно свой взгляд нацелить на то, чтобы все снова стало нормально. По-моему, мы попросту обязаны быть уверены в том, что способны попасть отсюда туда.

— Ты веришь в это?

— Я тружусь над этим, — сказал он.

— Что ж, значит, ты действуешь лучше меня. Понимаешь, это отличает тех, чьи чувства бьют прямо в лоб. Они раньше уходят со старта, чем люди вроде меня. Я все еще только раздумываю о том, что произошло. И это словно… я просто не знаю мира, в котором живу. Не знаю, что нам положено делать с таким миром, как этот.

— Если только у тебя в кармане нет другого мира, — сказал Стэн, — нам приходится прокладывать себе путь в этом.

— Видишь? Мне придется побольше потереться возле тебя. Глянуть, не изменится ли что-то.

— В любое время, Рассел.

Тут-то мы и пообещали друг другу продолжить общение. В ближайшее время. И, принимая во внимание последние события, я сообразил, что вполне возможно, что и на самом деле продолжим.

15 декабря 2001 года

Я проснулся и убрался в доме. Буквально сверху донизу. Я даже поснимал все шторы и отнес их в химчистку. Заплатил по всем просроченным счетам, воспользовавшись кредиткой. Нашел место в коридорном шкафчике для хранения своей коробки и коробки Бена. Нашел место на комоде для праха моей матери. Временно.

Как я мог устроить панихиду по матери, если на ней не мог присутствовать Бен?

Я вновь отделался от этой мысли.

Рождественскую деревню я установил на верху книжного шкафа в гостиной. Надеялся, она прибавит уюта.

Я в точности знал, что делал. Старался напором ускорить перемену. Изо всех сил старался возвратить жизнь. Направить ее по новому пути.

К половине четвертого я выбился из сил. Уселся, глядя на деревню в огоньках, и понял, что без штор я, по сути, обречен видеть изменившийся силуэт нижнего Манхэттена.

«Возврат», — думал я. Возврат. Только как возвратишь силуэт нижнего Манхэттена?

Не знаю, была ли то уловка или просто сказался неизбежный голод, только я решил, что и часу прожить не смогу без тайской рисовой лапши. И собрался сбегать в какой-нибудь тайский ресторан, даром что шел снег, а ближайшее приличное заведение находилось в двадцати двух кварталах.

Потом поймал такси до дому, чтобы еда не превратилась на холоде в камень.

Проходя по вестибюлю, я опустошил свой почтовый ящик и понес почту и лапшу наверх. Понимал, что на самом деле сидеть в квартире мне не хочется, но на улице было холодно. А где-то находиться мне надо было. Переодевшись в тренировочный костюм, уселся, скрестив ноги, на диване, любуясь рождественской деревней и поедая лапшу деревянными палочками. Посреди ужина взялся за почту. После возвращения домой это был лишь мой второй набег на почтовый ящик, и в нем было всего два послания. Одно — последнее предупреждение об отключении электричества. Но за него я заплатил утром, пользуясь Интернетом, поэтому, рассудил, на это можно не обращать внимания. Второе послание пришло в простом самодельном конверте, без обратного адреса и со штемпелем Уичито. Что, наверно, на самом деле означало Ниебург. Вся ниебургская почта переправлялась ночью в Уичито для штемпелевания.

Сердце у меня в груди забарабанило: старое и нежеланное ощущение, — и я грубо дернул конверт, порвав его. Увы, это не было письмом от Анат. По сути, оно и письмом-то не было. И я не представлял… не представляю себе, от кого оно было.

Внутри не было ничего, кроме вырезки из «Ниебург уикли лидер», тощей подделки Нигдебурга под местную газету. Название статьи гласило: «Армия Национальной гвардии признает, что ниебургский солдат был убит огнем по своим».

Я развернул ее. И со страницы мне улыбнулся солдат Винс Бак.

Я стал читать.

«Когда два военнослужащих явились уведомить Бетси Бак о смерти ее сына Винса, первое, что она спросила — как это произошло. Военнослужащие сообщили, что 25-летний Бак погиб 9 ноября под снайперским огнем, осуществляя охрану тюрьмы в Кандагаре. Позже 58-летняя уроженка Ниебурга заявила, что звонила в местную Нацгвардию, чтобы узнать больше подробностей, и ей сказали, что бронеавтомобиль «Хамви», в котором находился Бак, по дороге к месту сражения у тюрьмы наскочил на самодельное взрывное устройство, в результате взрыва погибли пять солдат — четыре американца и один британец.

«Я понимала, что должно быть либо одно, либо другое, — рассказала она. — Мне не по нраву в таком духе думать про свое собственное государство, но у меня создалось впечатление, что кто-то пытается скрыть правду».

Сегодня, после почти четырех недель и десятков телефонных звонков, официальная версия изменилась. Гибель всех пяти солдат приписана так называемому «огню по своим». Это армейский термин для пагубной или фатальной ошибки со стороны невраждебных войск. В данном случае войска, ошибочно открывшие ракетный огонь по союзному конвою, были американскими».

На мгновение я перевел взгляд с текста статьи. На фото Винса с улыбкой на лице. И вспомнил, как обидел Ларри, уверяя того, что идти на войну нет смысла. Странно, но я оказался прав. Больше прав, чем даже тогда имел в виду — или хотел. Однако это оказалось более бессмысленно для Винса, нежели для Ларри.

Даже вспоминать это было мне ненавистно. Вдруг захотелось думать, как все остальные, похоже, считали. Что ответный военный удар — дело почетное и справедливое. Но ведь это же просто глупо. Война всегда бессмысленна. Вот так я считаю.

Я продолжил читать. На минуту. Приводились слова миссис Бак: «Я такая же американка, как и все, но…»

Зазвонил мобильник. И я не захотел прерывать чтение, чтобы ответить.

Я счел, что звонила Шерил Бейкер-Кин. Моя риелтор. Она звонила вчера сообщить о предложении по дому, которое я дал позволение принять. Не так много денег, как мы запрашивали, зато быстро, а быстро — это то, что мне было нужно.

Слегка раздраженный тем, что приходится отвлекаться, я схватил телефон и нажал на соединение.

— Мне придется перезвонить вам, — сказал я.

На линии молчание.

— Ой, — произнес тоненький голосок.

Он сковал меня, полностью. Он поразил меня так, как я даже и не ведал, что меня можно поразить сильнее. Мне казалось, что броня, в какую я облачился, куда крепче. Печально было потерпеть провал в том, что казалось настолько основательным.

— Анат?

— Да. Я.

Сбивчиво я подумал: «Заметь себе: просто поздоровайся».

Думать не смей, что это не Анат.

Долгое, долгое… долгое молчание.

Я посмотрел в окно. Уже почти стемнело. Притом что еще не было половины шестого. Надвигалась зима. Ужасный год почти заканчивался. Я пошел с телефоном к лишенному штор окну. Возле окна не было никакой мебели, так что я уселся на ковер, по которому только-только прошелся пылесосом. И сделал то, чего избегал делать, во всяком случае настолько, насколько это в человеческих силах, со времени прибытия домой. Я уставился на место, где должны были гореть огни в окнах башен. По-моему, до того самого момента мной руководило желание избегать этого, создавая иллюзию движения дальше. Но в тот момент до меня дошло. Дошло не до разума, а больше инстинктивно. То в вас, что возвращает вам жизнь, принимает то, где вы находитесь прямо сейчас.

— Рассел. Ты еще тут?

— Да. Я все еще здесь. А ты все еще там?

Глупый был вопрос, я понимаю. По-моему, я задал его наполовину для того, чтобы она посмеялась. И Анат засмеялась. Совсем немножко.

— Прости, что не позвонила раньше.

— С тобой все нормально?

— В основном да. Все наладится, полагаю.

— Ты где?

— Если бы ты знал, не обрадовался бы.

Я прислонился плечом к голому стеклу. Ощутил через рукав холод мира за окном. Я не знал, что сказать. Вот и не сказал ничего.

— Мне все еще нельзя по-настоящему руками пользоваться, — сообщила она.

У меня сердце только что не до колен упало.

— Я и не знал, что все настолько плохо.

— Вот, придется сделать несколько пересадок кожи. А после этого мне надо быть с ними очень осторожной. Пришлось сообразить, как нажимать кнопки на телефоне тем концом карандаша, где ластик. Я держала его между запястьями.

— Очень больно? Тебе много боли приходится терпеть? Ты мне расскажешь, как тебе приходилось, как сейчас твои дела? Я не знал и просто с ума сходил.

— Обязательно расскажу. Только, может, не сейчас, если это возможно.

— Тебе сейчас больно держать телефон?

— Он у меня включен на микрофон.

— A-а. Отлично. Так… — Я не очень-то знал, как сказать то, что я собирался сказать. — Так номер моего телефона у тебя все это время был?

— Да.

Долгая пауза. Впрочем, следовало высказать:

— Так это действительно была единственная причина, почему ты не звонила? Или были еще?

Молчание.

Не мне было нарушать его.

— Как сказать. Еще и тот факт, что я была не одна. Отец всегда находил кого-то, чтобы оставались со мной. Ведь так многого мне нельзя делать самой. Были и другие проблемы. Пришлось просить соседку купить мне заранее оплаченную телефонную карточку. Так, чтобы он ничего не заметил по счетам за телефон. Но, если говорить правду…

«Вот оно», — подумал я. Все внутри меня обратилось в бетон и сталь, готовясь к удару. Я опять подумал (или, может, просто почувствовал) о том телефонном сообщении, когда я наконец-то позвонил Керри. Мое молчание само сказало все, что ей нужно было знать. Звонок был просто подтверждением. Я напрягся в ожидании приступа, который, я чувствовал, надвигался.

— … вообще-то были два раза, когда я оставалась одна. Только ненадолго. И это было почти с самого начала. Меня пичкали болеутоляющим. Я чувствовала себя так, словно не могла ясно думать. Я знала, что ты спросишь меня, увидимся ли мы снова. Я не знала, что сказать. Мне нужно было побольше времени.

— Мы увидимся снова? — Никак не хотелось продлевать свои мучения.

— Видишь? Я права была.

Анат подождала, наверное, желая понять, рассмешила ли она меня. Хоть чуть-чуть. Только мне вовсе не хотелось смеяться.

— Что ж, — заговорила она. — Вот поэтому я и звоню. Это то, что нам с тобой предстоит обсудить.

Громадный прилив возбуждения потряс мою жалкую, бесполезную броню.

— Ты хочешь сказать, мы могли бы?

— Ой, конечно же, мы могли бы. Могли бы — это легко. Трудность в том, чтобы знать, что ты на самом деле предпримешь. Наверняка.

— Ты где? Давай признавайся мне.

— Я в Кафр-эд-Давваре.

Слова эти гулко раскатились во мне, будто я был совсем пустой. Словно я стал пещерой, в которой она могла вызвать такое долгое и громкое эхо.

— Ты в Египте?

— Да. Мой отец забрал все деньги по страховке и увез нас обратно.

— Могу прислать тебе билет на самолет.

— На какие шиши? Билеты не дешевы.

— Я мамин дом продаю. Когда продам, я снова буду в полном порядке. Плюс я только что прошел собеседование на хорошей работе. Возможно, скоро опять начну работать. Но если хочешь, я тебе прямо сейчас куплю билет на самолет. Кредитку использую. Все равно я вскоре с ними расплачусь.

— Я не могу вернуться в то место. В тот ужасный городишко с его ужасными людишками. Я не смогла бы жить там после того, что случилось.

— Что ж, тебе везет. Потому как я вернулся в Нью-Йорк.

— Но… Рассел…

— Что?

— Было легче, когда мы жили в одном и том же городе, могли все больше узнавать друг друга. Допустим, я прилетаю туда. И… что? Мы живем вместе? После того, как знаем друг друга так долго?

За время последовавшего молчания я вдохнул и выдохнул раза три. Нарочно дышал глубоко и неспешно. Закрыл глаза и желал подыскать верные слова. Не те слова, что скорее всего подтолкнули бы ее сделать то, чего мне хотелось. А верные слова.

— Вот что я всегда говорю себе в ситуациях вроде этой. Дам тебе тот же совет, что даю самому себе. Представь себя оглядывающейся лет на десять или двадцать в прошлое — на тот момент, когда решение только принималось. Допустим, ты попробовала и задуманное не вышло. Как сильно станешь ты сожалеть об этом? Теперь, допустим, ты не решилась попробовать, так что тебе ничего и не известно. Тогда как сильно сожаление в таком случае?

Секунд тридцать, наверно, я сидел у окна. Глядя на пустое место в городском силуэте. Следя за слабым кружением снежинок за моим окном. Гадая, когда же Анат заговорит.

— Я скучаю по тебе, — произнесла она. — Я должна подумать над этим. Я тебе опять позвоню.

— Мне нельзя тебе позвонить?

— Нет. Тебе нельзя мне звонить. Я должна буду опять позвонить. Когда смогу. Я не знаю, когда это будет.

— Могу я тебя спросить?

— Наверняка, — произнесла она. Но без особой уверенности в голосе.

— Как считаешь, война всегда бессмысленна?

— Странный вопрос. Это не то, о чем, я думала, ты собираешься спросить.

Хотелось объяснить, только мысли у меня все слишком перепутались. Ничего не получилось.

— Я не знаю, всегда ли война бессмысленна, — сказала она. — Знаю, что она всегда — трагедия.

— Ладно, — сказал я. Чувствуя себя немного получше. — С этим жить будет легче.

— Что было… Ой. Отец дома. Мне надо идти. — А потом щелчок.

Я сидел на полу возле окна до трех часов ночи. Даже не думая ни о чем, если честно. Не могу припомнить, чтоб о чем-то очень уж задумывался. Так, эхо доносилось. Гулкое такое. Как в пустом сосуде. Может, это были добрые вести. Может, опустошенность была первым шагом к настоящему возврату.

16 декабря 2001 года

Телефон разбудил меня часов в одиннадцать утра.

Я схватил его, не успел еще первый звонок отзвенеть.

— Это ты? — спросил безрассудно.

— Хмм, — раздался в ответ мужской голос. — И да, и нет. Я — это я. Но у меня забавное ощущение, что я не тот «ты», на кого вы надеялись. Сотрудник полиции Ник Мичелевски. Из вашего милого родного города. Процветающего столичного Ниебурга.

— А-а, — вырвалось у меня. Что еще я мог сказать, будучи захваченным врасплох?

Заметил себе: просто поздоровайся. Не думай, что это звонит Анат.

— Голос у вас сонный.

— Я и спал.

— Там, где вы находитесь, время что, позднее?

— Я почти всю ночь не спал.

— Хорошо. Ладно. Все сонные привычки в сторону. Вы ни за что не угадаете, кто нынче утром переступил мой порог. Ровно в семь часов. Со всей своей свитой. Спорим, ни за что не догадаетесь.

— Спорим, что я даже не попытаюсь.

— Крис Керрикер. Плюс властительный папаша, плачущая мамаша и нервничающий адвокат. Ни с того ни с сего он представил новую версию событий. Вдруг неожиданно выяснилось, что он вполне мог и присутствовать той ночью, в конце концов.

— Это… невероятно, — опешил я. — Я все перепробовал, чтобы заставить его признаться в этом.

— Как мы все и заметили.

— Что изменилось?

— Две вещи. По его словам. Время. Полагаю, можно сносить груз чего-то подобного до поры, но время идет, и груз становится тяжелее. Но я не считаю это основным. По-моему, главным образом ему под кожу въелась эта статья в газете о вашем общем друге Винсе Баке.

— Точно. Знаю. Я читал ее.

— По-моему, она ему все спутала. Он рассказал мне, что ту ночь они называли «Ночью расплаты мусульманина». Такое изящное, слегка злонамеренное прозвище они ей дали. Считая, что кто-то должен расплатиться за то, что случилось с Винсом. Теперь выясняется, что рассчитаться они должны были бы с какой-нибудь белокурой, голубоглазой американской семьей. Очевидно, смерть Винса от рук врага была единственным, что заставляло его во всем этом участвовать. Вселяло в него чувство справедливости.

— Может, это и не путаница. Может, до него теперь и в самом деле дошло. Что не все вокруг такое черное и белое.

Мичелевски смешливо фыркнул:

— Я бы не заходил так далеко. Керрикер — вполне примитивный мыслитель. Я пару раз заглядывал ему в глаза и не разглядел в них ничего столь утонченного. Короче. Теперь вся ситуация в наших руках. Благодаря признанию Криса нынешнее утро стало вполне и вполне оправдательным для одного вашего кровного родича, которого мы все знаем и любим. А для кого-то другого оно таковым не станет. Если бы не кто-то с Беновой… способностью…

— Что Крис вам рассказал?

— Он все еще заявляет, что сам ключевой роли не играл, но по крайней мере признает, что и Бен — тоже. Говорит, что он держался вполне в сторонке… он — это Крис, а не Бен… слишком далеко, чтобы слышать большую часть из того, что говорилось, но он видел, как Джесперс лил бензин, и что уже тогда ему переставало нравиться, какой оборот принимает дело. По-моему, он не понимал, что ночь того и гляди обернется такими тяжелыми последствиями. Так что он уже готовился дать деру. А потом увидел, что произошло. По его словам, Бен, выражаясь точно, не бросил спичку. Сказал, что больше это походило на то, что Бен уронил спичку. Ее дал ему Джесперс, который все время подзуживал Бена сделать это, а Бен не делал, вот тогда Джесперс и типа… вы понимаете… рявкнул на Бена. От этого Бен занервничал, а когда Бен нервничает, то становится неловок. Вам это известно не хуже других.

— О боже мой! — воскликнул я. — Это так на Бена похоже.

Наконец. Наконец-то версия событий, имеющая смысл.

— Именно так мы все и подумали. Так что теперь у нас появилась проблемка. Все это могло бы предоставить свободу вашему брату.

— Могло бы? Почему могло бы? Почему не предоставит?

— Видите ли. Я считаю, что решать все еще предстоит врачу. Могу ошибаться в этом отношении, поскольку пока еще не получил все подтверждения. А у нас это первый такой случай. Тут, возможно, потребуется вникнуть. Впрочем, думаю, кому-то в больнице все равно придется подтвердить, что Бен не представляет опасности ни себе самому, ни другим. Само собой, единственное письменное подтверждение, каким мы располагали, гласило, что представлял. Так вот, попросту говоря, если врачи и сотрудники больницы не усмотрели ничего, предполагающего иное… не могу категорически утверждать, что так оно и случится. Как я и говорю. Понадобится вникнуть. Немного юридически классифицировать. Однако допустим на время, что Бена освободят, что вполне возможно. Вот и проблема. Что, черт побери, нам с ним делать?

— Нет никакой проблемы. Я приеду и заберу его.

Я перекинул ноги через край кровати. Поискал глазами тапочки. Потом дошло: понадобится не день и не два, чтобы собрать все бумаги. И что Бен, он в Канзасе, а не внизу в вестибюле.

— Бена в Нью-Йорк? Ничего себе перемещеньице! Хотелось бы взглянуть.

— Уверяю вас, ему будет лучше, чем там, где он сейчас находится.

— Просто я рад, что сопровождать его будете вы, а не я. Вот и все, о чем мне следовало вас уведомить.

20 декабря 2001 года

Женщина за столиком регистратуры в больнице штата ни с того ни с сего разговорилась со мной. Что было странно. Прежде она такого не допускала. Возможно, сказалось изменение моего положения. Я не был больше близким родственником одного из психов, которых она помогала держать взаперти. Мой близкий родственник оказался далеко не опасен. И, кроме того, он был официально отпущен на волю. Мы просто ожидали, когда его приведут.

— Вы, значит, летите отсюда?

— Нет! — воскликнул я. Словно она спросила меня, не собираюсь ли я прыгнуть с высокого здания или через огненный обруч.

— Я вас не виню. Нынче никто летать не хочет. Моя подруга в Л-А села на самолет. Человек она беспечный. Говорит, что в аэропортах наблюдение ведется, как ни в каком другом месте, так что они безопаснее, чем большинство другого. Но знаете, что она мне сказала? Там, в аэропорту Л-А, военные, солдаты в форме. Стоят на пропускных пунктах с «АК-47» в руках. Как на какой-нибудь видеоигре в войнушку. Я бы от страха не знала, куда деваться. Так как бы сюда добрались?

— Я езжу на старой маминой машине. Понятия не имею, сколько она уже миль набегала, но я отвез ее на техосмотр и сервис, и, похоже, все в порядке. Если честно, мысль опять проехаться по всему этому пути противна. Я всего несколько дней, как вернулся домой. Но не собираюсь испытывать судьбу и сажать Бена в самолет. В голову сразу лезут с десяток всяких причин, которые способны напугать его до смерти. А кроме того, я даже не знаю, есть ли у него какое-нибудь удостоверение личности с фотографией.

— Ооох. Об этом-то я и не подумала.

Большая дверь загудела, потом приоткрылась. Появился Бен в сопровождении санитара из психотделения, которого я никогда прежде не видел.

— Привет, братишка, — сказал я.

В своей обычной манере Бен поднял голову, чтобы взглянуть на меня, но взгляд его ушел на милю в сторону.

— Ты пришел забрать меня домой?

Вот так. Я больше двух суток провел в дороге, с неприязнью представляя себе этот самый момент.

Теперь нужно было рассказать ему, что единственный дом, который он помнит как свое жилище, продается. Что всех принадлежавших ему вещей уже нет. Потому как я позволил их продать или выбросить. Мне надо будет рассказать ему, что он переедет на новое место и больше уже никогда не увидит города, в котором прожил всю свою жизнь. Что все, к чему он когда-либо привык, ушло. Что каждый час его жизни отныне и впредь окажется ему незнакомым. Единственным смягчающим для меня фактором была надежда, что все это окажется лучше нынешнего его существования. Тем не менее все это грозит обернуться одним чертовски страшным приступом гнева.

Мне вспомнилось, как Мичелевски радовался, что сопровождать Бена выпадет не ему. На какую-то долю секунды я пожалел, что я не Ник Мичелевски.

— Тут такое дело, брат. И да и нет. Я приехал, чтобы забрать тебя отсюда. Но поедем мы не в тот дом, что тебе знаком. Мы поедем ко мне домой. Он будет новым домом для тебя.

Потом я ждал, что будет.

— Ты будешь там, дружище?

— Ну да. Обязательно.

— Вот и прекрасно, — сказал Бен. — Поехали.

Мы ехали по 35-му шоссе к Канзас-Сити. Собираясь перебраться на 70-е и попасть в Миссури. Другими словами, уже какое-то время мы были в дороге.

Бен хранил молчание. Полное молчание. Только смотрел в окошко, но не пустым взглядом. Смотрел по-настоящему. В любую сторону, где было на что посмотреть.

Наконец он произнес:

— Я и не знал, что это все тут.

— Что — мир?

— Все это.

Он еще оглядывался по сторонам. С пару миль.

— Приятно на это сейчас посмотреть?

— Это прекрасно.

— Ты, похоже, изменился.

Бен посмотрел в мою сторону. Взгляд его гулял где-то возле приборов на панели.

— Изменился — как?

— Похоже, стал тихим.

— В больнице слишком шумно было. Мне это нестерпимо. Мне нравится, когда тихо.

Потом он опять принялся смотреть в окошко.

Бен уснул где-то в Миссури. Проспал почти всю дорогу до Кентукки. Я нарочно сделал крюк на юг, потому как севернее лежал снег и местами было скользко.

Где-то на исходной стороне Луисвилла понадобилось поспать и мне. Так что я свернул на съезде с четырьмя знаками о съемном жилье и кружил там, пока не увидел слово «СВОБОДНО». Встал на парковке и тряхнул Бена за плечо.

— Подъем, брат. Давай-ка возьмем номер.

Однако разбудить его оказалось совершенно невозможно. Сколько бы раз я его ни тряс, он по-прежнему посапывал.

Я вышел из машины, обошел ее и открыл противоположную дверцу. Опустил его сиденье. До самого конца. Получился почти лежак. Так ему будет удобнее. Потом вернулся на водительское место и сделал то же самое со своим сиденьем.

Что было делать? Не мог же я оставить его одного на стоянке.

По-моему, я продремал с час, когда зазвонил мобильник и вновь разбудил меня.

Стряхнув с себя сон, я ответил после второго звонка:

— Алло?

Учусь.

— Ой, здорово, — произнес желанный голос. — Ты там.

— Скажем, — отозвался я, — я где-то.

— Ты где?

— В Кентукки.

— Что ты делаешь в Кентукки?

— Мне надо тебе кое-что рассказать.

Кое-что, что может разрушить все. Кое-что, что, наверно, и разрушит все. В ушах все время слышался голос Криса Керрикера: «Ей — это и черту ясно! — не захочется тратить свою жизнь на парня, который ее бизнес запалил. Прямо у нее под руками и коленями». В последнее время мне слышалось это много раз. С тех самых пор, как я предложил взять Бена обратно.

— Хорошо. Говори.

— Бен опять со мной.

— Ой! Ты его вытащил из тюрьмы. Это чудесно. Как тебе удалось?

— Ну… — нечего и говорить, что от ее реакции я опешил. — Выяснилось, что на самом деле это не было делом его рук.

— Конечно. Я знала это. А ты этого не знал? — Вот этот вопрос для ответа оказался трудным.

В машине было холодно. Я беспокоился, вполне ли тепло Бену. Может, стоит опять поехать? Хотя бы для того, чтобы включить нагреватель и пребывать в тепле. Я выдохнул и смотрел, как мое дыхание обратилось в льдистое облачко.

— Так ты по-прежнему могла бы вернуться?

— Ты по-прежнему готов заплатить за билет?

— Ты же знаешь, что готов. Меня еще один день не будет дома. По меньшей мере. Но потом я сверюсь с ценами.

— Из Каира, — уточнила она. — До Каира я по земле доеду.

— Могу тебе телеграфом денег прислать, чтобы хватило.

— Пересылай на отделение «Америкэн экспресс», ближайшее к каирскому аэропорту.

— Когда приедешь?

— А вот этого я еще не знаю.

— Он попытается не пустить тебя?

— Не силой. Ему известно, что юридически я взрослая. Но он попытается отговорить меня. И мне нужна будет чья-то помощь. Мне не под силу даже вещи самой уложить, не говоря уж о том, чтобы таскать тяжелые чемоданы. Он постарается помешать любому человеку, который захочет мне помочь. Только все равно. Я поеду, когда его не будет рядом. Это разобьет ему сердце. Вот что самое тяжелое, о чем мне приходится думать. Готова ли я разбить ему сердце. А потом я решила… я решила: отец растит тебя, а потом ему нужно позволить тебе самой создать собственную семью. Твой отец — прошлое. Избранник твой — будущее. Замечательно сохранять добрые отношения с отцом, только чтобы это произошло, он должен быть терпим к твоему избраннику. Просто так устроена жизнь. Вот я и надеюсь, что смогу как-то поддерживать связь с отцом. Только это и от него зависит.

Тут разговор на минутку прервался. Я лежал, не шевелясь, на морозном воздухе, смотря на облачка своего дыхания.

— Я слышу, что ты говоришь, что и вправду приезжаешь. Только мне трудно позволить себе поверить в это. Такое чувство: слишком хорошо, чтобы быть правдой.

— Ты же знаешь: я никогда не перестану любить тебя, Рассел.

— Жалею, что не могу с чистой совестью сказать, что всегда знал это.

— Как ты мог подумать, что такие чувства способны уйти? Куда, по-твоему, им пропасть?

Я набрал полную грудь воздуха. И высказал.

— У меня уже так было. С женщиной, которую, полагаю, я думал, что любил. Стряслось кое-что гадкое, и у меня в сознании она оказалась с этим связана. Распутать одно с другим я не сумел. Стало похоже на то, что чувства просто ушли. И, отвечая на твой вопрос, я не знаю, куда они пропали. Знаю только, что их не стало.

— Тогда позволь мне вот что тебя спросить. Ты говоришь, что полагаешь, будто любил ее. Как-то не очень это твердо и убедительно. Были ли твои чувства к ней так же ясны и сильны, как и те, что живут в нас?

— И близко нет.

— Вот тебе тогда и ответ.

— Я думал, ты не приедешь домой, если Бен будет со мной. Мысленно я столько раз отпускал тебя, потому как считал: когда я скажу тебе, что он здесь, тем все и кончится. Я считал, что приходится выбирать между вами двумя, если я решусь взять его к себе. Но что я мог сделать? Больше некому заботиться о нем. Как я мог оставить его в больнице, когда знаю, что он не заслуживает того, чтобы там находиться?

— Если бы так сделал, — сказала Анат, — если б ты только так сделал, то не был таким человеком, каким я тебя считаю. И тогда я бы не вернулась, ведь зачем пытаться сложить жизнь с человеком, способным пойти на такое?

— Жаль, что я не сильно похож на тебя. Бен сейчас ведет себя необычно. Мне это непонятно. Он по-настоящему тих. И приятен. Говорит, что все прекрасно. Поначалу мне казалось, что в нем что-то сломалось. Но я понаблюдал за ним, и не похоже, что он сломлен. Кажется, что он своего рода… доволен. Не знаю, что мне с этим делать.

— Может быть, он постиг, что то, из-за чего раньше срывался в гнев, не так уж и важно, как он думал.

— Может. Я даже думал, что, может, он потому закатывал сцены, что они действовали на маму. И на меня действовали. Зато, может, когда оказываешься среди безумных преступников, то для привлечения внимания к себе одних расхаживаний и слез недостаточно. Может, он сообразил, что не является центром вселенной.

— Ты уж не сердись, но позволь сказать, что ты с этим излишне мудрствуешь. Будь признателен. Надейся, что это надолго. Мне, честное слово, неловко тебя прерывать. Я бы с тобой всю ночь говорила. Только мне надо сберечь минутки на телефонной карточке. Мне нужно будет сообщить тебе…

Хотелось спросить: «Ты и вправду приедешь»? Только я был осмотрительнее. Не могла Анат такого обещать. Пообещала бы, если б могла. Было бы лучше, если бы такие мысли сидели бы у меня в голове до того, как она позвонит.

После того как мы попрощались, я вел машину еще несколько часов. Чтобы сидеть в тепле. А еще потому, что знал: все равно опять уснуть у меня не получится.

21 декабря 2001 года

К тому времени, когда мы подъезжали к дому, опять стало почти темно. Бен опустил стекло в окошке и высунулся в него, крутя шеей, чтобы видеть высоченные здания, высившиеся над машиной.

— Никогда не видел таких высоких зданий, — признался он, говоря чуть громче, чтобы было слышно в потоке воздуха.

Я думал: «Погоди, ты пока Манхэттен не увидел». Но сам хотел, чтобы хорошие впечатления наваливались на него понемножку.

— Как они тебе?

— Они прекрасны. К чему требовать от них стать короче?

Я отпер три замка на своей двери, и мы вошли.

— Теперь это наш дом. Что скажешь?

Бен уже направился к рождественской деревне. Встал перед нею с открытым ртом. Я запер входную дверь. Обошел брата и воткнул вилку в розетку. Слышал, как он шумно и восхищенно втянул воздух, когда в окошках домиков зажглись огоньки.

— О маме мне напоминает, — сказал Бен.

— Ага. Мне тоже.

— Меня в сон клонит. Где я сплю?

— Я покажу тебе твою комнату. Я для тебя освободил свой кабинет. Надеюсь, будет хорошо.

— Мне надо будет жить в ней с кем-то еще?

— Нет. Целиком твоя.

— Тогда это прекрасно.

— Я и вправду должен извиниться за то, что у меня нет твоих вещей. Придется нам просто начать покупать все. Купим одежду и остальное, что нужно. Только вот. Давай покажу тебе, чем тебе придется обойтись сейчас.

Я провел Бена в его новую спальню, вторую комнату, бывшую до этого моим крошечным домашним кабинетом. Кабинет теперь стал еще крошечнее, разместившись в уголке моей спальни.

— В данный момент есть всего лишь надувной матрас на полу, но мы приобретем настоящую кровать.

Бен дотянулся рукой до матраса. Надавил на него, потом дал выпрямиться.

— Это прекрасно, — произнес он.

— У тебя здесь свой маленький полутуалет, я положил тебе мыло и зубную щетку. Еще там есть махровая варежка, ее можно использовать как мочалку, и полотенце для рук. Захочешь принять душ, придется пользоваться большой ванной комнатой в коридоре.

— Это прекрасно.

Бен стянул с себя джинсы с рубашкой и забрался в маленькую постель, которую я ему приготовил. В трусах и майке. Ноги у него свисали с конца матраса.

— Спокойной ночи, дружище, — произнес он.

— Надеюсь, спать тебе будет удобно.

— Тут и вправду тихо. Мне нравится, когда тихо.

На самом деле в Джерси-Сити ничуть не тише, чем на Манхэттене. Всю ночь слышны голоса людей на улице. Раздаются басы радио в машинах, медленно проезжавших мимо. Хлопанье дверей автомобилей. Завывания охранных сигнализаций.

Только уже через несколько секунд после того, как я выключил свет, Бен тихо похрапывал. Я еще даже не успел перестать смотреть на него и выбраться из его комнаты.

22 декабря 2001 года

Это было на следующий день. Проснувшись, я нашел Бена сидящим за моим кухонным столом и поедающим свои хлопья на завтрак. Словно бы он жил здесь всю жизнь.

— Доброе утро, дружище, — приветствовал он.

Я решил, что это удобный случай немного поговорить. Слишком уж долго откладывал.

— Надо бы подумать о панихиде по маме.

— Панихиде?

— Как тебе объяснить, что такое панихида? Вроде торжества. Только печального торжества. По тому, кто умер.

— Это похоже на похороны? Потому что мне не нравятся ружья.

— Нет. Ничего такого. У нас есть урна с прахом мамы. И нам надо подумать, куда этот прах деть.

— Прах.

— Это то, что остается от человека после смерти.

— Куда ты хочешь его деть?

— Ну. Иногда люди развеивают его там, где, по их мнению, это понравилось бы умершим. Или где им нравилось. Иногда люди отходят на судне на пару миль в море и ссыпают прах в океан.

— Ой, нет. Я маму туда не хочу. Там слишком холодно и мокро.

— Где же, по-твоему, ей быть?

— В моей комнате.

— Серьезно? Ты хочешь хранить прах мамы в своей комнате?

— Я так думаю. Можно мне посмотреть, на что это похоже?

— Само собой.

Я принес урну из своей спальни. Прах я получил в тяжелом деревянном ящичке, стоящем вертикально, размером примерно с подарочную коробку большой бутылки виски. Как бы мне ни претило такое сравнение. У урны сверху была крышка, которая снималась. Я ее не снимал.

Поставил урну на стол напротив Бена.

— Можно, я ее открою?

— Наверно.

Пока он минуту-другую возился с плотно пригнанной крышкой, я все думал, а не окажется ли это ошибкой. Потом крышка с хлопком снялась. Внутри оказался тяжелый пластиковый пакет, перевязанный сверху. Прах сквозь пластик можно было разглядеть четко. Минуту-другую Бен его рассматривал.

— И это все, что остается после того, как человек умирает?

— Мм. Нет. Не совсем. Мама оставила нам рождественскую деревню. Ты сам сказал, что она вызывает у тебя мысли о маме.

— Что-нибудь еще?

— Ну да. На самом деле. Хочешь пойти взглянуть?

Оставив свои хлопья мокнуть в молоке, Бен пошел за мной к шкафчику в коридоре, откуда мы взяли коробки, надписанные «БЕН» и «РАСТИ», и отнесли их к нему в комнату.

Я рассказал ему, что в них мама сохранила все о нас, все наши воспоминания, что хранить такое и собирать было для мамы едва ли не тем же самым, что любить нас, что ее любовь, собранную в одном месте, мы можем ощущать и сейчас.

Верно, я знаю. Похоже на плохую поздравительную открытку. Зато, кажется, похоже и на отличный способ вручить ее Бену.

— Можно, я открою мою?

— Обязательно.

И вот мы оба принялись копаться во всех тех вещах. Прошло около часа, прежде чем до меня стало доходить, что это и есть наша панихида. В этом разборе нелепых мелочей, бывших маминым сокровищем, в осознании — каждым по-своему, — как же она должна была нас любить, чтобы цепляться за весь этот бесполезный хлам.

23 декабря 2001 года

Анат позвонила мне часов в десять вечера (по нью-йоркскому времени).

— Я едва не опоздала на самолет, — сообщила она. — Пока ждала, что отец уйдет. Но — не опоздала. Я сижу в нем. Только надо говорить быстро. Сейчас дверь закроют, и тогда я должна буду отключиться. 10.44 утра. «Иджиптэйр». Ла-Гуардия. Извини. Знаю, что Ньюарк лучше, но не смогла купить билет на рейс с посадкой в Ньюарке. Чтоб время подходящее было. Это ничего? Или какие-то сложности?

— Это прекрасно. Ла-Гуардия — это прекрасно, — я заговорил, как Бен.

Все — прекрасно.

— Значит, ты там будешь. А что мне делать, если тебя там не будет?

— Ты так говоришь, словно и вправду боишься.

— Надо идти. Дверь закрывают.

И Анат отключилась.

Я просидел всю ночь. Спать даже не пытался. Даже лечь не удосужился. Даже глаз так и не сомкнул.

24 декабря 2001 года

— Какая длинная… штуковина, — выговорил Бен. — Это что?

— Это туннель Холланда.

— Туннель, — повторил он. — Типа под землей?

— На самом деле — под водой.

Молчание.

Опустив стекло в окошке, Бен глянул прямо вверх. На свод туннеля Холланда. Потом втянул голову обратно.

— Не вижу там никакой воды.

— Вот уж давай, братишка, надеяться, что никогда и не увидишь.

Подняв стекло, Бен повернулся, нацеливаясь в меня непринужденной ухмылкой.

— Дождаться не могу, когда увижу Анат, — сказал он.

И что-то во мне сломалось. Целыми днями я носился с Беном, словно он того и гляди разлетится на куски, будто фарфоровая чашка. Слушал его признания, что все прекрасно, а сам понять не мог, как могло быть у него что-то прекрасно. А потому воображал, что ему плохо.

А вот взглянул на его лыбящуюся рожицу: да ведь ему и в самом деле прекрасно. Я это чувствовал.

— Так тебе вправду прекрасно? — спросил я.

— Я тебе это типа миллион раз твердил.

— Наверно, я этому не верил.

— Почему?

— Не знаю. Наверно, потому, что так долго не было ничего прекрасного.

— Я знаю! — воскликнул Бен. — В больнице все было таким не прекрасным. Вот потому-то, когда я выбрался из нее, оно и стало действительно прекрасно. А теперь, когда еще и Анат прилетает, я по-настоящему счастлив.

— Счастлив, — крутнул я головой. — Это даже лучше, чем все прекрасно.

— Хорошо. Тогда я больше не буду говорить, что мне прекрасно. Буду говорить, что я счастлив.

Быть счастливым — это, если вспомнить, на что нацелена моя карьера, — все, что на самом деле и нужно любому из нас.

Мы были милях в шести-семи от аэропорта. Продвигались в неизбежной пробке. Но это не имело значения. Ведь мы приезжали так рано, что аж смешно.

Зазвонил мой мобильник.

У меня сердце в горле застряло. Не в прямом смысле, само собой, но в этом выражении заложен наглядный смысл. Просто до того момента я этого не знал.

Подумал: «Она передумала». Подумал: «Что-то во мне знало, что передумает».

Глянул на номер вызова. Это была не Анат. Звонил кто-то, прежде мне никогда не звонивший. Я сглотнул свое сердце и ответил.

— Алло?

— Рассел? — Мужчина.

— Да-а. Это Рассел.

— Рассел. Грег Вассерман. Значит, послушайте, Расс… я звоню предложить вам должность. Если только вы уже не успели согласиться на что-то другое.

— Не успел. Я согласен. С радостью.

— Отлично. Добро пожаловать в «Вассерман и Тэйт». Лгать не стану. Вы набрали кучу очков за работу в «Хэтчер, Свифт и Даллер». Не скажу, что вы и так не были отличным соискателем. Но мы тут все поговорили и чувствуем, раз уж нам нельзя ничего сделать для остальных из ваших коллег…

— Я очень постараюсь, чтобы вы не пожалели о своем решении.

— Мы не тревожимся. Стэн Харбо очень высоко о вас отзывался. Уверен, вы прекрасно войдете в работу. Я вам на почту отправил кипу бумаг. Возникнут любые вопросы — дайте мне знать. А в остальном — первый рабочий день нового года. Ровно в девять утра.

— Буду на месте. Спасибо.

И мы дали отбой.

— Кто это был? — спросил Бен.

— Мой новый босс.

— Ты не говорил мне, что у тебя новый босс.

— Сам не знал. До этой минуты. Пока он не позвонил.

— Это здорово?

— Это очень здорово. Скоро у нас будет куда больше денег. Может, сможем перебраться на Манхэттен. Может, сможем нанять постоянную домохозяйку, чтобы она стала тебе новым другом. Что ты об этом думаешь?

— Это было бы прекрасно, — произнес Бен. — То есть я хотел сказать, я буду счастлив, если мы так сделаем.

В первый раз я встречал кого-то в аэропорту после 9/11.

Теперь больше не встречают у выхода. И, по-видимому, к этому уже никогда не вернутся. Жизнь идет дальше, приспосабливаясь к любым лишениям.

Мы с Беном заняли место в конце площадки выдачи багажа, сразу за ограждением, возле которого шоферы лимузинов держали свои таблички, привлекая внимание пассажиров их фамилиями.

Я расхаживал туда-сюда. Бен стоял спокойно.

— Ты чего так нервничаешь? — спросил он. — Всего минуту назад ты был счастлив.

Я раскрыл рот, чтобы ответить. И увидел Анат. Увидел ее, идущую в толпе. Высматривающую кого-то. Пока ее взгляд не остановился на мне.

Одежда на ней была ужасно несовременной, такой я на ней никогда не видел: длинная юбка и нечто сверху похожее на несколько слоев ткани, обернутых вокруг тела. Руки чересчур белые и слишком толстые. Нельзя было понять, забинтованы они или одеты в защитные перчатки. Или они просто так выглядят. Анат была все еще очень далеко.

Я понял много вещей разом. Слишком многое, на самом деле.

Это распирало мне грудь, пока не стало больно.

Я знал: когда увижу, как она обгорела, это может вызвать шок. Знал и то, что в конечном счете это ничего не изменит. Какою бы она ни была сейчас, какою бы ни стала, мы справимся. Я знал, что она может и не поладить с Беном при близком общении. Или они смогут мгновенно стать семьей. Я знал, что она могла бы и со мной не поладить при близком общении. Или мы могли бы пожениться, родить двоих детей и жить счастливо до самого конца. Я знал, что Назир, возможно, объявится и приедет в гости, или, может быть, никогда больше так и не заговорит с нами. Из-за своей ярости он может и от собственных внуков отказаться.

И я знал, что единственный способ пробраться сквозь все это множество одинаково возможных вариантов нашего будущего — это твердо верить, что мы все-таки придем к одному из них и будем счастливы. Не наверняка. Но возможно.

Анат подошла ко мне — к нам — и встала лицом к лицу со мной, нос к носу, всего-то дюймах в шести. Мы смотрели друг другу в глаза, на наших лицах неуверенно играли полуулыбки.

— А вот и он, — сказала она.

КЭТРИН РАЙАН ХАЙД — известная американская писательница, чьи произведения заслуженно становились бестселлерами в США и Великобритании и не единожды получали различные премии. Кэтрин Райан Хайд не просто рассказывает о самых обыкновенных людях, оказавшихся в непростой ситуации, а создает удивительные и пронзительные до глубины души истории, позволяющие иначе посмотреть на мир. В 2000 году по мотивам романа «Заплати другому» был снят одноименный фильм с Кевином Спейси.

Когда ты был старше

Рассел Аммиано опоздал на работу из-за телефонного звонка, принесшего ему печальные новости из дома. И это спасло Расселу жизнь. Все произошло утром 11 сентября, тем самым утром, когда были разрушены башни-близнецы и одновременно — судьбы множества людей.

Растерянный и ошеломленный, Рассел вынужден отправиться в ненавистный родной город, куда больше не хотел возвращаться. Однако именно там, в самом неожиданном месте, Рассел находит покой, поддержку и любовь. Жизнь начинает сиять новыми красками, пока однажды ночью не появляется новая угроза.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Сокращенный вариант имени Расти в английском языке созвучен со словами ржавчина, ржавый.

2

Кука́н — приспособление для сохранения и переноса выловленной рыбы. Он представляет собой прочный шнур с проволочной петлей на конце.

Content

Кэтрин Райан Хайд
Когда ты был старше

Часть первая Обрушение

Часть вторая Сложный вопрос

Часть третья До самого дна

Часть четвертая С замиранием сердца

Часть пятая Слишком скоро

Часть шестая Есть где-то радость

Примечания