Периферия

ПЕРИФЕРИЯ

Роман

I

Город возник из ничего и какое-то время парил над равниной в лиловых струях кипящего воздуха. У города были широкие плоские зеленые крылья. Потом кварталы встали на свои фундаменты.

— Чиройлиер, — объявил Ракитин. — Люби и жалуй.

Якорь был отдан, и он, словно капитан, напряженно ждал, удержит ли судно тугая, звенящая цепь. Течение могло понести их дальше. А куда — дальше? И зачем — дальше?

Замелькали деревья, почти черные, шарообразные, и овальные, и стреловидные. С разными скоростями перемещались розовые и белые фасады, шиферные крыши, какие-то стеклянные и фанерные киоски и неожиданные на этом обыденном фоне яркие цветочные клумбы.

— Нам должно повезти! — улыбнулась Катя и придвинулась к своему спутнику.

Он словно не услышал этих горячих, окрашенных в ожидание слов. Он смотрел на город, который, наверное, примет их и согреет и предоставит поле для сева. А возможно, он их отвергнет. Лениво и равнодушно скользнет по ним взглядом и отвернется. Синица или журавль? Но пока и синица не очень-то шла им в руки.

— Повезет, вот увидишь! — сказала Катя, и прижалась к нему, и погладила его руку, и подождала ответной ласки, и не обиделась, не дождавшись ее.

— Не знаю, — сказал Николай Петрович, не отрывая пытливого взгляда от непритязательных домов.

— Повезет, обязательно повезет, я верю в твою звезду. У меня интуиция. И у меня ты.

«Ты ни в чем еще не уверена, — подумал он. — А вот я, я уверен. Ты смотришь на жизнь не так и понимаешь ее не так. Другое ощущение бытия? Перевес эмоционального начала над логическим?»

Он обнял ее, и она поняла, что но прибавила ему уверенности.

— Ты ведь умный-умный!

— Не льсти, — попросил он.

— Ты у меня самый умный, и самый лучший, и самый нежный.

— Какая ты непоседливая. Зажмурься! Я скажу, когда открыть глаза.

В двух городах, Зарафшане и Навои, его идеи сочли журавлем в небе. Журавль — он ничей и будет ничей. Конечно, прямо ему не отказали. Но, не встретив понимания, он отступил. Люди не были готовы поддержать его. Можно ли винить их за это? Он винил только себя. «Мы — сами, мы — без вас, мы — как привыкли!» Это не было произнесено, но это подразумевалось. Пожалуйста — сами, пожалуйста — как привыкли. Оставалось извиниться за причиненное беспокойство, и он извинялся и откланивался. Инициатива снизу, ее пути-дороги. Да и нужна ли она? Не лучше ли помалкивать, набрав в рот воды?

Нетореные пути влекли и влекут немногих. Сделав этот вывод, он не возгордился причислением себя к немногим, он только попытался войти в их положение. Лишние хлопоты, мытарства, необходимость доказывать, убеждать, оспаривать аргументы оппонентов, которым страшно дороги их азбучные истины, — лучше от этого быть подальше, подальше. Все познается в сравнении, а сравнение говорит, что наезженная колея и спокойствие милее. Он вспомнил августовскую черноморскую волну, которая набегает лениво, как бы делая одолжение, и поднимает на зыбкий гребень, и качает, как медленные качели. Да здравствует все привычное, что уже было вчера и будет завтра, и послезавтра, и во веки веков! «Не юродствуй, — сказал он себе после Навои и Зарафшана, — жизнь не так проста, и ты имел дело не с одними консерваторами. Надо, чтобы тебя ждали».

Он побывал у своего друга, который теперь работал инспектором в Центральном Комитете Компартии Узбекистана, и заручился его поддержкой. Друг порылся в своем багаже и назвал Чиройлиер. Приезду Ракитина в этот город предшествовал звонок сверху, русское «авось» исключалось: его рекомендовали.

Зашипело, засвистело. Пролеты моста висели над слепящей гладью большого канала. Железо грохотало о железо, и гудел, вибрировал потревоженный металл.

— Ничего городок, — сказал Николай Петрович. — Ты как считаешь?

— Я — как ты! — тотчас откликнулась Катя.

«А ничего городок!» — мысленно повторил он. Здесь им надо будет пустить корни, стать своими для граждан Чиройлиера и для отцов города, в первую очередь для отцов: удастся это, получится и остальное. «Здесь целина, и здесь уважают новаторов», — еще подумал он, готовясь к предстоящему диалогу. Он не боялся. Но очень не хотелось опять остаться ни с чем. «Умозрительствуешь! — укорял он себя в следующую минуту. — Все это общие рассуждения. Но всегда конкретны люди, за которыми закреплено право решать. Они за тебя или против. И если они против, на второй план откатывается твоя правота, и понятие справедливости, и понятие долга. Если люди, решающие твой вопрос, против инстинктивно, по природе своей человеческой, апеллируй хоть в ООН — они не изменят своего мнения».

Здание горкома партии отличало отсутствие архитектурных излишеств. И весь Чиройлиер не был обременен ими. Комфорта, как им показалось, в городке тоже было в обрез.

— Ну, ни пуха тебе, ни пера! — воскликнула Катя и подтолкнула Николая Петровича к добротным дубовым дверям.

Села на скамейку против благоухающих роз и прохладного фонтана. Сложила руки на коленях, стиснула ладонью ладонь. Если и здесь не получится, придется возвращаться в Ташкент. Нет, только не возвращение на круги своя. Там ему будет просто невмоготу, и ей тоже. И она мысленно убеждала незнакомого ей человека, секретаря Чиройлиерского горкома партии, внять доводам ее мужа и согласиться на эксперимент. Только согласиться, всего-навсего согласиться. Она верила в Николая Петровича. Верила, и одновременно присутствовало беспокойство и за его, и за свой завтрашний день. Оно пришло и осталось, как остается болезнь, — не спрашивая разрешения.

II

Широкая лестница, покрытая красной ковровой дорожкой, привела меня в приемную, яркой достопримечательностью которой была розовощекая девушка, прильнувшая к пишущей машинке. «Рахматулла Хайдарович», — повторил я про себя несколько раз имя первого секретаря Абдуллаева. И спросил у симпатичной секретарши:

— Нельзя ли сделать, чтобы какое-то время нам не мешали?

— Телефоны я отключить не могу, — сказала девушка с легким раздражением воспитанного человека, которого беспокоят беспричинно. — А работники аппарата и посетители спрашивают у нас разрешение, прежде чем входят.

Она не поинтересовалась, кто я и что привело меня к Абдуллаеву, и это показалось мне добрым предзнаменованием.

Рахматулла Хайдарович поднялся, сделал два неспешных шага навстречу. И через минуту уже комментировал мое краткое вступление:

— Социолог? Редкая птица для наших жарких мест. Можно сказать, впервые вижу, впервые руку жму.

— Хотелось бы прочно связать свою судьбу с вашим городом, — сказал я, стремясь сразу же возбудить в нем любопытство.

— Вы не молодой специалист. Чем объяснить ваше намерение? Маленькое крушение или…

Наши глаза встретились. Не чванлив, внимателен и прост был чиройлиерский секретарь. Очевидно, ступеньки его служебной лестницы вели из самых низов, из гущи какого-нибудь трудового коллектива; добротный костюм и ладно повязанный толстым узлом серебристый галстук не могли этого скрыть. Массивные щеки казались одутловатыми. «Большеголов, — увидел я. — И не улыбчив. Разве что среди близких. Пытлив, пытлив».

— Если быть кратким, несколько разочарован в чистой науке. Хочу настоящего поля для приложения своих сил.

— Будьте кратки, но не чрезмерно. Чем вас не устраивает социология в чистом виде?

— Можно, конечно, работать на научные журналы, множить ценные рекомендации. Вначале это интересно. А потом видишь, что куда интереснее живое дело, от него конкретная польза. В предыдущей работе было много умничанья, теоретизирования. Она не удовлетворяла меня оторванностью от нужд практики. Не червь же я кабинетный! Так я рассудил. Как говорят в партийных кругах — критически оценил пройденный путь.

— Вы знаете, как говорят в партийных кругах?

В его тоне я уловил легкое подтрунивание.

— Был секретарем первичной парторганизации, членом райкома партии. И на этой общественной должности испытал то, что вам сейчас предлагаю.

— И получилось?

— Мне кажется, да.

— Ну, а диссертацию защитили?

Я почувствовал в собеседнике умного оппонента.

— Защитил, — сказал я. — Это лучше, чем если бы мне предстояла защита?

— Это много лучше! — Рахматулла Хайдарович Улыбнулся, обнажив крупные и чистые белые зубы. И ему не были чужды эмоции, и он знал рамки, в которых им надлежало пребывать.

— В узком смысле — я специалист по трудовым ресурсам, — говорил я, отвечая улыбкой на улыбку. Разговор, как мне казалось, приобретал доверительный характер. — И мне, собственно, следовало искать пристанище не у вас, целинников, а в районах с избытком рабочих рук — в благодатной Ферганской долине, ставить вопросы о строительстве предприятий и филиалов в нашей сельскохозяйственной глубинке. Но этой работе уже задано правильное направление, и дальнейшее зависит не от подсказки со стороны — я же устал быть подсказчиком, которого плохо слышат. Если на местах того желают, у них появляются филиалы, а если нет, подсказки не помогают.

— Имеющий глаза да увидит! — сказал Рахматулла Хайдарович.

Я понял его так: не слишком-то сложно увидеть то, что не спрятано за семью замками.

— Меня привело к вам другое.

Его дружеская ирония настораживала меня.

— Наша пропаганда давно уже не остра и не наступательна. А почему? Потому что идет от заданности, и ее связь с жизнью чаще всего формальная. Работники идеологического фронта редко разговаривают с людьми искренне, зато непомерно много вещают: боятся выпустить из рук спасательный круг прописных истин. А возьмем лозунги, которых и в вашем городе на каждом перекрестке по одному. В них вчерашний день, в неизменном виде они сопровождают нас по жизни от рождения до смерти. За прописные истины очень удобно прятать отсутствие инициативы. Я не прав?

— Хм… отчасти. — Глаза Рахматуллы Хайдаровича сверкнули, словно одобрили сказанное.

Глаза-агаты. Не попасть бы впросак. Но ведь Абдуллаеву известно и другое. Новшество, давшее жизнестойкие побеги, будет замечено и должным образом оценено. То есть связано с его именем.

— Позволю заметить, что я прав более чем отчасти. Надо уходить от канонов, от старых форм и приемов работы.

— От исчерпавших себя форм, — поправил Рахматулла Хайдарович.

— Верно! — согласился я. — Если не забывать, что каждый человек неповторим, то упор надо делать на индивидуальную работу с людьми, искать новые пути воздействия на человека. Коэффициент полезного действия человека может меняться в широких пределах, и с нас никто не снял обязанности добиваться его максимума. Напротив! Больше, лучше, быстрее — так ставится вопрос! Теперь посмотрим, сколько в Чиройлиере пропагандистов, агитаторов. Сотни! А какой от них прок? Да один добросовестный активист делает больше. Все это бумажные силы. Эти силы давно бездействуют. А мы показываем, что используем их на всю катушку. А как нам этого не показывать? Ведь мы, только мы виноваты, что этого нет.

— Допустим, — строго произнес секретарь.

— Я предлагаю эти силы уменьшить до разумной величины, раз в пять. Оставить в агитаторах лучших и, чтобы не работали вхолостую, возложить на них новые функции.

— Любопытно!

Неужели ему не изложили суть?

— Я много думал над тем, что сейчас вам предлагаю. Это уже получалось. Надо идти к людям, в их дома, квартиры. Расспрашивать о том, что их волнует, узнавать нужды, запросы, как им работается, что нужно сделать, чтобы они больше зарабатывали, что нужно сделать, чтобы вокруг был порядок. Через какое-то время вы будете знать о своем городе абсолютно все. Станете самым информированным в стране секретарем горкома партии.

— Я бы не сказал, что мы плохо связаны с трудящимися.

— Не каждый садится за письмо, снимает телефонную трубку или записывается на прием, чтобы уведомить вас о недостатках, свидетелем которых он стал. Мы же войдем в дом к каждому. И дальше только от нас будет зависеть, ответит ли человек искренностью на нашу искренность. А выводы вещь нехитрая. Вы очень скоро увидите, кто нервен, и вял, и не брезгует недозволенным, а кто тянет за двоих, только вагоны прицепляй, и начисто забывает о собственном благополучии. И вам ничто не помешает освободиться от первых и воздать должное вторым. Вы сделаете это, и это будет замечено.

— Ну, суеты вокруг и так предостаточно. Лучи славы мне ни к чему, мне достаточно солнечных, они никого не обходят стороной, — заметил Абдуллаев. Настроен он был вполне доброжелательно. — Тщеславие, конечно, кое в чем помогает, но обращаться с ним следует осторожно. Только умеренные дозы и постоянный самоконтроль. Вы, как я заметил, честолюбивы. В умеренных дозах это приемлемо, в гипертрофированных — извините, нет. Это в порядке профилактики. Теперь о деталях. Скажем, я строитель, старожил города. Семьянин. Задавайте мне ваши вопросы!

— Сначала это анкетные данные. Затем условия вашего труда. Далеко ли объекты, как с транспортом? Организация труда, простои, неразбериха. Внедрен ли хозяйственный расчет? Что за народ в бригаде, что за человек бригадир, и нет ли среди вас людей, которые были бы более достойны этой должности? Чего стоят мастер, прораб, начальник управления? Спрошу, есть ли условия для профессионального роста, желает ли мой собеседник такого роста, что для этого нужно. Выясню, что, по его мнению, сделать, чтобы бригада работала с большей отдачей. Как поощряется честная работа, какие меры принимаются в отношении тех, кто на работе не горит? Принципы социальной справедливости в наше время определяют многое, и надо, чтобы они работали. Потом расспрошу его жену, перейду к нуждам семьи. Ну, тут жилищные условия, школа, сфера обслуживания. Я наверняка узнаю, как работают несколько продавцов, учителей, врачей, справляется ли со своей задачей общественный транспорт, кто хозяин на базаре, колхозник или перекупщик, какие товары прямиком текут к спекулянту. Далее поинтересуюсь, предпринимали ли мои новые знакомые что-нибудь, чтобы впредь их не обвешивали, не обсчитывали, не вымогали у них подарки? Скорее всего, они ответят отрицательно. Я попробую разбудить в них гражданские чувства, увядшие от редкого употребления. Из фрагментов сложится картина, и вы увидите, со ссылкой на конкретные источники, где у вас порядок, а где его нет.

— Вы, я чувствую, заряжены для боя. — Брови Рахматуллы Хайдаровича изогнулись, глаза стали больше и посветлели.

Я готов был поклясться, что он подтрунивает надо мной, но его ирония оставалась благожелательной. Наступила решающая минута. Два раза я уже поворачивал от распахнутых настежь, как мне казалось, ворот. И мне очень не хотелось поворачивать снова. Я посмотрел на Абдуллаева снизу вверх. Но в агатовых его глазах, в потупленном его взгляде уже не было ни одобрения, ни неприятия. «Нейтралитет? — спросил я себя. — Не надо нейтралитета».

— Вы хотите… подумать, посоветоваться?

Рахматулла Хайдарович покачал головой.

— Нужно ли вам то, с чем я пришел?

— А почему бы нет? Должен сказать, что меня такое начало вашего здесь пребывания устраивает.

— Скоро для вас перестанет быть секретом, кто в городе живет не по средствам.

— Так вы и на уважаемых лиц выйдете! — засмеялся Рахматулла Хайдарович. — Что тогда? Отбой?

— Прорвемся, товарищ секретарь. Партийный билет все-таки не хлебная карточка и не индульгенция на отпущение грехов. В Зарафшане и Навои товарищи сделали вид, что не поняли меня. Мы говорили на разных языках. Не в уважаемых ли людях здесь дело?

— Мне кажется, мы вас поймем. И поблагодарим за хорошую идею. У вас большая семья?

— Я и жена.

— Для себя, значит, живете?

— Еще рано, чтоб нас стало больше.

— У нас такой порядок: новенькие получают квартиру через год. Мы идем навстречу людям, когда видим, что они пустили здесь корни. Всевозможные перекати-поле, рыцари дальних дорог и северных надбавок такого срока обычно не выдерживают. Ветры странствий уносят их от нас. Не вижу причины делать из этого правила исключения, обижать кого-то предпочтением, оказанным вам. Снять комнату с отдельным входом у нас не трудно. Советую поспрашивать в районе Карагачевской рощи. Курортное место: лес, озеро, тишина. У вас… не было семейной драмы?

— Была.

Я не сказал, что она только началась.

— А я ломаю себе голову: почему — Чиройлиер? Успокойтесь, я не полезу к вам в душу за подробностями. Надеюсь, все образуется. О вашей завтрашней работе. Мы возьмем вас инструктором в орготдел. Убедительно вас прошу: никакого подглядывания в замочные скважины. Действуйте открыто и корректно. Наведем порядок, будет и все остальное. Порядок всему голова. Правильно это и замечательно просто, не так ли? Вас не смущает потеря в заработной плате? Не в деньгах счастье? Приму к сведению. Ваша супруга кто по специальности?

— Журналист.

— Пусть идет в «Чиройлиерские зори». Это наша городская газета. Прочный контакт с прессой расширит ваши возможности.

— Благодарю. Вы сами не знаете, какую ношу с меня сняли.

— Взвалил! На вас и, наверное, на себя, — поправил меня Рахматулла Хайдарович.

— И последнее. Я много раз произнес здесь слово «я». Не подумайте, что я тщеславен и движет мною забота о личном благополучии.

— Вот об этом я сам составлю мнение.

III

Если спать под открытым небом и проснуться от необычного ощущения, возникающего, когда большая круглая луна светит прямо в глаза, она покажется яркой, как прожектор. Спросонок можно принять ее за солнце, и только через несколько секунд откроется ошибка. Важный, сияющий Николай Петрович был похож на такую луну.

Катя устремилась ему навстречу.

— Какой ты довольный! — воскликнула она. Ей очень захотелось запрыгать на одной ножке. — Хочешь, я тебя поцелую?

— Не здесь, ладно?

— Считаешь, что целоваться на людях неприлично?

— Неудобно как-то. Но я счастлив.

— И я счастлива. Когда ты счастлив, я тоже. Побежали!

— Беги! А мне должность не позволяет.

Какое-то время они шли бесцельно, взявшись за руки. На них оглядывались.

— На нас смотрят! — сказал Николай Петрович.

— Пусть. Пусть смотрят и завидуют.

— Зависть осуждена еще библейскими заповедями. Это первый из смертных грехов.

— Что бы я делала без тебя, такого умного? Я бы не знаю как страдала.

Они увидели кафе, стеклянный терем-теремок. Внутри было душно и не очень опрятно. Несколько неухоженных мужчин пили портвейн. Сидели каждый за отдельным столиком, одинокие, помятые, и общались с портвейном.

— Мне хотелось выпить, а теперь расхотелось, — сказал Ракитин.

— А по-моему, здесь ничего! — храбро сказала Катя. — Мы были никто, странники несчастные. А теперь мы чиройлиерцы.

Он заказал лагман и бутерброды с сыром. Буфетчик окинул их проницательным взглядом и надавил толстым волосатым пальцем какую-то кнопку. Пришли в движение большие лопасти вентилятора над потолком.

— Спасибо! — сказал Николай Петрович буфетчику, и тот величественно кивнул. У него был наметанный глаз. И он знал, что он в Чиройлиере уважаемый человек.

Они ели лагман и бутерброды, но соседство хронических алкоголиков их стесняло.

Он подумал, можно ли что-нибудь сделать для этих людей. Опыт подсказывал, что мало кто из них возвращается к нормальной жизни. Алкоголь только берет, только обездоливает. Все благие намерения — пустота и фарс. Какую дань платит общество за алкогольное изобилие? И не слишком ли высока цена?

Когда они уходили, буфетчик кивнул им и выключил вентилятор. Портвейн создавал алкоголикам душевный комфорт, и в комфорте бытовом они не нуждались.

— Ты перестаешь радоваться удачам, когда видишь несчастье других, — заметила Катя.

— Перестаю, — согласился он. — Вот мы и сошли с облаков на землю.

— На чиройлиерскую землю, — подчеркнула она. — Скоро ты будешь говорить где-нибудь за тридевять земель: «Хочу домой». И это будет означать, что ты хочешь в Чиройлиер.

— Все ты про меня знаешь! — улыбнулся он.

Им указали направление к Карагачевой роще.

— Мы были без работы всего восемь дней, — сказала Катя. — Но я извелась. Мне казалось, что я сама по себе и мир отгородился от меня высокой прочной стеной. Представь, каково быть без работы год, много лет. Нет ничего горше чувства, что ты никому не нужен.

— У них там железные люди, раз они выносят такое.

Они шли по тихим улицам. Тротуары были подметены, и на них бросали густую, почти черную тень клены, чинары, и дубы, и высокие уже говорливые тополя. Эту часть города когда-то отвели индивидуальным застройщикам. При каждом домике были сад, огород.

— Здесь чисто! — вдруг воскликнула Катя. — Разве в Ташкенте так же чисто? В Ташкенте ужасно захламленные окраины.

— Теперь я могу проследить, как зарождается местный патриотизм, — сказал Николай Петрович. — Начни болеть за здешнюю футбольную команду, и скоро тебя не отличишь от коренных чиройлиерцев.

— И пусть, я согласна. Лишь бы тебе было со мной хорошо.

Он промолчал. Ее мысли не всегда подчинялись логике. Почему она думает о том, чтобы ему было хорошо с ней, а не о том, чтобы ей было хорошо с ним? Это и есть самозабвение? Он многого еще не понимал в ней, и открытия, которые он делал, порой удивляли его и почти всегда радовали. Ему нравилась ее непохожесть на него. Это было интересно.

Они достигли городских окраин, и впереди замаячил компактный лесопарковый массив. И на расстоянии было слышно, как ветер разбивается о плотные кроны.

— Абдуллаев сказал, что по соседству с Карагачевой рощей мы будем жить как на курорте, — напомнил Николай Петрович.

— Теперь Абдуллаев твой друг, и ты будешь цитировать его по утрам и вечерам. Я рада, что свою подвижническую жизнь мы начнем в этом райском уголке. Ракитин, а Ракитин! — Она возвысила голос, лицо ее приняло плутовское выражение. — За что я тебя люблю?

— Ни за что!

— И ни за что тоже. А еще за что? Не угадаешь, а я не скажу.

Он обнял ее. И огляделся. Не хотелось, чтобы на них в это время смотрели. Ему не нравилось, когда нежность выставлялась напоказ.

За низким штакетником женщина пропалывала помидоры.

— Хозяйка, будьте любезны, у кого здесь можно снять комнату? — спросил Николай Петрович.

Женщина выпрямилась, откинула со лба русую прядь. Скользнула взглядом по девичьей фигуре Кати. Оценила возможности и запросы супружеской пары.

— Ступайте до Горбуновых! — сказала она. — У них времяночка пустует. Третий двор по нашей стороне. Спросите тетю Нюру. И гляньтесь ей, а то не пустит.

— Обязательно глянемся! — пообещала Катя.

— Благодарим, хозяйка! — Николай Петрович наклонил голову.

Через минуту они уже стучались в неказистую дверь Горбуновых. Зашаркали тапочки. Человек ступал тяжело и дышал громко, с присвистом. Тетя Нюра оказалась бабкой Нюрой и походила на колобок: круглая, гладкая, только что, не румяная. У нее были зеленоватые широко посаженные глаза, и в них какая-то хитринка, маленький веселый бесенок, которого годы не тронули, не изгнали. Плоский приплюснутый нос когда-то исключил ее из рядов первых красавиц, но теперь это не имело значения.

— Поздравляем вас с квартирантами, тетя Нюра! — сказал Ракитин.

— С какими такими квартирантами? — спросила старуха басом.

— С нами, значит. Мы люди тихие, покладистые и платежеспособные. Вас не стесним.

— А я, голуби вы мои, не привыкла стеснять себя в своем доме, — засмеялась она, и в такт смеху заколыхались у нее живот, подбородок, щеки. — Авдеевна я, так кличьте. Обидеть меня трудно, но коль обидите, распрощаемся. Я со стариком живу, дочкой и внучкой. Дочь — вязальщица на трикотажке. Вяжет все, вяжет, а судьбы путной себе не связала. Старик у меня вахтер. Внучка в сентябре школьницей станет. Вот мы какие, Горбуновы. А вы кто такие, вечером расскажете. Когда все мои в сборе будут. Пройдемте-ка в вашу времяночку!

Она пошла впереди, шлепая тапочками. Судя по всему, жизнь дарила ей не одну только благосклонность. И, кажется, преждевременно состарила, часто взваливая на ее плечи неподъемную ношу. Но она не жаловалась, не имела такой привычки. Да и не помнила она, чтобы ее жалобы кого-нибудь разжалобили.

— Замка нема, но у меня тут ничего не пропадало, и у вас не пропадет, — заверила Авдеевна.

Дверь во времяночку неслышно распахнулась, и они оказались в узкой длинной комнате с двумя квадратными оконцами и большой печью посередине. В каждой из половин, на которые делила комнату громоздкая печь, было семь-восемь квадратных метров. До фанерного, крашенного подсиненными белилами потолка можно было дотронуться, встав на цыпочки.

— Не хоромы? — сказала Авдеевна. — И я не в хоромах живу. Имела бы все, квартирантов бы не брала. На что они, когда все есть?

— Не хоромы, но крыша над головой! — подхватила Катя.

— Вот именно. Тридцадка в месяц. Дрова, керосин и свет — ваши. Согласны, так на этом и порешим, нет — не взыщите.

— Вот вам бог, а вот порог! — досказала ее мысль Катя.

— Насчет порога очень правильно, а насчет бога — не знаю, не видела. — Густой, низкий голос Авдеевны вызывал легкое дребезжание стекол.

— Мы, пожалуй, остаемся, — сказал Николай Петрович.

— Тогда задаточек с вас, как говорится, для полноты счастья. С новосельицем! Добра, согласия и деток разрешите пожелать.

Николай Петрович уплатил за месяц вперед, и Авдеевна, улыбнувшись чему-то своему, может, каким-то своим меркантильным планам, сунула деньги в просторный карман ситцевого фартука, а Кате пообещала:

— Тебе, пигалица, в первое время чем надо помогу, а дальше сама оперяйся.

Кров был обретен, и оставалось проверить, действительно ли с милым и в шалаше рай или это придумали наши добрые бабушки. Николай Петрович съездил на вокзал и привез на такси увязанную в тюк постель, рюкзак и чемодан, сданные в камеру хранения. Катя распаковала багаж. Все, взятое в дальнюю дорогу, было нужно, все должно было пригодиться. Но вместе с тем какой малостью вещей они располагали! Недоставало кровати, стола, стульев, шкафов — посудного, платяного и книжного, телевизора. Недоставало стиральной машины или, на худой конец, прозаического корыта. Но все это было пустяком в сравнении с главным — работой, той самой, о которой он мечтал давно, и решенным на первое время жилищным вопросом. Неопределенность исчезла, все вновь было подвластно им, пределы того, что казалось близким и доступным, странно расширились, включив в себя надежды, не во всем подкрепленные реальными возможностями. Кухонный стол на первое время они позаимствовали у хозяйки. За печкой Катя постелила тонкий матрац, и угол этот превратился в спальную. Другим вещам тоже было найдено место. Все обозримо, под рукой, как у хорошей хозяйки. Катя ждала похвалы и получила ее вместе с поцелуем, от которого сладко зажмурилась, затаила дыхание. Но ничего более не последовало, а прозвучало прозаическое предложение сходить в магазин и позаботиться об ужине. Катенька медленно открыла глаза и обиженно заморгала.

— Какой ты! — сказала она. — Ужасно рациональный. Ты старше меня не на девять, а на сорок девять лет.

Но он уже, взяв ее за локоть, направлял к двери, наставляя:

— Поужинаем с хозяевами. Ты должна им понравиться.

— Горю желанием! — сказала она кокетливо. — Ты же знаешь, есть только один человек, которому я хочу нравиться.

Хозяин, Леонид Макарович Горбунов, вернулся с дежурства после шести. Мельком оглядел квартирантов, пожал им руки, что-то буркнул и направился в душевую. У него были блеклые, невыразительные глаза, и весь он был блеклый, и оплывший, и тихий, и сонный. Годы давили на него, и, наверное, существовало еще что-то, что это давление усиливало. Увидев накрытый стол, Леонид Макарович оживился, белесые брови обрадованно взлетели, во взгляде, устремленном на квартирантов, появилась почтительность. Но это было бессловесное оживление человека, приученного ко вторым ролям.

Стол поставили в саду, под виноградными лозами, преломляющими солнечный свет в веселые блики. Катя хлопотала вместе с Авдеевной, а помогала им тонкая, почти прозрачная девочка, стыдливо опускавшая лицо. Катя положила руки ей на плечи, дождалась, когда девочка поднимет на нее глаза, и спросила:

— Как тебя зовут?

— Надя.

— О, да ты синеглазка! Какие у тебя прекрасные глаза! — Катя украдкой взглянула на Авдеевну и поняла, что лучшего не могла придумать.

Лицо старухи озарила яркая улыбка. Прямо похорошела, преобразилась Авдеевна. К ее щекам впервые за день прикоснулся румянец.

— Скажете! — нараспев произнесла она.

Но внучку обняла и крепко прижала к себе. Встрепенулась девочка, засветилась, замерла.

— Безотцовщина! — шепнула Авдеевна Кате, когда внучка побежала мыть редиску. — Ну, бабка приголубит. Но ей мало одной бабкиной ласки и заботы.

Сели за стол. Аппетитный парок вился над молодой картошкой. Из огурцов, редиски и зеленого лука был сотворен отменный салат. Алели кружочки колбасы.

— Жаль, селедочку всю из морей-океанов повычерпали, — сказала Катя. — В данный момент ей бы цены не было. Лет пятнадцать назад, когда от селедки ломились витрины, мой папа заявил: «Подождите, эта славная рыбка еще будет деликатесом, и для этого нужно совсем немного — чтобы ее стало мало». Мой папа прозорливый человек, хотя всю жизнь проработал грузчиком.

— Селедочка — это вещь, а твой папа — человек, сразу видно, — согласился Леонид Макарович.

— Пусть нам с вами и вам с нами будет хорошо, — сказал Николай Петрович. — Ваше здоровье, Авдеевна и Леонид Макарович!

Он выпил не до дна, и Авдеевна лишь пригубила стопку. И только Леонид Макарович отдал должное холодной «Столичной», не оставив на дне ни капли. Авдеевна строго на него посмотрела. Но он словно невзначай отвернулся, подставив ее осуждающему взгляду гладко отполированный затылок.

— Умеешь, Леня! — сказала она тогда, но он и на это не отреагировал. У него было право еще на стопку.

— Позвольте поинтересоваться, вы на постоянное жительство или как? — спросил он.

К закуске он выказывал полнейшее пренебрежение. Катя и Николай Петрович налегали на салат и картошечку. Авдеевна следила, чтобы не пустовала Надина тарелка.

— Надолго, — прикинула Катя. — А на постоянно ли, не знаю. Наше время мало кого балует постоянством. Мы мчимся вперед так быстро, что не успеваем приноровиться к скорости, к мельканию лиц, событий, впечатлений.

Леониду Макаровичу хотелось, чтобы ему ответил мужчина. Он не привык беседовать с женщинами, плохо понимал их. Поэтому следующий вопрос он адресовал непосредственно Николаю Петровичу:

— Вы, уважаемый, чем занимаетесь, если, конечно, не секрет? Ежели вы по медицинской части или преподаете, то мы к вам со всем нашим почтением.

— Мы социологи, — сказал Николай Петрович. — Будем ходить к людям и спрашивать, чего они хотят.

— И все? Ходить и спрашивать? — безмерно удивился хозяин дома. — Ну, а потом?

Авдеевна тоже широко раскрыла глаза. У нее еще ни один представитель власти не спросил, чего она хочет. Подразумевалось, что те, кому следовало это знать, прекрасно знают обо всем и без расспросов.

— То, что скажут нам люди, будет использовано для улучшения работы предприятий, магазинов, поликлиник, транспорта. Вот что за этим стоит.

— Я, к примеру, заявлю вам, что более всего хочу порядка, соскучилась я по нему. Что дальше? — Авдеевна привычно оттесняла мужа на второй план.

«И у Абдуллаева такое же мнение», — вспомнил Ракитин.

— Я сделаю для себя вывод, что вы знаете, чего нам больше всего недостает. И попрошу вас уточнить, где вы видите непорядок, в чем он заключается, кто его допускает.

— Наденьку нашу без подарка в детский сад не принимали.

— Ну, когда это было? — сказал Леонид Макарович. Его взор все чаще останавливался на бутылке, опорожненной менее чем наполовину.

— Сегодня я бы в ту сумму уже не уложилась.

— Это предмет для разговора, — согласился Николай Петрович.

— Я сдаю посуду по 20 копеек, а у Макаровича тара идет по 15 копеек. Приемщик же давно на «Жигулях» разъезжает. И домишко у него! И на столе скатерть-самобранка. Как у нэпмана. Я те времена застала и запомнила. Мне, милые, это не нравится.

— Леонид Макарович, наверное, клиент после семи? — невинно так спросил Николай Петрович, намекая, что хозяин дома мог прибегать к услугам винно-водочного отдела в неурочное время, за что взимается пеня.

— Ничей он не клиент, он свою бурду гонит, урючно-яблочно-сливовую. Он безголосый. Ему всю жизнь в трехлитровый баллон наливают четыре литра пива. И удивляюсь я, почему не пять?

— Будет, слыхали, — сказал Леонид Макарович.

— И еще послушаешь. А врачи как себя вести стали? А спекулянты? Перекупщики базар в обдираловку превратили.

— Не надо столько мрака, — сказала Катя. — У вас симпатичный маленький городок.

— Не надо преувеличений! — подхватил Леонид Макарович. Он не сводил взгляда с линии, определяющей уровень жидкости в полупустой бутылке.

— А я разве не об этом? Чиройлиер — славный город, — согласилась Авдеевна. — Мы понимаем это, мы здесь с первых колышков, и палатку нашу ветры опрокидывали и тащили вместе с нами. Мы тут поработали как надо. Сами за порядком следили. Кто был не из нашего рода-племени, получал коленкой под зад, и весь разговор. А потом людишки какие-то понаехали, на готовое всякий горазд, и потихоньку, на ощупь стали насаждать: ты — мне, я — тебе. Где не шло «ты — мне, я — тебе», это место помечали и обходили, ну, а где шло, там крепко врастали в землю и все прибирали к рукам. Мы это видим и терпим, вот что плохо. Молчим, не даем отпора — и хорошее где-то отступает, а плохое наступает. Разве не так?

— Правильно вы считаете, — сказал Николай Петрович.

— Я человек маленький, — вдруг сказал Леонид Макарович. — Получаю пенсию и зарплату, никому не мешаю. А до этого водителем работал. Я всю жизнь был водителем, еще до войны, когда об асфальте не слыхали. Колеса расплескивали пыль, как воду. Я ушел на пенсию с чистым талоном.

— Молчал бы уж, чудо-юдо! — шикнула на мужа Авдеевна. — Я бы тебе столько проколов сделала, и не в этом талоне.

— В войну я тоже был водителем, — сказал после паузы Макарович. — На Волховском фронте. Мы ездили по лежневкам. Из меня все вытрясло, печенку и селезенку.

— А дурь почему осталась?

— У нас гости, соци… соци… социлогики, а ты обо мне неуважительно говоришь в их присутствии. Разве это хорошо?

— Нехорошо, зато правильно!

Они пререкались привычно, не повышая тона, как все последние годы, когда Леонид Макарович употреблял, а потом маялся печенью и головой. Других нарушений не допускал, только превышение дозы.

— Мама идет! — сообщила Наденька, вскакивая.

К ним шла молодая стройная женщина в джинсах и белой блузке, и ветви сирени, загораживавшие дорожку, размыкались перед ней. Это была Авдеевна, сбросившая сорок лет и избыточный вес. Но в облике дочери не было добродушия.

— Торжество? Без меня? Можно было и подождать, из уважения к моему пролетарскому происхождению. — Ее непринужденность стоила ей труда, и немалого. — Меня зовут Ксения. Для своих я Ксюха-Кирюха. Я ужасно голодна, а здесь так аппетитно закусывают. Батя, что ты скажешь, если в результате моего прихода твоя доля несколько оскудеет? Ты не лишишь меня наследства? Только не это!

Зацокал медный носик умывальника. В этом доме с уважением относились к вещам, служившим нашим бабушкам. Ксения села напротив Николая Петровича. Сказала:

— Не соблазню. За вас, молодые, залетные! Вьете свои гнезда, и оставляете их, и вьете новые? Угадала? Я проницательная, в матушку пошла. Но говорю больше, чем нужно. Осуждаете? А нам все равно!

Она выпила и захрустела редиской. И все выпили, а Леонид Макарович опять осушил стопку до дна. Надя смотрела на мать, и в ее округлившихся, огромных глазах можно было прочесть давнюю, тихую скорбь.

— Злые ветры? — предположила Ксения. — Но мягкая посадка, да? Со мной не соскучитесь. Знаю, вам и без меня есть чем заняться. Но чуть что — пожалуйста! Каких высоких материй вы успели коснуться? Батя рассказал, как он всю жизнь крутил баранку? Он видел впереди орден, но о нем забыли. Он был согласен и на медаль. Но таких, как он, всегда слишком много. И о нем опять забыли. Надо бы выпить за то, чтобы не забывали нас, о тех, кто тут крутится, вертится, гонит план и сверх плана…

— Ешь, пожалуйста! — строго сказала Авдеевна.

— Я ничего, я паинька, мамина любимая дочка! — вскинулась Ксения.

Николай Петрович смотрел на нее и думал, что же ей помешало. Все на месте, все при ней. Но уж больно некрасива. Широкое лицо, нос картошкой. Такое лицо неуловимо меняет какая-нибудь малость, добрая улыбка, хитринка в глазах. Как у Авдеевны. Но чего не было, того не было. А не дано, и не разживешься. Сейчас лицо ее, яркие губы, обильная штукатурка щек и век, взгляд, как бы приклеивающий к человеку, на которого она смотрела, наводили на мысль о быстром и легком сокращении дистанции. Существует же что-то почти неуловимое, благодаря чему коллекционер юбок безошибочно находит коллекционершу брюк и наоборот. Так что же ей помешало? Нос, на который в детстве кто-то надавил большим пальцем со словами: «Можно позвонить в Москву?» — и он застыл в таком положении? Настырность? Стремление быть на гребне волны? Но без него нет и человека, так что же в нем, в этом стремлении, плохого? Оно должно быть соразмерно с полезной отдачей. Слово-то какое бухгалтерское. Но разве в мире чувств его роль иная?

— Скучно сидим, — сказала Ксения. — Хотите, батя расскажет вам, как он мок и изнемогал в своих волховских болотах? Болота и лежневки — любимая его тема. Думал ли он когда-нибудь, что зарулит в Чиройлиер, под белое наше солнце? Знаете, что я предлагаю? Выпьем за меня. За новоселов пили, за хозяев дорогих и ласковых — тоже. А теперь за меня. Я одна тут неустроенная и неохваченная. У всех налито? Я вам такое сейчас расскажу — обсмеетесь. Но сначала — прошу! Почему вторая идет легче первой? Кто знает? Я знаю. Первая снимает напряжение, а вторая — в охоточку, в охоточку. Ну, не хмурься, маманя. Если я не пошла в тебя и вообще не удалась, это еще не конец света. Не у тебя одной дочь, которая не радует. Батя вот не переживает, и ты шибко не расстраивайся. Так вот, насчет сегодняшних маленьких событий в нашем сплоченном коллективе. Передовичка у нас есть, Шоира Махкамова. Вязальщица, как и я. Ну, вяжешь и вяжи себе, будь как все. Но ей надо больше. Есть же на нашу голову такие, которым больше всех надо. Хлебом их не корми, дай показать себя. Она вдруг заявляет, что хочет работать на четырех машинах. Желает, видите ли, стать инициатором патриотического почина. Две пятилетки за одну!

— Не получается, сейчас конец одиннадцатой.

— Ну, тогда за год — два годовых плана. Слова-то какие, прямо в жар бросают. Нам положено обслуживать две машины, это к вашему сведению, в трикотажном деле вы, я чувствую, ни бум-бум. Две — это отраслевая норма. Ну, пусть она выигрывала конкурсы «Лучший по профессии». Но это еще не значит, что надо брать четыре машины. Ее просили? Не просили, а возникает. Не просили, а на трибуну лезет, луч прожектора ловит. Показушница несчастная. Ну, я ей показала. Открыла ее шкафчик в раздевалке и платье искрошила ножницами в клочья. Я ей показала, как славу себе зарабатывать! Она будет рекорды ставить, на Аллее передовиков красоваться, в президиумах сидеть, сверху вниз нас разглядывать, мелюзгу шершавую. А потом бац! И нате вам новые расценки, все извольте переходить на три, на четыре станка. Опыт, мол, хорош повторением! Слыхали мы эти песни. Я взяла и этой Шоире показала. Шоира в переводе с узбекского — поэтесса. О ней и пишут в таком тоне. Она, мол, создает поэмы из трикотажа! А мы так, общий фон, при сем присутствующие. Это что, справедливо?

— Дура ты! И всегда была дурой! — набросилась на дочь Авдеевна. — Горячку спорола от своей беспросветности. Небось чуешь, что сидишь на горячем? За это схлопотать можно по всей серьезности. Найдут-разыщут, заголят юбчонку и всыплют.

— Брюки на мне, — отмахнулась Ксения.

— Да кричать-то об этом зачем? Черной славы захотела? Всю фабрику оповестила?

— Я втихую, ученая.

— Почему бы тебе самой не догадаться взять четыре станка? Здорова, тебе пахать и пахать! Глядишь, и тебя — на Аллею передовиков, в президиумы. Жизнь кого любит? Тех, кто впереди идет. А тех, кто им мешает, жизнь не любит.

Ксения ушла в себя. Мать высказала мысль, которая ей самой никогда не пришла бы в голову. Не помешать, а поддержать. Зачем? Чтобы самой выйти в лучшие. Больше зарабатывать, наконец. Мать не могла пожелать ей плохого.

— Сама! — произнесла она тихо.

Попыталась увидеть себя в новом качестве. Растерялась, уставилась на Николая Петровича. Было что-то трогательное в том, как она, привыкшая крушить сплеча, вдруг остановилась, засомневалась.

— С вашей мудрой матерью вынужден согласиться, — сказал Николай Петрович. — Попомните мое слово: вы еще будете стыдиться этого поступка.

На какое-то время воцарилось молчание. Ксения смотрела прямо перед собой; неудовлетворенность вновь сдавливала грудь.

— Здесь нам «вы» говорят, здесь нас учат! — вдруг с сарказмом выговорила она. — Насчет того, что мне стыдно станет, не знаю. Глубоко сомневаюсь. Что я, противна себе должна стать? Сама себе ненавистна? Не будет этого. Ладно, закруглимся для ясности. Источник иссяк. — Она крутанула пустую бутылку, и та, повернувшись, остановилась горлышком к ней, — А жажда осталась. И так всегда. И у тебя, батя, тоже так? Ведь верно? Мы с тобой товарищи по жажде. Куда бы пойти? К кому?

Кате показалось, что вечер испорчен непоправимо. Но Николай Петрович так не считал. Он слушал, подавшись вперед, ему было интересно. Заметив его горячее любопытство, Ксения напружинилась для отпора.

— Я, видите ли, должна стыдиться, что проучила нахалку! Моя нравственность кому-то внушает беспокойство. Мама, где ты нашла этих знатоков человеческой души, у которых ни кола ни двора? Для чего вообще тебе это? Всю жизнь ты кому-то делаешь доброе, помогаешь, миришь, успокаиваешь. Жди, дорогая, тебе за это воздастся! Только когда?

— Мама! Мамочка! — пронзительно закричала Наденька, которой стало нестерпимо больно за мать.

— Ксения, не хами, — строго сказала Авдеевна и так зыркнула на дочь, что та сочла за лучшее замолчать. — Запомни, доченька. Я давно тебе хотела сказать это, да все сдерживалась. Мне очень не нравится, как ты себя ведешь. Себя ты сильно любишь и высоко ставишь, а других не любишь и не ставишь ни во что. Оттого и одна, оттого и несчастна!

— Простите, мама. Простите уж великодушно, сделайте еще одно одолженьице, — сказала Ксения безликим голосом, поднялась и пошла в дом.

Тягостно стало за столом, неуютно. Леонид Макарович дремал, посапывая.

— Так и живем, — вымолвила Авдеевна.

Она не просила снисхождения. Она констатировала факт.

IV

— Сходим-ка на разведку, поищем знаменитую Карагачевую рощу, — предложил Николай Петрович.

— Представляю, сколько девчонок познало радость любви под ее кущами.

— А что случилось бы, если бы это произошло в ином месте? Ничего бы не случилось, мир не стал бы благонравнее и добрее. — Он подумал, что, если любовь опаздывает или совсем минует человека, в нем поселяется чувство ущербности, а это плохо.

— Ксюха-Кирюха не выходит у меня из головы, — сказала Катя. — За что ее так? За что она себя так? Твое «вы будете стыдиться своего поступка» проняло ее. Знаешь, она совестливая. Она чуть не подпрыгнула от твоего «вы».

— Что же, мне каждому встречному тыкать? Не приучен.

— Разве я осуждаю тебя? Сцена-то вышла пренеприятная. А ты на девочку обратил внимание, на эту кроху ясноглазую? Она готова была расплакаться, так ей было больно за мать, за ее унижение. Ксения прекрасно знает, что ее выкрутасы никому не нужны, но назло близким еще туже завязывает узел.

— Ума не приложу, чем ей помочь. И Авдеевна не знает. А на Авдеевне дом держится. Все остальные сами по себе, а она — стержень.

— Коля, жизнь не раз ударяла Ксению за строптивость и еще накажет. Зачем же нам от себя добавлять?

— Это всепрощенчество.

— Неправда. Это индивидуальный подход.

Плотные кроны сомкнулись над ними. Прихотливо преломлялся свет, мерцали радужные блики. Отдельные лучи солнца так проецировались на ветви и траву, что казались нарисованными. Необыкновенная, диковинная эта роща была прекрасна всегда — и летом, в пышном и безоглядном расцвете, и зимой под сверкающим снегом. Сейчас, в разгар трудового дня, в роще было малолюдно. Спортсмен-марафонец огибал ее круг за кругом, да два пенсионера бежали трусцой, мельтеша между стволами. Всегда можно было уединиться здесь, растаять в сумрачной чаще. Тут словно останавливалось время. Пели птицы, шелестели листья, и потоки света лились, заполняя собой все зеленое сумрачное пространство.

Роща начиналась сразу же за городскими кварталами. И тянулась вдоль канала далеко, километра четыре. Ее осью была узкая грунтовая дорога, слегка присыпанная гравием. В начале рощи комсомольцы вырыли два озера. Их питал канал. У озер роилась молодежь. Парням кружили головы глубокие вырезы девичьих купальников. Голоса эстрадных звезд рвались с магнитофонных лент. Мужчины постарше отдыхали степенно. Вдруг наезжали шумные ватаги из степи и ударялись в загул, куролесили и окунали свои буйные головы, русые и черноволосые, кудрявые и бритые наголо, в прохладные набегавшие волны и наконец наливались до самых краев, до перелива. А потом отсыпались тут же, на прибрежной траве, густой и упругой, не награждавшей ни радикулитами, ни ревматизмами, а только муравьями и москитами.

Они отошли от второго озера, и чаща сомкнулась над ними.

— Наконец-то мы вдвоем! — обрадовалась Катя. — Тебе не тяжело, когда кругом люди, и у каждого что-то свое, отгораживающее его от других людей, и наступает минута, когда ты сам себе кажешься маленьким и ничтожным — муравьем во всей этой вселенской круговерти?

Николаю Петровичу нравилось, когда на нее находили озорство, милая ребяческая непосредственность. Ему тогда тоже начинало казаться, что вернулись золотые мальчишеские годы, что на плечах только та ноша, которая желанна, а впереди бездна хорошего и все, чего он ни пожелает, должно осуществиться.

Они никуда не торопились. Ему нравилось смотреть на нее вблизи — на ее густые крашеные волосы, тонкую талию.

Рощу вдоль и поперек пересекали тропинки, а в самом ее конце они наткнулись на питомник. Тонкие прутики дубов, кленов и тополей тянулись к солнцу. Отдельно росли серебристые ели. Даже летом казалось, что они подернуты инеем. Ели, мохнатые, статные, выглядели чем-то инородным в царстве лиственных деревьев.

Из второго озера вытекал арык. Его можно было перепрыгнуть с разбега. Он извивался, огибал выпирающие из земли оранжевые корни, и ничто не напоминало о его искусственном происхождении. Идти вдоль него было приятно. В густой, плотной тени вода казалась черной, и сгнившие до перегноя листья, устилавшие дно, усиливали это впечатление. Уютно было в любом уголке рощи. Деревья не росли рядами, их догадались посадить как придется, и роща ничем не отличалась от леса. Встречались совсем укромные уголки, куда не проникал солнечный свет, сумеречные, и влажные, и душные. Но были и светлые, солнечные участки, очень неожиданные. Несколько десятков, обособленные, создавали совершенно русский пейзаж, ласкающий душу простотой. Оставалось только остановиться и умилиться. Могучие, не боящиеся бурь карагачи составляли костяк рощи. Но попадались и чахлые, низкорослые деревья, подавленные соседством великанов, искривленные ветрами, подточенные вредителями. Красавцы карагачи состязались с белоствольными красавцами тополями, листья которых трепетали на ветру, струились, образуя поток, шумный и вечный. Дубы тянулись вверх уверенно и надежно.

— Нам повезло? — спросила Катя.

Низкий свод из ветвей, которые густо переплелись, приглушил ее голос.

— Что везение? Монета, упавшая орлом вверх. Мы же с тобой в нужный момент оказались в нужном месте. С нужными идеями в кармане. Это, маленькая, уже умение. Но с этой рощей нам здорово повезло.

— Мы хорошо устроились? Ты как считаешь?

— Мы ведь не выбирали. Пока нам хватит и этого закутка.

— Без газа? Без горячей воды?

— Без, без… Ну и что? В баню ходить будем.

— И я так думаю: ну и что? У меня есть ты, и на отсутствие всего остального я могу сказать: «Ну и что? »

— Вот видишь. Все образуется, но не в один день.

— Уж не думаешь ли ты, что я, словно та ненасытная старуха, способна прогневать золотую рыбку?

Он обнял ее, а потом снова пропустил вперед.

— Мог бы и поцеловать, мы не на улице, — сказала Катя без упрека.

Ему нравилось смотреть, как она идет, как оглядывается на него, когда говорит, как восхищается плотно стоящими тополями и дубами, — он тоже восхищался ими про себя. Но вдруг накатывала ледяная волна тоски и накрывала его с головой. Он не протестовал, но на скулах вдруг взбухали тугие желваки. Он ждал, когда она откатится. Волна отступала, а холод оставался, и он становился под яркие солнечные лучи, чтобы прийти в себя. Сейчас этими солнечными лучами была Катя. Она угадывала эту неожиданно охватывающую его боль и очень старалась, чтобы она прошла быстро и бесследно и не отразилась на ней, Кате.

— Тебе опять нехорошо? — вдруг спросила она, не оборачиваясь.

Еще она хотела сказать, что без него она никто и ничто, что без него она усохнет, как усыхает дерево, которое не поливают, но не сказала этого. Она прекрасно улавливала нюансы его настроения, а он еще не умел укрываться от ее не знающей промаха проницательности, от ее пытливого, недремлющего ока.

— Нет, — сказал он, — ты ошибаешься. Мне нравится эта роща. А ты мне нравишься еще больше. Ты самая-самая из всего, что есть на земле.

— Самая-самая?

— Самая-самая-самая.

Она не стала повторять, что видит, как ему хорошо. Она не назойливая сорока и не полезет напролом в душу близкого человека. Если хочешь, чтобы дверь в душу близкого человека всегда оставалась открытой, жди приглашения и не самовольничай.

Они вернулись к озеру. Вечернее солнце уже не доставало сюда, и противоположный берег, далекий, тоже был в тени.

— Смотри, как здесь малолюдно, — сказал Николай Петрович.

— Терпеть не могу человеческой толчеи, — сказала Катя. — Ты и я — что может быть лучше?

Он подумал, что без ее слепой веры в него у них ничего бы не получилось. Он бы долго смотрел на нее издали, и думал о ней, и загадывал, и рисовал воображаемые картины из несбывшегося — из их несбывшегося. И все в нем перегорело через какое-то время, так уж случилось. Он вспомнил руку Кати на траве, в тени дерева, и кошку, вдруг с шумом, с мяуканьем спрыгнувшую с дерева, под которым они сидели, и собаку, большую, несуразную, сторожившую кошку, и бросившуюся на нее, и обратившую ее в бегство, а потом загнавшую ее на другое дерево. Он вспомнил жар Катиных губ, перевернувший в нем все вверх дном, ни с чем не сравнимый. Ничего не было, только ее ладонь рядом с его ладонью, только ее бледные, мелко вздрагивающие пальцы с розовыми лучиками ногтей. А через какой-то миг у них уже было все, и общее будущее тоже. И им уже было что запомнить.

— Ты поплаваешь? — спросила она. — Так давай.

Он разделся и вошел в воду. Вода была такой же неосязаемой, как воздух. Она дошла ему до колен, до груди. Он поплыл, рассекая воду сильными, уверенными гребками. Вода плавно обтекала его, зеленоватая, в меру прозрачная, приятная. Достигнув другого берега, он тут же повернул назад, а потом долго плавал на середине озера.

V

Залаяла собака, ей ответила другая. Собачий лай по кругу обогнул нашу тонкостенную времяночку и оборвался. Стало слышно, как ветер ударяется в кроны тополей. Его неумолчность была убаюкивающе-приятна.

— Тебе не жестко? — спросил я.

Мне было жестко.

— С тобой мне не жестко, не холодно, не одиноко, — сказала Катя. Прижалась ко мне.

Я почувствовал тепло ее тела, обнял ее, и она положила голову на мое плечо. Ее волосы коснулись моей щеки и лба.

— Щекотно! — прошептал я. Она взмахом руки отвела пушистые пряди, разделявшие наши лица.

— У тех, кто спит на твердом, стройная фигура, — напомнила она. — Я хочу быть стройной-стройной, чтобы нравиться тебе всегда.

— Малыш, аморфность тебе не угрожает.

— Я все время помню о полноте и не подпускаю ее к себе.

— И не подпускай на пушечный выстрел!

Отец любил так говорить, и я перенял у него. Что ты сейчас поделываешь, мой мудрый родитель? Что перед тобой — книга, шахматная доска, экран телевизора? Или чья-нибудь диссертация, которую ты подвергаешь глубокой переработке? Я увидел его доброе усталое лицо, кроткие глаза, улыбку с оттенком печали, которую я не умел объяснить. Его друзья уже ушли один за другим. Ушли в одночасье, без слов прощания. Круг сужался, он прекрасно понимал это. Пустота не заполнялась ничем. Все лучшее осталось за плечами, впереди же были болезни и физическая немощь.

— Не отсутствуй! — сказала Катя шепотом.

Она не мигая смотрела на меня с очень близкого расстояния. Я вспомнил, как увозил ее в вечерние поля на мотоцикле и как нам было жестко на плаще или тонком байковом одеяле, даже если мы выбирали люцерновый дуг или густо поросший травой берег арыка. И как мы с юношеской восторженностью и пылом открывали друг друга, неистовые, переполненные любовью. И как нам было хорошо. И как дико светила луна — неправдоподобно ярко. Все купалось в ее лимонном зыбком свете, и мы тоже плавали в нем. И как потом безоглядность проходила и обнажалась вина. Это было преотвратное состояние, хуже не было ничего. Но наступал новый день, и все повторялось. Такой полной, и интересной, и противоречивой, и удручающей меня жизнью я еще не жил.

Сейчас ее глаза были огромны, и в темноте я улавливал их блеск. Я провел ладонью по мягким ее волосам, плечу, спине с твердыми пуговками позвонков и задержал руку на талии. Она вся потянулась навстречу. Я обнял ее крепко-крепко. Ее тело было горячим, и страстным, и сильным, и упругим, и желанным, и растравляющим рану.

— У нас будут голубоглазые дети! — прерывисто прошептала она. — Я завидую сейчас всем беременным. Я им жутко завидую, не могу на них спокойно смотреть. Прямо дрожу от зависти.

Я промолчал. Это была высокая минута, высокая и чистая. Будет ли у нас так всегда? Или все хорошее быстротечно, а то, что приходит ему на смену, тоже хорошее, но уже не такое, совсем не такое — перебродившее и отстоявшееся, словно приготовленное для постоянного потребления.

— Мне никогда не было лучше! — повторила она.

— И мне.

— Я знаю, удастся все, что ты задумал. А я как ты, я с тобой. Мне больше ничего не надо.

Это и было для меня самым необычным — то, что она со мной, что ей ничего не надо отдельного, обособленного, своего. Я еще не научился понимать такие вещи. Что-то свое, любимое у меня было всегда, и я никого не пускал в это свое и любимое, стеснялся и боялся непонимания. Оно было не для многих и даже не для двоих.

Блики света, призрачные, ночные, неуловимые, прихотливо перемещались по стенам, потолку, печной разделке. Струились мягкие, приглушенные звуки, которые никогда не достигали человеческого слуха днем, при солнце. Днем они терялись, их убивал сам быстрый темп жизни, сама яркость дня. Ночью можно было думать обо всем земном шаре, и о космосе, и о звездах, и об иной, неведомой жизни и не казаться себе маленьким и незначительным рядом с ними.

— Думай обо мне, — подсказала Катя. — А я буду думать о тебе. Я всегда думаю о тебе, утром, и днем, и вечером, и во сне тоже. Знаешь, как интересно думать во сне? До самого пробуждения я уверена, что это явь, никакие не фантазии, и все так прихотливо закручено — напряжение нарастает по восходящей линии, как в хорошем детективе. В своих снах человек живет самой интенсивной жизнью.

— Научиться бы управлять снами, — сказал я. — Чтобы снилось то, что хочешь, и в той последовательности, в какой хочешь.

— Тогда для людей самым важным стали бы их любимые сны, а другие желания притупились. И люди превратились бы в заурядных наркоманов.

— Ладно, — согласился я. Рая этого никогда бы не сказала. Она бы не выстроила всей этой цепочки. — Останемся сами собою, это лучше всего. Нам поздно менять лицо и суть свою. Да и зачем?

— А если бы было ради чего? Ты сейчас разве не перестраиваешься? У тебя была Рая, а теперь у тебя я. И работа совсем другая. Значит, и в тебе что-то поменяется.

— Ты все правильно обосновала, я согласен. Правда, мне кажется, что я каким был, таким и остался. Разве что ума-разума поднабрался.

— А это не приобретение? Ты когда-нибудь с Раей обсуждал все это?

— Нет, — признался я. И удивился ее проницательности. Я как раз подумал об этом.

— Но почему? Ей было не интересно, она далека от всего этого? Тебе было не интересно?

— На каждый из твоих вопросов я могу ответить положительно. Но ты сама знаешь, что не похожа на Раису.

— Однако, — сказала она с вызовом, — это вовсе не значит, что ей до меня далеко.

— Не значит, коли ты так ставишь вопрос, — спокойно согласился я.

— Тогда верно будет предположить, что чем-то я лучше ее, а чем-то она лучше меня?

— Это можно предположить, сравнивая себя с любым человеком.

— Не очень-то ты меня любишь, если думаешь так. Если не видишь разницы, сравнивая нас.

— Успокойся. Выбор сделан, и незачем унижать несчастную женщину.

Катя сдержалась, готовые было сорваться горячие, обидные слова так и остались непроизнесенными, но это стоило ей немалого усилия. Она поджала губы, и ее быстрый взгляд скользнул по мне и отпрянул. «Что за метаморфоза? — сказал я себе. — Откуда эта нетерпимость? От сознания вины?» Теперь мы оба смотрели в потолок. Катя не воспринимала критику даже в малых дозах. Все, что она делает, правильно, а сомневаются в своих поступках пусть слабовольные личности. Пусть они хоть семь раз отмеряют, хоть семьдесят семь, это не прибавит им решимости и уверенности, и у них все равно задрожит рука, когда надо будет совершить простой и естественный поступок — один раз отрезать. Теперь я разглядел в этом ее качестве особенность характера. Эта ее черта говорила о твердости намерений и упорстве в их достижении.

Я обнял ее, она не ответила. Я подождал, потом обнял снова. И остановилось время. Незачем стало что-то сопоставлять, строить планы, прокладывать курс, метаться, оправдываться, поворачивать назад, снова очертя голову нестись куда-то, а упершись в стену, разыскивать проход — остановившееся время все это вымело из сознания, освободило его для чистой, безоглядной радости, для светлой минуты любви, и все остальное, продолжая существовать, вдруг потеряло свое влияние и вес, соразмерность исчезла, понятия «можно» и «нельзя» нейтрализовали друг друга.

Катя заснула, ушла от своих вопросов и моих ответов. Да, лучше ни о чем не спрашивать, ничего не бередить, не растравлять. Волна, холодная и плотная, набежавшая опять неожиданно, окатила меня и понесла не отпуская. «Ничего, — подумал я, увещевая себя. — Отогреюсь, и все будет хорошо, не я один начинаю сначала. Да и что делать, если первая постройка неудачна? Терпеливо нести свой крест». Но я не мучился, и Рая не была моим крестом, пока я не встретил Катю. Пока не понял, что смотреть на Катю издали мне мало. Выбор сделан, и нечего теперь терзать себя и изводить близких. Нет ничего нелепее возвращения к разбитому корыту. И нет ничего тоскливее. Я подумал, что, если вернусь к Рае, никогда не освобожусь от пут чистой науки. «Неправда, — возразил я, — все это вздор. И вовсе не нужно, чтобы меня подталкивали и стимулировали. К тем выводам, которые я сделал, я пришел сам, Катя не привела меня к ним за ручку. Просто одно совпало с другим. И пусть мне сейчас тяжело, я переживу и это. Если я сильный человек. Если нет, то грош мне цена».

Я повел плечами и насупил брови, и мне перестало быть зябко. Бывают ведь, бывают на свете минуты, когда достигнуты пределы, за которыми черная пустота. И ничего больше не надо, и желаний никаких не остается. Была как раз такая минута. Ночь опять остановилась. Ее тишина, прохлада, темнота, таинственность и необъятность и были блаженством.

VI

— Здравствуй, папа! — сказала Дашенька. Присела в кокетливом реверансе, а потом встала так, чтобы моя ладонь коснулась ее волос. Ей нравилось, когда я гладил ее по головке. — Папа, ты опять с нами? Мама больше не будет плакать? Ты все можешь. Сделай так, чтобы мама больше не плакала.

Я погладил шелковистые волосы дочери и взял ребенка на руки. Она прижалась ко мне, зажмурилась от удовольствия. Я провел щекой по ее нежной щечке. Так поступал мой отец, когда брал меня на руки.

— Ой, папка, не колись! — пропищала она, сияя. — Куда мы теперь пойдем?

— Мы пойдем в парк, покатаемся на качелях. И посмотрим, есть ли в киоске мороженое.

— Пускай оно будет!

Я вывел велосипед, посадил Дашу на маленькое привинченное для нее сиденье, и мы неспешно покатили.

— Быстрее! — командовала она, сжимая руль побелевшими ладошками. — Еще быстрее! Скорее обгони эту толстую тетю! И этого дядю обгони! И мальчика с портфелем!

«Почему у мальчика портфель, ведь сейчас каникулы», — подумал я. Несуразный портфель отвлек мое внимание и разлучил с Дашей. Пробуждение было горьким. Квадрат окна и горб печи быстро вернули меня с заоблачных высей. Даши не было и уже никогда не будет со мной. Эта простая истина била наотмашь, беспощадно. Я упал и остался лежать, боясь пошевелиться, чтобы не последовало нового удара. Я затаился. Но это не спасало. Приходили образы дорогих мне людей; обостряя боль утраты. «Даша, я тебя бросил! — Мне показалось, что я произнес это вслух. — И тебя, Рая, я бросил. Я перед вами виноват».

И отец, и мать встретили наш с Раей брак с неодобрением, которое не стали высказывать вслух, а донесли до меня иными путями, и причины этого открылись мне позже: наше сближение было случайным. Но я дал Рае слово. Я сам взял ее в жены, и неправда, что любви у нас не было. За семь лет совместной жизни она ничем передо мной не провинилась. Мы жили ровно, без срывов, но и без озарения, без всплесков радости, которые щедро дарит супругам счастливый брак. Куда же ушла-девалась любовь, почему ее вдруг не стало?

На этот вопрос ответить было трудно. Не было зримой черты и конкретной даты. Но когда я спохватился, место любви уже занимала привычка. Была любовь — и кончилась, и истончилась вся, ушла в сухую землю по каплям. Вдруг стало не о чем говорить. Да, говорить было не о чем, исчезли точки соприкосновения душ. Пришло одиночество. Оно пришло, и осталось, и начало разрастаться. Оно началось с умалчиваний. Сначала я не говорил Рае всего, и она не говорила мне всего. Потом я перестал говорить ей о том, что мне было дорого и важно. Я не делился с ней этим, она не делилась этим со мной. И вот мы вдвоем, но нам одиноко, и чем дальше, тем больше, и тут уже ничего нельзя поправить. Мои дела и жизнь не стали ее делами, ее жизнью. И наоборот. У меня началась своя, отдельная жизнь, у Раи — своя. Незаметно мы отдалились. Отчуждение вело себя ненавязчиво, как хроническая, не доставляющая особых хлопот болезнь. И, принимая во внимание все это, я не думал, что Рая будет так цепко за меня держаться. Это стало для меня первой серьезной неожиданностью. Я считал, что вся наша предыдущая жизнь подготовила ее к разрыву, что фактически он уже произошел и надо лишь оформить его. Но Рая так не считала. «А мы?» — вскричала она. Это было укором настолько сильным, что я остановился, потрясенный. Я ни в чем не мог ее упрекнуть. Была любовь и кончилась. А мы ничего не предприняли, чтобы уберечь ее, укрыть от житейской непогоды, обыденности бытия. Осталась привычка. Но что она в сравнении с любовью?

Отчужденность росла. Настал день, когда в пустоту и сумеречность моего одиночества вошла Катя. К нам в лабораторию она попала после трехлетней работы в газете. Журналистика нравилась ей, она горела, шла напролом, защищая обиженных, не желая смягчать острые углы. Это вело к конфликтам. Редактор один волен был определять степень остроты материала, уровень критики. Доказать свою правоту Катя не сумела, ей пришлось уйти. То есть ей казалось, что она всецело права, что правда жизни на ее стороне, что ее несправедливо и грубо ущемляет консерватор, которому возмутитель спокойствия всегда не ко двору. Редактору казалось, что правда жизни — а уж в этом-то он разбирался! — на его стороне. Свое поражение Катя переживала болезненно. Рушились честолюбивые мечты о центральной прессе, о статьях, вызывающих общесоюзный резонанс. Юношеские фантазии о быстром взлете, о свете прожекторов, заливающем ее, единственную и неповторимую в этом мире, были безжалостно поколеблены. Можно даже сказать, что они были попраны редактором-солдафоном, в котором — она это знала твердо — никогда уже не проснется борец за социальную справедливость. Любопытно, что отзывы многих людей совпадали с Катиным мнением. И это поддерживало ее морально. В каждодневном газетном горении летело время, а личная жизнь оставалась неустроенной. Возможно, ей не встретился хороший человек.

Появившись в стенах нашего института, она отнюдь не напоминала обломок кораблекрушения. Редактор, заглаживая конфликт, дал ей великолепную характеристику. И не погрешил против истины. Но уж такова практика наших дней: всем, от кого руководители освобождаются как от персон нон грата, они дают отменные характеристики. Я дал ей понять, что можно споткнуться и раз, и два, от этого никто не застрахован, и это не повод для того, чтобы менять курс или мнение о людях. Она согласилась, глаза ее засияли, и сияние это коснулось меня и смутило. Я подумал о себе и о ней как о мужчине и женщине, у которых может быть общая судьба. Беспочвенно совершенно подумал, беспричинно. Всплеск фантазии это был, лирическое предположение. Я подумал об этом, и остановился, и зачеркнул зловредную мысль, так сильно смутившую меня. А разве не видим мы самые радужные, до потаенных душевных глубин смущающие нас картины, когда встречаем прекрасных незнакомок? Разве не разворачивается перед нами во всей своей феерической красоте несбывшееся? И разве не кончается все это одним и тем же — жадным, горячим взором вслед и мгновенным смирением плоти?

Катя была намного моложе. Она была немыслимо молода, так молода, что не замечала своей молодости, ее могучего силового поля. Круглолица, курноса. Не длиннонога, как многие нынешние девицы. Талия, как у девочки-подростка. Ее визитной карточкой была улыбка. Но в часы надломленности Катя уединялась. Ее тоска и одиночество не предназначались для чужого глаза, даже доброжелательного. Таким было начальное впечатление. Не прибегая к расспросам, просто наблюдая, я скоро увидел, что она любит людей, умеющих работать (область приложения их сил могла быть любой), и мир искусства. Не жаловала она тех, кто работал вполсилы. Вторые даже чем-то изумляли ее, расторопностью своей, что ли, нестандартной, эгоистичной инициативой в рядовых, в общем-то, ситуациях. Но все равно — не любила. Понимала, что ловчить в наше время можно только за счет таких, как она, то есть за ее счет. Элегантная одежда буквально привораживала ее. Если бы можно было, она бы ее коллекционировала. Во всяком случае, вещей изысканных у нее было сверх надобности. Шила она сама, с превеликим удовольствием и временами жалела, что не пошла в портнихи.

Итак, ничего еще не было, но мне нравилось смотреть на новую сотрудницу. И, кажется, она чувствовала это. Работа гасила ее улыбку. На это время визитная карточка пряталась в сумочку. Окунаясь в работу, она часто забывала обо всем. Так пловец погружается в воду, любимую стихию. «Счастлива ли она?» — задумывался я. Она не всегда замечала, что я на нее смотрю. Иначе бы, конечно, следила за выражением лица. Она-то знала: что бы ни лежало на душе, а ближнему нужна только ее улыбка. Ее заботы ближних волновали мало. В этом она убеждалась неоднократно. Иногда мне хотелось сказать ей что-нибудь теплое, ободрить. И я говорил. Но слова комкались, она не согревалась.

В ее день рождения она, Рая и я встретились в одной компании, но не у нее дома. Катя была бледна, грустила и, кажется, хотела незаметно уйти. Если бы она ушла тихо, никто бы не пошел проводить ее. Это и было одиночеством. В таких компаниях, где тобой никто не интересуется, оно разгорается, как костер. Хозяйка, однако, разгадала ее намерение и раз-другой строго осадила: «Не дури!» Катя принужденно улыбнулась. Наконец общий поток вечеринки принял ее, понес, закружил. Но это было показное, работа на публику. Вдруг боль, пронзительная, давняя, исказила ее лицо. С такой тоской идут за гробом. Я растерялся, так это было неожиданно, так не вязалось с ее образом, который, оказывается, уже рельефно вылепило мое воображение. Я стал уверять себя, что мне привиделось. Ну, почему ей должно быть плохо, когда всем хорошо?

Я не приглашал ее танцевать, но старался не танцевать и с Раей. А Катя один раз пригласила меня. Я неловко переминался с ноги на ногу, я был отвратительным танцором, но ничего не предпринимал, чтобы преодолеть этот явный недостаток. Танцуя, Катя не смотрела мне в глаза. Курносое лицо ее с чуть заметными крапинками веснушек было, как никогда, строгим и непроницаемым. Словно экзаменатор, беспристрастный и многоопытный, задал вопрос, и она обдумывала ответ, от которого зависело многое.

Дома Рая как следует отчитала меня.

— Что у тебя с этой Катей? — Злость переполняла ее.

— Ничего. — Я был уверен, что говорю правду.

— Не темни! Я не слепая и не собираюсь обо всем узнать последней. Что у тебя с ней?

— Ничего! — повторил я.

— Она влюблена в тебя по уши. А у тебя с ней, видите ли, ничего! Так я и поверила! Я, конечно, не социолог и не кандидат наук, но «чего» от «ничего» отличить умею.

— Ты не права.

— Как она на меня смотрела! И я же не права, я придумываю, я все, как всегда, преувеличиваю! Она хочет отнять тебя у меня. Уже отняла — ты холоден, ты меня не замечаешь!

Откуда в женщинах эта бездна проницательности? Ведь не было еще ничего, Рая сама открыла мне глаза. Хоть и видела Катю впервые, они и двух слов не сказали друг другу. Но ее утверждения были категоричны, а слезы горьки и безудержны. Мои слова были не в состоянии ее переубедить.

Наутро Катя была тиха и печальна. Она не любила свои дни рождения, каждый из них приближал старость. Я спросил, как она себя чувствует. «Не надо об этом», — сказала она. Не надо так не надо. Как Рая могла увидеть то, чего не было? Сейчас, с расстояния в три с половиной месяца, я бы назвал это ясновидением.

Ничего не было бы и дальше, если бы не мотоцикл. Впрочем, как знать? Искать причину в чем-то, а не в себе смешно, смешно. В апрельский яркий день я сказал Кате:

— А не прокатиться ли нам?

— Поехали! — Она метнула в меня быстрый, с вызовом взгляд.

Замелькали дома, замельтешило солнце в кронах деревьев. Руки Кати цепко держали меня. Она согласилась не раздумывая, не колеблясь — значит, была готова? Город кончился. Чимкентское шоссе летело нам навстречу. Я свернул на пустую грунтовую дорогу и у кромки хлопкового поля заглушил двигатель. Мы сели в метре друг от друга. Катя была смущена, я тоже.

— У тебя профиль женщины, которую тяготит ее мудрость, — сказал я. Кажется, я впервые обратился к ней на «ты».

— Это не так! — воскликнула она. — Я вовсе не мудра. Нужны доказательства? Пожалуйста. Я поехала с тобой — разве это мудро?

Сорвав несколько длинных и тонких стеблей травы, она стала плести венок. Ей нужно было дать рукам занятие. Она плела венок, а я рвал стебли и протягивал ей. Она избегала смотреть мне в глаза. Когда венок был готов, она водрузила его мне на голову. Ее руки пахли травой.

— Благодарю! — сказал я.

— Не за что! — Она говорила тише, мягче, проникновенней, нежели обычно.

— Расскажи о себе, — попросил я.

— Это малоинтересно. Мои родители простые люди: отец — грузчик, мать — упаковщица. Я в семье третий ребенок и самый балованный. Братья родились до войны, у них взрослые дети. Отец у меня удивительный, на нем дом держится. Он и готовит, и стирает. Он тонкий, деликатный человек. Видит, когда мне плохо, умеет утешить, обнадежить. Как он светился, когда я поступила в университет! Баловал меня, насколько позволяла зарплата. Завел папку для моих статей, все их туда складывает. А как заботится обо мне! Милее и трогательнее нет человека. Он сама заботливость, само внимание.

О матери она не сказала ни слова.

— Почему ты одна?

— Я влюблялась, но мужчины сторонятся умных женщин. Объясни, если можешь, этот феномен нашего времени.

— Будем считать, что тебе помешало твое превосходство.

— Не смейся. Я знаю умнейших женщин, которые не смогли выйти замуж. Зачем женщине ум, если он мешает стать женой?

— Спроси о чем-нибудь полегче.

Теперь мы сидели в полуметре друг от друга. Ее рука опиралась на землю, и рядом опиралась на землю моя рука. Ничтожное пространство разделяло наши ладони. Вот ладонь ее вздрогнула и приблизилась к моей.

Я обнял девушку. Она порывисто оплела меня жаркими руками и спрятала лицо на моей груди. Время остановилось. Открылись невиданные просторы. Неведомое расступилось, пропуская в свои владения. Казалось, время и пространство утратили свои привычные свойства.

Но солнце неумолимо смещалось к горизонту.

— Пора! — произнес я. Ибо существовало возмездие.

— Ты когда-нибудь изменял жене?

— Нет, — сказал я. Это была правда.

— Я так и знала.

— Пора, — повторил я.

Она подчинилась. Она очень хотела остаться. Мы поехали. Я знал, что второго такого дня у меня не будет никогда. Будет другое, совсем другое, а такого дня уже не будет. Теплый ветер овевал наши лица. Весна переходила в лето, и ее сияние, ее будоражащие запахи были разлиты окрест.

На другой день Катя сказала спокойно и мужественно:

— Забудь меня. Я тебя очень прошу — забудь.

— Нет!

— Тогда знай, что в любовницы я не гожусь.

Я привлек ее к себе и поцеловал.

— Я видела твою Раю. Она никогда не согласится…

— Не согласится, — подтвердил я. — Знаешь, кто сказал мне, что ты меня любишь? Рая. Она увидела это раньше, чем я.

— Никогда бы не подумала.

— Рая и тонка, и проницательна, но моментами, всплесками.

— Ну, и живи с ней, а меня забудь. Жалко, конечно.

— Нет, — повторил я. — Просто Рая не давала повода думать о ней плохо.

— Вот ты какой! Я не такая. Я без полутонов. Во мне сошлись и переплелись крайности. Ни разу в жизни я не находилась в положении человека, воздержавшегося от голосования. Золотая середина не для меня. Поэтому любовницей твоей я не стану. Или — или. Но ты подумай. Тысячи людей, у которых любовь позади, спокойно живут под одной крышей, растят детей и не помышляют о переменах.

И был еще один вечер.

Мы долго бродили по городу, не замечая бега времени. В сквере, под кронами заматерелых чинар, съели по блюдечку мороженого. Вышли к фонтану на центральной площади, вкусили его прохладу, затем спустились к каналу Анхор, в который окунали свои тонкие ветви плакучие ивы. Скамейки вдоль аллеи были заняты целующимися парочками, и я привлек Катю к себе и поцеловал на виду у всех. Но мало кто смотрел на нас, может быть, никто не смотрел, сюда приходили не для того, чтобы смотреть, как ведут себя молодые. Ощущение тревоги еще не подкралось, хотя я многое отдал бы за то, чтобы предстоящее объяснение с Раей было позади. Оно было впереди, но я относился к нему спокойно, как к неизбежности. Если к неизбежности относиться по-другому, это роняет достоинство человека, ничего не меняя. Мы шли по берегу Анхора и повсюду встречали маленькие шедевры зеленой архитектуры. Это было удивительное место в центре большого города, уютное, лиричное. И было странно, что оно избежало паломничества.

Мы прошли под одним мостом, потом под другим. Маленькая гидростанция преграждала канал. Перепад уровня воды был равен высоте шестиэтажного дома. Мы постояли на крутом берегу, заглядывая вниз, и пошли дальше. Теперь кромка берега скрывала от нас воду, текущую глубоко внизу, в каньоне. На улице Богдана Хмельницкого мы ускорили шаг, нырнули в подземный переход и очутились на Комсомольском озере. Солнце касалось зеленых крон, неспешно удаляясь на покой. Мы взяли лодку и долго катались. Потом обошли озеро по берегу. Стемнело. Кончился сеанс в кино, парк опустел. Казалось, что мы одни. У черной стены кустов я привлек Катю к себе. Кусты расступились и пропустили нас. Ветви упруго сомкнулись.

Потом были броски за город на мотоцикле, похожие на прыжки в омут. Нас встречало сочащееся соком люцерновое поле, или травянистое подножие холма, или дамба сладкозвучного канала. Опускался вечер, гасли дневные краски, звездный призрачный свет заполнял все окрест, волнуя душу близостью неведомого. Тонкое одеяльце заменяло нам постель, ослепительный звездный полог — кровлю. И какая всходила луна! И какой привораживающей, нежной, страстной была Катя! Но счастье, в котором я купался, омрачал стыд перед людьми, которых я обездоливал. А Катя повторяла, что ей нужна ясность. И еще сказала:

— Знаешь, как я расстаюсь? Я просто вычеркиваю человека из сердца. Я перестаю думать о нем, и на этом все кончается.

Но снова верещал мотоцикл, мчал нас всю лунную ночь.

Катя хотела ясности, и у меня состоялся разговор с Раей. Он оставил жернов на моих плечах.

— А как же мы? — воскликнула Рая в жестокой растерянности, униженная, подавленная. — Коля, а мы как же? Нет, этой хищной женщине я тебя не отдам.

В ее глазах застыла боль, бездонная, неизбывная. Привычное рушилось, надвигалось нечто грозное, чего она не заслужила и от чего не могла защититься. Еще она сказала:

— А ты говорил, что между вами ничего нет. Эх, Коля! Зачем ты так с нами поступаешь?

Много чего еще она сказала той изнурительной ночью. Если она ни в чем не виновата, то почему я хочу уйти? Кончилась любовь? Бог ты мой, ну и что? А Дашенька разве не любовь наша общая, не кровинушка, родная обоим?

— Ты не должен нас оставлять.

Она повторила это тысячу раз. Это стучало в висках. Не должен, не должен, не должен! Но еще прежде этого я не должен был идти с Катей на Комсомольское озеро, а еще прежде — сажать ее на мотоцикл и мчаться сквозь теплый воздух в загородные просторы, в чарующую неизвестность весны и света, а еще прежде — смотреть на Катю и рисовать картины нашего общего будущего.

Я лежал с открытыми глазами. И видел: ничего этого было не надо. Я отвергал любовь, которую вчера еще лелеял, как лелеет мечту о светлом празднике истосковавшаяся душа. Я отвергал Катю, любовь мою. Мне приятно было смотреть на нее, а дальше идти не следовало. Тысячи людей этим и ограничиваются и не становятся от этого несчастнее. Я спускался с облаков на землю и смирялся: надо вернуться. Тихо струился звездный мерцающий свет. Звездные миры в своей пугающей дали были равнодушны к Земле и ко всему тому, что на ней совершалось. А мне было плохо. Ночью это приходило, наваливалось и не отпускало. Вдруг делалось невыносимо горько. Включались иные часы, я становился противен себе. Тогда я давал себе слово, что вернусь к Рае. И приходило облегчение. Да, я вернусь. Вернусь!

— Спи. Ты почему не спишь?

Какие женщины чуткие, когда любят. Невероятно чуткие, и нежные, и прекрасные, и удивительные.

— Я уже сплю. Я только что проснулся.

— Спи, пожалуйста.

Любящую женщину никогда не обманешь. Она тогда самая необыкновенная, самая предупредительная, самая мудрая.

VII

Катя приступила к работе в редакции газеты «Чиройлиерские зори» уже на следующий день, а утверждение Ракитина в должности инструктора горкома партии потребовало времени. Он, заручившись разрешением секретаря, занялся изучением города и его партийной организации. Горком, в свою очередь, изучал его. Николай Петрович знал, что кадры в партийных органах проверяются дотошно и кропотливо. Таков порядок. А Ракитин имел все основания уважать порядок. Он глубоко верил в его магическую силу. Пожалуйста, пусть изучают, кто он и на что способен. У него за плечами не было ничего такого, что говорило бы не в его пользу. Он не совершал поступков, стыд за которые отравлял бы ему жизнь. У него не было недругов. Кто-то мог ему завидовать. Уж больно легко он защитил диссертацию. Провожали его с недоуменным пожатием плеч. Заблажил дядечка, от добра добра не ищут, и ни к чему эти метания, этот затянувшийся поиск места в жизни. Разве защита диссертации не внесла во все ясность?

Он прекрасно знал, почему покидает лабораторию социологических исследований. Чистая наука дала ему в руки интереснейшие выводы, но только практика, только ее благодатная нива могла извлечь из них конкретную пользу. Он создал новый препарат, и лучше всего было самому его испытать. Он уходил, прекрасно сознавая важность этого шага для своей судьбы. Уйти ему не помешали, он был волен поступать как знает. Кое-кто вздохнул с облегчением: нежданно-негаданно освобождалось хорошее место. И он тоже вздохнул с облегчением, ибо устал от абстрактных исканий, которые, бесспорно, расширяли его кругозор, но пока мало что давали стране. Да, работал он честно. И пусть здесь, в Чиройлиере, в этом убедятся. С проверенными людьми работать хорошо.

Его рассматривали с интересом. Но Николай Петрович не спешил завязывать знакомства. Неопределенность его положения давала ему такое право. Он не сразу сходился с людьми. А когда сходился, до коротких отношений, до душевной близости дело обычно не доходило. У него не возникало потребности пускать кого бы то ни было в мир, который принадлежал ему, и только ему.

Первым его одиночество нарушил заведующий промышленным отделом. Высокий, стройный, в безукоризненно белой рубашке и черных брюках, которые были сшиты на заказ, он излучал энергию, бодрость и радушие. Он хорошо смотрелся.

— Хмарин Эрнест Сергеевич, — представился он. — Мое почтение новенькому. Давай сразу на «ты», идет? «Ты» — это простота, ясность и доверие. Наслышан, что намечаешь нечто диковинное. Абдуллаев проинформировал аппарат. Поздравляю. То звено, за которое ты берешься, у нас не из прочных. Готов содействовать! Мы тут такую волну поднимем — будь здоров, Николай Петрович! Многих она опрокинет килем вверх. Думаешь, плохо, если кто-нибудь пустит пузыри? Это прекрасно! Больше всего на свете мне нравятся пузыри, которые пускают прохиндеи.

«Свойский парень, — подумал Ракитин. — Года на три старше. Шрам на скуле — откуда? Но продолжай, сделай любезность!»

— Абдуллаев оценил твою идею. Но твой непосредственный шеф, в простонародье Дядя, а официально товарищ Отчимов, изволил выразить сомнение. Как бы не получилось чего-нибудь непрошеного, негаданного! Маленькая ложечка дегтя, это ведь так знакомо! Это в Дядином духе, но объяснять рано. Дядя еще не давал тебе аудиенции? Готовься. Белье должно быть чистым, взгляд — преданным, блокнот и авторучка — наготове. Ибо не скоро ты встретишь человека мудрее Дяди. Дядю люби и жалуй, иначе помрешь медленной смертью. Это тебе не Абдуллаев, который все строит на доверии, помогает, чем может, а взыскивает за конкретный промах. Но молчу, молчу. Не прими мое желание облегчить тебе начало за зубоскальство.

— Спасибо за информацию, Эрнест Сергеевич.

— Брось! Вот Дяде непременно скажи спасибо и вообще найди способ довести до него, что восхищен, что давно не встречал человека с таким интеллектом. Тут ты не переборщишь, тут лесть как масло, которое не испортит каши. Дядя действительно головаст, что есть, то есть. Но он привык работать на себя и потому достиг не так уж многого. Странно, правда? Но это на первый взгляд странно, а в общем правильно. Будь его человеческие качества под стать способностям, он бы стоял сейчас многими ступенями выше.

— Мне пока этого не понять, — сказал Николай Петрович.

— Разве трудно понять, что я не жалую товарища Отчимова?

— Это я уразумел. Хорошо, что он не твой шеф.

— Был, да перестал. Премного, премного благодарен за науку! Как вы прозорливы, Сидор Григорьевич! Как вы тонко подметили это, и это, и это! Какой глубокий вывод сделали, какое яркое сравнение нашли! Для него лесть — словно дыхание теплого ветра в лицо. Я ему столько фимиама накурил — до сих пор отплевываюсь. О, кроссвордик! На ловца и зверь, как говорят в таких случаях.

Он спикировал на последнюю страницу «Огонька» и, позабыв о Сидоре Григорьевиче, в минуту заполнил все горизонтали и вертикали этой интеллектуальной головоломки. Он показал себя большим маэстро по разгадыванию кроссвордов. Он бы достойно представил Чиройлиер на состязаниях любого ранга. И хотя такой надобности не предвиделось, Николай Петрович почувствовал симпатию к эрудиту Эрнесту Хмарину.

— Ну, ты даешь! — воскликнул он с изумлением.

— Хм, — расцвел Хмарин. — Что-то и я должен уметь, не так ли? Периферия, брат, не столь сера, как кажется издали…

Заглянул к Николаю Петровичу, — как бы между прочим, умело скрывая любопытство, — заведующий отделом пропаганды Иргаш Садыкович Умаров. Это был молодой человек, весь — тонкая доброжелательная улыбка и внимание. Он был гладко выбрит, прекрасно подстрижен и прекрасно одет, он нежил и холил себя, и это весьма благотворно сказывалось на его прирожденной способности располагать к себе. Он повел разговор в народной традиции: справился о здоровье, семье, житье-бытье. Это оказался столь же верный путь к сокращению дистанции, как и насыщенная эмоциями речь Эрнеста Сергеевича. Ни слова не было сказано о работе, разговор шел о простых материях, но форма подачи и точка зрения оказывались подчас очень неожиданными. Начав с чего-то слишком уж очевидного, Иргаш Садыкович вдруг сделал вывод, что периферия — миф, отжившее понятие и если человеку есть где развернуться и проявить себя, то о периферии не может быть и речи. Там же, где не смолкают оды впередсмотрящим, где ничего не делается без указаний сверху, а любая инициатива губится в зародыше, — вот там настоящая, кондовая периферия, и это так же верно для Москвы, как и для любого уголка Союза. «Хмарин обмолвился о периферии, — вспомнил Николай Петрович. — Что это, общегоркомовский конек или индивидуальные выводы Иргаша Садыковича? Что он доказывает? Что периферия географическая и социальная не идентичны? Так ведь я не спорю».

Они еще обменялись мнениями, и Николай Петрович довольно быстро сообразил, что и с этим человеком он найдет общий язык. При этом он не мог не отметить, что Иргаш Садыкович ни о ком не отозвался ни хорошо, ни плохо, никому не дал оценки, ни о чем не предупредил, ни от чего не предостерег. Все, что нужно, он сам увидит и поймет. И правильно, что сам. Зачем входить в новый коллектив с грузом предубеждений? Спохватившись, он спросил себя, а какое же мнение вынес он о работнике идеологического фронта, с которым только что говорил? Да никакого мнения не составил, с этим он повременит до первого совместного дела. «Ах, луноликий, ах, милейший! — подумал он. — Ах, половина сахар, половина мед! Но ведь при всей респектабельности есть еще острота видения, глубина обобщений. Периферия — миф, если в почете живое, творческое исполнение служебных и гражданских обязанностей! Я и думать не думал об этом, меня не беспокоит, что есть периферия. А тут целую теорию взрастили. Что ж, поживем — увидим. Конечный результат — вот единственно правильный ответ на вопрос, кто мы и что мы».

Николай Петрович расслабился. Встал, сделал несколько дыхательных упражнений, благо в кабинете было просторно. Реакция мышц ему понравилась. Сел, откинулся на спинку стула. Увидел улыбающееся лицо отца, увидел мать, взволнованную, озабоченную, — он задал-таки ей задачу. Тепло наполнило его душу. Это была неожиданная, быстро промелькнувшая картина, видение, можно сказать. Ничего ему не надо было сейчас от родителей, пусть живут и здравствуют. И все, и все.

Зазвонил телефон.

— Я Отчимов, — пророкотала трубка. — Загляните, желаю на вас посмотреть.

«А где «пожалуйста»?» — запоздало подумал Николай Петрович, идя коридором.

Заведующий отделом оргпартработы Сидор Григорьевич Отчимов оказался личностью колоритной. За столом орехового дерева сидел человек невысокого роста, в добротном синем костюме, с крупной головой, большими ушами и одутловатым лицом, на котором выделялся нос, широкий, приплюснутый и красный, почти как у Авдеевны. Лицо было простецким, но массивный морщинистый лоб указывал на обилие извилин, которым уже было тесно. Глубоко посаженные голубые глаза смотрели пронзительно, словно пытались заглянуть в потаенные уголки души и вывернуть их наизнанку. Отчимову было за шестьдесят. И то, что он еще лихо держался в седле, наводило на мысль о внутренней дисциплине и приверженности к режиму. «Красится, — отметил Николай Петрович. — Разве седина неблагородна?»

Он поздоровался и назвал себя.

— Сидайте, — пригласил Сидор Григорьевич.

Не поднялся навстречу, не протянул руки. Зато позаботился о том, чтобы эмоциональная окраска свысока брошенного «Сидайте» была правильно оценена. Разница в возрасте, опыте, должностях позволяла ему установить дистанцию.

«Я не боюсь — я еще не провинился», — внушил себе Николай Петрович и приветливо улыбнулся, излучая светлую радость по поводу того, что его пригласил и усадил против себя сам Сидор Григорьевич Отчимов. Радость переполняла его через край и готова была расплескаться по всему кабинету.

Над Отчимовым, как бы подстраховывая его, как бы добавляя силу к каждому его слову, висел портрет Первого — холеное интеллигентное лицо, редкие белесые волосы, взгляд, устремленный мимо человека в дали далекие.

— Огляделись?

— Еще не успел, — Николай Петрович развел руками.

— Инструктор орготдела — это человек с засученными рукавами. Звучит команда, и он идет вперед и делает то, что велено. Прошу не путать с первопроходцами, которые здесь уже перебывали в достаточном количестве. Теперь наша очередь. — Сидор Григорьевич посмотрел на Николая Петровича выразительно-выразительно, помогая ему догадаться, что здесь не любят залетных птах, высоко мнящих о себе, и сделал паузу, ожидая ответа.

— Не имею права причислять себя к числу первых. Никогда ни к кому не примазывался и на чужую славу не претендовал. Привык полагаться на себя. Людей не подвожу. Стремлюсь, чтобы они точно так же поступали со мной. Но не обижаюсь, когда не удостаиваюсь взаимности. Человеческая натура широка, и люди, к счастью, верят в свою значимость и непогрешимость. Кто, собственно, я такой, чтобы со мной, с моими желаниями всегда считались?

— Вот именно, вот именно! — пророкотал Сидор Григорьевич, привстал и потер руки. Затем откинулся на гнутую спинку кресла и посмотрел на Николая Петровича под другим ракурсом. — Но для чего вы мне это говорите?

— Видите ли, в автобиографии этому не нашлось места.

— Вы социолог? Почему же нарушаете привычный цикл, за кандидатской не строчите докторскую?

— Наверное, принципы социологических исследований применимы в партийной работе. Хочу проверить.

— Поконкретнее, дружок.

«Как он скуп на положительные эмоции! — Николай Петрович не упускал ни одного нюанса в выражении лица собеседника. — Хочет, чтобы у меня возникло ощущение, что я попал под пресс. Ждет, что я проявлю недовольство. Прямо мечтает высечь из меня искру».

Наверное, он долго собирался с мыслями, и Сидор Григорьевич задал наводящий вопрос:

— Ну, над чем вы трудились-мараковали в Академии наук?

— «В Академии наук заседает князь Дундук», — продекламировал Ракитин начало известной эпиграммы Пушкина.

Не отмякло, не осветилось улыбкой лицо Отчимова. Строгое неудовольствие его не только не было поколеблено, а стало еще более жестким и официальным.

— Я изучал действенность нашей идеологической работы. Если средства массовой информации свои функции выполняют, пусть с пробелами и огрехами, то работа пропагандистов, агитаторов просто неэффективна.

— Не слишком ли многое вы перечеркиваете?

— Но ведь эта работа пока мало связана с заботами и нуждами людей труда.

— Странно! Знаете, от ваших утверждений мне просто не по себе.

— Напротив, странно видеть все это и делать вид, что все преотлично. По моему убеждению, наша пропаганда наиболее застоявшийся участок партийной работы. Мы идем к людям с тем, что они прекрасно знают и без нас, — с прописными истинами, их бесконечное повторение всем надоело настолько, что вызывает эффект, обратный тому, к которому мы стремимся, — раздражение вместо воодушевления.

— И что же нужно незамедлительно сделать? — произнес Сидор Григорьевич и весь изогнулся в своем кресле, чтобы в следующий миг обрушиться, и опровергнуть, и расхохотаться в лицо.

— Да повернуться к человеку! Прийти к нему, расспросить, обнадежить, увлечь. Помочь, если надо. Есть неотложное, то, что нас всегда подпирает, — сегодняшние нужды и заботы. Есть проблемы завтрашнего дня — влекущая нас перспектива. Ее отсутствие лишило бы жизнь интереса. Пусть это и станет стержнем идеологической работы.

— Вы, уважаемый, знаете кто? Прожектер! И варяг. В одном лице. Таких у нас не жалуют. У нас в цене целинные, доморощенные кадры. Это люди без заскоков, знающие что почем. Кое в чем вы правы, мы не всегда видим конкретного человека с его нуждами. Но у этого конкретного человека есть голос, есть право предлагать, и поэтому ваши выводы — демагогия чистой воды. Абдуллаев пересказал суть ваших прожектов. Я воспротивился. Принципиально и категорически! Идти в народ, можно подумать, что у нас перед кем-то двери закрыты. Да будет вам известно, что Чиройлиер хвалят за постановку работы с письмами, с устными обращениями граждан. Работники аппарата, секретари часто бывают на предприятиях, и приводит их туда самое разное — от необходимости принять личное участие в подготовке партийного собрания до разбора обыденной жалобы. Добавьте сюда прием граждан руководителями, там такое услышишь! Умничаете вы, товарищ ученый. Недорого стоит и ваш вывод о том, что мы вскроем чуть ли не все недостатки. Как будто мы их замалчиваем! Как будто трубим на всех перекрестках, что уже превратили Чиройлиер в город коммунистического труда. Мое мнение такое. Чтобы к людям идти, нужно указание вышестоящих органов. А оно не поступало. Никто еще не апробировал это ваше хождение по людям. Самодеятельность же здесь даст эффект мыльного пузыря: одна красивость и никакой основательности. Есть и еще моментик, который вы конечно же не учитываете. Вы споткнетесь — только себе нос расквасите, это поправимо. Ну, тему смените, научный поиск вещь деликатная, кто этого не знает! Другие же, кто вам доверится, должностей потом лишатся. Да, да! — воскликнул он с жаром. — Кто поручится, что это не происки чуждой нам идеологии?

«Только не взорваться. Спокойствие, спокойствие! Если я сорвусь, дам разлиться желчи, я приобрету умного врага, который будет мешать постоянно, изощренно. Не спорь и не гневайся, Коля! Победа в споре равна поражению, а гнев тоже никогда не был добрым советчиком. Умерь, умерь пыл!» И он не позволил желчи разлиться. Не сказал Сидору Григорьевичу ничего колкого. Он сказал не то, что думал и что вертелось у него на языке, не обвинил собеседника в эгоизме и наплевательском отношении к общественной пользе. Он произнес только нужные, тщательно взвешенные слова:

— Вы — мой завтрашний шеф, и я хочу, чтобы у нас были нормальные человеческие отношения. Я, наверное, чем-то обидел вас, защищая свою идею. Но это, поверьте, непреднамеренно. Для того чтобы хорошая идея обрела силу, оппоненты нужны так же, как и единомышленники. Вы четко изложили свою точку зрения. В ней нет ничего для меня зазорного. Меня часто шпыняли за поиски нового, но как-то не по-мужски, из-за угла, исподтишка. Вы же прямы и откровенны, а это я всегда уважал в людях. Сейчас вы не в восторге. Что ж, я буду искать дополнительные доказательства своей правоты.

— Вам лучше убедиться в правоте оппонента и перестроиться! — брякнул Сидор Григорьевич. Он был раздосадован тем, что Николай Петрович не вышел из берегов, не дал повода одернуть себя, призвать к порядку.

«Худой мир лучше доброй ссоры, — говорил себе тем временем Николай Петрович, — а нормальные отношения лучше худого мира. Они стоят того, чтобы сдержаться». Он вспомнил, что, когда давал волю своему негодованию, рубил сплеча, потом непременно наступала минута сожаления о содеянном. Но поправить уже ничего нельзя было, и от этого он страдал вдвойне.

— Я бывал бит многократно, но, как видите, жив и даже вывод сделал о пользе неудач, — сказал Николай Петрович. — Они хороши тем, что позволяют извлекать уроки. Родители воспитали во мне уважение к чужому мнению.

«Видите ли, он сомневается! — подумал Ракитин. — Да он честно заработал клеймо отъявленного недруга тех предложений, которые нельзя выдать за свои!»

— Держитесь вы отменно. — Лицо Отчимова стало красным, почти бордовым. Зрачки спрессовались в сверкающие сверла. — Владейте так же собой и дальше, это оберегает от неприятностей. Дня через три вас утвердят в должности. С этого момента выполнение моих указаний обязательно. Ибо вы, надеюсь, знакомы с партийной дисциплиной. Теперь о вашем предложении. Прежде чем распространять ваш метод широко, надо доказать его пригодность. Никто не сделает этого лучше вас. Мы посмотрим, каким получится опытный экземпляр, и тогда определим свое отношение. Месяца вам, надеюсь, хватит. По его истечении готовьтесь дать отчет.

Николай Петрович склонил голову в знак согласия. «Я еще сделаю вас союзником, — подумал он. — Пусть это произойдет не завтра, но такой день наступит. Или те, кто твердит о вашем большом уме, в корне ошибаются».

— Можно?

В кабинет вошла красивая узбечка лет сорока с двумя связками книг в руках.

— Я не помешала? — певуче произнесла она, даря Сидору Григорьевичу очаровательную улыбку и не удостаивая Николая Петровича даже малой толикой внимания.

— Вы всегда кстати, дорогая и многоуважаемая Рано Табибовна.

Сидор Григорьевич в мгновение ока превратился в галантного кавалера. Освободил гостью от книг и почтительно приложил пухлые и блеклые губы к ее длинным пальцам, на которых мерцали золото и камни.

«Не уйду, пока не попросит», — решил Ракитин, понявший назначение визита. Отчимову предлагались издания, один вид которых заставляет сердце книголюба биться гулко и счастливо. На зеленом коленкоре было оттиснуто серебром: «М. Булгаков «Мастер и Маргарита». Еще успел он разглядеть «Угрюм-реку» Шишкова, «Вино из одуванчиков» Бредбери, «Избранное» Хемингуэя и, кажется, однотомники Ахматовой, Цветаевой, Пастернака и изумительную поваренную книгу Похлебкина, за которую гурманы отваливали импортные джинсы. Завидно ему стало и неуютно. Сидор Григорьевич чутко уловил обуявшие его чувства и изрек:

— Я вас больше не задерживаю.

— Извините, — сказал Николай Петрович и вышел. Щеки его пылали. Ему очень хотелось побродить одному по сумрачному, дикому лесу.

— Ну, и каков дядизм в действии? — раздался рядом вкрадчивый голос.

В вестибюле курил Эрнест Сергеевич. Смотрел на Николая Петровича и улыбался.

— Мне как-то не по себе, — признался Ракитин.

— Вот так не по себе мне было четыре года. Выражаю сочувствие и советую преданно смотреть в умные глаза Дяди. Но постой, я видел, как к нему впорхнула птица аист. Чем на сей раз облагодетельствовала она дамского угодника? Классика и современность? И сама птица аист недурна, не так ли? Наша служба услуг иногда являет нам образцы сервиса.

— Я теперь весь день уважать себя не буду, — сказал Николай Петрович.

Хмарин присвистнул и сказал:

— Из таких дней у меня четыре года сложились.

VIII

Вскоре Николай Петрович Ракитин был утвержден в должности инструктора. Напутствуя его, члены бюро горкома позволили себе растечься мыслью по древу. Увы, его непосредственный начальник товарищ Отчимов членом бюро не был и ни в чем не заверил своего нового работника. Напротив, Сидор Григорьевич дал понять, что реализация его идеи — его личное дело и лучше всего заниматься им в свободное от работы время. Он поручил ему плановый вопрос «О практике проведения партийных собраний в первичной парторганизации мебельной фабрики», который бюро обсудит через полтора месяца. Николай Петрович не заартачился. Он запомнил слова Отчимова о незыблемости принципов партийной дисциплины и решил не давать ему ни малейшего повода для неудовольствия. То, что им извлечено из гущи жизни в виде идей и опыта, будет оценено по достоинству, но в свое, конечно, время. А пока никаких споров, а только работа, работа и работа.

Он начал не с мебельной фабрики. Ему был нужен материал для сравнения. Легко сопоставлять, имея эталон. Влиятельной организацией в городе был трест «Чиройлиерстрой»: триста коммунистов. За годы освоения голодностепской целины трест, как принято говорить, внес весомый вклад во все то, что теперь не без самодовольства называли цветущим садом. Наверное, десятая часть населения стран — членов Совета Экономической Взаимопомощи носила одежду из голодностепского хлопка. Да и сам Чиройлиер многим был обязан тресту, которому дал свое имя. Их судьбы переплелись. В тресте умели засучивать рукава, наваливаться, и тянуть, и вытягивать…

Обо всем этом с видимой гордостью рассказал Ракитину секретарь парткома Вахаб Хакимов, инженер-строитель тридцати трех лет от роду, общительный, энергичный, статный и, судя по всему, везучий. Шесть лет он отдал специальности, вырос до начальника участка, мог взойти на следующую ступень, но его все больше увлекала общественная работа. Он был в восторге от своих людей, на которых целиком полагался. Хакимов был секретарем по призванию. Николай Петрович понял это по той теплоте, с какой он о них отзывался. Они, по его убеждению, были способны на все, и никаких золотых гор не надо было сулить им, а только поставить хорошую цель и дать почувствовать, что этого никто не осилит, кроме них.

Ракитин попросил ознакомить его с протоколами партийных собраний. Но Хакимов сделал встречное предложение:

— Что бумаги? Никуда они от нас не сбегут, слишком их много в нашей жизни, большая власть им дана. Давайте-ка посмотрим наших молодцов в деле. Бумаги, к сожалению, не фиксируют всего этого.

— Не фиксируют? — переспросил Ракитин и доверительно улыбнулся. — Но почему?

— А то не знаете! — в свою очередь улыбнулся секретарь.

Вахаб сам управлял служебной машиной, оранжевой ходкой «Нивой». И в этой мелочи Николай Петрович усмотрел организующее начало порядка.

— Почему сами за рулем? — спросил он.

— А почему меня должен кто-то возить? — ответил Вахаб вопросом на вопрос — У нас все трестовское начальство само себя возит.

— Персональные машины без персональных водителей?

— Традицию эту оставил нам Дмитрий Павлович Голубев. Личность, я вам доложу! Все близко к сердцу принимал! Молока не завезут в детский сад, и про это дознается. Все у него работали на совесть, а он — лучше всех. Я мастером начинал, первый свой объект к сдаче готовил. Так он всю ночь вместе с моей бригадой бетонную смесь укладывал. Прожекторы светят, комары-мотыльки мелькают. И мы под прожекторами. Он никому не позволил себя обойти. Доволен был, как мальчик. Так вот, Голубев всегда сам водил служебную машину. Странность это или прирожденное уважение к копейке государственной, судить не берусь. Но если дурной пример заразителен, то и у хорошего своя притягательная сила есть.

— Кто был до вас секретарем парткома? — спросил Ракитин.

— Сабит Тураевич Курбанов, — сказал Хакимов. — Пятьдесят семь лет партийного стажа. Добрая, отзывчивая душа. Нас, молодых, его умению работать с людьми учить и учить. Но нет больше товарища Курбанова.

«Отцу семьдесят четыре, и он тоже и слушать не желает о пенсии, — подумал Николай Петрович. — Попробуй лиши его любимого дела, и для него жизнь кончится. Такие ли мы? Хакимов сказал прямо: «Не такие. Мы и самолюбивее, и себялюбивее».

«Нива» замерла. За дощатым забором находился будущий жилой дом. Бригада каменщиков вела кладку четвертого этажа. Ракитин медленно обошел оранжевую коробку дома. Что-то здесь было не как везде. Площадку не разрыли, не разворотили колеса и гусеницы. Ни один кирпич не валялся втоптанный в пыль. Все материалы лежали в контейнерах и штабелях у подкрановых путей. Как будто кто-то взял и перенес сюда картинку из учебника по организации строительного производства. Гостей увидели, им кивнули в ответ на приветствие — и все. Ими должен был заняться бригадир. И он поспешил к ним. Он работал в майке, а многие поснимали и майки.

— Наше почтение партийному руководству! — поздоровался бригадир. Если он и был недоволен тем, что его отвлекли от дела, то не показал вида.

— Хозрасчет, — прокомментировал Хакимов. — Бригада товарища Пастухова полный здесь хозяин. Кстати, это всех устраивает. Один высокий гость облазил у нас здесь все, вопросов назадавал, а потом заключил: «Красиво работаете!» И правда, красиво. Хочется самому засучить рукава. Голубев так и поступал. Это нравилось. Но вспоминают о нем не потому, что он умел засучивать рукава. Он привел нас к порядку, порядок же всех заставил работать честно. Ни тебе беготни, ни нервотрепки. Сказано — сделано!

— Заяц трепаться не любит! — вклинился Николай Петрович.

— Какой заяц? — не понял Хакимов.

— Мой отец обожает эту поговорку. К слову пришлась.

— Я много поездил. Куда не побежишь за передовым опытом! Но, откровенно говоря, не видел, чтобы еще где-нибудь работали так грамотно. Вот вам и крошечный, затерянный в степи городок, вот вам и периферия!

— Секретарь прав, — подтвердил бригадир. — Мы работаем культурно.

— Вы член партии? — поинтересовался Николай Петрович.

Пастухов кивнул.

— И весьма активный! — прокомментировал Хакимов. — Когда берет слово на собрании, кое у кого душа в пятки уходит. Одни его критические замечания в моем талмуде занимают несколько страниц.

— В прекрасном тресте «Чиройлиерстрой» столько замечаний?

— Не вижу повода для недоумения. Тут правило одно: чем больше предложений высказывают люди, тем лучше дела у коллектива. Вы хоть полстраны обойдите, а это положение ни в одном месте не будет опровергнуто.

— Людям нравится, когда их предложения осуществляются, — согласился Николай Петрович. — Это повышает их значимость в глазах общества и в своих собственных. Но какой у ребят заработок?

— Рабочие получают на руки до трехсот рублей, я — больше. Но разница только в бригадирской надбавке.

— Но это не уравниловка! — заступился Хакимов. — Разницу в добросовестности учитывает коэффициент трудового участия.

— Под «нулек» мы никого не стрижем! — сказал бригадир. — Я за то, чтобы люди сохраняли свою индивидуальность на работе и во всем. Мне нравится, когда вокруг меня личности. Пусть дерзают. Мне, бригадиру, почет и уважение не за мои руки, а за общий успех.

— Легко ли прижился подряд?

— Я вам одно скажу: лбами стену не прошибали. Сейчас дело сделано, и оценить его несложно. Попробовали сами, без инженеров, и забуксовали. Тогда сделали участниками подряда и инженеров. Если я, к примеру, получаю на руки триста, а мой начальник, прораб, — двести, то он чувствует себя обделенным, и это мешает нам понимать друг друга. А зачем обделять прораба? Никому от этого никакой пользы нет. И пацану ясно, что руководитель не должен зарабатывать меньше подчиненного. Инженер, который получает меньше своих рабочих, — это глупо. Сейчас тысячи инженеров идут на рабочие места, чтобы не выглядеть нелепо и смешно.

— Ситуацию вы понимаете, — сказал Николай Петрович. — А хорошо в наше время быть рабочим! И заработок — куда интеллигенту, и отвечает за одного себя. А это не уравнение со многими неизвестными. Что рабочий окружен у нас вниманием и почетом, это неплохо. Плохо, что инженер принижен. Не даем мы ему развернуться. Уму непостижимо, сколько от этого теряем!

— Протестую! — воскликнул бригадир. — Против народной интеллигенции ничего не имею. Но вы не дело говорите. Если инженер хочет проявить себя, обычно ему это удается. Ну, а те, у кого не получается? Пусть задумаются, правильно ли выбрали профессию. Когда мы решили платить инженеру больше, чем рабочему, подряд пошел как по маслу.

— Наше достижение не бригадный подряд, а то, что мы у себя в тресте добились порядка, — сказал Хакимов. — Все остальное только приложение к нему.

Они спустились с лесов, и Николай Петрович сказал:

— Я в восторге.

— Я давно в восторге! — воскликнул Вахаб Хакимов. — Сейчас съездим на насосные, это еще прибавит вам восторга.

Первая насосная качала воду из Южного Голодностепского канала в Джизакский машинный. Внушительному этому сооружению равного по величине не было на много километров вокруг. Гудели двигатели, вода с клекотом устремлялась вверх. Поданная в нужное место, она становилась великой производительной силой, гарантировала урожай. Насосная станция и была готовой продукцией славного треста «Чиройлиерстрой», и Вахаб Хакимов знал, каких усилий потребовала насосная, а Ракитин не знал и не мог знать всего этого, но жизненный опыт подсказывал ему, что такие сооружения не даются просто.

Вторая насосная являла взору пространный котлован, в котором люди просто терялись. Дрожал, словно над живым огнем, воздух, сверкала электросварка, урчали вибраторы. Прорисовывалась белая фундаментальная плита, массивная, как скала. Остальное досказывало воображение. Эта строительная площадка не шла ни в какое сравнение с площадкой жилого дома. Но и здесь ничего не валялось, не было сидящих, перекуривающих или праздно шатающихся работников. Ракитин оглядел стройку внимательнее. Нет, здесь не прохлаждались.

— Дисциплина у вас! — похвалил он.

— Теперь протоколы партийных собраний прочитаете по-другому. Но прежде сделайте мне еще одно одолжение. Осмотрите наше подсобное хозяйство и дачи.

Опять поехали. Попали в окружение люцерны, кукурузы, кормовой свеклы, в атмосферу влажного, почти тропического воздуха. Под шиферным навесом стояли упитанные бычки, уткнув в кормушки круторогие головы. Их купили в Ошской области, на высокогорных джайлоо. Освоили сверх плана большой участок, посеяли кормовые культуры, и бычки теперь ежедневно прибавляли в весе по килограмму. В прошлом году каждому работнику продали по тридцать килограммов говядины. Бычки меланхолично жевали люцерну и обмахивались хвостами. По их толстым губам сочился зеленый сок. Это были упитанные животные. Но оставалось чувство досады, что это не колхозная ферма. Бычков было пятьсот, и откармливали их шесть человек. Пятнадцать занимались кормопроизводством, и они же выращивали лук, арбузы, дыни.

— Одобряете? — полюбопытствовал Хакимов.

— Стараюсь вникнуть в суть этого нового для нашего общества явления, — сказал Николай Петрович. — Что это, временная помощь селу или твердая линия на перспективу? И почему нет дифференцированного подхода к проблеме по регионам страны? У нас кишлаки многолюдны как никогда. Надо ли нашей республике так же настойчиво создавать подсобные хозяйства, как это делает в силу необходимости средняя полоса страны? Там много пашни выпало из оборота, заросло кустарником.

— Ну, наша целина не многолюдна, и мы от своего подсобного хозяйства не откажемся, — сказал секретарь. — В тресте мы пропагандируем, что в выполнении продовольственной программы должен участвовать каждый. Всем, кто попросил, дали дачные участки. У нас полторы тысячи дач! Знаете, как люди обрадовались! Одно дело освоить Голодную степь, и совсем другое — посадить свой сад. Если пожелаете, мы и вам выделим участок, у нас есть резервные. Соглашайтесь!

— Я не член вашего коллектива, — сказал Николай Петрович.

— Боитесь злоупотребить служебным положением? Так это не тот случай. У горкома партии нет своего дачного кооператива, и его работники имеют право вступать в другие. Пишите заявление, получайте надел и возделывайте на здоровье!

«Нет ли тут подвоха?» — подумал Николай Петрович. Но карие лучистые глаза Хакимова были чисты и дружелюбны. Николаю Петровичу понравилась и постановка партийного делопроизводства. К бумагам Вахаб Хакимов относился без почтения. Как практик, он знал им истинную цену. Но знал и то, что без них не обойтись. Ракитин покопался в протоколах. Не отличаясь многословием, они вполне передавали суть проведенных собраний. Постановления доходчиво излагали задачи. Отсутствие общих слов позволяло легко организовать исполнение и контроль.

— Есть ли у вас коммунисты, которые не имеют постоянных поручений? — поинтересовался инструктор.

— Зачем нам сторонние наблюдатели? — засмеялся Хакимов. — Поручения имеют все члены партии. Есть, конечно, большие скромники, которых ни за что не вытащишь на трибуну. Мы и им находим что-нибудь по душе: в дружины по охране общественного порядка направляем, в группы и посты народного контроля. Нет, репутацией своей мы дорожим, созерцательность решительно отвергаем. Член партии, который равнодушен к делам общества, — это укор мне, секретарю!

Николай Петрович изложил Хакимову свою идею.

— Что ж, месячный срок, данный вам Отчимовым, на меня не распространяется, — сказал секретарь. — Инструктируйте мой актив, используйте ребят! Они не привыкли вариться в собственном соку.

Стемнело. Но Николаю Петровичу нравилось общество Хакимова, и он не спешил откланяться. А Вахаб Хакимович не спешил выпроводить незваного гостя, хотя сиюминутного и неотложного у него хватало. Много чего коснулись они в откровенном разговоре. Хакимов указал на уязвимые места в организме города: распределение и содержание жилья, торговля и общественное питание, здравоохранение. И Ракитин подумал, что, если его кругозор будет расширяться такими темпами, он скоро станет заправским партийным работником. То, что он постигал в своем институте за месяцы и годы, здесь открывалось ему в считанные дни.

IX

Вторым объектом, который посетил Николай Петрович, был комбинат железобетонных изделий. Тоже гордость Чиройлиера, тоже предприятие высокой культуры производства. Чисто, опрятно было в просторных цехах. Напрашивалось сравнение с хлебозаводом. И ритм труду был задан высокий. Оросительные лотки, извлекаемые на белый свет из пропарочных камер, радовали глаз прочностью и изяществом линий. Ракитин ощупал с десяток свеженьких, с пылу с жару изделий. Дефектов не было. Он, правда, не обладал специальными познаниями, но на стройках покрутился достаточно и научился отличать порядок от демагогических заверений в выполнении принятых обязательств. По цехам гостя водил директор Иван Харламович Тен, высокий и подвижный кореец с мясистыми блеклыми щеками и неправдоподобно узкими глазами. Респектабельный это был человек. Секретарь же парткома почему-то держался в тени, использовал широкую спину директора как прикрытие и отвечал только на вопросы, адресованные лично ему, и то односложно, словно боялся сказать лишнее. Тен докладывал о пластификаторах — какой-то барде, которая снижала расход цемента, о станке для сращивания арматуры конструкции заводских умельцев, благодаря которому годовая экономия стали выглядела внушительно. Он произносил заученные фразы, их будничный тон убаюкивал. Николай Петрович смотрел на него и думал: «Странно, что ты не радуешься тому, какой у тебя коллектив. Странно, что люди не улыбаются тебе, а ты не улыбаешься им. Впрочем, одна из эмоций присутствует, и перевести ее на русский язык несложно. Ты хочешь, чтобы я скорее ушел. Ты хочешь этого сильно-сильно. Разве я похож на человека, который мешает?»

Секретарь отмалчивался. Он не раскрыл рта и в теплице, где в давящей оранжерейной духоте наливались соком ароматные лимоны сорта «меер». На отдельных кустах плодов было больше, чем листьев. Директор пояснял. Секретарь внимательно слушал. Это был воспитанный, вышколенный исполнитель, на всю жизнь заучивший, что перебивать старших неприлично.

Доску передовиков труда обрамляли вьющиеся розы. Приказом директора один из победителей соревнования был премирован туристической путевкой Москва — Астрахань — Москва, второй — командировкой на родственное предприятие в Краснодар. Ударники здесь были в чести. Но директор привычно скользнул взглядом по фамилиям передовиков и не замедлил шага, словно второстепенное это было, дань наезженной колее.

Поехали в заводской профилакторий. Сотни тысяч были израсходованы на этот городок здоровья, на стоматологический и физиотерапевтический кабинеты, и грязелечебницы, и циркулярный душ, и финскую баньку. Наверное, эти вложения окупались. Но было очевидно, что они носили и престижный характер. Тен информировал о них с постным выражением лица. Почему?

Пообедали в отдельном кабинете. Иван Харламович кивком головы указал на высокогорлую бутылку «Белого аиста», но получил отрицательный ответ. Салаты, шурпа, шашлык были приготовлены руками тонкого гурмана. Улыбчивый армянин неопределенного возраста приносил новые блюда и менял приборы. Указаний директор не давал; сценарий, видимо, был написан и отрепетирован давно. Тен привел несколько забавных эпизодов из истории футбольной команды «Чиройлиерец», которую содержал комбинат. Дал понять, что это хлопотно, но престижно: легче решаются вопросы, далекие от футбола. Затем переключился на вечно актуальную тему меценатства и делячества в большом спорте. «А как тебе это меценатство и делячество? — подумал Николай Петрович. — Тебе оно тоже облегчает жизнь?» Лишенное эмоций лицо Тена не давало ответа на этот вопрос. Он констатировал факт; давать оценки было не его делом.

Секретарь же подливал в пиалы чай, резал лимон, и разговор обтекал его, не прикасаясь. За полдня он произнес всего несколько слов. «Интересно! — думал Ракитин. — Занимательно! Кому и зачем это нужно?»

Оценив положение дел во втором эшелоне нашего футбола («Чиройлиерец» много лет выступал в первой лиге, и ни футбольное счастье, ни временные неудачи не уводили команду за ее рамки), которое во всем повторяло положение в высшей лиге, Иван Харламович неожиданно переключился на достоинства новой серии керамзитобетонных домов с квартирами в двух уровнях, к выпуску которых приступал комбинат. Квартиры были добротные, на большие семьи, но стоили дорого, до двадцати тысяч рублей. Вертя в руках деревянный макет, директор приговаривал:

— Керамзит — это прохлада летом и тепло зимой, это то, за что переселенец скажет нам «спасибо». Обратите внимание, как просторна гостиная…

И вдруг сам удивился неожиданной перемене тона и замолчал. А секретарь парткома, уловив заинтересованность шефа, первую за день, проглядел его осторожный шажок назад и тоже похвалил дома из керамзита, ведь на их возведение уходило всего две недели.

— Вы знаете свое дело, — сказал Николай Петрович директору. — Но давайте посмотрим, знает ли свое секретарь.

Вернулись в административный корпус, и директор жестом радушного хозяина пригласил в свой кабинет. Ракитин оглядел стены, отделанные ореховым шпоном, отлично сработанный заседательский стол, кондиционеры. Спросил себя, не пересечена ли грань, отделяющая комфорт от излишеств. Если она и была пересечена, то умело.

— Тонкий вкус у вас, Иван Харламович, отменный вкус! — сказал он, не пряча иронии. — Тут не простой орех, тут и каповые новообразования! Не иначе у вас добрые друзья в реликтовых Арсланбобских рощах. Но я не имею права далее злоупотреблять вашим временем. Мы пройдем к секретарю.

Иван Харламович, повинуясь желанию гостя, тоже захотел пройти к секретарю, скромному инженеру по технике безопасности. Партком занимал небольшую, бедно обставленную комнату.

— Скромненько! — сказал Ракитин. — Сверхскромненько. Как же так, уважаемый Иван Харламович? Невнимание? Забывчивость?

— Поправим! — пообещал директор, и голос его обрел интонации подчиненного, правильно реагирующего на замечания сверху. — Спасибо, что указали, свежий глаз остр. Мы тут пообвыклись-пообтерлись…

Секретарь согласно кивал и поочередно останавливал взгляд на Тене и Ракитине. На директора он взирал преданными глазами и жаждал прочесть в ответном взгляде одобрение. На Николая Петровича смотрел настороженно, боясь неожиданного и дерзкого подвоха.

— Обратите внимание, — продолжал Ракитин. — Здесь не просто неуютно. Членам парткома негде повернуться!

— Заседания парткома проводятся у директора! — доложил секретарь.

Иван Харламович чуть-чуть смежил веки, глазные прорези почти закрылись, и секретарь побледнел от столь явно выраженного неодобрения и потерянно произнес:

— Извините, пожалуйста!

— Чего там! — процедил Тен, откидываясь на спинку шаткого стула и увеличивая свободное пространство между собой и секретарем. — На неделе мы закроем этот вопрос. Разве это вопрос, если для решения его ничего не нужно, кроме нашей доброй воли? Это маковое зернышко.

Ракитин углубился в документы. Контраст с парторганизацией треста «Чиройлиерстрой» был разительный. На обсуждение собраний выносились только хозяйственные вопросы. В протоколах отсутствовали то доклад, то постановление. Здесь секретарь не был освобожденным работником. Но та работа, за которую он получал зарплату, не отнимала много времени. Не горел он и в своем секретарском кресле. Секретарь с превеликим удовольствием плыл по течению, ему была предоставлена такая возможность. Наверное, Ивану Харламовичу с ним было удобно.

«Так-так-так! — пропел Ракитин. — Товарищ Отчимов, где же ваша хваленая зоркость? Здесь создали видимость того, что партийная работа ведется на уровне, и вас, человека многоопытного, это устроило. Почему, позвольте полюбопытствовать? Не потому ли, что вам по душе показуха?»

Да, на этом отлично отлаженном производстве в партийной работе торжествовал самотек. На девяти собраниях из двенадцати с докладом выступил директор. Он анализировал, давал указания, рисовал перспективу. Но делал это так, словно вел производственное совещание. А выступления коммунистов были безлики. Николай Петрович не нашел ни одного критического замечания. Конечно, они были, но не фиксировались и не исполнялись. В постановлениях были одни декларативные призывы. Улучшить! Усилить! Повысить! Но никто еще не изобрел весов, которые бы измерили влияние громких слов на конечный результат.

Тяжелая картина бездеятельности открылась Ракитину. Только на бумаге существовала комиссия по контролю деятельности администрации. Посты народного контроля за год зафиксировали три пустяковых нарушения — по одному на двадцать контролеров! Николай Петрович раз отчитал секретаря за беспомощность, второй, третий. Все то, о чем он спрашивал и что должно было учитываться и делаться, не учитывалось и не делалось.

— Мы это поправим! — внушал ему Тен. Кивки его головы были похожи на поклоны невидимому божку. — Мы это непременно поправим, а вам огромное спасибо за ценные советы.

Советов за какой-нибудь час Николай Петрович действительно дал немало. Потом вздрогнул от неожиданной догадки. «Стоп! — скомандовал он себе. — Тут нет упущений, тут все не так. Тут линия поведения. Товарищу Тену удобна бездействующая партийная организация, и он устроил, чтобы ее возглавил этот бесхребетный и бессловесный человек. Директор здесь и администрация, и общественность. Но для чего ему такое сосредоточение власти в одних руках? Только, пожалуйста, без спешки, без скоропалительных выводов. Надо внимательно посмотреть, кто вы и что вы, дорогой Иван Харламович».

Ракитин перевел разговор на нейтральную тему, поблагодарил за прием и уехал. У него стало складываться убеждение, что не так уж вездесущ товарищ Отчимов, раз в городе бездействует крупная партийная организация. Но почему это устраивает умного директора? «Неверно ставишь вопрос, Коля! — сказал он себе. — Перед тобой не директор вообще, не абстрактное должностное лицо, имеющее влияние и вес в радиусе своих полномочий, а конкретный Иван Харламович Тен, которого ты увидел сегодня впервые. Он — хозяин, и второе лицо у пульта управления ему не нужно. Почему, однако, этот человек привык полагаться только на себя?»

X

Ночь обостряла чувство вины, делала его непомерным. Под его давящим бременем я не мог пошевелиться. Я не мог спать под этой тяжестью и с этой болью. Ночи стали нескончаемо долгими и донимают меня, словно изнурительная работа на солнцепеке. Пришли дни великого стыда. Всего того, что бросило меня к Кате и что совсем недавно радовало меня, как ребенка, было не надо, не надо, не надо. В мою жизнь властно вошли перемены, а я, как истый консерватор, восставал против них. Катя должна уехать. Пусть она поймет меня и уедет, думал я. Все вокруг было зыбким, непрочным. Однажды мне показалось, что я просто перелег из одной кровати в другую. Издалека Рая уже виделась мне женщиной без недостатков. Ореол мученицы украшал ее, как семь лет назад — наряд невесты. А Катя чувствовала, что я перестал принадлежать ей одной. Той полной ясности, к которой она так стремилась и которой было достигла, опять не существовало, и неопределенность изматывала ее двусмысленностью и туманными контурами завтрашнего дня.

Я лежал с открытыми глазами и вслушивался в ночь. Пришло ощущение, что я никому не нужен. Оно пришло и распоряжалось, и командовало, как наглый, незваный гость. Оно везде совало свой нос, и все ему не нравилось, все было не так, все было плохо — хуже некуда. Я был беззащитен перед этим назойливым гостем. Было в нем что-то от стихийного бедствия: неотвратимость, что ли. На Катю тоже наваливалось это чувство. Вдруг, не переступив никакой черты, ни обо что не споткнувшись, видишь ненужность своей работы, тщетность предпринимаемых усилий, ложность и эгоистичность замыслов, ненужность самого себя. Преотвратное это состояние. А куда скроешься от навязчивого гостя? «Черный человек глядит на меня в упор, и глаза наливаются голубою блевотой…» — продекламировал я. Оставалось использовать последнее средство — запустить чем-нибудь тяжелым в его истуканье лицо.

Беспощадно реальные картины недавнего прошлого вставали не в ярком, дневном, а угнетающем, сумеречном освещении. Я увидел себя под одной крышей с Раей. Она уже все знала, и наша совместная жизнь стала невыносимой. Души обнажились, каждое прикосновение к ним вызывало новый всплеск боли. Нас пригласил к себе мой школьный друг, только что вернувшийся из Афганистана. Мы пошли.

— Знаешь, с чем нельзя свыкнуться? — говорил он. — С тем, что в тебя вот в этот самый момент кто-то целится.

Рае понравился этот дом и силы нашла порадоваться счастью молодой женщины, к которой приехал муж после опасной работы вдали от Родины. Она была благодарна за это приглашение. Она не слышала, как друг шепнул мне:

— Что с вами? На вас тяжело смотреть.

— Обыкновенное. Мы, наверное, не сможем быть вместе.

— Ты этого хочешь?

— Да.

— Если помнишь, на твоей свадьбе я не веселился. Но все это не разговор. Помощь тебе нужна? Я сейчас состоятельный человек. Ты, конечно, уедешь?

— Уеду.

— Правильно. Есть вещи, которые трудно выносить. Это глаза человека, от которого уходишь навсегда.

Я обнял его и сказал:

— Я обращусь к тебе за помощью без всякого стеснения. Но пока не надо.

Мы вышли в ночь, в ее приятную разгоряченному лицу прохладу. Можно было надеяться, что все еще наладится. И Рая надеялась. Вдруг она порывисто сжала мне руку. Более всего на свете она боялась, чтобы я не отстранился. Но я отстранился. Она сразу стала ниже ростом. Какое-то время мы шли молча. Рая дышала прерывисто, словно мы поднимались в гору. Потом ее прорвало:

— Если бы ты знал, как тяжело быть нелюбимой женой! Как это унизительно! Но ты дорог мне и сейчас, и я не отдам тебя этой женщине. Не отдам! — повторила она, стараясь придать голосу уверенность и силу. — Хотя… Нет, ни за что. Ты о Дашеньке подумал? Что я скажу ей, как оправдаюсь? Выкинь это из головы! Увидишь, я стану другой, научусь понимать тебя, помогать. Не дура же я беспросветная. Работай себе сколько угодно, я не буду тебя отвлекать, не буду раздражаться. Ты в отца пошел. Люди уважают тебя за то, что ты — работник. Вот и подумай сам, зачем нам расставаться?

Она умела находить слова, и им не предшествовала предварительная подготовка. Начинала действовать инерция прошлого. Я сам взял Раю в жены, никто не понуждал меня сделать это. Из этого шага вытекали обязательства, которые в глубине души я продолжал считать незыблемыми. А Кате в это время выпала командировка по обмену опытом, и она улетела в Прибалтику и слала оттуда горячие письма. За это время я должен был принять решение. Катя значила дли меня очень много, и шаг назад был невозможен. Она не хотела ехать, но директор сказал, что это — поощрение и второй такой командировки у нее не будет никогда. Я тоже посоветовал ехать. Я не расценивал ее поездку как передышку. Час испытания был впереди. Я и не подозревал, каким тяжелым он окажется. Я любил Катю, Катя любила меня, завтрашний день не таил неопределенностей. Я сошел с наезженной колеи. За распутьем угадывались пути заманчивые и удивительные. Отступиться от Кати? У меня и в мыслях не было, что я захочу погасить это сильное чувство.

Три недели промелькнули, Катя вернулась. Ее переполняли впечатления и смутная, прорастающая изнутри тревога. Как я? Будем ли мы вместе? Не сводя с меня сияющих глаз, она быстро и сбивчиво пересказала свои впечатления. Ленинград великолепен, а Таллинн бесподобен. В Таллинне она поселилась бы с превеликой радостью, такой это город. Она удирала ночью из гостиницы, бродила по улицам, заходила в костел, слушала орган. Петушок на шпиле городской ратуши! Она спешила передать свое изумление увиденным. Но голос ее срывался от напряжения. В дни, когда она отсутствовала, многое должно было проясниться. «Как ты? Как мы?» — порывалась спросить она. Но не спрашивала, ждала, когда я заговорю об этом первый. Она была как туго натянутая струна. Что ж, я честно сказал Рае, что не люблю ее и мы расстанемся. Но столкнулся с таким всплеском отчаяния, что моя решимость была поколеблена.

— Люблю тебя, — сказал я. — Скоро мы будем вместе. Я перейду к тебе.

— Спасибо, милый! — Она просияла. — Я верила, и это позволило мне находиться вдали от тебя.

Я обнял ее. Мне казалось, что я сильный человек и легко пройду через это испытание. Любовь к Кате была настолько сильнее всего остального, что я был убежден: как я решил, так и будет. И так и было бы, если бы я сразу же настоял на своем, если бы пересилил слезы Раи. На долю каждого из нас выпало бы куда меньше страданий. Но постигал я это страшно медленно. Я хотел, чтобы мой уход принес Рае как можно меньше страданий. Катя заслонила все и всех, и я был уверен, что мы легко устроим свою жизнь в Ташкенте.

Близился день, который должен был соединить нас. Но так же стремительно обострялось чувство вины. «Что я делаю, как смею?» Более всего меня беспокоила Даша. Как она вырастет без меня, как будет ко мне относиться, когда повзрослеет и все поймет? Уже сейчас я боялся осуждения, которое прочту в ее глазах через много лет. Оно казалось мне неизбежным. Она могла понять меня, но это не спасало от ее осуждения.

Последняя ночь под одним с Раей кровом отложилась в памяти как неиссякаемый поток слез и укоров. Я выдержал, но дерево было подрублено. Наутро я заявил, чтобы Рая меня не ждала, и поехал на работу.

Вечером я вошел в новый свой дом. Катя была счастлива. Но в блеске ее глаз, сильном, почти лихорадочном, в интонациях голоса, в угасавшей на мгновение и снова загоравшейся улыбке присутствовала тревога — отзвук холодных бурь, подступавших ко мне со всех сторон. По дороге мы завернули в магазин «Океан», купили аппетитный кусок севрюги. Катя никого не пригласила, не афишировала это событие. Наверное, женская интуиция подсказывала ей, что все еще может измениться. Потом она призналась, что каждый день ждала самого худшего, и это изматывало ее. Но она говорила себе: «Улыбайся!» И улыбалась. А когда нервы изменяли ей, напоминала: «Пострадавшей стороной буду только я, я одна». Она была не так уж далека от истины, но мне было больно слышать это. Затем на меня обрушились истерики Раи. Это было еще больнее.

Мы совсем не готовились к совместной жизни. Мы обсуждали ее как дело довольно отдаленного будущего. Она была скорее мечтой, чем завтрашним днем.

Мы вышли из жаркого трамвая на остановке «Пионерская», где начинался Чиланзар. Внутри квартала было зелено и тихо. Прилипшие к скамейкам замшелые старушки разглядывали нас с добрым любопытством. Катя указала подъезд. Сумрачная лестница кончалась на пятом этаже. Отец Кати Павел Леонтьевич ждал нас. Пытливо, снизу вверх посмотрел на меня. Лампочка горела за его спиной, и лицо его было темным, как маска. Светились глаза, кустились густые седые брови.

— Здравствуй, — сказал он, стискивая мне руку. — Это правда?

— Правда, — сказал я, стараясь освободиться от замешательства.

— Поздравляю, дети! — произнес он громко и торжественно и сначала обнял и расцеловал дочь, затем меня.

Катя засмеялась, обняла его и закружила. Торжественность слетела с него, он радовался вместе с дочерью. В мгновение ока был накрыт стол. Все заботы по дому лежали на Павле Леонтьевиче. Он взял их на себя, как только оставил свой жаркий цех на заводе текстильного машиностроения. Он исполнял любую домашнюю работу с рвением и прилежанием, выдававшими в нем вчерашнего стахановца. Он любил дочь, которая осталась с ним, скрашивая его старость. Теперь, после ухода на пенсию, все светлое в жизни было связано с нею.

Я прошел во вторую комнату, которая становилась нашей. Полумрак приглушал жару. На стене висела моя фотография. Когда же она успела? На фотографии я улыбался, мне было хорошо. И тут мне стало плохо. Я увидел, что вовсе не такой сильный, как воображал. Накатила тоска. Она подняла меня на свои упругие качели, и закрутила, и понесла, и поглотила. Так плохо мне еще не было никогда. Дом этот, который теперь становился моим домом, был для меня чужим. Желание уйти делалось все навязчивее. Уйти, незаметной, бесплотной тенью скользнуть за дверь, раствориться в ночи! Дом, где жила моя дочь, звал меня. Произошло недоразумение, и его следовало устранить. Я видел Дашу, тянувшую ко мне тонкие белые руки. «Папа, идем к нам, папа, ты наш, наш!» Жизнь стала немила. То, от чего я уходил, безудержно росло в цене. То, к чему я стремился, так же неудержимо в цене падало. «Встану и уйду, — сказал я себе. — И никто меня не удержит, никто и не попытается этого сделать!» Наваливалось невыносимое. Я содрогнулся от ненависти к себе. Как я попал сюда? Как посмел? Что позволил себе, что разрешил? Я чувствовал себя преступником, кравшим не вещи, — это легко пережить, а счастье и надежды. Зачем мне новая любовь, новая семья? Белые ручонки Даши, которые она протягивала ко мне, были все ближе, ближе, почти дотрагивались до моих колен. Могла ли она представить, что ее папа, который всегда берет ее с собой, читает ей сказки, катает на велосипеде, — что ее папа уйдет от нее и оборвется все то, что делало их близкими, необходимыми друг другу? Вошла Катя. Улыбка мгновенно сбежала с ее лица.

— Милый, да что же это с тобой? — воскликнула она.

— Извини, — сказал я, — это уже проходит. Ты меня вылечила.

Она внимательно оглядела меня, ничего не сказала и вернулась к столу, возле которого хлопотала. Сервируя стол, она оставила дверь открытой и следила за мной. Очень скоро все было готово. Мы сели. Каждого из нас переполняли совершенно разные чувства.

— Ну, с зятем тебя, дорогой Павел Леонтьевич!

— А тебя, Катюша, с мужем!

Павел Леонтьевич привычным несуетливым движением наполнил рюмки игристым вином. Это был крепкий седовласый мужчина с добрыми глубоко посаженными глазами. Более сорока лет он проработал грузчиком и молотобойцем. И сейчас руки у него были как клещи. Он и на пенсии был подвижен и деятелен.

— Будьте счастливы, дети! — сказал он слова напутствия и привычно запрокинул голову. Затем какое-то время тихо наслаждался мерцанием хрусталя.

От тепла и торжественности застолья мне стало легче. Раздвоенность померкла. Катя с радостью наблюдала во мне перемену к лучшему. Проблемы отодвинулись, затушевались. Катя вновь была ни с кем не сравнима. Она успокоилась, гостиная наполнилась ее смехом. Посветлел и Павел Леонтьевич. Он очень гордился своей дочерью, которая росла умницей и единственная из его детей получила высшее образование. Завязался житейский разговор. Вскоре я понял, что тесть — человек деликатный и тонкий. Он не коснулся ни одной щекотливой темы. Я становился мужем его дочери, и он благословлял нас и желал счастья, а все остальное предоставлял решать нам самим, ведь пока мы не спрашивали его советов. Мы поблагодарили его, пожелали здоровья. Он был польщен вниманием. Я подумал, что было бы хорошо, если бы мои родители сейчас сидели с нами. Но мать не согласилась бы на это, она была против разрушения моей первой семьи, а отец согласился бы, но его присутствие лишь оттенило бы позицию матери.

Катя внесла поднос с чаем.

— Цейлонский! — объявила она. — Год не распечатывала пачку.

Она разлила чай, наполнив пиалы до половины. Завитали ароматы далеких тропиков. Зашуршали ленивые волны теплых морей, возникли пальмы, легкие хижины, диковинные смуглые люди в набедренных повязках. Павел Леонтьевич, улыбаясь, покинул нас. Он как бы отлучился на минутку, но не возвращался. Катя сказала, что он не вернется к столу, и добавила, что он кончил только четыре класса, но она не встречала человека деликатнее. Я знал, что этой ночью Павел Леонтьевич, скорее всего, не сомкнет глаз. Я и не предполагал тогда, что впереди у него будет много таких ночей, слишком много для пожилого человека, не чаявшего души в единственной дочери.

Мы пили терпкий чай и смотрели друг на друга. Тишина, гармония воцарились в мире. Тоска еще немного отступила. Но это было отступление за ближайшее дерево, за угол первого же дома. Затаившись и изготовившись к броску, она ждала своего часа. И я все время чувствовал ее близкое присутствие и готовность к броску, хищную в своей безжалостности. Я тронул Катю за локоть, и мы прошли в нашу комнату. Горячая ночь окружила нас. Все было призрачно и непрочно. Взметнулись тюлевые занавески, зашуршали шторы, нас обдало застоявшимся зноем, и снова все стихло.

— Ну, Коленька, заварил ты кашу! — сказала Катя, обнимая меня. — Представляю, как забурлит завтра лаборатория. В тебе увидят жертву подлого моего коварства.

— Не бойся, маленькая, — сказал я. Но у меня не было уверенности, что Кате можно ничего не бояться.

Мы легли в постель, пахнущую хорошей погодой, полной луной и тополиным пухом. Я хотел забыть обо всем на свете, но этого не получилось. Нам было хорошо, но не так, как тогда, когда мы уносились на мотоцикле в загородные просторы и оставались до полуночи в прохладном люцерновом поле или на холме, в мягкой высокой траве. Легкость и раскованность ушли из наших отношений. Надвигались сложности, накапливались силы, задавшиеся целью разлучить нас. Катя была права: завтра же налетит буря. Мне уже виделось, как она обрушивается на нас и лишает одного укрытия за другим. Да, все складывалось сложно и не так, как предполагалось. Издали рисовалась совсем другая картина. Ненастье подняло крутые волны, и наблюдать их вблизи, встречать грудью было совсем не то что созерцать издали.

Я проснулся рано и больше не уснул. Все было не так. Все во мне горело, и не было мне прощения. А Катя спокойно спала. В семь я встал, она не проснулась. Я побрился и поехал на работу. Полнейшая неизвестность окружила меня. Казалось, сам утренний воздух и все вокруг состояло из моей вины. Возле института стояла Рая.

— Ты ночевал у нее! — воскликнула она.

У нее были огромные, испуганные глаза человека, которому вот-вот предстояло увидеть конец света. Но все оставалось на своих местах, земля не разверзалась, и солнце не гасло. Тогда она сказала:

— Коля, разве я заслужила такое к себе отношение?

— Езжай домой. Я провожу тебя.

Она вцепилась в мою руку, и мы пошли к автобусной остановке. Я обернулся. Вахтер внимательно смотрел нам вслед.

— Ты все рассказала вахтеру? — спросил я.

— Мне было невмоготу. Теперь мне легче.

Если бы она могла, она бы оповестила о своем несчастье весь белый свет. Но в столь ранний час ее слушателем мог стать только вахтер. Он очень ей сочувствовал, ведь с ним редко делились сокровенным. Через час весь институт был в курсе происшедшего. Я не сердился. На остановке продавали цветы, и я купил Рае букет. Она просияла. Маятник резко метнулся в ее сторону. Мне нужна была эта простая женщина, мать моей Даши, а не блестящая эрудитка Екатерина Павловна, жившая одними со мной интересами. Ночь сломала меня. Одна из волн оказалась слишком высокой, и я не смог вскарабкаться на ее гребень. Впереди было возвращение к прежнему бесцветному и бестрепетному существованию.

XI

Трикотажная фабрика по постановке дела существенно отличалась от прославленного треста «Чиройлиерстрой» и комбината железобетонных конструкций. В недавно построенном вязальном цехе и в сумрачных швейных, занимавших переоборудованные бараки, царил фривольный дух легкого разгильдяйства. Стен давно не касалась кисть маляра, оконных стекол — тряпка уборщицы. То тут, то там простаивали станки, а лукавые работницы, рассовавшие своих младенцев по детским садам, шептались о чем-то своем, не предназначенном для посторонних ушей. Невелика и неказиста была фабрика, и никто не стремился здесь что-либо изменить.

По цехам Николая Петровича водил директор, луноликий отутюженный вежливый мальчик-красавчик лет двадцати семи, которому очень хотелось выглядеть старше, серьезнее и строже. Нецелованные девочки заглядывались на него с доверчивым восхищением подростков, которым вдруг открылся их идеал. Целованные смотрели привораживающе. А он привык и пресытился, он был хозяин. Любая сочтет за честь. И, надо сказать, жизнь редко опровергала это его убеждение. Рядом с директором вышагивала, не опережая его и на полшажка, секретарь парторганизации Галина Дмитриевна Сычева; почти суровая, она походила на гостью. При виде ее таяли улыбки на лицах девчат, и они прятали глаза. Судя по всему, Сычева и в юности не была красавицей, молча страдала от этого. Жизнь научила ее держаться в тени, не выделяться. Прежде громкие слова в защиту своего «я» накликали неприятности, а зачем поступать во вред себе? Так выработалась привычка. Сопровождая директора и гостя, Сычева была исполнена чувства важности момента и еще — чувства собственного достоинства.

«Чей же он сынок?» — подумал Николай Петрович о директоре, таком юном, привыкшем к восторженным, отовсюду устремленным на него девичьим взглядам, тускнеющем от одного упоминания о производственном плане, сырье, снабженческо-сбытовых операциях, ассортименте и покупательском спросе.

— Трикотаж неисчерпаем, — пояснил он, показывая на замысловатые машины гэдээровских и чеховских фирм, с которых струилось тонкое и нежное полотно. — На женщине давно трикотажа больше, чем текстиля, на мужчине — еще нет, но дело идет к этому.

— Неисчерпаем! — повторил за директором Николай Петрович. — Это любопытно. До сих пор я знал, что неисчерпаема природа. Энтузиасты говорят о неисчерпаемости шахмат, футбола. Но верно ли это в отношении трикотажа? Кстати, чем он отличается от ткани?

— Как чем? — удивился молодой человек. — Трикотаж — обыкновенное вязанье, только бабушек со стальными спицами и клубком шерсти заменили вязальные автоматы. Вы обратили внимание, как элегантны вязаные вещи? Как тонко они подчеркивают то, что уместно подчеркнуть!

Николай Петрович покосился на Галину Дмитриевну и подумал, что не стал бы этого утверждать. Вот девчонки-работницы были хороши и в простеньких ситцевых халатах.

— В цехах вашей фабрики всегда весна! — сказал он.

— Молодежь идет к нам, — согласился директор. — Заработки, правда… — Он поморщился картинно, словно был на сцене.

— Грязновато что-то у вас и подзапущено, — заметил Ракитин. — Рабочую минуту не цените.

Ему захотелось приземлить директора, и он приземлил его, но тот с изворотливостью кошки подставил земле все четыре свои лапки.

— Вчерашние школьницы, чего с них взять? Я, например, по чистоте рабочего места определяю, кто живет в квартире с удобствами, а кто в собственном доме, где ко всему надо руки прикладывать. Если трудолюбию не учить с самого нежного возраста…

«Не глуп — это уже кое-что. Но чей же ты сынок, проворный и удачливый?» — подумал Николай Петрович о своем гиде.

— Здесь работает наша лучшая вязальщица Шоира Махкамова, — сказал директор и непроизвольно потер ладони. — Она вдвое перекрыла типовую норму обслуживания.

«За это Ксения Горбунова порезала ей платье», — вспомнил Ракитин.

— Шоира — в переводе «поэтесса»? Все поэмы Махкамовой, как я понимаю, из трикотажа?

Директор вальяжно кивнул и опять потер ладонью ладонь. Николай Петрович пожал руку молодой работнице, обходившей свои станки. Это была статная бледнощекая девушка с большими карими блестящими глазами. В любой компании ее заметили бы и оценили. И в том, что ее заметили и оценили здесь, не было ничего случайного. Шоира улыбнулась, и Ракитин подумал, что у этой девушки развито чувство собственного достоинства. Директор смотрел на нее не так, как на других работниц. Она будила в нем мысли, далекие от трикотажа. Но сейчас он не хотел, чтобы о них догадывались. Николай Петрович подумал о прожекторе славы и о Шоире, украшавшей президиум. По труду и честь, и вот он, белый горячий луч, выхватывающий из мрака. Сладок он и желанен или назойлив и мешает? Он посмотрел на Шоиру пристальнее. Девушка спокойно выдержала пытливый взгляд гостя, не зарделась, не потупилась. «Сладкий луч прожектора славы, — сказал он себе тогда. — Кажется, красавица тщеславна. Что ж, на здоровье, если это помогает достигать жизненных высот».

Директор был не в силах не смотреть на молодую вязальщицу. Он смотрел на нее неотрывно. Он забыл, что это не свидание на лоне природы. Лицо его отражало воодушевление подростка, увидевшего запретный плод.

— Махкамовой некогда, — кокетливо извинилась Шоира, выключила один из станков и ликвидировала обрыв.

— Когда вы поняли, что вашей нормой могут стать четыре станка? — спросил Николай Петрович.

— Я побеждала в конкурсе «Лучший по профессии». Была с делегацией во Львове, смотрела, как там работают. Я становилась к станкам рядом с ними и убеждалась: «Смогу».

— Прекрасно! — сказал Ракитин. — Происшествий… не было?

— Зачем нам происшествия? — поспешил ответить директор.

Шоира демонстративно отвернулась. Секретаря парторганизации насторожило слово «происшествия», и она понимающе глянула на директора. Тот смежил веки, и она расценила это как рекомендацию молчать.

— Шоира, как подруги отнеслись к вашей инициативе?

— Ждут, что из этого получится.

— У Шоиры есть последователи! — заверила Галина Дмитриевна. Ответы прозвучали одновременно, и секретарь парторганизации вынуждена была поправить себя: — Будут в самое ближайшее время.

— Почин без последователей, что семья без детей, — сказал Николай Петрович. — Вас, уважаемые, могут обвинить в создании новатору тепличных условий.

— Я хочу, чтобы меня поддержали, — заявила Шоира. — Я сейчас как чужая.

— Что же мешает другим обслуживать больше станков?

Директор и секретарь пожали плечами.

— Чужая! Белая ворона! — стал размышлять вслух Ракитин. — Это упрек в ваш адрес, товарищи руководители. От вас зависит, чтобы новатор не чувствовал себя инородным телом. Расценки не уменьшились?

— И не уменьшатся.

— А вы разъяснили это рабочим?

— Мы это поправим! — Директор трикотажной фабрики в точности повторил интонации Тена.

— Вязальщицы могут подумать, что почин Махкамовой угрожает их завтрашним заработкам. Отсюда недалеко до эксцессов.

— Учтем и поправим! — привычно заверила Галина Дмитриевна.

— Пожалуйста, побыстрее. По сути дела, сейчас Шоира противопоставлена коллективу. На этой почве возможны конфликты. Людей надо информировать обо всем, что им интересно. Советуйтесь с ними, и вы увидите, что у Шоиры появятся последователи. В беге побеждает быстрейший, в борьбе — сильнейший. А в работе? Лучший. Идти впереди хотят многие. Так используйте это замечательное свойство человеческой души!

Он уже дал себе слово, что свои исследования начнет с этой девушки, которая, как ему показалось, умеет плыть и против течения.

Следующие два станка обслуживала Ксения Горбунова. Николай Петрович кивнул ей как старой знакомой.

Она же ответила на приветствие официально, не показывая, что знает его.

— Разрешите спросить у вас, — сказал тогда Ракитин, — хотите ли вы работать на трех, на четырех станках? Больше зарабатывать?

Ксения, боевая и громкая Ксюха-Кирюха, не оглядывавшаяся на день вчерашний и иронично спокойная к благам завтрашнего дня, вспыхнула, словно обращенные к ней слова сделали ей больно.

— Вы вот спросили об этом, а из своих хотя бы один догадался, — сказала она с горечью. — Когда бы нас почаще спрашивали, что и как, мы, рабочие, больше бы свое начальство жаловали. Брать ли мне еще станки, об этом подумать надо. Три станка мы иногда берем. Ну, заболеет кто-нибудь или отпросится. Хлопотно это, скажу вам. Четыре станка — это много, тут себя ломать надо. Тут без ног домой будешь возвращаться. Я подумаю. А вам спасибо, что интерес проявили.

— Шоира после смены бодра и свежа, — напомнила Галина Дмитриевна.

— Шоира умеет превозмочь себя. Ей нравится идти впереди всех, ничего другого ей и не надо. А мне свободное время, личная жизнь важнее. В работе я вижу только средство, чтобы все у меня было.

— Ученая ты, Ксения, а ученых переучивать ой как сложно, — сказала Галина Дмитриевна.

И не понравилось Ракитину, как она это сказала. Директор же поморщился, словно от лимона откусил. И заявил:

— Мы не позволим вам чернить нашу лучшую вязальщицу.

— Вы что-то путаете. Зачем мне чернить ее, если мы подруги? — солгала Ксения. — Но мне никто не предлагал работать на четырех станках, и я говорю об этом. Имею право. А нравится вам это или нет, ваше дело.

— Махкамовой мы тоже не предлагали рекорды ставить, она сама вызвалась. И за это ей честь и слава, — сказал директор, словно не замечая брошенного ему упрека.

Прав был директор. И в чем-то права была она, Ксения, которой не давали покоя уязвленное самолюбие и чужие лавры. И конечно же права была Шоира, которой Ксения, распоясавшись, порезала платье за ее правоту. Кто из них был прав изначальной, истинной, а кто — вторичной, вымученной, притянутой за уши правотой, понятной лишь в границах своего крошечного личного мирка?

— Бессовестная и наглая эта Горбунова, — сказал директор в кабинете секретаря парторганизации. — И глаза у нее наглые, и походка, и слова. Мы, видите ли, виноваты, что она до сих пор обслуживает две машины! Что, в ножки падать?

— А можно было бы, — сказал Николай Петрович, умеряя директорское негодование. — В смысле человеческого подхода и создания условий.

— И предложим, не сомневайтесь! Предложим все то, что есть у Шоиры, — охотно согласился директор, подлаживаясь под настроение инструктора. — Вы дали нам очень ценный совет.

Над партийными документами Ракитин просидел до ночи. Он увидел формализм, бумаготворчество. Но все это было продуктом не злого умысла, а неумения, робости перед неприукрашенной действительностью. Решения собраний, как понял Ракитин, состояли из общих фраз не случайно. Общие слова ни к чему не обязывают, и не надо давать поручения, проверять, беспокоиться. Правда, журнал критических замечаний и предложений был аккуратно заполнен. Но он-то и подвел Сычеву. По замечаниям коммунистов не делалось ничего. Шесть раз повторялась запись о том, что в швейном цехе нет питьевой воды.

— Как же вы… без воды? — спросил Николай Петрович директора, — Откуда эта байская замашка не замечать, не реагировать?

— Летом в сети падает напор.

— Так возите воду в цистерне. Поставьте аппараты для газирования, титаны, чтобы в любую минуту можно было заварить чай.

— Мы это поправим!

— Многовато у вас накопилось такого, что надо поправлять. Вода завтра же должна быть во всех цехах. Считайте это поручением горкома партии.

— Йе! И так сделаем!

Еще более поразило Ракитина то, что все швейное производство работало в одну смену. Без рубля затрат фабрика могла удвоить выпуск готовых изделий. На самой что ни есть поверхности лежал этот резерв, на бугре. Нет, руководство ему не обрадовалось, не затеребило министерство. Зачем увеличивать план, взваливать на свои плечи хлопоты по набору и обучению работниц? Кстати, коммунисты неоднократно предлагали создать вторую смену. Ну и что? Сычева скрупулезно складывала бумаги в железный ящик, опечатывала их сургучом для пущей целости и сохранности, а в движение не приводила. Директор не желал, чтобы эти бумаги вынырнули в какой-нибудь инстанции, уличая его в бездеятельности. А все то, что хотел директор, она исполняла неукоснительно.

— У нас есть выставка образцов, — мягко сказал директор, когда с делами было покончено. — Не взглянете?

В комнату образцов с Ракитиным вошел только директор. Изделия высокого качества, собранные вместе, производили впечатление. «Умеем же, умеем! — подумал Ракитин. — Откуда же берется безликий вал, заполонивший магазины? И почему в нас так сильно стремление выдать эти единственные экземпляры за массовую продукцию?»

— Как вам этот тренировочный костюмчик? Чистая шерсть, и цвет благородный! — вкрадчиво шелестел директор.

— Весьма, — согласился Николай Петрович.

— И этот свитерок как будто ничего? Гармония с цветом глаз!

— Австралийское тонкое руно, кажется?

Директор, словно продавец, ловко скатал тренировочный костюм и свитер, завернул в плотную бумагу, завязал шелковой тесемкой.

— Пожалуйста! — сказал он еще более вкрадчиво. — На здоровье, уважаемый Николай Петрович. На добрую память!

Ракитин опешил.

— Это… это вы прекратите сейчас же! — крикнул он в сильнейшем волнении.

— Что вы! От чистого это сердца! От огромного к вам уважения!

— Кончайте спектакль, — сказал Ракитин жестко. — О вашем подношении я доложу.

— А вот это ни к чему, — сказал директор, и аккуратный сверток куда-то исчез, спрятался за трикотажным изобилием. — Как знаете, я же из лучших побуждений, для взаимопонимания, для дружбы. Не оценили — что ж…

— А ничего! — с вызовом сказал Ракитин. — Ничего, любезный! Разве я похож на человека, живущего не на зарплату?

Он ушел, оставив директора в полной растерянности.

Впечатление о городе и его людях складывалось неоднородное. Был эталон, взращенный на плодотворной целинной почве, — партийная организация треста «Чиройлиерстрой». Но были и другие парторганизации, были безынициативные, беспомощные секретари. И два директора, правда, не похожие друг на друга, которых почему-то устраивала бездеятельность коммунистов. Ракитин получил любопытные факты для размышления. Напрашивались и выводы. Но с ними, он знал, лучше было не спешить.

XII

Бордовое солнце вплывало в упругую зелень и прохладу Карагачевой рощи, в ее птичье жизнерадостное многословье. Катя стирала в оцинкованном корыте, которое выпросила у Авдеевны. Ее обнаженные руки и прядь волос, спадающая на лоб, были в сверкающих пузырях мыльной пены: проза буден, непроизводительные усилия неорганизованного быта.

Натаскав в бочку воды, Николай Петрович сел к столу, на котором пофыркивал крутобокий тульский самовар. Сизый дымок смешивался с белым паром в нечто благостное и эфемерное, далеко уводящее от забот трудового дня.

— Авдеевна, как вы считаете, улучшилось ли положение замужней женщины в просвещенном двадцатом веке? — спросила Катя у хозяйки, которая не без любопытства наблюдала, как ее квартирантка осваивает древнюю, но многими позабытую профессию прачки.

— Улучшилось, и еще как! В будущем году еще улучшится. А в новой пятилетке и не спрашивай, куда придем. Мы такой шаг вперед сделаем, что и не видно будет, где прежде стояли. На этих новых высотах женщины главнее мужчин себя почувствуют и все в свои руки начнут забирать. Ты это хотела услышать? Вот тебе мой хитрый ответ на твой хитрый вопрос. Радуйся, пока муж любит-балует. Ну, а ручки в мыльной пене, так это хобби теперь называется. Душа, значит, желает.

— Желает, Авдеевна. Но Николаю моему пусть будет стыдно. Только не сочиняй, Коленька, что я сейчас похожа на Афродиту, выходящую из пены морской. Ты можешь собрать богатый материал на тему перевоспитания трудом и лишениями. «Назад от прогресса» — вот как называется твое перевоспитание.

— Вольному воля, девушка, — засмеялась Авдеевна. Поставила фарфоровый чайничек под самоварный краник. Извлекла на белый свет из замшелых семейных хранилищ банку малинового варенья. Наказала Наденьке нарвать урюка и вишни.

Тут Ксения подошла. Душ освежил ее, и пришло предвкушение чего-то хорошего, что подступило к ней вплотную, — протяни руку и возьми, не спрашивая ничьего позволения.

— Можно и мне почаевничать с добрыми людьми? — сказал она и села против Николая Петровича.

— С добрыми сама будь доброй, — посоветовала мать.

— Буду, мама. Спасибо, мама. Я со всеми сегодня добрая. — Она налила чаю матери, себе, кокетливо поухаживала за Ракитиным, положив ему на блюдечко варенья. Сказала: — Ты, Коля Петрович, такой важный ходил сегодня по нашей фабрике. Ты с начальством водишься. Большой ты, оказывается, человек. А я, темень чиройлиерская, этого сразу не приметила. Но ты извини меня за прямоту-откровенность и разреши посудачить о моем неустроенном житье-бытье. Только сначала прости, что я в вечер нашего знакомства вела себя нехорошо. Прощаешь?

— Давно простил.

— Вот это по-мужски. На таких, как я, разве обижаются?

— Заговариваешься! — сказала Авдеевна.

— А ты, маманя, не веди себя невежливо, не встревай во взрослый разговор. Лучше пойди погляди, как там отец наш дремлет, мух от него отгони.

— Эх, ты… доченька! — выдохнула Авдеевна, тяжело поднялась со стула и пошла. У нее была утиная походка.

— Сколько можно воспитывать меня, на путь истинный наставлять? Не девочка, все познала. Ну, одна я сейчас. Но зачем же за это меня по голове бить? Жизнь свое наказание мне положила. Зачем же к нему от щедрот материнских добавлять?

— Вы несправедливы.

— Въелось в тебя это «вы» и «вы». Сказала: не выкай! Меня всегда ранит это слово. Оно возводит барьер, за который ни-ни.

— Извини.

— Ладно. Только ты меня этим своим «вы» больше не шпыняй. Директору говори «вы», он при исполнении. У него от твоего «вы» чувство собственного достоинства, как зоб, растет. Знаешь, у нас его Инжирчиком величают. Девочки наши так прозвали его.

— Серьезно?

— Нет, фантазирую я, и меня заносит. Но я не об Инжирчике пришла с тобой разговоры разговаривать, интимными подробностями его жизни развлекать. Ты увидел во мне человека, который не хуже других. И я благодарна тебе за это. Я не лишена чувства признательности. Инжирчик потом нахамил мне, но он не злой. Просто он Шоиру никак не обкатает, и это его бесит. Шоиру ему подавай! А она фрукт. Она девушкой хочет замуж выйти.

— Но разве это плохо? — улыбнулся Ракитин. — Вот ты пошла бы к этому Инжирчику?

— Я? Ну, один раз. Из любопытства. Только не он мной, а я бы им помыкала. Но это все туман и пустота. Это внимания твоего не стоит. Помнишь, ты говорил, что собираешься расспрашивать людей об их нуждах, что тебе это на многое глаза открывает. Расспроси меня!

Он отхлебнул из пиалы терпкого, густого чая. Посмаковал его. Попробовал варенья. Сказал негромко, доверительно:

— Изволь. Устроим вечер вопросов и ответов. Я не трепло и ничего не передам в эфир. Система моя проста. Есть ты, твой мир. Я должен говорить с тобой о том, что тебе интересно. Перенестись в твой мир, поставить себя на твое место и, если это возможно, помочь в твоих начинаниях. Разве ты не хочешь стать лучше?

— Что ж… не возражаю, — сказала Ксения, — Не подумай только, что я день и ночь мечтаю об этом. Я сложившийся человек, и не легко сделать меня лучше. Твои героические усилия могут не увенчаться… Как низко я тогда паду в твоих глазах?

— Ты не падешь и не вознесешься, а останешься такой, какая есть. И в твою душу я не попрусь напролом. Рассказывай!

— Это скучно, наверное. Никаких высот я не покорила. Я и не забиваю этим себе голову. Живу, как умею. Обыкновенная я, понимаешь? Самая из самых. Училась без усердия. И это никого не печалило, кроме мамани, которая какое-то время мечтала о высшем образовании для меня. Могла ли бы я учиться хорошо? Могла бы. Но подруги особенно себя не утруждали, ведь рабочий зарабатывает больше, чем инженер, а отвечает только за себя.

— Что же теперь ты говоришь об этом так, словно передумала? Не обокрала ли ты себя?

— Разве можно измерить то, что утрачено навсегда? Что не сбылось? Профтехучилище дало мне специальность маляра и научило пускать в ход локти. Замужество наградило Надькой и горьким чувством обиды. Ну, было несколько хороших месяцев, вот и все, что я могу сказать о своем замужестве. Водка замутила мужу разум, и одиночество показалось мне избавлением. Я, что ли, мечтала стать матерью-одиночкой? Жизнь так распорядилась. И если ты желаешь знать, что больше всего меня не устраивает, что делает меня ущербной, злой, а то и бессердечной, так знай: одиночество. Так что же, мне всю жизнь теперь ловить крохи, сметаемые с чужих столов?

— Ты не пробовала глубже в себе разобраться? Не провела линию от той легкости восприятия жизни, которая пришла к тебе в юности, к тому, что ты не боролась за своего мужа, не лечила его и рассталась с ним без большой печали?

— Ты прав, я многое делала не так. Мне ведь никто не подсказал, что алкоголиков лечат.

— Вышла бы замуж снова.

— Легко сказать! А хоть один потом ухаживал за мной с серьезными намерениями? Были моменты… после которых не знаешь, куда себя деть, как отмыться. Ну, ты это представляешь: расторопные подружки, теплые компашки, никто никому ничего не должен. Мужьями в таких компаниях почему-то не обзаводятся. Маманя меня вразумляла. У тебя, говорит, два пути: пойти по рукам или одуматься. Я вроде бы одумалась, но счастливее не стала. Я ничего лишнего о себе не сообщила, дорогой Коля Петрович?

— Пока нет, — улыбнулся Ракитин, давая понять, что рад ее откровенности. — Как ты расцениваешь свое положение в родительском доме? Не лучше ли тебе жить отдельно?

— Здесь надежнее. Отец у меня говорун непутевый и бормотушник. А маманю я уважаю. Она, может быть, еще несчастнее, чем я, но виду не показывает. Без меня и Надьки она сникнет. Если ей ни о ком не заботиться, зачем тогда она? Вот я и ответила тебе на вопрос, зачем жить отдельно? Живи я одна, каждый хмырек, у которого кровь взыграла, начнет в сокроватники набиваться. Нет, здесь мне удобнее себя в строгости держать.

— В строгости? — переспросил Николай Петрович.

— Ну, не надо, не надо, придира ты эдакий!

— Ты почему перевелась из маляров в вязальщицы?

— Пили мы там. Шабашки подворачивались богатые, деньги имела. Потом увидела, что привыкаю к спиртному. Тут и маманя со своими поучениями. Я и ушла, отпуска одного лишилась.

— На работе ты сейчас как все?

— Как все. Выделяться не привыкла. Когда ты на виду, все усложняется. И того не делай, и этого не моги. О себе начинаешь думать в третьем лице. Разве это житуха?

— С цеховым начальством лад и взаимопонимание?

— Я делаю то, что мне положено, они — что им.

— Значит, претензий к руководству нет?

— Опасно копить претензии к руководству. Я лучше воздержусь.

— Мастер подготовит для тебя третий станок?

— Вот ты о чем! Хоть завтра. Во вторую смену половина станков стоит. А швейникам вообще лафа: одна смена.

— Так возьмешь еще один станок?

— Пусть меня попросят. Ни в друзья-приятели, ни в последователи патриотических починов еще не набивалась.

— Ксения! Поимей гражданскую совесть. Ты снисходишь, а тут не об одолжении речь.

— Ты прав, я бываю нетактична.

— И непрактична! Ты будешь на хорошем счету и выиграешь в заработке.

— Я поняла. Я сама должна заявить, что беру три станка.

— Лучше четыре. Ты не хуже Шоиры.

— Наверное, хуже, Коля Петрович. Не она мне, а я ей гадость сделала. Один раз мне даже стыдно стало. Сейчас мне не стыдно, но проделать это снова — брр…

— Уж больно странно выразила ты свою неприязнь. Это, знаешь ли, недостойный прием. Недозволенный!

— Ты так считаешь? Конечно, ты старше меня и больше повидал.

— Прибавь: «И директор с тобой за руку здоровался». В чем, по-твоему, Шоира другая?

— О! Она у нас одна такая. Явление в среде рабочего класса! Она, понимаешь, хочет быть первой. Жаждет прямо. Это ее цель, а других целей нет, она не разбрасывается. Она отцу три года назад заявила: «Отпусти ты меня на фабрику, я Героем Социалистического Труда стану, тебя, семью прославлю». Представляешь? Никому в голову не придет такое, а ей пришло. И, думаешь, она не добьется своего? Завтра же добьется. Сейчас она идет на работу и говорит своему портрету на Аллее передовиков: «Здравствуй, Шоира! Мы с тобой своего добьемся». Кстати, уже в партии. Я была на собрании, когда ее принимали. Коммунизм, заявляет, хочу строить коммунистом. С ней не соскучишься. И ведь не вредная. Ох, и серчала я на нее за эту идейность! А сейчас призадумалась. Разъясни, что это, голый карьеризм или здоровый патриотизм?

— Давай вместе посмотрим. Тебе ее старание вредит?

— Нет, конечно.

— А другим?

— Никому. Расцепки-то прежние.

— А польза есть? Фабрика, все мы выиграли или проиграли?

— Польза… Вон ты как это поворачиваешь! Четыре станка в одних руках — это как бы работником больше. В списках его нет, учить-воспитывать не надо, а на самом деле он есть.

— Вот ты и ответила на свой вопрос. Когда человек работает за двоих, от этого всем польза.

— Ксения, возьми, возьми четыре станка, Ракитин плохого тебе не посоветует! — Катя устало опустилась на табуретку, налила себе чаю и теперь немигающе смотрела в строгие, широко расставленные глаза вязальщицы. — Все, что может Шоира, можешь и ты. Я кое-что понимаю в людях: у тебя получится.

— А в Шоире что-то есть! — воскликнул Николай Петрович. — Я, например, не помню, чтобы мои школьные товарищи настраивали себя на трудовые рекорды.

— И я с этим сталкиваюсь впервые, — заметила Катя.

— Слава мне ни к чему! — Теперь в голосе Ксении звучал вызов.

— А что ты о ней знаешь? Многим из тех, кого однажды коснулись ее сверкающие лучи, потом всю жизнь зябко.

— По правде, высокий заработок меня привлекает больше. Я маг японский куплю. Потом, чего я ни добьюсь, я буду только последовательницей Шоиры. — Вызов погас, она улыбнулась как-то виновато, потерянно. — Замуж бы мне. За хорошего человека. Я бы ему все-все делала. Но это уже из другой песни, так, Коля Петрович? Размечталась баба, уйми ты ее! Не бойся, сама уймусь. Итак, в передовики ты меня выдвинул. Что еще входит в твою задачу?

— Инжирчика ты не жалуешь?

— Упаси меня бог!

— А секретаря партийной организации товарища Сычеву?

— Тоже.

— По какой такой причине ты им в уважении отказываешь?

— Они дело свое не любят. Они себя любят.

— Теперь расскажи, что ты видишь в магазине, в поликлинике?

— Минуточку. Ты хочешь с моей помощью составить мнение о наших продавцах, врачах? Давай! У нас рядом гастроном и универмаг. Порядки там одинаковые: дефицит на прилавок не попадает. Родня у продавцов, знакомые. Но есть и постоянная клиентура, которая щедро кидает сверх цены. При мне никого не схватили за руку. Обувь, одежда, словом, все, что поприличнее, выплывает на толкучке. Спекулянт сейчас свой налог с нас взимает, как главный распорядитель дефицита. В аптеках тоже научились говорить: «Нет». А на толкучке этого «нет» полным-полно. Плати и бери. Лозунг я заучила: «Человек человеку друг, товарищ и брат». А толкучка дает действительности свое толкование, в котором слова о друзьях-товарищах отсутствуют.

— Смотри! И в Чиройлиере плох контроль. Обсчитывают ли в магазинах?

— Зачем? Грубо это. Зато невнимания сколько угодно! Продавец в упор не замечает. Спасибо, мол, что ты пришла, но лучше было бы, если бы не приходила! Что ж, магазины у нас с тобой общие, насмотришься.

— Лечащим врачом ты довольна?

— Терапевтом, что ли? Так я не болею. Вот слесарю-гинекологу за услуги дважды по четвертачку вручала. Такой порядочек, а наша доля следовать ему да помалкивать.

— Как фамилия гинеколога?

— Андрей Климентьевич они. Очки, усы, лапы красные. Дело знает.

— Запомню Климентьевича.

— Чур, вне связи со мной!

— Транспорт как работает?

— Тут тоже есть на что посмотреть. Зайцем у нас не проедешь, кондукторы тренированные. Сделают план и на себя работают. По полбилета отрывают или отбирают билеты на выходе и снова продают.

— За дочкой в детском саду как смотрят?

— И тут есть свой тонкий расчет. Подношу духи-конфеты, не простужается Наденька. Перестаю внимание оказывать — обязательно хворь напустят на ребенка. Хочешь, при тебе опыт проведу? Отнесу что положено, здорова будет Надька, сэкономлю на внимании — затемпературит. Система отказов — сбоев не дает. Заартачусь, выступать начну — так культурно приструнят, что себя же свиньей неблагодарной почувствуешь. «Что вы хотите, у вас такой ослабленный ребенок!»

— Разве в Чиройлиере не борются со всем этим?

— Как не борются? Все лучше стало, пристойнее. Продавцы не хамят. В аптеке вежливо разъясняют, что выписанное мне лекарство второй месяц не поступало. А липнет к длинным рукам почти столько же.

— О милиции какие отзывы?

— Если в общем брать, милиция уважение к себе восстановила.

— Кто, по-твоему, рядом с тобой живет не по средствам? Или тебя это не касается?

— Коля Петрович, я не ребенок и понимаю, что это на мои средства живут не по средствам. Есть и в нашем городе особнячки, в которых впору детские сады размещать. Но сегодня их владельцы — уважаемые люди. А задай вопрос: «На какие средства все это приобретено-понастроено?» И ты поставишь их в тупик. Посмотри на хоромы нашего директора, на то, как он отдыхает-развлекается. Много разного говорят о директоре завода железобетонных изделий. Где правда, где навет, не знаю, а тебе знать надо. Наш женский лекарь Андрей Климентьевич тоже не в шалашике обитает и не пешком ходит. О! Ты сможешь увидеть прелюбопытные вещи, если не послушаешь совета не лезть, куда не просят. А такой совет ты получишь, будь спокоен!

XIII

Николай Петрович волновался, словно шел на свидание. Чувство приподнятости делало тело невесомым. Возникало ощущение парения над землей, широко распластанных крыльев, полной подвластности пространства.

У глыбообразного здания общежития трикотажной фабрики стояли парни, поджидавшие своих подруг. Сверху, из распахнутых окон, лилась музыка. Вдруг запела женщина, словно руку протянула из дали несусветной. У нее был проникновенный голос Нани Брегвадзе. «Мне надо знать, что я еще любима, и ты мне в этом просто помоги». Да, человека окружают простые вещи, и желания его тоже просты и естественны. И ему хорошо до той поры, пока он не начнет стесняться своих желаний, простых и естественных. Пока он сам не усложнит все беспредельно, не попытается в сумасшедшем, необъяснимом порыве соединить несоединимое и объять необъятное.

Шоира ждала его в сумрачном вестибюле. На него были устремлены черные миндалевидные глаза, яркие на смуглом лице. Плотные, уложенные кругом косы венчала щегольская тюбетейка, которую бухарские золотошвеи украсили орнаментом, не поддающимся разгадке. Светло-сиреневая блузка, фирменные джинсы, лаковые босоножки создавали причудливое сочетание туалета европейского и азиатского. Самым странным было то, что из всей этой дисгармонии проглядывала гармония. И Ракитин подумал, что Инжирчик положил на нее глаз не случайно, что вся она — радостный, громкий всплеск красоты. Он сказал:

— Вы чудо, Шоира, и я завидую вашему жениху.

— Спасибо, — поблагодарила девушка, — но не надо комплиментов.

— Я искренен.

— Мой жених тоже был искренен, когда заявил, что я ему не нужна, что он не возьмет в жены женщину, которая выступает на собраниях, сидит в президиумах. Стоило телевидению показать меня людям — я стала ему не нужна. А мы вместе росли, учились в одной школе. Разве я стала общей от того, что люблю общественную работу?

— Глубоко вам сочувствую, — сказал Николай Петрович. — Но позвольте, как же это? Ведь он не темный человек.

— Нет, темный! Раз своего мнения не имеет, — сказала Шоира. — Ему внушили, что женщина, которая у всех на виду, не может быть хорошей женой. И он согласился: не может.

Чем дольше он смотрел на Шоиру, тем красивее она казалась. В комнате, куда ввела его девушка, стояла всего одна кровать.

— Вам повезло, — объявил он. — Вы просто не знаете, как вам повезло. И долго продлится это везение?

— Долго.

— Я ненавижу общежития. Невозможность остаться наедине с собой травмирует душу. На работе — люди, в комнате вместе с тобой — люди, вся жизнь на людях, и весь ты на людях. Я бы кельи строил, но на одного человека.

— Мне пошли навстречу, — сказала Шоира. — Я сейчас сильно устаю.

— Администрация сама предложила отдельную комнату?

— Я попросила.

— А я неосторожно подумал, что ваша администрация умеет поощрять передовиков по своей инициативе. Что ж, теперь у вас хорошие условия для отдыха и работы над собой. Рад за вас. Внимание, слава — груз не легкий?

— В детстве так хотелось прославиться. Воображала: буду ученой, буду поэтессой. Буду удивлять людей. Хорошо мне мечталось. Какие только роли я не перебрала! И во всех покоряла высоты, другим недоступные. Потом увидела, что природа дала мне один талант — умение работать. Вот я и работаю. Слава пока чаще радует меня, чем раздражает, и с нею лучше, чем без нее.

— Ее лучи согревают?

— Меня — да. Но сомневаюсь, чтобы кому-нибудь они были неприятны. Человек не вступает в сознательную жизнь без мечты об успехе.

— Когда вы поняли, что слава и рабочая профессия соединимы?

— К счастью, рано. В школе. Не ученая, не поэтесса — тогда кто же? Я умела работать и могла рассчитывать на настойчивость и упорство. Знаете, где я росла? В колхозе. После войны колхоз бедствовал, потом встал на ноги. Старшие сестры еще передавали одежду и обувь по эстафете, а я росла в достатке. Вот я и похвалилась тем, в чем нет моей заслуги. Но что это я хвастаюсь, что выросла в колхозе, а традиции наши нарушаю? Чаю не предлагаю, фрукты?

Николай Петрович запротестовал, зажестикулировал. Не тут-то было. Мягко, но непреклонно Шоира отстранила его руку, и коридор поглотил ее. Он еще раз оглядел временное, конечно, но все же уютное жилище. В комнате смешались культуры национальная и европейская. Хивинский ковер радовал сочностью бордовых, синих, зеленых, желтых тонов, Алла Пугачева бросала с фотографии в затемненное пространство свои яростные куплеты, доводящие до умопомрачения почитателей и почитательниц ее таланта. Но были еще четыре книжные полки, которые умилили его. Две заполняли журналы «Новый мир» и «Шарк Юлдузи» («Звезда Востока»), две — художественная литература, приобретенная на талоны за макулатуру. Были и безликие вещи — казенный гардероб с лоснящимися плоскостями, миниатюрный столик, который сложно было сервировать даже на двоих, и стулья настолько ширпотребовские, что любая строгая хозяйка собственноручно снесла бы их на свалку. Но ковер смотрелся. И вдохновенная Пугачева смотрелась: воздух вот-вот взорвется аплодисментами.

Вплыл поднос, и вошла Шоира.

— Вы трогательная хозяйка, — поблагодарил Ракитин.

— Опять?

Над пиалами с чаем заклубился ароматный пар.

— Вы любите читать? — спросил он.

— Очень. Книги дали мне не меньше, чем родители и школа. У меня обязательно будет своя библиотека. Книги укрепляют в человеке чувство собственного достоинства. Не замечали?

— Вы наблюдательны. Ковер — подарок отца?

— Память о родительском доме. Знаете, как тяжело было уехать? Родные стены как бы сопровождают меня. Оберегают, хранят. Отчего так? Оттого, что там отец и мать, которые меня любят? Им ничего от меня не надо, только, чтобы мне было хорошо, чтобы жизнь не обижала меня, а легко вела по своим просторам и чтобы люди меня уважали. У самого нашего дома было хлопковое поле. В октябре оно как белое море. У меня шестеро сестер и братьев. Это издали кажется, что многодетная семья заставляет женщину непосильно трудиться, а мужчину везде искать приработок. Я сама из такой семьи и берусь доказать кому угодно: мои родители счастливые люди. Старший нянчит младшего, все помогают матери. У нас никто не вырос белоручкой.

— Многодетной семье — слава! — воскликнул Николай Петрович.

— Вы напрасно иронизируете. Из малодетных семей и от матерей-одиночек в жизнь приходят эгоисты. Я же с детства все делала сама. Задачи сама решала, а не получалось — не списывала никогда. Учителя и ругали, и хвалили за это. Училась ровно, а по русскому языку шла лучше всех. Учительница у нас ленинградка была, добрая. Она любила нас, а мы — ее. Русский язык с чем сравнить можно? С окном в большой мир. Я выучилась говорить без акцента. И почувствовала себя гражданкой страны. Когда настало время выбрать, кем быть, решила: буду рабочей, и мною будут гордиться!

— И это было сильнее желания получить высшее образование?

— Я знала, от чего отказывалась. Но видела и то, что приобретала. Труднее всего было убедить отца. Он расстроился. «Учись дальше, — просил он, — мы не позволим тебе нуждаться». Он, глава семьи, не приказывал, а просил, почти заискивал. Я чувствовала, что делаю ему больно. Я дала слово, что на фабрике меня будут уважать. Он смягчился, я поехала. У меня самые новые машины, а профессия древняя. Нам говорили, что древнее только умение добывать огонь, разводить животных и выращивать хлеб.

«Какая яркая девочка! — подумал Николай Петрович. — Более развита, чем многие девчата, которые получили дипломы вместе со мной».

— Вы обещали отцу, что непременно окажетесь в числе лучших, и сдержали слово. Как вы научились выполнять обещанное?

— Я просто брала пример с родителей. Они никогда не перекладывали свои заботы на чужие плечи.

— Всем ли по нраву ваша добросовестность? Она никого не раздражает, не злит?

Глаза Шоиры заблестели по-другому, и Ракитин отметил готовность стоять на своем, дать отпор. Ее беспокоило противодействие анонимное, исподтишка.

— Вязальщицы полагали, что будут снижены расценки, — сказала она.

— У вязальщиц есть фамилии.

— Они упрекнули меня в честолюбии. А одна ударила из-за угла — порезала платье в шкафчике. Смена кончилась, а переодеться не во что. Пошла в халатике. Но не разревелась. Кто прав, я или эта завистница? А правые не плачут, они добиваются своего. Я знаю, что делать. Надо убедить девчат, что я не для одной себя стараюсь.

— Во-во! Откровенный разговор погасит искры враждебности. Вы — лучшая в своей профессии, вам и задавать тон. Кстати, вас премировали за победы на конкурсах мастерства?

— Меня просто задарили. Именные часы, путевка в Пицунду. Кавказ, море, сосны, все такое неожиданное. Я и задумалась. Кто я? Рабочая, каких миллионы. Если хотите, живое продолжение машины. Я и на такое определение согласна, оно не хуже других. Но страна заботится обо мне, рабочей. Значит, не пустые слова о том, что я хозяйка всему, что вокруг меня. Ну, а звание хозяйки к чему-то обязывает, правда? Вы можете мне не поверить, но я думала об этом среди курортной роскоши. Вот откуда мои четыре станка. А мне за них, за то, что высоко взошла, платье — в лоскутки! Не высовывайся! Были бы наши партийцы на высоте, разве случилось бы такое? Да они должны не глаза на меня пялить, на диковинку кишлачную, а засучить рукава и встать за меня стеной. Но нашей Галине Дмитриевне ничего не надо.

«В этом суть, с этого надо начинать», — сделал зарубку в памяти Ракитин. А Шоире сказал:

— Пицунда! Возвышенное состояние души, красоты, соблазны. Странно, что грузины не умыкнули вас.

— Они — кавалеры одного дня, я же ценю в людях постоянство. Вы сами знаете, как называют женщину, которая не отличается постоянством.

Их взгляды встретились, и он подумал, что для нее, наверное, не существует запретных тем.

— Почему бы не собрать всех ваших вязальщиц в одну бригаду? — предложил он. — Работайте себе на единый наряд, ведите общее хозяйство.

— Вы повторили мою мысль. Я это предлагала. Мне заявили: рано, не опережай события, тебе и так больше всех надо, ты как бельмо на глазу, это может плохо кончиться. Столько всего накидали в мою корзинку, и все черное.

— Плохо, когда каждый за себя.

— Еще как плохо! Я от этого места себе не нахожу. Может быть, я виновата, раз меня свои же сторонятся? Но ведь права! Права и стою на своем, а на глазах слезы.

— А что же директор?

— А ничего директор. Обязан, да не помог. Вы знаете, какой он? — Шоира покраснела и отвернулась. Словно спохватилась, а надо ли посвящать чужого, в сущности, человека в дела, касавшиеся ее, и только ее. Потом решилась, и запретных тем для нее более не существовало. — Он мне не за работу, совсем не за работу орден посулил! Хочешь, говорит, к правительственной награде представлю! И улыбается, и придвигается ко мне, и руки свои изнеженные протягивает. И такого человека поставили руководить большим женским коллективом. А за какие заслуги? У него только одна заслуга. Та, что он сын заместителя министра и друг Тимура Акилова. Почему одного этого достаточно для назначения на высокий пост? Он не хозяин, не человек дела. У него «да» и «нет» одного цвета.

— Инжирчик, ручки изнеженные… «Да» и «нет» одного цвета! Здорово вы его!

— Кто открыл вам, что мы зовем Валиева Инжирчиком?

— Ваши девчата, кто же еще?

— Вообще это я отказываюсь понимать. Человек лишен данных, чтобы руководить, а — директор. За что нам наказание такое? Нам бы сейчас скорость приличную набрать. С хорошим директором мы знаете как могли бы работать?

— Спасибо, Шоира.

«А Инжирчик — психолог, — сделал Ракитин маленькое открытие. — Надо же: орденом соблазняет! Не боится. Ни мамы не боится, ни папы, ни чужого дяди. И потому не боится, что не драли его еще ремнем, не учили уму-разуму. Вседозволенность — что это, раскованность духа или втаптывание ближнего в грязь? Поистине шкала человеческих качеств бесконечна. Вот высота человеческого духа — бесконечность со знаком «плюс». Вот бездны порока — бесконечность со знаком «минус». А промежуток между двумя бесконечностями заполняем мы, простые смертные с простыми своими заботами. В состоянии ли мы раздвинуть пространство со знаком «плюс» и сократить пространство со знаком «минус»? А разве нет? Кто сказал, что градация незыблема?»

Ситуация складывалась не из гладких. Было яснее ясного, что Валиев не соответствует занимаемой должности. Но на докладную могли косо посмотреть. Прытка, прытка залетная пташка, умы-бороды-хвосты нужным людям защемляет, высокую свою порядочность выпячивает! «Будут синяки, — подумал он. — И пусть! Позорны они, что ли? Можно не давать им заживать, чтобы дольше ими гордиться».

— Знаете, сколько колхозных девчат я сюда привела? — вдруг сказала Шоира. — Шестерых одноклассниц, семнадцать односельчан. Думаете, это уважение ко мне? Это тяга к самостоятельности. А не так давно мы и не помышляли о жизни вне родного кишлака. Теперь этого уже нет. Пусть сама я недалеко ушла от родного дома. Другие пойдут дальше. Увидите, скоро страна узнает сыновей и дочерей моего народа не как продавцов фруктов на ее базарах, а как рабочих и инженеров на ее заводах.

— Вы, Шоира, пропагандист! Вам к людям идти надо, убеждать их.

— Я пойду! Дайте только повзрослеть. На девочку все знаете как смотрят?

— Догадываюсь. В связи с этим и у меня к вам деликатный вопрос: что плохого увидел ваш жених в том, что вы стали передовиком труда? Почему это его так покоробило. Я бы не стал проявлять любопытства, если бы это был единственный случай. Но я проследил судьбу многих женщин-узбечек, которые остались одинокими потому, что посвятили себя общественной работе.

Шоира порывисто встала, сняла шитую золотом тюбетейку с пышных кос, поддела под нее указательный палец, стала быстро вращать. Остановила резким прикосновением ладони. Снова завращала. Желтый светящийся круг золотого шитья заполыхал искрами. Положила головной убор на подоконник. Заходила по комнате, нервно теребя ладонью ладонь. Свет лампы то выхватывал ее разгоряченное лицо, то оно погружалось в тень. Смятение, вопросы и ответы самой себе возбудили ее чрезвычайно.

— Вам тяжело? Не отвечайте.

— Весь сегодняшний разговор не из легких. Со мной еще никто так не разговаривал, и я ни с кем не была так откровенна. Наверное, у каждого народа есть черты, которые его возвышают. И есть черты, которые привязывают его к прошлому, мешают перенимать то лучшее, что рождается в иной среде. Мой народ трудолюбив, добр и приветлив. Гость несет в дом радость общения, и его встречают как друга. Мой народ уважает мудрость отцов, традиции. Они во многом определяют отношения между людьми и отношения в семье. Мужчина — глава семьи. Так было, значит, так надо. И если женщина будет стоять в обществе выше мужчины, мужчине, который заранее смотрит на себя как на главу дома, рядом с ней будет неуютно. А кто же хочет для себя неуюта? Я думала об этом. Мне, конечно, трудно будет выйти замуж.

— Отсюда вывод не очень-то радостный: общественная работа резко уменьшает шансы девушки-узбечки на счастливую семейную жизнь.

— Пережить это гораздо труднее, чем потерю платья. Но я готова! Я люблю доказывать, настаивать на своем.

— Вы назвали сильные стороны своего народа. А каковы слабые?

— Не вгоняйте меня в краску.

— Русский размах без деловитости тоже не сослужил нам доброй службы. А наше «авось»? Наше прекраснодушие? Они собрали и продолжают собирать такую дань, которую и в рубли уже не переведешь. Хотите, я вам помогу, перекину наводящий мосток. Кто-то сказал, что жизнь на Востоке состоит из проявления уважения и восприятия уважения. Большим и маленьким начальникам здесь по традиции перепадает столько уважения, что для демократии остается совсем мало места.

— Вы это серьезно?

— Ну, не совсем. Но намек в моих словах весьма прозрачный.

— Мы, узбеки, часто ставим знак равенства между властью и вседозволенностью. Отсюда добровольная пассивность подчиненного. Раз вы начальник, вы приказываете, я исполняю, советов вам не даю. Ну, а если я начальник, я командую, и ваши советы мне ни к чему.

— Это ваш директор виноват в том, что вы так думаете. Но это не всегда верно.

— Не всегда, но часто.

— Я знаю прекрасных руководителей узбеков, которые уважают чужое мнение.

— Можно подумать, что вам известны одни эти примеры. Мой вывод не скоропалителен. Мы высоко ставим личное благополучие, благополучие семьи, и ниже — процветание общества. Сколько наших мужчин стремится в сферу обслуживания и за километр обходит завод, стройку! Их не пугает конвейер или башенный кран. Их привлекает возможность что-то иметь сверх заработка. А торговля, мастерские бытового обслуживания позволяют это. Разве это хорошо?

— Ваша убежденность горячая, об нее обжечься можно. Понимаю вашего жениха, который самоустранился. Он получал ожоги. Может быть, он и сейчас дует на больные места.

— Оставим это, пожалуйста!

— Скажите, Шоира, с чего бы вы начали, если бы вас избрали секретарем партийной организации?

— Я бы… разве это возможно?

— В принципе — да, — сказал Николай Петрович.

— Я бы к каждому коммунисту подошла, спросила, что нужно сделать, чтобы на фабрике был порядок.

— Ну, а если директору все это лишние хлопоты и порча крови?

— У меня он ничего не отменил бы. У меня он забегал бы.

— Рядом с вами вязальщица одна работает, Ксения Горбунова. Ее семья времяночку нам сдала. Как вы относитесь к ней? — спросил он после паузы.

— А-а! Мать-одиночка. Иной раз прикусит губу и готова одна против всех стоять. Цели перед ней не поставили.

— А вы поставьте.

— Что ж… если по-доброму… если не приказывать, не пригибать к земле!

— Договорились. Что вы делаете, когда с вами поступают нечестно?

— Как — нечестно?

— Возьмем самое привычное: обсчет в магазине.

— Я требую.

— И помогает?

— Еще как.

— Нужна ли вам помощь?

— Я привыкла сама. Возникнет нужда, я и к вам обращусь, не постесняюсь. Вообще-то я стеснительная, но приказываю себе, и застенчивость отступает и не мешает. Я так научилась управлять собой, что даже горжусь этим. Надо — улыбаюсь, надо — выступаю, надо — возвышаю голос. Умею, как заявил один интеллигент, держать вилку в левой руке, а нож — в правой.

— Вопрос последний, и я кончаю вас истязать. Ваша завтрашняя цель?

— Я стану Героем Социалистического Труда, — сказала она без пафоса, словно речь шла об обыденном. — Я давно настроила себя на это.

Кажется, она подтрунивала над ним. Но в чем-то второстепенном подтрунивала, не в главном. Может быть, над недогадливостью его. Он погрузился в агатовую глубину ее глаз. Теперь в них была спокойная уверенность в себе, и ничего кроме. Она рано уяснила, что живет в век максимальных программ, и выбрала себе одну из них. Скорость обернулась теплым ветром в лицо. Началась гонка. И захватила, и потребовала следующей, более высокой передачи, а потом еще более высокой. Пространство дороги постепенно освобождалось от соперниц. Она стоически сжимала губы. Наверное, это и было счастье.

XIV

Я ушел из Катиного дома, чтобы не быть больше с Катей. Это сделало день преотвратным. Тяжесть вины была такой, что я переставал чувствовать себя человеком. Но и этот день, как и другие, был прожит мною. И отказаться от него я уже не мог. Хотел бы, да не дано этого, как не дано брать назад свои поступки, словно ходы в шахматной партии. Отправив Раю домой, я вернулся в институт. Поздоровался с вахтером.

— Извините, Николай Петрович, — обратился ко мне седовласый ветеран войны, — извините, но разрешите сказать вам, что у вас хорошая жена.

— Я знаю это, — сказал я и взглядом дал понять, что не хотел бы продолжения разговора.

Кабинет не спас меня от людей и проблем. Пришла Катя.

— Почему ты без меня? — спросила она.

И осеклась, и замерла, ловя воздух побелевшими губами. Я смотрел мимо нее. Ничего не надо было объяснять. Состояние полнейшей опустошенности, полнейшей выжатости владело мною.

— Мы страдаем, — сказала Катя, обретя дар речи. — Мы попали в иное измерение. Только через все это надо было пройти вчера. Ты меня понял?

Теперь ей было так же тяжело, как мне. Я видел грозные признаки пробуждающегося вулкана. Но остался спокоен. Ее щеки вспыхнули, меня обдало жаром. Она вышла, ничего не прибавив к сказанному. Ей было жалко только одного человека — своего отца.

То один, то другой сотрудник вдруг врывался ко мне, доверительно заглядывал в глаза и, понизив голос до шепота, учил меня жить:

— Послушай, ты уже не мальчик… Все мы не всегда просыпаемся в своих постелях — ну и что? Семья незыблема. Исходи из этого, и у тебя будут женщины и не будет проблем.

Все уже всё знали и сгорали от любопытства. Сочувствие сменялось состраданием, сострадание — показным желанием помочь. Все, оказывается, прекрасно знали, как мне надлежит поступать. Я выслушивал, кивал, жал руки. Я становился участником спектакля «Спасение Николая Ракитина». Наиболее искренне и горячо наставляли меня на праведный путь люди, ни во что не ставившие супружескую верность, считавшие ее атавизмом. Чем меньше они чтили постоянство, тем бранчливее выговаривали мне. Вначале мне было безразлично. Слова обтекали меня, как горный поток обтекает гранитный валун. Но настал момент, когда я почувствовал, что зажат в мертвые тиски. Обстоятельства становились сильнее, начинали повелевать. И открылось решение, ростки которого давно не давали мне покоя. Надо уволиться и уехать. И в небольшом интернациональном городке провести свой эксперимент. Раю пугали перемены такого рода, она этого не понимала. Как можно желать чего-то еще, если у тебя хорошая работа, если тебя уважают? Я уеду, страсти поулягутся, новая работа закружит меня. И когда я вернусь, никто не вспомнит, чем был вызван мой отъезд. Я собирался уехать один. И громко звучавшие во мне слова Кати: «Пострадавшей стороной буду я, я одна» — не прибавляли новой боли к той, которая уже была.

В полдень необоримая сила вытолкнула меня из институтских стен. Я шел к двери сквозь вопрошающий взгляд широко раскрытых, изумленных Катиных глаз. Примчался домой, увидел Раю, и в душу закралось сомнение. Обыденность, обыденность до конца дней моих ждала меня. На расстоянии Рая выглядела мученицей, вблизи — нет. Рядом с Раей мучеником был я. Неуют исходил от всего, что долгие годы было моим домом. Стало жалко Катю. Но решение было принято. Даша, огонек рукотворный и дочь моя, должна быть со мной. Рае казалось, что все обошлось, и она тихо радовалась поражению грозной соперницы. Но в моем присутствии надевала маску оскорбленной добродетели. Опять возвращалось рабство обыденности. Возможны отдельные проблески, но избавления уже не будет. Эта женщина ничего не простит, прежде она не прощала совершенно ничтожных провинностей. Даже вздорных подозрений своих не прощала. Она будет пилить меня, пока не распилит пополам. Я буду искупать вину, она же не извлечет для себя урока.

Я пошел к матери, она жила в соседнем доме, и написал Кате, что должен уехать. Если я не смогу без нее, я ее позову. Пусть время все проверит. Детский лепет вылился на бумагу. Я увидел, что не написал ни одного честного слова. «Я позову тебя!» — приписал я в конце. И попросил мать отнести. Мать говорила с Катей рассудительно, исходя из своего жизненного опыта. Потом она сказала, что Катя держалась с большим достоинством, и передала ответ. Катя писала, что я волен поступать как знаю, она же любит меня и верит, что мы будем вместе. Мы будем вместе, потому что созданы друг для друга, и если я этого еще не понял, то скоро пойму. Я удивился ее выдержке и фанатизму, имевшему под собой столь зыбкое основание. Сам я считал, что все кончилось. Все хорошее кончается быстро, только серость преследует нас по пятам, навязывая себя в вечные спутники. Я стал думать, в какой из маленьких городов поехать. Договорился об увольнении, много чего выслушал, но не возразил ничего. Дальняя дорога стала явью. Поезд и автобус были одинаково удобны. Оставалось, как и положено, присесть, чтобы все получилось. Вместо этого я побежал звонить Кате. Услышал ее надломленный голос. Замер. Я молчал, она не клала трубку.

— Не молчи! — наконец сказала она.

Я заговорил, сбиваясь и путаясь. Попросил простить. Она слушала. «Не вели казнить, вели слово молвить!» — почему-то вспомнилось мне. Я отодвинул отъезд на один день и предложил поехать в Чимган. Она тотчас согласилась. Стало легче дышать. Жизнь вновь обретала многоцветье и многозвучье.

Ранним утром мотоцикл помчал нас к сияющим вершинам горной страны.

— Выше голову, милый! — сказала Катя при встрече. И привычно разместилась на заднем сиденье.

Я представил, что она пережила вчера и что пережила ночью. Ее лицо несло печать этой страшной ночи. Лиловые круги под глазами были не парфюмерного происхождения. Они были немым укором моей слабости, отвратительной слабости человека, который хочет, чтобы всем было хорошо. А разве это не утопия? Всем никогда не бывает хорошо хотя бы потому, что очень многим хорошо лишь тогда, когда другим плохо.

Катя сидела за спиной, обняв меня, а я видел лиловые круги, оставленные бессонной ночью под ее прекрасными глазами. Но мы все равно разлучались, и, может быть, навсегда. Навсегда должно было оборваться все светлое, что мы заботливо растили для завтрашнего дня.

Горная страна приближалась, начинала обволакивать. В лицо дул упругий и мощный ветер. Он нес ароматы альпийского разнотравья: медоносов и арчовых рощ, которые росли у самого поднебесья. Дорога стала круче, и вскоре двигатель захлебнулся от перегрева. Я оставил мотоцикл у родника, чистого, как и все вокруг. Стало тихо. Так тихо в городе не бывает. В зелень склонов вкрапливалась первая желтизна. Ветер качал тугие стебли мальвы с вульгарными розовыми цветами. Над нами распластала крылья большая птица. Мы напились из родника, и я достал бутерброды. Катя не взглянула на еду. Она смотрела на меня грустно-грустно. Она была ребенком, ласковым, нуждающимся в опоре и защите. А я зло обошелся с ней, и она не знала, за что я ее обидел, и не знала, что теперь будет. Мы не говорили о том, о чем думали.

Поехали дальше. За перевалом, отделенная от него узкой долиной, вздымалась скалистая, похожая на щит глыба Чимгана, увенчанная сверкающим ледяным спрутом. Я знал эти места, чтобы свободно ориентироваться. На перевал мы вползали долго-долго. Мотоцикл вел себя как человек, идущий с тяжелым рюкзаком. Потянулись осыпи, заблестели на солнце крутые откосы. Неужели здесь было дно древнего моря? Если это так, то природные катаклизмы подняли его на двухкилометровую высоту. Потянулось арчовое редколесье. Воздух можно было пить, такой он был чистый и ароматный. Далекие пики дрожали в сиреневой дымке. На каждый из них можно было подняться, но на это потребовался бы не один день.

За водоразделом замелькали разрезанные оползнями желтые склоны, опоры канатной дороги, домики, дома и домища туристических баз, санаториев, пионерских лагерей.

— Остановись, мне плохо! — крикнула Катя.

Одинокое деревце стояло у дороги, я свернул к нему. Его тени хватало ровно на столько, чтобы укрыть нас от солнца. На Катю было страшно смотреть. Лицо ее осунулось и почернело, губы мелко дрожали. Она сдерживалась из последних сил, чтобы не разрыдаться. Я попытался обнять ее, она с негодованием отстранилась.

— Как ты мог… как ты мог проделать со мной все это и отвернуться? Трус! Жалкий, ничтожный. Я предвидела, я была готова! Ничего не сказать, уйти и не вернуться. В таком случае все надо было кончить много раньше. Хотя бы это ты понимаешь, порядочный человек?

Я еще раз обнял ее. Она резко отвернулась, вернее, отшатнулась от меня как от прокаженного.

— Что ж, езжай, — сказала она после краткого оцепенения. — Езжай, я разрешаю, я смирилась. А я останусь, пересяду в автобус. Чего доброго, я свалюсь с твоего мотоцикла.

— Нет, — сказал я. — Ты поедешь со мной и будешь крепко за меня держаться. Думаешь, мне легко? Ты, Рая с Дашей, и я посередине. Это такой пресс, который не оставляет живого места.

— Какое самолюбование! Заплакала бы, да слез уже нет. Столько громких слов, а что за ними? Не любишь ты меня.

— Не все так просто, маленькая.

— Не называй меня маленькой! Никогда больше не называй меня маленькой, слышишь? Я запрещаю тебе это.

Моя вина разрасталась, заслоняла белый свет.

— Как мне перед отцом стыдно! — воскликнула Катя. — Провалиться бы сквозь землю! Он мучается еще больше.

— Я позову тебя, и все у нас будет хорошо.

— Жалкий лепет! Как я могла принять тебя за сильного человека, как могла так ошибиться? Ты сейчас, сейчас, понимаешь, должен знать, сможешь ты без меня или нет! — нервно произнесла она.

Я привлек ее к себе. Послышался звук мотора, берущего подъем. Я разжал руки и отступил.

— Сейчас ты боишься даже как следует обнять меня!

Я подождал, пока проедет машина, и обнял ее снова. Она заплакала, зло, беззвучно. Почти без слез. Ее легкое тело содрогалось. Все ломалось и рушилось в ее жизни, и это было невыносимо.

— Мы поедем вместе, — сказал я тихо.

Катя порывисто повернулась, ее слезы высохли мгновенно. Я не видел, чтобы у человека надежда и вера возвращались так быстро.

— Вместе! Всегда вместе!

Мы не были похожи на заговорщиков. Скорее всего, походили на выздоравливающих. Жизнь вновь наполнялась содержанием, завтрашний день обретал смысл. К Кате вернулись уверенность и решимость, совершенно ее преобразившие. Теперь она сама обняла меня.

— Глупый! Нам будет очень хорошо вместе, — сказала она. — Как ты мог усомниться в этом? Мы созданы друг для друга. Это так очевидно, что тут и говорить не о чем. И все остальное, что вплелось сюда не без твоей помощи, завтра перестанет существовать. А ты намеревался оставить меня здесь. Воображаю, как торжествовали бы наши моралисты.

— Торжествовать будем мы, маленькая. А они пусть вертят пустые жернова.

— Знаешь, я могла бы этого не перенести, — вдруг призналась она. — Я бы очень старалась перенести это, ради отца. Но не ручаюсь, что перенесла бы.

Теперь то, что могла не перенести Катя, предстояло перенести Рае.

XV

Была суббота, и Николай Петрович работал не полный рабочий день, а Катя не работала. Она встретила его во дворе. Она любила поджидать его и, как только он открывал двери, устремлялась ему навстречу.

— Избалуешь своего, девушка! — говорила Авдеевна. — Еще неизвестно, что хуже, когда много внимания или когда мало. То, чего мало, всегда в цене.

Авдеевна была мудра и знала, что говорила.

— Пусть, — отвечала Катя. — Мне нравится баловать мужа.

И продолжала выбегать навстречу, легкокрылая, светящаяся. Это становилось ритуалом.

— Коля идет! Ура, ура, ура! — возвестила она и побежала к калитке. — Коля мой идет! Ура, ура, ура!

Ее лицо светилось лукавством, ему пока непонятным. Он сказал:

— Чего-нибудь натворила? Сознавайся сразу, тогда прощу.

— Я — ничего, я — паинька, — прощебетала Катя и чуть коснулась его обнаженным плечом. — В универе вещь одну приглядела.

— Не время, маленькая.

— Нет, время, время! Это предмет первой необходимости. И — я зарплату получила, вот. А ты еще ничего не получил, вот.

— Зарплату ты вчера получила. И скрыла от меня.

— Вчера ты пришел поздно. Ты устал, и к тебе было не подступиться. Мне очень нравится эта вещь. Идем и купим ее. Сейчас я проверю, жмот ты или не жмот.

— Я жмот, — сказал Николай Петрович.

Они купили на толкучке стол и железную кровать с никелированными спинками, вышедшую из моды лет двадцать назад. Недорого, но он считал, что от новых капиталовложений в мебель и домашнюю утварь им пока лучше воздержаться.

— Ты не жмот, не жмот! — возразила Катя. И встала на цыпочки.

Теперь ее глаза были на уровне его глаз, и он увидел их ласковую бездонность.

— Что за необыкновенность узрела ты? — спросил он.

— Ты не жмот! — повторила Катя, пританцовывая, кружась вокруг него. — Ты чуть-чуть прижимист, но тебе ничего не стоит исправиться.

— У тебя все есть, — сказал он.

— Что я слышу! Это верх необъективности. Да я раздета и разута. Я вынуждена есть из какой-то глиняной миски. Я стираю в допотопном корыте. Я готовлю на примусе и потом всю ночь пахну керосином.

Она играючи огибала выстроенную им оборону.

— Ты хочешь посадить нас на голодный паек? — привел он последний довод.

— Испугался? Я стану стройная-стройная. И ты станешь стройный-стройный. Мы будем самые стройные в Чиройлиере. Учти: мясо и сладкое есть вредно, а овощи и фрукты — полезно. Сырая вода освежает нервную систему, а кофе перенапрягает ее. Но ты не пугайся. Я не часы золотые у тебя клянчу и не платье вечернее. Я подбиваю тебя расщедриться на пишущую машинку. Это орудие производства, а они имеют свойство окупать себя.

Они пошли и купили машинку. Катя была довольна, много смеялась. Она тут же отстучала на ней свою статью. Строчки были ровные, и буквы крупные, красивые. Теперь она не будет зависеть от редакционных машинисток, которым надо угождать. Наглые девицы, всем косточки перемывают! Увлекательное это занятие, но надо еще и работать.

— Так скажи им об этом.

— У нас есть редактор.

— Что за человек ваш редактор?

— Прелюбопытный типчик. Молод, настырен. Одних поглаживает по шерстке, других — против.

— Ты проникла в самые глубины редакционной жизни. Наверное, у вас бывают откровенны не одни машинистки?

— Не одни, — согласилась Катя. — Но я делюсь с тобой только своими впечатлениями. Наш шеф, мягко говоря, не светоч. Но мечтает редактировать областную газету. Ты думаешь, для осуществления его далеко идущих планов нужен талант. Глубоко заблуждаешься. Вовремя замолвленное слово понадежнее.

— Ты так считаешь?

— При чем тут я? Он так считает.

— Как он к тебе относится?

— Как к жене ответственного работника горкома партии. Кстати, он осведомлен, что Отчимов встретил тебя прохладно.

— Его сфера — человеческие отношения?

— Как твоя и моя. Но с особым уважением к принципу взаимной выгоды.

Она уже опубликовала три статьи. Она была очень работоспособна, когда старалась. «Зеленая улица» для новенькой — хорошо это или плохо? Ходить в любимчиках — приспособленчество, а давать нужные газете материалы — добросовестность. «Порассуждай еще, — сказал он себе. — Ты ведь без этого не можешь».

— Как тебя встретил коллектив?

— Меня не ждали. Но первое впечатление у обеих сторон, по-моему, удовлетворительное.

— Кому-то могло не понравиться, что ты часто печатаешься. Вспомни Ксению. Тебе еще не порезали платье?

— Моя завотделом недовольна. И знаешь чем? Тем, что я хорошо работаю. Вообще необычная ситуация. Мною впервые недовольны потому, что я хорошо работаю. Наша действительность настолько многолика, что включает в себя и такие моменты. Знаешь, как заведующая на меня смотрит? Сожмет свои узкие губы, повернет желтое лицо вполоборота и изображает презрение.

— Желтое или желчное?

— Желтое от желчи.

— Как выглядишь ты на общем фоне?

— Я смотрюсь весьма ничего. Мой уровень зависит от твоего отношения ко мне. Ты улыбаешься, и я на высоте.

— Я всегда буду тебе улыбаться.

Она потускнела, обиженная очевидной неправдивостью его слов. А он подумал, что ей нелегко быть на высоте в маленьком коллективе. Творческие работники самолюбивы и ранимы, как избалованные вниманием маленькие дети. «Зачем я огорчаю ее, — подумал он. — Я несправедлив, черств, непоследователен».

— Я рада, что у меня есть машинка, — сказала Катя. — Спасибо, что ты не отговорил меня купить ее. Она печатает совсем тихо, правда? Я прямо замерла, когда увидела ее. Теперь я буду писать и для «Правды Востока».

— Я собирался просить тебя об этом.

— Как раз этого ты и не собирался делать. Ты выдумщик, вот ты кто. И совсем мало думаешь обо мне. А я, между прочим, по твоей программе уже со многими людьми беседовала. Людям нравится, когда их расспрашивают об их делах. Все просто соскучились по порядку. А один попался не из таких. Он не был откровенен, и у него на лице было написано нетерпение: когда же я уйду.

— Скажи, против кого следует принять меры?

— Я их сама принимаю. Попросила проверить работу двух кондукторов и пункта по приему стеклотары.

— Ты смело выходишь прямо на стрелочников! Кондукторов, мне кажется, покрывать не станут, а заведующему посудной лавочки строго укажут.

— Откуда ты знаешь?

— С ним проведут беседу, и он даст слово исправиться.

— Ты почти угадал. Одну кондукторшу уже уволили, а приемщику стеклотары влепили выговор.

— По твоим сигналам ему объявят много выговоров. Но еще раньше тебя попросят оставить в покое честного труженика, который за неимением служебной автомашины вынужден был приобрести личную. Марка и цена не имеют значения. Что еще ты раскопала?

— Не все чисто в распределении квартир.

— Это всегда сложно. Ты добилась обнародования списка очередников?

— В двухкомнатных квартирах проживают от одного до восьми человек. Где справедливость?

— А где закон, запрещающий одиночкам жить в двухкомнатных квартирах?

— Знаешь, что я еще знаю? Мне назвали человека, у которого много денег.

— Кто же этот нувориш?

— Иван Харламович Тен, директор.

Николай Петрович вздрогнул.

— Кто снабдил тебя столь ценной информацией? — спросил он.

— Директор одного целинного совхоза. Круглый, как колобок. Подтолкни — покатится. Сам, наверное, тоже не бедный. Он сослался на какого-то Тимура Акилова, у которого Тен вымогал деньги. Ты знаешь такого?

— Знаю, что есть Акилов, и знаю, что есть Тен, — сказал Ракитин.

XVI

По дороге на работу я завернул на городскую почту. Я ждал писем от матери и отца. Я чувствовал себя должником всего света. Моя дочь говорит «папа», но никто не откликается. Скоро она поймет, что звать папу бесполезно. Тогда она забудет это слово, а повзрослев, возненавидит его.

Я подошел к окошечку, где выдавали корреспонденцию до востребования. Невидимая, здесь витала надежда, и некоторые удостаивались ее благосклонности. Письма родителей ждали меня. Письмо матери я прочитал стоя, взахлеб. Потом сел и прочитал снова, медленно сознавая, что я — в Чиройлиере, и это надолго. Я все себе представил. Без меня Дашу никто не катал на велосипеде и не водил в парк на катучие качели и в павильон «Мороженое». Отец много работал, но к нему подкрадывался склероз, и прекрасная некогда память все чаще подводила его, и он терялся от этого. Он был обязательным человеком, человеком слова и долга, а забывчивость подтачивала эту репутацию, сложившуюся за тридцать пять лет работы на одном месте. Теперь, чтобы не сбиваться, не искать выпорхнувшее из памяти слово, он писал свои лекции. Он всю жизнь недолюбливал тех преподавателей, которые читали лекции по шпаргалкам, но в конце концов вынужден был сам пойти на это. О пенсии он и слышать не хотел. Его самоотверженность оставалась юношески чистой. Я подумал, что час расставания уже близок. Я думал об этом все чаще. Но отец был крепок и бодр, все делал быстро и ни на что не жаловался. И я отодвинул мысль о близкой разлуке.

Мать вела хозяйство большой семьи, членами которой по-прежнему были Рая и Даша. Мать не хотела перемен в моей жизни, и не хотела их из любви к Даше. Она искренне жалела Раю и держала ее сторону, мягко указывая на мою неправоту. Я представил, как она выбирала слова, склонившись над листком бумаги, и каково ей между двух огней — отец и сестра держали мою сторону.

Письмо отца наполняли иные мысли. Он просил меня быть добрее и внимательнее к Кате и быстрее подать на развод, если я этого еще не сделал. Всем нужна ясность и определенность, внушал он, а мне, Кате и Рае — больше всех. Если сейчас в состоянии неустойчивого равновесия балансирования на тугом канате находимся мы трое, то ясность и определенность сразу освободят от страданий двоих, что само по себе гуманно. А третий, которому тоже все станет ясно, быстрее устроит свою судьбу. Отец умел советовать доказательно и ненавязчиво. Право решать оставалось за мной, но его горячая заинтересованность в том, чтобы мне было хорошо, обязывала меня глубоко обдумывать его советы. Рая почти успокоилась, сообщал он, мать, напротив, писала о жестоких переживаниях, лишавших ее сна, и готова к тому, что мы никогда уже не будем вместе. Отец касался, как всегда мягко, и моего служебного положения, которое ясность и определенность в моей личной жизни только укрепили бы.

Далее отец писал, что недавно встретил бывшую свою студентку Ольгу Тихоновну, по мужу Голубеву, которая много лет жила в Чиройлиере, а сейчас работает в гидравлической лаборатории проектно-изыскательского института «Гидропроект». Я писал ему о Тене, о своих сомнениях, зачем этому умному и предприимчивому директору бездействующая партийная организация. И он расспросил Голубеву об Иване Харламовиче. «Побольше бы таких директоров, — сказала Ольга Тихоновна. — Я в нем уверена, как в своем муже». Я знал, что об ее муже здесь ходят легенды.

Отцу не нравилось, как я веду себя с Отчимовым, и он прямо говорил об этом. Почему заискиваю, приспосабливаюсь, почему не принципиален? Он советовал быстрее обрастать единомышленниками. Неправда, писал он, что Отчимову у вас вольготно. Если бы он диктовал условия, тебя бы не оставили там работать. Приглядись внимательно, и ты увидишь: он в вакууме. Знал, знал отец жизнь. Я тоже знал ее, но не так, как он.

Выходило, что я многого не принял в расчет. Мне казалось, что все видят, как мне плохо, но ни в одном из устремленных на меня взглядов нет сожаления. Я загнанно обернулся. Никто не смотрел в мою сторону. И вообще никто не замечал ни меня, ни моего взъерошенного состояния.

Рая и Даша опять стояли перед глазами. Рая осуждала меня. Даша звала. Понять и простить было выше Раиных сил. «Как же так? — вновь прозвучали ее слова. — Мы даже не ссорились. За что ты меня так ударил?»

Но отец утверждал, что я напрасно мучаю себя и близких. Что я все бесконечно усложняю. Находясь на одном берегу, я напрасно думаю о другом — о том, который покинул по собственной воле. В этом, доказывал он, я не прав, в этом я не реалист.

XVII

Директор чиройлиерской мебельной фабрики вкушал от благ, щедро предоставляемых ему игривой черноморской волной, неистощимыми массандровскими погребами и белотелыми курортницами, которым до тех пор снились яркие ялтинские загулы, пока они снова не оказывались в благословенном краю сбывающихся снов. Но молодого секретаря парторганизации Ядгара Камаловича Касымова отсутствие директора не смущало. Он встретил Ракитина у проходной. Это был человек несколько угловатый, несколько стесняющийся своих юных лет, но стройный, улыбчивый, с крепкими руками и открытым взглядом. Память Ракитина услужливо воспроизвела слова Сидора Григорьевича: «Мы поменяли на мебельной секретаря. Прежний, размазня в партийных делах, себе квартирку выхлопотал с излишествами, дубовой реечкой ее отделал. Четыре километра реечки на это употребил. А новенький не аморфен, нет. Копытом роет землю. Но к его энтузиазму еще бы и умение. Подучите его малость. Рассказывайте, показывайте, а дальше он сам пойдет. Он мне «стеночку» сварганил на досуге. Лучше импортной! У него и отец, и дед были доки по этой части».

Кажется, прыткий Ядгар Камалович этой характеристике отвечал. Только вот «стеночка», превзошедшая импортные образцы, виделась Николаю Петровичу с какой-то червоточинкой. Соблюдал Сидор Григорьевич свою выгоду, и не стеснялся, и не попадал впросак. Обошли цехи. Медленно шли, разглядывали поточные линии и их продукцию, вдыхали запахи сосны, клея, полиэфирных лаков. Рабочие специализировались на какой-нибудь одной операции. Впервые Николай Петрович подумал, что же должен испытывать человек, делающий одно и то же много лет кряду, может быть, до выхода на пенсию. Всю жизнь наносить лак на поверхности гарнитуров, или полировать их, или собирать из них сверкающие коробки. Операции просты, вчера, сегодня и завтра неотличимы, старайся и не томись. И больше ничего. Как это приземляет! Не отсюда ли ежевечерняя бутылка портвейна и футбол или хоккей по телевидению? Что же, без конца внушать себе, что любая работа важна, как земля, семья и мир, состоит ли она из подметания улиц или продажи молока в разлив? Да, общество без добросовестного работника лишено перспектив. И пусть работа монотонна и порядком выматывает, но есть еще семья, дети, досуг, общественная активность. Смог бы он подметать улицы? Не стало ли бы это причиной разлада с собой, не вылилось бы в самонеприязнь, в раздраженное очернение действительности? Нет, наверное. В его глазах все профессии были равны. Он мог бы выполнять самую черную работу спокойно, без внутреннего неудовольствия. Но, конечно, у него непременно было бы что-то еще, в чем он чувствовал бы себя на высоте и что приносило бы ему душевное равновесие. Да, будь человеком там, где ты обязан им быть, и тогда самая заурядная, но нужная обществу работа не приведет к огрублению души. Он бы привык к бесконечной повторяемости трудовых операций заводского или строительного конвейера. Это он знал твердо. Но какое счастье, что он ушел от этого, вырвался на сияющий простор и нет на его пути помех для гармоничного развития личности, кроме разве что гипертрофированного представления о своей особе.

Несложные поделки выпускали здешние мебельщики. Детские кроватки с колесиками на резиновых ободках. Шкафчики для детских садов. Книжные полки наподобие чешских, но побледнее. Трехстворчатые шифоньеры. Все это была примелькавшаяся продукция средней руки. И покупатель взыскательный воротил нос, а покупатель массовый раскошеливался, хотя и не выстраивался в гудящую очередь. В створки шифоньера можно было смотреться, как в зеркало. Но какая-нибудь из створок была выше или ниже других на полсантиметра, или царапина рассекала ее, и фурнитура не гармонировала с общим фоном.

На сборке стучали молотки. Расторопные юноши и дяди с маху ударяли молотками по нежным головкам шурупов. За время, затрачиваемое, чтобы завернуть шуруп отверткой, можно было забить пять шурупов молотком. Ядгар Камалович побледнел. Вырвал молоток из рук белесого, веснушчатого парня с длинными волосами.

— Я бы тебя, бракодел сопливый, этим молотком да по одному месту! Чтобы рвачей, себе подобных, не плодил!

— Это почему же? — прищурился сборщик. Синие глаза его налились сталью.

— Шурупы закручивают отверткой, и ты это знаешь.

— А ты подсчитал, что мне в этом случае в клюв кинут? Два рэ в день. Не нравится — можем расстаться. Аналогичный эпизод уже имел место, и поэт сказал по этому поводу: «Была без радости любовь, разлука будет без печали».

— Возьми-ка отвертку, друг, — сказал Ядгар Камалович миролюбиво.

И острая сталь погасла в глазах парня.

— Как вал давит! Душит нас вал, Николай Петрович. Дай количество или умри. О качестве и поговорить некогда. Как жить будем? И дальше будем от этой проблемы стыдливо отворачиваться? Нам позарез нужна комплексная система управления качеством. Мы этот вопрос на партийное собрание вынесем. Всем инженерам поручения дадим.

— Что это вы так озлились на молоток?

— При чем тут я? Технология злится. Молоток не дает качества. Отец меня учил: есть шуруп, и его закручивают отверткой. Есть гвоздь, и его забивают молотком. Там, где шурупы загоняют молотком, нет качества. Понимаете, у нас есть все, чтобы делать добротные вещи. А мы что делаем? Душа болит от такой продукции. На троечку несчастную едва вытягиваем. Разве это не повод для того, чтобы коммунисты первые засучили рукава?

— Отлично, Ядгар Камалович. — Николай Петрович уважительно коснулся руки секретаря. — Подумайте над тем, что если сборщик на сдельщине у вас сидит и самого себя представляет, то один вы имеете результат, а если он станет членом сквозной хозрасчетной бригады, которая получает надбавку за качество, то, может быть, и не резон ему будет молотком стучать? Кстати, делаете ли вы что-нибудь из чистого дерева? Я вижу одни древесностружечные плиты.

— Глаза не обманывают вас, дорогой Николай-ака. Мы как вся отрасль, а отрасль как мы. И не в этом, знаете, дело. Плита качеству не помеха, если сама прочно слеплена. Работаем мы еще плохо. Не прогуливаем, не пьем на работе. Наверное, мало вовремя приходить на работу, вовремя уходить. Надо еще и работать лучше. Правильно я говорю?

— Как член правительства! — сказал Николай Петрович.

— Ну уж! — смутился он. Но тотчас вновь оседлал своего любимого конька. — Вот вы сказали, что хозрасчетные бригады, если бы они у нас прижились, одной своей властью молоток на сборке упразднили бы. Увидите, они пойдут! А нет — заменяйте меня тогда, не секретарь я! У нас сами напрашиваются бригады по видам изделий. Условия есть, чего же ждать? Никто, кроме нас, сквозных бригад у нас не создаст. Кажется, я громко говорю? Многого хочу? На это мне уже указывали.

— Все мы многого хотим, Ядгар Камалович. Добивайтесь! Лозунг, смотрите, у вас висит: «Выше знамя социалистического соревнования!» Большой кусок материи употребили вы на это средство наглядной агитации. А что получили? Ноль целых, ноль десятых. Или, может быть, я ошибаюсь, и кто-нибудь, вдохновленный вашим горячим призывом, действительно поднял выше знамя социалистического соревнования? Не поднял? Я так и знал. Пусть ваши лозунги будут адресованы конкретным людям и зовут тоже к чему-то конкретному, что можно измерить и взвесить.

— Ваш опыт бы да мне! Давайте вместе придумаем лозунги, чтобы они всех за живое брали. Если бы горкомовцы чаще мне объясняли, что и как! Я всего лишь столяр, рубанок, стамеску знаю. А как людьми руководить, не знаю. Как добиваться, чтобы они с радостью делали то, что всем нам нужно? Но я стараюсь.

Это старание Ядгара Камаловича бросилось Ракитину в глаза. Надо было отправить бригаду на заготовки сена для подсобного хозяйства, и Касымов отобрал в нее бойких ребят, выросших на селе и знавших, что такое коса и грабли. Он забраковал кандидатуры двоих любителей перемены мест, которые принимали сенокос за разновидность пикника, и двоих девиц не очень строгого поведения. Он послал только тех, в ком был уверен лично. Надо было помочь строителям в возведении жилого дома, в котором фабрике давали квартиры, и он предложил, чтобы все очередники отработали на объекте по сто часов. Сам переговорил с ними и так повернул разговор, что у них осталось убеждение, что инициатива исходит от них, а он только поддержал ее и помог им организоваться. Потом он проинструктировал шестерых дружинников, заступающих на свою вечернюю вахту. Он сказал им самые простые, но уместные слова, и они увидели себя стражами порядка и загорелись стойкой классовой ненавистью честных людей к антиобщественным элементам.

К нему шли и шли люди, и он смущенно извинялся перед Ракитиным и выслушивал их, не выказывая нетерпения. Правда, у него было полно грамматических ошибок в протоколах, а многое из сделанного не нашло отражения в документах. Но было бы хуже, если бы документы отражали несделанное. Ни одно предложение коммунистов, имевшее целью что-то поправить или улучшить, не повисло в воздухе. И от души порадовался Николай Петрович горячему радению человека, с которым жизнь свела его только сегодня и на которого теперь он мог полагаться. «В коня, в коня будет корм! — думал он, наблюдая Ядгара Камаловича в действии. — Вот для кого существуют партийные школы. Надо подготовить его к большому плаванию. Он из рабочих, привык к четким формулировкам и выводам. Не какой-нибудь тихоня инженер по технике безопасности, который без указания директора пальцем не шевельнет. Он сам будет держать директора в рамках морального кодекса. Хотя… Отчимов вот использовал свое служебное положение. На чем он сыграл?»

— Сидор Григорьевич хвастал, какую славную «стеночку» вы ему сотворили, — сказал он Касымову.

— Было дело, — ответил Ядгар Камалович, краснея.

— Он попросил вас или вы сами?

— Ну, мне откуда было знать про его желание? Он поинтересовался, есть ли среди чиройлиерских мебельщиков хотя бы один умелец, способный из натурального дерева гарнитур сделать. И такой, чтобы смотрелся. «Есть, — сказал я без ложной скромности, — это я». Он засомневался, я стою на своем. Два месяца усердствовал. Он хвалил, не рисуясь. А много ли мне надо? Мне и похвала в радость.

«Сколько же сэкономил хитроумный Дядя на этой стеночке?» — подумал Ракитин.

XVIII

Николай Петрович ритмично поднимал и опускал кетмень. Ссохшаяся серая почва распадалась на комки. Из щелей, из нор выползали мокрицы и многоножки, потревоженные бедственным для них смещением почвы. И жуки какие-то выползали медлительные, черные. Они пожирали помидорную рассаду, оставляя от нее крошечные пенечки. И пауки тонконогие разбегались в разные стороны. А божьи коровки спокойно сидели на листьях, не реагируя на тяжелые удары кетменя. Ракитин пригребал разрыхленную почву к помидорному или баклажанному кусту, увешенному плодами, и подступал к следующему. В нем пробудился земледелец. «Гены предков», — подумал он, удивляясь этому неожиданному и сильному влечению. Гены предков звали сажать и взращивать. Гены предков подчеркивали единение всего живого в бесконечной спирали жизни. Катя, он чувствовал, тоже была неравнодушна к этому обильно плодоносящему земельному участку, который стал их дачей.

Николай Петрович видел, как нужна ему физическая нагрузка. Сидячая работа давала себя знать. Ну, утренняя зарядка. Ну, двадцать минут ходьбы до горкома. Дача же позволяла доводить физическую нагрузку до высоких пределов. Паши и паши, только успевай смахивать пот со лба и восполнять убыль воды крепким зеленым чаем. К вечеру мышцы молили о пощаде. И это было сильное и, надо сказать, мало с чем сравнимое ощущение. И было приятно вкушать от трудов своих, сорвав налитый соком плод, накрошив в миску помидоров, огурцов, лука, чеснока. И было приятно зажечь вечером огонь в очаге и погрузить в него взгляд, что-то уясняя. И было приятно смотреть, как оранжевые блики играют на юном прекрасном лице Кати.

В июле, когда солнце стало неумолимо беспощадным, Вахаб Хакимов еще раз предложил Ракитину взять дачный участок. Николай Петрович спросил у Абдуллаева, как ему поступить.

— Берите, берите участок! — сказал Рахматулла Хайдарович. — Посмотрите, какие у меня мозоли. И рука крепкая. Дача дает здоровье. Мне по душе, что вы собираетесь осесть у нас. Люди вашего кругозора для нас большая ценность.

«Кажется, он меня похвалил», — подумал Ракитин и написал заявление с просьбой принять его в дачный кооператив. Дача стоила денег. Надо было компенсировать затраты прежнего владельца. Ракитин выбрал участок по соседству с хакимовским, где место домика занимал неказистый вагончик, который стоил всего триста рублей. Прочие затраты тоже были невелики. И он, и Катя взяли ссуды в кассе взаимопомощи и расплатились с прежним хозяином, который завербовался в Тюмень. На участке росли яблони, персики, айва, виноград пятилетнего возраста. Несколько грядок занимали овощи. Персики и виноград плодоносили. Яблоням, вероятно, еще рано было давать урожай, но одна, хорезмский карлик, ростом не выше Кати, была усыпана яблоками. Их матовые бока начали аппетитно розоветь. Николай Петрович насчитал на тонких веточках 52 плода. На Западе вырубали яблони-гиганты и заменяли карликами. Наверное, в этом был смысл. Не надо балансировать на шаткой лестнице, добираясь до высоких веток. Протянул руку и бери.

Вместе с дачей Николай Петрович получил пространные наставления о том, как ухаживать за садом. Перец и помидоры созрели, и каждое воскресенье они собирали три-четыре ящика овощей. Столько им было не надо, и Ракитин делился урожаем с Эрнестом Сергеевичем, который не утруждал себя огородными хлопотами.

— Ты, Эрнест, непонятно инертен в выполнении Продовольственной программы! — говорил он товарищу, вручая пакет с помидорами. — Без удобрений взращено, на чисто природном плодородии почвы.

— Мне идти в магазин? — смеялся Эрнест. — Отсутствие выпивки обесценивает закуску.

До дачи было километра четыре. Воду для полива подавал насос. Под землей был проложен трубопровод. Поливали резиновым шлангом. Здешняя земля боялась одного — избыточного увлажнения. Связано это было с плохим оттоком грунтовых вод. Переполив превращал землю в болото. Из глубины наверх устремлялись соли, и почва белела, как от выпавшего снега. Все живое тогда чахло. Соль была злейшим врагом этой земли. Для борьбы с нею построили дренаж, который выполнял ту же роль, что и почки в живом организме. И все равно полив требовал величайшей аккуратности. Поэтому не прокладывали здесь каналы в земляном русле.

Стоя под палящим солнцем, поднимая и опуская кетмень, Николай Петрович постигал, какой это колоссальный труд — превращение в плодородную пашню земли, пустовавшей веками, земли, на которой уверенно чувствовали себя только верблюжья колючка, черепахи и фаланги.

Катя облюбовала маленькую тяпку и действовала ею, сидя на корточках. Он же предпочитал тяжелый кетмень с длинной рукояткой. Они воевали с сорняками. Очень скоро им открылось, что все сорное, паразитирующее на здоровом теле, обладает удивительной живучестью и приспособленностью. Но к беспощадному лезвию кетменя приспособиться было нельзя. Сорняки, поднявшие было голову в дни бесхозности, теперь перешли в глухую защиту. А кетмень и тяпка ритмично поднимались, обрушивая на сплетения сорной травы, на ползучие плети повилики удар за ударом. Рыхление — полив — подкормка. Взятое у земли с полезным продуктом надо возвращать, и поле всегда будет щедрым.

Становилось невтерпеж, и Николай Петрович поливал себя из шланга. «И меня полей, я тоже засыхаю!» — просила Катя. Сбрасывала халат и становилась под тугую струю.

Они сложили очаг. Живой огонь ласкал глаза. Приятно было смотреть, как языки пламени, бледные на солнечном свете, лижут черное дно кастрюли. От прежнего хозяина унаследовали они и дровяной самовар. Хлопотать надо было подле него, как подле капризного ребенка. Но эти хлопоты радостно разнообразили жизнь. Николай Петрович загорелся сложить в вагончике камин. У соседей слева, Пастуховых, был камин, но в дачном домике. Он бы занял треть вагончика. Ракитин был согласен потесниться, но сидеть перед живым огнем. Кате же вполне хватало очага и самовара.

Между шпалерами винограда и яблонями был втиснут айван. Неподалеку стоял бак на три кубометра воды. Когда не помогала струя из шланга, Николай Петрович забирался в него и сидел как в ванне. После этого минут десять было совсем хорошо. Следующие двадцать минут еще можно было терпеть. Затем жара снова загоняла в бак. А в детстве он не замечал жары. И ничего не стоило пойти пешком купаться на Чирчик — два часа по солнцепеку туда и два обратно. Наверное, с годами что-то разлаживалось, и механизм терморегулирования начинал давать сбои. Катя переносила зной лучше. Он думал, что в это самое время, когда он, изнывая от льющегося с неба жара, нежится в баке, тысячи людей спокойно работают, защищенные от зноя только фуражкой. И ни жалоб не исходит от них, ни протестов. А каково бульдозеристам, экскаваторщикам, которых щедро опаляют и солнце-шарик, и многосильный двигатель, двойное тепло, замешенное на густой, въедливой пыли? Они — первые. А те, кто идет следом, кто пашет и сеет, уже имеют пристанище. Он был благодарен этим людям, никогда не произносившим вслух высокое слово «подвиг». Истинная сила всегда скромна, ей чуждо самовыпячивание. Он любил этих людей. То, что он делал в Чиройлиере, он делал для них. Он любил их, как любят братьев, и хотел, чтобы в их среду не проникали пиявки.

На даче всегда находилась работа. Если в субботу вечером и утром в выходной они окучивали овощи и окапывали деревья, подсекая под корень полчища сорняков, то днем наступало время полива, и только к вечеру заполнялся водой последний приствольный круг. Еще нужно было: опрыскать чесночно-махорочной настойкой персики и яблони, на которых расплодилась тля; поставить опоры для винограда и подвязать лозу; покрасить вагончик; превратить часть урожая в соки, соленья, варенье, компоты, сухофрукты. Последнее легло на Катины плечи. Для стерилизации баллонов она приспособила старое корыто, под которым разводила жаркий огонь.

Ознакомившись с системой управления этим процветающим садово-огородным кооперативом, Ракитин отдал должное ее эффективности. Тресту «Чиройлиерстрой» удалось здесь осуществить идею самоуправления. Все дела пайщики устраивали сами и давно уже не перекладывали свои заботы на плечи трестовской администрации, партийных и советских органов. Полторы тысячи дач обслуживала одна насосная, в штате которой было шесть человек. Председатель кооператива, два снабженца-экспедитора, бухгалтер — она же машинистка — составляли управленческий персонал. Шестеро сторожей оберегали сохранность личного имущества дачников. Сорокарублевый ежегодный взнос пайщиков покрывал все расходы. И еще оставались средства на различные усовершенствования и коллективные меры по защите растений. Ежегодный взнос можно было внести и овощами, фруктами. Кроме того, излишки закупала кооперация. В разгар сезона помидоры, яблоки, виноград принимали три расторопных приемщика. Прямые связи исключали посредничество овощных баз. У продукции кооператива всегда был прекрасный товарный вид, и ее раскупали тотчас же. Горожане знали, что в этих овощах нет избытка минеральных удобрений. Это уже был порядок, и достигался он не чрезмерным напряжением голосовых связок и нервных клеток, а отлаженностью экономических отношений, равной заинтересованностью сторон в четкой постановке дела. Авторитет садово-огородного товарищества был высок. Продавая излишки, оно закупало семена, посадочный материал, удобрения, банки и крышки для консервирования, оказывало через городское трансагентство транспортные услуги. Ни у кого не болела голова, где приобрести аммофос, кирпич, шифер. В Забайкалье удалось обменять фрукты на лесоматериалы. Инициатива приносила хорошие плоды. И пиявки не липли. Ведь все делалось на виду, открыто.

Пайщики обменивались опытом, овощами и фруктами. Можно было в начале сезона отдать соседу помидоры, а осенью взять у него лук. Вообще причастность к единому коллективу проявлялась и в большом, и в мелочах. Запирали дачники свои домики или нет, у них ничего не пропадало. Сосед поливал участок соседа, ушедшего в отпуск. Подростки не совершали набегов за яблоками и персиками. Это считалось дурным тоном. Самообслуживание дополнялось взаимопомощью. Пять — десять семей, соединив силы, хашаром возводили дачные домики. Очередность определял жребий. Эти порядки, очень простые, вытекающие из самого естества человеческих отношений, нравились Николаю Петровичу. По его мнению, в скором времени на этих же принципах, обогащенных практикой, можно будет строить управление трудовыми коллективами.

В своем дачном участке он очень скоро увидел тихую гавань, в которую был закрыт доступ волнам и ветрам житейских, производственных и прочих бурь и потрясений. Зеленая бухта сада, живой огонь очага и нежное воркование самовара были тем укромным уголком, где всегда приятно бросить якорь.

XIX

Ядгар Камалович Касымов жил в собственном доме на тихой окраинной улице, которая стройной строчкой тополей выходила к каналу. Деревянный каркас, сырцовые стены, саманная штукатурка, широкая веранда — все это было в традициях народной архитектуры, все это продолжало удерживать прохладу летом. И только крыша была не плоская, не глинобитная, а покатая, шиферная. Многолетний сад обильно плодоносил. Ядгару, парню неженатому, принадлежала левая половина дома, а его младшему брату, человеку семейному, — правая.

Ядгар Камалович долго жал руку Николаю Петровичу и благодарил за то, что он нашел время посетить его дом, оказать ему такую честь. Он ввел его в дом, который поднимал вместе с отцом и братом два года, не зная передышки, и который мог дать приют большой семье. Николай Петрович давно не видел жилищ, отделанных с такой любовью. Было много искусной резьбы по дереву. Через сад они прошли в сарай, где размещалась столярная мастерская с массивным верстаком. Рубанки, пилы, дрели, стамески были самой причудливой формы. Мозолистые ладони до блеска отполировали деревянные рукоятки инструмента. Здесь чувствовалась хозяйская рука, крепкая и твердая. Она была видна и в саду. Сели на айване, под яблоневой, непроницаемой для солнечных лучей кроной. Тотчас появились чайник, пиалы, лепешки, еще горячие, покрытые коричневой корочкой, с серыми зернами тмина и зры, и вазы с кишмишем и орехами. Последовал радушный приглашающий жест. Николай Петрович поблагодарил кивком и принял пиалу.

— Многоэтажный дом — это улей, — сказал Ядгар. — Как общежитие. Двора своего нет. Не выйдешь в майке, не будешь делать что хочешь. Дом на земле — это дом. Не жарко, свободно, хорошо.

Николай Петрович хлопнул Ядгара Камаловича по плечу.

— Потрудился ты тут! — похвалил он.

— Руки работали, душа отдыхала. Руки кончили работать, душа запела. Дом на земле — дом для счастья. Многоэтажный дом пусть идет в большой город. Маленький дом пусть идет в маленький город. Один дом — одна семья. Не сделаешь так, если ты начальник, — люди обидятся.

«И верно, обидятся», — подумал Ракитин.

— Тут я корову могу держать. А в большом доме я только кошку могу держать.

— Когда купишь корову? — спросил Николай Петрович, подтрунивая.

— В октябре, — на полном серьезе сказал Ядгар. — Накошу сена и куплю. Доить жена брата будет. Какой каймак делать будем! От одной пиалы до вечера сыт будешь.

Они сидели, пили крепкий чай и ели горячие лепешки, виноград и фрукты. Неплохо был устроен мир, совсем неплохо. Роились мысли, образы, видения. Золотые блики вспыхивали в черной листве.

— На чем, уважаемый Ядгар Камалович, мы с тобой в прошлый раз остановились? — спросил Ракитин, в то время как хозяин дома в очередной раз наполнял пиалы густым, янтарным, терпким чаем.

— Вы домулла, вы помните, — сказал Ядгар.

— Удобная позиция. Начальник всегда прав!

— Друг, друг всегда прав! — поправил себя Ядгар.

— Давай посмотрим, продвинулась ли вперед твоя антимолотковая кампания. Висит ли в цехе лозунг: «Брось молоток, возьми отвертку»?

— Мы немножко не так написали, но примерно так. Вам понравится.

— Примерно так! Хитришь, поди. Кстати, ты почему до сих пор холостяк?

— Я разборчив.

— Уточни, пожалуйста, что это такое.

Он помолчал. Взгляд его обратился внутрь себя, затуманился.

— В моей женщине все должно мне нравиться, — наконец сказал он.

— Боюсь, что ты взял в руки слишком редкое сито. Все пролетит сквозь него, а потом ищи ветра в поле!

— Я терпелив.

— Ого! Этого качества в тебе я как раз не приметил. «Вся жизнь впереди, надейся и жди» — это разве про тебя сказано?

Ядгар пожал плечами, засмеялся.

— Я тебя с девушкой познакомлю, — вдруг сказал Ракитин. — Сколько жить будешь, столько благодарить меня будешь, вспоминать будешь.

— Ваши слова — мед для моей души.

Вопросов он не задал, любопытство проявить постеснялся. Но ожидание поселилось в нем.

— Шурпа стынет! — пригласил он.

— Девушка, с которой ты познакомишься сегодня, понравится тебе. Даю слово!

— Сегодня! — встрепенулся он и посмотрел на Николая Петровича снизу вверх, испуганно. — Что вы! Я не готов. Зачем сегодня?

— И она не готова. Она знает о тебе еще меньше, чем ты о ней. Она не знает даже, что сегодня вы познакомитесь. Все произойдет случайно. Вдруг. Ты скажешь: «Очень приятно». «И мне очень приятно», — ответит она. Вот что: наберись смелости и поцелуй ей руку.

— Ну, вы придумали! Не принято это у нас.

— Ладно, делай только то, что у вас принято. И преданно смотри ей в глаза.

Ядгар внутренне подобрался, сосредоточился. «Задал я ему задачу, — подумал Николай Петрович. — Девчата стонут от одиночества, а ему хоть бы что».

— Не переживай, — сказал он. — Неизбежное да пусть придет к нам. Ну, лирические отступления в сторону. Чего вы добились в борьбе с молотобойцами? Если молоток — ветряная мельница, то учти, ее останавливают не снаружи, а изнутри.

— Молоток у нас вечный инструмент. Как кетмень, который по отчетам мы давно сдали в металлолом. Мы заставляем, командуем. А надо, чтобы само шло.

— Насильно мил не будешь?

— Так, так! В одном месте у нас только получилось. На участке книжных полок. Там мы ввели единый наряд и надбавки за качество. Сделали так и во всем выиграли. Директор за голову схватился: «Где я раньше был? Шляпой, что ли, от людей заслонялся?» Вот смеху-то!

— Не так все это смешно, дорогой Ядгар Камалович. И правильно ваш директор за голову схватился. Где все мы раньше были?

— Где были? Я столярничал, вы вообще далеко отсюда были. А теперь жизнь нас вместе свела. Чтобы мы вместе старались. И стараемся мы, друг за друга не прячемся. Директор с курорта прилетел, а у него уже есть первая хозрасчетная. Как ему тут быть? Приятно ему или нет, а хвалить надо. Он и говорит: «Спасибо, Ядгар, только в другой раз ты без меня здесь свои порядки не вводи!» Я понял и извинился. А он понял мое нетерпение и сказал: «Ты прав».

— И что ты для себя уяснил?

— Я уяснил, что спешить не надо. Думать надо, а спешить не надо. И медлить не надо, на месте стоять не надо. Я теперь сначала все взвешиваю, а потом команду даю. Аксакалы наши что говорят? Старый сундук надо почаще открывать, ненужное убирать, для нового добра место освобождать. Возьмем нашу первую сквозную бригаду. Для нас это большое новшество. А с новшеством, которое полезно, как надо поступать? Его, как почетного гостя, надо на лучшее место сажать, самую вкусную еду на стол ставить. Так я это себе представляю. Инженеров-коммунистов обязываю, инженеров-беспартийных прошу нашу первую сквозную бригаду вести и укреплять. На очереди у нас знаете что? Создание такой же бригады на участке детских кроваток. Прежде у нас было полное равнодушие к экономике. Что почем у нас касалось только базара, не нашей мебели. Сейчас рабочие учатся считать. Завтра потребуют: «Товарищ директор! Товарищ секретарь! Хватит раскачиваться, переведите-ка нас на подряд!» Я не должен ждать, я должен идти навстречу их пожеланиям.

— Как вы думаете дальше развивать производство?

— Этим я еще мало с кем делился. Директору сказал. Он пожал плечами и странно на меня посмотрел. Товарищ Отчимов сказал: «Пусть ваше министерство это на себя берет». Не убедил я никого. Веса нет, уважения нет.

— Не горячись!

— Э, домулла! Холодными руками кто дело вперед двигает? Я хочу навес, где у нас пиломатериалы сушатся, стенами обнести. Цех будет. Оборудование поставим там самое обыкновенное. Пусть этот цех выполняет заказы населения. Кто что скажет, то и будем делать. Я за спросом слежу, знаю, это пойдет. Вам, допустим, нужно в нишу полочки для книг поставить или шкаф для белья. Второй о «стеночке» мечтает, но пожелание у него есть, которое в массовой продукции учесть трудно. Третий, большой начальник, служебный кабинет обставить по своему вкусу хочет. Кто-то мечтает двери своего дома резьбой украсить, так у нас исстари ведется. Все это мы возьмем на себя. Резчиков по дереву обучим. Вот о каком цехе я мечтаю. Не о конвейере, а о работе на заказ.

— Цех открытых дверей, цех умельцев! Это мысль.

— Мы про орех забыли. Надо взять на учет в Зааминском лесхозе все ореховые деревья. Мичурин плодами ореха восхищался, а я древесину люблю. Такой у меня профессиональный уклон. Не шиповником, а ореховыми лесами должны быть покрыты склоны наших гор.

— Нет возражения. Ты хозяин, Ядгар.

— От ореха сто польз. Отфанеруем древесностружечную орехом, и плиточке этой цены не будет.

Николай Петрович подумал: «И это периферия! Но скажи я ему об этой своей мысли, и он удивится: а как же иначе? Он живет и работает здесь, и здесь для него центр Вселенной. Настанет ли час, когда это же самое я скажу о себе?» Ему хотелось, чтобы такой час настал, и вместе с тем было как-то стыдно и неловко, что приход этого часа задерживается.

Ракитин проявил интерес к кадрам среднего звена. Одним бригадирам, мастерам и начальникам цехов Ядгар Камалович дал высокую оценку, причем обосновал ее их личными качествами, умением помочь и потребовать, о других отозвался сдержанно, третьим выдал нелестные характеристики. Директор единолично решал вопросы подбора и расстановки кадров. Ракитин сказал секретарю, что это совершенно неправильно, что он обязан быть в курсе всех кадровых назначений.

— Я не знал. Кто я? Простой рабочий.

— Ты прекрасно изложил, что представляют собой ваши специалисты. Вот и высказывай директору свое мнение. Теперь разреши мне напомнить об одном твоем обещании. Ты согласен, не передумал?

— Я нервничал, хотел отказаться. Потом взял себя в руки. Для начала пойду к тем нашим работникам, которых надо расшевелить. Пусть они положат на землю свою детскую ношу и возьмут мужскую. Но вы научите меня, как мне с людьми держаться, о чем говорить.

— Ты лицо официальное. И в то же время человек доступный, свой. Ты выделяешь не тех, кто любезно улыбается и готов услужить, а тех, кто хорошо работает. Когда придешь к человеку, будь повнимательнее. Человек о своем говорить хочет, твои заботы ему могут быть неинтересны. Это не черствость, просто так люди устроены. И это личное, что твой собеседник превыше всего ставит, крепко запомни. Тут могут иметь значение: квалификация, стремление играть все более заметную роль в коллективе. Тебе много чего порасскажут про должностных лиц. Постарайся все это запомнить, а дома запиши. Обязательно спроси, нужны ли содействие, помощь. Предложи их. Отнесись к этому самым серьезным образом. То, о чем вы договоритесь, надо будет сделать. Только так мы наведем порядок.

— Так цель всего этого — порядок?

— Порядок. Мы идем к нему, используя и известные, и новые пути, надеясь, что они лучше старых. Если это так, честь нам и хвала. Если нет, значит, не годимся мы в наставники и руководители.

— Боязно как-то, — опять засомневался Ядгар. — Не свое дело… как бы поточнее сказать… Человек, который занимается не своим делом, жалок и нелеп. Потеряться можно.

— Не думаю, что тебе это угрожает. Ну, не то скажешь, ошибешься — неужто обидятся? Сам ты что людям не прощаешь?

— А вы? — спросил вдруг Ядгар и подался вперед. Лицо его передавало интерес большой, неподдельный.

Николай Петрович подумал, какие из людских пороков ударяли по нему больнее всего. Пожалуй, хамство. Наглость! Они надолго вышибали из седла. Но еще сильнее он страдал, когда сам бывал груб и несдержан и потом осознавал это, но исправить, излечить нанесенную травму уже было нельзя. Тогда и наступало пренеприятнейшее состояние души. Он буквально покрывался испариной от негодования к себе. И ведь не доказывал он ничего грубостью, не достигал ничего. Если же ему удавалось сдержаться, будущее в девяти случаях из десяти показывало, что он поступил правильно. Поняв это, он стал много сдержаннее, много терпимее и не позволял злости бесконтрольно вырываться наружу. Еще существовала подлость. Умение поступать подло и извлекать из этого выгоду совершенствовалось вместе с развитием цивилизации. Подлость была многолика и включала в себя богатейший арсенал средств и поступков, с помощью которых человека унижали, заставляли поступать вопреки совести и в конце концов смешивали с грязью. Ракитин знал, что такое анонимный навет и удар из-за угла, и удар ниже пояса, и удар наотмашь, нанесенный расчетливо человеком, которому доверяешь. Но подлость все же была не столь уж частым явлением и не подстерегала на каждом шагу. Иначе жить было бы невозможно, стулья были бы унизаны иглами. Подлость внушала отвращение не только ему, и лица, осознанно пускавшие в ход оружие из ее арсенала, оказывались в вакууме, всеми презираемые. Ни пол, ни потолок, ни стены не могли более служить им опорой. Но некоторым, наиболее ловким, подлость сходила с рук, они отмежевывались от нее, как только она делала свое черное дело, но ее плоды уносили с собой. Он повидал и таких. Он повидал всяких, ловких и сверхловких, умевших освобождать человека от нижнего белья, не снимая с него костюма. Да, эти люди не переводились.

Еще были лесть, равнодушие, бюрократизм, протекционизм. Со всем этим он сталкивался часто. Вообще преодолевать равнодушие и эгоизм было тяжелее всего. Эгоизм, обеляя его, иногда называли личной заинтересованностью, но это не меняло сути. На умении преодолевать в людях эти качества и проверялись организаторские способности руководителя. Свои способности он не считал высокими. Пробить брешь в стене равнодушия удавалось далеко не всегда. А были, были счастливчики, у которых это получалось с ходу, с наскока, которые душу на этом отводили. Эти люди радовали своей непохожестью на него. С ними ему было интересно. К эгоизму, к его богатейшим разновидностям он тоже не научился относиться спокойно. В невыпячиваемом виде эгоизм был почти терпим. Людей, свободных от его пут, он не встречал. Мир любого человека включал в себя и материальные блага, а еще никто не определил, сколько их должно быть и где им положить предел, но постоянно указывалось на то, что имеющихся благ недостаточно. Эгоизм рождал потребности и побуждал к действию, и тут все было понятно, но не со всем хотелось согласиться. Еще была трусость, которую он ненавидел тем сильнее, чем более убеждался, что и ему зачастую не хватает мужества, что и он готов стушеваться, промолчать, отказать в помощи, если это нашептывали конъюнктурные соображения, трезвый подсчет завтрашних выгод. Тогда он вырубал автоматическое управление и переходил на ручное — на принуждение. Он старался поступать вполне по совести и, если сознавал, что прав, шел навстречу неприятностям, окрику, кулаку. Но бывали и исключения. Бывало, что мужество изменяло ему. Совесть взрывалась протестом, но потом, потом, когда поезд, как говорится, оставил дымок и не было никакого смысла махать кулаками. Он вспомнил, как однажды не заступился за товарища и как мучительно было потом смотреть в его глаза, из которых вытекла куда-то вся доброта. Потом они расстались, дружба распалась — из-за секунды промедления. Нет, из-за секунды страха, сковавшего его. И вспомнил, как бросился на двоих парней, которые вытаскивали из такси ветерана войны, чтобы сесть самим. Парни избили его, и он несколько дней не мог появляться на людях, но был счастлив своим заступничеством: в той конкретной ситуации ему не в чем было упрекнуть себя. Пострадал — но ведь не струсил!

— Не люблю, когда хамят, — сказал Николай Петрович. — И когда бьют слабых. Когда оттирают их сильными руками и крутыми плечами. Ничего хуже этого не бывает. — Он знал, что бывают вещи и похуже, но всего не перечислишь.

— А я изворотливости не люблю, — заявил Ядгар. — Не люблю, когда незаработанное берут.

— Выходит, ты хапуг не любишь. Первое время мне казалось, что приобретательство обошло Чиройлиер стороной.

— Разве мы не часть страны? — спросил Ядгар. — У нас как везде. Но есть и свои возможности. Целинные гектары не мерены. Люди присасываются к ним и делают большие тысячи.

— Похоже, это отлаженная система обогащения. Кто рассказал тебе про нее?

— Никто. Есть какие-то крупицы. Обрывки разговоров. Базарные впечатления. Складываются они в такую картину. Десятки гектарщиков получают землю и воду, а осенью рассчитываются звонкой монетой. Народ это пришлый, молчать умеет. Если вы ставите целью получать не честные триста в месяц, а тысячу, вы первым делом выучиваетесь держать язык за зубами.

— Хм! — воскликнул Николай Петрович. — Ты вот что. Факты такого рода собирай осторожно, не привлекай внимания.

Они вышли на улицу. Дневная жара отступила, возвращалось ощущение комфорта. Семьи сидели у телевизоров. Улица была пуста, и другая, ведущая к городскому центру, тоже. Когда они поравнялись с общежитием трикотажной фабрики, из вестибюля вышла девушка. Свет, падавший на нее сзади, обрисовал силуэт почти идеальный. Зазвенели быстрые каблучки. Ядгар смотрел на приближавшуюся девушку с интересом. «Она могла бы победить и на конкурсах красоты», — подумал Ракитин. И дотронулся до локтя Ядгара, придерживая парня.

— Шоира, здравствуйте! — приветствовал он вязальщицу. — Разрешите представить вам Ядгара Касымова, лучшего столяра-краснодеревщика Чиройлиера. А тебе, Ядгар, разреши представить Шоиру Махкамову. За вами, Шоира, женская половина семей, в которые вы пойдете, за тобой, Ядгар, мужская. Действуйте!

Он оглянулся, когда заворачивал за угол. Парень и девушка стояли на том же месте. «Застигнуты врасплох! — обрадовался он. — Не ждите подсказок, уважаемые! »

XX

Николай Петрович приоткрыл дверь в кабинет Отчимова и остановился, ожидая приглашения. Здесь надо было соблюдать субординацию. Отчимов был самолюбив и обидчив, как подросток, которого мучает неразделенная любовь. Обидевшись же, он становился щедр на поучения и разносы. Он ставил в пример узбекские семьи с их неизменным уважением к старшим, с их полновластьем старших по должности и возрасту.

Сидор Григорьевич кивнул ему, но как-то невыразительно, безлико кивнул. Против него сидела женщина-книгоноша, которую он только что освободил от ее новинок. Женщина эта, Рано Табибовна Бабайкова, кажется, заведовала городским отделом культуры. Следовало извиниться и закрыть за собой дверь. Но бес гордыни заставил Николая Петровича помедлить, переступить с ноги на ногу, помяться, а затем вперить в Сидора Григорьевича изучающий, дерзкий взгляд. Отчимов тоже подарил ему взгляд, равноценный по значимости, и продолжал развивать свою мысль.

— Вы говорите, что водка ненавистна вам. Я тоже начинаю бояться нашего алкогольного изобилия. Люди пьют сейчас столько, что это может сказаться на будущих поколениях. Только что нам будущие поколения, почему мы должны с благоговением дожидаться их прихода? Они на готовое, в уют и достаток пожалуют и будут по наивности своей полагать, что так было всегда. Да и бог с ними, с не родившимися еще людьми. — У Отчимова был громкий, менторский голос, и его манера говорить и убеждать производила впечатление. — Вы, Рано Табибовна, на водку ополчились, и поделом ополчились. Я тоже не сторонник пития ежедневного. Хвала и честь тому руководителю, при котором страна придет к сухому закону. И все же этому зелию обязан я тем, что имею счастье видеть и слышать вас. В 1942 году мы стояли близ Читы. Голодно было, у меня открылся туберкулез. Лег в госпиталь, через месяц выписался. Но по дороге на станцию упал. Очнулся в той же палате. Воспаление легких и плеврит. Мне все хуже. Меня переводят в палату для безнадежных. Из нее одна дорога — в морг. Все! Двадцать пять лет — и последняя черта, вечная ночь и вечная память, то есть очень короткая память, до завтрашнего дня, и только у самых близких действительно будет ныть душа. Тут заходит ко мне ветеринарный врач, капитан. «Мне тебя жалко, брат, — говорит, — не видел ты еще ничего, а уже на тот свет собрался». — «Не каркай, — осадил я его, — и закрой дверь с той стороны». Но капитан перекурил в коридоре и снова зашел. Извинился. «Выпей, — дал совет, — и посмотри. Захочешь жрать — твоя взяла, не захочешь — крест на тебе». Я попросил сестру принести водки. Она запричитала: «Вы помрете, меня затаскают!» Все же уговорил. Я выпил совсем ничего, и за еду. Первое, второе. Еще прошу. «Не надо, — щебечет сестричка, — вам плохо станет!» Я заснул и проспал сутки. Снова поел и заснул. Лечащий врач, полковник, говорит: «Сбегайте в восьмую, гляньте, не отошел ли этот Отчимов». Медсестра возвращается и докладывает: «Теплый он, спит». — «Ого! Пусть спит!»

Выкарабкался я. Единичный, но факт возвращения с того света. На меня и глазели как на возвращенца оттуда, только о подробностях расспросить стеснялись.

— Вас молодость спасла! — воскликнула Бабайкова.

— Ясно, молодость, что же еще! Премного благодарен за заботу о пожилом человеке. Одна страсть у меня осталась — любовь к хорошей книге. Тронут, тронут вашей неиссякаемой любезностью!

— Человек человеку друг, товарищ и брат, — назидательно сказала гостья, скосила лукавые глаза на Николая Петровича и прошествовала мимо, вызывающе грациозная. У нее была походка женщины, умеющей лелеять себя.

— Язык не проглотите! — сказал Отчимов Ракитину. — Да, все в прошлом, все отзвук и дым. Хороша и, видит око, доступна. Но мой зуб уже неймет. Собственно, не человек я уже, а книголюб. Кстати, как вы прокомментируете оброненное дамой при прощании: «Человек человеку друг, товарищ и брат»? Вы иронии не уловили?

— Признаться, нет. Нюансы, полутона, знаете, не для меня. Попадал в связи с этим впросак. Но тоньше не стал. Вообще же по существу этого лозунга о всеобщем братстве скажу, что время его не настало. Брататься с каждым нам пока просто нельзя. Толстовство это чистейшее. Очень рано мы объявили всех подряд друзьями, товарищами и братьями. Фраза эта, конечно, звучная. Но ведь спреждевременничали. Бесклассовостью веет от этого лозунга. Каков ты есть, человече, встретившийся мне на жизненном пути, так я и буду к тебе относиться.

— Я, к примеру, встретился вам на жизненном пути. Я вам друг, товарищ и брат или… — Отчимов не договорил, намек повис над Ракитиным: упадет — больно будет или нет?

— Вы мой непосредственный начальник, — сказал Николай Петрович, нисколько не смущенный его острым, буравящим взглядом. — Остальное расставит по местам день завтрашний. Доверимся ему!

— Ого! — процедил Отчимов, недовольный тем, что не он высказал оригинальное суждение далеко не на отвлеченную тему. В глубоко посаженных глазах Сидора Григорьевича блеснуло любопытство. Но он погасил его. Сказал: — Размялись, и будет. Докладывайте, что на мебельной?

Телефон рассыпал тяжелую дробь. Отчимов приставил к уху мембрану. Лицо его, лицо человека, изготовившегося слушать, возражать, обосновывать свою линию, используя вес опыта и высоту служебного положения, вдруг озарила простецкая улыбка. Что-то залихватское, молодецкое проглянуло в нем.

— О, кто нам звонит, кто нас помнит! — воскликнул он, вполне счастливый. — Здоровеньки булы, дорогой Иван Харламович, здоровеньки булы! Все для степи стараешься, для родной? Иного и не жду. Ну, а банька по тем же дням истапливается? Сто градусов на приборной доске? Очуметь можно! И массажист в форме? Но что же ты звонишь, беспокоишься, время драгоценное на пустяки растрачиваешь? Массажист мог и сам, без формальностей и протокола. Весь мир в наше время выходит на прямые связи. А ты не составишь компанию? В этом году еще ни разу? Узнаю энтузиаста трудового фронта. Нам, грешным, до такой цельности натуры далеко. Земные блага довлеют над нами. Какие у твоего массажиста руки, какие руки! Он не суставы, он сердце разогревает.

— Наш! Наш умелец и маг, — вкрадчиво возразила трубка.

Сидор Григорьевич горячо поблагодарил Ивана Харламовича, причем слова употребил душевные, почти самоуничижительные. Потом, пряча неловкость, сказал Николаю Петровичу:

— Вы все слыхали? Вынужден вас покинуть. До завтра!

— Вы правы, у Тена отменный массажист.

Сидор Григорьевич вспыхнул, потом побледнел. На верхней губе высыпали бисеринки пота. Наконец он счел нужным излить свое неудовольствие.

— Язва вы. Что у вас за привычка шпильки подпускать? Когда человеку остается немного, его все сильнее одолевают слабости. Ну, поглажу я себя по головке — вам от этого что? — сказал он и кивком головы отпустил Ракитина.

В коридоре курил и мерил шагами паркет Эрнест Сергеевич Хмарин. Ракитин опять порадовался его подтянутости, белой рубашке, острым швам на брюках, блеску в ярких глазах.

— Как прошла аудиенция? — поинтересовался он. — Чем сегодня порадовала Дядю эта киса-мурочка, помимо пламенной улыбки?

— Сейчас его ждут сауна и массаж.

Эрнест Сергеевич поднял колено на уровень пояса и отбил на нем ладонями звонкую чечетку.

— Я бы тоже попарился, но без Дяди, — сказал он. — Поди, товарищ Тен его пестует? Они любят друг друга, как слон тигра. Но оба достигли вершин в изображении искренней симпатии. Приглядись — классика! А ведь, получается, публика клюет. Их отношения построены не на взаимозависимости. Тен нужен Отчимову, Отчимов Тену — нет. Но действует какая-то инерция, из далекого прошлого, может быть. Понимаешь, подл из них только один.

— Ты так считаешь?

— Понаблюдай, не соскучишься. Знаешь, Коля, я уже в трех случаях применил твой метод. Для большинства приятная неожиданность оказаться в центре внимания должностного лица. Люди столько мне порассказали, что, раскрути я все это, раскрути ты свое, раскрути свое третий, четвертый из нашего аппарата, и жизнь получит новое качество. В Чиройлиере озоном запахнет.

— Постой, не части! Обожаю подробности.

— Сынок судьи квартиру вне очереди получил. Путевочки льготные для ветеранов войны к торгашам пошли. Телефонный звоночек, оказывается, очень удобная вещь.

— А ты думал.

Утром Ракитин опять предстал пред светлые очи Отчимова. Его мнение о мебельной фабрике и ее партийной организации было положительным. Николай Петрович знал, что здесь его оценка совпадает с оценкой Сидора Григорьевича. Он и хотел начать с совпадения оценок. Отчимов согласно кивал, но глаза его оставались холодными. Но молоток и отвертка его заинтриговали.

— Ядгар — рабочий, а мыслит по-государственному, — подвел он итог. — Почему инженеры не пекутся о создании подрядных бригад?

— Наверное, потому, что это не влияет на их зарплату.

— А Хмарин всего этого не заметил бы, — заключил Отчимов. — Он приносил одни восторги. Я был так сыт его восторгами, что мы не сработались, и он перебрался в отдел промышленности.

«Замаскированная похвала, — отметил Ракитин. — Случайность или впереди нормализация отношений?»

Они еще раз вернулись к молотку и отвертке. Получалось, что качество и порядок едины. Сидор Григорьевич посмаковал это как свое открытие. Он ничего не имел и против цеха индивидуальных заказов. Пусть экономика поворачивается лицом к человеку! Вопрос, который они готовили, мог включать в себя и эти моменты. Теперь, когда все еще раз было взвешено, вопрос приобретал реальные очертания. Из рекомендаций горкома партии молодой секретарь Ядгар Касымов мог извлечь много полезного. «Кажется, Отчимов становится терпим, — подумал Николай Петрович. — Есть мудрость веков в народном утверждении о том, что худой мир лучше доброй ссоры».

— Сидор Григорьевич, кто рекомендовал Ядгара секретарем первичной?

— Я! — с гордостью сказал Отчимов. — Я его разглядел.

Про подсказку Хмарина, вложенную в уста Абдуллаева, он позабыл начисто, словно ее и не было.

— Удачный выбор. Но вот про другие предприятия этого не скажешь. Я смотрю, здешние директора-начальники не очень жалуют боевых секретарей. Казалось бы, двойная тяга должна рождать дополнительное ускорение, а практика часто говорит о другом — о столкновении интересов. Какой никудышный секретарь Галина Дмитриевна Сычева! Но директор трикотажки Саид Пулатович Валиев ею не нахвалится. Пассивность коммунистов его вполне устраивает. Он говорит-вещает, они кивают: «Хоп-майли! Хоп-майли!» Что может быть тягостнее этой картины?

— Саид Пулатович не мой кадр. Чего вы от меня хотите? Огибайте его по большой дуге, вам же спокойнее будет.

— Злопамятен?

— Про это не знаю. Просто прочно сидит.

— На девочек он падок.

— Нам что за дело? Тоже мне, нашли недотрог. А если у них обоюдное согласие?

— Можно и так смотреть на это. В ком, мол, кровь не взыгрывала? Но Саид Пулатович девочкам этим призы раздает за победу в соревновании, путевки, квартиры.

— Поощрять лучших — его обязанность.

— У него лучшие в постели становятся лучшими и в соревновании. Не знаю, как это сказывается на производственной деятельности, но нашу идеологическую работу перечеркивает полностью.

— Что вы предлагаете? Ну, побеседуют здесь с ним, научат светомаскировке. Фабрика, в конце концов, не гарем, а швеи не наложницы. Вообще действительно борделем это попахивает. Капнуть могут, и завертится карусель. Передайте Хмарину, пусть выручает своего подопечного.

— Но, простите, зачем?

— Надо! Я все уясняю себе, взрослый вы или ребенок. Если взрослый, почему детские вопросы постоянно задаете?

— Вместо очередного вопроса предложение внести можно? У них есть отличная кандидатура на секретаря, — сказал Ракитин. — Вязальщица, работает за двоих. Строгие жизненные правила.

— Кто такая??

— Шоира Махкамова.

Николай Петрович стал характеризовать ее, а Сидор Григорьевич, согласно кивая, вторил:

— Хочет стать Героем Труда? Занятно. Вырастают же у нас люди — как слиток металла. Жаром пышут, не мелочатся. Нас, грешных, посрамляют походя. За то только посрамляют, что мы не такие. Может быть, Сычева неопытна, мы ее мало наставляли?

— Она апатична. От этого есть лишь одно надежное средство — замена. Но ведь это не наставление.

— Почему же? Это наставление преемнику. Но мы предпочитаем секретарей с высшим образованием.

— А не лучше ли — с искрой божьей?

— Вы хотите поменять и директора, и секретаря. Аппетитец у вас!

— Сначала — секретаря.

— У нас так нельзя! — зашептал Сидор Григорьевич. — Но послушаем, что скажет Абдуллаев. И вы, и я только его помощники.

— Я бы хотел доложить вам о первых итогах своего эксперимента, — сказал Ракитин.

— Имеется в виду хождение в народ? Это не по моей части. У меня, знаете ли, не демократический строй души. И я не боюсь в этом признаться. Доложите тому, кому ваша идея понравилась и кто теперь ждет не дождется золотого яичка. Поверьте, я не имею охоты гнаться за журавлем в небе. Ваши заботы, ваша и ноша.

— Можно и так рассудить. Но не логика ли это хозяина хаты, которая с краю?

— А я ученый. Спасибо за комплимент, который четко разъясняет мою позицию. Поняли вы ее правильно.

— У меня к вам еще одно дело, — простецки так сказал Ракитин.

Он ступал на опасный путь, где из-за скользкости и мрака и собственной неосторожности легко можно было подвернуть ногу. Желание поступить наперекор Сидору Григорьевичу должно было получить выход, он жаждал этого.

— Столь же слабый секретарь и на комбинате железобетонных изделий. Безликая тень Ивана Харламовича. Тен — прекрасный хозяин, чего нельзя сказать о Валиеве. И, однако, бездеятельный секретарь устраивает и его. В чем тут соль?

Взгляд Сидора Григорьевича мгновенно наполнился неприязнью. Ракитин переступал черту и должен был пенять на себя.

— Конкретнее, пожалуйста, — попросил Отчимов, буравя собеседника узко сфокусированным взглядом. Николай Петрович привел примеры самотека, формализма, беспомощности. Он обрисовывал ситуацию, а Отчимов мрачнел и наливался розовым гневом.

— Все это идет от неумно составленных бумаг! — вдруг рявкнул он. — Бумаготворчество там не на высоте. Ну и что? Дальше протоколов вы носа не сунули, а выводы вон куда простерли! Вы ничего там не поняли. Вы, оказывается, мозгокрут. От вас вред один.

— И все же зачем товарищу Тену бездеятельный секретарь? — голос Николая Петровича зазвенел от напряжения.

— Я сказал: не копайте под Валиева, не копайте под Тена. Что же тут неясного? — зашелся криком Отчимов.

— А мои доводы? Вы их не опровергли.

— Плевал я на них!

— Это не довод, это эмоции. А доводы у меня. Вы Тена подняли высоко, а теперь смотрите снизу вверх и восторгаетесь. Вот я и спрашиваю: чем вы так восторгаетесь? Что именно поставило его вне критики? Это первое. Второе, собственно, вытекает из моего человеческого достоинства. Я поступил сюда не к вам в услужение. Не кричите на меня. И крик, и ругань ваши излишни. Мне сказали, что вы лекции везде читаете о ленинском стиле работы. Что же вы это: знаете, а не пользуетесь? Вынужден доложить Абдуллаеву о крайней запущенности дел в партийной организации комбината.

Отчимов обхватил голову руками, машинально ероша густые каштановые волосы. Вскочил, тотчас сел, снова вскочил и, обессиленный, плюхнулся в кресло.

— Не боитесь прыгать через мою голову? — выкрикнул он. — Смотрите, смотрите. Советую обдумывать каждый свой поступок.

Ракитин подумал, что есть вещи, наблюдать которые и молчать непорядочно. Будем молчать, боязливо жаться к обочине, и нечисть расцветет вокруг такая махровая, что честному человеку все придется начинать сначала.

— Чихать на своего начальника демократия позволяет, демократический централизм — нет, — развил свою мысль Отчимов.

— Я, знаете, этого почему-то не боюсь. Если у нас такое стойкое непонимание друг друга, будем находить общий язык у секретаря.

Сидор Григорьевич стал красен, как закатное солнце. Что-то невообразимое творилось с ним. Но он сдерживал себя. Привыкший к тому, что подчиненные не ступают без него ни шагу, вышколивший их поступать именно так, он теперь жал на тормоз. Скулы позаострились, глаза сузились. Кажется, сейчас он мог пробуравить Николая Петровича насквозь. Не было в природе материала, который он при достигнутой точке накала не мог сейчас пробуравить взглядом.

— Я зайду позже, — сказал Ракитин и вышел, тихо притворив дверь.

Дурным тоном было бы хлопать дверью. Он весь горел. Скрещение шпаг, минуты единоборства изнурили его. Настоять на своем ему, человеку мягкому, при открытом единоборстве обычно было нелегко, но он умел превозмогать себя и, отстаивая свою точку зрения, делался упрям, даже непреклонен. Причем чем жестче держались с ним, тем более он ожесточался и стоял на своем. Мягкостью и добротой от него можно было добиться гораздо больше, чем нахрапом. Отстаивать свою точку зрения ему обычно нравилось. А как же иначе? Это был его долг, и он выполнял его, не особенно заботясь о том, как дальше сложатся отношения с человеком, стоящим по другую сторону конфликтной ситуации.

Ракитин был взвинчен и перегрет. Сердце пульсировало в висках, ушах. Он вел себя с достоинством. Он говорил себе это, чтобы успокоиться, чтобы сердце не частило. Кажется, он сорвался на бестактность. Но такие сцены не репетируются, импровизация — их душа. Слова выплеснулись, и нечего о них жалеть. И все же теперь ему было неловко. А он не хотел, чтобы ему было неловко, ведь Отчимов не стыдился своего поведения.

Николай Петрович выпил воды. Какой отъявленный фрукт этот Отчимов. Несъедобен, а румян. К черту Отчимова, к черту его идефикс о собственной исключительности. Не думать о нем и не переживать. «Я прав, — сказал он себе, — и я докапываюсь до сути. Я отвечу на вопрос, почему Тену не нужна боевая партийная организация. Но что конкретно мешает ему? Ущемление единоначалия? Партийная нетерпимость к недостаткам? Кстати, почему его назвали очень богатым человеком? Высокая зарплата? Но это лишь достаток, это не богатство. Богатство, роскошь в условиях нашей страны — это почти всегда паразитирование на здоровом теле общества».

Он выпил еще воды. Подумал, что не хочет уезжать из этого своеобразного городка, который успел очаровать его Карагачевой рощей, каналом, многими людьми. Отчимов конечно же постарается сделать все, чтобы здесь отказались от его услуг. И тогда снова — все четыре стороны света? Для Кати это будет ударом. В своих «Чиройлиерских зорях» она на хорошем счету и очень дорожит этим. Да, здесь им нравится, и никуда они отсюда не уедут. А Сидор Григорьевич может гневаться. Он попытался поставить себя на место Отчимова, угадать, как Сидор Григорьевич поведет себя дальше. Намечалась линия Отчимов — Тен. Конечно, их связывало не шапочное знакомство. Тогда что именно? Как образовалась их нужда друг в друге? Не бездеятельный секретарь был причиной того, что Сидор Григорьевич поднялся на дыбы. Николай Петрович бросил тень на Тена. И тотчас Сидор Григорьевич горой встал на его защиту. Но его громы и молнии не возымели действия. Значит, ему пора подумать о новой тактике. Все характеризовали Отчимова как опытного, напористого и изобретательного человека. Но все сильные качества его характера были нацелены не в мир, а внутрь его самого, замкнуты на себя. Такой человек не станет вторично использовать средства, которые в предыдущем столкновении не позволили ему оставить за собой поле боя.

Поостыв, Николай Петрович попросил Рахматуллу Хайдаровича принять его. Проинформировал секретаря о проделанной работе. Абдуллаеву было интересно. О платье Шоиры Махкамовой, изрезанном на куски, он слышал впервые.

— Найдем — вколем пятнадцать суток за мелкое хулиганство! — пообещал он.

Предложение о второй смене на трикотажке и о цехе индивидуальных заказов у мебельщиков ему понравились.

— Странно! — обмолвился Рахматулла Хайдарович, оценивая положение дел в парторганизации комбината железобетонных изделий.

Он был другого мнения об этой парторганизации, но оно основывалось на давних впечатлениях, сложившихся не в последнюю очередь от общения с Теном.

— С Отчимовым ладите или нет? — поинтересовался секретарь, видимо, чувствуя, что Ракитина беспокоит именно этот вопрос.

— Знаете, не очень, — признался Ракитин. — Меня нельзя обвинить в неуживчивости, но тут от меня мало что зависит.

Абдуллаев покачал головой и заявил, что Отчимов, конечно, не подарок, но его знания и опыт нельзя недооценивать.

— Поменьше недоразумений, — попросил он. — Они легко перерастают в конфликты, а это может повлиять на атмосферу в горкоме. Сдержанность легче проявить мужу зрелому, нежели самолюбивому старцу.

«Знает, знает секретарь свои кадры! — подумал Николай Петрович. — Дал оглядеться, теперь предостерегает».

— Я понял, — заверил Ракитин. — Спасибо за помощь и поддержку.

— Вы знакомы с Михаилом Орестовичем Носовым? — спросил Абдуллаев.

— Знаю, что этот человек возглавляет городской комитет народного контроля.

— Познакомьтесь. Пожмите друг Другу руки. Сойдитесь поближе. Михаил Орестович больше жены и детей порядок любит, и нарушители порядка — его личные враги. Занимаемые ими должности роли не играют. Чувствую, что многое из того, о чем вы доложили мне, будет полезно услышать и ему. Вообще не стесняйтесь информировать Носова обо всем, что сочтете интересным. Вы, чувствую, будете удовлетворены, если его люди иной раз пройдутся по вашим следам? Вам, к примеру, бросится в глаза достаток, которого не создашь на зарплату. Они же объяснят его происхождение.

— Буду рад такой постановке дела.

— Не нами придумано разделение труда. Вы обнаруживаете сорняки — они их выпалывают. Я подсказал вам только то, к чему вы обязательно пришли бы сами. А Отчимов… Что ж Отчимов… — произнес он в раздумье. — Привыкайте к нему, как привыкают к реальности, существующей независимо от нас. Возражайте, спорьте, не теряйте своего лица. Раз-другой я помогу сгладить острые углы, а дальше, думаю, вам вполне хватит собственных сил. Главное — чувствуйте себя уверенно. Вы у себя дома.

«Он не только большеголов, но и головаст», — отметил Николай Петрович, оглядывая массивную фигуру Абдуллаева и задерживая взгляд на его внимательных, широко расставленных глазах. Рахматулла Хайдарович не терпел крика, понукания, пренебрежения к подчиненному. Он знал, что взвинченные нервы не способствуют успеху ни одного доброго начинания, что атмосфера товарищества куда более благоприятна для работы, чем чинопочитание, безапелляционный тон и нетерпимость к иному мнению. Прежде Николай Петрович воспринимал это как должное. Теперь же был благодарен Абдуллаеву за дружеский тон, умение выслушать и дать совет.

После доклада к Ракитину вернулось нормальное расположение духа. Теперь он спокойно ждал дальнейшего развития событий. Отчимов должен был напомнить о себе. Он позвонил под занавес дневных забот. Пригласил зайти. Симптоматичным было то, что фигурировало слово «пожалуйста». Могли, значит, уста Сидора Григорьевича произносить слова, не отвечающие его настроению. Отчимов придвинул ему кресло, чего прежде не делал. Глаза его оставались далекими.

— Вот что, — сказал он, раздувая отечные щеки, — я, конечно, погорячился.

— Я тоже вел себя не лучшим образом, — сказал Ракитин.

Фразу эту, каждое слово которой было обязательным, Отчимов выслушал бесстрастно, давая понять, что нормализации подлежит лишь форма их отношений. Что ж, Николай Петрович не набивался Сидору Григорьевичу в друзья-приятели.

— Теперь о ваших завтрашних задачах, — продолжал он. — Своими изысканиями занимайтесь сколько угодно. Может быть, вы углядели впереди что-то такое, чего я не в состоянии увидеть. Ваши предложения о Махкамовой и Сычевой, на мой взгляд, заслуживают внимания. Но прикиньте еще раз, промахи в этих делах дорого стоят. Скоро отчеты и выборы, тогда мы их реализуем. Парторганизацию комбината железобетонных изделий я проверю сам. И если нарисованная вами картина верна, мы поменяем секретаря и там. Даже если товарищ Тен, прекрасный хозяин и просто хороший человек, будет против. Воспитать такого руководителя не просто, и мы должны все перепроверить, прежде чем адресовать Ивану Харламовичу упрек в невнимании к партийной организации, даже, как следует из ваших наблюдений, в сознательном умалении ее роли. Да кто из уважающих себя директоров пойдет на это? Вот почему я усомнился: слишком неожиданно, прямо невероятно выглядят ваши факты.

— Я понимаю! Спасибо, что вы ограждаете меня от грубых ошибок.

— Утреннее недоразумение будем считать утратившим силу, — заключил Сидор Григорьевич.

«Как бы не так! — подумал Николай Петрович. Он не торжествовал, он только видел впереди себя простор и чувствовал подвластность этого простора ему, Ракитину. — Еще посмотрим, как будет выглядеть товарищ Тен на чистой воде, не заслоненной вами, Сидор Григорьевич!»

Мажорное мироощущение наполнило душу. Самоутверждение продолжалось, набирая силу и скорость, наполняясь горячей нетерпимостью человека честного ко всему тому, что есть зов выгоды и не есть веление совести и движение сердца.

XXI

Вначале у нас было только то, что мы привезли с собой в рюкзаке и чемодане. Мы постелили матрац на полу. Спать на нем было жестко, но мы не жаловались. В воскресенье пошли на толкучку. Этот летучий вещевой рынок почти стихийно возникал в чистом поле, близ города. Его гоняли с места на место до тех пор, пока не сочли, что он неистребим. Побарахтавшись в людской круговерти, поглазев на заскорузлое старье и модерновые американо-японо-сингапуро-гонконгские вещички, просочившиеся сюда из Афганистана, Одессы, Риги и других неблизких мест и немало смущавшие Катю престижными ярлыками, мы купили кровать и стол. Спинки кровати когда-то покрывал благородный никель, но он слинял за долгую жизнь, обнажив прочное и надежное железо, а сетка оказалась жесткой, неизношенной. Стол, длинный и прочный, наверняка имел канцелярское происхождение, но мы не стали углубляться в его родословную. Еще мы купили стулья. Мебель подрядился подвезти глубокий старик, владевший повозкой и дряхлой лошадью. Последний из могикан не понукал свою клячу, отлично зная, что на большее, чем тихий шаг, она не способна.

— С приобретеньицем! — поздравила нас Авдеевна. — Эх, вы, птички перелетные!

Отсутствие привычного комфорта не очень-то нас стесняло. Вечера без телевизора, оказывается, были ничуть не хуже вечеров, проводимых перед голубым экраном. Я даже радовался, что избавился от этого назойливого члена семьи. Мы много читали и рано ложились спать. Когда мы просыпались в первозданной тишине ночи, Катя шептала мне вкрадчивые нежные слова, и я привлекал ее к себе, а ответных ласковых слов не говорил. В огромном перенасыщенном противоречиями мире не оставалось никого, кроме нас двоих. И ее не тяготило мое молчание, а меня не тяготил ее милый щебет. Она вспоминала наши поездки на мотоцикле за город, в сторону покрытых маками холмов. Я тоже вспоминал это, но не вслух. Это были неповторимые ночи, ни одна не походила на другую.

У нас с Катей все было хорошо. Но мне было плохо без Даши. И Катя видела это. Она видела это и старалась заглушить мою тревогу вниманием и нежностью. Но тревога не гасла. Правильно ли я поступил? Днем было не до копания в себе. Оставались ночи. Они были длинные и порой изнуряли так, как не изнуряла самая тяжелая работа. Ночи обнажали раны и делали боль нестерпимой. Я стал бояться ночей. Наступали минуты, когда мне было невмоготу, когда они проходили, оставалось чувство страха перед их возвращением.

Мы много гуляли в Карагачевой роще. Мы забредали в рощу и ночью, не боясь ее тишины и плотного мрака. Мы смотрели, как нас сопровождает луна и как ее свет пронзает черные кроны деревьев. Но и в эти часы смутная, потаенная тревога все равно существовала во мне, я не мог отогнать ее еще дальше. И Катя чувствовала мое напряжение, но старалась, чтобы я не замечал ее беспокойства. Друзей у нас еще не было, и мы гуляли вдвоем. Обойдя рощу, мы возвращались домой, и Катя заваривала индийский чай, густой и терпкий, словно красное вино. Мы пили чай и смотрели друг на друга, и Катя улыбалась. Но тревога не проходила. Я осязал ее как физическое нездоровье. И мне было страшно, что она такая живучая. Катя смотрела на меня с обожанием. Погасив свет, мы сидели обнявшись. Я гладил мягкие Катины волосы и обнаженное плечо. И вопрос, правильно ли я поступил, в эту минуту не мучил меня. Но беспокойство не исчезало, а только отодвигалось и затаивалось. Может быть, мы уехали недостаточно далеко?

Мы хотели жить друг для друга и для людей. Нам удавалось делать что-то полезное, и Кате и мне часто говорили «спасибо». Но жизнь друг для друга пока не получалась — из-за тревоги, которая не проходила. Тихой гавани, какой должна быть настоящая семья в нервотрепке буден, я пока не обрел. И у меня, и у Кати было что-то свое, во что мы не посвящали друг друга. Это была тревога, ее и моя. Она очень мешала нам, но тут мы ничего не могли поделать. Мне казалось, что моя тревога подвластна только времени, а не мне. Время же слишком медленно вершило свой бег.

— Ты почему не спишь? — вдруг спрашивала Катя среди ночи.

— Я сплю, маленькая. Я спал, но ты разбудила меня своим вопросом.

Я говорил неправду, и она знала, но не уличала меня. Я обнимал ее, но спокойнее не становилось. И только утром, когда на все ложились благостные солнечные лучи, и дело звало нас на нескончаемую вахту, и нашу неустроенную жизнь надо было как-то организовывать и устраивать, — только утром становилось лучше. Утром тревога отодвигалась до вечера, до ночи. Но и вечерами нам бывало хорошо. Правда, чувство, что я беру свое счастье взаймы, не проходило.

XXII

Андрей Климентьевич Дрынченко, в простонародье слесарь-гинеколог, проживал в добротном особнячке из жженого кирпича с гаражом в полуподвале, с плодовитыми яблонями, грушами, сливами вокруг. Двое его отпрысков резвились во дворе. Старший поливал младшего из садовой лейки, и голопузый упитанный пацан повизгивал от удовольствия. Сверкала оранжевым лаком «Лада» в импортном исполнении. Машина стояла на аккуратной бетонной площадке. Да, Андрей Климентьевич ценил уют. Имел он слабость к комфорту, было у него такое хобби, весьма не редкое в наши дни. Дом он купил, но отделал заново, и во дворе тоже ко всему приложил руки, так что и дом, и двор теперь отвечали его вкусу. Если бы по этой части проводились конкурсы и смотры, он бы непременно попал в число образцовых хозяев. Все здесь было сделано основательно, с расчетом на долгое пользование. Его работа, сама его профессия исключали недоделки. И приставочка «слесарь» перед профессией не была наградой неблагодарных пациенток. Обычно о предстоящей работе он говорил: «Ну, сейчас послесарим». Приставочка сия обидных оттенков не несла. Прилипла же она прочно потому, что его мужиковатая наружность слишком уж резко контрастировала с высокой квалификацией.

Ракитин постучался не сразу. Походил взад-вперед, оглядывая особнячок и двор, готовясь к нелегкому разговору. В городской больнице, где он работал, была раскрыта отлаженная система поборов, не дававшая осечек в течение многих лет. Насадил ее главный врач, некто Турсун Умаров, родившийся в маленьком зеленом городке Зарбдар. Все пятеро заведующих отделениями тоже были из этого городка, и всех связывали с Умаровым узы родства и землячества. Они брали, оставляли себе, передавали дальше. Они были главные исполнители поборов. Этой тесно спаянной шестерке предстояло держать ответ перед судом. У Дрынченко же в этом деле была своя роль, не главная, но и не последняя, и Николая Петровича интересовало, можно ли в таком человеке пробудить совесть.

Когда сыновья кликнули отца и Дрынченко, раскачиваясь, как на волнах, поплыл по цементированной дорожке к калитке, широкий, кряжистый, круглолицый, весь пижамно-домашний, с написанным на лице неудовольствием по поводу внеурочного беспокойства, Ракитин удивился, как залихватски просто выглядит хирург: свой парень, а там уж хотите жалуйте, хотите — нет. В Чиройлиере он чаще других решал вопрос «Быть или не быть» в его гинекологической интерпретации.

По мере приближения Андрея Климентьевича на его тугих щеках и подбородке обозначились круглые ямочки.

— Здравствуйте, товарищ Дрынченко. Я Ракитин, инструктор горкома партии. Николай Петрович, если вам угодно.

— О! Высокое начальство и наше сонное предместье… — Андрей Климентьевич был смущен, но старался взять себя в руки. — Мне нужно себя называть? В миру — слесарь-гинеколог. Не смешно, но и не обидно. До сих пор я пользовался известностью только у женщин. Когда гинекологами интересуются мужчины, ушки должны быть на макушке. Хотя чего огород городить? Все, наверное, просто. Ваша близкая знакомая нуждается в моих услугах. Угадал? — Он отступил и откинул голову. Если бы он угадал, все вернулось бы на круги своя и он бы самодовольно улыбнулся и повернул разговор в привычное русло.

— На сей раз нет, — сказал Николай Петрович. — Я хочу познакомиться с вами и душевно поговорить.

— Душевно поговорить! — воскликнул Дрынченко, делая еще один шаг назад. — Слово вы употребили, простите, уж очень редкое. Я рад, но я и удивлен. Ибо интереса душевного, не делового к моей особе никто никогда не проявлял. Этим я не хочу сказать, что со мной не бывают откровенны. Со мной говорят и предельно откровенно, но только о своих нуждах. Специфика профессии! Иди и изыми у страждущего его боль. И я стараюсь. Прошу поверить — стараюсь. Но пожалуйте в дом. Может быть, душ? По летнему времени, приятно освежиться с пути-дороги. А я пока пивко в холодильничек загружу.

— Пожалуйста, не беспокойтесь, — остановил его Николай Петрович. — Нас ждет не застольная беседа.

— Жаль. Душ у меня на солнечном подогреве: второго такого нет. Я и в дом отвод сделал, посуду мою. Солнце-шарик крепко жарит! Опытом могу поделиться, если желаете. Я не только живодер, как вам доложили. И слесарь, и гинеколог, для точности. Разве я виноват в тех бедах, с которыми идут ко мне?

— Вы еще и говорун! — заметил Николай Петрович.

— Не молчать, заговорить пациента — это почти заповедь для нас, хирургов, удаляющих человеческие болячки обыкновенным ножом. Слова гипнотизируют.

Вошли в дом, и Андрей Климентьевич обратился к жене:

— Зинаида, у меня гость, ты постарайся, блесни своими талантами.

— Очень прошу без хлопот! — повторил Николай Петрович.

Но стройная, миловидная и моложавая Зинаида уже скользила на кухню плавной походкой.

— Когда-то я ее выручил, — сказал Дрынченко, нисколько не смущаясь тем, что о таких вещах принято молчать. — И вот… не жалею. Живем в мире и согласии по старому народному принципу: «Да убоится жена мужа своего». Шучу, шучу. Комедию полного равенства не ломаем. У семьи должен быть глава, и это я. А все остальное — это она.

Он развел крепкие руки, символически охватывая ими и дом, и сад, и сыновей, поливавших из лейки свои светловолосые головы. Ухожен, светел, красив был дом Андрея Климентьевича о четырех комнатах, в самую просторную из которых и прошли гость и хозяин. Мебель, радиоаппаратура, ковры, посуда и, главное, книги стоили больших денег. «У меня такого достатка не будет и в двухтысячном году», — без зависти подумал Ракитин. Не оробел, не разволновался, не стал обдумывать, как ему держаться и что сказать, а сел в услужливо пододвинутое кресло, положил ногу на ногу, кинул неспешный взгляд на журнальный столик и лежащую на нем периодику и впервые посмотрел прямо в глаза Андрею Климентьевичу, которые нашел пронзительно синими и несколько встревоженными.

— Мы идем к людям с простыми вопросами, — начал он, улыбаясь и улыбкой приглашая хозяина к откровенности. — Как вам живется? Работается? С какими вы сталкиваетесь недостатками? Что в городе надо сделать, чтобы вам жилось и работалось лучше?

Андрей Климентьевич сначала поежился от неожиданных слов гостя, затем смахнул со стола и упрятал куда-то вниз периодику, развернул льняную скатерть, поставил на нее пиалы, ляган с косточками урюка, припорошенными сизой соленой золой, и вазу с черешней, сходил за чаем. Все это время он избегал встречаться глазами с Николаем Петровичем, и это придавало его движениям какую-то настороженность и скованность. Если он и чувствовал за собой грешки, то покаяться не торопился. Да и какого грешника самое горячее покаяние оберегало от последующих грехопадений?

— Вы меня прямо ошарашили, — произнес он наконец, заставляя себя улыбнуться. Приятно он улыбался, белозубо и славно, как свой своему, заверяя, что все, что у него на уме, непременно будет и на языке. — Я приготовился о медицинских наших делах отчет держать. Сказать по правде, есть работа и для веничка, и для совочка. А вы про жизнь спрашиваете. Живу, как видите, в достатке. Все, что десять лет назад казалось несбыточным, теперь у меня есть, а новой цели я перед собой пока не ставлю. Я удовлетворен, понимаете? Я тот самый несколько странный, с вашей точки зрения, индивид, которому нет нужды идти дальше и добиваться большего.

Он налил чаю в пиалы китайского фарфора.

— Водки не пью, — заявил он. — На чуткости пальцев может сказаться. И вина не пью по той же причине. Вам могу предложить.

— Благодарю. Будем разбавлять чаем выпитое ранее. Ну, а работа, работа? Здесь тоже достигнуто все задуманное?

— Смею сказать, тоже. На административные должности я не гожусь. Управляю тремя-четырьмя сестрами, и те, смею сказать, частенько садятся на шею. Поставьте главврачом — не потяну. Говорю об этом прямо. Ибо не тот человек в руководящем кресле все равно что стихийное бедствие.

— Простите, а у вас сейчас в руководящем кресле тот человек? — спросил Николай Петрович.

— Вам это лучше известно, вы нам начальство даете, — сказал Андрей Климентьевич, довольный тем, что ловко увернулся от ответа. — Я считаю, что очень важно знать свое место и не выплескиваться за границы, установленные матушкой-природой. Если я хорошо оперирую, на кой черт мне административное кресло?

— Здраво. Мой отец в таких случаях вспоминает есенинские строки: «Мы в знатные очень не лезем, но все же нам счастье дано…» — сказал Николай Петрович. Отпил из пиалы. Чай был заварен со знанием дела.

Вошла Зинаида, с поклоном поставила поднос с закусками и касы с шурпой. Разговоры, которые вел ее муж с лицами, посещавшими дом, но не друзьями дома, ее не касались. На белом фарфоре лоснилась твердая копченая колбаса, отливали янтарем ломтики вяленого жереха. Малосольные огурчики и маринованный чеснок были тверды и аппетитны. Все эти яства были явно не с магазинных полок. Не поступали они и в буфет горкома партии.

— Вы, Андрей Климентьевич, большая редкость среди людей, — сказал Николай Петрович. — Вы довольны достигнутым и не рветесь к высотам. Без честолюбивых замыслов жизнь, знаете ли, сера.

— Разрешите поправочку внести! Со страной — пожалуйста, готов добиваться большего, но только со страной, не отдельно. Жизнь конкретна, а лозунги, извините, всегда несколько приподняты над действительностью, которую мы с их помощью облагораживаем.

— Перейдем к действительности, пока еще не совсем облагороженной. Что вам в ней не нравится? Я имею в виду работу и быт, самое непосредственное окружение. Ваше руководство?

— Мое руководство — это ваша забота, — повторил Дрынченко понравившуюся ему мысль. И улыбнулся, словно приятные воспоминания нахлынули на него. И неожиданно погасил улыбку и развел руками, давая понять, что это могут быть незапятнанные и обаятельные люди, а могут быть и люди запятнанные, но он за них не в ответе.

— Подчиненные?

— Плохих не держим. Хирургия — это, знаете, послеоперационный уход. Недогляд сестры похуже дурного ножа.

— Торговля? Общественный транспорт?

— Торговля засорена жульем. Толкают, толкают на переплаты. И быт засорен. Постричься у нашей примы-парикмахерши Муккарам — пять рублей. Еще и в очереди насидишься. В автосервисе деляг навалом. К судейским лицам тоже настороженно отношусь. Клиенты говорят: берут. Пониженная требовательность и чрезмерное доверие всем этим человечикам на руку. Зарплата у них давно ширма. Смотрите. Все это не на самой поверхности, но, заверяю вас, не так уж и глубоко. Безнаказанность все-таки быстро притупляет чувство опасности.

— Андрей Климентьевич! У вас не только твердая рука, но и зоркий глаз.

Дрынченко просиял от этих слов, но тотчас подумал, что расслабляться рано.

— Я пришел к вам за конкретными фактами. Кому из работников прилавка вы переплатили и за что?

— Уважаемый Николай Петрович! Мы, так сказать, конфиденциально…

— Успокойтесь, ссылок на вас не будет.

— Вот за это спасибо. — И гинеколог, живописуя, привел несколько фактов и назвал адреса.

Андрей Климентьевич определенно не жаловал людей, не чистых на руку. Мутная вода его не влекла. Соскучился по порядку? Это было интересно. Николай Петрович почувствовал, что вплотную приблизился к истокам раздвоенности этого человека. Одна система координат для себя, другая — для всех прочих?

— Нескромный вопрос! — предупредил Ракитин. — Вы должны понять обоснованность такого рода любопытства. Во сколько вы оцениваете этот дом, ваше движимое и недвижимое?

Дрынченко смутился, наклонил голову. Потер ладонью изрядную лысину (прима-парикмахерша Чиройлиера почему-то не делала на нее скидку). Затем посмотрел на Николая Петровича с очевидным сознанием своей вины. Спросил:

— Простите, а вам это для чего?

— Для вашего душевного спокойствия.

— Я спокоен.

— Я имею в виду завтрашний день. Когда ваш главврач сидеть будет.

— Вот, значит, как…

— Я здесь только ради вас, Андрей Климентьевич. Я здесь для того, чтобы к вашим высокоумелым рукам не липло больше ничего лишнего.

— Раз так… Слушайте же! Дом куплен за шесть тысяч. Еще пять ушло на то, чтобы привести жилище в его нынешнее состояние. Обстановка, книги, машина. Тысяч сорок все это стоит.

— Сбережения не забудьте.

— Ну, это мелочь. На одну поездку к морю, почти ничего.

— Сорок тысяч затрат за десять лет! Заработала ваша семья за это время, если не ошибаюсь, столько же. Помогите свести концы с концами, у меня что-то не получается. Вам надо было не есть, не пить, не одеваться, только тогда расходы будут соизмеримы с зарплатой. Сложно ли сделать вывод о дополнительных поступлениях? О том, что они ничего общего с зарплатой не имеют? Уж не родители субсидировали вас так щедро?

— Родители тут ни при чем, — сказал как отбрил Андрей Климентьевич.

— Вот мы и подошли с вами к главному. К источнику доходов, скрытому пока от глаз общественности. Вы указали на приму-парикмахершу, на ее чаевые. А люди указали на вас. Берет, утверждают они, Андрей Климентьевич. Бесплатное наше медицинское обслуживание превратил в платное. Рука, мол, у него надежная, а такса тяжелая.

Теперь Дрынченко смотрел гостю прямо в глаза. Вспыхнула злоба. Но хватило ее только на то, чтобы стиснуть кулаки. Затем она погасла, залитая стыдом. Полные щеки стали пунцоветь, красная волна окатила и лоб, и подбородок, и шею. Побагровел ликом Андрей Климентьевич. Вдруг беспомощно развел руками и сказал:

— Я, знаете, готовил себя к этому объяснению. Ночами приливало: ну, когда же? И все равно перед вами, перед вашим справедливым осуждением вынужден предстать как ничтожество, как крохобор последний. Но вы одно поимейте в виду. В женской консультации и родильном отделении я ничего не насадил своего. Все уже было отлажено. Умаров и его землячки постарались. Я только занял свое место у действующего конвейера. Конвейер не знал сбоев. Аборт обыкновенный — четвертак. Десятка шла наверх, десятка — мне, пятерку делили ассистирующие сестры. Что-нибудь более сложное — киста, внематочная беременность, онкологические случаи шли по индивидуальной таксе. Статистика у нас не хуже, чем в специализированных клиниках. Вытащить с того света чего-нибудь да стоит, правда?

— И как вам объяснили это? Ведь вы пришли на готовое.

— Мне сказали: «Чего краснеешь? Ты берешь только то, что тебе недоплачивает государство».

— Вначале все же было какое-то несогласие?

— Было.

— И чем же лично для вас оборачивалась щедрость пациентов? Молчите? Стесняетесь? Я вам помогу. С вычетом того, что вы отдавали за медикаменты и новейшую аппаратуру, у вас оставалось пятьсот в месяц.

— Меньше!

— Это не столь существенно. Все ли хирургические вмешательства фиксируются?

— Ну, зачем же? К примеру, директор привезет секретаршу или женщина придет, у которой муж за рубежом. А запись — это шаг к огласке. Есть случаи, когда гуманно не оставлять следов. Скомпрометировать ближнего, знаете, кое-кому всегда приятно.

— Может быть, не оставлять следов и гуманно, но брать за это тугие конверты… Вы крадете. Почему?

Каждый вопрос словно убавлял от Дрынченко по одному сантиметру.

— Если разрешите быть циничным, то на основании спроса и предложения, — сказал он. — Я предлагаю услуги, которые в цене.

— Не циничным вам надо быть, Андрей Климентьевич! Циничным вы уже были все эти годы, когда бросали утопающим веревку вместе с долговым обязательством. Кстати, сами получали с клиентов или перепоручали кому-нибудь?

— Бухгалтерию вела сестра-хозяйка.

— Понимаю. Получать из рук в руки не очень удобно. Пациент говорит одно, а глаза выражают совсем другое.

— У сестры-хозяйки шестеро детей и мужичок дрянненький.

— Эх, разжалобили! — воскликнул Николай Петрович, все более негодуя. — Сейчас я слезу пущу вместе с вами. Скажу: мало берете, берите больше! Еще вы можете сказать, что если вернете эти деньги, то вас свои клевать начнут и заклюют. Как будто мы вас одного выхватили из общей массы и выставили на обозрение. Мы со всех, кто у вас поборами занимается, спросим и потребуем.

— Со всех, именно со всех! — подхватил гинеколог.

— Трусите? — спросил Ракитин. И желчно усмехнулся. — Согласны стать лучше, но только вместе со всем вашим запаршивевшим окружением? Да проявите же хоть чуточку самостоятельности, хоть чуточку воли! Где вы росли? Кто ваши родители?

— Отец у меня портной, мать — швея. Жили мы как все, не подумайте чего-нибудь такого. Пацаном я все лето носился в трусах и босиком.

— Как и я! — сказал Николай Петрович, отчего-то радуясь этой подробности, отчего-то принимая ее всерьез.

— Хоть одна у нас будет точка соприкосновения. Мать у меня всегда довольствовалась тем, что было. Она и мечтать о большем как-то стеснялась. А папаня очень хотел, чтобы были и дом, и машина, и полная чаша. Не скажу, чтобы он преуспел; чего не было, того не было. Но в меня кое-что заронил. Вынужден сознаться в этом — заронил. Ничего не навязывал, но я, подражая отцу, кое-что и перенял. Вспомните наше время. Комсомол прошел мимо меня. Скучные собрания, самолюбование мальчиков и девочек, какие-то мелочные обиды, выяснение отношений. Всем нам тогда просто некуда было себя девать. Поговорили — а дальше что? Но то ли я вам говорю, о том ли? В лидеры я никогда не стремился, задачи и диктанты у меня не списывали. Я был как все. Не возникал — есть теперь словечко такое модное.

— Но деньги чужие впервые к вашим рукам прилипли не здесь же, не десять лет назад? Ведь не бывает так, чтобы все время — ни-ни, а вдруг на тебе!

— Откуда вы знаете? — Дрынченко вспомнил, как в детстве у матери заимствовал из сумочки кое-что без отдачи, у отца из кармана. Просить было неловко. Брал так, и обходилось. Признаваться в этом не хотелось. — Сюда я чистый приехал. Тут все само в руки шло.

— Кто, главврач ваш конвейер поборов создал?

— Не доискивался. У него тоже были предшественники.

— И никто не возмущался?

— Эти люди потом ушли.

— Ваша завтрашняя линия поведения?

— Что я! Вы всему нашему лечебному учреждению дайте встряску. Чтобы на меня не указывали пальцем: «Бессребреник! Бессребреник!» Между прочим, на месте государства я бы шире практиковал платную медицинскую помощь.

— За то, что вы явочным, так сказать, порядком делаете нашу медицину платной, знаете, что положено? А вы лепечете тут что-то про белую ворону. Да вы просто не успеете стать ею! Для вас реальнее стать вороной полосатой. Вам самому будет легче, как только вы прекратите брать.

— И прекращу! Прекращу! — закричал он.

— Экий вы, однако! Поглядеть — кровь с молоком. Что будет со страной, если все в ней, как вы, к себе грести начнут? Да все быстрее, да все ловчее! Полное раскаяние! И полное искупление вины.

— Знаете, мне уже легче. Чем больнее вы меня бьете, тем мне легче. Как вы догадались прийти ко мне, завести человеческий разговор? Я сделаю все, о чем вы просите. И больше сделаю. Только подумаю как.

— Подумайте, Андрей Климентьевич!

— Чай, наверное, вы теперь побрезгуете допить?

— Почему же? Брезгливость нашему делу не помощник.

Николай Петрович спокойно допил свой чай, окинул взглядом нетронутые яства, кивнул хозяину дома, широко раскрытые глаза которого смотрели на него печально, даже скорбно, простился с его супругой и ушел. Опустошенность, душевная и физическая, пригибала к земле. А если бы он работал в милиции? И каждый день надо было кого-то хватать за руку, а чью-то руку с оружием отводить или принимать удар на себя? Он шел понурый, медленно передвигая одеревеневшие ноги. Тихая ночь опустилась на город, асфальт остывал, излучая тепло. Сзади раздались торопливые шаги.

— Это вы? — спросил Ракитин, не оборачиваясь. Он ожидал, что догонявший заговорит с ним голосом Андрея Климентьевича.

— Прошу прощения! — извинился гинеколог. — Главного-то вы не сказали, а я не спросил. Что теперь со мной будет?

Николай Петрович отпрянул от него, но сдержал себя. Повернулся, взял Дрынченко за локоть.

— Разве я волен решать это? Такими полномочиями не наделен. Личное же мое мнение такое: вы будете работать, но только честно.

Андрей Климентьевич остановился. Оторопело заморгал. Как ни слаб был свет ночных фонарей, Ракитин увидел смятение, которое охватило этого человека.

— Я должен заклеймить себя? — воскликнул он.

— Нет, погладить по головке. Вы прекрасно знаете, что делать. Разве вы конченый человек? Разве рубль — это все, что есть у вас перед глазами?

— Вас понял… Я… Как я вам благодарен!

— Можно и так. Но как вы позволили себе пасть так низко?

— Я на других смотрел. И днем у меня вопросов не возникало. По ночам же приходили сомнения. В самой предутренней тишине, когда обрываются сновидения. Но, понимаете, огласка… Мне тогда и руки подавать не станут! А если совсем худо повернется, с конфискацией? Я перебирал варианты. Ни один не сулил ничего хорошего. Перестать брать — свои заклюют. И я говорил себе, что не я придумал эту систему поборов, не я ею заправляю. Хотите, я с почином «Конец поборам» выступлю? — вдруг предложил он, жалко улыбаясь.

— Не юродствуйте.

— Эх, нехорошо-то как… Хоть удирай! Или…

Он остался стоять понурив голову. А Николай Петрович продолжил свой путь. Но, спохватившись, кинулся назад. К Андрею Климентьевичу его бросила неожиданная мысль: не сделал бы он с собой чего-нибудь. Он застал Дрынченко стоящим на том же самом месте, в глубоком моральном шоке.

— Эх, вы, Андрей Климентьевич! Все хорошее только теперь придет к вам, только после этого дня!

Дрынченко встрепенулся, словно стряхивал с себя оцепенение. Сказал:

— Может быть, как знать. Завтра будет виднее. Завязал, завязал!

Повернулся и растаял в ночи. Николай Петрович погладил волосы. Опустошенность прошла. Самое время было поплавать в озере. Но Катя уже мерила шагами дворовую дорожку, чутко вслушиваясь в ночь. «Я — прав!» — сказал себе Ракитин и пошел домой.

XXIII

— Сейчас девять утра. К вечеру мы должны положить на стол Абдуллаеву проект постановления «О критических замечаниях и предложениях, высказанных участниками пятого пленума Чиройлиерского горкома партии в адрес предприятий, учреждений и организаций города». Задача ясна?

— Так точно! — ответил Николай Петрович и встал по стойке «смирно».

Имея дело с Отчимовым, так поступали многие, демонстрируя усердие. Иронию Сидор Григорьевич проглотил и не улыбнулся. Жарко было, да и не расположен он был улыбаться какому-то Ракитину.

— Вы когда-нибудь готовили такие документы? — спросил он.

— Приходилось. В институте.

— Хм! Институт — не город. Вроде бы несложна работенка. Иванов сказал то-то, Ташматов — то-то. Но за всем этим — четкие формулировки, адреса, контроль исполнения. Мы создаем документ, с помощью которого инициатива участников пленума станет делом.

— Я много наслышан о вашем умении составлять документы, — сказал Николай Петрович.

Сидор Григорьевич оценивающе приподнял одну бровь. Но против очевидной лести не возразил. Его всегда воодушевляли прямые и косвенные подтверждения его незаменимости. Здесь он не ограничивался самотеком. Но, заботясь о своем авторитете, он часто прибегал к средствам весьма странным, дававшим кратковременный положительный эффект и непредсказуемые отрицательные последствия. Вместо того чтобы располагать к себе людей, делясь с ними опытом, оказывая помощь и поддержку, он противопоставлял себя им, объявляя все сделанное ими ничего не стоящим, а все сделанное им — эталоном партийной работы. Он перечеркивал документы, подготовленные не им, не оставлял от них камня на камне. Он не жалел для их авторов самых нелицеприятных эпитетов, давая понять, что только он в состоянии положить на стол секретаря документ, отвечающий самым высоким требованиям партийного делопроизводства. Но чем больше он старался для поднятия своего авторитета, тем ниже падала его действительная цена. Коллег Сидора Григорьевича почему-то не привлекала роль ступенек на лестнице его служебных успехов.

Отчимов передал Ракитину выступления участников пленума, и заскрипели проворные перья. Николай Петрович с удовольствием делал извлечения из речи Шоиры Махкамовой: «Трикотажная фабрика удвоит выпуск продукции, если труд на предприятии организовать в две смены. Но эти предложения администрация постоянно отвергает. Директор фабрики С. П. Валиев часто ведет себя неэтично, злоупотребляет служебным положением, премирует своих дружков, а не победителей соревнования. Его моральные и деловые качества никогда не отвечали требованиям, которые партия предъявляет к коммунисту-руководителю. Я удивлена, что горком партии закрывает на это глаза». Ни страха, ни сомнений. Ракитин похвалил себя за то, что содействовал избранию Шоиры секретарем парторганизации трикотажников. Молодо, да не зелено. У нее было самое острое выступление.

Отчимов плохо переносил тишину. Вскоре он позвонил в буфет, полюбезничал с буфетчицей, смакуя воркующий тембр ее молодого голоса, и заказал чаю с лимоном. Продолжил диалог, когда она принесла чай. Улыбался, был мил. Говорил громко, его было слышно в коридоре. Ему нравилось, что его мог слышать и случайный посетитель.

— Какой высокий уровень работы показывает нам Центральный Комитет! — воскликнул он, выпив чай и прожевав дольку лимона. — Выступление Генерального — это окно, распахнутое в завтрашний день! Какая глубина анализов, какая сила выводов и обобщений! Теперь мы просто не имеем права работать плохо!

— Нам и раньше никто такого права не давал. Мы его сами себе присвоили. Когда человек чувствует к себе искреннее расположение, он выше головы готов прыгнуть. А мы расположение к человеку пытаемся инструкциями подменить. Нити контактов рвутся, и люди говорят: «Бюрократизм!»

— С вами, кажется, я сработаюсь, — сказал Сидор Григорьевич, словно размышляя вслух. Прицел его прищуренных глаз, однако, оставался жестким. — Вы достаточно умны, чтобы с вами сработаться. Я двину вас вперед, не сомневайтесь. Мне давно пора иметь здесь опору. Понимаете, все какая-то бездарь под руками вроде Эрнеста Сергеевича. Завистники оголтелые и свистуны. Ты им назидательное слово, а они кулак кажут.

— Абдуллаев строго-настрого наказал мне сработаться с вами, — обронил Ракитин, сознавая, что показывает быку красное. Его покоробила грубая посула шефа. Хотя принципу взаимной выгоды особенно вольготно там, где понятия порядочности и совести утрачивают свою силу.

— Абдуллаев сам бездарь! — неожиданно зло изрек Отчимов. Видимо, многие его желания были обречены на забвение с приходом Рахматуллы Хайдаровича на должность первого секретаря горкома партии. — Ну, взмыл на приливной волне, а ни кругозора, ни твердой руки. Поплавок! — Он вдруг спохватился, заморгал, запоздало коря себя за несдержанность и за то, что дал козырь в руки человека, который еще не проникся к нему должным почтением. — Ладно! Простите мне это маленькое лирическое отступление.

— Любое ваше мнение, доверенное мне, никогда не будет передано третьему человеку, — сказал Николай Петрович.

— Любопытно! — воскликнул Сидор Григорьевич. — Если это тактический ход, тогда мне все ясно. Если это действительное ваше качество, мне оно совершенно непонятно. Ведь если вы доложите Абдуллаеву о моем мнении о нем, мое положение несколько пошатнется, а вы сделаете шаг к моей должности.

— В такие игры я не играл и не играю.

— Ждете, когда вас заметят и оценят? Это наилучший способ остаться на том месте, где стоишь. Порода в вас какая-то… непонятная.

— Какая есть. Кстати, мое предложение, что нам, партийным работникам, надо идти к труженикам, устанавливать с ними контакты, знать их мнение решительно обо всех сторонах нашей действительности, — в русле того, что нам советует Москва.

Сидор Григорьевич непроизвольно поморщился:

— Разве можно равнять свое, доморощенное, с тем, что рождается там? Сама мысль об этом полна кощунства.

— Но почему? Здесь, в стенах этого здания, люди, которых вы знаете, выносили мысль, что периферия в наше время — это не местоположение, а уровень мышления. Там, где в цене мысль и творчество, нет и не может быть периферии.

— Занятно вы рассуждаете. Чего же, по-вашему, нам более всего недостает??

— Инициативы. Идеи кружат в воздухе. Ими можно засеять необозримые пространства, пожать невиданный урожай. А мы проходим мимо. И препятствует этому система должностных окладов. Она не предусматривает вознаграждения за инициативу.

— Идеи-то нематериальны.

— Кто вам это сказал? В руках одного человека ценная идея, возможно, и бесплотна. А в руках общества?

— Жизнь никогда не ставила перед вами вопрос, что лучше — поделиться своими мыслями о хлебе насущном или попридержать их при себе? — спросил Сидор Григорьевич.

— Вас понял. Очень часто мою откровенность воспринимают как исповедь недалекого человека. Это влечет за собой неприятности, портит отношения. Но этой линии поведения я не изменял. Мне нравится говорить то, что думаю. Кое-кому нравятся лесть и угодничество. Откровенность сближает людей, лесть разъединяет.

— И вы никогда не извлекали из чужой откровенности какой-либо выгоды?

— Сознательно — нет. Непроизвольно это могло случиться, допускаю. Но по самым незначительным мелочам, таким мелочам, которые и в памяти не отложились.

— Давно, еще до войны, я в техникуме учился, а обедать ходил в столовую завода, на котором работал до техникума. Голодно тогда было. А сторож перестал пускать. Не положено! Я и заявляю ему: «С таким значком, как у меня, велено пускать!» Голос у меня уже зычный был. Сторож взбрыкнул, обложил непечатными словами, и про значок тоже в этом нездоровом духе упомянул. Я озлился. «Ты, таракан, знаешь, кому слова свои нехорошие адресуешь? — заорал я. — Ты посмотри, кто на моем значке изображен! И ты, контрик, этого человека оскорблениями обсыпаешь! Можешь не открывать. Но я сейчас пойду и доложу о твоем неуважении к вождю». Дверь приоткрылась, и высунулась неопрятная голова. Вылупила бесцветные глаза на меня, потом на значок. Агрессивность мгновенно покинула стража заводских ворот, губы дрогнули. «Не извольте, не извольте! — зашептал он, поглаживая меня по ладони, которой я тыкал значок ему в нос — Пройдите, пожалуйста, товарищ молодой! И хоть каждый день. Мы вас всегда, с нашим превеликим…» Вся сцена заняла не больше минуты. Я грубо шантажировал человека, который был прав по существу, делал то, что ему велели, но при этом чуть-чуть злоупотреблял данной ему властью. И я своего добился.

— Вы и потом пользовались этой столовой?

— Конечно.

— И… вам не было стыдно? И вы бы… действительно доложили, если бы сторож снова захлопнул дверь?

— Не знаю. Но вас интересует, смог ли бы я. Смог бы. Человек в споре со мной допустил оплошность, я ею воспользовался — все в пределах правил. Не все места под солнцем свободны, лучшие из них давно заняты. А жалость, сострадание продвижению вперед и наверх не способствуют.

Ракитин подумал, что никогда не кляузничал, не ставил подножек, не писал анонимных наветов. Это оружие не для него, и он к нему не прикасался.

— Тогда другое время было, тогда друг с другом не миндальничали. Сейчас, если я сгною тысячу тонн овощей, это назовут халатностью, и в худшем случае меня прогонят. Тогда же это связали бы с симпатиями к классовому врагу. То было время суровой ответственности.

— Истинный порядок — все же дитя сознательности, но не принуждения, — сказал Ракитин. — И огромное большинство соблюдает его не под угрозой репрессий.

— Отбросим крайности, оставим себе золотую середину. А кто ее нам обозначит?

— Закон, наверное.

— Я уже обратил внимание на вашу любовь к обобщениям. Некоторые из них только выигрывают, если их держать при себе.

— Разрешите, Сидор Григорьевич, поинтересоваться: тот заводской охранник, что в вашем присутствии произнес охальные слова, совершил ли что-нибудь противозаконное? Пропуска-то у вас не было. Зачем же вы слова сторожа, адресованные вам, так повернули, словно они порочили кого-то еще? Старик осаживал вас за настырность, которая ему не нравилась. Он сразу понял, что вы побежите куда надо и свою угрозу исполните. И стушевался, залебезил: «Не извольте… пожалуйста… Да хоть всю жизнь!» Этими словами он не себя унизил, а вам оценку дал.

— Ладно, — сказал Сидор Григорьевич, серея лицом. — Ладно! — рыкнул он, но не привел Ракитина в трепет. — А я-то, пень осиновый, руку протягиваю! Ладно же!

Отчимов опять напомнил о себе буфетчице, но на сей раз заказал только один стакан чая. И пил его демонстративно долго. А Николай Петрович писал себе и писал. Гудел, разливая прохладу, бакинский, не знающий устали кондиционер. Гудел и напоминал всем и каждому, что к мировому уровню можно прийти прозаически просто — путем закупки завода и технологии. Николай Петрович старательно выводил:

о создании на мебельной фабрике цеха, выполняющего заказы населения;

о недостаточной борьбе со спекуляцией дефицитными товарами и лекарствами;

о создании на молокозаводе технологической линии по производству мороженого;

о чрезмерной пышности свадеб, поминок и других обрядов;

о слабости атеистической пропаганды.

Еще Николай Петрович выписал:

не все работники горкома партии знают дорогу в первичные партийные организации;

операторы автозаправочных станций в корыстных целях смешивают бензин разных марок;

городскому рынку совместно с горторгом и гортрансагентством следует организовать подвоз в Чиройлиер сельскохозяйственных продуктов, выращенных рабочими целинных совхозов на их приусадебных участках;

экономическую учебу трудящихся вести на материалах сегодняшнего дня.

Ракитина удивил диапазон критики. Но все предложения были продиктованы жизнью, не чьим-то честолюбием. Нужды тысяч людей стояли за ними. Николай Петрович хорошо знал, что такое невнимание к людям. Эта зараза из самых трудноустранимых. От единичных вспышек болезни до эпидемии может пройти совсем мало времени.

Ракитин оторвал глаза от писанины и пытливо вгляделся в Сидора Григорьевича. Он считал его равнодушным человеком. Но равнодушие Отчимова кончалось там, где начинались его личные интересы. Он молча протянул шефу очередную страницу, и тот стал читать ее и править, оттачивая формулировки, вписывая организации и должностных лиц, которым поручалось исполнение. Легко, непринужденно работал товарищ Отчимов. Умел причесывать, наводить лоск.

Все так же молча Николай Петрович понес написанное на машинку. Миновало еще два часа, и восьмистраничный документ был готов. Подпись секретаря и членов бюро горкома превратит его в руководство к действию. Ракитин вынужден был отдать должное Отчимову. Никто в аппарате горкома лучше и быстрее не подготовил бы это постановление.

— Разрешите идти? — осведомился он, как только была выправлена последняя опечатка. Ему хотелось быстрее избавиться от ощущения дискомфорта.

— Благодарю вас! — процедил Сидор Григорьевич. — И не смею задерживать!

«Чего это я брыкаюсь? — подумал Николай Петрович, покидая кабинет шефа. — Лучше он не станет, как бы я ни пыжился».

Но поведением своим остался доволен.

XXIV

Коттедж директора трикотажной фабрики Саида Пулатовича Валиева выглядел повнушительнее особняка Андрея Климентьевича. Но смотрели за ним плохо, и большой дом имел вид пристанища временного, к которому у хозяев не лежит душа. Валиев не утруждал себя корпением над огородными грядками. Сорвать приглянувшийся плод походя — другое дело. Время от времени он устраивал маленькие хашарчики, готовил плов, и слетались друзья-приятели, которые вскапывали, сажали, поливали, а больше ели, пили и гоготали под «Панасоник».

Саид Пулатович неурочному визиту Ракитина не удивился. Сказал, что душевно рад, что для него принимать в своем доме ответственного работника горкома партии высокая честь, которой он ничем не заслужил, а вот, поди ж ты, удостоен. Он произносил простые слова, которые его обязывала говорить древняя, как человеческая цивилизация, традиция гостеприимства. А правая его рука, ненавязчиво опущенная гостю на плечо, уже влекла его на садовую дорожку и в дом. По пути Валиев кивнул жене, указывая взглядом на очаг с вмурованным в него черным котлом. И супруга наклоном головы дала понять, что его указания приняты к исполнению. Николай Петрович оценил красоту жены Саида Пулатовича, но разглядел и желтинку грусти, как от прикосновения сентября. Однако первые листья высохли и опали от невнимания мужа, до осени же было еще далеко.

Молодая грациозная женщина словно сошла в жизнь с древних восточных миниатюр. Врала, врала пословица, что от добра добра не ищут. Отец любил приводить другую: «Что имеем — не храним, потерявши — плачем». Всем, решительно всем хороша была супруга Валиева. И троих детей успела ему подарить, и не располнела, не расплылась, как море-океан, а строго держала себя почти в девичьих габаритах. Но она была только хозяйка дома, а не хозяйка его сердца.

Саид Пулатович питал пристрастие к коврам. Таких роскошных ковров Николай Петрович еще не видел. Они тяжело ниспадали от потолка к полу, лаская глаз орнаментом, сочными бордовыми, желтыми, зелеными, синими красками. Толстый ворсистый ковер был постлан на полу. Гость и хозяин сели у низкого круглого столика орехового дерева — штучного изделия местной мебельной фабрики. Ковер был пушист, как перина. Саид Пулатович протолкнул под локоть Николая Петровича шелковую подушку с вышитыми павлинами. Узор выдавал китайскую кропотливую работу.

— Не люблю стулья, — сказал Валиев, разваливаясь у столика в непринужденнейшей позе. — Сколько раз покупал, столько раз выбрасывал. Стул на работе надоедает. Не все наши старые обычаи изжили себя, нет, не все.

Николай Петрович сел по-турецки.

— Где научились? — спросил хозяин дома.

— Всегда умел. Удобно.

— Рад, что вы меня понимаете. На стуле я чувствую себя как приклеенный. Не на что облокотиться.

Он налил в пиалы холодного чая, придвинул гостю коробки с миндалем, изюмом, сушеным инжиром. «Инжирчик!» — вспомнил Николай Петрович. Прозвище это гармонировало с обликом и манерами Саида Пулатовича. И рассказал Валиеву о цели своего прихода. Неформальное общение позволяет людям спокойно излагать свои нужды, и это содействует работе по наведению порядка.

— Понимаю! Понимаю! — воскликнул директор трикотажки, улыбаясь широко и радушно и одновременно пряча глаза. Ему удавался и такой маневр, требовавший немалого артистизма. — Прежде этого не было, прежде без этого обходились. А вы начали, и мне тоже интересно, к чему вы придете. Но лично у меня, уважаемый Николай Петрович, ни к кому нет претензий. Прошу понять меня правильно — ни к кому. Вам, по-моему, вот на что надо обратить внимание: все ли из того, что у нас прижилось, стоит менять, одемокрачивать? К примеру, туфли или костюмчик я беру у директора магазина. И мне удобно, и директор чувствует свой авторитет. Ну зачем мне или вам у прилавка отираться, плечо и локоть ближнего ощущать? Нужного все равно не возьмешь, нужное на прилавках не лежит. Или отдельный кабинет в кафе. Не знаю, как вам, а мне соседство с широкой общественностью абсолютно ни к чему. Никого лишнего, интим и сервис, отдых душе. Или субботняя банька у Ивана Харламовича. Свой круг, все друг другу симпатичны. Хорошо ли это? Да преотлично! Если, угадывая общее настроение, я за девчатами посылаю, что в этом худого? Почему им до замужества не размяться, не порепетировать? Запретить, ясное дело, не сложно. Но разве я кого-нибудь принуждаю? Наоборот, отбоя от кандидаток нет. Кто хочет и умеет наслаждаться жизнью, пусть наслаждается.

«Гуттаперчевый он какой-то, — подумал Николай Петрович, раздражаясь против воли. — Увертливый. Прожженный. Кто-то ему уже шепнул, чего от меня ждать. Всю эту обстановку он выдаст за подарки дорогого родителя, все отнесет к тому времени, когда ковры были втрое дешевле. Да и откуда ему помнить? Бухгалтерских книг он не ведет, мозги себе пустяками не сушит».

— Знаете, что я предложил бы? — сказал Саид Пулатович, и на сей раз умудряясь не смотреть в глаза Николаю Петровичу. — Чтобы все оставалось как есть. У руководителей должны быть привилегии. Ведь нудно стоять в очередях. Если должность руководителя ничего не дает, кроме двенадцатичасового рабочего дня и обязанности вести за собой массы, то какой от нее прок?

— По-моему, вы отлично укладываетесь в восемь часов, — напомнил Николай Петрович.

— Разве обо мне речь?

— О вас, только о вас, Саид Пулатович.

— Не любите вы меня, — заключил Валиев, не гася улыбки и не меняя уважительного выражения лица. — Вроде бы не сталкивались мы с вами никогда, женщина между нами не стояла, и плечом я вас не оттирал. Не было ничего этого, а нутром чую: не любите, не жалуете. В чем причина? Уж будьте так добры, скажите. И нельзя ли нам сообща устранить ее? За ценой, как поется в известной песне, я бы не постоял. Не скрою, мне бы хотелось видеть вас в числе друзей. Простое ваше товарищеское расположение и то, поверьте, было бы дорого мне. Я не из породы неблагодарных. Вы слышали, что эта выскочка Махкамова мне выдала? Что я нуль без палочки. То есть и не человек вовсе, уважения недостоин, а только глумления и насмешек. Я ее в люди вывел, славу ей организовал, а она вот как отблагодарила. Кого я пригрел? Теперь я посмешище города. Многие при виде меня улицу перебегают, чтобы лицом к лицу не сойтись, руки не подать. Все, с Чиройлиером покончено. Надо перебираться. Удружила Шоира — выкупала в грязи!

— Не люблю — это вы верно заметили, — согласился Николай Петрович, стараясь ослабить тугую натянутость каждого нерва. — Вы заявили, что личной неприязни негде и некогда было зародиться. Но она возникла. По причине вашего несоответствия. Вы директор, от вас судьбы людей зависят. И план государственный, то есть благополучие страны. А вы дела фабричные запустили, ни во что не вникаете, ничего не улучшаете, себя ставите бесконечно выше своих подчиненных. Девчат фабричных развращаете. Сказать, сколько девчат после связи с вами сделало аборты?

Инжирчик облизнул пересохшие губы и выпалил:

— Это наговор!

— Ваша должность мне не нужна, чтобы на вас наговаривать.

— Вы, Николай Петрович, землю под собой раскаляете. Опасно это.

— Нарваться на разъяренного отца или брата тоже опасно. Не доводилось?

— Аллах миловал! — Саид Пулатович сделал вид, что устремляет взгляд к небу, затем опустил глаза долу.

— Вы хотя бы представляете себе, что такое в восемнадцать лет забеременеть вдали от дома, без шансов выйти замуж? Это беда, потрясение основ. Житейского опыта нет, воля не закалена, и вот вам результат: психика не выдерживает, самоубийство. Или самосожжение! Найдется ли тогда друг-приятель, который переложит ответственность с ваших плеч на свои? Да откуда вы взяли, что вам все дозволено? Вот вы Шоире орден посулили. Не за работу, за которую она достойна ордена. И до этого дошли, через все святое переступили. А теперь удивление изображаете: «Не любите! Не жалуете!» Да, не люблю. Не за что любить вас, вред от вас кругом.

— Я, простофиля, на Шоиру все валил. О бабу, мол, споткнулся! А это вы волну подняли. Разок прошвырнулись по цехам, углядели, что по углам не метено, и на меня, на меня! О вашей первой зацепочке скажите! Чтобы я на новом месте умнее был.

— Бездеятельность партийной организации. Равнодушный секретарь. Кстати, Сычеву в секретари вы рекомендовали.

— И товарищ Отчимов. Запомните, пожалуйста: и товарищ Отчимов. Да, мне нужен был такой секретарь. Поменьше прыти, побольше тишины. А Махкамова и об ордене раззвонила? Теперь в ваших глазах я полнейшее ничтожество.

Супруга Инжирчика, неслышно ступая, внесла ляган с бараниной и овощами. Саид Пулатович повелительным взглядом указал ей на дверь и от лягана с аппетитным мясом отмахнулся жестом крайнего пренебрежения. Она моментально его поняла и уплыла за портьеры, не поколебав воздуха.

— Вы не против, если мы нарушим ритуал? Мне, например, не до еды, а мои желания для меня закон. Недобрый вы человек. Аппетита лишили меня, спокойствия. Но, заметьте, я не лезу к вам с кулаками. Я приемлю вас таким, какой вы есть. Почему бы и вам не поступать так же? Элиту не отталкивать надо. Входите в наш круг и живите себе припеваючи.

— Вы элита? — безмерно удивился Николай Петрович.

— Да, а что?

— Папа многое предусмотрел. Еще в институте вас приняли в партию. Единственного на всем курсе.

— Копайте, копайте… себе на голову! Но вот вам свеженький примерчик. Внучка Отчимова учится с моим братом. На втором курсе юрфака стала кандидатом в члены КПСС. Продолжайте, пожалуйста!

— А вы не сбивайте меня. На низовых инженерных должностях вас долго не держали. Три, четыре месяца — и повышение. Директор вы теперь. Но это все равно что пустить в обращение деньги, не покрыв их товарной массой. Вы обесценили занимаемые вами должности.

— Вы так считаете? — удивился Саид Пулатович. — Вы первый так ставите вопрос. А помощники на что, специалисты?

— Если бы вы догадались иметь толковых помощников!

— Тут я промахнулся, самоуверенность подвела. Скажите, избрание Махкамовой секретарем — ваше дело? Вы ее разглядели? И все это безвозмездно?

— Почему же безвозмездно? Ни вы так не поступаете, ни я. У меня, например, осталось чувство исполненного долга.

— Вы что, не от мира сего? Не верю я вам. То, о чем вы разглагольствуете, для меня никакой ценности не представляет. Мой опыт говорит: чепуха все это, чушь несусветная, красное словцо, которое маскирует затаенное. Если вы думаете, что какой-то инструкторишко заезжий возьмет надо мной верх, так это у вас идет от полной оторванности от действительности. Но вы не кончили, а я не дослушал. Что вы предлагаете?

— Оглядеться вокруг себя предлагаю. Отец отцом. Но и сами вы должны собой что-то представлять…

— Я — Валиев, и в этом моя сила. Но мне понравилось ваше: «Оглядись вокруг себя». Образно, может стать поговоркой. Переоценкой ценностей пусть занимаются другие, те, у кого кишка тонка. О вас в городе уже нехорошее говорят. Откровенности какой-то требуете, нервозность создаете.

— Разве это так, Саид Пулатович? Вы до меня здесь наспотыкались, несостоятельность ваша всем глаза колет. Я с вами о чем сейчас говорю? О вас, о вашем завтрашнем дне. Элита! Позабудьте это слово. У нас давно равноправие, равенство граждан. Кто же позволит вам новые неравенства создать?

— Ой ли? — сказал Инжирчик и сладко прищурился.

Ракитин пожал плечами.

— Ой ли? — повторил Валиев. — Ну, ладно. Ведь так и должно быть по всем вашим теориям, с которыми вы идете от победы к победе. Но подведем черту под нашей затянувшейся встречей. Не кажется ли вам, что она нелепа? Чего вы добились? Сотрясения воздуха, и больше ничего. Я останусь таким, какой есть. Не приставайте ко мне со своими наставлениями. Я знать вас не хочу. Это сейчас я с вами разговариваю, потому что вы в доме моем. Наглость-то какая — заявиться без приглашения и качать права! Еще раз позволите себе что-нибудь такое… Вот вам полная ясность, гражданин правдоискатель! Не смею вас задерживать!

Саид Пулатович поднялся, проконвоировал гостя через комнаты, через сад и запер за ним калитку. Его упругие шаги прошуршали и угасли в непроницаемом мраке. Но ощущение угрозы еще долго витало в воздухе. «Итак, я не обучен правилам хорошего тона! — сказал себе Николай Петрович. — Меня не звали, а я пришел и пугаю. А ты, пенкосниматель, каким правилам обучен?» Ракитин почувствовал неудовлетворенность, почти бессилие. Он встретил упорное, обдуманное противодействие и не достиг цели. Такое произошло впервые за время работы в Чиройлиере. Да, если исключить взаимоотношения с Отчимовым, все у него шло слишком уж гладко. «Валиев не желает извлечь урок, — подумал он. — По его логике — сорвалось здесь, получится в другом месте. А по моей логике — и в другом месте сорвется». Неужто ничто не дрогнуло в циничной душе Инжирчика? Ничто? Еще как дрогнуло, еще как заколебалось! Вот и о смене вывески приходится беспокоиться. Николай Петрович знал, каким будет следующий его шаг. Он подготовит записку с фактами аморального поведения Валиева.

XXV

Я никак не мог свыкнуться со своим новым положением. Не трудности быта, не убогое жилище тяготили меня. День за днем накапливалась тоска по тому, что осталось в Ташкенте. По Даше, по ее переливчатому смеху. По улицам, на которых промелькнуло детство. Накапливаясь, тоска окрашивалась в черный цвет. И я становился несправедлив к Кате.

Мать обмолвилась в письме: «Даша сказала: «Бабуля, заверни меня в бандероль, я хочу к папе». Я не знал куда деть себя. Я был близок к тому, чтобы сообщить Рае, что вернусь к ней. Я говорил себе, что всегда до конца дней своих буду стыдиться этого поступка. Катя чувствовала трещину между нами и очень страдала. Она все делала для того, чтобы наша жизнь наладилась. Мечтала о ребенке. Завидовала всем беременным, которых встречала на улице.

Моя холодность больно ее ранила. Ее оскорбляла крепнущая во мне уверенность в том, что я допустил ошибку. Она видела, что письма матери взвинчивают и накручивают меня. Но, как человек умный, понимала, что мне нужно время, чтобы преодолеть все это. Скрепя сердце она говорила: «Поступай как знаешь». И, пряча душевную боль, терпеливо ждала перемен к лучшему.

В июле было еще не так сиротливо. А в следующие месяцы стало похуже. Пришла навязчивая мысль, чтобы Катя уехала. Тогда все образуется, говорил я себе. Надо только, чтобы она уехала. Я не говорил Кате об этом своем желании, но она догадывалась.

Однажды она, вопреки обычаю, не встретила меня у ворот. Дочь Ксении Наденька взяла меня за руку, робко заглянула в глаза и сообщила:

— Дядя Коля, а тетя Катя плакала.

У Кати было красное лицо.

— Ты ждешь, чтобы я уехала, — сказала она. — Но ты этого не дождешься. Я не доставлю тебе такого удовольствия. Я не привыкла оставаться ни с чем. Если бы ты представлял, что ты значишь в моей жизни, ты бы не желал моего отъезда.

Она рыдала горько и долго. Я понял, что на свете нет ничего печальнее женских слез. Наконец она выплакалась и легла в постель. Но далеко за полночь порывисто обняла меня.

— Прости, я тебе нагрубила.

— Мне не за что тебя прощать. Ты ни в чем не провинилась.

«Надо больше работать, — подумал я. — Работай как одержимый, и не останется времени на самокопание и истязание близких. Лечи тоску работой, а не отчаянием».

Катя очень хотела, чтобы наша жизнь наладилась. Заделать трещину она не могла, но старалась, чтоб она не углублялась.

Ненавязчиво возникал и возникал образ Даши. Личико девочки сияло, глаза заговорщически прищуривались: «Папа, ты поиграешь со мной в мячик? Папа, ты почитаешь мне сказку? Папа, давай побесимся!» Я знал, что лишало меня покоя, — беззащитность детской улыбки. У Даши не стало отца, а у меня не стало Даши. Вынести это было невозможно, невозможно, невозможно. Среди дня, среди солнечного яркого света и городской толчеи меня вдруг охватывало одиночество. Это чувство приходило неожиданно, без предупреждающего стука в дверь. Обрушивалось и выворачивало наизнанку. Мать писала почти ежедневно. Ее письма волновали меня. Я воочию представлял, что происходит дома. Только это и было мне интересно. Меня вдруг поразило одно открытие. И Катя, и Рая относились ко мне почти одинаково. Катя неожиданно встала на путь всепрощения, так не вяжущийся с ее откровенным пренебрежением к человеческой мягкотелости и дряблости духа.

— Поступай как знаешь, — говорила она. — А я верю, что у нас все образуется. Потому что мы созданы друг для друга.

В другой раз она разрыдалась в постели. Рыдания сотрясали ее маленькое, сжавшееся в комок тело.

— Заболею и умру! — выцеживала она горькие, все переворачивающие во мне слова. — Ничего мне больше не надо, ничего не хочу!

Среди, ночи она поднялась и вышла. Ее долгое отсутствие не понравилось мне, и я отправился на розыски. Катя стояла у водопроводной колонки. Холодная струя хлестала по ее ногам, рассыпая брызги.

— Отойди! — сказала она. — Я заболею и умру.

Я взял ее за руку, напрягся, преодолел сопротивление и повел в дом. Вода сняла ожесточение. Но слезы полились снова, едва она легла.

— Без тебя мне ничего не нужно! Отец предостерегал: «Катя, не ошибись! Катя, не уезжай! Больше я тебя не увижу!» И плакал. Я никогда не видела, чтобы он плакал.

Я попытался обнять ее — она резко, с ожесточением оттолкнула руку.

— Сначала обидишь, а потом кидаешься замаливать вину! Почему ты меня так мучаешь? Ты не любишь меня. Ты любишь себя. Ты и сейчас красуешься перед самим собой: вот, мол, какой! Ты и тут, и там хочешь быть хорошим. Ты везде хочешь хорошим быть, а для этого можно и через меня перешагнуть! Поплачет девочка, а шарик улетел. И высохнут слезки, и нет нужды искать правых и виноватых. Ведь сами разжались ручки, выпустившие шарик. Если ты решил убить меня, ты выбрал самый верный путь. Уйдешь, и день погаснет. Ты отнял у меня надежду. У меня нет ничего, ничего!

Засыпая, она плакала во сне, и тогда на меня наваливалось чувство, что я обидел ребенка. Она плакала, как только оставалась одна. В ее глазах не гас скорбный укор. Она плакала на улице. К ней подходили со словами участия. Она отвечала, что у нее горе.

В сентябре мы гуляли по Карагачевой роще. Вода в озерах спала, но мальчишки продолжали купаться. Мы долго молчали. Повернули назад. Тронутые первой желтизной деревья были прекрасны.

Первой молчание нарушила Катя:

— У моего ребенка должен быть отец. Одиночества я не вынесу. Без тебя мне ничего не надо.

— Маленькая! Ну, еще немного…

Ее рука, лежавшая на моем плече, напряглась, глаза заблестели.

— Милый! — сказала она тихо. — Ты меньше терзай себя, и все будет хорошо. Вспомни свои слова: «Ты нужна мне не на один день». Ты ведь думал так, ты от души говорил!

Я не тяготился ею даже в самые горькие, гнетущие минуты. Она же была как натянутая струна. Она считала, что ребенок удержит меня. На это она надеялась больше всего.

XXVI

Вечерело. Низкое солнце запутывалось в кронах яблонь, дробилось на радужные блики, бойко искрило. Мы сидели и пили чай вдвоем. Потом к нам присоединилась Авдеевна.

— Чай у тебя всегда председательский, — сказала она Кате, одаривая ее широкой улыбкой, в которой доброты было пополам с лукавством.

— Хороший чай — моя слабость.

— Вижу, вижу. Ты в него сахар не кладешь.

— Я заварку не экономлю.

— А то мы этого не умеем! Твоя заварка на Цейлоне выросла, моя — в Грузии. И на твоей пачке, и на моей указано: «Высший сорт». И цена одинаковая. Только мой «высший сорт» — для широких масс трудящихся, а твой — для лучших их представителей. Махнемся пачками? Тогда не я к тебе, а ты ко мне на чаепитие набиваться будешь. Макарыч! — возвысила она голос до крепких децибел. — Здесь цейлонский пьют!

— Кликнешь, когда русскую начнут, — отозвался Леонид Макарович из сарайчика, в котором что-то мастерил.

— Важная ты краля, Катька! — похвалила Авдеевна квартирантку, которую жаловала. — Простая одеженция на тебе, ситчик пестренький, а сидит, а смотрится! Любишь, любишь себя, негодница. Шьешь?

— Шью, — соглашалась Катя. — Машинку дадите в аренду — себе что-нибудь пошью и вам, так и быть, за амортизацию сложной бытовой техники.

— Дам! А матерьяла сама купи, ты модам обучена.

Им не надоедало сидеть друг против друга и говорить о самых простых вещах, которых мужчины никогда не касаются. Можно было не слушать, на другое они не переключатся. Житейские мелочи, вся эта пустяковщина-бестолковщина. Синица в руках — и радостно им, и весело. К журавлю в небе они тоже простирают длани, но уже индивидуально.

Я подумал, счастлива ли она, наша разбитная хозяюшка? Нескончаемая череда хлопот, то одно одолевает, то другое. Но что-то есть, и достаточно, она привыкла довольствоваться немногим. У других и в закромах поболе, и на столе послаще — разве это так важно, разве в этом суть? Она и Макарович. Странный, несуразный союз. Или тогда, когда он зародился, все выглядело по-другому? Вот и у их детей жизнь не сложилась. Родители, сами видевшие мало счастья, не смогли выучить детей быть счастливыми. Младшая, Ксюха, вся на виду, со всеми ее выкрутасами и исканиями, которых она стыдится, с протестами, которые так и перегорают в ней, потому что доводить их до сведения тех, кому адресует их душа, себе дороже. Муж ее непутевый, выпивоха и горлопан, глушил рыбу в каком-то озерце и погиб от запанибратского обращения с наворованной взрывчаткой. Близкий взрыв контузил его и вытолкнул из лодки. Мелко было в том месте, он мог на ноги встать и спокойно выйти на бережок. Но он скорчился, как ребенок в утробе матери, и тихо лег на ил и водоросли. Скрюченным его и подняли и долго не могли распрямить. Но Наденька оказалась под крылышком Авдеевны еще до этой трагедии. Авдеевна считала, что ребенку ни к чему видеть ссоры родителей. Она лелеяла внучку, как любимый цветок. Она все делала, чтобы Наденьке было получше, помягче, послаще, но воспитывала ее в строгости и хороших русских традициях уважения к труду, Надя и в магазин бегала, и полы драила, и картошку чистила, и от лука горького слезу пускала. Причем всю домашнюю работу исполняла беспрекословно и с тихой радостью, что может хоть чем-нибудь послужить бабуле. Обе души не чаяли друг в друге, но каждая по-своему.

Сын Авдеевны был лет на двадцать старше сестры, то есть еще довоенного образца. По словам Авдеевны, которая, в общем-то, не отличалась нетерпимостью, жена его была злее змеи подколодной, стерва из стерв, королева стерв, если бы конкурсы беспристрастные проводились по этой части. Она знала только себя, и все, с кем она имела дело, были призваны удовлетворять ее желания и потребности. Даже имени ее не произносила вслух мудрая и рассудительная Авдеевна. Но ничего ей не оставалось, как терпеть. В этой своей участи она не была одинока. Сын тоже терпел, ведь он сам нашел ее для себя.

Леонида Макаровича эти заботы обходили стороной. Сын и сноха были взрослые люди и жили как умели. Все остальные тоже жили как умели, и он — тоже. Его хобби была бражка. Приготовление бражки как ветром сдувало с него меланхолию. Тут он, отдыхая душой, начинал что-нибудь примурлыкивать и даже дирижировал сам себе, неловко, потешно, но очень самозабвенно.

Я перебирал все это в памяти, и тут пришла Ксения. После работы она купалась в Карагачах, загорала, снова купалась. Но потом что-то разладилось в ее компании, никуда ее на вечер не позвали, и она была настроена по-боевому.

— Я сегодня злая, — объявила она, но пиалу, на две трети наполненную ароматным чаем, с готовностью приняла из моих рук.

— Мой отец чтит пословицу: «На сердитых воду возят», — сказал я.

— Я не умею сердиться. Я умею злиться. Я устала не знаю как. Уснула прямо на пляже. А когда проснулась, увидела, что меня тихо кинули на произвол судьбы. Я злая, одинокая, несчастная.

— Веди себя прилично! — буркнула Авдеевна.

— Я буду вести себя только прилично, — пообещала Ксюха-Кирюха. — Здесь нет никого, с кем я могла бы вести себя неприлично. Здесь одни праведники неколебимые, одни учителя.

— Никто из нас не может похвастать, что ежедневно выполняет по две нормы, а вы можете, — сказал я.

— Опять это нахальное «вы»! — поморщилась Ксения. — Договорились же!

— Ну, извини, — сказал я.

Она манерно повела плечами:

— Извиняю. Но предупреждаю, что эти интеллигентские штучки не для меня. Как я устаю! Я прямо обалдеваю. Две отраслевые нормы — это колодезный ворот, а я — веревка, и меня мотает туда-сюда, от станка к станку, бесконечно, беспросветно. С ума сойти!

— Надо, девочка, — сказала мудрая Авдеевна.

— А как Шоира? — спросила Катя.

— Что Шоира? Она двужильная. Она постоянно настроена на успех. Гипнотизирует себя, что ли? Ведь тяжело. А по ней не видно, что тяжело.

— Ты узнай, как она выдерживает.

— Спрашивала. Несуразности какие-то несет. Мол, в это время придумывает что-нибудь, а работу выполняет машинально, как автомат.

— Придумывает?

— Ну, детство, друзей вспоминает. Вроде бы и у станков она, и за тридевять земель.

— Чудно как-то! — удивился я.

— Она отключается, — сказала Катя. — Это называется аутотренинг, или самовнушение. Нет нервного напряжения, одно физическое. Перенимайте!

— Я пробовала. Я переимчива, но так не могу. У меня все перед глазами мелькает. Ей же хоть бы что. Наяву сны смотрит. И не уматывается так, пластом не валится на кровать. Уже секретарь партийной организации. Кабинет ей выделили, часы приема на табличке написали.

— Не завидуй! — одернула дочь Авдеевна.

— Пусть, раз заслужила. Не белоручка и себя блюдет — что я могу против этого иметь? Вы думаете, почему меня одну оставили на пляже? Потому что после работы за двоих мне уже ни один друг-приятель не нужен.

— Сейчас я поесть тебе принесу, — сказала Авдеевна. Пошла в дом, шаркая тапочками, и вскоре вернулась со сковородкой, на которой пузырилась яичница. — Ешь и не паникуй! — приказала она. — Если бы так тяжело было, как расписываешь, ты бы здесь не трепалась. Ты бы еще пять часов назад спать легла. Я, милая, столько пожила-повидала, что непосильное от посильного умею отличить. А на жалость напрашиваешься — изволь, пожалею.

Ксения, пропустив замечание родительницы мимо ушей, накинулась на еду.

— Вон как проворно ложкой-то орудуешь, — комментировала Авдеевна. — Не обессилела ты, дурочку разыгрываешь. Согласна, тяжело за двоих пахать. Но легкая работа разве согревала кому-нибудь душу? Послушай, как мне трудно было. Я об этом еще не рассказывала. Вспомню, мурашки по коже. Макарыч мой всегда был оптимистом. Он такой: о чем газеты говорят, то и у него на уме. А что? Быстро это и нехлопотно. Война, как разбойник, ворвалась. Макарыч заявление написал. Я его, добровольца, проводила чин чином, слезу пустила. И с дитем малым сижу, не работаю, жду его скорого возвращения с победой. В Урсатьевской мы тогда жили, считайте, по соседству. Он шоферил, я дом вела и сына воспитывала. Его заработка при тогдашних ценах вполне хватало. Пишет из армии, наказывает: «На работу пока не устраивайся, нужды нет в этом, немца мы взашей вот-вот погоним. Я вернусь, и у тебя ни в чем недостатка не будет». И я верю, как девочка. Сижу, жду, когда мы побеждать станем. Тут эвакуированные хлынули. Расхватали должности, что посытнее. Я все жду. Туман какой-то глаза застлал. Вещи в продажу пустила. Наконец сообразила: ну, горе луковое, ну, советчик хреновый! Что насоветовал с чьих-то речей шапкозакидательских! Хороша и я была, уши развесила. Ведь знаю: как своим умом пораскину, все получается, а как ему, баламуту, поверю, одни мыльные пузыри ловлю. Забегала, засуетилась, работу ищу. А на всех местах уже эвакуированные сидят, других мест нет. С превеликим трудом устроилась уборщицей во Дворец культуры железнодорожников. 150 рублей в месяц. Это 15 по нынешней таксе. На рынке как раз буханку хлеба купить можно было. Но не зарплата важна, а карточки продуктовые. Хожу, полы мою. Сына с собой таскаю. Он где веником, где тряпкой поелозит, а главное — на виду. Встану в пять, к девяти уже свободна. Напеку ведро пирожков, снесу на базар. Выгадывала торговлишкой этой три стакана муки. В обрез это, для удовлетворения самой крайней нужды. Но о большем и не мечтала. А милиция свирепствовала. Спекулянтка! Отберет какой-нибудь сержантик мой пирожки. Иди, говорит, и радуйся, что тебя вместе с ними не забрал. Иду реву. Наревусь, продам что-нибудь из мужниных вещей и опять за пирожки. У птенца-то клюв всегда нараспашку, да и я просвечивала насквозь. Кручусь-верчусь, а дела все хуже. Какие у меня запасы? Хорошо, ленинградка эвакуированная через стенку жила. Она и надоумила: у тебя, говорит, собака и кошка. Чего же ты печалишься? Рано тебе печалиться. Как она сказала это, поняла я: в Ленинграде домашней этой живности не осталось. Похлебку я не ела, а сын ел и спрашивал: «Мама, откуда мясо?» Месяц ел собачатину, потом очередь котика настала. «Мама, а где наша киса?» Убежала, говорю, мышей ловит.

Но самое тяжелое впереди меня поджидало. На мою беду из кабинета директора исчезли бархатные портьеры. Надо было с кого-то спросить. Нажали на охранницу, та и показала: «Ее, подметалы этой, мальчишка выходил, может, он». Допрос начали с меня. Я заявляю: знать не знаю, ведать не ведаю. Обыскивайте и обвинение свое паскудное забирайте назад. Видят они, что взять с меня нечего, за пацана принялись. Завели в кабинет, а выволокли без чувств. Дома с ним припадки стали случаться. Вскочит среди ночи, глаза вытаращит, ручонками заслонится и вопит: «Дяденька, не стреляйте, не уносил я бархата вашего!» Эге, смекнула я. Лейтенантик-то из следователей пистолетом в него тыкал. И промеж нами, значит, фашисты ходят. Ну, и показала я ему, как над людьми измываться. Отписала про все Михаилу Ивановичу Калинину. Письма тогда не быстро ходили, но как мое дошло, лейтенантика этого словно ветром сдуло. Я свалилась и месяц в больнице пролежала. Сынишка и соседка продали все, что можно. Прихожу домой — голо, хоть шаром покати. И я отчаялась. Так прикину, эдак — не вижу выхода. Наложу, думаю, на себя руки. Сынишку тогда в детский дом определят, хоть он выживет, он-то ни в чем не виноват. Веревку припасла. Встала ночью, хочу в сарай прошмыгнуть. А сын проснулся и как кинется мне в ноги: «Мама, ты куда? Мама, ты зачем во двор идешь? Не оставляй меня одного!» И обнимает меня, и к ногам жмется. Вижу, не судьба. Легла, заснула. Образумилась. И потом все вытерпела. Года за три до этого мне хиромант один судьбу предсказал. «В двадцать пять тебе будет всего труднее, выдержишь — помрешь глубокой старухой». В сорок втором, в самую что ни на есть тяжесть нашу, мне и было двадцать пять. Потом легче стало. А вернулся Макарыч — счастливой себя почувствовала. Сколько женщин война обездолила, а я с мужиком осталась, тебя, Ксюша, под занавес родила. Теперь и за тебя, и за Надюшу душа болит. Значит, жива старуха Авдеевна!

Я поставил себя на ее место и поежился. Как им жилось потом, Авдеевна не рассказывала. Могли бы жить и получше, но не от них одних это зависело. Макарыч работал, старался. Он никогда не прирабатывал на стороне. Сверхурочно пахал, сколько просили, а налево не мотался. Он высоко ставил свое имя и не желал пятнать себя недозволенным. Авдеевну злила его непрактичность. Но в душе она гордилась им, не умевшим ловчить. И, не будь он человеком, прямолинейным до глухого уныния, она бы считала себя счастливой. Слушая его, легко было впасть в лютую тоску. Но она не ушла от него. Ошибившись, не стала искать себе ровню. Плохое, но ее, сама выбирала. Как и ее сын, как и ее дочь. Этого она не сказала бы никогда, но без этого нельзя было оценить ее жизнь.

Пауза затянулась, и тогда Катя сказала:

— Не дай бог, чтобы такое еще раз свалилось на наши головы.

— Мне нисколечко не жалко тех рублей, что на армию нашу идут, — сказала Авдеевна. — Сколько надо, пусть столько и идет. Пусть они там беснуются, а у нас сила. Глядишь, рыком-криком все и кончится. А от этого еще не умирали. Новое поколение пусть будет поумнее. Сменив нас на вечной дороге жизни, пусть поуничтожает все бомбы, которые есть в мире. Пусть природа-мать наделит их разумом, решимостью и силой.

— Мне мать рассказывала о войне, и отец. Не знаю, кому приходилось труднее, — сказал я. — Матери было очень не сладко. В войну всем было не сладко.

— Труднее там, где убивают, — сказала Авдеевна. — А здесь просто не выдерживали. Но это случалось не каждый день.

— Мама, я тебя поняла, — сказала Ксения. — Ты этого хочешь, и я выдержу. Я начну внушать себе, что мне не тяжело, что ноги мои не гудят, и поясница не болит, и голова. Наверное, я сумею внушить себе это.

— Жизнь — это самоутверждение, — напомнил я.

— Какой ты умный! — осерчала Ксения. — Вот и самоутверждайся, раз тебе это так необходимо. Я, например, очень спокойно отношусь к тому, что я теперь последовательница Шоиры Махкамовой. От того, что я по ее следам иду, я не стала лучше. Я такая же, только сильнее устаю, больше зарабатываю. А так, нормально все, в пределах отпущенного нам. И вдруг сожмет голову обруч: одинока! Крикнуть бы, завыть, а что толку? Потом это проходит. Это и должно проходить, этого никто не в состоянии вынести долго. Если это выносить долго, подкосятся ноги и упадешь. Как только это отхлынет, жить снова можно и можно смотреть кое на кого свысока, форсить, чтобы никто не подумал, что мне сейчас было плохо. Мне уже хорошо, я рада, что у меня есть вы. Понимаете ли вы меня, не знаю. Понять человека сложно, сложнее, может быть, и на свете ничего нет. Это такая редкость, когда тебя понимают. А, собственно, почему редкость? Наверное, чтобы понять, надо полюбить, но часто и этого мало. Вот мать любит меня, а понимает ли? Не обижайся! Вы поддерживаете меня, и на том спасибо. И я буду последняя дрянь, если вашим добрым отношением ко мне пренебрегу. Оправдывать или не оправдывать доверие — это ведь вопрос. Прежде об этом и речи не заходило, а теперь, когда я прыгнула в соревнование, у многих ко мне дело появилось. И то я обязана, и второе, и третье. У меня теперь полно всяких обязанностей. Вроде бы ни к чему они мне, но приятно, что меня выделяют. А оставлю работу — и одна я, опять одна. Неинтересна как личность. Настолько неинтересна, что сама сомневаюсь: уж личность ли я? Представляю ли что-нибудь собой? Ну, положим, оправдаю я ваше доверие. И портрет мой изготовят, в рамочку поместят и под стекло упрячут. Неужели это настолько возвысит меня, что мною как личностью кто-нибудь заинтересуется? Хотелось бы верить, да не верю. Невероятно все это, блажь одна моя и обнаженное самолюбие. Так ради чего доверие мне оправдывать? Двести пятьдесят рублей в месяц — это что, предел мечтаний? И на что мне полный карман, если я была и буду одна? Мне бы мою человеческую неустроенность преодолеть. Вот вы меня на рекорды нацелили. Но тогда и в главном помогите!

Ксения была хороша в эту минуту. Некрасива, но хороша. Я залюбовался ею. Понятие семьи ей было ближе и дороже всех остальных понятий. Но построить свою семью она могла только сама. Все самое важное для нее возлагалось на ее же плечи. Значит, все — сама, всегда — сама?

XXVII

Николай Петрович позвонил Михаилу Орестовичу Носову, представился и попросил аудиенции.

— Абдуллаев говорил мне о вас, — сказал Носов. — И Эрнест Сергеевич говорил. Знаете, что меня привлекает? Что вы у Хмарина в шахматы выигрываете. У Хмарина можно выиграть, хотя и трудно. У Отчимова нельзя, хотя это и проще. Шахматные выигрыши были первым, чего Отчимов не простил гордецу Эрнесту.

— Я не буду выигрывать у Сидора Григорьевича, — сказал Ракитин. — И проигрывать ему не буду. Я не сыграю с ним ни одной партии.

— А вот я не даю себе зароков, — сказал Носов. — Чтобы потом не нарушать их и не оправдываться. Давайте встретимся в обеденный перерыв. На набережной, у ближнего конца пляжа, есть «Голубые купола». Уютная харчевня: фирменная самса, чай. Я думаю, для обеда этого достаточно, если иметь в виду, что переедать вредно. Плавки прихватить не забудьте. Если не уложимся в перерыв, тоже не беда, у нас деловая встреча. Может быть, ваше досье мои ребята месяц добывали бы.

Жара уже была не давящая, летняя, а сентябрьская, мягкая, почти приятная. Ракитин издали завидел тощую, согбенную фигуру Михаила Орестовича. Велоспорт и сидение за письменным столом ссутулили его. Велосипед давно был заброшен на антресоли, а сутулость оставалась и, кажется, усугублялась с годами. Первый враг всех тех, кто в Чиройлиере вольно обращался с законом, Носов был нрава общительного, доброго, умел слушать, и собеседнику часто становилось неуютно под его прощупывающим, пытливым взглядом. Фамилию свою он оправдывал. Унаследованный от предков нос был великоват и, наверное, помогал ему отделять здоровое и прочное от скверны. Про него говорили: «Носов принюхивается». За долгую работу в органах контроля его руки остались чистыми, и это знали все, на кого он выходил и с кем имел дело. Одного этого оказывалось обычно достаточно для представления о нем как о человеке, поведение которого не все брались объяснить. «Не берет!» Одни произносили это с тоскливым сожалением, другие — с энтузиазмом.

Одетый с иголочки, отутюженный, в элегантных туфлях фирмы «Топман», Носов сохранял свойский, простецкий вид, чем и располагал к себе людей. За версту было видно, что с ним не надо держать дистанцию. Разделись под плакучей ивой. Михаил Орестович извлек из портфеля шахматную доску и часы.

— Проверим вашу форму, — сказал он. — Мне кажется, танкист Эрнест преувеличил ваше умение играть блицы. Но перед первым ходом есть предложение. Между нами не такая заметная разница в возрасте, чтобы не перейти на «ты». Пусть я чуть-чуть седовласее, ну и что?

— Вот именно! — сказал Николай Петрович. — Говорить «вы» и проигрывать как-то неэтично, переход же на «ты» все предельно упрощает. Кого мы чаще всего облапошиваем? Самых близких, кого же еще?

Расставили фигуры, отмерили по пять минут.

— Взялся — ходи? — поинтересовался Михаил Орестович.

— Взялся — ходи, — тотчас согласился Николай Петрович, спрашивая себя, сразу ли ему пускать в ход свои тактические приемы или дать сопернику освоиться.

Моральное давление на соперника в блиц-партиях значило многое. Часы были пущены, на доске начали разворачиваться события. Равенство явно затягивалось, и это озадачило Ракитина.

— Только учти, я большой мастер, — сказал он и нажал на часы. — Я катта усто и никому не проигрываю.

Он снова нажал на часы, пуская стрелку соперника, в то время как был его ход.

— Так твой ход! — воскликнул Михаил Орестович.

— Мой? — удивился Николай Петрович. И пошел ферзем, создав угрозу. — А теперь твой. Мой — твой, мой — твой. Нажал — пошел, пошел — нажал. Запомни, Ракитин только выигрывает, поэтому он катта усто. В переводе это означает «большой мастер».

— Люблю базар на ровном месте, — сказал Носов. Он уже проиграл коня, и его возможности сузились. — Хмарин меня предупредил: «Коля будет базарить, не поддавайся». Ладно, первая твоя.

— И вторая будет моя, — сказал Николай Петрович. — Кто сомневается? Я — нисколько.

— Ты, Коля, большой говорун. — Во второй партии у Михаила Орестовича дела начинались неплохо, и он приободрился. — Так конь не ходит! — вдруг завопил он.

— А как ходит конь? — спросил Николай Петрович и пошел правильно. Теперь вилки не получилось, но это его не обескуражило. — Конь ходит так, как мы ему велим. Да или нет? Конь животное, а человек всему живому кто? Царь, если тебе это неизвестно. Хочет — казнит, а хочет — милует.

Михаил Орестович выиграл пешку, но затратил больше времени.

— Отдай пешку! — внушал ему Николай Петрович. — Ты жадный. Зачем позарился на мою лучшую пешку? Теперь тебе и ладью подавай! Фигу-фигушку тебе, а не красавицу ладью. Ура, мат! — завопил он, воспользовавшись грубой оплошностью соперника.

Михаил Орестович увлекся атакой и не заметил сгустившихся туч на своем королевском фланге. Слон-дальнобойщик и ферзь нанесли молниеносный удар.

— Ну, как, пешкоед? Кто катта усто на этом пляже?

— Ты, — согласился Носов. — Ты меня уморил. Теперь я знаю, как заговаривают зубы. Надо преданно и влюбленно смотреть человеку в глаза и нести ахинею, напрягая его внимание. Пока он сообразит, что это чудовищная ахинея, он уже припечатан к ковру двумя лопатками.

— Вот именно! — сказал Николай Петрович. — Психологически обработанный противник — уже не противник, у него одно на уме — насколько данный момент подходит для поднятия лапок вверх. Заверяю: подходит. Сейчас я выиграю третью и закреплю успех.

— Фигу-фигушку тебе! — передразнил его Носов, кое-что усваивая из тактики соперника.

Третью Ракитин действительно не выиграл, но свел вничью, виртуозно использовав единственную не запертую на замок щель.

— Ну, заяц! — воскликнул Носов, уязвленный в самое сердце змеиной изворотливостью Ракитина.

— Отыграться можешь в любое время, — сказал на это Николай Петрович. — Я буду только приветствовать твою победу. Но пока что, надо признать честно, она далеко за горами. Не слышу аплодисментов! В мой адрес должны звучать звонкие здравицы!

— Знаешь, что я тебе скажу? Ты обрушил на меня горы галиматьи. Ты засыпал меня похвальбой. Но все это, вместе взятое, прекрасная встряска. У меня ясная голова, мне хорошо.

— Выпьем по этому поводу чаю, ясная ты голова. Но сначала окунемся.

Ракитину было легко и уютно с Носовым. Он чувствовал себя с ним, как со старым другом, с которым встретился после долгой разлуки и уже не был намерен расставаться. Ему казалось, что детство и юность у них были общими, а теперь эта общность перешла в их сегодняшнюю жизнь.

Они поплавали, порезвились, оделись и вошли в чайхану. Сели, свободные, раскованные. Оба не спешили. То, что им предстояло сказать сейчас друг другу, и было их работой.

Самса аппетитно дымилась на цветастом лягане. Носов дружелюбно кивнул крутоплечему чайханщику, и тот словно из-под земли извлек второй ляган с виноградом и гранатами, разломанными на дольки. Зерна граната были темно-карего цвета и блестели. Выпили по пиале чая. Самса была превосходна.

— Завидую людям, которые мастера в своем деле, — сказал Михаил Орестович.

— А ты кто? — спросил Ракитин. — Ты тоже мастер.

— Как когда. И мастером бываю, и подготовишкой, которого зубры и асы нетрудовых доходов обводят вокруг пальца. Нам, Коля, противостоят не простаки. Не у нас одних высшее образование.

— Никогда не думал, что Чиройлиер такой интересный городок. Чего только я здесь не почерпнул, каких только проблем не увидел! В одном забеге участвуют и спортсмены, и просто здоровые люди, не обремененные титулами и ответственностью, и ожиревшие субъекты, для которых главное в жизни — надежная работа пищеварительного аппарата. Разрыв между результатами колоссальный. Вдруг кто-то начинает бежать не в ту сторону. Ему свистят, а он не слышит, его занесло. Вот тебе сколок нашей действительности. Одни тянут за двоих, другие и за себя не хотят постараться. Третьи мертвой хваткой вцепляются в тех, кто впереди. Вот этих нахлебников общества во цвете лет мы и пытаемся поставить на собственные ножки: идите сами! Рано, рано снят с вооружения великий пролетарский лозунг: «Не работающий да не ест!»

— Только что взяли с поличным заведующего оптовой базой горторга. Пока зацепились за то, что на поверхности. Этот умелец обложил магазины данью. За каждый метр ситца брал сверх цены полтинничек. Аппетитец! Твоя жена просигналила. Ей одна гражданка пожаловалась. За ситец, который в Ташкенте полтора рубля стоил, здесь два просили. Ну, она не стала копить факты, как ты, а сразу к нам. А мы — в магазины. Директора — в слезы. Когда очередной взнос? Несите! Понесли. Он денежки принял, а мы тут как тут. У него челюсть отпала. Вправили, нам его челюсть ни к чему, хотя в ней граммов сто чистого золота. В доме его 150 тысяч наличными оприходовали и столько же в ювелирных изделиях. При таких изъятиях можем смело на хозрасчет переходить. И списочек взяли — кто, когда и какую сумму должен нести и кому он сам несет. Вот тебе клубок, вот и конец — распутывай. О твоем методе наслышан. Скажу, что ты демократ, но это и хорошо. Мы тут келейно работаем. И видим, и знаем не все, что обязаны видеть и знать. Жену поблагодари! Если к каждому с душой подойти, как ты предлагаешь, ничего тайного в этом мире не останется. Мне уже капали: это вторжение в личную жизнь, это соглядатайство! Я: не желаете, не отвечайте, захлопните перед ним дверь. Имеете право!

— Кто же тебе плакался? Валиев?

— Я погасил его негодование прямым встречным в подбородок: «Так сколько же швей на вашем боевом счету?» Мы у него приписки вскрыли и левую продукцию.

— А как на это посмотрит первое лицо?

— Правильно посмотрит. Мы долго были добренькие, мы каждому встречному-поперечному, не спросив фамилии и в душу не заглянув, становились друзьями, товарищами и братьями. И многие сели нам на шею. И сидят, думают, это навсегда. А мы их, миленьких, постряхиваем сейчас одного за другим.

— Ничего, наведем порядок…

— Оптимист ты, я смотрю, — сказал Носов с тайным сожалением, которого Ракитин не увидел, — наводи!

— Возьмем наших автобусных кондукторов. — Николай Петрович начал с Катиных примеров. — Эти бойкие, тертые бабищи словно отбор прошли специальный. Работают через день. По моим подсчетам, за смену кладут в карман по двадцать рублей. И план выполняют при этом.

— Технология?

— Пять билетов делят на шесть. Не понял? Билет отрывается меньше по размеру, и, если вместо пяти оторвать шесть, на одном из них не будет номера. У меня целая коллекция безномерных билетов. Второй путь. Билет отбирается при входе, якобы для контроля, и продается снова.

— Видели. Ловили. И попадали внутрь заколдованного круга. Директор с громами и молниями увольняет ту, на кого мы указали пальцем. Все остальные дружно ее осуждают. Спектакль! Когда шторм стихает, провинившаяся тихо возвращается на свое место. Такими кадрами автопарк не разбрасывается.

— Делятся?

— Не сомневаюсь. Но этого мы никогда не доказывали.

— Устройте своего человека.

Носов снисходительно посмотрел на Ракитина, но постеснялся сказать: «Не учи ученого». Сказал другое:

— Пытались. Или у них чутье, или у нас утечка информации.

— Одновременный рейд по всем маршрутам. Тогда директор не отделается притчей о паршивой овце и о ее выдворении из здорового стада.

— Пробовали. Кто-то уведомил. В тот день, веришь, все маршруты были образцово-показательные. Директор потом загадочно улыбался. Я тоже улыбался и хвалил его за отличный сервис. Сумел за алиби спрятаться — радуйся, а я тебе поддакивать буду. Крокодилом Геной прикинусь, которого ничего не стоит обойти на повороте и в бок пихнуть от избытка чувств. И еще раз пусть вывернется, если он ловкий такой. И успокоится пусть. И тут я его под локотки. Потому что нельзя не вляпаться, если не прекратить.

— А прекратит — старого не помянешь?

— Старого мы обычно не ворошим.

— Внучка Отчимова на втором курсе юридического в партию вступила. Валиев проболтался. Мол, в их узком кругу это в порядке вещей.

— Ханжа твой Отчимов. Все время за ним какая-то муть со дна. Сколько раз по-дружески просил Абдуллаева: «Проводите вы его не пенсию, для всех это наибезобиднейший вариант». А он в ответ одно: «С ним я за документы спокоен, а воли и простора я ему не даю». На Отчимове короста все утолщается.

Чайханщик подал ляган со свежей самсой, только что отлепленной от огнедышащих стен тандыра. Самса была отменная. Николай Петрович опять подумал о руках мастера и душе мастера. Они проявляются, чем бы человек ни занимался. Николай Петрович без зависти научился говорить себе: «Я так не умею». Ведь что-то и у него получалось неплохо, где-то и он был на высоте.

— Что еще у тебя? — спросил Михаил Орестович Ракитина.

Тот протянул тетрадь. В ней были координаты должностных лиц, время и место совершения ими недозволенного. В списке значились: продавцы, аптекари, работники госавтоинспекции, два члена горисполкомовской комиссии по распределению квартир, народный судья, закройщица ателье, кассир Аэрофлота. Были здесь и работники автосервиса, а также врач санэпидстанции, уменьшавшая бахчеводам в справках содержание азота в их арбузах и дынях, и оценщик книг в букинистическом магазине.

— Ты потрудился! — похвалил Носов. Взвесил тетрадочку на руке. — Тебя в штат наш не зачислить по совместительству?

— У этой тетрадочки восемь авторов, и всех нас устраивают общественные начала, — улыбнулся Николай Петрович. И доложил об Андрее Климентьевиче. Главврач и заведующие отделениями этого медицинского учреждения будут преданы суду. Остальные обещали сделать правильные выводы.

— Ну, твой Андрюша остановится, а другие? — сказал Носов. — Разве мало ситуаций, когда женщина не может позволить себе иметь ребенка? Вот и поставь себя на место гинеколога. Твой долг настаивать на том, чтобы женщина рожала. Где черта, до которой можно гнуть палку не перегибая? Кто ее обозначил? Все от твоей сердобольности зависит. А долго ли обратить чуткость в источник дохода? Другие уже это делают и тебя соблазняют, гарантируя тишину и спокойствие. Сколько же времени мы потеряли, стыдливо закрывая глаза на подарки, хлынувшие в наши больницы?

— Дрынченко для общества не потерян, — сказал Николай Петрович. — Если бы это же можно было сказать о товарище Отчимове! Воспитывать его мне должность не позволяет.

Носов прикрыл глаза и загадочно усмехнулся.

— Мой тебе совет: говори в его присутствии о других только хорошее или ничего. Полученную информацию он использует в личных целях. Исподтишка ударит и наслаждается. Как он Хмарина шельмовал! Какую только небывальщину не вешал ему на уши!

— У Сидора Григорьевича секретари первичных парторганизаций службы не знают. В секретарях ходят не лучшие организаторы, а удобные люди. За одно это ему надо ответ держать.

— Предложи! Заслушаем отчет. Там, смотришь, и оргвыводы последуют.

— В том, о чем мы сейчас говорили, для меня нет ясностей, — сказал Николай Петрович. — Мне неясен Иван Харламович Тен. Только в связи с ним я тебя и побеспокоил.

— У Тена все должно обстоять нормально.

— Я понимаю твое недоумение. Образцовое предприятие, дисциплина, богатые фонды развития. А вот первичная партийная организация не работает. Секретарь — тень при директоре. Все кадровые вопросы Тен решает сам. У секретаря преданный взгляд, и только. С предложениями идут напрямую к Тену.

— Растешь, Коля! Сколько народу позубастее тебя прошло мимо и ничего не заметило! Тена мы проверяем, но лишь с той целью, чтобы показать нашим работникам, что такое инициатива в умелых руках. Запомни, Тен не Валиев. У него дело только в одном направлении движется — вперед и выше.

— По-твоему, Тен взвалил на себя и все то, чем должна заниматься партийная организация?

— Скорее всего. Но это мое предположение, а ты вникни поглубже. Тен любит большие ноши, он, можно сказать, для них создан. Мы изучили его подсобное хозяйство. До чего оборотист, до чего сметлив! Покупает скот дешево, в горной глубинке Киргизии. Освоил земли, пригласил агрономов, механизаторов. Даже рыбий жир у него есть. Перехватил несколько бочек у нерасторопного директора откормочного комплекса. Забивает бычков по 600 килограммов. Я вникал во все это и диву давался. Начинал Иван Харламович на голом месте, и начинал неординарно: пустил шапку по кругу. Еще и слуху не было о подсобных хозяйствах, еще не видел их никто, а он смекнул: раз в мясных отделах опустели полки, значит, государству надо помочь. Не руку протянул с привычным всем нам «Дай!», а засучил рукава. Пришлось ему помыкаться с покупкой и откормом первых бычков, содействия-то ему почти не оказывали, напротив, шарахались от него, прожектером объявляли, Фомой неверующим, который недооценивает созидательные силы развитого социализма и умение быстро преодолевать временные трудности. Мне почему-то становится стыдно, когда я сталкиваюсь вот с такой откровенной, тщательно отрепетированной демагогией, с тактикой выкручивания рук человеку, который плох для окружающих тем, что на фоне его предприимчивости они выглядят консерваторами и бездельниками. Взятые у людей деньги он через год возместил свежим мясом, а там и постановления вышли, и оказалось, что товарищ Тен дальновиднее многих руководителей, которые читали ему мораль. Думаешь, хотя бы один признал свою неправоту? Теперь у Тена лучшее в области подсобное хозяйство. Ты бы посмотрел, как стараются его специалисты! А принял он на работу самых неуживчивых и ершистых. За ершистостью он разглядел требовательность и умение настоять на своем. Такие люди у него расцветают. По подсобному хозяйству у него все стерильно. Правда, меня насторожили кормодобывающие бригады из корейцев-сезонников. Это все тертый люд. Но мы не нашли так называемых скрытых гектаров, занятых вместо кукурузы и рапса луком, арахисом, арбузами. По договору каждый из сезонников Тена имеет право засеять любыми культурами два гектара, но на двадцати обязуется вырастить то, что нужно хозяйству.

— И как это выглядит практически? — спросил Николай Петрович.

— Вполне пристойно. У сезонников Тена урожайность кормовых культур выше плановой, что на новых землях все же большая редкость. И свои два гектара несут полную нагрузку.

— Двойная оплата труда?

— Но ведь труда.

— Все равно, эти сезонники зарабатывают неприлично много.

— Заметь опять же: зарабатывают. Не хапают, не уносят в клюве. Создают новые материальные ценности.

— Выходит, они узаконены?

— И да, и нет. В целинные хозяйства, где ни кола ни двора, переселенцы не идут. И правильно делают. Если подана вода, но нет жилья, а желание быстрее получить урожай превыше всего, то возникают проблемы и возникают сезонники. Длинный рубль заставляет закрывать глаза на все остальное. Нет своего дома, школы, детского сада? Ставится шалаш, роется под лотком землянка. И от земли берется все, что она в состоянии дать при интенсивном приложении труда и удобрений. На этом и держатся первые урожаи в новых, на «ура» введенных совхозах. Сюда слетается братва со всего Союза — только выбирай! Не знал?

— Не сталкивался никогда. Постой, а разве эти люди по-крестьянски относятся к земле? Насколько я понял, здесь надо очень осторожно обращаться с водой. Не перебарщивать, чтобы не вызвать соляной бунт, не развести болото. Они же будут поливать и поливать, в первый же год возьмут максимум, а потом сделают ручкой приветик. Злейший наш враг — показуха! Обирает нас и души калечит. Доложить, обрадовать новой трудовой победой! А до нее, черт возьми, еще как до неба. Это же наше, доморощенное, ни у кого не заимствованное!

— Тут не одна показуха, тут сообщества хищников, — сказал многозначительно Михаил Орестович.

— Почему у Тена сезонники не портят землю?

— А у него сезон на пять лет растянут. И после — коттедж и постоянная работа на этой же земле. Не знаю хозяйственника, который привязывал бы к себе людей крепче Ивана Харламовича.

— Почему же кое-кто называет его комбинатором?

— Ну, а конкретнее?

— Конкретного как раз мало. Интуиция, намеки.

— У себя Тен нарушений не терпит. Но есть еще и другая жизнь. Мы туда не заглядывали. Есть новые земли, которые в первые годы ничто без сезонников. И вот тут простор неоглядный для большой химии. Те же сезонники, которые превратили в конфетку подсобное хозяйство Тена, становятся хапугами на дальних безнадзорных массивах. От подвода воды до официального ввода земель — дистанция в два, в три нигде не зафиксированных урожая. Придержи Тен на этих массивах жилищное строительство, и сезонник возликует и щедро отблагодарит.

— Я и в тебя заронил сомнение? — спросил Николай Петрович.

— Лично я за Тена спокоен. Я имею в виду руководителей его ранга. На нашей целине давно уже не все благополучно. Потом, в проверке нуждается не только каждое мое, но и каждое твое предположение. Давай-ка влезем в шкуру гектарщика. Ищем, мол, точку приложения своих немереных сил. За хорошее вознаграждение! У меня брат сейчас гостит. Возьмем его «Ниву», и пусть нас принимают за залетных птиц.

— Валиев пользовался профилакторием Тена.

Носов рассмеялся. Потом сказал:

— Осведомлен. Субботняя банька в узком кругу. Но, заметь, по разовым однодневным путевкам. Меня или тебя Тен и без путевки попарит и сам составит компанию. Валиева же он своим обществом не баловал. Да и о чем ему с ним говорить? Но оказать услугу в наше время то же самое что дать взаймы. Оказанная услуга — это надежно помещенный капитал.

XXVIII

— Коля, Носов я. Узнал мой жизнерадостный голос? Я готов.

«Мягкий, почти мальчишеский голос, — подумал Николай Петрович. — В тембре задорная вкрадчивость, намек на вероятность приключений. Но чего это я отмалчиваюсь?»

— Приветствую тебя, Орестович! — воскликнул он.

— Так по коням? День завтра воскресный, мы сами себе хозяева, ведь так? Люблю быть хозяином ситуации.

— Именно так! — поддакнул Ракитин. — Надеюсь форма одежды не парадная?

— Джинсы у тебя есть?

— Хивинские.

— Не уважаешь ты себя. Ну, бог с тобой, залазь в них. Гонор, торгашеские манеры и пыль в глаза. Осилишь?

— Спрашиваешь!

— Тогда в восемь, дорогой! — Голос Михаила Орестовича замер в отдалении.

Ракитин подумал, что новый друг его и товарищ вышел из мира своих детско-юношеских увлечений — велосипеда, пинг-понга, шахматных блицев. Каждое из них наложило отпечаток на его личность. Велосипед ссутулил фигуру, но в графе приобретений появились выносливость и умение прибавить в нужную минуту. Пинг-понг, напружинив тело и усилив блеск глаз, укрепил глазомер, развил быстроту реакции. Шахматы обогатили интуицию. «Смешно! — осудил себя Николай Петрович за столь прямые параллели. — Можно подумать, что один спорт сделал Носова тем, кто он есть на сегодняшний день. А он на сегодняшний день гроза и усмиритель любителей приварка. Многих прошибает холодный пот от его спокойно-ироничного взгляда. Это, всего лишь предостережение. «Не берет — разве можно иметь с таким дело?»

Николай Петрович подумал о завтрашней поездке, о контактах со многими людьми, среди которых будут не совсем честные и совсем нечестные. Сходил на базар, купил риса и баранины, редьки и соленых огурцов. Вместе с Катей приготовил плов. За дастарханом может быть произнесено то, чего никогда не коснется бывалый человек при мимолетном обмене приветствиями.

Утром они поехали на запад. Малиновое солнце медленно выкатывалось за ними. Встречный ветер был напитан запахами осени и накалом белой, то есть хлопковой, страды. Было начало октября, самый пик хлопкоуборочной. Если не приходили дожди, а лето не было прохладным или очень жарким, уборочная обычно складывалась удачно. Но, бывало, ветер насылал непогоду, почва набухала влагой, техника вставала, и всю тяжесть страды брали на свои плечи люди. Сейчас небо было синее-синее, бездонное. Осень вернула ему синь и глубину. Плантации бороздили машины. За ними стлались пыль и ошметки пуха. Много машин стояло у бровки.

— Лучше меньше, да лучше! — Носов ткнул пальцем в неработающие комбайны. — Ничего нового в конструкции, да и исполнение оставляет желать…

Дальше хлопок собирали руками. Головы школьников едва возвышались над кустами.

— Хоть погода есть! — сказал Николай Петрович.

— Погодка нас балует, а взрослого люда на полях нет, — заметил Михаил Орестович. — Взрослый люд лук и арахис копает. Своя рубашка ближе к телу?

— Ближе, — согласился Николай Петрович.

Проехали земли трех новых совхозов. Их усадьбы из силикальцитовых коттеджей были удивительно однообразны. Наверное, и в борьбе с архитектурными излишествами тоже важно не переступить грань, ведущую к серости и спартанству. Дома походили на шеренги солдат.

— Уныло? — спросил Носов.

Ракитин пожал плечами. Он вспомнил длившуюся годы борьбу отца за просторные дома-коттеджи для больших сельских семей, борьбу, в которой у отца множилось и множилось число сторонников, и многоэтажные дома без приусадебных участков, наконец, получили отставку. Это была захватывающая эпопея! Жизнь сортирует и отбирает, оставляя только за сильным и лучшим право на продолжение рода.

— Жилье не пустует? — спросил Николай Петрович.

— Что ты! Тут гектарщикам делать нечего.

— Их прельщает самая ранняя стадия?

— Сливки их прельщают. Это все наигранные комбинации.

— Но ведь чем раньше вложенные средства дают отдачу, тем лучше.

— Это первейший аргумент тех, с кем гектарщики делятся доходами. Они так проникновенно пропоют тебе о нетерпении первопроходцев, что другую сторону ты и слушать не захочешь. Причем они и себя причислят к этому святому племени.

— Мне называли фамилии директоров целинных совхозов, которые за год кладут в карман столько, что потом могут всю жизнь не работать. Они, конечно, промежуточное звено, сам понимаешь. Писем на эту тему не поступает.

Николай Петрович был поглощен зрелищем особенно урожайного поля. Сбросив листья, оно закипело.

— Вот это хлопок! — сказал он и потер руки, словно это было его поле. Тут было много машин и тракторных тележек. Они работали слаженно, и это усиливало впечатление щедрости поля. Затем потянулись недавно освоенные земли. Теперь хлопчатник чаще чередовался с бахчами, луком, арахисом. Местами плантации угнетала соль, и растения принимали карликовые формы: одна-две миниатюрные коробочки на крошечном кусте. Эти кусты воспринимались как сигнал бедствия. Но и здесь встречались участки, где хлопок радовал, С бахчей урожай уже вывезли. На них изредка забредал какой-нибудь молодец, охотник до остатков былой роскоши. А на луке и арахисе было людно. Женщины и дети усердно набивали мешки. Выделялись подтянутые, ловкие джинсово-адидасовские парни и девчата.

— Студентики! — догадался Носов. — Любопытно. Разомнемся?

Он не спеша вошел в грядку, захрустел ботвой. В вельветовых бежевых брюках, в трикотажной серой рубашке, в туристских растоптанных ботиночках, в причудливой кепчонке, улыбающийся, домашний-домашний, он сейчас был своим для людей самого широкого круга. Минимум интеллигентности, максимум здравого смысла. «Одно слово произносим, три в уме держим — даешь, Орестович!» — подумал Ракитин Еще он подумал, что спокойно может шествовать за своим другом, предоставив ему инициативу. Не к группе направился Носов, а к парню в сторонке.

— Ну, как здесь, браток? По скольку выгоняете? Мы бы тоже вкаланули, если резон есть. Так по скольку?

Шабашникам гектарщик жаловал по пятнадцать рублей в день. Кормил досыта.

— Со своими как договариваетесь? — спросил Носов.

— Пока ваты вдосталь, бригада пишет на нас килограммы. А мы свои законные сто рублей в общий котел кидаем. В итоге тишина и покой в ближайших окрестностях.

— Ни стука, ни звука? Умеете! — осклабился Носов.

— Умеем, — согласился студентик. — Четвертый год, пора и научиться.

К ним подкатился хозяин-гектарщик, опрятный кореец, наверное, потомственный луковод. Обменялись приветствиями. Михаил Орестович улыбался корейцу, как старому знакомому, долгим отсутствием которого на сцене жизни он был прямо-таки удручен. И Николай Петрович улыбался, но, помня о распределении ролей, более снисходительно и высокомерно. Словно прицеливался.

— Интерес или любопытство? — спросил хозяин.

— Как знать! — мечтательно сказал Носов. — А сколько в клюв?

— Червонец. Документов ваших не надо.

— А чтобы вот так, как ты, землю взять? Так ведь вернее?

— Об этом не со мной, — отмахнулся кореец.

— Ну, вернее ведь, а? — допытывался Михаил Орестович.

— Для меня вернее, я умею.

— И мы сумеем! — заверил Носов. — Ты нам вот что подскажи: сколько просить?

Кореец понял, о чем речь, и сказал:

— Половину от хлопка. Под хлопок десять возьмете — под остальное пять.

Носов сердечно поблагодарил.

— Да, — спохватился он, — а сколько дать?

Луковод развел руками и перещеголял Михаила Орестовича улыбкой.

— Мы дадим, — сказал Николай Петрович. — Чего ты?

Улыбка корейца стала еще шире, еще уважительнее. На дипломатическом рауте ей бы цены не было. Пожали друг другу руки — все чинно, все благородно. Поехали дальше.

— Я в Крыму в прошлом году отдыхал, в Ялте. Кило лука — два рубля. Вывези из республики — озолотишься, — подытожил Носов.

— Так следят, смотрят.

— А ты вагон закажи. На железной дороге ГАИ постов еще не ставит.

За луковым полем по всхолмленной равнине ползали тракторы, тянули за собой широкоскулые ковши скреперов. За ними густо стлалась жирная лессовая пыль. Скреперы и планировщики превращали очередной участок целины в идеальную плоскость. Чтобы вода в борозде ни во что не упиралась до самого ее конца. Срезанные бугры сбрасывались в низины.

— Вот истинные труженики! — воскликнул Носов. — Подойдем, тебе, тоже надо иметь представление.

Пошли к ближайшему скреперу. В насыпанном грунте ноги проваливались глубоко, и пыль набивалась в ботинки. Скрепер остановился, из кабины выпрыгнул выкупанный в пыли парень. Только ярко пылавшие зрачки не были припорошены пылью. Родом он был из Ура-Тюбе.

— Пятнадцатый год мы пишем о герметичной тракторной кабине с кондиционером, и хоть бы что, — сказал Носов. — Правильно ставим вопрос, товарищ механизатор? — Таджик закивал и зажестикулировал.

— За границей на это давно пошли.

— Я бы за своя рубль такая кабина ставил, сам кондиционер покупал. Кубометр больше — все окупился бы. Такое дело. Чистый воздух дышать или пыль дышать, что лучше? Лучше рубль свой дать и чистый воздух дышать. Тогда больше рубль в карман придет.

— Тебе сколько лет? — спросил Носов.

— Тридцать два.

— А сорокалетние у вас есть?

Таджик задумался. Уж весь он был в земле, в пыли. Как в скорлупе.

— Один есть, — сказал он. — Скоро уйдет. Тяжело, кто немолодой.

— Когда трактор может, а человек нет, кому это нужно? — спросил Николай Петрович.

— Я тоже скоро уходить, — сказал таджик. — Скоро я не может.

— Кабина даже не подрессорена. Жарища. Пыль. Человек на пределе.

— Ты в Москву писал? — спросил Николай Петрович.

— Зачем? — удивился скреперист.

— Чтобы там знали твои потребности.

— Вой-бой! Там не дети. Я начальник мой говорил. Дальше пусть мой начальник говорит.

— Начальник твой тоже в кабине трактора свой рабочий день проводит?

— У него кондиционер.

— Вот видишь. На начальнике своя рубашка, на тебе своя.

— Нет, — возразил таджик. — Я моя начальник знаю. Если он не может, то не может. Хочет, но не может. Бывает так?

Носов кивнул.

— Говоришь, сам бы купил кабину с кондиционером?

— Сам, — повторил скреперист.

Они кивнули ему, прощаясь, а он кивнул им, и блеснули белые ровные зубы. Скрепер пополз, а за ним поползла-заклубилась пыль. Неподалеку бригада монтажников собирала лотковый ороситель. В готовом виде он походил на многоножку. Другая бригада прокладывала дрены из гончарных труб. На следующий год к этим гектарам прилипнут ловкие и хваткие людишки: поселок здесь еще не строился.

Опять пошел хлопчатник, чахлый, неухоженный. Блеснули маслянистые, лакированные листья арахиса.

— Совхоз «Арпасат», — объявил Носов.

Под лотковой трассой гнездились землянки. Часть крыши над квадратной ямой составлял лоток, часть — сухой камыш, покоящийся на жердях. Летом под лотком было прохладно, и от земли тоже шла прохлада. Носов и Ракитин направились к первой землянке. Вокзальные умельцы, бордовые от многолетнего пития, убирали земляной орех. Они старались, но слишком много сил было оставлено ими в пивных и забегаловках, и теперь они исходили потом. Арахис занимал широкую полосу вдоль лотков. За ним было белое хлопковое поле. Две хлопкоуборочные машины стояли на его краю. В землянке царил полумрак. Дети малые шлепали босиком по земляному полу.

— Не уставать вам! — сказал Носов по-узбекски молодой хозяйке.

Вошел хозяин, и Носов повторил:

— Не уставать вам, уважаемый!

Хозяина звали Рахимом Раджабовым. Он был из благословенной Ферганской долины, из лучшего, можно сказать, уголка на земле. Носов справился о здоровье хозяина и его семьи, о делах. Спросил, не простужаются ли дети. Нет, чего им станет? Скоро в школу.

— Детям скоро в школу, а мы из свадебных долгов еще не вылезли! — пояснила хозяйка.

Рахим Раджабов внимательно на нее посмотрел, и она вышла и увела детей.

— Пять тысяч нужно отдать, — сказал он. — И отдадим. Арахис нынче вон какой.

— А хлопок?

— Хлопок не наш, арахис наш. Нас арахис кормит.

Хозяйка внесла чайник чаю и лепешки. Хозяин постелил на влажный пол кусок полиэтиленовой пленки, а на нее — кошму. На кошме развернул дастархан.

— Тоже хотим взять землю, — сказал Носов. — Как вы, уважаемый, драгоценный наш Рахим-ака.

— Это можно, — сказал хозяин. — К директору идите.

— А сколько?

— Сколько скажет, — просто объяснил Рахим.

Михаил Орестович многозначительно посмотрел на Николая Петровича, и тот пошел к машине. Чай был так себе, не девяносто пятый, и хозяин из пиалы снова вылил его в чайник, но это не сделало напиток крепче и ароматнее. Николай Петрович вернулся, торжественно держа на вытянутых руках ляган с пловом, правда, уже остывшим, и две касы с огурцами и редькой.

— Пожалуйста, уважаемый! — пригласил Носов хозяина.

Замелькали ложки, ритмично заходили челюсти.

— Чего хлопок не собираешь? Вон какое раскрытие! — опять не сдержался Носов.

— Сначала арахис. За хлопок я только в ведомости распишусь, ничего не возьму.

— Тогда машины зачем вывел?

— Для начальства.

— Что, они не в порядке?

— Арахис выкопаю — сразу будут в порядке.

— Стратег! Не зря предки придумали притчу о своей рубашке, — сказал Носов. Теплее стало в землянке, уютнее.

— Что лучше, вагончик, юрта, землянка, шалаш? — спросил Николай Петрович.

Носов перевел, потом перевел ответ. Вагончик хуже сковородки. Шалаш лучше. В землянке жить можно. Через неделю Рахим отправит семью, а в ноябре сам уедет. Два прохода машиной, а на подборе он корячиться не намерен. Пусть запахивают. А юрта… юрта лучше всего. Но где достать? За ценой он бы не постоял.

Ракитин вспомнил выкупанного в пыли таджика-скрепериста, который тоже не постоял бы за ценой. Только у того в цене была кабина с кондиционером.

— Сколько дать директору, Рахим-ака? — опять спросил Носов. Он щедро, душевно улыбался. — Пять тысяч хватит?

— Пять тысяч — пять гектаров, — сказал хозяин.

— В личное пользование?

Рахим удивился его неосведомленности.

— А как же, уважаемый? Ну, и хлопка возьмете десять гектаров, без хлопка нельзя. Сделайте, как я! Денег не вносите и за хлопок ничего не получайте, расписывайтесь только.

Носов многозначительно кивнул.

— Директора-то как звать?

— Хаким Юнусович. Он все может, он большой человек.

— Спасибо тебе.

Они поехали, и Носов, посерев лицом, изрек:

— Гад, вот гад! Погубит хлопок. Пустит его под снег. Октябрь, а у него ни одного съема. Неужели мы таких людей воспитываем, а, Петрович? Я часто спрашивал себя, почему на целине плохо с хлопком. Теперь мне ясно. У гектарщиков хлопка не было и не будет.

— У Рахима арахис, — сказал Ракитин. — Он за свадьбу не расплатится никак. Поди, тысячу человек наприглашал. Всю махаллю. А в ферганских колхозах какие заработки? Там, где один человек справляется, председатель ставит троих. Все должны работать, у всех дети.

— Сколько, по-твоему, можно переселить из долины? Миллион можно?

— В самый раз будет.

— Нет, земель на миллион человек быстро не освоишь. У нас и воды столько нет. Вот заводы и стройки могут взять хоть два миллиона.

— Но не у нас в республике.

— В паспорте у тебя что написано? Что ты гражданин Узбекистана? Ты гражданин СССР. А в стране рабочих мест хватает.

Николай Петрович с этим доводом согласился. Но сказал о традициях, которые мешают покинуть родной дом и родной кишлак, и о трудностях акклиматизации.

— Мне дети босые на земляном полу покоя не дают, — возразил ему Носов. — Хотя бы сандалии, паразит, купил. Им цена рубль за пару.

Они вырулили на асфальт, и их обогнала «Волга», а затем и широкоскулый ульяновский вездеход. Ракитин не обратил внимания на пассажиров, а Носов воскликнул:

— Товсь, Коля! Тен покатил собственной персоной. Скорее всего, в сопровождении директора совхоза.

Держались поодаль. «Волга» и «уазик» встали на сером пустыре с несколькими котлованами под завтрашние дома. В трех местах были смонтированы коричневые керамзитобетонные панели. Тен их оглядел, ощупал. Директор, мясистый, с выпирающим животом, держался сзади. Тен что-то сыпал ему скороговоркой и не приближался. Тот кивал.

— Недоволен чем-то Тен, — определил Николай Петрович.

— Мне плохо видно.

— А ты представь, что это немое кино.

Тен развел руками, разочарованный размерами пустыря. Директор закивал чаще, энергичнее. Тен смачно плюнул и нырнул в свою машину. Проехали еще километра три. У конструкций, которые в завершенном виде должны были стать полевым станом, сцена повторилась. И повторилась она у следующего полевого стана, окаменевшего в начально-срединной стадии.

— Почему — в воскресенье? — спросил Носов.

Николай Петрович не знал почему. Но он знал, что этот директор не будет спешить ни с поселком, ни с полевыми станами, распекай его или гладь по головке. Не он придумал распыление средств, но оно его устраивало. Тен кипятился, грозно жестикулировал. Директор взирал на него с оторопью, как школьник на учителя, которому нельзя прекословить. Потом Иван Харламович юркнул в свою машину, и «Волга» покатила в одну сторону, а вездеход — в другую. Тен и директор не обменялись прощальным рукопожатием.

— Пока ясно только, что на объекты, которыми интересовался Иван Харламович, идут его конструкции, — сказал Ракитин.

— Керамзит, новая серия домов, он объяснял, — сказал Носов. — Лучше, чем кирпичные. Наверное, хочет кому-то показать. А ничего готового.

«Уазик» директора совхоза сильно уменьшился в размерах.

— Рискнем? — предложил Носов.

— Он тебя не узнает?

— Здесь другая область, на партактивах мы не встречаемся. Держу пари, кое-что сейчас нам откроется.

— Лично я сегодня столько уже наоткрывал! — признался Ракитин.

Они нагнали вездеход. Контора директора пока размещалась в вагончике. Обменялись приветствиями. Глаза Хакима Юнусовича, не останавливаясь ни на Носове, ни на Ракитине, видели и примечали многое. И в них была настороженность. Носов сказал, что они механизаторы из Чуйской долины, это в Киргизии, и понимают толк в луке. Могли бы договориться, на принципах взаимной выгоды, конечно. И хлопчатник они посеют. Носов преданно смотрел в глаза Хакима Юнусовича, готовый угодить, согласиться, сделать. Ракитин, играя роль рубахи-парня, нахраписто лез вперед и мычал невпопад:

— Возьмем… Дадим… Мы… Да… Умеем, умеем!

Чувствовалось, что директор не вел щекотливых дел с незнакомыми русскими, которых никто ему не рекомендовал. Испытанным кадрам, конечно, приоритет, но площади расширяются, пока все тихо-мирно, и почему эти не с Луны свалившиеся люди должны быть врагами себе и желать его, Хакима Юнусовича, погибели?

— За нами не заржавеет! — механически вдалбливал Носов, перемещая взгляд с отечно-массивных щек тридцатилетнего молодца на его живот, туго перепоясанный офицерским ремнем. — Мы как все, чего там! Кусок с гектара!

— Кусок с четвертью! — вдруг поправил Хаким Юнусович. Настороженность не покидала его.

— Кусок, кусок! — встрял Николай Петрович, нагло разглядывая директора. — Брат, не надо дискриминации. На базаре для всех одна цена.

— Постой, Коля! — воскликнул Носов и жестом отодвинул Ракитина на второй план. — Трактор пусть будет новый, юрта.

Юрта сняла с директора напряжение. Никто не просил у него юрты, но он знал, что юрта лучше всего остального. Юрту могут просить только бывалые, ценящие себя люди.

— Юрты нет, — развел он руками. — Остальное будет.

— Ты сделай, чтобы юрта была! — опять встрял Николай Петрович. — Ты нам теперь как отец родной. Сделай, слышишь?

— Не могу, — повторил директор, добрея.

— Когда приезжать?

— В конце февраля. Посмотрю ваши семена, тогда и договоримся.

— Тен просил передать большой привет! — сказал Ракитин, вращая глазами. У него был шальной, неуправляемый взгляд. — Тен просил не обижать. Тен просил быть с нами, как со своими.

— Какой такой Тен? — Хаким Юнусович поперхнулся, дернул голову назад и словно стал ниже ростом, словно похудел. У него и живот стал меньше, он вобрал его в себя.

— Иван Харламович! Знаете?

— И вы ему… привет и все прочее, что полагается! Какой человек уважаемый, какой почитаемый! Ему я не откажу. Но чего же он сам… почему такой скрытный? Я — пожалуйста! Но у меня все расписано, каждый гектар на счету. Если вы непостоянно, тогда, конечно. У меня на каждом гектаре живые люди, как же я? Не могу. Как же быть, уважаемые? В соседнем совхозе «Три героя» есть гектары, а у меня нет. Езжайте туда, не пожалеете. — Он ускользал, как большая и сильная рыба, которая сильнее лески и крючка на ней. — Я вас очень уважаю, но ничего не могу сделать. Прошу ко мне на пиалу чая. Чойпой, ош-пош. Пожалуйста! Люблю, очень люблю Ивана Харламовича! Друг это мой, большой друг и человек большой.

Носов стал благодарить, а Ракитин вставлял реплики:

— Чего уж там… нам все равно где. Нам все равно кому давать, тебе или кому еще.

Говорить, собственно, становилось не о чем. Они уехали.

— Ты произнес «Тен», и все мгновенно изменилось, — сказал Михаил Орестович. — Ты его деморализовал и разоружил. Но как ловко он сманеврировал, как плавно сдал назад! Как ему не терпелось быстрее от нас отмежеваться!

— Пиявка он, — заявил Николай Петрович.

— Да. Кусок с четвертью! Но Тен с ним не состыкован, и теперь ты с этим согласишься. Логично?

— Пожалуй, — сказал Ракитин. — Но я не разочарован. На одну из акул мы вышли.

— Да! Знаешь, какая моя самая большая мечта? Чтобы мое учреждение упразднили за ненадобностью, а меня обязали вернуться к прежней профессии. Ну, прекращаем бал-маскарад?

— Мне легче, я играл без бутафории, — откликнулся Николай Петрович. — Слушай, а мы имели право вот так являться к этому Хакиму Юнусовичу?

— Нет, конечно. Мы позволили себе невозможное. Поэтому — никаких докладных. Наши сегодняшние впечатления годны только для расширения нашего кругозора. Но не переживай. Ты вдруг захотел взять десять гектаров земли под лук и хлопок. Я тоже. Раз другим можно, почему нам нельзя? Но нам не дали. Тебе все ясно? Так успокойся.

XXIX

У Ракитина не было четкого плана. Но желание увидеть Тена было сильным, и он пошел к нему. Пусть это будет рекогносцировка, говорил он себе. Если у Тена есть левые доходы, он это увидит. Только очень ловкие конспираторы не превращают свои нетрудовые поступления в сверхуют и сверхкомфорт. Едва ли Тен будет исключением. Но было у Николая Петровича и другое впечатление — от идеального порядка на большом предприятии и ярко выраженного принципа единоначалия. Что ж, тем легче Ивану Харламовичу переступить черту. Тен тоже жил в коттедже. В Чиройлиере любили коттеджи. И Ракитин подумал, что его самого в недалеком будущем ждет вот такое же удобное жилище, которое, утопая в тени яблонь и виноградника, надолго вбирает в себя ночную прохладу.

На Иване Харламовиче был длиннополый шелковый халат с острозубыми драконами. Тен поклонился и, ни о чем не спросив, пригласил в дом жестом гостеприимного хозяина. Николай Петрович заметил и цветочные клумбы с роскошными хризантемами, и грядки с горьким красным перцем. Просторные комнаты были обставлены весьма скромно. Детвора могла ходить здесь колесом, но от игры в прятки воздержалась бы. Мебель стояла разностильная и какая-то приземленная. Чувствовалось, что ни Иван Харламович, ни его супруга, ни домочадцы, если таковые имелись, не тоскуют по полированным плоскостям красного дерева и огненным граням хрусталя. Но бросался в глаза проигрыватель высшего класса отечественного производства, очень дорогой, погружающий меломанов в таинственные и теплые глубины музыки без опасения встретиться с техническими помехами. И еще две средних размеров картины, заставляющие проницательного гостя многократно переводить взгляд с одной на другую и на хозяина.

Первая картина была натюрмортом. На столе, покрытом малиновым бархатом, лежали в пространном керамическом лягане нарезанная ломтями дыня, гранаты и виноград и стояла ваза с белыми осенними цветами. Свисали тяжелые, нагнетающие сумрачность портьеры. Только что у этого стола стоял человек немолодой, чем-то отягощенный. Не сидел, безмятежный, кейфующий, а именно стоял, о чем-то взволнованно себя вопрошая. Затем стремительно вышел в соседнюю комнату. Но что-то незримое от недавнего присутствия его витало в тревожном воздухе. И картина прекрасно передавала, что человеку этому нехорошо, что его гнетет что-то властное и неотвязное и он при всем своем желании не может развязаться, расстаться с этим холодным, стойким, лишающим покоя чувством. Не безысходность, не беспросветность витала в воздухе, а тяжесть душевная, тяжесть неудачи или травмы или, скорее всего, вины, давящая, не отпускающая на волю вольную. Мастерски это было передано, тонко и точно, до скрупулезности точно. Фрукты и цветы, в своем обычном минорном единстве, — их человек перестает замечать, едва скользнет по ним пресыщенным взглядом — оставляли это сильное впечатление неудовлетворенности, недовольства собой, ошибки, за которую будет стыдно всегда и которая породила эту неизбывную душевную боль. Эту картину Николай Петрович с удовольствием повесил бы в своей гостиной, будущей, разумеется. Такой оценки он удостаивал редкие произведения искусства. Ему случалось уходить из больших выставочных залов без желания приобрести что-либо в личную собственность.

— Юрий Талдыкин? — обратился он к Ивану Харламовичу.

— Ого! Вы первый, кто знает автора. Вы с ним знакомы?

— Мечтаю познакомиться. На выставках видел многие его работы. Эта, наверное, не выставлялась.

— Я не поскупился! — похвастался Тен.

На второй картине была изображена ветка цветущей вишни, плавающая в чарующем майском воздухе на фоне зеленой земли и густого, неразбавленного синего неба. Утонченность души тут была, устремленность в себя и ввысь, и подвластность пространства человеку, и неразгаданность Востока, не какая-нибудь интригующая, особенная, а равная неразгаданности человека. И в цветах вишни, и в плотной траве, и в пьянящем воздухе, в его теплой и тихой прозрачной сини тоже присутствовал человек, и ему не было плохо. Но было ли ему хорошо? Художник сознательно, но как-то уж очень деликатно уходил от ответа на этот вопрос и сам задавал вопросы — в тишине созерцания, тихого, безграничного, всепоглощающего. В гостиной Тена Восток странным образом соседствовал с Западом, с ним не сливаясь и ему не уступая, а просто занимая не занятое Западом пространство и являя образы, ему неведомые.

— А это кто? — спросил Иван Харламович.

— Не знаю. — Николай Петрович смущенно пожал плечами.

— И я не знаю. Поэтому я бы не поверил, если бы вы сказали. Я даже не знаю, работа ли это корейца, японца или китайца или удачная подделка под Восток. Я купил ее на Тезиковом базаре в Ташкенте, на толкучке вскоре после войны. Отдал недорого, сейчас могу взять в сто раз больше. Но не продам. Не устаю смотреть.

— Вообще, Иван Харламович, вы что-то бедновато живете. Если исключить из вашего обихода эти изумительные полотна…

— Бедновато, говорите? — заволновался, заерзал, внутренне запротестовал Тен. — По потребностям. Мы с женой давно научились совмещать их с возможностями, это, оказывается, не трудно. Отсутствие чего-то, что есть у других, нас не ранит ни морально, ни физически. Кстати, у меня три дочери-студентки. Одеть-обуть нынешнюю девушку недешево стоит. Начинали мы знаете с чего? С высоких планов, шалаша и двух чемоданов. Вы говорите — бедновато. А я заявляю, что нормально живу и от своей так называемой бедности неудобства Не испытываю. На чем сойдемся?

— На вашей оценке вашего бытия. Но тогда, выходит, вы прячете ваш достаток?

— С какой стати? И что для меня вещи и деньги, если у меня есть положение, авторитет, если задуманное успешно осуществляется? Что в сравнении с этим все остальное? Любимую работу, уважаемый Николай Петрович, и даром будешь делать, как за деньги. Но слушаю вас.

Разминка была окончена. Тен демонстрировал, что он человек дела. Последнее неосмотрительное обобщение ему не понравилось. Ничего не надо было ему от Николая Петровича. «С чем же я к нему пришел? С чего начать? — спросил себя Ракитин. — С плохой работы парторганизации? Но это дневной, рабочий разговор. Со слухов? Чихал он на них, и не моя компетенция доводить до его сведения то, что говорят о нем разные личности. Смешно предлагать ему помощь в решении волнующих его проблем. К нему я могу прийти только со своими, а это не в моих правилах. Что ж, сделаем исключение».

— До приезда в Чиройлиер я был социологом.

— Знаю, — сказал Иван Харламович. — Меня Отчимов проинформировал. Когда его мучила одна из его душевных язв.

— Душевных язв! — нараспев произнес Николай Петрович, смакуя это емкое определение. — Вы психолог, Иван Харламович.

Чуть-чуть дрогнули округлые плечи Тена. Чуть-чуть удлинились глазные щели и вытянулись губы, пряча самодовольную усмешку. Не хотел он поддевать товарища Отчимова в присутствии подчиненного. Но так уж получилось, вечерняя тишь и раскованность располагают к откровенности. А получилось — и ладно. И он продолжил, не акцентируя внимания на том, что словно ужалило Николая Петровича:

— У моего нового инструктора, — сказал тогда Сидор Григорьевич, — какие-то странные искания, что-то ему не ясно. Все знают, чем им надо руководствоваться сегодня и завтра, а он — нет. Со странностями человечек этот с большими.

— Хорошо, что не с приветом.

— А это в его устах одно и то же. Так он мне вас обрисовал, чтобы я в вашем присутствии — ноль к вам внимания. Сам Отчимов тоже человек со странностями, и с немалыми. Надеюсь, что ваши странности не похожи на его.

— А если похожи? Что в этом скверного?

— Да много чего. Скверное не в похожести, а в самих странностях. Будь вы одного поля ягодка, я бы знал, чего от вас ждать.

— Чего же?

— Просьб разных. Протянутой руки.

«Какая убийственная характеристика Отчимова! — подумал Ракитин, искрясь тихой радостью. — Тен уничтожил его этим определением».

— Зачем же вы Отчимову восторги расточаете?

— Обмен любезностями, — сказал Тен и снисходительно усмехнулся. Его это ни к чему не обязывало.

— Но вы что-то кладете в протянутую руку!

— Пустяки. Машину на часок, массажиста на полчаса.

— А Хмарин, ваш непосредственный куратор, не задает загадок?

— Никаких. Эрнест Сергеевич прост и обязателен. Открытая душа. Эрудит. Кладезь по части того, что знать и употреблять не обязательно. Поговорить с ним приятно. Повитать. Приземлиться где-нибудь в тридевятом царстве, повластвовать мимолетно с гитарой над доверчивой и влюбчивой женской душой. Но от тонкостей хозяйственных далек, в делах прямолинеен, на необязательность обижается с чисто мальчишеской непосредственностью. Простые связи ему понятны, сложные затруднительны. Я, например, должен сделать десять разных дел для десяти людей, и тогда одиннадцатый сделает то, что нужно мне. Тут нет ни грамма одолжения ни с чьей стороны, это практика хозяйственной жизни. Она ставит его в тупик, он теряется. Справедливости ради должен заметить, что и меня эта практика часто ставит в тупик. Но не в служебном кабинете, а дома, в часы раздумий, когда хочется обозреть большое пространство, увидеть тенденцию, вывод сделать. Принимать сложившуюся практику я принимаю, тут не денешься никуда, производственные отношения мы не выбираем и не заказываем. Но — не понимаю, не одобряю.

— Еще бы! Вы — человек долга.

— Если исключить из ваших интонаций некоторую иронию, причина которой мне пока непонятна, все правильно: я человек долга. Делаю, что положено, условия для людей создаю, свою ношу ни на кого не перекладываю, никого не подвожу, но этого же требую от тех, для кого стараюсь. А что получаю, с чем сталкиваюсь чаще всего? С необязательностью. К сожалению, есть и такие, кто дурачком меня считает, потешается над простачком Теном.

— А вы?

— Что я могу? Могу сказать, что думаю. И еще более укрепить мнение о себе как о человеке, которому дальше и выше дороги нет. Но я свое слово говорю. Ситуацию выбираю подходящую, большое стечение начальства. И раздеваю такого деятеля догола. Он извивается, кочевряжится. Новый вид балета, зрелищно. Ну, врага приобретаю на всю оставшуюся жизнь.

— Как совместить то, что вы сейчас сказали, с тем, что вы не оставляете пустой протянутую руку Сидора Григорьевича?

— А вы не спрашивайте меня о несовместимом. И мне, и вам легче будет. У меня интуиция и опыт кое-какой. Но я не научился различать, когда Отчимов говорит и действует от имени горкома, а когда — от себя лично. Принимаю к исполнению и то, и другое.

— Непорядок, что он непосредственно на вас выходит. Он должен на секретаря партийной организации выходить.

— Какая разница?

— Сделайте так, чтобы Отчимов через секретаря на вас выходил, и вы почувствуете разницу.

— Не люблю промежуточные инстанции.

— Сделайте для Отчимова исключение.

Иван Харламович задумался. Николай Петрович все еще был на подступах к основной теме. Не об Отчимове говорить он пришел, не Отчимова обсуждать.

— Из доверительных бесед с чиройлиерцами я и мои товарищи почерпнули много интересного, — начал он после паузы. — Тут и производственные дела, и сфера обслуживания со всеми своими родимыми пятнами. Глаза разбегаются от обилия проблем. Смешно за все хвататься сразу. Рассортировать их нужно, определить очередность. Что вы считаете наиболее важным?

— На предприятии у нас порядок, а в городе его еще нет. Это, конечно, первое. Но быстрого результата, в отличие от вас, я не жду. Инфраструктура, соцкультбыт — больное наше место. Не умеем маневрировать, кооперироваться, объединять силы. И третье. Городу нужно еще одно крупное предприятие, как наше. Лучше — два, но одно непременно. Высокотехнологичное, работающее на технический прогресс и само из него черпающее. Это поднимет роль индустрии как градообразующего фактора. Вы можете то же самое вывести из своих наблюдений?

— Первое и второе — полностью. Третье для меня — откровение.

— Значит, вы замкнулись на сегодняшнем дне.

— Я и сам чувствую некоторую приземленность своих выводов.

— Верю в ценность вашего начинания. Идти к людям, советоваться с ними — это рвать с бюрократизмом. Хватка у вас… подходящая. Это я по Валиеву вижу. Тут вы правы, тут я вас поддержу.

Николай Петрович чуть не крикнул: «Почему у вас такой же беспомощный секретарь, как у Валиева? Вам-то зачем это нужно? Отвечайте!» Осекся. Спохватился. Улыбнулся. Иван Харламович смотрел на него спокойно, без настороженности. Словно перед ним сидел единомышленник. И это начинало мешать. Нервничал и не находил слов не Тен, а он, Ракитин. Ему казалось, что в комнате не хватает воздуха. «Почему Тен так поразительно спокоен? — спрашивал он себя. — Почему он спокоен, как эта бледно-розовая ветка вишни, как Гималаи на полотнах Рериха? Если бы он только знал, в чем я его подозреваю».

— Разрешите, я приготовлю вам кофе, — сказал Тен. — Я совершенно забыл про обязанности хозяина.

Он прошел на кухню. Драконы, лиловые и острозубые, недобро шевелились на его гладкой спине. Николай Петрович почувствовал облегчение. Не зная броду, не лезь, не лезь! Это еще древние вывели, обобщая неудачи, за которые было заплачено кровью. Напряжение, чувство неудовлетворенности с полотна Талдыкина сошли в гостиную. Беспомощность начинала душить. Ракитин злился. Дурацкое положение. Сверхдурацкое. Все обтекаемо. Скользкий, намыленный пол, и ни одного реального довода в пользу того, что Тен живет не по средствам. Ага! Отсутствие точки опоры и мучит его. Он не может взять быка за рога. Хмарин просто отшатнулся от него, когда он высказал ему свое подозрение. Носов тоже недовольно хмыкнул в ответ. А вот Отчимов как на дрожжах взошел. Хлебом его не корми, дай посмотреть, как ближний споткнется. «Крючок — это тот же краник у бочки с вином, — пояснил он. — Подцепил, подсек — и цеди, пока не оскудеет».

Иван Харламович принес кофе. От черного напитка исходил густой, терпкий аромат.

— Спасибо, — поблагодарил Николай Петрович. Кофе был крепкий и вкусный. — Вы прежде выпускали лотки, а теперь и за дома взялись. В чем здесь суть? Производство должно расширяться? Или есть другие соображения?

— У нас не было керамзита. Мы его получили. Создали надежные марки керамзитобетона. Естественно, в планы попросилось домостроительство.

— Не боитесь вы новых забот. Сами себе их создаете. Другие этого избегают. Другим их нынешняя ноша в тягость.

— Я могу, и я беру на себя. От меня ждут, и я даю. Жилья в целинных совхозах очень мало. Вода подана, а жить людям негде. Можно развести руками: не моя, мол, вина. А на эту беду язвы лепятся. Теперь мы ускорим возведение совхозных усадеб. Сначала примеримся, затем включим полную скорость. Я сам объехал земли. На месте многих усадеб пустыри. Неуважение к себе и ко всему свету.

— А вас просят? — невинно так полюбопытствовал Николай Петрович.

— Просят? Совесть у меня еще есть. И есть люди, готовые заплатить мне большие деньги за то, чтобы я с этой своей совестью никуда не совался. Не возникал, как говорят мои дочери. Вы это хотели услышать?

— Наверное. Кто эти люди, готовые платить, чтобы и дальше не застраивались новые совхозы?

— Наше доверие друг к другу так далеко не распространяется. Время назовет их фамилии.

— И много можно взять, вняв такому совету?

— Больше, чем вы думаете.

— Душа нестойкая может прельститься?

— Не одна нестойкая и тщедушная. Ну, не сделаю я того, что могу, — кто с меня спросит? Кто с других за это спрашивал? А деньги предлагают только за это, и ни за что больше. Тут после Саркисова многое пошло наперекосяк. Дух наживы свил гнездо и вывел птенцов, а эти птенцы своих птенцов на крыло успели поставить. Сезонника-гектарщика сделали профессионалом, заставили делиться. Урожайность хлопчатника подняли на недосягаемую высоту… но не в поле, а на бумаге. Хлопка нет, а деньги за него идут и оседают в карманах тех деляг, кто пишет квитанции о его сдаче-приемке.

— Вам это неприятно?

— Чувствую, не знаете вы меня совсем. Да и откуда вам было узнать меня близко? Мне неприятно все, что противно моей совести. А это особенно. При Саркисове здесь не было духа наживы.

— Но он первый применил материальное стимулирование в виде отчуждений под бахчи, лук и прочее.

— В его приоритете сильно сомневаюсь. Но надо было привлечь и удержать людей. Через год-другой он обеспечивал переселенца жильем.

— Саркисов умер, и легкие деньги быстро погасили благие порывы. От комплексной застройки целинных совхозов отмахнулись как от досадной помехи. Я знаю, вы тоже приглашали гектарщиков. Лет двадцать назад. Бескорыстно?

— Совершенно. Потом обжегся на этом.

— И отошли туда, где не горячо?

— Люблю догадливых мальчиков.

«Почему он не гонит меня? — подумал Николай Петрович. — Я назадавал ему диких вопросов. Он отреагировал более чем спокойно. А ведь он человек с чувствительнейшим «я», он с трудом вписывается в наш хозяйственный механизм. Ботинки ему жмут, штанишки коротки, пиджак тесен. Как ему претит дилетантская необязательность должностных лиц!»

— Мне говорили, что аренда одного гектара стоит тысячу рублей.

— У вас почти вчерашние сведения. Мы ускорим строительство поселков и срубим сук, который облюбовали гектарщики.

— Почему вы, зная так много, молчите?

— Откуда вы взяли, что молчу? Что вообще вам об этом известно? Не вас я обязан информировать. Кому положено, те о моем мнении осведомлены, — сказал Тен жестко. — Какое вам дело до моего белья? Ходите а ходите вокруг. Тоже мне кот ученый. То песнь заводит, то сказку говорит. Подозрительность, становясь чертой характера, никого до добра не доводила. Опровергайте, если я не прав!

«Он и теперь не ожесточился! — увидел Николай Петрович. — Он как бы играет. Кошка и котенок. Я в восторге, Иван Харламович!»

— Извините, пожалуйста. Вы сами сказали, что приглашали сюда сезонников. Помнят об этом и другие. Но из их интерпретаций ваших взаимоотношений с этими гражданами, которые обожают длинный рубль, исчезает слово «бескорыстие». Вы меня поняли?

— Хорошо ли бездумно повторять за другими? — усмехнулся он. — Хотя… смотрите, спрашивайте, убеждайтесь. Не неволю. Молва хитра. Кое-кому понадобилось, чтобы она была. И она не замедлила явиться. Оббежала меня, обмусолила, обгавкала, и понес ветер!

— Я оторвал вас от досуга, — сказал Николай Петрович.

— Этого можно было не делать, тут вы абсолютно правы. Не смею вас задерживать, — сказал Тен и прикрыл узкие щелки глаз.

Из него вышел бы стойкий боксер. Провожать Ракитина он не стал. Его двор не охраняла злая собака.

«Я взял и выложил перед ним все! — думал Ракитин. — Глупо? Обдуманным поступком это не назовешь. Теперь он зароется, уйдет под землю. А если прав не я? Если прав он? Конечно, свою дорогу он прокладывает сам. Но праведная ли она?»

Ухватиться было не за что, но сомнения остались. Так было уже много раз. Потом это проходило, и наступала ясность. Обвинение или подтверждалось, или перечеркивалось напрочь.

XXX

Эрнест Сергеевич приоткрыл дверь. Он был благодушен, словно выиграл в лотерее.

— Не утомился? — спросил он. — Рабочий день по трудовому законодательству кончился час назад. Как председатель профсоюзной группы аппарата прошу не нарушать. Могу привести другую формулировку: кто не укладывается в урочное время, не отвечает должности. Шахматы расставлены, приглашаю.

Николай Петрович впихнул бумаги в сейф. Они прошли в кабинет Хмарина, и Эрнест Сергеевич пустил часы. Фигуры ожили, защелкал переключатель. Эрнест Сергеевич был игрок остро атакующего стиля. Потери не смущали его, он настойчиво шел вперед, обретая на этом пути победу или полностью теряя армию. Ракитин вынужден был обороняться. Неуемному азарту Эрнеста Сергеевича он противопоставил стойкость и изощренность в обороне и многочисленные мелкие тактические приемы, имеющие целью смутить и поколебать соперника. В своем институте Ракитин поднаторел на блицах. Перенял тактику заядлых спорщиков, которые в конце партии, когда все решала секунда и флажок висел на грани падения, роняли фигуры, нажимая при этом на часы противника, или делали неправильные ходы, или ходили королем два раза подряд, чтобы догнать неудержимую пешку. Начинался базар, стрелка падала, спорщик объявлял себя победителем. Тактика эта оживляла их матчи и нравилась Эрнесту Сергеевичу, хотя и вела к его поражению. Иногда Николай Петрович просто задерживал палец на своей кнопке, мешая Хмарину нажимать и подготавливая падение его флажка. Выиграв, Ракитин объявил:

— Я сегодня непобедим! Сегодня ты — мальчик для битья. Подставляй-ка уши!

Время остановилось, ситуация менялась с неуловимой быстротой. В пятиминутной партии мало что значили потеря пешки, фигуры. Подставка, вилка или связка изменяли ход партии, а флажок мог упасть перед самым объявлением мата. Ракитин и Хмарин, наверное, играли в силу первого разряда, и тактические приемы, выработанные много лет назад, позволяли Николаю Петровичу брать верх в равных окончаниях. Эрнеста Сергеевича и сердило, и забавляло откровенно неспортивное поведение Ракитина. На иной почве, возможно, они бы и не сблизились.

— Ну, как, созрел? — спросил Хмарин после первых партий, окончившихся не в его пользу.

— Мы оба созрели, — сказал Ракитин. — Я созрел для ярких побед. А ты созрел для битья.

— Нет, ты еще не созрел для моего сообщения. Как Сидор свет Отчимов?

— Третью неделю в Марьиной роще. Березы, грибочки. Я тоже отдыхаю душой. Никто лучше Дяди не создает напряжение на ровном месте.

— Зато он работник, как ты его величаешь. Эх, ты! Прохиндея за работника принял. Вспомни, как он тебя встретил.

— Жестко постелил. Я был мягок — он твердел от моей мягкости. Тогда я проявил твердость. Теперь он не прочь тюфяк периной заменить, да я не иду навстречу. От внутреннего неприятия друг друга нам, наверное, никуда не уйти.

— Сколько он народа хорошего потоптал! И часто без всякой пользы для себя, из одного удовольствия власть употребить. Там подножку поставит, тут напоет небылицу, а человек и развесил уши. Анонимочками тоже побивал. Его умение чернить людей я испытал на себе. Спасибо, Абдуллаев перевел в другой отдел. Сейчас один Отчимов портит нормальную картину человеческих отношений в нашем комитете. Возьми любого из нас. Что-то у меня лучше получается, что-то у других, Я так понимаю: первое не должно становиться поводом для самолюбования, второе — причиной для разочарований. Мы сотрудники и должны сотрудничать. Это азбука совместной работы. Отчимов же как ребенок радуется ошибкам, допущенным мною, тобою. Он наслаждается ими. Мои и твои ошибки — прекрасный фон для демонстрации его умения, опыта, эрудиции. А самомнение! А самолюбие!

— Почему же он до сих пор на партийной работе?

— Сколько раз я задавал себе этот вопрос. Действительно, почему.

— Сейчас скажу. Он пил твою кровушку, а ты молчал. Вот почему.

— Так и ты помалкиваешь!

— Я факты собираю. Бой будет!

— Да, ты ему сразу не дал диктовать. Он очень тонко чувствует отношение к нему, но это не сильнее соблазна ужалить. А теперь отпусти ремень, чтобы не мешал смеяться. Помнишь книгоношу Рано Табибовну? Видная женщина, правда? Я бы, например, хотел, чтобы она мне, холостяку, книги носила. Но это из области фантастики. А вот проза жизни. Сидор Григорьевич затосковал по ней в санатории и пишет: люблю, скучаю, вылетай. С лирическими отступлениями пишет, с воркованием. И эти свои любовные восторги запечатывает в конверт и адресует своей жене. Склероз! Сегодня я наблюдал феерический трамтарарам. И Отчимов и Бабайкова живут в нашем доме. Супруга Сидора Григорьевича, завидев ее, крыла с балкона последними словами. Старец, мол, спятил! У него одно воображение только и работает! Бедняга удалилась, роняя слезы. Молодец, Сидор Григорьевич! Сам себе талон проколол.

Посмеялись. Посмотрели друг на друга и еще посмеялись. Сдержали себя и вновь грохнули.

— Над кем смеемся! — воскликнул Эрнест Сергеевич, последовал еще один приступ смеха.

— Хватит, позлорадствовали, — поднял вверх руку Николай Петрович. — Нам не косточки перемывать надо товарищу Отчимову, а занавес за ним опустить.

— Знаешь, на что я раньше не обращал внимания? — сказал Эрнест Сергеевич. — Отчимов богатый человек. У него книг больше, чем в библиотеке Дворца культуры. Три комнаты, шестьдесят метров на двоих. Все лучшее плывет к нему, и как бы само плывет. На зарплату так не размахнешься. Да я переверну вверх дном Голодную степь, но раздобуду факты!

— Эрнест, разве мы мстим? Мы очищаем. Мусорщики мы. Не случайно поэт революции воскликнул в пафосе самоутверждения: «Я ассенизатор и водовоз, революцией мобилизованный и призванный!»

— Годится. Все годится, Коля! А Отчимов — это ложка дегтя, по недосмотру влитая в бочку с медом.

Они сыграли еще несколько партий. Счет стал пять — три в пользу Николая Петровича.

— Достаточно? — осведомился Ракитин.

— Пожалуй, — сказал Эрнест Сергеевич. Шрам на его щеке побагровел, стал рельефнее.

— Ты в какой драчке заработал свою метку? — спросил Ракитин.

— В большой, — сказал Хмарин. — Но не в кабацкой. Я танкист. Был кое-где. Теперь это называют выполнением интернационального долга. Кое-что запомнил. Египтяне при заходе «фантомов» шарахались от меня врассыпную. А вьетнамцы прикрывали собой. Вот и вся разница. Кстати, она прекрасно отражена в конечном результате. Салют, Коля!

«Плохо я знаю Эрнеста! — подумал Николай Петрович. — Он спокойно делал свое дело под вой «фантомов». Но спасовал перед Отчимовым. Или это железная логика дисциплины?»

Он очень мало знал не только Хмарина, своего нового друга. Он плохо знал других товарищей по работе.

«Черствеешь, Коля! — сказал он себе. — Андрея Климентьевича и Саида Пулатовича ты изучил лучше. А теперь удивляешься: какой заслуженный человек Эрнест Сергеевич! Он же не напоминает о своих заслугах. Потому что мы ежечасно утверждаем себя, пока работаем и живем. А как только перестанем утверждать себя, ничего от нас не останется».

XXXI

Отчимов любил порассуждать на отвлеченную тему. Собеседника для такого разговора выбирал тщательно. Он ценил внимание и поддакивание, но иногда нуждался и в оппоненте, возражения которого оттеняли бы силу и блеск его эрудиции. Чести сидеть против Сидора Григорьевича и слушать его толкования событий далеких и близких удостаивался далеко не каждый работник аппарата. Ракитину эта честь выпадала довольно часто, скорее всего, потому, что он умел слушать. Сидор Григорьевич преследовал и еще одну цель: стремился дать понять, что погасил гнев и теперь им ничто не мешает прийти к единодушию и взаимопониманию.

— Вы не зайдете ко мне? — пригласил Сидор Григорьевич.

— Иду, — сказал Николай Петрович, усмиряя раздражение.

Он не любил исповедей этого человека, самого процесса общения с ним, в котором видел изощренную форму самолюбования. «Ладно, — решил он, — оратор и внимающий ему инок сегодня поменяются местами».

— Здравствуйте, Николай Петрович! — сказал Отчимов, изображая радушие. — Все хорошо? Вот и лады. Чем хочет озадачить ваша супруга широкую общественность Чиройлиера? Пейте, пожалуйста, чай и рассказывайте.

Николай Петрович придвинул к себе стакан, попробовал чай, убедился, что он в меру горяч, и отпил треть стакана.

— У Кати сейчас три темы, и она разрывается, — сообщил он.

— Она у вас на зависть деятельная. Хорошо, что не ездит в командировки. Я бы не спал ночами, если бы моя жена моталась по районам.

— Я бы так не переживал, — дипломатично сказал Николай Петрович. Он мог отправить Катю на месяц в Сочи и спать спокойно.

— Ваша Екатерина классически вывела на чистую воду заведующего оптовой базой, — сказал Сидор Григорьевич, желая продолжения.

«Кажется, он у него отоваривался, — подумал Ракитин. — На нем все не с прилавка, отечественные разве что майка и трусы».

— Моя система в действии. — Он стукнул себя кулаком в грудь. — Идите к людям, и они расскажут вам все.

Легкая тень пробежала по серовато-блеклому лицу Отчимова. Словно ему напомнили о времени и обстоятельствах, которых лучше было не касаться. Проснулось желание уколоть. Но он сдержал себя, сжав ладони в кулаки и медленно разжав их.

— Разные темы не дают Кате продыха, — продолжал Ракитин, не реагируя на затуманенный лик шефа. — Первая: почему чиройлиерцы не жалуют свою Карагачевую рощу? В ней можно бродить два часа и не встретить ни души. Катя пока не может объяснить этого. Вы сами когда в последний раз были в роще?

— Не помню.

— А размышления наедине с природой? А бег трусцой от инфаркта?

— Не каркайте, уважаемый Николай Петрович. Один я уже перенес. Пренеприятные мысли рождает этот звоночек оттуда.

— Извините. Вторая тема — квартира для матери-героини. Тринадцать человек в двух комнатах. Горисполкомовские товарищи порой потрясающе бесчувственны, Пришлось этой женщине самостийно занять четырехкомнатную квартиру. И все рты поразевали. Мать-героиня! Такое невнимание со стороны властей!

— Так мы решили бы все гораздо быстрее!

— Дело, вы понимаете, не в возможностях горкома партии, а в бездушии чиновников из горисполкома, которое раздражает людей.

— Последнее весьма проблематично, — хмыкнул Сидор Григорьевич. Он полагался на свой жизненный опыт и знание этой категории людей. — Вот мы говорим: конкретность, конечный результат. А многие понимают так: цель оправдывает средства. И вооружаются негодными средствами. При настоящей проверке исполнения негодные средства выпадут из обихода. А на меня отдельные товарищи обижаются за строгий спрос.

— Строгость полезна, самолюбование — нет, — сказал Николай Петрович. — Вы часто указываете товарищам на недоработки лишь для того, чтобы показать свой богатый опыт.

— Бросается в глаза? — встрепенулся Отчимов. Не обиделся, не взъярился. Воспринял как должное.

«Что за паинька передо мной? — подумал Николай Петрович. — И что за представление замышляется?»

— Я опять за свое, — сказал он с горячностью, которая аккумулировала ночи раздумий и данные практики. — Если, конечно, вы позволите. Наше время — время прямых контактов. Дал поручение, помог в исполнении, проследил, достигнут ли желаемый результат. И неважно, на каком поле мы сеем. Почему так скучны стали партийные собрания? Не потому ли, что все они давно уже только утверждают заранее подготовленные решения, но не вырабатывают их сами? На них давно нет столкновений мнений. В подготовке же решений участвует очень узкий круг лиц, которые присвоили себе право собраний вырабатывать решения. А роль зрителя сегодня мало кого воодушевляет.

— Если решения не готовить заранее, мы не получим концентрата, вываренного из гущи жизни.

— Я говорю не о том, что решения не следует готовить, — оживился Николай Петрович. — Но это принижает значение собраний всех рангов. Ведущие роли разобраны, и участники — лишь статисты в массовых сценах.

— Что же вы предлагаете? — спросил Отчимов, скептически улыбаясь.

— Сократить число всевозможных собраний, совещаний. Проводить их, не готовя решения заранее. Пусть собрание даст направление, заложит идеи. Все это за день-другой очень легко превратить в постановление. Поднять ответственность секретарей за выполнение планов, постановку воспитательной работы. Раз ты секретарь, отвечай вместе с администрацией за конечный результат. А то: собрание обсудило, собрание не обсудило. Как будто в этом все дело.

— В вашем замечании что-то есть.

Николай Петрович увидел, что Сидору Григорьевичу интересно. Отчимов помог ему коснуться проблемы, которой многие еще не придавали значения. Самого Отчимова вполне устраивали готовые рецепты, которых у него было великое множество.

— Собрания вы критикнули удачно, — заметил Сидор Григорьевич. — Но, прошу прощения, я не уловил, как вы предлагаете дальше повышать авангардную роль низовых звеньев партии?

— Давайте расширим прямые контакты секретаря и его помощников с коммунистами. При личном общении срабатывает фактор доверительности. Секретарю скажут такое, чего обычно не высказывают на собраниях. У доверительного разговора свои особенности, он более насыщен информацией. По-моему, такая постановка дела оживила бы всю партийную работу.

— Ха, ха! — зашелся в громком смехе Отчимов. — У вас один конек — борьба с негативными явлениями! Прыткий вы больно. Уж сколько раз этого самого врага мы объявляли полностью разгромленным, побежденным и искорененным! А он отлеживался, зализывал раны и, дождавшись очередного притупления бдительности, снова расцветал. Мы только рты разевали от изумления!

— Значит, равновесие было динамичным, а мы вовремя не разглядели этого, — сказал Николай Петрович.

— Я заметил, что вы последовательны. Выдвигаете и отстаиваете одни и те же принципы. Но становится ли больше тех, кто их разделяет? Я что-то не вижу сплоченных рядов, скандирующих ваше имя.

— Славы не знал и не хочу знать, — сказал Николай Петрович.

Неприязнь к Отчимову, как это уже случалось, на время угасла. Шел диалог равных.

— А я многое дал бы за славу, да давать-то уже нечего, — вдруг признался Отчимов.

Это были неожиданные, почти дерзкие слова, немало смутившие обоих. Николай Петрович отпил из стакана. Остывший чай был горьковато-сладок.

— У вас, наверное, дела, — сказал Сидор Григорьевич. — У меня тоже. Могу констатировать, что обмен мнениями был полезен.

«Где начинается предубеждение, — спросил себя Николай Петрович, — и где оно кончается?» Отчимов, когда хотел и старался, был вполне нормальным человеком. А если очень старался, мог вызвать симпатию. Почему же он так редко пользовался этой своей способностью?

XXXII

— Как я хочу ребенка! — шептала Катя ночами. — Я рожу тебе сына, и ты будешь любить своего сына и будешь любить меня. Согласен?

— Да. Мы назовем его именем моего отца. Или именем твоего отца. Жить с женщиной и не желать детей безнравственно. Это казалось мне высшей формой безнравственности и опустошенности. Хуже этого уже нет ничего.

Раздвоенность не покидала меня. Ясность, полная ясность выкристаллизовывалась страшно медленно. И все это время, пока она обретала очертания, синтезируясь во что-то реальное из призрачности и зыбкости, из клубка противоречий, — все это время нам было очень тяжело. Мне писали, как Дашенька вечерами подходит к двери, бьет ручонками и говорит: «Папа там, там!» Это и во сне ударяло меня по голове.

А Катя уже вынашивала моего ребенка. Теперь мы каждый вечер ходили в Карагачевую рощу. Кате это нравилось. Я переплывал озеро туда и обратно, хотя уже было холодно, а потом мы выходили на тропу, опоясывавшую рощу, и делали полный круг. Роща была во власти осени. Казалось, огненные косы осени ниспадали до самой земли. В одном месте тропа довольно круто спускалась вниз, а затем стремительно взбиралась на пригорок. Я помчался вниз и, обернувшись, махнул Кате. Она побежала, помогая себе руками, и быстро набирая скорость. Ближе к подножию холма туловище опередило ноги, и она рухнула как подкошенная. И осталась лежать, зарывшись лицом в блеклую траву. Она была без сознания. Придя в себя, прошептала:

— Зачем… зачем я побежала?

Она уже сознавала, что случилось, я — нет. Руки ее непроизвольно скользнули к животу. Боль становилась все пронзительнее, лицо покрылось холодным потом. Я посадил ее на сухие листья. Она просидела около часа. Потом оперлась на меня, и я повел ее домой. Несколько дней она чувствовала себя прескверно, а показаться врачам боялась. Улучшения не было, и я вызвал «скорую». Через день она выкинула трехмесячный плод мужского пола. Катя плакала навзрыд. Было видно, что еще чуть-чуть, и она сломается. А впереди было еще много нелегких дней, и я не знал, как они на нас повлияют.

Теперь Катя часто плакала, раздавленная случившимся. У нее становилось строгое, окаменевшее лицо. Как у человека, на долю которого давно не выпадало ничего хорошего. Как и во мне, в ней постоянно жила тревога. Все шло кувырком, и она кляла себя, невезучую, не созданную для счастья. Но разбитое корыто претило ее деятельной натуре. Возвращение на круги своя было для нее равносильно крушению.

Я уже знал, не признаваясь ни себе, ни Кате, что к старому возврата не будет. И жить стало легче, много легче. Чувство вины перед Раей уступило место чувству вины перед Катей. Ей же казалось, что я стал нежнее, осознав, пусть с опозданием, что у нас одна судьба. Как немного было ей надо, как сразу она загорелась, воспрянула духом! Теперь она строила далеко идущие планы: как хорошо все у нас пойдет и чего мы сможем добиться, помогая друг другу. Пространство опять было открыто нам, голубой простор наполнял грудь свежим и теплым воздухом. Самые разные, самые необыкновенные мечты теснили голову, и среди них не было ни одной несбыточной. Вдруг накатывало головокружение от счастья. Но радость оказывалась всплеском, гребнем волны. Снова спускался мрак, боль возвращалась, неопределенность охватывала цепкими объятиями.

— Ну, и езжай к ней! — бросала Катя обреченно.

Ей нужна была ясность, одна ясность, полная и всеобъемлющая, как завтрашний день. Иногда она избирала обходной путь, но не была мастером таких путей.

— Отец у тебя мудрый человек, а он советует поспешить с разводом. Только тогда мы сможем спокойно жить и работать.

Отец действительно настаивал на разводе, на полной определенности для всех. И я уже был готов к разводу, но не объявлял об этом. Это упрямство дорого стоило Кате. Она считала, что я сделал выбор, когда уехал с ней. Но доводы, которые рождались не во мне, на меня не действовали. Я был глух к ним, чужим и инородным. Они раздражали меня. Я отталкивал их от себя руками и ногами, как ребенок, которому претит поступать против своей воли. Октябрь был самым тяжелым нашим месяцем. Скопилось много статического электричества. Мы искрили, не приходя в соприкосновение.

Ноябрь принес перемены к лучшему. Как-то, когда мы гуляли, Катя спросила, что я думаю о будущем. Я резко сказал:

— То же, что и раньше.

И увидел, что ничего подобного. Айсберг вынесло в теплые воды, он подтаял и вот-вот перевернется вершиной вниз. Я удивился. Но мне было приятно увидеть это. Я медленно свыкался с мыслью, что Даши со мной не будет, что, возможно, у нее появится новый папа. Катя чахла.

— Дай мне надежду! — просила она.

Отец деликатно, но настойчиво корил меня. Мать последовательно вела линию на воссоединение первой семьи.

— Рая стала другая, поняла, что во многом была не права, — уверяла она.

Я сильно в этом сомневался. Никакой нужды не было Рае меняться. Я ушел от нее не потому, что она была плохой женой. Я полюбил другую женщину, и случиться это могло только потому, что наша с Раей любовь кончилась.

XXXIII

После дождей и похолодания опять поплыли под белыми парусами отменно добрые, ясные, тихие и светлые дни. В теплом воздухе кружили, падали листья. Все это проходило мимо Кати. Недавняя беда пригнула ее к земле. На людях ей становилось лучше. Потом подавленность возвращалась. Николай Петрович пригласил на воскресенье Носова и Хмарина. Ксения вызвалась помочь. В субботу он привез последние огородные дары. Выскоблил казан, разжег в очаге огонь и принялся чистить и резать овощи. Вокруг высилась целая гора овощей.

— Ого! — воскликнула Ксения.

Вооружилась ножом, присоединилась. Хотела отблагодарить Катю за сшитое платье. Но еще сильнее хотела, чтобы новой ее подруге, которая так не похожа на нее, было хорошо.

— Не пойму я тебя, Коля Петрович, — говорила она, а картофельная кожура змеилась между тем по ее проворным пальцам. — Чего тебе надо, добрый молодец? Чего ты хочешь?

Николай Петрович опустил глаза долу.

— Ты не молчи. Вот Катя у тебя… Да будь у меня такой человек, я бы не знаю как старалась. А ты почему не стараешься? Мне за тебя стыдно. Ты какой-то весь на себя замкнутый. Так нельзя. Ты на меня смотри. Учись, разрешаю. У меня была сложность. Я порезала платье нашей инициаторше. Я вам почему тогда это рассказала? Не злорадствовала — переживала я. Прежде не делала людям гадостей, а тогда как с цепи сорвалась. Думаешь, легко плохое человеку сделать? И я сказала себе: чем переживать, ночами не спать, изводиться, лучше сошью ей новое платье, и дело с концом. Катя твоя помогла с кройкой-шитьем. Добрая она. Ну, сунула я Шоире в шкафчик это треклятое платье, и как отрезало терзания-угрызения. И ты найди, в чем причина, и устрани.

— Найду, — пообещал Николай Петрович. — Шоира не дознавалась про платье?

— Еще как! Все прощу, скажите! Раз простишь, то и говорить не о чем. Радуйся! А я радуюсь возвращению душевного покоя. Чистая я теперь. Теперь и сказать не совестно: да, было, да, ударила. На то и искупление дается человеку, чтобы очищаться. Не партийная я и не комсомолка, со мной все может быть.

— Поехала! Далеко еще?

— Сейчас остановлюсь. Я, конечно, женщина без высоких понятий…

— Нет, ты с большими понятиями, а мне тяжело. Как — не могу сказать. Легче станет — скажу. Придут люди — мне и Кате будет легче.

— Балда ты, Коля Петрович. Боже мой, как ты все утяжелил. Но я молчу, молчу. Ты мальчиков своих с женами звал?

— На их усмотрение. Эрнест холост. Его жена в его отсутствие крутанула хвостиком.

— Посмотрим! — сказала на это Ксения.

Ракитин улыбнулся. Он готовил овощи с бараниной. Большой казан, мясо, курдючный жир, картофель, репа, морковь, чеснок, крупные куски капусты, тыквы. Все это надо медленно тушить без воды. Отменная еда. И ведь ничего хитрого.

— Помнишь, ты говорила о Тене, директоре комбината железобетонных изделий? Что он богатый человек. Тебе про это кто шепнул?

— Не помню. Разве я это говорила?

— С большим жаром.

— Значит, повторила за кем-то. Я часто злая бываю на всех. Все немило. Потом себя же секу. Тебе-то зачем Тен понадобился?

— Проверяю твою информацию. И не вижу его богатств-достатков. Он как я и ты.

— Шебутной ты! Люди деньги получают за то, чтобы знать, на зарплату живет тот или иной гражданин или приварок имеет. А ты задарма беспокоишься. Зачем? Катю привез сюда, о ней и беспокойся.

— Будет сделано. Ты все еще сильно устаешь?

— Привыкаю. Все нам, бабам, по силам, когда зубы стискиваем. Пока вровень с Шоирой иду. Людям любопытно, кто кого. Мне тоже. Теперь скажи: ты как поступаешь, когда видишь несправедливость?

— Возмущаюсь.

— Тебя просят?

— Ты ведь знаешь, что нет.

— А не встревать — скучно?

— Уважение к себе пропадет.

— Переживания! — сказала Ксения с одобрением. — Я раньше думала, что за чужое никто не переживает, выдумки одни это. Потом увидела: Шоира переживает, что директор у нас плохой. Ты переживаешь, что от первой жены своей ушел. Мать — что я одинока. И я сама, оказывается, не все чужое спокойно воспринимаю. Иногда от чужой боли так грудь сдавливает! Почему? Ведь спокойнее пройти мимо, не заметить, не накручивать себя. Наверное, это и есть взрослость — когда чужое волнует, как свое?

— Гражданская взрослость.

Вышла Катя в байковом плотном халате. Зябко поежилась. Солнце облило ее, и она встала так, чтобы на нее падало больше солнца. Она никак не могла отогреться.

— Садись-ка ближе к огоньку, не прогадаешь! — пригласила Ксения. — Втроем пошепчемся. Мальчишник, что ли, Коля Петрович затевает? Сам все строгает. Я против мальчишника.

— И я, — сказала Катя, пристраиваясь у очага с наветренной стороны.

— Только, может быть, не нужно, чтобы я присутствовала? — продолжала Ксения. — У вас свое, у меня свое. А тишине за столом я не обучена, из возраста, когда от смущения рта не раскрывают, вышла.

— Напрасно ты, — тихо сказала Катя.

Посидев у огня, и она включилась в приготовления. Натерла редьки, залила сметаной. В квашеную капусту накрошила луку, заправила оливковым маслом. Она любила, когда гостю свободно за столом. Обаяние хозяйки — это обаяние праздничного стола.

Михаил Орестович пришел без жены, и Эрнест Сергеевич тоже явился один. Это заметно приободрило Ксению. Хмарин торжественно нес, словно факел, в вытянутой вперед руке букет осенних хризантем, огромных, подавляющих своей изысканностью. Увидев Ксению, разделил букет пополам. Галантно улыбаясь, осведомился:

— Хозяйка не обидится?

— Мы обе хозяйки, — сказала Катя — Какие роскошные цветы… Я тронута!

— И я, — сказала Ксения, делая шаг назад, за спину Кати. — Мне никогда не дарили цветов!

— Ну, ты, Эрнест Сергеевич, и змей-искуситель! Ай, танкист! — Кате было легко с Хмариным.

— Поощряешь? — И он, и Катя посмотрели на Ксению.

— А что? — Вязальщица повела плечами, притопнула стройной ножкой, словно отвечая согласием на приглашение вступить в танцевальный круг. Подбоченилась.

«Фигура — что надо, — отметил Хмарин. — А вот портретик не удался». Но эта мгновенно произведенная оценка не уменьшила накала его обаятельной улыбки.

Катя пригласила гостей в дом.

— И в этой халупе мы должны восседать? При таком солнышке? Ну, братцы, нет, нет и нет! — заартачился Хмарин. — Собирайте все в скатерть-самобранку, и айда в Карагачи.

— Люблю, когда падают листья, — мечтательно сказал Носов. — Тиха в это время природа.

— Я тоже люблю это время года. Но почему-то с меня самой падают листья, — сказала Катя. — Никак не согреюсь.

Николай Петрович приподнял над казаном крышку. Понюхал. Произнес:

— Вах-вах-вах!

Все понюхали.

— Казан несу я! — объявил Хмарин.

Катя обернула его полотенцем, потом закутала в одеяло. Носову поручили нести самовар. Пошли.

— Да, — спохватился Эрнест Сергеевич, — а подо что петь-танцевать будем? Где царевна-гитара?

Ксения сбегала в дом. Теперь, кажется, ничего не забыли. Вошли под желтые своды парка. Захрустели листвой. Ощутили приподнятость.

— Хочу под березы! — сказала Катя.

Ее поддержали. К березам вела своя тропинка. Сквозь оранжевые кроны по белым ветвям и стволам струился дивный свет. Во всем Чиройлиере и далеко окрест не было места прекраснее. На мягкий желтый ковер постелили полиэтилен, одеяла. Тишина обволакивала, благодать.

— Вот когда готов грудью встать против бега времени, — сказал Михаил Орестович. — Что у нас? Вечная колготня. Вечное изгнание скверны. Идеал манит и манит, постоянно отодвигаясь. Мы к нему — он от нас, мы к нему — он от нас.

— Наливай! — скомандовал Хмарин прекрасно поставленным голосом.

Все вокруг были из его экипажа. И все засмеялись: в припасенных бутылках была пепси-кола и минералка. Выпили весело пузырящийся коктейль. Кровь не разогнали. Огляделись. По всей роще медленно падали листья. Николай Петрович увидел, что Кате лучше. И ему стало лучше.

— Как вам наш славный городок? — спросил Катю Михаил Орестович.

— Жить можно. Не перестаю удивляться: все близко, все друг друга знают.

— Я уже двенадцатый год удивляюсь. Кажется, все про всех знаешь, а выплывают подробности, которых лучше не знать.

— Вы что, следователь? — спросила Ксения.

— Да, а что?

— Интересно. Значит, нос всегда по ветру?

— У меня вообще нос выдающийся, — сказал Михаил Орестович. — Наследственный. Архитектурное излишество.

— Бушприт! — сказал Хмарин. — Им бы Дядю забодать. Наш Дядя тоже милый человек, и кое-кто от него без ума. Но вдруг всплывает подробность, и все хватаются за голову. А Дяде хоть бы что. Эх, лучше не надо. Наливай!

Его «наливай», плод долгих тренировок в былые годы, включало в себя все оттенки радости бытия. Но безалкогольный весело пузырящийся коктейль что-то не шел. Хмарин склонился над самоваром. Чиркнула спичка, заструился легкий сизый дымок.

— Живой огонь — что может быть лучше? — сказал он, обращаясь к Ксении.

Капуста, помидоры, огурчики, брынза, ветчина шли за милую душу. Катя распеленала казан. Налегли. Наддали. Похвалили.

— Огурчики да помидорчики, а я с милой целовался в коридорчике! — озорно вывел Эрнест Сергеевич и коснулся плечом плеча Ксении.

Его не поддержали.

— Скучные вы после вашего коктейля, — сказал Хмарин. — Некондиционные. День-то какой! А воздух, воздух! А самоварчик! Гуляй, славяне! Эх… «Пейте, пойте в юности, друзья, бейте в жизнь без промаха, все равно любимая отцветет черемухой». Ну-ка, взбодрю я вас, слабаков. Исполняет капитан запаса Эрнест Хмарин!

Прокричал это, вскочил, сделал глубокий вдох, поднял ляган с огурчиками-помидорчиками, ловко раскрутил его на указательном пальце, все содрогнулись, подумав о хрупкости этого керамического блюда, но ничего не случилось, ни один соленый огурец не выпал из быстро вращающейся посудины. Остановил вращение и, держа ляган на вытянутых руках на уровне подбородка, пошел плясать. Преобразился. Погода ли синяя подействовала, вдохновение ли снизошло? Он, конечно, импровизировал, специально он нигде этому не учился. Но дух захватывало от его выкрутасов. Пластичным парнем был бывший танкист. И ритмичным. И горячим. Перина из листьев ему не мешала. Носов и Ракитин отбивали ладонями такт. Завороженные, они делали это машинально. Набрав темп и снова раскрутив ляган, Эрнест Сергеевич встал как вкопанный, поклонился, обвел присутствующих искрящимися глазами. Водрузил ляган на дастархан. Сказал:

— Мне — аплодисменты!

Ему захлопали. Он не сел, а рухнул на мягкие листья. Воскликнул:

— И жизнь хороша, и жить хорошо! Этого же чувства всем вам желаю. Ничего другого, только это.

— Когда видишь такое, вдруг приходит дерзкая мысль, что можешь ответить на извечно мучающий человека вопрос: «Что есть истина?» — пошутила Катя.

Закипел самовар. Заварили чай, зеленый и черный.

— Люблю, когда все на равных, — сказал Хмарин.

Чай пили долго, в охоточку. Раскрепостились. Посвежели. Похорошели. Подобрели. Носов рассказывал эпизод из прекрасной повести Александра Проханова «В островах охотник». Вьетнамец заслонил собой русского и погиб. Он сделал это без тени рисовки, не раздумывая.

— Я все это видел, хотя лучше этого не видеть, — сказал Хмарин. — Все правильно. Проханов — умница. Я верю во Вьетнам. Но давайте сегодня не выходить за опушку. Мы каждый день с головы до пят в политике, и наш целинный хлопок, который мы убираем всем миром, — тоже политика. Рейган, Миттеран, Каддафи и бог знает кто еще, и все по нашу душу. Пребудем хоть эти счастливые часы в своем миру.

«Удалось! — подумал Николай Петрович, наблюдая за Катей. — Теплеет, уже порозовели щеки. Молодец, Эрнест! И я молодец. Нет, я не молодец».

Хмарин ударил по гитарным струнам. Одни подтянул, другие ослабил. Ударил снова. Николай Петрович, почти лишенный слуха, не уловил перемены. Но Эрнест Сергеевич был удовлетворен. Запел:

— «Листья… Вы ветром сорванные с веток, мокрые и улетающие вдаль! Листья, вы с прощальным приветом унесите мою печаль». — Он пробовал себя и гитару. Сказал: — Не то, не то. Начинать надо с любимой. — Перестроился: — «Броня крепка, и танки наши быстры, и наши люди мужества полны…»

— А это не политика? — спросила Ксения.

— Нет! — запальчиво воскликнул он. — Это душа. Она в танке. И башенное нас не подведет!

— Башенное — это что? — спросила Ксения.

— Это пушка, которая в танке. «С пушкой, в душу наведенной, страшен танк, идущий в бой!»

Он спел про трех танкистов и летящих наземь самураев, а потом песню «На войне как на войне», где были щемящие слова: «В танкистской форме, при погонах тебе я больше не жених». Пел он так же удивительно, как и плясал. Гитара страдала, томилась в его руках, декламировала, вещала, переходила на вкрадчивый шепот, на интим, звуки устремлялись ввысь, в звонкую бездонную синь, но не пропадали в ней, не растворялись бесследно, а словно отражались от голубого купола, становясь воздухом, светом, золотом и прохладой осени. Умел, умел он вот так вдруг, неожиданно запасть в душу да и остаться там. Это было видно по Ксении. Она уже тянулась к нему, искала соприкосновения с его плечом, рукой.

— Ну-ка, давай я! — потребовала она.

И Хмарин тотчас настроился на ее голос. Ничего в нем не было особенного, хрипотца была, доверчивость и грусть по несбывшемуся, но вдруг родилась вкрадчивая сила, родился намек, обозначились интересные контуры. И вот уже словно обаяние Нани Брегвадзе снизошло до скромного Чиройлиера, до этих мерно роняющих листья берез, посаженных четверть века назад тоскующей и мятежной славянской душой.

Горчит калина, губ твоих калина.

Идут на убыль теплые деньки.

Мне надо знать, что я еще любима,

И ты мне в этом просто помоги.

— Великие слова! — сказал Эрнест Сергеевич. И рука его на мгновение обвила талию молодой женщины, а потом вернулась к струнам.

Ксения просияла. Кажется, пришел и ее час. Включилась и Катя. У нее был ровный, сильный голос. Николай Петрович впервые слышал, как она поет, и ему нравилось. Ему нравилось следить, как раскрываются люди, которых он любит. Этим, он знал, и запомнится ему синий-синий день бабьего лета, которое кончается, растворяется в предзимье. Инициативу вновь перехватил Хмарин. Шепелявым, далеко проникающим шепотом он сообщал, имитируя кого-то, кого Николай Петрович не знал:

— «Ревут над городом сирены, и птицы крыльями шуршат, и припортовые царевны к ребятам временным спешат».

Один Носов оставался благодарным слушателем. Не забывал он и о самоваре, опуская в трубу сушнячок.

— Завидую тем, для кого песня — работа, — сказала Катя. — Вообще завидую людям, которые умеют выразить себя в музыке, рисунке, стихах.

— Ого! — улыбнулся Эрнест Сергеевич. — Мне уже завидуют.

— Эрик, будь скромнее, — сказал Носов.

— Правда! Это так важно — уметь выразить себя, воспарить. Это все равно что попасть в неведомые земли. — Катя задумалась. Она ждала, что продолжение дастся ей легко, но этого не случилось. Она как бы споткнулась на бегу, сникла.

— Катюша, мы еще выразим себя! — сказал Хмарин. — Вот как мы теперь сидим. Ни у кого ни в одном глазу. Если же говорить о том, что удалось и что — нет, я не стремлюсь стать другим. У нас один Дядя многолик, но я надеюсь, что в судный день это зачтется как отягчающее обстоятельство.

— Какой такой Дядя? — шепотом спросила Ксения Ракитина.

— Его бывший, а мой нынешний начальник.

— Он что, не очень?

— Совсем не очень.

— Тогда не надо о нем.

С ней охотно согласились. Медленно гасли краски, и убывал свет, и тяжелели белые стволы берез.

— Костерок, что ли, сочиним? — предложил Михаил Орестович.

Походили, пошарили, набрали хвороста. Разгребли листья. Сложили шалашик из сушняка, он занялся с одной спички. Дымок поднялся и рассеялся. Заплясали чистые прозрачные языки пламени.

— Идиллия! — сказала Катя, протягивая к огню руки. — Огонь и труд сделали обезьяну человеком. А что после человека? Возможно ли живое существо еще более высокого порядка?

— Существа, обогнавшие нас в развитии, — это инопланетяне с летающих тарелок? — спросил Эрнест Сергеевич.

— Мы ничего не знаем, — сказала Катя. — Мы знаем только, что сами должны быть лучше.

— Во все века от скверны очищал огонь, — сказал Николай Петрович.

— В средние века, — поправил Михаил Орестович.

— Когда мы заживем своим домом, мы сделаем камин. Будем сидеть и смотреть на огонь, — сказала Катя. — А теперь, кажется, пора. Друзья, какой отличный мы прожили день!

— Мы с Ксенией посидим еще, если вы не возражаете, — сказал Эрнест Сергеевич. Одной рукой он обнял женщину, привлекая к себе, другой коснулся гитары.

Михаил Орестович сначала приподнял бровь, затем сделал за их спиной взмах невидимой дирижерской палочкой, обрывая звучание воображаемого оркестра. Он же не дал Николаю Петровичу и Кате забрать одеяла и самовар. Зашуршали листья, мягко затихли шаги.

— А надо ли? — вдруг спохватилась Катя.

Носов плавно, в такт неслышной музыке наклонил голову, давая понять: надо, надо. Это был как раз тот момент, когда лучше не лезть в дела взрослых людей, не мешать. Больше в адрес оставшихся не было сказано ни слова. Погас последний солнечный луч, ветер налетел, хлынул многоголосый дождь и мягко лег на землю, волосы, плечи. Николай Петрович взял Катю под руку. Носов сделал то же самое. День кончался, неповторимый, и общим было сожаление по этому поводу. Все хорошее почему-то всегда кончается быстрее, чем хочется.

XXXIV

Он подумал, что звонит Отчимов, и не сразу поднял трубку.

— Николай Петрович? Рад слышать ваш жизнерадостный голос. Вас приветствует Тен. Не ждали? Уверяю вас, не ждали. Готов пари держать. Вы никогда не догадаетесь, что я вам сейчас предложу. Хотите пари на банку бразильского растворимого?

— А где я вам его возьму, если проиграю? — нашелся Николай Петрович.

Со дня сумбурного, полного недомолвок разговора с Иваном Харламовичем прошло недели две. Чего-либо нового в отношении Тена, то есть чего-либо компрометирующего, не появилось. Носов считал, что это все пустое, передержки воображения. Но и в пустом иногда следовало убедиться. «Что ему надо?» — подумал Николай Петрович.

— Вот видите, вы в затруднении, — продолжал Иван Харламович. — Вы не ждете от меня ничего. Чем я заслужил такое о себе мнение?

— Вы приглашаете меня в сауну? — спросил Николай Петрович, заранее зная, что попадает пальцем в небо.

— Не угадали. Но если желаете… Только ради этого я бы не стал беспокоить вас среди рабочего дня.

— Что же остается?

— То, что вам как главе семьи в данный момент необходимо больше всего.

— Сдаюсь! — сказал Ракитин. — Записывайте меня в несообразительные.

— Недолго барахталась пташка! Ваша фантазия слишком узко сфокусирована. Вы даже на цыпочки привстать не захотели. Но не серчайте за нотацию, я перестаю морочить вам голову. Я предлагаю вам квартиру. Половину коттеджа. В жилгородке нашего завода. Отчимов проинформировал меня, в каком вы положении. На носу зима, а у вас дровяная печь, примус, корыто и, извините, туалет во дворе. Ваша супруга ездила смотреть. Первый ее возглас: «Это хоромы!» Такие хоромы мы предоставляем всем нашим специалистам после двух лет работы.

На Ракитина изливался поток теплых, убаюкивающих слов. «Тен меня покупает!» — решил он. Ничего другого не пришло в голову, только это. Чтобы он не копал дальше, не мельтешил, а, обнаружив неприглядное, помалкивал. Чтобы он видел в Тене своего благодетеля.

— У вас ведомственное жилье, при чем здесь я? — возразил Николай Петрович сдержанно, пытаясь скрыть внутреннюю борьбу.

— И это вместо благодарности! Мы иногда выручаем горком, так что мое предложение в порядке вещей. Это не услуга, требующая ответной благодарности.

— Спасибо. Вы очень добры и заботливы, — сказал Николай Петрович, придавая голосу радушие. — Но мне обещал квартиру Абдуллаев.

— Осведомлен. Осведомлен и о времени, в течение которого вам придется ждать. Зима у вас будет похожа на зимовку. Зачем вам неудобства, если их легко можно избежать?

«Затем и выбираю, что подарков не беру! — с радостью подумал Николай Петрович. — Ваш коварный ход разгадан. Я не приму от вас квартиру».

— Абдуллаев говорил о едином для города порядке предоставления квартир. Обходить установленный им порядок не имею права. Он сочтет, что я словчил, а я дорожу его мнением о себе.

— Вам виднее. Признаться, я ожидал отказа и потому начал с вашей супруги, торопясь заручиться ее поддержкой. Передумаете — звоните.

Стыд и злость снедали Николая Петровича. Неужели каким-нибудь намеком он дал понять, что его можно купить? «Нет, гражданин Тен, как ни глубоко вы прячете концы, я их найду. Ни за что ни про что квартиру на блюдечке с голубой каемочкой не подносят. Да я бы прыгал до потолка, исходи предложение от Абдуллаева. Какой вы тонкий гуманист, Иван Харламович! Только я поступлю еще тоньше, я вашей квартиры не возьму!» — говорил себе Николай Петрович.

— Когда мы переезжаем? — спросила Катя вечером.

— Не скоро, — охладил ее пыл Николай Петрович. И посвятил супругу в свои поиски-догадки.

— А! — сникла она. Она готова была взять ордер и в этом случае. — Что ж, раз ты так считаешь…

— Я так считаю. — И Николай Петрович счел, что вопрос исчерпан. Но через день Катя как бы невзначай поинтересовалась:

— Слушай, а что тебе мешает взять квартиру и преспокойно продолжать свое дело? Ты имеешь право на жилище, я тоже. Мы оба много работаем, и у нас должны быть нормальные условия.

— Потерпи, — попросил он. — Квартиры, как ты знаешь, предоставляются гражданам по месту работы. И о своем конституционном праве на жилище я буду говорить с Абдуллаевым, но не с Теном.

— Ты у меня очень правильный человек, — сказала она то ли с сожалением, то ли с вызовом.

Николай Петрович проглотил пилюлю, а потом долго и нудно растолковывал ей, что должностные лица вообще не должны принимать даров.

— Все это я знаю, — сказала Катя с минорностью в голосе. — Но нам нужна квартира.

XXXV

В ноябре в Карагачевой роще вошли в силу листопады. Порывы ветра вызывали желтые ливни. Листья шуршали и хрустели, на земле образовался толстый мягкий слой, в котором утопала нога. Мы ходили в рощу почти каждый вечер, наслаждаясь кружением падающих листьев, золотистыми, оранжевыми и бурыми цветами исключительной чистоты и сочности. Говорили мало. Мы как бы заново привыкали друг к другу. Когда Катя уставала, садились прямо на листья. Это была естественная перина, только хрустящая.

В этот раз мы заканчивали обход рощи в сумерках. Вскоре должна была начаться наша улица. Она упиралась прямо в рощу. Впереди возникли три мужских силуэта. Они сместились в нашу сторону. Это были долговязые молодые парни. Я подумал, что они остановятся под первыми же деревьями, чтобы выпить на природе.

— Кажется, им от нас что-то надо. Будь осторожен! — В торопливый шепот Кати вкралась тревога.

Я оглядел смещавшиеся к нам фигуры. На всех троих были темные джинсовые костюмы. А вот обувь была разная: кеды, кроссовки и желтые сандалии.

— Ладно, — сказал я Кате. — Чего там!

— Я таких укладывал в штабеля! — раздался задиристый голос.

Катя вцепилась мне в руку, почти повисла на мне. Теперь троица была совсем рядом. Средний парень, высокий и поджарый, был русский, а два его спутника — корейцы. Я увидел веснушки, узкие глаза и маленькие, приплюснутые носы корейцев. Русский шагнул к нам, беря инициативу на себя.

— Эй, вы! Есть разговор.

— В чем дело? — сказал я, отстраняя Катю за спину.

— В тебе, парнишечка! — засмеялся один из корейцев.

— Этот шибздик хочет на меня капнуть, — сказал русский корейцам и ткнул в меня пальцем. — Он уже многих заложил. У него такая манера: копает и капает. Хлебом его не корми, а разреши копнуть и капнуть.

— Я вас не знаю, — сказал я ребятам, заступившим дорогу.

— Кто вас послал? — крикнула Катя.

— Цыц, стрекоза! — цыкнул на нее кореец.

— Витя, он тебя не знает! — сказал кореец, стоявший справа.

— Так удобнее капать, — сказал кореец, цыкнувший на Катю. — Это как стрельба по закрытой цели.

— Арнольд, ему не нравится цена, по которой ты продаешь свой арахис! — сказал русский и осклабился.

— Выдави ему глаза, — сказал кореец, которого назвали Арнольдом.

— Миша, ему не нравится цена, по которой ты продаешь свой лук. Ему кажется, что ты печатаешь деньги, — сказал русский второму корейцу.

— Выдави ему глаза, и пошли!

— Я не нравлюсь ему потому, что обещал одной швее жениться на ней, а потом не женился. Он прямо жить не может из-за этого. Так близко к сердцу принял чужую беду, что ближе нельзя. Эй, ты! Женись-ка сам на этой швее!

— Пропустите нас! — крикнула Катя и двинулась вперед.

Русский не посторонился. Она уперлась в его грудь и остановилась. Попробовала сдвинуть с места, но он пошире расставил ноги и врос в землю.

— Я тоже обещал жениться… одной-двум-трем! — сказал кореец, которого звали Арнольдом. — Это всегда действовало так, словно мы уже побывали в загсе. Потом я делал для себя вывод, что я не первый обещал этим кралям жениться.

— Все обещают! — поддакнул второй кореец. — Ну а что?

— Он говорит, что ему до всего есть дело, — сказал русский. — Ему в нашем Чиройлиере многое не нравится. Он все хочет изменить к лучшему. И мы должны измениться к лучшему.

— И я? — удивился кореец Арнольд. — Я хороший, меня мама и такого любит.

— И я? — спросил кореец Миша. — Я этого совсем не хочу. Дорогой товарищ, — обратился он ко мне, — по какому такому праву ты лезешь в мою личную жизнь? Лук мой, моя и цена на него. Как я обхожусь со своими девушками, это тоже мое личное дело. Помощи ни от кого не требую, ха-ха!

— На помощь! На помощь! — что было мочи закричала Катя.

Спектакль прервался. Актерам не дали доиграть отрепетированные роли. Первым ударил меня русский. Я пригнул подбородок к груди, и он разбил кулак о мою голову и распалил себя. Корейцы поддержали его. Я боялся ножа или кастета. И боялся за Катю, которая отчаянно кричала, но стояла на месте. Я отбивался как мог. Иногда и мои кулаки задевали кого-то, но чаще вспарывали пустоту. Катя пыталась вмешаться. Ее отпихивали. Она цеплялась за руки, за ноги, кого-то укусила. Я получил несколько увесистых тычков в лицо и голову и сам ударом прямым и резким, с доворотом корпуса зацепил русского и одного из корейцев. Меня дважды сбивали наземь, я поднимался. Боялся, что начнут пинать.

Когда я поднялся в третий раз, было непривычно тихо. Троица растворилась в сумерках. Никто не спешил к нам на помощь. А крики Кати, казалось, могли переполошить и мертвых.

— Ты цел? — бросилась она ко мне. — Слава богу! Тебя подстерегли.

— Пошли, — сказал я и повел ее домой.

Конечно, в происшедшем не было ничего случайного. У этих троих была задача напугать и приструнить. Случалось ли им браться за дела посерьезнее? «Тен? — спросил я себя. — Конечно, Тен! Не вышло с квартирой — переменил тактику, натравил своих мальчиков. Только я не отступлю, драгоценный Иван Харламович!»

У меня было сильно разбито лицо.

— Я кому-то прокусила плечо! — хвасталась Катя. Она вымыла меня сначала теплой водой, потом холодной. Достала йод, начала готовить компрессы. Лицо распухло и пылало. Рассеченная бровь делала меня похожим на забулдыгу-подзаборника.

— Я вызову врача и милицию! — сказала Катя.

— Подожди! — властно остановил ее я. — Сначала я повидаю одного человека, это недалеко.

— Тогда я с тобой!

— Ни в коем случае.

Я вскочил и помчался к Тену.

XXXVI

Интуиция редко подводила меня. Ее предсказания обычно сбывались, а тут я и не сомневался, что они сбудутся. Я словно видел указующий перст Тена и узкие амбразуры его глаз, искрящиеся неприязнью. Меня унизили, втоптали в в грязь. Чтобы я не лез туда, куда не зовут, и не делал того, о чем не просят. Я жаждал справедливости и посрамления человека, которого злость толкнула на беззаконие. Тен, кто же еще? Увидел, что я нащупываю пути к нему, интересуюсь непоказной стороной его личности, подводной частью айсберга. И выстрелил. Это предостережение: не зарывайся — пострадаешь. Он сознательно демаскировал себя. Чтобы я жил с ощущением, что я на мушке.

Иван Харламович вышел на мой настойчивый звонок. В домашних тапочках, в халате до пят. Из такой же материи у нас дома были полотенца. Он смотрел на меня спокойно и чуть-чуть иронично.

— Что-то случилось, — сказал он, не протягивая руки.

— Радуйтесь! Вы послали людей, и они сделали из меня клоуна, — бросил я ему в круглое, сытое, меланхоличное лицо.

Он непроизвольно ступил назад, словно увидел занесенный для удара кулак, но тотчас взял себя в руки, жестом пригласил меня в дом и пошел впереди, уверенный, что я следую за ним. Скромность обстановки его просторного коттеджа теперь казалась мне ханжеской. Даже «стенки» приличной не приобрел, даже ковра, на котором приятно было бы задержать взгляд.

«Ну, показушник, погоди!» — клокотало во мне. Он не стал ждать, он проявил участие. Зажег люстру, подвел меня к ней, одну руку водрузил мне на затылок, ладонью другой коснулся подбородка. Повернул лицо к свету. Бесстрастно объявил:

— Ничего страшного. Если бы вы не были женаты, я бы произнес заезженную фразу: «До свадьбы заживет». Выкладывайте, где, кто, за что?

— Вы посулили пряник, но я не взял его. Тогда вы огрели меня кнутом. Зачем вы себя компрометируете?

— Может быть, это вы себя компрометируете? — произнес он спокойно и печально. — И мне, позвольте, ужасно хочется знать, что я совершил предосудительного? Недозволенного? Но я думаю, что и мое, и ваше любопытство в свое время будет полностью удовлетворено. Возможно, это случится скоро. Знаете, мне не нравится ваша бровь. Она рассечена. Хулиганье — каково оно из себя? Безусое? Пьяненькое? Самодеятельность или профессионализм? Сейчас я приглашу хирурга со «скорой», и он наложит вам шов. Вы уже звонили в милицию? Напрасно. Для товарищей из милиции нет ничего ценнее свежего следа. Но вы вместо этого решили все расследовать сами. Самому схватить злоумышленника за руку — в этом что-то от инстинкта охотника. Или я ничего не смыслю в людях, или вы индивидуалист. Как, впрочем, и я. Вот вы здесь не отдышитесь никак, хотя за вами давно никто не гонится, и мне, по вашей логике, должно быть стыдно. Я должен пребывать в совершенном замешательстве, сраженный наповал вашей прозорливостью, — она граничит с ясновидением, только так. Я должен каяться и твердить: «Я больше не буду». А мне не стыдно, дорогой мой молодой и прыткий оппонент. То есть за себя нисколько не стыдно. А за вас стыдно. Но все это давайте отложим на потом. Сложно выяснять отношения, не оперируя фактами. Мы не призраки, мы люди из плоти и крови. Вы свою главную мысль высказали, я тоже. Вы негодуете, мне за вас стыдно. Как же нам сблизить столь разные позиции? Значит, не сейчас. Вначале давайте дадим слово ангелам-хранителям общественного порядка. Пусть они начнут поиск. То, чем вы занялись по своей инициативе, от вас никуда не уйдет.

Иван Харламович позвонил в два адреса и говорил с исчерпывающей ясностью человека, привыкшего давать четкие указания. «Хитер, ой, хитер! — думал я. — И не теряется, и не переигрывает! Кто ему я? Никто, мелкая сошка. Но сначала он предложил мне квартиру — с трогательной проповедью заботы о ближнем. Словно соболью шубу со своего плеча снял, осчастливил. А не взял я его квартиру, не положил в карман, не воздал ему за доброту и щедрость примерным поведением — он вразумил меня по-другому. Подослал ко мне своих людишек, которые прочитали маленькую лекцию о пользе мирного сосуществования. И ведь ничем не выдал своей причастности. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Восточный выдержанный человек, умеющий тайное оставлять тайным. Но если не он, тогда кто? У прочих кишка тонка. Побить могут и другие, а сказать за что — нет, не догадаются».

— Ну, вот, выезжают, — сказал Тен и еще раз внимательно меня оглядел. — С людьми, которые сейчас явятся, пожалуйста, не делитесь версией о том, что нападение на вас организовано мною. Вам будет сложно ее доказать, мне — рассеять возникшие подозрения. Мне дорога моя репутация. Будете располагать фактами, тогда и бейте в колокола. Троица, что вас обработала, не иголка в стоге сена и едва ли бесследно растворится в нашем городе.

— Я пришел к вам потому, что у меня нет доказательств. Я пришел, если хотите, за первым впечатлением. Думал, прочитаю на вашем лице: «Ну, каково тебе теперь?» Думал, вы будете смаковать это. Вы же все спрятали так глубоко в себе, что я ничего не увидел.

— Можно, я смущу вас другой версией? Вы ничего не увидели по той элементарной причине, что нечего было увидеть. Что нагородили вы все, надумали, а почему, не готовы объяснить. Что ж, я терпелив.

— Я не собираюсь кричать о своих подозрениях.

Иван Харламович кивнул, благодаря и за это. Осведомился, не приготовить ли кофе. И тут в дом вошли врач и капитан милиции. Капитан пропустил врача вперед. Но ему не терпелось первым приступить к делу.

— Чарыев! — браво отрекомендовался он и назвал звание и должность.

— Андрей Климентьевич, вы разве дежурите на «скорой»? — подался я к врачу, который при виде меня смутился и покраснел.

— Теперь — да. Нуждаюсь, знаете ли, в приработке. Чего уж тут!

— Чего уж тут! — воскликнул Чарыев, словно понимая, о чем речь. — Так кто это вас? За что? Где? Ну, и исходные данные свои сообщите.

Я отвечал на вопросы, стараясь не упустить детали и постоянно возвращаясь к новым, — а они были как запоздалые пузырьки памяти. Андрей Климентьевич между тем суетился подле меня, мазал йодом ссадины, приговаривая:

— Не беспокоит? А теперь? Все говорят, что у меня легкая рука и боль я словно заговариваю, если вы подтвердите, мне приятно будет. Не беспокоит?

С профессиональным проворством он ввел мне под кожу новокаин и стал сшивать бровь. Игла входила в живую плоть совершенно безболезненно, и нить протягивалась без боли, хотя я чувствовал ее ход. Хирург шел от середины брови к краю и кончил быстро.

— Не беспокоит? — осведомился он напоследок. — Голова не болит? Слабости в коленках не ощущаете? Звона в ушах? Ну, и славненько. Сотрясение мозга вам ни к чему. На мой взгляд, его и нет, но если почувствуете что-нибудь необычное, звоните. Отсутствие шрама гарантирую. Или желаете, чтобы был? Некоторым, знаете, нравится.

Я отрицательно покачал головой и поблагодарил. Он ушел, и капитан Чарыев вздохнул с облегчением. Я описывал ему молодого человека Витю, поджарого, старавшегося ожесточить себя перечислением моих дурных наклонностей, и молодых людей Мишу и Арнольда, узкоглазых смуглых корейцев без особых примет. На одном из них были кеды, на другом — кроссовки. А Витя был обут в яркие желтые сандалии. И джинсовые костюмы, как униформа. Особые приметы? Теперь я видел, что запомнил меньше, чем мог запомнить, если бы сказал себе: «Запоминай, чтобы опознать».

— Арнольд! — вдруг произнес Тен, что-то выискивая в далеких закоулках прошлого. Но ничего оттуда не извлек.

Поняв, что новых подробностей не будет, Чарыев повис на телефоне. Странно, но там, куда он звонил, тотчас брали трубку. Это мне запомнилось. По цепочке неслось: русский и двое корейцев. Спортивного типа, джинсы, кроссовки, желтые сандалии. Да, на русском желтые сандалии! Дежурные опорных пунктов охраны общественного порядка, патрули и участковые получили указания. Наряд милиции срочно отбыл на вокзал. Сработала и обратная связь. С полчаса назад эту троицу видели на автостанции у пивного павильона. Да, желтые сандалии!

— Я бы на их месте постарался исчезнуть из города, — сказал капитан. — На худой конец, здесь бы затаился. У хорошего кореша. В каждый дом не заглянешь. Но вы, товарищ Ракитин, должны кого-нибудь подозревать. Вас не только побили. Вам наставление прочитали. Если вы сузите нам район поиска, я почти гарантирую результат.

— Я, право, в затруднении. Боюсь ошибиться, товарищ капитан!

— А вы не бойтесь. Ошибемся — извинимся, и нас вежливости учили. Вот вам наводящий вопрос. Вы не разбираете жалоб? Не проверяете должностных лиц? Кому ваше старание как острый нож?

«А капитан моложе меня, — подумал я. — Моя милиция… А чья же? Не чужого дяди. Любопытно, сколько человеческого негабарита прошло через его руки? Ну, а дальше? Он горит желанием из-под земли откопать эту троицу. Не у тети гуся сперли — горкомовскому работнику бока наломали. Если не Тен, тогда кто? Что за дикая леность мышления? Весь город сквозь сито не пропустишь. Нужна ниточка — та самая, которая позволила чемпиону среди воров из-под брюк кальсоны увести. Отчимов? Чепуха. Ему нет никакого резона прибегать к чужим рукам, он привык сам, своей властью…»

— У меня нет врагов в Чиройлиере, — сказал я.

— Если бы это же я мог сказать о себе! — вздохнул капитан.

Но было видно, что вздох его притворен, что ему претит роль рыбака у безрыбного водоема. Кажется, он не поверил мне. И я бы не поверил на его месте.

— Мишка Ю и Арнольд Ли, картежники, покеристы, жулики! — вдруг подсказал Тен, завершая сложный процесс просеивания и отбора. — Русский прилип к ним недавно, прежде они работали на пару. Битые и тертые, как их только земля держит!

— Земля всех держит, — сказал Чарыев и позвонил, значатся ли названные Теном лица в картотеке. Таковые не значились. Те, кто их побивал за чрезмерную ловкость рук, не обращались за помощью к закону. — Как эти ребятки в ваше поле зрения попали, Иван Харламович?

— А они каждый год кого-нибудь из моих рабочих до трусов раздевают. Те ко мне — за материальной помощью. И все выкладывают. Когда-то эти двое у меня работали.

— В накипь, значит, перешли. А мы, милиция народная, ведать не ведаем.

— Николай Петрович методом хорошим располагает, как больше знать и вообще быть в курсе всех человеческих забот, — сказал Тен.

Легкая ирония все же вкралась в его голос. Он поднял на меня глаза. Кажется, я впервые увидел его не холодные, а пытливые и приветливые, но все равно необыкновенно узкие, словно намеренно прищуренные глаза.

— Перенимайте передовой опыт, не пожалеете.

— Это мы с радостью, — заверил капитан. — А в чем, собственно, суть?

— К людям надо идти, — сказал Тен. — И говорить с ними об их нуждах. Люди много чего порасскажут.

— Согласен. Когда позволите явиться для консультации? — обратился он ко мне.

— Созвонимся, — сказал я. — Возможно, день-другой я проведу дома, чтобы не сверкать своими фонарями. Тогда в любое время к вашим услугам. Спокойно посидим…

— Посидим? — переспросил капитан, намекая на иное значение этого слова. — Это я люблю. Вот что, проскочим-ка вместе на вокзал?

Проскочили на вокзал. Прошли по залу ожидания, заглянули в ресторан.

— Все правильно, — сказал Чарыев. — Их здесь нет и не должно быть. Но нам важно убедиться в этом.

— Можно вас на минуточку? — сказал Тен и потянул меня в сторону. Сжал локоть. — Если не я — тогда кто?

Я молчал, и он повторил вопрос.

— Валиев, — сказал я.

Как это мне раньше не пришло в голову? Поехали. Я показывал дорогу, вездеход ревел, синяя мигалка на крыше разбрасывала призрачные всплески.

— Я зайду один, вы не маячьте, — сказал Тен. — Спрошу бутылочку. Слабо? Мы не контачим, я этого молокососа не жалую.

Мы высадили Тена, проехали метров сто, встали и выключили мигалку.

— Давно бы так, — сказал Чарыев. — Лучше ошибиться, чем упустить момент.

Окна в квартире Валиева полыхали светом. Капитан сказал, что Валиев редкий юбочник и дока по части развлечений. Злачные места манят его, как огонь бабочку. Я не поддакнул. Чарыев сказал что-то еще, не очень лестное для Валиева. И тут на тротуаре появился Тен, сопровождаемый Валиевым. Они раскланялись, и Тен засеменил в нашу сторону. Под мышкой у него была зажата бутылка «Столичной». Он отсутствовал минуты три, не более. Капитан распахнул дверцу.

— Теперь можно и принять! — торжественно произнес Иван Харламович, взбалтывая бутыль. — Люблю чистую работу и удачливых людей. — Глаза его блеснули, он смотрел на меня. — Никого не видел, в дом не заходил, на приглашение отвечал: «Что вы, ни в коем случае, у вас гости!» Но могу доложить: на террасе рядком стоят желтые сандалии, кеды и кроссовки. Сандалии размера так сорок второго, кеды и кроссовки не больше тридцать девятого. Пока мы разговаривали, кто-то крикнул из гостиной: «Саид, ты куда пропал, тебе раздавать!» Вы бы приняли голос за чисто русский, но я узнал родной акцент. Радируйте, капитан, своим помощникам!

Чарыев порывисто обнял Тена и отдал распоряжения. Когда троицу брали, стол был завален кучей мятых банкнот. На кону лежало двенадцать тысяч. Все трое в один голос отрицали причастность Валиева к нападению на меня. Я им не глянулся, я вел себя вызывающе, дерзил и тем самым навлек на себя их праведный гнев. Они только постращали меня, только на место поставили, а захотели бы… Меня обрадовал синяк на Витиной скуле. Мише и Арнольду, кажется, не попало. Когда я напомнил им их слова о ценах на лук и арахис, они дружно рассмеялись. Они давно ничего не выращивали и ничего не продавали. Они месяцами играли в берлогах, и гектарщики спускали им большие тысячи и потом просили взаймы на поддержание штанов. Тен на очной ставке не присутствовал. Валиев мог о чем-то догадаться, но усмотреть прямой связи ему не позволили. Ему предстояло ответить за превращение своего дома в притон для азартных игр и общение с тунеядцами. Увертываясь, он упомянул имя отца, но Чарыев, понизив голос, как об одолжении просил его не делать этого. И вдруг до него, кажется, дошло, что отцу ни к чему неприятности, что он не в силах оградить от них сына и может только пострадать от недомыслия отпрыска.

Я провел в городском отделе внутренних дел около часа. И как только надобность в моем присутствии отпала, Чарыев напомнил мне:

— Иван Харламович ждет вас в машине.

Я простился с бравым капитаном. Ночные улицы дышали в лицо росной прохладой. Фиолетовая мигалка бездействовала. Тен упросил меня заглянуть к нему на минутку. Я согласился.

— Хотел угостить вас кофе, а теперь есть нечто более существенное, — сказал он, сжимая под мышкой бутылку. — По стопочке?

На его месте я предложил бы то же самое.

— Соглашайтесь. Примем как обезболивающее. Надеюсь, я вам уже не враг? Знаете, только это меня и беспокоит. Почему-то не хочется быть вашим врагом. Чтобы вы были обо мне плохого мнения. Я не давал для этого повода и потому ума не приложу, что встряло между нами.

— Мои подозрения безосновательны, — сказал я. — Примите извинения.

— Знаете, я рад. Как-нибудь посидим, внесем ясность в наши отношения. В обстановке раскованности это, знаете, проще. А до этого вам и мне, наверное, кое-что нужно пересмотреть. Вы прибежали в таком состоянии… Вы потрясли меня. Но давайте, давайте, чтобы легче шел разговор!

Мы выпили, и он, спохватившись, что нечем закусить, принес тарелку с квашеной капустой, густо сдобренной стручками красного перца, и тарелку с холодным мясом, тоже, кажется, наперченным.

— Хлеба, извиняюсь, нет, — сказал он. — Налегайте на мясо, чимча нас обожжет.

Я храбро взял ломтик капусты, красный перец, и у меня запылало во рту. Водка шла куда легче, и я подумал, что не водку надо закусывать чимчей, а наоборот. Сказал об этом. Тен засмеялся. Теперь у него было усталое и простое лицо человека, вовремя снявшего мучившее его напряжение. «Если он сбил меня с толку, так очень ловко». Я подумал об этом как о варианте, вероятность которого была невелика. Я был недоволен собой: отказать в доверии человеку, который не похож на меня, но которого люди уважают за другие качества, которых нет у меня. Я испытывал горький стыд за подозрения, которые должен был держать при себе.

Катя мерила шагами двор. Кинулась ко мне, повисла на шее.

— Их взяли! — торжественно объявил я. — Но все обстояло не так. Мои предположения ничего не стоили.

— Пусть! — сказала она. — Их взяли, и это главное.

XXXVII

Вопрос, подготовленный мною, в повестке дня бюро горкома партии стоял последним. И я изнервничался, ожидая, когда до него дойдет очередь. А Шоира Махкамова, тоже имевшая к нему прямое отношение, нисколько не страдала от замедленного хода времени, нисколько не тяготилась ожиданием. Она выпустила стрелу и была уверена, что поразила цель. И Саид Пулатович Валиев, он же Инжирчик, то есть очень сладкий человек, слаще халвы, он же пока еще директор фабрики, но последние минуты директор, не метался в узком пространстве скромного горкомовского интерьера, не переживал, а начисто игнорировал меня и Шоиру, двух злыдней, которые оплели-опутали его нитями заговоров, хотя лично нам он ничего плохого не сделал. Надменно он держался, вызывающе. Мы продолжали быть для него прозрачными, как воздух. Он был из другого теста и из другого мира. Он был элита. Одно это слово говорило о нем все. Верил ли он по-прежнему во всесилие руки, благословившей его на нынешнюю директорскую должность?

Шоира расцвела. Словно в ней поместили и зажгли сильный источник света. Приятно было смотреть на нее, и тревожиться, и изгонять смуту, и видеть, как горы, мелькая, уносят с собой то, что отсюда, из дня сегодняшнего, кажется драгоценностью, а тогда не значило ничего. Я видел: она все полнее осознавала свою силу. Ей уже удалось изменить несколько человеческих судеб, а сделанное людям добро — сильный катализатор. Перегибов пока не было — но их можно было ожидать через некоторое время, когда ее уверенность в себе окрепнет еще больше. Тогда, наверное, и понадобится слово предостережения. Сказанное же преждевременно, оно обидит, как обижает чрезмерная опека. Ведь еще нигде не переступлена грань недозволенного, а приближение к ней — разве в зачет?

Мы сели рядом, и я спросил:

— Шоира, вы по-прежнему первая вязальщица Чиройлиера?

— Первая! — с удовольствием произнесла она.

Громкая музыка заключалась в этом чудодейственном слове: вызов, и торжество, и упоение, и уверенность, и непогрешимость. Что, непогрешимость тоже? Не опасно ли столь близкое соседство?

Шоира откинула назад голову, разрешая любоваться собой.

— Есть еще Горбунова, — сказала она, выдержав паузу. — Я вынуждена оставаться после смены. Но все равно я — первая.

— Почему — после смены?

— Дела секретарские. Лучше я прихвачу неурочное время, чем не выслушаю человека.

— Не хотите пропустить Горбунову вперед?

— С какой стати? — сказала она торопливо, словно я допустил бестактность. — Я могу и буду давать две нормы. Не хватит дня — есть вечер, ночь.

— Вы не дружите с Ксенией?

— Нет. Она всегда сама по себе. Когда я брала свое обязательство, я тоже была одна. Одна так одна, рассуждала я, зато у всех на виду! Теперь я уже не одна.

— Последователи, знаете, сейчас какие? Могут и обойти.

— Не пугайте, я согласна. Думаете, я для чего в ночные часы забираюсь? Скидки-поблажки мне не нужны. За двоих — значит, за двоих.

Не так давно она обнаружила в своем шкафчике платье — копию порезанного на куски. И поняла, что не одинока. Она всегда верила в себя. А этот случай заставил ее поверить и в тех людей, с которыми свела ее работа.

Инжирчик мерил шагами приемную. Кружил. Спикировал бы, располагай он такой возможностью. Спикировал бы и освободил бомбовый отсек. Теперь от него пахло страхом. Я опростоволосился, принял страх за надменность. Он откровенно боялся. В детстве все его страхи кончились бы возгласом: «Я больше не буду!» Я отвернулся. И тут распахнулась дверь, и Сидор Григорьевич пригласил нас. Мы вошли в зал заседаний бюро. Саид Пулатович сел, как и мы, на свободное место. Но началось невидимое глазу ерзанье, скрипнули незаметно отодвигаемые стулья. Сосед справа и сосед слева оказались гораздо дальше от Валиева, чем когда он садился. Шоира тоже заметила это и усмехнулась: почему — только сейчас, почему — не вчера?

Абдуллаев стал зачитывать справку. Мы с Носовым поработали как следует. Казенный язык фактов не знал снисхождения. Вражеский корабль трещал от мощных залпов. Вот-вот раздастся команда: «На абордаж!» Ровным, лишенным эмоций голосом Абдуллаев вменил Валиеву в вину: некомпетентность, личную нескромность, выразившуюся в переустройстве коттеджа, на что израсходовано восемь тысяч рублей из фонда развития предприятия, и в приобретении «Волги» вне очереди, связи с преступными элементами, избиение инструктора. Разгром довершили слова о моральном разложении. Кто-то довольно громко изрек:

— Не грешно грешить, грешно вляпываться!

Балагура одернули. Линять стал Саид Пулатович, словно в элегантном своем костюме попал под сильнейшую струю из водосточной трубы, а струя эта была оранжево-серой от смытой с крыши грязи. Линял и линял он, а никто не спешил проявить снисхождение.

Выступил Хмарин. И не оставил камня на камне от сооружения, именуемого Инжирчиком. Министерство, оказывается, получало сигналы, но не реагировало. И Шоира выступила, не постеснялась сказать, как Валиев за ее благосклонность сулил высокую правительственную награду. Абдуллаев поморщился и глубже врос в свое председательское кресло. Его пальцы, сжимавшие подлокотники, побелели. Всем стало неловко. Саид Пулатович пробормотал ругательство.

— Молчать! — взорвался Рахматулла Хайдарович.

— Ругайтесь! — сказала Шоира. — Меня это не запачкает, вам — не поможет. Знаете, кто вы? Вы сорняк. Сорную траву — с поля вон!

— С поля вон! — повторил Отчимов и потер ладонью ладонь. И он получал удовольствие от развенчания Инжирчика, но по совершенно другой причине.

Слово взял Тен. И ударил тяжелой кувалдой. Рабочие, сказал он, знают о своем директоре все. Его подноготная для них — открытая книга. Что может сказать Валиев людям, которые знают о нем все? Ничего. Он может только молчать. Он утратил моральное право руководить людьми. Сегодня, сейчас он должен утратить это право официально. И Тен, возвысив голос, внес предложение исключить Валиева из рядов КПСС, а материалы направить в прокуратуру. Помолчал, выжидая, но других мнений не было. Тогда он сел и смежил веки. Инжирчик этого не ожидал. Он думал о строгом выговоре с занесением в учетную карточку, а это его не пугало.

Поднялся Носов и сказал, что партийная организация трикотажки до того, как ее возглавила Махкамова, не была ни сильной, ни боевой. Она была аморфной. И это вполне устраивало Валиева. Почему же она не боролась с недостатками? Чья это недоработка? Думаю, товарища Отчимова. И он должен ответить за нее персонально.

— Вот тебе и на! — выпалил Сидор Григорьевич. И вперил в Михаила Орестовича ненавидящие сверла глаз. — То же самое можно сказать о народном контроле.

— Не то же самое, — поправил Носов.

— Полноте, здесь не базар! — пресек перепалку Абдуллаев.

— Думаю, Сидор Григорьевич сделает должные выводы, — как ни в чем не бывало продолжил Носов. — На нас брошена тень. Сидор Григорьевич, где вы были, когда Саид Пулатович плевал на все и развлекался? Не мелкие ли услуги Валиева погасили остроту вашего зрения?

— Демагогия! — рявкнул Сидор Григорьевич. — Навет!

— Товарищ Отчимов! Мы сейчас не вашу работу обсуждаем, и потому примите эту критику как предостережение, — сказал Абдуллаев.

— Очень правильно! — вставил Тен, не размыкая век. Казалось, что говорит спящий.

— Телефон! — сообщила секретарша, приоткрыв дверь.

Абдуллаев протестующе махнул рукой.

— Акилов! — сказала секретарша вкрадчиво.

Рахматулла Хайдарович поднял трубку. Он долго слушал, а потом произнес, серея лицом:

— Нет. Не могу, не просите, Тимур-ага, не пойду я на это. — Положил трубку и какое-то время сидел с приоткрытым ртом.

— Первый на проводе! — сообщила секретарша.

Внимательно слушал первого Рахматулла Хайдарович. Очень внимательно. Он встал, так, наверное, было лучше слышно.

— Хорошо, — вдруг сказал он, и назвал Первого по имени и отчеству. — Вы правы, мы не все здесь учли. Мы снимаем этот вопрос.

Еще один человек знал, о чем говорил с секретарем Первый, — Инжирчик. Саид Пулатович приосанился и каждого в отдельности одарил презрительным взглядом.

— Спектакль отменяется, — сказал он громко, повернулся и вышел.

Исключение Валиева из партии не состоялось.

Я не знал, что увижу Инжирчика не скоро.

XXXVIII

Зима выдалась умеренная, с небольшими морозами. Катя еще осенью купила шубку из искусственного каракуля и носила ее с шиком. Некоторые принимали мех за натуральный и рассыпались в комплиментах. Катя счастливо улыбалась и плотнее запахивала полы. Она была мерзлячка, ей вечно недоставало тепла, а в эту зиму — особенно.

В январе Рая прислала телеграмму: «У Даши воспаление легких. Нужно переливание твоей крови».

— Что ж, езжай. Езжай, пожалуйста! — твердо сказала Катя. Не знаю, как дались ей эти слова, но она их произнесла.

Я обнял ее у дверей автобуса.

— Не волнуйся, маленькая!

Я представил, какой будет эта ее ночь и каким будут следующие ночи — до моего возвращения.

Детская больница находилась неподалеку от родительского дома. Поцеловав мать и племянников, я пошел к Даше. Раю тотчас позвали. В застиранной пижаме она выглядела старухой, скорбящей о невозвратном. В меня погрузился ее долгий, пристальный взгляд. Наверное, с минуту она изучала меня.

— Как здоровье Даши?

Она отвернулась, не сказав ни слова. Слезы закапали на пол, она их не замечала. Засеменила в палату. Вернулась с Дашей. Девочку искололи уколами, и в ней поселился страх перед белыми халатами. Глаза ребенка скользнули по мне и не задержались. Она не помнила меня. Она вовсе не ждала меня, как писала мать.

— Когда дети спят в садике, воспитательница открывает окно, — устало сказала Рая. — На другой день всех слабеньких как ветром сдувает. Я еще пойду и дам ей разгон за это.

— Иди ко мне! — Я протянул к Даше руки.

Девочка посмотрела на меня строго-строго. Семь месяцев разлуки вытеснили меня из ее памяти.

— Останься с нами, и она побежит к тебе! — сказала Рая.

Неужели человек забывает человека так быстро?

— Я уеду, Рая.

— Но объясни почему? И разве есть долг выше долга перед нами, перед женой и дочерью?

— Есть, — сказал я.

— Какой ты жестокий! Но ты еще вспомнишь нас.

Слушать это было невыносимо. В мрачном исступлении Рая сжимала узкие бледные губы, словно давала обет молчать, затем не выдерживала и с болью отчаяния выбрасывала остро отточенные, без промаха разящие слова. Они вонзались в меня, но вызывали одну лишь жалость. Я представил себя рядом с Раей и ее рядом с собой — и не согласился. Впервые я увидел несогласие так ясно. Я обрадовался. Неужели я мог мечтать о возвращении? «Нет, нет и нет! — говорил я себе все более решительно, все более строго. — Если ты слеп, так прозрей! Никакого повторения пройденного!»

Мы прошли в процедурную, у меня взяли кровь и тут же ввели Даше.

— До свидания, Рая! — сказал я тихо и твердо.

— Можешь убираться! — крикнула она. Прижала к себе дочку и ушла.

Даша тоже не оглянулась. Она забыла слово «пала». Мне открылась вся правота и мудрость отца, который требовал от меня полной ясности. «Не смущай Раю мнимыми надеждами, — наставлял он меня. — Знай она, что ты не вернешься, возможно, в ее жизнь уже вошел бы новый человек. Не мешай этому».

«Прости меня, Катя, — подумал я. — И ты, Рая, прости».

В родительском доме было хорошо. Отец рецензировал пухлые, обтянутые коленкором диссертации, а многие из них доводил до кондиции. Наука в форме диссертаций всегда казалась мне верхом нелепости. Но мне трудно было четко обосновать эту мысль, и я не затрагивал ее в разговорах с отцом, чтобы не обижать его. Варварин муж Пулат Усманович готовил плов в мою честь. Он сообщил об этом с милой улыбкой. Племянники забросили школьные учебники и шумно резвились. Мать гладила. Мне показалось, что она немного сдала. Да, тут все было как всегда. Я взял у матери ключи и пошел в бывшую свою, а теперь Раину квартиру. Пустые комнаты встретили меня немым укором. Все здесь было как при мне. Та же пыль на телевизоре, тот же беспорядок. Рая сильно устает, ей некогда, уют может подождать! Прежде я не задумывался над этим. Рая уставала немного сильнее, чем уставала бы любящая женщина, и сейчас это было очень заметно. «Не раздражайся, она не виновата, — сказал я себе. — Сейчас ей не для кого стараться. А когда ей было для кого стараться, она не знала, что огонь в домашнем очаге, как и ребенок, нуждается в постоянной заботе. Ей казалось, что, зажженный однажды, он будет гореть всегда, поддерживая себя сам, что он неисчерпаем, как солнце».

Я опять убедился, что все во мне перегорело. Единственный человек, который должен быть рядом со мной, — это Катя.

— Катя! — позвал я полным голосом, взорвав тишину пустых комнат. — Екатерина!

Больше мне в этой квартире нечего было делать.

Идти вечером в больницу было мукой. Но я обязан был пройти и через это, и не один раз. Я опять держался с Раей почти официально, и она со свойственной женщинам прозорливостью тотчас отметила это. Лицо ее исказила гримаса, соединившая в себе любовь и ненависть.

— Я так тебя ждала! — сказала она и улыбнулась.

Я промолчал. Она удивилась моему молчанию. Наверное, я должен был обнять ее и поцеловать. Конечно, она мечтала о таком повороте: а вдруг? Но нет — все перегорело. Была и кончилась любовь, и оставалось честно сказать об этом.

— Я столько плакала, Коля! — Она спешила выговориться. Она боялась моего протестующего жеста. — Достану из шкафа твою рубашку, прижму к груди и плачу. Как же я, Коля? Я научусь понимать тебя, не такая уж я дура. И никогда не напомню тебе об этих днях, о Кате.

На мгновенье раздвоенность воскресла. Но ей уже нечем было поддержать свое существование.

— Не надо, — сказал я. — Чего уж, все кончилось.

Мы прошли в процедурную, и у меня снова взяли кровь.

— Ты уходишь? Нет, ты, правда, жестокий.

Я торопил автобус, который мчал меня в Чиройлиер недостаточно быстро. Я все время был с Катей и потому не знал, каково без нее.

— Я верила, что ты приедешь, и ты приехал! — сказала Катя. — Спасибо тебе!

— Все эти дни мне хотелось одного — как можно скорее увидеть тебя.

Она расцвела и перестала плакать, когда меня не было дома. И перестала плакать ночами, когда я спал. Перелом произошел буднично просто.

XXXIX

Была пятница. Мы возвращались домой в девятом часу. Мартовское солнце, пробудив к жизни травы и насекомых, величественно уплывало за горизонт. Цвели урюк и персик.

— У вас гость! — встретила нас Авдеевна.

— Кто? — вырвалось у Кати. Она подумала о Рае.

— Ишь прыткая!

Мы ускорили шаг. У стола сидел мой отец. Он не слышал, как мы распахнули дверь. Он был погружен в свои думы, и я увидел, что ему много лет и что годы сильно выжали его и иссушили. Видеть это было больно.

— Петр Кузьмич! — воскликнула Катя и бросилась обнимать свекра. — Ваш приезд — это такой подарок!

— То-то же! — пробасила Авдеевна за нашими спинами.

После Кати настала моя очередь приветствовать отца. Он обнял меня и поцеловал. Сказал, радостно и застенчиво улыбаясь:

— Ну, как дела, дети? Не очень-то у вас современное гнездо, но с милым и в шалаше рай. Так рай тут у вас или не рай?

Он слегка косил, и вблизи, когда он смотрел на собеседника, это было очень заметно.

— У нас все хорошо, папа! — сказала Катя и бросилась хлопотать.

Через минуту в печи запылали дрова, зашумел, набирая градусы, чайник, и заверещала картошка на просторной чугунной сковороде, тяжелой, как пудовая гиря. Катя очень старалась угодить отцу. Ведь он, еще не зная ее, принял ее сторону.

— Завтра я индюка куплю, — объявила Катя. — Я запеку его в духовке с яблоками и айвой.

— Не надо покупать индюка! — сказал отец торжественно и нараспев, растягивая слова. — Индюк уже куплен, и его хоть сейчас можно запечь в духовке. — Он раскрыл объемистый портфель и извлек округлую килограмма на четыре тушку. Катя опешила.

— Вы просто ясновидящий! — воскликнула она. — Как вам удалось угадать мое самое большое желание?

— Ну, положим, ваше самое большое желание не это, — улыбнулся отец. — Но в ожидании, пока оно осуществится, неплохо иметь индюка на обеденном столе! — Отец выразительно посмотрел на меня, давая понять, от кого зависит исполнение самого большого Катиного желания и укоряя меня за медлительность и мягкотелость. Катя захлопала.

— Так его, так его! Ты слышишь, что отец говорит? — накинулась она на меня. — Хватит всех нас держать в напряжении!

— Вы что, списались? — спросил я.

— Мы просто спелись, — сказал отец.

Сели за стол.

— Можно, я полью картошку яйцами? — спросила Катя.

— Можно, — согласился отец. — Все можно, не существует ничего невозможного. Только не надо простые вещи превращать в сложные.

— Как мама? — спросил я.

— Мама устала, маме тоже нужна определенность.

В Кате натянулась струна, но продолжение не последовало, и струна ослабла. Катя промолчала, и я промолчал. Разговор сместился на отвлеченные темы. Я спросил, что нового в ирригационном институте. Отец преподавал в нем уже тридцать пять лет.

— Новое начнется тогда, когда станет больше порядка, — сказал отец с горькой, как мне показалось, усмешкой. — На смену нам приходят молодые люди, но порядка от этого становится меньше. Почему? Потому что эти люди настроены на быстрый личный успех и равнодушны к успеху общему, если он не сулит им немедленных выгод и возвышения. Их так воспитали, и сразу трудно что-либо изменить. Двух преподавателей поймали на взятках. Они ставили заочникам зачеты за деньги. А тех, кто не платил, мурыжили почем зря. Когда все открылось, их тихо выставили за дверь. А почему не осудили? Я хочу, чтобы закон был не только буквой, но и каменной стеной. Чтобы он надежно ограждал общество от паразитов.

— Вы, папа, человек старой закалки. Вы как булатный клинок. Война гражданская, нэп, пятилетки, война Отечественная, новые пятилетки — все ваши плечи выдержали, все подняли. Нынешние клинки никелированные, все блестят, да не все рубят: или мягки, или тупы. Сверху никель, да сердцевина не та. Вот почему клинкам булатным всегда был, есть и будет особый счет. Вы со мной согласны?

— «Пастушонку Пете трудно жить на свете!» — продекламировал отец любимую свою присказку. — Студент нынче пошел пронырливый и ленивый. Дает на откуп инженерам свои курсовые работы. Те чертят, подрабатывают, студент же развлекается на деньги родителей. Зачем ему знания? У него другая цель — диплом. А сколько молодых специалистов не кажет носа в места назначения? Ни у меня, ни у Лены в мыслях не было не поехать по распределению. Государство бесплатно дало нам высшее образование и вправе требовать, чтобы какое-то время мы прикладывали свои силы там, где оно укажет.

— Папа, давайте изберем другую тему, — сказала Катя. — Если все время стоять в тени, можно забыть о солнце.

Разговор переключился на планировку сельских населенных мест, — отец был большой дока в этом деле, — на проблемы сельского строительства. Агрогорода, многоэтажные дома и коттеджи, степень благоустройства, приусадебные участки, миграция сельского населения, продвижение промышленности в районные центры и крупные кишлаки — все это было злободневно, да не все делалось на строгой научной основе. И сама наука частенько отсиживалась в кустах, предоставляя практике накапливать опыт методом ошибок и последовательного приближения к истине. Практику это не смущало. Что это за посудная лавка, в которой нет битой посуды? Практика творила, выдумывала и пробовала, обжигалась на горячем и потом долго дула на холодное, а наука скромно двигалась параллельной дорогой, обобщая достижения практики и не помышляя вырваться вперед.

Совершили полный круг, вернулись к исходной точке. Как на прогулках по Карагачевой роще. Отец подивился живучести хуторов. Казалось бы, что за жизнь на отшибе, без близкой школы, магазина, поликлиники? Но хозяевам хуторов нравилась эта жизнь в тишине, среди полей, нравилось ее неспешное привычное русло. И хутора стояли, незыблемые, неистребимые. Их хозяева тратили много времени на посещение магазина, но зато работа была в двух шагах от дома. Поле начиналось за порогом. В России, в Нечерноземье, мелкие деревни не удержались на плаву, обезлюдели, перестали влиять на хозяйственную жизнь. Но там люди занимаются земледелием три-четыре месяца в году, а у нас все девять. Так спешить нам или нет с ликвидацией хуторов? Ускорять процесс насильственно или оставлять его в ведении экономических законов? Конечно, если хуторянину дать просторный дом на центральной усадьбе с хорошим набором коммунальных услуг, он, скорее всего, уступит соблазну и не помешает бульдозеру вершить свою разрушительную работу. Но это стоит больших денег. А там, где много хуторов, и урожаи выше. В извечной борьбе крестьянина с сорняками участвует вся многодетная семья: вышел за порог и руби сорняку голову.

Отец вводил нас в круг своих проблем с такой охотой, словно ждал от нас дельных советов. Но это было обманчивое впечатление. В рекомендациях дилетантов он не нуждался. Он ждал иного — взаимности. Чтобы и мы открыли ему свои проблемы. Ни за чаем, ни вечером мы этого так и не сделали. Я решился на это лишь на другой день. Катя, как и обещала, запекла в духовке индюка с яблоками. Обед удался на славу. Затем я пригласил отца в Карагачевую рощу. Поразмыслив, Катя отпустила нас одних. Но я чувствовал, что ей очень хотелось присутствовать при нашем разговоре.

Мы обошли рощу, вдыхая запахи пробудившейся земли, радуясь зеленому одеянию природы. Зеленый цвет в это время года особенно нежен и чист. Ивы опустили свои длинные глянцевые гладко причесанные ветви до молодой травы. Кроны других деревьев порыжели и перестали быть прозрачными. «Приятное место», — тихо произнес отец. В обаянии рощи было что-то от обаяния любящей женщины. Отец шел быстро. Мне нравилась его бодрость, его умение противостоять железному натиску годов. Совершив полный круг, мы начали второй виток. За изгибом тропы открылась изумительная поляна с двумя пнями, белевшими свежими срезами. И здесь время от времени гулял топор браконьера. Отец сел на пень и погрузился в себя, созерцая безмятежные краски весны. Я оседлал второй пень. Отец сидел ко мне боком, лучи солнца падали на его щуплое тело. Самопогруженность мешала ему следить за выражением своего лица. Он выглядел усталым, и что-то его беспокоило. Что-то его беспокоило помимо меня. Что? Я опять остро почувствовал, что ему много лет и что день расставания, вероятно, не так и далек. Отец ни на что не жаловался, был подвижен, много работал, вокруг него гудящим роем вились соискатели. Но он медленно усыхал. Если не сердце, тогда что? Тогда рак. Мне не понравилось, как сильно заострился его нос. И не понравилось, что глазные впадины стали больше и глубже.

— Папа, как ты себя чувствуешь?

Он не ждал этого вопроса и резко вскинул голову. Отрешенность от всего мирского сменилась мягкой улыбкой. Он продекламировал:

Мы теперь уходим понемногу

В ту страну, где тишь и благодать.

Может быть, пора и мне в дорогу

Бренные пожитки собирать…

— Скажи, тебе не трудно работать?

— Миленький, мне было бы трудно не работать. Мне скоро семьдесят пять. Со мной уже нет друзей-одногодок. Ты помнишь, какие сильные, щедрые это были люди? Близость последней черты чувствую. Я чувствую ее как: стену с дверью, которая пока притворена, но откроется автоматически и не по моему велению. Память стала подводить. Вдруг остановлюсь на середине лекции: нет в голове нужного слова. Так что разрушение организма идет своим чередом.

— Мне показалось, что тебя что-то беспокоит. Помимо моих проблем.

— Твоя нерешительность! Для меня это загадка. Прежде ты производил впечатление человека, который знает, чего хочет.

— Тяжело резать по-живому.

— Не резать еще хуже. Ты выбрал самый жестокий вариант. Всех измучил — себя, мать, Раю, Катю. Тебе что-то еще неясно? Твой последний приезд в Ташкент, по-моему, многое прояснил.

— Да, папа.

— Мне кажется, у вас с Катей все основательно. Так оформи развод!

— Я подал заявление.

— Наконец-то! — Он просиял, словно сбросил наземь неудобную, давно мучившую его ношу.

Я вспомнил Катю и ее режущие душу слова, сказанные у подножия серой глыбы Чимгана: «Как ты мог проделать со мной все это? Поманить и повернуться спиной? Жалкий, мятущийся человек? В таком случае все надо было кончить много раньше. Хотя бы это ты понимаешь?»

— Ты мудрый человек, папа, — сказал я.

— Расскажи-ка, мальчик, как ты метался между двух огней.

— Знаешь, папа, что меня больше всего смущало? Любовь Кати очень похожа на любовь Раи. А они абсолютно разные женщины. Меня давило и давит чувство вины. Рая писала: «Коля, как ты мог уйти от нас? Что застлало тебе глаза?» Однажды Катя собрала в рюкзак все мои вещи. «Уезжай! Или сейчас же напиши Рае, что ты уехал со мной». Я не уехал и не написал Рае. Мы поразмышляли и отложили размолвки. Недавно Рая написала: «Коля, если это любовь, тогда что ж… Тогда будь счастлив! Помнишь, в последние месяцы меня беспокоили предчувствия, и я часто спрашивала тебя, любишь ли ты меня? И ты отвечал, что любишь, но глаза твои этого не говорили. «Не любишь», — понимала я. И спрашивала себя, в чем же я виновата. Может быть, теперь ты скажешь, в чем?»

Мы прожили вместе семь лет, и хорошее у нас тоже было. В больнице Рая прикоснулась ко мне и вдруг просияла. Сказала: «Я думала, что не смогу до тебя дотронуться». Я промолчал. Она сказала: «Я приду к тебе ночью». Не надо, попросил я. И она отстранилась и погасла. Спросила, уеду ли я. «Уеду!» — сказал я. «Любишь ты ее, — вздохнула она. — Тогда, конечно». В эту минуту, папа, она была выше меня.

Я замолчал, и отец сказал:

— «Кто-то теряет, а кто-то находит». Так, кажется, поется в популярной песне? Не думай, что Катя строит свое счастье на несчастье Раи. Не забивай себе этим голову. Поверь, это не так. Ты разлюбил Раю задолго до появления Кати в твоей жизни. И Рая увидела это до того, как узнала о Кате. Катя знает о том, что ты подал заявление?

— Еще нет. Но видит, что к этому идет дело.

— Мне не нравится, как вы здесь устроились. Примус, корыто. Если вас здесь ценят, а я в этом не сомневаюсь, то почему вам не создали нормальных условий?

— Всему свое время, папа. У нас неплохие хозяева, и мы не так уж страдаем от отсутствия комфорта. Мы непритязательны, как молодожены, получившие в распоряжение целый шалаш.

— Миленький, ваш медовый месяц давно кончился, и пора выбираться из шалаша. Катя довольна работой?

— Да, папа. В газете ей не мешают быть самой собой.

— А ты чего добился за это время?

Я рассказал про Ксению и Шоиру, про последние события на трикотажке, которые привели к загадочному заступничеству за Валиева влиятельных сил и к его исчезновению из города.

— Теперь на фабрике вторая смена, вдвое увеличен выпуск продукции. И все это без рубля государственных средств! Никогда бы не поверил, что возможны столь быстрые перемены к лучшему, если бы сам в них не участвовал, — сказал я.

— Поэтому, миленький, и я не на пенсии. Но не все то, о чем ты говоришь, я увязываю с твоей системой.

— Какая она моя? Однако в каждом из этих случаев она сыграла свою роль. И во многих других. Прямые контакты с людьми всегда результативны. Опрашивая людей, Катя вышла на заведующего оптовой базой, матерого ворюгу. Того, что у него отобрали, хватит, чтобы мне и ей платить зарплату до двухтысячного года. А как мы перевоспитали одного гинеколога! Он машину продал, по сусекам прошелся и двадцать тысяч вернул государству.

— А взял он сколько?

— Не считал, папа. И он не считал. Что ты, папа! Главного я тебе так и не сообщил. Мы организовали недельные курсы для партактива. Сообща изгоняем из приемных пренебрежение к людям, волокиту. Ты верно заметил: один я мало чего стою.

— Рад, что ты нашел себя. — Он улыбнулся так доверительно, так располагающе, что у меня екнуло сердце.

— Признаю, вы взбудоражили город, — заявил Отчимов, демонстрируя душевное ко мне расположение. Умел ли он улыбаться искренне, как улыбаются ребенку, матери, прекрасной незнакомке? — Сегодня мне в четырех местах сдачу дали до копейки. Так можно к чему-то прийти, а?

— К чему-то, чего не было раньше? — спросил Николай Петрович.

— Да. Вы — мастер находить и штопать прорехи.

Солнечные лучи щедро падали на густые волосы Отчимова. Мартовское солнце было сильное, дружеское. Из бекабадского сужения, как из трубы, дул мощный ветер. Камыш не шумел, его еще не было, но деревья гнулись.

— Есть поручение? — задал Ракитин наводящий вопрос. В общении с Отчимовым он усвоил независимый тон, который поначалу немало смущал и раздражал Сидора Григорьевича.

— Я пригласил вас для гимнастики ума пятиминутной, — сказал Отчимов. — Вас когда-нибудь награждали?

— Нет, — сказал Николай Петрович.

— Меня награждали, — сказал Сидор Григорьевич и стал светлее лицом.

Ракитину вдруг показалось, что перед ним — мальчик, взъерошенный и тщеславный, отчаянно стремящийся к лидерству в своем дворе, на улице, в классе.

— Так у вас заслуги! — продолжил Николай Петрович.

— Еще бы! — без ложной скромности согласился Сидор Григорьевич. — Я слыхал, Хмарина представляют к «Знаку Почета». А почему не вас?

— Рано, — сказал Николай Петрович, делая вид, что не понимает затаенной мысли шефа. — Я тут залетная птичка. Ваши, заметьте, слова, недавние. Ну, покрутился, покопал немного.

— Нужно бы вас! — повторил Сидор Григорьевич, словно взвешивая сделанное Ракитиным и Хмариным. — Ваша метода — это карьера и орден.

— К тому и другому равнодушен. Я знаю прекрасных работников и замечательных людей, которые не удостоены наград. Они нисколько не хуже тех, у кого грудь в орденах. Они им ни в чем не уступают.

— В вас говорит уязвленное самолюбие. Червячок небось уже поднял голову? Уже гложет? То-то же. Не возьму в толк, чего это Абдуллаев так возвышает Хмарина. Этот развратник Валиев — его недогляд. У него кругом недогляды.

— А у вас? — невинно так спросил Николай Петрович.

— Я, к вашему сведению, еще глубоко пашу, а опыт ветеранов — национальное достояние. Можете в Москве проконсультироваться, если я для вас не авторитет.

— Хмарин силен, и быть ему вторым секретарем Чиройлиерского горкома партии, — подлил масла в огонь Ракитин.

— Быть, быть… А вот и не быть! Невозможно это. Совершенно невозможно. И не нужно. Невероятная чушь! Но откуда вы взяли, что — быть?

— Чувство у меня такое.

— Черт знает что! Ерунда! Мистерия! Чтобы я, который на десять голов выше его, получал от него указания? К ордену его представлять и то неэтично, а вы ему еще и карьеру прочите.

— Он поднимется всего на ступеньку выше.

— Абдуллаеву совершенно изменило чувство меры.

— Вам неприятно?

— Я удручен. Я подумал, что и вам это неприятно. Ведь вас несправедливо обошли. Абдуллаев бы прислушался к вашему мнению, он вас уважает.

— Уважает? — стал размышлять вслух Николай Петрович. — Уважение первого секретаря — это, Сидор Григорьевич, уже награда. Я обязательно скажу ему, что рад за Хмарина, что его выбор на редкость объективен.

— Колетесь все, ершитесь! Мое к вам расположение игнорируете. Хмарин, конечно, выскочка, щенок сопливый. И интриган! — добавил он. Это было совсем уже несправедливо, но он не замечал, что перегибает. — И Абдуллаев такая же выскочка. Секретарь горкома, а…

— Зачем вы? — сказал Николай Петрович. — Неужели вам потом не бывает стыдно? Абдуллаев света прожекторного не любит, зато надежен, как автомат Калашникова.

— Абдуллаев аморфен!

— Как вы обманываетесь на его счет! Вы откровенно заблуждаетесь. Кстати, он один из немногих решился на мой эксперимент. Отнесем это к его полной аморфности?

— Я бы на его месте тоже разрешил. Подумал бы о дивидендах и сразу разрешил. А на своем месте мне не было никакого резона разрешать. Глубоко убежден: Абдуллаев — не личность.

— Он не личность, — сказал Николай Петрович, — если под личностью подразумевать пресс, кувалду. Если же иметь в виду умение работать, умение сплачивать людей, растить в них сильное и высокое и подавлять низменное, если иметь в виду всю сумму человеческих качеств, он — личность сильная и самобытная.

— Не личность! — Сидор Григорьевич настаивал на своем со странным упорством, впрочем, всегда ему присущим. — Вот Тен личность. Но и его я бы не стал представлять к ордену. Он сюда первых гектарщиков привел. Всю эту рвань вокзальную совком поддел — и сюда. А потом брысь в сторонку. «Я не такая, я жду трамвая!» Но уже поздно себя реабилитировать. А возьмем его партийную организацию! Она и по сей день бездействует!

— Это вы моими сведениями оперируете?

— И вашими тоже.

— Объявляю вам: они устарели.

— Не пойму я вас. То компрометирующий материал на Тена ищете, каждую соломинку в гнездо тащите, то сами себя опровергаете.

— Хмарин многое сделал, чтобы партийная организация заработала нормально. И Тену глаза открыл. С секретарем полная метаморфоза произошла. Пашет, сеет и жнет — лучше не надо. И, обратите внимание, нигде по этому поводу не прозвучало ни единого слова похвальбы.

Сидор Григорьевич поморщился, словно кислое проглотил и не заел сладким. Но от Ракитина он теперь терпел многое. Общение с ним позволяло ему выразить себя. Бессловесные слушатели не будили его мысль.

— И еще в одном я хотел бы защитить Ивана Харламовича, — сказал Николай Петрович, довольный тем, что сам направляет беседу. — Вы чуть ли не ежедневно идете к нему с протянутой рукой: дай машину, дай сауну, дай подписку на классика. Он с большой неохотой делает вам все эти одолжения.

— Откуда вы знаете?

— По себе сужу. Я бы закипал от каждой такой просьбы.

— Он — не вы. Думаете, когда он со своими гектарщиками здесь носился, к его рукам ничего не липло? Если он от производства, от подчиненных своих берет все, чтобы его завтрашний рубеж был выше сегодняшнего, то как он может отказаться от того, что само идет в руки? Мне много лет, но такого феномена я еще не наблюдал.

— Тен не грел и не греет на сезонниках руки.

— Вот как? Я такими сведениями не располагаю.

— Но вы не располагаете и другими сведениями.

Сидор Григорьевич широко раскрыл глаза. У него вообще не было никаких сведений, но он весь оброс слухами. Ракитин же и Носов разыскали первых сезонников, приглашенных Теном и ставших затем кадровыми рабочими совхозов, и те в один голос заявили, что тогда поборов не было. Они сообщили, когда начались поборы, и назвали фамилии, и эти сведения совпали с теми, которыми уже располагал Носов. На Тена не пало ничего.

— Вам с Теном неуютно, — сказал Николай Петрович, развивая свою мысль. — Тен сложен для непроизводственных контактов. У вас, пожалуй, не было и чисто производственных точек соприкосновения. Но вы чувствовали его глубоко скрываемое нерасположение к вам. Вы объясняли это соперничеством. Помилуйте, в чем? Разве Тен вам соперник? Он — глыба, уникум.

— Не смейте унижать меня! — крикнул Сидор Григорьевич. — Я запрещаю вам унижать меня.

— Роли переменились. Когда-то я просил вас об этом же. Но вот что более чем странно. Вы такой неуязвимый, словно сотканы из легко расползающегося волокна.

— Я могу распушить вас одним приемом.

— Недозволенным, разумеется?

— Какая разница. Важен результат.

— Нет, — не согласился Николай Петрович. — Не можете. И вы это знаете. Дело не в том, что я прочно сижу, а в том, что есть рамки поведения, которые сегодня вам не переступить без того, чтобы все этого не увидели.

— Подкованный вы человек! Эх, мне бы в руки ваш багаж в свое время!

Его точка зрения на далекое и невозвратное была Ракитину очень понятна.

— Вы у Тена дома не были?

— Заглядывал. Скудный у него домишко. Картинки какие-то серые, пустые. А он прямо упивается ими.

— Во-во! Я об этих картинках.

— Мазня. Цветовой хаос. Где что, что с чем — гадай и воображай.

— А я хотел сказать, что весь Тен — в этих двух полярно противоположных картинах. Объяснить хотел. Вижу теперь — не поймете.

— Мазню эту? Нет, не пойму. Я еще не спятил.

— А я бы хотел, чтобы вы это понимали.

— Время какое-то муторное, — сказал Сидор Григорьевич, меняя тему. — Что-то должно родиться. А что? Состояние, как перед землетрясением. Вроде бы ничего особенного, все как всегда. А вдруг замечаю: нет у меня с нужным человеком общего языка. Был, был общий язык только что, шел этот человек у меня на поводу и вдруг взбрыкнул, вырвался и отдельно пошел, а мне говорит: «Не люблю». Жизнь моя в последние дни вот из таких утрат состоит. Вдруг — тишина. Не спешат ко мне вчерашние друзья, словно ветер какой зловредный прошелестел, словно молва недобрая поработала.

Николай Петрович впервые увидел растерянность и незащищенность человека, никогда не знавшего растерянности и незащищенности. Но жалость не обуяла его, и сострадания он не ощутил. Он знал, чего стоила и во что обошлась другим постоянная нацеленность Отчимова на личный успех, его ни на чем не основанное, застарелое пренебрежение к людям.

— Времена меняются, — согласился он, тихо радуясь очистительному ветру перемен. — Знаете, на что всю жизнь надеется огромное большинство человечества? Именно на это.

— Вам я признаюсь: я очень тоскую по тому, что было. Эх, как я тогда заводского охранника прищучил, ткнув ему в лукавую рожу свой значок! Лучше всего мне работалось, когда указующая рука была твердой и непреклонной, когда ее непререкаемый жест означал истину в последней инстанции. Себя тогда не видели. Зажмуривались и шли, и делали, и все отметали, а тех, кто не мог, не умел, не хотел — в первую очередь. Сильная рука всем задает одно направление, не позволяет отсебятничать.

— По-вашему, страна сейчас нуждается именно в такой направляющей руке?

Ракитин знал, кого и какую руку имеет в виду Отчимов, а Сидор Григорьевич знал, кого имеет в виду Николай Петрович. «И хорошо, что нет сейчас такой руки, и замечательно!» — подумал Ракитин.

— Страна, может быть, и нуждается в твердой, руке, а я уже ни в чем и ни в ком не нуждаюсь. Мы с вами часто не соглашаемся, и поэтому меня тянет к вам, — сказал Сидор Григорьевич. — Люблю строгую линию, контрасты, четкую границу между светом и тенью, своим и чужим.

— По-моему, Сидор Григорьевич, рука, которая сейчас направляет наше общество, это рука в собирательном смысле, не рука одного человека.

— Как вы сказали? Это надо обмозговать. Мое время уходит, — с пугающей простотой реалиста вдруг заявил Отчимов. — Когда вокруг кипят страсти, все чаще ловлю себя на том, что не испытываю ни положительных, ни отрицательных эмоций.

— Эмоциональный нейтралитет? Вы ли это, Сидор Григорьевич? Да как вы можете не показать ближнему, что он мал ростом и вообще неказист духовно и физически?

— Ну, на это меня еще хватает.

— Стране, как я это вижу, очень нужна сильная рука, но не такая, какой эту руку представляете себе вы. Не пригибающая к земле, не превращающая нас в бездумных исполнителей. Нам нужна рука, сильная умением дать нашей энергии выход. Напутствий мы уже получили немало. Теперь нужен звонкий отеческий шлепок, посылающий вперед: иди и действуй, прояви себя, завоюй человеческое уважение!

— Гм! — буркнул Отчимов. Посмотрел в окно. Потом посмотрел в потолок. Перевел невидящий взгляд на Николая Петровича. И снова сказал: — Гм.

XL

Теперь гостиная Ивана Харламовича произвела на Ракитина другое впечатление. Неказистая, почти убогая мебель усиливала воздействие натюрморта Юрия Талдыкина и ветви цветущей вишни, цветущей сакуры на фоне безмятежного неба кисти неизвестного художника. Николай Петрович почувствовал свою беззащитность перед этими нерядовыми полотнами.

— Кажется, ваши картины освобождают от скверны, — сказал он хозяину. — В мое первое посещение вашего дома это до меня не дошло.

— Если бы вы тогда как следует вгляделись в них, вы бы поняли, что не правы.

— Я почувствовал это, но потом. Я хочу извиниться перед вами.

— Держитесь проще, Николай Петрович. Вы здесь для того, чтобы дальше мы были вместе. К сожалению, я не могу показать, где зарыта кубышка с золотом.

— Давайте забудем о том, что я предполагал ее наличие.

— Знаете, после чего я перестал приглашать сезонников? После умело пущенного слушка, что я беру. Его отголоски не миновали и ваших ушей. Меня хотели подать как главного сборщика податей на всем пространстве от Сырдарьи до Арнасайских разливов. А до этого меня пытались вовлечь. Приносили многие тысячи. Бери и будь с нами и делай, что нам надо! Опутывали тонко и методично. Я просигнализировал — мне ответили, что мои обвинения не имеют под собой оснований. Я просигнализировал выше, но ответ мне подготовили те же люди, что и в первый раз. Я понял, как широк круг тех, кто паразитирует на хлопке, на новых землях. Я многое знаю, и сейчас по моим материалам начато расследование. Для этого, правда, потребовалось еще одно обращение в высокие инстанции. Скамья подсудимых будет длинной.

— Не боитесь?

— Боюсь. Но верю и действую. В вас вижу единомышленника и хочу, чтобы вы видели единомышленника во мне. Может статься, вы и окажетесь рядом в ту минуту, когда это будет необходимо.

Ракитин подумал, что Тен посягнул не на осиное — на гадючье гнездо. В него полетят камни. Волчьей стаей анонимок он и сейчас, наверное, обложен. Сказал:

— Пусть с опозданием, но я благодарю вас за предложенную квартиру.

— Хотите знать побудительный мотив? Симпатия к вам. Симпатия к человеку честному, ищущему, вот и все, вот и все. Необычно, не так ли? В вашем воображении существовали другие побудительные причины. Да, мне может понадобиться ваша поддержка. Большего мне не надо. К миру вещей, к достатку и комфорту отношусь более чем спокойно. Этого дома и обстановки я не замечаю, так мало они для меня значат. Симпатией моей к вам я не козырял, и вы ее не увидели, у вас тогда другое на уме было. Время вас поправило. Сейчас мы заодно. Так мы сможем намного больше, чем порознь. Это меня и привлекает.

— И меня, — заверил Николай Петрович.

— Теперь, будьте добры, сообщите, что послужило причиной…

— Помните, я знакомился с работой вашей партийной организации? Увидел формализм и бездеятельность. Единственное, что вполне удавалось секретарю, это быть вашей тенью. Вы, как гора, возвышались надо всем. И я задал себе вопрос: зачем вам, человеку сверхдеятельному, бессловесный секретарь? И усмотрел в этом стремление к бесконтрольности и единовластию. Насторожился. Скрыть что-то неблаговидное легче всего именно таким образом. Тут мне шепнули: «Тен очень богат, он дирижирует сезонниками, его бескорыстие лживо». Это хорошо наложилось на первое впечатление. Дальнейшее в пояснениях не нуждается. Опровергать себя всегда тяжело и стыдно.

— Я видел, что вы недовольны работой Хабибуллы Умаровича, но не придал этому значения. Коллектив делал все, что от него требовалось. А так ли уж важно, как это достигалось?

— Важно. Возьмите новый закон о трудовых коллективах. Он направлен на развитие производственной и общественной активности всех работников.

— Хабибуллу Умаровича мы переизбрали секретарем. По моей настоятельной просьбе. Я держал его в худом теле, но я и помог ему встать на ноги.

— А Хмарин? — спросил Николай Петрович.

— И Хмарин. Он просидел у нас весь декабрь. Учил и показывал. Теперь у нас совершенно новый секретарь. Чувство собственного достоинства, свежие веяния, уверенность. Эрнест Сергеевич тактично указал и на мою вину. Сказал слова, которые, должен признаться, понравились и запомнились. Я понял, что был не прав, принижая роль секретаря. Свою ошибку исправил, о чем информирую. Прошло всего три месяца, и прогноз Хмарина оправдался. Я получаю от партийной организации все большую помощь и поддержку. Это и на меня хорошо действует. Я поборол страх и направил в Центральный Комитет КПСС перечень безобразий, которые сотворила на целине группа высокопоставленных должностных лиц.

— Абдуллаев и Носов в курсе?

— Каюсь, я застарелый индивидуалист. Мой индивидуализм — мой враг. Я сопротивляюсь, но это всегда сражение с сильным противником. Буду вам признателен, если вы посодействуете моему сближению с этими людьми.

— Вы самокритичный человек.

— Что делать! Критика снизу вверх нуждается в реанимации. Прагматическое «что мне за это будет» лишило ее слова. К критике сверху вниз относишься как к должностным указаниям. Для меня она не повод к самоанализу, а раздражающий окрик, первая и единственная реакция на который — скорее о нем забыть.

— В вашей «Ветке цветущей сакуры» тоже что-то тоскливое, даже скорбное, — сказал Николай Петрович. — Это впечатление идет второй волной. Возможно, я бы и не осознал этого, не сойдись мы сегодня поближе. Вот вы встали и пошли навстречу опасности. Сказали себе: «Надо». Но объясните мне, чем вам дороги ваши два очень грустных и очень разных полотна?

Тен подпер руками подбородок, и щели его глаз еще сузились. Сейчас он скорее созерцал, нежели анализировал. Его знали сотни людей. Его настроением интересовались ежечасно, переживаниями — никогда. И дом мало чем отличался от работы. Он и дома был директором, должностным лицом. Домашние иначе его не воспринимали. Родилось одиночество. Он все время вращался в человеческой гуще, принимал решения, которые касались многих. Но одиночество не проходило. С ним были откровенны той откровенностью, которая не включала в себя интересы к его внутреннему миру. Ночные часы раздумий и самоанализа окрашивали его одиночество в броские тона. Он не говорил об этом ни с женой, ни с дочерьми, занятыми молодым воркованием, занятыми собой. Он знал, что не будет понят, что ночные мысли у него настолько личные, настолько его, что другие, даже близкие люди удивятся, если он перескажет им их.

— В этих картинах есть еще радость и боль одиночества, понятые неоднозначно, — сказал Тон. — Расшифровать не берусь, это не по моей части. Как вы догадываетесь, я не уроженец здешнего края. Родным его сделали обстоятельства. Мне было пять лет, когда мы приехали сюда из Приморья. Земли в пойме реки Чирчик были тугаями. Наши отцы врубились. Тугаи стали большим рисовым полем. Мы быстро встали на ноги. В войну машинами возили деньги в Фонд обороны. Сейчас наши земли самые плодородные в ташкентском оазисе, а корейские колхозы — одни из самых зажиточных. Но рано или поздно такого человека, как я, неизбежно посетит мысль: «А надо ли было переселять такую массу людей с Дальнего Востока, бедного людьми и по сей день?» Понимаю, корейца трудно отличить от японца. Но разве за одно это можно выражать недоверие целому народу? Пусть мы попали в гораздо лучшие условия. Но о допущенной несправедливости я сожалею. И художники на своих полотнах сожалеют. Пусть они сожалеют о другом, какая разница? Их человеческая боль сродни моей. Живопись, как и музыку, я не могу понимать однозначно. Это всегда лавина образов. Я беру то, что мне близко. Лавина, ничуть не уменьшившись в объеме, несется дальше. Но я могу вернуть ее, позволить ей низринуться снова и вновь отбираю нужное мне. Наверное, это и имеют в виду, когда говорят, что все на свете повторимо.

— Вас интересно слушать, — сказал Николай Петрович.

— С женой об этом я почему-то не умею говорить.

— Извините за вторжение в вашу личную жизнь, но где ваша супруга?

— Дочери ей ближе, и большую часть времени она проводит с ними. Сюда приезжает на субботние и воскресные дни.

— Передышки в витках одиночества?

— Я бы так не сказал. Новые круги, иной уровень. Сложно объяснить.

— Я не вправе этого касаться?

— Может быть, и так. Я и сам стараюсь этого не касаться.

— Есть пределы объяснимому?

— Есть, — сказал он, словно ему это было известно.

Николай Петрович понял. Он тоже ощущал эти пределы как линию горизонта, пластичную, пульсирующую: иногда ты на возвышенности и купаешься в просторе, иногда надолго застреваешь в сумеречном каменном ущелье. С приходом Кати в его жизнь одиночество кончилось, потом вдруг вспыхнуло жарко и неукротимо, опаляя близких. Теперь накал самоистязания померк, и наполненность жизни не шла в сравнение с прежними годами. Но разве чрезмерная заполненность жизни — спасение от одиночества? Кратковременная защита. Есть свойства души, располагающие к одиночеству, а они не могут быть изгнаны или заменены другими. Им можно приказать умолкнуть, съежиться, отойти в тень — на время. Потом они напоминают о себе и берут свое. А если их все время держать в тени, становится еще хуже, и самое лучшее — не мешать им и не понукать ими. Николай Петрович попробовал облечь эту мысль в слова, а Иван Харламович попробовал помочь ему. Что-то у них получилось, но сумбурное, не цельное. Они навезли на стройку материалов и сложили их по периметру будущего здания. Но совместно работать на одной строительной площадке они не могли, у каждого на руках был свой проект, точки соприкосновения меркли рядом с несовмещаемым.

— Мы совсем разные люди, — признался Тен.

— Вас это огорчает? — засмеялся Николай Петрович. — Все правильно. До конца дней своих мы совершенствуем в себе умение строить отношения с людьми, чтобы результатом этого явилось соединение, а не разобщение усилий. И покажите мне того счастливчика, которому бы всегда сопутствовал успех.

— Спустимся-ка на землю, в привычную и милую сердцу нервотрепку нашу. У меня идея одна есть, — сказал Иван Харламович. — Мы уже делаем жилые дома. Скоро поставим на конвейер детские сады, школы, магазины. Вся совхозная усадьба будет у меня на потоке. Пусть мне поручат и монтаж всего этого. Тогда мы замкнем цепочку. Я конструкции выпускаю, я же и собираю их. Дайте мне подряд на возведение совхозного поселка. Конвейер продлится, с него сойдет готовая продукция. Создадим при комбинате передвижные механизированные колонны — и поехали! И нулевой цикл я возьму на себя, все коммуникации. Вот бы мы и ликвидировали разрыв между водохозяйственным и гражданским строительством и вытравили разросшееся в последние годы частнопредпринимательское племя, которое снимает сливки с целинных гектаров. Вы улыбаетесь? Я злоупотребляю личным местоимением первого лица? Но я и результат гарантирую. Не дам результата — наказывайте! Это не яканье, это инициатива.

— Я запальчивости вашей улыбаюсь, — сказал Николай Петрович. — Несете немало, но вам не тяжело. Я специально интересовался: чего только вы не взвалили на себя! У вас на предприятии самые высокие премии — за смелую инженерную мысль. У вас рентабельно даже подсобное хозяйство. Гребную станцию на канале вы построили, шампиньоны выращиваете. Какой ни взять показатель, вы добились его приметного возвышения над среднегородским уровнем.

— Я настолько предприимчив, что меня легко заподозрить в ловкости рук! — напомнил Тен. Все-таки прорвалась, прорвалась обида!

— Извиняюсь! Ваша предприимчивость — пример для подражания.

— Или повод для зависти. Я часто иду по грани дозволенного. Может быть, и переступаю ее. Сознаюсь, мне тесно. Уповаю на завтрашний день, который раскрепостит нас, хозяйственных руководителей. Сейчас, в широком смысле этого слова, мы вводим в норму честное отношение к делу. Для чего? Вы мне можете назвать что угодно. Я вам назову одно: для того чтобы открыть двери инициативе. Этап следующий — широчайшее и упоительное шествие инициативы. Для меня именно в этом обаяние завтрашнего дня. Да, да! Инициатива должна стать стержнем нашего общества. Раз мы коммунисты, ее началом всегда будут коммунисты. И будут наслоения. Тут должен исправно срабатывать очистительный механизм. Если хотите, один щекинский метод неисчерпаем, только не надо препон! Но это частности, а вы в целом картину охватите, послушайте затаенный вздох художника, то, что он стесняется высказать громко по причине тайного сомнения или по какой-нибудь другой. Инициатива! Не поэт провозгласил: «Твори, выдумывай, пробуй!» Это провозгласил мечтатель, увидевший завтрашний день страны как всеобщее увлечение творчеством. Быстрота обновления — вот важнейший критерий движения вперед. Примем ее за основной показатель — не пожалеем.

— Признаюсь, мне не давало покоя желание увидеть пружину, спрятанную внутри вас. Потрогать ее. Я не обманулся. В вас заложена замечательная пружина.

— Бросьте вы! — решительно замахал он руками. — Я к фимиаму равнодушен, вред от него один. И не похвалы вы мне расточайте, а вот в чем помогите: требуйте, в какой угодно форме требуйте инициативы от тех, на кого можете повлиять. Поднимайте инициативу на щит, поощряйте! Это и будет означать, что мы вместе.

Николай Петрович почувствовал прилив сил.

— Вы — мой катализатор, — сказал он.

— А вы — мой. Я думаю, время валиевых и отчимовых кончается. И кончается время тех, кому Валиев и Отчимов самозабвенно служат. Кумовство, бумаготворчество, показуха — не наша стихия. Я охотно поработаю с вами. И разве дело в должности, которую вы будете занимать? Мне надоело стоять особняком. Я не эталон руководителя, я живой, мнительный, ранимый человек, который строго оберегает все глубоко личное от прикосновения чужих рук. Вам я открылся, я ждал прихода родственной души.

Николай Петрович потянулся ему навстречу, но руки Иван Харламович не подал и не подошел в порыве дружелюбия обнять его. Он был восточный человек, его эмоции были замкнуты на себе, и одиночество никогда не покидало глубин его естества — даже для того чтобы подышать свежим воздухом. Рукопожатие, казавшееся Николаю Петровичу только что логичным, цементирующим согласие, теперь стало казаться ему нарочито-картинным, показным. Согласие было установлено и не нуждалось в фанфарах, в парадном сиянии. «Тен, Носов и я — разве это не сила? — подумал он. — А Абдуллаев? А Хмарин. И Шоира Махкамова, и Ядгар Касымов, и Ксения. Мы — сила, наши замыслы — тугая тетива. Чиройлиер — стрела. А если проще?»

Получалось и проще, и совсем просто. Стране хотелось скорости, теплого ветра в лицо.

XLI

— Я Носов! — возвестила трубка. — Приветствую тебя, Петрович.

— И я приветствую тебя, Михаил Орестович. Рад слышать твой голос. Он в меня бодрость вселяет. Чем порадуешь?

— Чем огорчу, хотел ты спросить. Чем ошарашу! Я сильно тебя огорчу, Петрович. Безжалостно прямо. Тен пропал.

— Как пропал? — Николай Петрович тяжело задышал. Как будто брал затяжной горный подъем.

— Нехорошо пропал. Он возвращался из степи, из совхозов новых. Темнело, пора было фары включать. На обочине стоял автобус. «Коробочка». Знаешь, этого, Курганского завода. Люди рядом, мужчины и женщина. Мужчины вдруг кинулись на женщину, она закричала. Мороз по коже — так она закричала. «Волга» Тена затормозила. Он и водитель кинулись на помощь. Мужики отлепились от женщины, двое кинулись на Тена, двое — на водителя. Заломили руки за спину, командуют: «Ша!» Женщина сумочку открыла, извлекла пузырек, платок, накапала из пузырька на платок, сама рожу отвернула — и к носу Тена свой платочек. Он успокоился. Она — к водителю. Он вдохнул раз-другой и тоже поплыл в ту страну, где тишь и благодать. Его сунули в «Волгу», дверцу притворили. Шофер спит, ждет хозяина. Он оклемался через час. Ни автобуса, ни Тена. В поиск включены все наличные силы. Степь велика, понимаешь? Перед степью горы, за ней пустыня.

Чувство утраты навалилось, и ударило, и замутило мысль. Не берегли — и не уберегли.

— Ты в курсе того, что предпринял Тен?

— В курсе. Он советовался, и я подбросил ему несколько фактов, о которых он не знал. Но знал он — будь здоров! Криком хочу кричать: «Автомат мне! Автомат!»

Раздались длинные гудки. Николай Петрович поспешил к Абдуллаеву. Секретарь был занят со следователями, приехавшими из столицы. К вечеру еще ничего не было известно. «Он был лучше нас. Он был лучше, и его убрали первого». Эта мысль сверлила и сверлила мозг. Николай Петрович не знал, какой была расправа, скорая или садистки изощренная. Но, скорее всего, она уже свершилась. И взгляд Тена, этот всепроникающий взгляд издали, посланный точно в цель узкими амбразурами глаз, уже не остановится на нем, и связующий мост не ляжет между ними. Потом Николай Петрович подумал, что едва ли кто-нибудь из участников этой расправы удержится на плаву. Пробьет и их час. Он представил себе тяжелое, сверкающее лезвие гильотины, беззвучно скользящее вниз. Ночью давили кошмары. Утром он спросил себя, почему именно этого человека, лучшего из лучших, он обжег своим подозрением. Почему его непохожесть на других он принял за эгоизм и себялюбие? Чувство непримиримости к мрази в образе и подобии человеческом росло и росло, пока не стало словами: «Ни шагу назад».

Еще через день были арестованы два человека. Это были заготовители хлопка из целинных районов. Они завышали количество заготовленного сырца, а деньги, полученные за несуществующий хлопок, присваивали. Концы с концами они сводили, уменьшая выход волокна. По их подсчетам, районированные в области сорта хлопчатника якобы вырождались. У них изъяли большие ценности и большие деньги.

— Сколько? — поинтересовался Николай Петрович.

— Много, — сказал Носов.

На судьбу Тена это не пролило света. Но гадючье гнездо, из которого был совершен смертоносный выпад, уже высвечивали прожекторы. Уползти было некуда.

XLII

Выйдя из метро, Николай Петрович купил гвоздики. Представил, как мать, потупясь, примет цветы и прижмет к груди. Представил ее улыбку и сияющие серые глаза. Он любил родительский дом. Пожалуй, это единственное место, где ему всегда безоглядно хорошо, где не надо взвешивать слова и можно бесхитростно и откровенно говорить обо всем, обо всем. Светящееся тихой радостью лицо матери, добрая, рождающаяся в самой глубине души улыбка отца служили ему великой нравственной опорой. Он словно возвращался в день вчерашний, в который никаким иным способом проникнуть уже было нельзя. Окунаясь с головой в этот давно уже отзвеневший и отпылавший день, он видел отца и мать молодыми, полными сил и замыслов. Он видел себя пацаном, робким мальчишкой, постигающим мир, его многообразие и необъятность, его противоположности и противоречия, его бури и хаос, которые знак равенства вдруг превращает в гармонию. Он словно повторял, шаг за шагом и год за годом, непростую науку постижения жизни. Как много, оказывается, значили пример отца и пример матери, пример всепоглощающей целеустремленности и ясной, как солнце и небо, изначальной доброты. Он и приехал на Майские праздники в Ташкент, чтобы повидаться со своими согбенными уже стариками и, если повезет, с Дашей.

— Братик явился долгожданный! — Сестра Варвара громко оповестила о его прибытии, первая раскрыла руки для объятий.

Из кухни вышла раскрасневшаяся Елена Казимировна, и Николай Петрович поцеловал мать в мягкие, бесцветные губы и обнял, а она погладила его по спине, а потом приняла цветы и прижала к груди. Из своего кабинета вышел отец. Его тонкие волосы показались Николаю Петровичу особенно белыми. Петр Кузьмич все усыхал и усыхал. Этот процесс растянулся на годы.

— Здравствуй, сын! — сказал он и раскрыл объятия. — Мы, миленький, заждались.

Он поцеловал сына крепко и горячо, словно тот прибыл из чужедальней заморской стороны. Вышел муж Варвары Пулат Усманович, ведя за руку кареглазого застенчивого отпрыска. И на его лице сияла широкая улыбка радушия и гостеприимства.

Вначале, конечно, Николай Петрович должен был удовлетворить общее любопытство, ответить на заданные и незаданные «что» и «как». И он, кажется, неплохо справился с этой непростой задачей. Людей ближе, чем те, что сейчас окружали его, у него не было. Он сообщил, что Катя в положении, и если дальше все пойдет как надо, к зиме их будет трое. К этому времени будет и квартира. Ну, и заживут они тогда! На работе тоже полный порядок. Он и предположить не мог, что работа будет такой интересной. Интересна же она тем, что выношенные им идеи не оседают никчемным грузом в пояснительных записках, а становятся делом, которое нетрудно взвесить и оценить. Он рад, что крепко связал себя с практикой. То, чем он занимается сейчас, и есть настоящее. Ему, конечно, прежде казалось, что он движет науку вперед, но обществу от тех его трудов самообманных было не холодно и не жарко. Новые идеи должны реализовываться быстро и четко. Нереализованная идея — это ничто, звон, от которого наутро болит голова. То, что они внедрили на мебельной фабрике и на трикотажной, во много раз больше и важнее, чем все сделанное им в предыдущие годы, включая умные статьи в научных журналах и диссертацию.

— Гм! Гмх! — сказал в этом месте Петр Кузьмич и демонстративно кашлянул в кулак.

Он умерял его восторженность, приземлял, деликатно так приземлял, не позволял оторваться от матушки-земли, от родимой, и воспарить, и вознестись над облаками на ковре-самолете фантазии и самодовольства. Петр Кузьмич был инициатор его диссертации, и Николай Петрович, быстро охладев к ней, защитил ее только для того, чтобы сделать отцу приятное.

И для города они постарались, продолжал Николай Петрович. Запросы и нужды людей, если их знать, становятся путеводной нитью. Отцы города теперь действуют не по наитию, а исходя из четко определенных потребностей. Все чиройлиерцы заметили изменения в лучшую сторону в работе общественного транспорта, торговли, больниц и поликлиник. Даже узкую и замкнутую касту перекупщиков удалось оттереть от базарных прибыльных дел. Взялись, поставили целью — и добились. И по-другому уже не будет. Сам воздух в городе, кажется, стал чище, целебнее, что ли.

— Катюшу надо было привезти, — вдруг сказал Петр Кузьмич, отрывая сына от чиройлиерской плодородной почвы.

Елена Казимировна посмотрела на супруга с немым укором. Раньше он бы сказал на это: «Леночка, тебя зовет бабушка». Но бабушка давно уже никого не звала, счет ее годам оборвался на девяноста восьми. И Петру Кузьмичу ничего не оставалось как противопоставить молчаливому укору жены спокойную, добрую, всепобеждающую улыбку. Он прекрасно понимал, что живет в быстро меняющемся мире, и советовал супруге учитывать это. «Ей нездоровится, папа!» — сказал Николай Петрович. Катя тонко чувствовала нерасположение Елены Казимировны и, как всякая впечатлительная, эмоциональная натура, переживала нелюбовь свекрови тяжело. Она знала, что может уповать только на время, и скрепя сердце, уповала на него.

— Береги Катю, — сказал еще Петр Кузьмич.

Елена Казимировна опять промолчала. Николай Петрович кивком поблагодарил за совет, в котором, как он полагал, не нуждался.

— Ну, пока женщины сооружают здесь нечто возвышенное, пошли сыграем, я уже расставил, — сказал отец. И увлек сына в кабинет.

Шахматы были его давней и непреходящей страстью. Когда-то отец брал призы на турнирах добровольного спортивного общества «Буревестник», пробивался в финалы городского первенства. Николай Петрович помнил некоторые его призы: шахматные часы, лыжный костюм необъятной ширины, из которого легко можно было соорудить два костюма, и каждый пришелся бы отцу впору. Но годы брали свое, и он перестал выигрывать в турнирах, а потом его перестали на них приглашать. Однако случая сразиться с друзьями не упускал никогда. Играл с азартом, с присказками-прибаутками, которым отводил роль психологического тарана. Он действительно отдыхал за шахматной доской. Николай Петрович, научившись у отца этой игре, слезами окропляя неизбежные поражения (когда, когда это было?), потихоньку сравнялся с ним в мастерстве и в последнее время даже чаще выигрывал. Петр Кузьмич относился к этому философски, как к должному.

Первая партия сложилась в пользу Николая Петровича. Воспользовавшись мелким промахом отца, он отвоевал безвозмездно крайнюю пешку, разменял фигурную рать, и пешка эта лишняя стала ферзем. Петр Кузьмич покряхтел и расставил фигуры снова. Повторил:

— О Кате, пожалуйста, заботься как следует. Побереги ее сейчас, заслони от напастей, от тяжелых дум. У вас одна судьба и одно будущее. Или я чего-нибудь недопонимаю?

— Ты все понимаешь правильно, папа.

— Только не сочти этот совет вмешательством в твою личную жизнь.

Николай Петрович поднял на отца глаза, вновь поражаясь его деликатности. Испытаний, и самых тяжелых, на долю отца выпало предостаточно. Стар стал ветеран труда и войны, но редко болел и ни на что не жаловался. А мать все чаще посещали недомогания. Уважение к людям, врожденное или привитое воспитанием, в преклонные годы несло оптимистическое мироощущение. Но не помнил Николай Петрович, чтобы прежде щеки у отца были такими впалыми. Это недавнее, благоприобретенное. И, словно угадав его настроение, Петр Кузьмич продекламировал стихи любимого поэта:

— «Знаю я, что в той стране не будет этих нив, златящихся во мгле…» Стар я, миленький. И никуда от этого не уйдешь.

— Ты преувеличиваешь, папа. — Эту банальную фразу Николай Петрович произнес вынужденно и после некоторой паузы, которая не укрылась от внимания Петра Кузьмича.

Отец уже пятнадцать лет мог пенсионерничать, но не помышлял пока о заслуженном отдыхе. Ибо не представлял себя вне работы. Кстати, и Николай Петрович не представлял отца пенсионером.

Вторая партия сложилась удачно для Петра Кузьмича. Он опередил сына в развитии фигур, в сосредоточении сил для атаки, и методично наращивал давление. Пассивная позиция Николая Петровича все ухудшалась и вдруг рухнула в один момент. Отец довольно потер руки, похвалил себя:

— Молодец, Петр Кузьмич, молодец!

И снова стал расставлять. Но в кабинет вошли Елена Казимировна и Варвара Петровна и заявили, что у них все готово, что они скучают, позабытые-позаброшенные мужчинами, и что непорядочно в праздничный день уединяться за шахматной доской.

— Третьей партии бабоньки нам сыграть не дадут, — шепнул сыну Петр Кузьмич и демонстративно отодвинул доску от себя, выказывая полное повиновение.

— Минуточку! — сказала тогда Варя и села против мужчин. — Пулат, пожалуйста, присоединись к нам! Теперь мы все в сборе, это как бы семейный совет. Мама, тебе слово.

Елена Казимировна, волнуясь, часто дышала и гладила ладонью ладонь. Лицо ее, однако, и в минуту душевного беспокойства могло быть только добрым.

— Петик, мы все хотим, чтобы с нового учебного года ты оформил пенсию, передал заведование кафедрой и работал только на полставки. Сейчас ты переутомляешься, и надолго тебя не хватит. И диссертации ты не должен больше брать.

Прежде Петр Кузьмич отвергал это. Теперь же, он чувствовал, многое изменилось, годы неумолимо брали свое, и надо было передавать кафедру пусть не во всем равному себе, но вполне надежному помощнику и преемнику, наставляя его на первых порах. Он боялся этого шага, но обстоятельства вынуждали сделать это. И он ответил согласием, придав ответу форму шутки:

— Леночка, я все сделаю, как ты скажешь!

Дежурную и любимую свою фразу он произнес тоном серьезным, даже торжественным. Тянуть и упорствовать уже не имело смысла.

— Я должна следить за каждым его шагом, — говорила между тем Елена Казимировна сыну. — Надел ли он свежую рубашку, взял ли с собой деньги, ключи? Нет, Петя, тебе непременно надо пройти курс лечения против склероза.

Тотчас отыскались какие-то антисклеротические иноземные пилюли, и Петр Кузьмич при всех проглотил одну и громко произнес:

— Леночка, мне уже лучше!

Елена Казимировна грустно улыбнулась. «Ничего, папа! — подумал Николай Петрович. — Ты еще поживешь и потрудишься».

— Пожалуйста, к столу! — пригласила Елена Казимировна.

Женщина прошли в столовую первые.

— Что нового в институте? — спросил отца Николай Петрович, беря его под руку и пропуская вперед.

— Веяния новые, нездоровые. — В тон отца помимо его воли вкралось неудовольствие. — Инженеров готовим слабеньких, малосильных, приземленных. Требования снижаем с каждым годом, неудов не ставим. А почему не ставим? На этот вопрос не отвечаем, словно и положено отмалчиваться. Словно все то, что есть качество работы, можно обеспечить с инженерами низкой квалификации. Не студент плох, который не хочет учиться, а преподаватель, поставивший ему неуд. А неуд — это еще и сигнал бедствия. Если его нет, о чем беспокоиться? «Все хорошо, прекрасная маркиза!» Из десяти выпускников один, может быть, и окажется потом способным инженером.

— Говорим о качестве, призываем его повысить, а в жизни сплошь и рядом довольствуемся низким качеством, — сказал Николай Петрович. — Так, значит, пенсия?

— Пора, — ответил отец, и голос его прозвучал строго и тяжело.

Тоска была в этом голосе, и боль, и несогласие, которое он подавлял, но оно все равно прорывалось наружу. Лишь одного в нем не было — надежды.

Семья села за праздничный стол. Были на нем, несмотря на небогатые магазинные полки, и мясо, и сыр, и рыба, и салаты из свежей зелени, и маринованные огурчики, и пирожки. Водки никто не налил себе, не было любителей. Разговор свернул на какие-то проселки. Говорили: о мосте через Амударью, который, вопреки слухам, не взорван душманами, а цел-целехонек и выполняет свое назначение; о Гиссаракском водохранилище, которое курировал Пулат Усманович и на котором его предложение о спрямлении дороги от карьера с суглинком к плотине принесло пятимиллионную экономию, и министр мелиорации из своего фонда премировал его за это ста пятьюдесятью рублями; о снижении доли волокна в заготавливаемом хлопке-сырце и о расплате за показуху, которая неизбежно за этим последует; о «Мастере и Маргарите» в постановке московского Театра на Таганке. Вдруг свернули на советско-китайские отношения: пора, пора было возрождать добрососедство. Сквозной, ведущей темы не прослеживалось. Не было и праздничной, окрыляющей приподнятости. Всех этих занятых людей окружали дела, близкие к завершению и только начатые, и они не умели отмежевываться от них даже в дни, отмеченные в календаре красным цветом. Петр Кузьмич сам почти не говорил, а, склонив голову набок, внимательно слушал. Сейчас, после разговоров о пенсии, его молчание за праздничным столом очень бросалось в глаза. А ведь Николай Петрович помнил далекое уже время, когда отец был душой веселых застолий, рассказывал преинтересные истории, острил, и если кто-нибудь из гостей прикрывал рюмку ладонью, легко находил слова, эту ладонь отодвигавшие. «Что же мешает ему быть тамадой теперь? — подумал Николай Петрович. — Неужели боится споткнуться о забытое слово? Быть того не может. У него такая богатая, образная речь!»

Странный звук донесся из прихожей. Детская ручонка робко елозила по шершавому дерматину двери. Шум застолья не убавил и не погасил этот негромкий звук. Елена Казимировна встрепенулась и со словами «Дашенька наша славная пожаловала!» кинулась открывать. Николай Петрович обмер, но взял себя в руки и внутренне подобрался. Сам бы он не пошел сейчас к Рае, чтобы повидать дочь. Даша всех настороженно оглядела. Недетское напряжение было в ее пытливых глазах.

— Здесь мой папа! — сказала она, объясняя свой приход.

И нерешительно направилась к Николаю Петровичу.

— Смелее, маленькая! — напутствовала внучку Елена Казимировна. — Твой папа очень по тебе соскучился.

Девочка ступила еще два шага, остановилась против Николая Петровича, не улыбнулась радостно, не кинулась в протянутые к ней руки, а сказала с недетским укором заученное дома:

— Папа, идем к нам. У нас тепло и чисто.

Нестерпимо тяжело стало Николаю Петровичу. Он посадил дочь на колени, обнял, но не вымолвил ни слова. Всем было не по себе. Ручонки Даши были слишком слабы, чтобы возвести мост между родителями, ставшими чужими. Все это увидели. Видеть же это с такого близкого расстояния было слишком больно. Отвратительный ком подступил к горлу Николая Петровича. Так скверно ему не было никогда. Елена Казимировна, понятно, действовала из лучших побуждений…

— Еще никто не выпил за праздник. Это непорядок! — воскликнул Петр Кузьмич, беря инициативу в свои руки.

Пулат Усманович тотчас налил Николаю Петровичу, жене, себе и на донышко — Петру Кузьмичу. И Николай Петрович услышал то, чего не слыхал, кажется, с самых детских лет.

— Ну, цап-царап, ребята! — сказал отец. — Отправим душу в рай!

Николай Петрович вздрогнул, так искренни и неожиданны были эти слова, столь радостно и уместно звучавшие в доброе старое время. Тепло разлилось по телу, и Николай Петрович крепче прижал девочку к себе и погрузил губы в ее пушистые волосы. Если бы можно было не выпускать из рук это теплое, упругое, затаившееся, такое родное тельце! Разрядку внес восьмилетний племянник Николая Петровича Александр. Он притащил мешок игрушек, а потом увлек Дашу смотреть мультфильмы.

Николай Петрович за праздничным столом просидел недолго. Заспешил, засобирался. Понимая его состояние, родные не удерживали. Елена Казимировна почти насильно сунула ему сетку со снедью. Он всем поклонился. Но Петру Кузьмичу этого показалось мало, и он проворно шагнул к сыну, привлек к себе быстрым, порывистым движением и крепко поцеловал. «Он и прошлый раз поцеловал меня так, словно перед долгой разлукой», — вспомнил Николай Петрович, шагая к трамвайной остановке.

XLIII

Мы остановились у Катиных родителей. Я отмокал в ванной, когда зазвонил телефон. Аппарат звенел и звенел, игнорируя нежелание Кати брать трубку. Наконец она подошла. Слушала внимательно, не делая попытки вклиниться в разговор. Это было совсем ей несвойственно. Потом произнесла:

— Мы выезжаем, Пулат! — И бросила мне: — Быстрее! Отцу плохо.

Время сжалось, спрессовалось. Отцу было плохо, а я блаженствовал в ванне, и ничто не шевельнулось в заскорузлой моей душе. Мы помчались к станции метро, пытаясь по пути поймать такси. Инфаркт. Обширный. Тот, что рвет на части сердце и уносит из жизни со скоростью урагана. Какая-то дьявольщина закружила голову. Я знал, что отца уже нет. И знал, что отец жив, и высчитывал, сколько он пролежит, пока справится с болезнью. Я знал многих, для которых инфаркт стал последним камнем преткновения на жизненном пути. Среди них были здоровяки и жизнелюбы, которых, как мне казалось, отделяло от инфаркта огромное расстояние. Знал я и многих, которых инфаркт лишь на время укладывал в постель. Но, выкарабкавшись, эти люди уже не возвращались к прежнему образу жизни. Хотя старательно делали вид, что у них все как прежде. В них безвыездно поселялся страх, и как они его ни маскировали, он прорывался в мелочах и накладывал бесчисленные ограничения на образ жизни. И того уже было нельзя, и это возбранялось. Инфаркт вносил запреты и диктовал поведение.

Жив? Нет? Да? Нет? Да — нет — да — нет. Надежда то вселялась в меня, то оставляла, и тогда наплывала тьма безысходности. Вдруг всплыл в памяти и все собой заслонил вчерашний долгий поцелуй отца. Словно я уезжал на край света. Прощание? Заветное последнее слово? Ни одно такси так и не остановилось, и мы нырнули в метро. Жив? Нет? Колеса повторяли: жив — нет, жив — нет. Все на волоске. И возраст не помощник, не помощник. Катя избегала смотреть на меня.

— Что он тебе еще сказал? — крикнул я.

— Это случилось на даче. Быстро разыскали врача.

— Ему очень плохо?

— Плохо, — повторила она, не отбирая надежды, но и не позволяя ей укрепиться.

Жив? Нет? Это пульсировало, как нервная дрожь. Меня захлестнула жалость к отцу. Ему сейчас так тяжело. Или… уже не тяжело? Нет, тяжело, тяжело! Сколько он вытерпел всего в жизни! А сколько сделал! Я силился представить его поверженным, выбитым из седла — и не мог. Всегда при деле, всегда заряженный энергией и замыслами, он олицетворял собой само активное жизненное начало, само созидание. И вдруг… Каждый споткнется о свое «и вдруг». Но не дано знать когда. И потому это неизбежное «и вдруг» прячется до поры до времени за туманной завесой, не притягивая внимания и почти не пугая. Оно скрыто от глаз даже тогда, когда до него уже рукой подать.

Последняя станция. Наверх! Жив? Нет? Обширный-обширный инфаркт. Так готовят к самому худшему. Сначала говорят, что больному плохо. Потом называют тяжелейшую болезнь с непредсказуемым исходом. Потом двумя штрихами, которые незначительны сами по себе, но зловещи в конкретном тексте, доводят напряжение до высшей точки. И понимаешь, что человека уже нет, но еще не веришь в это.

И здесь ни одного такси. Вклиниваемся в пухлое чрево автобуса. Три остановки. Все? Нет! Ветерана войны не так-то легко повалить, даже если его противник — обширный инфаркт. Но тогда почему их осталось так мало? Отец, неужели ты ничего не чувствовал? Чувствовал и молчал. А что делать? То, что не помогает, смешит. Старику положено быть стоиком. Ветерану войны — тем более.

Длинная обсаженная дубами аллея. На дубах гирлянды скворцов. К черту скворцов! В вестибюле кардиологического отделения сидели Варвара и Пулат. Отрешенность и терпение, терпение и отрешенность! Самого худшего еще не случилось. Варя была бледна, а Пулат желт.

— Сейчас дежурит врач, которую все хвалят, — вдруг сказала Варвара.

Я кивнул. Белые двустворчатые двери, ведущие в отделение, были плотно притворены. Я представил себе палату усиленной терапии, осциллограф, пульсацию зеленого луча на экране. Но лица больного представить не мог, как ни силился. Все встававшие передо мной лица отца были веселыми лицами с фотографий.

— Что говорит врач?

— Папу выводят из болевого шока.

— Как это случилось? — шепотом спросила Катя.

— Мы были на даче. Петр Кузьмич выпалывал сорняки. Вспотел, раскраснелся. Я предложил ему передохнуть. Он промолчал. Тогда Варя сказала: «Папа, сыграй с Пулатом партию». Мы что, говорит он, в шахматы сюда играть приехали? Еще помидоры сажать и баклажаны. И работает. А душно было. Минуты через две я снова подошел к нему, отобрал кетмень, подвел к айвану. Он не садился, печально как-то смотрел на зеленые горы, на небо. Я сел первый, и тогда он тоже сел. Мы сделали по нескольку ходов. И вдруг он стал делать не те ходы. Лицо его выражало какое-то болезненное изумление. Все уже случилось, и острая боль раздирала ему грудь.

— Ты же знаешь, какой он терпеливый, — сказала Варвара. — Он все может вытерпеть.

— Что с вами? — крикнул я. Он едва пошевелил губами: «Мне плохо». Мы уложили его на одеяло. Он побледнел, покрылся испариной. Хочет подняться и не может. Я побежал искать врача, Варя растирала ему руки, приговаривая: «Ну, потерпи, потерпи, сейчас будет врач». Пришла врач, но за медикаментами поехали в поселок. Она сделала уколы. Сказала: «Очень похоже на инфаркт. Дай бог, чтобы я ошиблась. Следите, чтобы он не двигался. Кладите в машину и везите полегоньку в клинику». В четыре часа мы были здесь.

— Его пятый час выводят из шока?

— Да, он стонал всю дорогу.

— Мама знает?

— Что он в больнице — да.

— Далась ему эта дача! — в сердцах сказала Катя.

— Нет, почему? — возразила Варвара. — Он любил копать, сажать, выращивать. Крестьянское начало в нем глубоко и прочно.

Она вдруг спохватилась, что говорит об отце в прошедшем времени, но мы сделали вид, что не заметили этой ее оплошности. Вышла женщина в белом халате, и я поздоровался с ней. Она ничего не сказала. Жив? Нет? Это пульсировало в висках вместе с ударами сердца. «Если это случится сегодня, похороны — послезавтра», — машинально посчитал я. Никто больше не выходил к нам. «Не умирай, папа!» — заклинал я, стараясь, чтобы мои слова проникли сквозь каменные стены и помогли, если не помогают лекарства.

— Войдем-ка, — предложил Пулат.

Мы вошли в сумрачный коридор. Двери во все палаты были закрыты. Какой-то старичок в пижаме, почти прозрачный, крался вдоль стены. Персонал ужинал в ординаторской. Я запомнил движение рук с хлебом, колбасой и зеленым луком от стола к раскрытым ртам. Мы попятились и ретировались в вестибюль, не потревожив стерильной тишины сумрачного коридора.

— Они ужинают, — тихо сказал Пулат.

Ожидание все сильнее давило на плечи. Наконец двери растворились, и к нам вышла врач, про которую Варвара сказала, что она очень опытная. Ее лицо было, бледное и строгое. Ярко выделялись щедрые мазки губной помады. Не дрогнув, она могла казнить и миловать.

— Вы все к этому больному? — спросила она и скользнула по нам бесцветными глазами, ни на ком не задержав взгляда.

— Да, — сказал Пулат Усманович.

— Знаете что? Ваш больной полчаса назад скончался.

Когда мы застали персонал за трапезой, отца уже не было в живых.

Варвара громко ойкнула и прислонилась к стене.

— У него не осталось ни одного непораженного участка сердца. Мы так и не вывели его из болевого шока.

«Отец, отец!» — с горечью подумал я. Врач обвела нас быстрым профессиональным взглядом: не нужна ли кому-нибудь валерьянка? Мы понурили головы. Врач ушла к себе. Какое-то время мы сидели, одурманенные бедой. Потом попросили разрешения проститься с покойным. Кто-то куда-то побежал, как белый призрак в ночи. И нас повели в палату, разделенную ширмами на боксы. Экраны осциллографов были мертвы, как и лежащее под иссиня-белой простыней человеческое тело. «Отец же выше ростом!» — подумал я. Простыню откинули. Челюсть была повязана платком, глаза закрыты, брови насуплены. Лицо исказила гримаса страдания.

— Тело вы получите завтра.

Я задержал взгляд на бескровных губах покойного. Отец переступил последнюю черту в одночасье. Значит, вчерашний долгий и крепкий его поцелуй был и прощанием, и напутствием.

— Мы ехали, и я держала его голову на коленях, и он долго стонал, а я все говорила: «Потерпи! Потерпи!» А он сказал: «Варенька, миленькая, я, кажется, умираю».

Медсестра обошла нас кругом и потянула простыню на себя. Занавес закрылся. Земля потеряла еще одного своего сына. Мы поехали к матери. Ночь расступалась перед автомобильными фарами, а потом смыкалась за ним. На магистрали полыхала праздничная иллюминация. Нам же предстояло оглушить страшным известием немощную женщину. Обманутый энергией и бодростью отца, я почему-то думал, что мать ближе к последней черте, ведь она слаба здоровьем, и жребий остаться одному выпадет ему. Мать говорила ему на улице: «Петик, пожалуйста, потише, я не успеваю». И вот он выработал свой ресурс и упал на бегу. Два его старших брата тоже умерли в семьдесят пять: вышел ресурс, отпущенный им природой. Отцу было отпущено столько же. Жизненный опыт подсказывает мне иную возможность. Отец не был дряхл, минимум внимания со стороны лечащего врача далеко отодвинул бы роковой день. Отец, увы, без крайней надобности к медикам не обращался. Он избегал этого в силу особенностей характера. Врачи же, в своей массе, вниманием не отличались.

— Что, что с Петиком? — крикнула мать, впуская нас в дом. Она была как натянутая струна. Она уже перебрала все возможные варианты.

— Инфаркт, — сообщила Варвара, не глядя на мать.

— И как он сейчас? Он заснул?

— Заснул, — сказал я. — Он заснул и не проснется. Он скончался.

Мать села на диван. Заплакала горько, беспомощно. Они жили душа в душу и, наверное, ни разу не сказали друг другу грубого слова. Запахло лекарствами. Но самообладание не покинуло мать, и больше в этот вечер лекарства не понадобились. Пулат еще раз пересказал события дня.

— И ведь ничто не шевельнулось в моей душе, когда он садился в машину! — воскликнула мать. — Ничто не подсказало мне, что вижу его в последний раз. Петенька, миленький! Как же это ты?

Интуиция и нам ничего не подсказала. Свою ношу и свою боль отец нес сам. Он ничего не перекладывал на других, он не любил этого страшно. И о новой недавней боли близ сердца он никому не сказал. Он и от матери скрыл это, и ее проницательности оказалось недостаточно.

Мы договорились о днях завтрашнем и послезавтрашнем. И я попросил у матери разрешения уехать.

— Катя здесь не заснет, — пояснил я.

Обнял мать. И Катя обняла мать. Мать была очень разбита. По мере того как она вживалась в свое горе, оно становилось все больше, заслонило собой половину небосклона, три четверти, оставило лишь узкую голубую полосу, а потом поглотило и ее. Никто и ничто уже не могли помочь ей. А мне?

Я лежал и смотрел в недвижимую мглу ночи, из которой вдруг исчезли мир теней, зыбкость, и призрачность, и трепет всего таинственного, и чарующего, и страшного. Я видел только одного человека — отца. Я видел его как часть самого себя — как же его могло не быть, когда был я? Вот отец повернулся ко мне, прищурил глаза и спросил: «Миленький, как ты себе это представляешь?» «Что — это?» — едва не переспросил я, так явственно прозвучал вопрос. Голос отца был абсолютно живой. Жгучая боль пронзила меня и осталась, не отпуская. Кажется, ничего нельзя было прибавить к той боли, что терзала меня, но вот прибавилось еще. Я подумал, что мне давно уже ничего не нужно было от отца, кроме одного, чтобы он жил и чтобы я приходил к нему, живому. Но одновременно всегда присутствовала мысль: нить не прочна, черта близка, и как ты, отец, чувствуешь, что нить жизни истончается и последняя черта приближается неслышно и неотвратимо, как относишься к этому? Что ты имел в виду, когда декламировал: «Пастушонку Пете трудно жить на свете»?

Почти все из задуманного отец совершил. В этом смысле он был счастливым человеком. Он исполнял задуманное с величайшей энергией, с энтузиазмом. Его и любили за одержимость и доброту, за то, что на него можно положиться. В человеке, который руководит работой коллектива, это ценится высоко.

Я лежал, и думал, и видел отца. Я видел невообразимо далекое время, когда отец был светловолосым отроком, глазастым, худым, насквозь просвечиваемым солнечными лучами. В голодную весну 1919 года его мать и три старшие сестры умерли от дизентерии. Он остался один и, выпрашивая хлеб в деревнях, добрался до Москвы, где его приютил старший брат. Столкнувшись со смертью так близко, отец стал относиться к ней обыденно, как к суровой неизбежности, постоянно сопровождающей человека на жизненном пути. Смерть вообще тихо и неизбежно соседствовала со всем сущим. Потом была война, заставившая его перешагнуть через тысячи смертей. Я представил, что он должен был испытать тогда, в нежном подростковом возрасте: заснула и не проснулась мать, не проснулись сестры, и он пробудился среди мертвых и понял, что он один.

Потом я представил отца на гребне плотины, которую он строил в Крыму, под Бахчисараем. Две построенные им плотинки надежно держали воду до сих пор, а третья оказалась с изъяном. Поднявшись, вода ушла в карстовые пещеры, не замеченные при строительстве. Уже тогда в отце обозначилось уважение к чужому мнению и неумение ставить свое мнение в зависимость от конъюнктуры. Он знал приемы французской борьбы и удачно выступал на татарских свадьбах, бросая через бедро более рослых и крепких борцов. Те обижались до слез. Конфуз действительно выходил немалый, и потом они выпытывали у отца его секреты, и он охотно показывал им бросок через бедро, прием простой и легко усвояемый, но они не верили, что попались на такой легкий прием, и отец не мог разубедить их, что ничего от них не утаивает. Отец любил Крым и отдыхать в Ялту ездил с превеликим удовольствием. И неизменно выбирался в Бахчисарай посмотреть на свои плотинки. Его приводило в восторг, что эти простейшие земляные сооружения служат людям как ни в чем не бывало. «Вот бы и мне такую прочность!» — говорил он.

Потом я увидел отца в шахматном клубе одного из милых крымских городков. Отец был безденежен и голоден, а шахматные светила городка сражались друг с другом, и побежденный угощал победителя чаем с лимоном и пирожным. Отец сгорал от нетерпения сразиться. Наконец одно шахматное светило осталось без противника и милостиво пригласило: «Ну, что, пижон, сыграем? Какую фору тебе дать?» Отец, потупив глаза, от форы отказался. Он мог обыграть этого самоуверенного толстяка вслепую. Когда я учился в школе, он выигрывал у меня вслепую. Скоро он заставил толстяка растерянно пробормотать: «Сдаюсь». И с наслаждением съел пирожное и выпил чай с лимоном. Толстяк пожаловался, что у него побаливает голова, и изъявил намерение отыграться. После второго поражения у него заболело еще что-то. К моменту, когда клуб стали закрывать, не было болезней, которыми шахматное светило городка не болело бы в тот вечер. Выражение «Ну, что, пижон, сыграем?» запало отцу в душу на всю жизнь, став синонимом шапкозакидательства и заведомого пренебрежения к сопернику. О посрамлении чемпиона он всегда вспоминал с удовольствием.

— Ты бы заснул, — вдруг сказала Катя.

Я погладил ее волосы и сказал:

— Сейчас, маленькая. А ты спи, пожалуйста. Слышишь, спи!

Я увидел комнатенку общежития Московского института инженеров землеустройства, отца и мать и японца, не какого-то конкретного японца, а японца вообще, то есть человека с широкими скулами, приплюснутым носом и узкими щелями глаз. Японец тоже ухаживал за матерью. И отец, и мать вспоминали об этом с улыбкой. Японец был отменно вежлив и говорил медленно и толково. Ситуация складывалась любопытная. Вдруг японец произнес заученную фразу: «Я хочу в туалет, проводите меня, пожалуйста, в туалет». Пряча улыбку, отец любезно взял японца под руку и проводил в конец коридора. В тот вечер они проявили по отношению к иностранцу большую нетактичность: не стали ждать его возвращения. В мгновение ока собрались и укатили в город. Мать была заядлая киношница и не пропускала ни одного нового фильма. Отец, равнодушный к кино, был согласен сопровождать ее куда угодно. Мать надела белую трикотажную маечку (я вспомнил чье-то задорное: «В белой маечке-футболочке комсомолочка идет»). Смущаясь, она объясняла, что тогда эти простые изделия были страшно модны.

Я увидел отца в первое военное лето. Он уезжал в Академию инженерных войск, и четырехлетняя Варвара смешно тыкалась в его колени, а мать молчала и надеялась, что все будет хорошо. Отцу таки выпал счастливый жребий. Он оказался в числе семи процентов личного состава бригады, не выбывшего из части. Отец отправился на войну, а меня еще не было и в помине. Если бы с ним что-нибудь случилось, меня вообще не было бы на свете.

Я увидел отца в новом зимнем обмундировании на прифронтовой железнодорожной станции близ Воронежа. Начиналась вторая военная зима. Пружина сжалась и набрала силу для возвращения в исходное положение. Новоиспеченные офицеры направлялись в свою часть. На соседнюю станцию налетели немецкие бомбардировщики. Заухали взрывы, отец и его спутники бросились в снег. И вдруг раздался звонкий мальчишеский голос: «Дяденьки, вставайте, это не нас бомбят». Офицеры отряхнули шинели, смущенно переглянулись, похлопали пацана по плечу и пошли.

Рассказы отца о войне, которые я любил чрезвычайно, производили на меня впечатление невероятно сильное. Я видел размах нашего наступления, начатого у стен Сталинграда и докатившегося почти до Днепра. Я видел балочку, заполненную телами итальянцев: «катюши» накрыли их дивизию, искавшую спасения в овраге. Я видел цепи немцев, в полный рост застывшие, окаменевшие в снегу. Глубокий снег, подтаявший во время атаки, затем так быстро уплотнился и смерзся, что не позволил убитым упасть, и они никак не могли выйти из своей последней атаки. Я видел красно-серые пятна на снегу — останки солдат, раздавленных танками. Я видел горы брошенного военного имущества и искусно спрятанные в этом барахле мины-сюрпризы. Откроет солдат дверцу легкового автомобиля — взрыв. Надо найти тоненькую проволочку, которая тянется к взрывателю. И отец делал эту деликатную работу, и скоро у него появилось чутье на фашистские мины. Когда немцы снова контратаковали, отец стал командиром небольшого, умещавшегося в четырех автомашинах заградительного отряда, который минировал танкоопасные направления. Дважды горели танки, взорванные минами, зарытыми в снегу. Потом были Курск и рывок через Днепр, такой тяжелый и такой славный. На берегах Днепра и в осенних его водах саперная бригада оставила много ребят. Но мосты были наведены и поддерживались в рабочем состоянии, несмотря на опустошительный артиллерийский огонь и рев пикировщиков. В это время у немцев появились прыгающие мины, мины-лягушки, которые взрывались в двух метрах над землей. На проволочку, ведущую к взрывателю такой мины, отец и наступил однажды. Но была зима, проволочка вмерзла в лед, взрыва не последовало. Отцу опять повезло. И повезло ему, когда пуля на излете ударилась в планшет с картами и не пробила его, а лишь оставила на бедре огромный синяк. И еще ему везло много раз. Везло, когда он в землянке, отослав всех наверх, разбирал мины новой конструкции, не зная, снабжены ли они элементом неизвлекаемости, а потом учил солдат их обезвреживать. Все то, что должен уметь солдат, сначала должен уметь офицер. Везло ему и в Николаеве, при разминировании верфей. В подвале он увидел портрет Сталина. «Ни грана фантазии», — подумал он. За портретом была свежая штукатурка. Он приник к ней ухом и услышал тиканье, такое знакомое, такое зловещее. Он разобрал кладку под страшное «тик-так», не зная, скоро ли совместятся стрелки. И, добравшись до часов, первым делом перевел стрелку назад. И посидел без движения, успокаивая сердце, ни о чем не думая. А потом проделал все остальное, что еще надо было сделать. Мин на верфях немцы спрятали много. Но смерть опять обошла отца стороной. И потом отцу везло еще много раз, а в последний раз — в Бреслау, крепости, капитулировавшей уже после падения Берлина. Женщина-снайпер, стрелявшая из развалин, сбила с него шапку. Ее поймали. «Их кранке, — заявила она, — я больная». Вначале это действовало, этих дамочек отпускали. Но потом выяснилось, что это жены погибших офицеров, которые прошли специальное обучение. И больше их не отпускали.

Потом была победа. Она вернула отца матери. Через 35 лет я упросил отца взять меня в Москву на встречу с однополчанами. Седые и немощные и совсем не такие, какими запомнились друг другу, они сидели за праздничным столом, и глаза их горели. Они перецеловались и готовы были задушить друг друга в объятиях. О многом было переговорено в тот замечательный майский вечер. Мне запомнилось особое, очень уважительное отношение всех этих людей к отцу. Они обращались к нему почтительно, подчеркнуто нежно: «Помнишь, Петя?» Фронт сделал их братьями, и фронтовое братство выжило, выстояло под натиском лет. За столом рядом со мной сидел высокий, худой, совершенно седой мужчина в синем двубортном костюме. Он мало говорил, но счастливая, мальчишеская улыбка, озорная и застенчивая, не сходила с его лица. Через две недели пришло известие о его смерти. И вытянулось, и потемнело лицо отца. Тяжело вздохнул он и продекламировал, словно спел отходную: «Мы теперь уходим понемногу в ту страну, где тишь и благодать…»

— Спи, пожалуйста! — опять сказала Катя. В ее голосе были скорбь и участие. Отец нравился ей, и его доброта, и то, что симпатии были на ее стороне, трогали ее, не очень-то избалованную человеческим теплом.

— Да. Я уже сплю, и ты спи, — сказал я. Сна не было. Мглу и мрак наполняли видения.

Я увидел себя в отцовской кровати. Потушен свет, мать выпровожена в другую комнату, и я, затаив дыхание и боясь пошевелиться, слушаю рассказ отца про войну. Мне девять лет, и я вижу эту далекую уже войну, и нет для меня ничего более интересного. Сначала я донимаю его просьбами и добиваюсь согласия. Когда он наконец благословенно кивает, я бегу закрывать дверь, тушу свет, и мы остаемся совсем одни, и я ложусь рядом с ним и жду. И начинается рассказ. Я жадно впитывал в себя каждое слово отца и тяжело вздыхал, когда он, утомившись, говорил: «В это время прилетел снаряд, разорвался рядом и контузил меня. Теперь я не помню, что было дальше». Это был сигнал отбоя, и я покорно шел спать, но на другой день контузия чудотворным образом проходила и следовало продолжение. Я слушал, сжавшись в комок и затаив дыхание, и все представлял себе, и все переживал. Я воочию видел поля сражений, тела павших и искореженную технику, и взорванные города, и склады с трофеями, и наши доты на старой границе у Равы Русской, защитников которых немцы долго не могли сломить и поморили газами, считая, что это никогда не откроется. И видел танкетки, начиненные взрывчаткой, управляемые по кабелю, которые немцы применяли для разрушения Варшавы и которые, став нашими трофеями, были использованы в Бреслау для подрыва узловых объектов вражеской обороны. Когда такую танкетку направляли на здание, гарнизон которого яростно сопротивлялся, стрельба поднималась неимоверная. Но вот танкетка преодолевала половину пути, и наступала мертвая тишина. «Что делал в это время противник?» — вопрошал отец. «Противник спасался бегством!» — докладывал я. «Совершенно верно. Ибо через минуту раздавался оглушительный взрыв, дом рушился, и развалины погребали всех, кто не отличался проворством».

Я потом дословно пересказывал это мальчишкам, и они завидовали, что у моего отца много боевых орденов, что он легко обезвреживал самые страшные мины. Шустрые эти пацаны были мои сверстники. Будь они постарше, они бы завидовали совсем не этому, а тому, что мой отец вернулся с войны. Это и было главным, но понял это я много позже, в том возрасте, когда первый жизненный опыт, принося будоражащую самостоятельность суждений, заставляет пристальнее вглядываться в жизнь.

Я увидел отца возвращающимся с работы. За ним вприпрыжку несся огромный черный кот, Кот Котофеич, его любимец. Разбухший портфель, который нес отец, наверное, источал приятные запахи. В портфеле могла быть ветчина, колбаса. Но точно так же по-собачьи преданно, не отставая ни на шаг, иссиня-черный Кот Котофеич сопровождал отца по двору и тогда, когда он шел без портфеля. Кот готов был сопровождать его и дальше, но терялся на необъятной улице, открытой всем ветрам и неисчислимым врагам. Завидев отца, кот несся ему навстречу, а потом бежал за ним и мяукал, а отец ждал момента, когда переступит порог, закроет за собой дверь и погладит кота, почешет его за ухом, даст чего-нибудь вкусненького. Коты потом сменялись, они ведь не живут долго. Но все они вели себя одинаково, словно их дрессировали по одной программе — стремглав бросались к отцу, как только он выходил во двор, и эскортировали его с победным, кичливым мяуканьем. Отец мечтал иметь и собаку, но домашние были против, ссылаясь на тесноту квартиры. Нет так нет. Понурив голову и произнеся свое любимое «Пастушонку Пете трудно жить на свете», он соглашался. И сажал на колени кота, сытого, гладкого, большого, умиротворенно мяукающего, и гладил его, выгибающего спину и шею навстречу теплой и нежной отцовской ладони.

Я увидел отца, выходящего во двор, и себя, притаившегося за кустом, на который была нахлобучена плотная снеговая шапка. У меня была налеплена гора снежков. «Батарея, огонь!» — крикнул я и обрушил на отца лавину снежков. Он принял вызов, но на один его снежок я отвечал четырьмя. Наконец удачным броском я сбил с него шапку, и тогда он громко провозгласил: «Ты победил!» Я счистил снег с его пальто, и мы пошли домой, разгоряченные, счастливые.

Я увидел отца во главе семейного совета, собравшегося по чрезвычайному поводу — замужеству Варвары. Отец не находил ничего необычного в том, что Варя полюбила узбека. Матери же различия в обычаях казались труднопреодолимым препятствием. «Обычаи и традиции служат людям и потому имеют свойство трансформироваться под влиянием обстоятельств, — сказал отец. — Я уверен, что Варвара и Пулат и в этом вопросе найдут общий язык. Когда один человек любит другого, он не делает ничего такого, что не нравится другому». И он оказался прав, любовь прекрасно соединила обычаи русские с обычаями узбекскими.

Я увидел отца за письменным столом. Наверное, он провел за ним треть жизни. Работоспособность его, как и любознательность, не знала границ. Он работал за круглым столом, игнорируя двухтумбовый, очень удобный. Почему ему больше нравился круглый, я теперь не узнаю никогда. Сначала он написал кандидатскую диссертацию, потом докторскую, а между ними и после — около двухсот статей, которые высоко ценились специалистами. Но в последнее время все чаще ему приходилось писать отзывы. Он и здесь не давал себе поблажки, требовал улучшений, сам поправлял основные разделы, уверенной рукой подводил соискателя к заветной цели. Приносило ли это ему удовлетворение? Диссертации не оставляли времени для творчества, а ему очень не хотелось быть ученым, переставшим говорить свое слово. В общем, за письменным столом отец состарился и усох. И по мере того как он усыхал, стол становился все больше, больше…

— Отец! Отец!

Через день состоялись похороны. Я одурел вконец. Боль уступила место гнетущей, черной пустоте. В морге я столкнулся со своим одноклассником, который был теперь профессором кафедры анатомии. Я все же не попросил его узнать, был ли инфаркт, унесший отца в небытие, неизбежен. Искать виноватых было поздно. Легче было думать, что отец споткнулся о неизбежное.

К гробу непрерывно шли люди. Черты лица отца разгладились. Умиротворением и добротой светилось лицо покойного. Он и был таким при жизни, и это все признавали, приговаривая: «Как живой, как живой».

Подошла Рая. Стояла долго, потом наклонилась ко мне и сказала:

— Коля, а Коля! Ты разве не видишь, что ему тесно?

Гроб был несколько маловат. А я наказывал гробовщикам: «Делайте, как на меня». Я был немного выше ростом. Я подумал об этом мельком, без раздражения. Люди шли и шли. Настало время выносить покойного, и гроб подняли. Кто-то произнес громко, с неудовольствием:

— Куда спешите? Дайте соседям проститься.

Гроб поставили во дворе, и пожилые женщины обступили его и скорбно склонили головы. Затем процессия направилась в институт. В просторном вестибюле состоялась гражданская панихида. Играла траурная музыка. Прощальное шествие перед гробом длилось долго. Многие женщины плакали, и кто-то за моей спиной подивился этому:

— Покойного, однако, любили.

Так, как отец, все же мало кто работал. Так беззаветно, самозабвенно, упоительно. Так страстно. Мало кто умел быть так добр к людям. Да, мало кто.

Наконец гроб водрузили на катафалк. Отупение было полное, я не чувствовал ничего. Вдруг город мертвых окружил нас обелисками и надгробиями. Памятники мраморные, гранитные, лабрадоритовые, бронзовые, бетонные, казалось, соперничали между собой блеском полированных плоскостей. У могилы стояли мрачные мужчины в брезентовых робах с веревками и заступами наготове. Светились отполированные лезвия. Еще несколько человек сказало прощальное слово, из гроба удалили цветы, и зачастил молоток в неожиданной тишине, зябкой-зябкой. И гроб качнулся, опускаясь. Вырос холмик, его обложили венками. Я тупел все больше и больше. Но мать, я запомнил, держалась молодцом, и Варвара тоже.

XLIV

Они пришли вместе. Они светились.

— Какие вы красивые! — сказал я, придвигая им стулья. — Прошу извинить за вторжение в личное, но из вас получилась бы прекрасная пара. Вы смотрите друг на друга так, словно я попал в точку. Вы не знаете, как я рад вас видеть. Мне сейчас мало кого хочется видеть, но вас я приветствую от всего сердца.

— Примите наше искреннее соболезнование, — сказала Шоира. — Я слышала, что отец ваш был замечательный человек.

Едва ли она слышала это. От кого?

— Мы всей душой с вами, — сказал Ядгар.

— Спасибо, дорогие, — поблагодарил я. — Вот учусь общаться с отцом в его постоянное отсутствие. Что скажете? Мистика? Не знаю. Иногда это получается. Но не на кладбище. На кладбище я вижу только могилу.

— А… как это происходит? — спросила Шоира.

— Наедине с собой. Ночная предутренняя тишина. Полусон-полуявь. Стирание граней между былью и небылью. Вдруг я заговариваю с живым отцом, точно зная, что он неживой. Я пытаюсь коснуться его рукой. Рука проходит насквозь. Я готов криком кричать: это не тело, а образ, дух, воображение. Но остается ощущение, что он ушел не навсегда. Я словно ступаю на мост. Мост необычен, его второй конец упирается в неведомый берег, на который еще не ступал никто.

— Верить вам или не верить? — спросил Ядгар Камалович.

— Нет, конечно. Я создал себе иллюзию, и мне уже не так больно.

— Не может быть, чтобы вы не готовились к этому дню.

— И думал, и готовился. Но — не приготовился. Ибо не вижу в себе смирения. Кладбище предполагает общение с могилой. Я нахожу там внешние атрибуты смерти и ухожу, разочарованный. Для общения с отцом, оказывается, есть звездные предутренние часы, сон на грани яви и явь на грани сна. Когда-нибудь и вам придется окунуться в это.

Ядгар Камалович чуть заметно подернул плечами, словно произнес про себя: «Чур, меня!» Спросил:

— Николай Петрович, вы не продолжатель дела отца?

— В прямом смысле — нет.

— В широком смысле? Как и все мы? Если бы вы делали его дело, вам было бы легче.

Я согласился, и теперь они должны были сообщить мне, с чем пришли.

— Вы нас познакомили, — торжественно сказал Ядгар, и я кивнул — он ничего не придумал, я их познакомил и знал для чего. — Вы указали нам путь друг к другу. И мы открыли друг друга на этом пути и не хотим расставаться. Вы, Николай Петрович, теперь наш старший брат, Шоиры и мой.

— Рад быть вам братом, — просто сказал я.

— Мы приглашаем вас на свадьбу!

Я встал и обнял сначала Ядгара, затем Шоиру. Сказал:

— От души поздравляю. Будьте счастливы.

— Будем, Николай Петрович. Для этого и живем.

— Только ли для этого? — спросил я.

— Только, — повторила Шоира. — Все остальное — ступеньки.

— Приятно слышать. Этот вывод вам очень поможет в работе с людьми. Мне нравится ваша увлеченность. Но до сих пор она была прямолинейна. Вы, наверное, удивлялись, почему вам не всегда идут навстречу? Из-за неприятия вашей прямолинейности.

— Я поняла это. А вы могли бы раньше меня предостеречь.

— Не мог. Этому не учат. К этому приходят или не приходят, — сказал Ядгар Камалович.

— Этому учит сама жизнь! Но вы, Шоира, способная ученица. Нет и года, как я наблюдаю за вами. Вы очень выросли.

— Да, на этот год падает все самое лучшее в моей жизни. Вы же знаете — мне вернули платье! Взамен порезанного. Правда, я до сих пор не знаю кто. Когда мне его вернули, мне показалось, что весь мир состоит из моих друзей. Знаете, хуже всего, когда тебя не любят. Теперь я не краснея могу сознаться: меня не любили. Мне и платье порезали, чтобы показать это. И тут — вы со своим предложением и Ядгар со своим практицизмом. Я пошла к людям, как вы посоветовали. Вникала в их нужды. И люди поняли меня. Платье, которое мне вернули, — это поддержка. Я в один день и повзрослела, и поумнела. С тех пор все время слежу за собой. Мое «я» никогда не должно заслонять людей, которых я представляю.

— Вы очень выросли, Шоира, — повторил я. — Вы сами не знаете, как выросли. Мое первое впечатление о вас — в целом прекрасное — было очень сложным, необычным. Было непросто оценить ваше стремление к личному успеху. Ведь вы стремились к нему через высокую производственную и общественную активность.

— Теперь личный успех я стремлюсь заменить личным примером. Награды, почести — в них ли счастье? Счастье, когда идут за тобой. Я не сказала вам еще об одном своем празднике. Помните, на пленуме горкома партии я подробно обрисовала все художества Валиева. Думаете, меня не грызла мысль, что я себе плохо делаю? Я тогда очень любила себя. Но если не я, тогда кто? И я решилась. Вы, Хмарин и Носов добавили свои факты. И мы развенчали Инжирчика. Показали, какое он ничтожество. А как он смотрел на меня за день до этого! Он смотрел на меня сверху вниз, как на букашку кусачую. Он покажет! Он растопчет, и для этого ему даже не надо будет рассердиться! После него чище стало на фабрике. Если я права, я должна добиваться своего, а не взвешивать, что я буду за это иметь.

Я вспомнил: он посулил ей орден. А почему бы и нет? В мире этих новоявленных деляг все продается и покупается, надо только называть стоящую цену.

— Нет, — сказал я, — вы преувеличиваете. Вы здесь очень толково рассказали, как пришли к выводу, что нельзя, вернее, вредно преувеличивать свою роль. Но это же самое верно и в отношении моей роли.

— Вы человек иного плана. Вы спокойно отдаетесь задуманному, вас не влекут новые должности, почет.

— Спасибо за комплимент. Не могу сообразить, так ли это, но — спасибо. Но мы совсем исключили из разговора Ядгара Камаловича. Это в корне неправильно. Как, Ядгар, проснулся в вас краснодеревщик?

— Еще какой! — с гордостью сказала Шоира. — Все мои мебельные фантазии стали свадебным подарком.

— Я давно хотел уйти от конвейера, и я ушел от него. У меня сейчас отличная бригада. На каждого могу положиться.

— Как на себя?

— Ну, не во всем… Но примерно как на себя. Получите квартиру — смело заказывайте «стеночку» для книг. Что слышно о Тене? — вдруг поинтересовался он.

— Ничего. Но вскрываются все новые факты, которым не место в нашем обществе. Видно, многим мы выдали партийные билеты, не заглянув им в души.

— Скамья подсудимых все удлиняется! — сказала Шоира.

— Боюсь, ее скоро не вместит и просторный зал. Открылись тягчайшие злоупотребления с хлопком. В текстильные центры страны вместо волокна отправляли чемоданы денег. Замешаны директора совхозов, хлопкоочистительных заводов, заготовительных пунктов, руководители районов. Я только теперь понял, какой Тен был хозяин. Я думал, что он заодно с ними. Он показал нам, что такое инициатива в искусных и добрых руках. Наш завтрашний день — это инициатива! Или мы остановимся. Тен был такого же мнения. Но он не мнением своим доказывал правоту, а работой. Все только рты разевали. Где это видано, чтобы на таком грязном и тяжелом производстве, как у него, было чище, чем на хлебокомбинате? Кстати, и вам, уважаемые, было бы полезно изучить, как он этого добился, как завоевал человеческое уважение.

— Обязательно изучим это! — заверила Шоира. Она говорила от имени двоих. — Не смеем больше отвлекать вас от дел.

— Вы и есть мое основное дело, — сказал я. — Будьте счастливы.

Я проводил их долгим, пристальным взглядом.

Рука об руку шли они в свою жизнь. Все свершалось своим чередом, и я сказал себе это. Жизнь просматривалась на много лет вперед, и на этом большом пути не было ничего недостигаемого, до всего можно было дотянуться, дотронуться рукой. Такое ощущение я пережил однажды на горном перевале: вершины, близкие и далекие, казались доступными. Да есть ли вообще что-либо недоступное для окрыленного человека?

XLV

Коммунисты поручили ведение собрания заведующему отделом пропаганды и агитации Иргашу Садыковичу Умарову. Я подумал, что за год я так и не сошелся с этим человеком — почему? Самовлюблен — не он один такой, не редкость это. Разногласий у нас не было, недоразумений тоже не возникало. Я подумал, что это надо будет поправить. И вспомнил, что был поражен его рассуждениями о периферии. Периферия — это образ мышления, который сродни равнодушию, сытости, самодовольству. Периферия — миф, если полет духа не ограничен замкнутым пространством личного благополучия. Почему-то та беседа, так прочно запавшая мне в душу, не имела продолжения. Я подумал, что сейчас эта теория, к которой Умаров имел самое прямое отношение, получит какое-то развитие. Собрание поддержит ее или опровергнет. Итак, Чиройлиер — периферия или передний край? Или все это — лукавое мудрствование, далекое от истины? На мой взгляд, наш городок имел больше черт переднего края, нежели периферии. Здесь, только здесь решалось то, что для меня важно. А по всей стране? Но за это отвечали другие. Когда говорят, что человек за все в ответе, это болтовня. Ответственность всегда конкретна. Человек может быть в ответе только за то, что совершается в кругу его влияния, — и ни за что больше. Он не может отвечать за те решения и процессы, на которые не в состоянии повлиять. А тогда он ищет единомышленников, объединится с ними!.. Я посмотрел налево и направо. Единомышленники сидели рядом, и я не мог пожаловаться, что их мало. «Не надо, — сказал я себе, — не уходи от дела. Скоро тебе выступать».

Партийное собрание готовилось заслушать отчет Сидора Григорьевича Отчимова о практике работы с выборным партийным активом. Узкая сравнительно тема не отражала сути отчета. Он был комплексным. Взыскательному анализу подвергалось все то, что было делом ума и рук Сидора Григорьевича. Он, конечно, не заслуживал снисхождения. Но перевоспитание явно запоздало. А Сидору Григорьевичу нравилось, что весь сегодняшний вечер он будет в центре внимания. Готовился он тщательно. Много раз прочитал отчет вслух, позируя перед зеркалом. Расставил акценты, усилил отдельные места. Он любил подать себя, а тут представлялась такая возможность. Перебрав богатый гардероб, он остановил выбор на белой батистовой сорочке американского производства, сером костюме из австралийской мериносовой шерсти и светло-синем галстуке. Костюм плотно облегал его фигуру, но движений не сковывал.

Отчимов умел говорить. Он зарокотал, кидая в небольшой зал орлиный свой взор, требуя к себе почтительного внимания. Где ему, увлеченному собой, было разглядеть затаенный сарказм аудитории! Слова лились, усыпляя показным благополучием. Выборный актив в Чиройлиере конечно же стараниями Отчимова был на высоте. Каждый из нас должен был сделать вывод, что Сидор Григорьевич денно и нощно пестует своей актив, а иных забот у него нет. И пусть немедленно поперхнется тот, кто так не считает.

Отчимов увлекся, фокусируя свет прожекторов на себе. Он провел столько разных мероприятий! Он любовался собой. Еще немного, подумал я, и он себе зааплодирует. И нам останется обнять и расцеловать его, непревзойденного организатора и наставника Чиройлиера.

— Дядя от скромности не умрет! — сказал Хмарин громко, чтобы слышали все.

Уголки полных губ Абдуллаева дрогнули. Но выдержка и тут не изменила секретарю, и он подавил усмешку.

Я почти перестал слушать. Все это делал каждый из нас, во всем этом не было и крупицы нового. Слова обтекали меня, не задевая. А Сидор Григорьевич очень старался. Но никто не спешил вознаградить его.

Моя очередь — после Эрнеста Сергеевича и после тебя, Иргаш Садыкович, если ты решишься взять слово. У меня были наготове нелицеприятные аргументы. Но отчего-то разбирала досада. Собственно, Отчимов был первым человеком, которого я не любил вполне осознанно. А ведь лично мне он не сделал ничего худого. Он давно лоялен ко мне, не использовал против меня ничего из своего богатого арсенала средств унижения. Отчего же эта неприязнь такая стойкая? Не оттого ли, что он поступал со мной хуже, чем если бы унижал и оскорблял? Он вплетал меня, как нитку в узор, в свои интриги. Давал мне с виду обычные поручения. Я выполнял их, добывая безобидные вроде бы сведения, которые Сидор Григорьевич с величайшей изощренностью использовал против работников аппарата, чем-либо ему не угодивших. Как он торжествовал, нанося свои булавочные уколы! Это надо было видеть. Это было редкое по эмоциональной силе зрелище. Он входил в коридор и, светясь радостью, до краев наполнившись ею, запевал. И Хмарин, отрываясь от дел, произносил: «Уж не меня ли Дядя посадил в лужу? Пойду узнаю». Приходил и говорил, уже не обижаясь: «Ну, вот, опять… Клейма нового на мне негде ставить, но он поставил еще одно». Отчимов получал громадное удовольствие. Упущения и ошибки товарищей радовали его, успехи же повергали в уныние. Он тогда наливался сумрачностью и задумывался, как бы нейтрализовать успех очередного выскочки. И я удивлялся величайшему терпению Абдуллаева, сносившего все его выходки.

Недоработки ближних были тем фоном, на котором алмазной гранью сверкали умение, опыт и эрудиция Отчимова. Обнажив их, он бешенствовал. Действительно, в эти минуты не было человека счастливее его. Но каково нам было наблюдать это? И каково было попадать под этот каток? Жизнь конечно же нещадно била его за это, не могла не бить. Но он неизменно поднимался, отряхивался и, забыв про трепку, еще до полного заживления синяков с прежней неуемной энергией принимался за старое. Я этого не понимал. Вредил-то он в первую очередь себе. Ибо все то, что он с необычной щедростью дарил ближним, бумерангом возвращалось к нему.

Еще Сидор Григорьевич распускал слухи. Он ловко подмечал в человеке слабинку, и выпячивал ее, и разглашал, выставляя на всеобщее обозрение. Делал это он за глаза, так ему было удобнее. Дурно отозваться о человеке, с которым его связывала работа, было для него то же самое, что и вовремя поднесенная алкоголику стопка. В конце концов я приучил себя относиться к этому спокойно. Его пространные речи о моей несостоятельности и взбалмошности ранили меня гораздо меньше, чем стремление моими руками кого-то одернуть, проучить, поставить на место. Я ждал от него этого, и мои ожидания не обманывались. О том же, что он в очередной раз использовал меня в своих целях, я всегда узнавал слишком поздно. Протестовать не следовало, протесты только тешили его. И ведь тут он был бескорыстен, совершенно бескорыстен. Тут никакой выгоды не могло даже подразумеваться. Карьеристские соображения отпадали начисто. Ступеньки, на которую он мог еще подняться, просто не существовало в природе. Следующей ступенькой были пенсия и покой. О пенсии он, ясное дело, не помышлял. И поскольку какая-либо выгода исключалась, оставалось чистое искусство, старое неистребимое стремление досадить ближнему, за которое Сидора Григорьевича взгревали еще в школе и потом взгревали несчетное число раз.

Я знал, что, доложив все это собранию, глаз никому не раскрою. Или оставить все эти старые обиды в покое? По-мужски ли ковыряться в грязном белье? Нет, только не всепрощенство, им мы так грешим, а оно еще никого не сделало лучше. Бумажный стиль работы, подумал я. Бумага словно создана для отображения нашей кипучей, все улучшающейся деятельности. По части написания нужных бумаг Отчимову не было равных. На бумаге у него все убедительно, практика же много бледнее и зауряднее. Его бумаги включали в себя все его благие пожелания. Это было доказуемо, и об этом я мог говорить. Но существовала еще одна сфера деятельности Отчимова, далеко упрятанная от любознательного стороннего взора. Я знал, что он получает подарки за назначения на должности. Но эти данные нельзя было подать как неопровержимые факты. Я пожалел об этом, и тут Отчимов кончил. Аплодисменты почему-то не раздались.

— Есть ли вопросы? — спросил председательствующий.

Отчимов сел. Несколько секунд витала тишина. Эрнест Сергеевич потирал руки. Его нос заострился и все более напоминал клюв.

— Тогда разрешите мне воспользоваться правом председателя и сказать несколько слов о стиле и методах работы Сидора Григорьевича Отчимова.

Иргаш Садыкович был хорошим лектором и умел воодушевить аудиторию. «Указку бы ему, — подумал Николай Петрович. — Указку подлиннее, чтобы доставала до Дяди. Для обеспечения наглядности».

— Я не ставлю целью анализировать, достаточную ли работу с выборным партийным активом ведут Сидор Григорьевич и возглавляемый им отдел. Это сделают другие выступающие, они уже замесили свой хлеб. Возможно, у нас действительно такой полноценный выборный актив. Не сомневаюсь, последующие улучшения дадут нам еще более отрадную картину. Но с самим товарищем Отчимовым все обстоит далеко не так благополучно.

«Батюшки! — подумал я. — И ты тоже не в силах терпеть далее!»

— Едва ли в нашем аппарате найдется работник, на которого он не возвел бы напраслину, которому не дал бы почувствовать, что он, Сидор Григорьевич, в сравнении с ним — мэтр, голова, а потом самозабвенно не упивался бы его подавленностью.

— Наглый вздор! — крикнул Отчимов и побагровел. — Я протестую!

— Это собрание, — невозмутимо сказал Абдуллаев.

— За какую бы работу ни взялся Сидор Григорьевич, он прежде всего жирно перечеркнет то, что сделал его предшественник.

— Крест-накрест перечеркнет! — подал голос Хмарин.

— Во-во! Выйдет в коридор, осведомит всех, что наши творения, подсунутые ему, неудобоваримы и ему поручено сделать из них конфетку. И засучивает рукава, — продолжал Умаров, игнорируя тяжелую насупленность Отчимова. — Что же мы находим в подготовленных им документах? Апломб. Перепев прописных истин. В громких фразах Отчимова одно пустозвонство. Это не голословное утверждение. Свежих, отчимовских фактов не появляется. Факты и выводы перекочевывают в новую бумагу из старой. Вокруг Отчимова вакуум, созданный им самим. Как вы себя в этом вакууме чувствуете, Сидор Григорьевич? — неожиданно возвысил он голос — Вам не холодно? Не душно? Понимаю. Вас согревает ваша исключительность. Но достаточно ли этого тепла?

Сидор Григорьевич кипел, но молчал.

— Может быть, лучше Отчимова никто не готовит докладов, информации? — продолжал Умаров. — Я бы этого не сказал. Просто другие работники аппарата не кичатся, не выпячивают свой вклад, а свои обязанности выполняют добросовестнее Отчимова. Кого из нас в рабочее время можно встретить на оптовой базе, на книжном складе? Кто, используя свое служебное положение, беззастенчиво приобретает дефицит? И я, откровенно говоря, недоумеваю, почему Рахматулла Хайдарович Абдуллаев столь снисходителен к этому?

— Я этого не заслужил, Иргаш Садыкович! — сказал Сидор Григорьевич с достоинством.

— Но почему же? Я строго следую фактам и выражаю, насколько мне известно, не только свое мнение.

— Это уж точно! — бросил реплику Хмарин. — Прошу слова!

«Ну, и раскладка! — подумал я, глядя на сумрачного Сидора Григорьевича. — Тек шепоток по углам и коридорам, и вдруг…»

Хмарин обрушил в зал уверенные, тяжелые слова.

— Почему Иргаш Садыкович заострил внимание на личности Сидора Григорьевича? Почему я следую его примеру? Для этого есть свои причины. Стиль и методы работы Сидора Григорьевича не могут быть одобрены и заслуживают только одного — критики и осуждения. Мы все прослушали отчет. Товарищ Отчимов поведал нам, что выборный партактив не брошен на произвол судьбы. Мы ознакомлены с социальной раскладкой актива, образованием, национальным составом. По всем этим показателям есть улучшения. Только почему-то влияние нашего актива растет медленнее, чем мы того хотим. Сие имеет место потому, что в погоне за благой цифирью Сидор Григорьевич забывает о главном — о деловых и моральных качествах членов выборного актива, об их умении работать. С цифирью у нас все прекрасно. А как по части энтузиазма? Личного примера? Авангардной роли? Тут нам надо подтягиваться самим и подтягивать актив, а с его помощью — и рядовых членов партии. Мы совсем забываем про качество, отводим ему второе место. Это и есть стиль работы Сидора Григорьевича Отчимова. Как разъяснил нам товарищ Умаров, стиль бумажный, показушный, эгоистичный до мозга костей.

Мое выступление свелось к умозаключению, что человеку, потенциал которого высок, горько не дать того, на что он запрограммирован. И осознать, увидеть это и не суметь подняться над собой — значит пережить трагедию. Думаю, сказал я, что Сидор Григорьевич в один из моментов жизни понял это, но оказался бессилен превозмочь себя. Ближние, как известно, не могут оставаться вечными должниками. Вот они и воздают вам за ваши дела.

После меня к трибуне устремился Рахматулла Хайдарович.

— Люблю разговор начистоту. В таком разговоре и терапия, и хирургия. В нем мужской дух, взыскательность. Самокритичность, умение трезво оценить свой вклад не являются сильной стороной товарища Отчимова. Разрешите спросить вас, Сидор Григорьевич, почему исчезла из вашего личного дела характеристика секретаря обкома партии Габриэльянца, данная вам при переходе на работу в Чиройлиерский горком партии? Она одна была резко отрицательная и, как сейчас видно, объективная. Я недавно поднял ваше личное дело. Помню: должна быть эта прелюбопытная бумага, в которой вы названы интриганом, видел я ее. И вот она пропала.

— Не было такой характеристики! — не моргнув глазом, заявил Отчимов.

— Была, я отлично помню! — подтвердила инструктор сектора кадров.

— Мы разберемся, каким образом во вверенном вам секторе из личных дел номенклатурных работников пропадают документы. Почему я завожу речь об этой пропавшей бумаге? Потому что она бросает свет на те стороны характера Сидора Григорьевича, которые всю жизнь мешали ему стать полноценным работником. Это почти патологическая склонность к интригам.

— Прошу выбирать выражения! — взвизгнул Отчимов.

— Я и выбираю. Говорю о тех ваших качествах, которые вам действительно присущи. Сколько раз вы приходили ко мне с якобы компрометирующими материалами на работников аппарата! И ни один из них проверки не подтвердили. В горкоме едва ли сыщется работник, которого вы не унизили бы грубостью, не оскорбили злым наветом. Еще объясните, пожалуйста, почему вашу внучку, студентку Ташкентского университета, приняли в кандидаты партии — одну со всего курса? Прилежанием в учебе и активностью в общественной жизни она не выделялась.

— При чем тут я?

— При том, что вы неоднократно посещали секретаря парткома университета и ставили перед ним этот вопрос.

— Неправда!

— Почему вы так неискренни со своими товарищами? Как в таком случае нам работать, с вами дальше?

Я посмотрел на Хмарина. Он готов был кричать и прыгать. «Пенсия», — подумал я.

XLVI

Сидор Григорьевич позвонил воскресным утром.

— Вы не поможете мне погрузить вещи? — попросил он, не здороваясь.

— Пожалуйста, — сказал я, стараясь скрыть неудовольствие.

— Вот спасибо. А то знакомых полно, а обратиться не к кому. Наших я принципиально не хочу беспокоить. Значит, согласны? Странно. Разве вам я мало насолил? Вы же только сожаление выразили, что я плохо использовал свой человеческий потенциал. Поразмыслил я на досуге, досуг теперь у меня ого-го! — верно, плохо использовал. Были, были задатки. Да что толку теперь кулаками махать. Одно мне и следовало сделать — на свой характер скользкий и вредный двумя ногами наступить. Но — поздно и, значит, ни к чему. Приходите допрежь контейнера, парой слов перебросимся на эту небезынтересную для вас тему.

Катя посмотрела на меня с сожалением. Она бы не пошла. Она не любила полутонов, ее стихией была полная ясность.

Сидор Григорьевич сидел на чемоданах. Вид у него был далеко не бравый, потерянный какой-то. В своем кабинете, за просторным письменным столом, надменный и лощеный, он воспринимался как человек, от которого зависит многое. Теперь повелевать было некем. Все больше приходилось быть наедине с собой, а он не привык к этому. Сидеть «сам на сам» было неинтересно. С собой не поинтригуешь. И он затосковал, затомился. Все места ему не хватало, не мог он приноровиться к сузившемуся пространству. Потом быстро обменялся квартирами с одним мебельщиком из Танчахта. Ему казалось унизительным оставаться далее в Чиройлиере. Мебель он оставлял новому хозяину квартиры, чтобы за тридевять земель не привезти дрова, а тот оставлял ему свою. Оба не прогадывали. Книги же и радиотехнику он забирал. Одних книг он насобирал тысяч семь томов, прочитал же едва ли четвертую часть. Все это были отборные книги, взлеты и звездные часы лучших умов человечества. На базарах они дорого шли. Как я посмотрел, у Отчимова было много чего и помимо книг. Тугие скатки ковров, японский видеомагнитофон. Вникнуть бы во все это. Тена я подозревал, и Отчимов меня подзуживал: «Да-да!» Знал, что это галиматья, а натравлял и тихо ухмылялся. Вот кого Носову бы потрясти в свое время. Вот кого надо было проверять и раскусывать, а не Ивана Харламовича.

Отчимов, наверное, проследил мою мысль. Он прекрасно угадывал настроение, нюансы и особенно — отношение к себе. Очень он правильно его улавливал. И чем человек был меньше к нему расположен, тем реже он промахивался в своих выводах относительно его настроения. Он умел прощупать человека, не задавая вопросов.

— Многовато накопилось всего, — согласился он. — Жизнь долгая, вот и обрастаешь всякой всячиной, сам того не замечая. Коврик этот из Тегерана. Ручная работа, все третье тысячелетие прослужит. Хорошие деньги давали, да память о Персии дорога. Помру, так им стол накроют, на который гроб поставят.

— Живите-здравствуйте! — сказал я.

— Хмарин не это сказал бы. Он сказал бы, что один снесет меня на кладбище и не запарится. И есть с чего быть ему таким принципиальным: пощекотал я ему селезенку. Сам подкладывал под ногу арбузную корочку — поскользнись! Нетрудно это нисколько, удовольствие одно — подтолкнешь арбузную корочку человеку под ботиночек, высвободишь локоток, и растягивается он на тротуаре во весь свой рост молодецкий. Скажите, разве трудно это?

— Нет, — сказал я. — Вам — не трудно.

— А вам?

— Не знаю. Не пробовал.

— Преувеличиваете. А я вот умею. Всегда умел. Кто-нибудь скажет о себе или о ближнем что-нибудь пикантное, я и запомню. И пригождалось! Мужички по женской части несдержанны бывают. Гусары, чего с них взять? Ну, смакуют потом. А я поддакиваю и запоминаю. Ну, времечко летит, все уже забыли, а я — нет. Я только начинаю бомбочку готовить. И — бац! — вляпался человечишко. А все по той причине, что бахвал, языка держать за зубами не научился. Хмарина я так несколько раз прокатил. На жену ему глаза открыл, думал, всю жизнь лаяться будут, а они разбежались — что ж, ладно. Это вам трудно подсунуть ближнему арбузную корочку, а мне легче легкого.

Я поморщился.

— Что вы! — тут же принялся он успокаивать меня. — Дело это житейское и, ради бога, не принимайте близко к сердцу.

— Жену проводили? — спросил я.

— Отбыла. Погостит пока у дочери.

— Тоже трения? — спросил я, угадывая.

Он кивнул. Ему даже нравилась моя догадливость. «Как же с тобой по завыть! — подумал я. — Как не ощериться, не заточить зубы, не отрастить когти?» Прежде я считал, что я ему не судья. Но почему? Самоустраняться безнравственно. И я судья. Брезгую, но высказать мнение обязан.

— Хмарин и Абдуллаев наддали мне коленкой под зад, — продолжал Отчимов, совершенно меня не стесняясь, более того, бравируя своей наглой откровенностью. — А я даже не могу встать в позу и воскликнуть: «За что?» Прекрасно знаю за что.

— Не забывайте и меня, — сказал я. — Не отъединяйте меня от них.

— И правильно. Вовремя встать на сторону сильных и есть прозорливость. И потом, надо уметь высекать из жизни сильные ощущения. Повергли ближнего наземь — и упивайтесь! Вы молодец. И Абдуллаев молодец, я просчитался в его оценке. А Хмарина я не люблю, он один никогда ничего не прощал мне.

— Значит, он лучший из нас.

— Вы так считаете? В непримиримости есть что-то цельное. Или — или, без полутонов и сюсюканья. Зачем нам полутона, мягкие повороты, ограждения? На перекрестках жизненных путей, где одному идти в гору, другому — под гору, не бывает удобных кривых. Если хотите знать, крутые повороты вернее ведут к цели, нежели плавная и тихая постепенность с ее родниковой — ха-ха! — чистотой.

Мы виделись в последний раз, и он, конечно, этим пользовался, выключив все свои сдерживающие центры. Он сказал:

— Вам все еще неуютно? Напрасно. Я вам даже симпатизирую. Неужели не видите? Ни к кому прежде не питал такой слабости. У меня и коньячок есть. Хотите?

— Спасибо, не надо.

— Трехзвездочного можно не хотеть, он горло дерет. Но я вам другой предложу. Марка «Двин» вам что-нибудь говорит?

— Нет, — повторил я.

— Не ломайтесь. Кто-кто, а вы мне ничего не должны. Для чего же церемонии разводить?

Он извлек бутылку, серебряные рюмки. Сыру достал, и ветчинки, и колбасу «салями», попавшую к нему неведомо каким путем. Откупорил бутылку. Аромат растекся, словно мы в замшелой дубовой роще очутились, и роща эта, подпирающая небо, медленно отряхала ржавые и тяжелые свои листья. И еще что-то завитало в воздухе: неопознанное, неузнанное, влекущее.

— Мне надо было подыграть вам сразу же, — сказал Отчимов, разливая загустевший опаловый напиток. — И ведь не сейчас мне это в голову стукнуло. Едва глянул на вас и понял: надо подыграть. Вам бы начало облегчил, себе день завтрашний обеспечил. Знал это, но не пошел правильным путем, как и до этого не ходил, хотя тоже все знал и видел. Вместо этого проверил я вас на противоречии: искры ли брызнут или вы смягчающую прокладку бросите? Вы постарались все смягчить, но во второй раз, когда вам уже было что вменить мне в вину, взбрыкнули неожиданно, и с тех пор я видел в вас только оппонента. Даже когда я ваши интересы соблюдал, оберегал и опекал вас, вы не выходили из состояния конфронтации. А будь мы с вами заодно, никто бы не осмелился выкатиться против такого тандема.

— Чтобы нам заодно быть, вам понадобилось бы к другим изменить отношение.

— А фигу красную не подать ли вам? Измениться к другим — это значит растоптать мое изначальное. Ну чтобы вы своего не упустили! — Он отпил из стопки, запрокидывая голову далеко назад.

Я помедлил, уж очень не хотелось мне ни малейшего панибратства. Потом сказал себе: «Что, я пришел сюда чем-то поступаться?» И опрокинул в себя прирученный огонь.

— Как, разбирается Отчимов в коньяках? — спросил Сидор Григорьевич, заметно расслабляясь. — У Отчимова всегда все лучше. И, заметьте, Отчимов не осуждает вас за пособничество моим недругам и завистникам. Не смейте и подумать!

— Почему же — завистникам?

— По-вашему, мне не завидуют?

— Именно это я и подразумевал.

— Где неприятие, там и зависть.

— В вас очень сильно неприятие окружающих.

— Я — не исключение из правила. Признаю: да, многим завидовал и завидую. Вам, например. Вы придумали интересное новшество и извлекли из него пользу для города и для себя.

— Полноте, Сидор Григорьевич!

— А, чего там! Стесняться тут нечего. Я ушел, открылась вакансия. Другой кандидатуры, кроме вашей, не вижу.

— К должностям я равнодушен.

— Не верю! Я изучил людей. Знаете, что такое прозябание? Это когда застываешь, замораживаешься на каком-нибудь посту, как бы высок он ни был. Отсутствие продвижения наверх и есть прозябание.

— Любопытное разъяснение. Еще у меня к вам маленький вопрос. Вы знали, что Тен чист?

— Знал и диву давался. Нелепо! Несовременно!

— Давайте без ханжеских выкрутасов. Диву давался! Не было этого. А вот зависть, и тут вы глубоко правы, была. Вы все отлично знали, но намеками своими укрепляли во мне уверенность, что Тен запятнан и моя обязанность — вывести его на чистую воду. Для чего вы это делали?

— Чтобы столкнуть вас и посмотреть, какие посыплются искры. Ужели непонятно? Сцену я предвкушал какую! А вы вдруг взяли и поладили. Спектакль сорвался. Уж слишком Тен выпячивался, и слишком ему везло. Вот я его и приземлял, но незаметно, не сам. Прилюдно же мы дружили.

— Не жаловал вас Иван Харламович?

— Не имел оснований быть ко мне душевно расположенным.

— Укрепляя мои подозрения, и вы приложили руку к тому, что стряслось с Теном.

— Мой наперсток дегтя — что он мог?

— А то он мог, что разуверял Тена в людях, заставлял в себе замыкаться. Из-за таких, как вы, он привык опираться только на себя.

— Умная параллель. А я скажу: «Ну и что?» Вам что-то показалось, мне что-то показалось. Но появились дополнительные факты и внесли ясность. Наши подозрения были слухами и домыслами, действительность развеяла их. Да, Тен чист. У вас же теперь угрызения совести. Почему я не знаю их? Чего не было, тем и не страдал. Но допускаю, что и они могут рождать сильные ощущения. Разогнаться, сделать — и себя же корить, себя же вразумлять и перевоспитывать! Научил бы меня кто-нибудь этому, я бы спасибо сказал. Считаете, поздно?

— Поезд оставил дымок! Но ведь и вы хотели, чтобы я здесь маху дал, удовольствие от этого получили.

— Признаюсь, получил. Свое я всегда получал полной мерой.

— Вижу. Все это мы сейчас грузить будем. Знаете, о чем я подумал? Как соотносится ваша зарплата с вашим благополучием. Ведь вы немало преуспели в стремлении иметь то, чего нет у других. По-моему, между высшим заработком и благополучием нельзя поставить знак равенства.

— Вопрос наглый, — сказал Отчимов и принялся сверлить меня острыми буравчиками глаз.

— Что вы, что вы! Отбросим ложную стеснительность, мы с вами не мальчики. Вы сами только что просили меня об этом. На какие средства все это куплено-принесено?

— Вы меня оскорбляете, Николай Петрович! — вдруг зашелся он, неудержимо багровея.

— А вы меня оскорбляете, Сидор Григорьевич, вот этим изобилием, которое ваша зарплата не объясняет.

— Я уже отпущен с миром, — сказал Отчимов. — Что-то не получается у нас нормального разговора. Ладненько, обойдусь и без вашей помощи. Не смею вас больше задерживать.

— Как знаете, Сидор Григорьевич. Могу и помочь, а там — скатертью дорожка. Разлука будет без печали, не сомневайтесь. Но вы вот изобразили вспыльчивость, а вопросец мой оставили без ответа. Брали?

Стальные буравчики ускорили свое вращение. Жалел сейчас Сидор Григорьевич, сильно переживал, что нет у него жала, приводящего приговор в исполнение.

— Брали? — Я напрягся и подался к нему.

С минуту мы разглядывали друг друга. На его щеках и лбу проступили фиолетовые капилляры. Он морщился и старился на глазах.

— Брали, — ответил я за него. — Брали, и никто на вас не показал, одни вещи бессловесные показали. К партии зачем примазались?

— Чтобы жить лучше вас. А теперь, товарищ правдоискатель, подите вон.

— Поздно вы сошли со сцены! Вот о чем я сейчас сожалею. Мы почему-то необъяснимо мягки к таким пиявкам. Но мы это поправим. У вас все еще хорошая непотопляемость. Вы и уходите чистенько, пристойно — на заслуженный отдых. Пенсию будете получать, вместо того чтобы возвращать нахапанное. Сдается мне, что вы и работников аппарата травили не только по причине извращенного характера, а чтобы в случае чего прикинуться невинным страдальцем за критику. Сколько же еще вас таких, примазавшихся к партии?

— Эмоции, эмоции. Не пойму, какие они у вас, положительные или отрицательные. Да, я примерно такой. Ну, и что? Вы зато не такой. Вот и услаждайте этим свою незапятнанную душу. Или… тоже есть крапинки, а? И чего это вы завелись? В последний раз видимся. Улечу и никогда ни о ком из вас не вспомню. И вы облегчение испытаете, не сомневаюсь. Но этого вам мало. Вы напоследок спешите объявить мне все, что вы обо мне думаете. А зачем? Думайте себе на здоровье. А обидеть меня уже руки коротки, уже не ваш я. Не от таких, Николай Петрович, ускользал цел и невредим. Не зарывался, видел разницу между наличными и подарком. Вообще странно мне и непонятно, как все эти люди — Хмарин, Умаров и прочие, которые рот при мне раскрыть боялись, каждую мою прихоть сносили, — вдруг храбрости набрались? Вы их вдохновили, что ли?

— Вы, единственно вы, Сидор Григорьевич, их вдохновили. Сожалею, но я не был организатором вашего развенчания.

— Значит, Абдуллаев. Ему, как и вам, нравится быть чистым.

— Это похвала или брань?

— В повестке дня собрания стояло обсуждение моей работы. А вышло осуждение. Сколько я сам таких ловушек расставил! И всегда они захлопывались, всегда кто-то в них трепыхался, медленно хладея душой и телом. И вот я загремел. Давно ждал этой минуты. Сам и говорил себе, словно человек со стороны: «Доколе можно терпеть этого негодника Отчимова?» И вот это «доколе» — в прошлом. Что ж, теперь я поживу в свое удовольствие. Свет посмотрю.

— Вы и на это отложили?

— Отложил, — сказал он, не моргнув. — Я природу люблю.

— Сомневаюсь я сильно. Вот себя вы любите. А больше ничего и никого. Жена и дети ваши не исключение. В этом смысле вы однолюб.

— Да разве этого мало? — искренне удивился Отчимов. — По мне, вполне достаточно. Поэт в часы разлада с собой сказал: «Себе, любимому, чужой я человек». Лично я такого разлада никогда не испытывал. Полное единение души с поступками было и осталось. Поэтому я позволю себе перефразировать эту потрясающе откровенную строку: «Себе, любимому, родной я человек». Родной, голубчик Николай Петрович, родной!

— Значит, то, что вы брали, вы скромно называете подарками? — спросил я. — Сколько же дней рождения было у вас в году? Триста шестьдесят пять? Себе, любимому, вы очень даже родной человек. А мне — чужой. И как замечательно, что жизнь наша таких не терпит. В вакууме вы жили, в вакууме и доживете остаточек.

Я встал. Кресло, в котором полусидел, полулежал Отчимов, недоуменно взиравший на меня снизу вверх, я стремительно обогнул по широкой дуге, распахнул дверь и с упоением вдохнул чистый и прохладный воздух улицы. Я радовался, что никогда уже не увижу его.

XLVII

Когда Ракитин вошел, Абдуллаев говорил по телефону. Рахматулла Хайдарович невольно ускорил темп разговора. Ракитин ждал и смотрел на Абдуллаева, плотно прижимавшего трубку к уху. Этот человек умел и любил работать. Он не позволял себе ничего броского, эффекты и позы воспринимал как проявление невоспитанности. Он работал спокойно, добротно и основательно. Гасил в себе всплески эмоциональной энергии, которые могли быть неприятны подчиненным. Людям доверял, а тем, кто его доверие не оправдывал, переставал его оказывать, но без громких и унижающих разносов. Работать с Абдуллаевым было легко. Он понимал тех, кто тянул, и полагался на них.

— Как жизнь? — спросил секретарь, положив трубку. Вопрос был слишком общим, чтобы на него отвечать. — Скопились вопросы, требующие решения, и я не отпущу вас скоро. Свои обещания помню. Горисполком выписал вам ордер. Держите! — Он протянул Николаю Петровичу синий плотный лист. — Год истек, испытательный срок вы выдержали. Теперь позаботьтесь о прибавлении семейства, иначе вам будет слишком просторно в трех комнатах.

Николай Петрович смутился. Он был тронут. Он собирался напомнить об истечении годового срока, но этого не потребовалось. Прочитал адрес. Кажется, это был тот же самый коттедж, который восемь месяцев назад предлагал ему Тен. Он сказал об этом Абдуллаеву.

— Ну, и переехали бы, за чем дело стало? Благотворительность не была свойственна Тену. И если он отнимал квартиру от комбината и предлагал вам, значит, вы чем-то запали ему в душу.

— Я тогда подозревал его и усмотрел в этом предложении подарок.

— Подозревали бескорыстного Ивана Харламовича?

— Извиниться я успел.

Рахматулла Хайдарович пожал плечами.

— Как в воду канул, — сказал он, смотря мимо Николая Петровича. — Мы уже многих привлекли из тех, кто погрел на целине руки. Показаниями вымогателей заняты целые тома. Но похищение Тена остается нераскрытым.

— Если вы бывали в его доме, вы, должно быть, запомнили две картины, натюрморт и ветку цветущей вишни, — сказал Ракитин. — Первая мне понятна, это европейская школа. Стол, на столе бархатная бордовая скатерть, фрукты. Из комнаты только что вышел человек. И чувствуется, — ощущение это передано бесподобно, — что человеку, покинувшему комнату, плохо. Как так — плохо? Почему плохо? Ответ человек унес с собой, к нему не сунешься с вопросом, его и на картине-то нет. Этот человек и есть Тен. Почему ему плохо, можно только предполагать. Жена ли много о себе мнила и здесь не прижилась, хапуги ли орудовали в непосредственной от него близости и смеялись ему в лицо: «Видит око, да зуб неймет». А хапуги подкатывались к нему, пятое, десятое сулили, старались заполучить его, использовать как генератор идей. Они не стеснялись ставить знак равенства между его инициативой и своей. Как будто может быть знак равенства между бессребреником и вором.

— Не был я у Тена дома, — сказал Абдуллаев. — Но на эти две картины зайду посмотреть. Если бы Иван Харламович чуть-чуть меньше брал на себя и чуть-чуть больше опирался на общественность, он бы и сегодня был с нами. Его экономическое мышление уж слишком опережало наши возможности. Он и придумывал, и сомневался, и торжествовал в одиночку. Так он был устроен, и я считал, что не вправе его перенастраивать. Мы должны выращивать личности, не приближать каждого к своему образу и подобию. Тен был колоритной личностью. Я удивлялся: как же он не похож на меня! Я ставил его выше себя. А надо, ой как надо было и ему указывать на слабости. Иногда я думаю: почему — он, почему — не я?

— Порядок, знаете, чем еще хорош? В дни порядка в воров летят камни.

— Я настроен более скептически, — сказал Рахматулла Хайдарович. — Час паразитов еще не пробил. Но мы сейчас нанесем им такой урон, что они не опомнятся. Теперь — о том, что имеет к вам прямое отношение. Эксперимент ваш стал частью нашей повседневной работы. Материалов вам должно хватить на докторскую. Лично я проголосовал бы за роман, но вы — человек науки. Люди поверили в силу своего мнения, поняли, что необходимо иметь его, отстаивать. Человек с собственным мнением почти всегда и гражданин. Сегодня нетерпимость чиройлиерцев к недостаткам совершенно иного плана, чем год назад. Теперь это не брюзжание, а наступление. То есть истинная непримиримость труженика к трутню. Сейчас у меня открылись глаза на такие стороны жизни города, о которых прежде я имел самое приблизительное представление. Столько нитей еще никогда не сходилось в моих руках. Работа с кадрами теперь более обоснованна и логична. Люди, которых мы сейчас выдвигаем в руководители, обладают нужными для этого качествами. Об этом мы узнаем не из одних анкет, но и от тех, кто работает с ними рядом. Рассудите сами: одно дело — взять человека со всем тем, что нам надо, и другое — взять одну оболочку и потом наполнять ее по крупицам содержанием. Я и сам попробовал ваш метод. Втайне от вас, за что прошу меня извинить. Мне нужно было разобраться. Отчимов смутил меня своим нигилизмом. Я побывал во многих семьях. Каюсь, позавидовал вам: додумался же человек! Неправота Отчимова стала очевидной. Я оттолкнулся от очевидного и сделал вывод о несостоятельности Отчимова. Вы двинули вперед большое дело. Но убедительно прошу: не поймите меня так, что горком партии теперь потерял к вам интерес. Совсем напротив, уважаемый и дорогой Николай Петрович! Я говорю это для того только, что, если у вас на прицеле докторская, вы вправе серьезно заняться ею.

— Спасибо, Рахматулла Хайдарович. Но есть Хмарин, и есть Носов.

— На Хмарина Отчимов сочинил пасквиль. Дым коромыслом! Эрнест Сергеевич сошелся с одной вязальщицей. В обход загса.

— С Ксений Горбуновой? Ну, танкист!

— Для вас это положительные эмоции, а мне объяснения писать надо. Когда этот сыр-бор уляжется, Хмарин, скорее всего, займет место Тена. А Носова очень имеет в виду обком партии. Но я вам ничего этого не говорил, а вы ничего не слыхали. Кстати, анализируете вы лучше, и я вполне правомочен сказать: «А почему не вы?»

— Тен утверждал, что будущее за инициативой. Порядок мы навели, теперь — ее очередь.

— Наверху все это сформулируют не хуже.

— А почему бы нам не опережать события? Пусть слух идет: периферия, а задает тон!

— Мы — периферия? — удивился Абдуллаев. — Не задумывался над этим никогда. Работал и работал. Постойте, может быть, это понятие географическое? Тогда я не против. С географией я еще в школе дружил. «Вокруг света» до сих пор выписываю.

— Это, скорее всего, понятие социальное.

— Ну, проживание вдали от столиц еще но признак ущербности. Разрешите мне поразмышлять над сказанным. А вы получите поручение. Обком партии запланировал заслушать наш отчет. Тема: «Об укреплении связей партийных организаций с массами и их влиянии в массах на примере работы Чиройлиерского горкома партии». Это большая для нас честь. Интересовались этим и в Ташкенте. Меня, как вы понимаете, не слава привлекает, не весь этот неизбежный шум-гам, а распространение опыта.

— И меня, — сказал Николай Петрович.

— Вывод, чувствуете, какой сделан? Усиление партийного влияния в массах!

XLVIII

Катя готовилась к предстоящему материнству. Я тоже радовался, но ее радость была глубже, эмоциональнее. Я знал, что мы уже не расстанемся. Но нет-нет да и накатывались холодные волны, и я должен был снова настраивать себя на то, что прошлое не имеет надо мной власти. Власть прошлого стала слаба как никогда. Но она не исчезла совсем, и Катя чрезвычайно болезненно реагировала на ее малейшие проявления. Свой дом и семью она ставила превыше всего на свете.

Она купила детское приданое, пошила пеленки и распашонки. В доме появились всякие новые вещи, о назначении которых она была хорошо осведомлена. Я же знал только, что они нужны ребенку.

Первого августа она разбудила меня перед рассветом. Начались схватки. Я побежал за машиной. В безмолвном коридоре родильного дома она сделала шаг вперед, порывисто обернулась, поманила меня к себе, прикоснулась щекой к моему лицу и покорно пошла за медсестрой. Дверь за ней бесшумно затворилась. От меня теперь не зависело ничего. Я ждал, притулившись к стене. Я думал, что сына назову в честь отца, а дочь — в честь матери.

— Дочка у вас! — объявила нянечка утром. — Три двести вытянула. Гордитесь, папаша!

Тяжесть ожидания спала. Светлее стало на улице и на душе. Хорошо, празднично стало. Я нацарапал Кате записку, слова благодарности и восторга. И она тотчас ответила, что девочка родилась замечательная и она будет любить ее так же, как любит меня. Кажется, все самое неприятное осталось позади. Няня, однако, передала Кате, что я плакал от обиды, так я хотел сына. Может быть, спутала меня с кем-нибудь? Но с кем? В вестибюле в этот ранний час никого не было. Но Катя поверила и потом долго укоряла меня за эти придуманные няней слезы.

Самое трудное действительно осталось позади. Дочурка чуть не погибла при родах. Пуповина обвила ей шею, и шесть минут она не дышала. От кислородного голодания почернела кожа. Примчалась молоденькая врач. Воскликнула: «Ой, кто-то негритенка родил!» Катя разрыдалась. Дочь пискнула, жизнь пробудилась в крошечном тельце. Катя ревела все пуще. Врач попросила извинить ее: «Ну, будет вам, мамаша! Ну, несдержанная я!» Катя увидела, что к ребенку возвращается естественный цвет кожи, и успокоилась. Девочку унесли и принесли только через два дня. Она сразу взяла грудь и устремила на мать внимательный взгляд. Катя успокоилась окончательно.

Я дал телеграммы, накупил продуктов и заявился к Авдеевне.

— Не иначе случилось хорошее! — приветствовала меня добрая Авдеевна. — Человек, значит, родился! На смену нам, грешным. Не огорчайся, хлопец, что человек этот бабой оказался. Бабы работают больше и живут дольше. Не я это открыла, а наука, которая знает все. Одна мудрая узбечка так сказала: «Если ты на базаре кладешь в кошелку капусту, то дома не вытащишь из нее морковь». Чем девочка хуже мальчика? Пока сын станет тебе другом, знаешь, сколько воды утечет? Маленькие дети самые хорошие. Потом они начинают жить своим умом. Мы поражаемся: откуда в них это? От нас, откуда же еще.

— Я совсем не огорчен, — сказал я. — Я счастлив. У меня дочь, и я счастлив.

— Тебе вообще повезло, — сказала Авдеевна. — Тебе повезло как редко кому на свете. Эх, моему бы старшему такую жену! Ты, Николай, не представляешь, как тебе повезло.

— Это кому повезло? — спросила Ксения, возникшая в суете буден. — Опять не мне? Коле Петровичу? Ладно. Возражения отпадают. Мою долю оставьте на вечер. Я теперь пример для подражания!

— Уймись, непутевая! — осадила дочь Авдеевна.

— Ему, бедному, и согрешить сегодня нельзя. Не тот случай.

Авдеевна смачно шлепнула дочь. Ксения взвизгнула, скакнула вперед, спасаясь от второго замаха, и крикнула от калитки:

— Колю Петровича я обожаю! И его Катьку тоже!

Я благосклонно кивнул. Я был настроен принимать поздравления. Мы посидели с Авдеевной и Макаровичем и потолковали о жизни, как они ее понимают и как понимаю ее я. Потом Авдеевна сварила Кате бульон, и я отнес его. Когда вернулся, мы почаевничали.

— Знаешь, Николай, на каких людей я сердита? — сказала Авдеевна. — На таких, у которых все есть, а счастья нет и не будет. Которым все мало.

— Я тоже, — сказал я.

— Я бы собрала их всех и поселила вместе. Чтобы от них другим плохо не становилось.

— Надо вас депутатом избрать, — сказал я.

Потом я обошел Карагачевую рощу. Досыта наплавался в озере. Вышел на дамбу канала. На берегу не было ни души. Я почувствовал себя пацаном. В лебеде валялась плоская консервная банка. Я пустил ее по течению и, когда она отплыла от берега, стал бросать в нее камни. Снаряды падали вокруг вражеского корабля, взметая водяные смерчи, обрушивая на палубу потоки воды, смывая команду и шлюпки. Вернулось золотое время детства. Мне было совсем мало лет, и я остро ощущал безграничность пространства и его подвластность мне, мальчишке, у которого все впереди. Банка кренилась от близких всплесков. Но прежде чем она наполнилась до краев, я все же добился прямого попадания. Раздался металлический щелчок, и банки не стало. Я оглянулся. Никого не было на горячей дамбе, никто не подсматривал. Надо было возвращаться в свой истинный возраст. Я понял: человеку никогда не бывает лучше, чем в благословенные дни детства.

Вечером собралась чисто мужская компания. Пьющих не было никого, но мы и до песен досиделись, до самой полной раскованности.

Вскоре Катя и крошечная Елена были дома. Я боялся прикоснуться к розовому хрупкому тельцу, а Катя пеленала девочку, переворачивала со спины на живот и обратно, как куклу. Когда Катя купала дочку, измеряя температуру воды локтем, я поливал из ковшика на головку с прозрачными шелковистыми волосами. Мы ни разу не спросили себя, что стало бы с нами, если бы пуповина задушила ребенка. Мы не вспоминали об этом критическом моменте, ведь девочка была с нами.

XLIX

— Угадай, кто тебе звонит? — Голос был очень знакомый. Ужасно знакомое затягивание окончаний. Но по телефону он с этой женщиной еще не разговаривал. — Как, оказывается, сложно меня запомнить, — продолжала телефонная трубка. — Я о встрече просить собиралась, а ты такой непамятливый. Я обижена.

— Ксения! — воскликнул Николай Петрович.

— Она самая! — обрадовалась трубка. — Признайся, у тебя отлегло от сердца: ничто тебе не угрожает, нет даже намека на приключение. Сухарик ты, Коля Петрович. Но это между прочим, это к делу не относится. К тебе можно?

— Всегда.

Она звонила откуда-то неподалеку и пришла через пять минут. Что-то произошло, понял он. Что-то светлое выпало и на ее долю, и она преобразилась, стала и ростом выше, и краше, и с улыбкой подружилась. Взрывная Ксюха-Кирюха получала отставку, ее место занимала незнакомая обаятельная женщина, подготовленная для новых ролей.

— Ну, здравствуй, Коля Петрович! — сказала она, внимательно его разглядывая. — Какой ты важный! Не зачиновничал, но важный. А я пришла к тебе не как передовик труда, и вот не знаю: может быть, нельзя?

— А если подумать? — спросил Николай Петрович.

— Я так и поступила. Я пришла к тебе после некоторых размышлений.

— Как же ты похорошела! Беса выгнала?

— Я уже давно на себя не похожа. Но ты прав, мне хорошо.

— Замуж выходишь? — спросил Николай Петрович.

— Я сама все скажу, не подавляй меня своей догадливостью. Нелегко мне это открывать, и в себе держать нелегко. Эрнест Сергеевич сделал мне предложение. Тебя это не удивляет?

— Вот это да! — сказал Ракитин, хотя знал об этом от Абдуллаева.

— Не ожидал? Скажи: не ожидал?

— Нет, конечно.

— И я не ожидала. У меня и в мыслях этого не было. Но жизнь вдруг повернулась ко мне своим румяным и сладким боком. Говорю тебе: думать не думала, на самую малость была настроена. На крошечку хлебную с чужого стола.

— Позволь и мне слово вставить? Я рад за тебя. Не ждал праздника на твоей улице и потому рад вдвойне.

— А как ты различаешь «рад» и «рад вдвойне»?

— Язва ты. Различаю. Разве элемент неожиданности не усилил и твою радость?

— Я обалдела. Он сказал и смотрит, а у меня ноги подгибаются. Как быть прикажешь? Пара ли я ему, ровня ли? Ведь не ровня.

— Ты приглуши чуть-чуть эмоции. Белый свет и все остальное на месте? На месте, ничего с ними не стряслось. Ровня ты Эрнесту или нет, он сам решит. Вернее, решил уже, раз предложение сделал. Так что не волнуйся.

— Как это не волноваться?

— Ну, волнуйся, переживай. Места себе не находи. Только это лишнее. Как Эрнест решил, так и будет.

— Он решил, решил! — заверила Ксения. — Жить будем в вашей времяночке. Нам хватит, как и вам хватало. В хате ли дело? Да хата будет! Ему дадут, он ведь в городе большой человек. И мне дадут, если попрошу.

— Ты тоже в нашем городе человек не маленький.

— Никогда не думала, что ты назовешь Чиройлиер своим городом. Я думала, что ты разволнуешься, как и я. А ты совсем спокоен. Ты так спокоен оттого, что не с тобой это происходит, или потому, что пережил уже это?

— Пережил! Какая ты прыткая. Это еще во мне. Это всегда будет во мне. И когда ты увидишь, что Эрнесту плохо — а ты это увидишь, — самое лучшее не мешать ему приходить в себя. Ничего не советовать, ни о чем не просить. Просто быть рядом, и все.

— Понимаешь, я никогда не говорила ему: «Все или ничего». Я не максималистка. Я и условия никакие ему не ставила. Была согласна, чтобы он просто приходил ко мне. А он не хочет прятаться от людей. Считает, что в человеческих отношениях все должно быть прочно и честно. Я все время спрашиваю себя: «Пара ли я ему?»

— Ты ему пара.

— Это ты от души говоришь?

— Нет. Бес в меня вселился.

— Ой, извини. Я и шла к тебе, потому что знала: ты от души скажешь. Может, ты все-таки его отговоришь?

— Этого я делать не стану. Эрнест из породы людей, которые знают, как им поступать.

— Может быть, ему лучше свою жену простить, к ней вернуться?

— Не лучше.

— Но я же видела, как ты мучился. Как на тебе лица не было.

— Это все пусть идет своим чередом. Если у людей обнажается несовместимость и они расстаются, это не значит, что им всегда было плохо.

— Ты так считаешь?

— Считаю, — сказал он и улыбнулся.

— Все равно не убедил.

— Один Эрнест Сергеевич в состоянии это сделать.

— Тогда зачем я тебя посвящаю во все это?

— Чтобы облегчение получить. Ведь я о чем тебе говорю? Выходи за Хмарина замуж!

— Знаешь, о чем я сейчас больше всего мечтаю? Чтобы женское предвидение осенило меня. Чтобы я всегда чувствовала, что ему по душе, и не делала ничего из того, что не нравится. Где научиться этому?

— Ты почаще смотри ему в глаза.

— Я серьезно.

— Ему будет хорошо с тобой.

— Откуда ты знаешь?

— Вижу, как сильно ты хочешь, чтобы у вас прочно все было. Ты все остальное этому подчинила.

— Подчинила, я себе не враг, — согласилась она с готовностью, в которой Николай Петрович не сомневался.

Он вспомнил, какая уставшая приходила она после смены, и сказал:

— Теперь тебе легче обслуживать четыре станка?

— В станках ли дело? — запротестовала Ксения. — Что станки? Это орудия производства. Они при нас, а не мы при них. Жить мне легче стало, вот с чем я к тебе пришла. А ты: «Как там твои четыре станка?» В порядке. Железные они. Смазанные.

— Прости, черствею. Будь счастлива.

— Постараюсь, Коля Петрович. Уж что от меня зависит, наизнанку вывернусь, а сделаю. Ты меня очень обрадовал своим советом.

— Как будто ты сама уже не решила, как тебе быть. Ты и не смогла бы отказаться от Хмарина. Но, знаешь, создать семью не так уж сложно. Труднее уберечь ее от разрушения.

— Мы, Коля Петрович, такие эгоисты, и столько в нас самомнения! Вот и получается, что не давать угаснуть соединяющему огню — большое искусство. Я запрещу себе мешать ему быть самим собой.

— Какая ты умница-разумница. И не надо бояться, что будут дети.

— Бояться! Ты меня с кем-то путаешь! У нас будет двое детей. Откладывать я не стану.

— Матушка твоя как? Отец?

— Матери я за Наденьку до последнего вздоха благодарна буду. Она ее подняла. А меня в то время ветры шатали.

— Какие ветры?

— Которые в голове. Жалею, что растрачивала себя по мелочам. Ждать, ждать надо своего часа. Ждать и блюсти себя. Комментарии будут?

— Ты права, а к правоте обычно нечего добавлять.

— Ну, Коля Петрович, просветил ты меня! Ты как считаешь, в партии мне теперь надо быть? Место мне в партии?

— А ты как считаешь? — спросил Ракитин. Не подозревал он в ней интереса к партии, не разглядел первого робкого ростка, шевеления почвы под напором его острого копья.

— Эрнест ведь партийный работник.

— Это еще не твое личное отношение к вопросу.

— Я бы пошла. Но готова ли я? Более всего не хочу предстать выскочкой, женщиной с претензиями, для которых нет оснований. Видела я таких!

— Производственница ты с некоторых пор передовая. А что у тебя по линии общественной жизни?

— Не участвую, Коля Петрович. И не тянет, понимаешь. Нисколечко не тянет. Не общественница я. А притворяться не умею. К этому тоже душа должна лежать, верно?

— Вот и ответ на твой вопрос: не готова ты быть в партии. Без того, чтобы жить для людей, без ответственности за страну в целом, нет коммуниста.

— А я умею жить для себя. Но я тоже чему-то от тебя научилась. Я научилась никому не делать плохого.

— Это самое начало. Ты должна научиться хорошим людям делать хорошее, а плохих людей выводить на чистую воду и перевоспитывать.

— До такой высоты мне не подняться. Единственное, на что я отважилась в свое время, и то под твоим влиянием, не хотелось мне в твоих глазах плохо выглядеть, — это на четыре станка. Четыре станка я буду тянуть и дальше, а каково это мне — никому никогда не скажу, это мое только. Начну про это говорить, сам же и скажешь жалеючи: «Ну, тогда не надо». Не тот это путь — на человеке выезжать. На технике нам давно пора выезжать, на роботах. Они пусть хоть десять станков обслуживают, нам от этого только польза. Но, Коля Петрович, не преувеличены ли твои требования? Я-то вижу, что не все коммунисты им отвечают. Есть и такие, которые себя, свое благополучие постоянно в виду имеют, а все остальное у них — маскировка одна.

— Зачем говорить о примазавшихся?

— Знаешь, я с тобой согласна. Что же это за член партии, если он работает хуже беспартийного, если равняться на него нельзя? Я трезво оценила свои возможности и сказала себе: «Нет, куда ты, что же это ты о себе возомнила?»

— Не кипятись. Товарищи на работе как отнеслись?

— Никак. Потому что — не говорила. Преждевременно все это. Но ко мне подходили, предлагали, я не сама к этой мысли пришла. Но ты прав. Рано, не доросла. Рано, потому что я еще к людям лицом не повернулась. Заскоки еще не изжила, метания. Цельности во мне нет, — заключила она.

Она была сосредоточена на своем внутреннем мире, продолжая взвешивать себя на точных аналитических весах, разглядывать в увеличительное стекло. И подумал Николай Петрович: «Вот она, истинная строгость к себе, которую не сумели поколебать ни трудовые успехи, ни нашептывания горе-активистов: раз человек дает две нормы вместо одной, он наш, чего уж там! А он только на подходе к нам, ему еще многое в себе менять и перестраивать надо. Но Ксения поменяет и перестроит, в ней пробудилась потребность в самосовершенствовании. Когда же, однако, свершился этот неожиданный для меня переход от вседозволенности и панибратства к высокой требовательности?»

— Знаешь, что привело меня к тебе? — спросила Ксения, словно очнувшись. — Только одна причина, но очень важная. Не хочу, чтобы ты думал обо мне плохо.

— Этого не было и не будет.

— И не думай, что я недостойна Хмарина.

— Почему же ты решила, что у меня такое о тебе мнение? Разве я когда-нибудь расставлял людей по их должностям-чинам-заслугам?

— Я не об этом. К тебе могла прийти мысль, что мы не пара. По кругозору, жизненному опыту это так. И я боюсь. Пройдет время, и ему не о чем будет со мной говорить. Что тогда?

— Ты, оказывается, серьезный человек, Ксения. Ты нужна ему не для философских диспутов, а для отдохновения от них и от всех наваливающихся сует. Душевной тишины, преданности, а также помощи в своих начинаниях он ищет, но помощи не делом, не советом, а дружбой и участием. На все это ты способна.

— И правда! Значит, я могу не бояться? Ты меня успокоил. Какой ты молодец! Я спать теперь буду. А то изворочалась вся, извертелась. И так мне жестко, и так нехорошо. А ты бы на мне женился? Если бы у тебя никого не было?

Она таки застала его врасплох. Он заморгал, засмущался.

— Не моргай, — сказала она. — Ты не женился бы на мне. Ты эстет. Ты не простил бы, что я некрасивая.

— До сих пор я почему-то прощал тебе это.

— Только потому, что не видел во мне женщину. — Она понизила голос до заговорщических тонов. — Но фигура у меня о’кей, правда?

— Уела ты меня, Ксюха-Кирюха.

— Так-то, Коля Петрович, Отпустила я тебе звонкий шелобан. Мы их еще фофанами называли. Но это играючи, между прочим. От расположения к тебе.

— От чистого сердца!

— Вот именно. Еще раз прошу, не думай обо мне плохо. Ноет что-то грудь. Так не думай обо мне плохо. Ладно, Коля Петрович?

L

Падали листья, кружились, и замирали в воздухе, и, вращаясь, ускоряли полет. А небо было бездонно-синее, сияющее. Светло и тихо было, и казалось, что весь мир благоденствует и благодушествует, купаясь в синеве. И приходило что-то такое, что вообще редко приходит к человеку. Мир не переставал изумлять, и радовать, и приводить в трепет. Хотелось понять себя, а потом, от избытка ликования и доброты, что-то очень хорошее, очень личное и свое, приголубить, погладить, а что-то, набравшись смелости, перечеркнуть. Не отодвинуть в дальний угол. Не загородить другим, лучшим, а изгнать насовсем, освободив место для новых посевов.

Мы с Катей шли в Карагачи. Я толкал перед собой коляску с крошечным тельцем ребенка, укутанным в белое по самую пуговку носа. Последняя городская улица осталась за спиной. Над нами сомкнулись тополя, дубы, клены. Золотые и бурые кроны казались утесами, о которые тяжело разбивались воздушные течения. Мы свернули с дороги. Под листьями угадывалась извилистая ложбинка тропы. Листья расступались с громким шорохом. Воздух был напитан пряным ароматом увядания. Природа отряхала с себя все лишнее перед долгим зимним сном.

Мы никуда не спешили, и было хорошо никуда не спешить. Старые проблемы, еще вчера достигавшие космических высот, с некоторых пор не значили ничего. И легко стало плечам, освободившимся от застарелой ноши. Вскоре после развода Рая вышла замуж, и я только подивился прозорливости отца, уверенно предсказывавшего это. Теперь в полный рост встали новые проблемы, но у них была одна особенность — они не мучили, не изнуряли, не леденили душу. Иметь с ними дело было интересно. Они требовали одного — работы, работы и работы. Это были другие проблемы, не связанные с устройством личной жизни. И еще одно обстоятельство определяло наше доброе к ним отношение. И у меня, и у Кати на работе все было хорошо. Катя продолжала многое делать для газеты, хотя взяла годовой отпуск для ухода за ребенком.

Мы пересекли рощу. Повернули назад.

— О чем ты думаешь? — спросила Катя. — Вот сейчас, сию минуту?

— Мне интересно, повторит ли дочь тебя, меня, нас вместе. Или никого не повторит. Недавно я вычитал, что все это разлитое вокруг многообразие жизни — лишь камера хранения для генетического кода. Жизнь смертна, а генетический код преодолевает миллионы лет, все время совершенствуясь. Он почти вечен. Странно, что при такой постановке дела природа наградила разумом лишь человека.

— Вот что тебя сейчас занимает! Не убегай от меня мыслью. Ты часто устремляешься куда-то и не скоро возвращаешься. Мне становится одиноко.

— Мне с тобой никогда не одиноко.

— Тебе и с собой не одиноко.

— Теперь, когда жизнь вошла в берега, — да.

Мы остановились у озера, заметно обмелевшего. Я разделся и нырнул с мостика. Вода была вполне сносная. Я поплыл, сильными гребками посылая тело вперед, сквозь туго сжатую прохладу. Вода послушно расступалась, и было хорошо. А потом стало холодно, и я поплыл назад, еще быстрее работая руками. Холоднее не становилось. Я вышел на берег и запрыгал на одной ноге.

— Сумасшедший! — сказала Катя.

Легкость тела рождала парение. Дочь проснулась, и Катя покормила ее из бутылочки, а потом перепеленала. Коленки у девочки были розовые, а ступни белые и морщинистые.

— Люблю! — пропела Катя, сияя. Я улыбнулся. Она обнаружила в моей улыбке снисходительность, которая ей не понравилась.

— Никто меня столько не обижал, сколько ты! Ты мой самый большой обидчик. Нехороший ты.

— Прости, — сказал я. После холодной воды пришла необыкновенная свежесть. — Я больше не буду.

— Нет, будешь! — засмеялась она. — Если бы мне предложили прожить этот год сначала, я бы крепко задумалась, связывать ли свою судьбу с твоей.

— Не решилась бы?

— Вот возьму и не отвечу «да». Не знаю. Оглядываюсь назад и думаю: «Да своею ли жизнью я жила?» На меня столько всего навалилось. Опять остаться одной? Ни за что. Я стиснула зубы и все пропустила сквозь себя. Думала, не бывает муки сильнее. Все перемололось, и мука годится и на хлеб, и на пироги. Я теперь мудрая-мудрая. Мне теперь много-много лет. Ты прибавил мне много лет, так что мне могут говорить, что для своих больших лет я хорошо выгляжу. Ты-то успокоился?

— Да. И ты знаешь это не хуже меня.

— Я теперь много чего знаю, я теперь ученая. Лучше всего я знаю, что никому тебя не отдам.

— Не отдавай, — согласился я.

Мы снова пошли узкой, петляющей, хрустящей тропинкой. Отовсюду лился свет, и падали листья. Хотелось зажмуриться, так много было света и сини.

— Хорошо, когда женщина любит, — сказала Катя. — И совсем хорошо, когда она еще и верит любимому человеку.

— Разве возможно первое без второго?

— Какое-то время — да.

— Мне — верь.

— Я верю. Люблю и верю. А ты в чем-то очень своем, очень личном отъединяешься от меня.

Я подумал, что она все видит. Еще подумал, что в моем восприятии мира у меня впереди бесконечность. А у нее? У нас?

— Больше не буду отъединяться, — сказал я.

— Кайтесь, грешники, большие и маленькие! И начинайте все сначала.

— Это высшее из заблуждений. Оказывается, с самого начала захочешь, да не начнешь. Где оно, начало? Кануло за дымкой лет.

Тень озабоченности коснулась Катиного лица.

— А если бы тебе пришлось через все это пройти снова? Ты ушел бы от Раи? — спросила она.

Затаенная боль, кажется, опять прорывалась наружу. Я промолчал. Я не мог ответить утвердительно. Я не знал. Скорее всего, нет. Через это можно пройти только один раз, не более.

— Что же ты молчишь?

— Не готов отвечать. Не знаю урока.

— Я могу плохо о тебе подумать. Могу подумать, что я у тебя плохая.

— Ты у меня лучше всех. Но я не кричу об этом на каждом углу.

— Здесь можно. И знаешь, что я еще могу подумать? Что ты очень много потерял.

Я опять промолчал. Она попала в точку. Она не могла взвешивать мои потери, она только знала, что они велики. Но я смирился с ними. Более того, я принял их как должное. И только после этого, только после исполненного по всем правилам обряда жертвоприношения, мне открылся простор неоглядный, такой же, как этот свет и эта синь. Катя, кажется, поняла мое состояние. Обиделась? Я посмотрел на нее. Теперь и она была отчужденно погружена во что-то свое. Обиделась.

Мы вошли в уголок, где росли ярко-желтые березы.

— Разведем-ка костерок! — предложил я. Насобирали хворосту, и заструилось легкое пламя. Потянуло дымком, теплом.

— Как здесь… — сказала Катя и осеклась, поняв никчемность слов среди этой броской и грустной красоты.

Мы сели на листья. Костер был небольшой, ласковый.

— Знаешь, что я здесь услыхал? Ты удивишься.

Катя повернулась ко мне. Лицо ее уже не было печальным.

— Периферия — это миф, если человек честно делает свое дело. По-моему, здорово, а? Это целая философия?

Она обиженно заморгала. Подумала, что я ее разыгрываю.

— Где ты узрел периферию? — спросила она. — На земле давно не осталось периферии. Любая точка — это нерв и боль. Здесь у нас все как везде. Те же плюсы и минусы. Ну, сделаем маленькие отчисления в нашу пользу. Благодаря нашим стараниям минусы поубавились, плюсы чуть-чуть потяжелели. И тебе, и мне пришлось преодолевать сопротивление среды. Но семена пали на подготовленную почву.

Сучья, положенные в костер, прогорели, и мы собрали новые.

— Я бы сейчас не хотела вернуться в Ташкент, — сказала Катя.

— И я.

Меня наполнила боль об ушедших, и я перестал видеть Катю. Словно дымной пеленой отделило ее от меня. Я подумал об отце. Я все еще не мог представить, что его нет. Он был где-то близко, совсем рядом. Я мог говорить с ним, и он отвечал. Позыв к такому разговору приходил совершенно неожиданно и где угодно, чаще всего ночью или здесь, в тишине карагачевых крон. Только на кладбище я никогда не ощущал его. На кладбище блестел красный гранит памятника, а более не было ничего. Потом я увидел Тена, обиженного мною, но все мне простившего. Стыд и неловкость сковали меня. Отец и Тен сошлись и разом ко мне повернулись. Тен не таил обиды. Я чувствовал себя великим их должником. Сколько всего я мог сделать для них и для других людей — и не сделал. Сколько добрых и мудрых советов мог исполнить — и не исполнил. Мог стать лучше с их помощью — и не спешил, не мчался стать лучше.

Потом я увидел Дашу. «Папа, пошли к нам, у нас тепло и чисто!» — сказала девочка, не меняя скорбного выражения лица на приветливое, детское. Я вздохнул. Отчуждение зашло далеко и, я знал, зайдет еще дальше. Я знал, что должен буду свыкнуться с этим. Между Дашей и мною было робкое дрожащее пламя, и трепет горячего воздуха, и легкие летучие клубы дыма, оранжевые над костром и блеклые в удалении от него. Падали, падали листья. И только синь неба, не подвластная ничему, оставалась слепящей и безукоризненно чистой.

СТЕНА

Повесть

1

Искренна ли я сама с собой? Искренна ли сейчас, перед белым листом бумаги, которому поверяю свою жизнь, у которого спрашиваю, кто я и что и как мне быть? Ну, положим, спрашиваю-то я у себя, но искренне ли спрашиваю, все-все ли стремлюсь узнать о себе, все-все ли хочу понять? Не самолюбование ли это, не очередной подслащивающий жизнь самообман? Наедине с белым листом бумаги я не одинока. Но почему только эта толстая тетрадь мой единственный друг и советчик? Почему мне больше не с кем говорить по душам?

Конечно, не каждый видит в белом листе бумаги отзывчивого собеседника и заботливого товарища, а я — вижу. Когда я пишу о себе, я успокаиваюсь и как бы готовлюсь отдать себя на более широкий суд. А что? Мир состоит из таких же людей, других в нем нет. То есть как это нет? Непохожесть людей и делает мир великим и непостижимым в своей привлекательности. Но это — непохожесть в малом, в скромных деталях, при единении в большом. Или я опять ошибаюсь? Имею ли я право говорить о единении в большом при нашем разъединенном, сугубо индивидуальном бытии? Время покажет…

Я начала вести дневник десять лет назад. Мне как раз исполнилось восемнадцать. Помню, это был хороший, радостный, неповторимо радостный день, и мне казалось тогда, что вся моя жизнь будет состоять из таких замечательных дней. Теперь мне двадцать восемь, и, оглядываясь назад, я не вижу второго такого же неправдоподобно прекрасного дня. Хуже того: сами надежды мои как-то поистерлись и отдалились от меня. Я не пессимистка, я человек, скорее, ровный и сторонюсь крайностей. Но почему хорошее и светлое обходит меня, словно я запятнана неким злым роком? Тихо, Вера. Не скрипеть. Никчемное это занятие. Наше время — время энергичных деловых людей, которые знают, чего хотят. Поэтому — тихо, все-все.

Прежде я вела дневник бессистемно, подчиняясь наитию, бросалась писать и спешно изливала душу, в две-три ночи заполняла толстые тетради. Потом охладевала, изматывала себя укорами: не так я писала и не о том, что-то самое-самое оставалось невыплеснутым. Интерес угасал, и проходили месяцы, прежде чем в дневнике появлялась следующая запись. Я редко перечитывала дневник. Во мне почему-то поднималась неприязнь к себе, стремление унизить себя, и я чуть ли не с криком захлопывала тетрадь. Почему так поступала? Наверное, в записях было слишком много несбывшегося, а это нелегкий груз. Ничто так не пригибает к земле, как сожаление о несбывшемся. Теперь же и читать нечего. Позавчера, в новогоднюю ночь, я славно наказала себя — сожгла все свои дневники, сорок толстых тетрадей. Моя прошлая жизнь вдруг показалась мне ничтожной и неинтересной, и я не пожелала более иметь при себе письменного отчета о ней. Мне нисколько не было жалко, и сейчас не жалко. Есть еще время, есть еще голубой простор впереди. Да что там простор! Сама беспредельность впереди. Пусть мне двадцать восемь, и пусть сегодня никто не видит во мне желанную женщину. Меня полюбят. Полюбят!

Я сожгла все свои заветные тетради в печке. Давно пробило двенадцать, и город не спал и поднимал бокалы. Всем-всем пел, и вещал, и давал мудрые советы наш верный друг — телевизионный экран. А я сидела одна и пила из пиалы терпкий вьетнамский чай, и грустно мне было немного, словно я вдруг поднялась над своей грустью, вдруг стала выше ее. Словно в том, что я опять встретила Новый год одна, не было ничего неестественного. Бабушка спала, новый год не сулил ей ничего нового. Ей девяносто шесть, она два года назад сломала ногу и с тех пор не встает. Склеротический туман все спутал и смешал в ее сознании, и она то жалобно зовет своих давно умерших детей, то спрашивает у меня: «Ты кто?» Но я скорее умру, чем попрекну ее или отступлюсь от нее.

Но почему во мне не проснулось ни одно чувство из тех, которые обычно приходят к нам в канун больших праздников? Я ждала: не может быть, чтобы души не коснулся праздник! Часы пробили двенадцать, а я все ждала. Посмотрела на себя в зеркало. Беспечальное лицо, спокойный, мягкий взгляд… А внутри уже разгорался костер, жар становился все сильнее. Вдруг руль судьбы повернулся, надвинулось необычное. «Начнешь сначала», — сказала я себе. Знала ли я, как люди начинают сначала, оставив или разрушив то, что еще вчера казалось им дорогим и близким?

Я потянулась к дневникам, надеясь найти ответ. Они и были средоточием моих несчастий. Оказывается, я скрупулезно фиксировала разочарования и неудачи. Угораздило же меня! Я распахнула дверцу печки, вырвала из тетради листок и швырнула на малиновые переливчатые угли. Я кидала листок за листком, тетради таяли, печь восторженно гудела. Я чувствовала, как огонь просветляет и очищает меня. Дни и годы моей жизни уносились в дымоход, и мне нисколько не было их жалко. Никаких воспоминаний, сначала так сначала! Со странным, необъяснимым удовольствием расправлялась я со своим прошлым. Зачем оно мне такое? Зачем мне благие намерения, не ставшие конкретными делами, и сумеречность неудач, и холод одиночества, ожесточающий ум до обжигающих вспышек ясновидения? Я протестовала, я изгоняла из души память о прошлом — надолго ли? Сразу и навсегда я отказывалась от своего прошлого, словно это могло сделать меня счастливой. Печь становилась похожа на одушевленное существо, и если бы я очень захотела, я бы смогла понять язык, на котором она говорила. Но я не захотела ничего слышать о своем прошлом, я была занята его уничтожением. Тетрадь десятая — гуди, огонь! Тетрадь одиннадцатая — смейся, пламя! Тетрадь тридцатая — не витай в поднебесье, не воображай себя тем, кем ты никогда не была и не будешь! Жизнь состоит из простых вещей, из очень простых и предельно обыденных, и если, за их неимением, подменять их чем-то иным, то разочарование неизбежно. Оно обрушивается, а ты не готова и что-то жалко лепечешь — зачем? Лучше сразу и насовсем. Я расправлялась со своим прошлым с исступлением отчаявшегося человека. Когда пламя издало прощальный вздох, было четыре. Я почувствовала огромную усталость. Представила, как выгляжу: всклоченные волосы, воспаленные глаза, большой старушечий крючкообразный нос, лиловые губы. Но я от зеркала отвернулась. Не люблю зеркал, они бестактны. Как люди, которые говорят то, что думают.

У соседей пели. Красиво пели, от души. Минуту или две я бессознательно подпевала. Потом разделась, легла и сразу заснула. Проснулась, увидела солнце. Подумала: что-то должно произойти. Не хочу, чтобы жизнь моя и дальше была… так неинтересна.

2

…Дома у меня тепло и уютно. Большая комната, толстые сырцовые стены довоенной, а скорее всего, дореволюционной кладки, надежно хранящие зимой тепло, а летом — прохладу. Удобства и водопровод — во дворе. Многие из бывших моих соседей предпочли комфорт многоэтажек, я же сохранила верность старому очагу и, говоря по совести, никуда отсюда не стремлюсь.

Приданого, если все еще считать себя невестой, немного, но у меня не гипертрофированные потребности нынешних желторотых юнцов и девиц, которые, вероятно, до седых волос будут считать, что они облагодетельствовали мир своим в нем появлением, что все им очень обязаны, и «Папа, дай! Мама, дай!» будет естественно слетать с их уст до той самой поры, пока папа и мама будут иметься в наличии. У меня, по сути, скромные потребности, в строгих рамках заработной платы, я и обшиваю себя сама — некоторые сгорают от зависти, так я это делаю, и из вещей ценных позволила себе приобрести только хороший проигрыватель и швейную машинку. В отношении остального я не тороплюсь, тут я терпелива и бережлива, не зануда и не брюзга. Не строю из себя обиженную, да и неудовлетворения особого в связи с этим никогда не испытываю, наверное, потому, что не завистлива. Никогда не чувствовала уколов неполноценности из-за того, что не имею дорогого фирменного шмотья. Я и пошью — дай бог фирмам! По другим поводам страдала, и жестоко, а вот людей с повышенным достатком, их умение этот достаток создавать, их умение опережать здесь время и нас, своих ближних, никогда не ставила не пьедестал.

Я обслужила бабушку, поужинала сама. Потянулась к дневнику и строчу вот, рада-радехонька: девственно чиста тетрадь, все — заново, все — в первый раз. Растеклась мыслью и, кажется, тону в подробностях. Это потому, что я женщина. Была бы мужчиной, легко сосредоточивалась бы на главном. А главное — это новая моя работа. Я на новом месте первый день. Столько впечатлений! Я не увольнялась, а перешла из отдела водохранилищ в научно-исследовательский отдел. Водохранилища я проектировала пять лет и все это время отчетливо сознавала, что занимаюсь не своим делом. Я не загоралась. Мне было неуютно от соседства людей, которые знали и умели больше меня. Я постоянно чувствовала их крепкие плечи и острые локти. Заведующий отделом тоже не переоценивал мой вклад в общее дело и за пять лет лишь однажды прибавил мне десятку.

Обычно мне поручали расчет самого неперспективного варианта, такого, который заведомо не должен был пройти, и быстро ли я работала, медленно ли, придумывала или просто следовала инструкциям, это никого не трогало. Меня и не торопили никогда. Как инженер, я маршировала на месте. Что-то, конечно, приобретала, кругозор мой расширялся, но полезной отдачей я была все более недовольна. Иногда про меня забывали. И все же упрека в недобросовестности я не заслужила. Я считала, считаю и, наверное, умру с этой мыслью, что для человека нет на свете ничего более важного, чем его работа. Ничто так сильно не обедняет его жизнь, как холодность в работе, как утрата личного интереса к ней. По своим последствиям это даже более тяжелая утрата, чем потеря близких, ведь она истончает нравственный стержень человека. Огромен вред, который причинила нашему обществу оставшаяся неизменной со времен царя Гороха система должностных окладов. В самом деле, к чему стараться, что-то предлагать, улучшать, повышать свой уровень? Хорошо ли, плохо исполняются обязанности, зарплата от этого не меняется. В лучшем случае, добросовестность работника может стать причиной его выдвижения на вышестоящую должность, но в жизни это случается не так уж часто. Минимум усилий, полное отсутствие инициативы и олимпийское спокойствие во всех ситуациях — вот что стимулирует стабильный должностной оклад. Обратитесь к работнику, всю жизнь сидящему на окладе, с самой пустячной просьбой, и вы тотчас почувствуете, что внесли диссонанс в его размеренное существование. Он, конечно, играючи может сделать то, что вам нужно, но ничего не будет за это иметь дополнительно к вкладу. Так стоит ли выкладываться?

Итак, мой переход был подготовлен претензиями к себе. Мне давно нравилась лаборатория, и я перешла. Искусственные русла рек, миниатюрные плотины, тоннели, извечно интересующая человека проблема взаимодействия гидротехнических сооружений с водой — все это теперь мое. И своими я теперь считаю воздушные модели, где макеты сооружений обтекает не вода, а плотный воздушный поток с зажженными — чтобы были видны — опилками. И мои теперь плексигласовые модели строительных конструкций, которые в лучах поляризованного света дают полную и достоверную картину поведения под нагрузками. Мои теперь прессы, испытывающие на прочность все то, из чего строят. Я и не думала, что здесь такое сложное хозяйство. Все правильно: чем чаще человек проверяет себя, тем реже спотыкается. Меня привлекло здесь то, что сотрудники не прикованы к своим столам. Модели требуют самых разносторонних навыков. Я видела в руках у инженеров лопату и топор, отвертку и паяльник. Комфорта, правда, нет и в близком времени не предвидится. Но это разве трудности?

Сотрудники разглядывали меня с любопытством, но уж очень быстро оно гасло. Пришлось опять убедиться, что я не располагаю к себе людей. Я никого не заинтересовала. Если что и западет людям от первого общения со мной, так это моя угловатость. Я врастаю в коллектив исподволь, медленно и тяжело. Сходиться с людьми накоротко для меня всегда не просто. То я распахиваю душу настежь, то, получив тычок и вообразив нелюбовь к себе, замыкаюсь. Людям же, чаще всего, не нужна ни моя не знающая границ откровенность, ни моя обидная для них настороженность. В наш век высоких скоростей и быстротечных чувств в цене ровные, спокойные отношения, снимающие нервные нагрузки.

Мне отвели столик в тесной комнате с некрашеными дощатыми стенами. Спартанская обстановка в этом тереме-теремке. Заведует лабораторией Ульмас Раимов, доктор технических наук. Сорокалетний доктор — это личность. «Ульмас» в переводе с узбекского — «огражденный от смерти». Может быть, Раимову действительно суждено обессмертить себя? Кажется, я начинаю гордиться тем, что я — из его лаборатории. Побольше патриотизма, девочка! Он способствует гордой посадке головы. Ульмас Рахманович импульсивный человек и, как мне показалось, самолюбивый. Тут могут быть и крайности, например невнимание (пренебрежение?) к мнению подчиненного. Но не скоропалительна ли я в выводах? Не видела еще ничего, а обобщаю. Роста он среднего, склонность к полноте прослеживается. Рыхловат. Вероятно, для него полет мысли — единственная и достаточная форма движения. Как только я сказала, что хотела бы работать в его лаборатории, он загорелся, прочел энергичную лекцию о том, какие важные дела вершатся под его началом, и заявил, что я никогда не пожалею о своем решении. Он говорил красиво. Он из тех, кто умеет подать товар лицом. Он и о трудностях говорил в таком тоне, словно я рождена на свет для их преодоления. Сам пошел к директору, сам попросил. Это меня тронуло. Я вообще не избалована участием. Я стала благодарить, и он удостоил меня взглядом, каким обычно награждают льстецов люди, которых коробит громкое подчеркивание их достоинств. Это еще более подняло его в моих глазах.

Сегодня я не работала.

— Присматривайтесь, вживайтесь, — сказал Раимов.

Этим я и занималась. В девять часов, после удара молотка по рельсу, Раимов собрал сотрудников, ввел меня, представил:

— Инженер Вера Степановна Пашкова! Жалуйте и не обижайте!

Он почему-то счел нужным добавить: «Не обижайте», словно разглядел мою повышенную ранимость. Я действительно часами не нахожу себе места от одного неуважительного слова.

— Вашим непосредственным руководителем будет инженер Борис Борисович Басов, в узких кругах — Бэ Бэ.

Басов от панибратства поморщился, но руку протянул мне тотчас. Он улыбнулся, славно так улыбнулся, открыто, как будто давно знал меня и давно симпатизировал. У него были синие, веселые выпуклые глаза, и в них поблескивало, посверкивало что-то заговорщическое, что-то адресованное мне одной. Я, кажется, смутилась. Я бы дала ему лет тридцать пять. «Прыток, но мил», — подумала я о нем. И еще я подумала о нем, что он из тех людей, на которых не обижаются, даже когда они дают маху. Первое, что я думаю о новом человеке, почти всегда мысль верная, я убеждалась в этом десятки раз. Да, рукопожатием Бориса Борисовича официальная часть представления завершилась. Басов сказал:

— Будем жить дружно, у нас так заведено.

И протянул для ознакомления рулон чертежей. Когда он говорил про дружбу, кто-то выразительно хмыкнул. Я оглянулась, но у всех было одинаково приветливое выражение лица, и я не определила кто усмехнулся. Басов ушел, и меня окружили сотрудники. Парней было всего двое, и оба зеленые специалисты: зеленее меня. Они надеялись увидеть красотку и не скрывали разочарования. Назвав себя, они занялись своими делами. Я поняла, что обращаться ко мне они будут только по вопросам, связанным с работой. Хорошо же!

Девушки тоже быстро прощебетали свои имена и сели каждая за свой столик. «Варвара Федоровна Кругляк! — запомнила я, потому что старалась запомнить. — Инесса Альбертовна Симонян!» Большего, к сожалению, моя память вместить не сумела, я непростительно трудно запоминаю имена. А людей коробит безликое «вы» или удручающе-громкое «ты». Ласково произнесенное имя — это как прикосновение доброй, дружеской руки. Варвара не отличалась красотой, и я увидела в ней подругу по несчастью (не слишком ли скоропалительный вывод?). Роста она высокого, но какая-то несобранная, обособленная. Очень скоро мне бросилась в глаза ее самопогруженность, которая была полна пренебрежения к нам, грешным. Вместе с тем она не была ни замкнутой, ни нелюдимой. Инесса же, хорошенькая и ладная от природы, была прямой противоположностью Варваре и мне. Она лелеяла себя и выглядела отменно. Ей можно было дать двадцать лет, но не двадцать шесть. Везет же некоторым: что ни линия, то совершенство. Я подумала, что мы подружимся. В глубине души мне очень хотелось этого. Возраста мы примерно одного, и, как я скоро поняла, Варвара и Инна тоже не замужем. Столик Инессы рядом с моим, только мой в глубине комнаты, а ее — у окна. Я любовалась ею в течение всего дня. Нежные тона Востока играли на ее лице. Мать у нее таджичка, отец — армянин. На ней был серый свитер грубой вязки. Но и обыденная эта хламида шла ей.

Я разглядывала чертежи и слушала Инну, которая вполголоса сообщила мне массу интересных сведений. Горячо она говорила, азартно. Выговорившись, перешла к расспросам.

— Ты к нам сама явилась?

— Сама.

— Ой, смотри. Ой, смотри! Боюсь, не захочешь врастать в здешнюю почву. Здесь один Ульмас пашет. Ну, Бэ Бэ пытается сказать что-то свое; но из-за широкой спины Ульмаса его голос не всегда слышен. Он нервничает. От этого подводные течения разные. Хочешь сны смотреть не на темы нашей лаборатории — будь от этого подальше.

«И здесь как везде, — подумала я. — Но как это, Инночка, держаться подальше? И что может быть интереснее подлинных проявлений человеческого естества?»

Я кивнула, настраивая ее на продолжение. Я давно уже не противоречила по мелочам. Не надо мешать человеку быть самим собой. В таком состоянии он просто чудо, смотри, любуйся и радуйся или жалей, что ты не такая.

— Ульмас толковый, но к нему трудно привыкнуть. Настраиваешься на одно, а он уже с другим приходит. По-твоему, непредсказуемость — это хорошо или плохо? — вдруг спросила она.

— Лучше наезженной колеи.

— Слушай, уж не энтузиасточка ли ты?

Инна кинула на меня быстрый испытующий взгляд, и я мгновенно надвинула на лицо маску бесстрастности. Моя заурядная внешность — прекрасный щит, преграждающий доступ к душе.

— Что ты! — успокоила я ее. — Я как все.

— Бэ Бэ тоже толковый, но вынужден подражать шефу.

— Двум ярким индивидуальностям здесь тесно?

— А ты сечешь! — пропела она не без удивления. — Бэ Бэ мечтает о самостоятельности. Но все это на поверхности, и упаси тебя бог сунуться между ними в момент выяснения отношений. Сгоришь без дыма. Но что это мы торопимся, вперед забегаем? Неразумно. Ты замужем?

— Пока не взяли.

Инесса опять кинула на меня быстрый взгляд, словно подтверждая уже сделанный ею вывод о естественности моего одиночества.

— Свобода — милая вещь, — сообщила она, намекая, что у нее было достаточно возможностей, но она не нашла, на ком остановиться.

Я опять на нее посмотрела. Ой ли? Как все же мы хотим выглядеть лучше, лучше, лучше!

— Ты где живешь? — спросила она.

— Улица Буденного. За Госпитальным базаром.

— Не знаю этого района. А я обитаю близ консерватории. Мать пробила кооператив. Без ничего, можно сказать, остались, зато две комнаты в центре. Роскошь, правда?

— Завидую, — сказала я, хотя, кажется, начисто лишена этого чувства. Почему мне должно быть плохо, если кому-то хорошо?

Слушая Инну, я наблюдала за другими. Варвара читала «Новый мир», опустив журнал в средний ящик стола. Когда кто-то входил, она заученным движением вдвигала ящик в стол и нажимала клавиши калькулятора. Нас она не стеснялась. «Система должностных окладов, — подумала я. — Оплачивается время, проведенное на работе». Я подумала, почему никто из нас не сделает ей замечания. Понятно: нас это не касается. Ну, а лично меня? «Я новенькая, — сказала я себе, — я здесь без права голоса». Начну выступать и сразу стану персоной нон грата. Только не это. Не хочу, чтобы от меня отворачивались.

Одного из ребят звали Гумаром, фамилия его была Бердыев. Вот кто маялся, вот кто не знал куда себя деть! За столом, заваленным чертежами и бумагами, он не мог просидеть и пяти минут. Он не упускал случая, чтобы вставить в разговор свое слово. Всякий раз, когда «Маяк» передавал последние известия, он включал репродуктор, а когда они кончались, выходил во двор покурить. И не мерз ведь в своем сереньком румынском пиджачке, выстаивая на морозе и десять, и двадцать минут. Может быть, он такой после праздников?

— Займешься Акбулаком? — полюбопытствовала Инна.

Я развернула чертежи. Да, это был Акбулакский туннель. Река течет прямо над месторождением цветных металлов, над массивным рудным телом. Вот пятикилометровый туннель и отведет ее в сторону, позволит спокойно произвести вскрышу и заняться добычей. Моделировался только участок перехода от напорного режима к безнапорному, то есть водобойный колодец. Поток вырывался из напорного туннеля с силой струи, бьющей из брандспойта, а ему надлежало войти в безнапорный туннель тихо и плавно.

— Покажи мне эту модель, — попросила я Инну.

Мы оделись и пошли в дальний угол большого двора. Снег искрился. Какая сейчас веселая толчея на школьных переменах! Моя модель — деревянная, выкрашена в броский синий цвет. Над ней легкий шиферный навес.

— Теперь все это — твое, — объявляет Инна. — Извини меня, но я не вижу воодушевления. Тут комнатенка с печуркой для отогрева души и озябших рук. Обживайся.

Она засеменила назад, в тепло. Я поежилась и мысленно проследила путь воды. Новизна предстоящей работы и влекла, и настораживала. А что? Могла и не оправдать доверия. Я не чувствовала себя достаточно подготовленной для модельных исследований. Я хорошо делала только то, что хорошо знала. Но отступать было поздно, да, собственно, и некуда.

Когда я возвращалась в лабораторию, захотелось подурачиться, крикнуть:

— Терем-теремок, кто в тереме живет?

И ответить себе измененным голосом:

— Я — мышка-норушка!

— Я — лягушка-квакушка!

Но не позволила себе даже минутного возвращения в детство. Увидят, засмеют и потом будут высмеивать по инерции. Та же девчушка, что била в рельс утром, снова выбежала и ударила молотком по звонкому металлу. Перерыв на обед. Счастливая — ей только восемнадцать. Как бы я хотела родиться позже!

Обедала я с девушками. Столовой, оказывается, поблизости нет. Девчата взяли меня на свое иждивение, и мне было неловко. Я почти ничего не ела, налегала на чай.

— Талию бережешь? — сказала Инна. — Эх, кто бы мне испортил талию!

— Прибедняешься, милая! — сказала Варвара нараспев, словно вразумляла.

«Язва!» — подумала я про нее. У девчат все организовано просто и мило: каждая приносит из дома завтрак, а дежурная кипятит чай. Дежурила Инна. Грязную посуду она убирала и мыла с почти инстинктивной брезгливостью, беря тарелки двумя оттопыренными пальчиками и неумело оглаживая их тряпкой, смоченной в теплой воде. Я ненавязчиво помогла ей, и она просияла.

За обедом девчата щебетали вовсю. Кофточки и парни, фильмы и диски переплелись в нечто невообразимое и неразделимое, громкое и большое. Страсти и восторги перемешались. Неловко признаться, но мне не дали и рта раскрыть. Я сидела, слушала и улыбалась. Вот оно, обаяние непосредственности! Меня в кои-то веки не стеснялись, не сторонились. Я почувствовала горячую благодарность и сказала себе, что буду делать этим людям только хорошее. Впрочем, разве когда-нибудь я поступала по-другому? Кого-то обидела, унизила, обманула, подвела? Только по неведению, только нечаянно — и всего в нескольких случаях, которых буду стыдиться, вероятно, до конца дней своих.

Потом Инна и Варвара сражались в шашки. Ну, это было представление! Даже мне, наблюдательнице сторонней, в эти минуты было не двадцать восемь, а восемь, а им — еще меньше.

— И-и-и! — обалдело пищала Инесса, ожидая от Варвары Федоровны неверного хода, подталкивая ее на ошибку массированным психологическим нажимом.

И Варя делала-таки плохой ход. Инна вскакивала, прыгала и хлопала в ладоши. Вот это темперамент! Никогда не видела ничего подобного. Кто сказал, что взрослому недоступно возвращение в детство?..

Кроме Инны и Вари, за доску не садился никто. Поначалу я ждала, что и мне предложат сыграть партию, но не тут-то было. Им нравилось играть только друг с другом. Нам же оставалось забавляться их ребячеством. Никто не заявил: «Играю на победителя!» Кончив в две минуты партию, они начинали новую — и проигравшая заученно угрожала: «Сейчас ты у меня поплатишься! Ты взяла коварством, но и я кое на что способна. Ходи, сделай одолжение!»

Мне было интересно.

3

Не люблю выходных! Выходной — это западня. Я остаюсь наедине со своим одиночеством. Отовсюду раздаются вопросы, обижающие и унижающие меня. У меня нет на них ответа. Уйти некуда, заслониться нечем. Все принимаю и терплю. И готова криком приветствовать проблеск зари в понедельник: ура работе! Ура людям, которые одним своим присутствием рядом задвинут одиночество хотя бы за угол ближайшего дома. Я боюсь одиночества… Оно сильнее меня, и старше, и жестче — оно навязывает себя, а я терплю.

На работе все просто, привычно: заняты и голова, и руки. Воображение выключается, и я становлюсь усидчива и работоспособна. В субботу же начинается мое мученичество. Не сразу — сначала я балую себя лишним часом сна. Я смотрю какие-то неземные сны, и часто бывают интереснейшие продолжения. Почему-то мне снится то, чего никогда не бывает в жизни. Я повелеваю бесплотными людьми, от которых на землю не падает тень. Меня окружает мир призраков. Природа не снится мне совершенно, только люди и события. И вот еще чем дороги мне сны: во сне меня любят. Обаятельные мужчины ухаживают за мной, и я не холодна с ними, не строю из себя недотрогу. Напротив, напротив! И вдруг все пропадает, пробуждение возвращает меня в суровую реальность. Четыре стены, пол и потолок, кровать бабушки за ширмой. Хоть вой — ничего не изменится. Я кусаю губы, но и это ничего не меняет. Тогда я встаю и покорно отдаю себя своему лютому врагу и сожителю — одиночеству.

Я делаю перед зеркалом утреннюю гимнастику, я не даю себе поблажки, заставляя мышцы и суставы работать с хорошей нагрузкой. А в шепоте одиночества интонации преданной подруги: «Рожа-рогожа, никуда негожа! И фигура-дура, папина халтура!» Но я не должна реагировать. Пусть издевается, мне легче не отвечать. И я не прерываю разминку, пока часы не оттикают положенные полчаса. Потом я погружаюсь в нудную и нескончаемую домашнюю работу. Убираю, мою, вытираю, готовлю, стираю, глажу, хотя с лежачей бабкой это впятеро труднее, чем если бы я заботилась только о себе. Самое тяжелое — это купание бабушки. Она беспомощна и едва способна ложку до рта донести. Потом — магазины, базар, иногда и парикмахерская. Для кого? Для себя. Потом — швейная машинка. Это я люблю, это для души. Но одиночество этим не обманешь. Оно не хватает меня за горло сразу, оно не так воспитано. «Ну, а с кем ты проведешь вечер? — спрашивает оно. — Я предлагаю себя. Есть ли другие предложения?..»

Не обмануть ли его величество? Афиши извещают о гастролях труппы Образцова. В кино очереди на новую комедию «Я женюсь»… Ни разу не была во Дворце дружбы народов, а это, говорят, нечто такое, чему и определения не дашь, слова тускнеют рядом со зрительным образом. Правда, это архитектурное чудо почти всегда на замке, хотя ежедневная его эксплуатация обходится в восемь тысяч рублей… Так куда пойти? Но как я в свои годы пойду одна? Не школьница, не студентка. Я ходила одна в наши распрекрасные зрелищные заведения. Очень грустно. Нигде я так не одинока, как в толпе. Нет, уж лучше дома куковать. Можно включить телевизор, поставить пластинки. Наконец, можно затопить печь и сесть против открытой дверцы. Пламя всегда такое разное, трепетное. Смотришь на огонь и заряжаешься спокойствием… Да, земные невзгоды легко уступают болеутоляющей силе пламени. С огнем можно и поговорить. Только телевизор говорит и говорит сам, не позволяя вставить ни слова.

С бабушкой тоже не поговоришь. Иногда мне кажется, что она будет жить вечно. Потрясающая жизнестойкость! Но память у нее уже отказала. Она говорит невпопад и не о том, о чем спрашиваю.

Отвечать на вопрос, почему бабушка оказалась на моем попечении, — значит вести с собой дискуссию о совести. По всем законам жизни за ней должен присматривать кто-нибудь из ее детей. Но как прикажете поступить, если это не для них и не по ним? Вообще современный человек слишком эгоцентричен, и взгляд его с нескрываемой любовью обращен внутрь себя: он себе нравится, единственный и неповторимый. И что из того, что другим от этого холодно? Когда бабушка двигалась и выполняла домашнюю работу — а без дела она не сидела ни минуты, тогда дети наперебой звали ее к себе, и она жила то у одного, то у другого. Но как только она поскользнулась на арбузной корочке, дети начали ссылаться на свои недуги… Моей матери была нужна бабушка здоровая, но не старуха, прикованная к постели, дурно пахнущая и не помнящая своего прошлого. Она часами не подходила к бабке, ее матери, когда та слезно молила дать ей горшок, принести стакан чаю. Она издали кричала: «Белый свет застишь!» А если я с ней так поступлю в свой черед, когда ее пригвоздит к постели неподвижность? Бабушке вдруг была дарована минута прозрения. Возвращение в явь поразило ее, и по ее морщинам покатились беззвучные слезы. Я тоже заплакала. Я готова была выпалить матери слова, которые дети никогда не говорят своим родителям. Но — сдержалась (бесполезно говорить человеческие слова человеку, из которого алкоголь давно вытравил стыд), стремглав выбежала на улицу, поймала такси и перевезла старуху к себе. И вот она лежит у меня, чистая, ухоженная, и я замираю от счастья, когда в новый момент просветления она говорит:

— Вера, какая же ты хорошая!

Быть хорошей хотя бы для одного человека — это же благо великое. Я подхожу и обнимаю ее. Она затихает, умиротворенная. Но незаметно сумерки окутывают ее, и она принимается звать детей, которые давно умерли, а у меня спрашивает: «Ты кто?» И все равно одно ее доброе обращенное ко мне слово все во мне переворачивает. А матери и отцу я не судья. Не знаю, правильно ли это и права ли я, но — не судья.

Наверное, я приголубила бабку не из одной жалости, но и из страха перед полным одиночеством. Для моей расстроенной психики необходимо присутствие человека, о котором надо заботиться. Ночью я слышу ее дыхание, и мне спокойно. У меня всегда был сильный страх перед ночью, ночной мрак насыщали призраки, а я съеживалась от полнейшей беспомощности и трепетала. Присутствия старухи рядом было достаточно, чтобы галлюцинации отступили.

Что это я все о себе и о себе? Неприлично, и может показаться, что я влюблена в себя. Нелепые мысли посещают меня. Мешают, путают, расстраивают. Не далее как вчера вечером со мной произошло вот что. Я возвращалась из бани часов в девять. Ночь, снег скрипит, молодежь резвится. Я же несла в себе какую-то обособленность от всего этого, какую-то отрешенность от простых земных радостей, словно самой природой они предназначены не для меня. Вдруг — окрик залихватский:

— Эй, красивая! Садись, подвезу.

Я обернулась. Парень лет двадцати пяти догонял меня с пустыми санями. Он был красив, и мне захотелось сесть в его сани.

— Подвези! — крикнула я с задорным вызовом.

Но свет уличного фонаря уже упал на мое лицо. И парень остановился, не добежав до меня. Улыбки как не бывало. О, как он жалел уже о своей вольности!

— Подвези! — повторила я. — Покатай…

Секунду-другую он мучился, соображая, как ему поступить. Но он не привык, видимо, насиловать свою волю. Я его прекрасно понимала: с какой стати?

— В следующий раз! — выдавил он. И опрометью — назад.

Эпизод, собственно, не открыл мне ничего нового. Сколько уже было и таких эпизодов, и ранящих более жестоко! Дома я разрыдалась. Маленькая, но разрядка.

Я продолжаю заниматься лабораторией. Ни Ульмас Рахманович, ни Борис Борисович еще не спрашивают с меня работы. Дают привыкнуть. Кое на что я уже обратила внимание. Ульмас Рахманович чувствует себя полным хозяином, и Бэ Бэ в его присутствии такой же исполнитель, как и прочие. «Да, Ульмас Рахманович! Интересная мысль, Ульмас Рахманович! Это мы тоже проверим, Ульмас-ака, не сомневайтесь!» Своими предложениями с ним не делится, свое мнение держит при себе. Но стоит только Раимову уединиться в кабинете, тут же вносит коррективы, переиначивает и не оставляет в покое до тех пор, пока дело не будет сделано так, как он велел. Необычная форма соперничества. Почему бы не обменяться идеями, не прийти к общему мнению? Я уже вижу, что много работы оказывается пустой и ненужной только потому, что мы вынуждены выполнять противоречивые указания своих руководителей. Лично я молчать не собираюсь. Настроение многих инженеров далеко не рабочее. Показного — сколько угодно, а душа-то не вкладывается, душа-то не при деле! Гумар Бердыев, например, стелет под чертежи газету новую и прочитывает ее всю, до последней строчки, передвигая чертежи и бумаги с места на место. Как только Варвара осилила «Новый мир», его схватила Инна. Тактика чтения та же, выдвинутый ящик письменного стола. Маргарита, или Марго, молоденькая девчушка, отмечающая ударом молотка по рельсу начало и конец рабочего дня, вчера пришла расфранченная, в вечернем облегающем платье, и два часа лепила прическу перед осколком зеркала. Напудрилась, подсинила веки, ресницы и добилась почти кукольного лоска, почти манекенной навязчивой броскости. Вся ее милая привлекательность осталась погребенной под мощным слоем парфюмерии. Маргарите наперебой давали советы, как держаться и что говорить, но только Гумар дал единственно разумный совет:

— Не позволяй ему лишнего.

— Ты работай, работай! — осадили его девчата.

Рита не стала красивее. Обнажилась чувственность, голая и грубая. Неужели скромность ей мешает?

Макс, слонявшийся без дела, лаборант Ритиного возраста, изрек:

— Марго, если бы ты так постаралась для меня, я бы оценил. О хате кто побеспокоился, ты или он?

— Пошляк! — бросила ему Инна.

Я рассмеялась. Мальчишка — мы для него слишком стары, даже его ровесница Маргоша. Девочка, на которой он остановится, еще заплетает косы и носит пионерский галстук.

Инна что-то у меня спросила, и я, воспользовавшись этим как предлогом, пригласила ее к себе. Замерла в ожидании ответа.

— Нет, — сказала она после паузы, которая должна была означать, что она обдумывает мое предложение. — Извини, никак не получается. Я заочно учусь в инязе и задолжала несколько контрольных. В другой раз, хорошо?

Отказалась, но не обидела. И это надо уметь. Она, конечно, могла пригласить меня, но не сделала этого. Наверное, в той жизни, которую она ведет, трудно выделить место новому человеку, да еще невзрачной женщине. Если мы и подружимся, то не скоро. Она о себе высокого мнения. Наверное, все хорошенькие о себе высокого мнения…

Одинока, одинока, одинока. До каких пор? Вчера, сегодня, завтра, всегда? Не согласна. А кто спрашивает? Где он, товарищ и друг, который без меня не может? Нет его. Только в моем воображении он есть, но это с некоторых нор не согревает. Согреться бы, оттаять, стать веселой…

4

Опять долго не прикасалась к дневнику, который начала заново, с чистой страницы. Откровенничаю с собой, за неимением подруги. Спешу выразить себя, сбиваюсь, путаюсь, и после нескольких часов самоуглубления приходит изнеможение, как от жаркой работы, когда в короткий срок переделаешь массу неотложного. Итак, три недели я обходилась без самоанализа. Между тем это были неплохие недели. Каждый день я что-то открывала, и дурное настроение не свербило меня. Ульмас Рахманович несколько раз поручал мне пускать воду. Он контролировал буквально каждое мое движение, каждый отсчет по пьезометру, был придирчив необыкновенно — взбелениться можно. Я же чувствовала себя хорошо и радовалась, что так быстро привыкаю к новой работе. Собственно, то, что я делаю, доступно и технику, но если постоянно сосредотачивать на этом внимание, непременно впадешь в скептицизм. Раимов давал тысячу и один совет, мыслил вслух, чтобы мне был понятен ход его умозаключений. Признаюсь, я не ждала от него такой плотной опеки. Это назойливо и непедагогично. Зачем ему работники, начисто лишенные самостоятельности? Но как он умен! Пока я выполняю все его указания. Лишь одно его указание показалось мне вздорным для человека его ранга. Я установила нивелир не на обычном месте, а метрах в пяти, и он в резких тонах попросил вернуть инструмент на прежнее место. Он сказал, что потратил день на поиски лучшей нивелирной стоянки и нельзя так беззастенчиво искажать результаты опыта. Протест созрел во мне и мгновение ока.

— Придираетесь! — взорвалась я. — В нивелировке я смыслю не меньше вашего и в два счета докажу, что от места стоянки инструмента ничего не зависит.

Он замер как вкопанный. Я смотрела ему в глаза не мигая.

— Вера Степановна! Вера Степановна!

Он сказал не то, что собирался сказать, на языке у него вертелись другие слова. Но именно этими словами он допек меня. Я пролепетала что-то об унижении недоверием и о самостоятельности, которой мы лишены.

— Здесь ни у кого, кроме меня, самостоятельности нет и не будет, — жестко отрезал он. — И я вытравлю из вас бунтарскую закваску!

— Знай вы об этом заблаговременно, ноги моей здесь не было бы. Вы это хотели сказать?

— Это, это! Но коль я вам мешаю, экспериментируйте сами.

— Ульмас Рахманович, разве недостаточно подробно объяснить задачу?

— Нет, — бросил он, повернулся и пошел. Оглянулся, плюнул себе под ноги. Вдруг метнулся назад. Это был пылающий факел, с которого ветер срывал золотистые искры. — Ты что это… Что это здесь себе позволяешь? — крикнул он. — Еще месяца нет, как из пеленок… А кусаешь руку, которая дает! Чтобы хоть что-то из тебя получилось, пять лет надо каждый твой шаг направлять. Ты кто сейчас? Ты никто. Тебе сейчас на мизинец дела нельзя поручить. Одна ошибка — и нет опыта.

Эти его резкости меня успокоили. «Стерпишь и не это», — подумала я.

— Мне надо «вы» говорить, — сказала я. — Знаете, вы пошли сейчас прочь, и я бежать за вами хотела — извиниться и от стыда своего освободиться. Возвысив голос и топнув ножкой, вы погасили во мне стыд.

— Кого пригрел! — крикнул он и побежал, нелепо размахивая руками.

Спас меня Борис Борисович. Он возник как из-под земли сразу после ухода шефа, несколько минут молча изучал поток, потом спросил:

— Что, поцапались?

Как он узнал? Или на лице Раимова было написано все?

— Я протестовала против мелочной опеки, — сказала я, не вдаваясь в подробности. — Битва за строптивость.

— Значит, ушибались и будете ушибаться? Синяки не в счет?

— В счет, — ответила я.

— Сочувствую.

— А вам разве это не мешает?

— Уже разглядели? Это не на поверхности.

— На самой-самой!

— Тише, пожалуйста. Мой вам совет: будьте как все, — сказал Борис Борисович.

— Не получится, — отвергла я предложение. — Что, обломаете? А вот и нет!

Кажется, он в первый раз посмотрел на меня с любопытством. Другие исполнители загадок не задавали. Если руководство хочет думать за всех, если ему нравится это — что ж, на здоровье!

— А вы непоследовательны, — продолжала я. — На словах во всем соглашаетесь с Ульмасом Рахмановичем, а в его отсутствие проверяете одни свои идеи.

— Не так громко, Верочка! Да оглянитесь вы сначала, уразумейте, что к чему и кто есть кто, потом засучивайте рукава. Не будьте белой вороной. И Раимов, и я — субъекты, трудные для перевоспитания.

— Вы правы. Сгладьте, пожалуйста, перед Раимовым мои дерзости.

— Разве я могу сгладить то, о чем даже не осведомлен? — улыбнулся он. — Лучше всего, если это останется между вами.

Мы проверили один из вариантов Бориса Борисовича. Он был не лучше и не хуже предыдущего. Потом он ушел, а я стала думать о нем. Кое-какие наблюдения я уже сделала. Одевается он без притязаний на элегантность. Для него лучшая одежда та, которая не стесняет движений и на которую можно не обращать внимания. Любящая женская рука к его одежде не прикасается. Вид у него часто болезненный, и я спрашиваю себя: «Переутомление? Домашние хлопоты?» Инна сказала, что его жена мила и обаятельна, но их любовь давно сменилась привычкой. Подробностей она, скорее всего, не знала. Поначалу он показался мне человеком замкнутым, почти угрюмым. Улыбался редко, еще реже бывал добродушен. Да приходит ли к нему хорошее настроение, спросила себя я. Сосредоточенность на какой-то одной мысли — вот привычное его состояние. И эта стойкая увлеченность каким-то одним направлением порождает рассеянность, поверхностное восприятие всего остального. А вот чем он увлекается, мне еще предстоит узнать. По-моему, он личность. Как и Раимов. Но тот прямолинеен, а Басов, напротив, многое таит в себе, ему так спокойнее. Его несчастливость в личной жизни роднит его со мной. Но, может быть, я все это выдумала… Он не мелочен, и с ним легче. Я стараюсь обрадовать его быстрой исполнительностью, сметливостью.

Надо спешить. Скоро в театр, а я занята одним Бэ Бэ. Варвара не снисходит. Инна тоже не откликается на мое желание сблизиться с ней. Зато оттенков превосходства предостаточно. Ладно, ладно! Думаешь, я не прочитала твою самую заветную мысль? Она проста до жеманства. А может быть, я наговариваю и ничего этого нет? Посмотрим, посмотрим. Из своих лаборантов она выжимает все и преуспела в этом. Но на себя свою высокую требовательность не распространяет. Себя она уважает. Если представляется случай — например, шефа пригласили на консультацию, — может улизнуть сразу после обеда. Варвара все же добросовестнее. Она была бы замечательна и как человек, если бы не одна препротивная черточка — ехидство. На меня это не действует, такие слабости я пока еще прощаю. А Инна уже призналась, что не любит Варвару. Если бы не ее признание, я бы об этом не догадалась. Внешне они подруги.

5

Смотрели «Дон Жуан». Музыка не запомнилась. Балерины же были милы в своем старании понравиться. Да и старая эта легенда пускает глубокие корни в каждое новое поколение. Кажется, все есть у женщины, но не остановил на ней ни разу современный Дон Жуан своего привораживающего взора, и что-то неизъяснимо нужное прошло мимо, и возникло и беспокоит ощущение несбывшегося с его тихой горечью и потаенной грустью.

Идея коллективного посещения театра возникла в обеденный перерыв.

— Девочки, надо пойти! — Варвара странно похорошела, и каждой из нас досталась секунда ее сияющего взгляда.

— Люблю донжуанов, — призналась Инна. — А вы?

— Эх, загулял, загулял, загулял паренек! — пропел Гумар.

— Не то! — Инна сморщила губки. — Дон Жуан никогда не был каким-то пареньком.

— Кем же он был?

— О! — произнесла Варвара.

— О-о! — мечтательно и нежно проворковала Инна и закатила глаза, показывая, как не равен Дон Жуан каким-то там пареньком, приземленным и загуливающим, как высока его единственная и неохватная, словно сама Вселенная, страсть.

Тут же была написана заявка, и Марго поехала за билетами. Бэ Бэ сдал деньги на два билета.

— Басов всегда берет два билета и идет без жены! — сказала Варя.

— Куда же он девает второй?

— Спроси у него, пожалуйста.

Мне выпало сидеть между Инной и Борисом Борисовичем, а справа от него сидела Варвара. Я долго собиралась, долго стояла перед зеркалом, а потом набралась мужества и сказала себе, что это не тот случай, когда одежда и косметика могут помочь. Как ни странно, подобное признание облегчило душу. Верно подмечено: на нет и спроса нет. Даже Борис Борисович приоделся. О девушках я и не говорю: Инна была сама прелесть.

— Борис Борисович, где же ваша супруга?

Когда Варя старается уколоть, она произносит слова нараспев и выжидает ответной реакции, откинув голову назад и слегка сощурив глаза. Инна поморщилась: к чему эти детские «где» и «почему»?

— Дела домашние! — Борис Борисович обезоруживающе улыбнулся.

— Вы бы взяли и помогли! — не отступала Варвара.

Правильно сказала о ней Инна: ей нравится щекотать ближнему селезенку.

— Я помогал, и как раз на этой почве произошла маленькая размолвка.

— Маленькая?

Я заерзала; белое каление было уже недалеко. Злюка и жалкая кривляка!

— Придется поухаживать за тобой. Чтобы убавить накал твоей критики. Возражения не принимаются!

Занавес взмыл, и Варя замолчала. Дон Жуан начал обольщать. Я смотрела, привстав. Смятение охватывало женские души, жаждавшие любви более горячей, и нежной, и пылкой, и страстной, и запретной, и высокой, чем выпавшая на их долю. Смущены были и те, кто души не чаял в своих мужьях, женихах. Восхищаясь малочисленным и высоко возвышающимся над нами племенем однолюбов, сами мы любим не один раз, но почему-то не гордимся этим, не выпячиваем это как достоинство. Но мысленно-то мы с Дон Жуаном. Тут возникают тысячи пикантных вариантов — и как изобретательны, как настойчивы мы в их реализации! Как разочаровывают нас даже маленькие неудачи, как воодушевляют временные, не поддающиеся закреплению победы!

— Сопереживаете? — спросил Борис Борисович, когда занавес опустился. — Сильные ощущения — для вас или не для вас?

— Для нас! — ответила Инна.

— Борис Борисович, в вас есть что-нибудь от Дон Жуана? — поинтересовалась Варвара, вновь подбивая клин.

Инна фыркнула и скользнула в фойе.

— А ты что заметила? — ответил Басов вопросом на вопрос.

О, да он отнюдь не мальчик для битья! Занятно.

— В том-то и дело, что ничего не заметила. Или вы маскируетесь, как никто, или пасуете.

— Или — или! Разглядела, называется.

— Разглядела! Вы опять пришли без жены.

— Значит, мне достаточно нашего сплоченного коллектива.

— Сплоченного?

— Я знал, что буду сидеть с тобой. — Он не свернул в новое русло, куда любезно заманивала его Варя.

— Это и есть первая стадия донжуанства.

— Первая, Варвара Федоровна, и последняя.

Он смешно уставился на нее синими выпуклыми глазами, и ей первой сделалось неловко. Посмаковав ее смущение, он взял нас под руки и повел в буфет.

— Что пить будем, бабоньки? Ну, и врежем сейчас… пепси?? Кофейку? Заказывайте, мой кошелек и коньяк выдержит!

Мы остановились на кофе и пирожных.

— Что за жизнь пошла! — сказал Басов. — Даже тоста нельзя произнести. Варя, ты как считаешь, дремлет во мне Дон Жуан? Если дремлет, попробуй, разбуди его.

— Вы меня словно в ханжестве попрекаете, — сказала она. Интонации занятного ребенка, которому все позволено, постепенно исчезли из ее голоса. Превращение в сторону обороняющуюся ее раздражало. Поделом же! Я вдруг почувствовала себя лишней. Я мешала этим двоим быть самими собой. Они все время как бы оглядывались на меня, как бы опасались моей реакции…

— А кофе-то ничего! — сказал Борис Борисович, отказываясь разоблачать в Варваре Федоровне ханжеское и напускное.

— Так попрекаете вы меня или нет? — спросила Варвара.

— Да не о том речь. — Борис Борисович сделал вид человека непонятливого, который не может никак уразуметь, чего же от него хотят. — Я для того здесь без жены, чтобы ты не скучала, вопросики свои востренькие без смущения могла вонзать в меня и обратно вытаскивать, другими заменять, которые позанозистее. От женщины зависит, быть или не быть мужчине однолюбом. Соедини она в себе все женское, что есть в природе, и мужчина никогда не положит глаза на другую женщину.

— Опять условие, и какое! — воскликнула Варвара.

— Не для тебя? Перевоплощаться надо, а мы или не умеем, или не желаем, настроение не то?

— Зачем же мне быть… кем-то еще? У меня что-то свое за душой есть, что мне дорого, и освобождаться от этого, от своего, не вижу смысла. Смекнули?

— Вот и ответила ты себе на свою же мечту об однолюбе. Зыбко, немыслимо, неосуществимо, ненужно. Этого товару мы не потребляем!

— Я бы этого о себе не сказала. Я двумя руками «за».

— Не получится, Варвара свет Федоровна. Однолюбство — это талант, взращиваемый двоими. Поскольку всякий талант — редкость, и немалая, правильнее будет предположить у тебя его отсутствие, чем наличие. Но даже если тебе кажется, что ты соответствуешь, и за себя ты готова отвечать, то что полагает на сей счет твоя дражайшая половина? Да и есть ли она или ее еще предстоит разыскать?

— Борис Борисович, не ходите так далеко, — попросила я.

— Вера, не стесняй его! — набросилась на меня Варвара. — Мы сейчас вне ограничительных рамок, в этом и смысл. Пожалуйста, Борис Борисович. Дон Жуана в вас надо будить, сам он на белый свет не просится, в келье какой-нибудь потаенной смиряет себя затворничеством и воздержанием. Как вы его этому обучили — загадка. Так, вероятно, вы однолюб, и супруга для вас — и Флора рембрандтовская, и Мона Лиза, и Прекрасная незнакомка, и Неизвестная, и…

— Моя супруга — это моя забота, — просто сказал Басов. — Правда, Вера? И то, что я испытываю к ней, мое, и ее чувства ко мне — тоже мое. Если сюда вкралось что-то твое, это и давай обсудим!

Варвара поперхнулась. Посверлила глазами-буравчиками его, потом меня — почему при сем присутствую, потом снова его. Борис Борисович рассмеялся, напряжение было снято.

— Займем места, пора, — сказал он и повел нас в зал.

Нам встретилась Марго и хихикнула. Наверное, мы были очень важные. Борис Борисович, невысокий и круглотелый, умел напустить на себя значимость. Басов держал мою руку безвольно, и было достаточно легкого движения, чтобы высвободиться. Я же была почти счастлива. Мне казалось, что на меня смотрят с изумлением. Мы сели. Инны еще не было. Она явилась перед поднятием занавеса, побеспокоив половину ряда. Шепнула:

— В фойе ни одного симпатяги.

От нее пахло ванильным шоколадом. Полакомилась в одиночку.

Опять Дон Жуан соблазнял и соблазнялся, но ни одна из встреченных им женщин не была в состоянии затмить собой других. И он искал снова и снова. Вот мужчина из мужчин, думала я, прямо-таки фантастический мужчина, и вот я. Я! О жалкая, безумная потуга! Дон Жуана воспламеняли только лучшие из лучших. Быстрый оценивающий взгляд, и между нами ложится бесконечность. Это навсегда. Меня любили только однажды, много лет назад. И не любовь это была вовсе, а нечто скоротечное, как летний внезапный ливень. Я, однако, все запомнила и мучилась памятью об этом страшно. Не могла простить и не могла успокоиться.

Три раза Борис Борисович касался меня локтем — ненароком касался, но по мне пробегал нервный ток. Я обмирала и ждала продолжения. Но он тихо отодвигал свой локоть, как только сам чувствовал прикосновение. Второй антракт разительно не походил на первый. Мы сидели на своих местах, только Инна устремилась в фойе в поисках приключений, но так и не набрела на них. Борис Борисович шутил, смеялся, изредка говорил двусмысленности, я тоже смеялась, а Варвара отделывалась короткими репликами:

— Ну, что вы, Борис Борисович! Я и не подозревала в вас такой склонности!

Ей нравилось, когда ее реплики кололи, и Борис Борисович не возражал, не спорил, не оправдывался. Мне показалось, что он намеренно не спорит, дразня ее обидной бесплодностью ее же уколов.

Третьим действием праздник завершился.

— Девушки, вас проводить? — спросил Басов.

— Нет, спасибо! — сказали мы в один голос.

Если бы он молча взял меня под руку и повел к трамваю! Но его предложение проводить нас относилось только к Варваре, и я это знала.

— Какие вы сегодня несговорчивые! Напрасно.

— Из нас только Вера живет далеко, — сказала Инна.

Белые нитки были на поверхности: она целилась в Варвару и попала. Но все правила соблюдены, не придерешься. Борис Борисович внимательно на меня посмотрел, ожидая и моей просьбы.

— Большое спасибо, но это, право, лишнее, — поблагодарила я.

Инна пребольно ткнула меня в бок. Варвара улыбнулась, мы мило простились. И я села в почти пустой вагон. Я увозила с собой предчувствие.

6

Не спится. Третий час лежу с закрытыми глазами. Вспоминаю прошлое. Не люблю я его, и вспоминать-то нечего, одно несбывшееся за плечами… Отодвинуться бы от всего этого подальше. А что я получу взамен? Уходят от одного, чтобы прийти к чему-нибудь другому. Я же иду, иду, иду… А где оно, долгожданное?

Я возвращалась в свое прошлое, и приходило ощущение, что не себя я наблюдаю в этих до боли знакомых картинах, а другого, но очень близкого мне человека, настолько близкого, что все его мысли и поступки тождественны моим. Сжигая записи в ту памятную новогоднюю ночь, я хотела навсегда забыть прошлое. Словно можно помолодеть на те годы, которые вычеркиваешь из прожитого. Но прошлое нисколько не считалось с моим желанием не помнить его. Оно напоминало о себе одним невыносимо длинным эпизодом моей первой и единственной любви. Недавно я запретила себе считать это любовью. Но ведь лучшего-то не было ничего! Лучшее — в завтрашнем дне, до него дожить надо!

Два громких, торжественных удара стенных часов: спи же! Спи! Я начинаю считать, но это неинтересно. Незаметно сворачиваю на запретную тропу. Тогда я была десятиклассницей, носила косы — одна из всего класса, и, довольная открывающейся свободой и пряной теплотой ветра, дующего в лицо, не обращала внимания на свою некрасивость и не страдала от нее. И мысли у меня были тогда возвышенные — о служении стране, людям, о поступках, за которые меня будут превозносить. Я мечтала об очень высокой форме благодарности — о том, чтобы обо мне хорошо думали и говорили. Я, конечно, видела, что недостаточно женственна, что на вечерах танцую с подругами, и возмужавшие мальчики, еще год назад нещадно избивавшие меня снежками, теперь дружат с моими одноклассницами, но не со мной. Но я не страдала от этого. Было, было чем занять воображение. И, кроме того, на помощь всегда приходила спасительная мысль, что все образуется.

У нас была талантливая учительница русского языка и литературы Ирина Александровна Гукова. Теперь, с расстояния в одиннадцать лет, секрет ее успеха мне кажется простым: она любила и свой предмет, и нас, своих учеников. Она несла свою ношу с радостью, с мыслью еще утяжелить ее. Она блестяще вела свои уроки. Не пересказывала учебник, требовала самостоятельных суждений о классиках и их неутративших злободневности произведениях. Чтобы развить нашу самостоятельность, научить умению отстаивать свою точку зрения, она устраивала диспуты. Каждый диспут был событием. На одном из них мне выпало сделать доклад о творчестве Маяковского. Я готовила доклад, а Герман Казбеков готовился быть моим оппонентом. У нас был такой порядок: докладчик рисовал общую картину, а оппонент определял ее достоинства и недостатки. Я забросила все уроки и занималась только Маяковским. Очень скоро я поняла, какой это большой и сложный поэт. Я поняла это через его неуемное стремление ускорить ход времени. Я развила колоссальную энергию. В публичке просиживала до ее закрытия. В Германе я не видела серьезного соперника. Он был крепким парнем, уважал силу и копил ее в себе. Физическое превосходство доставляло ему истинное удовольствие. Только не нравилось мне, как он улыбался. Что-то льстивое, подобострастное таилось в его улыбке. Когда он улыбался, я все ждала, что вот-вот послышится вкрадчивое, бархатное: «Чего изволите-с?» Учился он без подъема и блеска. Оценка для него была важнее знания. Устраивая диспуты, Ирина Александровна позволяла себе маленькую хитрость. Она делила класс пополам, и если с докладом выступала девочка, оппонировал ей мальчик, и в дальнейшем выступления тоже строго чередовались, оценки же затем суммировались.

Доклад я отчеканила, даже аплодисменты сорвала. Герман хвалил меня, курил фимиам — а я и так была на высоте! Мне и Казбекову Ирина Александровна выставила высшие баллы, а в отношении других была более скупа, а потом мы гурьбой ввалились в спортивный зал, и начались танцы. Казбеков подошел ко мне и еще раз похвалил доклад, а затем сказал, что мне все-таки следует согласиться с односторонностью Маяковского. Его поэзия более похожа на публицистику.

— Что же ты не сообщил об этом с трибуны? — поинтересовалась я.

— Что ты! — замахал он руками. — Это не общепринятая точка зрения.

Его глаза светились-переливались оттенками превосходства.

— Маяковский не односторонен, — возразила я, не накаляя тон до вызова. — Он любил предвидеть будущее! Он жил этим.

— А кто возражает? — согласился Казбеков, и его улыбка стала еще приторнее. — Но разве, готовясь к диспуту, ты не убедилась, что как лирик он не проявил себя?

— У Маяковского особенная лирика, — сказала я, удивляясь собственному спокойствию. — Я бы даже шире сказала: тот, кому по сердцу наша действительность, тому по сердцу и Маяковский.

— О! Вот это логика. «Кто не с нами, тот против нас!» Прекращаю спор.

— Разве мы спорили? Мы только обменялись мнениями.

Он вдруг преобразился. Улыбка его из приторной сделалась нормальной, почти одухотворенной. Сказал не без сожаления:

— Ты, Вера, сильный противник. Я думал, что легко заткну тебя за пояс… Ты влюблена в Маяковского?

— Нет. — Я удивила его ответом. — Просто я отдаю должное этому гениальному одиночке.

— Почему — одиночке?

— По-моему, гений самой своей гениальностью обречен на одиночество.

— Странная мысль. Кто же твой любимый поэт?

— Лермонтов.

— Непостижимая душа. Я задумывался о нем, но так и не представляю Михаила Юрьевича конкретным человеком. Помнишь: «Здесь Лермонтов, тоску леча, нам рассказал про Азамата, как он за лошадь Казбича давал сестру заместо злата. За грусть и желчь в своем лице, кипенья желтых рек достоин, он как поэт и офицер был пулей друга успокоен».

— Помню, — сказала я.

Зазвучало танго, и Герман пригласил меня. Я просияла. Он хорошо танцевал, я тоже. Мы скользили по паркету. В глазах одноклассниц замелькали недоумение и зависть. Наверное, воображение рисовало им мое будущее так: старая дева в окружении кошек, которых она поит молоком.

— Знаешь, мы могли бы дружить, — сказал он вдруг.

Кровь прилила мне к лицу, и он почувствовал, как потеплели мои руки.

— Спасибо! — пролепетала я.

Потом он проводил меня домой. Я шла ночной зябкой улицей рядом с юношей, который предложил мне дружбу, и это было ни с чем не сравнимое ощущение. Улыбка его уже не казалась мне заискивающей. Он взял меня под руку. Мы говорили без умолку, и я чувствовала себя птенцом, впервые расправившим крылья для полета. Герман рассказал немного о себе. Его воспитывала бабушка, а мать моталась по стране в поисках призрачного журавля, но даже обыкновенная синица редко давалась ей в руки. Бабка и привила ему льстивую улыбку. Она постоянно попрекала внука и ограничивала, а он не протестовал — на любое проявление самостоятельности она отвечала многочасовой моралью о человеческой благодарности и черствости, о том, как ей, пенсионерке и человеку немощному, трудно кормить взрослого, по существу, парня. Он быстро научился изображать внимание и послушание. Потом на старуху находила жалость, и тут он выкладывал свои просьбы, и она их удовлетворяла, получая законный повод для завтрашних нравоучений: не ценишь, не любишь! Он ее действительно не любил, но поняла я это много позже…

В тот же вечер я была действительно счастлива.

«Довольно! — оборвала я себя. — Все кончилось. Зачем ворошить давным-давно погасший костерок?»

А сон не шел, и цепь воспоминаний потянулась дальше. Мы стали встречаться после школы. На улицах буйствовала весна. Нежная, с желтинкой листва покрыла деревья. Распустилась сирень. Герман без смущения заходил ко мне домой, и мы шли в парк, в кино или просто бродили по тихим вечерним переулкам нашего одноэтажного района. Меня влекли знания, самостоятельность, желание приносить людям пользу. Он же мечтал о доме на земле, о щедро плодоносящем приусадебном участке, о машине. Согласно этой своей программе в институт он не стремился, говорил: «Инженерам сейчас, хе-хе, платят скромненько». Его привлекала профессия наладчика торгового оборудования, например, холодильных установок, он и профессионально-техническое училище присмотрел по этому профилю. Я спорила с ним, но он охлаждал меня своим практицизмом. Я почему-то сразу преувеличила свои силы и возможности. Воспрянула духом, возомнила, что мое влияние на Геру неограниченно. Я видела себя рядом с ним сегодня и всегда, и это даже отодвигало на второй план навязчивую мечту похорошеть. То, что мы по-разному видели наше будущее, какое-то время не препятствовало дружбе. Вначале у нас не было тайн, но моя ежевечерняя критика его планов сделала Геру сдержанным. Я подтрунивала над ним, он же горячо защищал свои планы. Мы оставались каждый при своем мнении, и дружба наша от этого не страдала. Девчата подшучивали надо мной и предрекали близкое замужество…

А апреле Герман поцеловал меня. А в мае, еще до выпускных экзаменов, меня постигло жестокое разочарование. В воскресенье мы, веселая компания одноклассников, отправились на Чирчик. Мы набрели на уютное место с песчаным пляжем, с ивами на обрывистом берегу. Разделись, и что-то покоробило Германа. Сердце мое вздрогнуло: он стал оказывать внимание другим девчатам. Все купались у берега, вода была желта, холодна и быстра. Шел паводок, поток нес много сора. «Ну, хорошо же!» — подумала я тогда и бросила клич:

— На ту сторону! За мной!

— Сумасшедшая! — крикнули мне.

Но я уже плыла. Вода обжигала тело. Вблизи того берега коленки застучали по булыжнику, устилавшему дно. Я встала на ноги, поток разбился о меня, обтекая. Я едва держалась на ногах, но победно вскинула вверх руки. Мне кричали — я видела только разеваемые рты, слова терялись в грохоте реки. Я снова кинулась в быстрину, в холод и мрак потока, который вчера еще был снегом близ далеких вершин. Я плыла, сопротивляясь изо всех сил стремительному и мощному течению. Когда я ступила на свой берег, меня качало, я оглохла. Одноклассники окружили меня.

— Ну, кто бы полез тебя спасать? — услышала я голос Германа.

— Ты! — выдохнула я и как-то неестественно засмеялась.

Он испугался, попятился.

— Ты даже не спросила, умею ли я плавать!

— Если бы ты поплыл за мной… Я бы не позволила утонуть ни тебе, ни себе. Хочешь, попробуем?

Я думала, что он смутится, но не тут-то было. Он просто присоединился к играющим в мяч. Его самолюбие нисколечко не было задето. Прикусив губу, я последовала его примеру. Начни я дуться, и эти приятные, воспитанные и любезные мальчики и девочки перестанут меня замечать. Мы гоняли мяч до звона в ушах, а потом уставшие сели на травку под раскидистой ивой. Мигом расстелили скатерть-самобранку. Мальчики запаслись вином. На вино Герман не дал денег, но налитого ему стакана не отверг. Я не пила принципиально, я уже тогда ненавидела спиртное, и ненавидела из-за того, что наше алкогольное изобилие больно ударило по моим родителям. Шумно было под ивой, крикливо. Яснее обозначились симпатии, мальчики стали давать волю рукам. Один из парней вдруг упал навзничь и заснул. Здоровяк Герман налег на еду.

— Ну, что за слабаки пошли! — разглагольствовал он, орудуя ложкой. — Теперь, пожалуй, и я переплыву эту речку, — неожиданно воскликнул он. — Рано ты меня записала в категорию трусов. Пошли?

Я различила новые интонации, но вызов приняла. Откажись я, и он пригласит кого-нибудь из этих совсем тепленьких девочек, которые давно строят ему глазки. Вода приняла нас без всплеска. Я держалась позади, подстраховывая. Впрочем, он ни разу не оглянулся. Сила компенсировала ему неумение держаться на воде, и мы благополучно выкарабкались на левый берег.

— В груди жжет, — сказал он, подражая кому-то из взрослых. — Страшно, а? Машешь и машешь руками, а все ни с места.

Он плюхнулся на горячий песок, радуясь тому, что река не сыграла с ним злой шутки. Кустарник скрыл нас от остальных. «Будут зубоскалить», — подумала я. Несколько минут мы молча впитывали в себя тепло. Наконец Герман поднял на меня глаза, в которых я прочитала желание. Ни для него, ни для меня это давно не было запретной темой. Да, он обнимал и целовал меня, но большего, как мне казалось, он себе не позволит. Он положил мне на плечо ладонь, плотную, шершавую от налипшего на нее песка, и стал привлекать к себе. Я раздвоилась, я не знала, что делать. Страх и любопытство спорили, кто из них сильнее. Я как бы наблюдала за собой со стороны. Все кончилось очень быстро.

— Зачем ты так? — вдруг сказала я. — Тебе будет стыдно!

Слова не защитили. И руки, которыми я прикрыла грудь, не защитили…

— Не сердись! — прошептал он.

— Негодяй! — сказала я. — Ты что, готов взять меня в жены? Готов стать мужем, отцом?

— Нет, — пролепетал он, заслоняясь от меня рукой. — Я… я… не подумавши!

— Рожу и приду к тебе, — пообещала я, отдаляя его от себя негодующим взглядом.

— Зачем тебе это… в самом деле? Ты учиться пойдешь — и иди! Чего тебе надо?

— Шоколада! — Больше всего на свете мне хотелось разреветься. Но я не должна была показать ему, что слаба, беззащитна. Слаба, но не слабее его!

— Я не виноват! Ты завлекла меня на этот берег, ты…

— Прекрати! Иди, ты свободен.

— Я женюсь на тебе через два года.

— И правильно сделаешь! Расписку дашь, или поверить на слово?

Боже мой, стыдно-то как! Совестно-то! Где радость, где свет, где всепожирающий огонь необычного? Боль, содрогание и что-то чужое, не мое, не нужное… И это называют любовью, лелеют и воспевают! Об этом мечтают!

— Надо возвращаться, — сказал он и встал.

Мне руки не протянул, он никогда еще ни о ком не заботился. Во мне копилось, закипая, отвращение. Я ступила в быструю воду и поплыла, не оглядываясь. Пусть волна захлестнет его! Я оглянулась: ничего с ним не приключалось, он усердно делал взмах за взмахом. Теплой компании наше отсутствие не показалось долгим. По мне скользнули безразличные глаза. Кто-то предложил выпить, но я оделась и ушла.

Потом Герман приходил ко мне не раз — со словами показного раскаяния. Его улыбка казалась мне издевательской. Я запретила ему приходить ко мне. Представляю теперь (тогда во мне не было ничего, кроме праведного негодования!) — какое это принесло ему облегчение. Как он вздохнул раскрепощенно, как обрадовался!

На выпускном вечере я танцевала только с подругами — и рано ушла домой. Мне очень хотелось, чтобы школа и все, что связано с ней, как можно, быстрее осталось позади. И вот все давно позади, и не Германа я теперь виню в случившемся, а себя. Почему бездействовала, словно загипнотизированная? Может быть, и не так следовало воспринять это естественное событие, ведь не трагедия это, не конец света. Но зрелое размышление всегда приводило меня к одному и тому же выводу: не было у нас общего будущего, счастье нам не светило. Рядом с ним мне все время приходилось бы обманывать себя, подлаживаться под него, сглаживать противоречия… Так я обрекла себя на одиночество. Думала ли я тогда, что оно будет длиться десятилетие — и сколько еще?

Басов, Борис Борисович. Синие выпуклые глаза, ровное, товарищеское отношение к людям, неброское, отточенное временем умение отстаивать то, что ему дорого. Я — вся внимание.

7

Отличная зима. Не помню, чтобы так долго стояли морозы. В домах холодно, люди злятся. А я вместе с детворой радуюсь глубокому снегу, прозрачному, без единой пылинки, воздуху, зубчатому хребту на востоке, до которого, кажется, можно дотронуться рукой — а до хребта сто километров. Выберусь и я как-нибудь в зимний пейзаж. Ну и что, что никогда не стояла на лыжах? Возьму санки, просто поброжу по синему утоптанному снегу… Вот где красотища. Парни, пулей скользящие вниз. И тут придерживаю себя. Во мне словно прорезается второй голос, скептический и ужасно нравоучительный: «Опять ты неосторожно размечталась. Парни, ветер удачи, и вдруг… А горечь возвращения к прозе жизни, к обыденности бытия после всех этих парений?» Знаю: опять придется перечеркивать нарисованное с такой любовью и нежностью, а главное — с верой, что не фантазии это. Почему я созерцаю там, где надо брать напором, принципиальностью? Почему я гораздо чаще чувствую себя школьницей, чем полноправной гражданкой, обязанности и ответственность которой включают в себя обязанность и ответственность отстаивать правду, порядок в каждой бытовой мелочи?..

Вот я недавно сказала Борису Борисовичу, чтобы он не провожал меня. Пусть тогда на его внимание равно Претендовали Варвара и Инна, но язык-то свой придержать я могла? Промолчала бы, и поплелся бы он как миленький на мою Буденную. Глядишь, что-нибудь и случилось бы. Но к чему эти бесполезные уколы и укоры? Они только раздражают.

Сегодня Борис Борисович весь день провел на моей модели. Мне еще трудно следить за ходом его умозаключений. Он предугадывает, как поведет себя поток, обтекая гасители той или иной формы, какое ему понадобится пространство, чтобы не было метаний, биений, пульсаций, подвергающих сооружение дополнительным нагрузкам, не всегда предсказуемым. Для меня же это была новь первозданная, лес темный. Не знаю, на что рассчитывала я, возражая Ульмасу Рахмановичу; какой самостоятельности добивалась? Из этой моей самостоятельности лаборатории сейчас решительно нечего извлечь. Действительно, нужны годы и годы, чтобы почувствовать в себе то, что называют компетенцией. Но это время придет, во мне будут ценить специалиста, будут у меня консультироваться. А дальше? Если я научу моделированию ЭВМ, это будет большое дело. Вот туннель: меняй шероховатость облицовки, и ЭВМ выдаст тебе кривую напоров в зависимости от расхода. Или взять водобойный колодец: вводи параметры потока и получай картину гидравлического прыжка. Но как бы далеко я ни простирала здесь свои планы, я хочу и другого, совсем другого — чтобы меня любили. Чтобы у меня была семья, дети. Сведущим специалистом я стану непременно, тут все зависит от меня. Выйти бы замуж за хорошего человека. Я и на меньшее согласна, на обыкновенного человека. Но за Германа Казбекова я бы и сейчас не пошла. Где он, что он? Я ни разу не ходила на традиционные вечера, чтобы, не дай бог, не увидеть его, не услышать о нем.

Глаза наполнились слезами. Я встала, походила. Не надо личное, свое, что не дает покоя, перекладывать на чужие плечи. Ты ведь начала с того, что был холодный, ясный день, и Борис Борисович подбирал с тобой гасители. Ну и остановись на этом, не уподобляйся потоку, потерявшему русло. Он менял надолбы, варьируя их высоту и конфигурацию, а я помогала ему и раза три угадала его замыслы. Поглощенный делом, он не заметил этих моих маленьких удач. Он видел только текущую воду и свои гасители в работе. За день ни он, ни я не отдохнули и пяти минут. Открытие задвижки, установка расхода, проверка гасителей, закрытие тяжелой чугунной задвижки, смена гасителей, новый пуск. Пальцы непослушные, красные… А Басову хоть бы что. Смотрит, кривит губы, цедит: «Опять не то!» Или: «Лучше, но все равно не то». Надолбы, разные по своей форме, мало чего меняли, и он сказал: «Давай смотреть трамплины, кажется, только они и сделают погоду». Мы поставили трамплин. Он подбрасывал поток, струи падали прямо на надолбы. Заметно уменьшились всплески, брызги, волны. Басов посветлел лицом.

— Кажется, вы угадали, вы молодец, — сказала я.

Он удивился. Я, наверное, прервала ход его мысли.

— Помолчи, пожалуйста! — сказал он.

Я не обиделась. Он сопоставлял, сосредоточившись на каких-то своих идеях. Пришел Ульмас Рахманович. На меня — ноль внимания. Так-так-так! Сначала он смотрел издали, затем вмешался. Борис Борисович слушал почтительно, готовый тотчас же следовать указаниям Раимова. Он уже выработал защитную реакцию. И все же в один из моментов он раскрылся… Ульмас Рахманович выдвинул еще одну идею. Борис Борисович неожиданно заспорил, высказал контрдоводы, Раимов настоял на своем:

— Проверьте и это, ну, час выбросите, какие тут могут быть вопросы?

Басов кивнул, а как только Раимов ушел, продолжал все делать по-своему. «Неужели отмахнулся?» — подумала я. Но он прекрасно изучил Ульмаса Рахмановича и прибег к маленькой хитрости. Часа полтора испытывал свой гаситель, затем остановил воду и поставил вариант Раимова. Едва я вновь открыла задвижку и отрегулировала расход, как подошел Ульмас Рахманович. Посмотрел, запустил в поток руку, нащупал главные струи. Пофыркал, похмыкал: его конструкция была менее удачна. Меня распирала гордость за Бориса Борисовича. И больше шеф не вмешивался, бросив:

— Доводите свое.

Обычный производственный эпизод, ни на, кого не брошена тень, интересы дела торжествуют — откуда же приподнятость в моем настроении?

Если Басов был сосредоточен только на апробации своих предложений, то о себе я этого сказать не могла. Открывая и закрывая воду, выполняя это механически, я одновременно думала о вещах, далеких от модели, но прямо связанных с Борисом Борисовичем. Почему он не ладит с женой? Люди часто становятся чужими против своей воли и, оглядываясь назад, не видят места и даты, где их пути разминулись. Они уже видят себя на разных дорогах, а как они на них оказались, не могут вспомнить. Но, думала я, если в их отношениях давний и стойкий холод, плохо поддающийся лечению, не обратит ли он внимания на другую женщину? На меня? «Эгоистка! — укоряла я себя тут же. — На чужом несчастье еще никогда не возрастало ничего прочного, долговечного. Хотя… каждая находка — это чья-то потеря. Нет, это не для меня!»

Подошел механик, ведающий насосами. Рабочий день, оказывается, кончился, пора выключать.

— Как? — воскликнул Борис Борисович. — Уже! Летит, летит времечко!

Насосы встали, поток иссяк. Басов уединился в своей каморке. Ему нравилось вечернее затворничество. Если бы было можно, я бы понаблюдала за ним.

Девушки уже на старте. Инна как куколка: синее широкое пальто, вязаная белая шапочка, белый шарф; сумочка в тон. Любит она себя.

— Дура! — накинулась она на меня. — Целый день в таких чулочках! Хочешь в тридцать стать инвалидом? Тогда продолжай!

— Инна, Вере нравится работать с Борисом Борисовичем, — сказала Варвара, привычно затягивая слова. — Борис Борисович обладает умением останавливать время.

— Ну тебя! — отмахнулась Инна. — Побежали.

Гулкий топот, хлопанье дверей. И тишина. Ехидна эта Варвара. Но интуиция у нее в порядке. Инка дружелюбнее, хотя и обозвала меня. Варвара Федоровна, вы законченная злючка-колючка. И нос острый, вынюхивающий, как по заказу. Но она права: да, мне нравится работать с Басовым. И в этом я не вижу ничего предосудительного.

8

Середина февраля. Две последние недели прожиты заурядно. Неудача настигла меня на ровном месте. Я ошиблась при переходе от модельных размеров к натурным. Два рабочих дня пришлось перечеркнуть. Раимов почему-то сразу оказался в курсе.

— Второй раз на этом месте упадешь — уволю.

Снесла молча, свою вину глупо оспаривать или преуменьшать. Борис Борисович обдал меня резким, колючим холодком. Я съежилась и совсем притихла. Второй раз я не так его поняла. Он говорил о многом и неконкретно, и когда я установила гаситель и пустила воду, он разволновался и приказал остановить опыт. Он, оказывается, просил поставить другой гаситель, этот же не годится! Я разревелась, мне было стыдно… Правильно заявила Инна: я круглая дура. Но — без слез, без слез! Слезы — внутри, на миру — улыбка. Разве это не самое высокое искусство?

Однажды вечером мы с Инной решили прогуляться по парку. Присели на скамейку.

— Почему ты не замужем? — спросила я.

Она пожала плечами, потом выдала что-то о глупости мужиков, по вине которых ее девичество затянулось.

— Странно. Может быть, ты слишком многого хочешь?

— Мне нужен мужчина с будущим.

— Слушай, а почему тебе безразлична работа?

— Нашла тему! — Она не любила, когда прикасались к ее больным точкам.

Потом я проводила ее. Она вспомнила школу, институт, студенческие приключения, о том, как однажды упала с лошади… Но не произнесла ни одного мужского имени.

— Я хочу, чтобы мы стали подругами, — сказала я.

— А мы разве не подруги? — удивилась она.

У меня как-то приятно забилось сердце. Я уже видела себя и Инну на вечерних улицах, в поездках за город, в веселых компаниях. Почему меня тянет к ней, а не к Варе? Обе равно озабочены устройством своей судьбы, прочее — вне их интересов. Инна непосредственна, мне рядом с ней хорошо. А к Варе боязно прикоснуться. Она заряжена электричеством, и никогда не знаешь, какой силы будет разряд.

9

Переборола себя и навестила родителей. Этот шаг всегда дается мне тяжело, и, чтобы облегчить его, чтобы не оттягивать, я устанавливала день — им была третья суббота каждого месяца — и шла к отцу и матери, которых не любила. Признаваться в этом — какое мучение, стыд какой! Минут сорок я добиралась до родительского дома. По дороге купила торт и в семь часов нажала кнопку звонка. Дверь открыла мать. Дородное тело, бордовые щеки, слезящиеся глаза, глубокие морщины, острый запах спиртного. Какое-то время она не узнавала меня. Она давно уже замедленно реагировала на внешние раздражители, и я боялась за нее, когда она переходила улицы.

— Верочка! Доченька! — крикнула она и обняла меня.

Спиртным запахло сильнее. Я потянула ее в комнату, из полумрака на свет.

— Степа! — позвала она. — Вера пришла.

Отец засеменил ко мне. Он что-то жарил, и запах раскаленного масла заполнил квартиру. Я распахнула форточку, потом подошла к отцу и поцеловала его. Спросила:

— Папа, как ты себя чувствуешь?

Ответ легко можно было прочесть на землистом, помятом его лице, но он обижался, если я не справлялась о его здоровье. У него язва желудка, давняя, очень его мучившая. Пивные и забегаловки не давали ей зарубцеваться.

— Скриплю, сама видишь, — сказал он. — Другой бы сразу на курорт, ему бы и полегчало. Но у другого деньги, а у меня, бедного вахтера?

— Ты еще и пенсионер, — подсказала я. — И, пожалуйста, не жалуйся, не гневи судьбу. Ты прекрасно знаешь, в какую прорву утекают твои и мамины деньги.

«Степа, сбегай!» — вспомнила я. И он бежит. Несчастные. Пожалуй, только в этом у них единодушие. А в квартире жалкая железная кровать, обшарпанный круглый стол, древний-предревний, самодельный коврик с оленями на лесной опушке. Какие-то обноски на вешалке. Я никогда не была желанным ребенком. Со дня рождения встала им поперек горла своим криком, пеленками. В тот день, когда я поняла это, я стала взрослой. У матери нашлись для меня ласковые слова только тогда, когда я зажила самостоятельно. Ей было жалко кормить и одевать меня на свои кровные, и сколько попреков я выслушала, сколько подзатыльников получила, путаясь у нее под ногами!

Мать суетилась, накрывая на стол и звякая посудой. Отец стоял у окна и смотрел на меня грустно и иронично, и мне показалось, что он, в отличие от матери, еще не прикладывался к бутылке.

— Вера, все хорошо? — спросил он тихо.

Я кивнула. Я никогда не испытывала потребности рассказывать о себе. Моих дел и забот они не знали.

— Как бабушка? — задав этот вопрос, он непроизвольно поморщился.

— Плоха, — сказала я.

— Плоха, но переживет меня!

— И меня! — подхватила мать.

— Уже нет. Не кощунствуйте.

Они отшатнулись от меня, но возражений не последовало.

— Лекарства мне не помогают почему-то, — вздохнул отец, меняя русло разговора. — Наверное, потому, что не подношу ему, эскулапу этому.

— Лекарства не помогают тебе потому, что ты себе подносишь, — напомнила я.

— Я принципиально не подношу! — настаивал на своем отец.

— Степа, не смеши! — сказала мать. — Я не помню, чтобы ты когда-нибудь поступал принципиально.

— Неправда! — загорячился отец. — Вот дам ему десятку и получу хорошие лекарства.

— Ты скорее удавишься.

Они не изменились. Они стали такими давным-давно, когда сопровождали вагоны с вином на Дальний Восток. Полмесяца в пути: пей — не хочу! Они хотели. Они сломались и жили с тех пор сломанно, хотя железная дорога отказалась от их услуг. Им понятны простые инстинкты. Что-то более сложное проходит мимо них, не задевая. Я росла ребенком болезненным, легкоранимым и только в последнее время перестала стесняться людей. Не в любви! Это оставило в душе нестираемый след. Поэтому я и выросла в обстановке одиночества. Оно вело меня по жизни и дальше, мы становились неразлучны.

Отец, оказывается, готовил плов. Мать посмотрела на меня и, нимало не смутившись, извлекла из-под кровати початую бутылку портвейна.

— Мама! — крикнула я. — Может быть, не сегодня? Не сейчас?

— Сейчас, моя славная. В твою честь. За здоровьице твое! Это полагается, чего же тут плохого?

— Мама, ты знаешь, каково мне видеть это!

— Ты прямо как маленькая.

— Жениха бы тебе, — сказал отец. — Не присмотрела? Он бы живо обмакнул тебя в новые заботы. Только не говори, что трудно найти человека. Нет ничего проще…

Впереди еще два часа пытки. За что, за какие проступки я этим наказана? У отца было несколько навязчивых мыслей, и мысль о моем удачном (в материальном отношении) замужестве преследовала его неотступно. Теперь он будет бубнить-втолковывать до тех пор, пока не выдохнется, и тогда за меня примется мать, что еще несноснее.

Мать налила вина себе и отцу. Ее пальцы мелко дрожали. Я никогда не приходила сюда с вином и всегда навлекала на себя ее гневные обвинения в дочерней неблагодарности. Я терпела.

— Поехали, доченька! — сказала мать, выпила и быстро порозовела.

Теперь можно было поухаживать и за мной. Она положила мне плов и стала смотреть, как я ем. Сама она почти не ела, но по ее виду отсутствие аппетита на ней никак не отражалось.

— Ты плохо ешь, — говорила мать, — разве не вкусно? Не обижай отца, он старался.

Для отца это была слишком тяжелая пища, но он любил плов и ел с удовольствием. Рекомендации врачей он игнорировал, а потом их же обвинял в неумении лечить.

— Вера! Положить еще? — спросила мать очень громко.

Она все хуже слышала. Я прикрыла тарелку рукою. Как она сдала! Ни прически, ни опрятного платья. А ведь к ней еще недавно приходили мужчины, в отсутствие отца, разумеется. Я все понимала… Подвыпив, мать и отец бросали друг другу обвинения самые страшные, не стесняясь меня, и я долгое время думала, что все так живут. Но другие жили иначе. Как только я поняла это, как только почувствовала, что задыхаюсь в родительском доме, моей самой заветной мечтой стало уйти и жить самостоятельно. И я поселилась в общежитии, а потом сняла комнатку у одной милой пенсионерки. Хозяйка моя вскоре умерла. Если бы все шло своим чередом, комната бы появилась у меня совсем не скоро.

— Как плохо ты ешь! — опять сказала мать.

А когда я росла здесь, я была несчастной дармоедкой. Отец вдруг согнулся и поплелся к кровати. Меня кольнуло нехорошее предчувствие.

— Скрутило? — крикнула мать. — Не будешь обжираться. Теперь ему холодная грелка понадобится, — обратилась она ко мне. — Так всегда: ни минуты покоя. Вставай и тащи ему грелку! Скрутило — терпи, раз не признаешь докторов. Умный какой! Передо мной не надо корчиться.

Я встала и дала отцу грелку. Мать вдруг стала нещадно костерить свою заведующую. Она еще выведет ее на чистую воду! Я сильно в этом сомневалась. Она и сама не верила, что осуществит свое намерение. Но ей надо было выговориться. А выговаривалась она лишь тогда, когда обличала. Я знала эти песни наизусть: все вокруг были виноваты в ее несчастье — но не она сама. Ее обманули еще девушкой — обещали жениться и не женились. Потом подвернулся этот, следовал презрительный кивок в сторону отца, и женился, хотя вначале не обещал. Лучше бы и он обманул, тогда, возможно, ей бы встретился достойный человек. Отец не реагировал на этот холодный словесный водопад, но глаза его набухали грустью, и он весь сжимался в маленький незащищенный комок. Сколько же ему осталось, опять подумала я. Болезнь не отступала. Она обволакивала, готовясь поглотить…

10

Бабушка умерла. Заснула и не проснулась. Когда я убедилась, что она не дышит, что ее недвижимость, ее восковое заострившееся лицо и есть смерть, я с гнетущим спокойствием подумала, что хорошо бы и мне так же тихо заснуть и не проснуться. Старуха сползла на край кровати, и от нее пахло камфорным спиртом, которым я растирала ее, чтобы не было пролежней. Она не мучилась, когда пересекла черту, и потому казалась помолодевшей. Я коснулась губами ее лба, и мне передался холод безжизненной плоти. Для нее это избавление.

Медленно накатывалось оцепенение. Я знала, что надо позвать соседей, пригласить врача, оформить нужные бумаги, но стояла, бездействуя, смотрела на закоченевшее тело и представляла себя на ее месте. Такая же безмятежная улыбка застынет на моем лице. Сколько же мне будет лет? Что я успею? Останется ли продолжение? Закроет ли кто-нибудь мне глаза или цепкая хватка одиночества никогда не разомкнется? И подойдет к гробу человек, который скажет: «Теперь ей хорошо»… А кто-то скажет: «Как живая». Через неделю кто-то вспомнит меня мельком, и я кану в вечность — для всех и навсегда. А может быть… все это придет раньше?

Пришел страх. Вдруг мне показалось, что у старухи слегка приподнялась грудь. Нет, та же неподвижность. Как же я теперь буду одинока. Ночами я, наверное, буду чувствовать ее присутствие, буду с рвущимся из груди сердцем вглядываться во мрак, где стоит пустая кровать. Не так уж плохо было мне с ней, беспамятной. В минуты просветления она была душевна и участлива, и редкие эти проблески запомнились. Бабушка, милая ты моя! Каким светом однажды ты меня озарила, когда сказала: «Какая ты красивая, Вера!»

Потом возле умершей забурлил людской поток. Вопросы, слова участия — все это как-то обтекало меня, ничто не задерживалось близ сердца. Я открыла настежь окно и поехала улаживать дела, связанные с похоронами. Я словно ступила на хорошо отлаженный конвейер проводов усопших. Конвейер передавал меня от человека к человеку, и я получала нужные бумаги, заказывала гроб, венок, место на кладбище, катафалк. Деньги текли, как слова соболезнования. Ульмас Рахманович дал машину, пообещал прислать ребят. А я тогда на него накричала! Выйдя от него, я обронила слезу. Бабушка приехала в Ташкент, к моей матери, в начале войны; возвращаться на пепелище не стала. Она была мне ближе и роднее матери, и я любила ее, искала защиты от рукоприкладства пьяных родителей. Она, можно сказать, вырастила меня. У нее были шершавые крепкие руки славно поработавшего человека. Малограмотная, несовременная, она продолжала жить где-то в начале века. Давно ушедшие понятия и обычаи над ней сохраняли власть, и это объясняло ее непритязательность и многотерпение. Годы ее молодости так и остались для нее несравненными и лучшими. Колоссальный рывок вперед, совершенный страной, мало ее задел. Поудивлявшись автомобилям, самолетам, телевизору, она забывала о них. Зато любила рассказывать, как работала в поле, возила сено, копала картошку, поднимала на чердак пятипудовые мешки с зерном, и мне не надоедали ее одни и те же слова, ее повторы — в них было живое человеческое тепло, в них была грустная память о том, чему не суждено повториться. Бабушка любила меня. Теперь, у остывшего ее тела, до меня дошло, какое это богатство — простая человеческая приязнь.

Услышав о смерти бабушки, мать всхлипнула, но слезы ее вскоре высохли, и она с обычной своей недоброжелательностью заговорила о сослуживцах, которые строго с ней обошлись. Отец произнес: «Вечная память». И склонил голову. Картинно он скорбел, меня передернуло. От них пахло вином. Неужели вино так вытравляет из человека все человеческое? Напрочь лишает его стыда, совести, милосердия, порядочности? Вероятно, так. Обратных примеров я не встречала. Они были рады, что все хлопоты я взяла на себя. Из всего погребального цикла их интересовали поминки. Мать деловито подсчитала, сколько надо купить водки и вина. Я не выдержала и ушла. И горько плакала по дороге, не стесняясь прохожих. Ночью меня преследовали кошмары. Бабушка лежала на столе со сложенными руками, и мне казалось: что-то должно произойти.

Утром я поехала на кладбище. В ожидании могильщиков я стояла у свежих холмиков, к которым сегодня прибавится еще один. Было тихо в обители мертвых. Снег прятался под деревьями, на черных листьях, а на открытых местах его уже не было. Макушки деревьев были облеплены воронами. Я думала о скоротечности бытия и о том, сколько ненужной боли мы порой приносим близким сознательно и целеустремленно… Легкий морозец сковывал землю, пощипывал щеки. После обеда глина станет цепляться за сапоги. Солнечный луч скользнул по мне. С деревьев сорвались тяжелые капли, иней становился обыкновенной водой. Вдруг пахнуло первым теплом весны. Март напоминал о своем сошествии на землю. А я не оттаивала вместе с деревьями. Чем отличается неизбежность в девяносто лет от неизбежности — этой же самой, непредсказуемой, всегда таящейся рядом, которая обрушивается в самое неподходящее время и в любом возрасте?

Похороны и поминки я старалась не запоминать. Над поминальным столом не витала горечь утраты. Люди пили, говорили о своем. Неестественно громкое слово вдруг выскакивало, смех раздавался. Никто не страдал, не сострадал, не переживал. Не устарел ли этот обычай? Или я опять элементарно неправа и эти люди ведут себя так потому, что не знали бабушку? Я искусала губы, пока дождалась их ухода и тишины. Ни Борис Борисович, ни Инна на похороны не пришли — почему? Зато очень помог Ульмас Рахманович. И слова нашел, и участие проявил не показное. И вот опять мне стыдно, что сорвалась я тогда, не поняла и не приняла его опеки. А Инна позволила себе отговориться занятостью. Если у нее холодное сердце, так она еще несчастнее меня.

11

В перерыв Инна взяла меня за локоть, отводя в сторону. Мы вышли на солнышко, и она, подставив лицо набирающим силу лучам, долго и сумбурно объясняла, почему не пришла на похороны. Она не выносит мертвых, она потом не спит. «Не пришла, и ладно, — думала я, — зачем мне твои оправдания?» Какая звонкая в этот час была капель!

Борис Борисович остановил меня перед концом рабочего дня. Причину своего отсутствия на похоронах объяснять не стал, а ошарашил меня предложением поехать на кладбище. Я заморгала, начала благодарить, сбилась, засмущалась…

Нырнули под землю на станцию метро. От конечной станции пошли пешком. Долго молчали, я не знала, о чем говорить.

— Как вам у нас? — спросил вдруг он.

— Знаете, ничего. Одно не по мне: почему мы ведем себя так, словно давно стоим на высотах, к которым в действительности только приближаемся? Взять наших… Ну, Гумара, Марго, Варвару…

— Люди у нас самые обыкновенные, — перебил он. — Вы забыли Инну, она даст фору всем этим сладкоголосым мальчикам и девочкам, которые мечтают о красивой жизни. Внешне она — о! А если заглянуть в душу? Там такие пласты себялюбия…

Я поразилась его проницательности. И увидела, что меня продолжает тянуть к Инне. Пусть она черства, пусть апатична ко всему, что не несет ей новых радостей и впечатлений, но она — куколка и всегда будет ею.

— Разве вам не нравится Инна? — сказала я.

— Эх, Вера, Вера, как вы еще чисты и наивны! — ухмыльнулся он. — Но раскусите, пожалуйста, Инну сами. Я же вас предостерегу: ни в чем серьезном на нее не полагайтесь.

— Знаю, — обронила я.

— Зачем же тогда вертитесь подле нее?

Я пожала плечами.

На кладбище были женщины в черном. Согбенные, похожие на тени, они становились частью кладбищенского пейзажа. Я их понимала. По странной инерции умершие еще долго оставались для них живыми, и здесь, на кладбище, это ощущение было сильнее, чем дома.

— У вас здесь кто-нибудь есть? — спросила я.

— Отец.

Могила бабушки была заметна издалека: свежий венок с лентой из черного крепа, восковые цветы, не полинявшие от непогоды.

«Надо посадить что-нибудь грустное, сирень или астры. В сентябрьских астрах столько прелести!» — подумала я.

— Пусть все это быстрее заживет, — вздохнул Борис Борисович. — Ваша бабушка долгожитель, и если у вас ее наследственность…

— Не будем вторгаться в неведомое, — сказала я. — Пошли, уже поздно…

— Так скоро? — удивился он. — Я сбегаю на могилу отца, а вы подождите. Вам не будет страшно?

Вечерело. Я стояла и думала о Басове. Он женат — ну и что? Мало ли на свете людей, которые женятся неудачно?

— Кхе! Кхе! — раздалось за спиной.

Я вздрогнула. Пожилая высокая женщина в черном сливалась с сумерками.

— Мать? — спросила она и вдруг стала ниже ростом, словно сложилась пополам, чтобы смотреть на меня снизу вверх. — А у меня здесь сыновья. Одного погубил мотоцикл, второй… при исполнении интернационального долга! — Она кивнула в сторону — где был юг и сопредельная страна. — Ты не ропщи, а верь. Будет легче.

Я посмотрела ей в глаза. Ее горе было большим-большим. А я в утешители сегодня не годилась.

— Я верю, — сказала я, не поясняя, что верю не в бога.

Она закивала и отдалилась от меня, подхваченная какой-то отрешенностью. Только отрешенность позволяла ей подниматься над болью. Глаза ее странно расширились, в них не стало человеческих чувств. Я подумала: «А разделил ли кто-нибудь с ней ее горе? Почему я, считающая себя доброй и чуткой, не расспросила ее, не проявила участия?» Ее уже не было. Она растаяла в сумерках, слилась с ними. Ночь надвигалась, обволакивая лиловой кладбищенской жутью. Круг, в котором различались предметы, сужался, а дальше, за его зыбкими пределами, призраки начинали свои бестеневые хороводы. Сдвигались надгробия, разверзались могилы. Скорее отсюда! «Борис Борисович!» — порывалась позвать я. Прислонилась спиной к дереву, чтобы не озираться. Ощущение жути усиливалось.

— Вера! — окликнул меня Басов.

Я пошла на голос. Отлегло. Какой-то бродяга укладывался спать прямо на скамейке. Скорее всего, семьи, работы и нормальной жизни лишил его портвейн. Один из многих…

— Ты совсем скисла, — заметил Борис Борисович, вдруг перейдя на «ты». — Я провожу тебя. Не прекословь!

Это было как прыжок в неизвестность. Я и не думала прекословить. Невнятно пролепетала:

— Вас не будут ждать… дома?

— Мне дозволено приходить когда угодно, — с достоинством произнес он.

Мы шли к метро, потом ехали, потом пересели в трамвай, потом шли по длинной и узкой улице… Я говорила ему самые нежные слова, а он их не слышал… Если бы меня спросили сейчас, как сбываются мечты, я бы крикнула: «Вот так! Вот так!» И представила, как утром он крадучись выходит из моей квартиры. Верка-соблазнительница. Никогда не была ею, но это не значит, что не мечтаю ею стать.

Он рассказывал, как необычно провел нынешний отпуск. Амударья, плотик из автомобильных камер с шалашом на дощатом настиле, судаки на завтрак, обед и ужин и комары, которые каждую ночь заставляли их искать пятый угол. Экзотика! Я ликовала: он добивался моего расположения. Однажды утром его брат взял на спиннинг двухпудового сома. После этого шалаш на плотике пришлось капитально ремонтировать. Соменок угостил нехитрое строение двумя ударами хвоста, и камышовые стенки полетели в родную стихию.

— Не представляю, — сказала я. — Вы, оказывается, большой оригинал. Сослуживцы не смеялись над вами?

— Ты думаешь, я трезвонил об этом путешествии? Ошибаешься. Мне вполне достаточно открыться одной родственной душе…

— Все, мы пришли, — сказала я, когда мы остановились у красных ворот. — Зайдете? У меня чай цейлонский.

Меня бросило в жар от неожиданной смелости.

— В другой раз… Хорошо?..

Что-то его смутило. Что? И что еще он мне скажет?

— Нескромный вопрос: почему ты не замужем?

— Разве по мне не видно?

Я различила в темноте его улыбку: сверкнули зубы, прищур почти спрятал белки глаз.

— Не верю, — сказал он.

Я вздрогнула от тепла его слов. Он не льстил, не кружил мне голову. Он говорил то, что думал. Я знала, я ждала: должен быть на земле человек, который заметит меня, выделит и позовет. Почему бы этому человеку не быть Борисом Борисовичем Басовым?

— Спокойной ночи! — сказал он, обнял меня, но обнял по-товарищески, не привлекая к себе, и ушел.

Как мне хотелось коснуться щекой щеки! Какими добрыми глазами он смотрел на меня!

Я запела, закружилась по комнате. Меня любят. Любят! Любят!

12

Работала до восьми, а настроение такое, что с радостью проработала бы и до двенадцати. Теперь Борис Борисович знает, к кому обращаться со срочным заданием. «Останемся, Вера?» — говорит он. И я рада-радешенька, что нужна ему. Мы пускаем воду или чертим графики. Он сияет, когда очередная точка ювелирно совпадает с другими точками одной кривой. Если же точка «отскакивает», у него недоуменно взлетает бровь, и тогда первым делом мы проверяем расчеты. Несколько раз мне уже помогала интуиция: я быстро находила ошибки. Я уже не новенькая, которой ничего нельзя поручить. А по терем-теремку шелестит шепоток: «Бэ Бэ Верку охмуряет, вот умора!» Наподобие легкого сквознячка: когда он есть, боишься, простудиться, а когда его нет, чего-то не хватает, душно и грустно и некуда себя деть. Шепоток меня не коробит. Зато сколько мы успеваем, когда остаемся одни!

Басов провожает меня только до трамвая, но и этого внимания мне достаточно. В его отношениях со мной стала проскальзывать властная нотка, и даже не дружественная, а именно властная. Так, ожидая от других возражений, несогласия, он наперед знает о полном и совершенном моем согласии. Я часто ловлю его пытливый взгляд, в котором, несомненно, присутствует мысль обо мне. Это совсем немного, но я счастлива. Откровенно говоря, я боюсь большего, хотя готова и жду.

Бориса Борисовича нельзя назвать человеком, лишенным самолюбия. Я уже заметила, что наступать себе на ноги он не позволяет. Чувствителен к несправедливости. Он из тех, кто всегда выстаивает в очереди до конца. Я слыхала от него только о летнем путешествии по Амударье. И — ни одного упоминания о жене, дочери. Варвара уже намекала, что у него тяжелый характер. Намекала, что, если он мне нравится, я должна терпеть его метания, непостоянство и прочие странности. Я так и не поняла, были ли ее предостережения доброжелательны. Наверное, да. Как ни любит она уколоть, дать почувствовать, что видит все твои тайны и смеется над их обыденностью, тут она не смеялась…

Когда я не остаюсь сверхурочно, я скучаю, почти мучаюсь. Дома, если я не сижу за дневником, тоска такая, словно вот-вот рухнут сразу все стены. Работать с Борисом Борисовичем вечерами или думать о нем в своей комнате — совсем не одно и то же… Думая о нем, я каждый раз прохожу один и тот же путь — знакомую в мельчайших подробностях любимую дорогу. Я выучила ее наизусть, но ни одна деталь ее пейзажа не стала от этого назойливо-докучной. Живой Басов не похож на Бориса Борисовича моего воображения. Он совершенно глух к моим мыслям, прочесть или услышать их не способен. А неизвестность того, что он сделает в следующую минуту, держит меня в постоянном напряжении. Глухой к моим фантазиям, он фанатично влюблен в работу. В воду, обтекающую модели. В выведенные им закономерности и построенные графики. В поправки, которые он вносит в первоначальные конструкции и которые в конечном счете экономят государству суммы, намного превышающие все то, что он сможет заработать до конца дней своих. Почему же, однако, столь высокая отдача не ведет к увеличению заработка? Тут что-то не так. Ну, положим, Басова не надо стимулировать. Банкноты за финишной ленточкой не ускоряют его бега. Для других же это очень важно. Та же Инна делала бы гораздо больше, если бы ее заработок зависел от конечного результата. И я, наверное, делала бы больше. Неужели нельзя это отрегулировать? Например, только наша лаборатория при правильной оплате труда могла бы обойтись пятнадцатью работниками вместо двадцати. Я представила себе масштабы страны и то, что могло бы принести всем нам правильное стимулирование труда. Но не я должна представлять себе все это и делать надлежащие выводы! У меня в подчинении нет и одного человека.

Я вновь опускаюсь на землю, снисхожу к тому, что рядом со мной. Я думаю, если бы работающие с Басовым люди были заменены безотказными и всепонимающими ребятами, он бы, наверное, был счастлив. Почему же я почти заболеваю, когда он не просит остаться меня после шести? Почему в такие вечера мне дома неуютно, зябко? Зато какое наслаждение сидеть в его кабинете, считать или чертить и украдкой наблюдать за ним, делающим самое важное дело на земле — свое дело!

Я должна входить в его жизнь медленно-медленно. Чтобы он, оставшись один, вдруг остро почувствовал отсутствие человека, с которым ему только что было хорошо.

— Что у тебя с родителями? — как-то спросил он. — Не жалуешь?

— Не жалую, — сказала я.

И поведала ему историю наших взаимоотношений. Он удивился, ему захотелось пожалеть меня. Но он не знал, как это делается, и лишь тяжело вздохнул. И крепко сжал мне ладонь, когда подошел мой трамвай.

13

Пригрело солнце, и я решила вернуться с работы пешком. Сказать правду, мне очень надоело чувствовать чужие локти в салоне трамвая или автобуса. Март стоял во всей своей голубой прелести. И травка зеленела, и солнышко блестело, и ласточка, наверное, была где-то в пути. До дома я могла дойти по железной дороге, по шпалам — забытое детское ощущение! Расстояние между шпалами почти равно длине моего шага. Я шла быстро, и скоро мне стало жарко и я сняла плащ и расстегнула кофту. Над рельсами висел сверкающий медный провод, а шпалы теперь были серые, железобетонные, фигурные, и наступать на них было не так удобно, как на деревянные. Прогрохотал пассажирский, обдав зеленым цветом, запахом машинного масла и туго сжатым воздухом. Застонали и умолкли рельсы, последний вагон, раскачиваясь, скоро уменьшился до размеров спичечного коробка. Тишина воцарилась, и я заметила, как парят рыжие бугры и дорожки, протоптанные в глине, и сама насыпь. Погожий день жадно вытягивал из земли воду. По низинам уже щетинилась трава, и купола персиковых и абрикосовых деревьев были бело-розовые, пышные.

Я шла и радовалась ощущению простора. На городской улице взгляд всегда упирается во что-то близкое. С насыпи же, огибавшей городскую окраину, было видно далеко: сплошь зеленое поле, как бы выхваченное и перенесенное сюда из лета. Оно потянуло меня как магнитом, и я сбежала с насыпи. Горизонт сразу сузился, поле утратило свою привлекательность, разбившись на миллионы отдельных ростков. Земля была влажная, не для моих легких туфель. Я села не на траву, а на камень. Почувствовала томление пробуждающейся земли, движение соков, мягкую хватку корней, упругую силу нежных стеблей, жадно пьющих весеннее терпкое тепло. Почувствовала себя одним из этих стеблей. Представила неизбежность того, что будет завтра: отцвету и пожухну, и свежая плоть отринет меня и займет мое место под солнцем. Естественно и просто займет, без лишних эмоций. Еще один поезд наполнил окрестность лязгом и грохотом. Куда-то мчались платформы с контейнерами и автомобилями, цистерны и пульманы с зерном. Потом вонзился в небесную синь большой сереброкрылый самолет и оставил за собой сизый шлейф сгоревшего горючего. Рев вырос в доли секунды до плотного, тяжелого звука, больно сдавившего барабанные перепонки, и оборвался, пронесясь надо мной подобно шквалу. Снова — тишина, но такая, которая напрягает нервы: вот-вот ее расколет новый, скрежещущий звук… Камень стал напитывать меня холодом. Я вновь забралась на насыпь, и шпалы устремились мне навстречу. Слева потянулся мрачный угольный склад. Я — до сих пор его клиентка, я не перевела свою контрмарку на газ и не мерзну в самые холодные зимние дни, когда давление газа падает почти до нуля.

Гулкий мост через Салар. Что осталось от стремительной, гордой, прохладной реки? Сточная дурно пахнущая канава, наполовину заполненная тиной. В детстве я бегала купаться на Салар, и воды в нем было до краев, а сейчас…

За Саларом ветка отходила на Ангрен, и рельсы начинали ветвиться в большую крону. Это станция Кызыл Тукумачи. Четыре или пять составов ждали отправления. Вагонам было тесно. Я обратила внимание на то, как две женщины брали с открытой платформы уголь. Каждая прихватила с собой два ведра, и они крали буднично, не таясь. Я подумала, что никогда еще не крала и не знаю, что должен испытывать человек, присваивающий чужое. Вдруг лязгнули буфера, и платформа с углем и женщинами медленно поплыла. Женщины побросали на землю ведра, а потом прыгнули сами, и одна долго не поднималась, а вторая тормошила ее и тянула, пока та не встала. Они подняли ведра и пошли, нелепо раскачиваясь.

За станцией потянулся какой-то шанхайчик, наследие военных лет. Халупки и хибарки теснились в беспорядке, и между ними не было дворов, только проходы. Когда такой шанхайчик пускали под нож бульдозера и на его месте ставили пяти- или девятиэтажки, сселяемые занимали в них все квартиры… Я стала вспоминать, где еще такие скопища лачуг. В Ташкенте их осталось не так уж и много, а когда-то…

Час промелькнул. А я стучу и стучу каблучками и не устала. Самочувствие отличное. Вот и наш район. Добротные одноэтажные дома, сады, виноградники — кусок старого города в окружении стекла и бетона. Уютный, милый сердцу район. Снесут, поселят на этажи — буду плакать. Сила привычки, данная, как сказал поэт, нам свыше. Привыкла — и не хочу ничего другого, хотя прекрасно знаю, что новые, с удобствами квартиры лучше. Спускаюсь с насыпи. Убогие питейные заведеньица, облепленные людьми. Вот где нужен бульдозер, и немедленно, сию же минуту!

«Жалуйся. Не соглашайся. Предлагай! — говорю я себе. — Не оставайся созерцателем. Тебе не нравится разливанное море спиртного — добивайся его уничтожения». Так я сама себя агитирую, сама себя накручиваю. До тех пор накручиваю, пока не зарождается и не крепнет убеждение, что не пить самой — мало.

Что у меня к Борису Борисовичу? И что у него ко мне? Милый нежный росток, с которым мне хорошо. Но не рано ли гадать, что этот росточек несет в себе? Неизбежность? Горечь разочарования? Свет немеркнущий? Вот опять размечталась… Упаду — будет больно. И пусть, и пусть! Не падать, не ударяться, не набивать синяков бывает куда больнее. Ибо когда кругом одни «не», это не жизнь. А Басова буду звать просто Борисом. Борик, мой Борик!

Нравится быть сентиментальной. Жалеть себя. Обвинять кого-то в себялюбии и лицемерии. Смаковать свое одиночество. Но хватит отвлекаться. Домой я все-таки пришла. Летом непременно поеду в Россию, где лес, речка, зеленые луга. Соскучилась по этой прелести.

14

Легла рано и долго-долго, наверное, до предутренней звездной тишины, лежала с закрытыми глазами. Думала, воображала. Витала. Где только не побывала и чего не видела! Теперь пытаюсь все это вспомнить. Ночь плывет, на дворе тепло, пряная свежесть весны льется в распахнутую форточку. В воздухе обилие четких, негромких звуков. Шаги припозднившегося прохожего. Милая воркотня парня и девушки, которые остановились на углу, у тополя. Дребезжание трамвая — сколько же отсюда до него? Тяжкий ход железнодорожного состава. И вдруг: «Граждане пассажиры! Совершил посадку самолет…» Это уже совсем издалека. Еще один прохожий, поющий: «Ты меня не любишь, не жалеешь…» Крикнуть вслед: «Иди сюда, пожалею!» Не крикну, не так воспитана. А почему — не так? Ведь есть, есть на свете человек, которому я нужна! Но как нам найти друг друга? Прошла минута почти полной тишины. Затем донесся какой-то хрупкий неопознаваемый звук. И я перестала ловить ночные звуки и вникать в них, я переключилась на другое. Вспомнила давно прошедшие зимы, и мальчиков на улице, и налепленные ими горы снежков. Они забрасывали ими нас, идущих в школу. Это были веселые минуты. Снежок, нацеленный в меня, — это первое острое мальчишеское любопытство. Мы шли вдоль деревянного забора, и снежки барабанили по нему, оставляя белые пятна, и больно ударяли в спину, ноги. Мои попутчицы, повизгивая, пускались наутек. А я даже не ускоряла шага. Мое презрение было вызовом, который надлежало примерно наказать, и весь огонь переносился на меня. Бах-бах-бах-тарарах! Я ставила портфель на плечо, защищая голову, и заставляла себя идти еще медленнее. Мальчишки сопровождали меня, осыпая снежками, улюлюкая. Выдыхались они метров через сто, и я входила в школу непобежденная, но мокрая от налипшего снега и награжденная множеством синяков. Потом мальчики подросли, и я почувствовала происшедшую в них перемену. По-прежнему встречая нас снежками, они теперь целились в тех, кому потом посылали записки, с кем танцевали на школьных вечерах. Снежков, предназначенных мне, становилось все меньше. Так я вошла в мир взрослых отношений.

Исчерпав эту тему (исчерпав на сегодня, завтра она снова встанет предо мной), я перенеслась в лабораторию. С недавних пор она мне нравилась, хотя необыкновенного в ней не было ничего. Я и не тянулась никогда к необыкновенному. Привычное, обыденное милее. Только в такой обстановке я могу быть сама собой. Раимов и Басов, их застарелый антагонизм. Лидер формальный и практический. Или я несправедлива к Раимову? Одно, и очень существенное, я уже подсмотрела. Для Раимова важно хорошо выглядеть. Вот его лаборатория, вот он, руководитель, и ни у кого к нему никаких претензий. Это его идеал. Отсюда повышенное внимание к форме, к тому, как себя подать. Возможности парфюмерии он использует как не просто дозволенное, но и рекомендованное к употреблению средство без тени сомнения или страха. Он меняется в лице, когда узнает, что кто-то из сотрудников плохо отозвался о порядках в лаборатории или о нем, ее начальнике. Тогда у этого сотрудника наступают нелегкие дни. Бориса Борисовича форма заботит мало. Его не волнует, как он выглядит и что о нем думают. У него и времени нет разбираться в таких вещах — он делает дело. У него пропадает всякий интерес к человеку, который плохо работает. По-моему, плохо работающий человек в его представлении и вовсе не человек, а так, недоразумение какое-то… И я целиком с ним согласна, хотя наш молодняк Басова не жалует за его чрезмерное радение. Они, видите ли, здесь никому ничего не должны…

Знакомые песни! А почему и как это в них проросло? Все мы умеем правильно рассуждать, умеем правильно отвечать на вопросы о том, что есть долг, совесть, мораль и так далее. Но правильный ответ еще не есть убеждение. Вообще я не понимаю, как можно работать плохо и чувствовать себя хорошо. В моем сознании это не укладывается.

А пока и Варвара, и Инна украдкой почитывают «Юность» в рабочее время. Мальчики же наши лоботрясничают более откровенно. Почему для стольких людей работа — обязанность, но не первая необходимость?..

Потом я долго думала о Борисе Борисовиче. Он был рядом неотлучно, и синий беспредельный простор встречал нас распахнутыми объятиями. Мы побывали в самых романтичных уголках планеты. Сибирь с ее тайгой и сумеречным свечением снегов. Канада с нескончаемыми лесами и озерами. Гренландия, страна синего льда, и я с Борисом в одной палатке. По моей воле он становился охотником, рыбаком, золотоискателем, лесорубом. Я же готовила ему, а потом готовила для всей нашей семьи.

Из Гренландии мы отбыли на парусной яхте и, обходя айсберги, спустились в теплые моря, к островам, на которых растут пальмы. Мы плавали в море до приятной усталости, и кругом было столько солнца, и песок отмелей был мягок и чист. Затем была Африка. Мы приручили слона, и он вез нас сквозь джунгли и саванны. И чтобы не упасть, я крепко обнимала Бориса. Кстати, я обнимала Бориса везде: в тайге, на снегу, в палатке, на яхте, у костра, на пляже. Я не знала, куда направиться из Африки, и мы остались на какой-то очень зеленой поляне: с одной стороны была непроницаемая стена джунглей, с другой — полноводная река. Мы сидели у костра и смотрели на огонь, слушая джунгли и реку, и я обнимала Бориса. Ни на что другое моя фантазия уже не была способна.

Потом я как бы протрезвела. Журавль в небе, конечно, хорош, даже великолепен, но дистанция до него… Несбыточно все это! Вот так кончаются все мои фантазии: беру и сама их перечеркиваю, и возвращаюсь в тихую свою комнатенку. Все у меня здесь есть… Но я одна, одна, одна! Два дня назад я с Инной ехала на работу. Мы сошли с трамвая, она мне что-то говорила и вдруг как ударила:

— Смотри, жена Басова!

Нам навстречу шла женщина лет тридцати — тридцати двух, худощавая, стройная до зависти. Я оторопела. Я и подумать не могла, что она такая хорошенькая. Скользнула по нам безразличным взглядом и прошла мимо, машинально посторонившись. Я — и она! Я сникла.

— Какая женщина! — сказала Инесса. — Ослепил он ее, что ли?

Я промолчала. Значит, ничего у меня с Борей не будет… Болтают, что они не ладят, но это их дело. И нечего воображать, что он оставит ее ради меня. А его горячая ладонь на моей ладони? Раза два Инна предлагала познакомить меня с умными мальчиками. Я отказалась. Она посмотрела на меня как на дуру. Пусть! Видела я этих мальчиков. Ну, приглянусь кому-нибудь с пьяных глаз. Ну, сделает одолжение, пригласит в комнату, куда больше никто не войдет…

Лучше всего мне на работе. Борис Борисович рядом, и я спокойна и в состоянии горы своротить. Все мне дается легко, и идеи посещают меня самые неожиданные. Не раз уже Боря говорил: «А ты способная». Мне совершенно достаточно того, что он рядом…

15

Учусь играть в шахматы. Увлекаюсь, и останавливается время. Раза два, когда мы оставались работать сверхурочно, к Борису Борисовичу приходил специалист по испытанию конструкций в поляризованном свете, и они садились за шахматы и обо всем забывали. Я злилась, воспринимая это как непрошеное вторжение в мою личную жизнь. Но злиться я могла сколько угодно, запретить же этому инженеру играть с Борей в шахматы не могла. И тогда я поставила перед собой дерзкую задачу заменить его как партнера по шахматам. Когда-то в пионерском лагере я научилась передвигать фигуры. Красоты же игры открываются мне только сейчас. И вот я штудирую дебюты и разбираю партии выдающихся гроссмейстеров. Если бы кто-нибудь меня потренировал. Пешка, например, ходит вперед, она ужасно прямолинейна и не в состоянии свернуть со своего пути. Но и прямолинейная донельзя пешка таит в себе возможность перевоплощения. Конь избрал себе зигзаг, слон — диагональ, ладья — горизонтали и вертикали. Ферзь вообще всеяден. А как должна ходить я, живой человек, чтобы найти свое счастье? В судьбу, в прорицателей я не верю. Но живет теперь во мне мечта стать, на исходе партии, проходной пешкой, достичь заветной восьмой горизонтали и объявить мат неприятельскому королю, то есть моему одиночеству.

Да, на малое я никогда не замахиваюсь. Уж если иметь, так что-то стоящее, надежное, на всю жизнь. Можно сказать, нескромно думаешь! А кто из нас скромничает наедине с собой? Я маленькая, и никто не смотрит на меня, но вот я переступаю незримую черту, и все сказочно преображается: снег тает, зеленеет трава, мечты мои сбываются, ко мне идут за советом, за помощью. Уж не мечтаю ли я повелевать? Не мечтаю. Но если бы природа наделила меня таким качеством, я бы напрочь вытравила из людей воинственность, лишила бы порох свойства воспламеняться и взрываться. Сражайтесь сколько угодно, но только на стадионах!

16

Сегодня играла с Борисом Борисовичем. Мы долго заполняли какую-то таблицу, и я заметила, что он стал украдкой поглядывать на дверь. «Шахматный зуд!» — догадалась я. И, набравшись смелости, предложила:

— А не сыграть ли нам партию?

Он вытаращил глаза. Улыбнулся. Его улыбка вобрала в себя все оттенки снисхождения.

— Ладно, — согласился он, давая понять, что делает мне одолжение.

Мы быстро расставили фигуры, и я двинула вперед ферзевую пешку. Он опять улыбнулся, теперь удивленно. Новички, он знал, всегда двигали вперед королевскую пешку. Я очень старалась. Думала, не спешила. По дебюту даже получила преимущество. Еще бы, я так штудировала начала! Но как только кончились проторенные пути и началось испытание самостоятельностью, положение стало быстро ухудшаться. Я проморгала пешку, затем отдала ладью за коня. Фигуры черных нацелились на моего короля и забросали его шахами. Но тут в азарте погони он просмотрел потерю слона, и обстановка разрядилась. Он задумался. До этой подставки он не сомневался в выигрыше. Теперь защищаться пришлось ему, и он не нашел ничего лучшего, как объявить мне вечный шах. На его залысинах блеснули бисеринки пота.

— Задала я вам задачу, — сказала я, применяя психологическое давление. — Я отпустила вас с миром, но это в первый и в последний раз. Сейчас я выиграю.

— Но-но, Вера!

— А что? Разве я не молодец?

— Сейчас мы посрамим слабый пол и восстановим справедливость.

Он выиграл подряд две партии, увлекся и в третьей получил мат при полной доске фигур. Он покраснел от неожиданности. Я видела матовую комбинацию за несколько ходов и сидела как на иголках: вдруг он ее расстроит? Но у него была другая идея, и он ничего не заметил до объявления ему мата. Было поздно, и мы сложили шахматы. О таблице он не заикнулся. Мне стала ясна причина его задержек на работе. Ему нечего было делать дома. Его жена, такая элегантная и обаятельная, раздражала его, ему было холодно и неуютно в ее обществе. Но что это я думаю за него?

17

Варвара вышла замуж за Гумара Бердыева. Событию этому уже месяц, а узнали мы о нем только сегодня. Они прекрасно все законспирировали: на работу приезжали порознь, не ворковали. Инна подскочила от неожиданности. Должна признать, что и я удивлена. Обрядит он ее в панталоны, научит прижимать к сердцу руку в восточном приветствии. С другой стороны, женщине двадцать семь, и мысль, что можно остаться без своего очага, свербит, свербит. Мы напомнили о свадьбе.

— Зачем нам свадьба? — с обычным своим недоумением возразила Варя.

Меня покоробило. Будут ли они жить? Варвару я знала чуть-чуть, с краешка. Бердыева — и того меньше. Наверное, они подумали, прежде чем соединять свои судьбы. Она, конечно, все обдумала. Свои дела она не доверяет самотеку. Интернациональная семья! Или слышала я от кого-то, или читала, что такие семьи тоже бывают прочны, хотя сложностей у супругов побольше. Да знает ли Варвара узбекский язык, обычаи, традиции?

— Дура, — без обиняков заявила Инна. — Она еще наплачется.

Интересно, на ком остановишь свой выбор ты? И когда твой выбор станет известен, не отзовется ли кто-нибудь так же нелестно и о тебе?

— Теперь твоя очередь, — сказала я.

— И твоя!

— Но сначала твоя.

Варвара и Гумар, он на год моложе. Ну, а в чем я сомневаюсь? Верю Киплингу, который утверждал, что Запад и Восток никогда не соединятся? Мы, русские, здесь представляем Европу, Запад, узбеки — Азию и Восток. Соединимы ли мы надолго, на века? У нас свои исторические и культурные ценности. Пусть нити единения многочисленны и прочны. Но ведь есть, есть моменты, импульсы, обычаи, создающие дискомфорт? Мы — разные. Мы, русские, не делаем из узбеков себе подобных, и сами не становимся узбеками, живя в их среде. Но мы и не мешаем узбекам быть узбеками. Мы стимулируем социальное развитие, подъем экономики. Общность целей сильна, это бесспорно. Без прочных нитей единения между нашими народами нашли бы Гумар и Варвара друг друга? Однако когда же они успели друг к другу приглядеться? Ну, а я — пошла ли бы я за узбека? Протеста, несогласия в себе я не увидела. Полюбила бы — и пошла, и делала бы все, чтобы семья наша была прочной. Ко многому пришлось бы привыкать, этого я не отрицала. А как же иначе? Не делать того, что не нравится человеку, которого ты любишь, — первое условие нормальной семейной жизни. Итак, по любви я бы пошла и за узбека, и за корейца, и за армянина. Не считала и не считаю, что человек иной национальности хуже или ниже меня, русской. Люди равны, это и мой принцип, и на этом принципе основано единение русских с узбеками и со всеми другими народами страны. Но, наверное, будет лучше, если замуж я выйду за русского. За человека из своей среды. Хотя, так ли уж чисто русская я по предкам? Десять поколений назад у меня было 1024 предка, для удобства — тысяча. Двадцать поколений назад — миллион. Каких-нибудь полтысячи лет назад у меня — миллион предков! Неужели все они русские? И не дети ли мы планеты Земля?

18

Пошла с Инной на день рождения к одному парню. И теперь я чужая сама себе. Сама себе противна. Слез нет, одно отвращение. Не смотрю Боре в глаза. Два вечера не играю с ним в шахматы.

— Уж не влюбилась ли ты? — поинтересовался он.

Какое там! Знал бы он про эту вечеринку — о, как бы он меня запрезирал, как бы стал смотреть свысока! Но пока вокруг тишь да гладь, Инна не из болтливых. А я — почему пошла, куда смотрела, о чем думала? И что за дурацкий, несовременный характер — не умею отказывать людям! А может, не в характере вовсе дело, а в том, что мне хотелось? Взяла и сняла самоограничения. Нафантазировала себе невесть что. А теперь стыдно и мерзко. Ай, Инна, ай, подружечка! Но довольно уничижительных эмоций, сначала надо рассказать все по порядку.

Парня, к которому мы пришли, зовут Константином. Высокий стройный блондин моих лет. Глаза бесцветные, а взгляд цепкий, оценивающий. Редеющие волосы. Руки мягкие, привычные к ручке, ложке, гитаре. Галантная улыбка. Известный, по словам Инны, социолог. «Понятно!» — подумала я. Инна представила меня. Мой подарок — набор галстуков — он принял с улыбкой.

— Ну, зачем вы? Мы не балуем друг друга такими знаками внимания.

Инна пришла без подарка.

Мы припоздали, но нас не ждала большая компания. Единственного гостя, друга Константина, звали Леонидом. Это был видный парень. Кудрявый. Глаза витийствующие, непредсказуемые. Пожимая мне руку, он смутился и в свою очередь смутил меня своей мальчишеской стеснительностью.

— Ты и Ленчик — и все? — воскликнула Инна. — Это же чудесно! Разговеемся по всей чести!

«Проснулась? Ожила? — подумала я. — Это тебе не работа».

Я села рядом с Леонидом. Вскоре застенчивость оставила его, и он стал весел и остроумен. Ухаживать за мной начал сразу же: наполнил бокал розовым вином, предложил винегрета, сыра, колбасы. Сказал, что надежда и любовь от него не уйдут, все впереди — надейся и жди, но все это должна предварять вера, и вот Вера рядом с ним, и под ее благотворным влиянием жизнь его войдет в желанное русло. Я, конечно, вольна выпить с ними или не пить, здесь никого не неволят, здесь каждый остается сам собой, и оттого ни у кого ни к кому нет претензий. Но лучше мне выпить со всеми.

— За именинника! — провозгласил Леонид. — За то, чтобы в день, когда любимая подруга принесет этому закоренелому холостяку сверток с говорящей куклой, в нем проснулись святые отцовские чувства!

Инна вспыхнула, но тост поддержала. Все выпили. Вино было хорошее, марочное. Стало свободнее. Впрочем, скованным здесь не чувствовал себя никто, кроме меня. Вскоре компания и вовсе раскрепостилась. Одна я, верная своему правилу, перешла на минеральную воду, подкрашивая ее пепси-колой до цвета крепко заваренного чая. Костя стал было рассказывать про свою службу, но Леонид тотчас пресек эту его попытку:

— Ни слова о работе! У нас здесь что, производственное совещание?

Стол пустел, лица румянились, характеры обнажались. Потек громкий разговор ни о чем. Каждый слышал только себя. Инна была великолепна. Это была ее жизнь, и она скучала на работе, чтобы расцветать на таких вечеринках. С Константином, как я поняла, у нее давние отношения. Но что-то мешало им жить под одной крышей. Раскрасневшись, она потребовала анекдотов… Меня она не стеснялась, мужчин и подавно. Это был ее тесный круг. Но сегодня девушка Леонида не смогла прийти или надоела ему и не была приглашена. Так возникла вакансия. Инна сыграла роль заведующей отделом кадров. Я попробовала представить ее матерью, а Константина — отцом. Не получилось. Атмосфера нашего застолья была богемной-богемной.

— Танцы! — скомандовал Леонид.

И поднялся первый. Он был высок, но рыхловат, и я опять обратила на это внимание. Немедленно был включен магнитофон. Стол мы придвинули к стене. Танцевали что-то быстрое и вертлявое. Инна и Костя вытворяли чудеса. Все это походило на вычурные и первобытные, непредсказуемые телодвижения людей у жаркого костра после удачной охоты. Быть дикарем и проще, и приятнее, чем быть современным человеком, которого долго и нудно воспитывали семья и школа. Я смотрела и училась. А когда поняла, что постигать, собственно, нечего, смело ступила в круг, затряслась, задвигала руками.

— Верка, ты талант! — крикнула Инна.

Она перетрудилась и теперь жадно ловила воздух белозубым ртом. «Вот вам! — радовалась я. — Смотрите! Учитесь! Завидуйте!» На меня нахлынуло. Леонид вначале танцевал рядом, потом стал вертеть меня, как погремушку. Перебрасывая с руки на руку, заставлял падать на спину, перехватывая меня у самого пола. Это было эффектно, Костя нам хлопал. Надо было, чтобы Инна не задавалась. И я выкладывалась, чтобы затмить ее. И, конечно, поплатилась: не завидуй, Вера! В один из моментов, когда я опрокидывалась на спину, Леонид подхватил меня с опозданием, и я пребольно ударилась о пол. Я поднялась сама и не подала виду, что больно.

— Здорово! — сказал Леонид. — Извини, моя вина: люблю порисоваться.

Костя ощупал мой затылок и во всеуслышание заявил, что до свадьбы заживет, если, конечно, я не надумаю выйти замуж сегодня. Вообще юмор здесь не иссякал. Мы водворили стол на прежнее место. Появились чай и сладости, но мужчины снова потянулись к вину. Наконец после очередного тоста выяснилось, что все бутылки пусты. Наступила минута размежевания… Костик увлек Инну. Мы остались одни. Леонид медлил, мне же было любопытно, как он поступит. О Боре я не думала. Я ни о чем вообще не думала.

— Пошли? — сказал он. И выжидательно посмотрел на меня, не настаивая.

Он предлагал решать мне… За мной оставалось право надеть плащ и уйти, он бы не возразил. Близость с женщиной, видимо, не была для него событием. Я почувствовала это, но не обиделась. Напротив, это и подтолкнуло меня.

Я подала ему руку, и пустая комната приняла нас. Леонид зажег свет. Мы были в небольшом уютном кабинете с массой книг по архитектуре и строительному делу.

— Тушить?

У меня этого не было, кажется, десять лет. Обходилась, не умерла и стервой не стала. Десять лет! И опять — все случайно…. После света тьма была сплошная, потом обозначился прямоугольник окна. Зашелестели простыни, зашуршала одежда… Белье белым комом осело на пол. Холод объял меня, но стыдно не было совершенно. Я шагнула к дивану. Праздника не последовало. Я не вдавалась в подробности, я просто видела, что это не праздник. Можно было попробовать заснуть, но мне не хотелось спать с ним, а ему — со мной. Стенные часы пробили один раз. Мы оделись и скользнули в столовую. Стыд еще не навалился, не подмял. Леонид плеснул себе в рот остатки из чужого стакана, освежился. Сказал:

— Сейчас поймаем телегу, и я отвезу тебя.

Заботится. Мог бы не беспокоиться. Есть ли у меня сдерживающие центры, спросила я себя. Мне становилось нехорошо.

— Переживаешь? — заметил он. — Пожалуйста, не надо…

Многим ли он говорил подобные слова?

— Благодарю за внимание, но я не переживаю.

Мы вышли на свежий воздух. Апрельская ночь была чиста и прохладна. Мягкое прикосновение воздуха к горячим щекам было лучше всего того, что произошло. Черные кроны закрывали звезды. Я обозвала себя нехорошими словами. Не стало ни лучше, ни хуже. Никто меня не принуждал, но ведь никто и не удерживал. Почему же я внушила себе, что люблю Бориса Борисовича?

Такси мы поймали сразу же. Леонид молчал, словно мы давно были мужем и женой. А о чем, собственно, говорить? Что случилось-произошло? И все же пришло раскаяние. В эти дни я никому не смотрела в глаза. Ни с кем не заговаривала, только отвечала на вопросы. Инна, считавшая, что облагодетельствовала меня, раз или два попрекнула в неблагодарности. Я смолчала…

19

Чувствую себя привязанной к позорному столбу. Почему я сама себе неугодна? Потому, что живу без любви. Леонид обнимал меня бесстрастными руками. Словно прикасался к вещи. Или я слишком строга к себе, слишком привередлива? Ладно, он прикасался к вещи, а к чему прикасалась я? Я запрещала себе думать об этом, но проходила минута, и я убеждалась, что никуда от этого не ушла. Происшедшее воссоздавалось, мельчайшие детали всплывали и обволакивали. Тогда я кричала: «Хватит! Хватит этого вздорного самобичевания, никто этого не поймет!» Всю жизнь, сколько я себя помню, я копаюсь в себе, и это одна из причин моего несчастья. Проще надо жить. Но кто мне скажет-пояснит, как это — проще? Сегодня Борис Борисович трижды спросил, что со мной. А я не могла ответить ничего вразумительного. После второго его вопроса об одном и том же и моего жалкого лепета, не содержавшего ответа, я поняла, что он спросит меня об этом же еще раз, но все равно не сумела подготовиться. Мечтать теперь о Боре — низость и подлость. А Инна — светская дама: все у нее хорошо, смотрите и завидуйте! Я вот думаю о ней без уважения, а в душе рождается голос: «Не осуждай человека только за то, что он не похож на тебя». А разве я ее за это осуждаю? Только за ветреность и легкомыслие. А за непохожесть — люблю!

С Борей играть в шахматы не сажусь. «Я хочу обязательно доделать это и вот это!» И он отступается. Но я ловлю на себе пытливый его взгляд. Ему интересно, что со мной происходит и каким образом это может сказаться на моем отношении к нему. А не воображаю ли я, не придумываю ли? Да, придумываю: вдруг он решится на что-нибудь серьезное — и как буду выглядеть тогда я? Вот Инна, думаю я, прекрасно совместила бы Леонида и Бориса Борисовича. Двойной успех только поднял бы ее в своих глазах, только возвеличил бы. Почему же я вечно пребываю в разладе с собой?

— Вера, что с тобой?

У Бориса Борисовича добрые вопрошающие глаза. Я отвечаю, что у меня все хорошо, смотрю на него, стараюсь и взглядом сказать то же самое. А как хочется провалиться сквозь землю! Одна-единственная мысль клокочет во мне, и направлена она против меня. «Недостойная!» И мне жутко…

— Ты больна? — допытывается он.

— Я здорова.

— Ты будешь праздновать с лабораторией Первое мая?

Надо согласиться, и я соглашаюсь. До праздников еще три дня, а через три дня будет не так больно. Басов отходит, хмурый, озабоченный. Он неравнодушен ко мне, я ему интересна! Это открытие. Но оно лишь усиливает боль, делает ее пронзительной, нестерпимой. А у Инны на языке один вопрос: «Ну, и каково твое впечатление?» Я могу хлопнуть ее по плечу: «Ты золото, Инка!» Вот чего она ждет. Потому что она не такая, как я.

20

— Давай пройдемся! — предложила Инна в обеденный перерыв. — Ты какая-то растрепанная. Что с тобой?

— Ну, что может быть со мной? — сказала я, но пошла.

Мы спустились к угрюмому каналу Бурджар, пропилившему себе каньон в могучем лессовом пласту. У воды рос кустарник, и трава уже была высокая и сочная. Мы шли прямо по траве и безжалостно ее мяли. Выпрямится! Человек и тот выпрямляется.

— Какая прелесть! — воскликнула Инна. — Влюбляйся и приходи сюда со своим парнем. Как тебе мой Константин?

— По-моему, он несколько подзадержался в нежном юношеском возрасте. По-моему, вы давно могли бы жить нормальной семейной жизнью, — сказала я.

Этого она не ожидала. Она заморгала и не произнесла ни слова в оправдание свое и Константина.

— Больше на меня не рассчитывай, — сказала я.

— Обожглась? Быть того не может. Ленька — отличный мальчик.

— А ты откуда знаешь?

— Значит, знаю.

Мы присели на бугорок. Весь берег купался в солнце. В зелень травы были вкраплены нестерпимо красные головки маков. Это были первые маки, а потом здесь все будет красное.

— Странная ты, — сказала Инна. — Я надеялась, что тебе понравится, а ты нос воротишь: я не такая, я жду трамвая. Ну, и жди, только дождешься ли?

— Ты тоже бываешь права, — ответила я вполне миролюбиво.

— Я ведь знала, что никого у тебя нет. Вот и постаралась. А ты ведешь себя так, словно я впутала тебя в недозволенное. Лобик морщишь, нос воротишь. Ленька… не трепло!

— Ладно тебе, — сказала я, поборов острое желание бросить ей в лицо что-то резкое, обидное, злое. Зачем? Лучше она не станет, у меня же не будет и такой подруги. Если бы я не сдержалась, я бы потом очень жалела об этом. Так уже было много раз, и это научило меня сдержанности.

— Неблагодарная ты, — упрекнула Инна.

Я улыбнулась. Интонации ее голоса содержали прощение.

— Спасибо, — сказала я.

— Это что, благодарность?

— Самая искренняя.

— Ну, ладно, ладно. Как раз сегодня я на тебя рассчитывала. То же место, те же люди, то же время. Подумай и дай ответ. Но учти, что высказывания опрометчивые слушать не стану.

— Понимаешь, это не для меня.

— А кто тебя принуждает? У нас это не принято. Да — да, нет — нет. У нас только так. Приходи запросто и будь сама собой. Заскучаешь — уйдешь.

— К вам не принято приходить просто так. Мне заявят: «Ты зачем пришла?» — «Просто так», — отвечу я. «Дура, — скажут мне, — вали отсюда!»

— Ты меня неверно поняла. Ты можешь сколько угодно быть паинькой.

— Я хочу быть паинькой. Я не пойду — можно?

— Вольному воля. Но все-таки ты подумай еще.

Она поднялась, оправила платье. Потянулась. Какая она ладная! Грудь, талия, бедра — смотри и ликуй. Почему же Константин не благоговеет? Было — и прошло? Почему — прошло? От нашего стремления везде поспеть, все изведать?

— Не спеши, Инна, — сказала я. — Здесь, оказывается, так мило. Какое солнце! Ну, не выйдешь ты замуж за Константина — что ты скажешь потом человеку, который станет твоим мужем?

— Во-первых, этот человек ни о чем не спросит, сейчас это не принято. Счет верности можно вести со дня знакомства, не ранее. Вообще, милая, не утруждай себя моралью. Меня трудно пронять.

— Я не пронять, я понять тебя хочу.

— Зачем?

— Чтобы, как принято среди людей, быть тебе полезной.

— Если бы ты не смотрела на своего Бориса Борисовича снизу вверх, не было бы этих бурь, в стакане воды. Ты живи проще. И чувствуй проще. Сегодня Леонид, завтра Басов, пойми, это и есть жизнь, и чем больше в ней поворотов, тем она интересней.

— Странно, что ты в это искренне веришь.

— А ты умнее, чем я думала. Прости, об этом не не говорят — сорвалось. — Она села, увидела близко мак, потянулась к нему, стала дуть на огненную его головку. Лепестки держались крепко. Она оборвала их, прилепила к губам. Спросила:

— Лучше помады? Ярче, правда?

— Что у тебя с Константином?

— Слушай, если тебе интересно. Слушай, и, может быть, ты перестанешь думать обо мне плохо. Принимаешь это условие?

Она требовательно на меня посмотрела, мгновенно превратившись из беспечной девушки в зрелую женщину, запомнившую уроки каждого из прожитых годов. Она просила не видеть в ее поведении ничего предосудительного и не быть ей судьей более строгим, чем она сама. Я усмехнулась, почувствовав над ней некоторую власть (давно ли она стала со мной считаться?).

— Ты так красива, что о тебе нельзя думать плохо, — откровенно польстила я. Она улыбнулась, размолвка осталась позади.

— Я знаю Константина со школы. Нас потянуло друг к другу лет с шестнадцати. Мы встречались, стали близки — это случилось само собой, ведь это было любовью. Возможно, я бы вышла за него замуж тогда же, но он убедил меня, что жизнь под одной крышей скоро приестся, любовь сменится привычкой, а там и разочарование пожалует, да и дети закабалят. Зачем же готовить себе такую участь?

«Дети защитили бы вас от разочарования», — подумала я.

— Я не представляла жизни без него. Он поставил условием, что будет жить со мной только так, и я подчинилась. Глупо, правда? Откажу я — появится другая. Иногда я устраивала перерывы — он не скучал по мне, и я первая возвращалась к тому, что было. Но дальше так продолжаться не может…

— Я помогу тебе! — воскликнула я.

— А как?

— Пока не знаю. Знаю только, что помогу.

Она нуждалась в моей помощи, и это меня окрыляло. Кто я рядом с ней, в сравнении с ней? Заморыш, тень. Но я приду к ней на помощь!

21

Завтра — Первомай. По этому поводу мы устроили маленький фестиваль. Так наши мальчики называют веселые застолья в складчину. Себя я уже не истязала, по много думала об Инне. То, что эта красивая женщина несчастна, глубоко поразило меня. Я обязательно что-нибудь придумаю. Надо открыть ему глаза. Значит, роль свахи — и да здравствуют угрызения совести? «Вера, — говорю я себе, — для того чтобы появились угрызения, нужна совесть. Есть ли она у Константина?»

Исподтишка я наблюдаю за Басовым. На нем новый синий костюм с большими накладными карманами. Он гладко выбрит, подтянут. Сразу помолодел. Наблюдая за ним, я проморгала уход Инны. Ее хватились, когда стали садиться за стол. Варвара съязвила что-то насчет несоответствия нашей убогой компании ее возвышенным вкусам, но другие от комментариев воздержались. Столы накрыли в самой большой комнате. Сели. Раимов сказал слово, ему зааплодировали. Сдвинули стаканы. Борис Борисович сидел рядом со мной. Я была польщена — он ухаживал заботливо и трогательно.

— Танцы! — вдруг воскликнула юная Марго.

Я придвинулась к Борису и сказала:

— Не пейте больше. Идемте танцевать!

— Этому не обучен, — возразил он, но к стакану больше не притронулся. Мягко коснулся ладонью моего плеча. — Сиди и не мельтеши! Пусть молодежь резвится, я это люблю.

Раимов ушел. Марго включила магнитофон, но мальчикам все еще было не до нее. Я буквально оторвала Басова от стула, и он послушно пошел танцевать. Мы танцевали до упаду. Кажется, я перетанцевала всех.

Вскоре нам с Басовым стало скучно, и мы незаметно ускользнули. Обилие света ослепило нас. Закатное солнце било в глаза.

— Ну, и куда мы? — спросил Борис Борисович. — Ты что предлагаешь? Я, кажется, влюбился…

— Если — в меня, то я приветствую ваш безответственный поступок! — смело сказала я.

— В тебя. Ты чудесная женщина, но ты не знаешь этого. Поедем к тебе. Мы будем пить чай и играть в шахматы. У тебя дома есть шахматы?

— У меня есть все. Почему вам так захотелось сегодня напиться?

— Мне? Вот уж нет!

— Мне пришлось вас удерживать, и на это обратили внимание.

— Вера, ну, не надо! Как надоело мне выслушивать все это от…

И тут я остановилась. Ни одного упрека более, ни одного назидания. Ему должно быть хорошо со мной, и он будет со мной. И у меня достанет ума вести себя так, чтобы ему было со мной хорошо.

— Как вы, однако, реагируете на критику! — сказала я. — Другой бы поблагодарил и принял к сведению. Вы бесподобны в своем неприятии критики. Вы превращаетесь в драчливого петуха.

Он поднял руку, частник услужливо затормозил, и мы поехали. По двору я шла потупясь. Я усадила Борю в кресло, загрузила кофемолку бразильскими зернами, и вскоре мы пили пахучий бодрящий напиток.

— Я бы выпил и чего-нибудь еще, — сказал Борис Борисович. — Я бы после этого стоически перенес еще одну порцию нравоучений.

— Вы не получите ни того, ни другого, — сказала я и достала шахматы. — Расставляйте! И бойтесь меня, я в прекрасной форме.

— А я в какой форме? — поинтересовался он.

— Делайте зарядку и ходите пешком!

— Сколько мудрых советов за один предпраздничный день. Чего от тебя тогда ждать в праздник?

— А что? И это вы можете узнать, — подзадорила я. — Хотите музыку? У меня хорошие диски.

— Если можно. Пугачеву.

— Вы ее жалуете?

Он обезоруживающе улыбнулся.

Неужели моя мечта исполнилась? Вот он, а вот я — вот мы! Счастье какое — не закружиться бы в этом хмелю!

— Твой ход, женщина, — напомнил Борис.

Я сделала связку, и его позиция стала безнадежна.

— Однако! — удивился он. — Наглядно и убедительно. Чтобы не мнил о себе. Чтобы не возносился!

— Можете мнить и возноситься.

Я достала фарфоровую чашку с врубелевской царевной-лебедем. Тончайший дулевский фарфор, произведение искусства.

— Боязно прикасаться, — сказал он, любуясь сиреневыми крыльями женщины-лебедя.

Голос Аллы Пугачевой проникал в душу, и оставался в ней, и согревал.

— А ты говоришь, Алла Борисовна вульгарна. Ну и что?

— Да, ну и что? — Я улыбнулась.

Борис пододвинулся ко мне и обнял. Я прижала голову к его груди. Услышала частые и гулкие удары сердца. Я медленно подняла голову и посмотрела ему в глаза. Я увидела: синее, глубокое, нежное. И волны смятения, пожар смятения, раздвоенность.

— Не надо сложностей, — прошептала я. — Будьте самим собой и делайте только то, чего потом вы не будете стыдиться.

— Как ты догадалась, что я боюсь завтрашних приливов стыда?

— У вас глаза откровенные.

— Умница ты моя!

— Наверное, не ваша. Этого вы как раз не хотите.

— Любовником я еще не был, — признался он. — Не умею, закрыв глаза, кидаться в бурное море.

— Не надо ничего объяснять, — попросила я.

И сделала полшага назад, высвобождаясь из его объятий. Многое я прочла в его глазах. Но страсти в них не было. Ответственность за судьбу женщины, его жены, видимо, была причиной. Он еще не решился. И я не считала себя вправе подталкивать его, подсказывать или навязывать решения, к которым он не был еще готов.

— Так лучше, — сказала я. — Вы не из тех, кто сначала грешит, потом кается.

— Мне холодно от твоей проницательности.

— Надо быть кисонькой, мурлыкать, и ластиться, и не задавать дурацких вопросов.

Я шагнула к нему, обняла, крепко обняла, поцеловала, а потом сняла с него пиджак и развязала галстук. Он обмяк и стал быстро тускнеть. Он тускнел, как рыба, вытащенная из воды. Угасли глаза, набрякли мешки под ними, сделались одутловатыми щеки. То, что я все брала на себя, не снимало с него ни напряжения, ни ответственности. Я так и думала, но надо было проверить мою догадку.

— Не бойтесь, я не хищница, — сказала я и накинула пиджак ему на плечи. — Не идите против своих правил.

Он стал неудержимо краснеть. Кровь прилила к его лицу. Мне показалось, что он сейчас задохнется. Но он улыбнулся, правда, через силу. Я еще не видела таких вымученных улыбок. Вина, стыд были в ней и жалость к себе за неумение от них избавиться, не задавать себе ненужных вопросов в минуту, когда вопросы неуместны.

— Ну, зачем вы все замечаете? — спросил он.

— Так уж устроена. Вы не чужой мне человек.

— Спасибо. Я это угадывал, но знать наверное и догадываться — не одно и то же.

— Вам надо привыкнуть ко мне. К тому, что есть еще один человек, которому вы дороги, кроме ваших близких.

— Им-то как раз я не дорог! — воскликнул он и спохватился: а надо ли до такой степени откровенничать?

— У вас прекрасная жена, — сказала я. — Не возражайте! Я ее видела, мне Инна показала.

— Если бы ты знала!

— А мне, поверьте, и не нужно знать о ней. Это ваше, личное. Я знаю, что она достойный человек, вот и все.

— Спасибо! — крикнул он и тут же устыдился своего порыва.

— Я вам это говорю для того, чтобы вы были спокойны за свою семью.

Он удивился, и его глаза сразу стали большими и выпуклыми.

— А за меня решать надо ли? — спросил он.

— Предостеречь полезно, — сказала я. — Все наши мучения — от импульсивности, от того, что наши поступки, такие разумные в наших глазах, кому-то причиняют горечь и боль, и мы вдруг видим их в новом свете, вместе с чужой тоской и болью. Я хочу, чтобы вы не стыдились ничего из того, что у вас есть ко мне, и не виноватили себя. — Я споткнулась об это неожиданное слово, но затем храбро через него перешагнула. — Вы не были любовником, но и я не ходила в любовницах. В личном плане я довольствовалась полным отсутствием личной жизни. И в планы мои входит только одно: я хочу, чтобы у меня был ребенок. Попробуйте-ка осудить меня за это — не получится!

Кажется, теперь ничто его не терзало. Он отмякал, оттаивал, успокаивался, оживлялся. Милая непосредственность возвращалась к нему.

— Ты разрешишь мне свыкнуться с тем, что ты сказала?

— Именно этого я и хочу!

— В чужих домах я не умею быть как дома.

— А вы будьте таким, каким вам удобно быть. — Я подумала, что теперь он уйдет, что неловкость, пришедшая к нам сейчас, непреодолима. — Еще музыку? — предложила я. — Цыгане, романсы, танго?

Басов не поспешил к двери. Он сел. Уйти ему тоже было неловко. Но он абсолютно не знал, о чем говорить. Естественнее всего было бы выключить свет. Но теперь, после всего сказанного, я не могла позволить себе и этой инициативы. Он вдруг развел руками, но ничего не сказал. Я улыбнулась. Чего только не навоображаешь в бесконечные часы одиночества. А жизнь потом опровергает тебя, кладет на обе лопатки, ее реальности грубы и тяжелы.

— У вас книжная душа, — сказала я. — Вас никогда не влекли приключения. Вас поколачивали за прилежание — признавайтесь, ведь было такое! Но вы и тогда не отнимали носа от раскрытой книги.

— Мне и сейчас книга интереснее телевизора.

— Как вы объясняете дома поздние приходы?

— У меня не просят объяснений.

— Но ведь вы не чужие.

— Как знать! Ты нашла слово, которое все объясняет.

«Не вторгайся в запретное!» — предостерегла я себя.

— Ты, как я догадываюсь, выросла здесь?

— Недалеко отсюда. Мне нравится этот район. Тишина, патриархальщина. Люди открыты друг другу.

— Подожди, приползет бульдозер!

— Будет жалко. На каком-нибудь девятом этаже, между небом и землей, я буду еще более одинока.

— Ты слишком часто винишь себя. Права ли ты?

— Я давно уже ни в чем себя не виню, но мне от этого не легче. На замужество, как вы знаете, я уже не надеюсь.

Я остановилась, заметив, что сильно его смущаю.

— Как я вам надоела с сетованиями этими! Вы ведь не проблемы пришли сюда решать.

— Не проблемы, — согласился он. — Я хотел просто раскрепоститься… Знаешь, что я буду обдумывать дорогой?

— Вы будете укорять себя за… за… — Я все же не сказала о той боли, которую он оставил во мне.

— Человек и ЭВМ — вот моя проблема. Чего ждать от этого симбиоза? Сегодня — миллион операций в секунду, миллион подсказок, завтра — миллиард. Послезавтра?

«Боже мой! — чуть не вскрикнула я. Все во мне разом оборвалось. — О чем он? Мы люди, я женщина наконец. Почему его мысли — не обо мне? Чудовище!»

— Не удивляйся! ЭВМ будут теснить человека — не сейчас, но скоро. Они вытеснят его из производства, начнут поставлять идеи. ЭВМ будут все знать, а отсюда один шаг к тому, чтобы все уметь. Они начнут конструировать машины и роботы, потом возьмут на себя их производство. Потом — с помощью роботов, еще поумнев, начнут воспроизводить самое себя. И что тогда останется человеку?

— Прекратите, пожалуйста, — тихо сказала я и поежилась.

Я словно подтолкнула его. Он сделал робкий шаг к двери, и я сказала:

— До свидания, Борис Борисович!

Я держалась отлично, но была в страшном отчаянии. Мною опять пренебрегли, и опять жаловаться было некому. Эта сказка о завтрашнем засилье кибернетики и роботов вместо того… Вместо того чтобы…

22

Ночь была кошмарная, и если бы грянул сильный подземный толчок и стены с потолком обрушились на меня, я была бы довольна. Под утро я забылась, а когда встала и привела себя в порядок, поняла, что должна немедленно идти к Константину, требовать от него человеческого отношения к Инне. О нашей вчерашней встрече с Борей я старалась не думать. Я еще не знала, что скажу Константину и каким будет наше объяснение, но была тверда в намерении внести ясность в их отношения. Я хорошо понимала, что встревала не в свое дело. Но ведь я помогала, и это давало мне силы и укрепляло волю. Я спешила и запыхалась, но на звонок нажала не сразу. Переводя дыхание, я различила за дверью веселую скороговорку Леонида и сладкое щебетанье Инны. Да, про нее нельзя сказать, что она несчастна! Я вошла, мило улыбаясь, и каждому сказала что-то приятное.

— Брось, Вера! Будь проще! — воскликнул Леонид.

Лицо его озарилось только на мгновение, но я успела это мгновение увидеть и запомнить. И сразу стало легко дышать.

— Я говорю то, что думаю, и, если я ошибаюсь, меня легко поправить, — сказала я. — С праздником!

— Поцелуемся? — предложил Леонид.

— Только с тобой!

Я шагнула к нему, обняла и поцеловала. Он опешил. Ага! На меня таращили глаза. Не ожидали? Прочь с наезженной колеи! Да здравствует теплый ветер в лицо, напитанный ароматами лугов и лесов, и тайнами дальних стран, и тайнами еще более непонятными! Как хорошо, ура-ура-ура! Я всех раскрутила, растормошила, заставила прыгать и радоваться.

— Какие вы сегодня красивые! — ликовала я, и мое настроение передавалось всем. Я вдруг остановилась, посерьезнела и, сделав глубокий вдох, объявила: — Здесь пахнет свадьбой!

— Верка, ты гений! — Инна стала тискать меня.

Я сияла. Пусть всем будет хорошо сегодня и всегда!

— Ты угадала мое желание! — щебетала Инна. — Я хотела, чтобы ты была здесь, и ты пришла, да еще в таком настроении! Поделись, откуда оно?

— Я соскучилась, — сказала я. — Рада вас видеть. Рада быть с вами. Это и есть настроение. — Я опять одарила улыбкой компанию. Не такая уж я тут лишняя! Ах, как я высекала искры из пола, выкаблучивалась!

— Братцы, кушать подано! — пригласил Константин.

Я села рядом с Леонидом и терпеливо ждала момента, когда можно будет поговорить с Константином. Леонид, против ожидания, не раздражал меня. Вот Боря, если бы присутствовал рядом… Мне стало не по себе. И как это у него вчера повернулся язык. «ЭВМ потеснят человека!» Прийти к женщине и… Но не надо сегодня никого осуждать. Сегодня праздник, и пусть он придет ко всем.

Стол отвечал скромному нашему достатку: винегрет, тертая редька, селедка с лучком и свеклой, колбаса, заливное из толстолобика, пиво… Новенькое женское личико. Прелестница, определила я. Инна очень старалась показать себя — не видит ли она в ней соперницу? Я последила за новенькой, Константином и Инной. Косте не терпелось узнать новенькую поближе, но Инна была настороже. Она затмевала сегодня всех. А новенькая чувствовала некоторую растерянность и что-то выжидала.

— Фокс! — провозгласил Константин. — Вера, покажем класс?

Магнитофон выдал нам старинный фокстрот «Три поросенка».

— Этот танец я посвящаю Инне Альбертовне! — сказала я и шагнула к Константину.

В его глазах трепетала смешинка. Нам захлопали. Мы танцевали не игривый фокстрот, а черт знает что.

— Все — в круг! — зазывала я. И всех увлекла, даже новенькую.

— Костик, есть разговор! — шепнула я, когда на нас перестали обращать внимание.

— Я несерьезный человек для серьезных разговоров, — отшутился он. — Что-нибудь нужно?

— Мне — нет.

— Спасибо, что беспокоишься обо мне…

Мы ускользнули в лоджию, и только Инна проследила за нами. Я кивнула ей, и она поняла меня.

— Ну, и что случилось? — спросил Константин.

— Отвлекись на минуту от суеты, и давай заглянем в завтрашний день, — сказала я.

— Замечательное предложение! Давай мечтать. Когда-то я это очень любил. Ты не знаешь, почему так мало сбывается из задуманного?

— Знаю. Мы получаем на руки ровно столько, сколько заработали.

— От земли идешь. Это надежно.

— Но не впечатляет. Ты это имел в виду.

— Отчасти. Теперь бери быка за рога.

Я посмотрела ему в глаза и сказала:

— Почему бы тебе не жениться? Она очень тебе предана.

— Но что изменилось бы, будь мы женаты?

— Многое. Ты бы изменился.

— В лучшую сторону?

— Хочу думать, что да.

— И думай, думай! Люблю, когда обо мне думают хорошо. Тогда и во мне уважение к себе просыпается. Вот я, маленький человек, вот мои недостатки — их перечень, как ты понимаешь, длинен, — но для кого-то я и такой хорош и пригож. Да ведь это замечательно!

— Не паясничай, пожалуйста.

У него пропало желание оправдываться.

— Тебе надо поставить красный телефон, — сказал он. — Чтобы все, кому плохо, звонили тебе и излагали свои обстоятельства. Ты бы накладывала им на души обезболивающие повязки. Получив облегчение, они бы забывали о тебе, а ты не сердилась бы. Ведь так?

— Так, — согласилась я.

— Разреши мне подумать?

— Только не уподобляйся индюку, который за долгодумье удостоился чести оказаться в супе.

— Спасибо за предостережение. Скажи, а будут ли у меня когда-нибудь друзья, готовые в лепешку расшибиться ради моего счастья?

— Будут, — предположила я. — Но только тогда, когда и ты проявишь готовность разбиться ради них в лепешку.

— Да-а, одиночество не проходит для тебя впустую. Ты становишься мыслителем. Скоро тебе потребуется кафедра.

— Я — сторонница индивидуальной работы, — улыбнулась я. — Ты пойми: Инна на людях красива и беззаботна, а на душе у нее пасмурно. Зажги для нее свечу. И ты увидишь, как это возвысит и твою жизнь.

— Я должен пойти на это ради себя?

— Именно, Костя.

— Это мне понятно. Хочешь, я спрячу тебя в нашей комнате, а с Инной поговорю так, как ты со мной говорила?

— Подсматривать и подслушивать не привыкла.

— Брось, чего там. Я-то не слишком стеснительный, и Инна — тоже.

— Все же вам лучше поговорить одним.

— Чудачка! Она знать-ведать не будет.

— Ты мне потом расскажешь, если захочешь. Но лучше подари нам всем сюрприз. Сделай ей предложение! Собери всех и торжественно объяви, что хочешь сделать важное сообщение.

— Ну, Вера! — засмеялся он. — А что?

— Ты только сам себя не удиви этим сообщением.

— Я тоже люблю удивляться. Идем!

Он сделал два быстрых шага и встал как вкопанный.

— Слабо? — крикнула я.

Он не ответил и не оглянулся на меня. Поднял вверх руку, призывая меня к молчанию. Танцы продолжались, но его появление внесло паузу. Он пересек гостиную по диагонали и выключил магнитофон.

— Фокусничаешь, Костик! — сказал ему Леонид.

— Нисколько. Минуточку внимания, и будем веселиться до утра!

— До утра третьего мая! — внесла я поправку. — Слушайте все! Слушайте все! Слушайте все!

Тихо сделалось в комнате, торжественно. Шум улицы влетел в рокот далекого самолета. Я ловила недоуменные взгляды.

— Инна! При всех друзьях-товарищах прошу тебя: стань моей женой! — сказал Константин и, взяв ее руку, стал ждать ответа.

Инна побледнела, но прежде чем она вымолвила свое «да», мы захлопали. И она картинно склонила свою прелестную головку ему на плечо.

— Ура! — крикнула я. — Леонид, лети за шампанским!

И тут Инна посмотрела на меня. Я запомнила ее взгляд. Все ее существо кричало о признательности. Некоторые считают, что доброта у нас не в цене. Не так это, совершенно не так! Добротой открываются все настоящие ценности, доброта — самое подлинное в человеке. Но опять получается, что я расхвасталась и хвалю себя…

Новенькая бочком скользнула в коридор, и я услышала легкий хлопок двери. Кажется, кроме меня, ее бегства никто не заметил.

Вскоре я тоже ушла.

23

Конечно, она ко мне прибежала, сгорая от любопытства, как я это устроила. Она сияла, счастье так и выпирало из нее! Но, завидуя ей, я гордилась собой. Так, наверное, чувствует себя хирург, отходя от операционного стола с сознанием исполненного долга. Инна обнимала и тискала меня, пока не обессилела.

— Верка, уродина! — кричала она, не стесняясь своих чувств. — Какая ты молодец! Ну, рассказывай, не томи! Чем ты его проняла?

Мы сели, громко дыша. Хаос стоял в комнате от ее кружения.

— Давай помолчим, — сказала я. — Немного придем в себя.

— Верка, я прямо невменяема. Я ждала всего, но только не этого. Думала, что он выпроводит меня, а новенькая останется с ним. Я настраивала себя показать ему коготки.

— Помолчи! — Я подняла вверх руку, и это был повелительный судейский жест, — Не о том ты говоришь. Да приподымись ты над обыденностью, на цыпочки встань хотя бы, посмотри поверх наших голов! Новенькая, коготки! Ты должна быть сейчас выше всего этого!

— Сейчас я просто баба, оглупевшая от счастья. Но посреди этого океана счастья одного я в толк не возьму: тебе-то что? Ну, поплакалась я однажды тебе в жилеточку, пожалела себя вслух. Что лично ты от этого получаешь?

— Много чего, — сказала я, чувствуя, как радость моя за нее тускнеет. — Мне хорошо оттого, что тебе хорошо. Если можешь это понять, пойми, я порадуюсь за тебя, нет — не обижусь. Наверное, не все, что мы делаем, мы делаем с намерением извлечь выгоду.

— Нет, ты не такая, как я! Я бы… я бы из-за тебя не стала расшибаться. Прости, конечно, но твоя жизнь — это твое дело. И я в ней ничего не забыла. Мое — это мое, и только оно меня беспокоит. Тут все ясно, и те, кого я знаю, все такие. Ты первая не такая. Вот я и жду объяснений.

— Не жди, их не будет.

— Да! Озадачиваешь ты меня! Не такая уж я дура, но бескорыстия не понимаю. Ты — мне, я — тебе. Так было и будет, ведь это всех устраивает. Ты же выкладываешься за спасибо. Ты и на работе такая. Ведь на твоем фоне мы просто лентяйки.

— Старайся не старайся, зарплата одна, легче не стараться, — сказала я, подстраиваясь под нее.

— Верка, ты человек! Теперь и я хочу что-нибудь для тебя сделать. Если бы у меня был брат, я бы уговорила его жениться на тебе. Но брата нет. Хочешь, я свяжу тебе платье? Я умею. И шерсть у меня есть австралийская, бежевая.

— Это можно, — согласилась я, только потому, что была уверена: не свяжет, времени не выкроит. Но и за доброе намерение спасибо!

— Не понимаю! — вдруг вернулась она к прежней теме. — Как он смог решиться?

— Знаешь, я удивлена не меньше тебя. Он и не думал делать тебе предложения. Он был удивлен, что ты несчастлива, и только. Ему вдруг захотелось обрадовать тебя.

— Не понимаю! — повторила она. — Убей меня, не понимаю!

— Чего ты ждешь от замужества? — спросила я.

— Прежде всего нормальной жизни. Спокойствия душевного. Определенности. Теперь я заживу, Верка!

— Вы заживете, — поправила я. — Вас двое. Не забывай про него, и тогда вы заживете.

— Умница ты. Только я дружков его шебутных отважу.

— Он этого не оценит. Не лишай его всего того, к чему он привык. Доказывай, днем и ночью, что любишь его такого, какой он есть.

— Предпочитаю доказывать это ночью, — засмеялась она, сладко потянулась и обняла меня. У нее были крепкие руки. — Значит, чтобы мне хорошо было, я о нем должна заботиться? Но ты-то откуда все это знаешь?

— Думала.

— Ты много думаешь. А я как чувствую, так и живу. Спасибо, Верка, Ну, я побежала.

— Попей со мной кофе.

— Не хочу. Хорошо, хорошо! А лимон у тебя есть?

— У меня Боря был. Скушал лимон.

— А что было потом? — Она внимательно на меня посмотрела.

— Он скушал лимон и ушел. Это все, что он себе позволил. Представляешь, скушать лимон и уйти? И считать себя после всего этого порядочным человеком?

Инна засмеялась. Затем сказала:

— Скучнее Бэ Бэ нет человека. Он ковыряка, книжник, мямля. Ты на Леньку ориентируйся. Он приличный парень. Выпытывал у меня, кто ты такая. Смекай!

Я кивнула. Я уже не злилась на Леонида. Парень как парень, и мне ли привередничать? Чайник закипел. Я смолола бразильские зерна и заварила кофе. Мы выпили по чашечке. Инна поблагодарила меня, но я чувствовала, как ей не терпелось отчалить. Я ее не удерживала. Впервые в жизни меня благодарили от души, и я была на седьмом небе.

24

Второго мая ко мне пришел Басов.

— Здравствуйте, Борис Борисович! — приветствовала я, суетясь и окружая его показным вниманием. — Вот не ожидала. Как это вы надумали? Очень, очень кстати. Мне не терпится продолжить нашу дискуссию о будущем кибернетики. Ужасно не хочется, чтобы в будущем меня, моих детей или внуков заменила какая-нибудь сверхумная ЭВМ.

— Мне что, уйти? — спросил он.

— Это будет самое лучшее, что вы можете сейчас сделать.

— А как же… — Он посмотрел на меня и замолчал. Когда он шел сюда, наверное, думал, что облагодетельствует меня своим посещением.

— Ладно. Раз уж вы заявились… Я и незваным гостям рада.

— Вера, зачем ты? За что?

Я противилась, но не сумела сдержать слезы. Села и отвернулась. Плечи мои вздрагивали. Он обнял меня.

— Прости. Тогда я вел себя как законченный идиот.

— Вы были мне дороги. А теперь! Не знаю, осталось ли что-нибудь. Вы сразу все перечеркнули…

— Мне нужен друг. Потом уже женщина.

— Оглянитесь на свое детство. Друзья, которые вам нужны, остались там. Верните их оттуда.

— Поздно, — сказал он. — Те ребята отошли от меня.

— Это вы отошли от них. Дружба требует душевной щедрости. Где она у вас?

— Она — со мной, — сказал он, насупясь.

— Это вам кажется, что она с вами. А мне кажется, что в какой-то момент вы стали тяготиться ею, как и друзьями, и освободили себя от них. Что ж, еще не поздно. Можно и прощения попросить.

— Ни адресов, ни телефонов.

— Приветствую вас, житель пустыни!

Мне почему-то хотелось, чтобы он ушел. Может быть, потом все наладится. Но пусть потом, только не сегодня.

— Что вы сказали дома? Что у вас ночное дежурство в лаборатории? Противопожарная безопасность?

— Ты почти угадала.

— Ничто мне так не вредит, как моя проницательность. Да здравствуют льстецы и подхалимы! Да будут посрамлены те, кто, якобы из лучших побуждений, указывают на наши недостатки! У нас нет недостатков, мы не ошибаемся, не сбиваемся с правильного пути. Мы достойны любви и фанфар!

— Ты, мать, строга в гневе. Прости, если можешь.

— Смогу — прощу. Но не знаю, смогу ли.

— Мне лучше уйти?

— Идите, идите! Иначе мне пришлось бы заставлять себя быть с вами. До свидания, Борис Борисович!

«Не срываться и не прощать!» — внушала я себе.

Он медлил, и тогда я сказала:

— Не вынуждайте меня указывать на дверь.

Он картинно вздохнул и ушел, тихо притворив за собой дверь. Понял ли он, осознал ли? Я знала, что буду думать об этом всю ночь. Надо ли так нагружать свою не очень-то устойчивую психику? Я быстро оделась, дошла до вокзала, спустилась в метро и вышла на станции «Проспект космонавтов». Бродила. Глядела на нарядных беспечных людей и праздничную иллюминацию. Ела мороженое. Потом мне захотелось тишины и безлюдья, и я пошла к набережной. Наверное, берег Анхора и был самым уютным местом огромного города. Плакучие ивы клонились к воде, струилась листва, струилась вода, пряно пахла акация. Еще вчера его приход был счастьем, думала я и тут же приказывала себе не думать о нем. На дальней аллее парень в белой рубашке обнимал девушку. Они целовались, смотрели друг другу в глаза и снова целовались. Эта аллея была их аллеей, и свидетели им не требовались. Я вернулась на людные магистрали. Когда-то я так любила вечерние центральные улицы. Я приобщалась на них к жизни взрослых. Но тогда мне было шестнадцать, и то, что я чувствовала тогда, не могло прийти ко мне вновь. Прошлое не повторялось, я была чужой и одинокой на веселых праздничных бульварах. Толпа подчеркивала и обостряла мое одиночество. Я была невообразимо одинока. «Зачем ты прогнала Борю? — упрекнула себя я. — Что он тебе сделал плохого?» Прогнала — и прогнала. И никому не обязана давать отчет. Захочу — помилую. Но захочу ли?

25

Третьего, в последний день праздников, ко мне приехали Инна, Константин и Леонид. Я засуетилась, замельтешила. Инна чинно держала жениха под руку, а Леонид вращал свою новую белую кепочку на указательном пальце, смотрел на меня и улыбался. На душе у меня стало тихо, привольно, просторно…

— Молодым везде у нас дорога! — сказала я, жестом приглашая гостей входить, располагаться и чувствовать себя как дома.

Леонид сбегал к машине и вернулся с объемистым свертком, из которого извлек вареную курицу, базарные, горячие еще лепешки, несколько пучков редиски и бутылки пепси-колы.

— Видишь, какие мы правильные? — отметил он. — Ни капли спиртного! Новая жизнь — это тебе не фунт изюма. Ты, говорят, мастерица по части кофе. Покажи-ка свое умение!

Когда все расселись, Леонид порылся в пластинках и поставил романсы в исполнении Нани Брегвадзе. Мне показалось, что она поет для меня.

Мне надо знать, что я еще любима,

И ты мне в этом просто помоги…

— Как ты узнал, что это моя любимая певица?

— Я все знаю.

Отвечая, он улыбался и не смотрел мне в глаза. Он, определенно, нравился мне. Не манерничал, держался свободно, раскованно. Я сравнивала его с Басовым, и мне стало жалко Борю: неуклюж, погружен в себя. Но ведь не за это я на него ополчилась…

— Не ждала, но приятно, — прокомментировал мое настроение Леонид. — То ли еще будет, как поет нам другая замечательная певица.

— То ли еще будет… — повторила Инна.

Константин сидел с ней рядом, и его рука покоилась на ее плече.

Пепси-кола была холодная и пузырилась. Я достала хрустальные бокалы.

— Какая ты богатая! — похвалила меня Инна. — У меня таких нет.

— Поэтому мы и ходим в гости, — сказал Константин. — Чтобы посмотреть, чего нам не хватает для полного счастья.

— За молодых! — провозгласил Леонид. — За молодых, которые не совсем молодые, но нам с ними все равно хорошо.

— Костя, жениху к лицу степенность, — сказала я. — Молчи и не своди с невесты пылающих очей.

— Пылай, — разрешила Инна. — Но только для меня.

— Приглушим мелкособственнические инстинкты, — сказала я. — Умерим диктаторские наклонности! Проявим терпимость к иному мнению!

— Это не любовь! Это мирное сосуществование! — запротестовала невеста. — Я в это не играю!

— Инна у нас игрунья, — сказал Леонид.

— Большая игрунья! — подхватила я.

— Вера, мы с Инной только на минуточку к тебе, только проведать, — сказал Константин. — А Леня сегодня не торопится. Он отвезет нас к метро и вернется, если ты не возражаешь.

— Жалко, но не возражаю, — сказала я и бросила быстрый взгляд на Леонида. Я ведь не знала его совершенно. — У тебя своя машина? — спросила я.

— Своя и за свои. Одобряешь?

— И завидую. Моего заработка хватает на самый скромный достаток.

— Ищи новые точки приложения для своих творческих способностей, — посоветовал Леонид.

Инна и Костя попрощались, и в комнате вновь стало тихо-тихо. Сейчас он вернется, думала я. Сейчас-сейчас-сейчас! Инна — человек, и за добро все же платят добром. Или равнодушием, но не злостью. Но разве я сомневалась в этом? Я не сомневалась. Что сделать и как вести себя, чтобы ему было хорошо? Ничего я не знала, но чувство было такое, словно дверь в завтрашний день, крепко запертая прежде, уже не заперта — подходи, и распахивай, и вторгайся в неведомое, и радуйся его необъятности, его подвластности тебе, его яркому притягательному свету.

Он вошел без стука, как к себе, и я шагнула ему навстречу, обняла и спрятала лицо на его груди. И почувствовала силу его рук, обнимавших меня.

— Так лучше? Правда? — зашептал он. — Когда не задаешь себе вопросов, не надо и отвечать на них.

— Вопросы — потом, — сказала я. — Прежде я назадавала их себе столько, что запуталась. Что ты во мне нашел?

— Человека.

— Не поняла.

— Слушай, я пришел к тебе не для дачи показаний. Одно то, что ты сделала для Инны, я запомню на всю жизнь. В нашем кругу такая забота… ну, как-то не имела места.

Мы сели на диван, и он взял меня под крылышко — обнял одной рукой. Мелькнуло: «Неужели? Неужели это возможно и я не одинока, и у стен, у пола, у потолка пропала способность давить?»

— Леня, кто ты? Я ничего о тебе не знаю.

— Тогда слушай. — Он пересел с дивана в кресло, стоявшее напротив, и вместе с ним отодвинулось тепло его руки, обнимавшей меня.

Я зябко поежилась, и он сказал:

— Потерпи, я должен видеть твою реакцию.

Я вздохнула и опять зябко поежилась.

— В недавнем прошлом я инженер-строитель. Несколько лет провел на строительных лесах, был даже начальником участка. Но очень страдал от отсутствия порядка и невысокого заработка. Работы я не боялся. Я пахал глубже других. Но это не вознаграждалось. Более того, косились на меня. Мол, парнишечке этому надо больше всех, штопор он проглотил в детстве, заносит его. Меня откровенно учили не высовываться. Я почувствовал, что упираюсь в стену. Страдал, бессонница появилась. Никак я не мог ответить на вопрос, почему я хочу как лучше, а всем этого не надо, все отворачиваются от меня? Долго такой раздвоенности не вынести. Я стал работать с шабашниками, делать за хорошие деньги конфетки из стандартных квартир. Тут тебе и уважение, и заработок. Но и здесь не пришел я к внутреннему согласию. Мне казалось, что мы заламываем непомерно. «А сверхурочные? — говорили мне. — А квалификация?» Но я был против того, чтобы за вечер получать по пятьдесят рублей. Тогда мне привели другой довод: люди, которых мы обслуживаем, живут не на одну зарплату. Еще мне сказали, что для таких, как я, существует Фонд мира, Фонд пятилетки и другие аналогичные фонды. И кем, ты думаешь, я стал в конце концов? Фотографом. Школьный товарищ, который раньше меня ступил на эту тропу, заверил, что здесь я буду сам себе хозяин.

— Где же ты снимаешь?

— В детских садах, школах. Конкурентов побиваю качеством. За новинками гоняюсь, как мои сверстники — за девушками.

— Любопытно, — сказала я. — Очень любопытно. Ты что, частный предприниматель?

— И ты не поняла! Я работаю от государства, но никто не мешает мне работать. И никто не ограничивает меня в заработке.

— Но ты в ладу со своей совестью? — Ответ на этот вопрос был важен для меня, и я подалась вперед.

— В полном, — сказал он. — Я наделен правом придумывать и правом делать. Я себя уважаю.

— Но участок у тебя!

— Э, милая! Хорошая фотография сопровождает человека всю жизнь, переживает его, бережно хранится потомками. А фотограф я, позволь тебе сказать, хороший. Иллюстрированные журналы меня знают.

— Но ведь тебя учили не на фотографа.

— Разве я виноват, что не понадобился обществу как инженер? И почему я должен мириться с нищенской зарплатой?

— Наверное, мне следует принять это к сведению без комментариев.

— К комментариям ты просто не готова. Поверь, если бы то, что позволено мне как фотографу, было бы позволено тебе как инженеру, ты была бы довольна.

— Что ты имеешь в виду?

— Работу на совесть. Участие в прибылях. Я подробно расспрашивал Инну и в курсе ваших дел. У вас застой, ваши производственные отношения не меняются уже лет сорок.

— Мы так и будем дискутировать, а итоги подводить не будем? — сказала я. — Почему ты не женат?

Он засмеялся. Он стеснялся говорить об этом.

— Меня слишком откровенно взвешивали. Я не видел… ну, скажем, безоглядности, искреннего, ничем не замутненного порыва. И это меня останавливало. Поумнев, я решил, что мне будет хорошо только с умной женщиной.

— Ну, это ты придумал. До тебя мужчины сторонились умных женщин.

— Твоя очередь, — пригласил он.

И я почувствовала, как трудно мне быть с ним откровенной. Я могла бы поведать о муках одиночества, о том, что четыре стены, оставаясь на своих местах, умеют сжимать и сдавливать и проделывают это с безжалостностью камня. Но я оставила это для другого раза. Моя не очень-то богатая событиями жизнь ничем не удивила его.

— Прячешься! — сказал он. — Что ж, мы часто распахиваем объятия, а душу оставляем на запоре. Я не обижаюсь.

— Прости. Это пройдет.

— Конечно.

— Знаешь, я вчера выпроводила человека, в которого верила.

— Я… подтолкнул тебя сделать это?

— Я думала о тебе, когда так поступила.

Думала ли я о нем? Сейчас я этого не помнила. Может быть. Зачем же я тогда ему польстила?

— Как случилось, что ты перестала верить этому человеку?

Я помедлила с ответом. Борис Борисович очень долго взвешивал, как ему поступить, и сначала я наблюдала за этим спокойно, а потом мне стало противно. Я пересказала Леониду свои чувства.

— Ты прямо как я! — удивился он. — Слушай, а не созданы ли мы друг для друга? Я еще ни разу не почувствовал себя неуютно в твоем присутствии.

— Очень может быть, — согласилась я.

Он пересел ко мне на диван, и все разговоры отодвинулись куда-то в сторону, а освободившееся пространство заняли он и я.

— Свет! — тихо сказала я.

Громко щелкнул выключатель. Сначала мрак был глубокий-глубокий. Потом обозначился проем окна. Потом в комнату вошли прихотливые, зыбкие тени и остались с нами. Это была необыкновенная ночь. Я горела и не сгорала. Я могла обнять весь мир, и крепко сжать его, и поделиться с ним своим счастьем. Это была наша ночь. Она сполна вознаградила меня за годы сиреневой тоски и страха, что одиночеством и тоской все кончится, что я не дойду до светлой полосы. Дошла! Дошла и окунулась в свет, тепло и радость, которые и были любовью.

26

Мне стало нечего делать в лаборатории после шести. Я, оказывается, прекрасно укладывалась в урочное время, а все остальное шло от моих фантазий, которые погасил Леонид. Вернее, он заменил их собою, и они прекратили свое существование, на время или навсегда. Я переменилась, и на это обратил внимание не один Басов.

— Вера, ты отлично выглядишь! — сказала мне однажды Варвара. — Я рада, что Бэ Бэ здесь ни при чем. Ты извелась бы с ним, а после себя во всем бы и винила. Ему удается одна работа.

В лаборатории, оказывается, знали Басова. И тонко отделяли его умение работать от других его качеств. Я представила Варвару и Инну в интимной обстановке, и неуклюжего Басова, прибегавшего к ним на огонек — сначала к одной, потом к другой, — и долгое переливание из пустого в порожнее, долгое ковыряние в себе, долгое самобичевание, которое всегда кончалось одним и тем же: он вздыхал, как бы нехотя поднимался и уходил, награждая их тягчайшими часами ночного бдения. Он очень любил себя, и потому все так глупо кончалось. Но теперь не было никакой нужды докапываться до всего этого. Басов меня больше не интересовал. Он мог быть и таким, каким я его представляла, и другим, и третьим, совсем неразгаданным, это не имело теперь ровно никакого значения. Я заходила в его кабинет только по работе. Как я была благодарна себе за то, что тогда, в майский вечер, сказала ему «Нет!». Он не понял, он и теперь мало чего понимал, но это было его дело, и я не снисходила до разъяснений. Не понял, и не надо, уроки жизни мало похожи на школьные. Жизнь не разжевывает, не повторяет пройденного, не задает наводящих вопросов, не подсказывает. Она беспристрастна в оценках.

Несколько раз, чтобы не ходить к Басову, я обращалась прямо к Ульмасу Рахмановичу. Первое время он встречал меня настороженно, но быстро оттаял, и я стала получать обстоятельные советы. Наверное, язык моделей был неоднозначен, во всяком случае, Раимов понимал его не так, как Басов, и предложения его не были копиями предложений Бориса Борисовича. Его багаж, пожалуй, был солиднее, но порядка там было поменьше. Басов быстрее находил нужные аналоги, Раимов предлагал на рассмотрение больше вариантов, и среди них были совершенно необычные. Они, как правило, не давали эффекта, но были очень полезны в плане расширения моего кругозора. Басов занервничал; может быть, примешалась и ревность. Но я прямо сказала ему, что обедняла свои поисковые исследования, обращаясь только к его опыту, что опыт к опыту, как учит народная мудрость, это богатство, и лучше быть богатым и здоровым, чем бедным и больным. Он взорвался, понес что-то грубое о человеческой неблагодарности, но я его разглагольствования тут же и пресекла:

— Опомнитесь, Борис Борисович! Что за вздор! Я не обязана это слушать.

Он позеленел, ссутулился, повернулся и пошел. Ворону тебе на плечо, подумала я. Чтобы каркала в самое ухо. Ничем не была вызвана эта ассоциация. Но мысль о вороне, громоздко и неуклюже сидящей на его плече, понравилась. Ворону я вполне отождествляла с этим человеком. Я чувствовала, я знала, что несправедлива, но позволяла себе эту маленькую несправедливость, вознаграждавшую за пережитое. Мелко, говорила я себе, но прощала себя: получай то, что заслужил, получай, и неси, и сгибайся от непрошеной ноши.

Несколько раз, увидев мое внимание, Раимов говорил на отвлеченные темы. Он мечтал, чтобы лаборатория больше влияла на технический уровень проектов, чтобы через ее посредство в проекты шло новое. Искать и находить лучшее повсюду и нести в свой дом. Такой вкратце была его мысль — я находила ее здравой. Но относительно путей осуществления этой идеи наши мнения разошлись. Я считала, что здесь нужны энтузиасты, и свое слово должно сказать вознаграждение. Он же был сторонник повышения должностных окладов, он не видел того огромного вреда, который несла уравниловка.

— Я получаю оклад, — приводил он свой довод, — что же, я меньше стараюсь? И Басов старается, и вы. А у кого сейчас руки в брюках, того и сдельщина не научит стараться.

Он видел в отношении к работе характер и мировоззрение человека и не усматривал здесь прямой связи с производственными отношениями, которые окостенели — по нашей же вине.

— Ну, возьмите вы подряд, быстро его раскрутите, способностей у вас хватит, — а другие? Им как прикажете быть? Вашей расторопности у них нет. Они еще меньше заработают, чем сейчас. Им ваш высокий заработок поперек горла станет, — терпеливо, словно в школе, разъяснял он.

— И хорошо! И замечательно! — загоралась я. — Пусть увидят свою несостоятельность. Пусть крепко задумаются над тем, как ее преодолеть.

— Не они крепко задумаются, а я. Они отвыкли думать.

— Тогда пусть идут туда, где не надо думать.

— А нам кого принять на их место?

— Может быть, никого. Сами справимся! За себя и за них справимся.

— Странно вы рассуждаете, Вера Степановна. Что-то, чувствую, в словах ваших есть, но как повернуть, чтобы они делом стали, откровенно говоря, не знаю. Руководство института тоже хочет, чтобы в проектах было больше нового, но ставку делает на проектные отделы.

— А вы подавайте идеи так, чтобы не противопоставлять лабораторию проектировщикам.

— Вы у нас без году неделя, но огляделись и запели — приятно слушать, — сказал он. — Ваш голос не для хора.

— Я… Что я? Разве это от меня идет? От жизни. Потому и идет, что жизнь этого требует.

Смутился Ульмас Рахманович. Словно должен, обязан был уже что-то сделать из того, о чем я говорила, но не сделал, повременил и теперь попал в щекотливое положение. Объясняться — перед кем? Инстанции не требовали объяснений. И коллектив молчал, одна я вякала. То, как мы работали, я назвала топтанием на месте, и он меня не опроверг, не возразил против очевидного. Если я подтолкну его еще и еще раз, он эти вопросы поднимет, а там и инерция будет преодолена. Главное, заложить первый камень. Лавры я заранее отдавала другим, я в них не нуждалась.

Я все же очень себя люблю. Как я копаюсь в себе, как хочу, чтобы меня гладили по головке! Чтобы меня понимали! Хотя и к равнодушию, и к холоду, и к откровенному неприятию моей особы должна была бы привыкнуть. Как заставить себя, вернее, как научить себя меньше жить собою, больше делать для других? Как быть выше того неугасающего брожения в душе, от которого все недовольство собой и ближними? Или именно это и есть побудительная причина и тех поступков, которые мне нравятся?

Но теперь, кроме себя, я люблю Леонида. Я люблю его больше себя, он — в каждой моей мысли, в каждом моем завтрашнем дне. И хочу я одного. Не того, чтобы это никогда не кончалось, это само собой. Я хочу ребенка. Завидую каждой беременной женщине.

27

Шел опыт, и Басов вдруг накричал на меня. Мы опять варьировали гасителями. Он увидел, что я поставила пирсы не его конфигурации, и обрушил на меня поток злых, несправедливых слов. Я опешила. Почувствовала себя рыбой, которую вытащили из воды. Хочешь сделать вдох, а вдоха не получается, одни судорожные конвульсии. Я смотрела на него глазами, в которых застыли слезы. Лицо его пылало, и, будь в его руках власть, в гневе он был бы страшен. Он перебрал многие мои недостатки, а когда коснулся вечной темы человеческой неблагодарности, я сказала, не повышая голоса:

— Уйдите, пожалуйста.

Он осекся и замер с раскрытым ртом. Это была немая сцена. И в наступившей звонкой тишине я повторила:

— Идите отсюда и больше ко мне на модель не приходите. Без крика-шума вашего я все доделаю.

— Интригуешь! — закричал он, багровея.

— Да-да. Интригую. Поэтому идите и держитесь впредь от меня подальше. Может быть, на расстоянии до вас дойдет, что на подчиненных нельзя кричать.

Он стал выкрикивать мне давние свои обиды. Мелко все это было, мелко и больно.

— Извините, вы мешаете работать, — сказала я, повернулась к нему спиной и стала заменять гаситель другим, но не тем, который предложил он.

Обернулась, его уже не было. Так-то лучше, дражайший Борис Борисович! Без крика лучше. Вы слишком долго взвешивали, как вам быть, и упустили время. Зачем же кричать, когда все кончилось?

Перед концом рабочего дня он подошел и извинился. Начал оправдываться, но я его прервала:

— Я вас извиняю, но давайте без объяснений. Мне, например, все ясно, вам — тоже.

Он ушел, еще более побитый. Что со мной? Прежде в таких случаях я цепенела и не заступалась за себя. Теперь засучиваю рукава и возникаю. Последствия — пусть будут! Несправедливость легко перерождается в скверну, если не идти на нее с гневно поднятой рукой.

Жил во мне человек, думала-мечтала я о нем, ночи не спала. И кончилось все в одночасье. Ничто из посаженного не прижилось, ничто из построенного не устояло. А я не разочарована, не тщусь начать сначала. Все у меня есть, и ничего другого мне не надо.

28

Ждала Леонида, как одержимая бросилась открывать дверь, а на пороге — мать. И портвейном от нее не пахло. Я поцеловала ее: нет, спиртным не пахло.

— Не ждала? — обиженно произнесла она, прочитав разочарование не моем лице.

— Проходи, пожалуйста, — пригласила я.

— Чаем угостишь?

«Только бы Леонид сейчас не явился!» — подумала я. Усадила ее в кресло. Собрала на стол.

— Как папа? — спросила я.

— Болеет… Ты же знаешь — желудок…

— Мама, а не полечиться ли тебе с папой?..

— Что ж, похлопочи, — вдруг согласилась она.

Я этого не ждала, я была не готова к ее согласию.

— Мама, я все сделаю! Ты уже сколько дней… воздерживаешься?

— Сколько, сколько! Восемь. Думаешь, легко? Каторжно. Мутит, мысли мерзкие, видения. Земли твердой под ногами не чувствую. Зыбко и зябко. Тебе этого не понять.

— Как не понять? Я тебя люблю, значит, пойму.

— Ничего это не значит. Люблю! Притворяешься, до ни разу не проговорилась, что не любишь. Ловка!

— Мама, я тебя пьяную не люблю. Что тут неясного?

— Вот для тебя и начну новую жизнь. Можешь класть в лечебницу, вытерплю.

— Тебе врач что-нибудь сказал? «Скорая» приезжала?

— Соседи вызывали, мы сами не могли, Отходили и сказали: зачем отравлять себя? Предупредили, что второй раз из таких глубоких ям не вытаскивают.

Прежде я не могла остановить родителей, сколько ни пыталась. Ждала: может быть, последняя черта их остановит. И вот они у этой черты, подавленные, опустошенные, и этот проблеск воли — последняя надежда.

Чай мать пила, а есть не стала, отнекивалась:

— Нет аппетита.

Редиску со сметаной я приготовила, она и от нее отказалась.

«Восемь дней не пьет, и уже человек! — подумала я. — Послушать приятно. Сколько же мы потеряли из-за своей нелепой терпимости к пьющим? Сколько загублено здоровья, работы, семей?»

— Ты все одна? — спросила мать.

— Нет. — Я улыбнулась, и улыбнулась она.

Ее улыбка походила на гримасу, она разучилась улыбаться. Как и отец, она была очень нездорова. Она отравляла себя годы и годы, и теперь организм настойчиво требовал отраву, к которой привык и без которой не мог.

— Кто же он?

— Хороший человек.

— Приходи с ним к нам. Я хочу на него посмотреть.

— Он, наверное, скоро придет. Ты ешь, пожалуйста.

— Я на него посмотрю и сразу уйду. Можно? Я только посмотрю, а мешать не буду.

Я не помнила ее внимательной, деликатной, чуткой. Но теперь к ней возвращались и эти качества. Значит, они у нее были, ведь не приобрела она их за несколько дней трезвости. Они были, но водка оттеснила их на задворки души.

— Дай мне что-нибудь почитать, — попросила она. — У нас испортился телевизор, а я не хочу чинить, надоел. Хочу почитать какую-нибудь интересную книгу.

— Хорошо, мама…

У меня навернулись слезы. Возродится ли в ней человек, не поздно ли она спохватилась? А сделала ли я все, чтобы она поняла это раньше?

В дверь постучали. Это был Леонид. Я открыла ему, представила матери. Они долго и тяжело изучали друг друга.

— Можно и улыбнуться, — сказала я.

Леонид улыбнулся, мать протянула ему руку.

Отвечать на вопросы и делать заверения Леонид предоставлял мне. Это не затянулось. Мать пробыла с нами совсем немного, засобиралась, простилась и пошла.

— Держись, мама! — шепнула я у ворот. — Ты постарайся ни-ни, а о больнице я похлопочу. — Ну и как впечатление? — спросила я Леонида.

— Ей тяжко, — сказал он. — Знаешь, ты бы могла пойти по общественной части. В тебе развито сострадание.

— Мне неспокойно, когда я вижу несправедливость.

— Так успокаивай себя вмешательством. Только не обращайся ко мне всякий раз за сочувствием, когда тебя не поймут.

— Ты — последняя понимающая меня инстанция.

— Правда? — удивился он. — В таком случае ты налагаешь на меня обязанность вникать во все твои дела.

— Эта обязанность тебе неприятна?

— Она для меня нова. Конечно, я буду выслушивать тебя.

— А как же, Леня! — воскликнула я. — Если этого не будет, то чем моя жизнь с тобой будет отличаться от моего одиночества?

— Свою ношу каждый несет сам, в этом я твердо убежден, — сказал он.

Я тут же переменила тему и улыбнулась:

— Знаешь, чего я хочу больше всего на свете? Всегда тебе нравиться. Всегда-всегда! И умереть первой.

— Будь и завтра такой же, — сказал он и мягко обнял за плечи.

29

Я открываю для себя Леонида. Что я узнала о нем в первое наше знакомство? Приятный молодой человек неизвестных занятий и туманных наклонностей. Я не знала о нем ничего. На щелкоперов и попрыгунчиков я насмотрелась. Чувства их были какие-то мотыльковые, скоротечные: умные слова, которым хотелось верить. А вглядишься пристальнее — нет ничего, один лоск, одна бутафория. Леонид делал то, что говорил, и на его слово можно было положиться. Он умел видеть и ценить хорошее и сторониться того, что не отвечало его правилам. Когда я поняла это, я вздохнула с облегчением. Непрестижность его профессии, ее откровенная коммерческая основа сначала меня коробила. Я привыкла к постоянной зарплате, он же сам определял величину своего заработка. Свою работу он любил и относился к ней очень серьезно. Я однажды поехала с ним и видела его в деле. Мы пришли в детский сад, где его знали. Заведующая все ему организовала, и он сделал около двухсот снимков. Каждый раз, когда щелкал затвор, малыш был сама непосредственность. Когда мы уехали, я намекнула, что заведующая постаралась, надо бы подарить ей цветы.

— Она получила от меня комиссионные, двадцать пять рублей, — объявил он.

— Неужели? — воскликнула я, пораженная.

— И, поверь, эти деньги она отработала. Без ее старания я бы снимал в этом саду дней пять, а потом бы выяснилось, что родители не выкупили половину снимков. Она же так подаст мои снимки — а плохих среди них не будет, — что ни одна мать не откажется от фотографии.

— Это делячество, и ты — циник!

— Нет. Пойми мою задачу. Я сдельщик. Заведующая, получая комиссионные, становится моим помощником. И ее доля в моих прибылях абсолютно законна.

— Ты ведешь себя как предприниматель!

— Пойми, я могу зарабатывать много, но это всегда будет оплата по труду. Хозяйственный расчет, чего ты хочешь?

— А честно ли ты рассчитываешься с государством?

— Так же честно, как и оно со мной. Кроме того, я содержу машину, оплачиваю бензин и услуги автосервиса по ценам, намного превышающим их себестоимость. Подумай об этом на досуге, и твои упреки окажутся пустыми.

С Леонидом мне было свободно-свободно. Я ничего не прятала от него, и он отвечал мне такой же открытостью и откровенностью чувств.

Однажды я поинтересовалась, не скучает ли он по строительным лесам.

— Нет, — сказал он. — Я ушел от беспорядка и нервотрепки. Я — человек порядка.

— Значит, порядка будут добиваться другие. А ты? Почему ты не ставишь вопрос так: если не я, тогда кто?

Мы много ездили, и вскоре я полюбила машину. Далекое стало близким. Через час, через два мы оказывались на альпийских лугах Чимгана, на покрытых маками холмах за Черняевкой. Леонид водил машину профессионально. Скорость любил, но не лихачил. Дорога не стадион, и неумно пускаться наперегонки на каком-нибудь двухполосном шоссе. Езда должна снимать напряжение. Когда я поняла, что за рулем он отдыхает, я перестала его торопить. Он пришел ко мне сформировавшимся человеком. Таким я его полюбила, таким он пусть и остается. Многие счастливы в браке лишь тогда, когда настаивают на своем, верховодят. Я этого не понимала.

В один из летних дней Леонид предложил оформить наши отношения. Чтобы моя мать не делала ему замечаний. Я промолчала, а про себя решила, что мы зарегистрируемся, как только я почувствую под сердцем биение новой жизни.

30

Моих родителей не клали в лечебницу для алкоголиков, мать чувствовала, что вот-вот сорвется и обвиняла всех, отказывавших им, в черствости и прочих смертных грехах. В один из дней я отпросилась с работы, чтобы похлопотать за них. Сама я не знала иных государственных учреждений, кроме районной поликлиники, жэка и паспортного стола. В этих учреждениях я не сталкивалась с волокитой, но не встречала и радушия. Ко мне относились нормально, как к обыкновенному посетителю, каким я и являлась. Если была очередь, терпеливо в ней выстаивала и сравнительно быстро получала то, за чем приходила. И я не совсем понимала то раздражение, с каким мать пересказывала свои хождения…

Я начала с психиатрической лечебницы, с ее наркологического отделения. Потыкавшись в разные двери и наведя справки, я нашла человека, в компетенцию которого входило, удовлетворить мою просьбу или отказать. Это был главный врач. Я обрисовала ему положение матери и отца. Слушая, он дважды бросил:

— Короче.

Затем изрек:

— Мест нет. Сожалею, но помочь сейчас не могу. Приходите через месяц.

Я попыталась заглянуть ему в глаза, но не сумела. Он смотрел мимо меня, умело сохраняя дистанцию.

— Мать и отец сейчас не пьют, и самое время…

— Мне молодых негде размещать, — отрезал он.

— В таком случае позвольте проверить, действительно ли у вас заняты все места? — сказала я.

— А ты кто такая, чтобы меня проверять? — удивился он.

Он не возмущался, не указывал мне неправомочность моего предложения. Он был готов отвечать, но не передо мной.

— Я работаю и плачу налоги, из которых вам платят зарплату.

— Спасибо, напомнила! Значит, ты из той породы людей, которым до всего есть дело. Запомни: лично я тебе ничего не должен и твоим родителям-алкашам — тоже. Я вправе выставить тебя. Но ведь ты — борец за справедливость, ты начнешь ходить, писать, требовать, и в конце концов мне велят сделать то, чего ты добиваешься. Но ходить, писать и требовать ты будешь в интересах матери и отца и нигде не обмолвишься о нуждах моего отделения, которое надо расширить вдвое. Докладную я направлял четыре раза. Наверху отмалчиваются. Алкаши и так мертвой хваткой впились в бюджет Минздрава. Они сосут из него миллионы. Почему вы, свидетели деградации своих близких, не кричите: «Давайте запретим спиртное! Алкоголь — враг человека!»?

— Извините, — сказала я. — Давайте, я напишу об этом куда надо.

— При мне напишешь! Но сначала убедись, что каждое мое слово — правда. Иди за мной. — Он повел меня серыми коридорами в сумрачные палаты к людям, в душах которых преобладали сумерки. Я никогда не видела столько алкоголиков вместе. Очень скоро на душе стало преотвратно. И я, оказывается, виновата в их несчастье, хотя бы тем, что молчала. На меня смотрели глубоко впавшие, слезящиеся, безразличные глаза. Худосочные потерянные лица выражали крайнюю степень опустошенности. Никто не бросил на меня любопытного, нормального человеческого взгляда. А ведь в большинстве это были молодые люди. И — все в прошлом, и — ничего в будущем. Ничего? Тогда зачем они здесь, в лечебнице?

— Слесарь, — называл главный врач профессии пациентов. — Продавец. Складской рабочий. Доцент пединститута. Строитель. Прораб. Парикмахер. Этот перенес два инфаркта и, поверьте мне, не жилец. Всего тридцать четыре братцу-кролику, а — не жилец. Сантехник. Водитель. Завмаг…

— Уведите меня назад! — попросила я.

— Свободных коечек, видишь, нет…

— Пока в коридоре можно положить.

— Не дозволено этого, милая… Поправь, если не прав!

— Вижу, что правы. — А сама ускоряю шаг. Быстрее, быстрее!

Не затхлый, спертый воздух гнал меня прочь. Меня отталкивали, гнали прочь люди, утратившие, на время или навсегда, человеческий облик. Неужели их жажда неизлечима?

Он диктовал, а я писала. Когда он умолкал, я писала от себя. Я просила еще раз взвесить, что важнее, легкие деньги, поступающие в бюджет от реализации спиртного, или здоровье миллионов, работа, которую трезвый сделает на совесть, а пьяный — никогда, прочность семей и счастье детей Пьющий человек сначала теряет стыд и совесть. Но этим дело не кончается, и очень скоро он теряет и остальное — семью, работу, право именовать себя человеком. Главврач вооружал меня цифрами. Негодование же я вкладывала свое, его мне было не занимать. Страница за страницей вылетали из-под моего пера. А я все не могла излить накопившееся. Потом я в изнеможении откинулась на спинку стула. Главный пытливо на меня посмотрел. Я уловила участие, улыбнулась.

— Однако! — сказал он. — Ты мне нравишься. Люблю горячих и сердитых. Только с ними можно сделать что-то. Пожалуй, я возьму твоих старичков. В коридорчик, только в коридорчик. А ты походи уж по учреждениям, внуши нужным людям, что алкоголиков нельзя оставлять без помощи. Общество в данном случае не безгрешно.

— Капля камень точит.

— Тогда — побольше капель! Иди и действуй. Хотя бы по капле. Сухой закон, всеобщая трезвость — вот что должно быть повсюду!

— А как вы… изо дня в день?

— Так. — Он пожал плечами, уклоняясь от вопроса. — С иными тяжелобольными и то легче… Алкоголики — безнадежны.

— Но ведь излечиваются, излечиваются же!

— Кто тебе сказал? Поражения мозга и внутренних органов необратимы. И ты… ты не уповай! Если у твоих, как ты говоришь, стаж дай боже, то они много не выгадают. Ну, год, ну, два от силы.

— Неправда!

— Я бы первый возрадовался, изобличи меня жизнь в неправде.

— Значит, моим родителям ваша лечебница не нужна?

— Абсолютно. Но она нужна тебе, и, чтобы ты не упрекала себя, что не сделала для них все, что могла, я положу их. Только ты везде говори, что мест для твоих стариков у нас нет.

Я ушла. Слабость накатывалась волнами. Я останавливалась и пережидала. День померк. Я чувствовала себя пациенткой этого дома, выписанной с большими остаточными явлениями, глотну свежего воздуха, повидаю близких, и — назад, под защиту смирительных рубашек. Неподалеку был парк железнодорожников. Тишина его аллей казалась мне спасительной. Старые клены встретили меня густой тенью. Я села на скамейку. Нет, жизнь не так уж плоха, она у каждого разная, и не от всех разит спиртным. Внимание мое привлек близкий шорох. Я обернулась. Не по-летнему одетый старичок крадущейся походкой медленно пересекал газон и шарил палкой по траве. Я подумала про грибы, но он тяжело склонился, поднял пустую бутылку, крякнул и сунул ее в холщовую сумку. Щетинистые, ввалившиеся щеки, радужный нос, нездоровый блеск глаз. Он был из племени жаждущих, благополучно достиг дна жизни, где-то ютился, прозябал, родные и друзья забыли о нем, а он забыл о них, как только они перестали ссужать его деньгами. Взаймы без отдачи? Это изнуряет и любящие сердца. В сущности, ему никто не был нужен. Всех и все заменяла ему бутылка портвейна…

Я сходила в райисполком. Меня перебили на полуслове и направили в городской отдел здравоохранения. В горздравотделе мне объяснили, что лечебница, которую я прошу расширить, республиканского подчинения. И очень выразительно на меня посмотрели. Мол, много вас таких, якобы ратующих за общее благо, и спасибо, конечно, что вы пришли, но было бы еще лучше, если бы вы не приходили. В Министерстве здравоохранения республики мне сказали, что о нуждах психиатрической лечебницы коллегия осведомлена, необходимые мероприятия заложены в перспективный план, и как только будут выделены ассигнования…

— Казенные вы люди, — перебила я. — А если бы вашим близким отказали в госпитализации? Наверное, и вы бы вспомнили о своем конституционном праве на медицинское обслуживание.

Принимавший меня референт изобразил обиду и одновременно едва уловимой мимикой, тенью, пробежавшей по лицу, дал понять, что его близким в госпитализации не отказали бы никогда. Он прочел мне целую лекцию о вреде алкоголизма.

— Вы мне очень грамотно все разъяснили, — сказал я, решив быть терпеливой. — Теперь я знаю, что легче поставить на ноги человека, перенесшего инфаркт миокарда или инсульт, чем хронически пьющего. Деньги вылетают как в трубу. Помните школьную задачу: из одной трубы в бассейн втекает… из другой вытекает… Давайте закроем первую трубу! Тогда и вытекать будет нечему.

— Как это закроем? — удивился он. — Нам заявят: трудящимся нечем платить зарплату!

Я слыхала это уже много раз. Истинных, яростных сторонников трезвого образа жизни, готовых платить в бюджет из своей зарплаты, лишь бы был введен сухой закон, я встречала мало, их голос не был слышен широкой общественности.

— Чем же вы можете конкретно помочь этой лечебнице? — спросила я.

— Мы им подкинем на будущий год десяток коечек. Потом — еще. Мало?

Я поняла, что завтра главный врач наркологического отделения лечебницы услышит раздраженное: кого вы к нам посылаете? Вы не к нам ходоков шлите, а в столицу, и не в Минздрав, а… Нас агитировать нечего, мы сами агитаторы.

Я поблагодарила и удалилась. Оставалась еще одна инстанция, где я поставила себе целью побывать. Я отправилась в приемную Президиума Верховного Совета Узбекской ССР. Розовощекий милиционер указал мне на нужную дверь, и я предстала перед заведующим приемной, которого звали Ульджа Джураевич. Ему было за пятьдесят, и во взгляде, и в словах, которыми он меня встретил, не было недоброжелательности. Он указал мне на стул, сказал:

— Отдышитесь, пожалуйста, — и погрузился в бумаги.

На его столе громоздилось неимоверное количество бумаг. Он читал письма и подчеркивал самое важное красным карандашом.

— Ну и ну! — вдруг внятно произнес он. — И это они заявили ветерану! — Дочитав письмо, он обратился ко мне: — Уважаемая, излагайте, с чем пришли.

Суть дела, очищенная от шелухи многословия, не отняла много времени. Он записал мои координаты. Споткнулся о место моей работы:

— Позвольте, разве вы не из этой лечебницы? Так вы не медик?

Видимо, он не разучился удивляться, и это мне понравилось. Каждый день к нему приходило много людей, и он выслушивал их и помогал, если находил их права ущемленными невниманием, волокитой, другими бюрократическими увертками, или разъяснял им неправомочность их претензий, не переступая границ доброжелательности.

— Я тоже… иногда позволяю себе, — вдруг признался он. — Осуждаете? Нервное напряжение. К несправедливости, как и к смерти, нельзя привыкнуть. Иной раз такое увидишь, что на стенку лезть готов: да как же так? Почему? Неужели это неискоренимо?

— Вам тоже не надо, — сказала я.

Ему не следовало располагать меня к себе, но он старался расположить, и я понимала, что он со всеми такой, что ему важно, чтобы человек уходил от него удовлетворенный.

— Курить тоже нехорошо? — спросил он.

— Тоже, — сказала я.

— Вот я и не курю, — засмеялся он, но тут же посерьезнел. — Вы не медик, а просите за медиков. Я, знаете, что хочу сказать? К нам не часто приходят защищать общественные интересы. Идут со своими нуждами, просят за родных, попавших в беду. И мне интересен каждый человек, страдающий за многих. Только таким людям я бы доверял высокие посты.

Он позвонил по телефону министру здравоохранения и выяснил, что в немедленном расширении нуждается большинство наркологических отделений психиатрических больниц республики. И Президиум Верховного Совета Узбекской ССР сделает большое дело, если по этому вопросу примет постановление и обяжет плановиков запланировать, а строителей построить… Министр пообещал подготовить все данные. «Вот как это делается! — восхищалась я. — А я в райисполком прибежала… Смотри и учись: круг обязанностей, круг ответственности, круг прав, и как всем этим пользуется компетентный работник».

— Вы слышали? Это давно назрело. Я доложу руководству, и, возможно, Президиум рассмотрит этот вопрос, — сказал Ульджа Джураевич.

Он заполнил на меня формуляр: кто я, с чем пришла, с чем ухожу. И посмотрел на меня как на школьного друга. Ничего ему не надо было от меня, а надо только, чтобы мне было хорошо. И я сказала себе, что запомню этого человека.

31

На работе я поймала Борин взгляд, который не могу забыть. Он смотрел исподлобья и отворачивался, едва я встречалась с ним глазами. Я остро почувствовала его взъерошенность, почти враждебность. Что-то копилось в нем, как вода за плотиной. Могло и перелиться. Но днем я не придала этому значения. «Да на здоровье! — думала я. — Дуйся сколько угодно, зубами скрежещи и все такое. Поезд ушел!»

Но перелив через гребень плотины все же состоялся. В этот же вечер. Мы сидели с Леонидом в полумраке, без света, телевизора и радио, тихо, мило сидели, совсем как молодожены, и тут он постучался, требовательно так. Словно долг взять пришел. И, не дожидаясь, пока я открою, потянул дверь на себя. Я сразу догадалась, что это он, но не кинулась встречать-приветствовать, а крикнула:

— Входите, Борис Борисович!

Дверь отворилась, и он явил нам свою персону. Он был еще более взъерошен, чем днем. Глаза недобро светились, волосы топорщились.

— Меня здесь ждут! — сказал он, вперив напряженный взгляд в Леонида. — Очень приятно. Однако я рассчитывал пообщаться, так сказать, наедине, а теперь вижу, что помешал.

— Вы правильный вывод сделали, Борис Борисович, помешали, крепко помешали.

— Я дико извиняюсь, прошу простить…

Он переминался с ноги на ногу. Он ожидал всего, но только не присутствия мужчины в моей комнате. А Леонид и не делал попытки отодвинуться от меня, снять руку с моего плеча.

— Можно, значит, уходить?

Но он не закрыл за собой дверь, что было бы очень логично, а торопливо прошел на середину комнаты, отодвинул от стола стул, сел и вызывающе на нас уставился.

— Так-то вы уходите? — сказала я.

Мне было интересно, что же теперь будет. Неприязни к Борису Борисовичу я не испытывала ни малейшей.

— Гонишь? Третий лишний?

— Вы очень правильно сказали. Чтобы не было никакой неясности, я скажу: третий лишний здесь — это вы. Теперь, когда всем все ясно, будем взаимно любезны.

— А как же, Вера Степановна, а как же? Но, может быть, для начала перестанем обниматься? На людях это неприлично.

— На людях? — переспросила я. — На каких людях? Мы никого сюда не звали.

— Вот как теперь ты ведешь себя, вот как рассуждаешь! А я шел к тебе с одним намерением — руку и сердце предложить. Я все обдумал: я развожусь!

— Спасибо! — поблагодарила я, не паясничая. — Но вынуждена вас огорчить. Ваше предложение несколько запоздало. Вы долго думали. А мир сейчас меняется так быстро.

— Это… это не вина! Какая ты эгоистка, Вера!

Он ударил меня, как палкой. Он не знал, как ему быть, а теперь, когда он решился, я со своим несогласием стала плоха и неблагодарна.

— Спасибо! — опять поблагодарила я, но с другими интонациями. Так отзываются за заботу, в которой давно уже нет нужды.

— Спасибо, но не надо, — прокомментировал он.

Леонид молчал. Я подумала, что сейчас он предложит помочь этому человеку уйти. Но он и не думал вмешиваться, торопить события. Он предоставлял это мне.

— Кстати, Борис Борисович, вы уже до конца разработали теорию светлого кибернетического будущего? Оставлено ли среди компьютеров и роботов место для маленького, слабого человека?

— Это что, приглашение к дискуссии? Тогда я остаюсь. Должен же я ответить на заданный мне вопрос.

Леонид поднялся, взял свой фотоаппарат и сфотографировал Басова. Это заняло две или три секунды, Борис Борисович не успел заслониться ладонью. Он опешил и произнес с неудовольствием:

— Без разрешения этого делать нельзя.

— Можно, — не согласился Леонид. — Мы ведь без условностей. Хотим — делаем, мы ведь запросто, ведь так?

Борис Борисович поперхнулся и обиженно заморгал. Ему отвечали его же приемами, тут недолго было и потеряться.

— Давайте поговорим о будущих противоречиях между компьютерами, роботами и человеком, — вмешался в разговор Леонид. — Когда они уже начнут проявляться?

— Наверное, в двухтысячном году, — сказала я. — Как только мы разрешим компьютерам и роботам думать, так эти противоречия и появятся. Очень занимательно размышлять на эту тему…

— За что ты меня бьешь? — вдруг сорвался Борис Борисович.

— За трусость, всего лишь…

— А мне кажется, ты меня за то сейчас унижаешь и высмеиваешь, что жену ради тебя не бросил.

— Такого условия, если следовать правде, я не ставила никогда…

Леониду явно был интересен наш диалог…

— С твоим новым другом у тебя нет этих сложностей?

— Ни этих, ни других. Мы живем в простом, предельно понятном нам мире.

— Живете? — переспросил он. — Что ж! Что ж! Желаю счастья.

— Это пожелание я выуживаю у вас с самого начала нашей памятной встречи.

— Памятной?

— Вы ведь запомните ее надолго. Запомните потому, что неуютно быть третьим лишним. Мысли приходят разные.

— Ко мне — нет. Задорна ты, Вера.

— Какая есть!

У Бориса Борисовича слегка отвисла нижняя губа. Он злился. Леонид же сохранял спокойствие, которое все более казалось мне искусственным.

— Борис Борисович, сколько раз вы репетировали все то, с чем пришли ко мне? — спросила я. Из озорства спросила, из растущей неприязни к нему, к его бесцеремонности, в которой прежде видела одну непринужденность.

— Ты… ты меня не уважаешь! — зашелся он в негодовании. — Ты меня ни во что ни ставишь! Ты… да я тебя с работы прогоню!

— Как это? — не поняла я. — Вы что, начальник?

— Тогда и увидишь, кто я. Пожалеешь, да поздно будет.

— Угрожаете? — спросила я и засмеялась. Кажется, в первый раз я унижала человека, не испытывая угрызений совести. Я только воздавала ему должное.

— У тех, кто не оправдывает доверия, преемники появляются очень быстро, — сказал он. — Что ж! Разреши удалиться.

— До свидания, Борис Борисович!

— И скатертью, как говорится, дорога? — съязвил он. — Не боишься… отпускать меня ни с чем.

— Нисколечко.

Он порывисто поднялся. Дверь хлопнула, и я сразу ощутила слабость в ногах. Я чувствовала себя выставленной перед Леонидом в самом неподобающем виде. Он понял мое состояние. Снова сел рядом, обнял, заглянул в глаза. Я спросила:

— Ну, и как ты?

— При чем тут я? Как ты?

— Да уж переживу как-нибудь.

— А я уже пережил. И не смей… слышишь, не смей переживать сверх этого! Я тебе запрещаю переживать из-за этого зарвавшегося субчика. Слышишь?

— Не глухая, — произнесла я устало. — Спасибо, что понимаешь.

32

Я и моя заработная плата — интересная тема, не правда ли? Я со всеми своими потребностями, со своим видением светлого завтрашнего дня, в котором я должна жить лучше, и материальное обеспечение моих потребностей, выраженное в конкретных рублях, товарах и услугах. Довольна ли я? В этом и пытаюсь разобраться. Можно сказать: много ли надо одному человеку? Но ведь и не мало. И чтобы не накапливалось грязное белье и был полон холодильник, надо вертеться. Будет семья, буду вертеться больше, только и всего.

Мой заработок пока сто пятьдесят рублей в месяц. Маловато для инженера с шестилетним производственным стажем. Надо заплатить и за квартиру, и за электричество, и за газ. Рубля два в день обходится еда. За свою жизнь в ресторане была всего дважды. Пять рублей съедает общественный транспорт, десять — книги и пластинки. Четыреста в год трачу на одежду, обувь, утварь хозяйственную и прочее. Откладывать из месячного заработка могу десятку, не более. Да, премий разных у меня набегает рублей сто пятьдесят. Модных тугих джинсов с латунными нашлепками, вельветовых мягких брюк или «бананов» из сверкающей синтетики у меня нет, но не потому, что обделяю себя, а потому, что не люблю брюк, хотя они и практичнее юбок. На бедность и убогость гардероба не жалуюсь. У меня великолепная ножная швейная машинка. И я себя обшиваю, и заказы беру, но немного, и за платье прошу не четвертак, как в ателье, а десятку, совсем даром. Это еще рублей триста в год, но их я пускаю в дело, кругом столько соблазнов.

У меня приличный холодильник, телевизор — не цветной, проигрыватель высшего класса — самая ценная вещь в доме, которую я люблю и эксплуатирую нещадно. Но на современную мебель меня никогда не хватало. Довольствуюсь старьем, которое громоздко, не сверкает полированными плоскостями, но добротно и может служить долго-долго. Все, чем я обладаю, содержу в порядке. Не гнушаюсь подштопать, зашить, вычистить, и вещи снова служат мне. То, что шью сама, у меня всегда модное, потому и клиенты не переводятся. Не цена их привлекает, они привыкли не скупиться, а вкус мой и качество. Клиенты — мои институтские подруги, хорошо устроенные — мужья или в загранке побывали, или хваткие по натуре, да и сами они по части достать-заиметь давно не школьницы. О, как я строга к себе, когда шью им! Я шью для них как для себя, добиваюсь, чтобы мне нравилось. И они прекрасно знают эту мою черту. Зато когда я с улыбкой протягиваю готовое платье, когда они облачаются в обновки и сами от себя глаза отвести не в состоянии, они так благодарят! Ради этих минут тихого торжества я, собственно, и шью. Как они меня уговаривают: бросай свою гидротехнику, мы тебя озолотим, ты — портниха от рождения. Да, умею. Но это увлечение для души. На работе я тоже кое-что умею.

Базары теперешние мне не по карману. Зелень я еще могу себе позволить, ну, помидоры, виноград в разгар сезона. Лет десять назад цены еще не кусались. Но базаром правит невидимая рука перекупщика. Пугать перекупщика изредка пугают, и на каждый свой испуг он отвечает маленьким, но заметным повышением цен. Перекупщик держится сплоченно…

Как ни плохи наши овощные магазины, как ни беден их ассортимент, они меня выручают. В августе, когда всего много и все дешево, я консервирую на зиму помидоры, баклажаны, болгарский перец, морковь, чеснок, айву, персики. Я закручиваю до двухсот банок, это не хлопотно, если не терять сноровки. У меня удобное корыто-стерилизатор, вмещающее много банок. Крышки только сложно доставать, их почему-то не бывает в продаже. Варенья почти не варю, сахар, как доказали медики, вреден. Солю в ноябре две большие кастрюли капусты. Под прихожкой у меня погреб, и я покупаю осенью лук, картофель, тыкву, зимние дыни, репу, морковь.

Не богата, но и не бедствую и, по сути, ни в чем себе не отказываю. К золоту-самоцветам я равнодушна совершенно. Мишура все это. Не понимаю я дам, у которых на каждом пальце по перстню. На зарплату столько не приобретешь, кричать же всем и каждому, что семья живет не на одну зарплату, неумно. Да занимайся я расследованием хищений, я бы шла за дамами, выставляющими напоказ свое золото и бриллианты, и приходила куда нужно. Службу быта игнорирую, где только можно. Уж больно противоестественно она устроена. Не человеком интересуется, а рублями. Одолжение мне, клиенту, делает: ладно, мол, обслужу, раз уж заявилась. А мне их снисходительное «ладно уж» не нужно. Клиент-то всегда прав, я сама этому принципу следую, и ко мне идут, я даже очередь устанавливаю. Переквалифицировалась бы, как Леонид, превратила бы кройку-шитье в законную свою профессию, раз в пять больше зарабатывала бы. Мысль эта приходила мне в голову, но только как возможность, как альтернатива, не как серьезное намерение.

Вещи для работы в повседневности беру умеренной цены. Если обувь чистить каждый день, она и дешевая смотрится, как модельная. Отваливать же сотни за пару изысканных сапожек — извините! Норковые шапочки-воротники тоже не для меня, я и в кролике похожу. А чего, собственно, у меня нет? Из необходимого все есть, тут и задумываться не о чем. Даже сервизом японским обладаю, я его шесть лет назад купила. Магнитофона вот нет. Но плохого мне и даром не надо, а хорошие, японские, дороги непомерно. Выходит, и при моем скромном заработке все у меня есть, и сбережения есть, семьсот с чем-то. Захочу — к морю съезжу, захочу… Хоти чего хочешь, Верка, пределов и запретов на желания не существует, а — ножки по одежке! Я, собственно, так с этим свыклась, что о вещах, которые не для меня, и думать не думаю, не распаляю себя, как некоторые: вот это! Вот это! Умеренна и скромна в ежедневных своих тратах и потому перед зарплатой не сажусь на мель, не стреляю пятерки и трешки. Ужас как не люблю просить в долг. Это, наверное, и научило меня сдержанности. Давать даю, пожалуйста. Мне и не возвращали много раз, но все равно даю, как откажешь, если есть что дать?

Считаю ли я себя хорошей хозяйкой? Я как-то не задумывалась над этим. Нерях и грязнуль повидала достаточно и себя к их числу не отношу. Встречала и талантливых хозяек, у которых, при скромном достатке, дом — загляденье. Считаю, что я не такая…

33

То, что я узнала о себе, катастрофа. Спокойно, Вера! Спокойно, маленькая. Я очень, очень спокойна… Катастрофы бывают разные. Землетрясения обрушивают крыши на головы спящих, как было у нас в Газли или в далеком Мехико. Вулканы заливают лавой мирно дремлющие города, как в Колумбии. Ураганы смывают в море тысячи прибрежных жителей, как в Бангладеш. Пожары превращают невинных в пепел. Сталкиваются самолеты, суда, автомобили. Человек хватается за оголенный электрический провод или падает со строительных лесов. Из темноты раздается выстрел или опускается кулак с зажатым в нем свинцовым кастетом. Больному ставят не тот диагноз. Случаются и катастрофы другого плана, жертвы которых ищут спасения от земных страданий и мук в иных пределах. Я это понимаю… Сейчас все это, вместе взятое, обрушилось на меня. Врач-гинеколог дала понять мне, что я не стану матерью. Она назвала диагноз, я полезла в медицинский справочник. Никогда! Я пустоцвет. Как мне жить дальше? И зачем, зачем?

Я ждала первых признаков беременности, а их все не было, и теперь я знаю, что напрасно ждала, что жизнь не случайно обделила меня красотой и обаянием. Цветку, лишенному способности дать плод, ни к чему яркие краски. От такого бесплодия, как у меня, нет лекарств. «Наверное, ваши родители много пили», — предположила врач. Как в воду смотрела! Пили, теперь вот не пьют, лежат в больнице… Они лечатся, а я уже ничего не могу в себе поправить. Леонид уйдет, я сама прикажу ему уйти, на горло себе наступлю, чтобы он ушел. У него должна быть нормальная семья. Разверзлась бездонная пасть одиночества. Это и было катастрофой. Лучше бы мать меня не рожала, она так меня не хотела. Она и сейчас не стесняется повторять, что я родилась вопреки ее желанию. Последнее, что я услышала от врача, был совет взять на воспитание сироту.

— А что? — заученно говорила она, стараясь не смотреть на меня. — Такой же ребенок, но достанется вам без родовых мук, и пеленки уже позади.

Бесплодна и одинока. Родной дом показался мне склепом. Наверное, должен был прийти Леонид. Я не смогла вынести всего этого и пошла куда глаза глядят. На улице мне уступали дорогу. Вид как после похорон. А разве это не истина? Я похоронила себя. Вот и солнце почернело. Черный, раздражающий душу горячий шар. Черное все, черное!

Я дошла пешком до центра города, когда стемнело. Постояла перед двадцатиэтажным зданием. В лифте — на крышу, и шагнуть вниз. Сердце может остановиться уже в полете… Вокруг было много молодежи — я никого не замечала. Я отошла к фонтану-водопаду. Меня обдало мельчайшей водяной пылью. Белые струи с шумом разбивались о воду, заполнявшую бассейн. Потянуло прохладой. Вдруг я вспомнила, что вчера грубо ответила Варваре. Она попросила у меня лаборанта, я сказала, что он нужен мне самой. Тогда она напомнила, что первый раз просит меня об одолжении. И тут я нагрубила ей. Надо извиниться. Я спустилась в метро и сначала позвонила Инне, взяла у нее телефон Варвары и извинилась.

— Ты чего? — удивилась Варвара. — Ты в кого такая совестливая?

— Знаешь, как это неприятно — обидеть человека ни за что ни про что, — сказала я.

— А ты не темнишь? — вдруг спросила она. — Голос твой мне не нравится. Может быть, мне приехать?

Смотри! Готова приехать!

— Что ты! — воскликнула я. — Ты не сердись на меня, и мне будет хорошо.

Кажется, больше я ни перед кем не виновата. А перед Борисом? Когда и в чем? Говорить с ним не хотелось. Но я и Леонида боялась встретить, поэтому и не спешила домой. А вдруг он не захочет оставить меня? И что это будет за жизнь — с ношей вины, с постоянным ее давлением?

Я пошла своей дорогой, к вокзалу. Заснуть и не проснуться, думала я. Мысль моя работала только в этом направлении. Леониду я оставлю письмо, и он меня поймет. Не сейчас, не завтра поймет, а через год. Остальным, кто меня знает, будет просто неприятно, но через это легко перешагивают. Я представила, как это будет. У меня есть бутылка вина и есть таблетки, которые помогают засыпать. Таблетки бесследно растворятся во мне, и я растворюсь в убаюкивающих волнах небытия. Мое несбывшееся и мое одиночество отпустят меня.

На вокзале стояли поезда дальнего следования. Они могут умчать далеко-далеко. Но одиночество останется со мной, и бесплодие — тоже. Уехать можно из родного города, от Леонида. От себя не уйдешь, не отстранишься. А люди куда-то спешили, отягощенные заботами, чемоданами и баулами, и поезда уходили один за другим, а их место занимали новые.

Уже подходя к дому, я подумала, что переждала Леонида, но он оказался настойчивее. Белая рубашка отделилась от забора и стала быстро надвигаться, перемещаясь как бы сама по себе.

— Извини, заставила ждать, — сказала я отрешенно. — Мне так плохо. Знаешь, что? Тебе придется оставить меня.

— Это почему? — спросил он, становясь рядом.

— У меня не может быть детей! — крикнула я.

То, о чем я ему сообщила, не требовало мгновенной реакции. Мы прошли в дом.

— Видишь, все хорошее быстро кончается, — вздохнула я, успокаивая Леонида, — мне с тобой было очень хорошо. Но я не представляю себе жизни без детей и тебе такой жизни не желаю. Расстанемся, так надо. У тебя будет нормальная семья, а меня успокоит то, что ты счастлив.

— А что… ничего нельзя сделать?

Все было сказано, наши пути вновь расходились, едва соединившись. Ни у него, ни у меня не было выбора.

— Пусть! — вдруг сказал он. — Мы кого-нибудь усыновим.

— Глупость! — воскликнула я. — Усыновлять буду я… У тебя будут свои дети. Я не имею права выходить за тебя замуж. И после всего того, что у нас было, я не могу с тобой встречаться. Я просто не вынесу, понимаешь? Поэтому не приходи сюда больше. Так надо.

— Я… я… Не смей говорить за меня!

— Замолчи! Решаю я, а не ты.

— Нет, никогда!

Я заплакала.

— Уйди, ты мучаешь меня, — цедила я сквозь слезы. — Уйти и не приходи больше. Я и так не нахожу себе места!

Он попытался обнять меня, я отстранилась. Я стала подталкивать его к двери.

— Гонишь? — опешил он.

— Так надо. Пойми и прости!

— Хорошо, я уйду. Тебе надо успокоиться. Жди меня завтра. Слышишь?

Дверь захлопнулась. Я прикусила губу, вслушиваясь в замирающие шаги.

34

Два часа. Вот оно, вино, и вот они, таблетки, от которых наступает сон. Я спокойна, во мне нет протеста. Я выпью вино и таблетки, как только захочется спать! Как тихо! Хорошо, что Леонид покорился моему напору. Надо, чтобы завтра он вошел ко мне не первый. Надо оставить дверь открытой. Ноша-то, ноша непосильная! Мои плечи ее не держат, а я, не в пример ему, привыкла держать удары. Жизнь никогда не относилась ко мне с приязнью. Она подставляла мне ножку исподтишка, и я падала, но всегда поднималась, всегда говорила себе, что я сильная и все преодолею. Тогда жизнь взяла и ударила наотмашь, отбросив приличия. Я опять упала и увидела, что не хочу подниматься, что впереди нет ничего, ради чего стоило бы жить. Все, о чем я мечтала, не сбудется. Шлагбаум опущен. Одна-одинешенька до конца дней своих!

Я достала пухлый альбом с фотографиями. Я в младенчестве, отец и мать, их безразличие и начало моего одиночества. Я в школе. Это, пожалуй, мои лучшие годы: все впереди, и моя некрасивость — тоже. У меня верные друзья, мы делаем, что хотим, мы — сами по себе, как птицы, вольны и самостоятельны. Я училась ровно, могла бы потягаться и с отличниками, если бы захотела. Но всегда находились вещи притягательнее учебы: компания сверстников, с которыми так хорошо слоняться по тихим нашим улицам, интересные книги, фильмы. Отличницы из меня не получилось, и я никогда не жалела об этом. Где они, мои школьные друзья? Где любимые учителя? После школы жизнь раздвинула свои берега, и наше братство кончилось, каждый определил себе дорогу, согласно способностям и наклонностям или подчинившись воле родителей, которые никогда не желают своим детям зла. Мы отдалились друг от друга, прежней близости не стало. Встречаемся случайно, ахаем, вздыхаем — и вдруг останавливаемся как громом пораженные: говорить-то больше не о чем. Прошлое, которое было нашим, теперь далеко-далеко, а настоящее у каждого свое, ничего необыкновенного, ничего такого, во что непременно следует посвящать. Дурацкое состояние. Помнишь? Помнишь? И вдруг словно в стену глухую упираешься: не о чем говорить. Несколько раз я даже обходила наших стороной, завидев их первая, не о чем говорить.

Институт. Здесь меня сторонились с первых дней, я замкнулась, в друзья-подруги никому не набивалась, и прочных привязанностей не осталось. Встречаемся, контактируем, ведем профессиональные разговоры, ведь мы коллеги. И мило прощаемся, обменявшись новостями. Не помню, чтобы кого-нибудь тронула моя неустроенность. Так ты не замужем? Что ж, у свободы свои прелести, и не возражай, пожалуйста! Сколько все-таки в нас ханжества и самодовольства! Мы надежно защищены от чужой боли, и потому в нас трудно пробудить истинную солидарность. По подсказке можем быть солидарны, а по своей воле?

Все это — ничто, ничто в сравнении с потерей Леонида. Я вспомнила его руки. И как мы с ним мечтали о завтрашнем дне — вместе и порознь, но это было все равно что вместе. А теперь На что мне этот завтрашний день, в который я войду одна и в котором я всегда буду одна, безумно одна? Я прекрасно помнила недавнее свое одиночество и не хотела его возвращения. Перед Варей я извинилась, перед Борей моей вины не было и нет. Перед кем еще я виновата? Кого еще обидела, больно задела ненароком?

Я стала думать о самых близких, о тех, кого мой уход наполнит скорбью. Как поведут себя отец и мать, я не знала. Сейчас они вели трезвую жизнь, но это было только начало их возвращения к человеческому облику. Они — виноваты, и их вину я не хотела уменьшать и прощать. Они обделили меня человеческим теплом, и мне всю жизнь было зябко, и только Леонид меня отогрел, но теперь я потеряла право быть с ним рядом. Инне станет не по себе, и Варваре, и Борису Борисовичу. А каково станет Леониду? Ведь то, что я сейчас взвалю на его плечи, он будет нести до конца дней своих. От такой ноши не освобождаются, она становится частью души. Он спросит: «За что, Вера?» Уволиться, и уехать, и пропасть. Сгинуть тихо, вдали от всех, в каком-нибудь сумеречном безымянном ущелье. Чтобы никто никогда не набрел на останки, не задал себе вопроса: «Кто она?» Нет, поздно. Поздно увольняться и бежать на край света. И там люди. Поздно отменять задуманное и решенное. Слезы высыхают, раны рубцуются. Море смыкается над обессилевшим пловцом, и время ни на секунду не замедляет своего бега, и законы бытия остаются те же, великие, незыблемые, бесспорные. И Басов будет так же стремиться перехитрить Раимова, а Раимов — поставить Басова на место, а Инна будет по-прежнему не любить лабораторию. Почему до сих пор не упала ни одна слеза? Почему я не оплакиваю себя? Замерла, окостенела, замерзла. Всю жизнь зябла и замерзала, сама и виновата. А Леониду я сейчас напишу. Чтобы понял и простил. Не хочу уходить неблагодарной, хлопать дверью. Люди, всем-всем-всем: «До свидания!»

Я спокойна. Я совсем спокойна. Но очень уж холодно. И почему самое лучшее, что со мной было, не в состоянии схватить меня за руку и остановить? Про меня скажут, что я была с заскоками. Ульмас Рахманович это скажет, и Басов. Неправда, я очень нормальная.

А могла бы не говорить Леониду. Знать и не говорить. Могла? Но ведь не бесчестная же я. Бабушки вот нет. При живой старухе я бы не позволила себе этого, я бы осталась.

Я высыпала в вино таблетки и размешала до полного растворения. Поцеловать бы Леонида на прощание. Леня, целую тебя! Какое безвкусное, грубое вино…

35

Забрезжил свет и потеснил сумерки. Где я? И почему свет, зачем свет? Не должно быть света, и ничего не должно быть. Меня самой не должно быть.

— Кокарбоксилаза!

Не человек это произнес, а ворона каркнула. Каркнула, ударила меня своим толстым клювом, тупым-тупым, по голове, опять каркнула и еще раз пребольно тюкнула в темечко. Черная, большая, отвратительная ворона, и круги, круги от нее, розовые, белые, лиловые. А я даже не могу пошевелиться, прогнать.

— Кажется, она в сознании.

Голос женский, непотусторонний. И снова надвинулась и подхватила-понесла серая мгла, поглотившая свет, ворону, женщину с кокарбоксилазой и меня, грешную.

Я отсутствовала неизвестно сколько и где, пока снова впереди не забрезжил какой-то проблеск. Когда проблеск стал светом, я почувствовала дикую боль в животе. Подтянула колени к подбородку — легче не стало. Изогнулась пиявкой. Покатилась, надеясь освободиться от дикой боли. Простыня липла ко мне, я исходила холодным потом.

— Потерпи, миленькая. Потерпи, ты умеешь терпеть?

Тот же голос или не тот? Сон это или явь? «Мертвым не снятся сны», — еще подумала я. Меня выворачивало наизнанку, но боли во мне не становилось меньше. Ничего уже не было, только боль. Меня очистили от скверны. Захотелось сползти с кровати и кататься по холодному полу. Не могу терпеть, больно! Больно! И снова тот же голос:

— Ну, чуточку потерпи! Рот, рот открой!

Какая-то микстура. И новое погружение во мрак. Затем свет и раздирающая меня боль… У меня нет живота. Кто отобрал у меня живот? Отдайте мой живот, как я буду без живота? Сделайте, сделайте что-нибудь, чтобы не было так больно!

— Уже не так больно. Правда, не так?

Вкрадчивый, всепроникающий голос. Лучше — снова туда, чем терпеть это. «Ну, сделайте же что-нибудь!» — кричу я. Но даже шепот не срывается с моих губ. Опять мгла с кошмарами и чудищами. И первая здравая мысль: меня вытащили с того света. Радоваться или кричать? Крика во мне нет, радости и подавно. Ничего во мне нет, одна боль. Белые стены. Белые халаты. Капельница. Так меня спасли? Разве я кричала: «Помогите»? Разве просила, умоляла? Укол, и я провалилась в сон.

— Мне не для кого жить, я пустоцвет! — шепчу я.

— Дура ты беспросветная, а не пустоцвет. — Это мужской голос, грубый от недовольства мною. А где тот приятный, женский? — Сколько работы нам задала! Теперь ты наша должница до гробовой доски, а потому слушайся и не прекословь. Не для кого жить? Кто это внушил тебе такую гадость?..

Не надо было открывать настежь дверь. Всполошились соседи: «Веру обокрали!» А Вера лежит бездыханная, раскинув руки. Или, скорее всего, чуть свет примчался Леонид, и вот тебе «скорая»… Укол, и я опять в трансе. Уже не больно, уже вполне терпимо. И белый свет уже не враг мне. Нет злости, нет отчаяния. Тишина и покой всепрощенческие.

Громкие, торжественные слова:

— Ты будешь жить. Слышишь, понимаешь? Жить, жить ты будешь. Но мы не для того вытащили тебя из этой глубокой ямы, чтобы ты снова…

— Что — я?

Слова, слова, слова. Они барабанят по мне. Что я должна и чего не должна. Вдруг наступает пауза, слов ждут от меня, и я смиренно соглашаюсь: не должна, не буду, никогда. Белые халаты куда-то пропадают. Голос той женщины:

— Милая! Скоро вам будет совсем хорошо. Засните…

Я приподнялась, силясь разглядеть женщину. Но руки еще не слушались меня. Голова повалилась на подушку. Полнейшая апатия овладела мной.

— Кто вас обидел?

— Потом. Извините…

Ночью я плавала, и до берега все время было далеко. Наутро, кажется, я пришла в себя. Мое тело мне подчинялось, и голова не болела. Мне стало стыдно. Я задала работу стольким людям! Как я буду оправдываться? Но не оправдываться надо было, а отвечать. Я огляделась. Палата на двоих. Кнопки у изголовья. Шланги кислородной системы. Второй пациенткой была женщина, голос которой я успела полюбить. Она лежала и читала, водрузив на нос очки. Лет ей было много. Овальное лицо, припухлость под глазами, маленький, с ямочкой, подбородок. Крашенные хной волосы. И какая-то присущая старикам самопогруженность, которую не прерывало чтение.

— Проснулась? — Женщина задержала на мне добрые голубые глаза, отложила книгу. Села. Потом пересела на мою кровать. — Давайте, голубушка, знакомиться. Меня зовут Елена Яковлевна. — Она протянула мне руку, пожала мою — я еще не могла ответить на пожатие — и, после того как я назвала себя, погладила меня по голове. Прикосновение ее ладони были приятно. — В жизни каждой былинке радоваться можно! А маленькую свою беду воспринимать как вселенскую катастрофу — это над самой собой глумиться.

— Моя маленькая беда называется бесплодием, — прошептала я. — Я пустоцвет…

— Ничего, ничего, родненькая, — успокоила женщина.

— А у вас есть дети? — спросила я.

— Есть, сын и дочь. И внуки есть, и два правнука. И у вас будут дети, только усыновленные. Зато внуки будут самые настоящие, свои.

Это я приняла. Мне было очень стыдно за причиненное беспокойство; все же прочее отступило на второй план, присутствовало, но не давило, не пригибало к земле. А горячая ладонь женщины гладила и гладила мои волосы.

Я снова заснула. И наконец почувствовала: мне совсем хорошо. У меня было такое ощущение, словно я долго шла с завязанными глазами, желая во что бы то ни стало достичь запретной черты и переступить ее, но меня в последний момент бережно взяли за руку и увели от края пропасти. Сорвав повязку и осознав, что белый свет желанен и мил, я увидела, что перед всеми виновата. Прежде всего мне следовало осмыслить свое положение. В самом деле, почему я возжелала уйти? Да, у меня есть физический изъян. Но я не калека и не убогая. У меня здоровые руки и своя голова на плечах, которую, правда, нельзя назвать умной, но не поздно и поумнеть. Я могу и буду работать, а рожать будут другие. Я размышляла об этом, выходя в длинный сумеречный коридор или лежа на своей кровати. И получалось, что мои строгие оппоненты правы, что я перед ними в долгу неоплатном. Но задолженности за собой я не чувствовала. А вину — да. Елене Яковлевне я прямо сказала: «Виновата».

— Зачем вам так казниться? — успокоила она. — Вы ошиблись, это бывает. Ошибки не идут в начет, когда из них извлекают уроки.

— Я больше не буду! — пообещала я с непосредственностью ребенка. Я совершенно искренне чувствовала, что становлюсь другой.

Я ошиблась, но это бывает. Сейчас мне хотелось стать маленькой, незаметной. Пусть меня не видят, пусть мной не интересуются. Но меня всюду сопровождали внимательные, ласковые глаза Елены Яковлевны. Не мать, а чужая женщина спешила удержать меня, представить мне мой завтрашний день таким, чтобы я хотела в него войти.

— А вас что привело сюда? — поинтересовалась я.

— Бытовое отравление, — вздохнула она.

Я потом справилась у лечащего врача. У соседки по палате была серьезная болезнь. Врач намекнула, что впереди у нее не так уж много дней. Но держалась Елена Яковлевна великолепно. Ее недугов словно и не существовало.

Я смотрю на нее, а она смотрит на меня. У нее нет поводов для сомнений, и разочарования не преследуют ее по пятам, стремясь повернуть назад, лицом к несбывшемуся. Мы говорим о жизни, время летит, незамечаемое, и я начинаю верить, что не так уж у меня все плохо. Гипнотизирует она меня, что ли? Или белый свет манит меня красотой чистых красок? Да, живу-здравствую, только не знаю, что делать с тоской по несостоявшемуся материнству. Не так уж у меня все плохо, только детей не будет. И в гуще людской, в человеческом море бескрайнем я всегда буду одна и ни на час, ни на минуту не убегу от своего одиночества. При всем при том руки-ноги-голова — у меня на месте.

— Вы очень любите себя, — говорит Елена Яковлевна. — Если бы вы научились так же сильно любить людей! Поверьте, это погасило бы в вашей душе сумеречные краски.

— Ладно, буду приносить пользу и любить тех, с кем мне по пути, — согласилась я. — А вам, Елена Яковлевна, когда было труднее всего?

— В войну. Когда писем долго от мужа не было.

— Вам когда-нибудь приходила мысль о самоубийстве?

— Признаться, нет. И вам, полагаю, она больше не придет.

Я кивнула. Я не хотела ее расстраивать. Она была права, и мои возражения потонули бы в ее правоте.

«Леонид, — подумала я, как крикнула. — Леонид, Леонид, Леонид!»

36

Как-то бочком, весь смирение и почтение, Басов втек в мою палату. Поздоровался, словно поклонился. Я была одна. Я села и благосклонно ответила на приветствие. Вспомнила, как он поехал со мной на могилу бабушки. И как потом мы работали вечерами, играли в шахматы. Нет, я не поняла его. Мы были нужны друг другу, но совсем по-разному, и свою нужду в нем я видела, а его во мне — нет. Бориса Борисовича что-то волновало. Что-то свое, но связанное со мной. Он не знал, как приступить к разговору, и я подтолкнула его.

— Чувствуйте себя просто, — предложила я. — Вам интересно, как я? Живая, видите. Новости есть?

— У нас тихо-тихо. Если не считать происшествия с вами.

— Происшествия? — переспросила я.

— Ну, этого дикого случая. Зачем это вам понадобилось?

— А вам про себя все-все всегда понятно?

— Ну, почти все и почти всегда. Но вы поставили меня в тупик.

Моя тупиковая ситуация поставила его в тупик! Неужели я, будучи увлечена им, нарисовала его и придумала? Ага, дражайший! Кажется, я начала догадываться, для чего вы пришли. Вам не терпится знать, не ложится ли что-нибудь на вас. Не способствовали ли вы, не подтолкнули ли. Мы простились тогда довольно раздраженно. Но, уважаемый Борис Борисович, не обманывайтесь на свой счет. Не такой уж вы необыкновенный человек, чтобы разрыв с вами поверг меня наземь.

— Что ж вы стоите? — сказала я и улыбнулась. — Садитесь, пожалуйста. Из наших вы первый. Один, правда, пришли, но дело-то деликатное: а вдруг на душе у меня обида, и я выпалю: «Из-за вас!» Вы почему один пришли? — спросила я уже напрямик. — Претензий испугались? Выяснения отношений? Ничего этого не будет. Все в прошлом, и претензий, дорогой Борис Борисович, к вам нет. Хотите, расписку дам?

— Варвара вам язык отточила? — сказал он, пряча неловкость.

Он начисто позабыл, что был со мной на «ты». В глаза не смотрел, и с каждой минутой ему становилось неуютнее.

— Быстро вас освободить от повинности или продержать на ковре, пока не вспотеете? Я ведь сейчас суверенное лицо, а не подчиненная ваша, и ваша почтительность — первое тому доказательство. Кстати, Ульмас Рахманович сильно переживал?

— Представьте себе, я ждал от него более нейтральной реакции. Лицо у него пятнами пошло. Назвал вас взбалмошной, неуправляемой и непредсказуемой бабой.

— Он недалек от истины.

— Я полагал… вы после этого смягчитесь, что ли! Уголки свои остренькие в себя вберете. Зачем им снаружи торчать?

— Я сейчас из одних овалов состою. Весь свет люблю, а вас больше всех. Улавливаете? Не прозевайте момента, такое не повторяется. Впрочем, по части моментов вы долгодум. Сами их создаете, сами же и увиливаете в страхе великом. Того, что со мной было, никогда никому не пожелаю. Виноватых я не ищу, так что дышите глубоко и свободно.

Басов задумался, уперев кулак в мясистый подбородок.

— А робот за дверью не стоит? Не караулит? — спросила я.

— Какой робот? Он все забыл.

— Железный. Наш с вами двойник. Из нашего общего будущего.

— Вы смеетесь! — понял он без обиды.

— Да! Позволяю себе. Вы уж простите великодушно за эту нежданную раскрепощенность…

— Я вам яблок принес, возьмите! — сказал Басов.

Он извлек бумажный пакет. Я раскрыла его, выбрала самое румяное и с хрустом надкусила.

— Вам не дам, ладно? — поддразнила я.

Он усмехнулся.

— Знаете что, Борис Борисович, уважаемый свет Басов? Идите-ка с миром.

Мне расхотелось мучить его дальше.

37

Инна тоже пожаловала одна. Просторное платье не скрывало ее положения. Я подавила в себе зачадившую было зависть. Зато я лучше работаю! Это не утешало. Но зависть ушла, не стала мучить коварными и гнусными нашептываниями.

— Здравствуй, Инна! — сказала я. — Какая ты молодец! Тебе в декрет скоро. Как Константин?

— Представляешь, доволен.

— Видишь, видишь! «Семья устарела, давай будем современными!» А что есть за всем этим? Ничего нет. По-моему, очень модно ходить с таким пузом. Я бы поменялась с тобой.

— А я бы с тобой — нет, — сказала она, ничуть меня не обижая.

— Ты сейчас как пингвиненок пушистый.

— Ладно тебе! — Довольная, она перешла на шепот, и ее выпуклые прекрасные глаза интригующе заблестели. — Леонид внизу ждет. Соображаешь?

— Вот это ни к чему. — Я провалилась в глубинные пустоты планеты, в жар и мрак ее недр, успокоила там зачастившее сердце и вновь вознеслась на дневную поверхность. — Извини, ты еще не знаешь. Не он от меня отказался, а я от него. Так надо. У меня детей не будет. А он… У него все еще будет!

— Жили бы для себя, — сказала она, потупясь.

— Не умею, это неинтересно.

Тут она отвела глаза, не захотела дальше играть со мной в нечестность. Сказала, с обидой на меня:

— Ты совсем не такая, как я. Почему?

— Но ведь я не нарочно.

— Понимаю: мне не на тебя, мне на себя обижаться нужно. Я перед тобой задавалась. Но ты и лучше, и выше меня.

Я не возразила. Мне так редко говорили приятное.

— Ты только не мудри больше, — продолжала Инна. — Я места себе не находила, когда узнала. Если ты не можешь без детей, я тебе своего давать буду. Нянчись и возись сколько угодно. Еще и спасибо скажу.

— А что! — сказала я. — Спасибо — очень милая вещь.

— Ну, по нынешним-то временам!

— Но-но! Попробуй не сказать человеку спасибо, если он его честно заслужил, и он мучиться будет, пока не обратит свой гнев на тебя и не изобличит тебя в бессердечии и черной неблагодарности.

— Спасибо за рубль.

— Не спорь со мной, Инка, все равно переспорю. Согласись: есть вещи в материях духовных, в которых ты не волокешь. А не волокешь потому, что заземлилась, рублю улыбаешься, спасибо ни во что не ставишь.

— Поучаешь? Ладно-ладно. На свою голову полюбила. Буду терпеть.

Я обняла ее. Она уже не сердилась.

— У нас останешься или уйдешь? — спросила она.

— Посмотрим. Самостоятельности бы мне! Ульмас Рахманович, наверное, захочет, чтобы я ушла, — предположила я.

— С чего ты взяла. Вот Басов захочет. Он боится тени, шепотков, ухмылок. Слушай, а что у тебя с ним было?

— Ничего.

— Ну, не темни. Ты ведь с ним оставалась!

— Оставалась. И надеялась. Но ничего не случилось. Его что-то личное беспокоило.

— Значит, одни чистые помыслы?

— Говорю же: ни капельки.

— Ну, пижон Боренька! Он и возле меня терся. И тоже ничего. Правда, какой-то странный?

— А я для тебя не странная?

— Еще какая… Но у тебя какие-то несуразные странности, без них мне скучно. Самые большие твои странности заключены в твоей правоте! Слушай: или ты устарела безнадежно, или я до чего-то большого не доросла. Конечно, мне приятнее сознавать, что ты устарела, и я постоянно внушаю себе это. Я, мол, права, и прочь, сомнения! Но ведь сталкиваюсь я с подтверждениями того, что я не доросла.

— Цени, — улыбнулась я.

— Варвара у тебя еще не была?

— А я думала, вы придете вместе…

38

Варвара тоже явилась ко мне одна. Джинсы и свитер подчеркивали девичью стройность ее фигуры. Общались мы мало. Коллеги, не объединенные узами взаимной приязни. Но и ничем не разъединенные. В таком случае что привело ее сюда? Любопытство?

Его она могла удовлетворить и после моего возвращения на работу.

— Ну, и кто у тебя побывал? — первым делом поинтересовалась гостья.

Я сказала.

— Борис и… эта кисонька? Изумительно! Ну, Боря… я понимаю… А что общего у тебя с Инной?

— Мы дружим.

— Удивляюсь твоему вкусу. С ней же не о чем говорить. Она любит только себя. Никто не умеет так ловко перекладывать свою ношу на других. Правда, ее приятно гладить, но это не женское занятие.

— Зато есть ты, и с тобой есть о чем говорить, — сказала я.

Она громко фыркнула. Варвара могла ответить, что я дерзка, но могла и промолчать, если ее интересовало что-либо другое. И она оставила мою непочтительность без последствий.

— Ты почему извинялась передо мной? — спросила она. — Ну, уколола, так и я в долгу не остаюсь. Ты одна у нас не как все!

— Я обидела и не могла оставить тебя с этой обидой.

— Да прекрати ты! Я не сердилась и позабыла про все давно. Ты лучше расскажи, — она выжидательно посмотрела на меня, прося-умоляя ничего не утаивать. — Когда ты таблетки проглотила, что с тобой стало?

— Со мной… Я провалилась в никуда.

— Вот-вот! Это твое «никуда» — что это такое?

— Ничего. В этом «никуда» снов не было. Потом голова и живот болели.

— Я не про сны твои спрашиваю. Болела… Еще бы! В туннеле ты была?

Она придвинулась и буквально рассверливала меня глазами, стараясь запомнить каждый нюанс моей реакции.

— В каком еще туннеле?

— Вот темная! Когда человек умирает, его душа отделяется от тела. И через длинный-предлинный туннель устремляется в иной мир. Ты разве не видела свое распластанное тело со стороны, глазами своей души?

— Кто тебе это навыдумывал?

— Значит, у тебя не дошло до отделения души от тела.

— И замечательно! Иначе как бы потом они снова соединились?

— Как, как! Это произошло бы без твоего участия. Бывает, у тяжело больного душа отделится, побудет немного рядом с телом, а потом снова вселяется в него, и человек выкарабкивается.

— Если душа видна в момент отделения от тела, у нее должна быть форма, цвет. Ты это наблюдала?

— Мне говорили, и очень подробно.

— Ты, случаем, не верующая?

— Нет, а что?

— Потусторонностью какой-то веет от твоих суждений.

— И пусть. Почему в жизни не должно быть места чудесному?

— Кто же тебя просветил по этой части?

— Экстрасенс один.

— Он, конечно, видит дальше и больше, чем ты.

— И чем ты. Ты можешь это не принимать, но зачем смеяться?

— Смеяться? В моем положении? Это все не то, Варя, о чем ты думаешь. Твоя честь замужней женщины в опасности. Не туннель, а обыкновенная двуспальная кровать — предмет видения твоего экстрасенса.

— Он слишком стар для этого.

— Он завлекает, — сказала я. — Но если ты считаешь, что он для этого слишком стар, то я не вправе оспаривать твое мнение. Ты как живешь? Замужеством довольна?

— Знаешь, довольна.

— Плохо, что до этого ты не была замужем за русским. Ты бы сравнила. Мне интересно знать, каково русской женщине быть замужем за узбеком, а сравнить ты не можешь.

— Язык я знаю. Шероховатости сглаживаю.

— Это трудно? Ты себя заставляешь?

— Это не просто. Но если ты хочешь, чтобы в твоем доме все было хорошо, пойдешь и на это.

— И сильно тебе приходится стараться, чтобы ему было с тобой не хуже, чем с узбекской ханум?

— Как когда. Но правда твоя: приходится стараться.

— Старайся, это себя оправдывает, — сказала я.

— Не умеешь без подвоха?

— Могу. Я без подвоха советую тебе и дальше стараться.

— Знаешь, чего я не люблю? Когда мне говорят, что я должна делать. Не люблю, но терплю.

— Раз терпишь, это хорошо.

Варвара обняла меня и улыбнулась. Она побыла еще, но недолго. И ответа на вопрос, что же привело ее в мою больничную палату, я не получила. Басов, Инна и Варвара приходили по одному, чтобы узнать от меня нечто, не предназначенное для чужого слуха. Борису Борисовичу важно было узнать, не легла ли на него тень. Инну занимал один вопрос: «Почему?» Но что пыталась выведать у меня Варвара? Есть ли туннели в иные миры? Сознание и плоть и кровь живого человеческого организма. Разве они делимы? Разве могут существовать врозь? И если есть туннели, по которым души умерших устремляются в иные пределы, почему в этих туннелях нет обратного движения? Души умерших могут перемещаться только в том направлении, в котором течет время? Но если душа нечто отдельное от тела, нечто самостоятельное, новый тип материи, то где тот светлый миг, когда она вселяется в тело, одухотворяя его? Кем он открыт и зафиксирован?

«Вера, не занимайся чепухой, — сказала я себе. — В природе нет ничего, что ускользнуло бы от всепроникающего ума исследователя. И, существуй душа реально, она давно бы стала объектом изучения, таким, как, например, сознание. Варвара поет с чужого голоса. Да, за этим она и явилась — за доводами. Открылся ли мне туннель — путепровод душ? Как я не догадалась, что для нее это важно?»

39

Меня выписали, посоветовав ладить с собой, беречь печень и полгода сидеть на диете. Чувствовала себя я вполне нормально. Медицина оказалась сильной в стандартных ситуациях. Главное, исчезло ощущение тоски, безнадежности. «Неотложка» освобождалась от меня. А Елена Яковлевна оставалась. Я бы хотела с ней видеться.

— Я буду скучать без вас, я к вам привыкла, — призналась я ей.

Она все про меня знает, я была с ней откровенна. Я же про нее знаю совсем немного…

— Вы приходите ко мне, но не сюда, а домой, — приглашает она и называет адрес.

Я записываю.

— Вы меня вылечили, — говорю я.

Она недоумевает.

— Не врачи мне были нужны, а люди. Вы!

На прощание я обняла Елену Яковлевну и поцеловала. Мне казалось: все то, что привело меня сюда, осталось далеко за плечами. Жизнь, новая по мироощущению, по мировосприятию, открывалась мне в завтрашнем дне…

Дом встретил меня четырьмя стенами, знакомыми-знакомыми. Я села на диван, закрыла глаза, а когда их открыла, мне показалось, что стены стремятся сомкнуться, как и пол — с потолком. «Нет!» — крикнула я, и стены вернулись на свое изначальное место. Теперь я знала, как должна себя вести. Я не должна позволить сомкнуться стенам моего родного дома.

40

Тепло и солнечно было, и не жарко совсем. И я разрешила себе маленькое удовольствие — пешую прогулку. Я миновала Бурджар, белые домики на его крутых берегах, высокие больничные корпуса, и углубилась в жилые кварталы. Ничто не смущало меня и не беспокоило, была отрешенность от мелочей жизни. Я шла и смотрела на людей и на дома. И витать я нигде не витала. Мой город нравился мне.

Люди каждое утро торопились на заводы и в учреждения и каждый вечер возвращались под родной кров. Здесь я выросла и стала взрослой. И все дорогие мне люди тоже жили здесь. Сколько я себя помню, я не мечтала куда-нибудь уехать. В командировках, в поездках я начинала тосковать, и возвращение домой всегда было желанным.

Я шла и размышляла о своем городе, какой он сейчас и каким будет, когда нож бульдозера сметет последние глинобитные постройки. Мне было жаль того, что уходило. Нет ничего уютнее одноэтажного, утопающего в тени жилья, но оно не для большого города. Я не всегда соглашалась с тем, что вырастало на месте сноса. Мне не нравилось обилие стекла в новых зданиях и почти полное отсутствие национального колорита в их облике. Изюминка, ярко выраженная индивидуальность были явлениями редчайшими. Центр еще как-то выделялся в этом отношении, там было на что положить глаз. Окраины же удручали блеклостью и ординарностью. Но люди, которые жили на окраинах, не рвались во дворцы и не мечтали о них. Их вполне устраивали отдельные квартиры. Совсем недавно у них не было и этого.

Я витала над родным городом, оглядывая его и с той стороны, и с этой. Только одна запретная, вернее, заповедная тема была у меня — Леонид. Она была как край пропасти, и я не подходила к ней — из боязни не удержаться на этом скользком и зыбком краю. И тут мне встретился парень, который нес дверь вместе с косяком. Тяжесть ноши согнула его. Он зыркнул по мне шустрыми глазами, и я посторонилась. Две женщины волокли газовую плиту. Я огляделась. Один из домов, не новый, зиял пустыми глазницами окон. Из его недр доносились тяжкие удары железа о бетон. Я бочком вошла внутрь. Странное зрелище являл этот пятиэтажный дом. Судя по всему, недавно в нем жили, но потом жильцы съехали, и теперь по кирпичику, по досточке его растаскивали. Все сколько-нибудь ценное исчезало во дворах частных домов.

— Что вы делаете! — крикнула я. — Это не ваше!

— Иди ты! — сказали мне.

Я стала расспрашивать про этот дом у соседей.

— Год, как освободили, — сказала одна старушка. — Осадку дал, ремонт будут делать. Только ни сторожей нет, ни ремонта.

Пожалели потратиться на ограждение и сторожа? Ну и что? Неужели все то, что плохо лежит, должно исчезать среди белого дня? Неистребимо это в нас, что ли? Почему закон мертв в нас? Я поняла, что не себе должна задавать этот вопрос, а тем людям, которые на моих глазах, нисколько не стесняясь меня и друг друга, крушат и тащат. Я заметалась. Но кого звать на помощь? Люди видели все это и отворачивались, тащили-то не из их квартир. Я позвонила в милицию. Дом, дом растаскивают! Милицейский патруль прибыл минут через пятнадцать. Клич, вроде матросской полундры, пронесся по этажам. Несуны побежали, но двое были взяты и увезены в отделение. Я вспомнила, что есть на свете Ульджа Джураевич и учреждение, в котором он работает, и утром поехала к нему.

Выслушав меня, он вызвал машину. Прибыли на место. Дом по-прежнему не охранялся, но, как вы поняли, брать здесь уже было нечего. Райисполком пребывал в неведении. Дом был ведомственный. В самом ведомстве про свой дом забыли. Склероз учрежденческий! Джураев гонял по скулам упругие желваки. Его узнавали. Как обычно в таких случаях, выявили только косвенных виновников. Кто-то вовремя не распорядился, кто-то не проследил. Спасибо общественности, которая не дремлет… Слова звучали вполне искренне, я была склонна верить, но Джураев не верил ни одному такому слову. Я уехала на работу, а он начал раскручивать дело.

Через две недели пришло приглашение на заседание Президиума. Мне выписали пропуск, и я оказалась в уютном белом зале на шестом этаже большого здания. Стекло, занавеси, резьба по ганчу, длинный стол для членов Президиума, столики для приглашенных, поставленные елочкой. Все те, кто приходил в этот зал, занимали высокие посты, но я не смотрела на них снизу вверх.

Первым отчитывался министр здравоохранения Каракалпакии, и я поняла, что медицинские учреждения в автономной республике работают плохо. Президент задал несколько вопросов, которые поставили министра в тупик. Я бы на его месте со стыда сгорела. Он отвечал уклончиво, не объяснял, не оправдывался, а привычно заверял: «Мы это поправим». Что-то очень много набиралось такого, что надо было поправлять.

По нашему вопросу выступил Джураев, а ответ держал начальник крупного ведомства. Ульджа Джураевич говорил с акцентом, взвешивал каждое слово, но, суммируя сказанное, позволял себе едкости и сарказм. Он словно закручивал шурупы в твердое, малоподатливое дерево, старательно налегая на отвертку. Стороннего человека — кивок в мою сторону — возмущает, что дорогостоящий дом оставлен без надзора, а тем, кому дом принадлежит, все равно. Богатое наше государство еще раз возместит украденное, так стоит ли утруждать себя беспокойством? Президент — так все работники Президиума называли председателя — поручил прокурору республики заняться этим делом…

После обсуждения нашего вопроса я покинула зал. Так поступали все приглашенные. Хотелось остаться, послушать президента, но как можно? Я погуляла по площади, постояла на берегу Анхора, и, решив, что Джураев освободился, пошла к нему. Кабинет у него был громадный, со старинной мебелью и напольными часами. Ульджа Джураевич с минуту молча изучал меня, словно взвешивал что-то на потаенных весах. Затем сказал:

— А не пойти ли тебе к нам работать? Президент дает добро. Я о тебе ему уже говорил. Нам нужны люди, которым не все равно что, как и почему. Ты, правда, не партийная…

Я этого не ожидала. Я и общественницей не была никогда.

— Не переживай, освоишься, — улыбнулся он, чувствуя мое настроение. — Людей будешь выслушивать, помогать им. Бюрократов приструнить… Многие годами не могут получить то, что им по закону положено. А ты посодействуешь, я посодействую, смотришь, и ожил человек!

Я сбивчиво и долго благодарила за доверие…

Я, оказывается, не изменила ни одной из своих любимых привычек. Значит, я консерватор? И да, и нет. Теперь, просыпаясь среди ночи, в самой-самой густой ее тишине, я не дрожу и не маюсь от одиночества. А прежде я кричать была готова, так мне было не по себе. Приглушив в себе из-за никчемности всякий ропот, всякое недовольство, я неожиданно открыла прелесть тишайших ночных часов, именуемых бессонными. Они очень мне понравились, и теперь, засыпая, я предвкушаю радость внезапного пробуждения в темный предутренний час, зыбкую грань сна и яви, фантазий и реальности, и нагую откровенность общения с самой собой и со всем миром, лишенную каких-либо недомолвок, условностей, иносказаний. Кто-то сказал, а я запомнила: «Сижу я сам на сам, и хорошо мне. О многом можно поговорить с умным человеком!»

Одного я никогда не касаюсь. Леонида. Это другая сторона, другой мир, другая жизнь. Нельзя-нельзя-нельзя! Он приходил, я рыдала, но каждый раз приказывала ему не приходить больше. Я гнала его расчетливо, и сухо, и со слезами… Я внушала:

— Пойми меня, у тебя должен быть свой ребенок. Пойми, уйди и не приходи больше!

И он внял, он пропал насовсем. А я… я выдержала. Что же еще мне оставалось? Теперь я могу вспоминать все-все, но только не то, что было у меня с Леонидом…

Я лежу и думаю-перебираю. Уже год я на новой работе, в приемной Президиума. Идут, идут, идут люди. И у каждого свои заботы и надежды, своя застоявшаяся боль и изначальная, заложенная самой природой человеческой жажда справедливости. Во что только я не окунаюсь!

Но если я год молчала, год вживалась в свою новую жизнь, привыкала, иногда делая ошибки, то не надо забегать вперед. Само предложение работать в Президиуме ошарашило меня. Я — и взлетаю так высоко. За что? Но отказываться не стала. Берите, раз подхожу! Я, конечно, не была уверена, что не подведу, ведь дела своего нового я не знала даже приблизительно. Но я знала, что буду стараться, а там появится и умение.

В первое время я то и дело ловила на себе изучающие, любопытные взгляды. На меня смотрели как на диво дивное. Ведь я пришла под эти высокие своды с самой что ни есть низовой работы. Без протекции — этому и удивлялись. Коли так, я что-то должна собой представлять. Что? Увидеть это и было им интересно. Я тонко улавливала не высказанное вслух: «Что Джураев нашел в ней?» Никогда не думала, что людям это так интересно. Мое старание все-таки разглядели. И быстро охладели ко мне. Опытом моим они еще могли воспользоваться, а прилежанием — нет, прилежание каждый обязан иметь свое. Но опыта-то у меня и не было, и спустя год могу повторить: нет у меня его. На этой работе он не приходит легко, как простое дополнение к должности.

И здесь, в этом высоком учреждении, как и в лаборатории, из которой я ушла, кто-то старался за двоих, кто-то — за самого себя, а третьи и за себя не старались, привычно прятались за надежные спины тех, кто умел и любил работать. И здесь в этом плане было как везде. Осознав это, я поняла, что приживусь, и перестала обращать внимание на пытливые, изучающие взгляды. Как только угасло ко мне любопытство, — а я воспринимала его как пресс, — пришла спокойная уверенность в том, что я работаю и живу правильно. Это было словно второе дыхание.

Все то, что я делаю сейчас, очень далеко от того, что я делала в лаборатории. Там мне, человеку безопытному, не поручали ничего сложного. В приемную меня взяли на должность ответственного работника. И я сразу почувствовала, что такое ответственность. Приходит человек со своим, с наболевшим. В сущности, я тот же врач, но по социальным болезням. Мне бы очень помогло юридическое образование, но его у меня нет. Пробелы заполняю запойным поглощением юридической литературы. И консультируюсь, консультируюсь, консультируюсь. Мои решения еще ни разу не отменили как ошибочные.

И были, были уже ситуации, когда меня пытались щедро одарить, чтобы я… «Вы ошиблись адресом, я ни в чем не нуждаюсь», — говорила я. Крика до небес не поднимала, за милицией не посылала, но нужную дистанцию устанавливала почти мгновенно. Когда я пересказывала это Ульдже Джураевичу, он многозначительно улыбался. Я понимала: в это мгновение он говорил себе, что человеческая природа не изменилась. Джураев и на эту мою запальчивость улыбался. Но глаза его оставались холодными.

Легче ли мне сейчас? Как только я строго-настрого наказала себе, что личная жизнь не для меня, как только я внушила себе это, одиночество разжало свою бульдожью хватку. Но оно не повернулось и не ушло, а странно видоизменилось. Оно влилось в меня, и теперь мы неразделимы и неразлучны. Но, оказавшись внутри меня, оно ведет себя тихо-тихо. Это потому, что нет надежды. Когда была надежда, была и боль ожидания. А теперь?..

Новая работа не оставляет времени для самокопания. Я научилась трезво смотреть на себя со стороны. Прежде я не умела и не думала, что могу этому научиться. Словно не я, а совсем посторонний человек смотрит на меня со стороны и дословно передает мне все свои впечатления. Даже интересно. Что это мне дает? Я стала менее импульсивна, чаще и больше обдумываю, что сказать, как поступить. Инна и Варвара теперь бы меня не узнали.

Четыре холодных, гулких удара. Четыре часа, время ночной тишины, время полновластия всех демонов ночи. И опять настойчивое, неотвратимое: почему они это себе позволяют? Маленькая зарплата? А может быть, маленькая совесть?

Прием вел Ульджа Джураевич, а я записывала исходные данные. Вошли сразу пятеро. Взъерошенные, готовые драться.

— Пожалуйста, по одному, — попросила я.

— Мы все по одному делу.

— Тогда ладно, — сказал Джураев. — Для начала: кто вы, откуда?

Говорить стала женщина лет тридцати. На улице на таких оглядываются, но не для того, чтобы окликнуть, а с благоговейным изумлением. Европа и Азия гармонично соединились в ее чертах, придав им пикантную неповторимость и перечеркнув утверждение Киплинга о несоединимости Востока и Запада.

— Фазылова я, Фавзия Аглюловна, техник по деревообработке, — представилась она. — Живу в поселке Пойменный, под Ташкентом. Мы все из Пойменного. Слыхали о таком? Нет? Мы так и знали. Нам плохо в Пойменном, а вы о нас ни слухом ни духом. Но это не упрек, вы перед нами еще не провинились. — Она улыбнулась и стала еще краше. Ульджа Джураевич смотрел на нее как на чудо. — Нас в Пойменном две тысячи человек. Работаем на предприятиях Минсельстроя. Одно министерство над нами хозяин, одно-единственное. А порядка не было и нет. Потому что нет у нас местной власти. Мы находимся на стыке трех районов, и ни один не спешит взять нас под свое крыло. Советская власть в лице районных организаций спиной к нам повернулась. Вот мы и пришли спросить, до каких пор мы будем безнадзорные и неприкаянные?

— Простите, Фавзия… э-э-э… — Джураев споткнулся, но преднамеренно.

— Аглюловна!

— Простите, уважаемая Фавзия Аглюловна. Изложите, пожалуйста, ваши нужды.

— Первое, хлеба завозят мало. Про овощи-фрукты и мясо-молоко уже не говорю. Один магазин, одна продавщица. За всем в Ташкент не наездишься. Стыдно признаться, служебный автотранспорт за хлебом снаряжаем. Второе. В детском саду всего восемьдесят мест — на триста детей дошкольного возраста. И сидят женщины по домам. Нам сызмальства внушают, что работать надо, приносить пользу, и мы согласны. А детей куда девать? Третье — школа у нас только начальная. Детей постарше за девять километров отправляем. Опять же, кто как доберется, специально не возим. Ну, а заболел кто или рожать пришло время? Фельдшер один на весь поселок. Что он умеет? Врача нет, поликлиники нет, а куда ни сунешься, везде одно слышишь: вы не наши. А чьи мы? Вот за этим и пришли — узнать, чьи мы.

— Уважаемая Фавзия э-э-э…

— Аглюловна! — в третий раз назвала свое отчество красавица.

— Аглюловна! — повторил, смакуя каждый слог, Джураев. — К кому вы уже обращались? И что вам отвечали, что обещали?

— И в облисполком ходили, и в министерство.

— Поедем к вам! — сказал вдруг Ульджа Джураевич. — Пятерых всех с собой не возьмем, не поместимся, а вас, товарищ Фазылова, возьмем.

Он вызвал машину, и мы поехали. Он сидел впереди, он любил переднее сиденье с широким обзором. Я искоса поглядывала на Фазылову. Вот таких, думала я, и надо выбирать депутатами.

Подъехали к Пойменному. Коттеджи под шиферными крышами, малорослые деревья. Общежитие. Все новое, без следов запущенности. Не верилось, что люди здесь маются. Но школа только обозначена фундаментными блоками. На месте поликлиники пустырь с жухлой лебедой.

— Все внимание производству, а люди в загоне, словно нет у нас своих, человеческих нужд и забот, — сетовала Фазылова.

Ульджа, я видела, уже был накален.

— Знаете, неуютно чувствовать себя гражданами второго сорта, — продолжала накручивать Фавзия Аглюловна.

Возможно, у них здесь был конкурс, кому представлять Пойменный в Президиуме Верховного Совета республики, и она победила. Зашли наугад в один коттедж. Расспросили хозяйку. И слова те же, и интонации.

— Осталось только в Москву написать…

— Ясно! — сказал Джураев. — Показывайте уважаемая Фавзия Аглюловна, где ваш дом, мы вас к самому крыльцу доставим. Будет и власть у вас, и порядок.

— Прямо завтра?

— Не так сразу, но и без волокиты.

— Можно, я вас не сейчас, а после поблагодарю?

— Можно, — улыбнулся мой шеф.

Процокали литые каблучки и стихли. И я спросила:

— Ульджа Джураевич, почему здесь депутаты бессловесны?

— А где они другие? Вот и ты начинаешь разбираться в этих вещах. У нас люди десятилетиями работают, а таких вопросов себе не задают. Скоро тебя знаешь как звать будут? Вера, которой больше всех надо.

— И пусть! Может быть, за этим я и шла в ваше учреждение.

— Надо говорить: в это уважаемое учреждение.

До вечера мы побывали во всех трех райисполкомах и в облисполкоме. Неприятное осталось у меня впечатление. Неужели в момент принятия населенным пунктом Пойменный статуса поселка не были четко обозначены его границы и определена территориальная принадлежность? Быть того не может! Но надлежащей бумаги так и не нашли. В этот вечер мы выслушали тысячу и одно заверение. Здесь председатель облисполкома не отличался от рядовых работников.

— Мы это поправим! Спасибо, что вы открыли нам глаза!

Я говорила с министром сельского строительства. Этот не прикидывался Фомой неверующим. Да, ему докладывали, и ходоков он принимал. Его конкретной власти не хватит для решения вопроса. Нужен авторитет Президиума. То, что он говорил, было уже ближе к истине. Хотел помочь, но не получилось. Прямо заколдованный круг какой-то. Этот человек совсем не чувствовал за собой вины. Не он отвечал за торговлю хлебом. За круг своей ответственности, четко очерченный, он не переступал, вину же других должностных лиц обозначал выпукло, рельефно. С них и спрашивайте! Что с того, что речь идет о его рабочих и служащих? Заработную плату они получают без задержек, планы выполняют. Остальное — не в его ведении. Прав он или не прав?

— А это уж как он сам считает, — ошарашил меня неожиданным выводом Джураев. — Его обязанности не малы, не расширять же их беспредельно.

Тут было над чем поразмышлять. Может ли власть быть внимательна к каждому человеку? В идеале — да, а реально?

Я три дня не разгибая спины готовила вопрос о бесприютности Пойменного. Называла вещи своими именами, ничего не затушевывала. В таком виде документ и предстал пред светлые очи Джураева. Кряхтенье раздалось, рука потянулась к перу, а потом раздалось новое кряхтенье, и перо так и не было приведено в действие. Я ликовала. Это был мой первый серьезный документ, который шел в дело без правки. Усталость — не в счет. Товарищ Фазылова, в нас вы не ошиблись!

Я теперь помногу разговариваю сама с собой. Почему, спрашиваю я себя. Почему в нашем справедливо задуманном обществе еще встречается несправедливость? Абстрактной несправедливости, увы, не существовало. У каждого неблаговидного дела был свой адрес, фамилия или фамилии людей, позволивших себе недозволенное. На этих людей я насмотрелась. Похожими они не были, но все же что-то их роднило. После долгих размышлений я дала этому «что-то» название — бездуховность. Эти люди вдруг оказались в свете прожектора, и им стало неуютно. Они тотчас сплотились, так легче ограждать себя от напастей. Как преданно они улыбались! Они видели вас впервые, но вы уже были их другом до гробовой доски — при условии, что не проявите к ним пристального внимания.

Среди людей, которые шли к нам со своими нуждами, я скоро научилась выделять просителей, которых приводила к нам не их личная беда, а глубокая обида за упущения в наших общих делах. Неуживчивые эти люди очень досаждали своим начальникам, но благодаря их неуемности общество не чахло и не хирело, а продолжало свое поступательное движение. Просителей не за себя было немного, но то, с чем они приходили, почти всегда представляло интерес. И мы старались для таких людей. Стараясь для них, я поняла, что такое бюрократизм, что такое чиновничья черствость казенного человека, отдающего минимум усилий за свою зарплату, часто не маленькую. Бюрократизм, для себя, я определила как полное нежелание стараться для общего блага.

— Борис Борисович! Какими судьбами? — воскликнула я и подарила Басову безмятежную улыбку.

— А кто старое помянет, тому что? — поинтересовался он на всякий случай.

— Тому глаз вон! — весело сказала я.

— Я, может быть, и не заявился бы к вам, если бы не надеялся помянуть старое, — сказал он.

— Что вы нашли такого в старом, чтобы за него держаться?

— Вы ни за что не догадаетесь, пока я сам не скажу. Это совсем далеко от наших с вами личных отношений. Вы ведь об этом подумали прежде всего?

— Ну, почему обязательно об этом? — Я жеманно пожала плечами, но не обманула его.

— А о чем же? Меня, как я понимаю, всего на какой-нибудь час опередил ваш настырный молодой человек.

— Полноте! — остановила я его. — На развилке вы предпочли повернуть назад. Во мне ли в таком случае дело? И в моем ли молодом человеке?

— Убийственная характеристика, — сказал Борис Борисович.

Он говорил мне «вы», я только теперь уловила это. И правильно, я для него — «вы», лицо официальное.

«Неужели когда-то я и в шахматы играть научилась, лишь бы проводить с ним время?» — подумала я и грустно улыбнулась.

— Глубины чужой души непостижимы, — по-своему истолковал он мою улыбку.

— А глубины вашей души для вас — открытая книга? Ни за что не поверю. Вы себя сначала изучите.

— Спасибо за совет, — согласился он без тени обиды.

— Как же я в вашей памяти отложилась?

— А не обидитесь?

— Если и обижусь, то не прогоню.

— Умением работать. — Он выжидательно посмотрел на меня.

— Спасибо! — искренне поблагодарила я. — Как Ульмас Рахманович?

— Мы отказались от соперничества.

— Поздравляю. Это в масштабе лаборатории — событие. И кто инициатор?

— К стыду своему, не я.

— Куда вам с вашим всегда уязвленным самолюбием! — И не спрашивая, я знала, что первый шаг сделал Раимов. — Что ж, вам двоим, делающим дело, незачем идти врозь и делить славу, она и так с вами. Помню, как Инна, выгораживая себя перед Ульмасом Рахмановичем, пряталась за вас. А выгораживая себя перед вами, пряталась за Раимова. Новые объекты есть?

— Это пока Нарын, но не Пяндж. На Пяндже мы еще удивим мир высотными плотинами.

— Скучаю по лаборатории, — призналась я. — Работать бы месяц здесь, месяц — у вас, я бы ничего другого и не желала. Тут ведь с человеческой непорядочностью приходится иметь дело.

— Я к вам тоже по поводу этой самой непорядочности. У меня родители в Чирчике. Живут против детского дома. И каждый вечер видят, как обслуга волочет полные сумки продуктов. А детишки щупленькие. До чего беззастенчиво это ворье! Рожи — во!

— Нарисуйте, как туда проехать.

Он тотчас набросал эскизик.

— Я шефа подключу, — пообещала я. — Он детдомовский. Он там камня на камне не оставит.

— Я бы… я бы… — он поперхнулся и сделал указательным пальцем движение, словно нажимал на курок.

— Я бы тоже, — сказала я.

— Я помню, в детском саду мы садились в рядок на табуретки, ручками-ножками показывали быстрое вращение колес и кричали: «Ту-ту! Ту-ту!» А воспитательница, очень довольная, говорила: «Какой у нас быстрый поезд. Мы сейчас всех, всех обгоним!» И вот в какой-то момент своей истории страна уподобилась этому громко пыхтящему детсадовскому поезду, который никуда не ехал. Столько орденов и звезд да на одну грудь! Это как?

Я поморщилась, как от кислого. Сказала:

— Как, как! Ни я, ни вы в этих «каках» неповинны. Хотя как взглянуть! Почему тогда нам вдруг стыдно стало? Не за него, за себя стыдно? Почему мы, не смущаясь, провозглашали; «Верный ленинец, верный ленинец!» Я ночами спрашивала себя: неужели мы ни на что больше не годны, как на полное единодушие и бурные аплодисменты? Годны, годны, внушала себе. Тогда почему же, при таких успехах, купить в магазинах нечего? Неужели в суесловии никчемном пройдет-промелькнет жизнь? Нет, здоровое все в нас оказалось сильнее. Приборочку начали. Веничек, совочек, тряпка — все нашлось.

Проводив Басова до парадного входа, я сказала:

— Приходите недели через две, я вам сцены перескажу, которые увижу. Я сама сцены эти больше всего на свете люблю.

Слушая меня, Джураев скрежетал зубами. Какое-то время он был похож на танк, снаряженный для лобовой атаки. Вот захлопнутся тяжелые люки, взревет двигатель, шевельнется, нащупывая цель, орудие, и…

— Мы за ними понаблюдаем, — сказал он, подумав.

Я зашла к нему через три дня. Перед ним лежала груда снимков. Дородные тети и дяди выходили из детского дома, как из магазина, с сумками в двух руках. Обладатели самых хлебных должностей пихали в багажники машин ящики и объемистые бумажные пакеты. Анализ порций (их вынесли работникам милиции детдомовцы-старшеклассники) показал, что калорийность рациона занижена на треть. Причем мясо, сливочное масло и сгущенка изымались почти полностью.

— У нас в детском доме заведующей была Мария Петровна Лебединская, — вспомнил Ульджа Джураевич. — В голодные обмороки падала, но не позволяла, чтобы к нашим пайкам прикасались. Недавно мне похвалили одну заводскую столовую. Поехали посмотреть. Приветствую заведующую и узнаю знакомые черты. Дочь Марии Петровны! В чем, спрашиваю, секрет популярности вашего предприятия общественного питания? Если вы помните, отвечала она, моя мать никогда не позволяла себе брать. Это я помню прекрасно, говорю я. Она нам всем матерью была. Ну, а в мирное время не брать легче? Я не беру, и у меня никто не берет. Всего-навсего. И о них уже слава идет. Вот до чего мы дожили: обыкновенная норма для многих уже недосягаема. Когда я задумываюсь над этим, мне становится невмоготу.

Наш приезд в детский дом поначалу не вызвал особых эмоций. Правда, мы явились без предупреждения, и дородная заведующая в сером английском костюме была этим шокирована, но быстро овладела собой и повела нас по этажам. Посверкивало золото на пальцах, на груди и в ушах. Звенел властный, исключающий возражения голос. С ее слов, все обстояло превосходно. Государство не скупилось, персонал с редким рвением исполнял свои обязанности. Незаметным прикосновением руки Джураев сдерживал мое негодование, внушая:

— Улыбайся! Улыбайся! Тебе очень приятно слышать это.

Сам он, очарованный увиденным, восклицал чуть ли не ежеминутно:

— О, телевизор! О, мастерская! О, гэдээровские швейные машинки!

И заведующую оставило напряжение. Она даже не спросила, почему высокие гости обходятся без сопровождающих. Это было наше упущение, прихватить с собой председателя горисполкома явилось бы делом двух минут. Дети расступались перед заведующей, как вода перед супертанкером. При нашем приближении они странно взрослели. В спальной комнате Джураев откинул покрывало на ближней кровати, обнажил простыню и пропел:

— О, простыночка чистая, мило, мило!

Простыня была не первой свежести. По обшарпанной лестнице сошли во двор. Мы подходили к собачьей конуре, возле которой стоял внушительного вида Полкан.

— Так-так-так! — воскликнул Джураев и вдруг опустился на четвереньки.

Заведующая застыла с перекошенным лицом. Даже золото на ней потускнело. А мой шеф, не стесняясь ни нас, ни собачки, втиснулся в конуру — зад снаружи, хоть снимай для кинокомедии, и, пятясь, извлек на белый свет одну за другой четыре объемистые хозяйственные сумки. Отряхнул колени, ладони. Огляделся. К нему уже спешили двое молодых парней. Они сфотографировали сумочки, подняли их и удалились так же стремительно, как пришли. Гладко откормленный пес даже не гавкнул. Промолчала и заведующая. Впрочем, спектакль на тему «Я этим людям так доверяла» был впереди.

— Может, договоримся? — выбрав момент, шепнула заведующая.

— Со мной? Так я детдомовский.

И тут произошло событие, все во мне перевернувшее. Из группы детей, следовавшей за нами в отдалении, ко мне кинулся мальчик и со словами: «Тетенька, возьмите меня в сыновья, я хороший!» — прижался ко мне. Я видела только коротко стриженный затылок, самую его макушку, и чувствовала неожиданную силу его тонких ручонок, которые не хотели разжиматься. Две мысли взметнулись и стали биться одна с другою. «Не мать ты ему — а почему не мать?» Была не матерью, но он выбрал меня в матери — оттолкнуть? «Что ж, возьмете ребенка на воспитание», — услышала я подсказку издалека, из прошлых неблизких уже лет. Я опустила ладонь на мальчишечий затылок. Сцена затягивалась…

Мы задержались до вечерних плотных сумерек, но домой ехали вместе. Мальчика звали Валерием, и было ему девять лет. Родителей своих он не знал, их унесла автомобильная катастрофа. В машине он заснул, приткнувшись ко мне. Я чувствовала, какой это смышленый мальчик и как он любит меня. Мне уже казалось, что он был у меня всегда.

— С сыном тебя, Вера, — сказал Ульджа Джураевич, сидевший рядом с водителем. — Ты словно из родильного дома едешь. Я, правда, не счастливый отец, но цветы по такому поводу поднесу.

Мы проезжали мимо базара, и он попросил водителя остановиться.

— Держи и не уколи пальчики! — сказал он, протягивая прекрасные розы.

Цветы благоухали, я была счастлива. Я даже забыла, по какому печальному поводу была наша поездка. Мне казалось, что ехала я на тайный зов Валеры. Спасибо Басову, он состоял не из одних несуразностей. Басов мог и промолчать, кого сейчас трогает несправедливость, совершаемая где-то и кем-то по отношению к кому-то. А Джураев вспоминал свой детский дом: сверстники все потерялись в бескрайнем житейском море, Мария Петровна Лебединская, еще собиравшая их под свое теплое крыло, умерла, но не голод неутоленный он вспоминал, а работу с двенадцати лет на оборонном заводе и медаль «За доблестный труд в годы Великой Отечественной войны», которую ценил больше всех последующих своих наград. У нас в Президиуме поначалу не поверили, что первую правительственную награду он получил в таком юном возрасте. И это недоверие тоже порадовало его: значит, он был способен на что-то такое, чего от него не ждали.

Дома я не знала, куда Валерия посадить и чем его угостить. Я крутилась и вилась вокруг него, пока не увидела, что он не привык к такому вниманию, что моя чрезмерная забота его утомляет. «Вера, будь благоразумной! — сказала я себе тогда. — Ребенок не игрушка». И только тогда он начал осваиваться. А что было осваиваться? Одна комната, вода из колонки во дворе, да и двор тоже не ахти какой. Я положила его на свою тахту, а себе постелила на полу. Вот тут он воспротивился.

— Вера Степановна! — взмолился он. — Я люблю на полу, разрешите мне на полу!

Ему, мужчине, было стыдно пользоваться большими удобствами, чем те, которые выпадали на мою долю. Я это поняла и сказала:

— Пожалуйста, укладывайся на полу.

И всю ночь прислушивалась к его ровному дыханию. Терпко благоухали розы. Мне даже казалось, что цветы чуть-чуть светились в лиловом мраке. Но заботы одолевали меня сугубо практические: письменный стол для занятий, две-три полки для учебников и тетрадей, брюки на каждый день — лучше всего джинсы, костюм выходной, пальто, рубашки, белье. Игрушки — сам скажет какие. Что еще? Увидим. Пока я знаю о его потребностях только то, что они чрезвычайно малы.

Заботы окружили меня, и я была рада, что их много.

Я изучала своего сына. Не сомневалась, что с таким же интересом он изучал меня. Наверное, Валерий был обыкновенным мальчиком, резвым и любознательным, привыкшим к шумным играм в среде сверстников, прямолинейным в суждениях. Грубости он стеснялся, я быстро открыла в нем врожденную деликатность. Грубых слов вырывалось у него немало — тогда он просил прощения одними глазами. Глаза его наполнялись стыдом за свою несдержанность, и он прятал их, отворачиваясь. Я старалась не мучить его наставлениями. Упаси боже! Я постигала его, а он постигал меня. Умел он очень многое для своих лет: мыть полы и посуду, гладить, ходить в магазин и на базар. Недурно рисовал. И все, что он умел делать, он брал на себя и раздражался, если я по старой привычке вдруг сама принималась прибирать посуду или вытирать пыль. Стирала я, гладил он. Готовила я, прибирал со стола он. Стремление помочь было у него очень естественным, и он не выторговывал себе за это ни мороженого, ни посещения кино. Просить ему вообще было тяжело, и это меня удивляло. Мне казалось, что у детдомовца должны быть крепкие локти. В детском доме никто никогда не навещал его.

— Почему же ты решил, что я приехала за тобой? — спросила я однажды.

— Я сразу увидел, что вы добрая.

— Говори мне «ты». Мы с тобой теперь самые близкие люди.

Но «ты» в обращении ко мне ему не давалось. Он видел в нем что-то обидное. «Вы» же вбирало в себя все оттенки уважения. Но, зная, что его «вы» мне не нравится, он избирал безликую форму обращения и звал меня по имени-отчеству. Учился он средне. Теперь он пошел в третий класс и старался куда больше. Тройки огорчали его сильнее, чем меня: ему нравилось делать мне приятное. Временами я даже изумлялась, до чего сильно развито в нем чувство благодарности.

В октябрьское воскресенье, синее-синее, я рано разбудила его и объявила:

— Сегодня мы отправимся в путешествие. Знаешь куда? На Глубокую речку.

— Ура! На Глубокую речку! — обрадовался он. — А костер мы там разожжем?

— Конечно, — заверила я. — Давай возьмем с собой кастрюлю, хлеб, суп в пакете, чай, колбасу.

— Ложки, пиалы, — продолжал он, суетясь.

Мы сели в электричку, идущую в Ходжикент. Я, оказывается, давно не пользовалась этим видом транспорта. Раннее солнце сопровождало нас в просветах между деревьями и зданиями. Стучали колеса, пассажиры чувствовали себя вполне непринужденно. Знакомые разговаривали, кто-то читал. «Это и есть полнота жизни, — вдруг подумала я. — И она моя, моя!» Мне показалось, что я сделала открытие. Забота о близких как основа душевного спокойствия. Я вырвалась из тисков одиночества, и сознание этого наполняло душу тихим и ровным свечением. В час ночной открытости всем ветрам и всему миру стены моей комнаты уже не стремились сомкнуться со стенами, а потолок — с полом. Я вспомнила Елену Яковлевну, с которой лежала в больнице. «Возьми в свой дом ребенка, — советовала она. — Замени мать тому, у кого жизнь рано ее отняла».

Встречный состав обдал нас грохотом, Валерий прижался ко мне и зажмурился. Вагоны мелькали и уносились в синюю даль.

— Не бойся, — сказала я, и мальчик открыл глаза.

Мы сошли на станции Ялангач. Город здесь кончался, девятиэтажки упирались в капустные поля. Тугие темно-зеленые кочаны лежали плотными рядами. Это было огромное полчище кочанов.

— А где наша Глубокая речка?

— Не спеши!

Мы шли мимо пионерских лагерей, теперь пустовавших, мимо кирпичного завода, мимо глубокого карьера, из которого брали глину, мимо хлопкового поля, белого-белого.

— Это вата, — воскликнул Валерий. — Я знаю!

За полем высились корпуса электростанции. Над трубами вился белый пар. Никакого движения-мелькания не было видно, только глухо вибрировала земля. Мы обходили станцию долго-долго, такая она была большая. Потом спустились в каньон.

— Глубокая речка! — крикнул мальчик.

Зеленоватая вода текла быстро и на расстоянии обдавала холодом.

— Где мы остановимся? — спросил Валерий. Глаза его горели.

— Не спеши, — повторила я. — Я знаю одно мировое место!

Славный поселок примостился в излучине нашей Глубокой речки — канала Бозсу, снабжавшего водой Ташкент. Гидроэлектростанции стояли на этом канале, и орошались из него большие поля от желтых предгорий до самой Сырдарьи. Замечательный это был канал, только очень холодный. Мы прошли через поселок, утопавший в зелени, подивились булыжной мостовой — нигде больше я не видела такой, поднялись на дамбу, и снова нам открылась Глубокая речка, тихая и плавная, зеркало которой отражало стволы и кроны серебристых талов, посаженных здесь еще до войны, когда и было выкопано русло.

— Ваше любимое место здесь? — спросил Валерий.

Я тщетно ждала от него обращения на «ты».

— Ты угадал!

Под талом на травке мы расстелили одеяло. Сухих сучьев здесь было много. Мы зажгли костер и посидели у огня. Прихотливо дрожало прозрачное пламя, тянуло едким дымком. Прилетела сорока, поводила по пыли длинным сизым хвостом, пощеголяла белой манишкой. Валерий спугнул ее, подкравшись близко. Вслед птице полетел камень.

— А это зачем? — упрекнула я. — Посуди, что было бы, если бы ты убил эту сороку.

— А что?

— Ты бы жалел, что поступил плохо, но уже ничего нельзя было бы поправить. Убитые не оживают.

— Никогда-никогда? — спросил он и задумался. — Я однажды убил воробья из рогатки, и мне не было жалко его, — признался он.

Я взяла его за руку и подвела к костру.

— Птиц убивать нельзя, — повторила я.

— Хорошо. А муравьев тоже нельзя убивать?

— Ни в коем случае. Это полезные насекомые.

— Почему же вы тогда убиваете тараканов и мух? — поинтересовался он. И что-то плутовское мелькнуло, словно он поставил меня в тупик.

— Тараканы и мухи переносят заразные болезни, — объяснила я.

Мы бросили в огонь новую охапку хвороста. Тепло стало, уютно. Почему же я раньше не выполнила простой и мудрый совет Елены Яковлевны? Мы вскипятили чай в кастрюле, которая быстро закоптилась. Чай я заварила в фарфоровом чайничке. А в оставшуюся воду, которая кипела, бросила суповой набор.

— Пусть кипит, но несильно, — наказала я. — Суп сварится через двадцать минут. Ты разрешишь мне выкупаться?

— А мне… можно?

— Если ты хорошо плаваешь. Это очень глубокая речка, и возле берега так же глубоко, как и на середине.

— Я совсем не умею плавать, — пожаловался он.

— Тогда подождем до лета, и я научу тебя плавать.

— Я пробуду с вами до самого лета?

— Ты будешь со мной всегда.

— Значит, ты теперь моя мама? — воскликнул он.

Неужели эта истина нуждалась в подтверждении? И как мгновенно и просто далось ему это первое «ты»!

— Да, я теперь твоя мама, — сказала я, не делая на этом акцента, ведь в этом не было ничего от прихоти и одолжения. — Не забывай про костер, — напомнила я.

Разделась и сползла в воду, держась за куст. Берег был вертикальный. Я поплыла, холод сжал меня, забрался внутрь и стал выстуживать. Я едва справлялась с течением. Валерий смотрел на мое единоборство с речкой, забыв про костер. Он восхищался тем, что я хорошо плаваю, и я сделала еще несколько сильных гребков. Вылезла, пробежала по дамбе и встала у костра. Посиневшая кожа впитывала в себя доброе тепло огня. Синь, синь вокруг была какая! Прохладная, прозрачная, беспредельная! Я переоделась в сухое, и мы сели за дастархан. Варево отдавало дымком и казалось от этого еще вкуснее.

Гул разостлался по земле. Над нами плыл самолет, большой, четырехмоторный. Мы запрокинули вверх головы. Большой самолет важно шествовал по большой, бездонной сини. «Ведь умеем!» — подумала я. И чуть в ладоши не захлопала.

— Мама, о чем ты задумалась?

— О том, что у нас впереди.

— Завтра?

— И послезавтра, через много-много дней.

— Через много-много дней будут каникулы. Я никогда не был в пионерском лагере.

Я обняла его и улыбнулась.

— Мы поедем к одной бабушке, — сказала я Валерию.

Я давно собиралась проведать Елену Яковлевну. В последний раз я была у нее в начале лета, и мне хотелось похвастаться Валерием.

— У меня будет бабушка? — удивился Валерий. — Она совсем старенькая?

— Она вообще бабушка, не только твоя, — сказала я. — Она, скорее, твоя учительница.

— А! — Любопытство погасло в ребенке.

Я приготовила Елене Яковлевне в подарок банку меда. Попыталась вспомнить, что она еще любит, и не смогла. Я все еще мало чего знала о ней. Когда я бывала у нее, наш разговор почему-то всегда вращался вокруг моих дел.

— Мама, помнишь, как нам понравилось на Глубокой речке! — напомнил Валерий.

— В следующий раз, маленький, — пообещала я и погладила его по ершистой макушке.

Приснилась мне сегодня Елена Яковлевна. Приснилась под утро, перед самым пробуждением, и от этого сон сохранился в памяти. Она пришла ко мне сама, сама меня отыскала. Обняла и сказала: «Я все про тебя знаю, и я теперь за тебя спокойна». «Кто же вам все рассказал?» — хотела спросить я и не спросила, что-то помешало, я вообще не произнесла ни одного слова, как будто лишилась дара речи от какого-то радостного изумления. Я смотрела на нее и глупо улыбалась. Я знала: сейчас она уйдет, все кончится. Но мига этого, когда она повернулась и пошла, я так и не дождалась. Или проснулась я, или все растаяло, сменилось чем-то другим.

Вдруг я вспомнила, что в прошлый мой приход разговор у нас зашел о том, все ли из задуманного у нее сбылось. Каверзный я задала вопрос, понимаю. Она отвечала рассеянно, невнятно. Я посмотрела на нее с недоумением. Взгляд ее был направлен поверх меня, в безбрежность пространства.

— Вы не смотрите на меня! — обиделась я.

— Извините, — сказала она, но не улыбнулась.

Она не видела подтверждения многим своим мечтам и силилась найти этому объяснение. А объяснение не было простым, себялюбия и эгоизма в человеке не убавилось, а добавилось еще, за счет уменьшения любви к ближнему.

Вот и ее панельный дом, клены выше четвертого этажа. Людно почему-то в подъезде, и дверь в знакомую квартиру распахнута настежь. Я вижу венок, прислоненный к стене: зеленые ветви можжевельника и красное пламя гладиолусов. Обрывается сердце.

— Вера, проходите, пожалуйста!

Это дочь Елены Яковлевны, и зовут ее, кажется, Ольгой. Она пятнадцатью годами старше меня, но хрупка и странно моложава: подросток с поседевшими висками. Слезы уже все выплакала, глаза словно выжаты. Я плачу громко, не стесняясь. Почему мы всегда опаздываем с тем хорошим, что изредка в нас пробуждается? И злые, но уместные слова укора: «А у своих родителей сколько ты не была? Они стары и одиноки, а у них есть ты, их дочь. Почему же их нет в твоей жизни?»

— Мальчика я взяла, усыновила, — говорю я. — Вот он, мой мальчик. Елена Яковлевна посоветовала, и я приехала поблагодарить. И вот…

Она обняла меня, а я обняла ее. Пусто и холодно было на душе. Мы прошли в комнату, постояли у гроба.

— Я к живой к ней шла, — говорила я Оле. — Она была ко всем добрая, ко всему свету.

Оля кивала мне, а слезы у нее давно кончились.

Похороны я запомнила плохо, поминки — тоже. Тоска давила и мяла меня, но не поднимала над суетой. Думать, вспоминать я почему-то не могла. Валерий за руку вел меня домой. Сам отпер дверь, помог разуться. Вскипятил чай. Я почти не спала, лежала с открытыми глазами. Пустота небытия была вокруг меня и во мне.

Я не прерывала отношений со своими родителями. Напротив, как только мой достаток вырос, я стала чаще бывать у них, и всегда что-нибудь им ненавязчиво подбрасывала: палочку колбасы, фруктов, индийского чаю, до которого они были большие охотники. И всегда это их удивляло, более того, ставило в тупик: с какой стати я о них забочусь? Они-то давно не заботились обо мне. Меня же это их немое удивление злило, а то и накаляло до розового свечения. За кого они меня принимают? Я накидывалась на них, произносила колкости, делала заявления. Они слушали без возражений, переглядывались и извинялись, но я-то видела: непонимание оставалось, мое поведение даже способствовало накапливанию его. Это накручивало меня еще сильнее. Наконец я выпалила:

— Вы что, за людей себя не считаете? С каких это пор?

И отец, ссутулившись круче обычного, негромко произнес слова, глубоко меня потрясшие:

— Ну, Вера, чего ты, ну, какие мы люди? Мы обноски человеческие.

Мать внимательно на него посмотрела и кивнула, видимо, соглашаясь. Я поняла, что между собой они немало переговорили на этот счет. Это и потрясло меня: ее полное согласие. Им даже нравилось это их униженное состояние, эта их безответность, которая напрочь исключала какие-либо к ним претензии. Я первая поняла, что эта самоотстраненность от всего и всех — показная, что они ждут не дождутся, кто же возьмет их за ручку и выведет на шумную улицу, в людскую круговерть с ее нескончаемыми заботами и нечастыми маленькими радостями.

В один прекрасный день я заявила отцу и матери:

— Вот что, мои дорогие, берите-ка киоск «Союзпечати». Будете работать по очереди или вместе, как пожелаете.

Они опешили, я взяла их за руки и повела оформляться. Четыре стены, я была уверена, быстро выжали бы из них последние соки. По сути, и выжимать-то уже было нечего.

Киоск помог им больше, чем все их лекарства, на которые они так уповали. Лекарства, бесчисленные флакончики, и ампулы, и таблетки, и мази переполняли большую полку в их серванте, и мать любила сетовать: «Подумать только, вторую неделю пью этот фосфалугель, а мне не лучше». Теперь они меньше уповали на врачей и аптеки. Мне они регулярно оставляли «Неделю», «За рубежом», а также журналы мод. Поначалу они очень боялись проторговаться, но баланс если и не сходился у них, то на какую-нибудь мелочь, и не всегда — не в их пользу. Когда я услышала несколько раз подряд: «У нас в киоске…» — я успокоилась. У их киоска стали собираться пенсионеры. Они жадно ловили позднее осеннее тепло и вели неспешные, глубокомысленные разговоры обо всем на свете, словно у них впереди был простор неоглядный, ничем не заслоненный. Это несоответствие широты тематики и того временного пространства, которое было им отпущено природой, было для меня загадочно и необъяснимо. Я все же пыталась это объяснить и могла объяснить только одним — полным отождествлением себя с народом. Рядом с ними преображался отец и преображалась мать. Когда они собирались вместе, круговорот жизни убыстрялся, и они находили десятки способов изгнания скверны, угнездившейся в тупиках и щелях, куда пока не доставал закон. Впору было нам засучивать рукава, и тут-то их постигало горькое разочарование: их время ушло. Великое смущение овладевало ими; дискуссии сворачивались на полуслове, и они расходились, потупясь. Но проходил день-другой, и тоска одиночества выталкивала их из тепла квартир во дворы и на улицы, и они опять встречались у киоска. Все повторялось, но теперь они старательно обходили все то, что указывало на их бессилие.

И отец, и мать убили портвейном не один год своего будущего. Они, конечно, и не сознавали, что творят. Спохватились, но отрезанного уже не вернешь. Предчувствие боли разлуки было сильным-сильным. Я забыла, что когда-то не любила их. Я скрашивала им остаток дней как могла. Единение семьи, можно сказать, восстановилось. С моим решением усыновить Валерия они согласились сразу, но я столкнулась и с проявлением ревности. Они гасили ее в себе, как только сознавали, что ревнуют. Я не сердилась, делала вид, что не вижу. Валерий ходил к ним и без меня, дед помогал ему по арифметике. Они стали дарить ему марки, и он запылал страстью коллекционера. Им его коллекция нравилась еще больше. Меня умиляли три головы, две седовласые и одна с хохолком на затылке, склонившиеся над альбомом. Но всякий раз, когда я провожала родителей или прощалась с ними, уходя от них, я видела впереди неизбежное, и грусть и боль расставания наполняли меня. Усилием воли я заставляла себя улыбаться.

41

Ночь плыла в тишине и безбрежии, и я, что-то не досмотрев и пробудившись внезапно, не знала, который теперь час, но знала, что город наш сейчас где-то посередине той тени, которую отбрасывает сторона земли, обратная солнцу. Я словно видела эту длинную клиновидную тень, которая заканчивалась в пространстве тончайшим игольчатым острием, но никого и ничего не пронзала. Светило солнце, но в его лучах сейчас была та, другая сторона. А у нас была ночь, и я любила ее за тишину и еще за то, что с некоторых, недавних пор перестала болезненно ощущать свое одиночество, перестала ежиться и никнуть под его неизбывной тяжестью. Наверное, я свыклась с ним, слилась совершенно, как сживается человек с неизбежным, ведь другого ему просто не дано. А что? Человек свыкается со старостью, например, или с болезнью, которая не поддается врачам. А если это не так, если я уже переболела и наперекор прогнозам медицинских светил выздоровела совершенно, посрамив их ординарность? Если я прыгнула выше головы, совершив невиданное и неслыханное? Нет, каково самомнение, а? От скромности девочка не умрет. «Девочка! — повторила я нараспев, подтрунивая, но и смакуя игривое свое настроение и гладя себя по голове. — Дама зрелая! Девочка Вера, но без сестер Надежды и Любви. Где и с кем они, неизвестно. Они не со мной, я одна. Одна и одинока или одна, но не одинока?» На этот вопрос можно было не отвечать. Пожалуй, я и сейчас была одинока, но без острой тоски, которая еще недавно, распластав меня на кровати, заставляла кусать подушку, без саднящего душу чувства, что я всеми забыта и никому не нужна. Валерий, мальчик мой, снял тоску и облегчил сердце. И что-то остаточное сняли люди, для которых я старалась. Они словно догадывались, кто они для меня, и, когда все для них завершалось благополучно, находили простые слова, обнажавшие — вот оно! — наше родство.

Приятно мне было и по-домашнему спокойно оттого, что я наконец нашла себя. Интересно, пришло бы ко мне это ощущение, если бы я осталась в лаборатории? Там от меня было мало пользы. Там я чувствовала только, что польза ускользает от меня, что я гонюсь за ней, как за призрачным журавлем, но это только иллюзия погони, а на самом деле — бег на месте, энергичный и, как сказал всеми любимый поэт, общеукрепляющий. Но Валерий, пожалуй, примирил бы меня и с лабораторией. Валерий стал моим самым нужным приобретением. Теперь мне было для кого стараться, для кого приходить домой и разжигать огонь в очаге.

Педагог ли я? Не балую ли своего мальчика? Нет, эмоции я придерживаю. И Валерий вполне управляем. Он куда более совестлив, чем его сверстники из однодетных семей, пресыщенные родительско-бабушкиным вниманием, и нет нужды натягивать бразды сильнее. Я стараюсь не громоздить запрет на запрете. Пусть сам разбирается в том, что можно, а чего нельзя и почему надо, непременно надо сдержать слово, если дал его. За своевольство я его не распекаю. Вполне достаточно дружеского указания на ошибку или промах. Валерий — мое лекарство от стен, готовых сомкнуться.

С одиночеством, в конце концов, свыкаются. Но для того чтобы постичь это, мне пришлось заглянуть по ту сторону жизни. Я была там недолго. Туннеля, втягивающего мою душу, я не увидела, чем очень разочаровала Варвару. Я помнила хлопоты врачей и увещевающий голос Елены Яковлевны, и то, как мои щеки пламенели от прилива стыда. Все мои интересы, дотоле обращенные на меня, мои заботы и мечты, дотоле подогревавшие во мне самолюбование и исключительность, переключились на внешний мир. Нянька для всех? Не нянька, но добрая помощница. Да и в названии ли дело? Мир жаждет сострадания и милосердия. Как только я перестала замыкаться в себе, единственной и неповторимой в этом мире, появились иные ценности, о существовании которых я и не знала, вернее, знала, но проходила мимо. Мне открылась беспомощность людей чистых и честных перед бедами, которые несли им — своей настырностью, себялюбием, злопамятностью, своим неиссякаемым умением, при потрясающей неразборчивости в средствах, находить щели в законах и безнаказанно обшаривать карманы мои и общества — люди нечистые и нечестные, которых, несмотря на огромную армию учителей и воспитателей, вокруг скопилось немало. Я начала помогать людям чистым и честным, и у меня совсем не осталось времени на одиночество. Когда я любила себя, я была одинока. Я была как Вселенная, которая не соприкасается с другими мирами. Не значит ли это, что между себялюбием и одиночеством всегда появляется незримый знак равенства? Я вспомнила людей, которых другие люди довели до отчаяния, забили и затравили. И вспомнила, какая это огромная, ни с чем не сравнимая радость — возвращать им то, в чем они изверились. Я стала считать людей, которым помогла. Их уже было много, они вдруг окружили меня со всех сторон. Стоило, стоило жить ради того, чтобы побороться за порядочного человека!

Я увидела людей, которых развенчала. Меня всегда поражала сверхбыстрота их превращения в пиявок. И поражало то, что они всегда говорили одни правильные вещи. Заслушаться можно было, как красиво и умно они говорили! Но дела у них расходились со словом, тут они и были уязвимы, тут их и брали под локотки. Разные это были люди. На некоторых ничего такого и не подумаешь никогда, респектабельны и от линии партии не то что себе — никому не дозволят отклониться. Но, прокручивая все их дела в обратном направлении, убеждаешься: линия партии им ничто, ширма и щит, если правильно ею манипулировать. Едва ли эти люди поддавались перековке. Надеждами на это мы только обманывали себя. Но в нашей власти было не допускать их к власти. Сколько уже раз я говорила себе, что хватит, Вера, задавать себе такие вопросы. И вот опять. Да, я высоко поднялась, но то, что я видела со своего нового поста, мало отличалось от того, что я видела, работая в лаборатории. Я видела таких же людей, и те же обстоятельства определяли их поступки и поведение. Забота о хлебе насущном, свое, кровное было им ближе и стояло впереди интересов страны. Величайшим искусством государства было совместить эти интересы. Стремление к этому сейчас нарастало, это становилось первой целью, первой потребностью общества, и я уже не беспокоилась за результат.

Да, в целом в Президиуме люди относились к работе так же, как и в лаборатории. Здесь тоже были свои паровозы и тягачи, Ульджа Джураевич в этом плане ничем не уступал Раимову и Басову, кругозор же его был несравненно шире. Но рядом с Джураевым я опять-таки мало кого могла поставить.

Кончался четвертый год моей работы в стенах этого высокого учреждения, и про себя я знала, что зарплату свою отрабатываю. Знала также, кого собой прикрываю и кто отсиживается за моей спиной, мило улыбаясь, как равный равному, а то и с едва уловимым оттенком превосходства: паши, паши за себя и за того парня! Да, мы были равны во всем, только трудовой вклад наш почему-то разнился. И тогда я сказала себе, что в нашей стране не должно стоять знака равенства между человеком, работающим хорошо, и человеком, работающим плохо, что такой знак равенства, если он есть, — величайшее проявление социальной несправедливости. И я перестала приветливо улыбаться людям, которые на работе отсиживались за моей спиной. Я стала смотреть сквозь них, в моем голосе прорезались резкие нотки.

— Вы не сделали этого, этого и этого, — выговаривала я строго. — Почему?

От меня зашарахались.

Ага, обрадовалась я. Нам давно нужно размежевание. Смешение нас в одних рядах и под одной кровлей и порождает серость. Друзей, кроме Джураева, я здесь не приобрела. Тут, как мне казалось, и не умеют дружить, больно и долго переживая каждое не свое продвижение по службе и тихо радуясь, когда сослуживец оступался и это замечало руководство. А то и помогали заметить, ориентируя руководящее око в нужном направлении. Я задавала себе тысячи «почему», но чаще всего они оставались без ответа. Служение обществу не прорастало в большинстве из нас идеей всеобъемлющей, не становилось чертой характера. Причину этого я не могла понять. Маленькая зарплата? Но ведь я жила на свою зарплату и не бедствовала, не чувствовала себя ущербной. Наши родители в этом плане довольствовались еще меньшим, все — по карточкам, но не растащили государство, а укрепили его и подняли. Почему же мы в работе так вялы, но громкоголосы и требовательны при распределении благ?

Ночь обтекала меня, насыщая тишиной и простором для раздумий. Страна пришла к переосмыслению ценностей, и это было хорошо. Хорошо, что мы поняли, что аплодисменты, — не для каждого дня, а для торжеств по действительно высокому поводу. И мне хотелось делать хорошее и нужное еще и еще, не останавливаться и не уставать. И хотелось, очень хотелось, чтобы все у меня получалось с первого раза, чтобы обо мне говорили: «Вот она умеет».

Ночь не кончалась, и я спрашивала, спрашивала, спрашивала себя…

Второй день я с Ульджой Джураевичем изучала, по заданию президента, крестьянские подворья. Второй день мы мотались, до ряби в глазах, по кишлакам и поселкам Голодной степи и Ташкентского оазиса, расспрашивали колхозников и должностных лиц, что и как, и убеждались, что здесь все — во дне вчерашнем и резервы у крестьянского подворья огромны. Я впервые узнала, что в умелых руках квадратный метр земли под Ташкентом дает по пятидесяти рублей годового дохода. Но, как всегда, умельцы не блистали числом и только умением. Мы увидели и запущенные подворья, их было много. При острейшей нехватке овощей и фруктов на рынках Ташкента и при сказочных ценах на них у колхозников в глубинке никто не торопился приобрести излишки этих самых овощей и фруктов. Один частник-перекупщик проявлял завидную расторопность и хорошо вознаграждал себя за это. Кооператоры и заготовители словно пребывали в летаргии. Они ни к кому не шли — шли к ним. Сняв сливки и выполнив невысокие свои планы, они умывали руки. Их посредничество не выглядело серьезно. Перекупщику же было выгодно держать рынки на голодном пайке. Очень скоро мы поняли это и разгадали технологию сохранения дефицита и высоких цен. Мы увидели, как заготовители гноят ранние помидоры и капусту и как проворен и предприимчив на их фоне истинный хозяин рынка перекупщик. Органы государственного управления во все это глубоко не вникали.

— Наверное, что-то другое дает потребкооперации приварок посущественнее и посытнее, чем посредничество в сбыте овощей, — предположила я.

— Ты права, и это «другое» сегодня я тебе покажу, — пообещал Джураев. — С теневой экономикой ты еще не знакомилась?

— А что, у нас разве есть такая?

Он, наверное, хотел сказать, что в Греции есть все, но только кисло улыбнулся.

Мы подъезжали к Ташкенту с востока, со стороны Алмалыка. Уже были видны корпуса моторного завода и красные грибочки на пляжах Рахата, когда мы свернули на ухабистый проселок, попрыгали по ухабам, хлебнули пыли и уперлись в неказистые, навечно впитавшие в себя густой навозный дух деревянные строения, за которыми высился жухлый стог сена. У ворот, тоже неказистых, сидел массивный бритоголовый человек лет шестидесяти в несвежей льняной рубахе навыпуск и широких китайских брюках, которых никогда не касался утюг. Человек этот придирчиво нас оглядел, но, узнав сопровождающего, вальяжным кивком пропустил машину в охраняемые им владения и засеменил за нами. Обут он был в галоши с острыми загнутыми кверху носками. Узнав, кто мы, бритоголовый уже не отходил от нас ни на шаг. Его хваткие чуть-чуть выпуклые глаза холодновато посверкивали.

— Сторож, он же оценщик и первое здесь лицо, — шепнул сопровождающий. — Остальные все члены его семьи или соседи. Все они здесь как один человек.

Столь обширная информация диктовалась, скорее всего, застарелой личной неприязнью. Поскольку начальник откормочного пункта, приходившийся старику старшим сыном, отсутствовал, функции гида сторож-оценщик взял на себя.

— Семейный подряд? — полюбопытствовал Джураев.

— Скорее всего, откуп.

— Вас понял, — сказал Ульджа Джураевич сопровождающему. — Сейчас пошевелим ос в их гнездышке…

Под навесами стояли бычки. Они меланхолично жевали и тяжело переступали с ноги на ногу. Это были отборные животные, и откормить их еще было просто невозможно. Их и не пытались откармливать далее, а забивали одного за другим в убойном цехе, который занимал просторную комнату с мокрым цементным полом и острыми крючьями на кран-балках. На крючьях качались пять бычьих туш и с десяток бараньих. Две бычьих туши разделывались на столах из толстых брусьев. Мясники сноровисто орудовали острейшими ножами и пудовыми топорами. Весы имелись небольшие, для готовой продукции. Загнать быка на их крошечную площадку можно было только после многих лет дрессировки. Оценщик и не нуждался в весах. У него были наметанные глаза, и он ошибался в весе бычка килограмма на два-три, не больше. И все знали, что он умеет точно определять вес животного. При закупке — а скот принимался раз в две недели — он занижал вес животных на двадцать — тридцать килограммов и часто занижал упитанность. Тем, кто считал, что их бычки весят больше, он предлагал сдать их в другом месте. Сразу покупалось пятьдесят бычков и до сотни баранов. Занижение веса и упитанности скота при покупке создавали большие излишки. Семья оценщика, как быстро подсчитал Джураев, имела в год до двухсот тысяч рублей неучтенных доходов. Он, конечно, делился, кого-то подкармливал, и районные власти были им довольны. Со всем этим Ульджа Джураевич сталкивался уже не раз. Он попросил принести журнал покупки скота и журнал забоя, а также накладные на отпускаемое мясо. В журнале забоя значилось пять бычков — при семи освежеванных тушах. Овцы вообще нигде не числились, они были собственностью одного из мясников. Старик оценщик теперь передвигался много проворнее. Неожиданно он оказался подле меня.

— Кто этот уважаемый человек? — спросил он шепотом, показывая глазами на Джураева. — Я хочу ему домой баранины привезти. И вам, и вам. От чистого сердца. Скажите адрес!

— Он не берет, ему не надо, — сказала я, испытывая огромное удовольствие от этих слов.

Я была на высоте положения, мир аплодировал мне. Джураев протянул бритоголовому накладные.

— Треть продукции не значится нигде, — сказал он. — Кому же она предназначена?

— Мы просто не успели, уважаемый! Вы нас извините, мы это сейчас поправим!

Старик кипел от бессилия, но сдерживал себя, и Ульджа Джураевич видел, каких сил стоило ему сдерживаться. Но, пересилив себя еще раз, старик улыбнулся с иезуитской издевочкой, давая понять, что верх всегда будет за ним и что жизнь в обиду его не давала и не даст. Джураев ответил ему улыбкой столь же выразительной, после чего они с достоинством пожали друг другу руки и простились.

— Будут сложности, — сказал Джураев. — У них деньги.

Он знал, с кем имеет дело, а я не видела причин для беспокойства. Я не могла назвать ни одного человека из нашего окружения, которого хозяин откормочного пункта мог бы соблазнить богатыми отступными. Но это не означало, что таких людей не существовало вообще. Старик, он же сторож-оценщик (представляю, какой он выдержал конкурс!), он же — уважаемый в районе человек, отказать которому невозможнее, чем отказать родной матери, легко на этих людей вышел. Но ему пришлось издержаться основательнее, чем если бы он давал в одни руки. На меня и на Джураева эти люди времени не тратили. Посыпались звонки из очень уважаемых учреждений. Нам внушали, что проверенный нами откормочный пункт — на высоте по всем показателям, и стоит ли бросать тень на людей, которые так хорошо поставили дело? Что дело, с позиций частного предпринимательства, было поставлено прекрасно, я не сомневалась. Президента проинформировали, что мы в этом деле проявили непонятное пристрастие, и он гневался, пока не увидел, что в заблуждение ввели его не мы. Вдруг мне позвонили и сказали, что у меня есть мальчик, которому мое упрямство может повредить. Все становилось на круги своя. Око за око и зуб за зуб. Я потеряла покой. Джураев о звонках ему не говорил. Заслушивание вопроса откладывалось дважды. За час до заседания Президиума был еще один звонок, последний. «Мы знали, что вы поумнеете, — сказала трубка. — Так и держите!» Джураев ходил зеленый.

— Это мафия, — бросил он. И дважды повторил одну и ту же фамилию: — Осетров.

Нам понимающе улыбались. Президент какое-то время держал Ульджу Джураевича в отдалении, считая, что он вел себя в откормочном пункте, как слон в посудной лавке. Тихо надо было все высмотреть, себя и своих намерений не обнаруживая.

— Вы как разведчики в тылу врага, — обронил он.

Ныло сердце. Мое представление о всесилии правды было поколеблено. Наш противник давал нам понять, что он нисколько не слабее нас.

— Выше голову, Вера! — сказал Ульджа Джураевич. — Мы еще прорвемся!

Я гордо вскинула голову, но лучше мне не стало. На память пришли слова большого поэта: «В бурю, в грозы, в житейскую стынь, при больших утратах и когда тебе грустно, казаться улыбчивым и простым — самое высокое в мире искусство». Я воочию увидела существование грозной силы, которой не нужны были перемены и которая всячески им противилась и часто торжествовала. Увидела я и выход, он был один: мне и тем, кто со мной, нужно стать сильнее.

…Письмо из Бойнака я прочитала один раз, потом второй. И заныло сердце. «Неужели сие не злой навет, не плод горячего воображения анонима?» И сама себе говорила: да, сие правда, автору нет нужды обращаться к вымыслу. Женщина, которой были известны некоторые тайны бойнакской жизни, информировала о них президента:

«У нашего председателя райисполкома Рустама Сулайманкулова секретарша Дильбар Каюмова ходит в любовницах. Так наш Рустам, отец шестерых детей, в благодарность… оформил свою сокроватницу на пяти разных работах и платит ей пять зарплат. Можете проверить хоть завтра: эта разбитная комсомолочка за свои услуги получает как секретарша в райисполкоме, делопроизводитель у главного архитектора, инженер в ремстройуправлении, диспетчер на автобазе и телефонистка на районном узле связи. И как Сулайманкулов ничего не боится? У нас совсем мало рабочих мест, люди годами ждут, пока освободится какая-нибудь должность…»

— Проверьте, — распорядился президент, — И если хотя бы что-то подтвердится, мы с треском прогоним этого… — Он привык не церемониться, называть вещи своими именами, а я мешала ему произнести слово, просившееся на язык.

Я полетела в Нукус, а из Нукуса в Бойнак. Маленький наш самолетик походил на разболтанный грузовичок, пылящий по пологим холмам. Восходящие струи воздуха порядком помучили нас, прежде чем самолетик запрыгал по посадочной полосе. Я никогда не была в Каракалпакии, и мне было интересно здесь. Живут же люди на самом краю света! Вокруг было много песка. Бойнак стоял на песке, и главным в его обличье были покорность судьбе и обреченность. Прежде этот мелкий песок был берегом Арала. Теперь море, усыхая, отступило далеко за горизонт. Окна многих домов были крест-накрест перечеркнуты нестрогаными посеревшими досками. Люди не находили здесь приложения силам своим, разбредались по белому свету и едва ли вспоминали Бойнак с благодарностью.

Я никому не звонила, и меня не встречали. Похожу, сниму комнату, решила я, пообщаюсь с простым людом. Не в одной Дильбар Каюмовой заключена несостоятельность Сулайманкулова как председателя райисполкома. Видимо, выявится и другое. Любовницу, если в ней одной дело, мужчине обычно прощают. Комнату мне сдала тихая женщина лет сорока, которая воспитывала двоих сыновей. Звали ее Мария Астафьевна. Она работала экономистом на рыбокомбинате. Муж ее находился где-то далеко, но, как я поняла, не ушел из семьи и должен был вернуться. Здесь ценили то, что имели, — ценили и берегли и потому легко довольствовались скромным достатком.

— Вы отдыхать к нам или по делу? — поинтересовалась Мария Астафьевна вечером, когда мы чаевничали.

— По работе, — сказала я.

— Надо же, кого-то еще влечет наш обреченный городок! Море от нас ушло, рыбка кончилась, ондатра перевелась. Что прикажете людям делать? Стыдно сказать — скумбрию на наш комбинат из Мурманска везут и из Калининграда. А прежде в непогоду волны до крыльца доплескивали. Задует, заштормит — красота, кто понимает! Но большой хлопок лишил Арала воды. Нет у Арала защитников, как, например, у Байкала. Те на весь мир заявляют, не стесняются: «Байкал не троньте! Не травите целлюлозными стоками!» А наши молчат, своим начальничкам в рот смотрят. Сибиряки вон как за свою воду держатся! Арал от них далеко, да и что он им! Да, такое море было! Куда черноморским пляжам до наших! А вы, Вера, кто будете?

Я рассказала о себе и дала почитать письмо, предупредив, что говорить о нем не следует. Читая, Мария Астафьевна усмехалась.

— Все здесь наше, бойнакское, — подтвердила она. — Сулайманкулова знаю. Большой бай. А с девушкой этой не знакома. Вы, значит, письма расследуете? Раз вы к нам по такому важному делу, платы с вас не возьму. Я вам помогу чем смогу. Надоел нам этот Сулайманкулов. Какая он власть? Никакая. Себя обеспечивает и прославляет, а нам разве это от него нужно?

— Неужели ничего и никого не боится ваш Сулайманкулов? — спросила я.

— Наш? Я его в депутаты не выдвигала, — заявила Мария Астафьевна. — Кто его к нам назначил, тот пусть и считает его своим. Вы не скажете, почему у нас выборы так похожи на назначения?

— Не скажу. — Ее проницательность больно меня резанула.

— А не вредно подменять выборы назначениями?

— По-моему, вредно.

— По моим наблюдениям, тоже. Человек, которого выбрали, все будет делать для людей, выдвинувших его на высокий пост. А человек назначенный будет смотреть в рот и угождать начальнику, подписавшему приказ. Из кожи лезть будет, оправдывая доверие. Мы в этом разбираемся.

— Скажите, как вы пришли к этим выводам?

Я вся подалась к Марии Астафьевне. Ее суждения заинтересовали и заинтриговали меня чрезвычайно.

— Я несколько лет была секретарем партийной организации. И депутатом была. Насмотрелась, наразмышлялась. Думаете, меня коммунисты секретарем выбирали? Меня назначили. Одного слова человека из райкома было достаточно. «Мы вам рекомендуем…» Это он к собранию обращался. Я тогда тихая была, директора уважала, вообще снизу вверх на всякое начальство смотрела, и он считал, что это — навсегда. А я посмотрела, что и как, и работниц защищать стала. Директору один раз дорогу заступила, второй. Все по правде делала. И на новый срок человек из райкома уже не назвал моей фамилии. Тогда наши поднялись и сами назвали меня. Что потом началось? В глаза только приятное говорили. Но нашлись шустрячки, написали. Раз молода, раз бабье во мне не погасло, любовников мне насовали полную пазуху. Своего добились… Ушла я из секретарей. Потому что слухи и до мужа дошли. А мне семья всего дороже.

— Не назначать, но выбирать? — спросила я, требуя подтверждения сказанному.

— В Уставе партии говорится о выборах, о назначениях — ни слова. Значит, замена выборов назначениями — наше, доморощенное нововведение. А потом удивляемся, почему наши первичные партийные организации не остановили коррупцию и протекционизм. Изумленно разводим руками: ах, какие недостойные люди нами руководили! А молчали, молчали почему? Когда у нас копченый усач на сторону уплывал, я не молчала. Неугодной стала, не побоялась в немилость впасть, но не молчала. Что ж, в ту пору эти граждане, которые к себе изо всех сил гребли, оттерли нас на второй план. Теперь не то время!

— Если бы я в гостинице остановилась, я бы с вами разминулась, — сказала я.

— Знаете, какая мысль мне чаще всего приходила на ум длинными и темными зимними ночами? Так ли уж честны так называемые честные люди, которые видят скверну и помалкивают? У которых голос прорезается лишь тогда, когда затрагиваются их кровные интересы? Подумать только: какой-нибудь год назад наш Сулайманкулов за все свои художества отделался бы легким испугом и дорогим подарком наверх. А правду объявили бы клеветой, злым наветом. Что ж, справки по этой девочке я вам принесу. У меня однокашник в народном контроле.

— Есть вполне официальные пути.

— Так вам откроется больше. Вы придете к Сулайманкулову во всеоружии. Он посчитает вас девочкой несмышленой, спектакль разыграет. Тут и начнется самое интересное. Как вы думаете, сколько он вам предложит? В мире этих людей все продается и покупается, надо только давать настоящую цену.

Справки были у меня уже на другой день. Лишенные эмоций, как все официальное, они излагали только факты. Нет, не вводил в заблуждение по злому умыслу анонимный заявитель: были и пять разных организаций, и шестьсот пятьдесят рублей в месяц. Я смотрела на Марию Астафьевну, а она смотрела на меня. Неуютно было нам очень. Трудовая книжка Каюмовой находилась в исполкоме. Сколько же было взято-похищено у государства за три года? Почти двадцать тысяч. Кусочек лакомый!

— Если вернуться к вчерашнему разговору, я бы вот на что обратила ваше внимание, — начала Мария Астафьевна. — Люди, назначенные на свои высокие должности, ведут себя совсем не так, как вели бы себя люди, избранные на эти должности народом. Они ведут себя не как слуги народа, а как слуги тех, кто их назначил. Они стелются перед ними.

— Наболело? — спросила я.

— А у вас? У вас еще больше наболело. Сколько вы уже по таким письмам ездите? Сколько видите всего? Я за сыновей своих очень беспокоюсь. Школа у нас вроде бы одна на всех, а к детям начальников другой подход. Как бы сыновья это в кровь не впитали. Сильному поклонись, слабого оттолкни крепким плечом и еще коленкой наддай сзади. Что может быть хуже этого и страшнее?

— Они с вас пример брать будут.

— Если бы! Они такие еще зеленые.

Я обняла ее. Мария Астафьевна по-матерински нежно погладила меня по жестким волосам.

— Сулайманкулов вас покупать будет. Не боитесь? — спросила она напрямик.

— Боюсь, — вздохнула я. — Но еще больше за страну боюсь.

Дильбар Каюмова была украшением приемной Рустама Сулайманкулова. Казалось, Восток веками трудился над ее ликом, оттачивая и совершенствуя ее красоту. Ни мебель дорогая не смотрелась в приемной, ни ковер персидский. Смотрелась и властвовала она, секретарь-машинистка. И мог ли мужчина пройти мимо и не взволноваться, не задержать дыхания в тяжелой оторопи?

— Здравствуйте, Дильбар. К Сулайманкулову можно?

Я не представилась, чтобы увидеть ее реакцию на простого посетителя.

— Рустам Сулайманкулович заняты, — сказала Дильбар.

Ни малейшего любопытства к моей скромной особе: «Мы вас сюда не приглашали, нам от вас ничего не надо». Знала бы ты, луноликая, что мне от тебя, от вас обоих надо! Я села. Я должна была как следует ее разглядеть. Не замужем, это уж точно. С таких должностей на Востоке замуж берут ой как неохотно. Она печатала какую-то таблицу.

— Вы здесь совсем недавно? — спросила я.

— А что?

— Печатаете медленно.

— Вам что за дело? — сказала она, вскинув брови. — Не уверена, что Рустам Сулайманкулович вас примет.

— А куда он денется? — простецки сказала я и улыбнулась. — Я лицо официальное, тут носом особенно не повертишь.

Пришлось представиться, и только теперь до нее дошло, что я сразу же назвала ее по имени, а ее шефа, напротив, только по фамилии. Она покраснела и нервно сцепила ладони.

— Извините, я была с вами нелюбезна, сказала она, мгновенно перестраиваясь. — Я ничего о вас не слыхала, и Рустам Сулайманкулович тоже, наверное, не в курсе. Он бы встретил. У нас дача удобная, гостям там хорошо. Извините, я немедленно доложу. Что же вы… не позвонили?

— Не люблю, чтобы со мной носились, — сказала я, и с нее сошла настороженность.

— Так у вас дела, поручения!

Она скрылась за двойной звуконепроницаемой дверью. Боже мой, какая она была стройная! Я бы вычеркнула этого Сулайманкулова из разряда уважаемых мужчин, если бы он совладал с собой. И тут Рустам Сулайманкулович широко распахнул дверные створки и, улыбаясь и выказывая сердечное радушие, направился ко мне. Казалось, обнять и расцеловать меня готов был председатель Бойнакского райисполкома, так он сиял. Это был высокий, грузный и представительный мужчина, большеголовый и толстощекий. Массивные роговые очки создавали впечатление высокой интеллигентности. Можно было с уверенностью сказать, что не от сохи и не от станка пришел он в это учреждение народовластия. Он преподавал, но недолго. Родственные связи открывали прямую дорогу наверх, и до сих пор на его бархатном пути не опустился ни один шлагбаум.

На меня полились слова приветствия и горького сожаления в связи с тем, что он был лишен приятной возможности встретить меня в аэропорту, исполнить святой долг гостеприимства. Он не переигрывал. Он искренне недоумевал. Я перевела взгляд на Дильбар, занявшую свое место: женское любопытство разбирало ее, кто я и что я, плюс огонек беспокойства, неясного, неосознанного, подспудного. Он вальяжно кивнул ей, и она вонзила в розетку вилку кипятильника. Я прошла в кабинет, ведомая под руку. Будь я обыкновенной гостьей, не имей письма с компрометирующими материалами, я бы сочла Рустама Сулайманкуловича человеком не только симпатичным, но и обаятельным. В свою очередь я поинтересовалась его здоровьем, здоровьем жены, детей. Приличия были соблюдены, и в его больших глазах зажглось ожидание. Ведь что-то заставило меня преодолеть немаленькое расстояние от Ташкента до Бойнака.

— Пишут на вас, — сказала я, изгнав из голоса все эмоции, и протянула ему письмо.

Он читал медленно, долго. Ни разу не оторвал взгляда от аккуратных строчек и не устремил его на меня, но его большой выпуклый лоб и кончик носа, странно побелевший, покрыли блестящие бисеринки.

— Не любит меня кое-кто, — наконец произнес он. — Сильно не любит. Кровь мне пустить хочет. Понимаете?

Я кивнула. Непонятливостью, как мне казалось, я не отличалась.

— Понимаете, есть тут у нас род Айтматовых, очень влиятельный, и род Каратураевых. Они хотят, чтобы председатель был из их рода.

Я посмотрела на него внимательно-внимательно. Какой еще род? И разве главное достоинство его, Рустама Сулайманкуловича, в том, что он представитель большого рода Сулайманкуловых?

— Понимаете, у нас здесь еще… родовая расстановка сил.

— Тем более, зная о существовании рода Айтматовых и рода Каратураевых, настроенных к вам недружественно, нельзя было давать Каюмовой такие авансы. Почему вы устроили ее на пяти разных работах?

— Я… Это неправда! Она сама подтвердит.

— Чувствую я, что это лишь малая толика того, что вы себе здесь позволяли. Лишь одна страничка вашего бытия. Не лучшая, разумеется, но и не самая худшая. Я уже справлялась: в письме все — правда.

— Вы… да знаете ли, что себе позволяете? Я… я… я плевать хотел! Меня есть кому заслонить!

Вошла Дильбар, держа на вытянутых вперед руках — какие это были руки! — ляган с фарфоровым чайником и пиалами и шоколадными конфетами. Она все поняла и плотно сжала губы. Да, она была очень красива. Тысяча и одна ночь! Дверь затворилась за ней, а передо мной был уже другой Сулайманкулов. Смотрела я на него и удивлялась: где же его апломб? Вера во вседозволенность? Гнев на осмелившихся поднять на него руку и решимость подмять, растоптать, уничтожить? Растерянность обозначилась на его благонравном лице. Существовала все же сила, внушавшая ему уважение и страх, а я была ее представителем.

— Президента это письмо вывело из себя, — обронила я. — Как ему было стыдно и больно за вас!

— Я заболею! — крикнул Сулайманкулов. — Я не посмешище какое-нибудь!

— Правильно. Это род Айтматовых и род Каратураевых зачислил вашу прекрасную Дильбар в штат пяти государственных учреждений, чтобы досадить вам.

— Сядьте, сядьте, пожалуйста! — залебезил он, поднялся, простер ко мне пухлые руки.

Я поежилась от их прикосновения, но села. Подумала: «Сейчас грохнется на колени и крикнет: «Спаси!» Он налил мне чаю, придвинул конфеты, изогнулся и заглянул мне в глаза снизу вверх. И такая вдруг преданность появилась в его глазах, такая любовь! Друг, друг он мне на всю оставшуюся жизнь! В огонь и в воду пойдет он за меня, и никакие недруги не одолеют эту надежнейшую из опор! Он освободил от обертки одну конфету, вторую.

— Море у нас… хотя и отступило, но очень приятное, я это организую. Наше море ни на одно другое не похоже…

Мне было надо, чтобы он прокрутил пластинку до конца.

— Как чисто вы говорите по-русски, — заметила я.

— Еще бы! — возликовал он. — Я в русской школе учился. Я на русском выступаю лучше, чем на родном. На меня за это косятся.

Разговор все более приобретал доверительный характер.

— У нас одна ковровщица живет… Туркменка. Лучше нее ковры никто не делает. Я заказал ей… хотел Дильбар подарить, теперь вам подарю. Сколько будете смотреть на него, столько радоваться будете. Бойнак вспоминать.

— Ковры — моя слабость. Как вы угадали?

В его мире все продается и покупается, надо только давать настоящую цену, вспомнила я откровение Марии Астафьевны.

— Сейчас поедем, посмотрим ковер! — предложил он и опять изогнулся так, чтобы посмотреть на меня снизу вверх.

— Зачем? Плохой ковер Дильбар вы дарить не станете.

Он засмеялся. Он смеялся так, словно земные заботы не окружали его больше.

— Значит, факты не подтвердились? И я опять уважаемый человек?

— А через месяц еще одно письмишко. Проверка уже по партийной линии, и человек приедет не берущий.

— И пусть! К этому времени ни в одной ведомости не останется ее фамилии. Мы тоже… умеем!

Я пила чай, и на меня наплывали ароматы Цейлона. Конфеты тоже были очень вкусные.

— Почему вы не нашли другого способа отблагодарить вашу Дильбар?

— Я смотрел! До меня так делали… Ну, и я, как до меня.

— Вы, конечно, опять будете уважаемым человеком, — предположила я. — Но ковер… — Я пожала плечами. — Я очень рискую. Дильбар взяла двадцать тысяч!

— Так много? Ну, да, вы подсчитали. Я вас понял, понял! Мне шубку сшили, каракулевую. Для жены. Она ее еще не надевала. Она вам пойдет.

Я получала наглядный урок на тему о том, почему наша огромная, необъятная служба контроля мало видит и плохо слышит, а проверяющие всех рангов преуспевают в повышении своего жизненного уровня. Тому, кто вкушает из источника, вкрадчиво так говорят: «Ты не один жаждущий, делись! А мы уж как-нибудь тебя подстрахуем». Теперь я не сомневалась, что источники доходов Сулайманкулова высокодебитны. Увы, их выявление было мне не по силам. Но вполне достаточно было знать об их наличии. Остальное доделает комиссия.

— У нас домик есть для приезжих. Гостям в нем удобно. Мы отвезем вас туда.

— Не надо так беспокоиться, Рустам Сулайманкулович! Я прекрасно устроилась. Было любопытно узнать кое что… в абстрактном плане. Значит, вы сами тоже живете не на зарплату? За объяснением приду завтра. Вы, уж будьте любезны, чистосердечно, как есть…

Он вытаращил глаза. Ему не стало хватать воздуха. Язык не повиновался ему. Я кивнула и вышла. Дильбар метнулась за мной. Ее иссиня-черные глаза пылали.

— Чего тебе надо?

Она встала передо мной, не давая проходу.

— Чтобы ты перестала быть содержанкой.

— Это зачем еще?

Я пожала плечами.

— Наследил, дурак толстомордый! Меня не уберег. Теперь каждый в меня пальцем, пальцем! — И в беде своей она была вызывающе красивой. — А ты… кто ты такая? Видит аллах, на тебе ни одной фирменной вещи! Я бы со стыда сгорела надеть такое.

— Я бы тоже сгорела со стыда. Если бы мне предложили поменяться с тобой местами!

— Много ты понимаешь! От каждого — по способностям! Это хотя бы ты помнишь? Я, например, способна только на это. Как будто я первая эту дорожку открыла. Уеду-ка я в Ташкент. Я колебалась, но ты подтолкнула. Дом куплю или квартиру кооперативную. И влюблю в себя какого-нибудь министра, сейчас их много. Хочешь пари, что все повторится? Я тебя в курсе держать буду. Чтобы, когда все это у меня сбудется, ты от зависти лопнула.

— Не надо пари, — сказала я.

— Это почему?

— Потому что ты выиграешь.

Она улыбнулась плотоядно, словно заранее вкушала от завтрашних своих побед, и освободила мне дорогу. Крикнула в спину:

— Пусть Рустам сам выбирается из ямы, в которую попал!

— Пусть, — сказала я и проводила ее взглядом.

Вечером мы с Марией Астафьевной пили чай и говорили, говорили. Что надо сделать, чтобы влить в Бойнак свежую кровь? Неотвратимо и неудержимо море откатывалось от пологих бойнакских берегов. Построить здесь завод? Но какой? Мнение Марии Астафьевны было парадоксальным. Не надо оживлять Бойнак, надуманно это и несерьезно. Море ушло, и город, который жил и кормился морем, должен прекратить свое существование. Тихо угаснуть, как угасают безвестные поселки при рудниках, которые иссякают. Люди же пусть едут туда, где есть работа.

Мальчики уже спали, и мы собирались ложиться, когда раздался стук в калитку, неожиданный и требовательный. Мария Астафьевна вышла, но тут же вернулась и объявила:

— Это — к вам. Вас ждет неприятный разговор. Я на всякий случай запомнила гостя-полуночника. Важная птица! Погодите! — Она метнулась в спальную, вынесла двустволку и патронташ, переломила ружье и вогнала в стволы желтые маслянисто блестевшие патроны. — Так-то спокойнее. Теперь идите.

И я пошла в ночь, черную и не по-городскому молчаливую. Высокая нескладная фигура надвинулась на меня, закрывая звезды.

— Дайте мне шанс! — воскликнул Рустам Сулайманкулович в сильнейшем возбуждении и весь как-то сгорбился, сложился, стараясь сравняться со мной ростом. Уж очень хотелось ему вывернуться, уйти от луча прожектора, который я на него наставила. — Я вам все дам, что пожелаете. Сто тысяч дам! Я принес деньги, вот они, — Он протягивал мне хозяйственную сумку, до того располневшую, что она, казалось, вот-вот поползет по швам.

О выражении его лица я могла только догадываться. Он был сплошь черный, костюм, и руки, и лицо. Ни зубы не блестели, ни глаза. Черный человек из безлунной бойнакской ночи, зловещий-зловещий.

— Выследили все-таки? — возмутилась я. — Но зачем? Неясностей между нами не осталось. Я дочь простых людей, и род за мной не стоит большой и сильный. Но — не продаюсь. И представляю интересы людей, которые живут на зарплату. Не род представляю, как вы, а народ.

— Но больше у меня нет денег.

— Наверное, есть. Вы столько наприписывали мяса, молока, кукурузы.

— Я все спрячу, и никаких концов! — пообещал он.

Он стелился передо мной. Я восприняла это как детское: «Я больше не буду, простите, пожалуйста!» Я была очень спокойна. Тогда он придвинулся ко мне вплотную, заслонив все звезды, какие были на небе. Я почувствовала запах водки и горячего тела. Яростный шепот выплеснулся мне в лицо:

— Ну, и тварь же ты! Я… я тебя в такой грязи выкупаю! Деньги эти все, которые ты сейчас не берешь, не пожалею!

Он занес руку. Нового шага назад я не сделала.

— Стоять! — властно произнесла Мария Астафьевна, и сухо щелкнули взведенные курки.

Невидимая, она была в трех метрах. Рустам Сулайманкулович мгновенно отпрянул, смачно выругался и растаял в ночи. Заурчал мотор, вдоль улицы полоснул ярчайший луч света, выхватил на миг дощатые некрашеные заборы и кроны деревьев. Хозяйка положила руку мне на плечо, и мы побрели в дом.

— Я все слыхала, — призналась она. — Вы ничего… Вы очень даже ничего!

Утром я улетела, а следующей ночью сгорел дом Марии Астафьевны. Она и сыновья выскочили, в чем были. У Сулайманкулова не такие уж короткие руки, подумала я. Знобить меня стало, кожа покрылась пупырышками. Я больше не воспринимала расстояние как преграду.

— Надо, чтобы в Бойнаке как следует поработала комиссия, — посоветовала я президенту. — Я только по самым верхам прошлась, и видите…

Все рухнуло, я теперь никто и ничто. Я опять обломок кораблекрушения. Меня разлучили с мальчиком моим Валерием. Его отняли у меня, деньги и казуистика сделали свое дело. И звоночек был: выиграешь судебную тяжбу — похитим ребенка, тебе же хуже будет. Каждый удар взвешен и выверен. Взяточница я теперь и не знаю кто еще. И главное — опровергнуть-то ничего не смогла, оправдаться. Матерые охотнички на меня вышли. Меня обмакнули в такую грязь! Никто за меня не заступился, никто не заявил: «Этого не может быть, у Веры чистые руки!» Один Ульджа Джураевич не усомнился бы во мне, не поверил бы во все эти наветы, но он, как назло, стажируется в Москве, другие, плохо зная меня, боятся за меня поручиться. И я их понимаю! На меня валят такое, о чем я и помыслить не могла. Меня закапывают. Я уже не борец со скверной, мне отказано в праве быть им. До выяснения всех обстоятельств. Только кто собирается этим выяснением заниматься?

Собственно, и рассказывать уже не о чем. И кричать не надо, не услышат. Потому что ничего нельзя поправить. Поезд, как говорится, оставил дымок, в дальние скрылся края. Одиночество, с которым я помирилась было, вновь обособилось, отмежевалось от меня, село напротив и принялось изводить, укоряя: ты никто, никто, никто! Не хочу жить. Все помню, что со мной было и как меня выхаживали и выходили, и каждое слово милой Елены Яковлевны помню, но не могу жить больше, не для кого мне стало жить. Сулайманкулов исполнил свою угрозу. Получил-таки удовольствие напоследок за свои громадные деньги. Когда Мария Астафьевна написала, что дом у нее спалили в тихий предутренний час, все во мне сжалось, съежилось от недобрых предчувствий: ну, а мне он что уготовил? Уготовил. Нечто изощренное уготовил. Юрист вдруг объявился широкоскулый, узкоглазый, респектабельный. Стал кружить вокруг меня, вглядываться, нюхать и копать. Да — в детский дом. А я документы на Валерия недооформила, командировки заели. Юрист этот быстро-быстро отыскал где-то дядю Валерия. И этот дядя сделал все, что юристу узкоглазому было нужно. Что он за это унес в клюве, останется между ними. Дядя сердобольный приехал за племянником и отсудил мальчика. На суде я попросила юриста этого, всем заправлявшего, представиться, и он привстал, картинно так поклонился налево-направо и произнес с улыбочкой, которая была верхом изощренности:

— Каип Сулайманкулов. К вашим услугам, уважаемая Вера Степановна!

И он не поскупился на услуги. Как он бравировал тем, что он из славного клана Сулайманкуловых, что его здесь любят и чтут за это! Суду было подано, что дядечка сердобольный разыскал племянника только теперь, — чушь несусветная! Он и знать о нем не хотел ничего, пока ему не заплатили. Чинно все было на суде, меня хвалили, и только один раз было произнесено, что я злоупотребила своим служебным положением. Но с таким умыслом это было произнесено и так обставлено, что запомнилось получше всего остального. Если бы вы видели дядю Валерия! Одели его в новое, но лицо-то не спрячешь. Он выглядел так, словно его привели из вытрезвителя. Его опохмеляли через каждые два часа, чтобы он интереса к происходящему не утрачивал. Он упрямо повторял все то, что нашептывал ему Каип Сулайманкулов, и мальчика отдали ему.

На этом не кончилось, хотя и этого мне было не перенести. Клан Сулайманкуловых дал своему ушлому представителю самые широкие полномочия и над программой для него поработал как следует. Куда дешевле им было бы нанять убийцу. Но это им не подходило, я до конца должна была испить чашу унижения. Дома у меня побывали незваные гости, и, наверное, не один раз. Я вдруг обнаружила, в своем гардеробе, каракулевое манто и тюк со смушками домашней выделки, которых хватило бы еще на манто. На том же самом месте, что и всегда, лежала моя сберегательная книжка, но на ней теперь было не восемьсот рублей, а двадцать тысяч восемьсот. Я могла взять сто тысяч и не взяла. Но они не пожалели денег и замарали меня ими. Чтобы я другим, но во всем таким же, как они, не навредила. Вот она, солидарность нуворишей! Я представила, как будут выглядеть мои объяснения. Детский лепет куда убедительнее. Я проверила это на визите в прокуратуру.

— Сберкнижечка на двадцать тысяч? Мы у себя дома таких почему-то не находим, хотя от нас, как вы понимаете, тоже кое-что зависит.

В сберкассе мне тоже сказали, что я на днях сама внесла эту крупную сумму: восемь пачек двадцатипятирублевок в банковской упаковке.

— Вы и паспорт свой предъявили! — сказали мне.

— Вы не запомнили, кто деньги положил? — спросила я опавшим голосом.

— Вы! — На меня посмотрели как на ненормальную. — Мне еще подпись ваша не понравилась, и вы второй раз расписались, а потом паспорт мне подали.

Кто-то загримировался под меня и одеждой моей воспользовался. И паспортом. Боже мой, какая это черная сила! Я уже знала, что последует за всем этим. Будет создано мнение и начнется истязание. Сразу пришли письма, анонимные и подписанные людьми, близкими к тем, кого я разоблачила. Берет! Богата! И тут Рустам Сулайманкулович на следствии показывает:

— Я этой Пашковой из Президиума манто каракулевое дал и двадцать тысяч дал, чтобы молчала. Только она меня обманула.

И все как одно к одному. Деньги — вот они, на моей книжке. Манто — в моем гардеробе. Что еще неясно? Мне уже предложили работать в другом месте. До выяснения всех обстоятельств. А кто, кто будет их выяснять? Вполне допускаю, что и нежданная двухмесячная стажировка Джураева — дело рук этого бойнакского клана. Что ж, я уйду, я не могу так. Изверилась я. Пусто, так пусто внутри меня, что, пожалуй, уже и души у меня нет.

Или… самой, похитить Валерия? И уехать куда глаза глядят, далеко-далеко, где меня не знают. А там что, другие люди? И кто ждет меня там, кто приветит?

Презрение, презрение отовсюду. Меня перестали замечать, я уже как бы не существую. Такие понимающие желчные улыбки и такие понимающие взгляды сквозь меня, словно я прозрачная. «Эта, понимаете, гордячка и воображала… брала, брала!» Я пропала. А ведь я старалась приносить пользу. И за это меня же…

* * *

Я сидел в Вериной комнате спиной к окнам и листал толстые тетради, исписанные беглым, размашистым, не поспевавшим за мыслью почерком. Я знал, что стало с Верой Степановной Пашковой после слов: «И за это меня же…», на которых обрывался ее дневник. Валерий прибежал к ней в сумерках, и худшее, непоправимое было предотвращено. С криком счастья он вцепился в нее своими ручонками и стал повторять как заведенный: «Мама, я буду с тобой, с тобой! Мама, не отдавай меня больше пьяному дяде!» Оцепенение оставило ее, надо было действовать быстро, здраво и разумно. Она тут же собрала чемоданы; страна большая, и где-нибудь да отыщется уголок, куда не дотянется цепкая длань клана Сулайманкуловых, умеющего мстить.

Я познакомился с ней совершенно случайно. Затравленная, она бедствовала и сторонилась людей. Я приютил ее с мальчиком на своей писательской даче. Подробности она рассказала позже, когда немного отошла, отмякла. В Ташкент я приехал по ее поручению. Но не квартира, не брошенные второпях вещи и деньги двигали ее поступками, а забота о восстановлении доброго имени. Я знал, что сделаю все, что в моих силах: дождусь возвращения Ульджи Джураевича и пойду с ним на прием к президенту, но добьюсь, чтобы кощунственные обвинения были растоптаны и правда восторжествовала. Еще она просила побеспокоиться о дневнике, который тоже забыла захватить. Она боялась, что кто-то возьмет его в руки с недобрыми намерениями.

Смеркалось. Я смежил глаза. Вдруг за спиной заколыхались тяжелые портьеры, всклубился и дохнул на меня воздух, и зыбкие, почти призрачные тени зароились, плавно обтекая меня. И звуки я уловил на пределе восприятия. Странно ожила комната, лиловую тишину вдруг наполнили необъяснимые таинства бытия. В смутных тенях я различал черты Веры, впалый рот и массивный нос ее бабушки, скептическую улыбку Леонида, пристальный взгляд Константина, жеманную красоту Инны, вихрастую макушку Валерия.

«Скажи человеку, что он хороший. Скажи ему это от души, от истинной веры в него, и он твой». Это Вера. Это ее изначальное, подкошенное под корень. Но корень жив и еще даст свежие побеги.

«Свою ношу каждый несет сам». Это Леонид.

«Добротой открываются все настоящие ценности. Почему мне должно быть плохо, если кому-то хорошо?» Это опять Верина мысль, подсказанная муками одиночества.

«Вот я, маленький человек, вот мои недостатки — их перечень длинен, но для кого-то я и такой хорош и пригож. Так покажите мне этого человека!» Это рассудочный голос Константина.

«Значит, ты теперь моя мама?» Это Валерий, мальчик ее светлый, солнышко ее маленькое.

«Видишь, все хорошее быстро кончается». Это опять она, это ее прощание с Леонидом.

«Неужели этот свет не для лучших из нас?» Это Инна в момент, когда самолюбование вдруг оставило ее.

«Ты не знаешь, почему так мало сбывается из задуманного?»

«Знаю, большего мы недостойны. Мы получаем на руки ровно столько, сколько заработали». Это она, это ее убежденность.

Новый голос: «Он вам большие деньги посулит. Не боитесь?»

«Боюсь, но еще больше за страну боюсь».

Это опять она.

И тогда я подумал: «Так какого же черта я спокоен и доволен собой? Раз она за страну больше, чем за себя боится, она непременно встанет на ноги».

Я только помогу, а дальше она сама…

РАССКАЗЫ

ЧУЖИЕ ПЕСНИ

1

Кончался четвертый день его пути и четвертый день одиночества. Тени удлинялись, небо голубело. Белесость знойного дня сменялась прозрачной и зябкой тишиной вечера. Пора было подумать о ночлеге. И тут, словно идя навстречу пожеланиям Ракитина, за изгибом тропы открылся плавный поворот реки и лесной массив, плотный, почти черный, на выпуклом правом берегу, и луг с сухой травой у леса, и синяя скала на том, другом берегу, на которую наваливалась река, и два водоворота ниже скалы — два медленных чудесных водоворота, не опасных для опытного пловца. Выше, над синей скалой, росли арчи, стройные, как девушки в хороводе. И склон, желтея под прямыми лучами солнца, полого уходил вверх и вдаль, к ледникам водораздела, невидимым отсюда. За водоразделом лежала благодатная Ферганская долина. Он сказал себе, что заночует на лесной опушке против синей скалы и завтра повернет назад. Жалко, но гонг прозвучит, и он повернет. Все хорошее почему-то всегда кончается быстрее, чем хочется. Почему?

Уже давно в нем поселилось беспокойство. Оно проросло изнутри, никем вроде бы не посаженное. Но, он знал, оно не было и сорняком. Теперь оно задавало вопросы с неутолимой любознательностью ребенка, который все осмысленнее вглядывается в мир. С ответами он не спешил. Едва он собирался с мыслями, несущими четкий, нелицеприятный ответ, как в груди начинало покалывать, постанывать, ныть, словно перед неприятным объяснением с руководством. Это была тревога не за себя. С ним все обстояло не так уж плохо. За все, сделанное им, он мог держать ответ перед кем угодно и даже перед самим собой. Высокой оценки он бы сейчас себе не поставил, он знал почему. Но он нигде не преступил норм чести и норм морали. А вокруг него давно уже не все было хорошо. Это его и беспокоило. Жизнь задавала вопросы, отвечать на некоторые из них было совсем не просто. Но он упорно искал ответы и на самые каверзные из них. Он искал ответы и в горячке буден, и здесь, на тропе, на привалах в березовых рощах, и у вечернего костра, и ночью под дивным звездным пологом, и в тишине — союзнице точности, откровенности, искренности. Некоторые из ответов ему очень не нравились: нити от недозволенного вели к Первому, а Первый умер, и тревожить покойника было неэтично. Тогда он принимался искать решение заново, но оно оказывалось идентичным найденному ранее. Все указывало на то, что Первый позволял себе недозволенное. Тогда он соглашался с доказательствами. И тоскливо обмирала душа, и рвался, рвался звук протеста, и приходила боль, у которой не было определенного места. Но с этим он уже ничего не мог поделать.

Через десять минут Николай Петрович сбросил рюкзак на мягкий чистейший песок у медленного водоворота. Четыре валуна, положенные рядом, — это очаг на две кастрюли сразу. В одной он сварит компот, во второй — кашу. Сушняка на опушке было великое обилие, и вскоре оранжевые языки лизали днища кастрюль. Вокруг не было ни души. Вполне возможно, что он один на многие километры. Три ночи он был совершенно один, и какие это были незабываемые ночи! Он, правда, не отмяк душой. Но и не ожесточился. То, что с ним происходило, имело иной смысл — обретение твердости. Не все ему объяснили, и то, что было за близкой чертой умолчания, он объяснял себе сам. Он мог ошибиться в частностях, но в общем и целом — нет, нет и нет.

Он положил в огонь сучья потолще и ступил в лесную чащу. Ветви сомкнулись за ним, полумрак поглотил. Несколько шагов вперед, и возникло ощущение необъятности этой чащи, так дик и сумрачен был обступивший его лес. Заматерелые деревья стояли вплотную друг к другу, а между ними лежали великаны, недавно поваленные ветром, и совсем трухлявые стволы — наступишь и провалишься, как во прах. Могуче устремлялась ввысь молодая поросль, радуя неуемной жаждой жизни, требуя и отвоевывая себе место под солнцем. Николай Петрович в очередной раз удивился неисчерпаемости матушки-природы. А потом сказал себе, что удивляться безграничности природы, ее неистощимости на выдумки и есть цель его путешествия. Цель первая, поправил он себя. Значит, была и вторая.

Его ноги запутались в колючих лозах ежевики. Нетронутая ягода, это же прелесть! Крупные лиловые кисти. Сок на ладонях, сок на губах. А если бы лесу этому не было конца-края? Он вспомнил, как поразило его журнальное сообщение о том, что многосерийный «Тарзан» — фильм, которым мальчишки его возраста бредили и который погнал их на деревья, чердаки и крыши, снимался на лесной площадке размером двадцать на двадцать метров, и лианами были обыкновенные веревки. Жалкий этот реквизит создавал полное впечатление непроходимых, всепоглощающих джунглей.

Налакомившись, он вернулся к костру. И вовремя: следовало подкормить огонь. Может быть, выкупаться? Метров двадцать пять, и он на том берегу. Туда подтолкнет течение. А обратно? Как жаль, что он не запомнит всего этого — ни лиловой стены дикого леса, ни белой песчаной косы, ни ухабов волн на стремнине Чаткала, ни замшелой массивной скалы напротив. Он запомнит все то, что видит сейчас, как единый мазок, как изумление перед первозданностью образа. Детали же память не удержит. Не потому ли эта горная страна всегда нова, хотя некоторые маршруты пройдены им многократно? Да, но здесь он еще не был, и наградой ему этот удивительный лес, который уже в десяти метрах от опушки воспринимался как беспредельная чаща.

«Ах, девочка Ада, чего тебе надо?» — пропел он и повторил куплет несколько раз. Мгновенно была преодолена дистанция в двадцать лет, и он увидел себя школьника и прекрасную девушку, которую давно уже и безвозвратно поглотило человеческое море. Несбывшееся сначала напомнило о себе негромко и вкрадчиво, затем нахлынуло и окружило его, и он растерялся, остро почувствовав его нетронутую, не притупленную временем силу. Он знал: несбывшееся будет напоминать о себе постоянно. Только в смертный час оно неслышно ступит на задний план, и внятно прозвучит сказанное не им: «Не жалею, не зову, не плачу…»

Он вздрогнул: с реки донеслись голоса. Вылетел, приплясывая на стрежне, плотик-катамаран с четверкой водных туристов в красных спасательных жилетах. Рядом закачался второй. Бойко замелькали алюминиевые весла. Надувные торпеды переориентировались, нацелились на берег и вползли на влажную песчаную косу.

— Хозяин, принимай гостей! Нет возражений?

— Здравствуйте! — очнувшись от созерцания, приветствовал прибывших Николай Петрович. — Располагайтесь, пожалуйста.

— Костя, — представился Ракитину плотно скроенный красивый парень с пристальными, очень светлыми глазами и приятной желтизной в волосах. У него был сосредоточенный, пытливый взгляд исподлобья — и вдруг, неожиданно совершенно, он улыбнулся доброй, бесхитростной мальчишеской улыбкой. Угадывался в нем и здоровый практицизм бывалого человека.

— Коля Петрович! — вдруг раздалось из-за широкой Костиной спины, и жаждущие объятий руки потянулись к нему, и начались объятия и лобзания. То был Эрнест Сергеевич собственной персоной, стройный до черноты, неузнаваемо помолодевший. — Мать честная, сам Коля Петрович сидит на пустынном бережку! — восторгался бывший танкист и светился, светился радостью. — Ядгар, дуй сюда бегом! Ты полюбуйся на хозяина этого уютного бережка!

Николай Петрович обнял Ядгара Касымовича, удивляясь сюрпризу. Надо же, где довелось свидеться — не в шумном городе, а на горной тропе, в местах для встреч и свиданий не предназначенных. Повосторгались шумно, поохали, похлопали друг друга по плечу, помяли в объятиях. Спешными вопросами утолили первое любопытство. Вспомнили и Катю, и Ксению, и Шоиру, и Чиройлиер, малоприметный на огромном земном шаре. Костя между тем отдал распоряжение, где ставить палатки, и обратился к Ракитину:

— Чего один-то, приятель?

— Привык, — ответил Николай Петрович. — Не умею находить попутчиков. Как доходит до отпуска, так все желающие врассыпную.

— Ну, сам на сам тоже ничего, — заключил Костя. — Мироздание продолжает задавать загадки. Почему не обсудить их с умным человеком?

— С уважаемым человеком! — поддакнул Эрнест Сергеевич.

— Вашей точки зрения не оспариваю, — сказал Николай Петрович.

Среди прибывших были две девушки, но все хлопоты по разбивке лагеря парни взяли на себя.

— Откуда вы такие? — поинтересовался Ракитин.

— Горьковский я, — сказал Костя. — Крановщик в порту. Эрнеста и Ядгара ты знаешь. Таксист один среди нас, врач, учитель. Девчата — студентки. Списались, съехались — и в путь. Я пятнадцать лет сплавляюсь. Для родных это блажь и вечная тема для подначек. Для благоверной — тоже. А у меня жизнь только начинается, когда катамараны к спуску на воду готовы. Сейчас ребята соорудят какую-нибудь запеканочку, чаек поспеет, и посидим у огонька, пообщаемся. Ты это уважаешь?

— Я вас уважаю, — заверил Николай Петрович.

Огонь пылал уже жаркий, кипела вода. Каждый из туристов что-то делал, суеты не было никакой, и команд особых Костя не подавал, но минут через двадцать были готовы и ночлег, и ужин. Эрнест и Ядгар разделись, ежась, подкрались к воде, нырнули, пробкой вынырнули, побултыхались близ берега — и назад.

— Недолго барахтались пташки! — прокомментировал Костя, но добродушно прокомментировал, как шалость дозволенную.

— А ну-ка, пан директор, гляди, на что способен правнук бурлака! — вдруг воскликнул он, загоревшись.

— Праправнук, хотел ты сказать. Давай показывай, какой ты непужливый! — подзадорил Эрнест Сергеевич и хитро сощурился.

Костя разделся. Хорош он был, конечно. Грузноват рядом с худощавыми Эрнестом и Ядгаром, зато надежен и могуч: чего только не выдержат эти широкие плечи, которые нелегкая ноша не сутулит, не пригибает к земле, а делает еще более прочными.

— Ты реку из берегов не выплесни! — предостерег Ядгар.

— Опа! — скомандовал себе Костя, сомкнул над головой руки и нырнул. Поплыл саженками. Достиг стремнины, попрыгал на ухабах — и на свой берег.

Эрнест уже протягивал ему полотенце. Ракитину понравилось тепло этой дружеской предупредительности, указывающей на давнюю приязнь и нечиновничий уклад души Эрнеста. Он вспомнил другую предупредительность, угодническую и уничижительную, очень распространенную там, где он работал в последнее время и где почиталась должность, а не человек, ее занимавший. Костя растер тело, с шумом выдыхая воздух. Кожа его порозовела.

— Ай, хорошо, кто понимает! — воскликнул он. — Сказал бы кто-нибудь, что вот так запросто можно вернуть молодые годы, — ни за что не поверил бы!

— Пожалуй, и я попробую, дурной пример заразителен! — решился Николай Петрович. Разделся и вошел в прозрачную, с синим отливом воду.

Вчера еще эта вода была снегом и льдом на далеких водоразделах. С тех пор она согрелась, но чуть-чуть. Как-то всю зиму он купался в Анхоре и запомнил: самое трудное — это войти. Поток сомкнулся над ним, он споро заработал руками и ногами. Холод сжал и повел по течению реки. Вот и стрежень. Волны-то здоровущие, как глыбы. Вон и та сторона — а назад? Только не рисоваться. Без показухи, Коля! Ради всего святого, без показухи! Многие от тесного общения с ней заболели дурной болезнью. Еще один гребень волны — и рывок в сторону, в обратный ток. Ага, не прозевал момента! «Не прозевать момента…» — подумал он. Но не место и не время было развивать эту тему. Близкий берег. Песок под ногами. Он запрыгал на одной ноге, выгоняя воду, попавшую в ухо. Тело пылало. Легко было необыкновенно.

— В грудях жжет! — объявил он, улыбаясь. — А так, полная невесомость!

— Ай, молодец! — сказал на это Костя, хлопнул в ладони и причмокнул. — Соточку бы сейчас! И чего я этот молодняк, этот детский сад непьющий и негулящий, послушал? Себя, себя надо слушать всегда и во всем!

— Золотые слова! — похвалил Ядгар. — Может быть, записать?

— Запиши, сделай милость, — беззлобно согласился Костя.

— А как быть тогда с предыдущими твоими словами о сухом законе, который ты всех нас обязал блюсти? Те твои золотые слова вычеркнуть?

— Повремени! — произнес Костя нараспев, словно делал назидание ребенку.

Сели в кружок, съели кашу, попили чаю. Ночь опустилась во всей своей загадочной красе. Склоны исчезли, земное отделилось от небесного четкой ломаной линией хребтов. Призывно засветились звездные сады, маня и удивляя. Костя кивнул Ядгару, Ядгар кивнул кому-то из совсем молодых, и парнишечка слетал в палатку и вернулся с гитарой, которая показалась маленькой и хрупкой в крепких Костиных руках. «Зачем этому медведю гитара?» — подумал Ракитин. Он вбирал в себя тепло огня и одной рукой обнимал Эрнеста, а второй — Ядгара. Костя потрогал-потрогал струны, а потом ударил по ним, и ожили они, и заговорили языком любви, будоража не только пылкую, но и хладную душу. Притихли, затаились туристы, предвкушая подъем занавеса и явление народу маэстро. Одна из девушек села рядом с Костей, коснулась плечом его плеча и замерла, а вторая села особнячком, не выказывая своих симпатий. Компанейские это были девушки, но их общительность не несла налета легкой доступности. Лишенные яркой броскости, они брали чем-то иным, наверное, нежностью ненавязчивой, непоказной. Да и не нуждались горные тропы ни в чем показном, лишнее это было здесь, лишнее и незачетное.

— Поднимаете вы меня своим вниманием, а я недостоин, — сказал Костя уничижительно, хлопнул по деке, вновь оживил струны и запел.

Он пел, и его полные щеки от усердия делались все круглее. У него был низкий, стелющийся голос, чуть-чуть шепелявый, обволакивающий. Старался он, но и данные у него были незаурядные, и артистичность была, идущая от умения подать себя и от уважения к слушателю. Исподволь складывалось впечатление, что дело, которое он сейчас делал, было для него и самым важным, и самым нужным. И не мешал ему ни жаркий, близко горящий огонь, ни плотная ночь за оранжевой сферой костра, ни темная стена леса, о которую разбивался ветер, ни рокот быстрой реки, который, казалось, должен был поглощать, вбирать в себя все другие звуки, но который ничего не поглощал, а бережно сохранял каждый звук иного, более тонкого происхождения.

Ты помнить, синеглазый мой.

Как бегали, как лазили,

Как вместе быть любили мы,

Не зная про любовь.

Ты был простым мальчонкою,

А я была девчонкою.

Эх, как ты был, как я была,

Как были мы с тобой!

Он обвел слушателей пытливым и добрым взглядом, прося каждого полюбить этого синеглазого парнишку и его юную подругу и принять их в свое сердце.

Мальчонка без надзора.

Парнишка в доску свой — ой-е-ей!

Звенел твой смех задорный

Над яркой синевой!

Форсил татуировкою,

Нырял в разрез волны — ох боже ж мой!

И старою веревкою

Подвязывал штаны!

«Однако! — сказал себе Николай Петрович, никогда не слыхавший этой песни, но покоренный исполнением, а особенно коронными, выдаваемыми с придыханиями Костиными «ой-е-ей» и «ох боже ж мой!». — Почему певец профессиональный на сцене так не воспринимается, как умелец непрофессионал в компании? Ведь на стороне первого и природные данные, и мастерство отточенное?» А Костя пел про то, как синеглазый мальчонка стал капитаном-подводником и отправил на морское дно не один фашистский корабль, и как уже после Победы встретился с девушкой, которой когда-то было хорошо с ним, — встретился и расстался вскоре, ибо не все сбывается из того, о чем мечтаешь и на что надеешься в светлую пору детства. Щемяще-грустный был конец у этой песни. И Николай Петрович вдруг очутился один на один со своим несбывшимся, и удивился его огромности, и удивился тому, что наконец-то видит не что-то смутное, оставленное не по своей воле в дали дальней, а череду событий реальных и ярких, которые, правда, не принесли того, на что он рассчитывал, но оставили свой неизгладимый след.

— Хотел я потешить душу, да что-то пропала охоточка, — сказал вдруг круглощекий великан Костя, обмякая и как-то тускнея, и протянул гитару со словами: — Давай-ка, молодняк, порезвись, попрыгай! Опа! Гопа! Какая ты растрепа!

Гитара перешла в другие, неискусные руки, и рассеялось принесенное ею очарование. То, что легко давалось одному, не давалось другому. Что ж, из таких примерно истин и состояла жизнь. Парнишечка-таксист спел богемную песенку про холостяков, которым нет никакого резона жениться, у них и так с избытком всякого счастья при полном отсутствии обязанностей. И живут они себе припеваючи, никому ничем не обязанные, и радости жизни — у их ног и для них. А мужички опутанные узами брака, должны нести двойную ношу — растить и своих, и их детей, которых они считают своими. Это был гимн обаятельным потомкам Дон Жуана.

Потом гитару взял другой парнишечка и спел несколько туристских песен, выражавших неприятие обывателем туристской непоседливости. Действительно, что ему зов новых земель, и дух первопроходства, и звездный полог ночи, и блики костра на спальном мешке. Пустое все это и незначащее, ведь это не объединишь общим знаменателем достатка и благополучия. Прозвучала еще одна песенка, на тему давнего соперничества туристов-водников и туристов-пешеходов. Первые плывут себе припеваючи, а вторые корячатся на крутых тропах и солнцепеке. Зато потом вознаграждают себя» наблюдая со злорадной ухмылочкой, как водников вместе с их плотами перемалывают пороги. Водники кувыркаются в белой пене в своих красных жилетиках, а пешие фотографируют и потирают руки. И ни тебе помощи, ни участия, одно нескромное удовольствие от того, что соперники попали впросак. «Чего только не насочиняли за это время! — подумал Ракитин. — И ведь ничего не слыхал. Отстаешь, Коля!» Песни эти, конечно, были для узкого круга, для своего круга, для посвященных. В большом зале они бы звучали странно.

— Как у нас по части режима? — спросил Костя. — Отбой? Ну, и правильно. Поползли по палаточкам! А мы посидим тут немного с товарищем ташкентцем, вопросы к нему есть. Если он, конечно, не возражает и расположен.

— Не возражаю, — сказал Николай Петрович.

Тогда Эрнест откатил в сторонку от большого затухающего костра несколько малиновых углей, прикрыл их хворостом, и занялся новый огонь, маленький, интимный. Мужчины сели вокруг него, и Эрнест Сергеевич принялся подкармливать его сушняком.

Небо над хребтом прямо перед ними стало светлеть. Это со стороны Ферганской долины поднималась луна, готовая разлить окрест призрачный, привораживающий свет.

2

— Давай, волжанин, предлагай свои вопросы, — сказал Ракитин, сидевший между своими друзьями-чиройлиерцами.

Эти люди были очень ему симпатичны. Они были симпатичны ему своей глубокой порядочностью, которую прививали им сызмальства, изо дня в день.

— Должен заметить, Костя, что песни, которые ты пел, я не слыхал прежде. Мне вообще нравится, когда люди вкладывают душу в то, что делают. Проникновенный ты человек, Костя.

— Спасибо! — поблагодарил он и засмущался.

И было странно наблюдать, как этот большой, сильный человек зарделся от похвалы. Не часто, наверное, она выпадала на его долю. А Николай Петрович подумал, что все услышанные им сегодня песни были о простых вещах, даже о самых простых, соотношение в них высокого и обыденного было в пользу обыденного. Те же очень простые вещи, из которых, собственно, и состоит жизнь, при ином соотношении высокого и обыденного воспринимались бы совсем по-другому, как откровение, как прикосновение доброй и нежной женской руки, после которого распахивалась дверь в мир неведомый и долгожданный и сбывалось несбывшееся. Да, да, все было в соотношении высокого и обыденного, в пропорциях, выражавших удовлетворение от обладания синицей и полное равнодушие к журавлю, такому прекрасному и такому недоступному в кипящей сини.

Костя сидел со стороны лесной опушки, и его огромная тень быстро перемещалась по черным кронам.

— Вы не из тех людей, которые несут в мир раздор и беспокойство, — говорил Ракитин. — Вы прочны и основательны — так, Эрнест? — и если вам этого не говорят, то это подразумевается.

— Когда говорят, а когда и подразумевается, — сказал Ядгар Касымович, хитровато щурясь на огонь. — После вас нам это почему-то перестали говорить.

— Я вижу, ты серьезный человек, — сказал Костя. — Расскажи, будь так любезен, что вы сделали со своим хлопком? У меня жена текстильщица. Так она который месяц одно и то же долдонит. Опять, говорит, мы двести девчат посадили вычесывать пыль и грязь из узбекских хлопковых рекордов. Вот и расскажи о ваших рекордах, от которых у всех глаза на лоб лезут. Что вообще представляют из себя эти ваши ежегодные шесть миллионов тонн хлопка, за которые вас сначала на руках носят, а потом матерят в хвост и в гриву?

— Спроси о чем-нибудь полегче, — сказал Николай Петрович.

— Ага, в слабинку угодил! Ты только не стесняйся, чужих, сам видишь, между нами нет. Ты частенько садишься в нашу «Волгу», и мчит она тебя, куда указываешь, надежная и безотказная. Вот и мы хотим, чтобы вы нам не туфту поставляли, а хлопок настоящий. Еще мы хотим, чтобы не батыры ваши гранаты-виноград к нам в Нижний привозили по шесть рублей за килограмм, а государство. Кавказцев на рынках поубавилось, так теперь от ваших не продохнешь. На заводы не идут, не по ним это. А купля-продажа — по ним.

Не прост, не прост был вопрос крановщика Константина. Но Ракитин работал в учреждении, которое отвечало за положение дел в республике во всех буквально сферах и, значит, мог на него ответить. Он давно уже работал в этом учреждении и многое знал, но далеко не все. Однако того, что он видел и знал, было достаточно для создания картины весьма впечатляющей, но сумеречной. И черт-те что происходило в этих сумерках! После смерти Первого горизонт стал проясняться. Но, странное дело, чем больше светлел горизонт, тем сумеречнее становилась картина, бывшая при жизни Первого радужной, феерически оптимистичной. Шесть миллионов! Шесть миллионов тонн хлопка при любой погоде! И успехи и достижения на всех других участках. Так вот, горизонт прояснялся, а картина пройденного с Первым пути линяла и блекла, яркое на глазах тускнело и плесневело, на глазах превращалось во мрак непроглядный. Верил ли Ракитин прежде в прочность тех красок, которые теперь так быстро видоизменялись, словно и не картина была перед ним, а рукотворный хамелеон? И да, и нет. Сдержанно он относился к этим ярким прежде краскам, но под сомнение их не ставил, до отрицания не доходил. Он допускал какое-то вполне естественное, при непреодолимости человеческих слабостей, самолюбование, какую-то приукрашенность, но небольшую — ну, некоторую тенденциозность, что ли, может быть, и вредящую объективности, но вполне объяснимую в горячке подведения итогов. Первый обожал хорошие итоги, которые показывали хорошее продвижение вперед на всех направлениях и отбрасывали немеркнущий свет на него, это быстрое продвижение обеспечившего. И незаметно это «выше, лучше и ярче» обогнало действительность, оторвалось от нее и пошло отдельно, как тот командир в повести Куприна, который на параде вовремя не повернул и продолжал идти прямо, чеканя шаг, гордясь и любуясь собой, а вся часть, вся компактная масса повернула и теперь удалялась и удалялась от своего командира.

— Никогда не было у нас этих шести миллионов тонн хлопка, вот ведь в чем дело, — сказал Ракитин, потупясь.

— Как не было? — премного удивился горьковчанин Костя. — Ну, вы даете! Всю страну разыграли.

— Давали, а теперь расхлебываем. Если уж в природе чего-то нет, то утверждение о том, что оно есть, недолговечно и разрушается от первого же основательного соприкосновения с действительностью.

— Ну, ловкачи! Ну, художники!

— Стыдно-то как! — сказал Ядгар Касымович, ни к кому не обращаясь.

Николай Петрович вспомнил нелегкую осень 1983 года и разговоры, все более открытые, все более громкие о том, что шести миллионов тонн узбекистанского хлопка не будет в этом году и не было прежде, и совершенное неприятие этих разговоров Первым: ему, конечно, докладывали, и он закипал и наливался глухой яростью, но земля вдруг становилась зыбкой, и Первый чувствовал все увеличивающуюся непрочность того, на что он опирался: вот-вот за обычным подземным толчком, толчком-предупреждением, последует катастрофический, и катаклизм поглотит его и безропотное его окружение. Тогда, наверное, Первый понял, что такое бездна отчаяния. Она могла равняться только бездне одиночества. Николай Петрович представил, как в свою последнюю командировку по республике Первый ехал полями Хорезма, уже опустевшими, и как по пути его следования тысячи людей вкладывали хлопок в коробочки, проделывая операцию, обратную уборке урожая. Первого уверяли, что на полях еще есть хлопок, и он хотел лично убедиться в этом, и ему позволяли убедиться лично: да, хлопок есть. Что при этом чувствовали люди, которые вкладывали хлопковые дольки в сухие коробочки, не имело значения. Значение имело лишь то, чтобы Первый был доволен, чтобы у него перестало щемить сердце.

Ракитин подумал, что показуха поднимает голову всегда, когда не делается дело и есть пути ухода от ответственности, проторенные ушлыми предшественниками. Конечно, не Потемкин, князь Таврический, ее автор. Выдавать желаемое за действительное должностные лица научились задолго до него, он лишь придал этим деяниям блеск и размах, равный незаурядности его натуры. Но что-то в этом показушном мире вдруг испортилось. Прозвучали вопросы, ответить на которые в прежнем духе и прежнем тоне не удалось. Заверения попросили заменить фактами, и мрак недобрых предчувствий стал сгущаться в душе Первого. И в соседней Каракалпакии инфаркт сначала свалил его, а потом остановил его сердце. А может, и не инфаркт это был вовсе?

— Мы никогда не выращивали шести миллионов тонн хлопка, — повторил Ракитин. — И вовсе не нужно было столько времени, чтобы увидеть это. И школьнику ясно, что шесть миллионов тонн — это сумма составляющих, то есть собственно волокна, ради которого возделывается хлопчатник, и семян, дающих масло и жмых. А вот из слагаемых, при обратном сложении, этой суммы почему-то не получали уже лет десять. Миллион тонн непостижимым образом куда-то улетучивался, не становился ни волокном, ни маслом, ни жмыхом. Выход волокна упал с тридцати двух до двадцати шести процентов. Это и есть самое неопровержимое доказательство того, что одного миллиона тонн из шести просто-напросто не существовало.

— Просто-напросто! Не видели и прозевали! Ай, молодцы. Ну, а что же поделывали специалисты?

Костя взирал на Ракитина с неподдельным изумлением, Эрнест же и Ядгар были уже в курсе. Эрнест Сергеевич, пожалуй, пришел к этим выводам пораньше Николая Петровича и, слушая, вымученно улыбался.

— Специалисты делали вид, что разобраться во всем этом чертовски сложно. Ежегодно предлагали все новые мероприятия для исправления положения. Прикрывались ими, как щитом. И молчали. Они видели, как затыкали рты тем, кто вякал. Высокие гражданские качества не приходят к человеку сами, даже если он родился в наше время.

— А может быть, именно в силу этого? — съязвил Эрнест.

— Оказывается, не приходят! — согласился Костя с глухим недовольством. — Я тоже давно обратил на это внимание. Итак, одного миллиона тонн хлопка просто не было. Но деньги за него вы получали или нет?

— Получали. При цене полтинник за килограмм прямой убыток страны составлял полмиллиарда рублей в год.

— Ты меня просто оглоушил. Первый раз вижу, чтобы так откровенно, никого не боясь, запускали руку в карман к государству, — сказал Костя. — И первый раз вижу, чтобы государство при этом вело себя так индифферентно, словно это не его, а чужого дядю средь бела дня шмонают. У нас в порту ящичек какой-нибудь случайно колупнешь, уже ЧП. А вы вон как себя повели. И наград, и денег нагребли — отойди-подвинься! Кто же вас уважать после этого будет?

— Никто, — согласился Николай Петрович. — Если один гребет к себе, а второй видит да помалкивает в надежде, что и ему перепадет лакомый кусманчик, — и ему перепадает, молчание всегда ценилось высоко, — то чем он, этот второй, лучше?

— Так ты видел все это? — Константин привстал, напружинившись.

— Нет, — сказал Ракитин. — Я, конечно, спрашивал себя, почему падает выход волокна. Но решил, что вырождается сорт, что сказывается дурное генетическое влияние одного из родителей нынешнего сорта — мексиканского дичка, волокно которого не представляет ценности. Я давал событиям совершенно иное, неверное толкование.

— Как и все мы! — вставил Эрнест Сергеевич.

— А если бы ты оценивал их правильно? Что-нибудь изменилось бы?

— Пожалуй, нет, — ответил Николай Петрович после краткого раздумья. — Но мне было бы много легче.

— Тебя бы не стали слушать?

— Мне бы дали понять, что я лезу не в свое дело.

«Меня бы культурно и быстро задвинули куда-нибудь», — подумал он, и это была совершенная правда.

— То-то ваши люди стали возить в текстильные центры чемоданы денег вместо хлопка. С такими деньгами их и взяли. Говорят, у вас в Бухарской области, в горах, сейф нашли, полный денег и золота. Чей он?

— Не знаю, не слыхал, — сказал Ракитин.

Этот сейф вмуровал в скалу в недоступном горном ущелье бывший первый секретарь Бухарского обкома партии Каримов, который теперь назывался особо опасным преступником и давал показания, все удлиняя и удлиняя скамью подсудимых для своих пособников. Когда ему нужно было пополнить сейф или пообщаться с его содержимым, он брал вертолет. Ракитин вспомнил, как Бухара радовалась падению этого человека, который обдуманно и целеустремленно лишил бухарцев советской власти, заменив ее своей властью и властью привезенных с собой людей, таких же, как он, хапуг и демагогов, таких же матерых хищников, льстивых и хитрых и не брезговавших ничем. Бухара ликовала, а пособники Каримова, привезенные им из его родового кашкадарьинского гнезда, затаились, потеряв вожака и не зная, что готовит им день грядущий. Каждое утро их становилось меньше, и каждый день они перезарывали свои деньги и ценности, таясь от всего света, а более всего друг от друга.

— Вы надолго вышли из доверия? — спросил Костя.

— Теперь, пожалуй, нам уже можно доверять.

— Я чувствую, что ты переживаешь, — сказал крановщик. — Ты очень обеспокоен и встревожен всем этим. Ты тем обеспокоен, что не разобрался еще, как это вообще могло случиться. Вчера вы подзалетели, сегодня кто-то другой встал на скользкое, завтра третий споткнется на этом же месте и об это же самое — вот чем ты обеспокоен. Что не застраховано наше общество от ворюг, которые все делают, чтобы пробраться на самые высокие посты. Не выставили мы против них надежного заслона. Видим, переживаем, убытки несем, а боремся вполсилы, уговариваем тех, кто давно уже глух к уговорам, кто давно презирает нас за мягкотелость. Заменили требовательность библейским всепрощенческим лозунгом «Человек человеку друг, товарищ и брат», от которого вред один. Разве хапуга и карьерист может быть другом, товарищем и братом мне, или тебе, или Эрнесту? Строго спрашивать разучились, власть употреблять стесняемся — вот что тебе не дает покоя. И мне тоже.

— А ты подкован! — удивился Ракитин. — Знаешь, во мне тоже сидит большое нежелание быть другом и братом всем и каждому.

— Не ожидал, что какой-то крановщик станет сопоставлять, делать выводы? Я, когда сам на сам остаюсь, спрашиваю себя о многом. И о том, что внизу происходит и чем недоволен, и о том, что наверху происходит. Говорят, правда, сверху виднее. Не оспариваю. Однако на звезды мы смотрим снизу вверх, но знаем о них достаточно. Каждому начальнику, какую бы должность он ни занимал и какими бы полномочиями ни обладал, следует обратить свой взор на дела внутри страны и крепко подумать, как нам разбудить инициативу, поднять качество работы, а через нее и качество самой нашей жизни. Сделаем это — и сами себя зауважаем, и полмира у нас в друзьях-приятелях ходить будет.

— А как поведет себя вторая половина мира?

— Как, как! Да как захочет. Нам-то уже что за дело?

— Грязи вокруг много, — сказал Ракитин безадресно.

— А метелочка на что, а совочек? Вы вот сами в набат не ударили, подождали, пока вам покажут, в какой глубокой яме вы очутились. И это не делает вам чести. А мы своим безобразникам не позволяем развернуться, мы им руки загребущие укорачиваем. Нельзя, чтобы ворье свое благополучие на наших доходах строило. И если я буду строг ко всей этой гребущей к себе братии, если ты будешь строг, если Ядгар, оглядевшись вокруг себя, кулачком своим рабочим пошевелит в нужном направлении, ей никогда не поднять головы.

— Спасибо, Костя, — сказал Ракитин и обнял могучего волжанина. — Обрадовал ты меня очень.

— Это чем же?

— Ну, хотя бы тем, что ты есть.

— Тогда и тебе спасибо. За то, что стараешься понять, почему совсем недавно ты видел и понимал меньше, чем должен был видеть и понимать.

— Костя! Костенька! — прозвенел в ночи нетерпеливый женский голос.

— Эх, ты, Костя! — упрекнул друга Эрнест Сергеевич. — Сам новых впечатлений набираешься, а милая ждет-томится. Да, кто с девочкой будет баиньки, а кто и сам на сам: в осеннюю ночь почему бы не побеседовать с умным человеком? Ступай, Костик, а мы еще чуть-чуть припозднимся у огонька.

— Тогда пожелаю вам спокойной ночи, — сказал Костя и, ступив шаг от костра, потонул во мраке.

— Славный парень! — сказал Эрнест Сергеевич ему вслед.

— Над тобой, директором, старшой! — поддел Ракитин.

— И правильно, что старшой. Он большой дока по этой части, а я кто? Я дилетант, третий раз сплавляюсь.

— А я — первый, — сказал Ядгар Касымовнч. — Эрнест вытащил. Давай, говорит, краснодеревщик, косточки разомнем на чаткальских порогах. А тут не косточки разминаешь, аллаха вспоминаешь, такая карусель.

— Как я рад, что встретил вас! — сказал Николай Петрович. — Вы единственные, кого мне не хватает.

— А нам не хватает тебя, — ответил любезностью на любезность Эрнест Сергеевич. Но это была не только любезность, за ней что-то таилось. — Всему Чиройлиеру не хватает тебя. Но ты об этом узнаешь в официальном порядке, не будем опережать события. Бардак у нас начался после ухода Рахматуллы Хайдаровича. Рано Табибовна — феномен.

— Феномен! — подтвердил Ядгар.

— Книгоноша — и секретарь горкома. Нет, куда мне понять это! — зло рассмеялся Эрнест. — Я не дорос до понимания таких вещей, я не гожусь в политики. Я такие вещи просто отказываюсь понимать.

— Бардак не только в этом славном городке, — сказал Николай Петрович. — Его масштабы куда шире. И это, братцы, печально.

— Прорвемся! — не согласился с пессимистическим выводом Эрнест Сергеевич. — Вперед, и танки наши быстры!

— Танка, может быть, как раз и не хватает, — предположил Ракитин. — Танка только эта нечисть и устрашилась бы.

— А демократии? — ввинтил шпилечку Ядгар.

— Что ты, сын Востока, знаешь о демократии? — спросил Эрнест.

— Этой премудрости сначала поучиться надо, — сказал Николай Петрович. — Все мы новички-подготовишки в классе демократии.

3

Спальный мешок был уже приготовлен, и Николай Петрович оглядел черное небо в сиятельном блеске звездных костров и, приметив у зубчатой линии хребта резко обозначившуюся желтизну — там вот-вот взойдет луна, — поставил у изголовья рюкзак, чтобы он заслонил его от луны. Луна такая: заглянет в глаза и не даст спать. И взвихрится, как от толчка, то, что днем недвижимо, и лишит покоя. Он быстро разделся и, ежась, юркнул в мешок. У него был тяжелый, но теплый спальный мешок, и днем он корил себя за то, что прет такую ношу, а ночью промозглой хвалил за предусмотрительность. То, что одному и тому же можно давать прямо противоположные оценки, не было для него новостью.

«Резонанс, — подумал он, застегивая на мешке тесемки и подбирая удобное положение тела. — Мы сильно сплоховали, и это отозвалось за тридевять земель. Им есть в чем упрекать нас. Что ж, все правильно. Имеющий мнение да выскажет его, видящий ошибку да поправит оступившегося. Для общего блага». Неудовлетворенность, которая вытащила его из дома и бросила на крутые тропы горной страны, не шла на убыль от изнурительных ежедневных переходов и от многочасовых разговоров с самим собой у вечернего костра. Неудовлетворенность не шла на убыль, но под ее толчками рождалась и крепла потребность гнать скверну прочь и отдалять от дел людей, глубоко эту скверну в себя вобравших. Рождался новый взгляд на жизнь и на свое в ней место. Мало было назвать порок пороком. Надо было набраться решимости и сил, чтобы, переборов брезгливость, наступить на него, и надавить всем телом, и оставить от него мокрое место.

Он подумал, что ничего не сказал ребятам о Первом. Не объяснил, что Первый и был первым насаждателем скверны и первым ее покровителем. Но объяснил ли он это себе? Первый… Нет его уже, а он и мертвый мешает живым. Зло торило себе дорогу под его недремлющим оком. Зло, содеянное им, осталось и останется до тех пор, пока не будет убрано силой.

Теплые волны подхватили Ракитина и понесли-помчали на своих стремительных качелях. Их ритм возносил и развенчивал, и пребывание на гребне нельзя было продлить, как он ни старался. Против своей воли он соскользнул с гребня и стал погружаться все глубже, глубже в наливающуюся мраком пучину. Вдруг странно посветлело в подводном царстве, воду заменил воздух, и он увидел себя в просторном кабинете на шестом этаже белого здания со стеклянными стенами. Здание это стояло на холме, и канал Анхор огибал его плавной излучиной, а за каналом простирался большой город. Николай Петрович сидел против Первого и взирал на него с предельно обострившимся любопытством, внимал ему, а Первый говорил, и слова его звучали доверительно негромко, доверительно отечески, проникновенно отечески. Ракитин подумал (он знал, что думает во сне), что такими убедительно проникновенными могут быть лишь слова человека, наделенного властью и полномочиями, которые трудно себе представить.

Первый расспрашивал его о семье, о предыдущей работе, но ответы ему были не нужны. Он говорил сам, без видимого старания придавая своим словам особую значимость. Благообразная седина, холеное лицо, легкая припухлость и легкое потемнение под холодными, пытливо устремленными на него глазами. Спокойно говорил Первый, лицо его выражало полную отрешенность от мирской суеты. И вдруг резким диссонансом, порывом ледяного ветра хлестнула по Ракитину угроза. Нота угрозы и предостережения прозвучала ясно, он не мог ошибиться. Николай Петрович опешил от неожиданности, он не дал повода, и это было вне всякой связи с предыдущим. А Первый отметил, что предостережение дошло и задело, нужная зарубка в памяти нового работника его штаба сделана, и перешел к следующей теме, нейтральной по своей эмоциональной окраске. Потом Ракитин, сколько ни пытался, не мог вспомнить, от чего же предостерегал его Первый. Только сам факт предостережения врезался в память неизгладимо. Оно было общего плана: вот я, большой человек, а вот ты, маленький человек, никто и ничто без меня, моей воли и моего благословения. Держись меня и слушайся, и повинуйся, и не беспокойся ни о чем, не ставь под сомнение ничего из того, что от меня исходит, — тогда и тебе будет хорошо…

Первый исчез, и его кабинет исчез, и белое здание на зеленом холме с трепетными березами и вкраплениями ромашек в стриженую траву газонов растворилось в бесплотном токе времени. Николай Петрович увидел Первого уже в другой обстановке, в его квартире, в которой он никогда не был, в кругу семьи. Бесшумно растворилась дверь, и вошел высокий, крепкий человек в национальном халате, который на вытянутых напружинившихся руках держал огромный торт. Вошедший положил торт на стол, сделал шаг назад и в сторону, и стало видно, какой этот торт большой и тяжелый. Усы, угреватые щеки и преданный льстивый взгляд показались Ракитину знакомыми. «Акилов! — произнес он нараспев, изумленный. — Тимур Акилов!»

Первый взял нож с серебряной рукояткой и жарким, зеркальной полировки лезвием и погрузил его в цветы из белого и розового крема. Нож сначала шел легко, затем движение его прервалось, словно лезвие уперлось в препятствие. Для Первого, однако, препятствие не было неожиданным. Всегда спокойное, всегда отрешенное от мирской суеты лицо его дрогнуло, но чувства не взыграли, не стали улыбкой, и маска вернулась на свое место. Маска благообразности указывала на дистанцию, и на работе без нее он давно уже не мог, а теперь, по привычке, часто не мог без нее и дома.

Первый прекрасно знал, на какое препятствие наткнулось лезвие. Это были облитые ровным коричневым загаром пачки банкнот, стянутые плотным полиэтиленом. И Первый знал, что должен был теперь, после получения такого убедительного знака глубокого уважения, сделать — подписать давно заготовленные наградные бумаги, после чего грудь человека, презентовавшего ему этот шедевр кулинарии и верноподданничества, украсит… Ничто не смутило Первого. Напротив, все устраивалось ко взаимному удовлетворению этих двоих людей, которые нашли друг друга в бескрайнем человеческом море, — нашли по флюидам, определяющим родственность их душ, и теперь опирались друг на друга, поддерживали один другого и ограждали от наветов, дурного глаза и прочих напастей.

Опять все сместилось в пространстве и во времени, и Ракитин увидел Первого в его служебном кабинете, одного. Первый, предвкушая что-то недозволенное, но очень ему импонировавшее, взял связку ключей, неслышной поступью приблизился к сейфу, дважды повернул ключ, потянул на себя массивную дверцу, нетерпеливо сместил ворох документов и вперил взор в то, что открывалось пока ему одному, — в свой бюст, отлитый из желтого металла, который в течение тысячелетий смущал и искушал слабую человеческую душу. Он смотрел на себя, смотрел на эти уместившиеся в небольшом объеме два пуда матового лунного сияния, которые были не просто его скульптурным портретом, а слепком с его души, и ему было хорошо. Две вещи еще продолжали согревать ему кровь — власть над людьми и желтый металл, который, ничего не давая ему лично, расширял влияние его рода. Бюст не был отлит на Монетном дворе страны, у него было иное происхождение. Насладившись мерцанием желтых бликов, Первый вдвинул бюст в сумрачные глубины стального шкафа и нагромоздил перед ним бумаги. Выражение его лица мгновенно изменилось, и уже можно было показывать себя людям.

«Так и было!» — заверил себя Николай Петрович, пораженный яркостью и силой картин, только что виденных им в немереных глубинах подсознания. Но пробуждение уже свершилось. Тише, приглушеннее шумела река, тоже жаждавшая покоя в этот полночный час. И остро светила луна, заглядывая ему в душу. Рюкзак сместился набок и не заслонял его от пронзительного света. Луна была огромная, как прожектор. Она одела склоны в лимонную призрачность и сказочно изменила пейзаж. Ему всегда становилось неуютно от такого прямого, привораживающего лунного света. Но то состояние, то смятение души, которое он испытывал сейчас, он не связывал с ночным светилом. То, что не давало ему сейчас покоя, не было навеяно луной. Вереница образов, принесенных сновидениями, не прервалась, перечеркнутая внезапным пробуждением. Он знал по крайней мере пятерых руководителей областей, которые многое могли презентовать Первому. Все они за минувший год были смещены со своих постов с формулировками, кое-что прояснявшими, но не все, далеко не все. Пока только один из них, надменный бухарец, до последнего дня веривший в свою неприкосновенность, был взят под стражу. Это из его вмурованного в скалу сейфа извлекли деньги и золото в количестве, говорящем о глубоких смещениях в психике. По всем понятиям, этот человек давно должен был остановиться, но ощущение сытости к нему так и не пришло, и он потерял все. А вот остальные или ушли на пенсию — ушли так, как будто честно делали свое дело, или были пересажены в другие кресла, тоже не низкие, мало что убавившие и урезавшие от их былых привилегий. Они жили и здравствовали, словно ничего не случилось, словно их не застали за недозволенным. Их еще не уличили и не обличили в том беспутном и страшном, что они делали по велению души и сердца, словно мелочь это была, не стоящая внимания.

Николай Петрович стал вспоминать и сопоставлять, ночь была прекрасно для этого приспособлена. Ее тишина, и прохлада, и свет звезд, заглядывавший в душу, настраивали на высокое. А по иронии судьбы он вынужден был погружаться в низменное и гнусное. Прежде он и не помышлял, что ему придется столкнуться со всем этим. В том окружении, в котором он рос, люди работали и жили честно, не ловчили и не перекладывали на ближних ношу, предназначенную им. И он перенял у них это. И когда жизнь свела и столкнула его с другими людьми, он быстро понял, в чем именно они не такие, и легко и естественно отмежевался от них. Он посчитал, что умение ловчить ему не нужно совершенно, и действительно прекрасно без него обходился.

Одного из этой пятерки, Бахрома Дамирова, бывшего руководителя целинной области, Ракитин знал лучше других, он встречался с ним несколько раз, но ничего не заметил предосудительного, не нашего. Инстинктивная, кастовая настороженность была не чужда им, и правила светомаскировки они соблюдали почти автоматически. Но те, кто общался с Дамировым не наездами, рассказывали, что он организовал на целине систему поборов и конечно же очень скоро насытился до отвала, до полной оторопи. Люди, информировавшие Ракитина, были целинниками-первопроходцами и совершенными бессребрениками, и он верил им, как себе. Этот Бахром сидел сейчас в кресле начальника главка и очень надеялся, что цунами, поднятое перестройкой, промчится над ним и не откроет всем воровской стержень его натуры. Должность директора целинного совхоза при нем стоила сорок тысяч. Того, кто выкладывал ассигнации на стол, без проволочек утверждали в этой должности и не беспокоили два года (выговоры не в счет). За это время он впитывал в себя впятеро против того, что было уплачено в качестве членского взноса. После этого делался новый взнос и начинался второй круг или должность отдавалась следующему из нескончаемой очереди жаждущих и алчущих.

Блестящая идея комплексного освоения целины была извращена Дамировым и его окружением до крайней своей противоположности. Но прежде чем это стало ясно, комплексность была провозглашена величайшим достижением республики и ее авторы стали героями и лауреатами. Тех же, кто позволял себе утверждать, что это не так, что новые земли эксплуатируются хищнически и очень скоро потребуют дорогостоящего лечения, объявляли персонами нон грата, чуть ли не врагами узбекского народа. Ярлык консерватора затыкал рот, критика умолкала, Дамиров бил в литавры, рапортуя о новых десятках тысяч освоенных гектаров. А на деле к этому времени от комплексности оставались рожки да ножки, на деле уже вовсю процветало самообогащение через гектарщину и гектарщиков (так люди называли передачу государственных земель в аренду издольщикам), через разбазаривание народных средств и бессовестное надувательство государства. Порядок был порушен, и был сотворен беспорядок — первое и единственное условие для длительного процветания таких, как Дамиров.

Да, беспорядок и вседозволенность были звеньями одной цепи. Получалось, что беспорядок, рождавший и поощрявший вседозволенность, был на руку Первому. Пять воров, пять проходимцев на должностях руководителей областей (а может быть, и больше?) — это уже не случайность. Это линия, курс. Кадровая политика. Выходит, не наше, чуждое нам тонко и умело организовывалось и насаждалось посредством назначения на нужные должности нужных людей, в отношении которых была твердая уверенность, что они не подведут. Эти люди всячески оберегались и опекались на своих высоких должностях, их ошибки замалчивались или объявлялись несущественными рядом с выдающимися достижениями. Первый давал им простор и возможность развернуться, и они разворачивались. Самообогащение, с отчислением процентов благодетелям, принимало чудовищные формы. Полмиллиарда рублей, ежегодно выплачиваемые за несуществующий миллион тонн хлопка, делились среди лиц, причастных и посвященных, их круг всегда оставался узким. У этих людей была вторая жизнь, скрытая от белого света строго и тщательно и очень ими любимая. В ней они становились сами собой, переставали играть и притворяться, примеряли ханские халаты, хвастались любовницами и всем тем, чего у них было с избытком. В ней они занимались тем, что единственно доставляло им истинную радость, — превращали свою власть в материальные блага. Ибо когда древо власти заставляют плодоносить, оно обильно проливает на землю звонкую монету. Подставляй тогда карман и делай вид, что эта доля законно выделена тебе в час всеобщего благоденствия. За это, за умение проливать на себя золотой дождь, Первый и приблизил их. Значит, и сам он был из их же среды? Не просто было прийти к этой мысли и на ней остановиться. Но с некоторых пор, уже после смерти Первого не раньше, Николай Петрович не сомневался, что так оно и было. Да, совсем не сразу открылось Ракитину истинное лицо Первого, и он содрогнулся и продолжал содрогаться до сих пор, как от стойкого переохлаждения организма. Судорога рождалась где-то близ живота, и с ней ничего нельзя было поделать.

Он попробовал воссоздать нравственный портрет Первого. Неоднозначный это был человек. Умен и цепок; память его, как память Наполеона, не нуждалась в узелках и магнитных запоминающих дисках. Имя, фамилия, зрительный образ, факт, высказывание, интонация, даже что-то из невысказанного — все это его память вбирала в бездонные хранилища свои и с быстротой компьютера выдавала по первому требованию. Он почти не ошибался в оценках людей и ситуаций. Да, он был умен и хитер. И его переполняли мысли, о которых не должен был знать никто. Время научило Первого выжидать, не горячиться. Умел он, поддерживая неугодного или ослушавшегося человека за локоток, заглядывая ему в глаза и чувствуя, что расположил его к себе, вернул его доверие, и вкрадчиво вкладывая в его уши, жаждущие похвалы, слова любезности, тихо подложить ему под стопу коварную арбузную корочку, и подтолкнуть, и незаметно высвободить локоток, не препятствуя свободному падению тела, и вскрикнуть изумленно: «Ах, вот вы, оказывается, какой! А мы надеялись на вас! Мы вам верили!»

«Первый никогда не был нашим человеком, — подумал Ракитин, — и его нельзя рассматривать как перерожденца. Никакой он не перерожденец. Советское в нем одна оболочка. Он тихо ждал своего часа и, когда час пробил, ждал еще, чтобы не оступиться. Став Первым, несколько лет приглядывался к обстановке, исподволь выделяя тех, на кого можно опереться. А близкие его подталкивали. Ему самому вполне было достаточно власти. Близкие же превыше всего ставили материальное благополучие. И он уступил. Все чаще он поступал уже и против своей воли, зная, что это может повернуться и против него, и тогда он не оправдается. Очень скоро близкие стали как бы продолжением Первого. Но он так подавал эти свои деяния, что протекционизмом они даже не попахивали, и единственное, на что могли обратить внимание, — это на маленькую, вынужденную слабость большого человека по отношению к своим родственникам, которых вдруг набралось-насобиралось столько, что и не сосчитать».

Первый всю жизнь предпочитал самолету собственный вагон. Не жаловал он и обкомовские дачи с их многочисленной челядью. С некоторых пор лишние глаза и уши его раздражали. И в областных центрах неподалеку от железной дороги поднялись уютные виллы. Персональный вагон Первого вкатывал прямо во двор. Кто к нему туда приходил и что вершилось за закрытыми дверями, оставалось тайной.

Да, Первый почти не ошибался. Но что-то неизбежно просачивалось вовне из той узкой сферы его бытия, в которой он был царь и бог. Какие-то штрихи вдруг становились достоянием многих, но из них все же было не просто составить портрет. У Первого была масса способов заставить молчать тех, кто с ним не соглашался. Но хуже всего приходилось людям, в которых Первый своим чутьем — а оно у него было сродни ясновидению — угадывал конкурентов. Жизненный путь этих людей вдруг обрывался при весьма загадочных обстоятельствах. Навет, наговор, удар из-за угла — вот лишь немногие средства возмездия из богатейшего, отработанного за тысячелетия арсенала. А как только опороченный человек оказывался не у дел или переселялся на кладбище, его место занимало лицо, достойное доверия. Люди переставали верить в справедливость — и не надо. Лишь бы они молчали. За устранение конкурентов он конечно же жаловал особо.

Первый ценил в помощниках исполнительность и еще одно нередкое в наш прагматический век качество — умение никогда, ни при каких обстоятельствах не задавать себе вопросов нравственного плана, бередящих душу. Второе качество — нейтрализация, или выключение из повседневной жизни совести, — вовсе не так заметно и не так бросается в глаза, как представляют себе некоторые. Приказ начальника аргумент настолько убедительный, что пропуск его через фильтр собственной совести многим и сегодня кажется верхом наивности. Тот, кто приказывает, несет и полноту ответственности, исполнитель же отвечает только за невыполнение приказа. Что ни говори, а такая философия предельно облегчает человеческие отношения. Лесть и угодничество тоже не противоречат умолкнувшей совести. «Чего изволите-с?» И низкий поклон, в котором все наше вам глубокое уважение, и презрение к иному мнению, обладатель которого безнадежно застрял на нижних ступенях иерархической лестницы, и себялюбие без конца и края, огромное, непомерное, не поддающееся ни терапии, ни скальпелю. И такое же большое, горячо любимое ими и нежно лелеемое накопительство и приобретательство. Первый, как никто, умел отыскивать уникальные человеческие экземпляры для пения в унисон.

Ракитин успел насмотреться на людей, которые за величайшую радость жизни, за ее сокровенный смысл почитали угождать Первому и вкушать из его рук и с его стола. Приторная вежливость, луноликая улыбка, любовь и приязнь на всю жизнь — и самообогащение каждодневное, хитро отлаженное и потому мало кому видное. А кому видное, тот, чаще всего, помалкивал, ибо тоже своевременно был вовлечен в долю. В республике было немало депутатов и даже Героев, которые заплатили за этот почет большие деньги.

На кого не везло Николаю Петровичу в штабе Первого, так это на непосредственных начальников. Взять хотя бы Окунева, который заведовал самым важным отделом. Он выдвинулся из рабочей среды, его анкета была на зависть удачная. Окунев сам вышел на довольно высокую орбиту, а потом оступился разок-другой, не так уж явно оступился, ну, квартиру получил несколько просторнее, чем полагалось его семье, и еще несколько ее улучшил, ну, «Волгу» приобрел и зятя пристроил на хлебную должность. В это время Первый и положил на него глаз. Заслонил собой, приблизил. Окунев прекрасно знал, чем обязан Первому, и отрабатывал должок. А куда ему было деться? Может быть, и не претило ему нисколько отрабатывать должок, просто нервничал он, опасался, что спросят и что придется держать ответ. Непорядочность Окунева Ракитин увидел и сам. По профсоюзной линии он распространял в отделе подписку на собрания сочинений, обход начинал с заведующего, и Окунев, ничтоже сумняшеся, брал себе все подряд, и по две, и по три подписки на престижного автора. Часто подписка на этом и заканчивалась. Мелочь? Но ведь проглядывал, проглядывал характер! Не в обостренном ли чутье на таких людей, не в умении ли обласкать их и приблизить, заставить служить себе и за страх, и на совесть — феномен четвертьвекового преуспеяния Первого?

Наезжали-товарищи из Москвы, те самые, на ком лежало бремя надзора. Смотрели, инспектировали, наставляли. И увозили с собой кое-какие сувениры, говорившие о том, что их наставления попадали не на каменистое плато. Когда впервые к Дамирову приехал некто Иван Игнатьевич, Бахрома более всего занимал вопрос, как поведет себя высокий гость, если ему предложат маленький сувенир, сущий пустяк в сравнении с тем, чего он заслуживал за правильное, в будущем, поведение. Была приобретена прекрасная богемская ваза и выдана за изделие местного умельца. Поднесли ее конечно же от чистого сердца и в славный вечерний час, когда душа гостя размякла от сопутствующих ужину теплых слов и литра марочного коньяка, который шел легко, стакан за стаканом, к изумлению хозяина, только пригублявшего рюмку. Было замечено, что народный умелец угодил Ивану Игнатьевичу, и Дамиров перестал сомневаться в правильности избранной им линии поведения. В следующий приезд Иван Игнатьевич как бы случайно оказался на богатой свадьбе, и запястье его украсили золотые часы («Не смейте отказываться, вы оказали нам такую честь!»). А там пошло-поехало. Правильное поведение приносило доход, не сравнимый с зарплатой. У сценариев встреч, приемов и проводов дорогих гостей были варианты и нюансы, и все они были отработаны практикой до высокой степени вероятности того, что нежелательных отклонений при их прокручивании не последует. Но только ли гостям оказывались эти скромные знаки глубокого уважения? Не обходились вниманием и персоны, которые из Москвы никуда не выезжали.

И приезжал коллега Ивана Игнатьевича, некто Лукьянович, человек другой выделки. Этот не брал ничего и шокировал радушных хозяев, выкладывая на стол в обед металлический рубль. Лукьянович так и остался на своей должности, достаточно высокой, конечно, а Иван Игнатьевич обошел его на повороте и получил право давать ему указания и проверять исполнение. И еще выше мог шагнуть проворный Иван Игнатьевич, на это он и был нацелен. Так было нащупано и задействовано новое звено в передаточном механизме вечно здравствующей, не подверженной унынию и пессимизму коррупции.

Николай Петрович вспомнил рассказ инспектора, которого потом Первый двинул на профсоюзную работу. Как-то в воскресенье инспектор охотился с Дамировым на Арнасайских разливах. Попали в уток, набили ягдташи. Обедали у секретаря райкома партии. А инспектора — наивный славянин! — тогда очень интересовало, берут или не берут его подопечные. Им подавали и подавали из одной изолированной комнаты. Инспектор сделал вид, что отяжелел, поднялся, прошел вдоль стены и невзначай толкнул плечом дверь в эту интересную комнату. Дверь открылась, он бросил один беглый взгляд на содержимое и отвернулся, а дверь тихо затворилась сама. Он увидел: штабель ящиков с водкой и коньяком, говяжью тушу, несколько бараньих туш, тесно составленные мешки с мукой, рисом, сахаром, фляги с хлопковым маслом и медом. Ответ на мучивший его вопрос он получил за долю секунды. Но Дамиров угадал направление его мысли и сказал секретарю что-то резкое, и дверь в этот домашний склад больше не открывали. Ракитин подумал, что удовлетворение любопытства подчас обходится дорого и, знай люди заранее о цене, которую заплатят, многие укоротили бы свой нос. Многие, но не этот инспектор. Ему бы держаться осмотрительнее, а он со своим простодушием и непосредственностью полез на рожон. Первый осматривал свою подопечную область, инспектор в числе прочих сопровождал его и вечером, улучив момент (Первый как раз лестно отозвался о старании), доложил, что ему на каждом шагу приходится осторожничать: чуть копнешь, чуть надавишь, а человек-то этот, оказывается, ваш родственник!

— Тут вы не правы, мой родственник тот, кто хорошо работает, — поправил его Первый, не показывая, что уязвлен.

Первый вообще всегда говорил очень правильно. Он так привык говорить правильно, что только так и говорил и в среде единомышленников, где можно было и не лукавить, и в семье. Но единомышленники принимали во внимание не то, что он говорил, а то, что подразумевал.

Николай Петрович вспомнил Второго, обаятельного и мудрого, который не смог повлиять на здешний климат, потому что он, как жидкость в сообщающихся сосудах, зависел от климата в стране, и вынужден был сменить его. Восемь лет назад его, только приехавшего из Москвы, пытались задобрить. Руководитель одной южной области Рузмет-бобо, остановившийся в Ташкенте на правительственной даче, послал ему фрукты — лучшее из того, что созревало в его благословенном и загадочном краю.

— Зачем мне это? — сказал Второй, покрываясь серыми пятнами. — У меня все есть, мне это не нужно!

Он вызвал своего водителя и приказал ему отвезти ящики и бросить их на пол непременно в присутствии того, кто их послал. Водитель, русский парень могучего сложения, устроил эту маленькую демонстрацию протеста с большой радостью. И это положило начало нелюбви между Вторым и Рузметом-бобо и почти сразу же между Вторым и Первым. Чем дальше, тем чаще между ними проскакивали искры, взаимопонимания не получалось. Второй, человек проницательный, наделенный к тому же немалым житейским опытом, видел больше, чем кто-либо другой. И от того, что он видел, ему очень скоро стало невмоготу. Чтобы не отвечать за дела Первого, он добился перевода на дипломатическую работу. Как, наверное, его мучила мысль: «Почему Первому верят?» И как, наверное, его мучила та, вторая мысль, когда он понял, почему Первому верили. Как ему стало невмоготу…

4

Какая-то тень легко и быстро коснулась лица Николая Петровича, и он увидел на сияющем диске светила ночную птицу. «Уух! Уух!» — выдавила из себя птица, пугая, и потерялась на фоне леса, освещенного сбоку. Филин, подумал Ракитин. Он не испугался. Ему не было страшно и тогда, когда он спал один на многие километры. Теперь же рядом были люди. А раньше, на рубеже детства и юности, ему было страшно оставаться одному даже в темной комнате, и из-за этого страха перед ночью он не мог ходить в горы. Потом он превозмог страх, излечился от него, как от болезни.

Он не сторонний наблюдатель. Не был им и не будет. Ведь умел, давно уже умел он выработать позицию и стоять на ней, даже если она не совпадала с позицией его начальника. «А Первого подкосил страх, — вдруг сказал он себе. — Все должно было открыться, и он обмирал от страха. Страх парализовал его волю и остановил сердце. Первый сам толкнул себя на такую жизнь и такую смерть».

Теперь дрожали пособники Первого. Среди этих воротил подпольного бизнеса было мало мужественных людей. Такие люди расходились с Первым, как только разглядывали, кто он и что он. Но кое-кто из этих людей, как только кольцо смыкалось, предпочитал избавить себя от мучительной процедуры дачи показаний. Это самоустранение не спасало от позора. То, что эти люди думали о Первом, который вдохновил их на нынешний позор, уходило в небытие вместе с ними. Николай Петрович мог поклясться, что это не были слова благодарности.

Не шел и не шел сон. Как только Ракитин задумывался над этим, сон отступал, и ночь открывала ему свои просторы. Воздух, стремившийся вниз, по течению Чаткала, как следует напитался холодом. Приятно, когда не дышишь бензиновой гарью. Пить можно здешний воздух. В нем растворен аромат увядающих трав альпийских лугов, арчовых рощ и рощ березовых. Но пей или не пей здешний воздух, хмелей или не хмелей от него, а на вопросы, которые он сейчас задавал себе, надлежало искать и находить ответы. Как он теперь понимал, то, что он задавал себе эти вопросы, мешало ему продвигаться по служебной лестнице. Но без этих вопросов, без поисков ответов на них он не мог, и, значит, лестница с ее бесконечными ступенями вверх могла подождать.

На каждого из тех, на кого опирался и кого жаловал Первый, приходили письма. В них были факты большой убойной силы. И Первый накладывал резолюцию: «Тщательно проверить и доложить». Зеленые чернила, ровный наклон каллиграфически четких букв. Но едва работник, получавший из рук Первого такое письмо, входил в свой кабинет, наскоро строя планы проверки, как раздавался звонок, и Первый доводил до сведения свое истинное мнение: «Там, конечно, понакрутили всякого со злости. Не было этого ничего, и давайте не будем травмировать хорошего человека. На место выезжать не надо. Скоро пленум, тогда и побеседуете с товарищем. Нет возражений?» Вопрос ставился демократично, и возражений не было. Как-то само собой получалось, что люди, возражавшие Первому, очень быстро оказывались от него на значительном расстоянии, на таком расстоянии, которое их возражения уже не преодолевали.

Итак, индульгенция выдавалась и письмо списывалось за полным неподтверждением фактов. Сейчас люди, не проверявшие эти жалобы, были сняты со своих постов, но не чувствовали себя виноватыми. Прямыми пособниками Первого они не были, но не позволяли себе и ослушания. У Первого росли и продвигались только те работники, которые настолько понимали его красноречивое молчание, что не нуждались в конкретных указаниях.

Первый считал себя писателем, и это его мнение усиленно поддерживалось. Ибо угождать Первому было вовсе не подхалимством, а исполнением долга служебного и нравственного. Угодив Первому, люди сразу возвышались в собственных глазах. Все было правильно в книгах Первого, но отсутствовал эмоциональный накал и остро чувствовалось хорошо оплаченное старание переводчика. От этого его книги походили на декорации. Декорации неплохо передают идею, но не душевное тепло.

Первый споро подхватывал то, чего желали на самом верху. Он насоздавал массу кукурузоводческих совхозов. Единым махом он создал их штук сто. Специалисты нарекли этот скоротечный акт творения экономическим волюнтаризмом. В кругу близких они были не столь корректны и говорили об экономической безграмотности, плоды которой будут пожинаться долгие годы. Теперь Ракитин видел, что не безграмотность была это, а очередная мастерски исполненная ария из оперы со многими действиями и с необычным для тонкого слуха меломана названием «Показуха». Быстрое реагирование подразумевало столь же быструю ответную благосклонность в виде наград, которым уже было тесно на одной груди. Кроме того, предвкушались награды завтрашние. Как всегда, действиями Первого руководил трезвый расчет. И созревали, и падали желанные плоды!

Одно он распознал быстро: то, что Первый плохой организатор. Все его инициативы носили вторичный характер, были кем-то подсказаны и откуда-то почерпнуты. Все, что он делал для развития экономики республики, он делал, выполняя указания, поступающие сверху. На эти сферы его личная инициатива не распространялась. Зато она достигала сказочных высот и лихорадочного блеска при показе достижений и в отчетах о проделанной работе. О, тут не жалелось красок и эпитетов, тут восхвалялись и опыт, и его творцы, тут в дело включались лучшие силы прессы, и именитые московские репортеры умело окрашивали республику в яркие цвета богатого дастархана.

«Верили или делали вид?» — спросил себя Ракитин. Второе предположение тоже опиралось на реальную почву. Кто-то верил в эти громкости, но ведь кто-то и знал. Знал и помалкивал, задобренный или запуганный. Да, все именно так и обстояло. Кто-то верил, а кто-то и знал. А потом те, кто верили, перестали верить. И разрушение веры и стало причиной смерти Первого.

Первого до лиловой пасмурности раздражала слава Усмана Юсупова. Он откровенно, не таясь завидовал своему именитому предшественнику, выходцу из самых народных глубин, но ничего не мог противопоставить его Большому Ферганскому каналу, пафосу его народных строек. Они разнесли славу о республике по всему миру, и это была не дутая, не притянутая за уши слава. Это была как раз та слава, которая всегда находит умного и смелого человека, хорошо поработавшего для своего народа. Окружающие быстро намотали на ус неприязнь Первого к Юсупову и старались не упоминать его имени. И имя Юсупова изгонялось со страниц газет, но было свято в памяти народной.

Зависть завистью, а вот инициатива, равная по силе юсуповской, так и не была рождена. Ракитин думал над тем, что могло бы придать сегодняшней инициативе республики всесоюзный резонанс. И его идея, пожалуй, несла в себе большую созидательную силу. Он, после поисков и размышлений, пришел к выводу, что полем приложения сил юношей и девушек Узбекистана, тех молодых людей, число которых ежегодно вырастало на полмиллиона, должна стать вся страна. Надо воспитывать в молодой поросли дух первопроходства. Пусть она безбоязненно покидает родные кишлаки и занимает пустующие сегодня рабочие места в центре и на востоке огромной страны. Дух первопроходства и будет сегодня духом интернационализма. Если это осуществить, резонанс, конечно, будет большой. Первый же не хотел ничего видеть дальше границ своей республики и как мог упорно и тайно противился оттоку молодежи за ее пределы. В его умозаключениях, предназначенных для внутреннего потребления и всегда очень утилитарных, не было места интернационализму.

Будучи в командировках, Ракитин более всего спотыкался о бездеятельность первичных партийных организаций. Теперь ему шаг за шагом открывалось, кому и для чего это было нужно. Первого это устраивало. Он чуть ли не ежедневно призывал к повышению боевитости низовых звеньев партии, но ничего для этого не делал. Умело использовались традиционное уважение народа к представителям власти, непривычка и нежелание критиковать снизу вверх. У узбеков старший по возрасту и должности всегда прав, а если и не прав, то это не повод для недовольства. То есть старший по возрасту и должности прав и при своей неправоте. Да только ли у узбеков? Николай Петрович не просто констатировал беспомощность первичных партийных организаций. Он доказывал: вот где должен быть центр тяжести партийной работы!

С ним соглашались, но ничего не менялось. С некоторых пор ему казалось, что каждая бездействующая партийная организация, каждый безынициативный секретарь, каждый инструктор, который не умеет инструктировать, никогда не был секретарем в первичке, но зато сынок или доченька человека с положением и уже поставлен на лестницу, ведущую наверх, — это упрек и выговор лично ему. И выговором лично ему было то, что очень многие шли сейчас в партию по соображениям карьеры. И никто, по сути дела, не препятствовал им. Они не проникались партийным духом, но легко овладевали партийной фразой, ловко прятались за цитатами, ничем себя не выдавая. Почти все они были дети нынешних руководителей, но не обладали и десятой долей их организаторских способностей и кругозора. И, в отличие от отцов, в них уже поднимало голову чувство породы, касты. Первый и лепил из них что хотел.

Качественный состав актива… Кто придумал его, кто ввел в практику эту вреднейшую инструкцию, которая мешает коммунистам самим выбирать себе руководителей, которая фактически заменила выборы назначениями и теперь вяжет инициативу по рукам и ногам, и вяжет тем труднообъяснимым феноменом, что в руководящие кресла сегодня садятся не по велению масс, оказывающих доверие за конкретные деловые качества, а по указанию сверху, и очень многие из посаженных в руководящие кресла только представительствуют, но не двигают дело вперед, не озабочены постоянным его совершенствованием. А озабочены они очень часто всего двумя вещами, абсолютно бесполезными с точки зрения масс: как дольше просидеть в руководящем кресле и как угодить тем, от кого зависит продление мандата или новое назначение.

Николай Петрович вдруг посмотрел на это не как на упущение, а как на осознанное, кому-то очень нужное деяние. Ведь бездействующие парторганизации — это разрешение на вседозволенность. Чувствуй себя вольготно, начальник, верши бесконтрольно свои делишки, никто не заступит тебе дороги. Ленин предостерегал: бойтесь примазавшихся! Но кто ожидал, что их будет так много? А их в одном месте вдруг оказывалось много, чутье у них на места, где их не трогают, где можно развернуться. И, оказавшись в одном месте и в большом числе, они сплачиваются в стаю и, связанные круговой порукой, множат окрест число себе подобных и самодовольно диктуют свою волю. И тут остановись-подвинься и не прекословь: сомнут!

В письмах граждан все чаще стало прослеживаться, что перемены, которые так любит смаковать печать, проходят поверху и пока не коснулись низов. Люди же хотят зримых перемен к лучшему не только где-нибудь, но и вокруг себя. Они соскучились по честным и чистым человеческим отношениям. И от того, что заменены многие руководители высокого ранга, а мздоимцы маленькие, но такие же ушлые и настырные, нацеленные на вырост, оставлены на своих местах в расчете на скорое перевоспитание — как будто сие возможно! — лучше внизу не стало, маленькие мздоимцы продолжали жить по законам больших, которые, в свою очередь, прошли выучку у самого Первого. А выучка эта была своеобразна. Первый дарил им свое тепло и расположение за одну родственность душ, часто не произнося при этом ни слова, и они расцветали, и их начинали распирать новые многообещающие задумки. Человек, которого ставили к источнику материальных благ, из этого неоскудевающего источника черпал, нес и давал, не забывая, конечно, и о своей скромной особе. Если кто-то в эту систему не вписывался, если председатель колхоза не давал и не нес того, что было на него разверстано, он оставался без техники и удобрений. Если и это не помогало, им начинали заниматься административные органы. Напастей и потрясений становилось слишком много для одной души, человек оказывался в вакууме и уходил со своего поста. Технология замены руководителей, не оправдавших доверия, была разработана до тонкостей. И вот после отъезда наших «товарищей» из санаториев Крыма кастелянши стали находить под матрацами забытые пачки десяти- и двадцатипятирублевок в банковской упаковке. Для их хозяев это была мелочь бренчащая. Перед тем как войти в ресторан, эти люди мыли руки водкой. А вот их души очищению уже не поддавались. Надвигалось самое страшное: утрата партией авторитета в народе. Одновременно поднимала голову всякая нечисть, служители культа брали в свои руки обряды, по пятницам у мечетей на километры выстраивались автомобильные очереди.

Николай Петрович поежился, как от неожиданного соприкосновения с чем-то скользким и гадким. Всплывали иногда такие вещи, о которых лучше было не думать. И, заставляя себя не думать о них, он думал о них чем дальше, тем больше. То есть о том, что Первый достиг большого искусства в удалении с пути людей, не согласных с ним в чем-то принципиальном и не угодных ему своим мнением, которое они осмеливались иметь наперекор его мнению, и в окружении себя людьми безликими, во всем с ним согласными и угодными ему своим умением угадывать на расстоянии и слепо исполнять невысказанное — тайные, не терпящие дневного света его желания.

То, что сейчас ясно видел Ракитин, уже давно видели многие. Почему же развенчание Первого продвигается так медленно? Слишком многих задевает отбрасываемая им тень? Последнее, пожалуй, близко к истине. Но умолчание не способствовало лечению болезни, выявленной после смерти Первого. Ее масштабы и степень запустения были невероятны. Вина Первого была не просто велика. Она была велика невообразимо. Она была страшна настолько, что обращенный к близкому окружению Первого вопрос: «А вы где были? А вы, облеченные доверием, куда смотрели?» — требовал и самого обстоятельного расследования, и примерного наказания тех, кто много знал, догадывался об еще большем, но молчал, беспокоясь о своем положении и своем кресле. И тогда Ракитин спросил себя, можно ли верить тем, кто работал рядом с Первым, а теперь, словно после внезапного прозрения, старательно и рьяно отмывал то, что Первый оставил грязным, и отбеливал то, что он успел очернить? Можно ли было этим людям верить?

Между ними и Первым не было промежуточных инстанций, как между Первым и им, Ракитиным, и они видели и знали несравненно больше, чем видел и знал он. То, что они наблюдали воочию, ему открывалось посредством анализа, сопоставления и выводов. Они видели конкретные промахи Первого, назначавшего, конечно, с величайшими предосторожностями, на ответственные должности малосведущих и нечестных людей, которые своим чрезмерным рвением в устройстве личного благополучия снижали вес, объем и стоимость конечного результата. Именно они и вынудили Первого все более широко прибегать к припискам и показухе, чтобы скрывать от общественности свою неспособность работать и руководить так, как того требовало время.

Пассивность и слепое следование указаниям сверху достигли такого размера, что уже только ими можно было объяснить застойные явления в экономике, принимавшие все более хронический, все более необратимый характер. Новой техникой никто не интересовался, изобретатели становились не нужны. Зато большим спросом пользовались лозунги, плакаты и бурные аплодисменты.

Так можно ли было верить людям, которые, работая рядом с Первым, покорно исполняя его волю, прозрели только после его смерти, вняв изменившимся обстоятельствам? Не верить этим людям означало не верить себе. «Стоп, стоп! — подумал он. — Какой же может быть знак равенства между ними и мной?» Но ведь и он был примерно в том же положении, что и они. Себе, однако, он верил, а поверить им не спешил. Что-то удерживало его от этого. Подумав, он пришел к выводу, что удерживала его от веры этим людям высокая степень их приспособляемости. И то, что ему приходилось работать с ними, не веря им, и было причиной его нынешней глубокой неудовлетворенности, его разлада с собой. Что же было делать?

«Уух! Уух!» — прокричала ночная птица, возобновившая свой полет. Кружа, она словно высматривала добычу, словно угрожала возмездием. Ракитин напряг зрение и увидел ее силуэт, ее плавное скольжение в желтом лунном мареве. «Да, чьи же песни пел Первый? С чьего голоса? — думал Ракитин. И сказал себе: — С чужого голоса. И сразу выделил тех, кто стал ему подпевать. Он обучил их не нашим песням и отучил от наших. Почему же мы медлим объявить, что он не наш человек? Почему никак не изымем его запятнанное несмываемой грязью имя из повседневного обихода?»

Молва уже усердствовала: Первого подвели корыстолюбивые помощники. Издали на это можно было клюнуть. Те же, кто знал его не издали, знали и меру его вины. Теперь Первого не было, но среда, из которой он вышел и которую представлял, обладала огромными средствами и немалым влиянием, и ее сила и влияние имели скрытую антисоветскую направленность.

И тут он спросил себя, не вторгся ли он в запретную зону. Не к каждому можно было пойти с этими мыслями, но с ними можно и нужно было пойти к единомышленникам, к Эрнесту и Ядгару. Знал он и другое. Предостережение, услышанное им в зловещем «Уух!» филина, на самом деле исходило не от этой безобидной ночной птицы. Оно было в его мыслях, и услышал он его внутри себя. На мгновение ему привиделся Дон Кихот, носитель бесплотного и неугомонного духа вечно живого, всеми непонятого и вечно несчастного Рыцаря Печального Образа. «Какая жалкая пародия на меня самого!» — подумал он и желчно усмехнулся. А ночь плыла, и бездны Вселенной были на виду — с шабашем светил, с бескрайностью, бесконечностью непостижимого. «Куда там звездные дали! — сказал он себе. — Тут свое, кровное понять бы и объяснить!»

Объяснить действительно предстояло многое. Особенно если масштабы республики заменить масштабами страны. Сейчас положение в Узбекистане поправляла Москва. А если бы такое же произошло в масштабах страны, кто бы тогда поправил положение? И было ли человеку честному к кому апеллировать, кроме как к самому себе?

Ракитин вспомнил молодого узбека, который в день похорон Первого сказал в горе невыразимом: «Бизники Ленин улди» — «Наш Ленин умер». Кто ему откроет глаза на его безмерное заблуждение? От Ленина Первый не взял ничего. Все у него было свое, доморощенное, и только коварство и хитрость его, в части устранения соперников, перекликались — не прямо, а отдаленно, со сталинским умением нейтрализовать оппонента.

Пала предутренняя тишина. И Николая Петровича сморил сон. Но перед тем как забыться на час-другой, он еще подумал, что ежегодный двухпроцентный прирост промышленного производства давно уже никого не удовлетворяет. На уме у всех было одно и то же: страна ждала прихода сильной и яркой личности, творца новых человеческих отношений, отношений, возможных только между людьми, у которых развязаны руки.

ЖЕСТОКОСТЬ ВНУТРИ НАС

I

Город мертвых обрамляли деревья, тополя и карагачи, густо посаженные и уже успевшие заматереть. Голые и мокрые их ветви плотно сплетались, небо неопределенного цвета давило. Из-за шершавых стволов выглядывал гладкий мрамор обелисков. «Как грибы в лесу», — подумал Николай Петрович, бегло оглядывая памятники и деревья с гирляндами ворон на макушках. Одна ворона вдруг провалилась вниз и, замахав крыльями, грузно полетела. Оставленная ею ветка пружинила долго. «Здравствуйте, пиявки!» — сказал он про себя, обращаясь не к воронам. Предстояло самое тяжелое в этой давящей процедуре. Покойница хотела, чтобы ее похоронили рядом с сыном, которого белая горячка свела в могилу четыре года назад и в смерти которого она винила себя, ибо никто другой этой вины за собой не знал и не чувствовал. Ее последнюю волю и исполнял Николай Петрович, ее племянник. Он вошел в неказистое присутственное заведение и поискал глазами, к кому обратиться. За древним вылинявшим столиком сидела тихая женщина и оформляла покойников. Николай Петрович поздоровался и сказал, чего он хочет.

— Подхоронять — через начальника кладбища, ему надо самому посмотреть, — объяснила женщина и показала в окно человека во дворе, к которому следовало подойти.

«Карусель пущена», — подумал Николай Петрович и пошел во двор. Мужчина выслушал его и сказал:

— Между могилами должно быть два с половиной метра, тогда, уважаемый, пожалуйста.

— Метра два там есть, это точно, покойница сама позаботилась, — сказал Николай Петрович.

— Вы говорите, сыночек ее четыре года как помер? Мало. Только через двадцать лет дозволяется…

— Поехали, посмотрим.

— Какая карта?

— Сто четвертая.

— Ого!

Это прозвучало как «край света».

Замельтешили памятники и коричневые стволы. Хозяин кладбища отрешенно молчал. «Сколько он с меня выжмет?» — подумал Николай Петрович. Сейчас это не имело значения. Правила игры устанавливались не им, от него только требовалось их соблюдение. Постепенно он перестал замечать мелькающий фон.

II

Ночной звонок вырвал Николая Петровича из объятий сна. «Муся? — подумал он. — Отмучилась, бедная? Сейчас мне это скажут».

— Папа! Муся уже все, отошла, — зачастил Ашот, его зять. — «Скорая» пока здесь, но все, все! Приезжайте.

— Муся? — спросила жена.

Он кивнул, и она кивнула и всплеснула обреченно руками. Ничего неожиданного, и все равно это удар обухом по голове. Всплеск злой тоски и несогласия. Он довольно быстро поймал такси и вскоре был на другом конце города. Муся лежала на полу, бездыханная. Платье на ней было ситцевое, чулочки, туфельки. Две незнакомые пожилые женщины уже суетились подле, готовясь обмыть и переодеть в чистое; покойница обо всем позаботилась и белую подушечку для гроба пошила вчера. Слегка приоткрытый рот выражал недоумение, как будто она запамятовала слово, которое хотела сказать. Морщины нехотя разглаживались, годы словно начали обратный отсчет. Страдание покидало ее лицо, уступая место тихой отрешенности от всего земного. «Тысяча девятьсот десятый, — вспомнил он год ее рождения. — Через два месяца ей исполнилось бы семьдесят восемь. Последняя!» Она была последней из девяти детей его бабушки, Марии Мартыновны. Она на два года старше его матери, но мать ушла раньше, вот так же в одночасье, и он застал хладеющее тело, как и сейчас. Последнее «прости» так и не преодолело расстояния, их разделявшего. К отцу он тоже не успел. Он почувствовал обнаженность души и открытость ветрам, холодным и горячим, всяким. Теперь он первый стоял на линии бушующих и сталкивающихся стихий, никем не заслоненный; следующей — ему хотелось верить, что не скоро еще, — была его очередь.

«Следующий!» — услыхал он, но не понял, мужским или женским был зовущий голос.

Женщины попросили его помочь, и он оторвал от пола голову покойницы, неожиданно тяжелую, а потом поднял и безвольные руки. У Муси было неожиданно белое, совсем не старческое, не дряблое тело. Ее обмыли, одели, положили на стол. Повязали косынку, сложили руки на груди, покрыли тело саваном. Когда все это сделали, торжественно и скорбно стало в комнате. Громко тикали часы. Занавесили зеркало и экран телевизора. Лицо Муси разгладилось еще, морщины исчезли. Смерть примирила ее со всеми; жизнь сделать этого не могла. Она была теперь очень похожа на бабушку. Неимоверно большой нос занимал добрую половину лица. «Она последняя, кто знал мать и отца до моего появления на свет, — подумал Николай Петрович, не отрывая от покойницы пристального взгляда. — Последняя из девяти». Он вспомнил, что его бабушка прожила до 98 лет. В девяносто лет она сломала ногу и остальные годы лежала, прикованная к постели. Это была женщина поразительной жизнестойкости. Из рук дочерей она вырывала работу, любую, даже самую грязную, она не умела без работы, без занятых рук. Мозг отказал ей раньше, чем сердце. И она спрашивала у Муси: «Ты кто?» Потом это же она спрашивала у его матери, младшей своей дочери. И звала давно умерших детей: «Са-ша! Нико-лай!» — пронзительным, ломающим душу криком. Ни одному из детей не передалось ее железное здоровье.

Он вспомнил, что последний раз видел Мусю шесть дней назад, в субботу, на станции метро. Она позвонила из вестибюля и попросила его спуститься к ней. Дойти до его дома ей уже было тяжело. Он поспешил к ней. Она встретила его чистой улыбкой, так редко озарявшей ее темное от веснушек лицо. И он отметил, непроизвольно, в мгновение одно, как она усохла и что последняя черта ее где-то рядом. Она стояла у стены, выложенной желтым мрамором, и улыбалась. Он обнял ее и поцеловал, и она, еще раз обдав его чистой улыбкой, сразу сказала:

— Я поеду, я очень устала.

— Отдохни, пожалуйста, у нас, — попросил он.

Она покачала головой. Она передала ему саквояжик и пустую коробку для хранения шляп. В саквояжике лежали два килограмма мяса и баночка сметаны, полученные ею по пенсионной книжке.

— Спасибо, — поблагодарил он и принял из ее рук эти ненужные ему вещи.

После того как умер Юра, ее сын, она стремилась избавиться от вещей; все они ей явно мешали, давили на психику, напоминали, может быть, задавали вопросы. Она дарила их родным и знакомым, которые не знали, что делать с этими давно вышедшими из моды вещами: в тесно заставленных квартирах барахла и так невпроворот. Она обижалась и настаивала. Настаивать она умела, и проще всего было взять подарок и не перечить, а потом поступить с ним по своему усмотрению. Николай Петрович знал, что его двоюродная сестра в Москве распаковала всего одну Мусину посылку — первую — и потеряла интерес к остальным. И все, кто принимал эти дары чистого сердца, потом тихо ликвидировали их.

III

Николай Петрович нашел могилу двоюродного брата Юрия сразу. На скромном обелиске белого мрамора было высечено: «Живу, сынок, памятью о тебе». У обелиска в литровой банке еще стояли гвоздики, принесенные ею. Если она не могла идти, она приползала сюда. Он вспомнил, как промозглым февральским днем копалась эта могила и как билась в истерике Муся, выстреливая в него и в мужа сестры слова-убийцы: «Это вы, вы! Вы его не любили! Вы его прогоняли!» Да, гнали прочь — когда уже нельзя было больше терпеть. И она уже не могла ночевать с ним под одной крышей. Они изводили друг друга словами, пропитанными ненавистью.

Справа от могилы Юры осталось место. Муся как-то обронила, что уплатила за него, но выяснять это сейчас не имело смысла: платила она, конечно, не самому хозяину кладбища.

— Видите, здесь совсем мало места, — сказал мужчина, — Здесь всего полтора метра.

— А по мне, вполне достаточно, — не согласился Николай Петрович. Он возражал очень спокойно, он ведь не торговаться сюда пришел.

— Как я могу нарушить запрет? — объяснял свои трудности хозяин кладбища, — Вдруг ваш сосед пожалуется, зашумит? Мне тогда знаете что будет?

«Что будет, что будет!» — повторил про себя Николай Петрович и посмотрел на него, недоуменно вскинув бровь. «Говори и выговорись, пиявка, — еще сказал он ему про себя. — Набей себе цену, чего там!»

— Я не могу согласиться на это захоронение, — говорил мужчина.

Вежливо он себя держал, на кладбищах все такие вежливые. Вежливость тоже оплачивается, и высоко, ведь ее можно принять за соболезнование.

— Дайте, пожалуйста, землекопа, и мы договоримся, — предложил Николай Петрович. — Между могилами еще останется полметра. Это если бы я копал. А ваш могильщик так выкопает, что и метр останется.

— Что вы, как можно! — воскликнул мужчина.

«Можно, — подумал Николай Петрович. — Здесь все можно, и ты это знаешь прекрасно. Кончай скорее, и поехали!»

Хозяин кладбища привычно протестовал, Николай Петрович смотрел на него и выжидал тишины. Слова обтекали его, не задевая. Сели в машину, развернулись, поехали к конторе. Им попалось несколько очень богатых цыганских захоронений. Черный мрамор давил на землю массой и цветом. За ценой здесь не стояли.

IV

Он подумал, что она была самой совестливой в их семье, и это в конечном счете сделало ее одинокой и несчастной. Чужой беды для нее не существовало. Несправедливость по отношению к кому-то она воспринимала как несправедливость по отношению к себе, и заводилась, и принималась проповедовать, пытливо глядя в лицо оступившемуся и направляя его на путь истинный. В конце концов человек этот соглашался на что угодно, лишь бы остановить поток ее красноречия. Правду и справедливость она была готова отстаивать непрерывно, а то, что лучше от этого почему-то никому не становилось, как-то ускользало от ее внимания. Естественно, она все время пребывала в состоянии высокого возбуждения. Говорила то, что думала. Боже, как неудобны эти люди, как они несносны! Собеседника она очень быстро обращала в покорного слушателя, которому не давала рта раскрыть. Вначале она выговаривала и внушала, затем, загипнотизировав человека нескончаемым мутным потоком своего сознания, принималась вещать. Она не знала, что такое счастье, жизнь обошла ее счастьем. Она не умела быть счастливой, она родилась для несчастья. Не вышла замуж. Родила сына, который рос безвольным под ее волей. Сломался он еще в школе, на скрипке. Она непременно хотела видеть его интеллигентным человеком, служителем муз. Ему же было тошно, но что он мог? Возражения не принимались. В студенческие годы, после армии, Юра уже много пил, а после одного из возлияний пырнул ножом сокурсника, не простив ему какой-то подлости. Подлость действительно была, это все признавали. Но ведь она неподсудна. Парень схлопотал три года и покатился. После он уже не просыхал, неуемная жажда делала его неуправляемым. Инфаркты били его один за другим, и в тридцать восемь лет он оставил этот мир. По правде, лучшим для него надгробием был бы обелиск в форме бутылки. Муся нашла его утром скрюченного на полу в ванной. Ее крик: «Какие вы все мерзкие… мерзкие… вы не помогли!» — нельзя было позабыть. Да, не помогли. Она сама не захотела положить его в лечебно-трудовой профилакторий, на два года оторвать от себя. Она извелась бы без него. Девять раз его клали в психушку, но это не поставило его на ноги. Отдохнув, он без оглядки кидался в алкогольное море, родную свою стихию. Ее годы без Юры были мученичеством. У нее поселилась семья дочери Николая Петровича, и вскоре обнаружились все признаки несовместимости. Они по очереди жаловались друг на друга, им часто становилось невмоготу. Потом открывался какой-нибудь потаенный предохранительный клапан, пар стравливался, и общая крыша и общие заботы вновь сводили их. Муся полюбила внука, он не обижал ее и был терпеливым слушателем.

V

В присутственном заведении хозяин кладбища сел за свой стол, а Николай Петрович встал напротив и молча на него уставился. Потом тихо напомнил:

— Похороны сегодня, в четыре.

— Не могу! — взвился мужчина.

«Можешь, — подумал Николай Петрович. — Да там двоих положить не трудно, если захотеть!»

Хозяин кладбища стал куда-то звонить и консультироваться. Смысл диалога был в том, что запрет не подлежит нарушению.

— Землю сэкономите, уважаемый, — подсказал Николай Петрович, когда мужчина переговорил с директором фирмы «Черный тюльпан».

— Землю… А вдруг ваш сосед справа озлится?

Николай Петрович молча смотрел на него.

— Вот что, — предложил хозяин кладбища. — Привезите письмо с работы. С ходатайством. Пусть коллектив поддержит вашу просьбу. Против коллектива я не пойду.

«Бог мой! — подумал Николай Петрович. — До каких высот мы подняли своих бюрократов! Ну, пиявочка кладбищенская…»

— И обязательно напишите, что права соседа не станете ущемлять. Что любой конфликт вы уладите миром, как подобает, — подсказал он.

— Хорошо.

— И метрику ее сына привезите. Я должен убедиться, что это сын и мать.

— Разве то, что у них одинаковые фамилии, не убеждает?

— Только метрика является основанием.

— Я поищу, — пообещал Николай Петрович. — Это была аккуратная женщина, она все приготовила к своему смертному часу.

Хозяин кладбища позвал могильщика и отдал ему распоряжение. Он ему все показал на пальцах. Николай Петрович понимал, что делается это для него, землекопу же все ясно.

— Пожалуйста, садитесь, — пригласил он могильщика, и машина вновь покатила на дальний край большого города мертвых, в котором ежедневно прибавлялось пятнадцать — двадцать новых постоянных жильцов.

VI

Теперь Николай Петрович почувствовал, что устал, и устал сильно. Он похвалил себя за то, что не сорвался, не наорал на главную кладбищенскую пиявку, не стал качать права и козырять служебным удостоверением, которое могло подействовать, а могло и вызвать обратную реакцию. Выдержка в который раз себя оправдала, могильщик сейчас вонзит в землю свой блестящий заступ, и все будет сделано как надо. В таких вещах все непременно должно делаться как надо, и нельзя позволять, чтобы тобою понукали. В таких вещах лучше заплатить и переплатить, а потом сэкономить хотя бы на водке. Могильщик покачивался на переднем сиденье, обхватив гладкую рукоятку своего инструмента.

Николай Петрович подумал, что в последний свой год Муся писала о родных, какими и как она их запомнила, и окончила-таки эту работу, которую близкие опять-таки восприняли как ее странность. «Ее бы настырность да мне», — пожелал он, хотя тоже не был обижен настойчивостью, но не пер напролом и очертя голову, когда чувствовал, что людям это в тягость. Он, как и его отец, не любил делать что-либо в тягость людям. Только — по взаимному согласию и к взаимному удовлетворению. Впрочем, слово «взаимное» могло и отсутствовать; его поступки, как и поступки отца, часто не несли отблеска собственной выгоды.

Ей было просто необходимо сообщить тем из близких, кто оставался жить после нее, самое важное о своем поколении и о себе, и она вложила в это нелегкое занятие всю свою неизбывную страсть к добрым делам. Для нее это было то же самое, что и отстаивание справедливости, подумал Николай Петрович. Он перепечатал потом все ее записи, освобождая их от сумбура и от субъективности, когда они уж больно выпирали — она выговаривала ему за непрошеное вмешательство в текст, но не зло, соглашаясь в душе с необходимостью такой правки. И фотографии она подобрала, отдала их увеличить и размножить — вот они перед вами, люди с живой плотью и мятущимся сердцем, которых давно уже нет! Как только он кончил перепечатывать, она нашла старичка переплетчика, и рукопись стала книгой, существовавшей, правда, в четырех экземплярах, но все-таки существовавшей. Все эти экземпляры были немедленно розданы родне, и слова благодарности, которые были сказаны ей в ответ на это деяние, которого от нее никто не ждал, на сей раз были теплы и искренни, она была довольна, то есть счастлива.

Мать, отец, восемь сестер и братьев, она сама и сын ее непутевый — двенадцать человеческих судеб заполнили ее книгу. Конечно, они были описаны не подробно, не день за днем и год за годом, но так, что для Николая Петровича в этих людях открылось много нового, неожиданного, чего без Муси он и не узнал бы никогда. Правда, она все пропускала через призму личных отношений. Она не забыла ни одного сказанного ей грубого слова, но это не было злопамятностью. Она просто была уверена, что не заслужила такого к себе отношения. Поколение, последней представительницей которого была Муся, отличалось чистотой помыслов и бессребреничеством. В самом деле, никто из этих людей не оставил прямым своим наследникам ни хором каменных, ни золотого запаса. Они поднимали страну и подняли-таки ее наперекор противодействию, равному которому по силе не ощущал ни один другой народ в самые мрачные периоды своей истории. Вот его поколение, подумал Николай Петрович, уже было инертно в приеме эстафеты, и это сразу сказалось на стране. В его поколении чистота помыслов была существенно потеснена и ужата меркантильностью. Слишком многие сегодня считали, что для того, чтобы жить лучше, годятся любые пути, и главное на этих путях — как можно дольше отодвигать конфликт с законом.

А Муся, подумал он, позаботилась и о сегодняшнем дне, первом дне после ее смерти. Она все для этого дня приготовила, все предусмотрела. Даже стопку денег положила поверх чистой одежды. Эта особая щепетильность всегда ее отличала; близкие смирились и с этой ее странностью.

VII

Машина опять остановилась у могилы Юрия. Землекоп сразу узнал памятник и заулыбался.

— Эта мамашка сюда ходила-ходила, поливала-поливала! Какой это хороший был мамашка! — сказал он, медленно подбирая шершавые, тяжелые для него русские слова. — Я твоя мамашка видел все время.

Николай Петрович кивнул, соглашаясь. Да, ходила, поливала. Это было единственное место, куда ее влекло. Здесь она выговаривалась и оттаивала немного.

Он спросил у могильщика, сколько надо дать.

— Сколько дашь, хозяин! — сказал поджарый, прокаленный солнцем сорокалетний узбек и посмотрел на него открыто, не стесняясь. — Одни дают сорок рублей, другие пятьдесят.

Николай Петрович протянул ему деньги сразу. Он знал, сколько пиявок прячется за этим человеком с отполированным заступом в крепких ладонях. Он дал ему пятьдесят.

— Через два часа можно везти, — сказал могильщик. — Для твоя мамашка все будет как надо.

Он поплевал на ладони и вонзил заступ в землю, а потом сильно надавил на него сапогом.

Поехали за покойницей.

VIII

Везде, где работала Муся, у нее возникали трения. Потом она мирилась с людьми, с которыми, казалось, разругивалась вдрызг, потом ссорилась снова. Не свои дела так захватывали ее, что она не отделяла их от своих. Вот и вчера, перед самой своей смертью, она поехала в больницу, на край города, к старухе, которую никто не знал. Она, можно сказать, приползла к этой малознакомой старухе. Выходит, ей это было надо, без этого она не могла. И той старухе это было надо. Николай Петрович подумал, что Мусю всегда отличали поступки, на которые не были способны другие, он сам, например. Он вспомнил ее слова: «Приезжай, мне так плохо!» Он тогда не приехал, ограничился звонком и словами сочувствия. Он вообще не баловал ее визитами, но не потому, что был так уж занят, а потому, что потом долго приходил в себя. Она обрушивала на него чудовищную смесь упреков, банальностей, всевозможных ненужных ему сведений и рассуждений, которые он не понимал и не принимал. Он терпеливо выслушивал ее, но потом ему надо было прийти в себя. Его же жена не выдерживала общения с Мусей более часа.

Он вспомнил, что и его мать незадолго до смерти сказала кому-то, наверное, отвечая на комплимент, какие хорошие у нее дети: «Боже мой, если бы вы только знали, как я одинока!» Отец ушел первый, и дети и внуки не заполнили образовавшейся пустоты. «Не заполнили потому, что не смогли, или потому, что не захотели?» — спросил он себя. И не ответил. Только ночная предутренняя тишина, ночная зыбкая грань между сном и явью могла подсказать ему ответ. И вспомнил он, что Муся всерьез выговаривала покойнице матери за то, что она, младшая, ушла раньше. Как она могла и зачем позволила себе это?

В доме все уже было готово к выносу тела. Гроб заколыхался на руках и поплыл к катафалку, старухи зарыдали. Их было много, и они рыдали, не стесняясь. Их слезы ползли по блеклым щекам, выбирая углубления морщин, и падали на тротуар.

IX

Через три дня Николай Петрович стоял у могилы тети. Холмик серый был в порядке, венок и цветы никто не тронул. Вишенка тоненькая, посаженная ею, протягивала голые ветки. И горько, и больно было. Не по себе было. Что-то большое и очень личное ушло из его жизни насовсем. Такое, он знал, не заменялось ничем. «Она была последняя из племени, которое не как мы», — опять подумал он. Отрешенно как-то подумал, вообще.

Готов ли он первым встречать удары судьбы? А к милосердию? К простому, доступному каждому человеку милосердию, которого Муся так и не дождалась ни от кого?

ПУТАНИК

I

В Форосе все было по-старому, как он любил. Да ему бы и не хотелось сейчас новизны, перемен, привыкания к ним. Море размеренно дышало, подставляя солнцу выпуклую голубую грудь. Потоки света лились на замшелые скалы, на кипарисы, акации и магнолии. Белые санаторные корпуса украдкой выглядывали из-за деревьев. Струились неведомые ароматы, и чисто было, и тихо. Николай Андреевич окунулся во все это, и неприятное жжение у левого плеча и сзади, под лопаткой, стало рассасываться. Нескольких дней было достаточно, чтобы давление вошло в норму. Он отдохнул, посветлел, воспрянул духом. Жить было можно, жить было хорошо. Давно у него не было такого здорового, юношеского аппетита.

На третий, кажется, день Николай Андреевич обратил внимание, что ему нравится смотреть на женщин. Он задержал взгляд на одной стройной фигурке, на другой и третьей, непроизвольно вобрал в себя живот и выпятил грудь. Но годов это ему не убавило и седины. Тело оставалось дряблым, тяжелым на подъем, неуклюжим. «Не внешность мое оружие», — сказал он себе, успокаивая. И подумал, что пробьется. Не было еще такого, чтобы в Форосе он своего не добивался. За этим и едут сюда люди. А за чем же еще? Он подсел на пляже к приглянувшейся женщине, познакомился, много чего порассказал, но не увлек, не воодушевил. А он хорошо рассказывал, складно и интересно, она смеялась. Но в одном месте, когда она не следила за собой, смех перешел в зевок, и он понял, что продолжения не будет.

Тогда Николай Андреевич познакомился с другой женщиной, и они полдня проговорили на отвлеченные темы. Но и здесь точек соприкосновения не наметилось, рассчитывать было не на что. Что-то шло не так, не как прежде. Кажется, на здешнем пляже он уже не котировался. «Да я ли это? — сказал он себе, недоумевая. — Почему же тогда…»

Он положил глаз на медсестру, дежурившую на пляже, и она трижды измерила ему давление, а он говорил, говорил, и бас его призывно рокотал, а глаза привычно ощупывали лицо, и шею, и талию молодой еще женщины. Но как только ее смене вышел срок, рядом с ней появился усатый мужчина спортивного сложения. Вот тогда Николаю Андреевичу и захотелось, чтобы в Форос приехала Саша. Сначала он подумал о ней мельком, просто скользнул взглядом в недавнее прошлое, но тотчас загорелся. Если он оплатит ей проезд и комнату, она, пожалуй, согласится. Не закапризничает. Надо было привезти ее сюда сразу. Но тогда его это не волновало, и он пожалел денег. Теперь ему было не жалко денег. Он представил, как она спускается с шаткого самолетного трапа, балансируя руками. Белая блузка, белая сумочка, откинутая назад голова, легкое смущение, наложенное на внутреннее торжество. И он подходит к ней и берет под руку. Но если она согласится и приедет, то не ради него. Она приедет на море, а он будет дополнением к морю, с которым, так уж и быть, она смирится, ведь смиряются с неизбежным. Но его устраивала и видимость того, что она приедет к нему. Письмо дойдет дня за три, и дней через пять Саша будет здесь. У них еще останется две недели. У них? Она не отвергала его ухаживаний. Но ничего у них еще не было. «Мне нужен муж, а не любовник», — сказала она, поняв характер его намерений. И больше к вопросу о том, кому из них что нужно, они не возвращались.

II

«Дорогая Сашенька! — выводил Николай Андреевич. Она стояла у него перед глазами, и он боялся ее спугнуть. — В Форосе огромное море, и я смотрю на море и думаю о тебе. Мне приятно думать о тебе. А вчера ты приснилась мне. Это была сильная, удивительно реальная картина: я и ты. И я пишу тебе под впечатлением этой картины. Я без тебя не могу. Целую твои губы, глаза, розовые пальчики и все остальное. Люблю тебя. Не могу без тебя. Придумай, пожалуйста, что-нибудь и приезжай. Или, еще лучше, воспользуйся тем вариантом, который я тебе предложу. В нашей поликлинике есть терапевт Майя Борисовна. Обратись к ней, и на две недели бюллетень тебе обеспечен. Только сошлись на меня, чтобы она не беспокоилась. Она берет по три рубля за день, так что отдашь ей сорок пять. Билет спроси в агентстве на Шота Руставели, в кассе № 7, у Клавдии Ильиничны. Это брюнетка пятидесяти лет с родинкой на щеке, полная. Ей сверху дашь двадцать. Только не забудь сослаться на меня.

Здесь тебе понравится. Целебный воздух, море ласковое, теплое. Кипарисы постройнее наших тополей. Много экскурсий. Но без тебя все это пасмурное, тоскливое, неполноценное. Я сильно тоскую. Мы должны подумать, как нам быть дальше. Наверное, я все же разведусь, развяжу себе руки».

«Муж тебе нужен! — подумал здесь Николай Андреевич. — Ишь чего захотела! Перебьешься».

«Если ты захочешь этого, — продолжал он, — я так и поступлю. Знай, тебе стоит только захотеть».

Она этого хотела, но он знал, что не быть этому никогда. Поманить можно, почему бы не поманить, не посулить полцарства? Полцарства за любовь — широкий жест, обычное дело. И он опять заскрипел пером. Он не признавал шариковых авторучек, от них болели пальцы.

«Комнату я сниму к твоему приезду. Если дашь телеграмму, встречу в Симферопольском аэропорту. Мы славно проведем время. Съездим в Севастополь, в Бахчисарай, в Массандровские подвалы».

Ну, теперь все. Теперь она приедет. Теперь он ее уговорил. Еще он приписал:

«Не подумай чего-нибудь плохого, у меня в отношении тебя самые серьезные намерения. О расходах не беспокойся. Стоимость билетов, комнаты и неизбежных переплат я оплачу, огражу тебя от убытков. Считаю дни и часы до нашей встречи»…

Николай Андреевич несколько раз перечитал письмо и сам поверил в написанное. Вложил лист в конверт, заклеил, аккуратно вывел адрес. Дело было сделано, и он почувствовал облегчение. Конечно, она приедет. На пляже одна из женщин, за которой он ухаживал накануне, улыбнулась ему, давая понять, что передумала. Но он стоически выдержал это искушение.

III

В комнату к Саше Севастьянкиной, машинистке тридцати четырех лет, незамужней, ворвалась Евгения Касьяновна, жена Николая Андреевича, год назад вышедшая на пенсию. Глаза ее нехорошо пылали. Ее всю трясло.

— Гадюка! — взвизгнула Евгения Касьяновна и подпрыгнула, нацеливая крик прямо в лицо молодой женщине.

Саша жила в этом же доме, но в соседнем подъезде, и до сих пор супруга Николая Андреевича относилась к ней терпимо.

— Гадюка! — повторила Евгения Касьяновна на более высоких нотах и подпрыгнула выше. — Ты что это о себе думаешь? Думаешь, он тебя любит? Он себя любит, а больше никого, никого. Думаешь, он на тебе женится? Как бы не так! Он давно уже умывальник. У него давно воображение одно.

— Простите, в чем, собственно, дело? — спросила Саша, отступая в глубину комнаты и силясь вспомнить, как зовут жену Николая Андреевича.

— Я тебе сейчас космы твои крашеные выдеру! Тогда дотумкаешь, в чем дело. Тогда узнаешь, как сманивать мужей от законных жен.

— Я никого не сманиваю, чего это вы? — сказала Саша смелее.

— Овечка беленькая! Барашечек! Она ничего! Она ни с кем! Она ни с кем никогда ни за что! Это ветер у нее задрал подол, это не она заголилась! Ты пошто с моим Колей крутишь? Ты чего права на него качаешь? Блудница яловая!

— Ого! Думаешь, ежели одинокая женщина, так на нее все выливать можно? Я тебя, кажется, сюда не приглашала, — сказала Саша, медленно сатанея. Теперь и она приближалась к точке кипения, теперь и у нее чесались руки.

— Я тебе и без приглашения зенки выдавлю. Я тебе покажу, как по курортам с моим разъезжать. Сопляжница выискалась трухлявая! Я и твоим Майям Борисовнам покажу, как бюллетени оформлять липовые! И Клавдии Ильиничне аэрофлотской слезу пущу!

— Ну, ты! — сказала Саша. Фыркнула и двинулась на нее. — Прикрой пасть и кыш отсюда! Не то по частям вынесу. Кыш, порядочная!

Они сцепились. Их было слышно на улице, во дворе. Соседкам было интересно.

— Во Евгеша взбрыкнула! — сказала одна, не жаловавшая ни Евгению Касьяновну, ни Сашу.

— Я бы ей взбрыкнула, — сказала вторая, тоже питавшая нерасположение к супруге Николая Андреевича. — Я бы ей так взбрыкнула! Морда, как булыжная мостовая, а мнит о себе…

IV

Телеграмма пришла короткая: «Встречай завтра». Никогда Саша не говорила ему «ты». Он возрадовался. Ехать в аэропорт ни свет ни заря не хотелось, но он пересилил себя — надо держать марку. И в восемь был в Симферополе. Комнату удалось снять недорого, не так уж он потратился. А если потратился? С чего ему мелочиться? В той стране, где тишь и благодать, денежные знаки хождения не имеют. А звоночек оттуда был уже, три года назад. Инфаркт запомнился ему как безжалостный удар из засады. Бьют наотмашь и смотрят: поднимется ли? Он поднялся. Инфаркт надломил его, он долго выкарабкивался. Звоночек оттуда прозвучал слишком явственно, чтобы на него не прореагировать. Более всего, однако, он не хотел, чтобы кто-нибудь увидел эту его надломленность, подсмотрел сдачу былых позиций. На людях он всегда был бодр и весел и держал хвост пистолетом. Пусть видят, что он преуспевает!

Сейчас же ни перед кем не надо было ломать комедию, и это ему нравилось. Давно уже ему не было так хорошо. Его желания исполнялись, так было, есть и будет, для этого он и живет. Конечно, и воздух здешний внес свое, и море неоглядное, и солнце, и сосновые рощи, круто сбегающие к морю. Но еще большего он ожидал от приезда Саши. То, что она еще не давалась ему в руки, ничего не значило. Не давалась, так дастся, для этого и летит. Он предвкушал перелом в ее отношении к нему. А развод — что за фантазии, что за больное девичье воображение?

Лайнер плюхнулся на полосу, поревел двигателями, гася скорость, и подрулил к перрону. Подали трап. С лязгом откинулась овальная дверь. Николай Андреевич, щурясь, стал высматривать Сашу, ее легкую фигурку в белой блузке, со счастливо откинутой назад головой. Он представил, как она поднимет вверх руку, увидев его, и ускорит шаг, и улыбнется. Пассажиры потекли на перрон. Знакомая, желанная Сашина фигурка все не появлялась в овальном проеме самолетной двери.

— Здравствуй, Коля! — вкрадчиво раздалось рядом, за спиной.

Он съежился, обомлел. В коленках открылась предательская слабость. Он слишком хорошо знал этот голос, все его богатые интонации. Ошибка исключалась, голос мог принадлежать только одной женщине. Он медленно повернулся, приседая, поднимая ладони к лицу, заслоняясь ими. Как боксер, он инстинктивно избирал защитную стойку. «За что? — подумал он. — Что я такого сделал»? Подле него стояла Евгения Касьяновна — собственной персоной. Прищуренные ее глаза, грозно сдвинутые брови, злорадная улыбка — все ее существо предвкушало месть, уже наслаждалось ею. Она распахнула сумочку, извлекла письмо и потрясла им перед носом оторопевшего супруга. Она торжествовала.

— Я тебе покажу серьезные намерения! — сказала она с явным наслаждением. — Крале твоей я уже поубавила волос, и тебе, и тебе… Другие умнеют к твоим годам. Другие остепеняются, а ты… а ты…

Он увидел, что адресовал письмо своей жене. И вот она прикатила. И он осушит до дна чашу, которую она привезла и старательно наполнила, — чашу горечи и позора. Николай Андреевич заморгал, лихорадочно соображая, как же это могло произойти. Он думал об этом, а ему уже не хватало воздуха, и мысль теряла рельефность и остроту, и дымчатая белесость постепенно окутывала все и всех. Она сгущалась, становилась мглою, беспросветностью, и сквозь нее уже не проступало ничего…

«КРАСНЫЕ» И «СИНИЕ»

Когда я вошел в раздевалку, Тулкун уже хозяйничал там: самовар посапывал-почмокивал, и в сауне негромко вибрировали тэны.

— Приветствую вас! — сказал я Тулкуну, успевшему раздеться.

И он так же церемонно приветствовал меня. У него была мягкая, открытая улыбка, за которой, однако, не крылись ни чрезмерная стеснительность, ни застенчивость.

Вошли Акбар-доктор, или просто Доктор, и Рахим, бывший профессионал, который получил недавно травму (неделикатно сыграл с ним Хабибулла-стоппер) и пока выполнял обязанности судьи. Доктор представлял команду «синих». Рыхлотелый, похожий на колобок, Доктор был еще достаточно проворен, но погоды на поле не делал.

Мы громко приветствовали друг друга, и Тулкун сказал:

— Пора!

— Пора, — согласился Доктор, понимая «пора» Тулкуна не как приглашение начать разминку, а как обязательство выиграть у «красных». — Сколько можно просаживать? Садык будет? Бахром будет? Ходжиевич?

Названные Доктором игроки составляли таранную силу «синих». Мне очень нравился Ходжиевич, бывший пахтакоровец. Сейчас он тренировал эту команду, очень далекую, по многим причинам, от былой славы. Ходжиевич играл остро и точно, но отличался редкой среди футболистов деликатностью. Грубость на поле почти физически угнетала и подавляла его. Он отказывался понимать, как это можно бить соперника по ногам, толкать и сбивать его, позволять себе недозволенное. Он играл культурно, и за глаза его называли Ходжиевич-аристократ. Заметьте, баем его не называли никогда, только аристократом. Шавкат тоже был большой мастер хитросплетений, по части футбольного слалома его мало кто мог переплюнуть. Но быстро раздражался, если игра не шла. Садык-«синий», очень подвижный, выполнял на поле колоссальный объем работы, но до дирижера-виртуоза все-таки не дотягивал. Зато ничто не выводило его из равновесия. Столкнувшись с кем-нибудь, он всегда извинялся, хотя часто не был виноват. Бахром, стремительный, длинноногий, взрывной, лучше подходил для роли дирижера, но злоупотреблял индивидуальной игрой.

— Ох, уж эти звезды! Чем больше рассчитываешь на них, тем хуже результат. — Тулкун выразительно пожал плечами и стал облачаться в спортивную форму. «Синие» проиграли «красным» несколько игр подряд и жаждали реванша.

Пришли Петрович и Валера-боксер. Они дружили, но их майки были разного цвета. Петрович был на острие нападения «красных», а Валера-боксер защищал ворота «синих». На верховые мячи он реагировал прекрасно, пуская в ход свои увесистые кулаки и отваживаясь на прыжки акробатической сложности, на низовые часто не успевал реагировать.

— О, мальчики для битья уже в сборе! — приветствовал «синих» Петрович, широко улыбаясь. — Никого я так не уважаю, как мальчиков для битья. Я вам вратаря-дыру привел. Он сведет на нет все ваши усилия. Я его подговорил. Я ему за это пива поставлю.

Петрович был само благодушие. Выходил из себя он только на поле. И чужим, и своим перепадало от него основательно, и многие забывали обиды далеко не так быстро, как он остывал.

— Сегодня «красные» — мальчики для битья, — назидательно сказал Тулкун и поднял вверх указательный палец.

Петрович раскатисто рассмеялся и обнял Тулкуна: фантазируй, фантазер! Валера-боксер дипломатично промолчал. Иногда, если к «синим» приходил классный вратарь, он защищал ворота «красных». Ему была интересна сама игра, а не результат. Еще реже ему выпадала роль защитника. Это было забавнее всего. В защите Валера-боксер стоял старательно, но уж очень неуклюже. Только я играл хуже его, но меня терпели, как терпят неизбежное, неустранимое.

Неслышно ступая, вошел Тохтамурад. Стройный, молодой, красивый.

— О, Тохтулечка! — крикнул Петрович, обнял форварда «красных», часто очень удачливого. — Надеюсь, ты сегодня не у стены спал? Ты выполняешь указание не ложиться у стены перед играми?

Тохтамурад улыбнулся и дипломатично промолчал.

— Если бы случилось то, на что вы намекаете, Тохтамурад опоздал бы, — сказал Тулкун.

Дверь широко распахнулась, и ввалилась веселая ватага, «красные» с «синими» вперемешку. Пришли Садык-«синий» и Садык-«красный», оба высокотехничные, выдающиеся форварды. Не меньшей известностью пользовались Виссарион, по прозвищу Чимкентский Шлагбаум, Вадик, награжденный после филиппинского чемпионата прозвищем Токомато, а после мексиканского — Марадона, Касым, Мухталь, Карим-таксист, Виктор-медвежатник (не путать со взломщиком сейфов), вратарь «красных» Маннап, очень импульсивный, Хабибулла по прозвищу стоппер-костоправ, Шавкат. Пришел и долгожданный Ходжиевич.

— О! О! Мы вам — наш физкульт-привет душевный! «Синие» таки потратились на телеграммы, весь цвет свой собрали. Держись, ребятишечки!

— Ага! Ага! Испужались! Тут-то мы вас и приструним! — торжествовал Тулкун.

— Ну, рассмешил! — осадил его Петрович. — Да мы вас… Фору хотите? Сначала в пас играть научитесь. Индивидуалисты вы отпетые, и это вас губит. Учу я вас, учу: в пас играйте. Вот Хабибулла получит мяч и напролом к нашим воротам. Аж зажмуривается от удовольствия. Не видит, не слышит никого. А зачем зажмуриваться? Хабибулла, ты когда в последний раз гол вколотнул? В прошлом году? И то в свои ворота срезал?

— Ну, вы скажете! — возмутился Хабибулла-стоппер.

— А может быть, продуем, а? — издевался Петрович, смакуя последние яркие победы. — Отдадим игру, а? У них же никакого интереса. Ладно, мы вам сегодня поддадимся. Устали мы побеждать, Тулкунишка-хвастунишка. Скучно нам уже побеждать вас постоянно. Нет, вы мобилизуйтесь и накажите нас, ладно? Беседу проведите, вообще будьте посерьезнее. Вы ведь взрослые люди!

Он привычно взвинчивал «синих», привычно подкеросинивал их до желтого каления, которое, не скоро выветриваясь на поле, мешало им вести игру расчетливо и умно.

Вошел Ядгарыч, поддерживая под локоть Батыра и всем его демонстрируя: вот кто сегодня будет в рядах «красных»! Получив повышение, Батыр теперь редко вырывался на футбольное поле. Очень техничный, расчетливый и целеустремленный, он был незаменим в средней линии и почти неудержим в атаке. «Синие» то и дело обжигались об его горячую напористость. Сам Ядгарыч прекрасно цементировал защиту «красных». Он отличался точным глазомером и мгновенной реакцией, и волны нападающих разбивались об него, как о незыблемый утес.

— Теперь «синим» хана! — комментировал их появление Петрович. — Хотя если попросите…

Эркин, Бахтиер и Бахром вошли вместе, а последним, как всегда, пришел Шухрат. Первые трое прежде были профессиональными футболистами и достигли высокого класса, особенно Эркин, одно время входивший в сборную страны. Он и сейчас приятно радовал «красных» и неприятно озадачивал «синих» голами редкой красоты, за которыми следовали могучие возгласы: «Абдураимов! Абдураимов!» Шухрат, низкорослый и широкий, на поле был удивительно напорист, и опекать его было совсем не просто.

Из раздевалки выбегали по одному, делали круг или два по упруго-мягкому черному тартану, разминая не первой свежести мускулы и суставы, — и на поле, постучать по воротам. У «красных» снова оказалось на одного игрока больше. Петрович уже строго возражал оппонентам:

— Если мы вам отдадим своего лишнего, у вас появится ваш лишний. Не бывать этому!

Вдруг прошелестело:

— Жуков, Жуков!

Это был не человек, а глыба человеческая. Его клиновидная голова, небольшая для широких и мясистых плеч, легко и непринужденно отыскивала мяч в полете и отбивала его подальше от ворот. Он, конечно, был не подарок для нападающих в красных майках. Даже рослому и прыгучему Батыру не доставались верховые мячи, если его опекал Жуков. Причем мяч он отбирал корректно и добронравно, не устрашая и не подавляя соперника крепким своим телом, а оказываясь почему-то чуть ближе к мячу. Но проворный Вадик-Токомато-Марадона, бывало, обходил его. При большей подвижности и маневренности цены бы не было Жукову. Когда-то, наверное, и было, было такое славное время, что не было Жукову цены и как защитнику, и как парню, надежному во всех отношениях.

— Как жизнь, Петрович? — осведомился Жуков, улыбаясь. Черты его лица, крупные и тяжелые, тоже говорили о прочности и надежности этого человека. — Ты после какого гола назначишь пенальти в наши ворота?

— После какого надо, — ответил на эту подначку Петрович, поджал одну ногу и, петушась, толкнулся всем телом в глыбообразный корпус Жукова, и отскочил, как от могучей скалы, и снова толкнулся, сильнее, и снова отскочил.

— Ай, молодец! — воскликнул Жуков. — Знаю, в форме ты. Но и я в форме! Все мы в порядке, спасибо зарядке. Новости есть?

— Будут, — пообещал Петрович. — Какие хочешь, такие и будут тебе новости. Организуем согласно вашему, товарищ маршал, спецзаказу.

— Ваше нам почтение, значит.

— Иди, иди, вставай на свое место. И не брыкайся! Опять, гляжу, пузо отрастил.

— Как будто ты прилетаешь из командировки без пуза. Вот возьму, обряжусь в красную футболочку, тебе и пузо мое понравится сразу.

— В красной маечке-футболочке комсомолочка идет! — пропел Петрович.

— Идет, идет комсомолочка! — сказал Жуков и почмокал полными губами.

— Хитрый ты, Жуков. Как химик хитрый. Только я тебя сегодня обведу и гол свой впну.

— Впни и возрадуйся! Только сумей сначала.

Они попререкались еще, толкаясь и пыхтя.

— Начали! — крикнул Тулкун. — Рахим, командуй. Чур, свистеть не по принципу: «Красные» всегда правы!»

Рахим приложил руку к груди и церемонно поклонился.

Всходило солнце. Оно лилось-процеживалось — золотом и серебром — радужными бликами сквозь черные кроны дубов и кленов, густо посаженных еще в начале века вдоль берега Анхора. Ярко становилось, светло, хорошо: лето! Три или четыре помятые личности примостились у кромки поля. Этим людям было интересно, и они никуда не торопились. «Красные» считали их своими болельщиками, «синие» — своими.

Мяч покатился, направляемый хлесткими ударами. «Синие» обрушили на ворота «красных» первую свою атаку. Шавкат, пофинтив, отвлек на себя троих защитников и отдал пас Тулкуну. Я поплясал перед ним, мешая пройти, и он передал мяч Садыку-«синему», Садык — Бахрому, Бахром — Ходжиевичу. Маэстро, выискав щель в обороне «красных», пробил издали. Мяч пробуравил воздух рядом со штангой. Шавкат поморщился, он ожидал ответного паса.

— Я принесу! — крикнул Батыр. Но он и не подумал бежать за мячом, он лишь подчеркнул бесплодность атаки.

Мальчишки уже несли мяч. Маннап, подразнив Тулкуна мячом, установил его, и Ядгарович, разбежавшись, сильным ударом послал мяч далеко в поле. Садык-«красный» принял его на грудь, мгновенно прогнувшись, и, заслоняя мяч корпусом от набегавшего Хабибуллы, передал Эркину. Эркин, хладнокровно дождавшись выпада Виктора-медвежатника, отвел мяч назад и, описав им полукруг у Витиных ног, обвел Карима-таксиста и понесся вперед, а перед Жуковым отдал мяч Касыму. Касым поманерничал, порезвился немного и дал пас Вадику. Длинноногий Батыр успел пересечь поле по диагонали, включаясь в атаку, но Вадик-Токомато-Марадона дал пас не ему, а Петровичу. Жуков поднялся перед форвардом всем громоздким своим телом и не позволил себя обойти. Но «красные» перехватили отбитый мяч и возобновили атаку. Валера-боксер взял один мяч, вытащил из девятки второй — этот его бросок был замечен и оценен. Под третий, пушечной скорости мяч, посланный Эркином, жертвенно бросился Карим-таксист. Больно стало ему, но он вытерпел и улыбнулся. Хабибулла-стоппер остро сыграл против Батыра, и тот упал и перекувырнулся через голову.

— Хабибулла, опять за старое? — насел на стоппера Петрович. — Мы что, сюда убиваться приходим? Мы играть приходим. Ты оставь свои душманские повадки.

— Он сам упал! — крикнул Хабибулла, а от следующей тирады отмахнулся.

Садык-«красный» пробил штрафной. Пожалуй, он был самым продуктивным у «красных», неутомимо поставляя мячи на сверкающее острие атаки. Батыр высоко выпрыгнул и ударил по мячу лбом. Валера отразил коварный удар, но упал. Набежал Вадик и сделал свое дело.

— Ура Токомате-Марадоне! — крикнул Касым.

— У нас Вадик есть, а у вас кто? — обратился к «синим» Петрович. — У вас грубиян Хабибулла и костоправ Витя. Два сапога пара.

— Я-то при чем? — удивился Виктор. Он еще никого не оттер от мяча, не толкнул, не снес, не зацепил даже.

— Ты всегда при чем, — сказал ему Петрович. — Не нарушил, так не переживай.

— Ну, пошел базар! — огорчился Тулкун. — Этот Петрович…

Валера-боксер рукой направил мяч Садыку-«синему». Тот, пройдя вперед и не решаясь на обводку, подключил в атаку Ходжиевича. Но пас Доктору был ошибкой: он не заметил открывшегося Шавката. Шавкат в сердцах взрыл землю ногой, словно конь ретивый. И в эту же секунду мяч, посланный Доктором Шухрату, перехватил стремительный Ядгарович. Словно праща выбросила его, так быстр был его рывок. Шавкат вскинул руки к небу.

— Ходжиевич сегодня наш игрок! — подначил Петрович.

Мяч прилип к ноге Эркина, и маэстро блеснул обводкой. Еще… еще один позади. Ни Карим, ни Виктор не устояли. Но Жуков прыгнул неуклюже, да высоко и снял мяч почти с головы Батыра. Витя-медвежатник подхватил его и пошел вперед как таран, кроша и сокрушая. Виссарион, он же Чимкентский Шлагбаум, пресек его рейд «красивым», почти профессиональным подкатом.

— Передержка, Виктор! — упрекнул Ходжиевич.

— Ура Виссариону! — крикнул Петрович. — У вас есть свой Виссарион? — обратился он к «синим». — Воспитайте!

— У нас Жуков есть! — крикнул Бахром.

Заговорив «синим» зубы, «красные» выманили их защитников на середину поля. Эркин дал пас Петровичу, тот — Батыру, Батыр — Касыму. Касым мог пробить сам, но раздумал и вернул мяч Батыру, обманув вратаря, кинувшегося ему в ноги. Батыр спокойно вкатил мяч в пустые ворота.

— Аргентина! — возликовал Касым. — Икки — нуль. Ай да «красные»! Ай да мы!

— Защита! Персоналочку! — приказал Ходжиевич. — Валера, ты как пацан.

— Что я вам! — обиделся Валера.

— Что, что! Рот не разевай.

Три ответные атаки «синих» были остры, но не привели к взятию ворот. Все-таки Бахтиер, Ядгарович и Батыр знали свое дело. Касым ни на шаг не отходил от Ходжиевича, Виссарион — от Бахрома. «Красные» же, контратакуя, отлично использовали две открывшиеся им возможности. Сначала Садык, заметив, что Валера-боксер выдвинулся далеко вперед, перебросил мяч через него несильным и точным ударом издали, и тот вприпрыжку влетел в ворота. Затем сильно и точно пробил Эркин. Посланный им мяч был из тех, что не берутся.

— «Синие»! Создадим перелом! — подстегнул своих Ходжиевич.

Он очень не любил проигрывать. Пожалуй, он не любил проигрывать больше всех, даже больше Шавката, яростно переживавшего каждое поражение. Не любя проигрывать, Ходжиевич находил силы для отпора и возрождал дух команды. Какое-то время игра, выравнявшись, обрушивала быстрые свои волны то на ворота Валеры-боксера, то на ворота Маннапа, энергично подбадривавшего своих. Чуть было не отличился Тохтамурад, но замешкался, и Виктор-медвежатник лишил его мяча. Тохтамурад тотчас получил от Батыра ценный совет проснуться и протереть глаза. И еще раз он мог отличиться, но Валера-боксер парировал его коварный удар на угловой. То, как он вытащил этот тяжелый, низом посланный мяч, было удачей, почти искусством, и Батыр только всплеснул руками с нескрываемой, незлой досадой. Батыр играл очень эмоционально, как и Петрович, и Шавкат, и наблюдать за ним было интересно.

Шавкат, эффектно приняв мяч на грудь, прикрыл его корпусом от набегавшего Ядгаровича, метнулся влево, потом вправо, увернулся от Виссариона, проскользнувшего по инерции далеко вперед, и, ощутив перед собой простор — а какой форвард не жаждет оперативного простора! — двинулся вперед, набирая скорость и закусив удила. Он не отпускал от себя мяч далеко. Маннап сжался, съежился от его стремительного надвижения. Он смотрел на Шавката страдальчески: лучше тихо пробей в угол, чем сильно — в меня. Ядгарович семимильными шагами настигал нападающего. Обожженный горячим дыханием защитника, Шавкат пробил резко и хлестко, не жалея ни ворот, ни Маннапа. Мяч со стоном рассек воздух, ударился в левую штангу, метнулся строго по линии ворот к правой, ударился об нее и… усмиренный, выкатился в поле. Ядгарович тотчас же отправил его дальше. Гул изумления повис над полем. Помятые личности у бровки повскакали, взволновались. Такого никто не помнил. Такого еще не было за все шесть лет противоборства «красных» и «синих», за все полторы тысячи горячих бескомпромиссных матчей. Забито было десять тысяч голов, и были среди них голы удивительные, но такого… Шавкат, однако, схватился за голову. Он жаждал гола, а этот редкостный зигзаг мяча гола не заменял, хотя и был красивее самого красивого гола.

— Теперь дело пойдет! — крикнул Ходжиевич. — Взялись! Поехали!

Действительно, «синие» легко перехватили мяч. Сделал это Садык-«синий», обезоруживший Виссариона. Хорошо открылся Ходжиевич. Взломав оборону «красных», он обычно давал пас Доктору, Шавкату, Шухрату или Тулкуну. Но большой разрыв в счете злил его и, обойдя Ядгаровича, он пробил по воротам сам, сильно и точно. Мяч скользнул по кончикам пальцев Маннапа и летел потом еще долго.

— Ты как балерина! — упрекнул голкипера Батыр.

— А зачем вы бить позволяете? — обиделся вратарь.

И тотчас же гол забил Тулкун. Притупив мою бдительность, он встал рядом с Маннапом (офсайт во внимание мы не принимали), дождался отскока после пушечного удара Шавката и артистично так, манерно подставил ногу. Нате, мол, вам! Радость залила его лицо. Это было выше и лучше, чем похвала начальника. Это было приятнее, чем нежданное повышение в должности.

— Маннап, ты почему подарки делаешь?

— Так подстраховывайте! — Маннап горячо переживал неудачу.

— Подарки! — возмутился Тулкун. Он очень картинно возмущался. Что-то артистическое просыпалось в нем тогда, и это всех умиляло.

— Тебя обидишь! — шпарил Петрович.

«Синим» продолжало везти (один Ходжиевич называл это умением). Четырехходовка Шавкат — Ходжиевич — Бахром замкнулась на Шухрате, который много двигался, играл напористо и то и дело уходил от опеки защитников. Маннап устремился к нему, но ретивый Шухрат обвел его. Маннап схватил его за трусы и немного приспустил их, но такой мелочью Шухрата было не смутить. Он вбежал-вкатился в ворота вместе с мячом.

— Давим дальше! — наставлял «синих» Ходжиевич.

И тут же отличился Доктор. Никем особенно не опекаемый, не быстрый, но цепко державший мяч, он приблизился почти вплотную, пробил из острого угла, и мяч от ноги Маннапа отскочил в ворота.

— Какой позор! — воскликнул Петрович. — Кому проигрываем! Пора просить пенальти. Я давно не бил пенальти.

— Фигушку вам, а не пенальти, — отмахнулся Виктор-медвежатник.

Но случилось именно то, чего так ждал Петрович. Батыр не стал обводить Жукова, а пробил, целясь в ворота, и мяч скользнув то ли по локтю Жукова, то ли по плечу, ушел за пределы поля.

— Рука! — загорелся Петрович. — Рука в штрафной! Судья, пенальти! Я пробью.

Он сам побежал за мячом.

— Какая вам рука! Ну, вы даете! Отсебятина это, а не рука, — защищался Хабибулла.

— Не было руки, — подтвердил Жуков.

— Я пробью, — повторил Петрович, неся мяч на одиннадцатиметровую отметку и пропуская замечания соперников мимо ушей. Неужели за полторы тысячи игр они не усвоили, что репликами и несогласием его с пути истинного не собьешь?

— Судья! Подтверди, что была рука.

— Была! — заявил Рахим и дал свисток. Когда он судил, он очень старался быть объективным, и иногда это ему удавалось.

— Хлюзда ты, Петрович, — сказал Жуков. — Ну, чего тебе это пенальти? Ты так выиграй.

— Апеллируй к судье! — засмеялся Петрович и нацелился на мяч.

— Ты всех тут заколебал. Не было руки! Опять выиграть хочешь?

— Хочу, товарищ маршал.

Он разбежался и, зыркнув глазами в левый угол, что есть силы пнул по мячу. Валера метнулся, но не успел.

— Не будешь останавливать мяч рукой, — сказал Петрович Жукову.

— Да я и не трогал его! Нужен он мне!

— Не переживай, — сказал Петрович, очень довольный. — Пять — четыре. Право, мы устали побеждать.

— Они по-другому не умеют выигрывать, — сказал Тулкун. — Они из ничего пенальти делают.

— А вам кто мешает?

Побазарили еще, облегчили душу. На скулах Шавката играли желчные желваки. Он показывал на себя пальцем до тех пор, пока Валера-боксер не кинул ему мяч. Тогда он, высвобождая пружину, сидевшую в нем и туго сжатую, обвел Касыма, прикрыл мяч телом от Садыка-«красного», ушел изящным финтом от Виссариона, Чимкентского Шлагбаума, и ринулся к воротам. Разрывая защиту, на ударные позиции выходили Ходжиевич, Бахром, Шухрат. Я кинулся наперерез Шавкату. Я знал, что он резко метнется вправо и пробьет левой. И он метнулся вправо, но так резко, так стремительно и одержимо, что я не успел подставить под удар ногу. Его проход был великолепен, удар — неотразим. Маннап даже не шелохнулся.

— Такие не берутся! — крикнул Ходжиевич и зааплодировал.

— Шавкат, еще один такой сольный проход, и мы будем коллективно рекомендовать вас в основной состав «Пахтакора», — заявил Петрович. — Еще не поздно. Видите, мы отдаем вам должное. А из вас ни один не поздравил меня с красивым голом, забитым с пенальти.

Шавкат, премного довольный, переминался с ноги на ногу. Тулкун кивнул Рахиму, показывая на высокое уже солнце. Долгий свисток был пронзительно резок.

— Ничья: пять — пять! — объявил Рахим. — Игроки жмут друг другу руки, обнимаются и целуются!

Я бежал в раздевалку, довольный. Легко-то как было! Легко, свободно и замечательно. Ради этого ощущения я и приходил сюда. Я приходил сюда, несмотря на то что играл хуже всех и если и забивал голы, так в свои ворота. Тридцать лет назад, в школе, мне даже за команду нашего класса не разрешали выступать.

Мужчины дружно вошли в саунное сухое тепло, в маленькую Сахару. Расселись на полках, словно птичья стая на проводах.

— Пожалели мы вас, правда, Эркин? — сказал Петрович и стал массировать спину Жукову. — Вот кто рукой сыграл, вот кто дал мне право пробить пенальти и показать себя.

— Так ведь не было руки! — засмеялся Жуков.

— Жалуйся знаешь куда? В ООН!

— Еще пять минут, и мы бы выиграли, — сказал Тулкун на полной серьезности. — Как мы давили!

— Давили! Не смеши меня, — сказал Батыр.

— А Шавкат как отличился! Штанга! Вторая штанга! Ну, Шавкат!

— Мы Шавката в «красные» берем, — сказал Петрович. — Он созрел уже играть за «красных».

— А за «Пахтакор»?

— Там ему завидовать будут. А мы не завидуем, мы радуемся за него. И пас даем прямо в ноги.

Я вбирал в себя сухой саунный зной, и споры, и громкие выкрики недавних соперников, которые снова были друзьями, которые уже не могли друг без друга. «Пацаны! — думал я. — Какие они пацаны, и какой я пацан — с ними вместе!» А было этим пацанам и по пятьдесят, и за пятьдесят, как Петровичу, и около пятидесяти. И только самым молодым из нас, Ядгаровичу, и Вите-медвежатнику, и Тохтамураду, и Кариму-таксисту, было за тридцать. Когда-то они мечтали о футболе, о классных командах. Но жизнь рассудила иначе. А они не были в обиде на жизнь, на нее вообще нельзя обижаться. И только я один никогда не мечтал о большом футболе и не играл в футбол в детстве. Я и теперь попадал по мячу через раз. Но эти люди умели быть великодушными.

Час пробил. Мужчины чинно, один за другим выскользнули из сауны, поплескались под тугими струями душа, повязали галстуки, надели на белые сорочки чиновничьи пиджаки и вновь стали теми, кем давно уже были, — людьми с положением и весом. Они пошли-поехали в свои кабинеты, директорские, секретарские, министерские и неминистерские, но мало в чем им уступающие, в телефонный перезвон, в гущу жизни. Один Карим-таксист никуда не торопился. Он брал в понедельник выходной.

Возвращение в детство было кратким-кратким.

— До среды!

— До среды, пацаны!

И каждый знал, что, если он почему-то не явится сюда в среду, пульс жизни сразу перестанет быть полным.

Почему?

Content

Периферия

ПЕРИФЕРИЯ Роман

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

XXXIX

XL

XLI

XLII

XLIII

XLIV

XLV

XLVI

XLVII

XLVIII

XLIX

L

СТЕНА Повесть

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

РАССКАЗЫ

ЧУЖИЕ ПЕСНИ

ЖЕСТОКОСТЬ ВНУТРИ НАС

ПУТАНИК

«КРАСНЫЕ» И «СИНИЕ»