Тамара Айленд Стоун

Если бы мы знали

© А. Тихонова, перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Посвящается моей лучшей подруге. Я скучаю по тебе сильнее, чем ты думаешь.

Вы пришли сюда обрести то, что уже ваше.

Буддийский афоризм

Ханна

Наши с Эмори спальни разделяло всего тридцать шесть шагов.

Впервые мы сосчитали расстояние от окна до окна, когда нам было по шесть лет (сорок два шага). Потом в двенадцать (тридцать девять). Последний раз – в пятнадцать. Мы прислонились к стене ее дома, взялись за руки и пошли нога в ногу, смеясь и спотыкаясь, каждый раз пробуя заново, пока у нас не получилось.

Эта зеленая лужайка знала о нас все. Здесь мы учились ходить, устраивали чаепития для плюшевых игрушек, бегали в жаркие летние деньки под брызгами оросителей.

Вскоре всего один лишь призыв «ЛУЖАЙКА!» заставлял нас выбегать через заднюю дверь на улицу. Мы встречались посреди лужайки и сидели там часами: смотрели на звезды, обсуждали музыку, книги, мальчишек, учились целоваться на своих же плечах, пока не начинали засыпать на ходу или наши мамы не звали нас домой. Во время учебы в старшей школе у нас появились новые завораживающие тайны и любопытные истории, и мы искренне говорили друг другу: «Ты же знаешь, что можешь поделиться со мной чем угодно, правда?»

Но не важно, как долго люди знакомы и сколько раз они повторяют эти слова, все равно у каждого в душе есть шкатулка с мыслями, которыми он, как ему кажется, не должен делиться с лучшим другом или подругой.

Кому, как не мне, этого не знать? Ведь я открыла эту шкатулку. И Эмори ответила мне тем же. С тех пор ни она, ни я больше не проходили заветные тридцать шесть шагов.

Эмори

День 273-й, осталось 164

Дома мы были одни. Я сразу это поняла по маминому плечу. Его покрывала лишь тонкая полоска розового или черного шелка, как обычно, когда Дэвид оставался на ночь. В другие дни мама ложилась спать в какой-нибудь из старых папиных футболок с названиями музыкальных групп.

Я на цыпочках вошла в комнату и присела на край кровати. Мама не шелохнулась, и я слегка потрясла ее за руку.

– Мам, привет, – прошептала я. – Я вернулась.

Она сонно замычала и лениво приоткрыла один глаз.

– Привет, милая! Как прошла вечеринка?

– Весело.

Прядь темных волос свесилась вперед, и мама потянулась убрать ее мне за спину.

– Люк тебя отвез?

– Да. – Я ощутила легкий укол совести, но решила об этом не думать.

– Мне он нравится, – прошелестела мама. – Хороший парень.

Она опустила голову на подушку и закрыла глаза.

– Да, хороший. – Я накрыла ее одеялом до подбородка и поцеловала в лоб.

Не успела я затворить дверь, как из постели снова раздалось тихое посапывание. В коридоре я выудила телефон из заднего кармана джинсов и написала Люку:

Доброй ночи.

Мы придумали кодовое слово еще восемь месяцев назад, когда начали встречаться, и нам обоим оно показалось гениальным. Если бы маме вздумалось просмотреть мою переписку – а она начала время от времени это делать после того, как Дэвид ее убедил, что все «ответственные родители» так поступают, – она бы сладко вздохнула и сказала: «Как мило, что вы с Люком желаете друг другу доброй ночи перед сном!»

Я зашла к себе в комнату, заперлась и дважды щелкнула выключателем. Потом порылась в шкафу, достала металлическую стремянку и отнесла к окну.

Люк уже был на месте; он стоял у стены дома Ханны, между идеально подстриженными розами ее матери и каким-то громадным цветущим кустарником. Когда я спустила лестницу, Люк огляделся по сторонам, убедился, что горизонт чист, и шагнул в пятно света под фонарем.

Он помчался ко мне по лужайке в развевающемся бело-зеленом шарфе и спортивной куртке «Футхил Фэлконс»[1] той же расцветки, раздувшейся от ветра и оттого походившей на причудливые крылья. Видимо, Люк тоже об этом подумал, потому что принялся махать руками, словно птица. Или летучая мышь. Или безумец.

Я зажала рот ладонью, чтобы не рассмеяться.

– Какой же ты чудак!

Он вскарабкался по стремянке, перебросил ногу через подоконник и спрыгнул на пол. А потом показал большим пальцем на дом Ханны.

– Она не считает меня чудаком. Она думает, что я убийственно привлекателен.

Моя улыбка погасла. В нижнем углу окна комнаты Ханны, между занавеской и выкрашенной белой краской рамой, просвечивало ее лицо.

Я уже хотела, как обычно, сказать «Не обращай на нее внимания», но потом передумала. Раз уж она на нас смотрит, надо ей что-нибудь показать.

Я размотала шарф Люка и сбросила куртку на пол, а потом принялась стаскивать его футболку через голову.

– Ты что делаешь? – спросил он.

Я пробежалась кончиками пальцев по обнаженным плечам и груди Люка, а потом прижала его к стеклу и поцеловала, сначала нежно, затем более страстно. Он демонстративным жестом запустил руку мне в волосы.

Ханна, наверное, была близка к обмороку. Я буквально чувствовала волны осуждения и отвращения, исходящие от ее окна. Я представила, как она стискивает в кулаке свой крестик, так сильно, что на коже остаются четыре крошечных отпечатка, как отчаянно молится за мою душу и еще отчаяннее – за то, чтобы Бог покарал злодейского парня, посмевшего забраться ко мне в спальню в поздний час. Но честно говоря, этот образ был сильным преувеличением.

Я не выдержала и захихикала.

Люк схватил меня за талию и развернул так, что прижатой к стеклу оказалась я. Он поднял мне руки над головой, и я засмеялась еще громче.

– Ты как будто вышел из мыльной оперы, – сказала я.

– Эй, ты первая начала!

Я закинула ногу ему на бедро и притянула его ближе к себе.

– Она все еще смотрит, – сказал он. – Продолжай.

Но я не хотела продолжать. Я хотела поцеловать Люка по-настоящему, не напоказ и уж точно не для Ханны.

– Пожалуй, она увидела достаточно. – Я оглянулась, послала ей воздушный поцелуй и резко опустила жалюзи.

– Ты когда-нибудь расскажешь, что между вами произошло? – спросил Люк.

– Не-а.

Я не видела в этом смысла. За последние три месяца мы с Ханной не сказали друг другу ни слова. Мы учились в разных школах, я ходила в театральный кружок, а она – на репетиции церковного хора, и наши пути редко пересекались.

Не то чтобы меня это радовало, но что поделаешь?

Я подвела Люка к своей кровати. Он присел на край, а я встала между его колен. Погладила его темно-каштановые кудри и постаралась отбросить мысли о Ханне.

– Ну, когда вы наконец помиритесь, напомни мне ее поблагодарить.

– За что?

– Я буду думать сегодня перед сном об этом поцелуе.

Я улыбнулась и подумала: «Двести семьдесят три». Точнее, мне казалось, что подумала. На самом деле я произнесла это слух. Люк отодвинулся и посмотрел на меня.

– Что ты сейчас сказала?

– Ничего.

Я густо покраснела, понадеявшись, что Люк ничего не заметит в полутьме.

– Что значит «двести семьдесят три»?

– Я вовсе не это сказала, а… – Я попыталась придумать что-нибудь в рифму к «семьдесят три», но мне ничего не пришло в голову.

А Люк не сдавался. Он обхватил меня за бедра и притянул к себе.

– Ну, объясни.

– Не могу. Мне неловко.

– Со мной-то чего смущаться? – Люк расстегнул пуговицу на моей блузке. – Так что? У тебя двести семьдесят три веснушки?

Он поцеловал меня в ключицу.

– Возможно. – Я хихикнула. – Хочешь их сосчитать?

– Не могу. – Очередной поцелуй. – Здесь слишком темно. Ну, говори.

– Не скажу. Ты решишь, что я странная.

– Как же иначе! Ты и есть странная. В хорошем смысле, – ответил Люк и, глядя мне прямо в глаза, расстегнул следующую пуговицу.

– О-о, это мне нравится даже больше!

Я вытащила телефон из заднего кармана джинсов, открыла «Заметки», пролистала до 273-го дня и напечатала:

«Ты странная. В хорошем смысле».

– Ладно, уговорил. Смотри. – Я протянула ему телефон.

Люк медленно провел пальцем по экрану, проглядывая мои заметки.

– Погоди-ка, а кто сказал все эти слова в кавычках?

– Ты.

– Шутишь?

– Нет. Я начала вести этот цитатник в первый же день, когда мы с тобой познакомились. Тогда ты кое-что сказал, чем ужасно меня рассмешил.

– Это что?

Я промотала документ до самого верха.

«День 1: Кажется, я влип, Эмори Керн».

Он тихонько рассмеялся.

– И я не ошибся. Я знал, что ты интересная.

– А как же. – Я ухмыльнулась. – Но переплюнуть всех этих скучных девчонок, с которыми ты встречался, было несложно.

Люк показал на последнюю запись «День 437».

– Почему он здесь заканчивается?

Я пожала плечами и беспечно бросила:

– Это двадцатое августа.

День, когда Люк уедет в Денвер и поселится там в университетском общежитии, а я, если повезет, отправлюсь в Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе.

– О! – выдохнул он.

Повисла неловкая тишина.

Я решила разрядить атмосферу шуткой.

– Я ни на что не намекаю, но последняя заметка должна быть самой классной. Советую уже сейчас начать думать, что ты скажешь в четыреста тридцать седьмой день.

Люк улыбнулся и продолжил читать мой цитатник.

– Что? Да быть такого не может!

Он залился хохотом, и мне пришлось зажать ему рот ладонью.

– Тише! Разбудишь мою маму!

Люк убрал мою руку и спросил:

– Почему ты не засмеялась мне в лицо, когда я заявил, цитирую: «От этих песен у меня создается ощущение, будто ты в моих объятиях»? Я такого не говорил!

– Говорил. Помнишь, ты составил для меня музыкальную подборку? Потому что ты лапочка.

Я поцеловала его в нос.

– Я думал, из-за этого цитатника неловко должно быть тебе, а не мне?

Он взглянул на меня из-под длинных ресниц и шаловливо улыбнулся. А потом провел пальцем по экрану влево. Рядом с 273 днями тщательно собранных «люкизмов» появился красный значок корзины.

– Люк! – Я испугалась и попыталась выхватить свой телефон, но Люк вытянул руку вверх, так что я не могла до него дотянуться. Моему цитатнику грозила верная смерть.

– Шучу. Я бы так не поступил.

Он провел по экрану вправо, и красный значок исчез. Люк бросил телефон на одеяло, привлек меня к себе и поцеловал.

О таком поцелуе я мечтала, когда мы дурачились у окна: медленном, неспешном, терпеливом и дразнящем, нежном и жадном – все одновременно. Как же приятно было целовать Люка! С ним было здорово заниматься чем угодно, но целоваться мне нравилось больше всего.

Он уложил меня на кровать, навис надо мной и вжал мои плечи в матрас.

– Ты самая классная девчонка из всех, что я знаю.

Я хлопнула его по руке.

– У меня уже есть цитата на сегодня! Не хочу, чтобы пришлось выбирать.

– Ты всегда меня удивляешь. Я еще не встречался с девчонкой, которая все время заставала бы меня врасплох.

Он расстегнул очередную пуговицу.

– Ну вот, теперь ты выпендриваешься.

– А еще у тебя сногсшибательная фигура, и я все время тебя хочу.

Он расстегнул последнюю пуговицу.

Я закатила глаза.

– Ты зашел не в ту степь. То же самое мог сказать любой парень.

А люкизмы всегда были особенными.

– Эй! – Он опустился на локти и посмотрел мне в лицо. – Серьезно, я очень тебя люблю. И ты мой лучший друг. Ты же знаешь?

Я порывисто вздохнула. Меня поразило не признание в любви – это мы повторяли друг другу каждый день, – а слова про «лучшего друга». По телу прокатилась неожиданная волна грусти, я невольно повернулась в сторону дома Ханны.

Она разбила мне сердце, взбесила меня, и не факт, что мы когда-нибудь помиримся, но Ханна семнадцать долгих лет была моим лучшим другом. И я не собиралась отдавать это звание никому другому. Даже Люку.

– Ты в порядке? – спросил он.

Я повернулась к нему.

– Да.

– Уверена? Взгляд у тебя печальный.

– Все нормально. – Я глубоко вздохнула и улыбнулась. – Я тоже тебя люблю.

Уж эти слова дались мне легко.

Ханна

Еще никогда я так быстро не переодевалась из своего платья для церкви в спортивный костюм. На глаза накатывали слезы обиды. В дверь постучали, и я закусила губу, чтобы не заплакать.

Мама заглянула в комнату и, увидев, как я одета, поинтересовалась:

– Выходишь на пробежку? Прямо сейчас?

– Ага.

– Посреди разговора?

– Нет. Для меня разговор окончен. А вы с папой болтайте сколько влезет.

Просунув ногу в кроссовку, я села на край кровати. Мне все еще не верилось в то, что я услышала от родителей. До выпуска всего три месяца. Я думала, что уж о высшем образовании мне волноваться не придется, и вот оказалась в подвешенном состоянии. Я наклонилась, чтобы завязать шнурки, но пальцы слушались плохо.

– Знаю, Ханна, ты расстроена. И я тебя в этом не виню. – Мама присела рядом и потянулась было положить ладонь мне на колено, но передумала, и ее рука неловко застыла в воздухе, прежде чем опуститься на одеяло между нами. – Твой папа хотел сделать как лучше, ради…

– Только не говори, что ради меня! – огрызнулась я. – Скажи честно: ради школы. Он, как обычно, старается для своей школы!

– Это не так. Ты несправедливо его обвиняешь, Ханна. Да, твой папа многим пожертвовал ради школы, но и для тебя он сделал немало. Больше, чем ты думаешь.

Я подхватила вторую кроссовку с пола, надела и стала поспешно шнуровать. Мне не терпелось как можно быстрее убраться отсюда. Помчаться по твердому асфальту, наполнить легкие обжигающим воздухом.

Я молчала, а мама продолжала говорить.

– Он сделал вложение, и оно должно было уже окупиться. И скоро обязательно окупится, вот увидишь, и все от этого только выиграют. Школа. Наша семья. Твое будущее. Пускай с первого взгляда этого не понять, но папа поступил так ради тебя, Ханна.

Я чуть не рассмеялась ей в лицо.

– Он потратил деньги, отложенные мне на учебу. Скорее всего, теперь я не попаду в Бостонский университет. И ты говоришь, что он сделал это ради меня?

– Почему ты решила, что не попадешь? Конечно, ты поступишь в Бостонский университет, тут и вопросов быть не может. Просто подождешь годик, поучишься пока в муниципальном колледже. Многие ребята так делают.

– Я четыре года корпела над учебниками, чтобы меня взяли в тот университет, в который мне хочется. Каждую секунду свободного времени я тратила на внеклассные занятия и благотворительные мероприятия, часами репетировала с «Рассветом Воскресения», выступала с концертами – все только потому, что ты заявила, будто участие в хоре а капелла[2] повысит мои шансы попасть в университет!

– О, перестань… Ханна, ты преувеличиваешь. Тебе нравится выступать с «Рассветом Воскресения»! И я посоветовала тебе петь не из-за университета, а потому, что у тебя очень красивый голос. Ты пойдешь в хороший колледж, Ханна, – продолжила мама. – За год наше вложение принесет нам прибыль, и ты переведешься в Бостон. Диплом у тебя все равно будет университетский.

Видимо, мама сама поняла, что ее слова прозвучали так, будто они с папой уже приняли окончательное решение, хотя десять минут назад, когда мы разговаривали в гостиной, меня заверяли, что ничего еще не известно наверняка.

– Слушай, – уже бодрее и увереннее сказала она, – никто не говорит, что непременно все так и будет. Вовсе не обязательно! Мы просто решили тебя предупредить, на всякий случай.

Предупредить?

Мне даже смотреть на нее не хотелось. Конечно, я вела себя несправедливо по отношению к маме. Это не только ее вина. И идея наверняка была папина.

– Теперь я жалею, что мы тебе об этом сказали. – Мама шумно вздохнула, и я опять вспылила:

– Это почему? Надо было еще несколько месяцев назад во всем мне признаться! Например, в декабре, когда я получила письмо о том, что меня приняли! Мы тогда пошли в ресторан на праздничный ужин, помнишь? И вы с папой уже знали, что у нас нет денег на университет. За что вы так со мной поступили?!

Мама помрачнела, закусила губу и отвернулась к окну. Что-то было не так.

Я вспомнила тот декабрьский вечер. Мама с папой чуть не лопались от гордости. Не похоже было, что они притворяются.

Что же изменилось с тех пор, на что еще могли потребоваться деньги? И тут меня как обухом по голове ударило.

– Это из-за Аарона, да?

Место музыкального руководителя пустовало больше года. В январе папе наконец удалось переманить Аарона Донохью из большой роскошной церкви в Хьюстоне. Помню, он тогда сказал, что его молитвы услышали. Папа создал «команду мечты».

– Аарон – ценная находка для нашей школы, но ему приходится много платить за работу.

Аарон. Вот это ирония. Это было бы смешно, если бы не было так грустно. Я встала с кровати и подошла к двери. Мне так хотелось покинуть – и как можно скорее – эту комнату, этот дом, этот город.

– Ханна, – позвала мама. Я обернулась через плечо. – Все образуется. Нам нужно только верить.

«Да, – подумала я, – больше ничего и не надо. Почему бы мне не прийти в отделение приемной комиссии Бостонского университета в первый день учебы и не сказать: Здравствуйте, я Ханна Жаккар. У меня нет денег, но вот, возьмите. Целый вагон веры».

– Бог поможет, Ханна. Ты же знаешь. Он всегда помогает.

Жаль, что сейчас я не верила в это так, как раньше. Я прищурилась и спросила:

– Правда ли, мама?

Она широко распахнула глаза и посмотрела на меня: в ее взгляде потрясение смешивалось с разочарованием. На мгновение я даже пожалела о своих словах, но мне стало легче от того, что я наконец сказала это вслух.

– Да, я верю, что Он правда нам поможет.

– Ну лучше бы Ему поспешить. Оплатить учебу надо до июня.

Я выбежала из комнаты, захлопнув за собой дверь, и промчалась по коридору мимо гостиной, где недавно прошел «семейный совет». Папа все еще сидел там, и он окликнул меня.

Я вернулась, заглянула в комнату и увидела, что папино лицо опухло, а глаза покраснели. Мне тут же захотелось его обнять и повторить мамины слова о том, что все будет в порядке, что молитвы нам помогут. Но я застыла на месте, не в силах издать ни звука.

– Прости меня, Ханна, – прошептал папа. – Я совершил ошибку. Но я все исправлю, обещаю. – Он запнулся на последнем слове, и я невольно шагнула к нему. Все-таки он был моим папой. Я никогда на него так сильно не злилась и не знала теперь, как мне поступить. На языке вертелись слова «все в порядке», но я промолчала. Нет, ничего не в порядке.

Я открыла входную дверь и вышла на крыльцо. Сердце у меня колотилось настолько сильно, что я буквально чувствовала, как оно отчаянно бьется о грудную клетку. Спустившись на тропинку, словно в забытьи, я перешагнула через мамину клумбу и направилась прямиком к дому Эмори. Посреди лужайки я резко замерла, словно меня ударило током.

На душе у меня было тяжело и пусто. Мне хотелось прибежать к Эмори, признать, что она сказала тогда правду о моем папе и обо мне.

Еще три месяца назад так бы я и поступила.

Но не сейчас.

Я развернулась и побежала в противоположном направлении, к холмам. Через два квартала пришлось остановиться у перекрестка. Я ударила по кнопке на столбе светофора так сильно, что у меня заныли костяшки. Загорелся зеленый, и я пулей промчалась через дорогу и парковку. У трех металлических ограждений, преграждающих путь велосипедистам, я сбавила скорость, повернула налево и уже медленнее побежала по лесной тропинке в чащу.

Деньги пропали. Я знала, что папа оплачивает нужды программы сценического искусства в нашей христианской школе «Завет» из своего кармана, потому что церковный бюджет он уже потратил, как и вложения других, более крупных местных церквей, но мне и в голову не приходило, что он начнет тратить средства, отложенные мне на учебу.

Тропинка начала петлять, круто уходя вверх. Я сосредоточилась на верхушке холма, где стоял деревянный указатель, принялась энергичнее размахивать руками и перешла на более широкий шаг, ускоряя бег. Я добежала до указателя, не отрывая от него взгляда, и победно хлопнула по нему рукой. А потом резко повернула направо и помчалась дальше, следуя замысловатым изгибам узкой тропинки.

Родители всегда говорили об университете как о данности. Мол, очевидно, что после окончания старшей школы человек поступает в вуз. Иначе и быть не может. Они твердили, что все оплатят, и мало беспокоились о ценах на обучение и комиссионных сборах за учебу в другом штате. Если бы меня предупредили заранее, я смогла бы подготовиться. Подать на стипендию, гранты или что-то вроде того.

Я не могла представить себе жизнь без Бостонского университета. Для меня письмо о зачислении символизировало нечто большее, чем четыре года высшего образования. Оно дарило мне возможность переехать в другой город, где никто меня не знает, никто не следит за каждым моим движением, не анализирует, не осуждает. Возможность быть просто Ханной, а не дочкой пастора Жака. И стать кем мне заблагорассудится.

Я бежала по крутому склону, сбоку ненадолго показался мой район, но вскоре его снова закрыли деревья. Через три мили меня ждала верхушка холма, обозначенная грудой камней. Я забралась на свой любимый камень, который раньше называла «камнем молитв», а теперь «камнем раздумий».

Я глубоко вдохнула. И заорала во все горло.

Испугавшись громкого крика, птицы вылетели из гнезд, а белки выбежали из своих домиков. Мне стало намного легче после того, как я выпустила пар. По щекам потекли слезы, смешиваясь с потом, и я вытерла лицо футболкой.

Сидя на холодном камне, подобрав под себя ноги и опустив голову на ладони, я принялась раскачиваться вперед-назад, всхлипывая и дрожа всем телом, прерывисто дыша и даже не пытаясь успокоиться.

Я сердилась на папу, но еще сильнее я сердилась на саму себя.

Потому что Эмори была права.

Она попала в точку во всем.

Эмори

День 275-й, осталось 162

Я спустилась на первый этаж, потирая глаза.

– С добрым утром, соня!

Мама стояла у плиты в черных спортивных штанах и ярко-оранжевой майке. Из небрежного пучка на макушке выбивались темные пряди волос, падая на плечи и обрамляя лицо. Она тихонько напевала себе под нос, как обычно, когда занималась готовкой.

Кофе оказался холодным, вчерашним, так что я опрокинула кофейник в раковину и заварила свежий. Дожидаясь, пока он приготовится, я облокотилась на кухонную стойку и закрыла глаза.

– Ты сегодня очень бодрая.

– Я проснулась несколько часов назад, – отозвалась мама и махнула лопаткой в сторону столовой. – И много чего успела сделать.

Я обернулась на стол, устланный вырезками из свадебных журналов.

– И не говори, – пробормотала я и подошла к столу.

Мама аккуратно разложила фотографии платьев на отдельные стопки. Платья без бретелек. Длинные бальные платья. Короткие и игривые. Изящные и облегающие. Фото цветных нарядов она тоже сложила в небольшую стопку.

Мама подошла ко мне сзади и оперлась подбородком на мое плечо, любуясь результатом своих трудов.

– Скажи честно, я переборщила? Я не обижусь.

– Да, мам, ты уж слишком усердствуешь.

– Знаю. – Она вздохнула и взяла со стола фотографию девушки в расшитом блестками платье. Казалось, модель сошла с экрана анимационного фильма. – Я хочу, чтобы в этот раз все было идеально… Но может, я уже переросла все эти сказки про принцесс?

За последние несколько месяцев я узнала о свадебных платьях куда больше, чем мне хотелось бы, и теперь могла отличить чистый шелк от органзы, фасон «русалка» от фасона «принцесса», вырез сердечком от выреза-лодочки. Я знала, в чем разница между шлейфом для церкви и шлейфом для кафедрального собора, между заниженной и высокой талией.

Я разворошила стопку платьев прямого кроя и выбрала самое простое, с глубоким овальным вырезом и без стразов.

– Мне нравится вот это.

– Более взрослое?

– Более элегантное. – Я протянула вырезку маме. – Ты все равно будешь выглядеть как принцесса.

Она приобняла меня и внимательно рассмотрела фотографию.

– Не знаю, хорошо ли будет на мне смотреться платье без бретелек. – Она кивнула на свою грудь. – Ты же знаешь, я сильно похудела, и в этой области мне похвастать нечем.

Раньше у мамы была своя компания выездного ресторанного обслуживания, три года назад, когда папа от нас ушел, она бросила кулинарию, почти перестала есть, а потом вовсе заперлась у себя в комнате. За полгода она похудела на сорок фунтов и растеряла всех клиентов. Потом мама собрала волю в кулак, помыла свой грузовик, нашла хорошего психолога и записалась в спортзал. Там-то она и познакомилась с Дерьмовым Дэвидом.

– Как насчет этого? – Мама взяла вырезку с похожим платьем, но с тонкими бретельками. – Выглядит удобным. В нем я смогу танцевать.

– Мне нравится.

Я забрала снимок и положила его в стопку лучших. Мама тем временем наколола на вилку кусок омлета и положила себе в рот.

За завтраком мы изучили все стопки и выбрали шесть платьев, которые больше всего ей подходили. Мама собрала листки и стала обмахиваться ими, словно веером, стуча пальцами по столу.

– Ох, как же это весело! Чувствую себя подростком.

– Мам, подростки обычно не выходят замуж.

– Как скажешь. Тогда девушкой за двадцать, молодой и влюбленной, у которой вся жизнь впереди.

– А кто я тогда?

Мама задумалась.

– Моя младшая, но куда более мудрая сестра.

Младшая – хорошо. А вот по поводу мудрой я бы не сказала, особенно в свете последних событий.

Мама встала из-за стола и поцеловала меня в лоб.

– Ладно, я сбегаю в душ. А ты помой посуду. – Она развернулась и вышла в коридор. – Нам через час надо быть в свадебном салоне, так что поспеши!

Я отпила кофе и еще немного посидела за столом, рассматривая платья. Аккуратно, чтобы не задеть соседние стопки, я вытащила из кучки отвергнутых вариантов одну понравившуюся картинку и принялась рассматривать.

Это было простое платье с трапециевидной юбкой, глубоким вырезом и зауженными короткими рукавчиками. Волосы модели походили на мои: тоже длинные, прямые и темно-каштановые. У нас обеих были голубые глаза и острые скулы. Она казалась выше меня, но тому виной могли быть босоножки на трехдюймовом каблуке. Я прекрасно представляла себя в таком платье. Конечно, мне еще рано выбирать свадебный наряд – нужно по крайней мере закончить университет и построить актерскую карьеру, – но можно взять платьице на заметку.

Я провела кончиком пальца по изгибам силуэта. Зажужжал телефон.

Люк: Привет, что делаешь?

Эмори: Мы с мамой готовимся к свадьбе.

Люк: Весело, наверное.

Я написала «не очень-то», но тут же стерла и отправила простое «Ага».

Я сделаю все, что в моих силах, чтобы мамина свадьба прошла идеально. Остальное не важно.

К тому же терпеть осталось немного. Школа закончится через три месяца. Свадьба останется позади через пять. А через полгода мама переедет в квартиру Куска Дерьма в городе, а я – в общежитие.

Люк: Я еду на тренировку. Пойдем после нее в кино?

Я написала «Конечно» и нажала «Отправить».

А потом снова взглянула на то платье. Не очень сильно, но все же мне хотелось, чтобы нас с Люком ждало похожее будущее. Но нет. Через шесть месяцев, точнее, через сто шестьдесят два дня наши отношения тоже подойдут к концу.

Ханна

Когда я пришла на кухню в понедельник утром, папа уже стоял у раковины и наполнял термосы, для себя – горячим кофе, для меня – чаем с молоком, словно это было самое обычное утро и вчера ровным счетом ничего не произошло.

– Ты готова? – спросил он, закручивая крышки.

В разноцветной толстовке, узких джинсах и черных кедах он больше походил на повзрослевшего хулигана, который собирается в скейт-парк, а не на пастора и по совместительству директора школы, готового ехать на работу.

– Ага.

Он протянул мне термос.

– Держи, милая.

– Спасибо.

Со вчерашней ссоры мы почти не разговаривали и обходились короткими фразами.

Вот почему плохо жить в десяти милях от школы. Моих друзей рядом нет, и подвезти меня некому. Мне пришлось бы встать аж на час раньше и сесть сначала на один, а потом на другой автобус, чтобы избавиться от необходимости сидеть с папой в одной машине.

К тому времени, как мы остановились перед перекрестком, я уже жалела, что не завела будильник на час раньше. Мы с папой всегда слушали музыку по пути в школу или обменивались новостями, а тишина убивала нас обоих. Я слышала, как он потягивает кофе и нервно постукивает пальцами по рулю. Загорелся зеленый, я смотрела в окно на пролетающие мимо здания. Почта. Автомойка. Старшая школа «Футхил». Забегаловка.

– Я рад, что теперь ты все знаешь, – наконец сказал папа, когда мы выехали на магистраль. – Мне было тяжело держать это в себе. В нашей семье принято все друг другу рассказывать.

Да, я тоже так думала. До вчерашнего дня.

– Я знаю, что делать, – продолжил папа. – Вчера я позвонил нужным людям, и на этой неделе встречусь с представителями нескольких церквей. Они крупнее, карманы у них глубже, возможностей больше. Уверен, они понимают, как много значит эта школа для общества. Им самим же будет выгодно ее процветание.

– М-м, – пробормотала я. Я уже все это слышала.

– Нам бы накопить денег на первый год обучения, а дальше все само собой образуется. – Он крепче стиснул руль.

Папа посигналил перед поворотом, и мы выехали на узкую дорогу, помеченную металлическим знаком, на котором аккуратными прописными буквами было написано: «Христианская школа «Завет»». Дорога с обочинами, поросшими кустами роз и лаванды, вела на парковку перед церковью.

Она выглядела ровно так, как все церкви Южной Калифорнии: лаконичная, с покрытыми белой штукатуркой стенами, арочными окнами и красной черепицей. Я была совсем маленькой, когда церковь решила построить школу, а пастора, моего папу, поставили директором и поручили руководить строительством.

Он отвечал за каждую деталь, от высоты потолка в кафетерии до узора на витражах в библиотеке. Он продумал архитектуру зданий и коридоров, которые их соединяли и выходили на зеленую лужайку, где мы обедали в солнечные деньки. Благодаря ему весь кампус был окружен деревьями, и они прикрывали нас от соседних офисных зданий, так что на территории школы всегда можно было найти укромное, чуть ли не тайное местечко, чтобы позаниматься или помолиться в тишине.

Папе все здесь нравилось. Мама иногда шутила, что я была единственным ребенком, пока не родилась эта школа.

Папа въехал на преподавательскую стоянку и занял место, специально отведенное для директора. Он выключил двигатель и повернулся ко мне.

– Все образуется, хорошо?

Я не ответила. Он подался вперед и посмотрел мне прямо в глаза.

– Ханна, ты не обязана меня прощать. Я поступил неправильно. Но пожалуйста, не теряй веры в меня. Я все сделаю, чтобы искупить свою ошибку. Ты мне веришь?

Вдруг мне вспомнились слова Эмори.

Отец – твоя слабость, Ханна. Ты веришь всему, что он говорит. Всему, во что верит он. У тебя ни о чем нет собственного мнения!

– Ханна, прошу тебя!

Я понимала, что папе очень важна моя поддержка. И какой смысл отказывать в ней сейчас?

– Я тебе верю, – сказала я.

Он притянул меня к себе и обнял.

– Вот и умница. Ну, нам пора, – добавил папа, выпуская меня из объятий. – Мы же не хотим опоздать.

Он вышел из машины и закрыл дверь. Я наблюдала за тем, как он идет через парковку, здоровается с проходящими мимо учениками и обменивается с ними дружескими рукопожатиями. Я подождала в машине первого звонка, и только потом вышла и неспешно направилась к входу. Сегодня мне не хотелось спешить.

Из церкви лилась популярная веселая мелодия. Папе хотелось, чтобы атмосфера на службе по понедельникам была «расслабленной и приятной», а не «угнетающей и церковной». Я зашла в зал, приблизилась к первому ряду и опустилась на свое привычное место в первом ряду подле Алиссы.

Она сидела, откинувшись на спинку скамьи и вытянув ноги.

– Утречко, – пробормотала она, приоткрыв один глаз. А потом снова задремала.

Мне ужасно хотелось поделиться с ней своими печалями, но я обещала маме молчать. «Давай не будем никому об этом рассказывать, – попросила она вчера, когда я вернулась с пробежки. – Ты же знаешь, как быстро у нас в церкви разлетаются новости».

Я подалась вперед и приветливо помахала Джеку и Логану – они сидели рядом с Алиссой в одних наушниках на двоих и смотрели видео на YouTube с записью выступления хора а капелла.

– Доброе утро, – сказал Логан.

Я вытащила из рюкзака карточки, по которым готовилась к тесту по химии, и начала их просматривать. Не успела я дойти до третьей, как Алисса выпрямилась и показала пальцем на сцену.

– О-о, смотри. Мой будущий муж сделал себе такую симпатичную стрижку на прошедших выходных!

Аарон вышел на сцену в голубой футболке с логотипом нашей школы, джинсах и черных суконных ботинках от «Томс». Он взял гитару и подошел к скамье у кафедры. Сегодня он не надел бейсболку – наверное, чтобы похвастаться новой стрижкой.

Ко мне в голову редко забредали мысли об Аароне – возможно, потому, что Алисса и так достаточно думала о нем за меня и, пожалуй, еще человек за шесть. Не то чтобы я ее не понимала. Он и правда был симпатичным, уверенным в себе, но не заносчивым, нет. А это придавало ему еще больше шарма. Однако сейчас, увидев его на сцене, я подумала только о маминых вчерашних словах: «Аарон – ценная находка для нашей школы, но ему приходится много платить за работу».

Перевод: если бы не он, я бы пошла учиться в Бостонский университет в следующем году.

– Мне надо повторять, – сказала я Алиссе, стуча пальцем по карточкам.

Она выхватила их у меня из руки.

– Что может быть важнее чувственной прически моего будущего мужа?!

– Мировой голод. Судьба женщин в развивающихся странах. – Я отобрала свои карточки. – Тест по химии.

Алисса посмотрела на сцену, и я проследила за ее взглядом. Аарон перебирал нотные листы, лежавшие рядом с ним на скамье. Он взглянул на первый ряд, кивнул нам и широко улыбнулся.

Я нахмурилась.

Когда Аарон отвернулся, Алисса хлопнула меня по руке.

– Видела, как этот мальчишка мне улыбался? Победа у меня в кармане!

Я еле сдержала смех.

– Мальчишка?!

Она закатила глаза.

– Не смейся. Не такой уж он и старый.

– Он на пять лет старше тебя!

– Четыре, – поправила меня Алисса. – Мне в следующем месяце восемнадцать.

– Ну и что? Он, считай, наш преподаватель!

– Только до июня, – ответила она и подмигнула.

Свет приглушили, и на сцене зажглись огни.

То, что обычно происходило дальше, всегда казалось мне нелепым, но я успела к этому привыкнуть за три с половиной года.

Папа выбежал на сцену с приколотым к толстовке микрофоном и принялся бешено размахивать руками. Он остановился в центре, перекатился с пятки на носок и окинул нас взглядом. А потом поднял руки в воздух и прокричал во все горло:

– Да здравствует день, подаренный нам Господом!

– Возрадуемся и поблагодарим Его! – закричал в ответ весь зал.

– Отлично! – Папа опустил руки. – Ничего себе, вы удивительно бодрые для утра понедельника. Аминь!

– Аминь! – отозвались мы.

Папа настаивал на том, чтобы его звали «пастор Жак», потому что «пастор Жаккар» звучало чересчур напыщенно, и все равно никто не мог это правильно произнести. Все мне завидовали и говорили, что им тоже хочется такого папу, что он для них больше друг, чем пастор, и ему они могут рассказать секреты, которые ни за что не доверили бы своим родителям. Раньше я этим гордилась. А в последнее время жалею, что он мой папа, и я не могу поговорить с ним по душам, как остальные ученики нашей школы.

– Прежде чем перейти к сегодняшней службе, позвольте сделать несколько объявлений, – сказал папа, меряя шагами сцену. – Как вам известно, школа у нас особенная. Мы собираемся все вместе в понедельник. В течение недели общаемся в небольших группах, обсуждаем, что у нас происходит в жизни. Каждое воскресенье возвращаемся сюда, в церковь, с нашими родными. Мы сближаемся, – добавил он, сплетая пальцы. – И мы по-настоящему понимаем друг друга, верно?

Краем глаза я заметила, как ученики согласно кивают – все, включая Алиссу.

– Аминь, – прошептала она.

У папы было доброе сердце, но мне не нравилось, как он говорил о нашей школе, будто это восхитительная утопия для подростков, которую он создал собственноручно, исключительно своими усилиями, рай, в котором все дружат, открыто говорят о своих чувствах и никогда никого не задевают ни словом, ни делом. Чудесная картинка; вот только лживая. Мы осуждали друг друга, только за спиной и шепотом, и критерии у нас были особые: например, насколько он или она хороший христианин.

– День открытых дверей, который проходит у нас ежегодно, состоится через три недели, и мне потребуется помощь каждого из вас.

Я окинула взглядом пустые задние ряды. Когда я училась в начальной школе, папе приходилось отказывать сотням поступающих, но к средней школе ситуация изменилась. Желающих попасть к нам становилось все меньше, и папа начал увольнять учителей, урезать программу, занимать средства у более крупных церквей.

Однажды вечером, за ужином, он рассказал нам с мамой о своей новой стратегии:

– Сосредоточимся на творческой стороне нашей школы. У нас уже есть великолепные танцевальная и актерская группы, хор, участвующий в конкурсах, и заслуживший награду хор а капелла. – Он похлопал меня по руке. – Да и мы в Лос-Анджелесе, в конце концов!

Мама хмыкнула.

– Мы в округе Ориндж. Лос-Анджелес от нас в часе езды.

– Это мелочи, – отмахнулся папа.

Следующие полгода он искал инвесторов, занимался развитием танцевального и драматического кружков, нанимал новых управляющих, увеличивал их бюджет.

День открытых дверей всегда проводился на широкую ногу, но сейчас папа особенно старался заполнить зал и выкладывался по полной. И теперь я знала почему.

Из-за Аарона.

Из-за меня.

– Пусть каждый из вас подумает над тем, почему учится именно здесь, – говорил папа, медленно расхаживая по сцене и время от времени останавливаясь, чтобы улыбнуться тому или иному ученику. Таким образом он сближался с аудиторией, вовлекал ее в разговор. Однажды папа признался, что выискивает в толпе людей, которые не прислушиваются к его словам, или тех, кому, как он считает, особенно важно их услышать, и намеренно смотрит прямо им в глаза. – Возможно, вы не могли найти друзей, умеющих вас понимать, или чувствовали себя потерянными, обязанными делать то, что вам казалось неправильным.

Я услышала, как несколько человек в разных концах зала тихо произнесли «аминь». Папа отошел на другую сторону сцены.

– Или вы пришли сюда, чтобы развить данные Богом таланты в музыке или танце? Неважно, что привело вас в нашу семью; здесь – ваш дом.

Папа все нарезал круги по сцене, поглядывая на зал и не спеша продолжать речь. Затем он добавил:

– Наверняка у каждого из вас есть знакомый, которому это место помогло бы не меньше, чем вам.

Я тут же подумала об Эмори. В детстве она часто ходила со мной в церковь и никогда не пропускала мои выступления в хоре, но с годами я начала замечать, что она чувствует себя не в своей тарелке. На прошлый канун Рождества, когда я пригласила ее на праздничную службу, она сказала, поморщившись: «В этом году я – пас. Это не мое. Ты же понимаешь, правда?»

Я искренне ответила, что понимаю, но все равно немного обиделась.

– Хорошо, закройте глаза и представьте этого человека, – сказал папа, все еще меряя шагами сцену. – На счет «три» произнесите его имя вслух. Готовы? Раз. Два. Три!

Зал заполнился шумом. Мне не хотелось называть Эмори, но в голову больше никто не шел, так что я пробормотала нечто несвязное себе под нос – все равно все имена смешались друг с другом.

– Знаю, я ваш директор, а не учитель, но хочу задать вам простенькое домашнее задание. Приведите этого человека на День открытых дверей и посадите рядом с собой. Аминь?

– Аминь! – закричали все в ответ.

Папа показал пальцем на Аарона.

– Аарон трудится над новым видео для продвижения нашей школы и собирается закончить его на этой неделе. Если он подойдет к вам, чтобы задать несколько вопросов, не стесняйтесь и оставайтесь собой. Раскрепоститесь. Повеселитесь. Покажите, в чем суть нашего дружного общества. Аминь?

– Аминь!

– Хорошо, тогда приступим к сегодняшней службе.

Раздалось слабое жужжание, и с потолка опустился экран проектора.

Я часто выступала на этой сцене и знала, что первый ряд почти не разглядеть из-за резкого света прожекторов, поэтому спокойно достала свои карточки по химии и разложила у себя на коленях. Если бы папа и увидел меня с опущенной головой, то подумал бы, что я молюсь.

Эмори

День 276-й, остался 161

– Такое чувство, что все на меня смотрят! – воскликнула я, пододвигая поднос.

– Тебе кажется, – ответила Шарлотта и потянулась за жареной картошкой.

– Да, наверное.

Эффектным жестом я перебросила через плечо фиолетовое боа из перьев, и оно шлепнуло по лицу парня, стоявшего прямо за мной. Я извинилась, хоть он и не выглядел расстроенным.

Я взяла себе миску салата и сменила тему:

– Кстати, мне нравится твоя прическа.

Длинные светлые волосы Шарлотты были заплетены в пышную косу, которая тянулась от виска к виску через макушку и обрамляла ее лицо, словно корона.

– Спасибо! Наконец-то у меня получилось как надо. Сегодня вечером выложу видео.

Я никогда не меняла прическу; мне не хотелось жертвовать сном ради того, чтобы уложить волосы. А вот Шарлотта всегда приходила в школу в новом образе. Она убирала волосы наверх, заплетала в замысловатые косички, оставляла распущенными и красиво завивала в крупные кольца. Когда Шарлотта доводила прическу до совершенства, она выкладывала в Инстаграм обучающее видео с пошаговой демонстрацией. Когда я в последний раз заходила к ней на страницу, у нее было больше двенадцати тысяч подписчиков.

Я оглянулась на Люка. Он сидел спиной ко мне, за дальним столом, и болтал с друзьями, потягивая газировку.

Я хотела было отвернуться, но тут Лара меня заметила. Грубо говоря, упала первая косточка домино. Лара подтолкнула локтем Тесс, та наклонилась к Аве, Ава что-то прошептала Кэтрин, и вскоре все за столом Люка смотрели на меня. Широко распахнув глаза. Разинув рты. Никто и не думал скрывать своего удивления. Они смеялись и показывали на меня пальцем, пока не упало последнее домино и Люк не обернулся.

Когда он меня увидел, я склонила голову набок и приветливо помахала ему, чувствуя себя Мэрилин Монро и надеясь, что выгляжу не хуже. Люк прикрыл рот ладонью, но по морщинкам в уголках его глаз я поняла, что он улыбается.

Я подошла к стойке заплатить за обед, и кассир посмотрела на меня исподлобья.

– Что? – спросила я.

Она покачала головой и ответила, возвращая мою карточку:

– Ничего.

– Ты сегодня пропустишь драмкружок? – уточнила Шарлотта своим привычным деловым тоном.

– Нет. С чего бы? – отозвалась я и убрала карточку в карман джинсовой юбки.

Она махнула рукой в сторону Люка.

– Слушай, не обязательно так загоняться. Сколько осталось дней?

– Сто шестьдесят один, – тут же ответила я.

– Отдохни, пообедай со своим парнем. Ничего же страшного. Знаю, ты сказала, что не бросишь нас с Тайлером, как я вас бросила, когда встречалась с Саймоном, но это же нормально. Мы все поймем. Нам нравится Люк. И ты не обязана проводить с нами весь обеденный перерыв.

– Еще как обязана.

– Ничего подобного! Нет, правда. И ты же знаешь, что я никогда не назвала бы тебя лицемеркой!

– Не в лицо.

– Разумеется.

Я рассмеялась.

– Ну, все равно вы здесь ни при чем. До постановки «Нашего городка» четыре недели, и если я не вызубрю фразы Эмили Вебб, мисс Мартин меня задушит. Или найдет мне замену, что намного хуже.

Я показала на большие двери, ведущие в школьный театр.

– Иди. Если я не приду, то это потому, что мистер Эллиот отправил меня домой, а не потому, что я вас не люблю до смерти!

Я снова перебросила фиолетовое боа через плечо, развернулась на носках и пошла по столовой, будто модель по подиуму. Все взгляды были прикованы ко мне. И мне это нравилось.

Я подошла к Люку, опустила поднос на стол, набросила боа ему на плечи и села к нему на колени. Он сжал мое бедро. А потом поцеловал.

Легонько. Школьным поцелуем. Не страстным и горячим, хотя до этого было недалеко. Я почувствовала, что все на нас смотрят.

Я облизнулась.

– Ты на вкус как мята.

Он вытащил из кармана пачку конфеток «Ментос».

– Хочешь?

Люк выдавил одну штучку мне на ладонь, и я бросила мятную конфетку себе в рот.

– Так… Догадываюсь, за этим, – он потеребил перья на моем боа, – стоит целая история?

– И притом сногсшибательная, – призналась я.

Тесс и Кэтрин оторвались от тарелок, Ава и Доминик умолкли, а близняшка Люка, Эддисон, хлопнула себя по груди и крикнула:

– Я обязана это услышать!

Вот почему из друзей Люка она мне нравилась больше всего.

– Ладно, в общем… – Я выпрямилась и повернулась к слушателям. – Между третьим и четвертым уроком я стояла у своего шкафчика. Я уже собиралась уходить, но путь мне преградил мистер Эллиот. Он скрестил руки на груди и строго на меня посмотрел. – Я изобразила его позу и выражение лица. – А потом тихо-тихо спросил, знаю ли я, что своим нарядом нарушаю школьные правила!

Опершись на плечо Люка, я приподнялась, чтобы все сидевшие за столом могли как следует разглядеть мой наряд.

– Сначала я решила, что дело в юбке. Я проверила, доходит ли край до кончиков пальцев. – Я вытянула руку вдоль тела. – Как видите, почти доходит, но все же он не выше. Казалось бы, все в порядке! Но мистер Эллиот погрозил мне пальцем и сказал: «Вы прекрасно знаете, что оголять плечи нельзя, мисс Керн».

Я огляделась, проверяя, нет ли в столовой учителей, а потом приспустила боа, обнажая плечи.

Даже Тесс удивилась.

– Э-э-э… Это же обычная майка. Да, они якобы запрещены, но все в них ходят!

– Вот именно! – Я ударила по столу ладонью. – Я тоже так думала. Но нет, это не обычная майка, Тесс, это «нарушение правил». – Я загнула пальцы, как бы забирая слова в кавычки.

Все неотрывно смотрели на меня. Прекрасно.

– Представьте себе, мистер Эллиот заявил, что отправит меня домой переодеться, потому что мой наряд «отвлекает юношей». Бред, правда?

Я окинула взглядом девчонок. Ава кивнула. Кэтрин сказала:

– Чушь.

Тесс закатила глаза.

Я посмотрела на Люка.

– Тебя он отвлекает?

Люк пожал плечами.

– Ага, но ты почти всегда меня отвлекаешь.

– Ну конечно. – Я поцеловала его в нос. – И дело тут в тебе, разумеется, а не во мне. Так вот, – продолжила я, снова обращаясь ко всей компании. – Я пообещала мистеру Эллиоту, что найду чем прикрыть плечи. Он задумался ненадолго, а потом согласился. И ушел.

Я отпила газировки Люка, чтобы промочить горло.

– Я отправилась прямиком в театр – думала, за сценой или в фойе наверняка завалялась какая-нибудь моя кофта. Ничего подобного. Тогда я заглянула в комнату, где у нас хранится реквизит, – в бутафорскую. Покопалась в шкафу с костюмами, и вуаля! Нашла вот эту красоту. – Я потрепала боа по перьям. – Оно замечательно прикрывает мои плечи, скажите? И мне всегда шел фиолетовый!

Все рассмеялись, и я отвесила небольшой поклон. А потом спрыгнула с коленей Люка, села рядом и потянулась к сэндвичу. Я умирала с голода.

Эддисон встала и подошла к нашему концу стола.

– Двиньтесь, – сказала она Брайану и Джейку, и они подвинулись, чтобы она могла сесть между ними. – Так, Эмори. Ты же пойдешь на матч Люка в среду?

– В эту среду?

Мы с Шарлоттой, Тайлером и остальными ребятами из драмкружка всегда собирались в забегаловке по средам после репетиции, пили кофе, ели чизкейк с шоколадными каплями, повторяли реплики. Я бы ни за что не хотела этого пропустить, и мне действительно нужно было скорее заучить роль.

– Это первый матч регулярного чемпионата, – сказал Люк. – Ты еще ни разу не видела, как я играю, по крайней мере – в официальном матче.

– Но я ничего не смыслю в лакроссе[3]!

По выражению их лиц было ясно, что отмазка неважная.

– Ерунда, – отозвалась Эддисон. – Мы тебе все объясним.

Мне еще не приходилось посещать школьные спортивные мероприятия. Я думала, что так и закончу старшую школу «Футхил», ни на одном из них не побывав. Но что поделаешь? Люку не откажешь.

Он обнял меня за талию.

– Наденешь мою спортивную куртку.

Я не выдержала и хихикнула.

– Твою куртку?

Люк был широкоплечим и выше меня на добрых пять дюймов. Я рисковала утонуть в его спортивной куртке! Да и расхаживать в куртке своего парня – это так… избито, даже слащаво.

– На спине написано большими буквами «Калетти», да? – спросила я.

– Ну, не «Джонс».

Я хотела отпустить еще какую-нибудь шутку, но поняла, что для него вся эта затея с курткой очень много значит, и вместо этого уточнила:

– Можно будет немного ее подшить?

– Конечно. У меня этих курток навалом. Делай с ней что хочешь.

– Ой-ой, – сказал Джейк. – К нам идет Эллиот.

Я подняла взгляд. Мистер Эллиот проходил мимо кассы, глядя прямо на меня.

– Ну, мне пора. – Я завернула сэндвич в пакетик, поправила боа, чтобы как следует прикрыть плечи, и поцеловала Люка. – Увидимся! – бросила я через плечо, отправляясь к дверям, ведущим в театр.

Ханна

– Раз-два. Раз-два. – Алисса собрала волосы в хвостик и дождалась, пока Джек подсоединит второй микрофон. Когда он закончил и кивнул ей, она подошла к стойке и повторила: – Раз-два. Раз-два. Не работает! – крикнула Алисса, задрав голову, и постучала ногтем по микрофону.

Аарон сидел за стеклом в будке звукозаписи, наверху, склонившись над микшерным пультом, и двигал ползунки. Он заговорил, и его голос прозвучал гулко и торжественно, мгновенно заполнив собою весь зал.

– Попробуй снова.

– Раз-два. Раз. Не-а. Ничего.

Алисса хлопнула меня по руке ладошкой.

– Эй, я тебе кое-что покажу после репетиции!

Она показала на будку.

– Что-то про Аарона?

Его имя я выплюнула, будто оно жгло мне язык. Мне и слышать про него не хотелось, но выбора не было. Когда он устроился сюда на работу, Алисса сразу поставила перед собой задачу выяснить про него все, что только можно. В прошлый раз, когда она оставалась у меня с ночевкой, Алисса заставила меня смотреть видео Аарона в церкви, в которой он выступал до прихода к нам.

– Про старшую школу. – Она ухмыльнулась. – Ты сейчас упадешь! Он играл в группе.

Я уменьшила высоту микрофонной стойки и закрутила ручку регулятора.

– Знаешь, кого я нашла?

– Кого? – безразлично отозвалась я.

– Его девушку, Бет! По крайней мере, мне кажется, что это она. Судя по фотографии на его телефоне, которую он нам показывал пару недель назад.

– Ты понимаешь, что это уже похоже на манию?

– Манию? – Она широко распахнула глаза. – Нет. Просто я невероятно любопытная и удивительно способная!

– А еще слегка одержимая, – пошутила я.

Она пропустила мое замечание мимо ушей.

– Ни за что не угадаешь, на чем он играл!

Первой в голову приходила гитара, а значит, не на ней. Я попыталась представить Аарона-старшеклассника на сцене. На вокалиста он не походил, но и на басиста тоже. Не успела я прийти к определенному заключению, как Алисса сама ответила на свой вопрос:

– Подруга, мой милый был барабанщиком! – Она поиграла бровями. – Конечно, акустическая гитара, на которой он сейчас играет, – это очаровательно и все такое, но барабан? Это, прямо скажем, горячо!

– Подозреваю, называть нашего дирижера «горячим» не очень-то уместно.

– Знаешь, что тут еще горячее? – спросил Логан, повернувшись к нам с насмешливым выражением лица.

Алисса уперла руки в бока.

– Что?

– Твой микрофон.

Алисса покраснела и отшатнулась от стойки. Мы с Логаном и Джеком еле сдержались, чтобы не рассмеяться.

Помещение снова заполнил голос Аарона:

– Что ж, слышу, все работает. Сейчас спущусь.

Мы засмеялись. Через минуту Аарон спустился к нам с видеокамерой в одной руке и штативом в другой и начал готовиться к съемке, не обращая внимания на наш безудержный хохот и алеющие щеки Алиссы.

Последние несколько недель он бегал с камерой по кампусу, запрыгивал на столы во время обеда, чтобы снять, как ученики едят, носился по библиотеке, чтобы запечатлеть корпящих над книгами ребят, заглядывал на уроки, чтобы показать наших учителей в действии. Раньше я восхищалась тем, как он старается ухватить дух школы. А теперь думала только о том, сколько денег папа потратил на эту новенькую видеокамеру.

– Так. Я почти закончил рекламные видео, но у меня мало записей с «Рассветом Воскресения», поэтому сегодня я буду снимать вас. – Он нажал кнопку и занял свое место перед нами, как обычно. – Представьте, что камеры здесь нет. Начнем с «Ярче солнца».

«Ярче солнца» была старенькой, но всеми любимой песней. Мы исполняли ее на местных соревнованиях четыре года подряд, и она лилась как-то сама собой. Мы больше не задумывались над словами и нотами, и поэтому она всегда особенно мне нравилась. Мы решили спеть ее и на Дне открытых дверей, потому что знали, что выступление получится безупречным.

Аарон стоял прямо перед сценой, и не смотреть на него было невозможно, так что я глубоко вдохнула, подавив свою обиду, и приказала себе сосредоточиться на мелодии и не думать о дирижере.

Он кивнул Алиссе, и она прошептала:

– Четыре, три, два, один.

Он показал на нас с Джеком, и мы затянули:

– М-м… на-на. М-м…. на-на.

Вчетвером мы неотрывно следили за руками Аарона, которые взмывали в воздух и опускались в такт музыке. Он показал на Логана, и тот спел чисто и звонко:

– Я никогда не понимал. И для чего любовь – не знал. Сердце болело, ныли виски – что за чувство!

Аарон поднял левую руку, демонстрируя нарастающий темп. Мы с Джеком и Алиссой задавали ритм, а Логан исполнял сольную партию. Потом Аарон показал на меня, и мы запели хором:

– Что за чувство в моей душе! Ярче солнца слепит любовь.

К середине песни мы расслабились. Смотрели друг на друга, поднимали ладони к потолку, закрывали глаза, покачивались из стороны в сторону, чувствуя единение с музыкой. Нам было легко и весело. Наконец мы исполнили последние две строчки:

– Мы нежданно нашли друг друга! Ярче солнца сияет любовь.

Аарон сжал левую руку в кулак и поднес указательный палец правой к губам. Наступила тишина. Красный огонек на видеокамере все еще горел.

– Отлично, – похвалил нас Аарон. – Логан, ты перешел ко второй строфе чуть раньше, чем следовало бы. Внимательнее наблюдай за моими жестами. Я тебе покажу, когда начинать, хорошо? Ханна, обрати внимание на первую строчку в хоре. «Что за чувство в моей душе…» – пропел он. – Исполни ее с чувством, хорошо?

Раньше я бы поблагодарила его за совет. Сейчас же я молча взяла с кафедры бутылку воды и сделала большой глоток.

– Хорошо, давайте еще раз.

Алисса прошептала в микрофон:

– Четыре, три, два, один.

* * *

Двумя часами спустя, после четырех исполнений «Ярче солнца» и трех «Я бросаю тебе вызов», второй песни, которую мы собирались исполнить на Дне открытых дверей, Аарон объявил, что репетиция закончена. Мы вздохнули с облегчением и побежали к первому ряду за рюкзаками, пока он не передумал.

– Слушай, Алисса, подвезешь меня? – спросила я подругу. – Папа опять работает допоздна. – Отчасти это была правда, но на самом деле мне не хотелось садиться с отцом в машину.

Она проверила время на телефоне.

– Извини, не сегодня. Мы задержались минут на двадцать, а мама меня убьет, если я не погуляю с собакой.

Я обернулась.

– Логан?

Он запихнул бутылку с водой в карман рюкзака.

– Я тоже не могу. Уже обещал подвезти Джека, а он живет на другом конце города.

– Ладно, пробегусь.

Этого мне тоже совсем не хотелось. Путь от школы до дома был невыносимо скучным. Мне куда больше нравилась моя тропа, в конце которой меня ждал мой камень.

– Извини, – кинула через плечо Алисса, направляясь к двери. – Я тебе напишу.

Я не спешила уходить, а делать мне было нечего, так что, когда мои друзья разошлись, а Аарон вернулся в будку, я поднялась на сцену отключить микрофоны.

Одним из условий Аарона, когда он соглашался на работу в школе «Завет», было новое оборудование – якобы без этого он не смог бы разработать музыкальную программу, которую просил от него мой папа. Так у нас появились покрытый бархатом звукоизоляционный экран для микрофона, рядом с которым я как раз сейчас стояла, роскошная камера на штативе профессионального уровня и, конечно, будка звукозаписи со всем ее содержимым, включая микшерный пульт на шестьдесят четыре канала и мощный компьютер, на котором Аарон обрабатывал наши аудио- и видеозаписи.

Наверняка он знал, что наша школа переживает не лучшие времена, когда согласился на эту должность – его, собственно, и позвали, чтобы вытащить нас из болота. Я смотрела на навороченный инвентарь и гадала, сколько жертв принес мой папа, чтобы нанять Аарона? Знал ли Аарон, что папа предпочел его мне?

Мои раздумья прервал бодрый голос.

– Ты же знаешь, что мне за это платят? – пошутил Аарон, поднимая шнур и оборачивая его вокруг запястья.

– Ага, прямо из сбережений на мою учебу, – проворчала я себе под нос.

– Что-что?

– Да так, ничего.

Я защелкнула замочки на футляре и отнесла его за сцену, в комнату, где хранилось оборудование. Там я положила его на полку рядом с другими микрофонами. Когда я вернулась, Аарон снимал видеокамеру со штатива.

– Слушай, у тебя есть минутка?

Я хотела подыскать уместное оправдание, но в голову ничего не приходило, и я пробормотала:

– Ну, наверное.

Он обрадовался сильнее, чем я ожидала.

– Отлично! Я надеялся, что ты согласишься. Мне очень важно узнать твое мнение по одному вопросу.

Он взял штатив в одну руку, видеокамеру – в другую и пошел к двухстворчатым дверям. Я последовала за ним. Мы повернули направо и взобрались по узкой лесенке на балкон.

Не помню, когда я в последний раз сюда поднималась, но здесь почти ничего не изменилось. Все те же восемь рядов скамей из красного дерева, точно такие же, как в алтарной части церкви, длинный стол у дальней стены, покрытый синим шелком, и медные блюда для сбора пожертвований. И тишина. На балконе всегда было тихо, его занимали только в канун Рождества и на Пасху, когда в переполненной церкви не оставалось свободных мест.

Будка звукозаписи, казалось, застыла во времени. Стены в ней покрывали черные металлические полочки, на которых пылились старые микрофоны, катушечные магнитофоны, кассеты и другое оборудование, которым не пользовались, наверное, уже несколько десятилетий.

Я подошла к звуконепроницаемому стеклу и посмотрела сверху вниз на алтарный зал, на громадный деревянный крест, висевший на стене за кафедрой.

Когда я была совсем маленькой, мама работала в офисе несколько дней в неделю. Она брала меня с собой, и по понедельникам я частенько прибегала сюда, поднималась в будку на балконе и в окошечко наблюдала за тем, как папа читает проповедь. С высоты он казался другим. Более важным и значительным.

Я вслушивалась в каждое его слово – даже тогда. Как и все остальные. Если бы он сообщил нам со сцены, что небо не синее, а фиолетовое, мы бы вышли на улицу и посмотрели на небо совершенно иными глазами. Однако за последние несколько лет многое изменилось, причем не только для меня. Из-за того, что становилось все меньше и меньше желающих поступить в «Завет», либо из-за того, что современный подход папы уже приелся, к нему стали относиться по-другому. Папа их разочаровал. Я это чувствовала. И он тоже.

– Вот. – Аарон похлопал по табурету рядом с ним. – Присаживайся. Хочу тебе кое-что показать.

Он повернул ко мне монитор, и я увидела знакомый сайт «Рассвета Воскресения». Аарон разработал для него новый дизайн, сразу, как поступил сюда на работу. Теперь там было много картинок, мало текста, и он больше походил на сайт инди-рок-группы[4], чем христианского хора а капелла. Наши новые видео с Ютуба и черно-белые фотографии с прошедших выступлений обрамляли стильные рамки. Еще он добавил ссылки на скачивание наших песен.

– Я работал над рекламными видео.

Он щелкнул мышкой, и изображение заполнило экран. Алтарная часть церкви была наводнена детьми, которые держались за руки, поднимая их к небу. Я раньше не видела этой фотографии, но она наверняка была старой: у нас давно не собиралось столько народа. Субтитр гласил: «Не скроем от детей их, возвещая роду грядущему славу Господа, и силу Его, и чудеса Его, которые Он сотворил (Псалом 77, стих 4)».

– Здесь я вдохновлялся прошлыми рекламами «Завета», – объяснил Аарон. – Это видео должно привлечь детей из типичных христианских семей Оринджа, которые ищут хорошую старшую школу при церкви и с программой подготовки к колледжу.

Потом он открыл другое окошко, и на экране появился знакомый черно-белый снимок нашего хора. Логан безучастно глядел в камеру, Алисса улыбалась чему-то, что осталось за кадром, а мы с Джеком смотрели друг на друга. Нам устроили профессиональную фотосъемку после победы на соревновании «Северные огни» на моем первом году старшей школы. Как по мне, на этом снимке мы походили на слащавую музыкальную группу начала восьмидесятых, но он почему-то всем очень нравился. В отличие от первой рекламы эта выглядела более молодежной и менее религиозной. Ее сопровождал короткий субтитр: «Найди свой голос. Спой свою песню». Никаких крестов там и в помине не было.

– Эта нацелена на ребят, которых интересует творчество, – сказал Аарон и щелкнул мышкой, включая видео. – Я всю ночь над ней работал, так что если тебе не понравится – подсласти пилюлю, хорошо?

Он улыбнулся.

Я не хотела улыбаться в ответ, но не сдержалась. Все-таки смотреть на него исподлобья и отводить глаза куда проще, когда он дирижирует нашему хору, а в личной беседе, когда сидишь с человеком лицом к лицу, гораздо сложнее отвечать ему односложно и испепелять его взглядом.

– Шутка. Мне правда важно узнать, что ты думаешь.

Видео началось с общего взгляда на кампус. Кадры медленно сменяли друг друга. Затем показали дружные компании ребят в классных комнатах, в столовой и библиотеке. Звучал не папин голос, а Аарона, и он описывал школу не как рай у холма, где в кронах деревьев слышится шепот Божий, а как чудесное место для тихих раздумий и поисков себя.

Во второй части уделялось внимание тому, что мы раньше никогда не освещали: выступление «Рассвета Воскресения» на соревнованиях, полный зал на рождественском мюзикле. Фотографии нас четверых: как мы репетируем, как дурачимся в автобусе по дороге на конкурс, как учим детей петь во время летней миссионерской поездки. Голос Аарона затих, его сменили самые известные песни нашего хора. Потом он рассказал про танцевальный и драматический кружки, а в конце на экране появились дата и время Дня открытых дверей большими буквами.

– Ух ты, – выдохнула я. – Здорово. Очень здорово!

– Ты так говоришь только потому, что я просил меня не критиковать? Ты же поняла, что я шутил?

– Нет, правда, видео очень хорошее. Честное слово!

Аарон сощурился.

– Ты выглядишь… растерянной.

Он попал в точку. До того как я узнала про историю с деньгами, позаимствованными из отложенных мне на учебу средств, я считала, что нам очень повезло с Аароном, и восхищалась тем, что последние две недели он без устали бегал по кампусу и снимал видео. Он много трудился – ради папы, ради школы. Как бы я на него ни сердилась, он заслуживал уважения.

– Просто гадаю, как ты смог так быстро справиться?

– Ну, во-первых, это моя работа. – Он начал загибать пальцы. – Во-вторых, твой отец – мой начальник – требует, чтобы все видео были готовы к пятнице. Он хочет отправить их местным церквям и попросить показывать их во время воскресной службы. В-третьих… – Он осекся. – Забудь. Это неважно.

Я подняла бровь.

– Что в-третьих?

– Тебе это неинтересно.

– Да, раньше и правда не было, а теперь вот очень интересно, – пошутила я.

Он слегка улыбнулся.

– Ладно. В-третьих, заняться мне больше нечем. Когда мы с вами расходимся, я возвращаюсь в свою жалкую берлогу и часами сижу там один. Если бы не этот маленький холодильник, который мне здесь предоставили, я бы уже умер от голода или жажды. Я работаю до полуночи, прихожу домой поспать и снова отправляюсь на работу. А ты думала, как я успел переделать весь сайт «Рассвета Воскресения» за, кажется, четыре дня?

– Так или иначе, мне все нравится. И я так говорю не потому, что у тебя сейчас в жизни нет ничего, кроме работы, и мне тебя жалко. – Я посмотрела прямо на Аарона. – Видео отличные.

– Думаешь?

– Да, – ответила я.

Наверное, он уловил сомнение в моем голосе, потому что вопросительно посмотрел на меня и добавил:

– Но?..

– Нет, никаких «но», – отозвалась я.

– А мне показалось, что сейчас будет «но».

– Тебе показалось. – Я не решалась прямо сказать то, что думаю. Я знала, что Аарон следует папиным указаниям, и в этой рекламе он осветил творческую сторону школы, как папа его и просил. – Оба видео сильные и вдохновляющие, но мне непонятно, как ты будешь искать подход к остальным.

– В смысле?

– Ну, первая реклама у тебя для верующих семей, вторая – для желающих попасть в Голливуд, но таких учеников у нас на самом деле немного. Помнишь, что папа сказал сегодня утром перед службой? Многие из тех, кто пришел к нам на первый год обучения, чувствовали себя… потерянными. В их жизни чего-то не хватало, и «Завет» заполнил эту пустоту. Остальные ученики стали для них друзьями, которых раньше было не найти, заменили давно распавшуюся семью. Большинство ребят поступили сюда, потому что им было больше некуда идти.

– И ни одно из этих видео не найдет отклика в их душе, – заключил Аарон.

– Верно.

Он скрестил руки на груди и посмотрел в экран.

– Извини, – сказала я. – Не хотела тебя задеть. Я знаю, как много ты трудишься.

Аарон помотал головой.

– Вовсе ты меня не задела. Совет хороший. – Он взял банку колы со стола и сделал большой глоток. – Так как нам подыскать ключик к их сердцу?

Я закатила глаза к потолку.

– Не знаю, сам решай. Тебе же платят кучу денег!

В груди у меня снова нарастала злоба, и я сердилась на себя за то, что забыла, как сильно я на него обижена, и принялась вести себя с ним как обычно. Нет, теперь я знаю, как низко поступил папа, и не могу быть вежливой с Аароном. Я встала и потянулась к рюкзаку.

Аарон поставил колу рядом с клавиатурой и поправил бейсболку. Он по-прежнему не отрывался от монитора.

– Я сниму третье видео, – выпалил он.

– Как? Я думала, к пятнице все должно быть готово?

– Мне больше заняться нечем, забыла? Снять и отредактировать несложно. Главное – определиться с задумкой и текстом.

В будке снова повисла тишина. Он что, ждал от меня совета? В таком случае его ожиданиям не суждено было оправдаться. Я, считайте, платила ему зарплату. Мне что, еще и работать за него?

Я уже собиралась уходить, когда мое внимание привлек один из снимков на экране. Это была фотография Кейтлин Казиарти. Она исповедовалась, стоя за кафедрой.

Кейтлин перевелась к нам через несколько месяцев после начала второго года старшей школы, потому что в прежней школе про нее распустили злые слухи. Подробностями она с нами не поделилась, зато рассказала о том, как тяжело ей пришлось, как никто не верил ее словам, даже те, с кем она дружила с младшей школы. Родители ее успокаивали, говорили, что слухи затихнут, но становилось только хуже, и они наконец согласились перевести Кейтлин в другую школу.

В своей исповеди она рассказала о том, что в «Завете» ее приняли с распростертыми объятиями, все были к ней добры и держали за свою. Помню, тогда я цинично подумала о том, что и в нашем кампусе распускают мерзкие слухи и ей не следовало бы расслабляться. Но потом я взглянула на папу и увидела, что он весь светится от гордости за рай, который он построил для Кейтлин. И когда мы ехали домой в машине тем же вечером, он признался, что принял должность директора именно из-за ребят вроде Кейтлин. «Мы им нужны, – уверенно заявил он. – И я все сделаю для того, чтобы сохранить эту школу. Ради них». Меня очень впечатлили его слова.

Теперь я ощутила укол совести из-за того, что так сильно на него рассердилась. Все-таки папа ни капли не изменился. Пускай я не могла одобрить его решение, я знала, что он хотел как лучше. У него всегда было доброе сердце.

– Ты ходил на исповеди у нас в «Завете»? – спросила я Аарона.

– Пока нет. А что?

– Иногда по понедельникам, во время утренней службы, кто-нибудь из учеников выходит исповедоваться. Рассказывает о жизни до нашей школы. О своих ошибках. Обо всем плохом, что с ним или с ней произошло. О том, как «Завет» помог начать жизнь с чистого листа. Мне это всегда напоминает о том, что мне нравится в этой школе. Ты мог бы взять у кого-нибудь из них интервью на камеру. Совместить несколько историй, наложить музыку. Получилось бы очень вдохновляющее видео.

Аарон снял бейсболку и провел пальцами по волосам.

– Отличная мысль. Такое привлекло бы немало внимания. Людям нравятся истории из жизни.

– Именно.

– Поможешь мне? – спросил Аарон.

– Я?

«Ну нет», – подумала я, жалея о том, что не ушла раньше и что вообще упомянула об исповедях.

– Конечно. Ты могла бы к ним обратиться, узнать, согласятся ли они. Или даже провести интервью, если хочешь. Тебя все знают. И все для тебя сделают.

– Вряд ли, – фыркнула я. – Это для моего папы они все сделают.

– Без разницы.

Я сощурилась.

– Мы с ним – не один и тот же человек.

– Извини, я думал, это комплимент. – Аарон опустил ладони на колени и подался вперед. – Так что скажешь? Согласна поработать вместе со мной?

Я посмотрела на Аарона и напомнила себе о том, что он, по сути, ни в чем не виноват. Откуда ему знать, где папа нашел средства на зарплату и оборудование? Впрочем, помогать ему мне все равно не хотелось.

Однако денег уже не вернуть: что сделано, то сделано. Теперь мне особенно важно скорее уехать из дома, а чтобы у меня появился шанс поступить в Бостонский университет, нужно, чтобы в День открытых дверей церковь была заполнена до отказа.

Помогая ему, я помогала еще и себе.

– Ладно.

Мой ответ больше походил на неуверенный вздох, чем на целое слово из двух слогов, но Аарон все равно просиял.

– Отлично! – Он подтолкнул меня плечом. – Будет весело, обещаю!

Эмори

День 277-й, осталось 160

– Так, учтите, в этой сцене мы впервые видим взаимодействие Джорджа и Эмили, – напомнила мисс Мартин со своего места в первом ряду.

Я крепче сжала листы с текстом пьесы.

– Сцена очень важная, потому что показывает начало их дружбы. Аудитория должна почувствовать ту искру, которая связывает вас и в жизни. – Она улыбнулась нам ободряюще. – Эмори, скажи, чем Тайлер похож на своего персонажа, Джорджа, и как это отражено в конкретной сцене.

– Он тоже ноль в математике, – тут же выпалила я.

– Что правда – то правда, – согласился Тайлер.

Остальные захихикали со своих мест.

– А ты, Тайлер? – сказала мисс Мартин. – Назови черту Эмили Вебб, которую ты видишь в Эмори.

Я бы не знала, что на это ответить. Если не считать схожести наших имен, у меня не было ровным счетом ничего общего с моей героиней.

Тайлер посмотрел на меня.

– Эмили Вебб – нежная и невинная…

– Ага, прямо как я, – перебила его я.

Все рассмеялись.

– Но при этом прямолинейная, – продолжил Тайлер. – Всегда говорит то, что думает. Показывает свое отношение к человеку. Она помогает Джорджу не только потому, что он сделал ей комплимент. Он ей правда нравится. Он ее смешит. А еще она, наверное, считает его поразительно симпатичным! – Тайлер поиграл бровями, и я засмеялась.

– Ничего себе, какой глубокий анализ! Теперь мне стыдно, что я сказала только про математику.

Мисс Мартин опустилась в кресло и оперлась локтями о колени.

– Хорошо, пойдет. Продолжаем.

Тайлер встряхнул руками и прокашлялся, а я прижала подбородок к груди, растягивая шею и спину.

Потом мы посмотрели друг на друга.

– Привет, Эмили, – сказал Тайлер.

– Привет, Джордж, – ответила я и перекатилась с носков на пятки.

– Мне очень понравилась твоя речь сегодня на уроке.

Я наклонила голову набок и произнесла ответную реплику. Тайлер махнул рукой на две высокие деревянные платформы за нашими спинами и сказал, что ему виден из окна его комнаты мой письменный стол, за которым я каждый вечер корплю над домашним заданием.

– Не хочешь устроить нечто вроде… Телеграфа? Между нашими окнами? – спросил он. – Если я застряну на задачке по алгебре, отправлю тебе записку, и ты пришлешь мне, ну, подсказки.

Я нахмурилась, как будто собираясь ему возразить, и он тут же добавил:

– Не ответы, Эмили, нет… Только небольшие подсказки.

Вдруг у меня чирикнул телефон. Я решила не обращать внимания.

– А, думаю, подсказки – это не страшно, – сказала я.

Чик-чирик.

– Так что… м-м… если что, свистни мне, Джордж, и я дам тебе подсказку.

Чик-чирик.

– Черт, – прошептала я и хлопнула себя по бедру свернутым в трубочку сценарием.

– Так, это просто смешно. Чей это телефон? – Мисс Мартин поднялась и уперла руки в бока.

– Мой, – пробормотала я. – Извините. Забыла его выключить.

Чик-чирик.

– Тогда выключи сейчас, будь добра. Мы подождем.

Я бросила листы с текстом на стул и поспешила к рюкзаку. Мне пришлось перерыть там все, чтобы отыскать среди салфеток, ручек и бумажек телефон до того, как он снова чирикнул. Когда я наконец его нашла, я отключила звук и посмотрела на экран.

Мама: ПРОВЕРЬ ПОЧТУ!

Я щелкнула на значок конверта. Мне в глаза бросилось только что полученное письмо:

ОТ: Факультет актерского мастерства Калифорнийского университета Лос-Анджелеса

ТЕМА: Приглашение на прослушивание

Я быстро просмотрела текст, готовая взорваться от счастья, а потом перечитала уже внимательнее. Когда я печатала ответное сообщение маме, мисс Мартин крикнула:

– Что бы вам ни написали, мисс Керн, эта сцена куда важнее!

Я выпрямилась и помахала телефоном.

– Меня пригласили на прослушивание в Калифорнийский университет Лос-Анджелеса!

Не прошло и секунды, как меня окружили со всех сторон. Даже мисс Мартин взобралась по ступенькам на сцену и присоединилась к поздравлениям. Шарлотта обняла меня со спины и закричала прямо мне в ухо:

– Я же говорила!

Тайлер бросился мне на шею и притянул к себе.

– Красотка!

– Буду красоткой, если поступлю, – ответила я.

– Поступишь, – сказала Шарлотта.

Через несколько минут все вернулись на свои места, а Тайлер с Шарлоттой остались, чтобы прочитать письмо целиком.

– У тебя два варианта, когда ехать на прослушивание, – заметила Шарлотта. – В эту пятницу или следующую среду.

– Выбери пятницу, – посоветовал Тайлер. – Чтобы сразу отмучиться и уже об этом не думать.

– Не выйдет, – возразила я. – Мама не сможет меня отвезти. Ей надо обслужить большое торжество в городе в эту пятницу.

– А Люк? – спросила Шарлотта.

– Нет, у него выездная игра.

Тайлер посмотрел на Шарлотту.

– Мы тебя отвезем.

– Да! – согласилась она. – Я люблю долгие поездки.

Я засмеялась.

– Тоже мне, долгая поездка. До Калифорнийского университета ехать всего сорок пять минут.

– Не забывай о пробках, – сказала Шарлотта. – Мы больше часа будем ехать до трассы в Вествуде и еще час с нее съезжать. Это надолго. Я возьму что-нибудь перекусить.

– Да, выбирай пятницу, – добавил Тайлер. – Еще успеешь порепетировать по пути.

– Эй вы, трое! – крикнула мисс Мартин. Мы подняли взгляд. Все на нас смотрели. – Не расслабляйтесь! Вы мои, пока не упадет занавес после постановки «Нашего городка». Давайте-ка возвращайтесь на свои места!

Мы послушались.

– Отлично, – громко сказала мисс Мартин. – Начнем сначала. В сценарий не подглядывать.

Я сияла. Мне не терпелось рассказать обо всем Люку. Скорее бы репетиция закончилась!

Тайлер встряхнул руками. Я наклонила голову в одну сторону, потом в другую, растягивая шею. Потом мы посмотрели друг на друга.

– Привет, Эмили.

– Привет, Джордж.

* * *

Тайлер остановился перед светофором, на котором горел красный. Пока мы ждали зеленого, он хлопнул по рулю и крикнул:

– Вопрос!

Мы с Шарлоттой подпрыгнули от неожиданности.

– Если бы вы могли поменяться с кем угодно местами на один месяц, кого бы вы выбрали?

Это была фишка Тайлера: Игра в вопросы. Мы всегда в нее играли, с начала нашей дружбы, чаще всего вечером, в забегаловке, за кофе и чизкейком. Тайлер спрашивал, а мы с Шарлоттой старались отвечать как можно быстрее. Объяснять свой выбор и уточнять условия строго запрещалось, а если мы слишком долго думали, если наши ответы совпадали или казались Тайлеру глупыми, он заставлял нас исполнить песню из какого-нибудь популярного мюзикла. Нам обеим медведь на ухо наступил, так что мы очень старались не проштрафиться. Все правила игры знал только сам Тайлер, и иногда он их менял без предупреждения.

– Ты терпеть не можешь тишины, да? – спросила я.

– Да. Ненавижу. Так, с кем поменяетесь? Ну?

– Мишель Обама, – сказала я.

– Эллен Дедженерес, – сказала Шарлотта.

– Майкл Джексон, – сказал Тайлер. – Когда он был жив.

Шарлотта взглянула на него вопросительно. Ей явно хотелось что-то сказать, но она боялась, что тогда ее заставят петь.

– Второй вопрос. Средства у вас неограниченные. Вы можете поехать в любую точку мира и поселиться там на месяц. Куда отправитесь?

– В Индию, – ответила Шарлотта.

– А точнее?

– Мумбаи.

– Нью-Йорк, – ответила я. – Город.

– Дарем, Индиана, – ответил Тайлер.

Шарлотта оглянулась на меня, и я закатила глаза.

Тайлер свернул на дорогу, которая вела на улицу Шарлотты и Люка. Их район сильно отличался от моего. Там было много высоких деревьев, больших домов с длинными подъездными дорожками, аккуратными фонарями, стоящими на равном расстоянии друг от друга. В нашем районе зелень почти не росла, чаще встречались тротуары и оживленные перекрестки.

Через два квартала Тайлер повернул направо и подъехал к крутой узкой подъездной дорожке перед домом Люка. Он затормозил рядом с серебристым «БМВ» миссис Калетти и спросил:

– Можно нам сегодня с тобой на Калетти-Спагетти?

Каждую неделю по вторникам я ходила к Люку на семейный ужин. Люк и Эддисон обязаны были всегда там присутствовать, и когда их мама пригласила меня тоже, я решила, что очень постараюсь не пропускать эти вечера. Благодаря им я чувствовала себя частью семьи.

– Нет.

– Почему? Я умею находить подход к людям. Особенно к родителям.

– Спокойной ночи. Спасибо, что подвез.

Я вышла из машины, захлопнула дверцу и помахала Тайлеру и Шарлотте на прощание.

Снаружи дом Люка выглядел так же приветливо, как и внутри, за счет многочисленных окон с белыми жалюзи. Я пошла по хрустящей галькой тропинке ко входной двери.

– Привет! – крикнула я, заходя в прихожую.

Мне больше не приходилось стучать. Жилище Калетти стало моим вторым домом, как когда-то дом Ханны.

Я бросила рюкзак на пол и пошла на запах томатного соуса. Я прошла через гостиную с завешанными семейными фотографиями Калетти стенами. Крошечные Люк и Эддисон в одинаковых нарядах. Малыши Люк и Эддисон у водопада на семейном походе с палатками. Свадьба мистера и миссис Калетти. Вся семья на пляже – в джинсах, плотных белых футболках и с босыми ногами.

– А вот и ты! – Миссис Калетти стояла у плиты и что-то помешивала деревянной ложкой в большой оранжевой кастрюле. Она вытерла руки о черный фартук с белой надписью «Вот такие пироги».

Эддисон сидела на барном стуле за большой тумбочкой посреди кухни и тыкала в телефон, а Люк нарезал багет.

– Помоги Люку, пожалуйста, – добавила миссис Калетти и махнула ложкой на сына. – А ты, Эддисон, иди накрой стол вместе с отцом, и не надо снова мне отвечать «щас». Как репетиция?

Я не сразу поняла, что этот вопрос адресован мне.

– Хорошо. Даже очень хорошо. У меня хорошая новость.

Миссис Калетти отложила ложку. Эддисон отложила телефон. Люк отложил нож. А мистер Калетти, который в этот момент открывал ящик со столовым серебром, замер на месте.

– Меня пригласили на прослушивание в Калифорнийский университет Лос-Анджелеса.

– Я же говорил! – Папа Люка подошел ко мне и пожал руку.

Мама крикнула:

– Я знала!

Люк обнял меня и сказал:

– Вот видишь. Зря ты переживала.

– Кого ты должна сыграть? – поинтересовалась Эддисон, открывая шкафчик и доставая из него стаканы для воды.

– Хизер из «Ведьмы из Блэр» и Фебу из «Как вам это понравится» Шекспира.

– О, изобрази Хизер! – попросила Эддисон. – Произнеси хотя бы пару фраз.

Последний раз я репетировала Хизер больше месяца назад, но она мгновенно предстала передо мной как живая, в серой шерстяной шапке и с большими карими глазами. Я отошла от Люка и настроилась на персонаж, ускоряя дыхание и вызывая дрожь в руках.

– Это из-за меня мы здесь… Голодные, замерзшие, загнанные в угол. – Я не спешила и делала небольшую паузу после каждого слова. – Мама, папа, я вас люблю. Извините. – Я умолкла ненадолго и поежилась, тяжело дыша. Зажмурилась, а потом распахнула глаза шире прежнего. – Что это было? – прошептала я. И выждала несколько секунд, словно прислушиваясь. – Мне страшно закрывать глаза, и мне страшно их открывать. Я здесь умру.

Я поклонилась под всеобщие аплодисменты. Мистер Калетти даже крикнул «Браво!», чем очень меня рассмешил.

– Я больше месяца об этой сцене не думала! – сказала я. – Все время уходит на разучивание реплик Эмили Вебб. У нее в третьем акте огромный монолог, который я никак не могу запомнить. – Я разрезала пополам последний кусок багета и бросила в яркую оранжевую миску. – К концу следующей недели я должна все знать наизусть, но мне до этого далеко.

– Уверена, ты справишься на отлично, – сказала миссис Калетти. Она взяла кастрюльку с соусом, вылила его на спагетти и все перемешала. – Люк, принесешь булку? – бросила она через плечо, направляясь в столовую.

Как только мы остались вдвоем, Люк обнял меня за талию и поцеловал за ухо.

– Ух, это было жарко!

– Тебя возбуждают потерянные в лесу девушки, за которыми охотится ведьма?

– Не знаю, что-то в этом есть. Помочь тебе с репликами после ужина?

Я обняла его за шею.

– Было бы здорово!

– Выучим их наизусть, – нежно прошептал он.

Я уткнулась носом ему в шею, а потом поцеловала.

– В самом деле? – со смешком ответила я и достала телефон из кармана, чтобы записать его слова под двести семьдесят седьмым днем.

Ханна

– Я на пробежку, – крикнула я, когда пронеслась мимо кухни.

– Ужин почти готов! – ответила мама.

– Я быстро!

– Подожди минутку, – попросила мама.

Мне не хотелось ждать. Мне хотелось уйти немедленно. Я весь день ждала этой минуты. Свежий ветерок прогнал густой туман с дымом, и в воздухе витал аромат чистоты и свежести. Мне не терпелось почувствовать асфальт под ногами, наполнить легкие воздухом свободы.

И все же я остановилась.

– Сделаешь кое-что для меня, когда вернешься? – Она вытерла руки о кухонное полотенце. – Я готовлю презентацию по миссионерской поездке ко Дню открытых дверей и хочу включить в нее фотографии с твоего прошлогоднего путешествия в Гватемалу. Пришлешь мне лучшие снимки?

– Конечно.

Я ждала, что мама вернется на кухню, но она осталась стоять в коридоре, и стало ясно: разговор еще не окончен. Мне стало не по себе. Я переступила с ноги на ногу.

– Ты не передумала? – спросила мама.

Ага. Конечно.

– Мам, это поездка для старшеклассников. А к лету я уже закончу школу. Забыла?

– Тогда поедешь в качестве вожатого. Профессионального вожатого у нас в этом году не будет, так что нам нужны волонтеры постарше.

– Я четыре года подряд туда ездила.

Мама прислонилась к стене и сложила руки на груди.

– Да, но… Это же наша традиция. И… Знаешь… Я как-то не думала, что последний раз был, ну, последним.

Мама то и дело разыгрывала эту карту с тех пор, как меня предварительно приняли в Бостонский университет[5]. «Мы в последний раз делаем валентинки для детей из воскресной школы», «Я в последний раз крашу молоко в зеленый на День святого Патрика» и так далее. После каждого упоминания «последнего раза» мама уходила из комнаты искать салфетки. Может, она втайне надеялась на то, что им с папой не хватит денег на мое обучение в Бостонском университете, и больше ничего не будет «в последний раз»?

– Мам, я поеду снова, только не этим летом.

Я надеялась, что она не расчувствуется. Мне хотелось скорее выйти на пробежку.

– Честно говоря, мне на ум пришла еще Эмори.

Это привлекло мое внимание.

– Эмори? Почему?

– Помнишь, как вы с ней вставали ни свет ни заря каждое утро и играли в футбол с местными ребятишками? – с мечтательным видом проговорила мама. – Ей там очень нравилось. В этих поездках она становилась ближе к Богу.

Не становилась она «ближе к Богу». Эмори там нравилось потому, что это было наименее религиозное из всех занятий, которые навязывали ей мои родители.

– К тому же Эмори это пошло бы на пользу, – добавила мама как бы невзначай, но я знала, что она сказала это не случайно.

– В смысле?

– Я вчера разговаривала с Дженнифер, – ответила она.

У меня екнуло сердце. Неужели Эмори наконец обо всем рассказала маме?

– О чем? – осторожно поинтересовалась я.

– Ни о чем конкретном. Просто мы за вас переживаем. Вы и раньше ссорились, и нередко, но так серьезно – никогда. Обычно вы быстро мирились.

Я нащупала свой крестик и покрутила его между пальцами.

– Ханна, объясни, почему вы разругались?

Она знала, что сказал папа, но не знала, что Эмори его слышала. Правда, поссорились мы не то чтобы из-за этого. Мне правда хотелось обо всем рассказать маме. В шестимиллионный раз за последние три месяца. Но я не могла. Я поклялась молчать.

– Пожалуйста, поговори со мной.

Сегодня мама настаивала особенно – непонятно, почему, – но я подозревала, чем это может закончиться. Она умела найти ко мне подход, разрушить мои тщательно выстроенные преграды и заставить меня выдать то, о чем я обещала никому не рассказывать.

Я закусила губу и отрицательно помотала головой.

– Я не хочу это обсуждать.

– Но ты всегда со мной всем делилась, Ханна. Прошу тебя. Ты можешь мне довериться.

Я затаила дыхание, стараясь удержать слова, рвущиеся наружу, запереть их под замком – там, где им и место. Я не могла довериться маме. Она бы сразу побежала к маме Эмори. А потом Эмори навсегда возненавидела бы меня за предательство.

Надо было спасаться, и как можно скорее.

– Это касается только меня и Эмори. – Чтобы скорее завершить разговор, я добавила: – И Иисуса.

Мама больше ничего не сказала. Но, открывая входную дверь, я чувствовала на себе мамин взгляд.

Спустившись с крыльца, я сразу побежала. Повернула направо, за угол, в противоположную сторону от старшей школы «Футхил». На часах было половина седьмого. Эмори возвращается с репетиций как раз в это время, и мне не хотелось встретить ее.

* * *

Тем же вечером я села за ноутбук и начала составлять список исповедей, которые мне больше всего понравились. В него вошли Кевин Андерсон, чьи довольно известные родители разошлись не по-хорошему и устроили громкий бракоразводный процесс, Бейли Парнелл, которой пришлось сменить старшую школу после того, как ее застали за употреблением наркотиков в женском туалете на втором году обучения, Скайлар Багатти, с восьми лет страдающая от нервозности и депрессии. И конечно, Кейтлин с ее историей о загадочном слухе.

Я отлично помнила, как они стояли за кафедрой и рассказывали свои истории и как я думала, что и в «Завете» им следует опасаться злых сплетен. Но в то же время мне вспоминалось выражение гордости на лице папы. Несмотря на все недочеты нашей школы, он создал нечто уникальное.

Подобных исповедей я слышала множество, но эти четыре зацепили меня больше всего, а работать с несколькими историями всегда проще, чем сразу с десятком или около того. Я написала каждому отдельное сообщение, объяснила, что мы с Аароном собираем материал для видео, и предложила встретиться завтра во время обеда в Роще – так называли окруженную деревьями небольшую поляну на краю кампуса. За следующие двадцать минут мне пришли ответные сообщения: все четверо ответили согласием.

Я посмотрела на экран и улыбнулась. На душе стало немного легче. Пока неизвестно, насколько моя идея удачная, но я, по крайней мере, делаю хоть что-то. В отличие от папы.

Эмори

День 278-й, осталось 159

– Ай! – Я дернулась и сердито взглянула на отражение Шарлотты в зеркале.

– Сиди смирно. Ты все испортишь.

Шарлотта потянула за очередную прядь, обернула ее вокруг другой и закрепила невидимкой.

– Ты уж слишком изящную прическу не делай, ладно? Я все-таки иду на матч по лакроссу, а не на выпускной.

– Доверься мне. Делается она сложно, а выглядит проще некуда. – Шарлотта принялась заплетать косу. – О-о… Подожди-ка. Хочешь, я вплету бело-зеленую ленту?

– Нет уж, спасибо!

– Почему нет?

– Э-э… Может, потому, что я не первоклашка?

Шарлотта посмотрела на меня наигранно-изумленным взглядом.

– Похоже, кому-то не хватает духа любви к родной школе!

– Шутишь?

Я ткнула пальцем в огромные белые цифры «тридцать четыре» у меня на груди. В них было столько «духа любви к родной школе», сколько вообще может поместиться в одного человека.

Шарлотта закончила заплетать косу и протянула мне свою пудреницу.

– Вот, взгляни.

Я развернулась спиной к высокому зеркалу и посмотрела в крошечное зеркальце в пудренице.

– Ого! Извини, что я в тебе сомневалась.

Шарлотта закрепляла очередную прядь, когда в дверь постучали.

– Войдите, – сказала я, думая, что это мама. А когда обернулась и открыла рот, чтобы спросить, почему она так рано вернулась с работы, увидела Дэвида. – О… Привет.

– Привет. – Он сложил руки на груди, словно хвастаясь перед нами своими накачанными мышцами. – Я только что из Нью-Йорка.

Я стиснула пудреницу в кулаке.

– Вот ищу твою маму. Услышал голоса и решил, что она здесь, с тобой. Привет, Шарлотта!

– Привет, Дэвид! – чересчур дружелюбно отозвалась она.

– Работа в городе. Будет в восемь.

Я всегда отвечала Куску Дерьма так коротко, как только могла. Он не заслуживал полных предложений.

– А, ясно… Не думал, что она так сильно задержится. Иначе заехал бы в свой лофт[6] по пути из аэропорта.

Лофт? Заносчивый придурок. Неужели нельзя сказать просто «квартира»? Я еще крепче сжала пудреницу.

– А когда там ее великий благотворительный вечер? – небрежно бросил он. – В эту пятницу, да?

Он прекрасно знал когда. Не считая свадьбы, в последний месяц мама только и говорила что об этом благотворительном вечере. Неужели он в самом деле пытался завести светскую беседу?

– М-м, – промычала я.

– Хорошо. Тогда я обязательно останусь в городе. Она хотела переночевать у меня после этого мероприятия. – Он прислонился к дверной раме. – Вы куда-то идете?

– На школьный матч по лакроссу, – ответила Шарлотта.

– Здорово. Ну, повеселитесь там.

Он закрыл дверь. Я смогла перевести дыхание только после того, как услышала щелчок.

– Дэвид такой милый, – сказала Шарлотта. – Не понимаю, почему тебе он не нравится.

К горлу подкатила тошнота.

– Не называй его Дэвидом.

Шарлотта сощурилась:

– Ты правда хочешь, чтобы я сказала: «Кусок Дерьма такой милый»?

– Да, только без вот этой ошибочной «милой» детали.

– Знаешь, он через несколько месяцев станет твоим отчимом. Пора бы уже перестать обзывать его Куском Дерьма.

– Ни за что!

Я бросила тяжелый взгляд на ее отражение в зеркале. Шарлотта в ответ посмотрела на мое.

– Слышала, что он сказал? – Она опустила подбородок мне на плечо. – В пятницу весь дом будет в твоем распоряжении.

* * *

Когда я приехала на стадион, все друзья Люка уже сидели на трибунах в одежде цветов нашей команды – зеленого и белого, и не заметить их было невозможно. Мистера и миссис Калетти я увидела сразу. Они мне помахали. Больше на трибунах особо никого и не было, не считая родителей других парней из команды.

– Где все? – спросила я Эддисон.

– Мы на матче по лакроссу в Калифорнии, а не на футболе в Техасе.

Как только мы уселись, ко мне подвинулась Лара и воскликнула:

– Ничего себе! У тебя роскошная прическа. Сама так уложила?

– Не-а, это все Шарлотта. – Я вытащила телефон из заднего кармана и открыла страницу Шарлотты в Инстаграме. – Вот, посмотри. У нее очень хорошие обучающие видео. Все просто и понятно. – Я протянула Ларе телефон. Она изучила несколько записей, а потом передала телефон по кругу, чтобы все посмотрели.

Я расстегнула толстовку и продемонстрировала преобразившуюся куртку Люка.

Этим утром к нам в театр приехала профессиональная швея, чтобы подшить костюмы. Я показала ей куртку Люка и спросила, можно ли с ней что-нибудь сделать. Швея просияла и попросила дать ей минут пятнадцать. На моих глазах она разрезала и перешила куртку, превратив ее в симпатичное облегающее платье.

– Хочу такое же из куртки Доминика! – воскликнула Ава. Она завязала низ куртки в узел на бедре.

– Приходи ко мне в театр на обеде или после уроков. Там есть швейная машинка. Я все тебе сделаю.

Прозвучал свисток, затем раздался голос комментатора из динамиков.

Я посмотрела, как команды выбегают на поле, и призналась:

– Никогда не пойму, что происходит в этой игре.

– Это как хоккей на льду, – объяснила Ава.

– Ага, только я и про хоккей на льду ничего не знаю. – Она посмотрела на меня так, словно я сказала, что у меня на каждой ноге по восемь пальцев. – Что? Я не из спортивной семьи, как вы с Люком.

Мои родители никогда не увлекались спортом. Папа ни разу не играл со мной в мяч, даже летающий диск не бросал. Однако его убеждения, очевидно, изменились, потому что прошлым летом, когда я приехала в гости к нему и его новой семье, он повел нас всех на матч «Чикаго Кабс». У них были куплены билеты на весь сезон, и все неотрывно наблюдали за игрой. Я не знала, когда и что полагается кричать, и поэтому молча потягивала колу и загорала.

Эддисон показала на белую линию, разделяющую поле пополам.

– Ладно, слушай. Вот Люк. Он полузащитник, как и вон те двое на линии. Это значит, что они могут бегать по всему полю.

Она показала на трех игроков с правой стороны поля.

– Это нападающие. Они держатся у ворот соперника и стараются забить гол.

Потом она показала налево, и я проследила за ее пальцем.

– Три защитника играют рядом со своими воротами и пытаются помешать команде противника забить гол. Вон тот белый мячик передают с помощью вон тех длинных палок – клюшек для лакросса. Ими же колотят соперников, если те завладели мячом. – Она взглянула на меня, проверяя, поспеваю ли я за ее мыслью. – Ну, вот и все. Я попрошу Люка отвести тебя на один из моих матчей на следующей неделе и объяснить тебе правила женского лакросса. Там все совсем по-другому.

– Почему?

– Это не контактный спорт, в отличие от мужского. Раньше я играла с парнями и тоже колотила всех клюшками, но потом парни сильно выросли и подкачались, и мои родители решили, что для меня это слишком опасно.

Снова прозвучал свисток, и Эддисон повернулась к полю. Доминик Мерфи и какой-то парень стояли, нагнувшись, друг напротив друга.

– Это вбрасывание, – объяснила она, а потом сложила ладони рупором и закричала: – Он твой, Мерф!

Я молча наблюдала за игрой, пытаясь вникнуть в происходящее. Сначала я в основном смотрела на Люка, потом стала следить за мячом. Когда Люк перехватил мяч и побежал к воротам соперника, я неожиданно для себя подалась вперед вместе с Эддисон и вытянула шею, захваченная зрелищем. Люк взмахнул клюшкой, и мяч с силой влетел в правый верхний угол сетки. Все наши подпрыгнули и принялись хлопать и кричать, а комментатор объявил:

– Первый гол для «Фэлконс» забил Люк Калетти, выпускной класс, номер тридцать четыре!

Когда Люк вернулся на белую линию, он посмотрел на трибуны, увидел меня и помахал мне. Я помахала в ответ, а потом закричала громче всех:

– Вперед, Люк!

К середине матча я ушла в игру с головой, вместе со всеми подбадривала нашу команду, подпрыгивала после каждого гола «Футхил Фэлконс» и ахала, когда кого-нибудь из наших огревали клюшкой. В третьей четверти Люк забил еще один гол. Еще он сделал три удачных паса, после которых забили его товарищи по команде. Эддисон сказала, что это очень много.

Когда игра подошла к концу, мы засобирались уходить, и я снова надела толстовку. Эддисон начала было что-то мне говорить, а потом посмотрела мне за плечо, осеклась и выдала:

– Ой, привет!

Я обернулась и увидела родителей Люка. Миссис Калетти протянула мне руку и сказала:

– Что ж, смотрю, ты пережила свой первый матч по лакроссу! Ну как тебе?

Ее темные волосы выглядывали из-под бейсболки «Футхил Фэлконс», и она тоже пришла на игру в спортивной куртке Люка.

– Мне очень понравилось, – призналась я. – Только я не ожидала, что они так сильно друг друга колотят!

– Э, подожди до следующего года, – сказал мистер Калетти. – Это еще ничего.

Его слова не сразу отложились у меня в голове. А потом я посмотрела, во что он одет. Во все с логотипом университета Денвера. Бейсболка. Куртка.

Я не знала, что сказать, и решила отделаться шуткой:

– Вы все скупили?

– Ага. – Он приподнял штанину, и я увидела носки с логотипом Денвера.

Папа Люка смотрел на меня, широко улыбаясь, и буквально светился от гордости. Я хотела улыбнуться ему в ответ, но меня вдруг словно молнией ударило. Я поняла, что мне никогда не придется надеть спортивную куртку Люка с логотипом Денвера. В недалеком будущем ее, наверное, наденет другая девчонка. Не я. В горле встал комок. Я закусила щеку изнутри и попыталась справиться с эмоциями.

Вероятно, Эддисон заметила, что мне не по себе. Ей хватило одного взгляда на мое лицо, чтобы это понять.

– Ладно, давайте не будем задерживаться. Все уже идут в кафе.

Мне не хотелось в кафе. Не сейчас. Я махнула рукой в другую сторону.

– Я к вам присоединюсь через несколько минут, хорошо? Мне надо кое-что забрать из театра.

Я обняла миссис и мистера Калетти и помахала им на прощание. Никто не успел спросить, что именно мне надо забрать, или предложить составить мне компанию. Я пошла по дороге от стадиона к театру, словно в забытьи. К счастью, уборщик еще не запер двери за кулисы.

Проскользнув в театр, я направилась прямо к сцене и села на самый краешек, свесив ноги. А потом огляделась. Свет в зале еще горел и освещал красные бархатные кресла, а в воздухе витал аромат старого дерева и влажных полотенец. Говорят, из всех чувств с памятью теснее всего связано обоняние, и я этому верю. И заранее знаю, что даже запах, отдаленно похожий на этот, всегда будет навевать мне воспоминания о проведенном здесь времени.

А оно подходило к концу. Совсем скоро я попрощаюсь со всем сразу. Со старшей школой. С этой сценой. С Люком. С жизнью с мамой, семьей всего из нас двоих. Мало того, что я уже потеряла Ханну. Всего через несколько месяцев я лишусь и всего остального.

Я опустила взгляд на спортивную куртку-платье с большой цифрой «тридцать четыре», представила, как закончатся наши с Люком отношения, и у меня словно обручем сдавило грудь. Не помню, когда я в последний раз плакала, и сейчас начинать не собиралась. Еще рано. До нашего расставания еще сто пятьдесят девять дней. Однако смогу ли я их вытерпеть?

Несколько минут я просидела в тишине, пытаясь понять, что делать.

Я спрыгнула со сцены и вышла из театра на свежий ночной воздух. Я уверенно шагала в сторону кафе, повторяя про себя заготовленную речь. А когда дошла до парковки, поняла, что не могу открыть дверь.

Мне было отлично видно всех в окно. Люк и его товарищи по команде, видимо, только приехали, потому что они еще стояли группками, снимали куртки и решали, кто куда сядет. В другом углу забегаловки сидели Шарлотта, Тайлер и другие ребята из драмкружка. Они явно сидели там уже не первый час. Наверное, им было бы удобнее занять два столика, но они теснились за одним. Стол был завален пустыми тарелками, грязными вилками, мятыми салфетками и полупустыми стаканами.

Напротив парковки располагался небольшой цветник со скульптурами фламинго и садовых гномов. Я подошла к нему, и он немного поднял мне настроение. Я села на бортик тротуара и перевела дыхание, стараясь успокоиться. И уже собиралась было подняться, как у меня зажужжал телефон.

На экране высветилось:

Люк: Ты где?!?

Я напечатала ответ.

Эмори: На улице

Я привстала, увидев, что он оглядывается по сторонам, ища меня взглядом. Наконец Люк заметил, где я стою, нахмурился и помахал мне рукой.

Я помахала в ответ.

– Ты как? – произнес он беззвучно.

Я пожала плечами.

Он поднял указательный палец, что означало, вероятно, «Подожди минутку», убрал телефон в карман и пошел к двери. Я снова села и стала ждать, пока он завернет за угол.

– Привет!

Он опустился на тротуар рядом со мной.

– Привет! – Я пододвинулась ближе, чтобы наши бедра соприкасались, и положила ладонь ему на ногу. А потом подняла взгляд. – Ты играл потрясающе. Сложно поверить, что можно так быстро бегать. Честное слово, я не ожидала, что мне будет так весело.

– Эддисон сказала, что объяснила тебе правила.

Я улыбнулась.

– У нее отлично вышло. Я во всем разобралась, так что, если захочешь спросить у меня совета, – обращайся.

Люк улыбнулся моей шутке.

– Учту. – Он толкнул меня плечом. – Хватит говорить ни о чем. Что с тобой?

– Со мной? – переспросила я.

– Нет, с тем садовым гномом у тебя за спиной! – съязвил Люк. – С тобой, конечно.

– Ничего.

Слова застряли у меня в горле. Я не хотела об этом говорить. Не могла. Мы обещали друг другу даже не думать о расставании до тех пор, пока не придет время собирать вещи и ходить с мамами по магазинам в поисках новых простыней и шкафчиков для комнаты в общежитии. До августа еще пять месяцев. Мы должны наслаждаться отведенным нам временем, а не терзаться мыслями о неизбежном.

Люк молча смотрел на меня и ждал.

– Знаешь, на меня как-то внезапно нахлынуло осознание, – сказала я.

Казалось, внутри меня тикают часы, и минутная стрелка все ускоряет ход. Я до боли закусила губу и наконец озвучила вопрос, мучивший меня с того самого момента, как я увидела фотографию с тем свадебным платьем.

– Тебе не кажется, что… Что мы только все усложняем?

Люк поморщился.

– Нет. Не кажется.

– Может, нам лучше расстаться? – торопливо проговорила я, пока не передумала.

Люк начал смеяться, а потом заметил, что я даже не улыбнулась, и резко посерьезнел.

– Нет. С чего бы нам расставаться?

– Ты поедешь в Денвер. Если мне повезет, я поступлю в Калифорнийский университет, если нет – в другой вуз в Калифорнии. Так или иначе, я останусь здесь. А ты нет. Нас будет разделять тысяча миль.

– Через пять месяцев.

– Но это неизбежно!

Я помассировала шею.

– То есть ты предлагаешь разбежаться сейчас, потому что расставаться потом будет тяжелее? Это же полная чушь, согласись.

От его тона, выражения лица, от всего происходящего у меня ныло сердце.

– Можно попробовать отношения на расстоянии, – предложил он, и я улыбнулась – не только потому, что это было очень мило с его стороны, но и потому, что знала: Люк произносит не пустые слова. Но мы это тоже обсуждали.

– Нет, нельзя.

Мои родители сошлись в старшей школе и не расстались даже несмотря на то, что учились в университетах на разных концах страны. Мама никогда не говорила, что жалела об этом решении, но я всегда гадала, как оно на самом деле. В любом случае для них все закончилось плохо, и мне не хотелось повторять чужих ошибок.

– Это слишком тяжело. Ты встретишь новых знакомых, и я тоже… Нечестно так поступать друг с другом.

– А расстаться на пять месяцев раньше – честно?

Я подняла с земли камешек и покрутила его в пальцах.

– Может быть…

– Ну, я не согласен. – Он покачал головой. – Я считаю, что мы… что наши отношения того стоят, и я не откажусь ни от единого дня, а если бы отказался, то непременно бы пожалел об этом после того, как все закончится.

Закончится. У меня болезненно екнуло сердце, как будто его беспощадно зажали в тиски.

– Вот скажи, – продолжил он. – Много лет спустя, вспоминая время, проведенное вместе, ты будешь о нем сожалеть?

Я представила будущую себя, которая вспоминает последний год обучения в школе. Своих друзей, забегаловку, часы, проведенные в театре… Почему-то я подозревала, что первым мне на ум придет именно Люк. Калетти-Спагетти с его семьей, походы в кино, то, как мы вместе делали домашку у него в комнате, как он пробирался ко мне через окно. Этот вечер, первый его матч по лакроссу, на который я сходила, вечеринки, на которые мне никогда не хотелось, но которые в конце концов оказывались не так уж и плохи. А сейчас я думаю только о том, как же сильно его люблю. Я безумно, слепо, безнадежно влюблена в этого парня.

– Ни за что!

– Вот видишь! Я тоже.

Его слова были идеальны. Он был идеален. Среди всех моих знакомых только он и Ханна умели по-настоящему меня понять.

– Повтори. Мне нужна запись на сегодня. – Двести семьдесят восьмой день пока пустовал.

– Я никогда не пожалею о том, что мы остались вместе до конца. – Он поцеловал меня и добавил: – Я знаю, что с тобой не так.

– Все со мной так.

– Ничего подобного. Нас ждет много важных событий, но каждое из них становится вехой на пути к завершению эпохи, верно? Выпускной бал. Выдача дипломов. Свадьба твоей мамы. Нам нужно что-то еще, чего можно будет ждать с нетерпением. Что-то только для нас двоих.

– Например?

У него странно блеснули глаза.

– Ты не бывала в походе с палатками.

Я наморщила нос.

– Ой, не надо.

– Видишь, я же говорю – в этом-то все и дело. Ты знаешь, как я люблю походы. Так что это будет мой прощальный подарок. Я и тебе привью к ним любовь.

– Прощальный? По-моему, ты делаешь только хуже.

– Возьмем мою «Джетту». Поедем вдоль берега – спешить никуда не будем. – Он провел кончиком пальца по воздуху, словно прокладывая маршрут по невидимой карте. – Разобьем лагерь на пляже и пойдем гулять по лесу. А спать ляжем под звездным небом.

Пока что единственным моим опытом отдыха на природе были летние поездки в Гватемалу с ребятами из церкви Ханны, но там нас, по крайней мере, ждали чистые полы и двухэтажные кровати с матрасами. Поход с палатками – это совсем из другой оперы.

– Нет, правда, тебе понравится. Подожди. – Люк вытащил из кармана джинсов мятую упаковку «Ментоса», в которой осталось всего две конфеты. Одну он протянул мне, вторую закинул себе в рот, а потом развернул пустую упаковку. Он положил ее себе на ногу и разгладил ребром ладони.

– У тебя есть ручка?

– Э-э… Нет. Спроси у садового гнома.

– Сейчас вернусь.

Люк сбегал в кафе и вернулся с ручкой. Он провел кривую вдоль широкой стороны упаковки и поставил на ней маленькую точку.

– Мы сейчас здесь, в округе Ориндж. Я предлагаю поехать прямо на запад, а потом по прибрежной Тихоокеанской трассе. – Он провел линию от точки до трассы, пометил океан волнами и нарисовал еще точку на берегу. – Сначала остановимся здесь. В Санта-Барбаре есть один отличный пляж. Там можно разбить палатку прямо на песке. Оттуда двинемся к району Биг-Сур. – Очередная точка. – Надо будет пройти пешком около десяти километров, но в глубине леса скрываются потрясающие горячие источники.

Вообще-то его план звучал очень заманчиво. Даже настолько, что у меня улетучились все мысли о жуках, ползающих по нам ночью, и змеях, скользящих в траве у палатки.

– После источников поедем в Санта-Круз. Остановимся на променаде у пляжа, сходим на аттракционы, в зал игровых автоматов. Потом проедем несколько миль вдоль берега и разобьем лагерь в городке под названием Капитола. Я там с детства не был и давно мечтал вернуться. У мамы остались фотографии. Я тебе покажу на следующей неделе после ужина. Там на берегу стоят такие небольшие домики, синие, оранжевые, желтые… Тебе понравится.

– Ну и когда в путь? – со смешком спросила я, как будто мы говорили о несерьезной затее, призрачной мечте, но Люк посмотрел мне прямо в глаза и сказал:

– Не знаю. Через неделю после свадьбы твоей мамы? Что скажешь?

– Ты не шутишь?

Люк нахмурился.

– Поход с палатками – это тебе не шутки, Эм, – сказал он и продолжил рисовать карту.

Я наблюдала за ним, думая о том, что только сейчас впервые поняла, как сильно он меня любит. Как же иначе, если он волшебным образом почувствовал, что мне потребуется его поддержка грядущим летом, что мне захочется ненадолго исчезнуть после свадьбы, и мне даже не пришлось объяснять почему.

Люк все чертил новые линии и ставил точки, пока наконец не завершил маршрут большой звездой с подписью «С-Ф».

– А если в Сан-Франциско нам еще не захочется домой, поедем дальше, до границы с Орегоном. Можем растянуть нашу поездку недели на две или даже больше.

– Ты ненормальный.

– Ага. – Он оторвался от карты и взглянул на меня. – Выпускной. Дипломы. Поездка.

Мне нравился его подход: так нас ждало крупное событие после ряда менее значительных вместо мрачного подсчитывания дней до финала.

– А знаешь, что самое приятное в этом? – добавил он. – Мы поедем только вдвоем. Только мы с тобой.

Я живо представила себе картинку: мы с Люком едем в машине вдоль побережья, опустив окна, музыка гремит, моя ладонь лежит на его бедре, ноги на торпеде, и я отстукиваю ритм мелодии.

Я посмотрела в окно забегаловки. Его друзья. Мои друзья. Мы всегда окружены людьми, кроме тех минут, когда Люк забирается ко мне в комнату посреди ночи.

Я вспомнила, что Шарлотта услышала в моей комнате, когда Кусок Дерьма разговаривал с нами. Я-то пропустила его слова мимо ушей, а сейчас вспомнила их и просияла.

– И что означает этот взгляд? – спросил Люк.

– В пятницу у мамы работа в городе, и она затянется допоздна. Скорее всего, мама останется в квартире у Куска Дерьма. Он об этом упомянул.

Люк улыбнулся.

– Правда?

– Правда. – Я представила, как Люк войдет в дом через парадный вход. – Тебе не придется залезать в окно. И ты сможешь остаться до утра!

– Мы приготовим оладушки на завтрак? – спросил Люк.

Я засмеялась.

– Да, приготовим.

Он поцеловал меня тем особенным поцелуем, из-за которого забываешь обо всем, и вся копившаяся во мне горечь постепенно растаяла.

Люк прислонился лбом к моему лбу.

– Давай подытожим. Летом мы поедем в поход с палатками, в пятницу я у тебя переночую, и расставаться ты со мной больше не собираешься, так?

– Сейчас – нет. Спроси еще раз через неделю.

Я потянулась его поцеловать, но Люк отшатнулся и помотал головой.

– Не-а. Больше спрашивать не буду. Это твой последний шанс. А потом никуда от меня не денешься до двадцатого августа. Договорились?

Он протянул мне руку.

Я ее пожала.

– Договорились!

Ханна

– Погоди-ка, что?! – спросила Алисса.

Я раздраженно вздохнула.

– Я помогу Аарону собрать материал для его видео, и все. Это ненадолго. – Я захлопнула дверь своего шкафчика. – Встретимся во дворе, когда я закончу, хорошо?

Алисса, видимо, услышала только первое предложение.

– Ты проведешь обеденный перерыв с Аароном?

– Да, надо взять интервью…

Она меня перебила:

– Я помогу! Дай мне, ну… подержать микрофон или вроде того!

Мне казалось, что приводить кого-то еще было бы неправильно.

– Ребята и так будут нервничать. Не хочу собирать целую толпу. Я потом тебе передам все, что скажет Аарон, ладно?

– Обещаешь?

– Обещаю.

Я закрыла шкафчик и пошла в Рощу. Там Аарон уже ставил видеокамеру на штатив, а Скайлар, Кейтлин и Кевин разговаривали друг с другом за столиком для пикника. Я села рядом со Скайлар. Бейли появился где-то через минуту.

– Спасибо, что согласились, – начал Аарон. Он рассказал про идею для видео и объяснил, что ему нужно. – Мы оставим всего по несколько предложений на каждого, но вы говорите все, что в голову придет. Все, что хотите. Мы потом вырежем лишнее, не хочу, чтобы вы как будто с листочка читали.

От меня не ускользнуло то, что Аарон говорил «мы». Это было приятно слышать, и я чувствовала, что тоже участвую в важном деле, тоже помогаю школе. Я даже на время забыла, как сильно сержусь на Аарона за то, сколько денег ушло на его оборудование и зарплату.

– Я включу запись, – добавил он и шагнул за штатив. – Отлично. Сидите, как вам удобно, и просто общайтесь. Ханна будет задавать вам вопросы.

Мы болтали впятером на камеру Аарона, и не успела я оглянуться, как прозвенел звонок с обеда. Ребята собрались и ушли на уроки, а я осталась помочь Аарону сложить оборудование в сумку.

– У тебя хорошо получается, – сказал Аарон, наклоняя голову и вешая сумку через плечо. – Ты умеешь заставить человека раскрыться. Когда с тобой говорят, ты молча слушаешь и не перебиваешь, а потом задаешь новый вопрос, прежде чем успевает повиснуть пауза, и побуждаешь собеседника продолжить мысль.

– Я над этим как-то не задумывалась.

– Вот именно. – Он кивнул. – У тебя талант.

Прозвенел звонок.

Аарон постучал пальцем по камере.

– Поможешь мне с видео после школы? Я тебе покажу, как это делается. В следующем году, когда поступишь в Бостонский университет, откроешь свой канал журналистики на Ютубе. Прославишься.

– Мне не нужна слава. – Я ухмыльнулась. Мне все еще хотелось врезать кому-нибудь кулаком при упоминании Бостонского университета, но в отличие от вчерашнего дня – не Аарону. – Но я все равно помогу. Почему бы и нет?

* * *

Когда я пришла к будке звукозаписи после уроков, она оказалась запертой, а Аарон еще не объявился, так что я села на первый ряд балкона, облокотилась о перила и зашла проверить свою ленту в Инстаграм.

Пролистала себяшечку Алиссы в ее спальне, Логана на прогулке с собакой, а потом фотографии моих старых друзей из средней школы, которые теперь учились в «Футхил», и среди них промелькнуло лицо Эмори. У меня екнуло сердце, и я промотала немного наверх.

Она стояла на сцене в театре, разведя руки, словно произносила монолог, делясь сокровенными словами с затаившей дыхание публикой. Волосы у нее были собраны и уложены на макушке, а скулы казались еще более резкими, чем обычно. Она сияла красотой. Хотя Эмори, конечно, всегда выглядела красиво.

Я постаралась не нажать случайно сердечко. Эмори наверняка знала, что я от нее не отписалась, так же как и она не отписалась от меня, но мне не хотелось, чтобы нам обеим стало еще более неловко.

– Привет! Извини, задержался. – Я подняла взгляд. Аарон вставил ключ в замочную скважину. – Совещание затянулось. Проходи!

Я бросила рюкзак в угол и пошла за ним.

– Возьми лимонада из холодильника, – сказал Аарон. – Я пока все подготовлю. – Он сел на табуретку и продолжил: – Я успел после обеда залить видео на компьютер и обрезать самое очевидное. Теперь надо вместе решить, что оставить. – Он нажал на иконку, и экран заполнила картинка наших посиделок в Роще. – Нам нужно то, что цепляет. Не длинные истории, а короткие, привлекающие внимание, сильные предложения. – Он положил передо мной блокнот и ручку. – Если услышишь что-то интересное, пометь, на какой это было минуте и секунде.

Он запустил видео, и мы принялись внимательно его смотреть, и когда нам попадалась удачная фраза, ставили паузу и помечали время в блокноте. К истории Скайлар я прислушивалась внимательнее всего. Не из-за рассказа о борьбе со слабой психикой, а из-за того, что она чувствовала себя уютно в «Завете» и все вели себя с ней дружелюбно, хоть она и не верила в Бога.

Когда Скайлар упомянула об этом в Роще, Бейли недоверчиво на нее посмотрел и спросил:

– Ты не христианка?

– Не-а, – спокойно ответила Скайлар. – Никогда ею не была.

– А кто же тогда? – уточнил Кевин.

– Никто, наверное. А что? Это важно?

Все от нее отвернулись и заерзали на своих местах: я почувствовала их возникшую неловкость. В «Завете» особенно пристально обращали внимание на силу веры – точнее, на недостаток таковой, и Скайлар этого не замечала только благодаря тому, что все держали свое мнение при себе.

Аарон усмехнулся и нажал на паузу.

– Пожалуй, это лучше вырезать.

Я улыбнулась.

– Да, сомневаюсь, что папа оценит посыл ее слов.

Аарон выделил нужный отрезок, нажал «удалить», и признание Скайлар исчезло, словно его никогда и не было.

– Интересно, каково это, – невольно произнесла я.

Я не собиралась озвучивать свои мысли и ответа не ждала, но Аарон решил, что это вопрос, обращенный к нему: все-таки мы сидели вдвоем в одной комнате.

– Каково не быть христианином?

– Нет, не только. Я обо всем. Как можно слушать папину проповедь по понедельникам, рассказы учителей в классе и ни во что из этого не верить?

– Скайлар, похоже, все устраивает. – Аарон открыл новый файл и начал перетягивать выбранные сегменты в пустой экран видеопроигрывателя. – Меня всегда восхищали убеждения других людей. Или их неверие во что-либо. А тебя?

Восхищали – не самое подходящее слово. Да, мне было любопытно, и то, честно говоря, до недавнего времени я вообще об этом не задумывалась – до того, как мы с Эмори поругались и она заявила, что у меня нет ни одной собственной, оригинальной мысли в голове.

Вместе с этими словами Эмори мне вспомнились и другие, и они закрутились у меня в мозгу, звуча все громче и громче.

«Всегда проще согласиться с отцом, да? Зачем думать самой, если это не обязательно?»

Мое сердце забилось быстрее.

«Отец – твоя слабость, Ханна. Ты веришь всему, что он говорит. Всему, во что верит он. У тебя ни о чем нет собственного мнения!»

У меня скрутило живот, и я поежилась.

«Ты долбаная овца!»

– Ты в порядке? – спросил Аарон.

Я резко распахнула глаза, поняв, что изо всех сил сжимаю пальцами виски.

– Да, – ответила я, медленно опуская руки.

– Слушай, все хорошо. Что бы это ни было.

Я кивнула, хотя хорошего в этом, конечно, было мало. Тем утром она не сказала мне ничего хорошего.

– Хочешь об этом поговорить? – сказал Аарон.

Кровь прилила у меня к щекам и кончикам ушей. Я помотала головой, хотя в глубине души мне хотелось обо всем ему рассказать. Я ни с кем не поделилась подробностями нашей с Эмори ссоры. Ни с мамой. Ни с Алиссой. Разумеется, объяснить причину, по которой мы разругались, я не имела права, но меня вот уже несколько месяцев терзали слова, произнесенные Эмори, – они сидели у меня в голове, множились и порой, казалось, готовы были захватить все мое сознание.

Аарон развернулся ко мне лицом и подался вперед. Я посмотрела на него и внезапно поняла, что почти на него не сержусь. Все-таки мы с ним давно знакомы, а моя обида тянулась меньше недели. Да и причин дуться у меня не было. Пускай возможность поступить в Бостонский университет я потеряла из-за Аарона, его вины в этом нет. Он так и остался собой, прежним Аароном. Который мне нравился. Которому я доверяла. А мне отчаянно хотелось хоть с кем-то поговорить по душам.

– Это касается моей соседки, Эмори. Вы с ней не знакомы. – Я огляделась по сторонам, проверяя, не подслушивает ли кто, хоть и знала, что мы здесь одни. – Наши дома стоят рядом, и мы всю жизнь дружили. Всегда были лучшими подругами. А несколько месяцев назад поссорились. Разругались в прах. Я сказала то, что не следовало, и она ответила тем же…

Я переплела дрожащие пальцы. Аарон молча наблюдал за мной, терпеливо дожидаясь, когда я буду готова продолжить.

– Так вот. – Я перевела дыхание. – Ее слова заставили меня задуматься. Прежде всего – над моей верой. Я взглянула на мир новыми глазами. Папины речи стали звучать для меня иначе. Я перестала молиться, потому что… Ну, сама точно не скажу почему. Просто в этом не было больше смысла.

Повисла тишина. Я взглянула на Аарона, жалея, что вообще подняла эту тему. А зачем? Я и так заранее знала, что он ответит. Скажет, что молитва всегда помогает. Что сейчас мне это особенно необходимо. Что вера – мой фундамент, и я должна верить в Бога и его провидение. И быть терпеливой.

Аарон пододвинулся еще ближе и оперся локтями о колени.

– Ты же знаешь, что сомневаться в этом – нормально?

Такого я не ожидала.

– Разве?

– Конечно.

Папа бы с ним не согласился. И мама тоже.

«Ибо мы ходим верою, а не ви́дением» – Второе послание к Коринфянам, глава 5, стих 7.

– Но я сама не знаю, чего ищу.

– Узнаешь, когда найдешь.

Он улыбнулся.

Я улыбнулась в ответ.

– Спасибо!

– Обращайся. – Он потянулся к мышке, возвращаясь к работе над нашим проектом. – Мир был бы лучше, если бы люди иногда задумывались, правда ли то, во что они привыкли верить.

* * *

Тем же вечером после ужина я сидела у себя в спальне и пыталась дописать эссе по английскому, но никак не могла сосредоточиться. Я все думала о том, что сказал Аарон в будке звукозаписи.

Я встала, подошла к окну и отодвинула занавеску.

Эмори стояла перед зеркалом в полный рост, разговаривала, шагала по комнате, жестикулируя, – очевидно, репетировала. Если бы между нами все было иначе – как прежде, – я бы сейчас сидела рядом, подобрав под себя ноги, и читала фразы другого персонажа в этой сцене.

Я наблюдала за ней, вспоминая о том, как хорошо мы проводили время, болтали и слушали музыку у нее в комнате, смотрели сериалы на ноутбуке, устроившись на диване у меня дома. Я ужасно по ней скучала. Так сильно, что все ныло в груди.

Мне снова пришли в голову ее слова.

«У тебя ни о чем нет собственного мнения!»

А потом то, что сказал мне Аарон сегодня в будке звукозаписи:

«Ты же знаешь, что сомневаться в этом – нормально?»

– Я не овца, – прошептала я. Мои слова словно отскочили от стекла и повесили мне оплеуху.

Я лукавила.

Я и правда была овцой.

Но больше не хотела ею оставаться.

Я задернула занавеску и отошла от окна, расправив плечи. За письменный стол я вернулась, окрыленная новой идеей. Файл с эссе свернула, открыла браузер и написала в строке поиска дрожащими пальцами: «Мировые религии».

Передо мной предстало множество ссылок. Христианство. Ислам. Индуизм. Сикхизм. Буддизм. Иудаизм.

Я щелкнула на одну и просмотрела страницу. Потом вернулась на вкладку с результатами, поискала и выбрала следующую религию. Почитала про нее. И продолжала пролистывать статьи, пока одна из них меня не зацепила. Тогда я внимательно прочла весь текст от начала до конца. Вернулась к ссылкам и нажала на следующую. Просмотрела. Изучила. Щелкнула очередную ссылку. Солнце закатилось за горизонт, на улице зажглись фонари, а я все читала. Стрелка на циферблате подползла к двум часам ночи, а я продолжала читать, хотя глаза у меня жгло от усталости, веки опускались, а шея затекла.

Я думала, что в конце концов удовлетворюсь поисками, но всякий ответ приводил к новому вопросу, который я бы раньше и не подумала задать.

Эмори

День 280-й, осталось 157

– Я хочу извиниться перед мамой Майка. И Джоша. И своей. Мне так жаль.

Я шагала взад-вперед перед «Приусом» Тайлера, дожидаясь его и Шарлотту. На другом краю парковки стоял школьный автобус, который должен был отвезти Люка и его товарищей по лакроссу на матч в Сан-Бернардино.

Вдруг дверь машины разблокировалась, и ко мне подошел Тайлер с брелоком для ключей в руке.

– Ты с кем разговариваешь, безумная?

Я посмотрела ему прямо в глаза, взяла его за подбородок и сказала:

– Я была такой наивной!

– Да ты что?

– Правда. Мне ужасно стыдно за то, что все так вышло.

Шарлотта забралась на заднее сиденье и с ухмылкой на меня посмотрела.

– Это я виновата, что бы Майк ни говорил.

Тайлер уже начал отъезжать, когда в окно со стороны пассажирского сиденья постучали. Я повернулась и увидела Люка. Он показывал на ручку дверцы и улыбался.

– Эй, полегче с моим «Приусом»! – крикнул Тайлер.

Мы с Люком уже пожелали друг другу удачи и попрощались до вечера, которого оба ждали с нетерпением. Но меня от волнения переполняла энергия, и я была так рада его видеть, что выскочила из машины и обняла его за плечи. Люк приподнял меня, чтобы мы оказались лицом к лицу, и я обхватила ногами его талию.

– Ну привет, – сказала я.

– Привет, – ответил он. – Ты там будешь блистать, слышишь? Все в Калифорнийском университете будут гадать, как могла быть какая-то другая Хизер до тебя. Или эта… Как там ее?

– Феба.

– Да. Феба. – Он снова меня поцеловал. Он был на вкус как леденец. – Ну, вперед, заработай себе место на факультете актерского мастерства!

Я отпустила его и спрыгнула на землю.

– Напомни Денверу, как им повезло тебя заполучить.

Я встала на цыпочки и поцеловала его еще раз. А потом села в машину и откинулась на спинку кресла, улыбаясь во весь рот.

– Вы жутко слащавые, – проворчал Тайлер.

Я наклонила голову вбок.

– Это точно.

Тайлер вывел машину с парковки и, следуя дорожным знакам, выехал на трассу. Я тем временем продолжила репетицию.

– Мне ужасно стыдно за то, что все так вышло. Это я виновата, что бы Майк ни говорил. Это же мой проект, и я настояла…

Первый час я повторяла роль, и если не могла вспомнить ту или иную строчку, Шарлотта мне ее подсказывала. На полпути Тайлер остановился у кофейни, и мы взяли по стакану сладкого кофе с собой, прежде чем пуститься дальше. Дорога до Калифорнийского университета заняла у нас чуть больше двух часов, и у меня заметно поднялось настроение. Оба монолога я вызубрила до последнего слова, и в венах бурлили кофеин и адреналин.

Я достала распечатку с инструкциями и разрешение на парковку, показала Тайлеру, где можно припарковаться. Мы вышли из «Приуса» и прошли через кампус, где студенты сидели за столами или пролетали мимо на скейтбордах. Я представила, как буду здесь учиться, ходить на пары, общаться с новыми друзьями, собираться с ними в библиотеке и корпеть над домашними заданиями, заучивать роли в университетском театре.

Шарлотта обняла меня за плечо и притянула к себе.

– Пообещай мне кое-что.

– Что угодно.

– Через десять лет возьми меня своей парой на «Оскар». Я помогу тебе сделать прическу, выбрать платье и все такое, и мы пойдем вместе, хорошо?

– Может, это я буду сопровождать тебя на «Оскар»?

– Нет, – ответила Шарлотта. – Мне нравится играть, но не так, как тебе. Это твоя стихия. Из меня получится отличный преподаватель актерского мастерства, вроде мисс Мартин. А ты – ты будешь сниматься в фильмах.

Я стиснула ее в объятиях.

– Я очень тебя люблю, и мне будет ужасно тебя не хватать в следующем году.

– Мне тебя больше.

Мы пошли по дорожке к театру. Шарлотту с Тайлером внутрь не пустили, и они отправились гулять по саду с зелеными статуями. Я приблизилась к длинному столу и представилась парню, у которого из-под фиолетовой вязаной шапки торчали пряди темных волос. Я протянула ему две копии своей фотографии и резюме, и он зачеркнул мое имя в списке.

– Сколько человек сегодня будет? – спросила я.

Парень осмотрелся по сторонам, как будто ему запрещено было выдавать эту информацию, но затем все же облокотился на стол и подался в мою сторону.

– Всего в списке их двести с лишним. Сегодня прослушают тридцать, на следующей неделе сорок. Остальные отправят видео. На курсе десять мест. – Он протянул мне бейджик. – Сядь на любой из первых трех рядов. Удачи!

– Спасибо!

Я храбро улыбнулась, скрывая внезапно подступившее волнение. Двести человек! Десять мест! Я рассчитывала на более удачный расклад. Интересно, кто-нибудь из них выступал на телевидении? Надо было подчеркнуть эту деталь в своем резюме.

Я сразу же узнала помещение театра из видео драмкружка, выложенных в Интернете. Оно оказалось чуть меньше главного зала и скромнее украшено, кресла там стояли такие, как в кинотеатре, а стены были серыми и голыми. На сцене я заметила декорации: круглый стол с двумя стульями, коричневый диван и кофейный столик со стеклянной столешницей.

Я заняла место на втором ряду и поставила сумку под ноги. Я представила, как поднимусь по ступенькам на сцену. Встану перед комиссией, твердо и уверенно.

Пока мы ждали, я огляделась, оценивая соперников. В середине третьего ряда сидела круглолицая девушка в ярко-синей блузке и со светлыми волосами до плеч. Она была поразительно похожа на Ханну. Правда, волосы у нее лежали скорее кудрями, а не волнами, но в целом сходство было несомненное. Она поймала мой взгляд и улыбнулась. У меня екнуло сердце. Теперь она выглядела совсем как Ханна. Мне вспомнились все мои выступления на сцене в школе «Футхил», когда моя лучшая подруга еще до начала спектакля занимала место в первом ряду, чтобы меня поддержать. В эту минуту я поняла, что на «Наш городок» Ханна не придет: сегодня она впервые пропустит мое выступление. Вполне возможно, что она больше никогда не придет смотреть, как я играю.

В зале погас свет, вспыхнули прожекторы, освещая сцену. Мужчина в коричневых вельветовых брюках и белой рубашке с высоким воротником вышел на середину сцены, прокашлялся и представился как Бен Уотерман, декан факультета актерского мастерства.

Я проверила время на телефоне: шесть минут седьмого. Люк, наверное, только вышел на поле. А Эддисон с друзьями сидят на трибунах, одетые в бело-зеленые цвета «Футхил Фэлконс», и пытаются выглядеть угрожающе, но у них, скорее всего, не выходит.

– Вы будете выступать за сценой, в отдельном помещении, – продолжил мистер Уотерман. – Когда объявят ваше имя, следуйте за Тесс в комнату для прослушивания.

Стоявшая рядом с ним темноволосая дама с прямой челкой подняла руку. Я предположила, что это и есть Тесс.

– Сначала вы исполните современный отрывок, затем вас позовут еще раз для классического. Вопросы?

Вопросов ни у кого не возникло, так что он пожелал нам удачи и покинул сцену. В полной тишине Тесс просматривала список. Она огласила первое имя, и процесс начался. Один за другим мои соперники исчезали за сценой и возвращались в зал, но я на них почти не смотрела, а все повторяла про себя монолог Хизер, снова и снова.

Прошел час, но меня так и не вызвали. Я закусила нижнюю губу и принялась нервно дрыгать ногой. Вдруг у меня завибрировал рюкзак. Я огляделась – не услышал ли кто? – и выудила телефон из кармашка, загородив экран ладонью.

Пришло сообщение от Эддисон: «Го-о-о-о-о-о-о-о-ол!» Она прикрепила фотографию Люка с поднятой к небу клюшкой и широко раскрытым ртом. Он выглядел счастливым.

– Эмори Керн!

Я поспешно бросила телефон в рюкзак и поднялась. Подходя к сцене, я расправила плечи, чтобы казаться уверенной и хорошо подготовленной, хотя чувствовала себя совершенно иначе. Уходя из зала, я незаметно оглянулась на двойника Ханны.

В комнате для прослушивания мистер Уотерман сидел за длинным столом между двумя дамами. Он поблагодарил меня за то, что я пришла, и я встала перед комиссией в центр нарисованного на полу большого черного перекрестия.

– Спасибо. Я – Эмори Керн, и мой первый монолог – из фильма «Ведьма из Блэр: Курсовая с того света».

Достав из заднего кармана серую вязаную шапку, я надела ее и надвинула на глаза, закрыв брови. Я принялась дышать быстро и тяжело, заставила свои руки дрожать, а плечи вздыматься и опускаться, чтобы моя речь звучала обрывисто и нервно.

Монолог я начала медленно и неторопливо, как и репетировала, но вскоре забыла о том, что стою в комнате кампуса Калифорнийского университета. Меня с головой утянуло в мир «Ведьмы из Блэр», где я несколько дней шла по тропе, возвращаясь на одно и то же место. Нос распух и не дышал, по щекам стекали слезы. Я прошептала последние слова:

– Я здесь умру.

Я немного подождала для большего эффекта, а потом выпрямилась и посмотрела судьям в глаза – всем троим одновременно.

– Спасибо, – сказала я и улыбнулась куда шире, чем собиралась. Потому что погружение в образ Хизер будоражит. Потому что я справилась на ура. В зал я вернулась, продолжая испытывать эмоциональный подъем, но живот все равно болел от волнения.

– Мередит Пирс, – сказала Тесс, и мимо меня прошла следующая девушка.

Я опустилась на свое место, вытащила из рюкзака бутылку с водой и трясущимися руками открутила крышку. Я сделала несколько жадных глотков. Холодная вода полилась в горло.

– Что читала? – спросил мой сосед, и я ответила ему между глотками. – А, хороший фильм. Я его раз двадцать пересматривал.

– Я тоже.

Всего за последние два дня я пересмотрела его дважды: в среду на телефоне, валяясь в кровати, и в четверг, когда мама упомянула за ужином, что ни разу его не видела. Я усадила ее на диван и достала пакет с попкорном. Маме фильм показался невыносимо страшным, а я даже ни разу не вздрогнула, потому что знала его наизусть.

Сейчас я чувствовала себя лучше, но все равно с тревожно бьющимся сердцем наблюдала за тем, как остальные выходят из зала и возвращаются спустя несколько минут. Когда все выступили с первым отрывком, Тесс начала вызывать нас по второму кругу.

– Меган Куппур. – Когда Меган вернулась, Тесс объявила: – Карин Лим. – И так далее по списку.

Я нервничала все сильнее и внимательно прислушивалась, чтобы не пропустить своего имени, стараясь дышать медленно и глубоко. Когда у меня завибрировал телефон, я вздрогнула от неожиданности. Я вытащила его из кармашка и посмотрела на экран.

Эддисон: Позвони мне сразу, как только сможешь.

Эддисон: Это важно.

Я окинула взглядом комнату и попыталась прикинуть, успею ли позвонить до того, как наступит моя очередь. Все-таки я решила не рисковать: передо мной оставалось всего шесть человек.

Через несколько минут Тесс объявила:

– Эмори Керн.

Я не успела собраться с духом, но все равно поднялась и пошла за сцену, мысленно повторяя первую строку монолога.

«Из-за того, что я о нем справляюсь, не думай ты, что я его люблю»[7]…

«Из-за того, что я о нем справляюсь, не думай ты, что я его люблю».

Я окинула взглядом зал в поисках двойника Ханны, но она, видимо, уже выступила со вторым отрывком, и я ее не увидела.

В комнате для прослушивания я расправила плечи и широко улыбнулась.

– Я – Эмори Керн. Мой второй монолог – из пьесы Уильяма Шекспира «Как вам это понравится».

Дама рядом с мистером Уотерманом тепло мне улыбнулась.

– Начинайте, как будете готовы, мисс Керн.

Я встряхнула руки. Размяла шею. Сделала медленный, глубокий вдох. Выдохнула, снова вдохнула и начала:

– Из-за того, что я о нем справляюсь, не думай ты, что я его люблю. Он просто злой мальчишка; но отлично он говорит. Да, впрочем, мне до слов – что за нужда?[8]

Я говорила четко и ясно, ровно так, как и репетировала. На финальных строчках я разошлась и повысила голос, и каждое слово вибрировало у меня в груди. Монолог подходил к концу, и выступила я великолепно.

– …не правда ли? – Последние слова повисли в воздухе, и я, выждав немного, скромно улыбнулась комиссии и поклонилась комиссии. – Спасибо.

Вернувшись в зал, я буквально рухнула в свое кресло и достала из рюкзака бутылку воды и телефон. Эддисон сняла трубку после первого гудка.

– Привет. Как все прошло? – спросила она.

– Хорошо. А у вас там все в порядке?

– Вроде того. Люка сильно приложили клюшкой, и он упал и целую минуту не вставал. Но сейчас вроде оправился. Папа считает, что у него ребро сломано, потому что он держался за бок, когда тренер уводил его с поля.

– Ты сейчас с ним? Можешь дать ему трубку?

– Его осматривает врач команды. Не переживай, я уверена, там ничего страшного.

Я проверила время. Мы с Тайлером и Шарлоттой собирались прогуляться по торговому центру и поужинать в кафе, чтобы подождать, пока дорога станет свободнее.

– Давай я сразу поеду домой. Правда, дорога займет несколько часов.

– Не надо, он сказал, чтобы ты не спешила, – спокойным голосом ответила Эддисон. – Он все равно поедет домой со всеми на школьном автобусе, так что раньше тебя, скорее всего, не вернется.

– Ладно, – со вздохом сказала я. Мне хотелось перенестись к Люку немедленно. – Напиши, если что выяснится.

– Обещаю. А, и Люк просил кое-что тебе передать.

– Что?

– Он сказал: «спокойной ночи». – Она хихикнула. – Понятия не имею, что это должно значить, но для него это вроде бы важно, так что вот – передаю.

Я улыбнулась.

– Скажи, что я рада, что с ним все в порядке. И что я просила передать ему «спокойной ночи».

Ханна

– Какие планы на сегодня? – спросила Алисса после репетиции «Рассвета Воскресения». – Хочу повеселиться. У Джека и Логана вечер свободный. Можно поесть пиццу, или пойти в боулинг, или еще что-нибудь.

Я ей не сказала, что обещала помочь Аарону закончить работу над видео. Мне вовсе не хотелось это скрывать, но говорить об этом Алиссе – тоже.

Я взглянула на сцену. Аарон убирал микрофоны в футляры, чтобы отнести их на склад.

Алисса проследила за моим взглядом.

– О-о, есть идея! Позовем Аарона.

– Он не может. Он занят.

– Ага, – сказал Джек. – Уже запланировал посидеть вечером на сайте знакомств.

Логан громко рассмеялся. Я и не заметила, что они стоят прямо за мной.

Алисса ударила его по руке.

– Неправда. У него есть девушка. – Тут она сама засмеялась. – Он вернется в пустую квартиру и позвонит ей по Фейстайму? Это уж совсем жалко звучит! – Алисса посмотрела на меня. – Ты же мне сказала, что у него здесь нет друзей. Так давайте выведем его погулять, покажем ему город и все такое.

Не успела я ничего ответить, как она зашагала к сцене.

– Эй, Аарон! – позвала она, поднявшись по ступенькам, и махнула на нас с Джеком и Логаном. – Мы хотим сходить куда-нибудь вчетвером и решили пригласить и тебя тоже. Что скажешь? Идем с нами?

– Сегодня? – уточнил Аарон и обратился прямо ко мне: – О, я думал, ты останешься со мной доработать наш видеопроект?

Наш видео проект.

Алисса резко обернулась и впилась в меня взглядом.

– Ну, ничего страшного. – Аарон махнул рукой. – Правда. Не следовало просить тебя задерживаться вечером в пятницу.

Алисса хищно улыбнулась, и я сразу поняла, что сейчас услышу.

– Нет, все в порядке. Я останусь и вам помогу. Вместе мы быстрее закончим, а потом встретимся с Логаном и Джеком. – Она испытующе посмотрела на Аарона. – Договорились?

У меня на языке вертелось «нет». В будке звукозаписи было всего два табурета, и мы с Аароном и так едва помещались перед монитором. Кроме того, это был наш проект.

Впрочем, мое мнение не имело значения, поскольку Аарон незамедлительно ответил:

– Конечно. Сейчас уберу тут все, и приступим.

Он ушел за сцену с футлярами для микрофонов, а Алисса сбежала вниз по ступенькам.

Она стиснула мою руку и прошептала:

– Так даже лучше!

Нет, не лучше. Совсем не лучше.

– Готовы? – спросил Аарон, выходя со склада и направляясь к лестнице на балкон.

Мы последовали за ним, и Алисса спросила:

– Как дела у Бет?

Она оглянулась через плечо и одарила меня широкой улыбкой.

– Гуляет с друзьями, – ответил Аарон.

Он вышел на площадку и зашагал к будке звукозаписи. Мы с Алиссой поспешили за ним.

– А у вас все серьезно?

– Наверное.

– Как это – наверное?

Аарон вставил ключ в замочную скважину и повернул, но ему пришлось еще покрутить там ключом и надавить на дверь, чтобы механизм сработал. Раздался щелчок, и дверь открылась.

– Ну, мы шесть лет вместе и думаем над тем, чтобы обручиться этим летом.

Алисса перевела взгляд с меня на него.

– Думаете над тем, чтобы обручиться?

Он открыл дверь, перешагнул через порог и зажег свет.

– Конечно. Давно пора. Мы встречаемся со второго года старшей школы. Наши семьи всегда дружили, и я с детства с ней знаком, так что… – Он осекся и махнул на холодильник. Я его поняла.

Аарон пошел прямо к компьютеру, а я задержалась, чтобы взять из холодильника три банки с лимонадом. Алиссе я дала «Спрайт», как и себе, а для Аарона достала колу. Все это я сделала как можно быстрее, чтобы успеть занять свободную табуретку до Алиссы.

– Вот. – Я протянула ему банку.

– Спасибо. – Он улыбнулся.

Алиссу, похоже, совсем не беспокоило то, что ей некуда было сесть. Она с любопытством рассматривала микшерный пульт. Двигала ползунки и нажимала на кнопочки.

– А это что значит? – спросила она, показывая на четыре цветные точки, наклеенные на пульт.

– Пометки для «Рассвета Воскресения». – Он указал пальцем на синюю точку. – Это ты, Алисса.

– О-о, откуда ты узнал, что синий – мой любимый цвет? – спросила Алисса, картинно выпятив бедро.

Я заметила, что Аарону стало неуютно, но Алисса не обратила на это никакого внимания. Он проигнорировал ее вопрос и продолжил:

– Джек – зеленый, Логан – оранжевый, а Ханна – красная.

– Почему я красная? – спросила я.

– Не знаю. Не задумывался над этим. – Он отвел взгляд от монитора. – Но ты однозначно красная.

Я неловко усмехнулась.

– А что это вообще значит?

– Не знаю, – повторил Аарон и тоже засмеялся, удобнее устраиваясь на табурете. – Когда я редактирую ваши записи, твой голос звучит громче других. Не в плохом смысле, просто он… Самый заметный. Я делаю его чуть тише, а остальные – чуть громче, чтобы ваши голоса хорошо сочетались друг с другом.

Я даже не знала, что на это ответить. Если кто и был красным, так это Алисса. Она была горячей, вспыльчивой, бесстрашной, веселой. Как и Эмори. Я была синей. Всегда. Цветом покоя, спокойствия, океана, неба. Я была разумной, уравновешенной. Я была инь, а они – ян. Синей, определенно.

Аарон повернулся обратно к монитору. Алисса вскинула брови и бросила на меня взгляд, словно говоривший: «Ну ты даешь!» Я заносчиво ухмыльнулась, скрыв удивление.

– Ладно, пора заняться делом. – Он постучал пальцем по монитору. – Осталось всего ничего. Только сократить видео до минуты – полутора минут максимум, – а в нем почти две. Надо вырезать хотя бы секунд тридцать.

Он протянул мне блокнот и ручку, а потом поднялся и уступил свой табурет Алиссе.

– Ханна, ты у руля. Как и вчера, помечай время, только не удачных моментов, а наоборот – тех, которые можно вырезать. Лишние слова. Слова-паразиты, вроде «ну» и «типа». Все, что тормозит видео. Хорошо?

– Хорошо, – ответила я и нажала на старт.

Я положила руку на мышку, чтобы успеть вовремя поставить паузу и перемотать запись, если потребуется.

– Я пока доработаю музыку, которая будет играть на фоне. – Аарон надел наушники и отошел к микшерному пульту.

Мы с Алиссой внимательно смотрели на экран. Видео началось с уже знакомых мне кадров, медленно показывающих весь наш кампус, а затем камера остановилась на пустом столе для пикника в Роще.

Первые минут двадцать Алисса активно мне помогала, но вскоре заскучала. Она принялась тяжело вздыхать, ерзать на стуле и проверять телефон. Когда я закончила, я прошептала ей на ухо:

– Я все. Скажешь Аарону?

Алисса широко распахнула глаза и энергично закивала. Она постучала Аарона по плечу. Он снял наушники и повесил их на шею.

– Мы готовы, – сказала Алисса и уступила ему свой табурет.

В будке стояла полная тишина, пока Аарон методично изучал места, которые я предложила убрать. Он научил нас увеличивать звук и обрезать фразы так, чтобы они не казались обрубленными, и показал, как делать склейки. Снова просмотрел отредактированный вариант целиком. Речь Кевина текла плавно и звучала эффектно, и если бы я не видела оригинал, ни за что бы не догадалась, какие фрагменты Аарон вырезал.

Наконец у него получилось сократить видео до минуты тридцати секунд ровно. Он наложил фоновую музыку и показал нам результат.

Я оглянулась на Алиссу. Она стояла за нами, уперев руки в бока, и неотрывно смотрела в монитор. Через несколько секунд я услышала ее резкий вдох.

Видео закончилось, и Алисса воскликнула:

– Ух ты! Ничего себе. Ну вы даете! Это. Было. Потрясающе! – Она просунула между нами руку. – Видите? Аж мурашки по коже!

У меня тоже руки покрылись мурашками.

– Оно идеальное. – Я улыбнулась Аарону.

Он улыбнулся в ответ.

Под влиянием момента я неожиданно для себя положила руку ему на бедро, как старому знакомому. И сразу же, поняв, что произошло, я отдернула руку и тихо ахнула. Я хотела извиниться, но не смогла вымолвить ни слова.

Душа у меня ушла в пятки. Я покосилась на Алиссу, но она не смотрела на нас и доставала из холодильника лимонад. Потом она подошла к нам, со щелчком открыла «Спрайт» и сделала большой глоток.

– Нет, правда. Видео отличное. – Она похлопала Аарона по плечу. – Думаю, за него пастор Жак нехило повысит тебе зарплату.

У меня бешено стучало сердце, а руки дрожали. На лбу проступил пот.

Аарон выглядел совершенно спокойным.

– Над ним еще надо будет поработать. Некоторые переходы получились не слишком аккуратными. Но это уже мелочи.

Алисса отставила банку на стол и потерла руки.

– Отпразднуем пиццей, что скажете? Или сходим на вечерний сеанс в кино? – Она выудила из кармана телефон и проверила время. – Сейчас же всего половина десятого! Пойдем, хватит работать!

– Вы идите, – сказал Аарон. А потом посмотрел на меня и добавил: – Все в порядке. Честное слово.

Я подозревала, что он имел в виду отнюдь не то, что мы уходим раньше его.

– Уверен? – спросила я. Я тоже говорила вовсе не об этом.

– Да. – Он сложил ладони в молитвенном жесте. – Я останусь доделать видео. Надо отправить его твоему папе сегодня вечером. – Он кивнул на дверь. – Через пару часов пришлю тебе окончательный результат.

– Хорошо, – сказала я.

Я взяла сумку и вышла из будки звукозаписи, словно в тумане.

Мы с Алиссой прошли мимо рядов кресел на балконе, молча спустились по узкой лесенке и вышли через двойные двери на улицу. Там было холодно и темно. Ветер приятно обдувал щеки.

– Так, ну и что это было? – спросила Алисса, когда мы отошли от церкви на безопасное для чужих глаз и ушей расстояние.

У меня снова тревожно забилось сердце.

Я решила прикинуться дурочкой.

– Ты о чем?

Она нажала на кнопку брелока и разблокировала двери своей машины.

– Ты прекрасно знаешь, о чем я! Об Аароне!

Мы сели и пристегнулись, и она посмотрела на меня странным взглядом.

– Что с ним? – невинно уточнила я.

Алисса повернула ключ в замке зажигания и начала выезжать с парковки.

– Ну брось! Как будто ты не заметила? Не слышала, что он сказал про Бет?

Я почувствовала себя воздушным шариком, который проткнули иголкой: из меня словно вышел разом весь воздух.

– «Мы думаем над тем, чтобы обручиться», «Наши семьи всегда дружили», «Я с детства с ней знаком». Звучит так, как будто родители за них договорились!

– Ага, звучит странно, – согласилась я и спрятала ладони под бедра, чтобы унять дрожь в руках.

– Странно в хорошем смысле! – Алисса ударила по рулю. – Он вернется в Хьюстон не раньше июня, то есть у меня еще чуть больше двух месяцев. – Она самодовольно ухмыльнулась. – Теперь-то я возьму быка за рога! И все благодаря тебе.

– А я что сделала?

– Пустила меня на свое свидание, – ответила Алисса и похлопала меня по ноге. – Нет, правда, ты лучшая сводница на свете!

* * *

Тем же вечером я сидела с ноутбуком в кровати и изучала десяток сайтов, выпавших в списке результатов, когда я напечатала «жизнь после смерти» в строке поиска в Гугле.

Я прочла заметки в знакомых мне газетах, просмотрела интервью с ведущими учеными, врачами и духовными лидерами мира. Открыла сразу несколько серьезных статей о религиозных убеждениях и даже нашла схему, показывающую, как относятся к концепции жизни после смерти разные вероисповедания. Я уже собиралась щелкнуть следующую ссылку, когда с улицы раздался шум.

Я бросила ноутбук на подушку и вылезла из-под одеяла. А потом подошла к окну и отдернула занавеску.

Видимо, Эмори только что закрыла окно. Она стояла за стеклом и смотрела на дорогу, словно кого-то ждала.

Сегодня пятница. Время почти полночь. Значит, с минуты на минуту рядом с моим домом зашуршат розовые кусты и на лужайку выбежит Люк.

На столике у кровати завибрировал телефон. Я вздрогнула от неожиданности и посмотрела на экран.

Аарон: Смотри, что у нас получилось…

У нас. Снова.

Я включила приложенное к сообщению видео. Изменений оказалось немного, но все значительные. Он поменял местами некоторые кадры, чтобы они лучше сочетались с фоновой музыкой, и кое-где сократил видео, чтобы оно не казалось затянутым. Предпоследний вариант тоже был хорош, но этот мне понравился гораздо больше.

Я написала ему в ответ: «Оно потрясающее! Папе точно понравится».

«Спасибо, – ответил Аарон. – Надеюсь».

Я не знала, что еще добавить. В голову приходил только тот неловкий момент, когда я положила руку ему на бедро. Отчасти мне хотелось оправдаться, но я не знала, как это сделать, и решила извиниться за Алиссу.

«Извини, что Алисса набросилась на тебя с расспросами о Бет, – напечатала я. – Очень неудобно вышло».

Он долго молчал. А потом на экране появились три точки, и я поняла, что он пишет ответ.

Аарон: Ничего страшного.

Аарон: Не хотел так резко переводить тему.

Аарон: Просто у нас с Бет все сложно.

Мне хотелось узнать подробности. Мне хотелось и дальше с ним переписываться. Я подумала об Алиссе и ощутила укол совести. А потом о Бет, и мне стало совсем стыдно. Но я все равно ему ответила.

Ханна: Я пока не сонная… ☺

Аарон: ☺

На экране снова появились три точки.

Аарон: Она хочет, чтобы мы поженились.

Аарон: Мы собирались обвенчаться после Рождества, но меня позвали сюда работать, и пришлось отложить свадьбу.

Ханна: А ты? Ты не хочешь жениться?

У меня все тело вибрировало, словно от лишней дозы кофе. Я шагала вперед-назад по комнате, нажимая на клавиши. А потом подошла к окну и выглянула на улицу, вполне ожидая увидеть Люка. Но там никого не было.

Аарон: В будущем – конечно. Мы с десятого класса вместе.

В будке звукозаписи он тоже об этом упомянул, но я не понимала, почему эта деталь так важна.

Мне захотелось пить. Я осторожно открыла дверь, чтобы она не скрипнула. В доме было темно и тихо, и я шла по коридору на цыпочках, не переставая переписываться с Аароном. Лицо у меня горело.

Ханна: Ты ушел от вопроса.

На кухне я достала из шкафчика стакан, набрала в него воды из-под крана и опустошила в два глотка. Телефон я положила на тумбочку, не отрывая взгляда от экрана. Сердце стучало, и я с нетерпением ждала появления заветного троеточия.

Я заново наполнила стакан и увидела новое сообщение.

Аарон: Тебе правду?

Ханна: Да, пожалуйста.

Я не шевелилась, впившись взглядом в телефон. Аарон ответил практически моментально.

Аарон: Нет.

Аарон: Я совсем не готов.

Аарон: Не знаю, почему она считает, что готова – или что мы готовы.

Я подождала, не добавит ли он еще что-нибудь. Прошло несколько секунд, а нового сообщения так и не появилось, так что я напечатала ответ.

Ханна: Так скажи ей об этом.

Аарон: Знаю… Я пытался…

Ханна: Но ты ее любишь?

На это он долго не отвечал.

Аарон: Да, люблю.

Аарон: Но…

Ханна:???

Аарон: Наверное, все меняется.

Я напечатала «Что – все?», но отправить не успела – на экране снова возникли три точки, а за ними очередное сообщение.

Аарон: Кстати, я понятия не имею, зачем тебе все это рассказываю.

Аарон: Неправильно это.

Ханна: Нет, все нормально.

Аарон: Мне не следует обсуждать трудности в отношениях с дочкой моего шефа и при этом моей ученицей.

Аарон: Это все виновата моя жизнь отшельника без друзей.

Ханна: ☺

Ханна: Я не против тебя выслушать.

Аарон: Спасибо.

Аарон: Только не говори об этом своему отцу, ладно?

Ханна: Зачем мне ему говорить?

Аарон: Не знаю… вы же очень близки.

Раньше были. Сейчас – не особо. Я вот уже несколько месяцев не делилась с ним своими переживаниями, а в свете недавних событий не собиралась доверяться ему и впредь.

Ханна: Я не все ему рассказываю.

Я посмотрела на микроволновку, проверив время. Полночь и три минуты. Я собиралась было напечатать ответ, как вдруг за окном что-то мелькнуло. Красный автомобиль проехал через перекресток, не остановившись перед знаком. Он медленно подкатил к моему дому, а потом резко замер, ударившись о край тротуара.

Я перегнулась через раковину и вытянула шею, чтобы лучше его рассмотреть.

Красная «Джетта». Обычно Люк приезжает раньше, но это явно его машина. Ошибки быть не может.

Я замерла, готовая пригнуться, как только он заглушит мотор, но Люк все не выходил из машины. Фары все еще горели, из выхлопной трубы шел пар. А еще мне казалось – только я не была в этом точно уверена – что Люк сидел, опустив голову на руль.

Телефон завибрировал, но я не ответила. Я наблюдала за Люком и ждала, пока он зашевелится. Часы на микроволновке показывали уже семь минут первого.

Аарон: Встретимся в будке звукозаписи после службы?

Я потянулась за телефоном и написала ответ.

Ханна: Случилось что-то странное.

Аарон: Ты в порядке?

Ханна: Да… просто…

Ханна: Парень моей соседки каждую ночь пробирается к ней в комнату и всегда паркуется под окном моей кухни.

Было как-то неправильно называть Эмори безликой «соседкой», но я не хотела углубляться в подроб-ности.

Ханна: Он остановил машину, но до сих пор из нее не вышел.

Ханна: Мне его видно.

Ханна: У него голова лежит на руле.

Ханна: Наверное, с ним что-то не так.

Я открыла окно и прислушалась. Ничего.

Ханна: Подожди минуту.

Отложив телефон на тумбочку, я помчалась к себе в комнату и отдернула занавеску, ожидая увидеть Эмори у открытого окна, где она всегда стояла по вечерам, выглядывая Люка, но ее жалюзи были опущены, из-под них сочился бледный свет.

Я схватила толстовку, висевшую на спинке стула, натянула ее через голову и вернулась на кухню.

Автомобиль Люка стоял на том же месте. Фары горели. Двигатель рычал. А Люк сидел все так же неподвижно. Часы на микроволновке показывали тринадцать минут первого. Прошло десять минут с тех пор, как его машина остановилась. Телефон снова завибрировал.

Аарон: Что происходит?

Ханна: Я щас.

Не думая, я открыла входную дверь и вышла на крыльцо. Горло защипало от холодного ночного воздуха.

Я спрятала руки в карманы, быстро проверила, нет ли кого рядом, и побежала по лужайке. Трава кололась, роса быстро промочила ноги. Примчавшись к машине, я приставила ребра ладоней к стеклу и прижалась к ним лицом, стараясь получше разглядеть, что происходит в салоне «Джетты».

Люк с закрытыми глазами прислонился щекой к рулю, а его руки безвольно свешивались по бокам.

Я постучала в стекло и позвала громким шепотом:

– Люк!

Он не открыл глаз. Даже не пошевелился.

– Люк! – крикнула я чуть громче. И постучала сильнее.

Никакой реакции.

Эмори.

Я потянулась за телефоном, чтобы написать ей, но тут же вспомнила, что оставила его на тумбочке. Тогда я еще раз постучала в окно. Люк меня не слышал, и я как можно аккуратнее открыла дверь, приподняла Люка за плечи и несильно потрясла.

– Люк! Проснись, Люк! Проснись, пожалуйста!

Я перегнулась через него, заглушила двигатель и выключила фары. Втянув носом воздух, я чуть не поперхнулась от резкого, кислого запаха. В машине ужасно воняло: все пассажирское сиденье было залито рвотой. Я посмотрела на Люка и увидела, что его куртка тоже измазана мерзкой жижей.

В остальном он выглядел нормально. Ни порезов. Ни ушибов. Я пригляделась, и только тогда кое-что заметила. Куртка была распахнута, а футболка задралась с левой стороны. Я приподняла ее чуть выше.

Кожа под ребрами выглядела опухшей, а весь левый бок отливал фиолетовым, почти черным цветом. Я легонько его коснулась, но Люк никак не отреагировал. Тогда я приложила палец к его шее, чтобы прощупать пульс, но ничего не почувствовала.

– Люк, – прошептала я ему на ухо. – Это Ханна. Выслушай меня, хорошо? – Я посмотрела на его глаза, чтобы проверить, не двигаются ли белки под веками, но они оставались неподвижными. – Я позову на помощь! Я скоро вернусь.

Я помчалась к дому через лужайку и ворвалась в прихожую. По пути к домашнему телефону крикнула родителям, чтобы они срочно встали, а потом набрала Службу спасения. Пока я дожидалась ответа, на кухню прибежал папа.

– Что случилось? Ты в порядке?

Мама уже спешила к нам, на ходу завязывая пояс халата. Я показала на машину Люка за окном.

– Я – да. Это Люк. У него бок весь опухший и фиолетовый, и он еле дышит.

Папа рванулся к входной двери. Я сунула маме трубку телефона и бросилась следом. Мы вместе завернули за угол, а когда вышли к автомобилю Люка, папа открыл дверь со стороны водителя и пригнулся. Я заглянула ему за плечо.

Папа взял Люка за запястье, как и я, пытаясь прощупать пульс, но безуспешно. Он приложил ладонь к его шее, задрал футболку и осторожно потрогал кожу вокруг синяка.

– Что с ним? – спросила я.

– Точно не скажу, – ответил папа.

– Но он придет в себя?

Папа покачал головой.

– Не знаю.

– Не нужно его вытащить из машины и сделать ему искусственное дыхание или массаж сердца или вроде того?

– Не знаю, Ханна! – Папин голос дрожал. Вдалеке выли сирены. – Нам срочно нужна «Скорая»! Срочно! – крикнул он. Папа никогда не кричал.

Я не знала, куда девать руки. Ладони у меня вспотели, и я вытерла их о штаны. Потом вцепилась в дверную раму. Отпустила ее. При этом я не отрывала взгляда от Люка. Я закрыла глаза и начала молиться едва слышно:

– Пожалуйста, Господи, пусть он очнется. Пожалуйста, пусть он очнется.

– Люк! – Папа схватил его за плечи. – Ну же, сынок, поговори со мной. Ты держись, ладно? Врачи скоро приедут. Потерпи немного, хорошо?

Сирены завыли громче.

Папа выпрямился и обхватил Люка руками. Сначала я подумала, что он хочет достать его из машины, и приготовилась ему помочь, но вместо этого папа склонил голову и начал что-то нашептывать Люку на ухо. Я не могла разобрать слов, но видела, как шевелятся его губы.

Тут перед нами замигали яркие синие и красные огни. Машина «Скорой помощи» пронеслась мимо знака «СТОП», не сбавив скорости. Я принялась размахивать руками и все еще махала ей, даже после того, как она затормозила прямо рядом со мной.

Медики выпрыгнули на тротуар и побежали к автомобилю Люка. Мы с папой отошли в сторону, и я вдруг услышала, как вибрирует телефон. Сначала мне показалось, что это мой, и я потянулась достать его из кармана, но потом вспомнила, что бросила его на кухне, где переписывалась с Аароном.

Тогда я заметила телефон Люка на полу перед пассажирским сиденьем, с зажженным экраном, на котором высвечивалось новое сообщение. Я обежала машину, открыла дверцу и невольно поперхнулась. Здесь запах рвоты чувствовался еще сильнее.

Эмори: Ты где?!!

Телефон был заблокирован. Ответить я не могла, так что я помчалась к дому Эмори. Наверное, на лужайке включились разбрызгиватели, потому что к тому времени, как я подбежала к крыльцу, ноги у меня были все во влажной грязи.

– Эмори! – закричала я. До стекла я не дотягивалась, поэтому постучала кулаком по серой обшивке дома под окном. – Эмори!

Она резко подняла жалюзи, и раздался щелчок. Она открыла окно и высунулась наружу. Ее длинные волосы падали на плечи, едва прикрытые черным кружевным пеньюаром.

– Ты что здесь делаешь?

– С Люком что-то не так!

Видимо, она заметила огни «Скорой», потому что широко распахнула глаза и отошла от окна, не сказав ни слова.

Я помчалась обратно к автомобилю. Там уже собрались все наши соседи, в пижамах и халатах, и наблюдали за происходящим. Папа стоял на тротуаре, обнимая маму за плечи.

Люк лежал на носилках; его катили к задним дверям машины «Скорой помощи». Не задумываясь над тем, что делаю, я понеслась за ним.

– Подождите! – крикнула я, подбегая к каталке.

Я взяла Люка за плечи и нагнулась к его уху.

И сказала первое, что пришло на ум.

Эмори

День 280-й, осталось 157

Люк был синего цвета.

Оттуда, где я стояла, я почти ничего не видела, но заметила посиневшую кожу на левой ноге. Люк совсем не шевелился, его шея была повернута под странным углом.

– Люк! – завопила я и стала протискиваться к нему через толпу. Одна из медсестер перекрыла мне дорогу, подняв руку.

– Пожалуйста, не мешайте нам работать. Отойдите. Мы ему поможем.

– Это мой парень! – Я дернулась вперед, но она крепко обхватила меня. Другой фельдшер загрузил носилки в машину «Скорой помощи», а я так и не смогла вырваться из ее рук. – Пожалуйста, можно я поеду с ним?!

– Мне жаль, – ответила медсестра, ослабляя хватку, – но вы не родня. Вам придется самой доехать до больницы.

Она отпустила меня, залезла в машину и хлопнула дверью.

Сирены заревели, огни замигали, и «Скорая» умчалась, оставив меня стоять посреди улицы. Я обхватила себя руками и только в этот момент поняла, что на мне надет тонкий кружевной пеньюар. И больше ничего.

Мама Ханны тут же подбежала ко мне, накрыла халатом и отвела в сторону.

– Я должна поехать за ним, – произнесла я не своим голосом.

Я даже не смогла его увидеть.

Я даже не смогла с ним поговорить.

– Я позвонила твоей маме, – четко и решительно сказала миссис Жак. – Мы с ней встретимся уже в больнице.

Я подняла взгляд, пытаясь сообразить, о чем она говорит.

– Маме? Когда вы успели?

– Минут десять назад. Сразу после того, как вызвала «Скорую». Позвонила ей на мобильный. Она сказала, что сейчас в городе. – Мама Ханны отвела меня к тротуару. – Она сразу выехала, так что будет там, наверное, раньше нас.

Я слушала ее вполуха. Меня зацепили первые три слова.

– Десять минут назад?

– Около того. Может, чуть раньше. Вскоре после того, как Ханна его нашла и набрала номер «Скорой». Она отдала мне трубку. – Миссис Жак подвела меня к Ханне. – Солнышко, отведи ее в дом и помоги переодеться. Я схожу за машиной.

Ханна положила ладонь мне на плечо. На мгновение я забыла о том, что случилось несколько месяцев назад. Я прижалась к ней и всхлипнула.

– Ты в порядке?

Ханна подалась вперед, словно собираясь обнять меня. И тут я все вспомнила.

– Нет. – Я отшатнулась, и она опустила руки. – Не надо. Мне не нужна твоя помощь.

Я ушла от нее.

Все вокруг плыло у меня перед глазами, словно я смотрела в грязные стекла очков, и до дома я дошла как в тумане. Туман не спал, даже когда я вернулась к себе в комнату. Дрожащими руками я натянула спортивные штаны и угги и застегнула кофту.

В комнате тихо играла музыка. Я специально поставила ее для Люка, чтобы проверить, узнает ли он подборку песен, которую сам для меня составил. Он еще сказал про нее: «От этих песен у меня создается ощущение, будто ты в моих объятиях». Я уже представляла, как буду его дразнить.

Это было полчаса назад.

Звонила мама. Я спросила, как ее работа, она спросила, как мое прослушивание, мы друг друга поздравили и договорились в субботу вечером отметить наши подвиги и сходить куда-нибудь вдвоем. Она сказала, что любит меня, и я ответила тем же.

А повесив трубку, я отправила сообщение Люку: «Спокойной ночи».

Это было минут двадцать назад.

Я огляделась в поисках телефона и обнаружила его на комоде – ровно там, где я его оставила.

После того как я переоделась в черный кружевной пеньюар, я переписывалась с Шарлоттой. Именно из-за нее я на спор купила пеньюар в Лос-Анджелесе несколько часов назад. Я крутилась в нем перед зеркалом, любуясь тем, как он облегает мою фигуру. Я чувствовала себя красивой и привлекательной, собирала волосы на макушке и снова давала им упасть на плечи.

«Отличный выбор», – написала я Шарлотте.

«Я же говорила!» – ответила она.

«Видишь, поэтому я всегда готова принять вызов!» – напечатала я в ответ, и от нее пришли смеющиеся смайлики.

Это было минут десять назад.

Десять минут назад.

Десять минут назад Люк был всего в сотне футов отсюда.

Ханна и ее отец были с ним.

А я – нет.

Вдруг за окном просигналила машина.

Я схватила в охапку свои вещи и, все еще словно в забытьи, пошла к машине миссис Жак. Рухнув на пассажирское сиденье, я застегнула ремень безопасности и оглянулась, ожидая увидеть за собой Ханну. Но ее там не было.

Когда мы стояли рядом на тротуаре, я ее оттолкнула и сказала, что обойдусь без ее помощи, и она в самом деле меня послушала? Ханна, которую я знала, не оставила бы меня одну. Не сейчас. Не когда я в ней нуждаюсь. Она бы поехала со мной, нравится мне это или нет, и я на ее месте поступила бы точно так же. Что же с нами стало? Неужели все настолько плохо?

– Ты можешь связаться с родителями Люка? – спросила миссис Жак.

У меня свело живот.

Калетти.

Я кивнула. Мама Ханны завела машину и выехала на дорогу, а я набрала номер мобильного Эддисон. И стала считать гудки. Один. Два. Три. Четыре.

– Подними же, – шепотом попросила я, постукивая носком сапожка по внутренней стороне дверцы.

– Алло? – Эддисон ответила низким, хриплым голосом, и сразу стало ясно, что я ее разбудила.

Сердце у меня забилось быстрее, а во рту пересохло.

– С Люком что-то не так.

* * *

Мама Ханны вела себя со мной очень ласково, что, впрочем, неудивительно: она всегда была доброй, а я знала ее всю жизнь. Мы сидели рядом в пустой приемной, и миссис Жак массировала мне спину и предлагала влажные салфетки (хотя я не плакала). Она спросила, не хочу ли я поискать ванную комнату, чтобы освежить холодной водой лицо. Я вежливо ее поблагодарила и ответила кратко: «Нет». А потом она протянула мне руки и сказала:

– Помолишься вместе со мной?

Я смотрела на мир иначе, но всегда уважала убеждения семьи Жаккар. Я держала их за руки и склоняла голову, когда они благодарили Бога за еду в начале ужина, искренне благодарила миссис Жак, когда она говорила, что молится за меня и мою семью, – а это случалось довольно часто, особенно за последние несколько лет.

Мне вовсе не хотелось читать молитву, но для меня миссис Жак – словно вторая мать, и я боялась задеть ее отказом, поэтому согласилась. Она сжала мои руки и сказала:

– Знаю, это не твое, но ты попробуй. Вдруг поможет? Мне всегда помогает.

Она склонила голову, и я последовала ее примеру.

– Дорогой Отец Небесный, – начала она. – Мы не всегда понимаем волю Твою, но знаем, что Ты держишь нас в руках своих, сильных и любящих, и даришь успокоение в тяжелые для нас времена. Мы просим Твоего утешения сегодня, Господь. Подари мир нашим горюющим сердцам. Во имя Иисуса. Аминь.

Она открыла блестевшие от слез глаза.

– Мне так жаль, Эмори.

Что-то меня смутило.

Я догадалась, что миссис Жак молилась не за Люка. Она просила Бога утешить нас, а не его.

Я вспомнила, каким увидела его на носилках – синим, скорчившимся, неподвижным – и в голове начали роиться вопросы. Я открыла было рот, чтобы их задать, как вдруг меня окликнули по имени.

К нам шли Эддисон и ее папа. Мама Люка спешила к стойке информации. Мистер Калетти и миссис Жак пожали друг другу руки, и я услышала, как она сказала:

– Это моя дочь его нашла. – Она махнула рукой на стулья в приемной. – Присаживайтесь. Я расскажу вам все, что знаю.

Ханна

Вой сирены стих, соседи разошлись по домам, а я вернулась в гостиную и села на пол перед крестом, висящим над камином. Папа со мной не пошел. Он сказал, что ему надо подышать свежим воздухом и побыть наедине с Богом.

После часа ночи я наконец легла в кровать. Я закрыла глаза и попыталась уснуть, но из головы не шел Люк. Его безжизненное тело, навалившееся на руль, прикрытые веки, серая и холодная кожа. Приоткрытый рот, из которого текла струйка слюны.

Мой ноутбук был все еще открыт, и я посмотрела на экран, вспоминая о том, что искала в Интернете всего час назад. Вдруг в дверь постучали. Я резко захлопнула крышку ноутбука.

Папа заглянул в комнату.

– Можно войти?

Я кивнула и потянулась к коробке с салфетками.

Он сел рядом, обхватил меня за плечи и крепко обнял. Я прижалась к его груди и расплакалась.

– Ты ничего не могла сделать.

– Правда? – я всхлипнула.

Папа кивнул.

– Да, солнышко. Когда ты его нашла, он был уже при смерти. А к тому времени, как приехала «Скорая», уже покинул этот мир.

– Откуда ты знаешь? – сдавленно спросила я.

– Я десять лет работал помощником пастора. Много времени проводил в больницах, сидел у коек больных, провожал их в последний путь. Мне знакомы все признаки смерти. – Он крепче стиснул мою руку. – Цвет кожи, окоченение конечностей… – Он осекся, и в комнате снова повисла тишина.

– Почему? – прошептала я.

Мне хотелось знать, почему Люк получил травму, почему он сел за руль, почему Эмори была не с ним – он всегда привозил ее домой, почему его телефон валялся на полу, почему пассажирское сиденье было залито рвотой. Почему с ним случилось нечто настолько кошмарное?

– Я тоже задаю себе этот вопрос, – со знающим видом кивнул папа. – Если бы он остановился у дома Эмори, ты бы его не увидела. Если бы он затормозил в другом месте, он бы остался один в свои последние минуты. Но он приехал сюда. Ты его нашла – слишком поздно, чтобы его спасти, но он хотя бы умер не в одиночестве. Он приехал сюда. Под наши окна. И так вышло, что именно в эту минуту ты спустилась на кухню за стаканом воды. Это настоящее чудо, милая.

Я не знала, как объяснить папе, что он все понял неверно. На этот вопрос я уже знала ответ. Люк остановился у нашего дома, потому что всегда здесь парковался вечером в пятницу. И дело тут не в божественном вмешательстве, а в его влечении к Эмори.

А папа тем временем продолжал:

– Знаю, тебе кажется, что это ужасно несправедливо. Почему Господь привел человека к нам, но не дал ему помочь? Но я сейчас долго думал, молился и прислушивался, и понял, что в каком-то смысле Люку еще можно было помочь. Я уверен, что он слышал меня в свои последние минуты, Ханна, и если он послушался и поступил так, как я ему посоветовал, сейчас он вместе с Ним, на небесах. Мне хочется верить, что именно поэтому Бог послал Люка к нам. Мы не смогли спасти ему жизнь, но зато, надеюсь, спасли его душу. – Папа покачал головой и добавил: – Пути Господни неисповедимы, верно?

Я была не в настроении выслушивать папины истории о Божьем плане и о том, что на все есть своя причина; он постоянно рассказывал нечто подобное. Я не верила, что Бог волшебным образом повернул машину Люка к моему дому или ниспослал на меня жажду в нужную минуту. Как будто ему заняться больше нечем.

Я устала молиться, плакать и гадать, могла ли я поступить иначе. Мне нужны были ответы: существенные, настоящие, ощутимые. Мне нужно было действовать, не сидеть на одном месте. Мне нужно было, чтобы папа ушел. Я понимала: если он выдаст еще хоть одну слащавую проповедь, я закричу.

– У меня нет сил разговаривать, – сказала я. – Давай утром это обсудим?

Он меня обнял.

– Конечно. Я тебя разбужу, если мама позвонит. – Он поцеловал меня в лоб. – Ты поступила правильно. Но мне жаль, что тебе пришлось увидеть этот кошмар. – Он похлопал меня по ноге. – Давай и дальше обсуждать такие вещи, ладно?

– Ладно, – прошептала я.

Он вышел из комнаты. Несколько секунд спустя я услышала, как закрылась дверь его спальни. Я подождала еще немного: открылась и закрылась. Еще какое-то время я ждала, внимательно прислушиваясь к каждому шороху. Когда стало ясно, что папа не собирается выходить в коридор, я на цыпочках спустилась на кухню.

И выглянула в окно.

Машина Люка стояла на том же месте.

В доме было тихо. Я подошла к входной двери и осторожно ее приоткрыла. А потом выбежала на улицу и тихонько открыла машину Люка со стороны водителя. И села за руль.

Мне в нос тут же ударил резкий запах, но не рвоты, а лимонов и свежескошенной травы. И пассажирское сиденье, и приборный щиток были вычищены – на них не осталось ни пятнышка. Вот как папа провел время «наедине с Богом»…

Я ощутила укол совести. Да, папа не лишен недостатков, но все равно он очень хороший человек. Как это на него похоже: сделать добрый поступок и никому ничего не сказать. Возможно, в последнее время я чересчур к нему строга?

Я огляделась. В остальном салон выглядел не особенно опрятно. В держателе для чашки стояла початая бутылка энергетика, из кармашка дверцы пассажира торчал пустой пакет кукурузных чипсов.

В салоне не нашлось ничего необычного. Провода, зарядки, наушники. В глаза бросился тюбик помады. Я его взяла и покрутила. Темно-красная. Вполне во вкусе Эмори. Я насчитала три запечатанные упаковки мятных конфеток и одну полупустую.

За пассажирским сиденьем я заметила синий листок, точнее, конверт, подписанный большой буквой «Э». Я перевернула конверт. Люк его не запечатал. На мгновение я даже пожалела об этом.

Я выпрямилась и выглянула в окно, проверяя, нет ли кого на улице. А потом открыла конверт и достала письмо.

В центре листа было нарисовано маленькое белое сердечко, и его обрамляли строчки, написанные неуклюжим мальчишеским почерком:

Эм!

Я тебя люблю. Я люблю смотреть, как ты репетируешь. Люблю наблюдать за тобой, когда ты болтаешь с друзьями. Люблю твою привычку теребить волосы, когда ты волнуешься, люблю, когда ты смотришь на меня так, будто для тебя нет никого важнее. Люблю, когда ты надеваешь мою куртку. Люблю слышать, как ты кричишь мое имя с трибун. Люблю наши «спокойной ночи», и мне не терпится пожелать тебе «доброго утра».

Выпускной. Дипломы. Наша поездка.

Люк

P.S.: Извини. Для дня 281-го получилось длинновато. Можешь перефразировать.

Он ее любил. Это было очевидно. Это чувствовалось в его голосе. В словах, в их сочетании, даже в пробелах между ними, как бы странно это ни звучало.

А теперь он умер, и душа у меня болела – не из-за того, что мне пришлось увидеть, а за Эмори. Люк умер в машине перед моим домом, у фонаря, на руках моего папы. А Эмори все это время была совсем рядом, за углом.

Меня терзало то, что его нашла именно я. Это не я должна была держать его за руку в последние минуты. А она.

Я открыла дверцу машины, и меня вырвало на тротуар.

Эмори

День 281-й, осталось 156

К шести утра врач успела трижды выйти к нам в приемную с новостями о состоянии Люка. В первый раз она сказала, что они бросают все силы на то, чтобы залатать разрыв селезенки. Что обещать что-либо пока рано, но они делают все, что могут.

Во второй раз она доложила, что Люк сражается за жизнь, но потерял много крови. Она попросила его родителей подписать разрешение на переливание крови, и мистер Калетти подписал бумагу и вернул ей. Она предупредила, что даже если Люк переживет операцию, нельзя будет оценить, насколько сильно поврежден его мозг, пока он не очнется. «Он много времени провел без кислорода, – медленно произнесла она. – Но мы не знаем, сколько».

В третий раз она сообщила, что Люк проснулся. Он пришибленный, плохо соображает из-за лекарств, но живой. И может говорить. И двигать всеми конечностями. Мозг, судя по всему, работает как надо.

Папа Люка чуть не расплакался. Мама просияла. Эддисон меня обняла, но я была так потрясена, что не могла пошевелиться, не могла улыбнуться и ничего не чувствовала. У меня перед глазами стоял все тот же синий и безжизненный Люк, и я знала, что мне необходимо чем-то заменить эту картинку, чтобы от нее избавиться. Может, если я увижу его лицо, коснусь его кожи, поцелую в губы, услышу его голос, то я поверю, что с ним все будет в порядке.

После восьми утра врач снова к нам вышла.

– Можете зайти к нему, только по очереди. И ненадолго, хорошо?

Мистер и миссис Калетти поднялись.

Мистер Калетти показал на меня.

– Эмори тоже пойдет.

– Она член семьи? – с подозрением уточнила врач.

– Да, – ответил мистер Калетти, и у меня защипало глаза от слез.

Но я не позволила им пролиться. Я была слишком счастлива, чтобы плакать.

* * *

– Ему повезло, что вы его вовремя нашли, – сказала медсестра, проверяя капельницу. – Он чуть не умер прошедшей ночью.

– Не чуть, – прошептал Люк, но медсестра его не услышала.

Я посмотрела на его воспаленные с опухшими веками глаза, на лицо с отеками от лекарств, которыми его пичкали последние семь часов. Темные кудри не блестели, как обычно, и прилипли к вискам, а высохшие губы потрескались. За его правым плечом висела капельница с чем-то желтым, жидкость текла по трубочке в иглу, вставленную в вену Люка.

– Лекарство подействует быстро, – сказала медсестра. – Ты можешь с ним остаться, пока он не уснет, главное – не шуми. Тебе нельзя здесь находиться.

Я дождалась, пока медсестра выйдет из палаты, и села на краешек кровати. Я взяла руку, из которой не торчала игла, и улыбнулась.

– М-да, выглядишь ты ужасно.

Люк улыбнулся в ответ.

– Чувствую я себя раз в двадцать хуже.

Он хотел было привстать, но тут же поморщился, схватил ртом воздух и снова откинулся на подушки, стиснув зубы.

– Подожди. Я тебе помогу.

Я склонилась над ним, приподняла его за плечи и переложила подушки так, чтобы ему было удобнее. А потом ухмыльнулась, поднялась и быстро огляделась, чтобы убедиться, что мы все еще одни.

– Знаешь, ты испортил мой сюрприз.

Я расстегнула молнию наполовину и продемонстрировала ему свой черный кружевной пеньюар. Он с огромным трудом поднял руку и расстегнул кофту до конца. А потом защипнул двумя пальцами кружево.

– Я испортил нашу ночевку.

Я наклонилась поцеловать Люка. На вкус поцелуй был не мятным, как обычно, а горьким, словно лекарство. Впрочем, меня это не волновало.

– Ничего ты не испортил. Будут еще ночи!

– Но без оладушек.

Я усмехнулась.

– Могу приготовить тебе оладьи, когда проснешься.

– Мне нравится, что ты была в нижнем белье, когда меня спасла. Прямо жаркая супергероиня.

Я хотела его поправить. Открыла рот и тут же закрыла. Да, Ханна его увидела первой. И что? Я тоже там была.

Я застегнула кофту и снова присела на кровать.

– Хочешь об этом поговорить?

До того как мисис Калетти впустила меня в палату, она сказала, что Люк, вероятно, до сих пор находится в состоянии шока и, скорее всего, не захочет обсуждать, что с ним случилось. Сначала ему нужно выспаться и выздороветь. Я согласилась. Но Люк пережил три часа операции, два часа лежал в реанимационном отделении, и ему наложили несколько рядов швов. И если ему захочется что-то сказать, я не стану его останавливать.

Люк испустил тяжелый, долгий вздох.

– Не знаю. Я почти ничего не помню. Врач сказала, что память скоро вернется полностью, но пока что мне вспоминаются только случайные обрывки, они перепутанные и не клеятся между собой. Помню, я был на вечеринке у Шона. Разговаривал с Авой. Сказал Доминику, что боль в боку просто невыносимая и надо, наверное, сделать рентген. Я думал, у меня трещина в ребре или вроде того. Но и не догадывался, насколько все плохо. Помню, как получил от тебя сообщение, что ты вернулась домой из Лос-Анджелеса. Тогда у меня уже начала кружиться голова.

– Зачем же ты сел за руль?

Люк сонно улыбнулся мне.

– Ты меня ждала. – Похоже, лекарство начало действовать: мышцы его лица расслабились, и говорить ему становилось все сложнее. – Я хотел… проснуться вместе с тобой…

Наверное, мне нужно было отругать его за то, что он не поехал прямиком к себе домой, не попросил помощи у друзей, не позвонил своей маме. Мне следовало посмотреть ему в глаза и сказать, что он поступил неправильно, что нельзя водить машину, когда почти не стоишь на ногах… Но я не смогла.

– Что было потом, не помню. – Веки Люка задрожали, и я поняла, что он с трудом держит глаза открытыми. – Потом я… Я… – Он замялся. – Не знаю, как это выразить. Мне было жутко больно, а потом вдруг… Не было. Стало так… Хорошо. – Я ощутила, как его рука обмякла в моей. – Мне не хотелось… выплывать. – Он начал говорить что-то несвязное, слова звучали невнятно. А потом он закрыл глаза.

Я подалась вперед и убрала пряди волос с его лица. Кудри были слипшимися и жесткими, а не мягкими, как обычно.

– Теперь все хорошо. Тебя скоро выпишут, обещаю. – Я поцеловала его в лоб. На вкус он был соленый. – И от меня тебе, боюсь, никуда не деться. Я не уйду, пока ты не поправишься.

Желтой жидкости в капельнице почти не осталось, а Люк буквально растекся по постели. Голова склонилась набок, и он больше не пытался удержать глаза открытыми.

Я еще долго сидела на краешке кровати и смотрела на Люка. Он выглядел таким милым и умиротворенным, что мне хотелось забраться под одеяло и лечь рядом с ним, но я боялась сделать ему больно. К тому же мне вообще не полагалось здесь находиться, а спать в одной койке с пациентом было бы совсем уж наглым нарушением правил.

В углу палаты стояло большое кресло, обитое плотной тканью в желтую и зеленую клеточку. Я плюхнулась на сиденье, свернулась в клубочек, поджав под себя ноги, накрыла их кофтой и закрыла глаза. Я надеялась, что медсестра меня пожалеет и разрешит остаться здесь до конца дня.

Я была вымотана. Руки дрожали, дышала я редко и отрывисто, во всем теле чувствовалась тяжесть. Мне не терпелось уснуть, но я не могла больше откладывать неизбежное.

Я достала телефон и написала Ханне сообщение: «Спасибо, что нашла Люка. С ним все будет хорошо».

В отличие от множества других сообщений за последние два с небольшим месяца, которые я удаляла, не отправив, это попало в папку «Отправленные». Я немного подождала ответа, но на экране так ничего и не высветилось, так что я опустила голову и закрыла глаза. Я представила, как мы с Люком едем на машине вдоль берега, окна опущены, музыка гремит, наши пальцы сплетены. Улыбнувшись, я задремала.

Ханна

Мне было очень тепло. В глаза светило солнце. Я потянулась за одеялом, чтобы накрыть им лицо, но ничего не нащупала. Тогда я плотнее сжала веки, повернулась на другой бок, глубоко вдохнула и поморщилась. В нос ударил резкий запах. Лимона. Аммиака. Грязных носков. Я приоткрыла один глаз и поняла, что уснула в машине Люка.

Шея у меня затекла, спина болела, и я со вздохом потянулась, разминая мышцы. Я не сразу вспомнила события прошедшей ночи, пока не поняла, почему глаза у меня красные и опухшие, а горло пересохло и зудит.

Я взяла телефон с пассажирского сиденья. Четыре сообщения от мамы, все отправлены глубокой ночью. И одно сообщение, которое привлекло мое внимание. Оно пришло всего полчаса назад, в шесть часов сорок три минуты утра:

Эмори: Спасибо, что нашла Люка. С ним все будет хорошо.

Я заправила прядь волос за ухо и выпрямилась. И уставилась в экран.

– Нет, – прошептала я – не потому, что разочаровалась, а потому, что мне в это не верилось. Я перечитала сообщение. И еще раз. И еще.

С ним все будет хорошо.

Я уже собиралась написать Эмори ответ, когда у меня зазвонил телефон и на экране появилась мамина фотография. Я тут же сняла трубку и спросила:

– Это правда?

– Да. Похоже на то. – Она смеялась, будто сама не верила своим словам. Потом она принялась поспешно мне все объяснять и сыпать такими словами, как «переливание крови», «операция», «швы», но у меня ничего не откладывалось в голове. Все детали ускользали, как песок сквозь пальцы.

Люк не умер.

Он жив.

– Я хотела позвонить еще несколько часов назад, но тогда его состояние было не то чтобы стабильным, и я не хотела давать тебе ложную надежду, – объяснила мама. – А когда врачи сказали, что его жизнь больше не в опасности, я сразу же тебя набрала.

– Он в порядке?

Я все еще не могла в это поверить.

– С ним сейчас Эмори, – ответила мама.

Как только я услышала ее имя, мне сразу же вспомнилось письмо, которое валялось на полу в машине Люка, и то, как у меня болела за нее душа.

– Скажи ей, что я скоро приеду.

– Ханна, подожди… – начала было говорить мама, но я повесила трубку до того, как она закончила предложение.

Я побежала в дом, чтобы поделиться с папой радостной новостью. Не успела я переодеться в джинсы и чистую футболку, как он уже налил в свой термос свежезаваренный кофе, в мой – горячий чай и крикнул с кухни, что готов выходить.

Больница находилась всего в шести кварталах от нашего дома, но мы ехали в тишине, и я повторяла про себя все, что скажу Эмори.

Извини. Извини, что тебе пришлось это услышать. Извини, что не заступилась за тебя. Извини за то, что я сказала. Я не это имела в виду. Прости меня, пожалуйста. Я так больше не могу. Я хочу помириться.

Через десять минут папа затормозил на парковке у больницы. Он нашел пустое место в переднем ряду и заглушил двигатель. Я сразу же выскочила из машины. Папа поспешил за мной.

Мама сидела в приемной одна. Она сказала, что мама Эмори поехала домой, чтобы захватить чистую одежду для Эмори, родители Люка только что отправились забрать его машину и взять из дома кое-какие его вещи, а Эмори все еще сидит в палате Люка, но он проснется не раньше чем через несколько часов, потому что его напичкали лекарствами.

– Можно к нему зайти? – спросила я.

– Только родным, – сказала мама. – Меня не пустили.

– А Эмори пустили?

Мама ненадолго замялась.

– Родители Люка сказали, что она член семьи.

– Я должна его увидеть. – Мне не нужны были часы или даже минуты, мне необходима была всего одна секунда – две, не больше, чтобы убедиться, что он жив, чтобы заменить жуткую картинку, засевшую в голове, новой, которая не будет являться мне в кошмарах до конца жизни, увидеть, что его грудь вздымается и опускается, щеки приобрели прежний розовый оттенок, а кисти рук расслаблены и не сжаты в холодные кулаки.

И мне нужно было увидеть Эмори.

– Я должна с ней поговорить.

– Сейчас не время, Ханна.

У меня встал комок в горле.

– Это она так сказала?

Мама не знала, что ответить.

– Нет, но сейчас ее волнует только Люк. Прошу, доверься мне. Уверена, вам с Эмори необходимо поговорить по душам, и рано или поздно это произойдет, но не здесь и не сейчас. – Она сжала мою руку. – Она сама к тебе придет, когда будет готова. Дай ей время.

– Я и так дала ей уйму времени. И больше ждать не хочу. Я ей нужна. Особенно сейчас.

– Она оттает, – сказала мама.

Честно говоря, я начинала в этом сомневаться. Мне вспомнился вечер, когда я вернулась домой из церкви и обнаружила Эмори у себя в спальне. Она мерила шагами комнату и дрожала всем телом. Она все мне рассказала, и я побежала в гостиную за мамой, хотя Эмори умоляла меня этого не делать. Мамы дома не оказалось, зато был папа, и я позвала его. Когда мы поднялись ко мне в комнату, Эмори там уже не было.

– Что с ней случилось? – спросил тогда папа.

Я не знала, как ему объяснить, и начала со слова:

– Парень…

Тут папа меня перебил.

– Опять? – Он закатил глаза. – Слушай, я знаю, что она твоя лучшая подруга и все такое, но Эмори сильно изменилась. Наверное, ваша дружба не идет тебе на пользу, как думаешь?

А я ответила:

– Наверное.

Я ее не защитила. Я с ним согласилась.

И Эмори все слышала.

А потом я сделала еще хуже. Она обозвала меня «долбаной овцой». А я в ответ сказала, что папа, пожалуй, был прав и нам не стоит больше дружить.

– Ты меня слышала, Ханна?

Я вскинула голову, резко вернувшись к реальности.

– Нет. Извини.

– Я сказала, что за углом есть симпатичная часовенка.

Она махнула на белый коридор.

– Иди прямо и до конца, потом поверни налево и следуй указателям. Если попадешь во двор – значит, уже ее прошла.

Я не двинулась с места.

– Иди, солнышко. – Она обняла меня и прижала к себе. – Тебе станет легче.

Честно говоря, звучало это заманчиво. Привычно. Я встала и пошла, словно в забытьи, туда, куда показала мама, пока не очутилась у белой деревянной двери, на которой висела табличка с надписью «Многоконфессиональная часовня». Повернув ручку, я вошла в часовню.

Я словно попала в совершенно иной мир. Там царили умиротворение и тишина, резко контрастирующие с пронзительными воплями детей и монотонно бубнящим телевизором в приемной. На светло-зеленых стенах висели фотографии пейзажей в рамках, ковер по цвету напоминал землю, и ноги в нем утопали – холодная белая плитка больничного коридора и рядом с ним не стояла. Приятно пахло лавандой и ванилью.

По обеим сторонам узкого прохода тянулись три ряда скамей темного дерева. Я приблизилась к широкому деревянному столу, который украшали высокие белые свечи.

У каждой свечи лежала священная книга. Библия. Книга Перемен[9]. Коран[10]. Танах[11]. Книга Мормона[12]. Дао дэ цзин[13]. Гуру Грантх Сахиб[14]. Кодзики[15]. Ли цзи[16]. Даже сборник медитаций дзена[17] и цитатник известных людей. Каждый том покоился на отрезе синей шелковой ткани, словно все книги были очень важными и особенными.

Я неторопливо изучила их по очереди. Погладила обложки, наслаждаясь рельефом букв, полистала тонкие страницы. Полюбовалась позолоченными корешками и загадочными на вид, напечатанными изящным шрифтом текстами на незнакомых языках.

Последним я взяла сборник медитаций. Он был тоньше других книг и облачен в лаконичную красную обложку. Я пролистала и его. В самом начале книги я заметила слова «Ум новичка». Под заголовком описывались преимущества ежедневной медитации и советы для начинающих. Я прочла первый совет. «Сядьте так, чтобы вам было удобно».

Я осмотрелась. В часовне, кроме меня, никого не было. Я подошла к передней скамье и села. Я бы не сказала, что устроилась удобно, но так мне было спокойнее: если мама или папа сюда зайдут, я тихо прошепчу «аминь», и они подумают, что я молюсь. Я попыталась сложить ноги так же, как человек на иллюстрации, но скамья была слишком узкой, и у меня ничего не вышло.

Я еще раз огляделась и заметила удобное на вид местечко на ковре рядом с одной из свечей. Захватив сборник, я перешла туда и приняла нужную позу. А потом открыла книгу и положила перед собой.

«Прочувствуйте свое дыхание, – прочла я. – Позвольте ему быть естественным. Дышите спокойно. Обращайте внимание на каждый вдох. Каждый выдох».

Я стала дышать размеренно и неспешно. Вдох. Выдох.

«На ум будут приходить мысли, – говорилось дальше. – Это не страшно. Учитывайте каждую из них, а затем отпускайте на ветер».

Я закрыла глаза. Вдохнула и выдохнула. Я хотела впускать, а затем отбрасывать мысли, но они текли в меня рекой, и чем сильнее я старалась «замечать и отпускать», тем больше их на меня наваливалось, и они буквально размножались. Особенно меня тревожил один вопрос: «Вдруг мама зайдет и увидит, как я медитирую?»

Я приоткрыла один глаз и покосилась на дверь. Она стояла закрытой, и в часовне все еще не было никого, кроме меня. Я снова посмотрела в книгу.

«Позаботьтесь о том, чтобы вас ничего не отвлекало. Выключите телефон. Закройте дверь. Поставьте таймер и убедитесь, что в следующие десять минут вас никто не потревожит».

Я взяла телефон и написала маме.

Ханна: Ты была права, здесь очень уютно.

Ханна: Я вернусь минут через пятнадцать. Хочу побыть одна.

Она ответила почти сразу.

Мама: Не спеши. Мы будем в приемной.

Я выключила звук телефона и снова приняла нужную позу. Подобрала под себя ноги. Расправила плечи. Положила ладони на бедра. Опустила подбородок. Закрыла глаза. Вдохнула. Выдохнула. Вдохнула. Выдохнула. Впустила мысли слабым потоком. Мне снова не удалось их отпустить, и я закусила губу от отчаяния.

Я вспомнила, как Люк лежал без сознания, прижавшись щекой к рулю, и в горле встал ком. Я вспомнила папино растерянное, перепуганное лицо, и в животе все перевернулось. Я вспомнила, как Эмори отказалась от моей помощи и ушла, и мне захотелось плакать.

Наверное, я делала что-то не так, потому что начала дрожать всем телом, а тишины и покоя в сознании осталось еще меньше, чем на взлетной полосе аэропорта.

Но я не сдавалась. И через какое-то время мысли начали приходить медленнее, а тело реагировать иначе.

– Вдох, – шептала я себе под нос. – Выдох. Сосредоточься на дыхании.

Я с облегчением улыбнулась. Следующий вдох получился чуть длиннее и глубже предыдущего. Я его прочувствовала. Представила, как воздух проходит в нос и выходит через рот.

Мысли приходили и уходили, и я обращала на них внимание. Они никуда не пропадали, но казались менее значительными и больше походили на светлые облака, чем на громадную грозную тучу.

И тут сработал таймер.

Я открыла глаза и осмотрелась. Обновленной я себя не чувствовала, но зато заметно успокоилась. Настроение слегка поднялось. Я сфотографировала первые страницы сборника, прежде чем вернуть его на место: мало ли, вдруг мне захочется снова помедитировать?

Возвращаясь в приемную, я думала о маминых словах: что Эмори надо дать время, и она сама придет, когда готова будет со мной поговорить. Мне казалось, что я не выдержу, но в глубине души я понимала – мама права.

Эмори

День 283-й, осталось 154

Как только я открыла дверь, все взгляды устремились прямо на меня. Обычно мне нравилось внимание, но после двух ночей в колючем кресле в больничной палате я выглядела не лучшим образом, хоть и успела принять душ сегодня утром: волосы казались тонкими и безжизненными, под глазами поставили по синяку, а ноги были словно ватными, и я не знала, смогу ли вообще ходить с урока на урок.

– Все на меня смотрят, – сказала я, набирая комбинацию на дверце своего шкафчика.

– Ага, точно. Смотрят, – подтвердила Шарлотта, оглядываясь вокруг. – И… К нам идут Тесс с Кэтрин.

Мне не хотелось обсуждать с друзьями Люка вечер пятницы. Я устала об этом думать. Я в принципе устала. Оставалось только надеяться, что первые три урока пройдут быстро и я доживу до обеда, когда можно будет спрятаться в полутемном театре, притвориться Эмили Вебб, перенестись в ее мир и забыть о своем.

– Эмори, ты в порядке? – спросила Тесс, бросаясь мне на шею, а потом отошла в сторону, чтобы и Кэтрин меня обняла.

– Вполне. Спасибо вам за сообщения. Мы с Эддисон читали их Люку все выходные. Они его очень смешили.

Сзади подошел Доминик и обнял за плечи.

– Эмори, прости, пожалуйста, – сказал он и сразу принялся рассказывать о том, что случилось во время игры и как они ехали домой в автобусе. – Люк все твердил, что у него ноет бок и кружится голова, но врачи проверили его еще там, на поле, и ничего не нашли. Он собирался сделать рентген на выходных. Думал, что у него трещина на ребре.

– Он выглядел вполне здоровым, – добавила Тесс. – Я с ним болтала на вечеринке, и он показался мне немного… пьяным… – Она замялась, и по выражению ее лица стало ясно, что она начала по-новому смотреть на события прошедшей ночи.

– Он долго сидел на диване, – сказала Кэтрин. – Лицо у него было какое-то бледное. Я спросила, все ли с ним в порядке, а он сказал, что ждет, пока ты вернешься домой. Он вел себя немного отстраненно, но…

Об этом я помнила. Когда мы с Тайлером и Шарлоттой ехали домой, я получила сообщение от Люка: он писал, что чувствует себя отвратительно. Живот болит. Голова кружится. Я ему написала, что не обижусь, если он поедет домой, но он ответил, что очень хочет меня увидеть.

– Если бы я знал, насколько все плохо, отвез бы его домой, – сказал Доминик.

– Мы бы все что-нибудь сделали, честное слово… – добавила Кэтрин и посмотрела на Доминика с Тесс, ища у них поддержки.

– Откуда вам было знать, что травма серьезная? – ответила я. – Люк ведь и сам этого не понимал.

Повторяя слова врача, я объяснила, что произошло. После того как Люка ударили во время матча, у него осталась крошечная, почти микроскопическая ранка в селезенке, которую можно было обнаружить только на МРТ. Его желудок постепенно заполнялся кровью, пока он ехал в автобусе, пока сидел на вечеринке. Чем больше он двигался, тем шире становился разрыв и тем ниже падало кровяное давление.

– Ребята из команды подготовили для него открытки и все такое, – сказал Доминик. – Тренер повезет нас всех в больницу после школы.

– Люк очень обрадуется.

Палата Люка и так уже представляла собой взрыв цветочного магазина на фабрике воздушных шаров, но я не стала говорить об этом Доминику.

– Его перевели из реанимации в обычную палату, так что теперь к нему пускают посетителей. А завтра утром его должны выписать, и надеюсь, к следующему понедельнику он вернется в школу.

– Я слышала, ты все выходные с ним сидела, – сменила тему Тесс.

Я закатила глаза.

– Одна из медсестер сильно меня невзлюбила. Раз десять пыталась выгнать.

Прозвенел звонок.

– Ну, нам пора, – сказала Шарлотта и кивнула в сторону кабинета, где должен был начаться урок математики.

– Увидимся на обеде? – спросила Кэтрин.

– Не могу, – ответила я. – Мне нужно на репетицию «Нашего городка».

Тесс обняла меня еще раз.

– Спасибо, что нашла его.

Я не поправила Люка в субботу утром и не собиралась поправлять Тесс.

* * *

Со звонком на обед я буквально молнией помчалась в театр. Даже не забежала в кафе за сэндвичем. Аппетита у меня не было совершенно.

Мелани и Тайлер уже разыгрывали первую сцену, но, увидев меня, тут же осеклись. Только я поднялась на верхнюю ступеньку, как меня окружила половина драмкружка: все по очереди тянулись обниматься и задавали вопрос за вопросом, и я не могла разобрать, кто именно что спрашивает.

– Как Люк?

– Что случилось?

– Ты в порядке?

Я зевнула.

– С Люком все будет хорошо. А я без сил, но в порядке.

– Иди вздремни за сценой, – предложила Мелани. – Мы тебя разбудим перед началом урока.

Я чувствовала слабость во всем теле и тяжесть в веках. Да, приятно было бы завалиться на мягкий диван и растечься по зеленым бархатным подушкам, но еще более приятной мне казалась перспектива перенестись к своим друзьям в городке Гроверс-Корнерс в штате Нью-Гэмпшир в тысяча девятьсот первом году.

Сцену уже подготовили ко второму акту и на небольшом расстоянии друг от друга поставили две высокие платформы: они изображали спальни Джорджа и Эмили. Между ними стояли две лестницы.

– Сцена с домашкой? – предложила я, и все тут же зашевелились.

Я бросила рюкзак в кучу остальных и забралась на свою платформу. Я всю неделю повторяла эту сцену, но диалог был непростым, со множеством коротких фраз, и я понимала, что никогда его не выучу, если не стану практиковаться в паре с Тайлером.

Я села, Тайлер устроился на соседней платформе лицом ко мне. Он держал распечатку текста пьесы, но я знала, что ему подсказка не нужна. Он захватил ее на случай, если понадобится подсказывать мне мои реплики.

Шарлотта – она играла роль помощника режиссера – начала описывать происходящее для невидимой аудитории. Она мерила шагами сцену, выдавая свои фразы, и я невольно ощутила укол зависти: как ей удается так хорошо, добротно играть на беспечной, абсолютно добровольной репетиции школьного спектакля, устроенной во время обеда?

Шарлотта посмотрела на нас с Тайлером и заговорила обычным голосом:

– Так, теперь поет хор, Саймон Стимсон произносит свои строчки, и… Поехали.

Мы с Тайлером сгорбились над воображаемыми тетрадями с домашней работой. Я листала несуществующие страницы и писала невидимым карандашом. Потом Тайлер засвистел.

– Эмили! – позвал он и помахал рукой.

– О, привет, Джордж. – Я тяжело вздохнула. – Заниматься невозможно. И луна в глаза светит.

Дальше он рассказал мне о своих неудачах в математике и попросил несколько подсказок, чтобы решить сложную задачку. Реплики возникали у меня в голове сами по себе, и все шло как по маслу, но вдруг в разговоре наступила пауза, и я поняла, что сейчас моя очередь говорить, а нужные слова никак не находились.

Я подняла взгляд на Тайлера и кивнула, чтобы он мне намекнул, о чем я должна сказать.

– Репетиция хора, – прошептал он.

– Да. Точно. Спасибо.

Эта часть всегда напоминала мне о Ханне. Надо мысленно их связать, тогда я точно не забуду строчки.

Лунный свет. Хор.

Лужайка. Ханна.

Я размяла плечи и покачнулась взад-вперед, снова сосредоточиваясь на роли.

– Ох, согласись, луна сегодня просто невозможная! Еще и хор репетирует. Знаешь, мне кажется, если затаить дыхание, можно услышать, как проносятся поезда мимо…

Ну вот, опять. Я напрочь забыла, что там дальше. Я легла на платформу и уставилась на нависающие надо мной софиты.

– Никогда в жизни это не выучу. – Я закрыла лицо руками.

У меня и так голова разрывалась от мыслей о маминой свадьбе, Ханне, прослушивании в Калифорнийском университете, спектакле, а теперь к этому добавился еще и Люк. Как мне со всем этим справиться?

– Эй! – Тайлер внезапно очутился совсем рядом со мной и положил ладонь мне на спину. Я даже не заметила, как он взобрался на платформу. – Ты в порядке?

– Нет.

– У тебя все получится.

– Что у меня «получится»? – огрызнулась я. – Реплики я не помню, расстановку актеров не помню. И все время все порчу. И ради чего? Репетиции? Сценического опыта? С такими успехами я не то что в Калифорнийский университет, я никуда не попаду.

– Ты же понимаешь, в чем посыл пьесы? – спросил Тайлер.

– Конечно, – ответила я, не отнимая рук от лица. – Она о жизни на ферме, о влюбленности и о том, каково наблюдать за тем, как твои близкие умирают. Очень радужная.

Он не прокомментировал мое саркастичное замечание и продолжил:

– Она о жизни. Она учит обращать внимание даже на мелочи – кто знает, вдруг ты видишь их в последний раз?

Его слова напомнили мне о наших с Люком планах на лето. О поездке с палатками. О договоренности не думать о будущем, чтобы не прозевать настоящее.

– Хватит думать о том, что случилось с Люком. Что могло произойти и что чуть не произошло. Он здесь. Он жив. Жизнь продолжается.

До этого я не позволяла себе заплакать. Ни разу. Ни в долгие часы в приемной в компании миссис Жак, когда мы думали, что он мертв. Ни после того, как мама Люка сказала, что он выкарабкается. Ни в тот момент, когда увидела его, больного и несчастного, слабого и потрясенного. Не знаю, что переполнило чашу – слова Тайлера, моя усталость или и то и другое сразу, но когда он притянул меня к себе и крепко обнял, по щекам сами покатились горячие, крупные слезы.

– Я не плачу, – прошептала я ему в плечо.

– Конечно, ты же такая сильная.

Я заревела еще громче.

Но он был прав. Я представила себе, как мы с Люком едем вдоль берега, в окна дует теплый ветер, наши пальцы сплетены.

Мы посидели так с минуту, а потом я вытерла лицо и перевела дыхание. Шарлотта стояла внизу, на сцене, и встревоженно на нас смотрела, словно гадая, стоит ли подняться к нам по лестнице или все же можно доверить меня Тайлеру.

Я помахала ей.

– Мне уже лучше. – Я повернулась к Тайлеру и поцеловала его в щеку. – Я выплакалась. Спасибо, Джордж.

– Не за что, Эмили.

Я поднялась, смахнула невидимую пыль с джинсов и уверенно расправила плечи.

– Давайте сначала, – крикнула я остальным.

Ханна

– Я подготовил к сегодняшнему дню совсем другую проповедь, но отложу ее до следующего понедельника. Потому что в эти выходные с моей семьей произошло нечто кошмарное. А затем – невероятное.

Папа мерил шагами сцену, пока не остановился прямо передо мной. Свет был приглушен, и меня было прекрасно видно.

Алисса приобняла меня за плечо в знак поддержки, не сводя глаз с моего папы. Джек с Логаном тоже неотрывно на него смотрели, ожидая продолжения речи. Они уже знали эту историю – вчера в церкви папа только об этом и говорил – но были явно не против снова послушать про парня, который чуть не умер под нашими окнами.

– Все началось со стакана воды. – Папа вышел на середину сцены. – Всего лишь. Простой стакан воды! – Он сделал паузу для большего эффекта. – Ханне незачем было спускаться на кухню, но ей внезапно захотелось пить.

Папа рассказал о том, как я храбро открыла дверцу автомобиля, помогла Люку сесть прямо, проверила пульс, приподняла футболку и увидела синяк. Как позвала на помощь и набрала Службу спасения. Он описывал меня этакой уравновешенной героиней, в то время как на самом деле я носилась, будто курица с оторванной головой, дрожала всем телом и сходила с ума от паники. Потом он рассказал, как вышел на улицу, увидел Люка, который, как потом выяснилось, стремительно терял кровь и кислород, и не нащупал у него пульса.

Меня мутило. Я не хотела заново переживать эти мучительные минуты. Перед глазами все еще стояло застывшее лицо Люка. Посиневшая кожа, холодные руки, сжатые в кулаки. Мне так и не удалось заменить эту картинку никакой другой. Она словно застряла у меня в голове и представала передо мной всякий раз, когда я опускала веки. Она приходила ко мне в ночных кошмарах, и я просыпалась по несколько раз за ночь.

– Этот мальчишка умер у меня на глазах, когда моя дочь держала его за руку. Я это знаю наверняка. Он ушел из жизни задолго до того, как приехала «Скорая».

Папа выдержал паузу.

– А потом произошло чудо. В машине «Скорой помощи» он втянул носом воздух, сердце начало биться, а лицо снова приобрело розовый оттенок. Однако, насколько я понимаю, это было еще не самое сложное. Он всю ночь сражался за жизнь, перенес переливание крови и трехчасовую операцию. Господь не стал его забирать. Он решил подарить ему второй шанс.

Папа перевел дыхание и продолжил:

– Ему бы не выпал этот шанс, если бы Ханна не нашла его в нужную минуту. – Он встретился со мной взглядом и улыбнулся. – Теперь Люк отходит от произошедшего в больнице, и врачи говорят, что он обязательно поправится.

По залу разнеслись тихие возгласы «аминь».

– После того, что случилось в эту пятницу, я вновь задумался о смерти, о том, что ждет нас на том свете. – Он показал пальцем в землю. – Когда наше время на Земле подойдет к концу, мы предстанем перед Господом, и Он станет нас судить по нашим убеждениям. Все собравшиеся здесь… Вы – счастливчики. Вы знаете, что за смертью лежит новая жизнь.

Папа опустился на ступеньку и медленно кивнул.

– Однажды я попаду на Небеса. Поднимите руку, если уверены, что и вы тоже.

Я не обернулась, потому что и без того знала: руку подняли все без исключения. А вот я даже не пошевелилась, и мои ладони вжимались в колени, пытаясь унять дрожь в ногах. Я думала о том, что мне рассказывали всю мою жизнь, и о том, что прочла ночью на прошлой неделе. Ведущие ученые планеты отрицают существование рая. Крупнейшие религии мира не могут сойтись на том, есть жизнь после смерти или нет. Одни верят в реинкарнацию, другие – в роскошную загробную жизнь, а третьи сосредоточены исключительно на настоящем и не задумываются над тем, что ждет человека на том свете.

Я хотела поднять руку – и еще неделю назад я бы ее подняла, выбрала бы самый очевидный ответ, который всегда считала правильным, – но не смогла. Я больше не знала, во что верить.

Папа не сомневался, что все произошедшее той ночью было предначертано судьбой. Люк затормозил у нашего дома, и Бог привел меня на кухню в нужный момент. И если бы Люк не сделал тот решающий вдох в машине «Скорой помощи», он уже смотрел бы на нас с небес и молча благодарил за то, что мы спасли его душу.

Откуда взялась эта уверенность? И почему она пропала у меня? Я не хотела ставить под вопрос свою веру, особенно после всего случившегося, потому что это было для меня слишком. Я не готова это переварить: мне важно знать наверняка. Чтобы все вопросы исчезли, и я могла снова вскинуть руки в воздух и во все поверить. Но они словно приклеились к коленям.

У меня не было сил оставаться в зале. Я взяла рюкзак и поспешила к дверям. В пустом вестибюле я отдышалась и огляделась по сторонам, соображая, куда теперь пойти. Классы запирали на время службы. Библиотека открывалась чуть позже. В папину машину было не попасть без его ключей. Я обернулась и увидела лестницу на балкон, и побежала по ней, перепрыгивая через ступеньки.

Оказавшись наверху, я рухнула на скамью в заднем ряду. До меня все еще доносились слова отца, и я достала из бокового кармашка рюкзака наушники, подсоединила их к телефону и включила приложение с аудио.

Там запустилась запись сеанса медитации, которую я слушала вчера перед сном. «Сконцентрируйтесь на дыхании», – советовал инструктор. И я последовала его совету. Опустила руки вдоль тела ладонями наружу и расслабила шею. Я вдыхала через нос и выдыхала через рот, следуя указаниям, и отмечала каждый вдох и каждый выдох.

Должно быть, проповедь закончилась, потому что до меня донеслись поющие голоса и игра Аарона на гитаре. Через какое-то время прозвенел звонок. Но я не сдвинулась с места. Мне хотелось провести на балконе весь день, спрятаться от учителей, друзей, всех на свете. Забыть обо всем, что произошло в последние три дня, и очистить сознание.

Скорее всего, десять минут уже прошли. Наверное, даже больше. Я перестала думать о времени, о смерти, о вере, о чем-либо. И тут я ощутила это. Всего на мгновение. Мне больше не приходилось сражаться со своими мыслями. В голове стояла блаженная пустота. Я не шевелилась. Ощущения были потрясающими, словно все кости пропали из тела и оно наполнилось гелием. Я представила, как медленно поднимаюсь над скамьей, проношусь над балюстрадой и парю над залом улетевшим ввысь воздушным шаром.

– Ты в порядке?

Я открыла глаза и увидела, что рядом со мной сидит Аарон.

Он задал простой вопрос, но я не знала, как на него ответить. И да и нет. Я вынула из ушей наушники и бросила себе на колени.

Аарон показал большим пальцем на будку звукозаписи.

– Хочешь поговорить?

Я кивнула. По крайней мере, там тихо.

Я дождалась, пока ключ звякнет в замочной скважине, а дверь медленно откроется, и проскользнула вслед за Аароном. Мы направились прямиком к табуреткам перед компьютером, как будто для нас это в порядке вещей – запираться вдвоем в будке звукозаписи и сидеть рядышком.

Аарон молча опустился на сиденье, повернулся ко мне лицом, опустил локти на колени и подался вперед, весь внимание.

– Моя подруга Эмори – актриса, – начала я. – В шестом классе ей досталась роль в сериале. Они успели снять только пилотную серию и первые два эпизода, прежде чем его отменили. Но потом всякий раз, когда мы с Эмори смотрели телевизор, она рассказывала мне о том, что происходит «за кулисами», обо всем, чего не видит зритель. Она отмечала недостатки, на которые я бы ни за что не обратила внимания, объясняла, что остальные актеры сидят в стороне, уткнувшись в телефоны, или дремлют, дожидаясь своей очереди. Она призналась, что больше не может смотреть телевизор. Пропало волшебство.

Аарон кивнул, но не сказал ничего.

Я выглянула в окошко будки. Сцена под нами пустовала.

– Сегодня папа говорил о событиях того дня, словно о каком-то чуде, но не упомянул ни врачей, ни трахеальную трубку[18], ни лекарства, которые вкололи Люку, ни электроды, которые прикладывали к его груди в машине «Скорой помощи». Он говорил о волшебстве. Как и в сериалах, он представил нам яркую картинку, скрыв все, что происходило за кулисами. Он отвечает за то, что мы увидим и услышим. И мы видим и слышим то, что ему угодно.

Я перевела дыхание и продолжила:

– Я чувствую себя Дороти из «Волшебника страны Оз»[19]. Словно я отдернула штору и обнаружила, что за всем, что казалось мне ярким, важным и настоящим, стоит один человек за пультом с множеством рычагов и микрофоном.

Я говорила быстро, словно боялась, что не осмелюсь закончить свою мысль, если остановлюсь хоть на секунду.

– Я вовсе не считаю, что папа нас обманул. Нет. Он искренне верил всему, что говорил. Несколько месяцев назад я бы тоже поверила. Я бы пришла в восторг от его сегодняшней истории. Сидела бы в первом ряду, чувствуя себя благословленной и избранной, чуть ли не святой, поскольку Бог выбрал меня для сотворения чуда. Но теперь я смотрю на это иными глазами.

Аарон не отрывал от меня взгляда.

Я запустила пальцы в волосы, собираясь с мыслями.

– Мне не хочется знать, что за кулисами. Мне нравилась магия. Мне нравилась сказка.

– Мне жаль, – сказал Аарон.

– Нет, ты не так меня понял. Мне не жаль. Хорошо быть любознательной. Задаваться вопросами, которые раньше и не пришли бы в голову. Я словно очнулась от долгого сна. Но в то же время мне страшно. Я боюсь отдалиться от папы, от мамы, от всех, кто ходит в нашу церковь – Алиссы, Логана, Джека, тебя, тех, кто всей душой верует, потому что я сомневаюсь, потому что больше не могу безоговорочно верить. Это страшно.

И в то же время восхитительно. Я снова представила себя воздушным шаром, свободным и невесомым, парящим над церковным залом.

– У меня как пелена с глаз упала. Я боюсь открывать новые двери, но мне любопытно, что за ними скрывается. Теперь я слишком много знаю. И не могу повернуть назад. И не хочу.

Я остановилась, чтобы перевести дыхание, и заметила, что Аарон широко улыбается.

– Наверное, я выгляжу сумасшедшей?

– Нет. Ты выглядишь счастливой.

– Правда? – Я нервно хмыкнула. – Я чувствую себя совершенно растерянной и думала, что по мне это видно.

– Судя по твоим словам, ты вовсе не растеряна.

Он был прав. Я чувствовала себя не растерянной, а сильной. Храброй. Живой. Красной.

Аарон снял бейсболку и положил на стол. Я поняла, что невольно слежу за его движениями. Мой взгляд остановился на его груди, потом на плечах и, наконец, на губах. Мне вспомнилась наша переписка в пятницу вечером, а потом в субботу и в воскресенье. И то, как я коснулась его ноги несколько дней назад, как будто мы были старыми друзьями.

Вдруг меня словно захватил дух Алиссы или Эмори – настоящих «красных», смелых и уверенных в себе, – и я положила ладонь ему на колено, на этот раз не колеблясь.

Я посмотрела на него из-под ресниц.

Я ждала, что он отодвинется.

Я ждала, что он уберет мою руку.

Я ждала, что он что-нибудь сделает или скажет – что угодно, – но он смотрел на меня со странным, малопонятным выражением лица.

А потом он улыбнулся. Слабо, едва заметно.

Я встала с табуретки, и он раздвинул колени, словно приглашая меня подойти ближе. И я подошла.

Я провела пальцами по его бедру. Он отрывисто задышал. А потом я ощутила его ладонь на своей талии. Нерешительное прикосновение сменилось уверенным, и он притянул меня к себе.

Я подумала об Алиссе, о том, как она меня возненавидит, если узнает, что между нами происходит. Но меня это не остановило. Я подумала о Бет, о том, как низко с моей стороны так поступать. Но и это меня не остановило. Потому что я не хотела останавливаться. Никогда в жизни я не делала ничего по-настоящему плохого, эгоистичного – и лишь потому, что мне захотелось. Свобода… опьяняла.

А еще в глубине души я знала, что Аарон не позволит произойти ничему ненужному. Я двигалась неспешно, ожидая, что он вот-вот меня оттолкнет. Но нет. Его губы неожиданно оказались совсем близко, всего в дюйме от моих. Мне не хватало решимости его поцеловать. Из-за Алиссы, из-за Бет, из-за того, что он практически мой преподаватель, из-за того, что на него ушли отложенные на университет деньги и я вроде бы должна его ненавидеть. А что бы сказал папа, если бы узнал, что происходит прямо сейчас, прямо здесь, не где-нибудь, а в его церкви? Господи, страшно подумать.

Но я ощущала руки Аарона на своей талии, на коже, и мое терпение истощалось. Ему не следовало меня трогать, но он не сдержался. Мне не следовало тянуться за поцелуем, но я не сдержалась.

Сначала я встретилась с сухими, поджатыми губами, и мне тут же захотелось отстраниться, но затем они смягчились, и я замерла на месте. Поцелуй получился нежным и ласковым. А потом Аарон приоткрыл рот, и я тоже, и атмосфера резко переменилась.

Его пальцы скользнули мне под блузку, щекоча изгиб талии, и он прикасался ко мне так, словно давно об этом мечтал. Что забавно, потому что до этой минуты мне подобные мысли в голову не приходили. Это был первый абсолютно спонтанный поступок в моей жизни.

Я шагнула ближе и открыла рот чуть шире, не обращая внимания на тревожный стук сердца и дрожь в ногах, и поцеловала Аарона еще крепче. А он положил руки мне на плечи и отстранился.

– Извини, – прошептал он.

Я сделала два шага назад и поднесла пальцы к губам. Мне уже его не хватало.

– Не следовало мне этого делать, – сказал он, тяжело дыша. – Не знаю, что на меня нашло, Ханна. Извини. Такого больше не повторится.

Я ощутила горькое разочарование. Мне хотелось, чтобы поцелуй повторился. Чтобы он еще продолжался. Но вслух я сказала:

– Ничего страшного. Правда.

– Нет, нет. Ты не понимаешь.

Я не стала отводить взгляд.

– Чего я не понимаю?

– Мне нельзя. Не здесь. Не с тобой.

За последние месяцы все в моей жизни перевернулось вверх дном. Я начала сомневаться в том, в чем раньше была уверена. Но время, проведенное с Аароном – съемки в Роще, работа над видео, обмен сообщениями допоздна и болтовня о том, что однозначно не положено обсуждать учителю и ученице, – все это наполняло меня радостью и казалось правильным. С ним я чувствовала себя хорошо, во всех смыслах. Не помню, чтобы мне раньше хотелось его поцеловать, но теперь меня одолевало это желание.

– Пожалуйста, поцелуй меня еще раз, – попросила я неожиданно для самой себя. Но я была рада, что не промолчала.

С минуту никто из нас не двигался. А затем Аарон медленно провел пальцем по моему позвоночнику. У меня по спине пробежали мурашки. Он подался вперед.

– Ханна? – В дверь громко постучали. Это был папа. – Ты там?

Аарон убрал руку, а я отпрыгнула. Он резко повернулся на табурете и взялся за мышку, делая вид, что работает за компьютером.

– Да. – Голос у меня дрожал, как и руки. Я подошла к двери. Мне ни за что не удастся его обмануть. Я повернула ручку. Сердце билось, как сумасшедшее. – Привет. – Я улыбнулась.

Папа смотрел на меня строго.

– Что ты здесь делаешь?

Я махнула на компьютер.

– Аарон показывал мне отзывы на наше видео.

Мое оправдание звучало жалко. Я сомневалась, что папа в него поверит. Я была вся красная, а Аарон косился на нас с виноватым видом.

– Ты внезапно встала и ушла. Я хотел убедиться, что с тобой все в порядке.

– Я не… Я… – Я замялась, силясь подобрать осмысленный ответ.

– Не переживай, – оборвал меня папа. – Это я виноват, что привлек к тебе столько внимания без твоего разрешения. Я знал, что тебя потрясла вся эта история. Не следовало сегодня ее упоминать. Надо было обсудить это с тобой и позволить тебе самой ее рассказать, когда ты будешь готова.

Он меня обнял. Я посмотрела на Аарона и поняла, что мы думаем об одном и том же.

Папа бы нами не гордился, если бы знал, что мы только что делали… и продолжили бы делать, если бы он нам не помешал.

Что я скажу Алиссе? Что Аарон скажет Бет?

– Я больше не буду об этом заговаривать без твоего согласия, хорошо? – Папа отстранился и поцеловал меня в лоб.

– Да. Хорошо. – Я говорила короткими фразами, чтобы он не заметил, как у меня дрожит голос.

– Иди скорее в класс. – Он показал на дверь. – Ты и так уже опоздала на урок.

Я подошла к двери и помахала Аарону на прощание.

– Увидимся, – сказала я.

– Увидимся, – ответил он.

Эмори

День 284-й, осталось 153

После репетиции во вторник вечером Тайлер подвез меня до дома Люка. Я вышла из машины, поднялась на крыльцо и открыла входную дверь.

– Привет! – позвала я, бросая рюкзак на пол рядом с обувью.

Мне не терпелось увидеть Люка в его собственной комнате, на его собственной постели, и не в кошмарном больничном халате, а в старых, потертых штанах с логотипом Денвера, которыми он так дорожил.

– Эмори? – Миссис Калетти вышла с кухни, вытирая руки о фартук. Вид у нее был удивленный.

Я отшатнулась, внезапно почувствовав себя гостем, заявившимся без приглашения.

– О… Здравствуй! Люк сказал, у тебя сегодня репетиция после школы и ты не успеешь к нам на ужин.

Я упомянула, что засижусь в театре допоздна, и Люк мне ответил, что семейных посиделок все равно не получится, потому что ему прописали строгий постельный режим на следующие несколько дней, но он не говорил, чтобы я не приходила, а я не сказала, что не приду. Я ни разу не пропустила Калетти-Спагетти за все время наших отношений.

– Но сегодня вторник.

Она улыбнулась.

– Что ж, я рада, что ты здесь.

Я ожидала, что мама Люка сразу пойдет обратно на кухню, но вместо этого она подошла ко мне.

– Утром мы забрали его домой. Я думала, он взбодрится, когда вернется в свою комнату, но он все равно какой-то подавленный. Почти не ест. Весь день смотрел фильмы на ноутбуке. Я пыталась с ним заговорить, а он просил оставить его в покое и дать ему поспать. Но я же знаю, что он не спит; он вообще почти не спит с того несчастного случая.

Я бы не назвала это «несчастным случаем», но тоже не могла подобрать более удачное слово.

– Он будет тебе рад. Поднимайся к нему. Ужин будет готов минут через двадцать.

Она пошла на кухню, а я – на второй этаж.

Обычно я проносилась мимо семейных фотографий, висевших на стенах, но сегодня внимательно к ним присматривалась, поднимаясь вверх по ступенькам и задерживаясь перед теми, где был изображен маленький Люк в спортивной форме. У него были те же полные губы и темные кудри, он улыбался и крепко сжимал в руках клюшку для лакросса.

Я постучала в дверь. Мне никто не ответил, и я ее приоткрыла.

– Ты одет? – прошептала я.

Молчание.

Я зашла в комнату и увидела Люка. Он сидел на кровати, прислонившись спиной к подушкам, и смотрел в ноутбук. Его волосы все еще выглядели тусклыми и спутанными, как и в больнице. Глаза оставались красными, а темные круги под ними только увеличились.

Когда Люк заметил, что я вошла, он захлопнул ноутбук и вынул наушники.

– Ты что здесь делаешь? – Он резко выпрямился и тут же поморщился, как будто забыл, что ему больно двигаться.

Я сощурилась и саркастично произнесла:

– Тоже рада тебя видеть.

– Я тебе рад, просто… В смысле… Я думал, ты сегодня не придешь. – Он перевел взгляд на одеяло и снова на меня. – Если бы знал, я бы немного прибрался. Меня только что привезли домой. От меня все еще пахнет больницей.

Я знала, что Люка забрали еще утром, но не стала ему об этом говорить.

Я опустилась на краешек кровати и положила ногу на ногу.

– Ерунда. – Я наклонилась, чтобы его поцеловать. – Это же всего лишь я.

– Ты – не «всего лишь ты». – Он взял мою прядь и накрутил себе на палец.

– Я кое-что принесла, чтобы тебя взбодрить, – сказала я и вытащила из рюкзака полиэтиленовый пакет. – Дешевые желтые газеты. – Я бросила на одеяло два глянцевых журнала. – Будешь в курсе последних новостей о знаменитостях и все такое. – Я вытащила из пакета следующий журнал. – Судоку. Это мама придумала. Не знаю, как их решать, но она сказала, что ничего сложного там нет, и время за ними пролетает незаметно. – Я достала стопку книг в бумажных обложках и положила ему на колени. – Одни из моих любимых. Это отличный детектив, а эту я прочитала, ну, за день. Не могла оторваться.

Он открыл было рот, чтобы что-то ответить, но я прижала палец к его губам.

– Нет. Подожди. Это еще не все.

Я опрокинула пакет вверх ногами, и на одеяло с тихим шорохом посыпались упаковки мятных конфет.

Люк рассмеялся.

– Сколько же ты их купила?

– Тридцать четыре. Под номер на твоей форме.

Мне казалось, что это милый и забавный подарок для парня и что он его обрадует, но Люк помрачнел, и я внезапно поняла свою ошибку. Он не скоро вернется на поле. В этом сезоне, скорее всего, уже не сыграет. И вполне вероятно, никогда больше не наденет форму с номером тридцать четыре.

Но он не стал об этом заговаривать.

– Мне нравится, – сказал он и потянулся меня поцеловать, но тут же остановился и схватился за бок. – Тебе придется подвинуться ближе. Мне больно распрямляться. И двигаться. И дышать. Вообще от всего больно. Завтра снимут швы, а после этого, говорят, должно стать намного лучше.

Я подалась вперед и поцеловала его. А потом показала пальцем на ноутбук.

– Что ты смотрел?

Он помотал головой.

– Да так, ничего.

– То есть порно?

Люк рассмеялся и снова схватился за бок, болезненно поморщившись.

– Нет, – жалобно пробормотал он. – Не порно. Веришь, нет, даже сейчас, когда ты сидишь совсем рядом, мне совсем не хочется ни о чем таком думать.

Я громко ахнула, как будто он сильно меня задел.

– Кто ты такой и что сделал с моим парнем?!

Люк опустил взгляд.

– Поверь, тебе правда лучше не знать, что я там смотрел.

– Брось! Покажи.

Он замялся, а потом сказал «ладно» и подвинулся, освобождая для меня место. Я устроилась рядом, прислонившись спиной к его подушке, и опустила голову ему на плечо. Он открыл ноутбук и повернул экран так, чтобы нам обоим было хорошо видно.

Там высветилась фотография парня в красно-белой форме и с футбольным мячом в руках. Заголовок гласил: «Нападающий умер от разрыва селезенки». Я пролистала статью. А потом обнаружила, что в браузере открыты десятки вкладок. Я осторожно нагнулась, чтобы не задеть Люка, и начала щелкать на все по очереди. «Старшеклассник умер во время игры в лакросс». «Футболист погиб через несколько часов после полученной на поле травмы».

Я прочла достаточно. Я захлопнула крышку.

– Зачем тебе это?!

Люк ответил не сразу.

– Я все думаю о том, что со мной произошло. Мне хочется об этом забыть, но я не могу. Обо всей той ночи и… – Он замялся.

– И как тебе помогут статьи про спортсменов, которые умерли? – спросила я, постучав пальцем по ноутбуку. – Серьезно, Люк, порно и то было бы лучше. – Я засмеялась над своей шуткой, но он даже не улыбнулся.

Мне вспомнились слова Тайлера.

– Хватит об этом думать. Все закончилось. Сейчас ты живой и здоровый, ты дома. И ты не можешь оставить меня одну. Мы же договорились. Заключили сделку.

– Да?

– Ты сам сказал, что мне от тебя никуда не деться до двадцатого августа. – Я его поцеловала. – Мы вместе пойдем на выпускной, получим дипломы, а потом ты, как и обещал, повезешь меня в поход с палатками, как бы пугающе это ни звучало.

Он улыбнулся, но его улыбка выглядела неискренней.

– Я ни в коем случае не пытаюсь умалить то, что с тобой случилось, но ты выжил и отделался швами на груди и селезенке. Твоя семья рядом. Я рядом. Друзья. Да, сезон ты пропустишь, но все равно сможешь играть в лакросс, когда полностью поправишься, и этот эпизод останется в далеком прошлом. Да, все могло закончиться куда хуже, но ведь не закончилось, правда?

Люк кивнул, но на меня не посмотрел. Я наклонила голову, пытаясь поймать его взгляд и понять, о чем он думает.

– Можешь сидеть в кровати и размышлять над тем, что чуть не произошло, – продолжила я. – А можешь радоваться жизни и наслаждаться настоящим моментом. Я вот очень рада, что ты в порядке.

– Я тоже, – прошептал он.

– Хорошо. – Я отодвинула его ноутбук на дальний край постели. – Больше никаких статей. Играй в видеоигры. Смотри сериалы в Интернете. Никакого «мертвого порно». И никакого настоящего порно. Ради меня? Пожалуйста?

Люк поцеловал меня и ответил:

– Хорошо.

Я улыбнулась.

– И… Может, примешь по-быстренькому душ?

– Все настолько плохо?

– Вроде того. – Я поморщилась. – К тому же у тебя самочувствие сразу улучшится.

Он ничего не сказал. И не пошевелился.

– Что? – спросила я.

– Я еще не смотрел на швы.

– Вообще?

– Ну, когда переодевался сегодня утром, взглянул одним глазком, и меня чуть не вырвало.

– Хочешь, я первая посмотрю? – Наверное, тон у меня был чересчур восторженный. – Я совсем не брезгливая. Наоборот, меня такие вещи даже завораживают.

Я потянула за одеяло, но Люк шлепнул меня по руке.

– Ни за что.

Он рассмеялся, на этот раз – искренне. Приятно было увидеть его прежним.

– Ты права, – добавил он. – После душа мне станет легче.

Я чмокнула его в губы. Они не были мягкими и теплыми, как обычно, и я пожалела, что не захватила в магазине гигиеническую помаду.

– Иди в душ, а я сбегаю за спагетти. – Я похлопала его по ноге. – А пока будем ужинать в кровати, обсудим планы на лето. Поищем в Интернете хорошие места, где можно разбить палатку, – чтобы там было как можно меньше жуков и комаров. Правда, романтично звучит?

– Невероятно.

– Выпускной. Дипломы. Поездка.

– Эм?

– Да?

– Я тебя люблю.

Я наклонилась его поцеловать.

– Само собой.

И отправилась на первый этаж, уверенная в том, что мне удалось его вразумить.

И что скоро все будет как прежде.

Ханна

Люк стоял у меня на крыльце.

За эти дни я уже привыкла видеть его размытый силуэт в темноте за стеклом машины, а в последнюю нашу встречу он лежал головой на руле, холодный и бездыханный. Сейчас же он застал меня врасплох.

На нем была спортивная куртка, та же, что и всегда. Он выглядел уставшим, но вполне здоровым. Чистым. Куда лучше, чем в тот вечер на прошедшей неделе.

– Люк? – Я огляделась в поисках Эмори, но ее рядом не было. – Ты что здесь делаешь?

– Привет, Ханна. – Он нервно теребил свои ключи от машины и все оглядывался назад. – Можно я войду?

Я все еще не понимала, зачем он пришел, но все же пропустила его в прихожую. Жаль, что я не сняла свою сине-зеленую школьную форму в шотландскую клетку сразу, как пришла домой.

– Ух ты! Как странно, – сказал Люк, разглядывая комнаты, пока мы с ним шли по коридору. – Твой дом точно такой же, как у Эмори, только как будто зеркально отраженный.

– Ага, у всех зданий в этом квартале одинаковая планировка. Поэтому они похожи.

Он все озирался по сторонам.

– Вон там у нее гостиная. – Он показал на кухню. – А кухня там, – добавил он, показывая на гостиную.

Тут что-то привлекло его внимание. Я проследила за взглядом Люка и решила, что ему в глаза бросился огромный деревянный крест над камином. На каминной полке под крестом стояли две фотографии в рамках – мой недавний школьный портрет и старый семейный снимок с нами троими.

Люк подошел к нему и спросил:

– Это твой папа?

– Да.

Люк долго разглядывал фотографию, и я порадовалась, что он больше не смотрит на меня. Теперь я могла перевести дыхание, осмыслить ситуацию и подумать над тем, что и как говорить.

– Выглядит добрым, – заметил Люк. – Меня это тревожило.

– Что? – уточнила я.

– Что я не знал, как он выглядит.

Я не знала, как ответить, и затараторила:

– Ты, м-м, хочешь пить? У нас есть лимонад, вода, молоко… – Похоже, со стороны мои слова звучали так, словно мы на свидании в начальной школе, и я добавила поспешно: – Кофе.

Хотя терпеть не могла кофе.

– Ничего не надо, спасибо. – Люк снова осмотрелся. – Можно?.. – Он показал на диван в гостиной.

– Нет, то есть да, садись, конечно, – сбивчиво пробормотала я.

Мне не доводилось принимать у себя в гостях парня, когда дома больше никого нет, не говоря уж о том, что этот самый парень чуть не умер на моих глазах в моем дворе.

Он снова позвенел ключами, сам себя на этом поймал и убрал их в карман. Подавшись вперед, он болезненно поморщился и выругался себе под нос.

– Ай. Извини. Швы сняли сегодня утром, но у меня все равно все ноет. И я постоянно забываю о том, как мне больно выпрямляться и нагибаться.

Я села в кресло напротив.

– Я не ожидал, что буду так нервничать. Просто… – Он махнул рукой в сторону дома Эмори. – Она не знает, что я здесь.

– О, – выдохнула я.

– Наверное, ты гадаешь, зачем я пришел.

Я закусила губу. Люк запустил руку в волосы и снова посмотрел на крест над камином. Или на семейную фотографию. Сложно сказать.

– Сначала я ничего не помнил. И предположил, что той ночью меня нашла Эмори. Когда я об этом упомянул, она меня не поправила. Ну, я могу ее понять. – Он потянул за нитку, выбившуюся из ткани джинсов. – Но теперь я знаю, что это была ты. И твой папа. Так что… ну, я просто… хотел зайти и сказать вам спасибо.

Люк снова посмотрел на крест, а потом на меня.

– Честно говоря, это не единственная причина. Мне… ну… надо с кем-то поговорить. То есть не с кем попало, а… – Он запинался на каждом слове. – Мне надо поговорить с тобой… о том, что тогда произошло.

Я по привычке потянулась к серебряному нашейному крестику и крепко стиснула его пальцами. Острые края врезались мне в кожу.

– О чем ты хотел узнать?

– Обо всем. – Он вздохнул. – Последние дни прошли как в тумане, и это, наверное, прозвучит странно, но ты, наверное, единственная, кто сможет меня понять.

– Хорошо…

– Не знаю, с чего начать, – прошептал он.

Мне вспомнилась одна хитрость, которой всегда пользовался мой папа, когда я пыталась рассказать ему что-то важное.

– Начни с самого простого – например, дня недели.

– Хм-м… Ладно. – Люк неуверенно улыбнулся. – Это была пятница, – начал он, и дальше слова потекли сами собой. Он рассказал мне про матч, про травму, про вечеринку. – Честно говоря, я даже не помню, как приехал сюда. Наверное, все произошло как бы на автопилоте. – Он сделал глубокий вдох и посмотрел мне в глаза. – Я надеялся узнать от тебя, что было дальше.

У меня сводило живот всякий раз, когда я думала о той ночи. Она все еще хранилась у меня в памяти в мельчайших подробностях, витая на задворках сознания.

Я рассказала Люку обо всем. О том, как стояла на кухне. Как наблюдала за тем, как его автомобиль въезжает прямо в бортик тротуара. Как за окном машины увидела его, навалившегося на руль.

Люк притих, а потом вдруг спросил:

– Можно я тебе кое-что покажу?

Он вытащил из кармана телефон, снова поморщившись от боли, и повернул экран ко мне.

Там высветился кадр из поставленного на паузу видео. Темнокожая девушка с короткими волосами и длинным шрамом от правого уха до уголка рта смотрела прямо в камеру. В левом нижнем углу экрана угловатыми белыми буквами было написано: «Сьенна, девятнадцать».

Люк снял видео с паузы.

– Три года назад, – начала девушка, – мы поехали в местный ресторанчик всей семьей. Мы каждое воскресенье ездили туда ужинать. Машину вел папа. Мама сидела впереди. Мы с сестрой обсуждали музыкальную группу, которая нам обеим нравилась. Мама повернулась к нам что-то сказать. Это последнее, что я помню.

Я посмотрела на Люка. Его взгляд был прикован к экрану.

– Позже полицейские объяснили, что грузовик поехал на красный свет и врезался прямо в нашу машину со стороны пассажиров. Мои мама и сестра умерли на месте. – Сьенна перевела дыхание. – Мы с папой выжили. Я отделалась только вот этим. – Она провела пальцем по шраму на лице.

Мне хотелось нажать на паузу. Я не могла это смотреть. Не могла слушать эту жуткую историю.

– Я три дня лежала в коме. Врачи «Скорой помощи» говорили, что я была без сознания, когда они приехали. Да, вероятно, это и правда было так, в общепринятом смысле, но на самом деле я пребывала в сознании, причем настолько ясном, какого просто быть не может. Я была там. Я слышала сирены и голоса, когда меня пытались привести в чувство. Я бы сразу их узнала, если бы услышала снова.

Сьенна отвела взгляд, словно набираясь смелости для следующих слов. А потом подалась вперед и продолжила:

– Судя по отчету врачей «Скорой помощи», мое сердце остановилось. Я пережила клиническую смерть, и она длилась чуть дольше двух минут. За это время я успела попрощаться с мамой и сестрой.

Она сжала губы. А через мгновение по ее лицу медленно расплылась улыбка, и шрам стал еще более заметным.

– Это событие изменило мою жизнь. Я счастлива, что выжила, и знаю, что однажды снова встречусь с мамой и сестрой. Они ждут нас с папой.

Видео закончилось.

– Думаешь, это бред? – спросил Люк.

Я прекрасно понимала, что не могу ответить уверенно, потому что меня саму последние несколько дней гложут сомнения, но все же сказала ему именно то, в чем он нуждался.

– Нет. Не думаю.

Мой ответ, похоже, придал ему решимости. Люк снова засунул руку в карман и на этот раз выудил оттуда лист бумаги. Он передал его мне; наверху был напечатан тот же логотип, что и на машине «Скорой помощи».

Срочный вызов из частного дома. Приоритет первого уровня. На месте обнаружен восемнадцатилетний молодой человек, без сознания, за рулем автомобиля. Не реагирует на вопросы. Не реагирует на болезненную стимуляцию. Пульс не найден. Зрачки неподвижные. Кожа холодная, легкие чистые.

Пациент переложен на носилки командой медиков, переведен в положение Фаулера, ноги приподняты. Подготовка к транспортировке. Один из медиков услышал слабый стон, и была произведена попытка привести пациента в чувство с помощью электродов.

Пациент ожил. Пульс: 80. Давление: 60/30. Составлен устный и письменный отчет. Пациент передан работникам больницы.

– Врачи сказали, что мозг может продержаться всего три минуты без кислорода, иначе есть риск получить серьезное повреждение. Судя по тому, что мне сказали, я был мертв около трех минут.

Я все возвращалась к одной и той же строчке: «Пульс не найден». Мне вспомнилась девушка с видео.

– Ты помнишь, что происходило в эти минуты?

Люк кивнул.

– Да. Помню каждую секунду.

Мы оба умолкли. Мы никак не могли найти, что сказать.

– Каково это было? – наконец спросила я.

Люк задумался.

– У тебя такое было, что тебе снился очень реалистичный сон, и наутро ты прекрасно все помнила, но когда пыталась кому-нибудь его описать, ничего путного не выходило?

– Конечно.

– Со мной так и было. Только про сон сразу понимаешь, что тебе это приснилось. А у меня такого чувства не возникло. Я точно знаю, что попал в какое-то другое место, Ханна. Место, которое существует на самом деле.

– Как оно выглядело? Что ты увидел?

Мне нужны были подробности. Был ли там вращающийся тоннель? А яркий свет? Ушедшие из жизни близкие, которые ждали, что он к ним присоединится? Мне не хватало деталей, которые доказали бы правдивость всего, во что я верила, и стерли бы мои сомнения. Я хотела их выведать.

– Ты пробовал обсуждать это с родителями? С врачами?

– Немного. Медсестра в больнице призналась, что видела много больных, которые пережили клиническую смерть, и всем им было что рассказать, когда они приходили в себя. Она считает, что мозг автоматически заполняет пустоту случайными картинками, когда не может осознать происходящее. Родители выбрали более научное объяснение. Папа уверен, что образы, возникающие в сознании, – это результат потери кислорода и признак того, что мозг постепенно прекращает работу. Он порождает картинки, не имеющие ничего общего с реальностью. Но я знаю наверняка, что это все произошло на самом деле и было таким же настоящим, как наш с тобой разговор вот сейчас. – Люк медленно покачал головой. – Так странно. Я никогда раньше не задумывался над тем, что ждет нас после смерти. – Он замялся. – А последние пять дней только об этом и думаю. Не знаю, как прогнать эти мысли. Со мной случилось нечто необъяснимое, и мне никому не удалось описать то, что я пережил.

Люк закрыл глаза.

– Я был и не был одновременно. Я слышал голос твоего папы. Приглушенный, но различимый. Потом все растворилось. Я не чувствовал ни страха, ни одиночества. Как будто готов был попрощаться с жизнью. Только спокойствие. А потом услышал тебя.

– Меня?

Он кивнул.

– Ты проявилась дважды. Первый раз твои слова звучали приглушенно, как и то, что говорил твой папа. Зато во второй раз я услышал их четко и ясно. – Он выдержал паузу и посмотрел мне в глаза. – Ты помнишь, что ты сказала?

Я вызвала в памяти ту ночь. Как я добежала до окна Эмори и вернулась на дорогу. Как помчалась через толпу к медикам, которые загружали Люка на носилках в машину «Скорой помощи». Как наклонилась к нему и поднесла губы к его уху.

– Я сказала: «Твое время еще не пришло». – Голос у меня дрожал. – Я сказала, что ты не можешь уйти, потому что твое время еще не пришло.

Он кивнул.

– Почему?

Честно говоря, это произошло спонтанно. Я была уверена, что Люк уже мертв. Папа потратил уйму времени на то, чтобы проводить его душу на небеса; все, что оставалось мне, – попросить его не умирать вовсе.

– Когда мне было десять, я слегла с менингитом. Температура поднялась невероятно высокая, и я с трудом поворачивала шею. Чувствовала себя отвратительно. Меня пришел навестить пастор из нашей старой церкви. Это заразная болезнь, так что ему пришлось прикрыть нос и рот маской, но он очень долго сидел у моей постели и разговаривал со мной. Я спросила его, умру ли я, и знаешь, что услышала в ответ?

Люк помотал головой.

– Смех. Он рассмеялся прямо мне в лицо.

– Ты думала, что умираешь, а он поднял тебя на смех? Жестоко.

– Не говори. Так вот, он сказал, что в раю припасено для меня местечко, но отправлюсь я туда не скоро. Что я еще нужна на земле, и план Божий слишком важен и велик, чтобы обрывать его так рано.

Перед глазами предстало уверенное лицо нашего старого пастора, устроившегося на краешке моей кровати.

– А потом он снял маску, улыбнулся мне и сказал: «Ханна Жаккар, твое время еще не пришло».

– И ты пошла на поправку, – предположил Люк.

– Нет, наоборот. Мне стало хуже. Меня положили в больницу, и тогда я правда начала думать, что умру. Но я повторяла про себя одно и то же: «Мое время еще не пришло. Мое время еще не пришло». Наконец температура спала. Папа сказал, что Бог не мог не прислушаться к молитвам, которые произносили за меня все мои близкие, и не мог закрыть глаза на мою веру.

Люк улыбнулся.

– Наверное, эти слова сами по себе всплыли у меня в сознании, когда я увидела тебя на носилках у дверей «Скорой». Я сомневалась, что ты меня услышишь. Просто сказала первое, что пришло в голову.

Он кивнул, словно впитывая в себя мои слова.

– Врачи «Скорой помощи» не нащупали у меня пульс. Потом один из них услышал мой стон, и меня попытались привести в чувство. И вот он я. Если бы не ты, меня бы здесь не было.

У меня задрожали пальцы. Грудь словно сдавило обручем.

Я спасла ему жизнь.

– Спасибо, – сказал он.

– Не за что, – ответила я.

– Но… Теперь я места себе не нахожу. Не знаю, как со всем этим справиться. Не могу спать. Не могу есть. Эмори хочет, чтобы все снова стало как раньше, но я не могу забыть о тех трех минутах. А когда пытаюсь объяснить, что пережил, все начинают меня уверять, что мне это привиделось. Но я-то знаю: все произошло на самом деле. И мне очень важно это обсуждать, важно помнить об этом, потому что иначе это новое чувство пройдет, а я не хочу этого допустить.

Я поднялась и пересела к нему на диван.

– Я тебе верю.

Он закрыл глаза и глубокий вдохнул. Видимо, ему важно было услышать эти слова от меня.

Я собиралась рассказать ему о своем изучении различных религий. О том, что все они по-разному смотрят на смерть и загробную жизнь. Мне казалось, что ему это тоже покажется невероятно занимательным. Но он вдруг спросил:

– Можно мне сходить с тобой в церковь?

– Что?

Этого я ожидала меньше всего на свете.

Он удивился моей реакции не меньше, чем я – его вопросу.

– Я думал, ты обрадуешься. Эмори говорила, что ты всегда пыталась затащить ее в церковь.

Интересно, каким тоном она это сказала? Вряд ли хвалебным.

– Конечно, – ответила я. – Приходи в любое время.

– В воскресенье?

– Это воскресенье?

Люк кивнул.

Он не шутил. Ему это явно пришло в голову не сию минуту.

– Хорошо. Как раз будет выступать мой хор а капелла. Придешь нас послушать. Будет весело. – Я показала пальцем на семейную фотографию, которая привлекла его внимание. – Мой папа тоже там будет. Познакомитесь. Все мои друзья считают, что с ним очень легко общаться.

Люк повернулся к окну, выходящему на дом Эмори. Его явно что-то тревожило.

– Туда много кто ходит из «Футхила»?

– Никто. Они посещают церковь «Озерную». Она ближе. – Я подвинулась к Люку. – Наш «Завет» в двух городках отсюда. Там ты не встретишь никого из знакомых. Обещаю.

– И ей ты ничего не расскажешь?

Я чуть не рассмеялась.

– Учитывая то, что за последние месяца три, и даже больше, мы и словом не перемолвились, твоему секрету ничего не грозит. – Я поднесла пальцы к губам и сделала вид, будто поворачиваю невидимый ключ в замке.

– Спасибо, – сказал Люк. Он склонил голову набок и вопросительно на меня посмотрел. – А что вообще стряслось между тобой и Эмори?

Он застал меня врасплох.

– Она тебе не объяснила?

– Не-а. Отказалась.

Если он не знает, почему мы поссорились, значит, и о событиях того вечера тоже не знает. А если Эмори сама не рассказала об этом Люку, то мне лучше держать рот на замке.

– Спроси Эмори. – Я соскользнула на край дивана и повернулась к Люку. – Заставь ее тебе рассказать. Это очень важно.

Он заметно растерялся.

– Почему?

– Спроси ее, – повторила я и больше ничего не добавила.

Эмори

День 286-й, осталось 151

– Извините. Что там дальше?

Шарлотта взяла свою распечатку с текстом «Нашего городка» и прочитала:

– «Я больше не могу…»

– Точно.

Я махнула рукой, чтобы она замолчала. А потом выпрямила спину, сделала глубокий вдох и закрыла глаза, медленно сливаясь с персонажем Эмили Вебб и ее родным городком Гроверс-Корнерс.

Я представила себе этот город. Главную улицу. Аптеку. Конюшню и белый забор вокруг моего дома. Кладбище.

Открыв глаза, я посмотрела на Тайлера.

– Я больше не могу! Все слишком быстро происходит. Мы не успеваем посмотреть друг на друга! – Я закрыла лицо руками и всхлипнула, но всхлип получился неестественным. Я потеряла настрой из-за того, что забыла строчки.

Я подбежала к Шарлотте и продолжила с тревогой в голосе:

– Я не понимала. Как все это происходило, а мы никогда не замечали? Перенесите меня назад – на холм – к моей могиле. – Я шагнула на крест на сцене. – Но сначала подождите. Я взгляну на него в последний раз.

Наступила тишина. Я повернулась налево, затем направо. Остановила взгляд на аудитории и начала произносить монолог Эмили Вебб со всей страстью, какую только могла изобразить.

– Прощайте! Прощай, мир. Прощай, Гроверс-Корнерс… Прощайте, мама и папа. – Я снова посмотрела вокруг. – Прощай, тиканье часов. Прощайте, мамины подсолнухи. Еда и кофе. Свежевыглаженные платья и горячие ванны. Сон и пробуждение. О, Земля, ты слишком прекрасна, и мы не в силах этого понять!

Я подошла к следующей пометке и посмотрела на Шарлотту.

– Есть ли люди, которые живут и замечают жизнь, каждую ее минуту?

– Нет, – спокойно ответила она. – Святые и поэты – возможно. Отчасти.

Я снова умолкла и в последний раз окинула взглядом сцену и зал.

– Я… – Реплика не шла в голову. – Я…

– Готова вернуться, – прошептала Шарлотта.

– Я готова вернуться, – повторила я.

– Так, хватит, – крикнула мисс Мартин с переднего ряда. Все разом вздохнули, а я расслабила плечи. Мисс Мартин поднялась на сцену, и мы собрались вокруг нее. – Эмори, ты должна выучить реплики.

– Знаю, – ответила я. – Извините. Я уже почти все запомнила. Я справлюсь.

– Последняя сцена очень важна. – Мисс Мартин смотрела на меня, но разговаривала достаточно громко, чтобы все ее слышали. – Это знаменитый прощальный монолог Эмили Вебб. Это вам не шутки. Каждое слово должно звучать искренне. Каждая пауза должна завлекать аудиторию, чтобы зрители внимательно слушали и не отрывали взгляда от Эмили, чтобы ждали, когда она снова заговорит. Вся пьеса держится на ее финальном монологе.

– В общем, никакой ответственности!

Мисс Мартин с укором посмотрела на Шарлотту.

– Это большая ответственность. «Наш городок» – пьеса о том, как чудесна и невероятно прекрасна жизнь, даже в худших своих проявлениях. Эмили получает возможность снова увидеть мир и взглянуть на него новыми глазами, под другим углом. В финальной сцене она пытается донести до зрителя, что надо каждый день смотреть на мир так, словно это последний раз.

Тут мисс Мартин щелкнула пальцами.

– Есть идея. – Она повернулась ко всей группе. – В этой сцене Эмили Вебб прощается с часами, подсолнухами и горячими ваннами. Что скажете? Вы бы на ее месте сказали то же самое?

Тайлер пожал плечами. Шарлотта помотала головой.

– Про кофе я согласна, – сказала Мелани, и все рассмеялись.

– Это наша пьеса. Наш городок. Выпускной класс, поднимите руки.

Все девять старшеклассников подняли руки.

– Монолог принадлежит Эмори, но она говорит за всех вас. Это ваше прощание с этой сценой. С этой школой. С целой огромной главой в вашей жизни. – Она принялась мерить шагами сцену. – Давайте и то, что перечисляет Эмили Вебб, тоже переложим на свой лад.

Мисс Мартин отошла к столу в дальней стороне сцены и взяла с него стопку чистой бумаги.

– Перечислите три вещи, которые для вас много значат. Конкретные, как это сделала Эмили. Разумеется, вы будете скучать по родным и друзьям, но сейчас нам нужно не это. Чего именно будет вам не хватать? Представьте свои комнаты, территорию школы, ваш дом, ваш мир – и все мелочи, которые вам дороги. Если бы вы знали, что навсегда покидаете эту землю, с кем и чем вы бы попрощались в первую очередь?

Она нарвала листы бумаги на небольшие клочки и раздала всем по три штуки.

– Присядьте, где вам будет удобно. И пишите.

Мы с Шарлоттой и Тайлером собрались в тесный кружок, как и другие компании, и все рассеялись по выкрашенной в черный сцене.

Я подумала о своей комнате, книгах, ноутбуке, одежде, но ни с чем из этого мне не хотелось прощаться. Потом я представила маму. И Люка. И, сама не знаю почему, вид из моего окна.

Хоть я и сердилась на Ханну, я бы непременно с ней попрощалась, если бы навсегда покидала этот мир. С ней. С тридцатью шестью шагами, разделяющими наши окна. С семнадцатью годами воспоминаний. Глаза защипало от слез, но я закусила губу, чтобы не заплакать, и написала: «Наша лужайка».

Никто не поймет, что это значит и почему это так важно, но я-то знаю.

Минут десять, пока мы размышляли и составляли списки, в театре стояла полная тишина, а потом начали раздаваться смешки. Мисс Мартин поняла, что мы закончили, и пошла собирать наши бумажные лоскутки.

Потом она снова подозвала меня к краю сцены.

– Ну что, Эмори, – сказала мисс Мартин. – Давай повторим.

Я шагнула вперед и посмотрела на пустые ряды, готовясь закрыть глаза и мысленно перенестись в Гроверс-Корнерс. Вдруг мисс Мартин схватила меня за плечи и развернула спиной к залу.

– Эмори, повтори монолог здесь, перед остальными. Сейчас они – твоя аудитория.

Я сделала глубокий, неспешный вдох и опустила веки. Выдохнула. Встряхнула руками. И открыла глаза.

– Прощайте.

Я посмотрела на Тайлера. Затем на Шарлотту.

– Прощай, мир. Прощай, старшая школа «Футхил». Прощайте… – Мисс Мартин протянула мне бумажку, и я прочитала то, что было там написано, вместо слов Эмили. – Песни, от которых хочется плакать. – Она дала мне следующий клочок. – Прощай… мамин голос. – От этого у меня екнуло сердце. Я посмотрела на остальных ребят. Они сидели на сцене и слушали меня, улыбаясь. – Прощайте, танцы. И запах воздуха после ливня. И чизкейк с шоколадными каплями. – Я взглянула на Тайлера, потому что это наверняка написал он. Он послал мне воздушный поцелуй. – Прощай, пицца «Пепперони». Прощайте, мои любимые книги. И поцелуи. – На этом я рассмеялась, как и все. – Прощайте, наши рождественские украшения. – Я говорила, чувствуя сердцем вес всего, что было дорого мне и моим друзьям.

Когда мисс Мартин протянула мне последнюю бумажку, я сначала прочла ее про себя. Мне не стоило труда это написать, но смогу ли я произнести то же самое вслух и не разрыдаться?

– Прощайте, эта сцена и все персонажи, которыми я смогла на ней побывать.

Я окинула всех взглядом, подняла руки и произнесла последнюю фразу монолога Эмили Вебб:

– О, Земля, ты слишком прекрасна, и мы не в силах этого понять!

* * *

По пути домой я думала о том, что написала сегодня, о том, с чем хотела бы попрощаться.

Я достала телефон и написала: «Лужайка?»

Я занесла палец над кнопкой «Отправить». Но не смогла ее нажать.

Ханна

Я пошла к себе в комнату, переоделась в штаны и кофту для бега, убрала волосы в хвостик и села на кровать зашнуровать кроссовки. Разминку сделала быстро, потому что мне не терпелось выбежать на улицу. Мне нужно было подумать о многом.

Выйдя на крыльцо, я включила музыку, вставила в уши наушники и увеличила громкость. Я уже приготовилась уходить, как вдруг кое-что привлекло мое внимание. Я повернулась налево и увидела, что Эмори поворачивает ключ в замке. Я шагнула назад и спряталась за горшок с растением, высунув только голову.

Эмори собиралась зайти в дом, но внезапно остановилась и повернулась в сторону моего окна. С секунду она на него смотрела, а затем перевела взгляд на растение, за которым я спряталась.

А потом исчезла за дверью.

В этот момент я особенно остро почувствовала, как мне ее не хватает. Не задумываясь, я вытащила из кармана телефон и начала новое сообщение. Напечатала «Лужайка?» и собиралась отправить, но резко передумала.

Мне вспомнился Люк, который пришел ко мне поговорить по душам и попросил не рассказывать Эмори о том, что поедет в церковь в воскресенье. Я обещала сохранить это в секрете. А если мы с Эмори помиримся, я невольно все ей выдам.

Я убрала телефон в карман и побежала в противоположную сторону.

Эмори

День 289-й, осталось 148

Когда я проснулась воскресным утром, мне не терпелось скорее спуститься на кухню и налить себе кофе. Мы с Тайлером и Шарлоттой репетировали весь прошедший вечер и допоздна засиделись в забегаловке.

За эту неделю мы с Люком ни разу не увиделись. Всякий раз, стоило мне предложить заехать к нему в гости, он отвечал, что у него все болит. Я говорила, что могу заглянуть ненадолго, привезти еще книжек, журналов или мятных конфет, а он отвечал, что ему надо отсыпаться. Эддисон его тоже почти не видела. Она могла сосчитать по пальцам одной руки, сколько раз он вышел из комнаты за все это время. Она несколько раз заходила к нему в комнату и всегда наталкивалась на одну и ту же картину: Люк в больших наушниках сидит в кровати и смотрит в ноутбук.

– Он очень странно себя ведет, – сказала мне Эддисон в этот четверг.

– Все образуется. – Я старалась говорить уверенно, как будто знала, что к чему. – В понедельник он вернется в школу, и все снова станет как раньше. Вот увидишь.

Оставалось только надеяться, что так и будет. Я мучилась тем, как сильно по нему скучала. А еще больше – тем, что он, похоже, совсем не скучал по мне.

– Доброе утро, соня! – сказала мама, когда я наливала себе кофе.

Они с Дерьмовым Дэвидом сидели за обеденным столом и рассматривали содержимое толстенной папки со свадебными планами.

– Привет, – пробормотала я. – Что нового?

Честно говоря, мне это было совсем неинтересно. Вопрос сам собой соскользнул с языка, и я тут же мысленно себя отругала. Ну почему нельзя было спуститься на кухню, молча налить себе кофе и вернуться в комнату?

– Сегодня будем пробовать торты! – чересчур бодро воскликнула мама.

– Судя по всему, нам жизненно необходимо посетить шесть разных кондитерских в радиусе тридцати миль, чтобы найти самый вкусный торт, – добавил Кусок Дерьма. Я посмотрела на него исподлобья, когда он улыбнулся моей маме и сказал: – Не понимаю, разве они так уж сильно различаются?

Мама хихикнула на октаву выше обычного.

– Ой, хватит! – Она хлопнула его по руке. – Будет весело! Я же не к зубному тебя веду нерв удалять. Полакомимся сладким.

– Хорошо. Шесть кондитерских так шесть кондитерских. – Он погладил ее пальцем по носу, а потом два раза легонько по нему ударил. – Моя невеста получает все, что ей угодно. Если не сможет определиться, возьмем по торту из каждой пекарни.

Меня чуть не вырвало от того, как он говорил о ней в третьем лице. А потом он повернулся ко мне и спросил:

– Хочешь поехать с нами, Эмори?

– О, отличная мысль! – Мама хлопнула в ладоши. – Устроим небольшую семейную вылазку!

Какую? Боже упаси.

– Извините, не могу… – Я изобразила улыбку и начала выдумывать на ходу: – Мы сегодня встречаемся с Люком. На самом деле я спустилась спросить, можно ли взять фургончик. Ему пока нельзя водить, внутренние швы должны полностью залечиться.

Мама и Кусок Дерьма обменялись взглядом.

Несколько дней назад я случайно подслушала их разговор. Дерьмового Дэвида разозлило то, что меня не наказали после того, как я пригласила Люка к себе на ночь. Мама рассмеялась и сказала, что я с тринадцати лет не сидела под домашним арестом. Тогда он ответил, что зря – может, иначе я была бы более послушной. Я ожидала, что мама за меня вступится, но она промолчала.

– Какие планы на сегодня? – спросила мама.

– Врач Люка сказал, что ему будет полезно встать с кровати и прогуляться, так что я решила отвезти Люка на природу. – Хоть я и выдумывала на ходу, идея меня прельстила. – Возьмем сэндвичи, устроим пикник.

– Звучит здорово, – отозвалась мама.

Кусок Дерьма ничего не сказал. Он рассматривал каталог с тортами так пристально, словно пытался выучить его наизусть.

– Ключи от фургона у меня в кошельке, – добавила мама. – На столе, рядом со входной дверью.

Я пошла в прихожую, и до меня донесся их тихий шепот.

Я уже тянулась за ключами, когда вдруг заметила пачку писем на столе. Внутри у меня все замерло. Сегодня воскресенье. По воскресеньям не разносят почту. Значит, это вчерашняя. Из стопки высовывался краешек белого конверта.

– Мам, – позвала я. – Мам! Конверт!

– Что?

Я вытащила его из кучи. Посмотрела на адрес отправителя: факультет актерского мастерства Калифорнийского университета Лос-Анджелеса. Вернулась в столовую, прижимая конверт к груди.

– Письмо. Из Калифорнийского университета.

Мама взглянула на меня и порывисто поднялась с места.

– Отказы в конвертах не присылают. Открывай!

– Не могу. У меня руки дрожат.

– Хочешь, я открою?

– Нет. – Я рассмеялась. – Ладно, была не была.

– Вижу, новость хорошая, – сказал Кусок Дерьма, пытаясь изобразить радостное волнение, но актер из него получился неважный.

Я поддела пальцем уголок, надломила печать и достала из конверта яркую цветную брошюру с приколотым к ней письмом. Я начала читать его про себя.

«Дорогая Эмори Керн. Рады Вам сообщить, что Вы приняты…»

Я тут же остановилась и подняла взгляд на маму.

– Я прошла.

Она просияла.

– Ты прошла!

– Я прошла!

Мама притянула меня к себе и крепко обняла, выжимая, словно губку.

– О, Эмори! Как я тобой горжусь! Знала, что тебя возьмут! – Она отстранилась, взяла мое лицо в ладони, расцеловала в обе щеки и снова стиснула в объятиях. А потом отпустила и воскликнула: – Дай посмотреть! – Она забрала у меня из рук письмо и принялась его читать.

– Поздравляю.

Кусок Дерьма шагнул к нам, словно собираясь меня обнять, но я отшатнулась, посмотрела на него исподлобья и помотала головой. Мама увлеченно читала письмо и ничего не заметила.

Она еще раз меня обняла и вернула мне конверт.

– Ну, иди! Бери фургон и мчись к Люку! Наверняка тебе не терпится ему это показать.

Учитывая то, как прошла последняя неделя, я боялась, что Люку будет плевать на мои новости.

* * *

Я припарковалась у продуктового и вышла на улицу. Погода стояла прекрасная. Воздух дышал свежестью ранней весны, в небе светило солнце, царило полное безветрие.

В магазине я взяла огромные сэндвичи, пачку чипсов и две бутылки воды. И положила их в рюкзак, к пледу для пикника, который захватила из шкафа в коридоре. Рядом с пледом лежал конверт из Калифорнийского университета. Я расплывалась в улыбке.

Я доехала до тенистого района, в котором жил Люк, и вывела фургончик на узкую подъездную дорожку дома Калетти. Припарковавшись возле «БМВ» его мамы, я выскочила из машины, не выключая двигатель, и побежала к крыльцу. Дыхание у меня сбилось, и я все еще часто и быстро дышала, когда стучала во входную дверь.

Мне открыла Эддисон.

– Привет, – сказала она. Вид у нее был удивленный. – Ты что здесь делаешь?

– Похищаю твоего брата, – ответила я и махнула на фургончик. – Я захватила еды для пикника и хочу предложить Люку прогуляться у холмов. Мне кажется, ему не помешало бы взбодриться.

– Его нет дома. – Эддисон странно на меня посмотрела. – Он уехал рано утром.

– Я думала, ему пока нельзя водить?

– Нельзя. Но он уговорил маму. Мол, не могу больше сидеть в четырех стенах и хочу подышать свежим воздухом хоть несколько часов. Мама поддалась.

– Куда он поехал?

– Не знаю. Зато я уверена, что мама отпустила его только по одной причине: он сказал, что проведет весь день с тобой.

Ханна

Зал был набит битком. Мы с Алиссой, Логаном и Джеком сидели в переднем ряду. Когда пастор пригласил на сцену «Рассвет Воскресения», мы поднялись по ступенькам и заняли свои места за микрофонами.

Я опустила взгляд и увидела Аарона. Сегодня он оделся в брюки «чинос» и серый свитер с треугольным вырезом, а волосы зачесал на одну сторону. Он выглядел как обыкновенный и при этом опрятный парень, но ему не хватало бейсболки. Интересно, где он ее оставил? Наверное, в будке звукозаписи.

Будка звукозаписи.

Несколько секунд стояла тишина, а затем Алисса начала отсчет.

– Четыре, три, два, один.

Я не могла поднять на нее глаз. Я целовалась с Ааро-ном. Ее «будущим мужем». Я целовала его, он целовал меня. А теперь он стоял прямо перед сценой и взмахивал руками в такт музыке, а я думала лишь о том, как его пальцы касались моей спины, моей кожи. Я украдкой взглянула на Алиссу: она улыбалась толпе. Меня захлестнуло чувство вины.

Мы четверо начали покачиваться в унисон, дважды вправо, дважды влево и снова вправо, напевая:

– Бом… бом… бом… бом…

Логан пропел первые строки:

Я словно в дурмане, и сердце дрожит.

Правду не сыщешь в тумане из лжи.

Я сразу заметила Люка. Он сидел на предпоследней скамье в дальнем левом углу зала. На нем была рубашка, а прическа выглядела симпатично, как будто он пытался усмирить свои темные кудри с помощью геля для волос или вроде того.

Люк помахал мне. Я улыбнулась и заставила себя сосредоточиться на витражном окне, красных, синих и зеленых стеклышках, чтобы не запутаться в словах песни. Когда подошла моя очередь, я пропела:

Теперь на душе неизвестности тьма,

Я слабость свою все же выдам сама.

Я хотела выбрать кого-нибудь из зрителей, как учил меня папа, того, кто думает о своем и не прислушивается к происходящему на сцене, или того, кому особенно важно уловить посыл лирики, но мой взгляд раз за разом останавливался на Люке. Почему-то мне казалось, что он нуждается в этих словах куда больше, чем остальные собравшиеся.

Когда мы вчетвером громко исполняли последние строки, я уже неотрывно смотрела на Люка.

Пробуди мою душу.

Пробуди мою душу.

Ты живешь ради жизни второй.

Аудитория разразилась аплодисментами, и мы четверо взялись за руки и поклонились. А потом посмотрели в потолок и хором прошептали: «Спасибо тебе, Иисус». Мы всегда так делали, и сейчас я искренне повторила эти слова, вдохновленная музыкой. На несколько мгновений все мои вопросы словно испарились.

Мы вернулись в зал, и я оглянулась через плечо, незаметно высматривая Люка. Он никак не попадался мне на глаза. Нас разделяло слишком много рядов.

– Весь месяц мы обсуждали Евангелие от Иоанна, – сказал пастор. – Как и писал сам Иоанн, призвание сего труда – показать, что Иисус Христос – сын Божий, и те, кто веруют в него, будут награждены вечной жизнью.

На стене за ним появился шестнадцатый стих из третьей главы Евангелия от Иоанна, напечатанный жирным шрифтом.

Я особенно внимательно прислушивалась к проповеди, стараясь угадать, какое впечатление она производит на Люка. Мне сложно было представить, будто я слышу эти слова впервые, поскольку я уже воспринимала их как данность. Других я и не знала. А теперь обнаружила, что у большинства религий, про которые я прочитала, не было Евангелия от Иоанна. Для них Новый Завет не существовал. И речи нашего пастора, которые очерчивали границы нашей веры, были для них пустым звуком.

Всю жизнь я верила в то, что Иисус – сын Бога. Что Он бродил по миру, творя чудеса, исцеляя больных, раздавая пищу страждущим. Что Он вещал о мире, терпении, всепрощении. А после того, как Его распяли, Он восстал из мертвых и открыл нам дорогу на небеса, которая раньше была для нас закрыта. Его существование стало даром для человечества, а смерть – подарком мне и таким, как я.

Мне вспомнился день, когда я решила, что хочу спастись. Мне недавно исполнилось десять. Не помню, как именно пришла эта мысль; просто я ощутила неведомую тягу встать со скамьи в заднем ряду, отойти от своих друзей и пойти вперед по широкому проходу. В церкви играла музыка. Казалось, миллион шагов спустя я наконец подошла к передней части зала.

Там меня ждал наш пастор. Он взял мои руки в свои и спросил:

– Ты понимаешь, что ты грешница?

– Да.

– Ты готова искупить свои грехи?

– Да.

– Принимаешь ли ты Иисуса своим повелителем, согласна ли ты, чтобы Он правил в твоем сердце и направлял твою жизнь?

– Да.

Я отвечала на вопросы, а по щекам у меня текли слезы, потому что я говорила искренне и верила всей душой. Однако теперь я знала, что хоть два миллиарда христиан верят в Иисуса, есть еще три миллиарда глубоко верующих людей, для которых Иисус – всего лишь человек. Важное историческое лицо, пророк, посланец, но не Сын Божий.

Кто прав? Мы? Они?

Одно я знала наверняка: Иисус, которого я впустила в свое сердце в тот день, не одобрил бы то, как мы осуждаем друг друга и как спорим о том, во что верить.

Интересно, о чем думает Люк, слушая проповедь? Находит ли в ней ответы, которые ищет? Дарит ли она ему покой?

Аарон поднялся на сцену, сел на табурет в самом центре и начал наигрывать мелодию на гитаре, а пастор тем временем закончил проповедь. Он попросил нас подняться и исполнить четыреста пятьдесят четвертый гимн: «Иисус – наш самый близкий друг».

Алисса положила подбородок мне на плечо и прошептала:

– Мы с Логаном и Джеком поедем в центр города. Ты с нами?

Я подумала про Люка и задалась вопросом, сидит ли он до сих пор в заднем ряду или уже заводит машину на парковке. Я не знала, удалось ли ему найти ответы на свои вопросы в проповеди, но мне хотелось, чтобы он задержался и поговорил с папой после окончания службы. Люку нужна была уверенность, которой я не могла предоставить. Зато мой папа мог: его всегда переполняла уверенность.

– Встретимся там. Мне надо еще кое-что сделать, – ответила я, умолчав о Люке.

– Ладно, договорились, – сказала Алисса и тут же перешла ко второй строфе, даже не взглянув в свой песенник.

Мы склонили головы и произнесли «Аминь», и мгновение спустя зал наполнился шумом. Все вставали со своих мест, собирали вещи, болтали и стекались к выходу. Вскоре церковь практически опустела, и я подошла к Люку.

У него на коленях лежал раскрытый песенник, и Люк перелистывал страницы, проглядывая тексты гимнов. Я села рядом с ним.

– Ничего себе, – сказал он. – Ты, ну, умеешь петь. У тебя отлично выходит.

– Спасибо. Мы с восьмого класса вместе выступаем. В разных церквях, на фестивалях и все такое. Соревнуемся с другими хорами по всей стране.

– С переделками песен Mumford and Sons?

– Не только. Еще Lumineers, Hardwell, Sia. – Я не стала перечислять остальные группы, хотя их было много. – Это вроде как наша фишка. Мы переписываем популярные песни и поем их для Иисуса.

– Шутишь?

Неожиданно я поняла, насколько убого звучат мои слова.

– Э-э… Нет.

– Просто… Надо же. Ладно. – Он сменил тему. – У вас есть альбом на диске или еще чем?

Я рассмеялась.

– Нет. Зато есть убойный сайт и канал на Ютубе, где у нас больше шести тысяч подписчиков.

Мы одновременно подняли взгляд и увидели, что к нам по проходу между рядами идет мой папа. Из-за джинсов и темно-синего свитера его глаза казались особенно яркими. Он подошел к Люку и протянул ему руку.

– Не представляешь, как я рад с тобой встретиться. И при куда более приятных обстоятельствах!

– Я и сам рад, что я здесь.

Непонятно было, чему именно он рад: тому, что пришел в церковь, или в принципе тому, что он все еще в мире живых. Люк повертел в руках песенник и положил его обратно на деревянную полочку.

Папа сел по другую сторону от Люка. Я не знала, как мне поступить: уйти или остаться. Я взглянула на папу, ища подсказки, но он смотрел только на Люка.

– Надеюсь, тебя не смутит, когда я скажу, что заметил выражение твоего лица, когда ты слушал выступление «Рассвета Воскресения».

Люк выпрямился и впился пальцами в край сиденья, уставившись в пол.

– Похоже, твоя душа отчасти пробудилась, – добавил папа.

Люк кивнул.

– Это хорошо, согласен?

– Правда?

– По-моему, это замечательно. И в то же время по-своему страшно. – Папа повернулся к Люку. – Хочешь об этом поговорить?

Долгое время Люк молчал.

– Я не знаю как, – наконец проговорил он.

Папа посмотрел на меня и кивнул на дверь. Он намекал, что их надо оставить вдвоем. Я тихонько поднялась со скамьи и вышла из зала.

Усевшись на нижнюю ступеньку лестницы, ведущей на балкон, я подперла подбородок ладонями и посмотрела на большое окно, за которым едва виднелись затылки папы и Люка. В церкви было пусто и тихо.

– Ханна? – Аарон стоял на лестнице за мной. – Ты в порядке?

– Да. Просто хотела немного посидеть в тишине.

– Мне уйти?

– Нет, не надо.

Он опустился на одну ступеньку выше меня и сказал:

– Ты сегодня отлично спела.

Его рука коснулась моего плеча, и я резко вздохнула. Мне хотелось обернуться и посмотреть ему в глаза, но я боялась разрушить чары и поэтому медленно откинулась назад и уперлась спиной ему в колено. Аарон правильно понял мое немое послание и не стал останавливаться. Он убрал мои волосы на плечо и пробежался кончиком большого пальца по моей шее. Я тут же покрылась мурашками.

– Что мы делаем? – спросила я.

– Почему ты меня спрашиваешь? Это ты сидишь на лестнице.

Я оглянулась на него и улыбнулась.

– Я не это имела в виду.

– Знаю. – Он все еще ласкал мою кожу. – Но ты не против?

Я попыталась сделать вид, будто не таю под его прикосновениями, хотя мне казалось, будто я уже растекаюсь в лужицу на ступеньках.

– Не-а, не против.

Прикрыв веки, я повернулась к нему и сказала:

– Можно кое-что спросить?

– М-м, – утвердительно промычал он.

– Когда ты понял, что я тебе нравлюсь?

Он рассмеялся, и мой затылок обдало его теплым дыханием.

– В Сиэтле.

Месяц назад мы выступали на конкурсе «Северные Огни» для христианских хоров а капелла в Сиэтле. Тогда Алисса мне уши прожужжала о том, как они с Аароном оказались вдвоем в лифте отеля, и все выходные только о том и говорила, как он посмотрел на нее за ужином, как сказал, что ему нравится ее платье, о том, что между нашим и его номерами всего две комнаты.

Те два дня я постоянно думала об Аароне лишь потому, что Алисса не оставила мне выбора.

Однако, когда Аарон упомянул Сиэтл, мне сразу вспомнилось, как мы летели домой.

Алиссе, Джеку и Логану достались места в одном ряду, а нам с Аароном – в другом. Я из-за этого очень расстроилась – мне хотелось сидеть рядом с Алиссой. Она понимала, что я боюсь летать, и знала, как меня успокоить, когда самолет входит в зону турбулентности.

Первый час или около того все шло нормально, а потом нас начало трясти. Загорелся значок, означавший, что пора пристегнуть ремни безопасности, а пилот сообщил, что все, включая стюардов и стюардесс, должны занять свои места. Когда самолет резко ухнул вниз, я вцепилась в ручки кресла мертвой хваткой, так что у меня побелели костяшки пальцев.

Аарон накрыл мою ладонь своей.

– Ты в порядке?

Я помотала головой, не поднимая на него взгляда.

– Закрой глаза, – попросил он, и я подчинилась. – Дыши. – Я послушалась.

– Хорошо. Теперь представь, будто ты – веточка, плывущая по реке. – Его голос звучал размеренно и мелодично, и меня это успокаивало. – Доверься течению, и камни тебя минуют.

Я открыла глаза. Аарон жестом показал мне, как веточка лавирует между препятствиями в реке. Я снова опустила веки. Все-таки так мне было спокойнее.

– Мы – всего лишь веточки, а воздушные карманы – это камни. И мы проскользнем мимо них. Хорошо?

Я кивнула.

– Самолет прекрасно знает, как это делается, понимаешь? – С этими словами Аарон отцепил мои пальцы от кресла. И не сразу отнял свою руку.

Аарон сжал мои плечи, возвращая меня к настоящему.

– Так почему ты сидишь на ступеньках? – спросил он.

Я кивнула на церковный зал.

– Жду папу.

Аарон заглянул мне за плечо.

– С кем это он? С твоим другом?

Можно ли считать Люка моим другом? В моих глазах он всегда был парнем Эмори. До того как мы с ней поссорились, я часто проводила с ними время. Но тогда все было по-другому. Я до сих пор почти не знала Люка, но уже могла называть его своим другом.

– Помнишь, в пятницу вечером перед моим домом умер парень?

– Да, конечно.

– Это он.

Эмори

День 290-й, осталось 147

Люк вернулся в школу в понедельник.

Когда я зашла в столовую, я тут же увидела его за тем же столом, что и всегда, все с теми же друзьями и еще двадцатью другими ребятами.

Он выглядел неплохо, почти так же, как раньше. Лицо казалось не таким опухшим, но под глазами еще темнели круги.

Я подошла ближе и услышала, как его засыпают вопросами. Всем хотелось знать, почему он не сказал, насколько ему было больно тем вечером, каково ездить в машине «Скорой помощи», странно ли думать о том, что по твоим венам течет чужая кровь.

Когда меня от Люка отделял всего один шаг, Дин Фостер спросил, больно ли снимать швы и как их накладывали на селезенку. Люк попытался уйти от ответа.

– Привет, – сказала я и наклонилась его поцеловать. А потом шепотом добавила: – Ты как?

Он легонько покачал головой, едва коснувшись моей щеки, и я тут же взяла ситуацию в свои руки.

– Извините, я его украду на минутку. Не переживайте, фанаты, скоро вам вернут вашего кумира! – добавила я, уводя Люка из столовой.

Я провела его через толпу, огибая столы, и вывела в коридор. Там мы нашли тихое местечко между рядами шкафчиков.

– Спасибо, – сказал Люк. – Я уже устал от их расспросов.

Я обняла его за плечи, встала на цыпочки и поцеловала. Я ждала, что он положит руки мне на бедра, как обычно, но Люк даже не шевельнулся.

– Как твой первый день?

– Ну, последний час я провел у школьного психолога. Там я, знаешь ли, надеялся получить какой-нибудь совет или наставление, то есть психологическую помощь, но вместо этого мне сообщили, что предложение из Денвера заморозили. Вполне ожидаемо, конечно… Просто я надеялся это услышать от тренера, а не левого парня, которого никогда раньше не видел.

– Но это же временно, так?

– Я тоже сначала так подумал. Он вроде сказал, что они подождут несколько недель, пока я не поправлюсь, чтобы понять, смогу ли я играть в следующем году. А потом завел волынку об оценках и результатах тестов… В этом плане у меня дела, конечно, не фонтан. – Люк опустил взгляд на свои кроссовки. – Я ни за что не попаду в Денвер или другой приличный вуз только по результатам успеваемости. Теперь мне надо составить список университетов и колледжей, куда я буду подавать документы, если пролечу с Денвером. Он долго вещал о том, как я «полагался на физические данные», что бы это ни значило, и намекнул, что мне не мешало бы налечь на учебу и походить на дополнительные занятия до конца года.

– До конца года? Сейчас середина марта.

Люк мрачно вздохнул.

– Ага. В этом и загвоздка.

Мимо прошел Оуэн Кэмпбелл и хлопнул Люка по спине.

– Рад, что ты в порядке, приятель.

Люк поморщился и стиснул мою руку.

– Спасибо, друг, – ответил он сквозь стиснутые зубы. – Я тоже.

Оуэн пошел дальше, ничего не заметив.

– Увидимся на тренировке, – добавил он.

Я дождалась, пока Оуэн отойдет, и переспросила:

– Тренировке?

– Тренер сказал, что я должен прийти, хоть и не могу играть. Поддержать команду и все такое. Но я не пойду. По крайней мере, не сегодня.

– Сходи обязательно. Так тебе проще будет вернуться к обычной рутине.

Он закатил глаза.

– Что?

– Я думал, ты меня подбодришь, а не испортишь мне настроение.

Я постаралась не принимать это на свой счет. Все-таки последнюю неделю в жизни Люка ничего не было, кроме боли, лекарств, операций и больничных коек, а в первый же день, когда он вернулся в школу, на него обрушили град вопросов и плохих новостей.

– Ладно. Если ты не идешь на лакросс, я пропущу репетицию. Сходим в забегаловку, закажем яблочный пирог с мороженым, посидим за нашим столиком, поболтаем.

Люк посмотрел в потолок.

– Я хочу домой. Я совершенно без сил. – Он убрал мои руки со своих плеч.

– Ты спишь?

– Мало.

– Все читаешь ночами про мертвых спортсменов?

Люк отрицательно помотал головой, но я подозревала, что он обманывает. Все выходные он вел себя как-то странно. Когда я спросила, где он был в воскресенье и почему наплел родителям, будто проведет день со мной, Люк ответил, что ездил на пляж, потому что хотел побыть один и подумать. Я подозревала, что он солгал.

– Ты пробовал к кому-нибудь обращаться? Скажем… к врачу?

– Зачем это?

– Вдруг поможет? Вполне естественно впасть в депрессию после такого происшествия.

– Депрессию? – Он хмыкнул. – С чего ты взяла, что у меня депрессия?

С того, что он вел себя совсем как мама в то тяжелое для нас время. Холодно. Озлобленно. Всех избегал, отстранялся от того, что было ему дорого. Прежний Люк ни за что не поехал бы на пляж без меня.

– Многие спортсмены впадают в депрессию после травмы. Я прочла об этом в Интернете. – Я вытащила из кармана телефон. – Могу отправить тебе ссылки. Это очень распространенное явление.

Люк забрал у меня телефон, закрыл браузер и вернул обратно.

– Я не в депрессии.

А потом он меня поцеловал. Но похоже, не потому, что ему захотелось, а только чтобы меня заткнуть.

– Ладно, твоя взяла, – сказал он. – Пойдем в забегаловку. Я бы не отказался от молочного коктейля.

– Да?

– Да.

– Хорошо, – ответила я. – Представим, что кафе – это машина времени. Как только мы туда зайдем и сядем за наш столик, мы перенесемся на две недели назад. Ничего плохого не случилось, никто не пострадал и не пострадает.

Люк открыл было рот, чтобы возразить, но передумал. А потом широко улыбнулся.

– Отличная мысль!

Ханна

Уже почти наступила полночь, а я все никак не могла уснуть. Все мои мысли были об Аароне.

Сегодня вечером, когда мы с Алиссой убирали со сцены после репетиции, Аарон подошел нам помочь. Алисса флиртовала с ним напропалую, а он все поглядывал на меня и улыбался одним уголком губ, отчего я заливалась краской. Мне показалось, что Алисса это заметила, но когда мы сели в машину, она повернулась ко мне и сказала: «Боже, ты ощутила это потрясающее сексуальное напряжение между мной и Аароном?»

Да, только не между ними. А между нами всякий раз, когда мы оказывались в одном помещении. В течение всего дня. Даже на уроках я думала только о нашем поцелуе в будке звукозаписи, о том, как он касался моей талии и шеи, как его губы накрывали мои.

Я написала ему:

Ханна: Не спишь?

Пока я смотрела на экран, дожидаясь ответа, мне вспомнилось лицо Алиссы, полное восторга, и я почувствовала укол совести. А потом совесть захлестнула меня с головой, когда я подумала о фотографии Бет, которую нам показывал Аарон.

Я понимала, что поступаю неправильно. Но как только на экране появилось новое сообщение, шторм в душе унялся и волны исчезли, и вместо чувства вины ее заполнил Аарон. Я сладко вздрогнула, просияла, и сердце у меня забилось быстрее. Благодаря ему я не была одинокой и знала, что кому-то небезразлична.

Аарон: Да. Привет.

Ханна: Привет.

Ханна: Не могу уснуть.

Я вспомнила, как он сидел позади меня на ступеньках и гладил мою шею.

«Что мы делаем?» – спросила я тогда. Он ушел от ответа.

Ханна: У меня вопрос.

Я напечатала сообщение как можно быстрее, чтобы не струсить.

Аарон: Слушаю.

Ханна: Помнишь то, про что ты сказал, что это больше не повторится?

Наступило долгое затишье. Наконец пришло:

Аарон: Да.

Я не сразу набралась храбрости, чтобы задать следующий вопрос. Сердце стучало в груди, как сумасшедшее. Я смотрела на экран. Аарон ждал ответа. Отступать слишком поздно. Надо закончить начатое.

Ханна: Ты уверен, что такого больше не повторится?

Он ответил мгновенно.

Аарон: Нет.

Я пнула одеяло и запищала в подушку.

Ханна: Отлично.

Аарон: До завтра.

Завтра. Я отмотала историю нашей переписки к началу и начала ее перечитывать. Вдруг в окно спальни постучали. Я подбежала отдернуть занавеску и выглянула на улицу. Кто-то стоял под окном.

Я высунулась наружу.

– Эмори?

– Нет. Это Люк.

– Люк? – резко переспросила я. – Ты что здесь делаешь?

Он вышел под тусклый свет фонаря.

– Надо поговорить. – Он показал на мою входную дверь, а потом выбрался из кустов и растворился за углом.

Я застегнула толстовку и на цыпочках спустилась в прихожую.

– Привет. – На нем была куртка спортивной команды старшей школы «Футхил», и он потирал ладони, чтобы согреться. – Я бы тебе написал, но не нашел твоего номера.

Я встревоженно огляделась по сторонам.

– Где ты припарковался?

– Под фонарем. Как всегда. – Он махнул на окно моей кухни.

Я ощутила прилив адреналина. Впервые в жизни я тайно проводила к себе в комнату парня, причем посреди ночи, и мне даже нравилось так вот нарушать правила. Я месяцами наблюдала за тем, как Люк пробирается к Эмори, и гадала, каково это.

Я обернулась на спальню родителей – не услышали ли они наших шагов? – и поднесла палец к губам.

– Тише… Иди за мной. – Мы прошли по коридору и юркнули в мою комнату. – Ты что здесь делаешь? – снова спросила я.

– У меня дома никто не знает, что я ушел. Просто я хотел срочно тебе кое-что показать. – Он опустился на край моей кровати и вынул из кармана телефон. – Я изучал ОКС. – Люк заметил мой растерянный взгляд и уточнил: – Опыт клинической смерти. Вот, смотри. – Он повернул экран ко мне. – В мире миллионы таких, как я. В Интернете полно их историй. Людей, которые вернулись с того света.

Он открыл блокнот в телефоне и вручил его мне. Я промотала длинный список имен, рядом с которыми стояло то, что они увидели, когда умерли: Яркий луч. Большое поле. Свет в конце тоннеля. Иисуса. Пламя. Щенка из детства. Бабушку.

Люк ухмыльнулся и поддел меня локтем.

– Вот это меня расстроило. Я свою бабушку там не встретил, а ведь я был ее любимчиком!

Настроение у него было явно хорошее. По крайней мере, лучше, чем в наши предыдущие две встречи.

– Что это за ссылки?

– Это их видео. – Люк провел пальцем по волосам, как будто подбирая слова. – Они все записали свои истории, но видишь ли, ни одна из них не похожа на мою. Я пытался найти какое-то объяснение, понимаешь?

Я вскинула брови.

– Почему для тебя это так важно?

Люк вздохнул.

– Потому что. Вчера я пытался заговорить об этом с Эмори, но она посмотрела на меня как на чокнутого. Она и слышать ничего подобного не желает, понимаешь? Ей не хочется думать о том, как я умер, и не хочется, чтобы я об этом думал, и она считает, что рано или поздно я обо всем забуду, если мы не будем это обсуждать, и…

– Все станет как прежде, – закончила я за него.

Он кивнул.

– В точку. Но… В этом-то и дело. Я не хочу забывать. Не хочу, чтобы все становилось как прежде. Не хочу становиться таким, как раньше. Твой папа правильно тогда сказал: пробудилась частичка моей души. Я изменился. Я больше знаю. Больше чувствую. – Он поднялся и принялся мерить шагами комнату. – После того как я уехал из церкви, мне претила даже мысль о том, чтобы вернуться домой, так что я проехал мимо поворота и неожиданно для себя вывернул на Тихоокеанскую трассу. И так и мчался дальше, пока не оказался у берега океана. Там я провел целую вечность, все размышлял о разговоре с твоим отцом и постепенно начал осознавать, что нет смысла тратить время на просмотр чужих видео и на изучение того, что случилось с другими людьми. Мне надо рассказать свою историю. Если я этого не сделаю, возможно, я забуду все мелкие подробности, понимаешь? – Он прижал кончики пальцев к вискам. – А я не хочу забывать.

Его слова напомнили мне о том, что я нашла в ходе собственного исследования.

– Душа слышит по-своему и воспринимает то, что неподвластно разуму, – процитировала я.

Люк кивнул.

– Здорово! Это из Библии или вроде того?

– Нет. Честно говоря, это Руми.

– Руми?

– Мусульманский поэт. Джалаладдин Руми[20].

– О!

– Слушай, я раньше почти тебя не знала. Мы с прежним Люком, считай, были чужими людьми. Для меня неважно, каким ты был. Расскажи мне, что ты видел.

– Не могу.

– Конечно, можешь.

Он повертел головой, разглядывая мои стены. Посмотрел на крест над дверью, на полки с книгами и фотографиями в рамках, на которых были запечатлены я и мои друзья.

– Не здесь, – наконец ответил Люк. – Не сейчас. Но если я кому и расскажу, то только тебе, даю слово.

Его ответ вызвал у меня улыбку. И подал идею.

– Я почти каждый день выхожу на пробежку. Всегда бегу по одному и тому же маршруту, который ведет к моему любимому местечку на верхушке холма. Там лежит огромный камень, и мне нравится на него залезать и сидеть там, думая о своем, наблюдая за миром внизу. У тебя есть похожее место?

– Есть ли у меня любимый булыжник? – саркастически уточнил Люк. – Э-э… Нет. – Потом он посерьезнел. – Для меня это дорога. Я сажусь за руль, включаю музыку как можно громче и несусь вперед, пока не найду, где остановиться, – вот как вчера.

Мне понравился его ответ, но сейчас нам это не подходило.

– Тебе нужна какая-нибудь комната или вроде того. Чтобы там ты чувствовал себя в безопасности. Там, где тихо и спокойно, где можно побыть одному.

Люк задумался.

– Честно говоря, мне очень запомнилась твоя церковь. Именно там я так себя и чувствовал. Впервые за неделю собственные мысли не давили на меня и не пугали.

Прекрасно. В церкви как раз тихо.

– Давай снимем видео? Не для того, чтобы выложить в Интернет, конечно… А просто для тебя. – Я поняла, что он заинтересовался, и продолжила: – Ты сказал, что боишься забыть о том, что пережил. Если мы запишем видео, ты сможешь его пересматривать и восстанавливать в памяти мелкие детали. Еще ты мог бы показать его Эмори. Так тебе не придется ей ничего объяснять и подбирать слова.

Люк задумчиво нахмурился.

– Я тебе помогу, – продолжила я. – У нашего дирижера есть профессиональная видеокамера. Я попрошу его тебя снять. – Люк испуганно распахнул глаза, и я тут же добавила: – Или ты можешь поехать в какое-нибудь тихое местечко, устроить свой телефон на передней панели и сделать запись. И я тебе не потребуюсь.

Хотя на самом деле мне хотелось при этом присутствовать.

– Когда? – спросил Люк.

– Как будешь готов. Я тебя не тороплю.

Люк очень долго размышлял, и я почти не сомневалась, что он откажется.

– Встретимся завтра в то же время на углу под фонарем, – наконец сказал он.

Эмори

День 1

Мы с Люком познакомились в пятницу вечером, в последнюю неделю первого года старшей школы.

Он зашел в забегаловку со своими друзьями, когда я сидела там со своими вот уже несколько часов. Люк то и дело посматривал на наш стол, и Шарлотта спросила, не слабо́ ли мне подойти к нему и завести разговор.

Я не любила, когда меня брали на слабо́, и поэтому сразу поднялась и вскочила на стол. Официантка хмуро на меня покосилась, когда я перешагнула через жареную картошку, кофейные чашки и недоеденный чизкейк. Приземлившись на пол, я пошла прямиком к Люку. Когда я спросила, хочет ли он пересесть к нам, Люк встал из-за стола, и я взяла его за руку, как будто мы давно знакомы, и отвела к Шарлотте с Тайлером. Они подвинулись, чтобы Люк поместился рядом со мной.

– Я Люк Калетти, – сказал он.

Я это и так знала.

– Эмори Керн.

Мы обменялись рукопожатиями. Я сразу отметила его темные кудри, яркие зеленые глаза и полные губы. Когда он разговаривал, я следила за движениями его губ и гадала, каково будет их целовать. Он показался мне симпатичным. Очень симпатичным.

– Ты из какой школы? – спросил Люк.

– Из твоей, – ответила я, не отрывая взгляда от его рта.

– Тогда почему я тебя не знаю?

Я пожала плечами, как будто понятия не имела, что на это сказать, хотя на самом деле знала, в чем дело: одна школа, разные миры.

Где-то час спустя его друзья ушли на вечеринку, но он остался. Мы продолжили разговаривать. Потом мои друзья разошлись по домам, но я осталась. Мы продолжали говорить. А затем остались вдвоем. Сидели за столом, ковыряя остатки яблочного пирога и потягивая черный кофе, когда телефон Люка начал вибрировать и ездить по столу.

– Вижу, у тебя установлено приложение, которое без конца отправляет оповещения, чтобы девчонкам казалось, будто ты умопомрачительно популярен, – пошутила я.

Люк ухмыльнулся.

– Это друзья спрашивают, куда я пропал.

Он выключил звук на телефоне и перевернул его экраном вниз.

– Тогда иди на вечеринку.

– Только если ты пойдешь со мной.

– Вечеринки – не мое. Но я не против, если ты подбросишь меня домой. Конечно, если тебе по пути.

Мы вместе вышли из забегаловки и прошлись до парковки студентов старшей школы «Футхил».

– Вот моя, – сказал Люк, показывая на одинокую красную машину, припаркованную за теннисными кортами.

До моего дома было всего три квартала, но мы болтали без перерыва, и когда Люк затормозил у подъездной дорожки, я поняла, что не готова прощаться.

– Хочешь зайти? – спросила я. – Мама сегодня работает допоздна.

– А папа?

– Живет в Чикаго.

Он согласился. Мы уселись на диван в гостиной, и поначалу все было довольно невинно, но потом Люк наклонился меня поцеловать, и мы уже не смогли остановиться. Мы все глубже утопали в диване, а я поглядывала на дверь, готовая сбросить Люка с себя, как только услышу, как мамин ключ поворачивается в замочной скважине. Но вскоре сознание заволокло туманом, я потерялась в поцелуях и его прикосновениях и неожиданно для себя спросила, есть ли у него презерватив. Я тут же мысленно отругала себя за импульсивность, но все же отступать не стала. В тот момент я нуждалась в нем, а он во мне, и я не хотела останавливаться, так что не стала.

Позже, когда мы прощались на крыльце и я поцеловала его на ночь, Люк посмотрел на меня и улыбнулся.

– Кажется, я влип, Эмори Керн.

Этим он очень меня рассмешил. Я встала на цыпочки, обвила руки вокруг его шеи и посмотрела ему прямо в глаза.

– О, еще как!

Люк вскинул брови.

– Будет весело.

– Незабываемо, полагаю.

Я прижалась к нему и поцеловала еще более страстно. Казалось, мы знакомы не один месяц, хотя на самом деле тогда мы совсем друг друга не знали. Я отстранилась и посмотрела на него из-под ресниц.

– Слушай, чтобы ты знал… Я никогда раньше так не поступала. У меня был всего один парень. Мы встречались примерно полгода. Я ни с кем, кроме него, не спала – до сегодняшнего дня. – У меня с губ слетел нервный смешок. Я сама не знала, зачем ему это рассказываю. Его это никак не касалось. Да и какая разница? Ничего из этого не оправдывает секс на первом свидании. – Я импульсивная, да, но обычно не настолько. Просто… Ты мне очень понравился.

Люк поцеловал меня снова.

– Ты не должна объясняться. Ты мне тоже очень нравишься.

Мы долго целовались под фонарем на крыльце. Я начала опасаться, что совсем потеряю голову и предложу ему прокрасться в мою комнату на ночь и спрятаться в шкафу. У мамы все равно все мысли были заняты новым парнем и работой, так что она ничего бы не заподозрила.

Но у Люка внезапно зажужжал телефон. Он взглянул на экран и сказал:

– Это мама. Я сильно задержался. – Он поцеловал меня в лоб. – Она не уснет, пока я не вернусь домой, так что лучше мне поспешить.

Я растаяла. Ну разве можно быть таким очаровательным?

– Знаешь, у меня тут появилась одна идея, – добавил Люк. – Тебе хочется слащавой летней романтики, как в фильмах из восьмидесятых?

Я рассмеялась.

– Да, хочется.

– Отлично. – Он поцеловал меня в щеку. – Я заеду за тобой завтра. Поступим как можно менее оригинально: поедем на пляж.

Ханна

Не помню, когда я в последний раз была в церкви настолько поздно ночью. Там царила совершенно иная атмосфера – тишины и умиротворения. Я вцепилась пальцами в спинку заднего ряда и стиснула ее так, что у меня побелели костяшки пальцев. Мне все еще нравилось здесь, но мои чувства неуловимо изменились. Церковь не вызывала ни прозрения, ни волнения, ни вдохновения. Она больше меня не восхищала, от чего мне становилось грустно. Я бы предпочла, чтобы церковь оставалась для меня особенной.

Мы двинулись к сцене и уже прошли полпути, когда дверь в коридор отворилась, и на сцену вышел Аарон: он нес оборудование для записи.

Он сложил груду техники на скамью и спустился на нижнюю ступеньку. Они с Люком пожали друг другу руки, и Аарон махнул на скамью.

– Я кучу всего захватил. Направленные и нагрудные микрофоны… – Он обвел рукой футляры. – Но править балом тебе, так что выбирай, с чем тебе будет удобнее.

– Мне от всего этого не по себе становится. – Люк нервно хмыкнул. – Лучше начать, пока я не передумал. По ходу дела разберемся.

Аарон достал нагрудный микрофон и прикрепил к футболке Люка, а провод обернул вокруг его талии и зацепил за карман джинсов.

– Начнем с этого. Как тебе?

– Хорошо, – ответил Люк. – Спасибо.

Аарон начал разбирать штатив.

– Где хочешь сесть? – спросила я Люка.

Он медленно обвел взглядом церковный зал, разглядывая все, от узких витражных окон, равномерно распределенных вдоль стен, до громадного металлического креста над крестильной купелью. Потом он подошел к краю сцены, сел на верхнюю ступеньку, поставил локти на колени и опустил голову на ладони.

– Ты не обязан это делать, если не хочешь, – напомнила ему я.

Меня все мучил вопрос: не совершила ли я ошибку, приведя его сюда, да еще позвав Аарона, то есть раздув из желания парня целое событие?

– Честно говоря… – Люк снова окинул взглядом зал. – Мне здесь нравится.

– На ступеньке? – уточнила я, и он кивнул.

Я повернулась к Аарону и махнула на видеокамеру, показывая, где ее установить.

– Прекрасно, – сказал тот. – Я сейчас вернусь. Надо включить освещение на сцене.

– Не надо, – последовало решительное возражение. – Мне больше нравится так. – Когда Аарон объяснил, что без света будет плохо видно, Люк добавил: – В этом и суть.

Аарон молча поставил штатив чуть в стороне, чтобы снимать Люка в профиль, и подозвал меня. Он отошел, чтобы мне было видно экран.

Интересно, ревновал ли он меня к Люку? Я втайне надеялась, что да.

Лицо Люка покрывала тень. Я могла различить его черты, но человек незнакомый вряд ли бы его узнал. Идеально. Все так, как он хотел. Я приподнялась на цыпочки и посмотрела на него поверх камеры.

– Хочешь взглянуть, как это выглядит?

– Не-а, – отозвался он. – Я тебе доверяю.

Аарон сказал, что надо проверить микрофон, и когда Люк произнес: «Раз, два, три», я заметила, что его голос дрожит.

– Хорошо, – проговорил Аарон, нажимая на кнопку. – Запись идет, но ты не спеши. Я отредактирую видео, так что о звуке не переживай. И паузы мы вырежем, и все лишнее, что тебе не понравится. Рассказывай в своем темпе.

Наступила такая гробовая тишина, что я могла расслышать собственное дыхание.

Люк посмотрел прямо в объектив.

– Привет! Меня зовут Люк.

Я отодвинулась, чтобы смотреть на настоящего Люка, а не на крошечное изображение на экране.

– Честно говоря, я не уверен, зачем я это делаю. – Он поерзал на ступеньке и посмотрел на меня. – Чувствую себя дураком, Ханна.

– Ты слишком много думаешь. Представь, что ты один. Только ты и камера.

Люк показал на первый ряд, на котором я сидела по понедельникам вместе с Алиссой, Джеком и Логаном.

– Может, мне будет проще, если ты сядешь напротив?

– А, конечно.

Я подошла к скамье и села в нескольких футах перед Люком, чтобы не попасть на камеру. Люк откинулся назад и оперся руками о край сцены. Вид у него сразу стал более расслабленный. Он сделал глубокий вдох и резко выдохнул.

– Привет, – повторил он. – Меня зовут Люк. И, ну, я умер одиннадцать дней назад. – Он слабо усмехнулся. – Я был мертв около трех минут. Казалось бы, совсем короткий отрезок времени, но это не так. Поставьте на телефоне таймер на три минуты, сядьте и ничего не делайте. Я раз сто так делал после того, как… – Он замялся. И вопросительно на меня посмотрел.

– Ты отлично справляешься. Правда, – сказала я. – Продолжай.

– Может, спросишь у меня что-нибудь?

У меня в мозгу роились сотни вопросов, но я решила начать с чего-нибудь простого, незначительного, чтобы помочь Люку настроиться и плавно перейти к заветным трем минутам.

– Ты помнишь, что произошло до этого?

– Я был на вечеринке. Я ушел, залез в машину, и как только сел за руль, левый бок пронзила кошмарная боль, как будто меня пырнули ножом. Но я все равно поехал. У знака «СТОП» рядом с твоим домом я наконец приподнял футболку и посмотрел, что там. Мой бок был весь фиолетовый. В темноте он казался даже черным. Я боялся, что вот-вот упаду в обморок, и нажал на газ. Я хотел скорее проехать улицу, чтобы припарковаться.

Я вспомнила, как той ночью выглянула в окно и увидела, что его машина въехала в край тротуара, словно за рулем никто не сидел.

– Что было дальше?

– Я потянулся за телефоном – он лежал на пассажирском сиденье – но он соскользнул на пол, когда я надавил на педаль тормоза. Я наклонился, чтобы его достать, и меня вырвало. А потом… Наверное, я упал в обморок.

Я крепко стиснула свой крестик.

– Я слышал твой голос. Потом голос твоего папы. А потом все исчезло.

Я оперлась локтями о колени и подалась вперед. Я не могла отвести взгляда от Люка.

– Внезапно я очутился в ослепительно-белой комнате, то есть не совсем комнате – в ней не было стен, но ступни упирались во что-то твердое, и я стоял по колени в теплой синей воде. – Он улыбнулся своим воспоминаниям. – Очень теплой, как в ванне. И не просто синей, а скорее сапфирового цвета. А еще она мерцала. Она была густой, как мед, но ни капли не липкой. Я ощущал тяжесть в ногах, но все же мог двигаться. Когда я шагнул вперед, вода облепила мою кожу, словно подстраиваясь под форму моего тела. Звучит странно, но я чувствовал себя так… блаженно. И на душе было удивительно спокойно.

Он выдержал небольшую паузу и продолжил:

– Потом уровень воды начал постепенно подниматься – сначала до колен, затем до пояса, до груди. Мне не было страшно, когда она дошла до подбородка; я знал, что все равно смогу дышать, даже когда рот и нос окажутся под водой.

Люк перевел дыхание.

– Когда я полностью в ней утонул, я открыл рот и сделал глоток. Она потекла по горлу в желудок и распространилась по всему телу. Тогда я ощутил… как сказать… безграничную любовь. Любовь к моим родным, ко всем, кого я знаю… – Он положил ладонь себе на грудь. – Это не описать словами. Казалось, безграничная любовь наполнила меня всего, от макушки до кончиков пальцев. Я никогда такого не чувствовал.

Люк умолк и мечтательно посмотрел куда-то в стену невидящим взглядом. Наверное, заново переживал те моменты. Я не ожидала, что позавидую ему, но мне тоже хотелось ощутить «безграничную любовь», пережить нечто подобное… Настолько поразительное, и невероятное, и великое, что все мои сомнения и вопросы смыло бы волной.

Потом Люк помотал головой, возвращаясь к реальности, посмотрел на меня и закатил глаза.

– Теперь понимаешь, почему я не хотел об этом рассказывать?

По моим рукам пробежали мурашки.

– Это потрясающе. Продолжай.

– Я не стал сопротивляться. Не хотел. Я закрыл глаза, опустил руки и позволил воде меня нести. Я нежился в ней и смеялся, потому что чувствовал себя восхитительно. Просто… идеально. – Он снова улыбнулся.

– Ты видел поверхность? – поинтересовалась я.

– Да, но я не пытался до нее добраться. Я плескался в воде и пил ее большими глотками, а она наполняла меня изнутри. Я ощущал такое… умиротворение. – Он закрыл глаза, словно пытаясь заново пережить те ощущения. – Казалось, я плавал так часами. А потом услышал твой голос. – Он открыл глаза и встретился со мной взглядом. – Его не приглушила вода. Он звучал ясно и четко.

– Твое время еще не пришло, – повторила я.

Он кивнул.

– Я сразу тебя понял. И подумал: «Да, она права». И все. Как будто из ванны вытащили затычку. Вода начала стремительно убывать, проливаясь за края комнаты без стен, и меня выбросило на берег. Я резко вдохнул и… – Люк щелкнул пальцами. – Очнулся в машине «Скорой помощи». И услышал, как медик закричал: «Он ожил!»

Я улыбнулась.

А Люк – нет.

– Я так расстроился. – Он потер лоб. – Я даже боли не чувствовал, только… пустоту. И одиночество. Боже, как же мне было грустно! Я отчаянно хотел вернуться в ту комнату, в воду.

Я и до этого еле сдерживалась, чтобы не заплакать, но эта его фраза стала последней каплей.

– Мне жаль, – прошептала я, хотя глупо было его жалеть за то, что он выжил.

– Когда я проснулся после операции, первое, о чем я подумал, была та вода, и на меня снова нахлынула грусть. Следующие несколько дней я постепенно восстанавливал в голове все эти события.

Он затих. Наверное, мне пора было задать следующий вопрос.

– И как ты теперь живешь?

– Я не могу спать. Не могу есть. Эти три минуты меня преследуют. Я жажду туда вернуться – не стремлюсь умереть, конечно, просто мне важно снова ощутить это блаженство, понимаешь?

Я кивнула.

Люк встряхнул руками и поерзал. Я думала, что мы закончили, но тут он поднял взгляд и сказал:

– Спроси еще что-нибудь.

Мне не пришлось думать над вопросом. Он уже сидел у меня в голове. Я хотела задать его с того самого момента, как Люк впервые ко мне пришел.

– Как думаешь, ты видел Небеса?

Он встретился со мной взглядом.

– В детстве я ужасно боялся умереть. Терпеть не мог все эти фильмы и книги про апокалипсис, где умирала половина человечества; да и вообще все, связанное со смертью. После такого мне месяцами снились кошмары. – Он перевел дыхание и посмотрел прямо в объектив. – Не знаю, рай это был или нет. Но я уверен, что моя душа уплывала в иное место. Прекрасное место. Я очень рад, что выжил, но не сомневаюсь, что однажды вернусь в ту воду. Я еще не готов покинуть этот мир, нет, но я больше не боюсь смерти.

Я встала и подошла к Люку. Села на верхнюю ступеньку и крепко его обняла. Он обнял меня в ответ и сказал:

– Спасибо.

– Не за что.

Я понимала, что нужна ему. Давно никто во мне так сильно не нуждался. Возможно, даже никогда.

И в эту минуту я поняла, как чувствует себя мой папа. Он нужен многим, и постоянно. Это помогло мне с удивительной ясностью понять его стремления, и приверженность своей работе, и то, как легко впасть от таких ощущений в зависимость.

– Видишь? – Я немного отстранилась от Люка и улыбнулась ему. – Я же говорила.

– Что?

– Твое время далеко еще не пришло.

* * *

Домой мы ехали в молчании. Мне было нечего сказать, и Люк уже выговорился, так что он смотрел на дорогу, а я глядела в окно на пролетающие мимо дома.

Через несколько кварталов Люк затормозил у фонаря и опустил лоб на руль. Он с шумом выдохнул, словно несколько миль задерживал дыхание. Или одиннадцать дней.

– Тебе лучше?

Он кивнул.

– Хорошо, – добавила я и положила руку ему на спину.

На светофоре загорелся зеленый, и Люк выехал на перекресток.

– Спасибо, что задавала вопросы. Мне это очень помогло. Вот только теперь я, наверное, не смогу показать Эмори видео.

– Я попрошу Аарона, он меня вырежет.

Мы проехали еще несколько кварталов, и Люк спросил:

– Почему ты мне не расскажешь, из-за чего вы поссорились?

Я не хотела вдаваться в детали и ответила как можно более расплывчато:

– Я сказала то, что не следовало бы говорить. Она сказала то, что не следовало бы говорить. Знаешь, как это бывает? Слова вылетают сами, и хочется запихнуть их обратно, вернуться назад во времени хотя бы секунд на тридцать, все исправить – но это невозможно.

Я выдержала паузу.

– Так или иначе, у меня в голове застряло то, что сказала Эмори. Я постоянно об этом думаю. Благодаря ей я начала сомневаться в том, что знала наверняка, и какое-то время я даже ненавидела ее из-за этого. Меньше чем за минуту она разрушила основательную часть моей жизни – и всего парой слов. С тех пор я начала по-другому относиться к папиным проповедям. Я прихожу к своему молельному камню и сижу там часами, надеясь хоть что-нибудь почувствовать. – Я приложила ладонь к сердцу. – Присутствие. Голос. Хоть что-нибудь. Но за последние несколько недель я стала по-иному смотреть на вещи.

На все.

На то, что случилось с Люком одиннадцать дней назад, и даже на то, о чем мы разговаривали сегодня в церкви.

– Например? – уточнил он.

Я положила ногу на ногу и повернулась к Люку.

– Недели две назад я сказала бы тебе с полной уверенностью, что ты умудрился на три минуты попасть на Небеса. Я бы заверила тебя, что жизнь после смерти однозначно существует и тебе повезло ее увидеть. Разумеется, я не могла бы знать наверняка, но моя уверенность была бы настолько полной, что в моих глазах эта вера граничила бы с прописной истиной. Я бы заявила, что густая синяя вода омыла тебя снаружи и изнутри. Что, если ты мечтаешь снова в ней очутиться, выход у тебя лишь один: впустить Иисуса в свою жизнь как своего Господа и Спасителя. Попросить у Него прощения за грехи и принять осознанное решение переродиться[21]. Вообще-то мне следовало бы именно это тебе сейчас и сказать.

Люк улыбнулся.

– Но?

– Но я не могу. Я восхищена тем, что тебе довелось пережить, но понятия не имею, что это было.

– Ну спасибо. Ты не очень-то мне помогла.

Люк поднял бровь. По выражению лица Люка я поняла, что он шутит, и решила подыграть.

– А ты-то думал, что я помогу внести ясность!

– Дочь проповедника…

– …ищет ответы, – закончила я за него.

Люк затормозил под фонарем у моего дома, но двигатель не заглушил. Я хотела было выйти из машины, но вдруг замешкалась и повернулась к Люку.

– Папа убежден, что не случайно тебя нашла именно я. Что это «Бог нас направил». – Я изобразила кавычки указательным и средним пальцами. – Но я знаю, что ты всегда пробираешься в спальню к Эмори. Всегда останавливаешься под этим фонарем. Я спустилась на кухню за стаканом воды и увидела тебя.

– Ты тоже думаешь, что это не случайно? Что некая высшая сила определила события? – спросил Люк.

Я задумчиво нахмурилась.

– Точно не скажу. Впрочем, в последнее время я ничего не могу сказать наверняка.

Он затих, глядя на лобовое стекло, словно размышляя о чем-то.

– Не удаляй свой голос из видео. Я хочу, чтобы Эмори его услышала.

– Правда? Зачем? – удивилась я.

Люк покачал головой.

– Как знать? Может, это и правда судьба. И я должен стать, скажем так, пластырем, который снова скрепит ваши отношения.

Эмори

День 292-й, осталось 145

В столовой мы с Шарлоттой заплатили за обед и разошлись.

– Увидимся в десять, – сказала я и повернулась к столу Люка. Там царило оживление: все болтали, перебивая друг друга и сражаясь за всеобщее внимание, и шумели больше обычного.

Я села рядом с Люком.

– Привет, Эм. – Он погладил меня по ноге и поцеловал в губы. Это был не страстный, а нежный, школьный поцелуй. Но приятный. И настоящий.

– Вижу, ты сегодня в хорошем настроении, – сказала я.

– Да, правда.

– Что случилось? Из Денвера пришли новости?

– Не-а, пока нет. – Он откусил кусок сэндвича и залил его лимонадом.

– Тебе лучше?

Люк откусил еще и пробормотал с набитым ртом:

– Не то слово. Боже, умираю от голода. Какой же он вкусный! Давно у нас в столовой подают такую вкуснятину?

Я еще не распаковала свой бутерброд с ветчиной и сыром, но не сомневалась, что на вкус он окажется таким же, как вчера и позавчера.

Люк доел и смял упаковку, отпил еще лимонада через соломинку и тянул его до тех пор, пока в стакане не остался один только лед. Тогда Люк повернулся к Доминику.

– Слушай, приятель, ты будешь доедать эти чипсы?

Доминик помотал головой и бросил Люку пакет.

– Ночью я спал, как бревно, – сообщил Люк, разрывая пакет с чипсами. – Маме пришлось меня разбудить, и если бы она этого не сделала, я бы дрых до вечера. – Он уничтожил чипсы за считаные секунды, и я протянула ему свою бутылку с водой. Люк сделал три больших глотка.

– Извини, все никак не наемся, – сказал он со смешком.

Я рассмеялась.

– Ничего, это же хорошо. Ешь сколько влезет. А там, глядишь, сбавишь обороты и даже успеешь прочувствовать вкус, – пошутила я. – Но…

Он меня перебил:

– Так в этом и соль! Я прекрасно его чувствую. Как будто вкусовые рецепторы работают на полную мощность. – Он отпил еще воды. – Даже эта вода просто потрясающая на вкус.

– Может, это из-за лекарств? – предположила я, все еще улыбаясь.

На самом деле причина меня не волновала; главное, что прежний Люк вернулся.

– Возможно. – Он залпом допил мою воду.

Потом он вытащил из кармана пачку мятных конфет. Мне вспомнилась упаковка, приколотая на доску над моим письменным столом. Та, на которой он нарисовал карту.

Я повернулась к Люку, перекинула одну ногу через скамью, а другую положила ему на колени. А потом взяла его лицо в руки и поцеловала. На вкус он был как мясная нарезка, кукурузные чипсы и мята, причем смешанные вместе, но меня это не волновало. Я просто радовалась, что он вернулся.

– Это за что? – спросил Люк.

– У тебя есть планы на вечер субботы?

– Хм-м… Суббота… – Он задумчиво поднял взгляд, словно мысленно сверяясь со своим календарем, забитым разнообразными событиями, и я хихикнула, потому что знала, что никаких дел у него быть не может. – Нет, а что?

– Отлично. У нас свидание.

– Да?

– Ага.

– Что будем делать?

– Не скажу. Это сюрприз.

Он прижался своим лбом к моему.

– Я люблю сюрпризы.

– Знаю. – Я еще раз его поцеловала, поднялась со скамьи и взяла свой сэндвич. – Мне надо на репетицию. Мы сегодня поедем на матч?

– Я заберу тебя в шесть.

Я уже собиралась уходить, когда он схватил меня за запястье.

– Эм? Это глупо, но можно тебя кое о чем попросить?

– Можно, конечно.

– Наденешь сегодня мою куртку? Знаю, звучит по-дурацки, но я чувствую себя прежним, когда вижу тебя в ней.

Я обняла его за талию и прошептала ему на ухо:

– Так и собиралась сделать.

– Спасибо.

Он притянул меня к себе и страстно поцеловал. Не по-школьному. Совсем нет. Это был такой поцелуй, от которого хотелось перенестись в уединенное местечко и провести остаток дня только вдвоем – просто болтать, смеяться и целоваться до самой ночи. Боже, как мне не хватало этих поцелуев!

Я вышла из столовой и пошла в театр легкой, практически летящей походкой. Люк вернулся. Он снова такой, как раньше. Мы все те же Люк и Эмори, и теперь у нас все будет хорошо.

Ханна

После репетиции «Рассвета Воскресения» я поднялась к будке звукозаписи и постучала. Аарон открыл дверь так быстро, как будто стоял за ней и ждал меня.

– А вот и ты. Как раз вовремя. Заходи.

Он сел на табурет и взялся за мышку.

– Я немного его высветлил. Знаю, Люку хотелось снимать видео в темноте, и оно все равно стало бы зернистым, если бы я попытался сделать изображение еще ярче, но так его, по крайней мере, чуть лучше видно.

Люк по-прежнему оставался в тени, и картинка выглядела все так же загадочно, но на его лице теперь можно было различить улыбку. Изображение стало более четким, но не слишком светлым – как он и хотел.

– Идеально.

Аарон включил проигрыватель.

– Привет. Меня зовут Люк. Честно говоря, я не уверен, зачем я это делаю.

Мы с Аароном сидели в полной тишине, внимательно слушая историю Люка о густой синей воде, о комнате без стен, о чувстве безграничной любви. Потом Люк щелкнул пальцами и объяснил, как все это закончилось – благодаря моим словам. У меня сердце кровью обливалось. Выражение его лица изменилось. Он замялся. Тут прозвучал мой вопрос:

– Как думаешь, ты видел Небеса?

Он рассказал о страхе смерти, о том, что его душа осталась цела и готова была перенестись в иное место. Потом Люк посмотрел прямо в камеру и произнес:

– Я очень рад, что выжил, но не сомневаюсь, что однажды вернусь в ту воду. Я еще не готов покинуть этот мир, нет, но я больше не боюсь смерти.

Экран потемнел.

– Потрясающе, – сказала я.

– Да, согласен. У Люка есть очарование и харизма. Его рассказ цепляет с самого начала, еще до того, как он доходит до описания той воды. Он такой… настоящий.

Я понимала, что имел в виду Аарон. Монолог Люка был искренним и эмоциональным, не отрепетированным, впечатляющим и жизнеутверждающим, и он заставлял задуматься. От него мне хотелось одновременно реветь и кувыркаться колесом.

– Мне это напомнило о ребятах, у которых мы брали интервью для видео, – добавил Аарон. – Их исповеди тоже звучали серьезно и душевно, и при этом не слащаво. Честно говоря, у меня есть одна идея.

Я взглянула на него искоса.

– Какая?

– Предложи Люку исповедоваться на Дне открытых дверей. Вживую.

Я усмехнулась.

– Ты шутишь, да? Он ни за что не согласится. Он даже здесь не учится! Нет, он точно будет против. – Я выдержала паузу. – Он доверился только нам. Больше никому нельзя это видеть.

Аарон заерзал на табурете.

– Знаешь, по поводу этого… Твой папа заходил сюда несколько часов назад. Я ему открыл и даже не подумал свернуть окно. А он сразу подошел к монитору, потому что думал, что я работаю над рекламным видео, и узнал Люка. Мне пришлось показать ему запись. У меня не было выбора.

То есть папа слышал, как я задаю вопросы. Теперь он знал, что я тайком сбежала из дома посреди ночи. Я заломила руки, уже страшась возвращения домой.

– Наверное, он пришел в бешенство.

– Наоборот. Он пришел в восторг.

Я замерла.

– Правда?

– Ему было приятно узнать, что ты поговорила с Люком о произошедшем. А еще ему наверняка было приятно увидеть церковный зал, хотя он ничего не сказал.

Я представила, как папа сидит перед компьютером и смотрит на Люка, который искренне рассказывает о том, что с ним случилось, и мне вдруг все стало ясно.

– Это папа предложил ему выступить на Дне открытых дверей, да?

– Как ты догадалась?

Я посмотрела ему прямо в глаза.

– Я хорошо его знаю.

Похоже, Аарона это впечатлило.

– Люк – привлекательный, хороший, порядочный парень, который раньше не верил в высшие силы, но пережил клиническую смерть и изменился. Он уверен, что с ним случилось нечто очень важное.

– Он не знает, что с ним случилось, – поправила я Аарона.

– Возможно, и все же он начал понимать, что мир не так прост, как ему казалось до этого. Разве он не должен поделиться этим с другими?

– Только если сам этого захочет.

Я проиграла в голове наш с Люком разговор в машине. Он не мог сказать наверняка, побывал ли он в раю. Или это я заставила его сомневаться. Точно не знаю. Так или иначе, он еще не определился, во что верить. Я не могла отправить его на сцену и заставить исповедоваться перед сотнями слушателей на Дне открытых дверей.

– Это невероятное событие, – продолжил Аарон. – Конечно, сразу не разберешься, что оно означает. Но ему стало лучше после того, как он поговорил с тобой на камеру, не так ли?

Не поспоришь, Аарон попал в точку. Люк совершенно преобразился после того «интервью» в церкви – казалось, с его плеч упала огромная гора. Потом он весь день забрасывал меня сообщениями о том, что еда стала вкуснее, цвета ярче, и даже обоняние у него удивительным образом обострилось. Он не стал читать про ОКС, когда вернулся домой. Сразу лег спать и даже не услышал утром будильник. А до того и трех часов не мог проспать кряду.

– Он откажется, – повторила я. Аарон не ответил. Он молча смотрел на меня и ждал, что я еще скажу. – Я его спрошу, но только лично.

Мне важно было, чтобы Люк видел мое лицо и понимал, что никто на него не давит.

Я достала телефон и написала ему сообщение: «Видео готово. Оно потрясающее. Зайдешь сегодня?» Отправив эсэмэс, я бросила телефон на стол рядом с клавиатурой. Он завибрировал почти сразу же.

Люк: Сегодня не могу. Завтра?

Ханна: Хорошо

Люк: Встретимся на углу

– Он заедет ко мне завтра вечером, – сказала я Аарону.

– О… Ладно. Во сколько?

– Думаю, около полуночи. Надо подождать, пока наши родители уснут. Ему до сих пор нельзя водить, так что он выберется из дома тайком.

Аарон взялся за мышку и принялся закрывать окна и перетаскивать файлы в папки. На меня он не смотрел. Мне вспомнилась наша с ним переписка, то, как мы заигрывали друг с другом, обсуждали то, что не должно было повториться, но вполне могло.

– Я не имею права тебя ревновать, – прошептал он.

– Нет, не имеешь. – Это у него есть девушка. Это он нарушает все правила. – Но ревнуешь?

Аарон повернулся. Он явно хотел что-то сказать, но не знал, стоит ли.

– Тогда, на ступеньках у сцены… он тебя обнял.

– Ему нужен был друг.

– Или нечто большее?

– Нет. – Я медленно покачала головой. – Он встречается с Эмори. Я пытаюсь ему помочь.

Аарон вздохнул.

– Слушай, я знаю, что это не мое дело, но мне важно знать… – Он покрутил между пальцев провод от микрофона. – Он пытался тебя поцеловать, когда вы сели в машину?

Он ревновал. Определенно. Конечно, он не имел на это права, но мне все равно было приятно.

– Нет.

– А тебе хотелось?

Я посмотрела прямо ему в глаза.

– Нет. Ни капельки.

– Уверена?

– Я же сказала. Я хочу, чтобы ты меня поцеловал. Я всю последнюю неделю об этом думала.

Он провел кончиком пальца по моему подбородку и погладил мои губы. А потом наклонился и накрыл их своими. Его губы были мягкими и теплыми, и когда он их приоткрыл, я повторила за ним. Я понимала, что мне следовало уточнить, как у него дела с Бет, но я не хотела этого знать. Я понимала, что должна его остановить, но ничего не сделала.

– Почему ты улыбаешься? – спросил он между поцелуями.

– Из-за этого. Из-за тебя, – ответила я.

И после этого он поцеловал меня еще более страстно.

Эмори

День 293-й, осталось 144

– Наконец-то! – Мама выбежала из-за угла с огромной коробкой в руках. – Весь день тебя жду! Где ты была?

– А ты как думаешь? До выступления чуть больше недели. Я повторяла реплики с Шарлоттой и Тайлером в забегаловке. – Я понимала, что мама последнее время пропадает в своем счастливом мирке, но порой мне казалось, будто она напрочь забывает о моем. Но я не собиралась из-за этого расстраиваться. Мне наконец удалось вызубрить свои слова из третьего акта, и я начала чувствовать себя намного увереннее. – Скажу честно – я в ударе!

– Ну а как же! – воскликнула мама. – Я тебе говорила, что все ты выучишь. Ты всегда справляешься.

Я попыталась вспомнить, когда она мне такое говорила, но не смогла. Но и из-за этого решила не расстраиваться. Вместо этого я показала на коробку и сменила тему.

– Что тебя так обрадовало?

– Приглашения доставили!

Хорошее настроение лопнуло, как мыльный пузырь. Сияние, в котором я купалась весь день, растворилось, и надо мной нависла мрачная туча.

Мама зашла мне за спину и подтолкнула меня коробкой ко входу в гостиную.

– Пойдем, – пропела она. – Посмотрим на них вместе!

На столе лежала ее громадная папка на кольцах, открытая на странице со списком гостей. Мама поставила коробку рядом и побежала на кухню за ножом.

– Барабанный бой, пожалуйста!

Я подумала, что она шутит, но мама показала на стол и вскинула брови. Я постучала пальцами по краю столешницы, а она тем временем разрезала скотч на коробке. Потом она открыла ее и достала коробку поменьше, белую и обернутую сверкающей золотой лентой.

– О-о, какая красота!

– Это всего лишь коробка, мам.

– Знаю… – Она потянула за край бантика, и лента слетела на стол. Потом мама сняла крышку, взяла карточку с верха стопки и протянула мне. Бумага была мягкой, приятного светло-зеленого оттенка. Мама взяла приглашение и прочитала вслух:

– Дженнифер Фицсиммонс и Дэвид Мендоцци почтительно просят вас прибыть на их свадьбу.

Она вытянула руку прямо у меня перед носом.

– Смотри, аж мурашки по коже!

У меня не было мурашек. У меня в горле стоял ком размером с Канаду. Но я изобразила улыбку, и мама продолжила любоваться приглашениями.

– О-о, здорово, что они с рельефом! – Она провела кончиком пальца по объемным буквам. – Изящно выглядит, правда?

Я не ответила, только порылась в коробке и спросила:

– Сколько ты заказала?

– Шестьдесят. В списке девяносто два гостя, и большинство из них – пары, но я решила взять карточек про запас, на случай, если решу еще кого-нибудь пригласить.

Я пододвинула к себе ее свадебную папку и просмотрела список. Девяносто две фамилии. Девяносто два человека придут на церемонию у холма, чтобы танцевать при свете белых фонариков под громадным навесом и наслаждаться вином и блюдами, на которые уйдут тысячи долларов. Скорее всего, бо́льшую часть списка составляли друзья Куска Дерьма, но кое-какие имена я узнала. Мамины коллеги. Подруги из старшей школы. Пары, раньше приходившие к нам на ужин, семьи, к которым мы приезжали в гости, или те, с кем мы проводили каникулы и отпуска.

Они все придут на свадьбу, но никто из них не удосужился позвонить или написать маме в тот год, когда она не могла встать с постели из-за депрессии. Я бы все отдала, если хотя бы один из этих так называемых друзей появился тогда на нашем пороге.

– Ты пригласишь Жаккаров? – спросила я.

– Разумеется. Мы целую вечность с ними знакомы. – Она развернула целлофан и начала раскладывать приглашения на две аккуратные стопки. – Будь добра, научись к тому времени находиться в одном помещении с Ханной и не устраивать сцен, потому что я не хочу, чтобы ваша дурацкая ссора испортила мою свадьбу!

– Она не дурацкая, – проворчала я.

Я еще раз посмотрела на список. Ну, по крайней мере, Люк с Эддисон и их родители тоже придут. Я смогу затеряться между ними.

Я заглянула в коробку и увидела еще один целлофановый сверток с ярко-синим бантиком.

– А это что?

Мама достала его, развязала ленту и отбросила ее на стол.

– О, Эмори. Смотри. Это приглашение с датой.

На фоне была напечатана фотография мамы и Дэвида на пляже. Он стоял на одном колене и протягивал ей кольцо, а она прикрывала рот ладонью, и вид у нее был изумленный. Этот снимок сделал местный фотограф. На самом деле Кусок Дерьма попросил у мамы руки у нас дома. Когда я пошла гулять в субботу вечером, у нее на пальце не было кольца, а когда я вернулась, оно появилось.

– Мы начнем их рассылать в эти выходные. В журналах пишут, что приглашения с датой полагается отправить за шесть-восемь месяцев до свадьбы, так что я уже отстаю!

Эти выходные.

А потом дороги назад уже не будет.

Ханна

По идее, я должна была уже устать от видео Люка, потому что пересмотрела его бессчетное количество раз, но всякий раз воспринимался как первый.

Люк посмотрел в камеру и произнес:

– Я очень рад, что выжил, но не сомневаюсь, что однажды вернусь в ту воду. Я еще не готов покинуть этот мир, нет, но я больше не боюсь смерти.

Экран потемнел, и в салоне повисла тишина.

– Как тебе? – спросила я.

Он поморщился.

– Нормально, наверное. Странно вот так вот на себя смотреть. Я тут такой… уверенный и последовательный. А на самом деле у меня почти всегда в голове хаос.

– Ты говорил искренне.

– Да. – Он провел пальцем по экрану, отматывая видео в начало. – Я вряд ли смогу это повторить, но…

– Ты рад, что мы сняли видео?

Он улыбнулся.

– Да, рад.

Он снова включил запись, и мы посмотрели ее еще раз. Мне вспомнились слова Аарона. Я посмотрела на Люка. Он выглядел расслабленным. Счастливым. Я никогда не видела его таким сияющим.

– Честно говоря, я обещала кое-что у тебя спросить, – призналась я, когда видео закончилось. Я старалась говорить быстрее, чтобы не струсить. – У нас в школе скоро пройдет День открытых дверей, очень крупное событие. Там мы убеждаем ребят поступить в «Завет». Будет выступать «Рассвет Воскресения» и танцевальный кружок тоже. Некоторые расскажут о себе короткие истории.

Люк нахмурился.

– Если я правильно понимаю, к чему ты ведешь, – нет, ни за что.

– Почему нет? Зал тот же самый, только в нем все скамьи будут заняты. – Я пошутила, чтобы разрядить атмосферу, но Люк даже не улыбнулся.

– Ни за что, – повторил он.

– Понимаю. Я знала, что ты откажешься. Папе как раз нужно, чтобы кто-нибудь еще вызвался произнести исповедь, а так вышло, что он зашел в будку звукозаписи, когда Аарон редактировал твое видео, и пришел от него в полный восторг. Он подумал…

Люк меня перебил.

– Погоди. Аарон показал это твоему папе?

Я морально подготовилась к тому, что сейчас на меня набросятся с обвинениями в халатности.

– Это была случайность. Извини, пожалуйста.

Я ожидала, что Люк рассердится или смутится, но он, похоже, совсем не расстроился.

– Ну, не страшно. Это же твой папа. Он тоже там был, когда все произошло, так что… – Люк осекся. – Так это он хочет, чтобы я выступил на этом вашем Дне?

– Да.

– Зачем?

Вопрос меня удивил, но Люку было искренне интересно, какой может быть прок от его выступления.

– Его тронула твоя история, и он считает, что она найдет отклик и у других. Ею легко проникнуться, понимаешь? Ты обычный парень, и с тобой случилось нечто невероятное. К тому же есть в тебе нечто притягательное. Тебя хочется слушать и слушать.

Люк постукивал пальцами по рулю, обдумывая мои слова. Я не собиралась на него давить, но у меня из головы не шел наш с Аароном разговор в будке звукозаписи.

– Похоже, тебе становится лучше, когда ты делишься произошедшим с другими. К тебе вернулись сон и аппетит. Когда ты появился у меня на крыльце, ты выглядел несчастным и разбитым. А теперь ты такой же, как раньше. Таким я помню прежнего Люка.

Около минуты Люк молча смотрел в окно, а потом сказал:

– Честно говоря, я сам не знаю, кто я теперь.

Я понятия не имела, что ответить, поэтому промолчала.

– Я не могу отказать твоему отцу, – наконец произнес Люк. – Я ему должен.

Я помотала головой.

– Ничего ты ему не должен. Серьезно. Соглашайся, только если сам хочешь. Не чувствуй себя обязанным моему папе или еще кому. Соглашайся, только если тебе вправду становится лучше, когда ты об этом говоришь, если это поможет тебе избавиться от навязчивых мыслей.

– Когда это будет? – спросил Люк после долгой паузы.

– В следующую пятницу. В семь вечера.

Люк еще немного подумал и сказал:

– У меня матч по лакроссу. – Я решила, что на этом обсуждение окончено, но он почти сразу же помотал головой. – Ну и какая, к черту, разница? Все равно я не могу выйти на поле. Что мне, сидеть, как дураку, на трибунах и болеть за своих товарищей по команде, пока они играют, а потом слушать, как они обсуждают свои планы на университет? Нет, скажи своему отцу, что я приду.

– Уверен? – уточнила я.

Люк ухмыльнулся.

– Будет весело.

Эмори

День 295-й, осталось 142

Я попросила Тайлера, Шарлотту и Эддисон помочь мне с подготовкой к свиданию.

После репетиции в субботу Тайлер отвез нас к дому Шарлотты, и там мы вытащили из гаража огромный пластиковый контейнер с надписью «Для похода» на боку и бросили на траву в заднем дворе.

Тайлер открыл крышку и принялся рыться в контейнере, а Шарлотта тем временем развязала узкий длинный мешок, и из него вывалилась сине-оранжевая палатка.

– Сначала раскатываешь ее и раскладываешь пластом, вот так, – объяснила она. – А потом продеваешь вот эти дуги в кармашки. Видишь, она буквально сама собирается. После этого дуги надо воткнуть в стропы, чтобы палатка стояла надежнее. Впрочем, у тебя там ветрено не будет, так что эту часть можно пропустить.

– Погоди, помедленнее! Какие такие стропы?

Шарлотта показала мне разноцветные колечки на краях палатки.

– Отличное слово. Мне нравится. Стропы. – Я повторила его несколько раз.

– Чудачка, – сказала Шарлотта, протягивая мне узкую, гибкую дугу. – Вот, займись той стороной, а я возьму на себя эту.

– Так, а что делают в настоящем походе после того, как палатку уже установили? – спросила я.

– Залезают туда и раздеваются, – ответил Тайлер.

– Нельзя, – отозвалась я, продевая дугу в кармашек. – Врач запрещает ему физические нагрузки. Я читала список инструкций, который ему выдали после операции. Там все черным по белому написано. Три недели железно. К тому же, – добавила я, – он не хочет показывать мне свой шрам.

– Ты его не видела? – удивилась Шарлотта.

Она уже закончила со своей половиной, а я все мучилась над своей.

– Он говорит, что шрам омерзительный. Может, оно и правда так, но мне без разницы.

Я наконец справилась с первой дугой и принялась за следующую.

Тайлер отошел к контейнеру.

– Ну, если близости у вас не будет, возьмите хоть это. – Он взял два длинных шампура и поднял над головой.

– Это еще для чего? – воскликнула я.

– На них можно жарить зефир, – объяснила Шарлотта.

– О!

У Люка на террасе как раз был очаг. Его родители любили устраиваться там после Калетти-Спагетти с бокалами вина и греться у огня.

– Да, это нам пригодится. Брось в кучу.

Я мысленно добавила в список покупок шоколад, крекеры и зефир. Мы как раз собирались заехать в магазин.

– А если заскучаете, сможете вызвать друг друга на дуэль! – объявил Тайлер и бросил Шарлотте один из шампуров.

Они принялись в шутку сражаться, как будто на шпагах.

Я закончила со своей половиной палатки и отошла полюбоваться результатом. В кармане завибрировал телефон, я достала его и посмотрела на экран.

Эддисон: Горизонт чист!

– Внимание! – Я помахала телефоном, и Тайлер с Шарлоттой прекратили сражение. – Можно ехать!

Мы все собрали и загрузили в багажник машины Тайлера.

* * *

Я сидела у очага, положив ноги на край, и делала вид, что читаю книгу. Люк отодвинул стеклянную дверь и вышел на террасу.

– Что это?

– Сюрприз!

Я поднялась и жестом показала на пакет зефира, коробку крекеров и большие шоколадные батончики. А потом на сине-оранжевую палатку, которую я установила у него на лужайке. Рождественские фонарики красиво освещали ее изнутри.

– Ты же сказал, что хочешь привить мне любовь к походам с палатками, помнишь?

Я встала на цыпочки и поцеловала его. А потом взяла за руку и подвела к траве. Тихо играла музыка. Я расстегнула молнию на палатке и забралась внутрь.

– Где ты все это добыла? – спросил Люк, залезая вслед за мной и падая на гору подушек.

– Палатку и спальные мешки мне дала Шарлотта. А фонарики одолжила Эддисон.

– Эддисон тебе с этим помогла?

– Угу.

Я вытащила из кармана его карту, набросанную на обертке из-под мятных конфет, и протянула Люку. Он поднес ее к свету.

– Ты нарисовал ее две недели назад. Сложно в это поверить, правда? Такое чувство, будто прошло несколько месяцев.

Люк повертел обертку в руках.

– Да, есть такое.

– Ну, я решила, что пора распланировать нашу поездку. Помнишь? Выпускной. Дипломы. Поездка.

– Хорошо звучит, – сказал Люк, поднимая на меня глаза.

– Прекрасно. – Я села, подобрав под себя ноги, и начала вытаскивать книги из стопки. – Я сходила в библиотеку. Вот, посмотри. «В путь с палаткой по Северной Калифорнии». – Я подняла книгу в воздух, а потом потянулась за следующей. – «Сон на пляже: путеводитель по отдыху на природе в Калифорнии».

Люк улыбнулся.

– Сон – это здорово.

– Еще «Курортный Кемпинг в Калифорнии».

– «Отлично» за аллитерацию, – пошутил он.

– И мое любимое. – Я показала ему последний томик. – «Отдых с палатками для чайников». Я решила, что лучше начать с основ.

Следующий час мы провели, листая книги, обсуждая грядущую поездку и иногда прерываясь на поцелуи и поджаренный зефир. Сложно сказать, подняло ли это Люку настроение, но сама я получила то, что хотела: мы провели время наедине и поговорили о том, что ждет нас летом, о том, что можно предвкушать. И Люк начал больше походить на себя прежнего.

Мы сидели на диване перед очагом, когда Люк поцеловал меня в макушку и сказал:

– Я хочу кое-что тебе показать. – Он достал из кармана джинсов телефон. – Только боюсь, что ты рассердишься.

– Что именно?

– Обещай, что не рассердишься.

Мне абсолютно не хотелось с ним ссориться.

– Обещаю.

– Это по поводу той ночи, когда мне вызвали «Скорую».

Он говорил осторожно, словно опасаясь моей реакции. Я вздохнула. Мне вовсе не хотелось сейчас это обсуждать. Я пыталась перевести его и свои мысли в иное русло, чтобы мы думали о хороших вещах: о поездке, о сладостях, а не о том дне, когда я чуть его не потеряла.

– Слушай, – сказал он. – Я знаю, о чем ты думаешь. Ты хочешь, чтобы я перестал на этом зацикливаться. Поверь мне, я тоже. Но это невозможно. Я бы с радостью отключил свой мозг и заставил себя забыть о том случае, но все не так просто. – Люк умолк и передал мне свой телефон. Я покосилась на него. Он кивнул на экран. – Включи.

Я нажала на кнопку, и на экране появился профиль Люка. Его лицо скрывала тень, и вокруг было темно, но я сразу его узнала.

– Привет, – повторил он. – Меня зовут Люк. И, ну, я умер одиннадцать дней назад. – Он слабо усмехнулся. – Я был мертв около трех минут. Казалось бы, совсем короткий отрезок времени, но это не так.

Я расправила плечи и взяла телефон обеими руками. Я не отрывала взгляда от экрана. Люк все говорил и говорил, а потом внезапно остановился и сказал:

– Может, спросишь у меня что-нибудь?

Ему ответил женский голос:

– Ты помнишь, что произошло до этого?

Этот голос я не могла не узнать.

Люк рассказал про вечеринку. Про то, как поехал ко мне. Как потерял сознание за рулем. Я старалась прислушиваться, но меня слишком сильно поразило то, что я услышала голос Ханны, и теперь не могла сосредоточиться.

Люк описал комнату без стен, густую, теплую воду, то, как он услышал фразу Ханны «Твое время еще не пришло», и вода внезапно начала убывать. Он признался, что хочет вернуться в ту воду. И что больше не боится смерти. А потом экран погас.

Я уставилась на Люка.

– Почему ты мне ничего не сказал?

– Не сумел.

– А Ханне сумел?

Он умолк ненадолго.

– Не знаю, как это объяснить, Эмори. Я чувствовал, что могу ей довериться. Может, дело в том, что это она меня нашла.

– То есть если бы первой к тебе прибежала я, ты бы все мне рассказал? – Я подождала ответа, но он не требовался: по лицу Люка все и так было ясно. – Когда ты снял это видео?

– Кажется, в прошлый вторник.

Я проиграла в голове события того дня. Мы пообедали вместе. Он пришел на репетицию «Нашего городка» и сел в заднем ряду. Потом мы поехали к нему домой на Калетти-Спагетти. Все выглядело совершенно нормальным, как и всегда. Я надолго у него задержалась. Мы болтали, целовались. Он был слегка задумчивым, но не отстраненным. Домой меня отвезла Эддисон. Мне хотелось, чтобы Люк тайком приехал ко мне и взобрался в мою комнату по лестнице, но я знала, что ему пока нельзя садиться за руль, и не стала даже просить. Однако он все же ускользнул из дома той ночью. Только не ко мне – а к Ханне.

– Мне стало легче, когда я излил душу. Знаю, ты хочешь обо всем забыть и двигаться дальше, но мне важно это помнить. Ты не представляешь, что со мной происходит. Две недели назад я пережил это невероятное событие и как будто попал в фильм «День Сурка», потому что повторял его в голове снова и снова, дни напролет. А когда выговорился, мне полегчало. Вчера я чувствовал себя намного лучше. Прошлой ночью проспал аж двенадцать часов! Я ни разу так хорошо не высыпался за последние недели.

Мне правда хотелось за него порадоваться. Проявить понимание. Не думать о том, что он доверился не мне, а Ханне. Но я не могла. У меня это все в голове не укладывалось. Ей он обо всем рассказал. А мне не обмолвился ни словом.

– И еще кое-что, – добавил Люк.

Я сомневалась, что выдержу «еще кое-что».

– Что?

– Ее папа хочет, чтобы я выступил на Дне открытых дверей на следующей неделе.

Я прекрасно знала, что это за День. Ханна и ее родители упрашивали меня на него прийти и в первый, и во второй год старшей школы. Они хвастались лучшими учениками и делали вид, будто старшая школа – это чуть ли не парк развлечений.

– Ты там даже не учишься.

Он нахмурился, словно и сам об этом думал.

– Наверное, он считает, что моя история все равно будет интересна другим. Я – обычный парень, и со мной произошло, ну, настоящее чудо.

– Вот как? – Я закатила глаза. – Он тебя использует, Люк.

Я все понимала. Прекрасно понимала. Люк был идеален. Обворожительный. Харизматичный. Привлекательный. Типичный американский юноша, рассказывающий о событии, изменившем его жизнь, который не верил в рай, а теперь, вероятно, верит.

– Нет, неправда. Ну и даже если так. Они с Ханной спасли мне жизнь. Не знаю, как ему поможет мое выступление на Дне открытых дверей, но я не против оказать ему эту услугу. Все-таки я его должник.

По-моему, он ничем не был обязан пастору Жаку, но я не знала, как сказать об этом Люку и не произвести впечатление ревнивой девушки. А ведь ему явно нужна была моя поддержка.

Я потянула за ниточку на джинсах.

– Можно мне прийти?

Он кивнул.

– Я надеялся, что ты согласишься.

Мне стало чуть легче.

– Когда это?

– В пятницу.

– В следующую пятницу?

– Ага.

– В день премьеры «Нашего городка»?

– Ой. Да?

Ой?! Мне захотелось его ударить.

– Но в субботу спектакль тоже будет, верно? – уточнил Люк. – Я попаду и туда, и туда.

Когда я услышала его ответ, у меня возникло такое чувство, будто он меня ударил. То есть он пропустит премьеру? Из-за этого?

– Я пять месяцев готовилась к спектаклю. А ты знаком с Ханной и ее семьей, ну, две секунды!

Я встала и отошла от очага. Люк окликнул меня, но я не обернулась. Я подошла к палатке, расстегнула молнию и принялась собирать свои книги.

Мне не верилось, что это не кошмарный сон. Мало того, что он доверился Ханне. Обидно, конечно, но я могла его понять. Меня мучило другое. То, что я не могла ему рассказать. То, о чем знала только Ханна и больше никто во всем свете.

– Эмори! – крикнул Люк.

Я заметила, как он с трудом поднимается с дивана.

Я забрала карту и книги и вышла на середину лужайки.

– Она тебе сказала, из-за чего мы поссорились? С чего все началось? Сказала?

Он помотал головой.

– Нет. Она все говорит, чтобы я у тебя спросил.

Я прижала книги к груди.

Люк встал и медленно, осторожно подошел ко мне. Он забрал книги, отложил их на диван и взял меня за руки.

– Скажи мне. Пожалуйста. Что между вами произошло? Ответь мне.

Мне хотелось ему все рассказать. Честное слово. Но это было бы все равно что зажечь спичку в комнате, набитой динамитом: остановить процесс уже невозможно, а результат обещает быть печальным.

– С чего бы мне с тобой объясняться, если ты не сумел объясниться со мной? – огрызнулась я и отняла руки.

Он замолчал. Я не стала забирать книги и отправилась прямиком к стеклянной двери. Вернувшись в пустой дом, я нащупала в кармане телефон и набрала Тайлера.

Он взял трубку после третьего гудка.

– Слушаю.

– Можешь за мной приехать?

– Сейчас буду.

Я прошла через гостиную, мимо фотографий на стене, распахнула входную дверь и выбежала на подъездную дорожку. Я завернула за угол и встала у высокой изгороди, огибавшей участок Калетти, чтобы меня не было видно из окон дома. Пока я стояла в темноте, я думала о Ханне и тех десяти минутах, которые я провела в неведении той ночью. Десять минут. Жалкие десять минут все изменили.

Когда Тайлер наконец подъехал, я прыгнула в машину и застегнула ремень.

– Все в забегаловке, – сказал Тайлер. – Хочешь туда?

Я кивнула.

Около двух кварталов мы сидели в тишине. А потом он ее нарушил:

– Какой вопрос ты задала бы путешественнику во времени о будущем? Только один!

Я размышляла чуть дольше, чем Тайлер обычно нам разрешал, но вопросов в голове роилось так много, что сложно было выбрать всего один. Причем все они были связаны с будущим моих отношений с Люком. Я отмела их на границы сознания и выбрала другое направление.

– Мы расселились по другим планетам? – спросила я и склонила голову набок.

– В «Макдоналдсе» все еще продают молочный коктейль с мятой? – спросил Тайлер.

Как приятно было рассмеяться!

Ханна

Алисса ждала меня у моего шкафчика в понедельник в обеденный перерыв.

– Привет!

– Привет. – Я набрала нужную комбинацию и начала выгружать свои учебники.

Я не рассказала Алиссе про Люка. Она попросила бы показать ей видео. И дать ей послушать, как Люк готовится к выступлению на Дне открытых дверей.

– Ты слышала, что Аарон отменил сегодня репетицию хора?

– Да? – Это было на него не похоже, но нам все равно особенно не требовалось повторять песни, которые мы собирались исполнить в пятницу. К тому же без репетиции церковный зал опустеет сразу после уроков, и Люк сможет приехать пораньше.

Я захлопнула дверцу машины, и в тот же момент чирикнул мой телефон.

Папа: Зайди ко мне в кабинет.

– Как странно. – Я показала сообщение Алиссе. – Пойдем со мной. Наверняка это ненадолго. – Мы повернули и вместо столовой пошли к кабинету директора.

Я открыла стеклянную дверь. Папина помощница разговаривала по телефону, но, когда я вошла, она прикрыла динамик ладонью и сказала:

– Заходи, он тебя ждет.

– Что случилось? – спросила я, распахивая дверь в кабинет.

Душа у меня тут же ушла в пятки. Аарон сидел в кресле напротив папы. Вид у обоих был недовольный.

О нет!

Он узнал про нас с Аароном.

Откуда он узнал про нас с Аароном?

– Присаживайся, – попросил папа. – Алисса, оставишь нас?

Это плохо. Очень-очень плохо.

Алисса попятилась назад и затворила за собой дверь.

Аарон потеряет работу. Из-за меня.

– В чем дело?

Они переглянулись. Сердце у меня билось так сильно, что пульс отдавался в горле.

– Нам надо кое о чем тебе рассказать, – начал папа. – Мы собирались сообщить вам с Люком об этом сегодня вечером, но теперь это срочно.

С Люком? А он здесь при чем?

– Что происходит?

Я думала, мне ответит папа, но его опередил Аарон:

– Я отправил рекламные видео местным пасторам, чтобы они помогли нам разнести новость о Дне открытых дверей.

Я подняла бровь.

– Знаю. И?

– Некоторые из них оказались особенно отзывчивыми и деятельными – например, пастор из Лейксайда.

Христианская церковь Лейксайда находилась в нескольких городках от нас и превышала нас по размеру раза в три-четыре. Их воскресную службу передают по телевизору, проповеди транслируют на сайт в режиме онлайн, на YouTube у них масса подписчиков. Папа никогда мне не говорил, какие церкви вкладывали средства в нашу школу, но я всегда подозревала, что именно эта есть в списке благотворителей.

Аарон посмотрел на папу. Папа – на меня.

– Что происходит? – повторила я.

– Я отправил ему видео Люка, – продолжил Аарон. – Сказал, что оно не рекламное и я просто хочу им поделиться, поскольку оно эффектное и вдохновляющее.

У меня душа ушла в пятки.

– Быть не…

– Я его заставил, – поспешно добавил папа.

Я перевела взгляд с папы на Аарона, пытаясь определиться, на кого наорать первым. В итоге вместо этого я задала нелепый вопрос.

– Когда?

– В субботу, – ответил Аарон. По выражению его лица было ясно, что это еще не все. – Он выложил его в Интернет.

– Он… Что?! – Я впилась ногтями в кожаное кресло и распахнула глаза, еле сдерживаясь, чтобы не закричать.

– Извини, – прошептал Аарон. – Мне очень жаль.

Я посмотрела на папу, дожидаясь, пока и он попросит прощения, но не тут-то было. Он поманил меня к себе и сказал:

– Вот, посмотри.

Я встала и обогнула письменный стол. На папином ноутбуке было открыто видео Люка.

Папа его запустил.

– Привет. Меня зовут Люк…

Папа показал в левый нижний угол экрана, и я увидела рядом с маленьким сердечком цифру 5438. Она росла на моих глазах: 5439. 5440. 5441.

Я потеряла дар речи. Я не могла пошевелиться. Мне хотелось закричать, пулей вылететь из комнаты, отправиться прямиком в старшую школу «Футхил», найти там Люка и все ему рассказать. Но ноги словно приросли к полу, а язык отнялся.

– Наверняка он думал, что окажет нам услугу, если его опубликует, – сказал папа. – Здесь приведены ссылка на наш сайт и информация о том, что Люк произнесет речь на Дне открытых дверей.

Он говорил так, будто причины, по которым видео обнародовали, его оправдывали. Я сощурилась, негодуя.

– Почему его еще не удалили?

Папа скрестил руки на груди.

– Потому что оно успешно нас рекламирует. За вчерашний и сегодняшний дни с сайта скачали более сотни анкет. Телефон не замолкает. С утра нас забрасывают вопросами, остались ли еще места на День открытых дверей.

Я снова перевела взгляд с одного на другого.

– Да вы шутите. Вы опубликовали видео Люка без его разрешения, а теперь говорите об анкетах на поступление?

Цифра на экране все росла с невероятной скоростью:

5459

5467

5475

– Люк мне доверял. Я доверяла тебе, Аарон. А вы оба… – Я не смогла договорить.

– Я не намеренно, – оправдался Аарон.

Я накрыла рот ладонью.

– Поверить не могу.

Пускай изначально это было ошибкой, никто не пытался ее исправить. А папа так и не извинился за свой проступок.

– Я должен кое-что тебе показать. – Папа закрыл страницу с видео и включил почту.

Там было открыто письмо, адресованное Люку. Ему писала сорокадвухлетняя мать троих старшеклассников – двух мальчиков и одной девочки, – больная раком костей на четвертой стадии. Она хотела поблагодарить Люка за его историю, которая подарила ей и ее семье надежду – разумеется, не на чудесное излечение, поскольку это невозможно, а на то, что по крайней мере ее душа попадет в прекрасное место. Она назвала его исповедь даром Божьим, отвеченной молитвой.

– Я не пытаюсь нас оправдать, – сказал папа. – Мы поступили неправильно. Признаю. Но ему пишут люди со всей страны. Письма прилетают одно за другим. – Папа постучал пальцем по монитору. – Люк считает, что не готов поделиться своим опытом, но ты посмотри на него, Ханна!

Он сделал паузу, и я подумала о том, как Люк в последнее время разговаривал, какие выражения принимало его лицо. Он выглядел уверенным и сильным. Куда сильнее, чем когда он впервые появился у меня на пороге.

– Люк им помогает, – продолжил папа. – Он их исцеляет. И в то же время исцеляет самого себя. Пускай сам еще этого не осознает.

– Нам пишут пасторы со всей страны, – добавил Аарон. – Они все хотят, чтобы Люк пришел к ним в церковь и произнес речь.

Я ничего не понимала.

– Но какое отношение это имеет к «Завету»? Люк здесь даже не учится.

– Неважно. Знаешь, как говорят – нарастающая волна поднимает все лодки. – Папа встал и подошел ко мне. – В школы вроде нашей мало кто поступает, потому что родители считают, что их детям не нужны уроки веры, кружки с религиозной направленностью, воскресная служба. Но ведь это не так! Надо подарить им веру. Веру в то, что они – часть чего-то глобального. Это беда не только нашей школы, но и нашей страны. Людям не хватает веры.

– И Люк это исправит?

– Не в одиночку, но начало положено.

– Пастор Жак. – Аарон поднял взгляд от телефона и прокашлялся. – Мне только что пришло сообщение от очередной новостной компании.

Я побледнела.

– Новостной компании?!

Люк точно взбесится. Он меня возненавидит.

Я развернулась, чтобы уйти. Я пока не знала, куда подамся, но мне надо было, по крайней мере, выйти из кабинета и написать Люку, сообщить ему о том, что произошло. Я не хотела, чтобы он узнал об этом от папы с Аароном. И я больше не могла находиться здесь ни секунды. Но Аарон встал в дверном проеме и перекрыл мне дорогу.

Я посмотрела на него исподлобья.

– Отойди.

– Хорошо, – сказал он. – Только сначала выслушай меня, пожалуйста.

Я скрестила руки на груди.

– Там нигде нет фамилии Люка, – продолжил Аарон. – Я проверил. Никто не знает наверняка, кто он, и мы никому не скажем. Он не обязан выступать публично, если не хочет. Это его решение.

Я подозревала, что папа считает иначе, но ничего не стала спрашивать.

– Как вы могли с ним так поступить?

– Это не только ради Люка, но и ради тебя тоже. – Аарон переглянулся с моим папой и снова посмотрел на меня. – Я знаю про Бостон.

Мне вспомнилась наша с папой поездка в школу на следующий день после крупной ссоры из-за Бостонского университета. Мы ехали в полном молчании, а потом, когда затормозили у церкви, папа умолял меня на него не сердиться. «Я все сделаю, чтобы искупить свою ошибку. Ты мне веришь?»

Я сказала, что верю.

– Мне очень жаль, – сказал Аарон. – Я же не знал.

Я ненавидела их обоих за то, как они поступили с Люком. Особенно тошно мне становилось от того, что они на самом деле не чувствовали себя виноватыми и считали, будто их оправдывает то, что они делают это «ради меня».

Я посмотрела Аарону в глаза.

– Отойди. Сейчас же.

Эмори

День 297-й, осталось 140

В обеденный перерыв понедельника Люк ждал меня у выхода из театра.

– Я не поеду, Эмори. Ты ведь этого от меня хочешь?

Он забрасывал меня сообщениями с того момента, как я выбежала из его дома в субботу вечером, и умолял с ним созвониться. Я ему не отвечала, и в воскресенье утром он заявился ко мне на порог. Мама прогнала его по моей просьбе.

Я оттолкнула его и начала набирать комбинацию на шкафчике.

– Нет, не этого. Я не хочу, чтобы ты пришел на мой спектакль только из-за чувства вины. – Я запихнула книжки внутрь и захлопнула дверцу. – Как ты мог так поступить?

– Я уже согласился. У меня нет выбора.

– Конечно, есть! Ты сам принимаешь решение. Прямо сейчас. И никто тебя не заставляет, Люк.

– Я не могу отказать пастору Жаку.

Как же мне это было знакомо! Всю жизнь я выслушивала от Ханны нытье о том, что она не может сказать «нет» своему отцу.

– Ты вроде хотел знать, почему мы с Ханной поссорились? Так вот, из-за этого. Она никогда не дает отпор своему папе, даже когда это особенно необходимо. Я вас не понимаю. Он – обычный человек. Не хочешь выступать на Дне открытых дверей – не выступай. Скажи ему, что не придешь.

Люк опустил взгляд в пол.

И тут я поняла.

– Дело не в нем, нет?

Он помотал головой.

– Тебе самому хочется?

Он переступил с ноги на ногу, не поднимая на меня глаз.

– Да. Пожалуй. – Он провел пальцами по волосам и наконец посмотрел на меня. – Я не надеюсь, что ты меня поймешь, Эмори.

– Хорошо. Потому что я и не пойму.

– Эй, Люк! – Мы обернулись и увидели Кортни Шнайдер в окружении ее подружек. Она сунула Люку свой телефон и спросила: – Это ты?

Из динамика полился его голос:

– Привет. Меня зовут Люк. Честно говоря, я не уверен, зачем я это делаю.

Люк побледнел, и я невольно взяла его за руку, хоть и кричала на него буквально секунду назад.

– Где ты это взяла? – прошептал он.

– Кто-то опубликовал ссылку в Твиттере.

– В Твиттере?!

– Я просто хотела сказать, что оно потрясающее. – Кортни приложила ладонь к груди и посмотрела на Люка своими большими карими глазами. – Я… мы… – Она оглянулась на подруг, и они сочувственно улыбнулись, словно ей требовалась поддержка. – Никто не знал, через что тебе пришлось пройти. Это просто… У меня нет слов. – Она его обняла. – Я рада, что ты в порядке. Если нужно будет с кем-то поговорить… – Кортни замялась.

На меня она даже не посмотрела. Как будто я стала невидимой.

Когда Кортни ушла, Люк повернулся ко мне. Вид у него был такой, будто его вот-вот стошнит.

– Я не…

Я буквально пылала изнутри, и мысли проносились в голове яростным стремительным потоком. Вне себя от бешенства, я была готова защищать Люка.

– Ты была права, – сказал он. – Не надо было ей верить.

Я сомневалась, что Ханна способна на подобное, несмотря на то, что история с Твиттером указывала на нее.

Люк впился кончиками пальцев в виски и принялся нарезать круги по коридору. Потом он остановился и ударил по одному из шкафчиков так сильно, что на дверце осталась вмятина.

Я оттащила его в сторону.

– Хватит! Ты порвешь внутренние швы.

Он вывернулся, но тут же снова приблизился ко мне и обнял. Он дышал быстро и прерывисто. Я обвила руками его шею и прижала к себе. Я поцеловала его в шею и сказала, что все образуется, что мы вместе разберемся в том, что случилось.

– У тебя с собой ключи от машины? – спросила я и сунула руку в передний карман его джинсов. Ответа не потребовалось: ключи оказались там. Я вытащила их и крутанула вокруг пальца. – Пойдем. Я поведу.

Ханна

Я пулей вылетела из кабинета и врезалась прямо в Люка. Эмори стояла за ним. Он молча посмотрел на меня. Вид у него был растрепанный и уязвленный.

– Это не я, – выпалила я. – Клянусь.

Люк не ответил. Лучше бы он сказал хоть что-нибудь. Или Эмори. Их молчание давило на меня хуже любых слов.

– Честное слово. Я сама только что узнала.

Его лицо смягчилось. Наверное, мне следовало бы немного успокоиться, но я все еще страдала от чувства колоссальной вины. Пускай видео отправила не я, но появилось-то оно из-за меня! По сути, виновата именно я.

– Это правда. – Папа вышел и положил руку мне на плечо, но я от него отодвинулась. – Заходите. Я все вам объясню.

Папа оперся на свой письменный стол, Аарон устроился в кожаном кресле. Люк и Эмори сели рядом друг с другом на диване. А я была слишком возбуждена, чтобы сидеть. Я прислонилась к стене в дальней части комнаты, скрестила руки на груди и собрала всю волю в кулак, чтобы не закричать.

Люк был в ярости.

– Почему ребята из моей школы, которых я почти не знаю, увидели запись, которую я сделал для себя и которой ни с кем не собирался делиться?

Он резко вдохнул. Голос у него дрожал.

– Это все из-за меня, – сказал Аарон. – Меня очень впечатлило твое видео. Я поделился им с пастором, которому доверял, но, видимо, недостаточно доходчиво объяснил, что оно не для обнародования. Я не просил его выкладывать видео в Интернет, честное слово. – Он поднял руку. – А потом оно появилось на Ютубе и… Я не ожидал, что оно так быстро наберет популярность.

– Я снял его для себя! – Люк ударил кулаком по столу. – Для себя!

Никто ничего не сказал. Я молча стояла у стены. Мне хотелось взять Люка за руку, увести от папы и Аарона и от этой кошмарной несправедливости, защитить его и показать Эмори, что я больше не овца. Что я изменилась. Но можно ли было говорить о том, что я изменилась, если я не могла сдвинуться с места и не решалась ничего сделать?

– Я согласился выступить на Дне открытых дверей, чтобы оказать вам услугу. Потому что вроде как я был вам должен. Вы с самого начала это задумали?

Я посмотрела на Эмори, но она сверлила взглядом моего отца.

– Нет, – ответил папа спокойным, размеренным голосом. – Клянусь.

Я с сомнением на него посмотрела. Почему-то мне казалось, что он не говорил Люку всей правды.

– Это было не твое видео, папа. – Я говорила тихо и робко, но, по крайней мере, не молчала. – Не Аарона и не мое. Оно принадлежало Люку. – Я повысила голос. – Ты не имел права им распоряжаться. Это история Люка. Это должно было быть его решение.

– Знаю, – прошептал папа. – Мне жаль. Правда. – Он положил руку на сердце. – Но… Я хочу кое-что тебе показать, – добавил он, обращаясь к Люку.

Папа встал с кресла, повернул его к Люку и показал на монитор.

– Открой одно из этих писем. Они приходят к нам со вчерашнего дня. И все адресованы тебе.

Люк сел и начал читать. После первого письма он открыл следующее. А потом следующее.

– Видишь, я был прав – твоя история вызвала у людей отклик. Нам звонят пасторы со всей страны. Спрашивают о тебе.

Я посмотрела, как папа восторженно меряет шагами комнату, и внезапно ко мне пришло осознание. Ему звонят другие пасторы. Впервые за долгое время им нужно то, что есть у него, а не наоборот. Он снова чувствует себя важной персоной. Дело не только в Дне открытых дверей. Благодаря Люку папа снова обрел значимость в их глазах.

– Все хотят с тобой встретиться, – продолжил папа. – Ведь тебе есть что им сказать.

– Мне?! – вскричал Люк и сдавил руками виски. – С чего бы это? Я уже все сказал в своем видео. Мне больше нечего добавить!

– О, в этом я сомневаюсь, – ответил папа. – Слушай, я извиняюсь за то, что твои друзья в школе его увидели. Мне правда стыдно. Но сделанного не воротишь, так что… Почему бы не воспользоваться ситуацией? – Он говорил спокойно, как будто ничего страшного и не произошло. – Кое-какие телевизионные каналы хотят, чтобы ты на них выступил.

Я взглянула на Эмори. Она смотрела на моего отца. Внезапно я посмотрела на весь этот разговор ее глазами. Не похоже было, что папа действовал в интересах Люка. Он разговаривал, как пастух, который пытался загнать одну из заблудших овечек в нужный ему загон.

– Думаю, тебе это пойдет на пользу, – добавил он.

– На пользу? – выпалила я. – Уж точно не Люку.

– Нет, Люку, – ответил папа, повернувшись ко мне. – А еще тем, кто отправил ему письма, тем, кто нажал на «сердечко» под видео, и тем, кто еще не слышал его историю. – Он снова посмотрел на Люка. – Можно провести несколько интервью прямо у нас в кампусе.

Видимо, папа надеялся этим меня заткнуть, но у него не вышло.

– Где именно, пап? – Я фыркнула. – Перед табличкой с названием школы? Может, ему еще в конце выкрикнуть дату и время, когда приходить на День открытых дверей?

Папа открыл было рот, чтобы ответить, но я его опередила.

– Не соглашайся, – сказала я, обращаясь к Люку.

Он неотрывно смотрел на моего отца. Хотела бы я знать, о чем он думал.

А папа тем временем продолжал свой монолог.

– Тебя пригласили выступить на утреннем шоу в четверг на местном телеканале Лос-Анджелеса. Проезд и проживание в отеле оплатят. Конечно, придется пропустить один день учебы, но я могу позвонить твоим родителям и все им объяснить… Если ты, конечно, захочешь.

Люк встал и принялся бродить по комнате.

– Что за безумие? Я ничего не понимаю. Что нужно от меня телевидению? Зачем им говорить со мной?

– Ты вдохновляешь других. Ты искренний. Ты прекрасный спортсмен, но в то же время – совершенно обычный ребенок, которому довелось пережить нечто необыкновенное. Ты даришь людям надежду.

– Надежду на что?!

– На все.

Как ни странно, Эмори все это время молчала. Она сидела рядом с Люком, сложив руки на груди, и сверлила взглядом меня и моего папу. Наконец она подала голос:

– Надеюсь, ты не думаешь над тем, чтобы согласиться, Люк?

Люк потянулся к ручке двери, но папу это не остановило.

– Я все понимаю, – крикнул он. – И не виню тебя в том, что ты уходишь. Я не удивлюсь, если ты исчезнешь за дверью и больше никогда не заговоришь ни с одним из нас.

Люк не обернулся, но положил ладонь на притолоку и стал слушать, что папа скажет дальше.

– Ты не обязан где-либо выступать, но если тебе понравилось рассказывать свою историю на камеру… если после этого тебе стало лучше, а с плеч словно упала гора или хотя бы камень… если ты в глубине души все же считаешь, что изменишь свою и чужую жизни, если поделишься своей историей с другими, – подумай над моим предложением.

– Люк! – Эмори взяла его лицо в ладони и повернула к себе. – Это не ты. Тебе это не нужно.

Он отстранился.

– Откуда тебе знать, что мне нужно?

Эмори отшатнулась, как будто он отвесил ей пощечину.

Люк посмотрел на моего папу.

– Всего несколько интервью, да?

Папа еле сдержал улыбку.

– Завтра у нас в кампусе и в Лос-Анджелесе. Туда надо будет поехать уже в среду вечером, а в четверг утром выступить на передаче «С добрым утром, Лос-Анджелес!». Домой вернешься еще до обеда.

Люк поджал губы.

– И все?

– И все.

Он скрестил руки на груди. В кабинете повисла тишина. Вдруг Люк повернулся ко мне:

– Я хочу, чтобы со мной поехала Ханна.

Эмори разинула рот от удивления. Она хотела было что-то сказать, но передумала, а затем резко поднялась с дивана и выбежала из комнаты.

Я помчалась за ней, окликая ее по имени, но она и не подумала остановиться.

– Мне нечего тебе сказать! – крикнула она.

Эмори повернула за угол, ускоряя шаг. Мне удалось ее догнать только на парковке.

– Прошу тебя, – взмолилась я, хватая ее за руку. – Поверь мне, я не хотела, чтобы это произошло. Прости меня, пожалуйста. – Она оттолкнула меня и пошла к машине Люка. – Клянусь! Я здесь ни при чем. Я и Люк сняли это видео для него… для тебя. Так он хотел объяснить тебе, что произошло. А я всего лишь ему помогла.

Она выхватила руку и пошла дальше.

– Я все время думаю о том дне! – закричала я. – Постоянно! Я не могу уснуть по ночам и проигрываю наш разговор в голове. Все, что сказал мой папа. И как я за тебя не заступилась. И не помогла тебе. Но я хочу тебе помочь! Я нужна тебе…

Эмори резко остановилась и развернулась.

– Он буквально сказал, что это моя вина. А ты с ним согласилась.

– Я не это имела в виду… Ты не так поняла…

Я растерялась. Вот как всегда. Я не успела подумать над тем, что сказать, и не могла связать и двух слов. Я делала только хуже, если это вообще было возможно.

– Мне не нужна твоя помощь, – отрезала Эмори.

– Прошу тебя! – Я потянулась к ней, но она шагнула назад. – Скажи Люку.

– Нет. – Она медленно помотала головой. – Не скажу. А если ты ему проговоришься, Ханна, то все. Я никогда тебя не прощу. Мы больше никогда не сможем быть друзьями.

Она отвернулась и подошла к машине. Села за руль, повернула ключ и выехала с парковочного места. А потом опустила окно.

– Скажи Люку – пусть напишет мне, когда будет готов возвращаться.

Эмори

День 299-й, осталось 138

К среде видео Люка разнеслось повсюду. В школе только о нем и говорили. И все задавали мне один и тот же вопрос: что это за девушка обняла его в конце?

Я отвечала, что Ханна – наша общая подруга, и больше ничего не добавляла.

День 300-й, осталось 137

В четверг утром я села на диван в гостиной и включила телевизор на сто шестом канале. Мама принесла две кружки черного кофе, передала мне одну и села рядом.

Зазвучала музыка заставки передачи «С добрым утром, Лос-Анджелес!». Двое ведущих по очереди сообщили о самых важных новостях, а затем камера ненадолго повернулась к Люку и Ханне. Они стояли в фойе, улыбались и махали зрителям. После рекламы они уже сидели рядом на коричневом диване в студии.

Люк был одет в темно-серые джинсы и яркую голубую рубашку, которая хорошо оттеняла его глаза. Выглядел он замечательно. Особенно меня впечатлили волосы. Кудри были мягкими и объемными – наверное, их уложили перед началом шоу.

Что до Ханны, она нарядилась в струящееся белое платье в мелкий серый горошек и выглядела очень прилежной и скромной. Они с Люком словно специально подобрали одежду, сочетающуюся по цвету. Вырез на платье был не слишком глубоким, но обнажал крестик, который Ханна всегда носила на шее.

Она устроилась поудобнее и начала рассказывать, как увидела его машину за окном кухни.

– Так вышло, что я спустилась за стаканом воды.

Она упомянула о том, как его автомобиль въехал в край тротуара.

– Он остановился прямо под моим фонарем. Я сразу выбежала из дома. Люк не двигался и не дышал. Я не понимала, что с ним, и поэтому помчалась обратно, чтобы позвонить в «Скорую» и разбудить родителей.

Потом Люк описал, как плавал в теплой воде.

– Вдруг неизвестно откуда раздался голос Ханны. Она сказала то, что я никогда не забуду.

Тут, как будто они заранее это репетировали, Ханна посмотрела в объектив и произнесла:

– Я сказала ему: «Твое время еще не пришло».

Ведущие одновременно вздохнули в свои микрофоны, а за ними вздохнула вся аудитория. Люк одарил Ханну улыбкой.

Я сделала вид, что сую палец себе в горло.

Когда восторги стихли, Люк продолжил:

– После того как меня выписали из больницы, я чувствовал себя потерянным. Мне было очень… грустно. Я ни с кем не мог обсудить то, что со мной произошло, потому что меня не готовы были выслушать. Все хотели, чтобы я снова стал прежним.

Под «всеми» он имел в виду меня.

Мне вспомнился тот вечер, когда я пришла к нему домой на Калетти-Спагетти и он показал мне статьи про спортсменов. Я попросила его больше об этом не читать. А в тот день, когда он вернулся в школу, я уговорила его сходить со мной в забегаловку и сказала: «Представим, что кафе – это машина времени. Как только мы туда зайдем и сядем за наш столик, мы перенесемся на две недели назад. Ничего плохого не случилось, никто не пострадал и не пострадает». Даже в то утро в больнице, когда медсестра заявила, что он чуть не умер, Люк прошептал: «Не чуть». Я его услышала. Но не стала уточнять, что он имел в виду.

Если бы я его выслушала, возможно, он поделился бы своей историей со мной, а не с Ханной?

Последние несколько недель я винила в их внезапно завязавшейся дружбе те злополучные десять минут, но не я ли на самом деле была виновата?

– Я не мог спать, – продолжал тем временем Люк. – Я боялся закрыть глаза. Боялся, что уже не проснусь. А потом Ханна предложила снять видео, и после этого мне сразу стало намного легче. Я не хотел его никому показывать, но теперь даже рад, что вышло иначе. Теперь я могу выговориться.

Он выглядел совершенно уверенным в том, что правильно поступил, сказав Ханне, сообщив об этом всему миру. А мне казалось, будто в сердце у меня поворачивают нож.

Время от времени Ханна поглядывала на Люка, и оператору эти моменты явно нравились. Он брал ее лицо крупным планом, переводил камеру на Люка, а когда они улыбались друг другу, показывал в кадре их обоих, и из-за этого они походили на влюбленных голубков.

– Что ж, вы очень милая пара, – сказал один из ведущих.

– Это точно, – согласился второй.

Люк рассмеялся.

– Мы не встречаемся. – Он повернулся к Ханне и улыбнулся. – Мы просто друзья. Хорошие друзья.

А потом камера повернулась к Ханне. У нее горели щеки. Я начинала сомневаться, что она разделяет мнение Люка.

– Да, так и есть, – сказала она, быстро овладев собой.

И улыбнулась Люку.

Он улыбнулся ей в ответ, и по его взгляду я поняла, почему он доверился не мне, а Ханне.

Она его выслушала.

Ханна

Я сидела у себя в номере, когда в дверь постучали. Я открыла и увидела на пороге Люка. Он держал в руках упаковку мармеладных мишек, два шоколадных батончика и две бутылки колы.

– Я ограбил мини-бар. Хочешь напиться вместе?

– Конечно. – Я шире распахнула дверь, чтобы он вошел.

После выступления на «Доброе утро, Лос-Анджелес!» нас пригласили на «Утро на шестом». Я думала, что Люк откажется, но когда папа предложил ему остаться еще на одну ночь в Лос-Анджелесе, ему как будто даже понравилась эта идея.

Он плюхнулся рядом со мной на кровать и бросил между нами пакет с мармеладом.

– Это для кого? – спросила я.

– Для нас обоих.

Это напомнило мне об Эмори. Когда мы устраивали пижамную вечеринку, она приносила попкорн, а я – мармеладных мишек. Однажды я сказала, что ей слабо́ будет зажевать одновременно и горсть попкорна, и горсть мармелада. Она закинула их в рот, прожевала и заявила: «Знаешь, даже вкусно». А потом рассмеялась и выплюнула все в мусорную корзину: «Шучу. Фе. Отвратительно».

Я надорвала пакет с мишками, а Люк положил оба шоколадных батончика на ладони и взвесил их, как будто на весах.

– Наверное, тебе больше нравится «Твикс»?

– О-о, как ты узнал? – умилилась я и бросила в рот мармеладного мишку.

– Ну, мы же «милая пара». Мне полагается знать такие вещи. – Он протянул мне «Твикс». – Просто угадал.

Я взяла еще одного мишку и бросила Люку в лоб.

– Жаль, что я в тебе совершенно незаинтересована!

– О, разумеется, ты была бы заинтересована, если бы твое сердце не было занято кем-то другим. – Люк поиграл бровями.

Я густо покраснела, прямо как во время передачи.

– Никем оно не занято.

Когда ведущие назвали нас парой, я сразу подумала про Аарона и про то, как он ревновал меня к Люку. И как мы потом целовались. Мы целовались целую вечность, и никто нам не помешал. От этих мыслей я залилась краской.

Люк рассмеялся.

– Ты совсем не умеешь врать. Ну, колись. Кто это?

– Никто. – Я попыталась сохранить нейтральное выражение лица, но мне это давалось с трудом.

Я не могла ему сказать. Никто не знал про Аарона. Даже не знаю, почему я так среагировала сегодня на сцене. С того разговора в папином кабинете я его игнорировала, хотя он забрасывал меня сообщениями с извинениями и умолял ему ответить. Я сразу же удаляла каждое новое сообщение.

– Скажи.

Я подцепила выбившуюся из покрывала нитку и накрутила на палец.

– Ну, есть один парень.

– Отличное начало. И?

– И… Раньше я его ненавидела. А потом узнала поближе и прониклась симпатией. А потом он показал себя не с лучшей стороны, и я…

Я хотела сказать, что теперь снова его ненавижу, но осеклась. Ненависть – слишком громкое слово. Я не то чтобы ненавидела Аарона – просто не готова была его выслушать. Пока что.

– Классика романтической комедии. Здорово. Продолжай.

Я легла на кровать и задрала ноги к потолку.

– Мне не следовало в него влюбляться.

– О-о… Так это еще и табу? Становится интереснее. Почему не следовало?

– Причин так много, я даже не знаю, с чего начать.

– Назови одну.

Люк вытянулся на покрывале рядом со мной. Он вскрыл свой «Сникерс», подпер щеку ладонью и откусил большой кусок батончика.

– Ладно. Он работает в церкви.

– То есть в твоей школе.

– Да.

– Роскошный уборщик?

Я рассмеялась.

– Нет.

Мне казалось, я вижу, как у него в мозгу вращаются шестеренки.

– Учитель?

– Вроде того.

Я зажмурилась, дожидаясь, пока он поймет, о ком речь.

– Я его знаю? – спросил Люк таким голосом, что я догадалась: он уже знает ответ.

– Возможно. – Я постаралась сохранить спокойное выражение лица, но мне, судя по всему, это не удалось, поскольку Люк легонько хлопнул меня по руке и сказал:

– Неудивительно, что ты попросила Аарона снять то видео. Теперь мне все ясно.

У меня все еще пылали щеки, когда я рассказывала Люку про то, как мы с Аароном брали интервью у ребят из «Завета» для рекламного видео. Про то, как мы стали чаще общаться и начали переписываться по вечерам.

– А однажды, вскоре после того, как с тобой случилось несчастье, мы оказались только вдвоем в будке звукозаписи, и я вроде как его поцеловала.

У меня вспотели руки и намок лоб.

– И?

– Он поцеловал меня в ответ.

– И?

– В дверь постучал мой папа, и нам стало жутко неловко. Тем же вечером Аарон прислал мне сообщение с извинениями. Ему было стыдно, а мне ни капельки. Я хотела, чтобы это повторилось снова. Потом, когда мы редактировали твое видео, мы… ну… снова поцеловались.

Люк ухмыльнулся. Пришла моя очередь хлопнуть его по руке.

– Хватит так на меня смотреть!

– Как? – спросил он, все еще улыбаясь.

Я бросила в него мармеладного мишку, но Люк успел зарыться носом в покрывало, так что мишка пролетел мимо и ударился о стену.

– Ладно-ладно. Только я до сих пор не понимаю, почему он не должен тебе нравиться. Ну, не считая того факта, что он – лживая тварь и ты слишком для него хороша.

Я не раз перечисляла все причины про себя, а сейчас впервые их озвучила. Намного старше меня. Практически учитель. Работает на моего папу. Нравится Алиссе. Уже встречается с девушкой, на которой обещал жениться.

Когда я повторила их вслух, они показались мне не такими уж и серьезными. Точнее, пока я не добралась до последней.

Бет.

Они все еще были вместе. Аарон ничего не говорил про расставание. И как знать – может, и не собирался с ней расходиться. Вряд ли он рассказал ей про нас.

Все произошло так быстро, и мы с Аароном вовсе не планировали совместное будущее. У него была девушка. Серьезные отношения. От этой мысли у меня свело живот.

Что же я натворила?

– Ты с ним связывалась с тех пор, как мы выехали из города?

Я помотала головой.

– Не хочу с ним разговаривать. Пока что.

– Эмори тоже меня игнорирует.

Ее вполне можно понять. Я не хотела ехать с Люком в Лос-Анджелес – ведь получалось, что папа и Аарон как будто правы. Что они победили. Садясь в машину, я прекрасно понимала, что наши с Эмори отношения станут еще более напряженными после этой поездки. Но Люк умолял не оставлять его одного и в конце концов убедил меня согласиться. Вся эта история произошла из-за меня, так что было бы неправильно бросать Люка на полпути.

Но мне хотелось, чтобы этот путь скорей завершился.

– Мне ее не хватает, – внезапно сказал Люк.

– Завтра мы уже будем дома.

– Нет, я имею в виду – мне ее не хватает. Я скучаю по нашим отношениям до несчастного случая. – Он вперил взгляд в узор на покрывале. – В ту ночь я сохранил жизнь. Но потерял Эмори. Я не хотел, чтобы это произошло.

Мне вспомнилось письмо, которое я нашла в машине Люка: я тогда еще думала, что он умер. В том письме он перечислил все, что ему дорого в Эмори. Как он любит на нее смотреть, когда она играет на сцене. Как ему нравится, когда она надевает его спортивную куртку. То, как она смотрит на него так, будто для нее нет никого важнее.

– А ей ты пробовал говорить то же, что сказал сейчас мне?

Люк помотал головой.

Я взяла его телефон с прикроватной тумбочки и протянула ему.

– Так давай. Прямо сейчас.

– Сейчас?

– Не откладывая.

Я заметила, что Люк улыбается – словно уже обдумывает, с чего начать.

– Ну и кто тут теперь «пластырь»? – с ухмылкой спросил Люк, стуча пальцами по экрану.

Я улыбнулась. Он намекал на тот вечер, когда мы сидели в машине и он попросил меня не убирать мой голос из видео, чтобы Эмори его услышала, и добавил, что должен стать для нас «пластырем», который снова скрепит наши с ней отношения. Правда, мне казалось, что тут аналогия не проходит, потому что они изначально поссорились именно из-за меня, но я решила ничего не говорить.

Эмори

День 300-й, осталось 137

– Если бы вы могли сделать что-нибудь опасное, ничем не рискуя, что бы вы сделали?

Тайлер остановился на красный свет в нескольких кварталах от моего дома и повернулся к нам с Шарлоттой.

– Взобралась бы без снаряжения на скалу Хаф-Доум, – сказала Шарлотта.

– Выпрыгнула бы из самолета, – сказала я.

– Я бы поплавал с большими белыми акулами, – сказал Тайлер. – Если бы у вас было сто лишних долларов, вы бы отдали их все кому-то одному или разделили бы на десять человек? – спросил он.

– По десять долларов десяти людям, – сказала Шарлотта.

– По пять долларов двадцати людям, – сказала я.

– Сто одному, – сказал Тайлер. И тут же добавил: – Любимый маппет?[22]

– Кермит, – сказала Шарлотта.

– Шведский повар, – сказала я.

– Йода, – сказал Тайлер. – Самый первый, не сделанный на компьютере.

– Ха! Пой! – Я резко выпрямилась и ткнула в него пальцем. – Йода не маппет.

Тайлер посмотрел на меня и ответил:

– Как не маппет? У него есть ноги. Поищи в Интернете!

– Все равно он – просто кукла. – Я рассмеялась и ударила по щитку. – Ох, никуда тебе не деться!

– Эй, полегче с «Приусом»!

* * *

Весь вечер мы провели в забегаловке, повторяя реплики вместе с остальными ребятами из драмкружка. Наверное, поэтому нас переполняла энергия.

Я достала телефон и зашла в браузер.

– Да, смотри! Это распространенное заблуждение – то, что Йода – маппет, – прочитала я вслух. Тайлер тем временем затормозил у фонаря. Я повернула к нему экран, чтобы он увидел текст статьи. – Ты ошибся!

– Ну и? – спросил он.

– Ну и давай, пой, – ответила я.

– Пой, – эхом отозвалась Шарлотта с заднего сиденья. Я подняла кулак в воздух, и она ударила по нему своим.

Тайлер вздохнул.

– Ладно, – сказал он, останавливаясь у перекрестка.

Я наклонилась положить телефон обратно в рюкзак, и вдруг на экране появилось новое сообщение.

Люк: Есть пять вещей, которые ты должна знать.

Тайлер уже принялся начитывать рэп-партию из «Гамильтона»[23], но я слушала его вполуха. Все мое внимание поглотили сообщения, которые продолжали приходить.

Люк: 1. Мы с Ханной просто друзья.

Люк: 2. Я полный козел.

Люк: 3. Извини меня, пожалуйста.

Люк: 4. Надо было все рассказать тебе, а не ей.

Люк: Не знаю, почему я так поступил.

Люк: Смотри пункт № 2.

Люк: 5. Я ужасно по тебе скучаю.

Люк: Мне очень стыдно из-за премьеры.

Люк: Я как-нибудь заглажу свою вину, обещаю.

Люк: Ну, получилось восемь пунктов.

Люк: Ты тут? Ответь, пожалуйста.

Люк: Эм?

Я спрятала телефон под ногу.

Тайлер закончил свое штрафное выступление и сразу продолжил игру.

– С какой знаменитостью вас часто сравнивают? – спросил он, поворачивая налево и выезжая на мою улицу.

– Шарлиз Терон, – сказала Шарлотта.

– Эмма Стоун, – сказала я.

– Крис Пратт, – сказал Тайлер.

Я рассмеялась.

– Ну да, в твоих мечтах!

Я стала дожидаться следующего вопроса, но он не последовал. После небольшой паузы Тайлер наконец сказал:

– Твоя очередь, Эмори.

Я вскинула брови.

– Для чего?

– Никаких вопросов. Пой, Керн.

– О, смотри. Мы на месте.

Тайлер подъехал к моему дому.

Я несколько раз попыталась открыть дверь, но Тайлер каждый раз ее блокировал.

– Перестань!

– Я тебя не выпущу, пока не споешь, – сказал он.

Я оглянулась на Шарлотту в поисках поддержки, но по выражению ее лица сразу поняла, что она не на моей стороне.

– Не ломайся, – сказала Шарлотта. – Тайлер вот спел.

– Ладно.

Я подвинулась к рулю, нарушая тем самым личное пространство Тайлера, и затянула первую пришедшую на ум песню.

– Пятьсот двадцать пять тысяч шестьсот минут. Пятьсот двадцать пять тысяч ценных моментов. – Я не попадала в ноты и вообще пела кошмарно, но Тайлера это явно не волновало. – Пятьсот двадцать пять тысяч, пятьсот двадцать пять тысяч шестьсот минут. Как измерить, измерить год?

– Теперь можно идти? – спросила я.

Шарлотта подалась вперед, втиснувшись между сиденьями, и пропела:

– В полуднях, в закатах, в полночных часах и в чашках кофе.

Она фальшивила похлеще меня.

– В дюймах, в милях, в смехе, в печали, – продолжил Тайлер. У него получалось довольно неплохо.

– Пятьсот двадцать пять тысяч шестьсот минут, – пропели они хором. Я молча на них смотрела. – В чем же измерить нам жизни год?

Лирика напомнила мне про триста «люкизмов», которые я собирала в течение года, и я подумала про сто тридцать семь пустых строчек, которые осталось заполнить. Если Люк готов продолжать считать, то и я готова.

Я взяла на себя следующую строчку и пропела ее во все горло:

– Измеряйте… в любви…

* * *

Люк ответил сразу после первого гудка.

– Эм? – Голос у него был удивленный.

– Привет!

– Привет. Подожди секунду. – На фоне послышались шорохи. Открылась и закрылась дверь. – Я вернусь к себе в комнату. – Я хотела спросить его, где он был, но прикусила язык. – Хорошо, теперь я один.

Наверное, он сидел у Ханны.

– Я получила твои сообщения.

Люк вздохнул.

– Я все это написал искренне. Извини, пожалуйста. Мне очень стыдно.

Я сильнее прикусила губу.

– Ты тоже меня извини. – Какое-то время мы оба молчали. – Я видела тебя сегодня по телевизору. Ты отлично выступил.

– Спасибо.

Я подумала о том, что он сказал во время интервью. Как ко мне пришло озарение благодаря его словам. Я перестала сердиться на Ханну за то, что она подставила ему дружеское плечо, и начала злиться на себя за то, что не была рядом.

– Ты сказал, что тебе не с кем было поговорить. И все хотели, чтобы все стало так, как раньше. Очевидно, под «всеми» ты имел в виду меня. Так вот, я хотела перед тобой извиниться за то, что отказалась тебя понять. – Я осеклась.

– Все в порядке, Эм.

– Нет, – прошептала я. – Не в порядке. – Он затих, так что я продолжила: – Поговоришь со мной сейчас? Пожалуйста? Я тебя выслушаю, обещаю.

На этом я умолкла. Люк долго ничего не отвечал, и мне хотелось подать голос, но я сдерживалась. Я ждала и ждала.

– Я одержим смертью, – наконец произнес он. – Смертью. Клинической смертью. Всем, что связано со смертью. – Он со свистом вдохнул. – Ты все спрашивала, что я делал у себя в комнате, когда сидел там в одиночестве… Я смотрел видео с историями людей, которые пережили клиническую смерть. – Когда Люк начал говорить, слова потекли из него рекой, и он уже не мог остановиться. Я старалась дышать как можно тише, чтобы его не прервать. – В Интернете тысячи подобных историй, и я, наверное, просмотрел их все. Я почти не спал первую неделю после того дня. Все читал статьи, смотрел видео, слушал, как так называемые эксперты обсуждают жизнь после смерти, отчаянно пытался выяснить, что со мной произошло. Поэтому я и попросил Ханну помочь мне снять видео. И мне это помогло. Мне стало лучше после того, как я выговорился, пускай и на камеру. Не то чтобы одержимость полностью пропала, но той ночью я выспался, и мне снились нормальные сны, и я не просыпался то и дело с мыслью, что снова умираю, как все ночи до этого. С тех пор мне постепенно становилось легче на душе. Я больше не боюсь засыпать.

– Поэтому ты согласился выступить на Дне открытых дверей?

– Да.

– И на интервью по телевизору.

– Мне кажется, я только благодаря этому еще не сошел с ума.

Я удержалась от предположения, что он страдает от посттравматического синдрома, и это вполне естественно, и его можно понять, и я могу помочь ему найти настоящего врача вместо папы Ханны.

– И тебе становится легче, когда ты об этом говоришь.

– Почему-то да.

Голос у него звучал так, будто Люк вполне ожидал, что я убегу от него с криками, как только он во всем признается, но мои чувства к нему ни капли не изменились.

– Я тысячу раз пересматривала твое видео, – сказала я. – И записала все твои интервью на этой неделе и их тоже пересмотрела по несколько раз. И в одном я уверена наверняка: этого парня я люблю ничуть не меньше, чем блестящего полузащитника старшей школы «Футхил». Ничего не изменилось.

Я почувствовала, что он улыбается, хотя и не видела его лица.

– Это же называется «полузащитник», правильно? – уточнила я.

– Ага. – Люк усмехнулся.

– Отлично.

– Я должен был раньше тебе сказать.

– Я должна была тебя выслушать.

Ханна

Когда я вышла из отеля, на улице было еще темно, и центр Лос-Анджелеса казался непривычно тихим и безлюдным. Я подтянула одну, затем другую стопу к бедру, растягивая мышцы, а потом повторила то же самое с другой ногой. Встряхнула руками, размяла шею и пустилась бежать.

Музыка гремела в ушах, и я подстраивалась под ритм. Приятно было проноситься мимо незнакомых зданий и заворачивать на новые улочки. Я не знала, куда мчусь, но меня это и не волновало. Я просто радовалась свежему воздуху, возможности побыть одной, твердому асфальту под ногами. Уверенно размахивая руками, я прибавила скорости.

Мили через три мне на глаза попался небольшой парк. Свернув налево, я побежала по тропинке мимо бейсбольной площадки и качелей, выискивая глазами камень, которым можно было бы заменить мое любимое место для медитации. Ничего не нашлось.

Я сделала петлю, вернулась к высокой деревянной горке у входа и принялась ее рассматривать. По шее стекал пот. Верхушка горки показалась мне вполне подходящей для умиротворенного миросозерцания, и я взобралась на нее по лестнице. Огляделась. Меня прикрывали деревянные боковины горки, рядом никого не было, так что я заняла удобную позу и села.

Я выключила музыку, вынула наушники и поставила таймер на десять минут. Опустила подбородок на грудь, закрыла глаза и позволила щебетанию птиц и шуму проезжающих мимо машин то проникать в мое сознание, то растворяться в небытии.

* * *

Через час я встретилась в фойе отеля с Люком. Вид у него был очень энергичный.

– Я так понимаю, ты поговорил с Эмори? – спросила я.

– Мы до трех ночи болтали. – Он шумно выдохнул и жестом показал на вход в кафе. – Давай выпьем кофе, пока ждем такси.

Я рассмеялась.

– Не похоже, чтобы тебе оно было нужно!

– Не важно. – Он направился к кафе, продолжая разговор, и я поспешила за ним, с трудом пытаясь подстроиться под его широкий шаг. – Мы все обсудили. То, что со мной произошло. Как я себя чувствовал. Она задавала вопросы и внимательно меня слушала, и… Я рассказал ей то, чем еще ни с кем не делился. То, в чем даже самому себе не смел признаться.

– Замечательно, – отозвалась я.

Мне стало немножко обидно, что со мной он поделился не всем, но я понимала, что так думать неправильно.

– Скорее бы покончить с этим интервью, добраться до дома и вернуться к обычной жизни.

Я уже не могла сказать наверняка, какая она – обычная жизнь. Вот уже два дня я избегала Аарона. На сообщения Алиссы отвечала как можно более коротко. На папины – только когда он писал по насущным вопросам. Что обо всем этом думала мама, я понятия не имела, потому что не брала трубку, когда она мне звонила.

– Она расстроена, что я не приду на премьеру, – продолжил Люк. – И что ты тоже ее пропустишь.

Наверное, нехорошо было этому радоваться, но я все равно обрадовалась. Даже несмотря на то, через что мы с ней прошли, для Эмори было важно, приду я или нет. И это вселяло в меня надежду.

Люк подошел к прилавку и стал изучать меню на настенной меловой доске, при этом продолжая со мной разговаривать.

– Еще она расстроена, что на спектакль придет Дэвид. Она его просто ненавидит. Не понимаю, почему. Мне он кажется довольно приветливым.

У меня скрутило живот. Люк не понимал, за что Эмори ненавидит Дэвида, но я все знала. И прекрасно ее понимала. Я представила себе Эмори на сцене и в костюме, которая смотрит в зал и видит его в первом ряду.

– Ты что-нибудь будешь? – спросил Люк, показывая на меню.

Я помотала головой. Наверное. Пожалуй, все-таки помотала, потому что услышала, словно сквозь туман, как Люк заказывает кофе и рогалик. От одного упоминания еды к горлу подступила тошнота.

Ей придется выступать перед ним. Как она это выдержит? Вдруг меня осенило: она выступает перед ним и своей мамой каждую секунду каждого дня с того злополучного вечера в декабре. Она играет роль, когда они вместе с мамой ходят смотреть платья, решают, кто где будет сидеть, какие заказать букеты, как оформить приглашения. По утрам, спускаясь на кухню, она всегда должна быть готова войти в роль – на случай если Дэвид остался на ночь. И она исполняла свою роль всякий раз, сидя вместе с ним за одним столом. Не представляю, как она с этим справлялась. Но ведь так оно и было.

И этому надо было положить конец.

Я должна была это сделать.

Кто еще, если не я?

– Ханна? – Люк смотрел на меня, держа в одной руке кофе, а в другой коричневый пакетик. – Эй? Ты в порядке?

Я была не в порядке. Далеко не в порядке.

– Ты должен прийти сегодня на ее выступление, – выпалила я, не дав себе времени подумать.

– Ага. – Люк сощурился. – Я тоже так думаю.

Живот скрутило еще сильнее.

Если ты ему проговоришься, Ханна, то все. Я никогда тебя не прощу. Мы больше никогда не сможем быть друзьями.

– Я должна кое-что тебе рассказать.

У меня появилось странное чувство, будто сознание отделилось от тела и я нахожусь в этом кафе лишь отчасти. Я уже пожалела о своих словах, мне захотелось взять их назад. Но в глубине души я знала, что поступаю правильно.

Люк подвел меня к ближайшему столику, и мы сели друг напротив друга.

– Что случилось?

У меня дрожали руки и стучали челюсти, и я не представляла, как перенесу следующие несколько минут. Это вышло совершенно незапланированно.

– Эмори была рядом на всех важных этапах моей жизни. Она есть на фотографии, где я делаю свой первый шаг – на лужайке между нашими домами. – Я не задумывалась над тем, что сказать. Просто говорила то, что первым приходило на ум. – Она присутствовала при моем крещении, ездила на каждое крупное выступление «Рассвета Воскресения», пришла меня поддержать, когда я сдавала на права. Когда умерла моя бабушка, Эмори неделю от меня не отходила. Она приносила мне конфеты, залезала ко мне в кровать и смотрела вместе со мной фильмы, и я плакала у нее на плече, пока не выплакала все слезы.

Люк свел брови, явно гадая, к чему я веду, но перебивать меня не стал.

– Мы немножко отдалились друг от друга, когда поступили в разные старшие школы, – продолжала я. – И отдалились еще сильнее, когда вы с ней начали встречаться, потому что она была от тебя без ума. Но мы все равно оставались лучшими подругами. Ты хоть представляешь, каково это, когда растешь вместе с кем-то и делишь с этим человеком чуть ли не каждое воспоминание?

– Э-э… Да. Мы с Эддисон близнецы.

Я совсем об этом забыла.

– Для меня Эмори почти как сестра-близнец. Но мы очень разные. – Я улыбнулась про себя, думая о том, как сильно мы отличаемся. – Мы совершенно друг на друга не похожи, но нам это никогда не мешало.

Люк кивнул.

– Зачем ты мне все это рассказываешь, Ханна?

Я сильно вспотела, поерзала на стуле… Смогу ли я наконец перейти к сути?

Я никогда тебя не прощу.

– Она попросила меня сохранить тайну. – Нет, я не представляла, как мне это сказать.

– Какую? Скажи мне, – попросил Люк.

Мы больше никогда не сможем быть друзьями.

– Не могу. – Я прижала ладонь к животу. Было такое чувство, будто меня вот-вот вырвет.

– Ты должна.

Я огляделась, проверяя, не может ли нас кто случайно подслушать. А потом облокотилась о стол и подалась вперед. Люк сделал то же самое, и мы оказались лицом к лицу.

Шепотом я пересказала ему всю историю, от начала и до конца. Как я вернулась домой из церкви и обнаружила у себя в комнате бледную, взлохмаченную, напуганную и дрожащую Эмори. Как пошла за мамой, но вместо нее наткнулась на папу. Как папа отозвался об Эмори. Что я ему ответила. Как я не сказала то, что следовало бы, и не сделала то, что должна была.

Люк отшатнулся. Глаза у него пылали гневом.

– Когда это произошло?

– В декабре, – выплюнула я, словно само слово было ядовитым.

– То есть ты три месяца, как это знаешь? – спросил он, и я медленно кивнула. – И никому не сказала?

– Она умоляла меня никому не рассказывать.

– Да какая, к черту, разница?! – Он ударил кулаком по столу.

На нас уставились все, кто был в кафе. Люк ничего не заметил. Или ему было плевать.

– Извини, – прошептала я.

Он прикрыл рот ладонью и посмотрел мимо меня.

А потом достал телефон и начал что-то печатать. Я перегнулась через стол и выхватила у него телефон.

– Не пиши ей сейчас, пожалуйста… Не до того, как она выступит, хорошо? Не надо так с ней поступать.

Он сощурился.

– То есть ты хочешь, чтобы я весь день держал рот на замке? Ни за что!

– Я три месяца молчала.

Люк хмыкнул.

– Я бы на твоем месте не стал так гордо это заявлять.

– Я вовсе этим и не горжусь… – Я осеклась.

Мне хотелось добавить, как отвратительно я себя чувствовала и как мне было тяжело, но эти оправдания действительно прозвучали бы жалко. Конечно, я собой не гордилась. Мне было стыдно. И правильно, судя по выражению, с которым смотрел на меня Люк.

У меня чирикнул телефон, и я взяла его дрожащими руками.

– Нам пора. До студии добираться минут десять.

Люк поднялся.

– Увидимся там, – сказал и бросил недоеденный рогалик и нетронутый стаканчик с кофе в ближайшую урну, прежде чем пулей вылететь на улицу.

Я не стала его догонять.

* * *

Должно быть, Люк уже сообщил наши фамилии за стойкой приемной, потому что, когда я добралась до студии, нас уже вышли встретить и отвести на макияж.

Мы молча сидели рядом, пока девушка по имени Эйприл укладывала мне волосы и припудривала лицо. Еще в кафе я еле сдерживала слезы, а сейчас уже не могла их удержать, и они текли рекой.

Эйприл сжала мои плечи и наклонилась.

– Ты в порядке, моя хорошая? – прошептала она и протянула мне салфетку. – Я не смогу наложить тебе макияж, если ты будешь плакать.

Меня это не волновало. Это было неважно. Я не могла остановиться.

– Ваш выход через три минуты, – прозвучал чей-то голос у меня за спиной.

– Я пойду один, – сразу ответил Люк.

Он поднялся и вышел из комнаты. В следующий раз я увидела его уже на экране. Он сидел на диване, а темноволосый журналист Адам занимал стул напротив. Люк даже не взглянул на пустое место рядом с собой, где полагалось сидеть мне.

Люк размахивал руками больше обычного, но в остальном его история ничем не отличалась от той, что он рассказывал до этого. А потом Адам подался вперед и задал ему последний вопрос:

– Скажи, Люк – ты теперь веришь в рай?

И тут он словно с цепи сорвался.

– Что бы я знал! – со смехом воскликнул он. – Да кто что вообще знает? Вы не знаете. Я не знаю. Я счастлив, что выжил, вот и все. Я всегда жил настоящим, а теперь уж тем более. Мир кажется другим. Краски ярче, еда вкуснее, воздух чище – даже в Лос-Анджелесе. – Он говорил быстро, словно после кофе догнался шоколадным батончиком и все это залил энергетическим напитком. – Я влюблен в потрясающую девчонку по имени Эмори, и всего через четыре месяца мы с ней поступим в разные вузы и разъедемся, так что я собираюсь вернуться сегодня вечером домой, выспаться и с завтрашнего утра наслаждаться каждым проведенным с ней мгновением, потому что как знать, когда наши отношения закончатся? Я больше не боюсь будущего. Да и на самом деле не важно, что будет с нами дальше. Главное, что я есть, здесь и сейчас, и я очень этому рад.

Адам поднял руку, и Люк пожал ее.

* * *

Поездка домой прошла кошмарно. Люк практически не разговаривал. Когда мы остановились у «Завета», он припарковал машину и сказал, не смотря на меня и вперив взгляд в лобовое стекло:

– Передай своему папе, что сегодня я не приду. Я и так достаточно ему помог.

Эмори

День 301-й, осталось 136

Уже в костюме и в макияже, стоя посреди сцены под софитами, я чувствовала себя другим человеком. Я и была другим человеком. Я перевоплотилась в Эмили Вебб, и все шло прекрасно.

Когда начался второй акт, в круг света вышла Шарлотта. Она уверенно стояла в центре сцены и безупречно выдавала свои реплики.

– Джордж и Эмили покажут вам один разговор, благодаря которому впервые осознали, что, как говорится, они созданы друг для друга. Однако прежде всего я попрошу вас постараться вспомнить свою молодость. Особенно то время, когда вы влюбились впервые; когда вы походили на лунатиков. Пожалуй, вы и были слегка безумны. Прошу вас, вспомните эти далекие дни!

Пока не приглушили свет, я успела окинуть взглядом зал и увидела маму – она сидела в первом ряду и отчаянно махала мне. Рядом с ней Кусок Дерьма таращился в программку. Мистер и миссис Калетти занимали места рядом с ним, потом шло кресло Эддисон и… Я заметила Люка и чуть не подпрыгнула от неожиданности.

Я уставилась на него, не в силах поверить, что мне это не снится. Все-таки он пришел. Он выбрал меня, а не их.

– Привет, – прошептала я одними губами.

– Привет, – беззвучно произнес он.

Зал окутала тьма, и на сцене зажглись огни. Их яркий, теплый свет осветил меня и Тайлера. Я тут же настроилась на игру.

– Эмили, почему ты на меня сердишься? – спросил Тайлер.

– Я вовсе не сержусь.

– В последнее время ты ведешь себя как-то странно.

Реплики возникали в голове одна за другой, ноги сами несли меня к нужным пометкам, и мне даже не приходилось ни о чем думать. Когда мы добрались до последней сцены, я была полна энтузиазма и готовности произнести финальный монолог.

Кто-то передал мне салфетку промокнуть пот с лица. Еще кто-то протянул бутылку с водой, и я опустошила ее залпом. Я неспешно и размеренно дышала через нос, когда передо мной села мисс Мартин и взяла меня за руки.

– Пора. Не забывай: ты прощаешься с тем, что для тебя важнее всего на свете. Ты призываешь зрителей подумать о том, что наиболее ценно для них. Закрой глаза. – Я подчинилась. – Вспомни те три вещи, которые ты написала на репетиции. С чем ты попрощалась бы, покидая этот мир?

Я подумала про Ханну и нашу лужайку. Мамин голос. Эту сцену.

– Готова? – спросила она.

Я протянула ей пустую бутылку и кивнула:

– Да!

Она отошла в сторону, и занавес поднялся.

Я взглянула на собрание горюющих на кладбище и, как только мне дали знак, вышла на сцену и медленно подошла к своей пометке.

– Прощайте! – Я наморщила лоб, готовясь выжимать из себя фальшивые слезы. – Прощай, мир. Прощай, Гроверс-Корнерс… Прощайте, мама и папа. Прощай, тиканье часов… Прощайте, мамины подсолнухи. Еда и кофе. Свежевыглаженные платья и горячие ванны… Сон и пробуждение.

Как только я произнесла эти слова, меня накрыло озарение. Внезапно я поняла суть пьесы. Тайлер пытался объяснить ее мне тогда, на платформе, но я не смогла ею проникнуться. Теперь же мне все стало ясно.

Какая разница, что с нами произойдет, когда закончится наше время на земле? Главное – быть здесь, вбирать в себя дыхание жизни, выжимать из нее каждую каплю. Ценить приятные мелочи, чизкейк с шоколадными каплями, рождественские украшения, лужайки, лучших друзей. Сон и пробуждение.

Я опустила веки и почувствовала тепло софитов на коже.

По щеке стекла слеза. Искренняя.

Я открыла глаза и посмотрела на зрителей.

– О, Земля, ты слишком прекрасна, и мы не в силах это осознать!

За первой слезой последовали и вторая, и третья, но я не стала их вытирать. Я посмотрела на Люка и произнесла последнюю фразу, обращаясь только к нему:

– Есть ли люди, которые живут и замечают жизнь, каждую ее минуту?

Ханна

В церковном зале, как и ожидалось, царил организованный хаос. Папа стоял на сцене и спокойно раздавал задания, и каждый занимался своим делом: кто-то раскладывал по сиденьям программки, кто-то накрывал скатертью стол для пожертвований, кто-то доставал напитки. За сценой проверяли работу освещения и проек-тора.

Алисса, Логан и Джек стояли на сцене и помогали друг другу прикрепить нагрудные микрофоны.

– Ну как? – спросила Алисса, поднимая взгляд на будку звукозаписи. Должно быть, Аарон ответил прямо ей в ухо, потому что она широко ему улыбнулась и показала большой палец. Потом она увидела меня, сбежала вниз по ступенькам и бросилась мне на шею. – Я так рада, что ты вернулась! Пойдем, надо немножко порепетировать.

– Подожди, мне надо кое-что сказать папе. – Я взяла Алиссу за руку и повела за собой в качестве защитника и группы поддержки. Папа увидел, что я к нему иду, и пошел мне навстречу.

– Люк сегодня не приедет, – сказала я.

Не знаю, как папа отреагировал бы, если бы мы разговаривали наедине, но сейчас, когда кругом было много людей, которые прислушивались к каждому его слову, он воспринял эту новость совершенно спокойно.

– Что ж, ничего страшного. Конечно, придется чем-то заполнить лишние пять минут, но мы что-нибудь придумаем, – бодро сообщил он и окинул взглядом зал. Тем временем подоспели Логан и Джек. Видимо, когда папа увидел нас четверых вместе, ему в голову пришла удачная идея, потому что он щелкнул пальцами и сказал: – Пусть «Рассвет Воскресения» исполнит две композиции. Вы откроете вечер, вы его и завершите.

Я не представляла, как переживу одну песню, что уж говорить о двух? Мне вовсе не хотелось быть здесь. Мне хотелось сидеть в первом ряду в театре старшей школы «Футхил» на спектакле «Наш городок» и болеть за Эмори. Больше я нигде не желала находиться, тем более – в папиной церкви. Мне претила мысль о том, что придется задержаться здесь дольше, чем я планировала. Если бы не ответственность перед хором, я бы ни за что не пришла.

– Как насчет «Я бросаю тебе вызов»? Одна из моих любимых. Там просто замечательная последняя строчка: «Будь здесь и сейчас». Самое то для завершения вечера.

– Идеально, – сказал Джек.

– Давайте без фоновой музыки, – добавил Логан. – Оставим только вокал, как на «Северных огнях».

– Хорошо, – бросила я, отходя.

Сейчас меня не волновало, что мы будем исполнять. Меня не волновали ни Бостонский университет, ни то, сколько человек придет на День открытых дверей. Я думала только о том, как бы поскорее вернуться к себе в комнату и встать у окна, дожидаясь возвращения Эмори.

* * *

К семи часам все места были заняты, и даже у стены стояли люди. Я думала, что многие уйдут после того, как папа объявит о том, что Люк не сможет присутствовать лично, но все остались.

На сцену вышел «Рассвет Воскресения» и исполнил песню «Ярче солнца», как и планировалось. Я особенно старательно ловила взгляды зрителей, не только потому, что мне вроде как полагалось это делать, но и потому, что не хотела смотреть на Аарона. После выступления мы сели рядом со сценой и стали наблюдать за представлением.

Папа рассказал про школу, про танцевальный и драматический кружок, упомянул про музыкальную программу, представил музыкальную группу. Постепенно мы приближались к концу вечера, и все шло как по маслу. Папа разговаривал с чувством, завораживал и смешил аудиторию. Как и всегда, он вызывал отклик у подростков.

Потом он объявил «Рассвет Воскресения», и мы четверо вернулись на сцену.

Помню, как-то раз папа сказал, что наши песни не менее важны, чем его проповеди, и выбирать их полагается так же внимательно. «Думайте о людях, для которых поете, – говорил он. – Вы знаете лирику вдоль и поперек, но для многих слушателей она звучит впервые, и они цепляются за каждое слово. Подумайте, что особенно важно до них донести?»

Мы улыбнулись аудитории и пересеклись взглядами с некоторыми зрителями, чтобы установить контакт еще до начала. Аарон стоял у подножия сцены с разведенными руками, готовый нас направлять.

Алисса прошептала:

– Четыре, три, два, один…

Логан выдал первую строчку:

– Мы – миллион одиноких людей, все в небе на этой игле, боимся сорваться…

Следующей пела Алисса, а за ней я. А потом мы все четверо вместе исполнили строфу хора:

Я бросаю тебе вызов – люби,

Я бросаю тебе вызов – плачь,

Не сдерживай чувств

И будь здесь и сейчас.

Папа выбрал именно эту песню, чтобы вызвать у приходящих в церковь теплые чувства, подарить им чувство общности, которое и делало нашу школу такой особенной. Вот только я начала совсем по-другому воспринимать лирику.

«Я бросаю тебе вызов» не имела никакого отношения к месту, в котором ты чувствовал себя своим. Нет, это нечто более личное. В моих глазах песня призывала не трусить, а рисковать, падать и ошибаться, не бояться чувствовать все подряд – любовь и грусть, боль и удовольствие, – потому что все это часть человеческой жизни. И мне казалось, что такие мысли близки философии дзен. Как и медитация, эта песня учила пребывать в настоящем моменте и ценить все, из чего он состоит, – хорошее, плохое, все без исключения. Она советовала искать свою правду и не мешать другим верить в свою. Находиться в мире без ненависти и осуждения, просто быть и позволять быть другим.

Когда Логан пропел строчку «Пусть религией будет сердце, пусть вырвет тебя из твоей же тюрьмы», я прочувствовала душой настолько глубоко, словно он обращался именно ко мне.

Мне вспомнилось то, что три месяца назад сказала про меня Эмори: что я слепо следую своей вере и не задаю вопросов. Мне вспомнилось утреннее интервью Люка и его слова о том, что надо жить настоящим и наслаждаться каждым мгновением.

Последнюю строчку мы пропели вчетвером в идеальной гармонии:

Я бросаю тебе вызов – будь здесь и сейчас.

Алисса, Джек и Логан закинули головы и подняли взгляд к небу. А я положила ладонь на грудь и опустила подбородок. «Вызов принят», – подумала я.

Эмори

День 301-й, осталось 136

Мисс Мартин заглянула в гримерку и сказала, что меня кто-то хочет увидеть. Я даже не успела переодеться.

Я открыла дверь и увидела Люка. Он был одет в те же черные брюки и серую рубашку, в которых я его видела сегодня утром по телевизору. Я бросилась ему на шею.

– Ты пришел!

За сценой царила суета, и я вышла в коридор, где мы могли побыть наедине.

– Как я мог пропустить премьеру? – сказал Люк и поцеловал меня. – Ты была невероятна.

Я распушила юбку своего белого платья в оборках.

– Не мой стиль, конечно. Я просила мисс Мартин разрешить мне немножко его переделать, но… Тысяча девятьсот первый год, ты же понимаешь. – Я улыбнулась.

Люк улыбнулся в ответ.

– Ты не поехал в церковь, – заметила я.

– Ага. – Он посмотрел на меня, и я поняла, что он хочет сказать что-то еще.

– Почему? – уточнила я.

Люк помотал головой и закусил губу. Видно было, что он злится, но явно не на меня. Скорее за меня. Я нахмурилась, но он не ответил. А потом ему и не понадобилось отвечать: я сама все поняла.

– Она проговорилась.

В груди у меня потяжелело, а сердце стало биться быстрее. Казалось, стены коридора начали на меня надвигаться.

– Эм, почему ты мне не сказала?

Мне хотелось ударить обо что-нибудь кулаком, чтобы выместить злобу, но я взяла себя в руки.

– Да потому что это ерунда. Ну, было дело. Все же обошлось.

– Это не ерунда, – прошептал Люк. – Далеко не ерунда.

Я собрала волосы на макушке, чтобы чем-то занять руки. Так я и знала. Знала, что она не выдержит. Нельзя было позволять им проводить время вместе.

– Ханна не имела права тебе рассказывать.

Мне не хотелось это обсуждать. Не здесь. Не сейчас. Никогда.

– Я не оставил ей выбора, – ответил Люк. – Еще ночью, когда мы с тобой разговаривали, я почувствовал что-то неладное. А когда упомянул об этом при Ханне, по ее лицу все стало ясно. Не сердись на нее, ладно?

– Не сердиться?! – Я стиснула кулаки и шагнула назад. – Да как ты можешь такое говорить?

– Она пытается тебе помочь, и я тоже. – Люк шагнул ко мне. Я отстранилась. – Эмори, ты должна поговорить с мамой.

Он сделал еще один шаг вперед. Я отшатнулась.

– Вот видишь, – пробормотала я, качая головой. – Поэтому я ничего тебе не сказала. Знала, как ты отреагируешь. Но ты не понимаешь. Я не могу ей об этом рассказать. Ни за что.

Я повернула ручку, чтобы вернуться в гримерку, но дверь оказалась заперта. Я растерялась. У меня оставалось два варианта: сражаться или бежать. Я выбрала побег.

Я помчалась по коридору, пулей вылетела из театра на парковку и побежала вдоль рядов машин. Краем глаза я заметила, как мелькают мои белые кожаные туфельки, и подумала, что выгляжу по-дурацки в костюме Эмили Вебб посреди кампуса. Но сейчас мне было не до этого. Я ускорила шаг, пробежала мимо теннисных кортов и бассейна и добралась до классных комнат, где не было ни машин, ни толпы.

– Эмори! – Люк не отставал. – Пожалуйста! Остановись и поговори со мной!

Я подбежала к туалету и дернула за дверь, но и она оказалась заперта. Люк меня нагнал.

Я сложила руки на груди.

– Я не собираюсь с тобой это обсуждать.

– Предпочитаешь делать вид, будто ничего не произошло?

– Да. – Я прислонилась к шкафчикам. – Я уже несколько месяцев «делаю вид». До сегодняшнего вечера все шло замечательно.

Люк не сдавался.

– Эмори… Расскажи мне, что произошло.

– Ты уже знаешь, что произошло! – прокричала я.

– Только со слов Ханны. Я хочу услышать это от тебя.

Я посмотрела на Люка. Школу и мой дом разделяло всего три квартала. Я могла бы броситься бежать, и он не успел бы дойти до машины и меня догнать. Я могла бы прямо сейчас положить конец этому разговору. В то же время мне не хотелось сбегать. Мне хотелось выложить все как на духу. Выговориться перед кем-то, кроме Ханны. Я прислонилась спиной к холодным металлическим шкафчикам и прошептала:

– Не знаю, с чего начать.

Казалось, земля дрожит у меня под ногами. Я пыталась выровнять дыхание, как обычно делала перед выходом на сцену, но не получалось.

Люк прислонился к шкафчикам, внимательно глядя на меня.

– С чего-нибудь простого. Например, со дня недели? – предложил он.

Этому он научился у Ханны. Она всегда вытягивала из меня секреты именно таким способом.

– Это было воскресное утро.

Я слышала свой голос словно со стороны, и он казался мне чужим. Я закрыла глаза и вообразила себе свою комнату. То, как я открываю дверь. Выхожу в коридор.

– По телевизору шел футбольный матч, очень шумный. – Я потеребила оборки, чтобы занять чем-нибудь руки. – Я спустилась на кухню и направилась прямиком к кофейнику. Кусок Дерьма стоял у плиты и готовил завтрак. Я спросила, где мама, и он ответил, что она только что выехала в спортзал. И добавил, что поехал бы с ней, но его задержали куда более важные дела… И показал лопаточкой на телевизор.

Я глубоко вдохнула, но грудь у меня словно сдавило железным обручем, и казалось, что воздуха туда больше не поместится.

– На кухонном столе валялась пачка конвертов. Мы с Шарлоттой подали копии документов в Тишскую школу искусств в Нью-Йорке на досрочное зачисление. Шарлотта уже получила подтверждение, и я каждый день проверяла почту в ожидании письма. Я начала проглядывать стопку, и… и… – Я замялась. – Не услышала, как он подошел ко мне со спины.

Я зажмурилась еще сильнее.

Я прекрасно помнила, как он опустил ладони на столешницу по обеим сторонам от меня и прижался ко мне грудью.

Он прислонился ко мне, и я почувствовала на затылке его дыхание. Он поцеловал меня сюда. – Я показала на кожу за правым ухом. – А потом положил руки мне на грудь и сказал: «Зря ты ходишь в такой одежде. Ты же знаешь, что я не могу себя контролировать… Я не могу нести ответственность за то, что с тобой сделаю».

Я подняла взгляд на Люка.

– Он заявил, что я специально так наряжаюсь, чтобы его подразнить. – Я покачала головой. – Я хотела ответить, что это полная чушь, но не смогла. – Я выдохнула. – Я ничего не сказала.

У Люка чуть ли пар не валил из ушей от возмущения. Я никогда не видела его таким взбешенным.

– Он зажал меня между собой и кухонным столом так, что я не могла пошевелиться. А может, и могла. Я тысячу раз повторяла эту сцену у себя в голове, но… я… тогда я не пошевелилась. Даже не попробовала.

Люк взял меня за руки.

– Ты ничего плохого не сделала, – проговорил он.

Я помотала головой, потому что это была неправда. Я должна была отодвинуться. Это же так просто. А я стояла, будто истукан, на одном месте. Мне казалось, что я из тех, кто в подобных случаях пихается, лягается и размахивает кулаками, но нет. Я стояла неподвижно.

– Я не понимала, о чем он. На мне были майка и спортивные шорты. Я в них спала. Ты приходил ко мне накануне. Когда ты выбрался через окно, я переоделась в первое, что под руку попалось, из кучи одежды, которая валялась на полу, и залезла в кровать. Кажется, майка была полупрозрачной… честно скажу, я над этим как-то не задумывалась. – У меня по щеке стекла слеза, а за ней другая. Я поспешно их смахнула. – Я видела в нем маминого парня. Своего будущего отчима. И хорошо к нему относилась. И очень была за них счастлива.

Люк поцеловал меня в лоб, и я почувствовала себя в безопасности – настолько, что смогла продолжить:

– Дэвид стоял, опершись руками о стол, и прижимался ко мне. Забавно, я все смотрела на его часы, как будто мне надо было на чем-то сосредоточиться, чтобы определиться, как дальше быть. А потом он убрал руки, и часы внезапно исчезли, и я готова была вздохнуть с облегчением, потому что решила, что на этом все и закончится. Но не успела я шагнуть в сторону, как он обнял меня за талию и притянул к себе. Я шагнула назад и потеряла равновесие и свалилась на него, а он, наверное, подумал, что я специально… – Голос у меня дрожал, и я не знала, смогу ли вообще закончить. – Он начал целовать меня в шею, положил ладонь на мой живот, притянул поближе к себе, и я почувствовала его пальцы между ногами…

– Хватит. – Люк зажмурился, словно надеясь остановить этим уже произошедшие события.

– Не переживай, – сказала я, – больше ничего не было. Я вывернулась, и он меня отпустил. И не стал ни к чему принуждать. – Я обернула палец прядью волос. – Эту часть я прокручивала в голове снова и снова. Он меня отпустил.

Я пыталась сдержать слезы, но не смогла. Горячие и крупные, они ручьем текли по щекам, и их было никак не загнать обратно.

– Не знаю, почему я сразу не ушла. Я просто стояла. Я позволила ему…

Люк взял мое лицо в руки.

– Нет. Ничего ты ему не «позволила». Ты ничего плохого не сделала. Ты не виновата в том, как оделась. Ты не виновата в том, что не сразу сообразила, что происходит. Это все на нем. Твоей вины в этом нет никакой. Понимаешь?

Я кивнула. Дурацкие слезы все бежали по щекам. А я по какой-то причине не могла умолкнуть, пока до конца не выговорюсь.

– Я стала пятиться назад к лестнице, не сводя с него глаз. Я думала, он пойдет за мной или что-нибудь скажет, но он ничего не сделал. Я вернулась к себе в комнату, заперла дверь, а потом долго сидела на полу, решая, что мне теперь делать. И как рассказать об этом маме. Я поняла, что не могу ей ничего рассказать. Ни за что и никогда. Мне хотелось как можно скорее убраться из дома, и мне необходимо было поговорить с Ханной, но она была еще в церкви, так что я выбралась по лестнице из окна спальни и побежала по лужайке к ее дому. Я знала, что мама Ханны всегда держит запасной ключ под цветочным горшком у черного входа, и проскользнула в дом.

Я мысленно перенеслась в то утро. Первые минут пятнадцать я ходила по дому Жаккаров, проверяя каждое окно и каждую дверь – надежно ли они заперты. Потом спряталась в комнате Ханны и на всякий случай подставила стул под ручку двери. А потом встала у окна за занавеской и разглядывала свой дом, и впервые в жизни мне казалось, что мне он больше не принадлежит. Раньше я всегда чувствовала себя в нем в безопасности. Всегда. Я многого лишилась в тот день из-за Куска Дерьма, но обиднее всего казалось именно это.

– Когда Ханна вернулась домой, я ей обо всем рассказала, и она, естественно, пришла в ужас. Она сказала, что сейчас приведет свою маму, и я ответила, что не надо, но на самом деле мне этого хотелось. – Я перевела дыхание. – Но потом я услышала в коридоре голос ее отца. Ханна всегда была с ним близка и все ему рассказывала – так что ей, вероятно, казалось, что они взаимозаменяемы, но я видела это иначе. Я спряталась в шкафу. И все слышала… – Я замялась.

Люк крепко меня обнял.

– Она за меня не заступилась, – прошептала я, уткнувшись носом ему в шею.

– А должна была.

Больше мы ничего друг другу не сказали. Добавить было нечего. Какое-то время мы стояли и молча смотрели на шкафчики. А потом пошли к его «Джетте».

Он открыл дверь со стороны пассажирского сиденья, затворил ее за мной, и я прислонилась к окну. Стекло приятно холодило щеку.

Я закрыла глаза. Люк завел машину и выехал с парковки. Я не знала, куда мы едем, да это было и неважно.

Мой телефон чирикнул, и я посмотрела на экран.

– Мама пишет.

– Ответь ей, что сегодня не вернешься домой, – спокойно ответил Люк.

* * *

Мы поднялись по холму, проехали мимо деревьев и фонарей и припарковались рядом с машиной миссис Калетти. В доме было темно и тихо.

– Где все? – спросила я, когда мы поднимались по лестнице.

– В кафе с твоей мамой и… с ним.

Я ухмыльнулась. Мне нравилось, что теперь и он избегал называть Кусок Дерьма по имени, как будто он был Вольдемортом или кем-то вроде того.

Люк открыл дверь в свою комнату и затворил ее за нами. Он сразу направился к комоду, достал пижамные штаны и толстовку с логотипом его команды по лакроссу и передал мне, чтобы я переоделась. В них было куда удобнее, чем в сценическом костюме.

Люк подошел к кровати, откинул одеяло и махнул рукой, приглашая меня лечь. Когда я улеглась, он натянул мне одеяло до подбородка и забрался ко мне прямо в уличной одежде. Я опустила голову ему на плечо, и мы привычно переплели ноги.

Долгое время мы лежали в полной тишине. Постепенно мои веки начали опускаться, а тело расслабляться. Я ужасно устала после всей этой драмы – на сцене и вне ее.

– Можно кое-что спросить?

– М-м, – утвердительно промычала я.

– Почему тогда ты пошла именно к Ханне? Почему не позвонила мне? Или Тайлеру, или Шарлотте? Любой из нас успел бы приехать минут за десять или даже меньше. Почему Ханна?

– Я хотела уйти из дому как можно скорее. А ее дом совсем рядом.

Люк поцеловал меня в лоб.

– Я тебе не верю.

Я приподнялась на локте и открыла было рот, чтобы возразить, но тут же осеклась. У меня сдавило грудь, а в горле встал ком. Я никому еще не признавалась, даже себе самой, в том, почему тем утром я обратилась не к кому-либо, а к Ханне, но на самом деле я прекрасно знала почему.

– Я всегда действую необдуманно. Всегда такой была. А вот Ханна совсем другая. Она все продумывает, до мелочей, и даже иногда перебарщивает. Я повинуюсь минутным порывам, а она очень вдумчивая. И мудрая. Она всегда говорила, что я придаю ей храбрости, а она мне – ума.

Люк пригладил мои растрепавшиеся волосы.

– Мы часто шутили о том, что мы как инь и ян, а ведь это и в самом деле так. Мы дополняем друг друга, но не всем это видно со стороны. Она всегда была со мной абсолютно искренна. Она подмечала все мои промахи, и порой меня это раздражало, но чаще радовало, понимаешь? Потому что она ставила высокую планку, и благодаря ей я стремилась стать лучше. Она знала обо всех моих недостатках и все равно любила – не вопреки им, а за них. И я люблю ее так же.

Люк накручивал на палец мои волосы и смотрел на меня, не отводя взгляда.

– Я не позвонила тебе, потому что мне нужна была Ханна. Я знала, что она решит за меня, как поступить. И все уладит. Я все еще гадала, не было ли в произошедшем моей вины, и не сомневалась, что Ханна меня в этом разубедит. Рассердится на него и защитит меня…

– …а она не защитила, – закончил за меня Люк.

Я положила голову ему на грудь и закрыла глаза.

– После этого я не знала, что делать. Я была не уверена в себе и… разбита. Мне не хотелось, чтобы ты видел меня такой. Мне же полагается быть зажигалкой, да? Удивлять тебя. Я не хочу открывать тебе свои недостатки, но не смущаюсь показывать их Ханне. Она обо всех знает. И любит меня, несмотря ни на что.

– Я тоже тебя люблю, несмотря ни на что.

– Не так, как она. – Я медленно покачала головой. – Никто не любит меня так, как она.

Договорив, я почувствовала, как мои мысли затуманиваются, и провалилась в глубокий сон.

Ханна

Когда папа закончил читать молитву, я должна была вернуться в аудиторию и, как и в предыдущие годы, представиться дочерью пастора Жака, пообщаться с родителями и потенциальными учениками, рекламировать «Завет». Аарон и остальной «Рассвет Воскресения» так и поступили. Но у меня не было на это сил. Я все еще чувствовала эмоциональный подъем после выступления, и мне хотелось побыть одной, вдали от всех, и сосредоточиться на том, что действительно важно: на Эмори.

Я скрылась за сценой и спряталась в комнате, где хранилось музыкальное оборудование. Там не горел свет и не стояли стулья, так что я опустилась на пол и прислонилась к металлической стенке шкафа.

Не прошло и двух минут, как в дверь тихо постучали. Я предположила, что это Алисса, и сразу крикнула:

– Заходи!

Но в комнатку вошел Аарон. Я испугалась, я была не в состоянии с ним видеться. И разговаривать. И выслушивать извинения и оправдания. И думать о том, как он поступил с Люком. И со мной. Голова у меня и так раскалывалась от мыслей, и я не хотела усугублять ситуацию.

– Почему ты сидишь в темноте? – спросил он, закрывая за собой дверь с тихим щелчком.

– Я думаю.

– Включить свет?

– Не надо. – Я прекрасно знала, где выключатель. И включила бы свет, если бы захотела. Я чувствовала, как внутри медленно закипает злость. – Чего тебе, Аарон?

Когда я произнесла его имя, у меня внутри запорхали бабочки, так что я приложила ладонь к животу и представила, как ловлю их в большой сачок.

Аарон подошел ко мне и взял мои руки в свои. Я постаралась не думать о том, как мне приятно их тепло.

– Можно с тобой поговорить?

Я отняла руки и ответила:

– Не сейчас. У меня сейчас мысли заняты более важными вещами.

Он не стал пытаться снова взять меня за руки.

– Важнее нас?

Я рассмеялась ему в лицо.

– Да, Аарон. Куда важнее «нас».

Эмори важнее всего на свете.

Он шагнул назад, освобождая мое личное пространство.

– Ладно… Я понимаю. Я тебя оставлю. Просто хотел сказать, как мне стыдно. В последнее время я только об этом и думаю. Мне очень, очень стыдно за свой поступок. Я предал твое доверие. И доверие Люка. То, что я сделал, – это… непростительно.

Он выдержал паузу, словно ожидал, что я его перебью и скажу, что прощаю, и все в порядке, и ничего страшного не случилось… Но я молчала, и он продолжил:

– После того как твой папа рассказал мне про ситуацию с деньгами на учебу, у меня не осталось иного выбора. Я знал, что видео Люка привлечет к нам внимание и желающих поступить в «Завет», а стоит заманить людей на День открытых дверей, чтобы они увидели твоего отца на сцене, как море анкет на поступление нам обеспечено.

Раньше он говорил другое. И Люку вешал лапшу на уши.

– То есть ты намеренно отправил видео? И попросил опубликовать его в Интернете?

Аарон опустил взгляд. Я восприняла это как положительный ответ.

– Наш подход был нечестным, но он сработал, – продолжил он, снова поднимая глаза. – Еще до сегодняшнего дня мы получили заявок больше, чем можем принять. Успех нам обеспечен. Осенью ты поедешь учиться в Бостонский университет, как и собиралась. Еще у нас много желающих вступить в «Рассвет Воскресения», так что мы с Джеком и Логаном не пропадем без вас с Алиссой.

Новость была хорошая, но я снова невольно приложила ладонь к животу. Бабочки давно исчезли. Я чувствовала себя опустошенной. Не такой ценой я хотела вернуть деньги на обучение в вузе.

– Ты извинился перед Люком? – спросила я.

Аарон помотал головой.

– Пока нет, но обязательно извинюсь. Обещаю. – Он приблизился ко мне и снова потянулся к моим рукам. – Прости меня, пожалуйста. Прошу. Мне очень тебя не хватает.

Я посмотрела на Аарона и поняла, что не могу ответить ему тем же. Да, я о нем думала. Часто. Но я по нему не скучала.

Я вспомнила письмо, которое Люк написал для Эмори. И то, как мы обсуждали ее в комнате отеля. Как он, пойдя наперекор желаниям моего отца, произнес жизнеутверждающую речь по телевизору и объявил во всеуслышание о своих чувствах. Люк никогда не поступил бы со мной так, как Аарон. Вдруг меня словно молния пронзила. Люк никогда не поступил бы с Эмори так, как Аарон поступает с Бет.

Я заметила, что он наклонился меня поцеловать, взяла его за плечи и с силой оттолкнула.

– А как же твоя девушка, Аарон? Перед ней ты извинился?

Он провел ладонью по волосам. Долгое время мы оба молчали.

– Помнишь, – наконец произнес он, – ты спросила, люблю ли я Бет? Тогда я честно ответил, что да. Уже давно как люблю. Но не так сильно, как… – Он махнул рукой на пространство между нами. – Я не думаю о ней все время, как о тебе. И не хочу ее так, как тебя. Раньше меня не волновало, что в наших с Бет отношениях не было страсти, но теперь я знаю, как оно должно быть, и не могу притвориться, будто это неважно. Это важно. Очень. И теперь я не могу вернуться к исходной точке. Не могу согласиться на меньшее.

Эмори и Люк. Вот о каких я мечтаю отношениях. Вот чего я заслуживаю. Планка высока, но и я не готова согласиться на меньшее.

У меня чирикнул телефон. Я достала его из кармана и проверила экран.

Мама: Мы готовы выезжать. Ты где?

– Мне пора. – Я прошла мимо Аарона и направилась к двери.

– Можно будет тебе позвонить?

Я даже не обернулась.

– Не знаю, – сказала я и повернула ручку.

Для меня гораздо важнее было вернуться домой и проверить, у себя ли Эмори. Если да, я даже не буду ей писать; сразу выбегу на лужайку и буду стучать к ней в окно, пока она меня не впустит и мы не поговорим. Извинения Аарона ничего не стоят. Главное – достучаться до Эмори. Если она меня поймет и примет мои извинения, я никогда больше ее не подведу.

* * *

Папа пытался заговорить со мной по пути домой, но я сказала ему, что не готова к разговору. Он извинился по меньшей мере раза четыре. Все упоминал, как блестяще я себя показала во время всех интервью. Наконец мама молча положила руку ему на плечо, и он угомонился.

Как только папа заехал в гараж и выключил двигатель, я выскочила из машины и помчалась к себе, не говоря ни слова. Я ощущала тяжесть во всем теле от усталости, голова уже не варила, но мне не хотелось ложиться спать без разговора с Эмори.

Я встала у окна. К полуночи домой наконец приехали ее мама и Кусок Дерьма. Но Эмори так и не вернулась.

Я набрала сообщений десять, но ни одно не отправила. Сдержалась. Где-то к часу ночи я все-таки сдалась и написала Люку.

Ханна: Как она?

– Пожалуйста, ответь, – взмолилась я вслух, отправляя сообщение. – Пожалуйста!

Прошло несколько минут, и мой телефон чирикнул.

Люк: Она у меня.

Ханна: Она все знает?

Люк: Да.

Ханна: И она в порядке?

Люк: Будет.

Я подумала, как глупо вела себя по дороге из Лос-Анджелеса. Больше часа я мысленно распинала себя за все грехи, вместо того чтобы обсуждать с Люком, как помочь Эмори. Как можно было быть такой эгоистичной, когда Эмори нуждалась в нас?

Ханна: Я много всего должна тебе сказать, но оставлю все это на потом. Пока что передай, пожалуйста, Эмори, что я очень ее люблю.

Ханна: И что я дико извиняюсь.

Ханна: Я ее подвела и никогда себя не прощу за то, что тогда произошло.

Ханна: Знаю, она меня ненавидит за то, что я тебе все рассказала, но за это я извиняться не буду. Я поступила правильно.

После долгой паузы на экране появились три точки, и я поняла, что сейчас придет ответ.

Люк: Вот теперь ты похожа на ее лучшую подругу.

Эмори

День 302-й, осталось 135

Когда я проснулась на следующее утро, то с удивлением обнаружила, что лежу в кровати Люка и в его одежде. Лучи солнца проглядывали между занавесок. Ясно было, что время раннее.

Я перевернулась на другой бок. Люк еще спал, так что я подремала немножко. А когда снова открыла глаза, он пошевелился и моргнул. И сонно улыбнулся, увидев меня.

– Доброе утро. – Он погладил мою щеку.

– Как же долго я ждала, что ты это скажешь!

– Немного не так мы себе это представляли, а?

– Да, пожалуй.

Он меня поцеловал, и я не хотела, чтобы этот поцелуй кончался, потому что не готова была вставать с постели и возвращаться в реальность.

– Твоя мама знает, что ты здесь. Я ей сказал вчера вечером. Почему, не объяснил и не сказал, что случилось, но она все поняла. Мне кажется, тебе стоит с ней поговорить.

Я зажмурилась. У меня не было на это сил. Пока что.

– Подумай над этим, ладно? – Он нежно меня поцеловал и прошептал: – Подожди секунду, я сейчас вернусь.

Он вылез из-под одеяла, и я обратила внимание, что на нем вчерашняя одежда. Люк поднялся и направился к своему письменному столу. Он достал из ящика стола ярко-синий конверт и протянул мне.

– Я написал это письмо в тот день, когда получил ту злополучную травму. Мне все хотелось отдать его тебе, но… Время было неподходящее.

Люк забрался обратно в кровать и просунул руку под мою шею.

Я открыла конверт и прочла письмо про себя. На строчке «Люблю твою привычку теребить волосы, когда ты волнуешься» я улыбнулась, а на «люблю, когда ты смотришь на меня так, будто для тебя нет никого важнее» буквально растаяла. И посмеялась над его постскриптумом: «Извини. Для дня 281-го получилось длинновато. Можешь перефразировать».

– Я написал обо всем, что мне в тебе нравится, – сказал Люк. – До несчастного случая я представлял, как подарю тебе это письмо и ты в ответ перечислишь все то, за что ты меня любишь. Но после того дня все изменилось. Я не мог представить, что ты скажешь.

– Люк…

– Вчера перед сном ты сказала, что не хочешь показывать мне свои недостатки… свои слабости. Так вот, про меня можно сказать то же самое. У меня в сознании происходит черт-те что. На животе громадный, омерзительный шрам. Мне снятся жуткие кошмары. Я то и дело просыпаюсь в поту, весь трясусь, и у меня такое чувство, будто я опять умираю. Я изменился. Знаю, тебе хочется, чтобы это было временно, но нет – я стал другим.

– Ничего страшного, – сказала я.

– Как так «ничего»? – Он нахмурился. – Я больше не знаю, кто я.

– Ты все еще ты.

Он обвил руками мою талию, а я зарылась носом ему в шею, и наши ноги переплелись. Довольно долго мы лежали неподвижно, прижимаясь друг к другу. Когда Люк меня поцеловал, мы не стали закрывать глаз. Мне казалось, будто я вижу его насквозь, даже его душу, и могла с уверенностью сказать, что люблю его таким.

– Мне тебя не хватало, – сказал Люк, и мы снова поцеловались. Я закрыла глаза и стала обращать внимание на мелочи – его вкус на моем языке, его руки в моих волосах, его грудь, которая вздымалась и опускалась одновременно с моей. В голове у меня была лишь одна мысль: как же сильно я его люблю. Старого Люка. Нового Люка. Неважно.

Я осторожно забралась на него сверху и села ему на бедра, убедившись, что ему не больно. Он заверил меня, что все в порядке. Я сняла толстовку через голову и почувствовала, как он положил ладони мне на талию. Я начала расстегивать его рубашку.

После четвертой пуговицы стало видно его шрам – он начинался прямо под ребрами, и я наклонилась его поцеловать. Я расстегнула следующую пуговицу и снова его поцеловала. А когда дошла до последней, распахнула рубашку и стала покрывать торс Люка нежными поцелуями, снизу вверх, до самого подбородка.

– Я люблю тебя целовать, – сказала я. – И люблю, как легко ты меня смешишь. Люблю, когда называешь меня «Эм». Люблю твой мятный вкус. Люблю ходить в твоей куртке. Люблю с тобой разговаривать, когда мы близко-близко, вот как сейчас. – Он рассмеялся. – Люблю то, как ты думаешь. Люблю в тебе то, как ты отнесся к тому, что с тобой случилось, как ты стараешься в этом разобраться и стремишься рассказывать об этом другим, чтобы подарить им надежду. – Я приблизила свои губы к его лицу. – Сейчас я люблю тебя даже больше, чем две недели назад, а это что-то да значит.

Я расстегнула его джинсы, стянула их и бросила на пол. Он помог мне снять пижамные штаны и тоже откинул их в сторону. Я расстегнула лифчик и его тоже бросила рядом с кроватью. Хихикая и путаясь в простынях, мы стянули с себя носки и нижнее белье.

Наконец мы снова юркнули под теплое одеяло и прижались друг к другу. Из окна на нас светило солнце, и ничто нас не разделяло. Внутри я сгорала от желания, но старалась держать себя в руках, потому что не хотела забыть это утро – как и все ночи, которые мы провели вместе. Люк перекатился на край кровати и потянулся за презервативом, спрятанным под матрасом, а я тем временем гладила его по спине, наслаждаясь прикосновениями к его мягкой коже.

Он притянул меня к себе. Я провела губами по его шее, щеке, губам, а его пальцы скользнули по моему позвоночнику и остановились на бедрах. Так мы целовались, касались и дразнили друг друга, пока наше терпение не лопнуло. И когда он был внутри, я опять сказала ему, что люблю его, и хотя мы уже тысячу раз признавались друг другу в любви, я с трудом произнесла эти слова, потому что сейчас они шли от самого сердца. Мне не хотелось думать о том, что однажды мы расстанемся. До этого было еще далеко. А сейчас мы были вместе. В одной комнате. Мы проснулись в одной кровати. Мы открыли друг другу все свои тайны и показали все свои слабости.

Я закрыла глаза и растворилась в нем, утешая себя мыслью, что мы всегда будем вместе.

* * *

Я не знала, на какой фразе остановиться. Выбор был слишком велик. Поэтому я решила не мудрить и написала:

«День 302: Доброе утро»

Ханна

Все субботнее утро я валялась в постели, дремала и смотрела фильмы на ноутбуке.

Время от времени я вставала и подходила к окну. Через какое-то время исчезла машина Дэвида. Чуть позже пропал и фургончик мамы Эмори.

Сама Эмори так и не появилась.

Где-то после двух часов на подъездной дорожке наконец появилась «Джетта» Люка. Я увидела, как он целует Эмори на прощание и уезжает. Она вставила ключ в замочную скважину, повернула, вошла в дом и закрыла за собой дверь.

Я подождала.

И еще немного.

Я ждала, пока у меня не осталось сил больше ждать, а потом потянулась за телефоном.

Я открыла новое сообщение и начала печатать, но слово, которое я хотела отправить, появилось на моем экране раньше, чем я успела его дописать.

Эмори: ЛУЖАЙКА?

В ее окне мелькнула тень, а затем из-за занавески показалась сама Эмори. Она смотрела на меня.

Я подняла руку и помахала ей.

Она помахала мне в ответ.

Когда я шла по коридору, я знала, что Эмори сейчас точно так же идет по своему.

Я спустилась с крыльца, и она спустилась со своего в ту же секунду.

У меня тряслись ноги, а сердце отчаянно стучало в груди, но в то же время я чувствовала себя окрыленной. Ничего не говоря, мы подошли к центру лужайки и бросились друг другу в объятия. Я крепко прижала к себе Эмори, и она обхватила меня обеими руками, словно не хотела никогда отпускать.

– Если бы я могла повернуть время вспять, я бы все сделала по-другому.

Эмори вздохнула.

– Я тоже.

– Я бы заступилась за тебя перед папой.

– Я бы не обозвала тебя «долбаной овцой».

Я обняла ее еще крепче.

– Все-таки ты была права – я и есть овца.

– Неправда. – Эмори шагнула назад и взяла меня за руки. Мы переплели пальцы. – Ты веришь в нечто великое и значимое, и веришь всей душой. Мне это в тебе очень нравится. И всегда нравилось.

Я закатила глаза.

– Честно говоря, я уже сама не уверена, во что верю.

Я объяснила, что ее слова, брошенные в тот день в пылу ссоры, засели у меня в голове, и сначала я не знала, как с ними быть, а затем постепенно начала замечать, что они меняют мой взгляд на жизнь. Я рассказала, как смирилась с тем, что ставлю под вопрос свою религию, а после истории Люка снова начала сомневаться.

– И что теперь? – спросила Эмори.

Я поджала губы и задумалась. Мне вспомнились наша песня на Дне открытых дверей и вызов, который я приняла.

– Теперь я просто… здесь.

Она улыбнулась.

– Я рада.

– Я тоже.

Я улыбнулась ей в ответ. От одного взгляда на Эмори у меня на глаза наворачивались слезы. Я ведь боялась, что мы никогда не помиримся. Сейчас же я должна была сказать ей то, что три месяца держала в себе и чем не могла ни с кем поделиться, но очень хотела.

– Слушай, – начала я.

– Да?

– Ты не виновата. Ты и сама это знаешь, правда?

Эмори свела брови, словно не понимая, что нужно ответить, и я повторила:

– Ты ни в чем не виновата. И я никогда так не считала. Да, я не защитила тебя перед отцом, хотя следовало бы, но дело было не в тебе, а в наших с ним отношениях. И все-таки я должна была за тебя заступиться. Ты не представляешь, насколько мне стыдно за свой поступок. А… по поводу всего, что случилось потом… – Я сглотнула. – Извини, пожалуйста.

– Ничего страшного.

Мы долго молчали, а потом она снова заговорила:

– Что же мне делать, Ханна?

Я отстранилась и посмотрела ей в глаза.

– А чего тебе хотелось бы?

– Переехать в Лондон. – Эмори закусила губу и подумала над более серьезным ответом. – Нет, правда, ты бы ее видела, Ханна! Дела у нее идут в гору. И она так радуется предстоящей свадьбе. Только о ней и разговаривает. Конечно, Калифорнийский университет не в Лондоне, но так или иначе я уеду отсюда через несколько месяцев.

– Но она заслуживает правды.

Эмори кивнула.

– Предположим… я ей все расскажу. И она его бросит. А потом бросит кулинарию, своего терапевта, бросит принимать таблетки и ходить в спортзал. Мы вернемся к исходной точке, только на этот раз меня не будет рядом и я не смогу о ней заботиться.

– Или? – спросила я.

Эмори нагнулась и сорвала травинку.

– Или… я ей расскажу. И ничего из этого не случится. Она за него заступится. Или он повесит ей лапшу на уши, и она ему поверит. Или поверит мне, но все равно за него выйдет.

– Ты забыла о самом вероятном исходе, – поправила ее я. – Ты ей расскажешь. Она тебе поверит. Отменит свадьбу, несколько недель или даже месяцев будет ходить подавленная. А потом соберется с силами и вернется к своим клиентам и любимой работе.

Эмори дернула еще одну травинку и внезапно выпалила:

– Во вторник Кусок Дерьма поедет в Нью-Йорк. Наверное, это самое подходящее время, чтобы с ней поговорить.

– Хочешь, я приду? – предложила я.

Эмори помотала головой.

– Просто будь в тридцати шести шагах от меня, ладно?

Эмори

День 305-й, осталось 132

Во вторник после школы я зашла на кулинарный сайт и просмотрела мамины любимые рецепты. Мне были знакомы все эти блюда. Фаршированные перцы для детей. Тушеная свиная вырезка на кости. Петух в винном соусе. Они навевали воспоминания о вечерах, когда мы с папой завязывали друг другу фартуки и шли на кухню помогать маме нарезать овощи, а по дому расплывался волшебный аромат. Мама всегда гордилась своим «Цыпленком с пармезаном», и мы с папой его очень любили.

Я быстро нашла на сайте рецепт и стала четко следовать инструкции. Выложила мясо на сковородку, подождала, пока оно поджарится, переложила в форму для запекания и посыпала маминой сырной смесью.

Когда я услышала, как открылась входная дверь, душа у меня ушла в пятки.

– Готовишь ужин? – спросила мама.

– Цыпленка с пармезаном. По твоему рецепту.

– Ты же обычно ужинаешь у Люка по вторникам? У вас все хорошо?

– Ага, все в порядке.

Она поцеловала меня в щеку. А потом втянула носом воздух.

– Пахнет потрясающе! Я собираюсь смаковать каждый кусочек, не думая о калориях. А если на следующей примерке не влезу в свадебное платье, виновата будешь ты.

Мое сердце забилось быстрее. Я постаралась не обращать на это внимания.

– Дэвид куда-то уехал? – как бы невзначай сказала я, хотя вообще-то произнесла заранее заготовленную реплику – ровно таким тоном, как запланировала.

Я решила, что мне будет проще, если я представлю, что весь этот разговор – всего лишь спектакль, и действие происходит на размеченной сцене, и у меня есть сценарий и роль, которую я разучила. Вернувшись домой из школы, я устроила себе репетицию. Ходила между кухней и столом, воображала невидимые крестики на ковре и произносила вслух реплики, внимательно прислушиваясь к их звучанию. Я осторожно выбирала слова и аккуратно строила предложения.

Это упражнение очень мне помогло. Благодаря ему я мысленно отстранилась от того, что разговор произойдет в реальной жизни, а после него мы с мамой изменимся навсегда.

– В Нью-Йорк, до пятницы, – отозвалась она, снимая с полки бутылку вина, и заглянула в ящик, где лежал штопор. Пока мама вынимала пробку, я заканчивала с курицей и начала промывать шпинат. Она облокотилась на тумбочку и поиграла бокалом. Вино плескалось в прозрачном стекле. – Слушай, мы могли бы обсудить список, пока ты готовишь.

– Давай не будем!

– Ой, это займет не больше минуты! Ты все была занята спектаклем и всем, что происходило с Люком… Но теперь мы будем обсуждать только выпускной и свадьбу. Будем говорить только о хорошем. Звучит заманчиво, правда?

Да, заманчиво. Хорошо бы так оно и было.

Мама вышла из комнаты и вернулась со своей увесистой папкой. Уложила ее на тумбочку, раскрыла и вынула первый листок.

– Так, если верить журналу, у нас все идет замечательно. Приглашения мы отправили, еще две примерки платья запланировали. Твое сейчас подшивают. – Она шла по списку и ставила галочки, а я старалась ее не слушать. – За банкет оплату внесли, торт заказали. А, Эмори… Совсем забыла тебе сказать! Помнишь, Дэвид все говорил, что музыка – это сюрприз?

Когда я услышала, как она произносит его имя, лопатка задрожала у меня в руках.

– Так вот… кажется, я его раскусила! – Она прислонилась к тумбочке. – Эта группа играла на рождественском корпоративе, который устроила в прошлом году его компания, и мы тогда танцевали всю ночь. Он все напоминает мне про тот вечер и рассказывает, как ему понравились их песни…

Держи себя в руках. Не отклоняйся от сценария.

– И я подозреваю, что он нашел способ пригласить эту группу к нам на свадьбу…

– Да, возможно.

– Наверняка заплатил им целое состояние! – Она отпила немного вина и вздохнула. – Какой же он чудесный!

Лопатка чуть не выскользнула у меня из рук, а на лбу проступили капельки пота. Я больше не могла это выдерживать. Я больше не желала слышать ни слова о Куске Дерьма, подготовке к свадьбе, музыкальным группах, приглашениях.

– Ничего подобного, – прошептала я, но мама меня не расслышала.

– Что? – переспросила она.

– Ничего подобного! – выкрикнула я и швырнула лопатку в ковшик с такой силой, что соус брызнул во все стороны, заляпав все тумбочки и стену.

Мама отставила бокал и уперла руки в бока.

– Что ты хочешь этим сказать?

Я молчала. В голову никак не шло первое слово следующей реплики. Я растерянно замерла, пытаясь вспомнить начало своего «спектакля». Мама смотрела на меня недоуменно и, пожалуй, даже немного раздраженно, а я смотрела на нее в немой мольбе прочесть мои мысли, чтобы мне не пришлось ничего говорить вслух.

Выражение ее лица медленно изменилось, а в глазах, похоже, блеснула паника, словно она уже догадалась, в чем дело.

– Ты в порядке? – осторожно спросила мама.

Я кивнула.

– Да, в порядке.

А ведь и правда. Я в порядке. Ничего страшного не произошло. Да, вся эта история с Дэвидом вышла странная и неловкая, но она закончилась. Я. Была. В порядке. Так почему же я вообще завела этот разговор?

Но мама не собиралась заканчивать. Она шагнула ко мне и взяла за руки, молчаливо призывая меня продолжить.

В сознании всплыла первая реплика. Она совершенно не вписывалась в контекст, но я так обрадовалась, что наконец ее вспомнила, что тут же выпалила:

– Я просматривала почту.

– Почту? О чем ты?

– Ты уехала в зал. По телевизору передавали футбольный матч, а я просматривала почту. Я даже не услышала, как он подошел ко мне со спины.

Не прошло и минуты, а я уже сбилась и отошла от сценария. Теперь я не представляла, что скажу дальше и что говорю сейчас. Слова сыпались как бы сами собой.

– Он твой парень. Я видела в нем твоего парня. Своего будущего отчима. И я думала, что он относится ко мне просто как к твоей дочери.

Мама побледнела.

– Что он сделал?

Мне захотелось вырваться и выбежать из дома. Ханна обещала, что будет рядом. Люк приехал бы сразу, как только я написала бы ему сообщение.

– Что он сделал, Эмори? – повторила мама, сильнее сжимая мою руку.

Я показала на кухонный стол.

– Это было в прошлом году… перед Рождеством. Тебя не было дома. Он подошел ко мне сзади… и прижал к столу… и он… он… – Мой голос дрожал так сильно, что я не могла закончить фразу.

Я заставила себя выдержать паузу и перевести дыхание, как иногда поступала на сцене, чтобы успокоиться.

– Он сказал, что я должна думать над тем, как одеваюсь, когда он дома. И что он не может отвечать за то, что со мной сделает.

Мама накрыла рот ладонью, из ее глаз потекли крупные слезы.

– Он попытался меня поцеловать. А потом…

– Он тебя трогал? – перебила меня мама.

Теперь ее голос тоже дрожал. Я даже обрадовалась ее вопросу, потому что мне не пришлось заговаривать об этом первой.

– Да.

– Где?

– А ты как думаешь?

Мама отошла на другой конец кухни, схватившись за голову, а потом вернулась ко мне.

– А что случилось потом?

– Ничего. Я убежала к себе в комнату, и на этом все закончилось. Он не пытался меня преследовать. И после того случая ничего не предпринимал. Так что… Ничего страшного.

– Ничего страшного?!

По маминому лицу стекал макияж.

– Правда. Я даже не хотела тебе рассказывать. Все обошлось, я в порядке, все позади. – Я приобняла ее за плечи. – Ты сейчас так счастлива, а я не хочу, чтобы ты снова грустила… – Мама побледнела как полотно, и я пожалела, что вообще завела этот разговор. – Забудь, мам. Пожалуйста.

Она развернулась и побежала в ванную комнату. Я слышала, как ее тошнит. Потом она смыла воду и включила кран.

Ее долго не было, а когда она наконец вернулась на кухню, глаза у нее были красные и опухшие, а волосы заколоты на затылке. Выглядела она кошмарно, а я чувствовала себя и того хуже.

– Извини, я не могла спокойно это слушать, – сказала она.

– Все в порядке. Слушай, я не собиралась тебе ничего говорить, просто решила, что нечестно об этом умалчивать. Теперь ты все знаешь, и мы можем закрыть тему. В августе я уеду, а ты, как и хотела, переберешься в квартиру Дэвида, и мы сделаем вид, будто ничего и не было, хорошо? И больше не станем это обсуждать. Просто я подумала, что ты должна знать, вот и все.

Мама притянула меня к себе, и я вдохнула ее запах, такой родной и надежный. Потом она отстранилась и взяла мое лицо в руки.

– Я люблю тебя больше всего на свете. Ты же это знаешь, правда?

Я кивнула.

– Больше всего на свете, – с нажимом повторила она.

Долгое время она молчала, словно размышляя, что сказать дальше. Ее нижняя губа задрожала, и мама ее закусила.

– Хорошо, что ты мне рассказала.

Я снова кивнула.

– Ты поступила правильно.

– Да? – с сомнением спросила я.

– Да, – ответила она, но вид у нее был совершенно разбитый. – Мне надо побыть одной. Ты не против?

Я опять кивнула, потому что не знала, что еще делать.

Мама ушла к себе в комнату и закрыла дверь.

Ханна

Я сидела на верхней ступеньке у входа на террасу за домом. Я провела там не меньше получаса. Здесь я чувствовала себя ближе к Эмори. Но на ее краю лужайки стояла тишина. Может, она передумала рассказывать маме?

За мной открылась и закрылась дверь-ширма. Я не пошевелилась.

– Привет. Почему ты здесь сидишь? – спросил папа.

– Думаю.

– О чем?

Он сел рядом со мной.

– Обо всем, – сказала я. – В основном о тебе.

– Забавно, – ответил папа. – А я сейчас молился. В основном о тебе.

Я подняла на него взгляд.

– Обо мне? Почему?

Мне не нужны были его молитвы. В них скорее нуждалась Эмори. Но об этом он, разумеется, не подозревал.

Папа согнул ногу в колене, повернулся ко мне и прислонился спиной к столбу.

– Что ж, – начал он, – я молился Богу, чтобы он меня направил и нашептал нужные слова. Чтобы ты их услышала и поняла, и возможно, даже простила меня за мой проступок. И я молился за то, чтобы и ты нашла слова, которые хочешь мне сказать. И поняла, как важно их произнести, какими бы они ни были.

Я улыбнулась.

– Многовато просьб для одной молитвы.

Папа улыбнулся в ответ.

– У меня практичный подход. Целюсь сразу во все мишени! – Он ударил кулаком воздух.

Даже после всего, что он сделал, мне сложно было сердиться. Я и не хотела больше злиться на папу. Несмотря на то что в последнее время я начала замечать его недостатки, я все равно очень сильно его любила.

– Мне многое нужно тебе сказать, – продолжил он.

– Мне тоже.

– Можно я начну? – спросил он, и я кивнула, потому что как раз хотела выждать еще немного, чтобы собраться с мыслями.

Папа, похоже, тоже не был абсолютно готов. Он немного поерзал на месте и обвел взглядом лужайку.

– Я допустил ошибку, – сказал он с тяжелым вздохом. – На самом деле целый ряд ошибок, начиная с денег, отложенных тебе на учебу. Я все испортил. А потом пытался это исправить. Я думал, что делаю это ради тебя. – Он выдержал паузу и снова огляделся, словно рассчитывая обнаружить нужные слова в кронах деревьев и цветочных клумбах. – Не знаю, что со мной не так, Ханна. Когда дело касается тебя, я мыслю нерационально. Думаю только о том, как сделать тебе лучше, и не задумываюсь над последствиями.

Мне вспомнились слова Эмори, брошенные ею в тот день. «Папа – это твоя слабость, Ханна». Мне и в голову не приходило, что и про папу можно сказать то же самое и что его слабость – это я.

– Я хотел искупить свою вину перед тобой, но делал только хуже. Потом я уже не знал, как выпутаться из паутины, которую сам же и сплел. Я неправильно поступил, что поделился с другими пасторами видео Люка. Я убедил себя в том, что так одновременно помогаю и ему, и тебе, и школе. Но это было несправедливо по отношению к нему… Я пошел против его желаний.

– Да, так и есть. – Мне вспомнился тот день, когда Люк рассматривал семейный портрет у нас в гостиной. – Он просто хотел узнать тебя поближе. И, наверное, до сих пор хочет.

Папа откинулся затылком на столб и закрыл глаза, словно переваривая сказанное мною.

– Я должен перед ним извиниться. И перед тобой тоже. – Он открыл глаза и встретился со мной взглядом. – Прости меня, пожалуйста!

Я закусила губу.

– Я тебя прощаю!

Папа не отвел взгляда.

– Я знаю, что тебе есть что сказать.

Действительно. Мне было что сказать, причем немало. Но я не знала, с чего начать. Можно было признаться в том, что я куда сильнее расстроилась из-за денег на учебу, чем он думал, но не подавала виду. Или в том, что он не просто предал мое доверие, когда распорядился видео Люка без разрешения, а совершенно неожиданно и очень сильно разочаровал меня. Или в том, что в последнее время я сомневаюсь во всем, во что раньше верила, и уже несколько недель не молилась, зато регулярно медитировала.

Можно было поговорить об этом, но все казалось незначительным по сравнению с тем, с чего все началось. Папа сказал, что допустил ряд ошибок, говорил про деньги на учебу, но началось-то все не с них. Он даже не знал о самой первой своей ошибке.

– Я должна тебе объяснить, почему мы с Эмори поссорились. – Я показала на ее дом. – Она сейчас там, рассказывает маме.

– Рассказывает о чем? – растерянно уточнил папа. – При чем здесь вообще Эмори?

– При всем, – ответила я. У меня бешено стучало сердце, а ладони вспотели. Я глубоко вдохнула, затем медленно выдохнула. – Помнишь тот день, когда я сказала, что она у меня в комнате и ей надо с тобой поговорить? А когда мы туда зашли, ее уже не было?

– Помню.

– Так вот, на самом деле она там была. Она спряталась в шкафу. И слышала все, что мы сказали.

Папа окончательно растерялся.

– С того дня прошло несколько месяцев. Ты так и не объяснила, о чем она хотела поговорить. А что мы сказали?

Я заломила руки и посмотрела в глубину сада.

– Я начала тебе объяснять, что дело в парне, а ты меня перебил и заявил, что Эмори сильно изменилась и мне, возможно, не следует больше с ней дружить.

– И она это услышала? – Папа поморщился: видимо, вспомнил, что произнес именно такие слова, но теперь понял, как неприятно они звучат. – Ты же знаешь, что я не это имел в виду.

Я кивнула. Да, я все понимала. Но это не имело значения. Важно другое.

Не это было важно.

– Она рассердилась не из-за тебя. – Я вспомнила, как мы сидели на краешке кровати и обсуждали Эмори, не подозревая о том, что она совсем рядом, за тонкими дверцами шкафа, и мне стало тошно. – Я с тобой согласилась. Не заступилась за нее. А потом ты ушел, и она выбралась из шкафа, и я сделала только хуже. Заявила, что ты, вероятно, прав, и нам с ней не стоит больше общаться.

Папа медленно кивнул, словно мысленно составляя кусочки мозаики и собирая цельную картину нашей ссоры, которая все объясняла.

Но о худшем он еще не знал.

А худшее было на порядок хуже.

Я расправила плечи, морально подготавливая себя к следующей части монолога.

– Папа, – произнесла я.

И умолкла. Сердце яростно стучало в груди, ноги тряслись, подбородок дрожал – а я ведь еще даже не начала!

– Что?

«Не робей!» – приказала я себе.

– Она пришла к нам домой не потому, что ее обидел парень. Ну, то есть… вроде как поэтому, но… – Я запиналась и никак не могла произнести имени. – Это был не просто какой-то парень…

Папа озадаченно сощурился. До этого его явно мало волновали подробности случившегося с Эмори, но теперь он слушал очень внимательно.

– Это был Дэвид. – Я выплюнула имя, словно оно было ядовитым. А потом зажмурилась, тщетно стараясь не представлять себе то, через что пришлось пройти Эмори. – Он… Он ее зажал… И не отпускал. – Слезы текли у меня по щекам, дыхание сбилось. – Она вырвалась и убежала от него. И прибежала… сюда. – На последнем слове у меня дрогнул голос, но я ощутила громадное облегчение от того, что наконец все рассказала.

Я заплакала еще горше. Я ожидала, что папа поддержит меня и погладит по спине, но, посмотрев на него, я обнаружила, что он сидит неподвижно, с открытым ртом, широко распахнув глаза, и прижимает пальцы к вискам. Потом он встал и спустился с крыльца на лужайку, будто ему нужно было отстраниться от меня и от только что услышанного. Он остановился у забора под деревом, глядя в землю под ногами.

Я подошла к нему.

– Она пришла к нам за помощью, – прошептала я, продолжая всхлипывать. – А я ей не помогла. – Мне горько было признаваться, и так мои слова звучали куда хуже, чем у меня в голове. Казалось, прошла минута, прежде чем я наконец собралась с духом, сделала глубокий вдох и продолжила: – Помнишь, ты говорил, что не можешь мыслить рационально, когда дело касается меня? Так вот, и у меня с тобой так же. Я слепо повторяю все за тобой и даже этого не осознаю. Я принимаю твое мнение как данность и забываю о своем, хотя порой оно может оказаться более правильным. Я подменяю свои мысли твоими. С Эмори произошла ужасная вещь, а я зациклилась на твоих словах и забыла о том, что действительно важно. И это целиком и полностью моя вина.

Папа не обернулся.

– Мне жа… – начала я, но он внезапно развернулся и закричал:

– Почему ты сразу мне не сказала, что с ней случилось?! Ты должна была мне сказать!

– Эмори передумала. Она заставила меня пообещать, что я ничего не скажу ни тебе, ни маме.

– Такие обещания нельзя давать, Ханна. Ты не имела права об этом молчать!

– Знаю. Я совершила ошибку. Но и ты тоже, пап. Ты знал, что Эмори надо с тобой поговорить, но как только я упомянула про «парня», ты сразу кинулся ее осуждать! – Теперь уже я кричала ему прямо в лицо. – Ты даже не дал мне закончить! А если бы это была Алисса? Ты бы такое сказал? Или хотя бы подумал? Да если бы любой из учеников «Завета» попросил твоей поддержки, ты бы все бросил, выслушал и помог! Скажи, ты бы отнесся к ней иначе, если бы Эмори пришла в церковь? На твою территорию, на твоих условиях, как Люк в тот раз – ты бы воспринял ее всерьез? Или все равно махнул бы на нее рукой, потому что она «изменилась» и наша дружба «не идет мне на пользу»?

Я помолчала, чтобы он успел переварить все, что я сказала. Похоже, папа не знал, как реагировать. Долгое время он молча на меня смотрел, а затем повернулся ко мне спиной и принялся нарезать круги по лужайке, запустив пальцы в волосы и подняв взгляд к небу.

Я продолжила:

– Я не знала, как поступить, поэтому ничего не сделала. Из-за меня моя лучшая подруга несколько месяцев жила в страхе в собственном доме, запиралась в спальне на замок и помогала своей маме готовиться к свадьбе.

Вдруг раздался щелчок. Должно быть, папа тоже его услышал, потому что мы одновременно повернулись к дому Эмори.

Дверь распахнулась, и на крыльцо вышла Эмори. Она держалась за перила, и плечи у нее поднимались и опускались. Она подняла глаза на нас с папой.

А потом вытерла нос тыльной стороной ладони, сбежала вниз по ступенькам и помчалась к нам. Я побежала ей навстречу, и она бросилась мне на шею, громко рыдая.

И тут папа положил руку мне на плечо.

– Прости меня, Эмори, – прошептал он. Его голос дрожал, и я поняла, что он тоже плачет. – Прости за то, что я тогда сказал. И за то, что не выслушал тебя. Мне очень стыдно.

Эмори сильнее сжала меня в объятиях, и я поняла, что это значило: папа сказал ровно то, что она хотела услышать.

Через какое-то время она ослабила хватку. Она резко вдохнула и вытерла щеки рукавом.

– Твоя мама в порядке? – спросил папа.

Эмори кивнула.

– Ей надо побыть одной.

– А тебе?

Она помотала головой.

– Хорошо, – тихо ответил папа. – Пойдем в дом. Расскажешь, чем мы можем тебе помочь.

Он приобнял ее за плечи и повел к нашему крыльцу.

Эмори

День 306-й, осталось 131

Когда я проснулась в маминой комнате, в окно светило солнце. Я моргнула и посмотрела на маму. Она еще спала.

– Мам, – позвала я. Она не пошевелилась, так что я приподнялась на локте и потрясла ее за плечо. – Пора вставать. Тебе надо на работу.

Я легонько похлопала ее по спине.

– Мам! Пора на работу!

Она перекатилась на другой бок, ко мне лицом, и взбила подушку, не открывая глаз.

– Все в порядке, – сонно пробормотала она. – Я отменила всех клиентов на сегодня.

Она устроилась поудобнее, и мне захотелось выхватить подушку из-под ее головы. Я не могла допустить, чтобы все это повторилось. Вместо этого я ласково погладила ее по волосам и сказала:

– Пожалуйста, мам! Вставай и иди на работу!

Потом я начала перечислять все то, что советовал говорить ей врач, когда она впадает в депрессию.

– Ты любишь свою работу. Она отлично у тебя получается. Тебе нравится готовить для своих клиентов.

Мама открыла глаза и посмотрела на меня.

– Я все это знаю, Эмори.

– Позвонить доктору Уилсону?

– Не надо. Я в порядке, честное слово. Просто хочу отдохнуть денек и собраться с мыслями, хорошо? Пожалуйста, Эмори.

Похоже, рассуждала она трезво, так что я встала с кровати, приняла душ и пошла собираться в школу. Я отправила Ханне сообщение, и она обещала, что ее мама зайдет к моей под каким-нибудь предлогом, чтобы проверить, все ли нормально.

Я позвонила ей на первой перемене, на третьей и во время обеда. Она ни разу не ответила.

Я сверлила взглядом телефон, мысленно умоляя ее взять трубку. Я испытывала одновременно страх и обиду. Я обижалась на маму за то, что она отстранилась от моих проблем и жалеет только себя, когда особенно мне нужна. И в то же время я боялась, что она снова замкнется в себе и сможет стать прежней только через несколько месяцев или даже лет. Эта ситуация казалась до боли знакомой.

Не испытывая желания общаться с друзьями Люка, я взяла в столовой сэндвич и отправилась с Шарлоттой в театр. Тайлер уже был там.

Показ «Нашего городка» закончился, все декорации со сцены убрали, и впервые за долгое время в театре стояла полная тишина. Мы не знали, куда себя девать. Ни реплик, которые надо повторять. Ни пометок на сцене, которые надо запоминать. Ни других членов кружка. Только мы трое.

Мы присели на край сцены, свесив ноги, и посмотрели на пустые ряды красных бархатных кресел.

– Как сильно нам будет не хватать этого места? – спросил Тайлер.

Я подумала, что он имеет в виду не только зал, но и всех, с кем мы проводили здесь время. Судя по нашим ответам, Тайлер с Шарлоттой подумали так же.

– Каждый день, – сказала Шарлотта.

– Постоянно, – сказала я.

– Даже думать об этом не хочу, – сказал Тайлер.

Ханна

Мне не хватало моего камня.

Вернувшись домой в среду после школы, я направилась прямиком в свою комнату, переоделась в костюм для бега, завязала волосы в хвостик и села на кровать завязать шнурки кроссовок.

Музыка гремела в ушах, когда я выбежала на тротуар и устремилась к перекрестку. На светофоре уже горел зеленый, так что я сразу пересекла улицу и побежала по Футхил-драйв. Вывернув на тропинку, я сосредоточилась на деревянном указателе – своей привычной цели.

На вершине я повернула направо и отправилась дальше по изгибам и петлям узкой тропки, пока не преодолела три мили и не добралась до своего камня. Я перешла на шаг, встряхнула руками и перевела дыхание.

Там стояла тишина. Я села, скрестив ноги, сделала глубокий вдох и опустила веки. И прислушалась.

Я слышала, как на ближайших деревьях чирикают птицы, как проносятся машины у подножия холма. Я чувствовала аромат цветов, которые росли у камня, и резкий, кисловатый запах молодой травы. Я ощущала свежий апрельский воздух, втягивала его через нос и представляла, как все мое тело, вплоть до кончиков пальцев и волос на голове, впитывает его. Так я сидела довольно долго.

Медитация давалась мне все легче и легче. Я учитывала мысли, пролетающие в сознании, и отпускала на ветер. С каждым разом это казалось все проще. Я со все большей легкостью входила в состояние покоя и оставалась в нем все дольше.

Сложно сказать, сколько прошло минут – десять, двадцать или тридцать, – но это и не имело значения. Я потерялась в своем безмятежном мирке. Внезапно зажужжал телефон.

Я открыла глаза и прочла сообщение.

Люк: Я по тебе соскучился.

Я улыбнулась и напечатала ответ.

Ханна: Я по тебе тоже.

Люк: Можем поговорить?

Ханна: Когда угодно.

Люк: Например сейчас?

Люк: Мы тут с Эмори. Есть идея по поводу завтрашнего, но нам без тебя не обойтись. Поможешь?

Я действительно не знала, что делать – плакать или смеяться, – так что писала ответ, одновременно смеясь и плача.

Ханна: Вы где?

Люк: В забегаловке.

Я поднялась и слезла с камня. Спустившись, я отправила сообщение.

Ханна: Уже бегу.

Эмори

День 308-й, осталось 129

В пятницу после школы мы с Люком сразу поехали ко мне домой. Мама уже не валялась в кровати, а деловито сновала по дому. Она сказала, что сходила с утра в зал. Когда я спросила про работу, она ответила, что уже все распланировала на следующую неделю.

Я заметила, что она много времени посвятила уборке. Многие вещи, которые занимали важное место в нашей жизни в последний год, пропали – или она хорошо их спрятала. Свадебная папка уже не лежала на своем привычном месте на обеденном столе. Коробочка, в которой хранились запасные приглашения и карточки с датой, растворилась. Фотография с инсценировкой предложения руки и сердца, занимавшая почетное место на каминной полке, исчезла бесследно. На мамином пальце больше не блестело кольца.

– Вы как раз вовремя! – объявила она и продолжила деловым тоном: – Мне не помешает ваша помощь. У меня в комнате стоят две коробки, в которые я набила вещи Дэвида, и еще одну надо засунуть под потолок в гараже.

– Люку пока нельзя носить тяжести. У него еще не залечились внутренние швы.

– Немножко можно, – возразил Люк, театрально надув щеки.

– Нет уж, – сказала мама. – Присядь и отдохни. Мы сами справимся.

– Ладно, – буркнул Люк и плюхнулся на диван. – Буду торчать здесь и чувствовать себя абсолютно бесполезным. – Он вытащил из кармана телефон, чтобы скоротать время.

Весь день я переживала из-за того, что увижу дома, но мама выглядела бодрой и настроенной по-боевому, и я вздохнула с облегчением. Мы поднялись к ней в комнату и вместе отнесли коробку в гараж. Я не уточняла, что в ней лежит, но догадывалась.

– Так ты с ним поговорила? – спросила я, раскладывая стремянку.

Мама передала мне коробку.

– Нет. Хочу сделать это лично. Он сразу поедет сюда из аэропорта. Будет где-то через час. Вам с Люком надо уйти, хорошо?

Нет. Мы с Люком уже это обсудили.

– Мы спрячемся у меня в комнате.

– Зачем? – спросила мама.

– Я не хочу оставлять тебя с ним одну.

Мама фыркнула.

– Ой, не драматизируй. Он придет, я сообщу ему, что свадьба отменяется, и объясню почему. Скажу, что ему еще повезло, что мы не подаем в суд. Отдам ему его вещи и провожу до машины. – Она придержала лестницу, и я спустилась. – А потом, когда он уедет, у меня запланирован нервный срыв – с сегодняшнего вечера до воскресенья, так что не переживай, пожалуйста, – и на этом все. Я начну новую главу в своей жизни. И все будет в порядке.

– Все-таки мне кажется, что будет лучше, если я останусь, – ответила я.

Мама уперла руки в бока.

– Нет, я не хочу, чтобы ты оставалась. Не хочу, чтобы ты с ним сегодня встретилась. Хочу, чтобы ты больше никогда его не видела.

Она выглядела спокойной и собранной. Но не раз на моих глазах мама уступала Дэвиду и вела себя так, как ей совсем не свойственно, и честно говоря, я даже подозревала, что она немножко его побаивается.

– Ты уверена? – спросила я.

– Конечно. – Она взяла мои ладони в свои. – А ты уверена, что не хочешь подать в суд?

Я долго об этом размышляла. И пришла к выводу, что мне не станет легче от того, что на Дэвида заведут уголовное дело; мне нужно было только, чтобы он пропал из нашей жизни.

– Лишиться тебя – это уже достаточно суровое наказание, – с улыбкой ответила я. – А я в порядке. Честное слово.

– Хорошо. Тогда иди. Чтобы тебя здесь не было, когда он заявится, хорошо?

Я согласилась, но только для вида. На самом деле я собиралась затаиться у себя в комнате. Мы с Люком и Ханной изначально так решили. Я буду рядом – на случай, если маме потребуется моя поддержка или защита. А еще смогу услышать, что он ей ответит.

Мама обняла меня и сказала:

– Я тебе напишу, когда он уйдет, и вы с Люком вернетесь и… ну… посмотрите вместе фильм, к примеру. – Она отстранилась и посмотрела мне в глаза. – Но ты не спеши домой. Сегодня вечер пятницы. Погуляй, повеселись. Со мной все будет в порядке.

Она ушла на кухню, а я ускользнула в свою спальню. Быстро, чтобы она ничего не заподозрила, достала из шкафа металлическую лестницу, приставила к окну, спустила на землю и вернулась в гостиную.

– Готова? – прошептал Люк, и я показала ему большой палец.

Попрощавшись с мамой, мы вышли через парадную дверь. Сели в машину, выехали на дорогу, завернули за угол и припарковались у фонаря под окном Ханны. Убедившись, что горизонт чист, мы обогнули дом сзади и поднялись на крыльцо.

Ханна уже ждала нас у порога. Она открыла дверь и впустила нас в прихожую.

Мы прошли за ней в гостиную. Пастор Жак стоял у окна, поглядывая за белую льняную занавеску. Услышав мой голос, он оглянулся через плечо и тепло мне улыбнулся.

Я ответила ему тем же.

– Как все прошло? – спросила мама Ханны.

– Вроде нормально. Он уже едет. – Я понимала, что лучше не называть его Куском Дерьма при родителях Ханны, но и произносить вслух его имя не собиралась.

Пастор Жак махнул мне рукой, чтобы я присоединилась к нему на его посту у окна.

– Ты в порядке? – спросил он, и я кивнула, стараясь не думать о том, как у меня вспотели ладони, а в животе все окаменело.

За последние два дня папа Ханны засыпал меня извинениями, и я потеряла им счет. Теперь он старался загладить свою вину, говоря мне только приятные вещи, вроде того, что я часть их семьи и всегда ею останусь.

Мама Ханны ободряюще похлопала меня по спине.

– Лучше бы ты разрешила нам пойти, чтобы мы могли дать ему отпор все вместе. И твоя мама была бы не одна.

Конечно, но мама хотела поговорить с ним сама. И я собиралась уважать ее желание, но готова была в любой момент вызвать подкрепление.

– Она справится. – Я хотела еще что-то добавить, но вместо этого сказала: – Он здесь.

На подъездной дорожке появился автомобиль Дэвида. Мы все собрались у окна, наблюдая за тем, как он достает из багажника большую спортивную сумку и идет к входной двери. Он держал сумку так, что его руки выглядели крупными и сильными даже издали.

Он не постучал, а сразу открыл дверь и вошел в дом.

Пора.

Люк уже стоял в углу гостиной и ждал меня. Мы выскользнули во двор, пробежали по лужайке и забрались по приставной лестнице в мою комнату.

Я приоткрыла дверь, и мы оба высунулись в коридор, прислушиваясь.

До нас доносился мамин голос, но я не могла разобрать ни слова. Дэвид что-то отвечал, но я не слышала, что именно. А потом громко и ясно прозвучала его фраза:

– Она лгунья, Дженнифер!

Я напряглась, ожидая, что она ответит. Люк схватил меня за руку, и я покосилась на него. Он нахмурился и раскраснелся от злости. Если бы он сейчас стоял рядом с Куском Дерьма, то наверняка бы ему врезал. И я его за это обожала.

– Ты всерьез заявляешь, что она это выдумала? – закричала мама. – Брось, Дэвид! Она бы никогда так не поступила.

Мне захотелось ее обнять.

– Еще как поступила бы! Эмори всегда меня недолюбливала. Она тебе соврала, а ты клюнула на ее удочку. Девчонка вертит тобой как хочет, а ты этого даже не замечаешь!

Я покачала головой. Он придумывал на ходу. Мне никогда не требовалось манипулировать своей мамой. Зачем?

Долгое время стояла тишина.

– Выметайся, – спокойно произнесла мама. – Бери свои вещи и вон из моего дома.

– Так ты на ее стороне?

– Разумеется, на ее.

– Дженнифер, прошу, выслушай меня!

– Убирайся! Сейчас же.

– Я не уйду.

Люк попытался протиснуться мимо меня, но я посмотрела на него умоляющим взглядом и показала на его бок, напоминая ему о швах.

Только из-за того, что Люк до сих пор не совсем оправился от травмы, я согласилась вовлечь в это дело семью Ханны. Я не хотела рисковать его здоровьем.

– Она все не так поняла, – сказал Дэвид, меняя пластинку. – Когда она вернется домой, мы все спокойно обсудим. Я объясню. Извинюсь. – Видимо, он понял свою ошибку, или мама осуждающе на него посмотрела – так или иначе, он быстро исправился: – Я извинюсь, хотя и не делал ничего плохого.

Его слова звучали убедительно – даже мне так показалось. Я не видела его лица, но мама видела, и мне сложно было представить, о чем она думала. Она долго ничего не отвечала, и Кусок Дерьма добавил:

– Слушай, ты же не веришь в самом деле, что я мог так поступить?

– Не трогай меня!

Ее голос дрожал.

– Дженнифер!

– Прекрати! – закричала мама. – Убери руки!

Этого было достаточно, чтобы я нажала кнопку «отправить». А потом промчалась по коридору и влетела в гостиную. Дэвид крепко держал маму за плечи, его лицо было всего в нескольких дюймах от нее.

Я схватила его за рубашку и потянула на себя.

– Отпусти ее! – крикнула я.

Он развернулся и разинул рот от удивления.

Он поднял руки вверх, как будто я была полицейским и требовала доказать, что он безоружен. Я отстранилась, а он шагнул ко мне.

– Это всего лишь ужасное недопонимание. Я не хотел тебя обидеть. – Он потянулся взять меня за руку, но я увернулась. – Ты все не так поняла, только и всего.

Тут подоспел Люк.

В глазах Дэвида блеснула паника. Не то чтобы Люк в своем нынешнем состоянии представлял большую угрозу – Дэвид был сильнее всех нас, вместе взятых, – но ситуация «два против одного», не считая мамы, не могла не вызвать тревогу.

Правда, ожидалось не два против одного. А шестеро. Ханна и ее родители должны были вот-вот появиться, но время тянулось невыносимо медленно.

Мама шагнула вперед.

– Уходи, – сказала она. Ее голос звучал ровно. Сильно. Смело. – Я много раз повторять не буду.

Он даже на нее не обернулся. Он сверлил меня взглядом сощуренных глаз, словно я была здесь главной злодейкой.

– Уходи, – повторила мама. На этот раз даже жестче.

Он уже собирался поступить как велено, но я невольно загородила самый прямой путь к двери. Я даже не успела заметить выражения его лица, только ощутила, как он оттолкнул меня обеими руками.

Я покачнулась от резкого толчка, не удержала равновесия и упала назад. Я успела выставить локти, чтобы смягчить падение, но это не помогло. Я со всего размаху врезалась в край журнального столика.

Я попыталась встать, но левая нога сразу подкосилась, стоило мне перенести на нее вес. Я снова упала на пол, и Дэвид опустился на корточки рядом со мной.

– Извини, – сказал он.

Он был слишком близко и поддержал меня, чтобы помочь подняться. Он все бормотал извинения.

Я отмахнулась от его руки. Мне не хотелось, чтобы он ко мне приближался, неважно, раскаивается он или нет.

И тогда я увидела пастора Жака – он возвышался над Дэвидом.

– Не трогай ее, – сказал он.

Дэвид обернулся, явно пораженный тем, что в доме объявился еще кто-то, и поспешно выпрямился. Я отползла назад, подальше от туалетного столика и от всех остальных. Уткнувшись спиной в стену, медленно поднялась, опираясь о нее всем телом.

Дэвид растерянно обвел взглядом собравшихся. Миссис Жак подошла к маме и приобняла ее за плечо, словно защищая. Пастор Жак замер возле Дэвида, стиснув кулаки и выпятив челюсть, словно готовясь в любую минуту броситься в драку. Люк подбежал ко мне и поддержал, чтобы я не упала. Ханна стояла на пороге и диктовала мой адрес, держа возле уха телефон – очевидно, она позвонила в Службу спасения.

Мама указала на дверь.

– Пока что речь идет только об охранном ордере, но только потому, что так хочет Эмори. Но если ты не исчезнешь до приезда полиции, я подам в суд. За все.

Дэвид посмотрел на маму. Мне показалось, что он хочет к ней подойти. Миссис Жак, вероятно, подумала о том же самом, потому что встала перед ней и развела руки в стороны, словно показывая, что ему придется сначала убрать ее с дороги.

Тогда он развернулся и пошел в сторону Ханны. Она шагнула в сторону и дала ему пройти. Дверь за ним захлопнулась. Мы в полной тишине слушали, как он заводит машину и уезжает.

Мама подлетела ко мне буквально за секунду. Она крепко меня обняла, сказала, что очень меня любит, и пообещала, что больше и близко не подпустит ко мне Дэвида.

– Ты просто герой! – сказала я.

По маминой улыбке было ясно, что на этот раз все не так, как с папой. На этот раз все будет хорошо.

– Ты тоже, – сказала она и поцеловала меня в лоб.

Ханна

Целую неделю я успешно избегала Аарона. Это было несложно. Репетиции «Рассвета Воскресения» закончились, и в церковь я теперь приходила только на службу по понедельникам. Конечно, мне не хватало будки звукозаписи, но я нашла другое приятное местечко, в котором могла дожидаться папу после уроков, – Рощу. Там, за столиком, спрятанным между деревьями, я могла готовить уроки, медитировать или просто быть. Мне там очень нравилось. Там я чувствовала себя особенно одинокой – в хорошем смысле.

В пятницу Алиссе надо было сходить на пересдачу после уроков, но она обещала отвезти меня домой. Я сидела за столом для пикника и строчила эссе для занятия по английскому, когда ко мне неожиданно подошел Аарон.

– Привет, – сказал он. Выглядел он очень симпатично. Джинсы, сандалии, простая белая футболка. И привычная бейсболка. – Можно тебя отвлечь на минутку?

Я понимала, что не могу вечно откладывать разговор с ним.

– Конечно, – ответила я и кивнула на скамейку.

Он присел рядом со мной.

Я думала, что рассержусь, когда увижу его, но ничего подобного. Обида уже прошла.

– Твой папа сказал, что ты должна быть здесь. Знаю, ты занята уроками, и мне не хочется тебе мешать. – Он неуверенно поерзал на месте. – Просто мне нужно кое-что сказать. Точнее, несколько вещей.

Я закрыла тетрадь и отложила ручку.

– Во-первых – извини.

Я не поняла, почему он это повторяет. Он уже передо мной извинился, и перед Люком тоже.

– Вовсе не обязательно снова извиняться.

Он помотал головой.

– Не за это. За… остальное. За то, что поцеловал тебя. За то, что целовался с тобой, не расставшись с Бет. Мне не следовало так поступать. И… – Он откинул голову назад и уставился в небо, словно ему больно было смотреть на меня. – Ты же все равно что моя ученица. Я поступил глупо.

– Я первая тебя поцеловала, – справедливо заметила я.

– Возможно. – Он облокотился о стол и закрыл лицо ладонью. – Все равно извини. Я не должен был этого допускать.

Я хотела сказать, что ни о чем не жалею, но он-то явно жалел, так что я решила промолчать.

– Ничего страшного.

Он подался ко мне, словно готовясь поделиться секретом.

– А еще… я расстался с Бет на этой неделе.

Такого я не ожидала.

– Да?

– Я не мог с ней оставаться после того, как понял… – Он замялся, думая, как лучше закончить фразу. – Что она – не та, кто мне нужен.

Вероятно, Аарон ждал сочувствия, но я жалела не его, а Бет.

– Она в порядке? – спросила я.

– Бет? – переспросил он. Я кивнула, и он ответил: – Да. Разрыв дался нам обоим тяжелее, чем я думал, но… Она сильная. Она это переживет.

Аарон замолчал – видимо, не знал, что еще добавить. Он посмотрел на деревья, траву, на стол. И наконец, на меня.

– Еще я хотел сказать… Что мне очень понравилось проводить с тобой время, Ханна. И я… – Он осекся и постучал пальцами по столу.

Я не стала ждать, пока он закончит мысль, и ответила:

– Мне тоже нравилось с тобой общаться.

– Хорошо. Так мы… можем продолжить? Как друзья. – Он улыбнулся и протянул мне руку.

Я приняла ее и улыбнулась в ответ.

– Да. Как друзья.

В глубине души мне хотелось большего, и меня ранило его предложение остаться друзьями, но теперь мною управляло не сердце – за руль крепко взялся разум.

Я встала и начала собирать вещи.

– Ну, мне пора. Я обещала Алиссе встретиться с ней на парковке.

Меня потянуло его обнять, но я решила, что получится довольно неловко, учитывая все, что между нами произошло. А еще я, честно говоря, переживала, что снова поддамся зову сердца, если окажусь слишком близко к Аарону. Сердце вполне могло отбросить разум на заднее сиденье и перехватить руль.

– Выберись из своей берлоги, – бросила я через плечо, направляясь в сторону парковки. – Заведи новых друзей. Тех, кто не переезжает на Восточное побережье через несколько месяцев.

* * *

Алисса ждала меня у своей машины.

– Ну где ты была? – Она перекатывалась с носка на пятку, и видно было, что ей не терпится поделиться какой-то приятной новостью. – Я жду целую вечность!

Я посмотрела на часы на телефоне.

– Расслабься, я задержалась минуты на две, не больше.

– Ладно, не важно! – отмахнулась Алисса, продолжая раскачиваться взад-вперед. – Знаешь что?

Неужели она уже слышала о том, что Аарон расстался с Бет? Я думала, мне он сказал об этом первой, но, возможно, я ошибалась?

– Надо же, быстро слухи здесь разлетаются, – пробормотала я.

Алиса нахмурилась.

– Ты о чем?

Может, она все же пока не знает?

– Ни о чем. Так что у тебя за новость?

Она встряхнула плечами.

– Кевин Андерсон пригласил меня на выпускной!

– Да? Вы же вроде вообще незнакомы?

– Ну да, но я на днях встретилась с ним в коридоре и упомянула, как меня восхитила его исповедь. Он, похоже, проникся моей похвалой, и мы разговорились… И я, видимо, произвела хорошее впечатление.

– Разумеется.

Она рассмеялась и открыла дверцу машины. Я забралась за ней следом. Алисса повернула ключ зажигания и выехала с парковки на узкую дорогу, обрамленную кустами роз и лаванды.

Она включила музыку погромче, а я опустила стекло, выглянула наружу и закрыла глаза, наслаждаясь теплым ветерком и ароматом цветов, который он приносил.

Я собиралась рассказать Алиссе про нас с Аароном по пути домой, но после новости про выпускной передумала. Я поняла, что теперь для нее это совсем не важно.

Возможно, когда-нибудь я ей во всем признаюсь, но сейчас будет лучше, если мы с Аароном останемся единственными во всей школе, кто знает о том, что произошло между нами в будке звукозаписи.

Эмори

День 315-й

Мама уже спала. Я подошла к кровати и села на самый краешек.

– Я дома.

Со дня, на который было запланировано окончание нервного срыва, прошло еще пять суток, но на одеяле опять появились мятые салфетки, а по телевизору громко передавали какую-то слащавую мелодраму. Я взяла пульт и выключила звук.

– Мам, – позвала я, и она приоткрыла глаз. – Вот, я принесла воды.

– Спасибо.

Мама приподнялась, отпила несколько глотков и поставила стакан на прикроватный столик. А потом снова устроилась на подушке.

– Как прошел матч?

– Хорошо. Мы победили.

Мама покрутила между пальцев ткань моей перешитой в платье спортивной куртки.

– Шарлотта очень хорошо уложила тебе волосы. Ты такая красивая. – Не успела я ответить, как она положила ладонь мне на колено и добавила: – А твоя нога до сих пор ужасно выглядит.

– Ничего, она уже почти не болит.

За прошедшую неделю синяк успел сменить цвет с черного на фиолетовый, а с фиолетового на желтовато-зеленый. Я надеялась, что он успеет пройти к тому моменту, как подготовят охранный ордер, и больше не останется ничего, что напоминало бы нам про Кусок Дерьма. Но синяк долго не проходил и все еще напоминал о его существовании.

– Кстати, – добавила я, – Люк у нас. Хорошо?

Мама кивнула:

– Да. Хорошо.

Такой у нас теперь был уговор. Больше никаких секретов. Никаких тайных вылазок.

– Ему сегодня пришло письмо из Денвера. Его все-таки берут, как и собирались.

– О, правда? Здорово! – воскликнула мама, но тут же нахмурилась, увидев мое кислое выражение лица. – Это же здорово?

Я вымученно улыбнулась.

– Ага. Правда здорово.

Она приобняла меня за талию.

– Ты в порядке?

Я была в порядке. И одновременно не в порядке. Мне было жарко и холодно, что звучит совершенно бессмысленно.

– А что поделаешь? У меня нет выбора.

– Любовь – это полный отстой, согласна? – спросила мама.

– Да. – Я вздохнула. – И нет.

– Именно.

Ее явно впечатлил мой ответ, словно я сказала нечто не по годам мудрое. Она похлопала меня по руке. Я ей улыбнулась и заметила, что веки у нее уже опускаются.

Я подоткнула одеяло и поцеловала маму в лоб.

– Выспись как следует. Завтра сходим в кино. Не на романтический фильм, конечно. На что-нибудь с зомби, пиратами или концом света.

– Замечательно, – отозвалась мама и закрыла глаза. – Я тебя люблю.

– И я тебя, мам.

Я притворила дверь ее спальни и тихонько прошла по коридору к своей комнате.

Люк сидел у меня на кровати. Он уже снял куртку «Футхил Фэлконс» и набросил на спинку стула.

Я заперла дверь на замок, прошла через комнату и встала перед Люком.

– Привет. – Я опустила руки ему на плечи и покрутила его кудри. Я подалась вперед, чтобы его поцеловать, но что-то показалось мне странным. Он не отвечал на мой поцелуй. – В чем дело? – спросила я.

– Странно, конечно, но я так не могу – ну, когда твоя мама в соседней комнате.

– Она всегда там была.

– Да, но… сейчас она знает, что я тут.

– И?

Я снова наклонилась его поцеловать, и на этот раз он поддался. Его губы были теплыми и мягкими, и я в очередной раз подумала о том, как же мне нравится его целовать. Теперь жизнь наладилась, и я собиралась все оставшиеся сто двадцать два дня посвятить поцелуям – насколько это возможно.

Я подцепила его футболку и начала поднимать через голову, но Люк одернул ее вниз.

– Все в порядке, – прошептала я. – Она уже спит, честное слово.

Люк обнял меня за талию и прижался лбом к моему животу.

– Дело не в этом. Мне… мне надо кое о чем с тобой поговорить.

– Ладно. – Я провела кончиком пальца по его шее. – О чем?

Он забрался с ногами на матрас и прислонился спиной к стене. Я присоединилась к нему. Повисла тишина.

Наконец он заговорил.

– Я заходил к отцу Ханны. Дважды за эту неделю.

– Да? – Мне стало не по себе, словно я опять почувствовала тень предательства. Мы всю неделю провели вместе и часто обсуждали, кто может ему помочь, и Люк ни разу не упомянул пастора Жака. – Я думала, ты собирался записаться к врачу?

В прошлый вторник, во время Калетти-Спагетти, Люк наконец рассказал родителям про свою бессонницу и то, что по ночам смотрит видео и читает статьи про клиническую смерть, а не спит. Терапевт направил его к специалисту, который может вылечить Люка.

– Так и есть. Мама меня записала на следующую неделю. Знаю, тебе сложно меня понять, но я должен говорить и с пастором Жаком тоже. Он помогает мне во всем разобраться. Благодаря ему я чувствую себя лучше.

Мне хотелось сказать, что я все понимаю, но это было бы неправдой.

– В начале недели я попросил пастора Жака переслать мне все письма людей, которые посмотрели видео. Я стал на них отвечать. Они все еще приходят, и я сомневаюсь, что смогу ответить на все, но постараюсь. Я стал лучше спать. Ко мне вернулся аппетит. Когда я закрываю глаза, картинка уже не такая яркая, понимаешь? – Он постучал пальцем по виску. – И голова почти не гудит.

Я взяла его за руку и переплела его пальцы со своими. Он продолжил говорить:

– Сам не знаю, что я пытаюсь выяснить, Эм. Не знаю, пойму ли я когда-нибудь, что именно со мной произошло и важно ли это вообще. Не знаю, смогу ли я стать прежним, но мне важно об этом говорить, чтобы не сойти с ума.

– Замечательно, разговаривай с ним. И с врачом тоже. И со мной. Все будет хорошо, слышишь? – Люк промолчал, и я догадалась, что он еще не высказался. – Что такое? – спросила я, хотя была не уверена в том, что хочу услышать ответ.

Он опустил взгляд и снова поднял.

– Я решил уехать на лето.

Я выпрямилась и повернулась к нему.

– Куда?

– В Гватемалу. В миссионерскую поездку с мамой Ханны.

Я уставилась на него, не зная, что ответить. Он застал меня врасплох.

– Им нужен кто-то на весь срок, и я согласился. Буду работать с детьми, как делали вы с Ханной. Помогать ремонтировать дома, библиотеки, церкви. Стану частью общества, которое во мне нуждается.

«Я тоже в тебе нуждаюсь», – хотела я сказать.

– Я долго над этим размышлял. Обсудил с родителями. И решил, что поеду. В Денвере меня ждут не раньше двадцатых чисел августа, а в этой поездке я смогу отвлечься от… всего.

Он замолчал. На мгновение мне показалось, что он пригласит меня поехать вместе с ним, но я не знала, что бы сказала ему в таком случае. Мне хотелось провести лето с Люком, но не в другой стране в миссионерской поездке на три месяца. Я бы предпочла кататься по берегу на автомобиле, разбивать лагерь в интересных местах, прогуливаться до горячих источников, отдыхать в парке развлечений, спать под звездами, просыпаться с восходом солнца. Жуки меня больше не волновали. Я хотела провести лето с Люком, как мы и собирались.

Но он меня не пригласил.

– Ты меня бросаешь?

Он помотал головой.

– У нас еще есть остаток года. Выпускной, выдача дипломов…

– Но наша поездка отменяется. – Я взглянула на приколотую к доске над письменным столом упаковку из-под мятных конфет с нарисованной картой.

Часы у меня в голове начали набирать скорость, и минутная стрелка стала двигаться все быстрее и быстрее.

– Прошу, скажи, что хотя бы отчасти меня понимаешь, – попросил Люк.

Мне хотелось ответить «да», чтобы его не расстраивать. И я в самом деле понимала его – но отчасти. Я видела все интервью Люка, смотрела все утренние передачи, и то, как он рассказывал о произошедшем, наверняка вызвало слезы у многих зрителей. Он блистал на телесцене, и ему это, по-видимому, было необходимо. Хотелось бы мне, чтобы все получилось иначе. Чтобы ему было достаточно одной меня.

– Отчасти понимаю, – призналась я, – но не могу принять.

Он обнял меня за плечо и притянул к себе. Я прислонилась лбом к его груди.

– Мне самому тяжело далось это решение, – признался он.

Так мы сидели долгое время: никто не хотел отстраняться первым.

Я вспомнила о том дне, когда мы познакомились, попробовала представить все наши последующие встречи в деталях, но ничего не получалось. Почему я не сохранила что-нибудь еще, помимо его слов? Если бы можно было навсегда запечатлеть в сознании каждую секунду, проведенную вместе, и отложить на отдельную полочку, чтобы в любой момент иметь возможность достать и просмотреть счастливые моменты! Мне вспомнился тот вечер, когда я чуть с ним не порвала, а он сказал, что это глупо, и он никогда не пожалеет о времени, которое мы провели вместе, и что оно того стоит.

Он взял мое лицо в руки и прислонил свой лоб к моему. Я поняла, что он пытается сказать что-то важное, но не знает, как начать, и решила ему помочь.

– Мне придется тебя отпустить, да? – Я говорила не о миссионерской поездке. Пускай до нее оставалось еще сорок девять дней, я должна была отпустить Люка сейчас, а не в июне. Я больше не могла отсчитывать время до нашего расставания, потому что теперь Люк смотрел на него иначе и не ценил его так, как я.

И все же я надеялась, что он меня отговорит – как в тот день, когда он нарисовал мне карту.

– Да, – хрипло ответил Люк.

По выражению его лица было ясно, что и он говорит не о миссионерской поездке.

А потом он потянулся меня поцеловать, как-то отчаянно, чтобы не пришлось больше ничего говорить. И я обрадовалась этому, потому что произнесенные слова и так уже сильно меня ранили.

В горле встал ком, я с трудом сдерживала слезы.

Постепенно наш поцелуй стал другим. Более мягким. Сладким. Словно прощальным.

Люк снова прижался лбом к моему лбу.

– Не представляю, как бы прошел этот год без тебя, – сказал он.

Его слова тоже звучали как прощальные.

Я постаралась об этом не думать.

– А я представляю, – ответила я, изображая улыбку. – Ты бы страдал от скуки. И ненавидел бы каждую секунду.

Он снова меня поцеловал.

– Даже не сомневаюсь.

* * *

Я дождалась, пока он уйдет, чтобы закатить истерику.

Я все еще была одета в его куртку. Я провела пальцем по цифре «тридцать четыре» и вспомнила, как поначалу не хотела надевать эту куртку, а теперь не хотела ее снимать. Я прижала колени к груди. А потом включила музыкальную подборку, которую Люк для меня составил, и еще долго лежала в темноте и ревела. Я потратила всю пачку салфеток, подушка насквозь промокла, горло зудело, рот пересох, а веки опухли так, что я почти ничего не видела.

Но на этом моя истерика не закончилась. Я открыла в телефоне приложение «Заметки» и перечитала все «люкизмы», собранные за последние триста пятнадцать дней, по меньшей мере четыре раза. От этого я снова разрыдалась.

Около четырех утра, когда я устала плакать так, что больше не могла держать глаза открытыми, и чувствовала себя пустой внутри, слезы закончились. Я глубоко вдохнула и задержала дыхание, а потом с шумом выдохнула.

И сказала себе, что все. На этом хватит.

Я снова открыла «Заметки», промотала до триста пятнадцатого дня и записала сегодняшнюю фразу.

«Не представляю, как бы прошел этот год без тебя».

Отличная фраза. Такую ему уже не переплюнуть.

Я удалила все оставшиеся чистые строки и оставила эту последней.

Ханна

В субботу утром я отдернула занавеску и собиралась уже открыть окно, как вдруг резко замерла. Эмори сидела на лужайке между нашими домами, скрестив ноги.

Она подняла руку и помахала мне. А потом показала пальцем на себя и на пустое место рядом с собой.

Сегодня на улице должно было быть теплее обычного, так что я побежала к задней двери, не захватив кофту. Я даже не обулась. Когда я спустилась с крыльца, трава защекотала мне ступни.

Я села рядом с Эмори. И сразу все поняла.

– Он рассказал тебе про миссионерскую поездку? – спросила я.

Эмори кивнула.

– Ты давно знаешь?

– Со вчерашнего вечера. Мама сказала, что он раздумывает над предложением. Не похоже было, что дело уже решенное.

Эмори вздохнула.

– Ну, теперь решенное.

– Ты в порядке?

Она сорвала травинку и обернула вокруг мизинца.

– Нет, у меня… – Она выдержала паузу, подыскивая нужные слова, и остановилась на: – Разбито сердце.

Я ее обняла. Она обняла меня в ответ, причем куда сильнее обычного.

Потом Эмори отстранилась и запустила руку в карман. Она достала клочок бумаги и передала мне.

– Зачем мне упаковка из-под мятных конфет?

– Переверни ее.

На обороте я увидела нарисованную карту Калифорнийского побережья от Оринджа до Сан-Франциско.

– Это Люк нарисовал однажды вечером. Мы планировали вместе провести лето. – Эмори опустила подбородок мне на плечо и стала показывать на разные точки. – Мы собирались разбить лагерь в Санта-Барбаре, Санта-Крузе и Биг-Суре. Мы бы поехали вдоль побережья, останавливаясь, где захочется, и добрались бы до Сан-Франциско. На это у нас ушло бы, наверное, недели две или чуть больше. А потом, если бы этого нам показалось недостаточно, мы бы отправились дальше, в Орегон или Вашингтон.

Она кивнула на упаковку.

– В общем, сегодня утром я была вся на нервах и решила прибраться в комнате, и во время уборки меня посетила блестящая мысль. У Люка появились другие планы на лето, но этот план – он мой. – Она постучала пальцем по карте. – Когда я переживала за маму, скучала по тебе, наблюдала за терзаниями Люка, меня выручали только мысли об этой поездке. Я знала, что впереди меня ждет нечто приятное. Пускай мне приходится проститься с Люком, с этой мечтой я прощаться не хочу. Мне нужна эта поездка.

– Конечно, ты должна поехать.

– Ты тоже так считаешь? – Она мне улыбнулась. – А ты должна поехать со мной.

Я рассмеялась.

– Шутишь?! Я не могу взять и отправиться в Сан-Франциско.

– Почему бы и нет? Что тебя здесь держит?

Я поняла, что ничего. Ничего меня здесь не держит. Мы с Аароном не вместе. Алисса поедет на лето заниматься музыкой в Нью-Йорк. Мама отправится в Гватемалу и другие миссионерские поездки. Папа будет все дни проводить в церкви, как и всегда.

– Слушай, – продолжила Эмори. – Ты уезжаешь в Бостон, а я – в Лос-Анджелес. Мы всю жизнь прожили в тридцати шести шагах друг от друга, а через несколько месяцев нас будут разделять две тысячи девятьсот восемьдесят четыре мили.

– Ты знаешь точное число?

– Нашла в Интернете.

– Не знаю… – начала я, но она меня перебила:

– Ханна, мне хочется куда-нибудь податься. Подышать свежим морским воздухом, почувствовать песок под ногами. А тебе нет?

Я ничего не ответила.

– Мы составим огромную подборку лучшей музыки. Будем слушать ее на полной громкости и подпевать во все горло, и неважно, что мне медведь на ухо наступил, потому что слышать меня будешь только ты. Мы будем мчаться по извилистым дорогам, высовывать руки в окна и размахивать ими, словно крыльями.

Мне все больше и больше начинала нравиться ее задумка. Эмори ухмыльнулась, и глаза у нее блеснули озорным огоньком. Она явно заметила, что я склоняюсь к принятию ее предложения.

– Хорошо, только… есть несколько загвоздок, – сказала я.

– Каких?

– У нас нет ни палаток, никакого оборудования для походов.

Эмори пальцем вывела галочку в воздухе.

– Шарлотта обещала с нами поделиться. У ее родителей есть все необходимое, а этим летом они никуда не собираются.

– У нас нет машины.

На лице Эмори появилось странное выражение.

– Люк хочет, чтобы мы взяли его «Джетту».

– Ты с ним уже это обсудила? – спросила я.

– Ага.

– И он предложил свою машину, вот так просто?

– Он сказал, что она ему все равно не потребуется. Он прямо настаивал. – Эмори наморщила нос. – Наплел что-то про «пластырь».

Я просияла.

Эмори ждала ответа.

– Когда? – спросила я.

– Сразу после выдачи дипломов. Через день или через два, неважно, ты решай. – Эмори понимала, что я уже на крючке. Она подалась вперед и прошептала мне на ухо: – Не раздумывай, Ханна. Просто соглашайся.

Мне хотелось отложить решение до утра или хотя бы поразмыслить над ее предложением после пробежки, сидя на любимом камне, но вместо этого я совершенно неожиданно для себя выпалила:

– Хорошо!

– Хорошо? То есть ты согласна? – Эмори поднялась на колени и обхватила меня за шею, чуть не задушив в объятиях. – Ты не пожалеешь, обещаю!

Этого она могла и не говорить. Я и так знала, что не пожалею.

– Сколько шагов, ты сказала, между нашими домами? – уточнила я.

Она выглядела оскорбленной, словно возмутилась тем, что я не помню наизусть столь важное число.

– Тридцать шесть.

– Тридцать шесть было два года назад. – Я приподняла ногу и размяла ступню. – Мы выросли.

Эмори тут же подпрыгнула и с улыбкой протянула мне руку, помогая встать. Мы подошли к моему дому, встали между кустами роз и еще каких-то цветов, прижались спинами к стене и взялись за руки.

Мы одновременно шагнули вперед. Потом приставили пятку к носку и шагнули снова. Мы считали вслух.

– Девятнадцать. Двадцать. Двадцать один.

Тут Эмори споткнулась и шлепнулась, так что пришлось вернуться и начать сначала. Мы пошли чуть медленнее и осторожнее. Несколько раз покачнулись, но со счета не сбились.

– Двадцать три. Двадцать четыре. Двадцать пять.

Эмори пощекотала мой бок, и я со смехом рухнула на траву. Мы снова начали заново.

Когда мы шли по лужайке в третий раз, держась за руки, мы так отчаянно смеялись, что из глаз у нас чуть ли не лились слезы.

И все же получалось у нас куда лучше, чем в первые две попытки. Когда до окна Эмори оставалось совсем немного, мы так сосредоточились, что обе затихли. Я считала шаги про себя.

Тридцать. Тридцать один. Тридцать два.

Эмори крепко стиснула мою руку и выкрикнула:

– Тридцать три!

Мы сделали еще один шаг и хлопнули по стене ее дома.

– Тридцать четыре! – прокричали мы хором.

Я невольно улыбнулась.

Всю жизнь я верила, что ничто не случайно. Все предписано Господом. Жизнь – это созданная Им мозаика из печалей и радостей и всего, что посередине, и каждое событие происходит именно тогда, когда нужно.

Мне казалось, что больше я в это не верю. Всякий наш выбор, удачный или не очень, создает новое ответвление, новый путь, на который мы выходим сами, не подозревая о том, что ждет нас в конце и как все в итоге сложится. Бог не контролирует ход событий. Не контролируем его и мы.

Однако я вспомнила, как Люк приехал к моему дому ровно в тот момент, когда я спустилась в кухню, и о том, как он потом сказал, что это, возможно, не было простым совпадением.

– Забавно, – сказала Эмори, наморщив нос. – Номер Люка на спортивной куртке – тоже тридцать четыре. Разве не странно?

– Да, – согласилась я. – Странно.

Может, так вышло случайно?

Может, это была судьба?

Как знать?

От автора

Пускай моя история – вымышленная, но она очень личная, ведь некоторые события из жизни Ханны и Эмори произошли и со мной.

В молодости я, как и Ханна, стремилась разобраться в собственной вере. Задавала себе неразрешимые вопросы, изучала другие религии и пыталась понять, во что из того, чему меня учили в детстве, действительно стоит верить. Этот опыт открыл мне глаза и навсегда изменил мою жизнь. Когда я в 2014 году начала писать роман «Если бы мы знали», мне показалось важным поделиться своими мыслями с читателями. Тем более что сейчас, когда вера чаще разделяет, а не сближает людей, это особенно важно.

Многие детали возмутительной истории с Эмори я придумала, но при этом повторила слово в слово то, что сказал мне однажды обладавший определенной властью человек старше меня, которому я безоговорочно доверяла. Мне было тяжело об этом писать, не только потому, что пришлось заново пережить страшную минуту из прошлого, но и потому, что похожие слова слышала не я одна, как в последнее время показывает (и правильно) движение #ятоже[24]. «Я не могу нести ответственность за то, что с тобой сделаю», – сказал он. То есть ты не имеешь власти над происходящим, но виновата, конечно, только ты. Прошло более двадцати пяти лет, но я так и не забыла эти слова. Я долго набиралась храбрости, чтобы рассказать эту историю. Все, кто пережил нечто подобное, все, кто держал это в секрете или до сих пор скрывает, знайте – вы не одиноки. Вы не сделали ничего плохого. Мы знаем о вас. Мы вам верим. #ятоже

Благодарности

Я благодарна пятерке чудесных, терпеливых, добрейших женщин, которые сразу полюбили придуманную мною историю и помогли перенести ее на страницы рукописи: Эмили Механ, Ханне Алламан, Джули Розенберг, Карин Вайзмен и Лорин Обервегер. Без них роман не появился бы на свет. Огромное спасибо всем-всем из издательства «Гиперион», а особенно Холли Нагель, Касси Макгинти, Силу Балленджеру и Дине Шерман. Отдельное спасибо Марси Сендерс и Сабине Карник за великолепное произведение искусства, украсившее обложку.

Четыре потрясающих человека позволили мне воспользоваться их личным опытом для написания романа. Я вечно благодарна: моим двум папам, которые пережили клиническую смерть, прекрасно помнили, что произошло в эти мгновения, и изменились навсегда, только каждый по-своему. Джеймс Стоун и Билл Айрленд, спасибо, что поделились со мной всеми подробностями. Мне было важно услышать ваши истории, и я никогда их не забуду; моим двум мамам, женщинам глубоко духовным, преданным каждая своей вере, но при этом лишенным предрассудков и уважающим любой путь, избранный другими. Сюзан Клайн Харпер и Ребекка Стоун, спасибо вам за то, что всегда чтите любовь превыше всего.

Это книга о друзьях, которые понимают друг друга с полуслова; мне повезло выйти замуж за такого друга. Майк, многие строки здесь посвящены тебе. Я знаю, ты найдешь их все, и они вызовут у тебя улыбку.

Примечания

1

Действительно существующая спортивная команда школы «Футхил» в Калифорнии. Прим. пер.

2

А капéлла (итал. a cappella, «как в капелле») – пение (как правило, хоровое) без инструментального сопровождения. Прим. ред.

3

Лакро́сс (франц. Lacrosse) – контактная спортивная игра между двумя командами, с использованием небольшого резинового мяча и клюшки с длинной рукояткой, называющейся стик (lacrosse stick или crosse). Прим. ред.

4

Инди-рок (англ. Indie rock) – жанр рок-музыки, существующий преимущественно в независимом информационно-коммерческом пространстве. Прим. ред.

5

В США после окончания приема документов и рассмотрения полученных заявлений вузы извещают абитуриентов о принятом решении, после которого абитуриент вносит плату за соответствующий период и приступает к учебе в вузе. Прим. ред.

6

Лофт – архитектурный стиль XX–XXI вв.; верхняя часть здания промышленного назначения, переоборудованная под жилье, мастерскую, офисное помещение, площадку для мероприятий или предприятие питания. Прим. пер.

7

Шекспир В. Как вам это понравится. Акт 3. Сцена 5. Пер. П. И. Вейнберга.

8

Там же.

9

Китайский философский текст. Прим. пер.

10

Священная книга мусульман. Прим. пер.

11

Иудейское Священное Писание. Прим. пер.

12

Священный текст, предположительно составленный из писаний древних пророков. Прим. пер.

13

Китайский религиозный текст. Прим. пер.

14

Священный текст сикхов. Сикхизм – религия, зародившаяся в Индии. Прим. пер.

15

Священная книга синтоизма, японской религии. Прим. пер.

16

Один из главных канонов конфуцианства. Прим. пер.

17

Китайская школа буддизма. Прим. пер.

18

Специальная трубка, которая вставляется в горло с целью искусственной вентиляции легких. Прим. пер.

19

Дороти – главная героиня книги американского писателя Лаймена Фрэнка Баума (1856–1919) «Удивительный волшебник из страны Оз». Прим. ред.

20

Руми, Мавлана Джалал ад-Дин Мухаммад (1207–1273) – выдающийся персидский поэт-суфий. Прим. ред.

21

Ханна подразумевает под этим таинство Крещения, поскольку в крещении происходит духовное перерождение христианина. Прим. пер.

22

Маппеты – семейство кукольных персонажей из очень известной юмористической телепрограммы «Маппет-шоу» (1976–1981) Джима Хенсона. Многие персонажи взяты из детского шоу «Улица Сезам». Слово «маппет» (muppet) образовано из слов «марионетка» и «кукла» (англ. marionette, puppet). Прим. пер.

23

«Гамильтон» – популярный американский мюзикл с композициями в жанрах рэп и R’n’B. Прим. пер.

24

Движение #MeToo (англ. «я тоже») объединяет женщин, публично рассказавших о приставаниях со стороны мужчин, вне зависимости от срока случившегося. Среди откровений – свидетельства различных форм насилия и унижения в профессиональной и общественной среде. Прим. ред.

Content

Тамара Айленд Стоун
Если бы мы знали

Примечания