Олег Витальевич Таругин

Комбат. Остановить блицкриг!

© Таругин О.В., 2019

© ООО «Издательство «Яуза», 2019

© ООО «Издательство «Эксмо», 2019

Комбат

Автор выражает глубокую признательность за помощь в написании романа всем постоянным участникам форума «В вихре времен» (forum.amahrov.ru).

Отдельная благодарность Борису Каминскому (Синицыну). Спасибо большое, друзья!

Автор считает своим долгом напомнить, что описанные в книге события отчасти выдуманы и могут не совпадать с событиями реальной истории. Действующие лица романа и названия некоторых географических объектов также вымышлены, и автор не несет никакой ответственности за любые случайные совпадения. Имена некоторых командиров РККА изменены или вымышлены.

Пролог

Терра-3, далекое будущее, за год до описываемых событий

Пара «Ми-50КА» воздушного прикрытия прошли, казалось, над самой головой – неслышимые удары гравитационных двигателей отдались в груди неприятной вибрацией, словно выворачивающей тело изнутри. На самом деле до ударных гравилетов класса «космос – атмосфера» оставалось никак не меньше полусотни метров – спустись они еще ниже, вжимающимся в грунт чужой планеты бойцам штурмовой роты 42-го мотопехотного полка пришлось бы совсем плохо. Впрочем, ничего подобного произойти не могло: пилоты прекрасно знали, кто находится под ними. Система опознавания выдавала на забрала пилотских шлемов соответствующие отметки, подсвечивая своих зеленым светом, а противника – красным. Окажись боевые машины ниже допустимой высоты, бортовой компьютер выдал бы соответствующее предупреждение, принудительно перейдя на автопилот и не позволяя размазать «сухопутов» по поверхности мятежной планеты.

Заслонки оружейных отсеков убрались в корпус, и борта обоих «полтинников» озарились вспышками разгонных блоков стартующих ракет. Дымные шлейфы рванулись в сторону находящегося в полукилометре укрепленного пункта противника, и перспективу заволокло пронизанным огненными всполохами дымно-пыльным маревом. Взрывная волна вынесла остатки окон, сорвала крыши и разметала заборы у оказавшихся на директрисе удара заброшенных промышленных зданий; смяла собранные из металлопластиковых панелей приземистые ангары. В следующее мгновение пыльное цунами рванулось обратно, вбивая в пустые коробки складов и административных построек поднятый взрывом мусор и обломки. В полном соответствии с законами физики воздух стремился занять область пониженного давления, кислород в которой выгорел в тысячные доли секунды: два десятка выпущенных ракет были оснащены объемно-детонирующими боевыми частями.

«Пятидесятые» разошлись в стороны, разворачиваясь. Барабанные перепонки вновь неприятно вдавило: от гравитационной волны не спасал даже полугерметичный шлем штурмового комплекта третьего класса защиты. Но командир роты капитан Кобрин уже не обращал на подобные мелочи никакого внимания: на командирском планшете высветилась разрешающая атаку пиктограмма. Обозначающие противника отметки разом окрасились красным и оранжевым, причем последних оказалось меньше дюжины, и Сергей злорадно ухмыльнулся. Летуны отработали на отлично, коль из почти сотни рыл осталось всего десяток раненых! И это с первого захода! Конечно, кто-то наверняка успел укрыться в экранированных подземных убежищах, и потому система опознавания на борту висящего на низкой орбите разведчика их пока не видит, но уцелевших просто физически не может быть много – не батальон же тут засел? Да и летуны никуда не делись – набрали высоту и барражируют над районом, готовясь, случись что, снова прийти на помощь. На второй залп у них боекомплекта хватит. Вот только когда штурмовая рота зайдет в пригород, смысла от авиаподдержки уже не будет: внутри БЧ даже самой умной «интеллектуальной» ракеты находится обычная глупая взрывчатка, для которой что свои, что чужие – все равно…

Коснувшись сенсора, Сергей активировал командирский канал:

– Всем номерам – атака по схеме «поселок». Разделиться, пропустить вперед броню. «Коробочки», встречаемся в квадрате «три», огонь по усмотрению. Четные, держать фланги. Индзащиту – в максимальный режим, батареи не экономить. Готовы? Начали!

В радиогарнитуре что-то почти неразличимо – похоже, где-то все еще работал вражеский комплекс РЭБ, забивая радиоэфир помехами, – пробубнил командир танкового взвода, и приземистые туши бронемашин, отключив маскирующие поля, сорвались с места. Кобрин на всякий случай бросил взгляд на выводимые на забрало шлема данные: да нет, нечего и волноваться, подавитель у них слабенький, не мощнее второго класса, глушит только радиосвязь, да и то не дальше километра. Ну и хрен с ним, можно и без этого обойтись. Все, вперед, до разрушенного авиаударом укрепрайона всего метров пятьсот, не то что добежать – доползти можно.

С противником столкнулись, когда почти прошли полуразрушенный промышленный сектор: еще совсем недавно здесь располагалось хозяйство какой-то коммерческой фирмы, судя по обилию складских помещений занимавшейся логистикой. Полностью уничтоженные взрывами постройки не осматривали, без опаски продвигаясь дальше, – в нагромождениях смятых ударной волной строительных конструкций не было ни живых, ни раненых, сканеры биоактивности показывали лишь неорганические материалы. На показания же термодатчиков Кобрин вовсе не смотрел: после удара гипербарическими боеприпасами вокруг оставалось полно очагов повышенной температуры.

Идущие первыми танки, как могли, расчищали путь, сминая обломки гусеницами и распихивая бронированными лбами. Порой они останавливались, получив с орбиты целеуказание, плавно ворочали приплюснутыми башнями и производили несколько выстрелов по известным лишь командирам бронемашин мишеням. Впереди вздымались могучие кусты разрывов: ОБТ типа «Т-114» вооружались не плазменными излучателями или малокалиберными электромагнитными скорострелками, а старыми добрыми гладкоствольными 152-мм пушками «5А103–2М» образца 2110 года. Орудие хоть и не новое, но по-прежнему вполне эффективное, особенно когда лупит, вот как сейчас, управляемой ракетой с объемно-детонирующей боевой частью.

В очередной раз отстрелявшись, «коробочки» двинулись вперед – и вот тут уцелевшие защитники опорного пункта проявили себя. Откуда именно стреляли, Кобрин не заметил, но вокруг одного из идущих в авангарде танков вдруг полыхнул сработавший силовой экран, принимая на себя энергию удара, но мощность вражеского боеприпаса оказалась выше, и боевая машина резко остановилась. Отметка на планшете изменила цвет на желтый, мигнула – и покраснела. Все, экипаж погиб, хоть танк так и не загорелся, видимо, сработала система пожаротушения. Вот только помочь танкистам это уже ничем не могло…

А дальше отвлекаться стало некогда: почти сразу же подбили вторую бронемашину, и тут же загрохотало со всех сторон. Отстраненно подумав, что противника отчего-то слишком много и все это напоминает классическую ловушку, капитан отдал приказ рассредоточиться. Пока бежал к примеченному укрытию – перевернутому близким взрывом погрузчику – и плюхался на брюхо за массивной кран-балкой, успел вкратце ознакомиться с тактической обстановкой, поступающей на внутреннюю поверхность забрала шлема. Обстановка в целом не радовала: за неполные десять секунд боя – минус две «коробочки» вместе с экипажами и трое раненых среди его парней, один, судя по интенсивно-оранжевому цвету отметки, тяжелый.

Три уцелевших танка взвода разошлись в стороны и с ходу врубились в развалины, укрываясь от огня портативных одноразовых плазмометов, дальних потомков РПГ XX–XXI веков. В отличие от прародителя это оружие было одинаково эффективно как против бронетехники, так и атмосферных летательных аппаратов или укрепленных огневых позиций. Двум «коробочкам» маневр удался, третьей повезло меньше – с первого попадания разбили ходовую: противник использовал что-то весьма современное, двух-, а то и трехконтурное, способное пробить силовое поле и оказать достаточное запреградное воздействие.

Рядом коротко полыхнуло, раскидывая в стороны обломки и пыль, волна раскаленного воздуха впечатала капитана в искореженный остов погрузчика. Светофильтры шлема мгновенно потемнели, защищая глаза от вспышки, но Серега все равно непроизвольно зажмурился. Взвыли внешние сенсоры, показывая критическое повышение температуры и падение уровня защиты бронекомплекта на 40 %. Ого, еще немного – и зажарился бы внутри, словно в микроволновой печи! Плазмой долбанули, суки, не пожалели заряда, будто он танк какой! Кто ж это такой меткий? А, вон кто – выбравшийся из развалин инсургент в почти таком же, что и у Кобрина, бронекостюме отбросил в сторону использованный тубус одноразового плазмомета и сдернул с захватов внешнего каркаса новый. Ну уж нет, тут хрен тебе!

Прицельная марка на посветлевшем забрале захватила цель, и капитан, довернув ствол, дал недлинную очередь из штурмовой винтовки, процессор которой был напрямую сопряжен с центральным чипом СУО его шлема. Оружие коротко завибрировало в руках – компенсатор штатной безгильзовки «АК-700» гасил отдачу больше чем на 80 % – и противник, несколько раз судорожно дернувшись, опрокинулся на спину, выронив так и не поставленный на боевой взвод плазмомет. Готов, можно не проверять: попаданий 10-мм спецпатронов никакая индивидуальная броня не выдержит! Собственно, вон, и отметочка на дисплее покраснела – «орбита» подтвердила поражение цели.

Срезав очередью еще одного боевика, выскочившего на открытое место следом за товарищем, Кобрин сменил позицию. Вовремя: остов перевернутого погрузчика за спиной вспух огненным бутоном, развалившись на две пышущие жаром половины. Жарко полыхнули резиновые бандажи колес, взорвался, рассыпая искры, электродвигатель. Неподалеку еще раз оглушительно рвануло, заставив сработать демпферную систему шлема: то ли танк выстрелил, то ли по танку попали, заставив сдетонировать боекомплект.

Укрывающиеся среди руин бойцы роты тоже вступили в бой – противника хватало, со всех сторон грохотали гулкие выстрелы штурмовых «семисоток», практически беззвучно шипели, выплевывая заряд, плазменные винтовки, и резко хлопали преодолевающие звуковой барьер оперенные стрелки электромагнитного оружия. Как мило! Судя по отметкам на тактическом планшете, врагов оказалось немногим меньше, чем атакующих. Значит, все-таки засада. Похоже, ребятам из особого отдела будет чем заняться – эдакая зарубочка в памяти на будущее, – пусть поломают умные головы, откуда здесь столько солдат противника. И, самое главное, каким образом они оказались не замеченными сенсорами орбитального разведчика! По укрытиям сидели? Так ведь сканеры пробивают на десяток метров вглубь, и мощности разведка никогда не жалеет, попутно сжигая врагу всю неэкранированную электронику! Очень, знаете ли, странно…

– Нулевой, – раздался в гарнитуре запыхавшийся голос взводного-два, лейтенанта Дубровина. Связь оказалась на удивление хорошей, видимо, танкистам все-таки удалось угрохать вражеский «глушак», – здесь Второй, нахожусь левее на три – семь. Зажали нас, у них тут зенитная спарка на прямой наводке, головы не поднять. Укрылись за фундаментом разбитого склада, но бетон долго не выдержит, плазмой бьют. У меня два «трехсотых», один «двухсотый». Сбрасываю пакет данных, пусть «коробочка» с фланга обойдет, там должен быть проход. Прием?

– Принял тебя, секунду. – Капитан оценил обстановку, убедившись, что помощи от танкистов не будет: обе сохранившие мобильность бронемашины, огрызаясь огнем башенных орудий, торопливо отступали, не рискуя и дальше углубляться в лабиринт разрушенных строений. Судя по получаемым в онлайн-режиме данным, из внешней защиты у обоих осталась только активно-реактивная броня, а боекомплекты оказались ополовинены – ну еще бы, при такой-то интенсивности стрельбы! Твою мать!

– Второй, «коробки» не придут, вытащим вас сами, продержитесь еще пару минут. Со связи не уходить. Как принял?

– Принял, ждем.

– Первый – Нулевому, все слышал? Лови инфопакет. Выдвигайтесь, встречаемся на отметке «семь». Ударим одновременно, затем сразу отступаем на исходную, «коробки» прикроют огнем. Раненых оставить, подберем на обратном пути. Прием?

– Первый принял, начинаем по сигналу.

– Третий – Нулевому, отходите. Вместе с танкистами встретите нас в квадрате «ноль», на помощь не суйтесь, вызовите эвакуаторы для «трехсотых». Первый, все номера – вперед!

До зажатой огнем группы добирались с боем почти пять минут вместо обещанных двух: судя по всему, противник взломал криптозащиту канала связи и отлично знал, где они находятся и что собираются делать. Вот и еще работенка для товарищей контриков: каким образом это удалось, если коды менялись трижды в сутки?

В спину, как ни странно, почти не стреляли: противник, убедившись, что штурмовые группы прекратили продвижение вперед, скрылся в руинах. Похоже, инсургенты поняли, что федералы дальше в ловушку не полезут и отступят, и получили от неведомых командиров приказ уходить. Сергей злорадно ухмыльнулся: а вот тут хренушки, сейчас вытащит ребят – и будет вам бо-ольшой сюрприз. Очень большой.

Добравшись до места, ударили с флангов одновременно с группой Третьего… вернее, попытались ударить. Поскольку зажавшая бойцов второй группы плазменная установка оказалась установленной в стационарном бетонированном капонире, окруженном двухконтурной силовой защитой, неведомым образом не попавшем под авиаудар. Да и пехотное прикрытие имелось, не меньше полутора десятков рыл, вооруженных ничуть не хуже самих пехотинцев. Так что близко подойти не удалось.

Укрывшись среди развалин, долбанули по противнику из подствольников штурмовыми гранатами. Довольно успешно долбанули – с первого же залпа порвали к такой-то инсургентской матери экранированные кабеля силового контура, после чего позиция оказалась практически беззащитной. К сожалению, только практически: навстречу рванувшимся в атаку «номерам» Кобрина ударили несколько электромагнитных пулеметов, и пришлось снова залечь – на такой дистанции бронекомплекты не держали разогнанных до нескольких звуковых вольфрамовых стрелок.

Сверившись с переданным «орбитой» обновленным пакетом данных, капитан, не сдерживаясь, выругался. Похоже, им не пробиться, грудью на пулеметы не пойдешь, не XX век на дворе. Вся надежда на Первого, есть шанс, что с его стороны не подготовлена столь горячая встреча. Но людей в любом случае положат немало. Хотя… есть вариант. Идиотский, конечно, вариант, командование его, если живым вернется, за подобное вздует по самые помидоры. Но иначе как пацанов вытаскивать?

– Воздух-1, ответь Кобре.

– На связи, – немедленно откликнулся пилот одного из «полтинников».

– Обстановку видишь?

– Так точно. Только помочь не смогу, вы в зоне поражения. Зажатая группа тоже. Вызывайте «Ланцета», они точечно отработают.

– Некогда, – отрезал Кобрин. – Им десять минут только на предполетную нужно и еще столько же на спуск с орбиты. Не вариант. Слушай, Воздух, приказывать я тебе права не имею, но душевно прошу: сможешь у них по головам пару раз пройти? На сверхзвуке и максимальной гравитяге? А потом, как мы ребят вытащим и отойдем, раздолбишь все в щебень.

– Сдурел, пехота?! – искренне удивился пилот, ожидавший услышать что угодно, но только не это. – До вас же всего сотни полторы метров по горизонтали?! А если промахнемся? Вас же в фарш размажет!

– Так не десять же. И с чего б вам промахиваться, прицельно-навигационную систему никто не отменял. Принимай пакет, пошла передача.

– Ну, ты даешь… – уважительно протянул пилот. – Точно псих. Ладно, отводи своих, насколько сможешь, тридцать секунд. Защиту на максимум врубите и рты откройте. И это, сглатывайте, что ли, почаще, хоть немного давление сравняете. Или орите погромче. Двадцать пять секунд до атаки.

Летуны отработали красиво. Когда силуэты снижающихся штурмовиков ринулись, оставляя за собой белесые полотнища спрессованного воздуха, к земле, Сергей поймал себя на мысли, что, возможно, все это и на самом деле окажется глупой и опасной идеей. Хотя бы потому, что раньше никто ничего подобного просто не делал. Но менять что-либо было уже поздно. Первый раз долбануло по ушам, когда «Ми-50» на высоте метров ста перешли звуковой барьер. Почти сразу же привычно вдавило барабанные перепонки и в груди противно завибрировало. Хотелось вжаться в грунт, став совсем крошечным и очень-очень плоским, но Кобрин не опускал потяжелевшей головы, заставляя себя наблюдать за происходящим. Коль уж он это сумасшествие задумал, нужно хоть до конца досмотреть. А то как-то даже неудобно перед летунами… и своими пацанами, которым сейчас ничуть не лучше.

В последний момент расчет зенитки понял, что происходит, и попытался развернуть установку, но им катастрофически не хватало времени. Распластанные тени несущихся со скоростью в пять звуковых штурмовиков прошли, растягивая за собой роскошные хвосты взвихренной пыли, на высоте метров в двадцать над вражеской позицией. Сильно заломило в ушах, и почти потерявший слух Сергей судорожно сглотнул, словно погружающийся под воду пловец. Воздушная волна сорвала крыши с близлежащих строений, а гравитационный удар мгновенно смял рванувшиеся вслед «полтинникам» листы кровельного металлопластика в нелепые комья. Подхваченные рукотворным торнадо взлетели в воздух тела зенитчиков, тут же превратившиеся в алые облачка размозженной ткани. Перевернулась сорванная со станины плазменная установка. И в следующий миг позицию накрыла пыльная волна.

Летательные аппараты развернулись едва ли не на месте – от чудовищной многовекторной перегрузки летчиков спасали лишь противоперегрузочные скафандры и встроенные в пилотские кресла антигравитационные компенсаторы – и ринулись в обратном направлении, прямо сквозь поднявшийся над целью пыльно-дымный смерч. На сей раз «Ми-50» прошли еще ниже, окончательно перемешав с землей и позицию, и развалины, в которых укрывались прикрывавшие зенитку боевики. Точнее, не перемешав, а раскатав, словно по земле прошелся невидимый дорожный каток.

Набрав высоту, старший боевой пары вызвал капитана:

– Кобра, живой?

– Нормально, Воздух, спасибо. Отлично отработали. Мы отходим, следите за отметками. Как выберемся, раз… тут все к такой-то матери! – Сергей торопливо облизал с верхней губы бегущую из носа кровь. Ушам тоже было подозрительно тепло и влажно, но полностью слух он не потерял, значит, перепонки уцелели.

– Добро, пехота, – поколебавшись, пилот добавил в нарушение всех мыслимых и немыслимых правил радиообмена: – Ну, ты и псих, капитан! Побольше бы таких, глядишь, уже и мир бы был. Вместе с тобой интересно воевать. Ладно, глядишь, еще и познакомимся. Уходите поскорее, сейчас мы ударим, а после бомберы подойдут, Орбита сообщила. Отбой связи.

– Отбой… – буркнул Кобрин, постепенно приходя в себя. – Всем номерам, здесь Нулевой. Доложить о потерях. Отходим на исходную, немедленно. Десять секунд.

Штурмовики нанесли удар, когда потрепанная рота, вынося с собой убитых и раненых, выбралась из промышленной зоны, едва не ставшей могилой для доброй половины пехотинцев. Помогавший медикам грузить «трехсотых» в эвакуаторы, Сергей обернулся. Над руинами поднималось сотрясаемое ударами новых и новых взрывов огненно-дымное облако. А из поднебесья, стремительно увеличиваясь в размерах, заходила на цель четверка многоцелевых фронтовых бомбардировщиков: командование решило больше не рисковать жизнями бойцов, предварительно раскатав в блин непокорный укрепрайон вместе с прилегающими городскими территориями, благо мирное население, по согласованию сторон, было эвакуировано еще до начала высадки…

В этот же день штурмовую роту отвели в тыл, а капитана Кобрина вызвал начальник контрразведки. Сергей подозревал, что, очень может быть, ему придется расстаться с одной, а то и двумя маленькими звездочками на погонах (и перестать мечтать об одной, но большой, до которой ему оставалось всего пару лет выслуги), но все вышло совсем иначе. Выслушав доклад, полковник Дронов предложил садиться (Серега послушно опустился на краешек стула), походил, заложив руки за спину, по кабинету и, остановившись напротив прямого, будто шпагу проглотил капитана, сообщил:

– Ну, что, герой? Значит, придумал новый метод борьбы с наземным противником? Небось, еще и запатентуешь?

– Так точно… то есть простите, никак нет… виноват… – стушевался капитан, не сразу уяснив, что собеседник шутит.

– Но людей-то спас? Кстати, у тебя, шепну по секрету, самые низкие потери в этой долбаной операции. А вот те, кто ее разрабатывал, уже дают показания в моем ведомстве, вот так-то. Уроды, мать их! Стратеги херовы! Тактики, пальцем деланые! Ладно. – Полковник внезапно успокоился, сделав еще круг по кабинету. Не понимающий, к чему клонит особист, Сергей предусмотрительно молчал.

– Ладно, – повторил Дронов, вновь остановившись напротив офицера. – Хрен с тобой. Твои действия признаны хоть и крайне опасными для личного состава, но оправданными и целесообразными в данной конкретной ситуации. Главное, людей спас. Но больше так не делай.

– Никак нет, не буду! – просияв, подскочил было капитан, но тяжелая рука контрразведчика опустилась на плечо, заставив опуститься на место.

– Но наказать тебя придется. А то уж больно много у тебя звезд на погонах. Такому, блин, гению и трех штук за глаза хватит.

– Так точно, – упавшим голосом пробормотал тот, прикинув, что могло быть и хуже. Потерять одну звезду все же лучше, чем две.

– Потому отправляешься в Высшую академию Сухопутных войск, – усмехнулся полковник, прекрасно понимавший состояние Кобрина. – И только попробуй вернуться без трех звезд на плечах! Документы уже подписаны и завизированы, сопроводительный файл отправлен на Землю. У тебя сутки, чтобы сдать дела и попрощаться с подчиненными. Свободен.

– Товарищ полковник! – ахнул Сергей, вскакивая на ноги. – Спасибо! Но… почему я?

Начальник особого отдела смерил его неожиданно насмешливым взглядом:

– Почему? Ну, скажем так, за неординарность мышления и все такое прочее. До того, чтобы использовать штурмовой гравилет класса «КА» в качестве наземного оружия, никто пока не додумался. Кстати, из штаба авиагруппы звонили, очень уж им интересно с тобой лично познакомиться. Я отказал, времени нет. И, к слову, не благодари раньше времени, еще неизвестно, что лучше – здесь с четырьмя маленькими звездами или там с тремя большими. Ответственность, видишь ли, совсем другая. И не только ответственность.

– Но… – неуверенно протянул капитан.

Особист смерил его еще одним взглядом, на этот раз мрачным:

– Потом поймешь. Если жив останешься. Все, свободен, больше не задерживаю. В приемной получи предписание и информационный кристалл с личным делом.

– Есть, – поняв, что разговор окончен и больше он ничего не добьется, Кобрин четко развернулся через левое плечо.

И, уже закрывая за собой дверь, услышал:

– Удачи, капитан. Надеюсь, я в тебе не ошибся…

Глава 1

Земля, далекое будущее, год спустя

Курсант Высшей академии Сухопутных войск Сергей Кобрин задумчиво глядел вдаль сквозь запотевший пивной бокал. Пиво было светлым, и оттого перспектива окрашивалась в светло-пастельные тона. По стенке кружки лениво сползали капли конденсата – температура подаваемого в офицерском баре пенного напитка всегда поддерживалась на должном уровне, – плюхаясь на столешницу, словно «ОДБ-10К» с борта орбитального бомбардировщика на поверхность мятежной планеты, тяжело, гулко и не особенно прицельно. Поскольку особой точности наведения при применении десятитонного боеприпаса и не требовалось, слишком велик радиус сплошного поражения.

Сегодня был последний, или, как он привык говорить за семь лет армейской службы, «крайний» день перед прохождением первого в его жизни «Тренажера». Именно поэтому курсант ВАСВ Кобрин, чьи погоны пока еще украшали три двухконтурные золотые звезды «неполного полковника», сидел сейчас в этом баре, размышляя о том времени, когда он торжественно отломит и сдаст в архив внешний контур, став настоящим «полным» полковником. Но до этого еще было четыре года обучения – и четыре же этих самых «Тренажера». Не считая сегодняшнего.

Если, конечно, пройдет все обучающие тренировки и вернется живым. Вернее, не позволит своему оставшемуся в родном времени телу умереть.

По сложившейся в академии традиции к допущенному до «Тренажера» курсанту запрещено было подходить, разве что в случае если тот сам пригласит кого-нибудь за свой столик. Сергей прямо-таки физически ощущал возникший вокруг вакуум; незримое поле, окружающее его, словно силовая защита – в баре было достаточно людно, – но старался этого не замечать. Да и желания с кем-либо общаться, если честно, не было. От слова «совсем». Так что проводивший с ним беседу штатный психолог в майорском звании оказался прав. Впрочем, ни для кого не было секретом, что на самом деле погоны этого немолодого офицера с проницательными глазами профессионала высочайшего класса имеют куда больше звезд. Вот только звезд отнюдь не армейских: всем, что касалось тренировок в прошлом, ведала контрразведка.

Невесело усмехнувшись, Сергей поставил полупустой бокал на картонку, припоминая разговор с психологом-контрразведчиком, произошедший перед тем, как тот дал добро на прохождение теста:

– Вы – кадровый офицер, командир штурмовой роты, участник боевых действий на Вирджинии и Терре-3, поэтому не считаю нужным напоминать о том, что ТАМ вам тоже придется посылать подчиненных на верную смерть. Не компьютерных юнитов, а живых людей. Наших с вами предков, между прочим. Равно как и рисковать жизнью наравне с ними. Хочу лишь спросить: осознаете ли вы, что это не виртуальная реальность с эффектом полного погружения? Все, с чем вы столкнетесь, – настоящее прошлое нашего мира, от которого вам – как и тем, кто был до вас – предстоит «отпочковать» новую линию времени. И ответственность за то, как это произойдет и какими окажутся результаты, лежит только на вас – и ни на ком другом. Возможно, когда-нибудь нашим ученым удастся наладить, гм, контакт с этими параллельными мирами, и мне очень не хотелось бы узнать, что там о вас сохранились исключительно отрицательные воспоминания. Вы все это понимаете?

– Так точно, – коротко ответил Кобрин, не пряча взгляда, – «майор» этого не любил.

– Прекрасно. Теория параллельных миров вам, разумеется, известна. Как и то, что к боевой тренировке допускаются только самые перспективные курсанты. Звучит несколько напыщенно, согласен, но это именно так. Это большая честь – и огромная ответственность. Потому должен задать вам последний вопрос: готовы ли вы? Не как военный профессионал и боевой офицер, а именно как человек?

– Готов, – без колебаний ответил Сергей.

– Что ж, надеюсь, это и на самом деле так, – не слишком понятно ответил тот, касаясь пальцем висящего перед ним монитора. – Только что вы получили допуск на прохождение «Тренажера». Пока в звании командира батальона. Удачи, курсант. Свободны.

– Спасибо. – Сергей четко развернулся и строевым шагом покинул кабинет.

Он уже не видел, как психолог, лишь только за спиной курсанта закрылась, подернувшись рябью защитного поля, дверь, вызвал по защищенному каналу связи начальника академии генерал-лейтенанта Роднина:

– Товарищ генерал? Да, я дал добро. Похоже, парень – один из лучших за последние годы. Не удивлюсь, если окажется, что это именно тот, кого мы искали. Что? А, ты об этом… не переживай, Иван Федорович, в нашей теории параллельных миров он не сомневается и искренне верит, что любое проникновение в прошлое создает новый мир. Да, это абсолютно точно, никакой ошибки, данные пси-контроля подтверждают. Я еще и насчет того, что когда-нибудь мы с этими мирами научимся связываться, ввернул. Так что посмотрим, может, хоть ему удастся то, ради чего мы все это затеяли… не сразу, конечно, но тем не менее.

* * *

Возвращаясь из бара в офицерское общежитие, Сергей от нечего делать размышлял над тем, что человечество, похоже, все-таки неисправимо. И потому обречено из века в век наступать на одни и те же самые грабли. Вот взять хотя бы сухопутные войска, в рядах которых он оттянул после офицерского училища семь лет службы: необходимость в них возникла уже на второй сотне лет космической экспансии. До того сил космического десанта, на тот момент практически единственного «наземного» воинского подразделения в составе Военно-космических сил, вполне хватало для разрешения возникающих на поверхности колонизируемых миров проблем, будь то встреча с агрессивной фауной или какие-либо внутренние разборки.

Но время шло, колонии превращались в полноценные миры с налаженной инфраструктурой, закрепленными соответствующими договорами межсистемными политическими и экономическими связями и какой-никакой собственной историей. Про принятый Совбезом ООН после открытия феномена гиперпространственного перемещения закон о едином правлении новосозданной Земной Федерации стали потихоньку забывать.

Нет, внешне все оставалось по-прежнему, и находящийся на прародине человечества Единый Центр Управления, прямой наследник канувшей в Лету Организации Объединенных Наций, де-юре оставался единственным легитимным органом власти. Однако за сто с лишним лет на планетах-колониях возникла и утвердилась собственная политическая элита, подкрепленная внушительным капиталом, в основном опирающимся на добычу полезных ископаемых и высокотехнологическое производство, уже давно с раздражением поглядывающая на далекую Землю.

На давний и полузабытый закон о единых вооруженных силах откровенно наплевали, и вскоре вполне закономерно появились первые «планетарные», то есть частные армии, подчиняющиеся исключительно местным властям. После нескольких вооруженных конфликтов, вышедших за орбиты миров-колоний, стало понятно, что силами одного только немногочисленного космодесанта и ВКС с проблемой не справиться: не станешь же превращать орбитальными ударами мятежные планеты в радиоактивную пустыню? А десант мало подходил для масштабных действий на поверхности: спецназ – инструмент для быстрого и точечного воздействия; хирургический скальпель, а не всесокрушающая кувалда сухопутных войск. Их этому просто не учили. Захват и удержание плацдармов под высадку основных сил, спецоперации в тылу противника, разведывательно-диверсионная деятельность, борьба с террористами – да. Но не ведение полноценных боевых действий с наземными армейскими подразделениями, порой вооруженными и защищенными ничуть не хуже, а то и лучше десантников.

В конце концов правительство вынуждено было признать, что вопрос встал ребром: или окончательное превращение Федерации в подобие лоскутного одеяла из независимых планет, в точности как было на Земле до выхода в дальний космос. Или – быстрое и жесткое наведение порядка руками вновь созданных федеральных сухопутных войск и военно-космической авиации (размещенной на кораблях ВКС и потому находящейся в двойном подчинении).

Решение о создании нового-старого вида вооруженных сил было принято Единым Центром практически единогласно, буквально в течение нескольких часов. Зато боевые действия в колонизированных системах с той или иной интенсивностью шли уже почти три десятка лет…

Сухопутные войска со средствами непосредственной огневой поддержки и усиления всегда шли вторым эшелоном, вслед за космодесантом. Который после прорыва силами ВКС орбитальной обороны противника и подавления точечными ударами наземной ПВО-ПКО занимался своим основным делом – захватом и удержанием плацдарма под высадку основных сил. После высадки планетарных сил десант, как правило, уходил – у «сухопутов» имелись свои разведывательно-диверсионные подразделения и отряды специального назначения, дальние родственники земного армейского спецназа. Ну, а войска «колониальной пехоты», как их порой называли в СМИ, приступали к выполнению своей основной миссии: восстановлению на поверхности мятежных планет конституционного порядка, подавлению очагов сопротивления – порой весьма серьезных очагов, владеющих даже тактическим ЯО со средствами доставки, – и выявлению инсургентов (этим, понятное дело, занималась армейская контрразведка вместе с госбезопасностью).

Проблема крылась в другом – уже в первые годы выяснилось, что мирное столетие не прошло даром: опытных командиров, способных планировать грамотные сухопутные операции, попросту не было. Военные академии и офицерские училища выпускали прекрасно подготовленных теоретиков, но воевать в виртуальной реальности или на 4D-тренажерах с эффектом полного погружения – и столкнуться на поле боя с отлично подготовленным противником, порой успевшим принять участие в локальных войнах на поверхности собственных планет, оказалось вовсе не одним и тем же. Нужны были обстрелянные и понюхавшие пороха практики – те, кто учился бы на реальном примере, в реальных сражениях. Со временем такие офицеры появились, но их оказалось мало – особенно с учетом невосполнимых потерь, неминуемых на любой войне.

И тогда служба безопасности Земной Федерации неожиданно выбросила из рукава никем не ожидаемый козырь. Да еще какой! Как выяснилось, еще два века назад, во время изучения феномена гиперпрыжка, была открыта возможность путешествий во времени. Разумеется, все сразу засекретили почти на полтора столетия, поскольку просто не знали, что с этим открытием делать и насколько опасно вторгаться в прошлое. Какие-то осторожные эксперименты с недалеким прошлым проводились, но все проходило под грифом гостайны, и о результатах исследований практически никто ничего не знал, даже высшие чины Минобороны.

Теперь же контрразведка предлагала использовать «машину времени» для обучения в боевых условиях наиболее перспективных офицеров Генштаба, посылая их сознание в далекое прошлое, на самую страшную и кровопролитную войну XX века – Вторую мировую. Психоматрица испытуемого подсаживалась в сознание военачальника того времени, после чего он должен был провести там определенное время, участвуя в реальных боях. Основной смысл этих тренировок был в том, чтобы будущие стратеги и тактики смогли переиграть заведомо проигрышное сражение, как минимум сведя результат к ничьей, а как максимум – одержав победу. Чтобы усложнить задачу испытуемых, им не сообщали ни время, ни место переноса, ни личность «реципиента». Можно было попасть в тело военачальника РККА за пять лет до начала войны или за час до немецкой артподготовки ранним утром 22 июня… или вовсе прийти в себя в полузасыпанном штабном блиндаже, сотрясаемом близкими разрывами. И выяснять, какой сейчас год – 41-й или 43-й, – в этом случае предстояло под градом осколков, ежесекундно рискуя погибнуть, причем в обоих временах, и в прошлом, и в будущем. Впрочем, подавляющее большинство курсантов отправлялись именно в 41-й год, наиболее подходящий для тренировок в кризисных условиях непрекращающегося цейтнота.

Согласно подтвержденным научным выкладкам и заверениям руководителей проекта «Тренажер», опасности для настоящего это не представляло: каждое проникновение в прошлое, неизбежно влекущее за собой изменения будущего, не изменяло текущей реальности, а «отпочковывало» от основной линии времени новую ветвь, представляющую собой полноценный мир, начинающий свою историю от момента внесения изменений. Как развиваются дальнейшие события в каждом из «новых» миров, никто не знал – возможности отслеживать подобное не существовало даже теоретически: связи между параллельными мирами не было.

По крайней мере, так гласила официальная версия, подтвержденная множеством научных фактов и теоретических выкладок. Как все обстояло НА САМОМ ДЕЛЕ, знал лишь десяток человек в ГШ и научном отделе службы безопасности.

Однако была еще одна особенность, с которой кандидатов на прохождение «Тренажера» знакомили непосредственно перед тем, как получить согласие на участие. При гибели носителя психоматрицы в прошлом тело оставшегося в будущем «донора» также имело все шансы погибнуть: по неведомой ученым причине сознание не всегда возвращалось обратно. Но подобных случаев за десять лет существования проекта оказалось немного, около 10 % от общего количества проходивших «Тренажер» курсантов – с точки зрения прагматичной армейской статистики, вполне допустимый результат. Те самые «вероятные потери», определенный процент которых закладывается при разработке планов любых войсковых учений в мирное время.

Остальные благополучно возвращались в свои пребывающие в коматозном состоянии тела, находящиеся на системах искусственного поддержания жизнедеятельности. Поскольку после возвращения курсанты давали пожизненную подписку о неразглашении того, что именно они делали в прошлом и какие воспоминания привезли в свое время, подробностей не знал никто. Но воевали прошедшие полный цикл «Тренажеров» (по одному на каждый курс обучения) однозначно лучше большинства сокурсников, по тем или иным причинам не получивших допуска или заваливших часть тренировок. Почти все из них – кто выжил, разумеется, – после нескольких лет боев возвращались в академию уже в качестве преподавателей и инструкторов, постепенно вытесняя не нюхавших пороха «теоретиков», переводимых на второстепенные должности или торжественно отправляемых в отставку.

Остальные слушатели ВАСВ, не проходившие «Тренажеров», выпускались в звании, лишь на ступень превышающем то, которое имели при поступлении, и отправлялись в боевые части – им предстояло научиться воевать самим. Сразу на фронт их почти никогда не посылали, разве что тех, кто показал наилучшие результаты, сперва назначая на штабные должности в войска второго эшелона. Многие из них становились отличными военачальниками, занимая должности вплоть до уровня командующего армией, но, прежде чем это происходило, проходили годы. Но время – несмотря на то что люди и получили возможность путешествовать в прошлое – ощутимо поджимало. Затянувшуюся на долгие годы войну, каждый день, неделя или месяц которой слишком дорого обходились человечеству, следовало завершить как можно скорее. И потому нужны были гении. Те, кто сумел бы окончательно и бесповоротно переломить ситуацию, приведя наконец Земную Федерацию к долгожданному миру.

И потому завтра будущему полковнику Генерального штаба Сергею Кобрину, одному из немногих избранных из всего потока первокурсников, предстояло пройти первый в его жизни «Тренажер». Пока на должности комбата, а дальше? Как надеялись те, кто десять лет назад после долгих споров и колебаний все-таки решился воплотить в жизнь столь опасный и непредсказуемый проект, каковым являлся «Тренажер», ему удастся пройти все пять обучающих циклов, завершив курс на должности командарма ТАМ и получив погоны полного полковника Генерального штаба – ЗДЕСЬ…

* * *

– Как себя чувствуете? Готовы? – осведомился лаборант у лежащего на эргономичном матрасе медицинской капсулы Кобрина. Опутанный проводами датчиков мониторинга жизнедеятельности, будто техногенной паутиной, Сергей иронично хмыкнул:

– Лучше не бывает. Да готов, готов практически, как пионер. Начинайте уж, к чему тянуть.

Судя по выражению лица, насчет пионера научник не понял, поскольку не проходил углубленного гипнообучения реалиям времени, в которое предстояло отправиться Сергею… ну, в смысле его психоматрице. Его же готовили всерьез: глупо было сразу же погореть на незнании элементарных вещей, например стоимости буханки хлеба в 41-м году или особенностей произношения тех или иных слов. К примеру, перед войной было принято говорить «кофэ» вместо привычного «кофе» или ставить ударение в слове «шофер» на первый слог. Ну и так далее. Собственно, каждый курсант, получивший допуск на прохождение «Тренажера», весь крайний месяц занимался исключительно углубленным изучением исторических реалий вплоть до мелочей. Историю же Второй мировой войны в целом и Великой Отечественной в частности все слушатели академии знали, что называется, назубок. Вне зависимости от того, заслужишь ли ты допуск или нет.

– Хорошо. – Облаченный в медицинский костюм лаборант ободряюще улыбнулся сквозь прикрывавшую лицо прозрачную маску, сверился с какими-то данными на портативном планшете и отступил, обратившись к кому-то невидимому, стоящему в изголовье: – У нас все готово, начинать?

– Сейчас, – глуховатый голос начальника ВАСВ генерал-лейтенанта Роднина Сергей узнал сразу, хоть слышал его всего дважды, на построении в день зачисления и во время торжественного вечера в честь очередного юбилея академии. – Оставьте нас на несколько минут.

– Но процедура уже запущена, нам придется…

– Со слухом плохо? Могу повторить, – в свойственной ему грубоватой манере ответил Роднин, оттирая научника могучим плечом. Стушевавшись, лаборант пискнул «простите» и, прижав к груди планшет, торопливо убрался из поля зрения – ворочать обритой налысо головой, оплетенной сетчатым «чепчиком» мнемодатчиков и зафиксированной эластичным налобным обручем, Кобрин не мог. Спустя мгновение над обездвиженным капитаном навис грозный генерал-лейтенант:

– Боишься, курсант?

«Игра в отца-командира? – с удивлением подумал Сергей, взглянув в глаза генералу. – Нашел время».

– Никак нет, скорее просто немного волнуюсь. Нормальный мандраж, как перед боевым выходом.

– Врешь, конечно. А если правду сказал, значит, совсем дурак. Только дурак не боится, умный – опасается. Ладно, не суть важно.

Иван Федорович оперся руками о борт медблока, напоминающего неглубокую пластиковую «ванну» с поднятой прозрачной крышкой. Грубое, словно высеченное из гранита, и оттого чем-то напоминающее древние памятники советским воинам-освободителям времен Великой Отечественной войны лицо склонилось над капитаном:

– Слушай меня внимательно, капитан. Слушай и запоминай. Самое главное – не вздумай считать это просто еще одной виртуальной тренировкой. Действуй так, словно нет и никогда не было никаких параллельных миров и «вторичных» ветвей истории. Не сомневайся, что отправляешься в реальное прошлое, единственное из возможных. Воюй по-настоящему, дерзко, смело, но продуманно. Говорят, ты – лучший из первокурсников своего потока. Вот и докажи это. Ты прекрасно знаешь историю за крайние две сотни лет – вот и помоги изменить ее к лучшему.

– Так точно, товарищ генерал-лейтенант… – пробормотал Кобрин, ощущая, как все его тело становится ватным и начинает кружиться голова. Говорить стало тяжело, губы не слушались: – Разрешите… вопрос…

– Все, тебе пора, – скосив взгляд в сторону, внезапно закончил Роднин. – Удачи. И – возвращайся!

Сергей попытался закончить фразу, но мысли путались и сознание уже угасало, погружаясь в темноту. Накатила – и тут же исчезла тошнота. Голова пошла кругом, внезапно став невесомой, словно пух росшего в его родном дворе старого тополя. Легкий порыв существующего лишь в воображении ветра подхватил то, что еще мгновение назад было Сергеем Кобриным, и понес куда-то в неведомую даль.

Крайней мыслью, которую он еще успел сформулировать, было: «Интересно, это всем проходящим тренировку генерал-лейтенант напутствие читает? Типа чтобы не расслаблялись и воевали, как в последний раз? Или только один я такой весь из себя уникальный?»

Затем все исчезло.

И тут же вернулось вновь.

Но уже совсем в ином месте и времени.

Глава 2

Пригород Граево, ночь на 22 июня 1941 года

Едва придя в себя, Кобрин ощутил заполонивший все его существо иррациональный страх: какой-то показавшийся бесконечно долгим миг он был одновременно и самим собой, и еще одним человеком, тем самым неведомым реципиентом. Не желающий впускать в себя чужое сознание разум подсознательно, на уровне инстинкта самосохранения, противился – и от этого становилось еще страшнее. В какое-то мгновение ему показалось, что тот, другой, возьмет верх, победит, подомнет – и он растворится в его воспоминаниях, в его «я» и исчезнет навсегда…

Едва ли не против воли припомнив, чему учили на одном из психологических тренингов перед началом теста, Сергей взял себя в руки, успокаиваясь, и наваждение исчезло, словно и не было. Теперь он точно знал, что он – это именно он, тридцатидвухлетний капитан штурмовой роты 42-го МПП Сергей Владимирович Кобрин, курсант ВАСВ, будущий полковник Генерального штаба. Что ж, похоже, умники из научного отдела не обманули: ассоциация прошла штатно. Как и было обещано, сознание «донора», то бишь его собственное, временно подавило разум реципиента, завладев в качестве трофея всеми его профессиональными навыками и умениями. Когда придет пора возвращаться в свое время, тело вернется под контроль настоящего хозяина, и тому придется порядком удивиться. Впрочем, некоторые изучавшие вопрос специалисты утверждали, что реципиент сохранит основную часть воспоминаний, но не будет понимать, откуда они взялись. Сведения же о том, что будет помнить донор, как уже говорилось, представляли государственную тайну…

В следующий миг активизировался информационный пакет, загруженный в его разум во время одного из сеансов гипнообучения, и секунду спустя Сергей знал, кто он теперь и где находится. Точнее, «когда», поскольку вопрос о конкретном местоположении в данной ситуации был вторичен.

Итак, сейчас он капитан РККА Иван Степанович Минаев, командир батальона 239-го стрелкового полка 27-й стрелковой дивизии, дислоцированного на госгранице в районе бывшего польского городка Граево.

«Смотри-ка, – мысленно усмехнулся Сергей, все еще не раскрывая глаз, – снова капитан, как и там, у себя».

А день сегодня… воскресенье, 22 июня 1941 года, немного за полночь. В голове словно беззвучно рванула штурмовая граната: 22 июня! 41-го года! Война начнется через несколько часов! Ну, удружили товарищи руководители! Хоть бы пару лишних дней дали, чтобы немного освоиться, вжиться в новую для него реальность! Что можно успеть изменить за четыре неполных часа, если ты всего лишь комбат? Или все-таки можно? Или… никто и не планирует, что он сумеет что-то изменить?

Кобрин распахнул глаза и решительно сел на жалобно скрипнувшей пружинами кровати. Снова накатило головокружение, его ощутимо повело в сторону, и, чтобы не упасть, пришлось вцепиться пальцами в край застилавшего койку тощего матраса. Мгновение спустя недомогание прошло, и капитан огляделся. В небольшой, метров девять площадью комнате царил полумрак; легкий ветерок едва заметно колыхал легкие занавески. На выкрашенном темно-коричневой краской полу с домотканым прикроватным половиком лежал светлый контур распахнутого окна: где-то снаружи горел фонарь, видимо, помещение располагалось на первом этаже. На оклеенной неброскими или выцветшими обоями стене размеренно тикали ходики.

Поднявшись на ноги, капитан сделал на нетвердых ногах несколько шагов к двери, нащупав возле косяка круглую коробочку выключателя. Память – то ли реципиента, то ли заложенная в будущем – услужливо подсказала, что для включения освещения нужно повернуть по часовой стрелке непривычного вида рычажок. Щелчок – и под потолком загорелась тусклая лампа накаливания под плоским абажуром. Несколько секунд Сергей, щуря привыкшие к темноте глаза, с интересом разглядывал архаичный осветительный прибор: в его времени ничего подобного не существовало уже больше двух с лишним веков. Хмыкнув – если обращать внимание на каждый артефакт далекого прошлого, никакого времени не хватит, – Кобрин-Минаев подошел к настенному зеркалу. Вгляделся в свое-чужое лицо, знакомясь с новой внешностью.

Капитан Минаев оказался ниже его ростом, но несколько шире в плечах. Лицо? Да самое обычное, вполне так себе славянского типа. Коротко стриженные русые волосы, небольшой шрам над левой бровью, еще один на скуле. Сергей улыбнулся, затем нахмурился, привыкая к мимике реципиента. Проверяя моторику, подвигал руками, несколько раз присел и прошелся по небольшой комнатке, остановившись возле письменного стола. На гнутой спинке венского – вроде так он называется? – стула висела гимнастерка, сложенные с армейской аккуратностью галифе лежали на сиденье. Полевая сумка и портупея с кобурой обнаружились на спинке кровати, увенчанной – видимо, в соответствии с местной модой – никелированными шарами-набалдашниками.

Расстегнув тугой ремешок, Кобрин откинул клапан кобуры и вытащил пистолет. Выщелкнув из рукояти магазин, зачем-то отвел и спустил с задержки негромко клацнувшую затворную раму. Оружие было отлично знакомо – восьмизарядный автоматический пистолет системы Токарева, калибр 62 мм: не полагаясь только на информационные «закладки» и память реципиентов, допущенных к прохождению «Тренажера», курсантов знакомили с огнестрельным оружием заданного времени. И даже проводили обязательную огневую подготовку – Сергей так и не узнал, откуда брали боеприпасы, то ли со складов стратегического резерва (что вряд ли, за 200 лет патроны просто не могли не «скиснуть»), то ли специально производили малыми партиями именно для нужд академии.

Убрав пистолет обратно в кобуру, Сергей выключил свет, напился воды из стоящего на столе стеклянного графина – отчего-то жутко мучила жажда – и подошел к окну. Отведя в сторону занавеску, выглянул наружу. Довольно просторный внутренний двор, более всего напоминавший армейский плац (да наверняка им и являвшийся), был пуст, лишь возле входа в соседнее здание топтался на одном месте, видимо, чтобы не заснуть, часовой. Над его головой горел фонарь, тот самый, что и освещал комнату. Память снова подсказала, что это и есть расположение первого батальона 239-го СП, одного из трех в дивизии. Вообще-то батальоны отдельно от полков не располагались, конечно, но тут случай особый, уж больно удобным для размещения оказался бывший польский военный городок. Который, увы, никак не мог вместить весь полк вместе с инфраструктурой. Охраняемое караульным здание – штаб, финчасть и особый отдел, в полусотне метров отсюда – казармы, еще дальше – хозяйство автороты и все такое прочее. Ну а сам он находится в доме комсостава, разумеется. В той его части, где размещаются не успевшие обзавестись семьями командиры.

Прохладный по ночному времени воздух был удивительно чистым, не испоганенным привычным городскому жителю смогом и одуряюще пах отцветающей травой и еще чем-то, вовсе уж незнакомым. Кобрин с удовольствием вдохнул полной грудью: раз, другой, третий – до тех пор, пока легонько не закружилась голова. В его времени такой воздух встречался разве что на недавно колонизованных планетах, еще не развернувших в полной мере программу индустриализации. Заметивший движение в окне часовой на всякий случай немедленно вытянулся по стойке «смирно», лихо брякнув о землю прикладом брошенной в положение «к ноге» винтовки с примкнутым штыком. Мол, глядите, тарщ командир, не сплю и бдительности не теряю! Улыбнувшись – солдат, вне зависимости от того, какой сейчас на календаре век, всегда и везде остается солдатом, – Сергей кивнул, задернул занавеску и уселся обратно на скрипящую кровать. Ну что ж, вот он и на месте. Причем как в пространстве, так и во времени. Как его зовут, где и когда он находится, теперь известно – пора разобраться с остальным.

Откинувшись на подушку, капитан поерзал, устраиваясь поудобнее, прикрыл глаза и начал «вспоминать» собственную биографию. Итак, родился он в 1916 году в семье, как принято говорить в этом времени, пролетариев, первый ребенок в семье. Мать – прачка, отец – рабочий железнодорожного депо, активный участник большевистского подполья, партийный стаж с 1904 года. Погиб в бою с белоказаками где-то на Дону в 18-м. Тогда же умерла от тифа младшая сестренка.

В 30-м Иван Минаев закончил семилетку и, твердо решив связать свою судьбу с армией – отчасти в память о сгинувшем в горниле Гражданской отце, – поступил в пехотное училище, которое закончил через три года в звании младшего лейтенанта. После училища нес службу в Белорусском особом военном округе, летом 40-го года переименованном в ЗапОВО. Успел Минаев и повоевать – после начала Первой мировой в качестве командира взвода участвовал в Польском походе; спустя год, будучи уже ротным, сражался на Финской войне, где заработал легкое обморожение, контузию и осколочное ранение от близкого разрыва вражеского снаряда – те самые два шрама на лице. После госпиталя, где он провалялся до конца весны, Иван Степанович вернулся в родную часть уже старлеем и с новеньким орденом Красной Звезды на гимнастерке. Ну а три месяца назад, в марте 41-го, Минаев получил капитанское звание и принял под командование полнокровный батальон. Не женат, детей не имеет, из семьи – только мать, проживающая в небольшом поселке Новочеркасского района.

Вот и вся немудреная жизнь того, чье тело он сейчас занимает, уложившаяся в несколько секунд воспоминаний. Прямая, словно штык от трехлинейной винтовки – полуголодное и холодное детство, проведенная в училищных стенах и продуваемых всеми ветрами палатках летних лагерей юность – и зрелость, которой суждено совпасть во времени с самой кровавой в человеческой истории войной. О которой капитан Иван Минаев – в отличие от капитана Сергея Кобрина – пока не знал. Хоть наверняка догадывался: память реципиента хранила воспоминания о политзанятиях, где комиссар, рассказывая о нерушимой дружбе и союзническом долге между СССР и Германией, одновременно напоминал о необходимости удвоить бдительность и быть готовым в любой момент отразить вероломный удар коварного врага. Да и в ведущихся на досуге между красными командирами разговорах никто особо не сомневался в скором начале войны. И противник назывался вполне определенно – те самые «друзья-союзники», чьи разведывательные самолеты в последние недели что-то уж больно часто «случайно» перелетали госграницу и подолгу барражировали над советской территорией, производя аэрофотосъемку и наблюдая за передислокацией войск.

Вот только в конкретной дате ее начала мнения расходились: большинство считали, что в этом году немцы не нападут, хоть до них и доводили данные разведки о сосредоточении сил противника на западной стороне Буга. Меньшинство, куда входили главным образом успевшие принять участие в боевых действиях ветераны, были уверены, что нападение неминуемо и начнется не позже июля, максимум – начале августа. Поскольку воевать в условиях осенней распутицы и тем более зимних морозов немцы не станут.

Комбат Минаев, разумеется, входил в число последних…

Хорошо, с этим все понятно. Теперь нужно «вспомнить», что он знает о боевом пути 27-й стрелковой, и уже отсюда планировать что-то конкретное. Итак, что ему известно? Не из памяти капитана Минаева, разумеется, – из будущего. К началу войны – то есть к сегодняшнему утру – подразделения дивизии прикрывали участок госграницы в районе бывших польских городов Граево, Августовка и Сухово, где и приняли первый бой с двумя пехотными дивизиями вермахта, 162-й и 256-й. Из-за чудовищной неразберихи первых суток войны и катастрофических проблем со связью полки дивизии остались без централизованного управления и налаженного взаимодействия между частями, как пехотными, так и вспомогательными. В результате большая часть подразделений 27-й СД, чтобы не оказаться в окружении в первый же день, отступила, попытавшись задержать немцев около реки Бобр. Увы, безрезультатно – гитлеровцы прорвали слабо организованную оборону еще до наступления темноты. 24 июня, потеряв за двое суток практически непрекращающихся боев с превосходящими силами противника почти половину личного состава и техники, дивизия предприняла попытку контратаки, а на следующий день получила, наконец, четкий приказ: до последней возможности всеми силами и средствами прикрывать отступление частей 3-й армии, 4-го стрелкового корпуса.

Приказ бойцы 27-й стрелковой выполнили. Ценой своих жизней и самого существования дивизии, практически полностью уничтоженной на этом, ставшем для них последним рубеже обороны. Немногие уцелевшие укрылись в лесах, не имея ни связи между отдельными группами окруженцев, ни достаточных запасов медикаментов, провианта и боеприпасов, и выходили к линии фронта вплоть до августа, почти полтора месяца ведя в тылу гитлеровских войск диверсионную партизанскую войну.

В начале осени 41-го дивизию расформировали, как прекратившую существование боевую единицу.

Не раскрывая глаз, Кобрин глухо выругался: уж больно типичной для лета 41-го оказалась история «его» нынешней дивизии! А сколько еще таких батальонов, полков и дивизий перемолола кровавая мясорубка приграничного сражения! Или, правильнее сказать, не сражения, а разгрома. И вот ведь что обидно – практически везде было одно и то же: внезапность нападения, неразбериха первых часов и дней войны, отсутствие нормальной связи между частями и штабами, запаздывающие сведения с фронта, общая растерянность командования, доводящего до подразделений приказы, порой полностью противоречащие друг другу!

Нет, в его времени подобное тоже встречалось – взять хотя бы ту самую недоброй памяти высадку на Вирджинии, стоившую федеральным войскам почти полторы тысячи погибших в течение нескольких суток и в два раза больше раненых, – но не в таких же масштабах!

Внезапно Сергей ощутил, как по телу прокатилась, заставив шевельнуться короткий ежик волос, волна страха… и понимания: елки-палки, а ведь все то, о чем он только что размышлял, – не просто архивная информация, загруженная в его разум в родном времени! Все это – самая настоящая реальность. Реальность, в которую он буквально через три с небольшим часа окунется с головой! Все то, что он привык считать событиями нереально далекого прошлого, еще НЕ ПРОИЗОШЛО!

И он станет свидетелем того, как все случится.

Или тем, кто попытается хоть что-то изменить…

* * *

Торопливо одевшись и перепоясавшись портупеей, Кобрин обулся: начищенные до зеркального блеска сапоги обнаружились под вешалкой. Поскрипывая рассохшимися половицами, подошел к зеркалу и надел непривычного фасона фуражку с малиновым пехотным околышем. Вроде нормально, по крайней мере внешне никак не определишь, что капитан РККА Минаев – не совсем тот, за кого себя выдает. И гимнастерка, и головной убор сидели идеально: чувствовалось, что их носитель – профессиональный, кадровый военный.

Так, ну и что дальше? Будить комполка, поднимать тревогу? Пытаться связаться с комдивом, дозвонившись до штаба дивизии в Суховоле? И что он ему скажет? Мол, приснилось, будто немцы сегодняшним утром нападут? И он, комбат Минаев, настоятельно рекомендует немедленно начать вывод войск из ППД? Бред, в лучшем случае обматерят, посоветовав проспаться, в худшем – обвинят в паникерстве и арестуют до понедельника, поскольку в выходной никто с ним разбираться скорее всего не станет. Контрразведчики – тоже люди, которым хочется провести воскресенье с семьей, а не выясняя, что за блажь пришла в голову одному из комбатов.

Да уж, удружили ему товарищи руководители «Тренажера»… с другой стороны, с чего он взял, что тем, кто проходил тренировки до него, было проще? Наверняка нет. Так что сам, все сам… Начштаба и замполита в расположении нет – еще вчера уехали в Брест, первый к семье, второй по каким-то личным делам. Последнее даже неплохо, меньше людей будет мешаться под ногами. Да и врать тоже меньше придется, проще взять всю ответственность на себя. Правда, особист на месте, но с этим придется разбираться по ходу действия. Все, довольно время терять, тут не то что час – каждая минута дорога!

Решившись, Сергей отворил дверь и двинулся к выходу из здания. Миновав погруженный в темноту недлинный коридор, вышел на улицу, едва ли не против воли снова вдохнув полной грудью замечательный местный воздух. Эх, хорошо… жаль только, что вскоре здесь будет пахнуть совсем иначе: сгоревшей взрывчаткой, гарью и свежей кровью. Как, собственно, и на любой другой войне что в прошлом, что в будущем. Торопливо пересек по диагонали плац – часовой у штаба вытянулся по стойке смирно, судя по закаменевшему лицу, решив, что начальство прибыло по его душу. А ведь не спал, вот ей-ей, ни секундочки даже! Зевал, конечно, но зевать по ночному времени уставом караульной службы ни разу не запрещено.

– Здравия желаю, тарщ капитан, красноармеец Иванов…

– Отставить, – буркнул Кобрин. – Помощник дежурного по батальону на месте?

– Так точно, позвать?

– Сам справлюсь. Как вокруг, тихо? Происшествий не было?

– Так точно, тихо. Не было.

– Повнимательнее, сам знаешь, какое сейчас время. Возможны провокации, учти это. Вдруг кто незнакомый появится, даже если в нашей форме, сразу поднимай тревогу и действуй согласно уставу караульной службы. Невзирая на звание и все такое прочее. Нужно будет стрелять на поражение – сразу стреляй, не думай. Это приказ. Понятно?

– Так точно, понятно.

Оставив удивленного неожиданным появлением начальства и его не слишком понятным предупреждением бойца на посту, Кобрин скрылся в здании штаба. В гулком коридоре его встретил взъерошенный и определенно заспанный сержант-связист. Самого дежурного нигде видно не было. Сделав вид, что ничего не замечает, капитан приказал:

– Слушай сюда, боец. Где ротные живут, знаешь? – Красноармеец суетливо кивнул, все еще ровным счетом ничего не понимая. – Тогда ноги в руки – и бегом. Чтобы через пять минут все пятеро были в штабе. Через пять – и ни секундой позже! Понял?

– Понял, – ошарашенно пробормотал тот. – Так это, а чего им говорить-то? Учебная тревога?

– Просто скажи, комбат вызывает. Остальное не твоего ума дело. Ключи от кабинетов дай – и дуй, одна нога здесь, вторая тоже. Пять минут!

– Есть, – пискнул сержант, протягивая связку ключей. И торопливо порысил к дому комсостава, гулко бухая по утрамбованной земле плаца солдатскими ботинками.

Командиры стрелковых рот, лейтенанты, как услужливо подсказала память реципиента, Степцов, Куренок и Герадзе прибыли на восьмой минуте – Сергей специально засек время. Не для того, разумеется, чтобы попенять подчиненным за опоздание, просто по вбитой в подкорку привычке, не пойми чьей, то ли его собственной, то ли капитана Минаева, то ли обоих. Лейтенант Исаев, командир пульроты, и командир минометчиков, мамлей Паршин задержались еще на две.

Выглядели все без исключения ротные изрядно помятыми и… ну, пусть будет удивленными. Явно не ожидали ничего подобного в половине первого ночи. Тем более что накануне и банька была, и кино в клубе, и предвкушение выходного дня. Ну и приняли понемногу на грудь, разумеется, личное время же. Облом, одним словом…

Выслушав нестройный доклад, Кобрин кивнул на расставленные вдоль стола для заседаний стулья:

– Присаживайтесь, товарищи командиры. Можете курить.

Офицеры… в смысле командиры шумно расселись, грохоча ножками стульев по вышарканному подошвами дощатому полу. Судя по выражению лиц, никто из них пока ничего не понимал. От слова «совсем», уж больно не походило все происходящее на объявление тревоги. Несколько секунд капитан молча глядел на подчиненных, затем прокашлялся и заговорил короткими, отрывистыми фразами:

– Значит, так, товарищи. Прошу выслушать то, что я скажу. Как говорится, без комментариев. Информация абсолютно достоверна и сомнению не подлежит. Примерно через три часа, в районе половины четвертого утра, начнется война. По расположениям наших войск в приграничной полосе будет нанесен массированный авиационный и артиллерийский удар. После чего немецкие войска вторгнутся на советскую территорию с нескольких направлений. Вероломно и без предъявления Советскому Союзу каких-либо претензий, – на всякий случай добавил он, припомнив, как вскоре будет официально объявлено по радио Молотовым.

Оглядев ошарашенно переглядывающихся лейтенантов, Кобрин невесело усмехнулся про себя. Похоже, ожидали услышать что угодно, но только не это. Удивительно, что еще ни одного вопроса не задали: настолько удивлены, что просто не знают, о чем именно спрашивать. Вот и хорошо, главное, чтобы особо думать не начали, растекаясь мыслью по древу – в бою есть только приказ, который надлежит исполнить от сих до сих, все остальное вторично и вредно. Так что нужно дожимать, отдавая конкретное и понятное до последней буквы задание:

– Потому приказываю: немедленно и скрытно поднять вверенные вам подразделения по боевой тревоге. Вскрыть оружейные комнаты и раздать бойцам оружие, выдать боекомплект и сухие пайки на три дня. Боеприпасов брать по максимуму, сколько смогут унести. Все вы неоднократно тренировались и отлично знаете, что делать. На все – один час. Медики и связисты уходят вместе со всеми, хозвзвод туда же, с оружием, разумеется. Сейчас им место в бою. Полевые кухни бросить. По истечении этого срока батальон выходит из пункта постоянной дислокации вот сюда. – Кобрин ткнул карандашом в расстеленную перед ним карту. – К трем часам утра нужно подготовить позиции, вот здесь и здесь. Скрытно подготовить! Отдельно довожу, все должно проводиться в атмосфере строжайшей секретности, с соблюдением максимальной светомаскировки. Потому личный состав из расположения будет уходить своим ходом.

– А автомашины, у нас же транспорт имеется? – не выдержал комроты-три, лейтенант Куренок. – Виноват, товарищ капитан, перебил.

Кобрин несколько секунд размышлял – в распоряжении батальона имелось три полуторки, приданные им из состава автороты дивизии. Использовались старенькие, еще первых выпусков грузовики в основном для вспомогательных целей: привозили продукты, почту, транспортировали в госпиталь и обратно больных.

– На одну погрузить и эвакуировать в Минск семьи комсостава, у кого имеются, и вольнонаемный персонал. Пусть двигаются по шоссе на Белосток – Барановичи, оно сейчас наверняка свободно. Без вещей, брать только документы и матценности. Гражданским объяснить, чтобы там не задерживались, при первой же возможности уезжали глубже в тыл, пока поезда еще ходят. Перед отправкой провести беседу о нераспространении панических слухов! Оставшийся транспорт переходит в распоряжение младшего лейтенанта Паршина, минометы нам очень понадобятся. Лейтенант, мин бери по максимуму, сколько в кузов влезет, понятно? Пригодятся. После разгрузки машины отправить в тыл, шоферам объяснить, что возвращаться обратно в расположение нельзя, пусть шуруют на Белосток. Стоп, а где командир взвода ПТО? – внезапно нахмурился Сергей. Конечно, аж целых две «сорокапятки» – не шибко много, но хоть что-то.

– Так это, тарщ капитан, в отпуске он, – удивленно ответил Паршин.

– А, точно. – Кобрин сделал вид, что и на самом деле «вспомнил», хотя на сей раз память Минаева отчего-то подвела. Или реципиент и вправду об этом забыл.

– Бери противотанкистов под свое командование, одну машину им под боеприпасы. Пушки на гужевой тяге пойдут, лошади у нас имеются. Короче, разберись. Вопросы? Пять минут, не больше.

Несколько секунд в кабинете царило молчание, затем ротный-раз Степцов неуверенно спросил:

– Товарищ капитан, а это… точно? Ну, насчет войны?

– Полагаешь, лейтенант, немцы тебя должны были письменно известить? За три дня, заказным письмом? – Ротные тускло заулыбались немудреной шутке.

Наклонившись через стол, Кобрин негромко произнес, поочередно взглянув в глаза каждому из пятерых:

– Мужики, хочу, чтобы вы поняли, войны именно так и начинаются. Именно так – и никак иначе! Когда вас будят среди ночи, с похмелья или выдергивая из объятий любимой женщины, и дают один час на все про все. Один сраный час, мать его! Шестьдесят долбаных минут! – не сдержавшись, он грохнул кулаком по столешнице. – Потому что через два здесь останется одно пепелище и куча обгорелых, разорванных в клочья трупов, которые были вашими бойцами, женами и невестами и которых вы не успели вовремя вывести из-под удара! Да, чтобы вы не сомневались, вот. – Кобрин потряс перед лейтенантами плотным конвертом со сломанными сургучными печатями, найденным в сейфе перед их приходом, – что находилось внутри, он и понятия не имел.

– Приказ из штаба полка пришел полчаса назад. Так что все точно… к сожалению. Сверим часы, товарищи командиры. Сейчас без четверти час, ровно без пятнадцати два я хочу видеть, как батальон покидает пэпэдэ. Любое промедление без объективной причины буду рассматривать как саботаж, вредительство и пособничество противнику. С этого момента действует закон военного времени со всеми вытекающими, вплоть до расстрела!

– А ежели машина, допустим, не заведется? – переспросил Паршин.

– Бросать к такой-то матери! Это касается любой неисправной техники и вооружения. Лишний груз с собой не тащить, ремонтировать будет некогда и негде. И некому. Только не вздумайте ничего поджигать, немцы мигом заметят.

– Так врагу ж достанется?!

– Вот пусть враг с этим барахлом и мучается, – хмуро буркнул капитан. Судя по всему, не убедил – пришлось рыкнуть: – Чего непонятно?! Вам что важнее, железяки сломанные или живые люди? Совсем охренели? Бегом отсюда, время пошло!

После ухода подчиненных Кобрин несколько минут просто сидел, собираясь с мыслями. Вроде все сделал правильно – ничего другого за два с небольшим часа до нападения уже не придумаешь, будь ты хоть трижды гением. Он не в силах ничего изменить стратегически, но вполне способен увести людей из-под первого удара, заодно нарушив первоначальные планы гитлеровцев. Сейчас под его командованием больше 700 человек, из которых реальных бойцов, обученных вести боевые действия, – примерно две трети. Больше десятка станковых пулеметов, девять 82-мм минометов и две легкие пушки. Много это или мало? Смотря для чего. Скажем так: для того что он задумал, достаточно. Наверное. По крайней мере, очень хотелось бы в это верить…

Ладно, хватит тормозить, есть чем заняться – вон хоть штабными документами. Самое важное упаковать в переносной сейф и забрать с собой, остальное уничтожить. Надымит сейчас, несмотря на распахнутые окна… в принципе можно и без особого фанатизма, все равно после немецкого артналета здесь наверняка камня на камне не останется.

Сергей почти закончил возиться с документами – то, что оставлять было никак нельзя, он сжег в жестяной раковине, завоняв кабинет дымом, остальное просто изорвал, швыряя обрывки на пол, – когда дверь без стука распахнулась от сильного рывка со стороны коридора, и на пороге возник командир в форме младшего лейтенанта НКГБ. Судя по расстегнутой на груди гимнастерке, косо натянутой портупее и зажатой в руке фуражке, нежданный гость изо всех сил спешил добраться до штаба. Сергей мысленно хмыкнул: а вот и особист. Кстати, что-то долгонько он – Кобрин нисколько не сомневался, что среди ротных или взводных непременно найдется если не стукачок, то просто сомневающийся, который побежит искать контрразведчика или пытаться самостоятельно звонить вышестоящему начальству.

Правда, с вытянутым из постели ничего не понимающим телефонистом комбат успел переговорить лично, под угрозой расстрела запретив без его личного распоряжения производить любые звонки, а все входящие переводить на его номер (телефон в кабинете имелся).

Кобрин невольно ухмыльнулся, припомнив тот разговор:

– Сержант, ты все понял? С этой секунды ты никого и ни с кем без моей команды не соединяешь. Даже если особисту позвонит командующий корпусом… да хоть сам товарищ Берия, переводишь звонок на меня! Перед уходом обрезать все провода и разбить телефоны. Ты меня слышишь? – выдернув из кобуры пистолет, Сергей вдавил ствол в висок бледного, едва не теряющего от ужаса сознание телефониста. И рявкнул, приводя того в чувство: – Сержант! В глаза смотреть! Повторить приказ!

Кобрин прекрасно понимал, что его «зомбирования» надолго не хватит, но до выхода батальона из расположения телефонист скорее всего будет послушен. Поскольку только наивный и далекий от воинской службы человек может допустить, что до сержанта не дойдет его приказ «о начале войны» – скрыть подобное от связиста в армии абсолютно невозможно. Слухи о войне растекутся мгновенно. Просто, после того как последний красноармеец покинет ППД, все это уже не будет иметь никакого значения.

И вот, наконец, пожаловал и контрразведчик. Ну сейчас начнется…

Не ошибся, разумеется:

– Степаныч, ты чего, сука, творишь?! – от двери заорал тот, вваливаясь в кабинет. – Под трибунал захотел?! Так и я следом за тобой пойду! Что за самоуправство, зачем батальон среди ночи поднял? Паникером заделался?

– Сядь и отдышись, – поднявшись на ноги, Кобрин обошел стол и силой усадил особиста на ближайший стул. Тот молча повиновался, шумно дыша и отирая тыльной стороной ладони взмокший лоб – видать, бежал откуда-то. – Сейчас объясню.

– Да уж постарайся… – бросив на стол фуражку, глухо буркнул тот, стараясь успокоить дыхание.

– Без четверти четыре утра немцы начнут артподготовку и массированные бомбардировки нашей территории. Затем они пересекут госграницу и начнется наземная часть операции. Это война. Та самая, которой мы все ждем, но отчего-то делаем вид, что ничего не знаем. Времени у нас почти не осталось. Вот я и делаю то, что обязан сделать, как боевой командир и ветеран, прошедший две войны: вывожу батальон из-под первого удара и спасаю жизни моих бойцов.

– Что за хрень?! – вскинулся особист, рывком дотянувшись до графина с водой. Несколько секунд он жадно пил, гулко «гылкая» и проливая на подбородок и грудь. Наконец, звякнув посудиной о столешницу, продолжил, чуть успокоившись: – Ваня, ты вообще хоть понимаешь, что делаешь? Ты что, приказ получил? Так ведь не было никакого приказа, я бы знал! А значит, что выходит? Самоуправство и паникерство выходит, если вовсе нечего похуже! Под трибунал же загремишь! Забыл, какое время на дворе? Забыл? Провокации едва ли не ежедневно, фашист от нас только и ждет, что купимся, что поведемся на их задумку. Помнишь, что политрук постоянно говорил? Не поддаваться на провокации! И тут ты, боевой командир, как сам только что сказал, такое творишь…

– Хватит. – Кобрин хлопнул по столу ладонью, внезапно вспомнив имя особиста: Виктор. Младший лейтенант госбезопасности Виктор Зыкин. – Довольно, Витя. Все я прекрасно помню и знаю. Но сведения точные, примерно через два часа начнется война. Нравится тебе это или нет, но все именно так и обстоит. И мои ребята не погибнут спящими под немецкими бомбами, а окажут противнику достойное сопротивление! И, кстати, чего ты, собственно, боишься? Если немец нападет, сам понимаешь, победителей не судят, я буду всецело прав и все такое. Если же подвергся панике – так мне и отвечать. Ты ведь ни о чем не знал, верно? И ротные это подтвердят. Вали все на меня. Или даже так. – Расстегнув кобуру, Сергей грюкнул о стол пистолетом. Зыкин напрягся, но, заметив, что комбат тут же убрал от оружия руку, расслабился. – Пистолет видишь?

Особист, непонимающе нахмурив лоб, мрачно кивнул.

– Значит, имеешь полное право заявить, что пытался мне помешать, но я угрожал тебе личным оружием, не позволив этого сделать. – Кобрин убрал «ТТ» обратно.

– Ну ты и псих… – задумчиво протянул тот.

– Угу, мне это уже говорили, – усмехнулся капитан, припомнив сказанное в далеком будущем пилотом штурмового гравилета огневой поддержки. – Так что я в курсе.

– Что хоть за сведения? Откуда?

– Да какая тебе разница? – отмахнулся комбат. – Все равно ж не поверишь… и не проверишь. Знаю – и все тут. Точка. Слушай, Витя, давай так: если до четырех утра немцы не ударят, даю тебе слово командира и коммуниста, возвращаю батальон в пэпэдэ, сдаю оружие и добровольно иду под арест. И тут же пишу явку с повинной, можешь сам выбрать, кем мне быть – паникером, провокатором, вредителем или немецким шпионом. Да хоть застрелюсь, все меньше волокиты будет. Идет?

– Писец… – тоскливо протянул Зыкин. – Все равно мне теперь уже тоже не отмыться… Ладно, хрен с тобой, делай, как знаешь. Но я буду все время рядом с тобой, ясно?

– Договорились, – хмыкнул Кобрин. – И, кстати…

Он не договорил: в дверях появился ротный-три Куренок:

– Тарщ капитан, разрешите доложить… ой, здравия желаю, товарищ младший лейтенант государственной безопасности…

– Короче, – рявкнул Кобрин.

– Батальон к маршу готов. Разрешите начать движение?

– Молодец, лейтенант, – одобрительно кивнул Сергей, бросив взгляд на наручные часы. – На десять минут раньше срока справились. Командуй, маршрут знаете. Вперед.

Покидая последним разгромленный кабинет, усеянный обрывками бумаги и носимым по полу невесомым пеплом, капитан Кобрин автоматически выключил свет. Просто по привычке…

Глава 3

22 июня 1941 года, 03.43 утра

Подсвечивая фонариком, Кобрин в последний раз сверился с картой, аккуратно сложил ее и убрал в полевую сумку. Что ж, вроде все правильно, ничего иного он бы все равно уже сделать не успел. Батальон занял позиции в нескольких километрах от границы, на южном фасе Сувалковского выступа, который прикрывал 86-й Августовский погранотряд.

В реальной истории, той самой, которую изучал перед переносом в прошлое Сергей, расположенная в Граево 5-я комендатура погранвойск НКВД, включающая в себя четыре погранзаставы – порядка двух сотен бойцов, – вступила в бой в первые минуты войны. На подавление застав гитлеровским командованием выделялось не более часа: планировалось, что с этой задачей справятся пехотные подразделения силами максимум до батальона при поддержке полевой артиллерии и минометов. Но планы противника оказались сразу же нарушены: несмотря на часовую артподготовку и серьезные потери, дрались пограничники мужественно и стойко. И даже когда подошли танки и бронетранспортеры с мотопехотой, они продолжали вести бой, уничтожая бронетехнику гранатами и бутылками с зажигательной смесью. Тогда же плечом к плечу с пограничниками в бой вступили и подразделения 239-го стрелкового полка. И все же к восьми утра части полка вместе с уцелевшими бойцами 5-й комендатуры вынуждены были отступить, организованно отходя на восток. Поскольку обещанная комендантом района помощь в виде частей Красной Армии второго эшелона так и не подошла – да и не могла подойти, также оказавшись под ударами немецких бомбардировщиков.

И сейчас знающий, как все будет происходить, Кобрин решил подпереть пограничников с тыла, перекрыв шоссе на Осовец и далее – Белосток, благо болотистая местность вполне позволяла сделать это даже силами всего лишь одного батальона. Других дорог поблизости не было, а обойти пехотинцев с флангов гитлеровцы не могли, буквально в сотне метров от невысокой насыпи начинался болотистый лес – насыщенная влагой почва не выдержала бы не то что танк или бронетранспортер, но даже мотоцикл. Так что им оставалось двигаться только вперед по довольно узкому двухрядному шоссе.

Практически идеальное место для засады… если бы только в распоряжении комбата имелось больше противотанковых пушек, хоть одна полноценная батарея! На замаскированную неподалеку от обочины артпозицию Сергей особенно не надеялся: хорошо если успеют поджечь пару-тройку танков или БТР. Именно поэтому основной задачей артиллеристов было запереть колонну вражеской техники в огненном мешке, подбив головную и замыкающую (если позволит дистанция) бронемашину, и добавить паники, обстреляв осколочными гранатами транспорт с мотопехотой в середине. Гораздо больше надежд Сергей возлагал на пулеметную роту и минометчиков: все-таки дюжина станковых «максимов» – это сила. Не говоря уж про три взвода 82-мм минометов, стрелять которым предстояло с закрытых, не простреливаемых со стороны дороги позиций: места Кобрин выбирал лично. И маскировку тоже контролировал лично – в том, что противник, всерьез получив по морде, вызовет авиаподдержку, он практически не сомневался. В общем, если все пойдет, как он планировал, есть весьма неплохой шанс устроить фрицам – к месту вспомнилось пришедшее из глубины веков прозвище – горячий прием. А там и погранцы подойдут, ударив по немцам с фланга, – не зря ж он именно здесь позицию выбрал. Местность они знают как свои пять пальцев, налегке без проблем пройдут между болотами.

Ровно в три часа утра он вызвал по открытому каналу связи Августовский погранотряд – раньше не стал принципиально, поскольку понимал, что ему все равно не поверят. А вот со штабом полка и дивизии связаться так и не удалось, хотя до Суховоля радиостанции должны были «добивать» без проблем: связь, с точки зрения Кобрина, в этом времени оказалась просто ужасной. Погранцы же, как ни странно, ответили сразу. Представившись, Кобрин озвучил наспех придуманную версию событий: его бойцами ликвидирована крупная диверсионная группа противника из состава полка спецназначения «Брандербург-800», одетая в форму бойцов РККА и переброшенная на нашу территорию для совершения диверсий. В ходе экспресс-допроса получена не подлежащая сомнению информация о начале полномасштабного вторжения между половиной четвертого и четырьмя утра.

Поскольку после этих слов комендант района, мягко говоря, выразил сомнения в достоверности сведений, напомнив о непрекращающихся провокациях и множестве перебежчиков, уже месяц обещавших начало войны, Сергей озвучил вторую часть заранее продуманного разговора: «Мол, если не веришь, майор, так у тебя еще целых полчаса до появления в небе немецких бомбардировщиков. А вот когда они пролетят, останется еще столько же, чтобы объявить боевую тревогу, вывести людей из казарм и занять огневые точки укрепрайона. Дальше, мол, поступай, как считаешь нужным, он, комбат Минаев, сделал все что мог. Вот только, когда поверишь, когда увидишь над головой бомберы, постарайся предупредить всех, с кем имеешь связь. Особенно Брестский погранотряд и штаб корпуса. И еще, отступать следует вот в этом направлении, когда мы немцев тормознем, ударишь всеми оставшимися силами и средствами с фланга, поскольку со стороны болотины противник вас никак ждать не будет, а нам поможете. Дальше уходить станем вместе».

И первым разорвал связь – говорить больше было не о чем. Не выслушивать же, что они, мол, отступать не собираются, и он им ни разу не указ…

– Без семнадцати, – бросив взгляд на запястье, бесцветным голосом сообщил Зыкин, зябко передернув плечами: в овражке, где капитан разместил свой КП, несмотря на июнь, было весьма прохладно. Утренний туман вошел в самую силу, скрывая от взгляда расположенные даже в десятке метров кусты, со стороны недалекого болота несло сыростью, над ухом нудно звенели комары. – Ну, и где они?

– Не переживай, будут точно в срок, – иронично хмыкнул Сергей, прихлопывая на щеке очередного кровососа. – Немец – он существо педантичное и к точности с детства приученное, и хотел бы – не опоздал. О, да вон оно, собственно, и начинается. – Кобрин дернул головой. – Слышишь?

– Слышу… – мертвенным голосом прошептал особист, внезапно сухо закашлявшись от волнения. – Неужели правда?!

– Увы, я ж тебе говорил. Ты в небо гляди, а то вдруг самое интересное пропустишь. – Комбат длинно сплюнул под ноги. – Старшим по званию товарищам, Витя, верить нужно, вот что!

А с запада, со стороны границы неумолимой волной накатывался, с каждой секундой становясь все сильнее, гуще, воющий звук сотен авиационных моторов. Меньше чем через минуту над головой прошли первые девятки двухмоторных бомбардировщиков, кажущихся на фоне светлеющего неба абсолютно черными.

Кобрин бросил на Зыкина быстрый взгляд: задрав голову, контрразведчик беззвучно шевелил губами, видимо, считая самолеты. Сжимающие шейку приклада пистолета-пулемета пальцы младшего лейтенанта побелели от напряжения. Ну, вот и поверил…

– Сколько же их… – ошарашенно прошептал Зыков, взглянув на комбата полубезумным взглядом. – Значит… и на самом деле война?!

– Нет, Витя, это они просто полетать вышли, утренняя прогулка у них, да с дороги случайно сбились, – и неожиданно рявкнул, решив, что сейчас – самое время: – А ну, приди в себя! К бою, лейтенант! Ты красный командир или барышня кисейная? – Откуда пришло в голову подобное сравнение, Кобрин так и не понял, похоже, из памяти реципиента. – У нас тут, между прочим, типа война началась, если не заметил! И хватит автомат мацать, отломишь приклад, как стрелять станешь? Ну, пришел в себя?

– Так точно, – отчего-то по-уставному сообщил Зыкин, с трудом разжимая сведенные судорогой пальцы. – Простите, товарищ капитан, за недоверие… извини, Степаныч! Но откуда ты все-таки знал?

– Потом расскажу, сейчас некогда, – пожал тот плечами. – Да не дергайся ты, сейчас артналет начнется, так что у нас еще больше часа. Пойдем по позициям пробежимся, бойцов подбодрим, маскировку проверим. Хватит комаров кормить…

В этот момент подал голос связист, устроившийся со своей радиостанцией в нескольких метрах от командиров:

– Товарищ капитан, тут вас это, Гродно вызывает, штаб корпуса. Генерал-майор Егоров на связи.

– Проснулись, – мрачно буркнул Кобрин, переглянувшись с особистом. – Самое время… ладно, давай поговорим.

Приняв из рук радиста наушники и непривычного вида тангенту, Сергей зажал клавишу и ответил:

– Командир батальона 239-го стрелкового полка капитан Минаев слушает.

– Ты чего там учудил, капитан?! Что за самоуправство?! – заорал наушник раздраженным голосом комкора. – Почему батальон без приказа покинул расположение? Почему мне об этом сообщают из погранотряда? Почему ни комдив, ни комполка не в курсе твоего самоуправства? Какая еще война сегодня утром?! Под трибунал захотел, провокатор хренов?!

– А вы на улицу выйдите, товарищ генерал-майор, да в небо поглядите. Там вам и ответ будет. И мой вам совет, отдайте приказ на немедленный выход всех подразделений корпуса из пэпэдэ по боевой тревоге. Немедленно! Хотя, пожалуй, поздно уже.

– Ты что себе позволяешь, щенок?! – ахнул прижатый к уху наушник. – Да я тебя в пыль, в порошок, под расстрел…

И в этот момент раздались первые гулкие удары артиллерийских разрывов, приглушенные расстоянием и туманом. Первый, второй… восьмой. Спустя несколько секунд грохотало по всему фронту – и со стороны госграницы, и в направлении Граева и Августова; десятки и сотни взрывов мгновенно слились в монотонный рокочущий гул артподготовки. Утреннее небо с несколькими пушистыми облачками подсветилось тысячами коротких всполохов. Вот и все, началось…

С напряженным лицом слушавший разговор Зыкин вздрогнул, автоматически бросив взгляд на наручные часы. Стрелки показывали ровно четыре утра.

– Слышите, Евгений Арсентьевич? – припомнив имя-отчество генерал-майора (а заодно и его дальнейшую незавидную судьбу, закончившуюся расстрельной стенкой в пятидесятом году), переспросил Кобрин внезапно замолчавшего комкора. И, не дождавшись ответа, зло докончил: – Генерал, мать твою, это война! ВОЙНА! И она УЖЕ началась! Отдай приказ вывести людей! Может, хоть кого-то спасешь. Распорядись начать немедленную эвакуацию гражданских в тыл! Конец связи.

Впихнув в дрожащие руки окончательно обалдевшего от услышанного радиста наушники и микрофон, Кобрин затейливо выругался. Немного успокоившись, тронул за плечо особиста, напряженно глядящего в сторону Граева, над пригородом которого уже встало могучее зарево, ежесекундно подсвечиваемое вспышкой очередного взрыва:

– Ты все верно понял, Витя, в аккурат по нашему пэпэдэ лупят. И по всем остальным разведанным целям, на всю глубину, куда гаубицы достают. А дальше уж бомбардировщики работают. У пограничников сейчас и вовсе ад, по ним в первую очередь долбанули. Надеюсь, они все-таки успели уйти и занять укрепления.

– Ровно в четыре начали… – ни к кому конкретно не обращаясь, хрипло прошептал контрразведчик. – Ровно в четыре… В точности, как ты и предупреждал…

Похоже, именно факт выверенного до минуты начала артподготовки поразил Зыкина больше всего.

– Ну, так говорил же тебе, немец – существо педантичное, обещал в четыре – значит, в четыре, получите и распишитесь. Все, Витя, соберись, нам теперь долгонько расслабляться не придется. И вот что, товарищ младший лейтенант, пошли-ка к бойцам, как бы паники не возникло. Личный состав у нас в основной массе необстрелянный, нервы у всех на пределе, а нам еще воевать и воевать. Года, я так меркую, три-четыре, не меньше.

Зыкин бросил на него быстрый взгляд, хотел было что-то спросить, но отчего-то передумал, понуро опустив голову.

* * *

По позициям батальона Кобрин с мамлеем бродили почти час: Сергей разговаривал с бойцами, много шутил и балагурил, в то же время постоянно придираясь к глубине наспех отрытых стрелковых ячеек и пулеметных позиций, оформлению противопульных брустверов и качеству их маскировки. Несмотря на то что с этими парнями его разделяло больше двух веков, он прекрасно понимал, что главное сейчас – не дать им погрузиться в пространные размышления о тех событиях, что происходили в нескольких километрах; не допустить, чтобы они испугались и запаниковали по-настоящему. Солдат во все времена должен быть по максимуму занят делом, простым и понятным, будь то копание окопа, чистка оружия или снаряжение пулеметных лент. Думать положено командиру; подчиненный же должен быть всецело уверен в его правоте. Все остальное лишь мешает делу.

Самое интересное, бойцы это, похоже, если и не понимали, то наверняка ощущали на неком подсознательном уровне. И без споров и косых взглядов на строгого «батю» брались за малые пехотные лопатки, все глубже вгрызаясь в податливую белорусскую землю, углубляя стрелковые ячейки, вырубая в стенках ступеньки и ниши для боеприпасов и отсыпая положенные уставом брустверы.

Дольше всего капитан задержался у минометчиков, на которых возлагал основную надежду: девять «БМ-37» – конечно, не полноценная артбатарея, но все равно более чем серьезная сила. Во время подготовки к прохождению «Тренажера» его учили, что миномет в этом времени по боевой эффективности приблизительно приравнивался к артиллерийскому орудию равноценного калибра, а по осколочному воздействию на противника порой и превосходил его. Да и бронетехнике не поздоровится, коль наводчик ухитрится уложить трехкилограммовый подарок прямо в верхний броневой лист башни или моторный отсек. Ознакомившись с составленными командирами расчетов огневыми карточками и проверив нарезанные ими сектора обстрела, Кобрин остался доволен. А заодно заслужил уважение артиллеристов, когда напомнил, что при стрельбе с рыхлой и влажной почвы ствол имеет особенность несколько перемещаться назад за счет уплотнения грунта под опорной плитой, и после нескольких выстрелов необходимо корректировать прицел. По-хорошему стоило провести пристрелку, благо вокруг было достаточно шумно, и вряд ли кто обратил бы внимание на полдесятка непонятных взрывов, но Сергей не рискнул, опасаясь рассекретить позиции. Вдруг по закону подлости именно тут окажется какая-нибудь РДГ из состава помянутого им в разговоре с погранцами «Бранденбурга» – и все труды насмарку. И засаду засветит, и людей потеряет. К слову, разведгруппа вовсе не обязательно будет именно из «Бранденбурга»: в эти дни в нашем тылу кого только не было, и абверовские разведчики, и спецподразделения СС, и… да мало ли.

К тому времени, когда комбат, закончив «инспекцию», вернулся на КП, над головой завыли моторы возвращающихся на аэродромы для дозаправки и пополнения боекомплекта бомбардировщиков, идущих теперь в обратном направлении – на запад. Проводив взглядом самолеты, на серо-голубых плоскостях которых теперь четко просматривались подсвеченные встающим солнцем бело-черные кресты, Сергей лишь сдавленно выматерился: возвращались бомберы почти в полном составе. Похоже, историки прошлого, на чьи труды ссылались преподаватели академии, не врали – серьезного противодействия люфтваффе в первые дни войны не оказали ни ПВО, ни истребительная авиация. А он-то, был период, сомневался, искренне веря, что фотографии разгромленных на рассвете аэродромов, заставленных остовами сгоревших «Ишачков» и «Чаек», – единичные случаи и случайный успех немецких асов. Оказалось, нет. К сожалению…

Покосившись на глядящего в небо комбата, зло играющего желваками, Зыкин неуверенно сообщил:

– Ну, ты это, Степаныч… не психуй, что ли. Застали врасплох, всякое бывает. Сейчас наши летуны в себя придут, взлетят, да и вломят этим сукам по первое число. Сталинские соколы, все дела.

Взглянув на особиста, Кобрин невесело усмехнулся:

– Неа, Витька, не вломят, точно тебе говорю. Горят наши соколы на аэродромах, поскольку их никто не предупредил. Так и сидели до последнего, на провокации, блин, не поддаваясь.

– Как горят? – закаменел лицом мамлей.

– Жарко, Витя, горят, жарко, мать его! Как авиационный бензин с перкалью и прочим дюралем горит.

– Быть того не может!

– Может, – хмуро буркнул капитан, опуская голову. – Еще как может.

– Но…

– Все, товарищ младший лейтенант, закончили! – отрезал комбат. – Так что заткнись. И за бойцами следи, любые разговоры не по делу или панику там – пресекай, и жестко. Сейчас упаднические мысли страшнее немецких снарядов. Это приказ. Договорились?

– Так точно, товарищ командир батальона, – не остался в долгу особист, поддернув на плече ремень пистолета-пулемета. – А сейчас-то что делать, Степаныч?

– Ждать. Сидеть тише травы, ниже воды и ждать. Не думаю, что погранцы фрицев больше двух часов сдерживать смогут, так что дальше уж наша работа начнется. А подготовились мы что надо, все должно грамотно срастись. Заставим сук юшкой умыться.

– А потом? – поразмыслив несколько секунд, задал Зыкин новый вопрос: – Будем держаться, сколько сумеем? Ждать помощи? Так ведь она может и завтра подойти, продержимся ли?

– Не будет никакой помощи, – негромко, чтобы не расслышал радист, ответил Сергей. Обернувшись к товарищу и взглянув ему в глаза, жестко проговорил, поскольку давно уяснил для себя, что правильно и, главное, вовремя сказанное командиром, не вызвав отторжения, навечно отложится в памяти подчиненного: – Витя, учись анализировать и делать трезвые выводы, тебе еще Берлин брать! После такой артподготовки и бомбежки расположения наших войск на несколько десятков километров, а то и дальше перемешаны с землей. Вместе с ангарами с техникой, транспортом, складами боеприпасов, ГСМ, продуктов. Наверняка под удар попали и штабы, просто не могли не попасть. Там, в нашем тылу, на который ты так надеешься, – Кобрин мотнул головой в сторону востока, – сейчас полный хаос. Неразбериха. Тысячи погибших и раненых. Горящие города и воинские части. Разбомбленные железнодорожные пути и автодороги. Кстати, со связью тоже огромные проблемы – и диверсанты подсуетились, и бомбардировщики. Это тебе понятно?

Шумно сглотнув, Зыкин молча кивнул.

– Потому и говорю – помощи не будет. Остановим немцев, дождемся пограничников, наверняка ж кто-то уцелел, и отступим. Организованно и без паники.

– Без приказа?! – ахнул особист.

Кобрин ухмыльнулся:

– Ну, вообще-то – и ты, так уж выходит, прямой тому свидетель, – мне вообще никто и никакого приказа не отдавал. От слова «совсем». И даже наоборот, это именно я отдал ЕДИНСТВЕННЫЙ за сегодняшнее утро приказ вывести батальон, чем спас его от гибели. – Он зло мотнул головой в сторону пылающего Граева. – Вон оттуда, Витя. Где сейчас догорают наши казармы и склады. Так что, хочешь ты того или нет, но и приказ на отступление тоже отдам я. Или ты, если меня не станет, или кто-то из ротных. Это понятно?

Особист неопределенно пожал плечами: не то согласился, не то наоборот. Второе более вероятно.

– Ладно, лейтенант, довольно болтовни. Терпеть не могу с умным видом воду из пустого в порожнее переливать!

Произнеся крайнюю фразу, Кобрин мысленно рассмеялся: в своем времени он подобным образом никогда не говорил, видать, снова память Минаева вмешалась!

– Вот когда окоротим немца, тогда и продолжим наш спор. Если захочешь. А пока попробуй вон с пограничниками связаться. Постарайся выяснить, что у них там вообще происходит и как скоро нам гостей ждать.

Немцы появились спустя почти три с половиной часа. За время вынужденного безделья дважды связывались с Августовским погранотрядом – во время второго сеанса связь внезапно прервалась, и больше на запросы уже никто не отвечал, а в радиоэфире царил самый настоящий хаос. Над головой постоянно проходили сменяющими друг друга волнами бомбардировщики, а около шести утра над позицией батальона пролетел разведчик. Появление авианаблюдателя заставило Кобрина слегка напрячься – зря, как выяснилось. Небольшой самолетик, поблескивая остеклением кабины, прошел своим курсом куда-то на восток, определенно не подозревая, что в километре под ним затаились, с опаской поглядывая в небо, советские бойцы.

Часов в семь в небе неожиданно затарахтели пулеметные очереди – невесть откуда появившееся звено краснозвездных «И-16» атаковало возвращавшиеся для дозаправки бомберы. Ничем хорошим самоубийственная атака не закончилась: «ястребкам» удалось повредить двигатель одному из бомбовозов, после чего сверху спикировали «Bf-109» прикрытия, в течение пары минут снеся с небосклона всех троих. Выброситься с парашютом удалось только одному из пилотов, но до спасительной земли он не добрался: ринувшийся следом «мессер» расстрелял повисшую под куполом беспомощную фигурку.

Примерно в половине восьмого на позицию батальона вышел старшина-пограничник в потемневшей от воды форме: пробирался напрямик, через болото. Боец сообщил, что уцелевшие части 5-й комендатуры вынуждены отступить на Граево под напором превосходящих сил противника. А его послали, чтобы проверить переданную утром по радио информацию о подготовленной батальоном засаде и, если сведения подтвердятся, скоординировать совместные действия. Напоив погранца горячим чаем с водкой, Кобрин расстелил перед ним потрепанную трехверстку, вкратце проинструктировав, что следует делать. Защитников границы уцелело порядочно, около сотни, большинство из них были вооружены автоматическими винтовками, имелось и несколько «ДП-27», так что немцев в самом скором будущем ждал весьма неприятный сюрприз. Обговорив условные сигналы, слегка обсохший и согревшийся старшина двинулся в обратном направлении. Радиостанции у «союзников» не имелось, так что сигнал к атаке предполагалось подать ракетами.

А затем, уже около восьми утра, появились немцы. Длиннющая колонна техники неспешно втянулась на простреливаемый на добрых полтора километра участок дороги. Первыми в качестве передового дозора тарахтели мотоциклисты и пара легких бронетранспортеров сопровождения, в полукилометре следом двигалась, растягивая за собой многосотметровый пыльный хвост, основная колонна наступающих войск. С дистанцией между отдельными боевыми машинами гитлеровцы особенно не заморачивались, выдерживая минимально возможную – видимо, торопились наверстать потраченное на бой с пограничниками время. Последнее порадовало наблюдавшего за происходящим в бинокль Кобрина особо: когда начнется бой, это сыграет с немцами злую шутку, лишив водителей возможности серьезного маневра, что неминуемо приведет к неслабому затору. Да и минометчикам будет раздолье, у 82-мм мин радиус сплошного осколочного поражения больше полусотни метров, можно будет одним разрывом накрывать по две-три легкобронированные цели.

Автоматически – мысли уже были заняты предстоящим боем – проверив маркировку патрона в казеннике сигнального пистолета, комбат взвел курок и поднял ствол в зенит. Взглянул на застывшего статуей Зыкина, напряженно сжимающего в руках автомат, ободряюще подмигнув особисту. Глубоко вздохнул – ну, вот и все, сейчас произойдет то, ради чего он перенесся на два с лишним столетия назад – и нажал на спуск.

В небе над дорогой с легким хлопком вспыхнула ракета одиночного зеленого огня. И спустя несколько секунд почти одновременно выстрелили обе «сорокапятки», наводчики которых, как и было уговорено, заранее разобрали цели.

Глава 4

Шоссе Граево – Осовец – Белосток, 22 июня 1941 года, около 8 часов утра

Несмотря на то что до этого времени противотанкисты стреляли исключительно на полигоне по неподвижным мишеням, залп вышел на удивление удачным. Идущий в авангарде танк с желтым тактическим номером «R02» на башне, что означало принадлежность заместителю командира полка, внезапно вздрогнул, получив в борт болванку, развернулся поперек дороги и заглох, дымя разбитым двигателем. Торчащий по пояс из башенного люка танкист в приплюснутой наушниками пилотке и пылезащитных очках – не захотел париться в душном боевом отделении, за что и поплатился, – рванулся было наружу, однако выбраться из башни не успел. Бронебойный снаряд повредил баки, и танк мгновенно превратился в ревущий огненный факел. Идущая следом бронемашина, угловатая «четверка» с белым трафаретным крестом на борту, резко отвернула в сторону, уходя от столкновения, – и застыла, съехав левой гусеницей на осыпающийся под двадцатитонным весом откос. Особой опасности, что танк перевернется, не было, но мехвод от неожиданности запаниковал, попытался перекинуть передачу и сдать назад и благополучно заглох. Одновременно примерно в полукилометре, в районе «хвоста» колонны, гулко бахнуло, и еще один из танков окутался пламенем. Этому болванка, проломив борт, угодила прямиком в боеукладку – в бинокль Кобрин видел, как подпрыгнула на погоне башня. Вышибленные ударной волной люки подбросило высоко в воздух; башня же, тяжело плюхнувшись обратно, медленно сползла вниз, уткнувшись в укатанную гусеницами и колесами землю куцым обрубком 75-мм пушки. Все, огневой мешок замкнут. Конечно, насчет «хвоста» колонны он погорячился, следом за подбитым панцером шли еще несколько танков и почти два десятка бронетранспортеров и грузовиков, сейчас торопливо сбрасывающих скорость и тормозящих вдоль обочин. Но на большей дистанции «сорокапятка» уже была бессильна против танковой брони.

И в этот момент со стороны обеих обочин слаженно ударили пулеметы и винтовки бойцов батальона. Все-таки здорово, что в начале весны полк успели перевооружить, больше чем на две трети заменив устаревшие «трехлинейки» самозарядными «СВТ»! По самым скромным прикидкам, это увеличило огневую мощь батальона и плотность огня раза в три. Звонко хлопнули перезарядившиеся пушки: первая спалила сдающую задом приземистую самоходку, удачно подставившую корму, другая разбила гусеницу еще одному танку, утыканной заклепками легкой «Праге» чешского производства. Танк шустро крутанулся на месте, и не успевший вовремя среагировать мехвод развернул боевую машину почти на 180 градусов, прежде чем догадался заглушить двигатель, и в его лобовую броню врезался полугусеничный бронетранспортер, водила которого, судя по всему, просто не ожидал от камрада подобного маневра. Кобрин удовлетворенно хмыкнул: ну так сами виноваты, недаром же в уставе четко прописана минимальная дистанция между машинами при движении воинской колонны в походном строю!

А еще пару секунд спустя захлопали, пристреливаясь, минометы. Первые несколько мин вполне ожидаемо легли с недолетом и перелетом, но затем наводчики внесли поправки, учтя «вилку», и вторая серия осколочных подарков разорвалась уже на дороге. Очень даже удачно разорвалась: четыре мины рванули с полным накрытием, буквально в клочья разнеся пару грузовиков с пехотой, развалив корпус полугусеничного броневика и повредив двигатель одному из легких танков. Ну что значит, повредив: решетки МТО вывернуло наизнанку и раскидало в стороны, а из развороченной кормы рванулся вверх огненно-дымный фонтан вспыхнувшего бензина. Остальные полдесятка мин выбросили роскошные дымно-пыльные фонтаны как на шоссе, так и по обочинам, собирая осколками кровавую жатву и добавляя паники.

И только в этот момент гитлеровцы, наконец, в полной мере осознали, что происходит нечто весьма и весьма неожиданное и страшное, определенно идущее сильно вразрез с планами быстрой победы «малой кровью и на чужой земле», как пелось в большевистской пропагандистской песне. А проклятые русские минометчики, стреляющие не пойми откуда, вошли во вкус, и над затянутой дымом и пылью дорогой повис заунывный вой падающих каждые пару секунд мин, прерываемый лишь стрекотом пулеметов, винтовочными выстрелами и резкими хлопками противотанковых орудий.

Парочка танков и броневиков сползла-таки с насыпи, попытавшись обойти затор низом, ударив во фланг русской артбатарее, – и вполне ожидаемо завязла в просевшей под гусеницами и колесами насыщенной влагой почве, внешне кажущейся невинной изумрудной лужайкой. Несколько десятков секунд механики-водители тщетно месили разлетающуюся из-под ходовой грязь, пытаясь вырваться из неожиданной ловушки, но лишь все глубже усаживали тяжелые машины на брюхо. А затем кто-то из наблюдателей минометной роты заметил новую цель, и сверху посыпались мины. Две боевые машины подбили почти сразу – бронетранспортер полыхнул, словно загодя облитый бензином, а танк получил мину в крышу башни. Загореться он, правда, не загорелся, но наружу так никто и не вылез – Кобрин примерно представлял, что сделал с экипажем мощнейший акустический удар и избыточное давление. По двум остальным целям минометчики смазали, но рванувшие буквально в нескольких метрах мины оказались весьма неприятным сюрпризом для экипажей: комбат видел, как выкрашенный темно-серой краской борт бронетранспортера мгновенно покрылся десятком рваных пробоин. У танка, пусть и легкого, броня оказалась потолще, но ворочать башней, как до того, он отчего-то перестал – то ли заклинило залетевшим под погон осколком, то ли еще что. На войне всякое бывает, в том числе и такое, что в мирное время кажется просто невероятным.

Злорадно ухмыльнувшись, Сергей опустил бинокль. Ну, что сказать? В одном он точно оказался прав – когда решил устроить засаду именно здесь, на узком и длинном участке дороги, с обеих сторон зажатом редким болотистым лесом. Да и распорядившись взять с собой как можно больше боеприпасов – тоже. Так что зря пехотинцы матерились, в очередной раз выталкивая из промоины застрявший перегруженный грузовик: пригодилось. Вон как ребята наловчились: когда первая мина взрывается, вторая уже в полете, а третью заряжающий в ствол пихает! Главное, чтобы не долбили подолгу по одному квадрату, а вовремя переносили огонь вдоль дороги, накрывая противника на всем протяжении, как он ротному настоятельно и советовал. Молодец он? Вроде бы да, вроде бы молодец, конечно, но вот как оно дальше будет? Бой-то пока и пяти минут еще не идет…

И все-таки следовало признать, что с выучкой и боевым слаживанием у гитлеровцев все обстояло отлично. Как и со способностью командиров давить панику среди низших чинов в зародыше и принимать решения в условиях жесткого цейтнота. Недаром же пол-Европы прошагали с минимальными потерями и в нехилом темпе, угу. Потеряв с два десятка танков, бэтээров и грузовиков (о потерях живой силы Сергей мог только догадываться, хоть и видел, что потери эти весьма впечатляют, как бы не сотни полторы рыл за несколько минут боя, если не больше), фрицы рассредоточились, занимая боевой порядок. Сыпанули из кузовов и десантных отсеков БТР пехотинцы, отбегая подальше от дороги и залегая. Загрохотали сразу несколько пулеметов – пока неприцельно, но вот именно что пока. Запертые в узком дефиле между топкими обочинами танки развернулись в сторону демаскировавшей себя противотанковой батареи, несколькими залпами перемешав с землей обе артпозиции.

Вот только пушек там уже не было: как и планировалось, произведя по четыре выстрела на ствол, артиллеристы вручную выкатили «сорокапятки» из капониров и в считаные минуты заняли заранее подготовленную запасную позицию, где находился основной запас снарядов. Два новых выстрела – и еще пара дымных столбов над дорогой. К сожалению, к подобному гитлеровцы тоже оказались готовы, и одно из орудий почти сразу скрылось в огненном всполохе мощного взрыва – похоже, попали прямо в ящики с боеприпасами. Зато второе удалось под обстрелом откатить под деревья, выводя из боя, как и инструктировал комбат. Все, артиллерии у них больше нет. Впрочем, противотанкисты и без того сделали практически невозможное, записав на свой личный счет семь уничтоженных или поврежденных бронемашин. Жаль только, что пострелять осколочными гранатами по затянутой пылью и дымом колонне им уже не дали.

За погибших товарищей сполна отомстили минометчики, с завидным постоянством продолжавшие засыпать дорогу и обочины осколочными подарками. С определенного момента Сергей даже перестал считать успешные попадания, лишь самым краешком сознания отмечая очередной поднявшийся над шоссе дымный столб полыхнувшего бензина или излишне мощный для попадания 82-мм мины взрыв – похоже, часть грузовиков оказалась загружена боеприпасами, особенно те, что тащили за собой противотанковые пушки. Одно радовало: его расчет оказался точным, и минометная рота по эффективности оказалась ничуть не хуже полноценной артбатареи.

Нащупать минометчиков немцам так и не удалось: да и как бы они сумели обнаружить и подавить укрытые за складками местности позиции? Миномет – не пушка, дымом выстрела себя практически не демаскирует. Да и стреляющих навесом гаубиц у фрицев не имелось – да и не успели б развернуть, – а до вызова авиаподдержки пока, к счастью, не дошло. Потому кто-то из гитлеровских командиров отдал приказ бить по замеченным позициям батальона, подавляя пулеметы и выбивая живую силу. Над реденькой цепью стрелковых ячеек все чаще и чаще стали подниматься пыльные кусты разрывов, пока еще пристрелочных. И это было плохо, очень плохо. Пришло время принимать решение – продолжать сдерживать немцев или отступить? В тылу пока чисто, передовой дозор перебили в первые секунды боя – раздолбанные мотоциклы валяются под насыпью метрах в трехстах отсюда, оба бронетранспортера жарко полыхают, пятная утреннее июньское небо чадным бензиновым дымом из раскуроченных баков.

Да, пожалуй, хорошего понемногу, однозначно пора уходить. Главное людей сберечь, тем более преследования можно особенно не опасаться: фрицам понадобится не меньше часа, чтобы дорогу от горелой и битой техники расчистить. И уходить нужно быстро, пока не прилетели «Юнкерсы»: никаких сомнений в том, что рано или поздно (скорее рано) они вызовут авиаподдержку, Кобрин не испытывал. Излюбленная же тактика, прекрасно зарекомендовавшая себя в Польше. Хотя, с другой стороны, сейчас, в первые часы войны, фронтовая авиация практически в полном объеме занята бомбардировкой объектов, до которых не добивает артиллерия, так что, может, никто и не прилетит. Вот только выяснять, так ли это на самом деле, как-то не хочется. Один только вопрос: успели пограничники занять позицию, ударят ли с фланга, отвлекая немцев, как было договорено? И ведь не проверишь же!

Ладно, коль решил, то незачем и тянуть, каждая минута промедления – жизнь кого-то из его бойцов, за которых он отвечает лично. За каждого из которых! Лично отвечает! Да, прав был тот майор-психолог: это не виртуал, а отстреливающиеся в полузасыпанных близкими взрывами ячейках бойцы – вовсе не компьютерная симуляция, пусть и управляемая искусственным интеллектом. Они – живые. Настоящие. И потому – пора отступать, пока немцы не перекопали позиции снарядами.

Перезарядив сигнальный пистолет, комбат выстрелил тройной зеленой ракетой в направлении минометных позиций, подавая сигнал сворачиваться. Одновременно это была и команда батальону к отходу. Оставалось лишь надеяться, что ротные и проинструктированные ими взводные уцелели и помнят о том, что он настойчиво пытался вбить в их головы в последние часы перед войной. Ребят из минометного расчета, артиллеристов последней уцелевшей «сорокапятки» и пулеметный заслон, которые будут до последнего снаряда, мины и человека изображать продолжающих ожесточенное сопротивление русских, конечно, безумно жаль, шансы выжить у них нулевые, но иначе никак. Нельзя просто так взять и снять с позиций семь сотен бойцов – немцы вмиг раскусят задумку и опять же вызовут бомбардировщики. От которых ни по полю, ни по дороге особо не побегаешь. А вот отвести батальон одновременно с атакой погранцов, да под прикрытием огня заслона – скорее всего получится.

Прикинув, что дал достаточно времени для сборов – в первую очередь это касалось минометчиков, перевести в походное положение пулемет куда проще, – Кобрин выпустил в направлении опушки еще одну ракету, подавая сигнал бойцам 5-й комендатуры. И с облегчением услышал заполошную ружейно-пулеметную стрельбу с левого фланга: пограничники не подвели, подошли вовремя.

И в эту минуту, наблюдая за пока еще редкими разрывами танковых снарядов между стрелковыми ячейками, Сергей неожиданно осознал, что его боевой опыт командира роты из далекого будущего не только помог, но и в какой-то мере сыграл с ним злую шутку. Это там, в его времени, даже неполный танковый взвод или пара РСЗО за считаные секунды перепахали бы позиции батальона, не оставив ничего, кроме изрытой на полметра вглубь и иссушенной чудовищным жаром земли. Здесь же можно было… ну, не то чтобы вовсе уж не торопиться, а, скажем так, эвакуировать личный состав без особой паники.

«Лопух ты, товарищ будущий полный полковник Генштаба, – неожиданно пришло в голову. – Будто бы и не сдавал полгода назад полковнику Иванову ту курсовую работу с расчетом количества осколочно-фугасных снарядов, необходимого для подавления обороны стрелковой роты и батальона, успевших возвести открытые земляные укрытия. Ту самую курсовую, в первой главе которой расписывал эффективность здешнего артвооружения в зависимости от калибра и типа боеприпаса. Хреново, прежние навыки нужно до поры запихнуть в самый дальний уголок памяти и жить реалиями этого времени. Вернее, воевать».

Впрочем, сейчас он в любом случае поступил правильно, осколки даже неприцельно выпущенных снарядов порой находили свои цели, так что тянуть с эвакуацией не стоило.

Обернувшись к младшему лейтенанту, коротко распорядился:

– Витя, все помнишь? Тогда дуй вперед быстрее ветра и начинай уводить людей. Пришлешь мне Степцова, только живенько, живенько, в темпе вальса. Выполняй. Да, и вот еще что. Напомни ротным, о чем я говорил: чтобы всех погибших учли поименно и мне потом списки представили, ясно? Мои ребята пропавшими без вести числиться не будут! Выполняй.

– А ты? – Особист несколько нервно закинул на плечо автоматный ремень.

– А я вместе со связью следом, как договаривались, забыл? Не переживай, героическая гибель на поле боя в мои ближайшие планы пока не входит. А там поглядим. Да вперед же, Вить, не тормози, каждая секунда дорога!

Поглядев вслед мамлею, Сергей кивнул радисту:

– Вызывай штаб полка или дивизии, вдруг ответят… если, конечно, там еще есть кому отвечать…

Отступить и оторваться от противника на пару километров удалось практически без потерь: фрицы попросту не ожидали флангового удара, да еще и со стороны непроходимого, по их мнению, заболоченного леса. И когда от опушки внезапно ударили ручные пулеметы и самозарядные винтовки, немцы начали экстренную перегруппировку, намереваясь подавить новую опасность огнем танковых орудий и пулеметами. Но мокрые с головы до ног и оттого злые погранцы дожидаться этого, разумеется, не стали. И, подбадривая себя могучим «ура!», тремя группами пошли на прорыв. В считаные секунды бойцы 5-й комендатуры добрались до шоссе, но втянуть себя в рукопашную не позволили. Закидав немцев гранатами (и ухитрившись при этом спалить броневик и два грузовых автомобиля), они пересекли дорогу и под прикрытием огрызающегося огнем пехотного заслона рванули на восток, вслед за отступающим батальоном, примерно через километр благополучно догнав арьергард.

Немцы не преследовали. Если стреляющую от леса пушку, которую сумасшедшие русские ухитрились туда закатить по топкому бездорожью, удалось подавить почти сразу, то пулеметный расчет продержался дольше, почти 15 минут. А вот проклятый миномет продолжал кидаться минами больше получаса – пока высланные вперед штурмовые группы не обнаружили позицию в небольшом топком овражке, густо поросшем глушащим звук выстрелов кустарником. Минометчиков забросали гранатами, однако, когда на изрытое неглубокими воронками, чавкающее под ногами дно спустились первые боевые пары, двое притворившихся погибшими израненных русских бросились на них с пехотными лопатками. Бой оказался коротким, но стоил фрицам пятерых – последний артиллерист, уже получив в грудь две винтовочные пули, успел выдернуть чеку осколочной гранаты, которую все это время сжимал в окровавленной ладони…

Узнав о ликвидации тылового заслона, обер-лейтенант Густав Красс, принявший на себя командование механизированной группой после гибели замкомполка вместе с танком еще в первые минуты боя, лишь мрачно выругался. Если пехотное отделение ухитрилось потерять пятерых, сражаясь с двумя ранеными русскими, а их колонну чуть ли не на треть раздолбали всего-то две малокалиберные пушки и несколько минометов, то чего же ожидать дальше?!

Вызывать авиаподдержку Красс не стал: большевики, коль уж умеют настолько грамотно воевать, отнюдь не идиоты, чтобы отступать прямо по дороге, а пытаться накрыть их в этих лесах – никаких бомб не хватит. И вообще, это не его забота. Нужно оказать помощь раненым, собрать убитых, расчистить проход, безжалостно спихивая под откос поврежденную технику – дальше пусть у ремонтников голова болит, – и немедленно продолжать движение. Поскольку неожиданная засада и так нарушила все первоначальные планы, от которых они теперь отставали минимум на несколько часов. Это не считая весьма существенных потерь в технике и, главное, личном составе.

И все же, откуда эти унтерменши узнали?! Ведь до того большевики свято верили в союзнические обязательства и прочный нерушимый Freundschaft с рейхом и должны были прекратить свое никчемное существование еще во время утренней артподготовки, перемешавшей с землей все их сраные казармы вместе со складами оружия и боеприпасов. Так нет же, узнали откуда-то, да еще и весьма профессиональную засаду устроить ухитрились! Хотя… возможно, он все излишне драматизирует? Разведка докладывала, что в последние недели большевики частенько проводили всякие маневры или выезжали на стрельбы, вот их мехгруппа и напоролась на какую-то воинскую часть, возвращавшуюся из полевых лагерей в расположение. Русские увидели бомбардировщики, услышали канонаду в своем тылу, поняли, что произошло, – и успели окопаться. Да, наверняка все так и обстояло! Наверняка! Иного объяснения и быть не может!

Успокоенный последней мыслью – верить в то, что эта засада не единственная, не хотелось до одури и неприятных спазмов внизу живота, – обер-лейтенант закурил (руки прилично подрагивали) и двинулся к радиомобилю. Стоило связаться с командованием, сообщив о причине задержки и потерях. И помощи запросить, разумеется, одних только раненых больше сотни, не с собой же их везти?

* * *

Первый час комбат гнал батальон с предельно возможной скоростью, с одной стороны, отлично понимая, что сразу немцы в погоню не кинутся, поскольку намертво завязли на загроможденной битой и горящей техникой дороге, с другой – подсознательно ожидая от противника какой-нибудь подлянки. Скорее всего зря, конечно, – какая там еще на фиг подлянка? Он слишком подробно изучал историю Великой Отечественной, чтобы не понимать, что немец в июне 41-го весьма сильно отличается от немца образца 42-го и последующих годов. Сейчас, в первый день войны, фрицам даже в голову не может прийти, что деморализованные неожиданным нападением и первыми потерями советские войска сумеют оказать хоть сколь-либо серьезное сопротивление. В самом скором времени им предстоит убедиться в обратном и всерьез умыться кровью, окончательно похоронив под Смоленском любые надежды на блицкриг, но это – в самом скором времени. Пока же на часах все еще утро 22 июня. Правда, пограничники уже успели серьезно поколебать эту уверенность, но пограничники – не линейные части РККА, и на самом деле сейчас едва приходящие в себя после часового артналета и многочисленных авиационных ударов.

И потому уцелевшие командиры наполовину разгромленной механизированной группы почти наверняка решат, что все произошедшее – не более чем досадная случайность. Если уже не решили. Мало ли что может случиться в первые часы войны? Например, мехгруппа случайно – конечно же, случайно! – наткнулась на возвращающееся из полевого лагеря подразделение, командир которого, увидев в утреннем небе первую волну бомбардировщиков, понял, что началась война, и решил оказать сопротивление. Или кто-то из комбатов, наплевав на запрет командования и угрозу попасть под трибунал, решился «поддаться на провокацию» сопредельной стороны и ночью самовольно вывел батальон из пункта постоянной дислокации. Размышляя подобным образом, Сергей даже не представлял, насколько точно он угадал недавние мысли обер-лейтенанта Красса.

Так что ожидать, что в ближайшее время за них возьмутся всерьез, вряд ли стоит. Пусть даже недолгий бой и стоил вермахту больше сотни жизней солдат рейха, двух десятков единиц уничтоженной техники (сгоревшие грузовики комбат в расчет не брал) и нехилых затрат на эвакуацию, лечение и последующую реабилитацию множества раненых. Но рисковать Кобрин, как бы оно ни обстояло, не собирался. Вот потому и гнал бойцов в максимальном темпе, уводя все дальше на восток.

Растянувшийся вдоль узкой лесной дороги, проходимой разве что для крестьянской телеги, батальон пер со вполне приличной скоростью, поначалу не ощущая усталости. Учитывая нагруженных минометчиков, несущих на плечах минимум по 20 кг, и сооруженные из нарубленных в лесу жердей и плащ-палаток носилки с ранеными, вполне нормально. Но самое главное, бойцы не ощущали того, что они именно ОТСТУПАЮТ: успевший повоевать, пусть и совсем в ином времени, Сергей без труда читал на чумазых, покрытых пылью и грязными разводами лицах радость от недавней победы. В отличие от той, другой истории они пока еще не поняли, что произошла чудовищная катастрофа, что впереди четыре долгих года войны, оставаясь убежденными, что всезнающий «батя» просто меняет позицию. И это было хорошо: батальон не БРЕЛ, а именно что передислоцировался, и даже самый слабый и уставший боец выкладывался изо всех сил, чтобы не отстать от товарищей. Ухитряясь при этом еще и шутить, отвечая на беззлобные подначки более выносливых сослуживцев. Легкораненые шли наравне со всеми, разве что без дополнительного груза, только с сидорами и винтовками на плечах.

Отведя взгляд, Кобрин тяжело вздохнул, стараясь, чтобы этого не заметил шагающий рядом особист. Эх, знали б вы, ребята, что вам еще предстоит впереди! Впрочем… вот этого вам как раз знать и не нужно. Категорически не нужно. Поскольку всему свое время.

– Товарищ капитан, разрешите обратиться? – раздался рядом, отвлекая комбата от невеселых мыслей, чуть запыхавшийся голос.

Повернув голову, Кобрин взглянул на нагнавшего его пограничника с лейтенантскими кубарями на зеленых петлицах. Голова под сползшей на затылок пыльной фуражкой была неумело перевязана посеревшим от грязи бинтом с несколькими бурыми пятнами. На плече стволом вниз висела автоматическая винтовка «СВТ-40» с расщепленным пулей или осколком прикладом. Преисполненный усталости и с трудом сдерживаемой боли мутноватый взгляд погранца едва заметно «плавал» – похоже, контузия или сотрясение.

– Слушаю, лейтенант.

– Командир второй заставы 5-й комендатуры Августовского погранотряда лейтенант Авдеев, – представился тот, поддернув сползающий винтовочный ремень и коротко поморщившись от резкого движения.

– Капитан Минаев, – попросту ответил комбат, пожимая грязнущую ладонь лейтенанта. – Иваном звать. Серьезно ранен?

– Андрей, – представился тот. – Да вроде нет, так, осколком зацепило, когда снаряд рядом ахнул. Контузило, правда, но сейчас уже полегче.

– Скоро привал будет, отдохнешь малость, – подбодрил Кобрин. – А как до своих дотопаем, в госпиталь тебе нужно, с контузией не шутят. Чего хотел-то?

– Так это, представиться да с вами познакомиться. Ну, то есть с тобой. После гибели старшего по званию принял командование сводным отрядом 5-й комендатуры. Со мной 73 бойца, все с оружием. Имею три исправных пулемета «ДП». Боеприпасов, правда, маловато, что оставалось, почти все на дороге пожгли.

– Вот и хорошо, Андрюха. – Кобрин легонько хлопнул лейтенанта по плечу. – Главное, сами живы, а патронами мы поделимся. Кстати, спасибо, вовремя вы немцев отвлекли, мы практически без потерь отошли. Ладно, позже поговорим.

Глава 5

22 июня 1941 года, несколькими часами позже

Обещанный привал Кобрин объявил только спустя два часа, когда бойцы начали заметно выдыхаться – хотел, пока были силы и не иссяк боевой кураж, увести батальон как можно дальше в тыл. Хотя, конечно, учитывая, какими темпами гитлеровцы развивали наступление, какой уж там тыл! Немец-то по дорогам прет, а танки и автомашины пешком никак не обгонишь, хоть бегом беги. Тут бы в окружении внезапно не оказаться. Но сейчас людям нужен отдых, а раненым – перевязка. Тем более от границы они удалились почти на десяток километров – не столь и плохо, учитывая обстоятельства.

Первым делом Сергей вызвал к себе троих уцелевших ротных: лейтенанты Куренок и Исаев погибли в бою. Зыкин с Авдеевым, разумеется, тоже присутствовали. Как и пока еще незнакомый Сергею командир санитарного взвода, немолодой военфельдшер с усталым лицом натурального фаталиста. По крайней мере, комбату так показалось – мог и ошибиться, возможно, просто устал человек. Санвзвод состоял всего из восьми человек, четырех фельдшеров и трех санинструкторов. Причем пятеро из них были хрупкими молоденькими девчонками. Учитывая, скольким раненым им сегодняшним утром пришлось оказать помощь под немецкими пулями и снарядами… тут и на самом деле фаталистом станешь. А вообще с «медициной» нужно будет отдельно переговорить, с глазу на глаз. Подобное лишним никогда не будет, проверено временем. Военфельдшер, хоть и приравнивается к армейскому лейтенанту, в сущности так и остается глубоко гражданским человеком. А таким на войне всегда тяжелее.

Дождавшись, пока командиры рассядутся на земле, Кобрин оглядел подчиненных. Лейтенант Степцов, ротный-раз, и минометчик Паршин оказались легкоранеными: у пехотинца перевязана голова, а командир минометной роты баюкал на груди подвешенную на перевязи из скрученного бинта руку. Остальные вышли из боя без ранений. Ну за исключением контуженного близким взрывом пограничника, конечно.

– Докладывайте, товарищи. Сначала командиры стрелковых рот, дальше артиллерия и медицина. Прежде всего меня интересуют потери – погибшие, раненые? Что с боеприпасами и оружием? Докладывать кратко, по существу. Списки всех погибших составить, не откладывая, и предоставить мне лично до конца привала. Всех – и поименно! Наши героически павшие товарищи не должны остаться пропавшими без вести ни при каких обстоятельствах! Это приказ, ясно? Вот и хорошо. Начинает командир первой роты лейтенант Степцов. Слушаю.

Кобрин прекрасно понимал, что лейтенанты вряд ли вспомнят всех погибших, но он слишком хорошо знал историю. Особенно ту ее часть, которая касалась десятков тысяч пропавших без вести в первые дни, недели и месяцы войны. И сейчас пытался сделать хоть что-то для этих ребят. Впрочем, возможно, и зря: получившие извещение со страшной, но все-таки неопределенной надписью «ваш сын (отец, муж, брат) пропал б/в», семьи многих из них не теряли надежды до самой Победы, порой находя в этой самой надежде смысл дальнейшего существования. Недаром ведь в древности говорили: «Надежда умирает последней». Но и иначе он просто не мог, и как командир, и как человек, пусть и имеющий к этому времени весьма далекое отношение. Не мог хотя бы просто потому, что его собственный прапрадед, лейтенант Федор Андреевич Кобрин, командир разведвзвода, пропал без вести в конце июня 41-го где-то примерно в этих краях. К сожалению, никакой более подробной информации семейная история не сохранила, и даже единый электронный банк данных Минобороны, к которому он получил полный доступ, став курсантом ВАСВ, ничем помочь не мог.

Помотав головой, Сергей отогнал несвоевременные мысли: сейчас он вовсе не в будущем, а в том самом героическом прошлом! И вокруг него – живые люди, его бойцы, а не бездушные скупые строки на мониторе, отображающие запрос в архив МО. И только от него зависит, как скоро в базе данных появится (или не появится) еще одна короткая безысходная надпись «погиб», «пропал б/в», «выбыл из состава»…

В целом из боя батальон вышел с минимальными потерями: не зря все утро в землю зарывались. Да и отступили вовремя, не позволив немцам перепахать позиции снарядами. Из доклада ротных выходило, что невосполнимые потери составили 49 человек, включая и тех, кто остался прикрывать отход, – по вполне понятным причинам, всех их тоже записали в погибшие. В число погибших попали и четверо взводных. А вот раненых, как ни странно, оказалось не столь много – около 30, тяжелых из которых всего восемь человек.

– Уже семеро, – тусклым голосом произнес военфельдшер, мельком взглянув на комбата. – Еще двое умрут в течение часа, снять болевой шок и восполнить кровопотерю мне в подобных условиях нечем. Остальным необходима госпитализация уровня медсанбата до исхода текущих суток, иначе тоже не жильцы. – И отвернулся, словно все происходящее его вовсе не касалось.

– Спасибо, товарищ военфельдшер, – поблагодарил Кобрин, не акцентируя внимания на столь явном нарушении субординации. – Вы пока свободны, ступайте к раненым, а чуть позже мы с вами обязательно поговорим.

– Добро, товарищи лейтенанты, продолжаем. Что с оружием и боеприпасами? Особое внимание прошу уделить исправности минометов и пулеметов. Слушаю.

С матчастью все оказалось даже лучше, чем ожидал Сергей, по извечной армейской привычке всегда предполагающий худшее (чтобы потом не пришлось разочаровываться): мин израсходовали примерно треть, стрелковых боеприпасов осталось значительно больше. Несмотря на то что пулеметчики не жалели патронов, отстрелять успели только по две полные ленты. Минометы – за исключением оставленного в заслоне – уцелели все восемь, «максимов» потеряли три штуки. Но, учитывая три принесенных пограничниками «ДП-27», потерю, можно так сказать, восполнили. Ручной пулемет – конечно, не полноценный станкач, пусть и морально устаревший к этому времени, но тоже неплохо, особенно в условиях маневренной атаки или засады. Тем более что патронов пока достаточно, каждый второй красноармеец по невскрытой цинке на плече тащит. Остальные перли ящики с минами. А вот с гранатами оказалось хуже всего: если раскинуть на всех имеющийся запас, получалось по одной-две штуки на бойца. Впрочем, пока имеются исправные минометы с боекомплектом, это непринципиально.

Распорядившись накормить бойцов сухпаем и заняться обслуживанием оружия, Сергей отпустил лейтенантов и несколько минут изучал карту, после чего подозвал пограничника с Зыкиным.

– Ну, что думаете, товарищи? – Кобрин ткнул в карту карандашом. – Мы сейчас примерно вот здесь. Где немцы, мы точно не знаем, где наши – тоже, связи нет ни с полком, ни с дивизией. Как я уже говорил младшему лейтенанту, – он коротко кивнул Зыкину, – ждать подхода войск второго эшелона не просто глупо, но даже преступно. Погубим бойцов, задержав продвижение противника максимум на несколько часов. Потому исходить следует из того, что помощи в ближайшие дни не будет. Какие у кого мысли? Авдеев, давай ты первым. Расскажи, как повоевали?

Помолчав, пограничник осторожно, чтобы не вызвать нового приступа головокружения, мотнул головой:

– Ну, как повоевали? После вашего предупреждения мы успели вывести из расположения почти всех и занять опорные точки укрепрайона. Когда немцы пересекли границу, встретили их во всеоружии, но они быстро поняли, что обстреливают пустые казармы, и перенесли артогонь на нас. У них, сволочей, похоже, все цели были заранее распределены, огневые карты по квадратам составлены, даже пристреливаться не пришлось, с первого залпа накрыли. А может, корректировщики поработали, откуда мне знать? С полчаса крепко долбили, почти четверть бойцов там полегли, два ДОТа гаубицами расколотили. Держались сколько могли, затем отступили в указанном направлении, как было оговорено. Прошли болотами, немец не преследовал. Ждали ракеты, как дождались, так и атаковали. Все, собственно. А касательно вашего вопроса? Не знаю, товарищ капитан, я ж просто пограничник, какие у меня могут быть мысли?

– Ясно, – кивнул Кобрин. – Витя, а ты чего умного скажешь?

Тяжело вздохнув, Зыкин пожал плечами:

– Командир, ну что я могу посоветовать? Понятно, что не драпать нужно, а сражаться, отпор сукам давать. А вот как? Тут тебе виднее. Если б хоть связь имелась, а так…

– Вот именно, что связь… – задумчиво хмыкнул тот. – Причем сразу с Генштабом. Ладно, еще 40 минут отдыха, ступайте оба. Витя, пройдись по ротам, погляди-послушай, что бойцы говорят, какие настроения – и все такое-прочее, не мне тебя учить. С ротными в неформальной обстановке переговори, на взводных одним глазком глянь. Комиссара у нас на данный момент не имеется, вот и займись. А ты, Андрей, – обратился он к пограничнику, – прямо сейчас ступай к доктору, пусть осмотрит. Не спорь, – заметив на лице Авдеева гримасу несогласия, Сергей чуть повысил голос: – Это приказ! Который, ежели помнишь, не обсуждается. Под твоим командованием семь десятков рыл, свалишься – кто командовать станет? Снова я? Обойдешься, мне своих забот хватает. Все, выполнять.

Проводив взглядом подчиненных, Кобрин негромко выругался себе под нос. А ведь и на самом деле, что дальше? До сего момента все было более-менее понятно: вывести людей из-под первого удара, занять подходящую позицию, притормозить немцев и организованно отойти. Все четыре пункта на данный момент выполнены. Причем выполнены достаточно успешно: задержать на несколько часов одну из передовых механизированных групп вермахта, потеряв не больше полусотни бойцов и уничтожив в два с лишним раза больше солдат противника – весьма неплохо для первого дня войны! Но вот дальше-то что? Самое печальное, на то, чтобы подумать об этом, у него банально не было времени – от слова «совсем». Уж больно быстро развивались события сегодняшнего утра.

На данный момент понятно одно – пока эти самые события идут именно так, как и было в реальной истории: подразделения 27-й стрелковой дивизии снова сражаются разрозненно и не имея связи между собой. За исключением его батальона, разумеется. К чему это приведет – известно: через три дня дивизия перестанет существовать как боевая единица, почти в полном составе сложив головы к 25 июня. Идти по проторенному пути? Ага, прямо сейчас! Не для того его в далекое прошлое закинули, чтобы чужие ошибки повторять. А вот учиться на них – другое дело. Еще бы разобраться, какой путь его, а какой – нет… Поскольку пока понятно только одно: нужно идти на соединение с любым крупным и сохранившим достаточную боеспособность соединением Красной Армии, способным встать в глухую оборону и продержаться хотя бы несколько дней, изматывая наступающих гитлеровцев. А в последний момент грамотно – вот как сегодняшним утром – отступить, не позволяя фрицам замкнуть кольцо окружения и запирая несколько тысяч бойцов в очередном котле, выход откуда или в плен, или в безымянную могилу. Первое, впрочем, отнюдь не исключало второго. О том, как обращались с советскими бойцами в фильтрационных лагерях лета 41-го и скольким оттуда удавалось выбраться живыми, Сергей помнил: за время обучения капитан изучил не один десяток воспоминаний прошедших этот ад очевидцев…

И какой отсюда вывод, товарищ пока еще неполный полковник Генерального штаба? Правильно, вот какой: в сложившейся ситуации двигаться нужно вот сюда. Уж больно место подходящее, да и не особенно далеко, если идти, не снижая темпа, до наступления темноты доберутся. Бойцы пока не измотаны ни боями, ни долгими переходами; вкус победы опять же не далее как сегодняшним утром ощутили – должны выдержать марш-бросок, должны. Дойдут, никуда не денутся. Если, конечно, на немцев не напорются. Так что разведкой нужно озаботиться всерьез. Правда, отдельного разведвзвода в штате батальона нет, но уж отделение грамотных бойцов из трех рот плюс пограничники точно набрать можно. Вот, кстати, и еще одна работенка для особиста, пусть займется.

– Разрешите, товарищ капитан?

Погрузившийся в размышления Кобрин едва не вздрогнул. Рядом с ним с виноватым видом застыл немолодой сержант-пехотинец. В одной руке он держал накрытую толстым ломтем сероватого хлеба банку тушенки, в другой – синюю эмалированную кружку.

– Сержант Карпенко, хозвзвод… я тут это, покушать вам принес, товарищ младший лейтенант распорядились…

Судя по всему, сержант испытывал нешуточную неловкость от того, что не мог представиться по всей форме: руки-то заняты, нечем козырять.

Усмехнувшись, комбат бросил: «Вольно, товарищ боец» и принял из рук расслабившегося красноармейца сухой паек и алюминиевую солдатскую кружку. Гляди-ка, уже и воду вскипятить успели, хоть он и не давал распоряжения разжигать костры. Впрочем, какая разница? Они в лесу, а в этом времени еще не существует ни беспилотников, ни орбитальных разведчиков, способных засечь даже самую слабую тепловую сигнатуру от открытого огня. Тьфу ты, что за хрень в голову лезет?! Поесть, кстати, не помешает, крайний раз он… в смысле его реципиент, ел вчерашним вечером, за ужином. И сейчас, когда схлынул адреналин и ноздри уловили аромат тушеной свинины, Сергей внезапно ощутил нешуточный голод.

– Свободен, сержант. Спасибо.

Торопливо козырнув, боец облегченно потопал прочь, чуть косолапо загребая разношенными ботинками перепревшую прошлогоднюю листву.

Откусив кусок успевшего подсохнуть хлеба, Кобрин отправил в рот ложку тушенки, с голодухи показавшейся ему немыслимо вкусной, куда вкуснее саморазогревающихся армейских рационов из его времени, несмотря на всю их сбалансированность и пищевую ценность. В два счета покончив с консервой, Сергей отставил в сторону пустую жестянку и, прихлебывая чай, слабый и почти несладкий, снова склонился над разложенной на коленях планшеткой, продолжив размышлять.

Итак, допустим, с вопросом «куда идти?» разобрались. Ну, а что мы имеем на данный момент в стратегическом, так сказать, плане? А имеем мы первый день приграничного сражения, которое в течение ближайшей недели приведет к образованию сначала Белостокского котла (и замыканию нескольких «колечек» поменьше), а затем и Минского. В результате чего основные боеспособные силы Западного фронта окажутся окруженными и практически полностью разгромленными, а гитлеровцы продвинутся в глубь советской территории почти на три сотни километров. Барановичи захватят 26 июня, а еще через пару дней наши войска сдадут Минск. Только в этих двух котлах к началу июля в плен попадут больше 320 тысяч бойцов. Кадровых, прошедших полный курс обучения, бойцов и командиров, многие из которых успели повоевать в 39-м и 40-м годах! Тяжелейшая потеря для РККА…

Остановить немцев, пусть и не слишком надолго, войскам второго стратегического эшелона удастся лишь на линии обороны по Днепру и Западной Двине, где и найдет свой бесславный конец окончательно завязший блицкриг. Ценой огромных потерь Смоленское сражение и последующая за ним битва за Киев задержат немцев, позволив подготовиться к обороне Москвы.

Сделав глоток практически остывшего чая, Кобрин вздохнул: ладно, с этим понятно, но что может изменить в сложившейся ситуации его батальон? Попытаться предотвратить Белостокский котел? Или немного отсрочить дату замыкания кольца окружения, позволив вырваться оттуда хотя бы части войск? Если они еще захотят, блин, вырываться – при такой-то неразберихе с командованием практически на всех уровнях! Равно как и с взаимодействием между собой отдельных подразделений, и со связью, и с боеприпасами и горюче-смазочными материалами, большая часть которых благополучно сгорела или сейчас догорает на раскатанных по камушку бомбами и снарядами складах.

Ну, допустим… Вот только как именно его предотвращать? Маловато у него сил, чтобы противостоять той мощи, что сейчас по всем мало-мальски проходимым дорогам прет. И самое главное, опять же нет связи ни с родной дивизией, ни со штабом корпуса… да вообще ни с кем нет! По его приказу радисты раз в час выходят в эфир, однако ни к чему дельному это пока не привело: практически все диапазоны забиты немецкими переговорами, в которые лишь изредка вклиниваются передатчики советских войск, но определить, кто с кем говорит, где находится и какую задачу выполняет, не удается.

Какой отсюда вывод? Да только один – снова придется импровизировать, ни на секунду не забывая о принесенном из будущего «послезнании», разумеется.

* * *

– Товарищ капитан, танки! – прибежавший со стороны головы походной колонны ротный-раз Степцов с трудом перевел дыхание.

– Отдышись, – буркнул Кобрин, внутренне напрягшись. Если напоролись на немцев, совсем фигово. Батальон не развернут, к обороне не готов, протопавшие несколько десятков километров бойцы устали, нет ни позиций, ни хрена.

Верно истолковавший выражение лица комбата лейтенант сглотнул и торопливо добавил:

– Вы не поняли, тарщ капитан, то наши танки, наши! Видать, нам на помощь шли!

– Лейтенант Степцов! – негромко рявкнул комбат. – Доложить по форме. Что за танки, как далеко отсюда, сколько их – ну и так далее.

– Виноват, товарищ капитан, – вытянулся ротный. – Докладываю…

Из рассказа Степцова выходило, что высланная вперед разведка обнаружила на опушке загнанные под деревья и замаскированные ветками танки общим числом до роты. Судя по тому, что танкисты занимались ремонтом и обслуживанием боевых машин, продолжать сегодня движение они не собирались. А вот о том, что именно это за танки – легкие, средние или тяжелые, – смущенный Степцов ничего сказать не смог: спеша доложить командиру, не успел выяснить у разведчиков. И потому сейчас ожидал разноса. Которого, впрочем, не последовало: угу, самое время! Вот нечего ему сейчас больше делать.

Бросив взгляд на часы – максимум через полчаса начнет темнеть, – Сергей скомандовал:

– Добро. Батальону прекратить движение, располагаться для ночевки. Передай приказ ротным и пограничникам, в первую очередь займитесь охранением, бойцы устали, потому посты менять каждые два часа. А проверять – раз в час. Проводи меня к разведчикам и выполняй. Зыкин, пошли, глянем, что там за танки такие. – Внимательно слушавший разговор особист молча кивнул и потопал следом. – И кстати, давай и Авдеева прихватим.

– Зачем? – искренне удивился тот.

– Пригодится, – мрачно хмыкнул капитан. Не объяснять же Вите, что убедить танкистов изменить первоначальные планы будет непросто. Вот пускай погранец и расскажет, как повоевал и отчего отступил. И что там впереди вообще.

Пока шли, обгоняя вымотанных многочасовым маршем пехотинцев, от усталости едва передвигавших ноги, Кобрин размышлял, анализируя сообщенную ротным информацию. Судя по тому, что хранила память, они могли встретиться с подразделениями одной из танковых дивизий шестого мехкорпуса, скорее всего 4-й или 7-й. В боях первого дня войны механизированный корпус участия не принимал, лишь сегодняшним вечером получив приказ вместе с «соседями» за двое суток уничтожить сувалкинскую группировку фрицев. Та самая Директива № 3 за подписью наркома обороны Тимошенко, члена военсовета Маленкова и начальника Генштаба Жукова. Ничем хорошим это, разумеется, не закончилось.

Интересно, кстати, что именно за танки? Рота тяжелых танков, согласно довоенным штатам, включала десять «КВ», средних – 16, по четыре машины на взвод. Конечно, ранние «тридцатьчетверки» имели кучу мелких недостатков, но при умелом использовании могли громить немецкие панцеры даже на максимальной дистанции выстрела. «Ворошиловы» – тем более, этим вовсе практически никакой вражеский калибр не страшен, кроме разве что зенитных 88-мм. Но им сейчас в этих местах просто неоткуда взяться. Гораздо хуже, если встретились легкие танки: спору нет, «бэтэшки» и «двадцать шестые» – опасный противник не только для немецких «Pz-I» и «Pz-II», но и для более серьезно бронированных машин, но все же Сергей предпочел бы что-нибудь помощнее. Скоростные и маневренные «БТ» и «Т-26» хороши для молниеносной атаки и захвата плацдарма, который следом займет пехота при поддержке средних или тяжелых танков, а вот в обороне от них пользы маловато, даже если закопать в землю по самые башни, – и пушка слабовата, и броня не та. Ладно, к чему гадать, скоро узнает.

Переговорив с разведчиками – повезло, танки оказались «тридцатьчетверками», чему Кобрин весьма обрадовался, – капитан приказал отвести его к танкистам. Идти оказалось недалеко, и вскоре их окликнул из кустов часовой, наотрез отказавшийся пропускать без пароля. Уставший ничуть не меньше своих бойцов и оттого мрачный комбат ответил на русском командном, кратко и емко, и уже через пару минут беседовал с командиром роты средних танков, старлеем Ивановым. Кобрин угадал – танкисты оказались из состава 4-й танковой дивизии и завтра перед рассветом собирались выдвигаться в сторону госграницы. Во исполнение той самой «директивы-номер-три», ага.

Правда, с матчастью у них было не очень, на марше роту дважды серьезно потрепало люфтваффе, спалив два танка и несколько приданных грузовиков с боеприпасами и топливом и повредив еще три боевые машины. Подранков дотянули на буксире, и их ремонтом сейчас занимались экипажи. Итого, в строю оставалось 14 машин – считая вместе с ремонтируемыми. Радовало то, что все «Т-34» шли с полными боеукладками. А вот с горючим оказалось куда печальнее: за день баки опустели наполовину, и раздобыть солярку было негде. Впрочем, для планов Кобрина (о которых пока знал лишь он один) это было несущественно – глубоких танковых рейдов по вражеским тылам он не планировал, поскольку эти самые тылы на данный момент были понятием весьма иллюзорным. Главное, чтобы горючки хватило почаще позиции менять да перемещаться в пределах пары десятков километров – и ладно.

Разумеется, предложение Кобрина похерить приказ и присоединиться к собирающемуся занять оборону батальону танкист встретил в штыки. Настолько, что даже вскочил на ноги и начал зачем-то дергать застежку кобуры. Пришлось подорваться следом и усадить перевозбудившегося лейтенанта обратно:

– Да сядь ты, Илья! Это приказ старшего по званию! Сядь – и выслушай до конца. Если б я сегодняшней ночью не нарушил приказ и не вывел бойцов из расположения – мы бы сейчас с тобой не разговаривали. От слова «совсем». Поскольку перемолотили б нас немцы на полметра вглубь еще в четыре утра прямо в казармах. Вон, товарищ особист подтвердит, он со мной рядышком с первых минут был, мои действия, так сказать, контролировал. Верно, товарищ младший лейтенант, так все и было, как я сказал?

Зыкин мрачно кивнул, подтверждая слова командира.

– Не веришь? По глазам вижу, что не веришь. Добро, твое право. Тогда вон лейтенанта Авдеева послушай, когда мой батальон в засаде сидел, он с немцами уже полтора часа воевал. Ну, чего скажешь, Андрюха?

– А чего говорить? – тяжело вздохнул пограничник. – Все верно товарищ капитан говорит. Ежели б не его предупреждение, я бы половину личного состава под снарядами да бомбами еще на заставе потерял и хрен знает скольких еще, пока укрепрайон под огнем занимали. А так – дали фашистам укорот. Товарищу комбату можно верить, он знает, что делает. К границе вам соваться без смысла, там уже немцы.

– Так для того и контрудар, чтобы их отбросить! Ударим в основание сувалковской группировки, как приказано, отсечем немцев, займем эти самые Сувалки, да и…

– Да и все, – хмыкнул Кобрин, перебивая танкиста. – Не доберешься ты до Сувалок, лейтенант, и назад не воротишься. Связи ни между вашими дивизиями, ни с 11-м мехкорпусом, что вместе с вами наступать должен, у вас нет и не будет. Тылы практически разгромлены или отстали, на дорогах не пойми что творится, наверняка сам видел. Про запасы горючего напоминать? Или, как твои «коробочки» посреди поля заглохнут, думаешь у немцев попросить?

– Откуда вам про связь известно?! – вскинулся старлей. – Может, и будет она или из штаба пакет пришлют.

– Оттуда, – буркнул Сергей. – Знаю – и все тут. Не ошибся же, когда про начало войны узнал? Вот и сейчас не ошибаюсь. А все потому, что учили меня хорошо, умею мозгами шевелить и информацию анализировать. У меня это уж третья война, так что не сомневайся даже, лейтенант. Ну, согласен? Если что, повторюсь: как старший по званию всю ответственность беру на себя.

– Ладно, что вы конкретно предлагаете? – с глубочайшим сомнением на лице спросил Иванов, скривившись, будто от внезапной зубной боли.

Кобрин усмехнулся и раскрыл планшет, подсветив карту фонариком:

– Гляди, танкист. Что видишь? Правильно, единственное на ближайшие десять кэмэ шоссе республиканского значения, которое немцы без своего внимания никак не оставят. Более того, именно по нему с рассветом и продолжат наступление. А вот тут, – комбат указал пальцем, мельком подумав, что сенсорный тактический планшет куда удобнее, – еще и мост имеется. И второй, побольше, в пяти километрах на юго-восток, во-от туточки, по которому, между прочим, еще и железнодорожная ветка проложена. Как считаешь, лейтенант, удобное место для засады?

– Да поди разбомбили их, мосты-то? – неуверенно протянул танкист, вглядываясь в условные обозначения.

– А вот хренушки, лейтенант. Абсолютно убежден, что ни на тот, ни на другой ни одна бомба не упала! Немцам мосты нужны как воздух. Поскольку вся тактика ихнего блицкрига основывается именно на скорости продвижения в глубину оккупируемой территории! И если мы немца там хоть на часок-другой задержим, да еще и мостики взорвем, то всерьез нарушим целую кучу их планов. Нашим сейчас не то что день – каждый час немецкого промедления на вес золота! В себя прийти, войска перегруппировать, резервы подтянуть. Вот давай и подарим им немного времени. Согласен?

Помолчав, танкист неуверенно пожал плечами:

– Вроде все правильно говорите, товарищ капитан… только можно вопрос?

– Ну?

– А блицкриг – это чего такое?..

Глава 6

Земля, далекое будущее

«Что?! Почему?! Зачем меня вернули?» – осознав, где именно он находится, Сергей попытался приподняться, но стоящий рядом с медблоком лаборант мягко, но решительно опустил его обратно.

– Успокойтесь, ничего не случилось, это штатное мероприятие по приказу курирующего процесс тренировки дежурного офицера. Сначала мне необходимо снять датчики контроля жизнедеятельности и мнемопроектор. Кроме того, сейчас вам не стоит проявлять излишней физической активности, расслабьтесь. Как вы себя чувствуете?

– Нормально, – прохрипел сквозь пересохшее, словно с перепоя, горло комбат… нет, сейчас уже не комбат, а курсант первого курса ВАСВ капитан Кобрин, окончательно приходя в себя. Сильно кружилась голова, но в целом он и на самом деле ощущал себя неплохо. Разве что в туалет сильно хотелось.

– Прекрасно. Расслабьтесь, пожалуйста, сейчас медицинский блок завершит процедуру, и минут через десять вы сможете встать. Санузел в соседнем помещении, можете принять душ и переодеться, форма в вашем личном шкафчике. После этого вас ждут в кабинете оперативных совещаний. Вам что-нибудь еще нужно?

– Нет, спасибо, – буркнул капитан, прикрывая глаза. – Разберусь…

Лаборант отошел, и Кобрин расслабленно откинулся на эргономичный матрас. Физически он и на самом деле чувствовал себя вполне сносно, но вот в голове царил полный сумбур. Почему его внезапно «выдернули» обратно? Он не справился и руководители «Тренажера» решили прервать тренировку? Или, наоборот, сочли, что одного боя достаточно? Да нет, глупости, не может такого быть! Чему он мог научиться, проведя в прошлом всего сутки? Вопросы, вопросы – и ни одного ответа. Ненавижу неопределенность! Скорее бы выбраться отсюда…

– Вольно, курсант, проходите, – выслушав доклад Кобрина, кивнул замначальника академии полковник Шкенев. – Присаживайтесь.

Дождавшись, пока Сергей опустится в одно из стоящих вокруг стола для совещаний кресел, он продолжил:

– Прекрасно понимаю ваше удивление и, возможно, даже возмущение. И потому сразу оговорюсь: ничего страшного не произошло, тренировка не завершена, ее вы не провалили, хоть пока и не прошли в полном объеме. Ваше временное возвращение – абсолютно штатная процедура, так сказать, текущий разбор полетов. На будущее – больше подобного не будет до самого окончания обучения или вашей экстренной эвакуации.

– Или гибели? – едва ли не против своей воли добавил Кобрин.

– Или гибели, – спокойно согласился полковник, пожав плечами. – Обо всех опасностях вы предупреждены, как и остальные допущенные к прохождению «Тренажера» курсанты. Еще вопросы?

– Вопросов не имею, товарищ полковник.

– Тогда к делу. Много времени это не займет, поскольку через полтора часа вам необходимо вернуться обратно. Итак, начнем. Ваше решение вывести батальон из пункта постоянной дислокации и устроить засаду на направлении удара одной из механизированных групп противника абсолютно верное. Как и эвакуация гражданских, и предупреждение погранотряда о гитлеровском нападении с последующими совместными действиями с уцелевшими пограничниками. Время для выхода на связь также выбрано правильно – раньше просто не имело смысла, все равно никто бы не поверил. Засада также организована в целом грамотно, как и отступление, однако есть и недоработки. Во-первых, вы сетовали на отсутствие достаточного количества противотанковых орудий. Кстати, весьма эффектно заменив их минометами. Но, насколько я понял, ваши артиллеристы не успели израсходовать и трети боезапаса, так? И вы не могли не понимать, что примерно так и будет?

Кобрин молча кивнул, пока не понимая, к чему клонит полковник Шкенев.

– А что мешало еще и заминировать дорогу на значительном протяжении, использовав большую часть артиллерийских выстрелов в качестве фугасов? Среди ваших бойцов наверняка имеются опытные саперы. Согласны?

– Согласен, – помолчав несколько секунд, кивнул головой Сергей. Подумав, что ему, если уж начистоту, подобное просто и в голову не пришло.

– Прекрасно. Теперь давайте поговорим о потерях. Вы потеряли полсотни человек, уничтожив в два с лишним раза больше солдат противника. Неплохой результат, не спорю, но неплохой исключительно в случае, если бы ваши бойцы не успели окопаться и оказались вооружены «трехлинейками». Но весной батальон в целом перевооружили самозарядными винтовками, и я считаю, что вы не сумели в полной мере использовать преимущество в огневой мощи и скорострельности над вооруженным устаревшими карабинами противником. Это – во-вторых.

– А в-третьих? – осторожно осведомился Кобрин, прикинув, что идея с фугасами в принципе неплоха, но вот насчет «СВТ» полковник не совсем прав. Немцы на позиции его батальона шеренгами не шли. А после того, как начали долбить по окопам из орудий, и вовсе стало не важно, самозарядки у бойцов или «мосинки».

– А в-третьих, больше замечаний на данный момент не имею, – усмехнулся Шкенев. – Только короткое напутствие: используя засадную тактику, усиленный минометами и пулеметами, вооруженный самозарядным оружием батальон в семь сотен бойцов может и должен наносить противнику гораздо больший ущерб! Да и людей вы, учитывая перечисленные обстоятельства, потеряли все-таки многовато. Подумайте над этим и сделайте соответствующие выводы. Свободны, товарищ капитан. Ступайте в лабораторию, все готово к обратному переносу. Удачи!

Пока несколько сбитый с толку Сергей шел обратно и переодевался в свежий комплект нижнего белья – или как там правильно называется эта одноразовая пижама, в которой ему предстояло залезть в «ванну» медблока? – он продолжал размышлять над более чем неожиданным разговором. В чем-то он был согласен с полковником, в чем-то – нет, но подумать на досуге действительно стоило. Вот только будет ли у него этот самый «досуг» там, на войне? Кстати, а вот интересно, это всех проходящих «Тренажер» курсантов «выдергивают» обратно для разбора ошибок или только его? С другой стороны, какая разница?

– Готовы? – привычно осведомился лаборант, сверяясь с планшетом.

– Поехали, к чему тянуть, – хмыкнул Сергей, борясь с желанием почесать зудящую под налепленными на кожу датчиками грудь. – А то больно щекотно.

– Щекотно? – нахмурился медик. – В каком смысле?

– Да не важно, отправляй уже, меня бойцы ждут. А то вдруг Минаев по нужде захочет да проснется. А тут Витька Зыкин у него чего спросит. Вернусь, а меня уже в страдающие раздвоением личности психи записали. Вот будет…

Закончить фразу Кобрин не успел: как и в прошлый раз накатила и пропала тошнота, и ставшее невесомым сознание плавно угасло, чтобы очнуться совсем в ином времени.

23 июня 1941 года, раннее утро

Кобрин позволил бойцам поспать почти три часа, подняв батальон глубокой ночью. Красноармейцы не роптали, хоть и не успели как следует отдохнуть – угу, можно подумать, он со всеми этими «возвращениями в будущее» успел! Эмоции и воспоминания вчерашнего дня еще были живы в их памяти, настраивая на нужный лад: каждому хотелось сражаться и дальше, побеждая, разумеется. Самым страшным для комбата, как ни дико звучит, была именно эта их вера в скорую победу. До которой пока еще слишком далеко. Кобрин прекрасно представлял, что их ждет сегодняшним днем и скольким из них не удастся дожить до вечера, но своими мыслями ни с кем делиться не собирался, даже с Зыкиным, как-то незаметно ставшим… ну, не то чтобы полноценным заместителем, но чем-то вроде того – все-таки нормального начштаба отчаянно не хватало. Да и политрука, если так подумать, тоже. И нужно ж было обоим уехать в город за сутки до начала войны! Наверняка ведь погибли во время артобстрела или когда попытались добраться до расположения батальона.

До выбранного места, спасибо танкистам, добрались меньше чем за час: бойцы шагали налегке, поскольку минометы и ящики с боеприпасами погрузили на танки. Как и раненых. Одну из поврежденных птенцами Геринга «тридцатьчетверок» восстановить до ходового состояния так и не удалось, однако бросить ее старлей Иванов отказался наотрез, и сейчас боевую машину тянул на буксире замыкающий колонну танк. Сергей, собственно, и не спорил: пушка цела? Выстрелы к ней имеются? Вот и отлично, будет у них лишняя огневая точка, пусть и неподвижная. Не оставлять же на самом деле на радость фрицевским трофейщикам? А взрывать жалко, да и нельзя из соображений маскировки.

Позиции готовили до самого рассвета, работая в стахановском темпе, – кто такой этот самый Стаханов, капитан так и не понял, поскольку в памяти реципиента имелась лишь поверхностная логическая связка с понятием «ударный труд с перевыполнением нормы», а вот подробностей обнаружить так и не удалось. Интересно, это что-то означает? Например, то, что он не контролирует полностью память Минаева? Блин, да какая разница?! Неужели других проблем мало?..

Дольше всего окапывали танки, готовя капониры с пологим выездом с тыла, – глядя на потных матерящихся бойцов хозвзвода и танкистов, рубящих глину малыми пехотными лопатками и штыковыми лопатами из комплекта шанцевого инструмента (по две штуки на каждую машину, и на том спасибо), Кобрин с тоской вспоминал механизм самоокапывания привычных «сто четырнадцатых». Тут всей работы на три минуты, а мужики минимум по 40 минут на каждую «коробку» тратят, из последних сил выбиваясь! А им еще воевать, между прочим. Да и капониров на каждую машину требовалось откопать по две штуки. Но что поделать – выдвижной бульдозерный отвал в этом мире придумают только лет через 30.

Пульроте и пехотинцам комбат, экономя время и силы, разрешил оформить лежачие ячейки, как и в прошлый раз сделав особый упор на маскировку: долго задерживаться на месте он не предполагал. Минометы расположили в низинных складках местности почти на пределе дистанции действительного огня: вчерашняя тактика вполне себя оправдала, гитлеровцы так и не раскрыли ни одной позиции. Собственно, согласно его плану, в этом бою артиллеристы полностью расстреляют свой боекомплект, и тащить с собой минометы глупо. Комроты мамлей Паршин, разумеется, станет с пеной у рта доказывать, что бросать вверенную ему матчасть преступно, пугать трибуналом и все такое, но он его переубедит. Или Зыкин разберется – бросающий порой на комбата задумчивые взгляды особист все больше притирался к командиру, и на самом деле становясь его правой рукой. А взгляды? Похоже, заметил-таки, что капитан с позавчерашнего дня несколько изменился: ну, еще бы не заметил, контрразведчик все ж таки! Да Кобрин вовсе и не собирался полностью следовать поведению Минаева – да и как, собственно? Пси-ассоциация отнюдь не предполагает абсолютного повторения донором поведенческой карты реципиента. Пока ненужных вопросов не задает – и то хлеб. Так что пусть зыркает, искренне веря, что Сергей этого не замечает, ему от этого ни жарко ни холодно. Главное, ни в чем плохом не подозревает, поскольку помнит, кто их всех спас. Да и в бою видел.

Отогнав несвоевременные мысли, Кобрин взглянул на часы и снова приник к биноклю. Стрелки показывали без четверти четыре. Уже почти рассвело, и можно было отчетливо рассмотреть довольно крупный двухпролетный мост. Удивительно, но столь важный объект вовсе не охранялся – похоже, следствие все той же неразберихи первых суток войны. Впрочем, это оказалось только на руку: иначе хрен бы удалось скрытно подготовить позиции. Пехота еще ладно, а вот рычащие дизелями танки, которые по ночному времени за добрых полтора километра слышно… но пока, похоже, все шло по плану. Что не могло не радовать.

Немцы, кстати, тоже шли по плану. Своему, разумеется: ровно в четыре двадцать утреннюю тишину разорвал треск нескольких мотоциклетных моторов. Не доезжая до моста полусотни метров, немцы остановились, чего-то дожидаясь. Или кого-то. Неведомое «что-то» появилось спустя несколько минут, оказавшись тентованным двухосным грузовиком. Мотоциклисты разбрелись по округе, занимая оборону, а полдесятка спрыгнувших через борт немцев начали осмотр моста. Ну, понятно: саперы приехали, дабы убедиться, что коварные большевики его не заминировали и прохождению колонны ничего не угрожает.

Сергей весело хмыкнул – ищите-ищите, вам за это полновесные рейхсмарки платят, не говоря уж о прочих доппайках. Все равно ни хрена не найдете, поскольку там ничего и нет. А мы пока подождем, не время еще показываться. Лишь бы только ни у кого из пацанов палец на спуске не дрогнул: одного случайного выстрела хватит, чтобы весь план псу под хвост пошел. Вроде не должны, не зря ж он об этом ротных отдельно предупреждал: мол, демаскировка позиции батальона приравнивается к измене Родине и пособничеству врагу и по законам военного времени карается расстрелом на месте. Но нервы-то у ребят не железные… хорошо еще, не знают пока, что фрицы на нашей земле творить станут. Если бы сожженные вместе с жителями деревни увидали, могли б не сдержаться.

Повозившись на мосту и под ним минут с пять, гитлеровцы заметно расслабились. Перегнав мотоциклы и грузовик на восточный берег, скучковались возле пустой будки смотрителя. Закурили. Несмотря на приличное расстояние, комбат отчетливо слышал смех и обрывки гортанных фраз – немцы не таились, чувствуя себя полноправными хозяевами. Зря, кстати. Ну и хрен с вами, травитесь, благо недолго осталось. Все равно не от никотина помрете, а свинцом отравитесь. Или чугуном, если на осколок нарветесь.

Еще минут через десять на ведущей к мосту дороге замелькали огоньки закрытых маскировочными чехлами фар. Легкий ветерок принес сливающийся в монотонный гул рев десятков моторов, сквозь который пробивался резкий металлический лязг гусениц. Ну вот и гости пожаловали согласно расписанию. Вот бы был прикол, если именно в этой механизированной группе сам «папаша Гот» ехал! Интересно с ним парой фраз перекинуться, благо язык Сергей знал – как и все, получившие доступ к «Тренажеру» курсанты. Да и попавший в плен на второй день войны гитлеровский генерал лишним не будет, эдакая плюха Оберкомандованию. Жаль только, что в стратегическом плане нашим это вряд ли сильно поможет, незаменимых генералов у фрицев нет. Потеряют Гота – его место займет кто-нибудь из заместителей. Так, все, хватит мыслью по древу растекаться! Да и откуда здесь взяться Готу, если большая часть его Panzergruppe-3 наступает, еще вчера форсировав Неман, со стороны северного фаса Белостокского выступа? А в этом направлении почти наверняка движется какая-то сводная механизированная группа из состава 9-й армии генерал-полковника Штрауса.

Проверив маркировку патрона в сигнальном пистолете, Кобрин взвел курок, внезапно ощутив легкое дежавю: ну да, ровно сутки назад все это уже было. Блеснувшее в тусклом рассветном свете донце сигнального патрона, затаившиеся на позициях бойцы, втягивающаяся в узкое дефиле ревущая движками колонна немецкой техники. Вот только вчера у него не было танков.

Дождавшись, когда идущие в авангарде несколько танков и бронетранспортеров минуют мост и съедут на дорогу, комбат поднял руку и выпустил в небо сигнальную ракету, с легким хлопком рассыпавшуюся над головой тремя ярко-алыми огненными цветками. Спустя несколько секунд по ушам гулко ударили выстрелы танковых пушек.

* * *

В том, что кадровые военнослужащие во многом превосходят бойцов ускоренного военного выпуска, Кобрин и раньше нисколько не сомневался, сейчас же убедился в этом на практике. Успевшая отъехать от моста метров на сто легкая «двойка» внезапно скрылась в рыжем всполохе взрыва и остановилась, по инерции развернувшись поперек дороги. Намертво запереть колонну она не могла – идущий следом средний «Pz-IV» просто столкнул бы внезапно возникшую преграду под откос, – но и в его борт воткнулась болванка, и танк подпрыгнул от внутреннего взрыва. Сорванную с погона угловатую башню с вырванными ударной волной люками отбросило на крышу МТО. Проехав еще с десяток метров, танк уперся в развороченный корпус пылающего собрата и заглох. Вот теперь дорога была перекрыта надежно. Особенно если учесть два полыхнувших следом бронетранспортера, получивших по осколочной гранате, – тратить на легкобронированные цели бронебойные снаряды танкисты не стали, вполне хватало и обычных.

Одновременно трижды грохнуло в хвосте колонны – танкисты били почти на пределе дальности и… не мазали! Вспыхнул, получив бронебойный подарок в корму, еще один танк, почти сразу же рванула приземистая «StuG-III», вывернув наружу искореженные взрывом боекомплекта бронелисты. Механик-водитель зажатого между пылающими собратьями легкого танка, не сбрасывая скорости, попытался обойти затор по обочине, но тоже напоролся на болванку, напрочь развалившую ходовую по правому борту. Крутанувшись на месте, бронемашина замерла, и наружу споро полезли танкисты, хоть танк и не собирался гореть. Спрыгивая на землю, панцерманы бежали в сторону от шоссе, прячась среди пыльных чахлых кустиков, но по ним никто не стрелял: слишком далеко. Это комбату в бинокль все отлично видно, а пехотинцам – нет. Да и приказа не было – пока что Кобрин батальон в бой не вводил: рано. Пусть фрицы решат, что наткнулись на артиллерийскую засаду русских. А вот когда танкисты станут менять позиции, они фрицев и отвлекут.

Злорадно ухмыльнувшись – что, не ожидали? С чем и поздравляю. Расслабьтесь и получайте удовольствие, – Сергей взглянул на середину тормозящей колонны, куда, согласно оговоренному с лейтенантом Ивановым плану, били остальные танки роты. Судя по нескольким дымным столбам, там тоже все складывалось неплохо – горело как минимум три танка и несколько бэтээров. Танки стреляли беглым, по мере того как наводчики находили цели, а башнеры перезаряжали орудия, перемежая огонь по бронированным целям стрельбой фугасными гранатами, выпускаемыми по грузовикам и бронетранспортерам. Часть снарядов разрывалась на дороге, дырявя осколками кабины и брезентовые тенты, разнося в щепу дощатые борта и поджигая бензобаки, так что паники, несмотря на то что обстрел едва начался, хватало с лихвой.

На мосту тоже все оказалось в полном порядке: переправу наглухо закупорила дымящая разбитым двигателем «четверка». Успевшая вползти следом самоходка попыталась рывком сдать назад, но столкнулась с подпершим ее броневиком, подмяв под себя его капот. Что именно собирался сделать мехвод, Кобрин так и не понял, но «Штуга» неожиданно начала разворачиваться, проломила ограждение – и повисла на краю моста, съехав левой гусеницей с настила. Несколько секунд ничего не происходило – сидящему за фрикционами немцу достало ума заглушить двигатель, затем в основание моста ударил осколочный снаряд. И почти сразу второй. Грохнуло, взлетели в воздух измочаленные обломки бревен, ударная волна пригладила поверхность воды, поднимая невысокую концентрическую волну. Бронемашина тяжело просела вниз вместе с доброй половиной пролета и опрокинулась в реку, подняв стену брызг. Мгновение – и над заляпанным грязью днищем сомкнулась поверхность грязно-бурой, взбаламученной воды. Ого, а он-то все думал, как мост разрушить! Молодцы парни, отлично стреляете! Еще парочка столь удачных попаданий – и первый пролет тоже отправится в самостоятельное плавание.

Что ж, пока все шло хорошо, но Кобрин с волнением поглядывал на часы – только бы танкисты не увлеклись боем, не позабыли, уверовав в легкую победу, то, что он вбивал в голову каждому командиру боевой машины пару часов назад! Не более четырех-пяти выстрелов с одного места – и смена позиции. На максимальной скорости, ни на что не отвлекаясь. Ох, ребята, только не подведите ни меня, ни себя! Ведь с немцами никто из вас пока не воевал, потому даже не представляете, насколько опытный противник вам достался! Мои бойцы хоть один реальный бой прошли, кое-чего видели, кое-чему научились, а вы…

Разумеется, немцы, как и вчерашним утром, с похвальной быстротой пришли в себя. Из грузовиков сиганули пехотинцы, отбегая подальше от простреливаемой дороги и вполне организованно залегая. Мехводы танков и бронетранспортеров торопливо заводили машины за корпуса подбитых камрадов, укрываясь в дыму. К сожалению, по сравнению со вчерашним боем шоссе не имело выраженных откосов, и ничего не мешало им отъехать в сторону. Чем гитлеровцы немедленно и воспользовались… не учтя только одного: комбат не зря разделил и танки, и батальон на две части, расположив позиции по обоим флангам, благо местность позволяла. И не прогадал, как выяснилось. Снова ударили башенные «Л-11», и еще несколько подставивших борта немецких танков окутались дымом на обочинах. Остальные сделали из происходящего правильный вывод, решив не рисковать, и открыли огонь с места – похоже, наводчики все-таки нащупали позиции советских танкистов. Первые снаряды легли неприцельно, но уже спустя несколько десятков секунд кусты разрывов стали подниматься в опасной близости от капониров. Быстро они опомнились, суки! И лупят метко, причем без всяких корректировщиков! Вот теперь точно все, пора менять позицию! Причем срочно. С приставкой «очень». Ну же, парни?! Ну?!

Словно услышав мысленный призыв, танкисты прекратили огонь, и обернувшийся комбат заметил выползающие из капониров «тридцатьчетверки». Сбрасывая под гусеницы остатки маскировки из загодя нарубленных в лесу веток с уже успевшей увять листвой, танки разворачивались и набирали скорость, двигаясь в сторону новой позиции. Едва ли не против воли Сергей пересчитал приземистые «коробочки» – десять, все целы! Танк с поврежденной ходовой, закопанный в землю по самый погон башни и тщательно замаскированный, в бою пока не участвовал: ему комбат отводил роль тылового заслона, когда придет время отходить. Еще полдесятка машин укрывались в километре восточнее, поскольку Кобрин решил не вводить в бой сразу все силы – иди знай, как все пойдет. А иметь под рукой почти полтора танковых взвода, с полными боекомплектами и неизмотанными боем экипажами всегда полезно. Маневренная группа, ага! Тем более на двух машинах из пяти имелись радиостанции, включенные на прием, и помощь можно было вызвать в любую минуту.

В этот момент один из «Т-34» неожиданно дернулся на месте, теряя перебитую гусеницу, крутнулся вокруг оси и взорвался, поймав в борт бронебойный снаряд. Подброшенная расширяющимися газами башня, перевернувшись через ствол, плюхнулась в паре метров, а из корпуса рванулось вверх яркое дымное пламя. И не успел Сергей выматериться, как немцы подбили еще одну «тридцатьчетверку», разбив двигатель. Как ни странно, на этот раз танк даже не загорелся, просто замер без движения. Башня начала разворачиваться назад, и капитан до боли сжал кулаки, с силой вонзая ногти в ладонь, – какого хрена?! Твою ж мать! Что ж вы творите-то, дурни?! Он же однозначно приказывал – при потере маневренности или критическом повреждении танка немедленно покидать машину! Не геройствовать по-глупому, а спасаться! Обученный экипаж ценнее любого, даже самого распрекрасного танка на свете!

Превратившаяся в неподвижную мишень «тридцатьчетверка» выстрелила. Один раз. Перезарядиться и выстрелить повторно ей уже не дали: выбросив сноп искр, немецкая болванка пробила борт. Подпрыгнул башенный люк, наружу выметнулся клуб грязно-серого дыма, но боеукладка так и не взорвалась. Впрочем, наружу все равно никто не выбрался. Остальные боевые машины благополучно пересекли открытое пространство, занимая запасные позиции.

Кобрин тяжело вздохнул, отворачиваясь: прощайте, ребята! Все, пора вводить в бой батальон, самое время. Лишь бы ротные не напортачили, не стали дурную инициативу проявлять, а просто четко выполнили поставленную задачу, как он им перед боем доводил. Связи-то между растянутыми ротами нет, а картину сражения в целом будет видеть только он. Ну, будем надеяться, все нормально получится.

Найдя взглядом Зыкина, молча кивнул. Не произнося ни слова, младший лейтенант вытащил сигнальный пистолет и выпустил в небо ракету, на сей раз одиночного зеленого огня. И почти сразу же хлопнули, пристреливаясь, минометы. Следом за которыми ударили пулеметные очереди, забухали самозарядные винтовки пехотинцев и пограничников. Все, понеслось…

В отличие от вчерашнего боя сегодня целью минометной роты была не забитая техникой дорога – этим занимались танкисты, – а рассредоточившиеся пехотинцы. Которых оказалось просто до неприличия много – как бы не больше полнокровного батальона. Ну, уже не совсем «полнокровного», конечно, потери у них весьма приличные. А сейчас станут еще больше. После первых пристрелочных выстрелов минометчики, как и прошлым утром, вошли в ритм, и вдоль обеих обочин начали регулярно подниматься кусты разрывов.

Для немцев подобное оказалось весьма неприятным сюрпризом: похоже, и на самом деле поверили, что напоролись на засаду противотанкистов, а тут такая неожиданность! Массированный минометный обстрел, поддержанный плотным ружейно-пулеметным огнем по всему фронту и с флангов! И ведь даже позиции не сменить, только поднимись – тут же свою пулю поймаешь. Вот и пришлось доблестным солдатам рейха вжиматься в белорусскую землю, которую они столь опрометчиво посчитали своей, спасаясь от падающих с выворачивающим душу воем начиненных тротилом трехкилограммовых чугунных капель. В чем-то Кобрин их даже понимал: сам он под минометный обстрел, по понятным причинам, не попадал, но о том, каково это, читал. В будущем читал, разумеется. А тут еще и танкисты, заняв новые позиции, продолжили обстрел, выбивая бронетехнику и добавляя хаоса на шоссе.

Хоть Кобрин и боялся сглазить, но вынужден был признать, что пока все шло весьма неплохо. Пристрелявшиеся минометчики боеприпасов не жалели, вовремя перенося огонь и по фронту, и в глубину. Пулеметчики прижимали противника к земле, не позволяя поднять головы, и подавляли огневые точки. Пехотинцы с пограничниками, как и требовал на инструктаже комбат, патроны зря не жгли и стреляли прицельно, выбивая тех, кто пытался выйти из-под огня или переползти в замеченное укрытие. Немногочисленные снайперы охотились на офицеров, водителей и пулеметчиков. Кое-где нервы у фрицев не выдерживали, и они начинали откатываться назад, к дороге. Что вовсе не гарантировало спасения, скорее наоборот. И самое главное – потери противника росли.

Но все же гитлеровские командиры свое дело знали туго. Осознав, что рано или поздно умело подготовившие засаду русские окончательно переломят ситуацию, они приняли именно то решение, которого Сергей, искренне считавший, что немецкий офицер бережет каждого солдата, ожидал меньше всего. Не дожидаясь окончания минометного обстрела, они подняли остатки батальона в атаку. Правда, не сразу, а выждав, пока с простреливаемой практически на всем протяжении дороги сползет и перестроится для фронтальной атаки с десяток танков. Последнее стоило фрицам еще нескольких подбитых машин, но восемь ведущих огонь «тридцатьчетверок» не могли контролировать всю колонну, пусть и потрепанную, но все еще представляющую более чем серьезную силу. Тем более часть уцелевших танков и САУ, укрываясь за корпусами подбитых товарищей, продолжала вести подавляющий огонь по позициям русских танкистов. К сожалению, весьма результативный огонь: к началу немецкой контратаки Кобрин насчитал три поднявшихся над капонирами дымных столба. Итого минус пять… хорошо стреляют, мрази! Твою же мать!

Найдя взглядом радиста, рядом с которым застыл с биноклем в руках лейтенант Зыкин, рявкнул:

– Связь с танкистами, живо! Сначала с «Заслоном», затем вызывай «Резерв»! Ну?!

Радист торопливо подал ему наушники и тангенту, испуганно доложив:

– Есть связь с «Заслоном», тарщ комбат.

– «Заслон», какого хера копаетесь?! Жить надоело?! Не видите, что по вам пристрелялись? Покинуть позиции, маневрировать, вести огонь с коротких остановок. После соединения с группой резерва нанести по вражеской бронетехнике и пехоте сходящийся фланговый удар с двух направлений и немедленно отступить. Немедленно! Все, выполнять.

Дождавшись, пока радист соединит его с ожидающими в резерве танками (и слегка успокоившись), капитан приказал:

– «Резерв», слушай боевой приказ. Противник начал контратаку при поддержке танков. Выдвигайтесь на позицию «два», совместно с группой «Заслон» наносите фланговый удар. Не геройствовать, по получении приказа – немедленно отступать. Отбой. Ну что, Витя, сейчас танкисты ударят, и начнем отводить бойцов под прикрытием минометного огня, иначе кучу людей потеряем. А уж если авиаподдержку вызовут – всем кранты, местность открытая, до леса добрых полтора километра. Повоевали мы неплохо, у них живой силы меньше трети осталось.

Вначале все шло по плану: предупрежденные минометчики перенесли огонь, не позволяя фрицам оперативно сократить расстояние до позиций батальона, затем подошли «коробочки», связывая боем немецкие танки. Появления с флангов сразу двух мобильных групп немцы не ожидали, и поддерживающим пехоту панцерам пришлось развернуться в сторону новой опасности. В первые же минуты гитлеровцы потеряли половину машин и, как показалось Кобрину, были готовы прекратить атаку и отступить, но в этот момент «тридцатьчетверки» попали под ведущийся со стороны шоссе артиллерийский огонь последних уцелевших танков и самоходок. А стрелять немецкие наводчики умели, особенно с места. Вот дернулся, останавливаясь и окутываясь дымом из развороченного двигателя, один из «Т-34»; вот еще одна «тридцатьчетверка» крутанулась на месте, подставляя борт, и взорвалась, превратившись в огненный факел. С похвальной скоростью сориентировавшись в ситуации, фрицы развернулись и продолжили атаку, стремительно сокращая дистанцию до позиций батальона. После потери третьего танка и повреждения четвертого (к счастью, оставшегося на ходу) Кобрин, скрипнув зубами, заорал радисту:

– Передавай: всем «коробкам» немедленно выйти из боя! Отступить к ориентиру «пять», поддержать беглым огнем отход батальона. «Заслону-2» – быть готовым прикрывать отступление. (Этот позывной носил замаскированный танк с поврежденной ходовой, на борту которого тоже имелась радиостанция.) Минометчикам и пулеметным расчетам – отсечь пехоту, запретить огнем дальнейшее продвижение противника.

Взглянув на дожидавшегося приказа Зыкина бешеным взглядом, Сергей мрачно бросил товарищу:

– Все, Витя, повоевали, уходим. Пока фрицы притормозили, самое время, иначе вообще без брони останемся. Так что давай, беги и… да они там что, совсем рехнулись?! Какого хрена?! – Вздрогнув от неожиданности, особист взглянул в направлении, куда глядел комбат. И тоже выматерился, правда, куда более заковыристо, чем его командир: один из лейтенантов не выдержал и решил поднять роту в контратаку. Ну да, все верно, прямого приказа, запрещающего подобное, Кобрин не отдавал – просто помыслить не мог, что кто-то решится на подобное безумие. Вот воодушевленный разгромом колонны ротный и решился. Проявил-таки ту самую дурную инициативу. Да твою же мать! Нужно их остановить, если следом и другие поднимутся, всем конец. И ведь что обидно, его вины в этом нет. Хорошо хоть позиции располагались всего в нескольких сотнях метров от КП, еще можно успеть остановить других, чтобы не повторили подобного идиотизма.

– Что делать, командир? – побледнев, осведомился контрразведчик деревянным голосом.

– Молиться, чтобы остальные следом не рыпнулись, – буркнул Сергей, хватая автомат, такой же, как у Зыкина, «ППД-40». Уже на бегу подхватил лежащую на бруствере каску, автоматически сдвинул в сторону мешающую кобуру. Что ж, похоже, вот он тренировку и провалил. Ну, да и хрен с ним, с тем «Тренажером»! Не он один допуск получал, и другие будут, поумнее. А он отсиживаться за спинами своих бойцов не намерен. В будущем в тылу не прятался, а здесь тем более не станет.

Взглянув на обалдевшего особиста, откровенно отвесившего челюсть, весело рявкнул, поправив каску:

– Младший лейтенант Зыкин, ну и чего застыл? За мной! Может, еще успеем притормозить дураков. А не успеем, так хоть подеремся напоследок. Бего-ом…

И первым выскочил из неглубокого окопчика, где располагались командный пункт и центр связи.

Поднявшаяся в атаку вторая рота успела пробежать не больше полутора сотен метров, прежде чем бойцов прижали к земле пулеметным огнем, за несколько секунд выкосив чуть ли не треть личного состава. «Ну, вот и ответ, собственно, – зло думал бегущий по полю комбат. Сзади гигантскими скачками несся Зыкин и орал что-то насчет опасности, немецких пулеметчиков и необходимости залечь. – В том-то и дело, что вторая. Куренок погиб вчера, его место занял один из взводных. Не сориентировался в обстановке, принял ошибочное решение, поднял людей. А фриц не идиот, сразу из оставшихся пулеметов причесал».

Поравнявшись с позициями первой роты, бойцы которой уже начали вставать, намереваясь поддержать атаку, выпустил над головой длинную, в половину магазина очередь и заорал, перекрывая выстрелы и грохот взрывов и срывая голос:

– Отходить, мать вашу за ногу! Запрещаю атаковать, всем отступать, согласно приказу! Передать по цепи – отступаем! Малыми группами, прикрывая друг друга! Выполнять!!! Под трибунал отдам, расстреляю! Отходим!

Красноармейцы провожали неожиданно появившегося на простреливаемой позиции комбата ошарашенными взглядами. Не ожидали. Да он и сам от себя не ожидал, если честно.

Откуда-то сбоку вывернулся лейтенант Степцов с круглыми, словно у совы, глазами, заорал в ответ:

– Тарщ капитан, куда вы, нельзя, убьют же! Ляжте, убьют! Да ляжте ж вы!

Кобрин хотел было выматериться в ответ, но лейтенант толкнул его в сторону, а сзади навалился Зыкин, опрокидывая на землю. Вовремя: буквально в полуметре ударила строчка пулеметной очереди, взлетели невысокие фонтанчики выдранной травы. Сорвавшаяся с головы каска – ремешок Сергей не затягивал, «СШ-40» – не навороченный шлем его бронекомплекта из будущего, если прилетит подарочек от противника, может и шею сломать – откатилась вперед и тут же дважды подпрыгнула, издав металлический звук.

Особист сполз с его спины, дернул за ремень портупеи и шумно задышал в ухо:

– Давай, Степаныч, двигай за мной. Вон воронка, метра три отсюда, там и укроемся.

– Какого…

– Ползи за мной, говорю.

Съехав следом за товарищем на дно неглубокой, едва уместились вдвоем, воронки, Кобрин длинно сплюнул. На зубах неприятно похрустывала невесть когда попавшая в рот пыль.

– Во, гляди, командир, как прилетело.

Сфокусировав взгляд, комбат с удивлением разглядел в руке товарища простреленную каску. Его собственную каску. И когда только успел прихватить, ее ж в сторону отбросило? Одно отверстие было аккуратным, просто круглая дырочка, окаймленная ободком отслоившейся краски, второе – продолговатая пробоина с загнутыми внутрь краями: пуля вошла под большим углом, но не срикошетировала. Выходные отверстия выглядели еще более впечатляюще. Да уж, окажись в этот момент внутри шлема его башка, сейчас уже остывал бы с разнесенной вдрызг черепушкой.

– Ладно. – Кобрин забрал у мамлея пробитую каску, надел на голову, с усмешкой подумав, что дважды снаряд в одну воронку не попадает. Чушь, разумеется, несусветная, даже самый слабенький тактический компьютер на раз-два докажет обратное, но многие отчего-то верят. – Спасибо, Витька, вовремя вы меня с лейтенантом притормозили. Но сейчас тормозить вредно для здоровья. Степцов жив?

– Живой, что ему сделается. К своим уполз.

– Вот давай и мы поползем, только осторожненько…

Земля мелко подрагивала от недалеких взрывов, со стен воронки пыльными ручейками осыпалась иссушенная тротилом глина: получившие новый приказ минометчики укладывали осколочные «подарки» перед носом атакующих фрицев, отсекая их и прикрывая отступление батальона. Гитлеровцы снова залегли, и вырвавшиеся вперед танки вынуждены были притормозить, опасаясь слишком оторваться от пехоты. Это позволило остаткам второй роты, от которой уцелела от силы половина, более-менее организованно отступить. Точнее, отползти. Да и «коробочки» помогли, отвлекая панцерманов огнем, к сожалению, не слишком прицельным. Хотя два из пяти оставшихся танков подбить удалось. Один фриц сгорел, второму разворотило ходовую. Но разворотило знатно, теперь проще на запчасти разобрать, чем чинить…

…Батальон отходил. Не так, чтобы все вышло в точности согласно первоначальному плану, но на этот самый план Кобрин, если уж начистоту, особо и не надеялся – слишком хорошо представлял возможности противника. Но большинство бойцов вывести удалось. С другой стороны, практически полностью уничтожить батальон пехоты и несколько десятков бронемашин (поврежденный и сгоревший автотранспорт никто даже не считал) – весьма неплохо для второго дня войны! Конечно, всю группу они не раздолбали, но затормозили надолго. Минимум до обеда, а может, и куда дольше.

Танкисты старлея Иванова до последнего прикрывали отступление, выйдя из боя всего с восемью машинами из шестнадцати. Сам ротный навечно остался в одной из полыхнувших «тридцатьчетверок». Кобрин видел, как это произошло: когда танку сбили гусеницу, экипаж мог покинуть машину и спастись, но остался на месте и продолжил вести огонь. Прежде чем их сожгли, танкисты успели сделать целых четыре выстрела, три из которых оказались удачными…

На уцелевшие танки погрузили раненых и остатки боеприпасов. Минометы же, как и планировал комбат, пришлось бросить, взорвав на позициях. Немцы, как и вчерашним утром, не преследовали, зализывая раны. Да и какое, на хрен, преследование, учитывая ТАКИЕ потери? Но шагающего в составе походной колонны Кобрина – ехать с ранеными на броне он отказался категорически, предпочитая оставаться рядом со своими бойцами, – отчего-то не покидало дурное предчувствие, что все еще отнюдь не закончилось. Ощущение приближения чего-то страшного угнетало; противный липкий страх ворочался в груди, путал мысли. Да, он боялся. Но не за себя, а за несколько сотен уставших солдат, за его батальон. Боялся – и не мог понять, что именно его волнует. И это злило и раздражало сильнее всего.

Зато когда в хвосте колонны заорали «Воздух» и над головой прошла, завывая двигателями, первая тройка пикирующих «Ю-87», все мгновенно встало на свои места. Исчез и страх. Фрицы вызвали-таки авиаподдержку. Укрыться на дороге было негде, а до кромки спасительного леса оставался еще почти километр.

– Рассредоточиться! Прочь от дороги! К лесу! – заорал Сергей, просто чтобы хоть что-то сделать.

Поскольку никакой команды бойцы не дожидались, прекрасно понимая, что происходит и чем это грозит, и начали разбегаться, едва заслышав вой самолетных моторов. Буквально секунду спустя за спиной сдвоенно грохнуло, затем еще раз и еще: убедившись, что цель обнаружена, немецкие пилоты начали бомбардировку…

Глава 7

23 июня 1941 года, вечер

Ужинать Сергею не хотелось абсолютно, однако он заставил себя съесть полбанки тушенки с хлебом, по твердости уже вполне способным соперничать с сухарем. Силы ему нужны. Еду принес вчерашний сержант из хозвзвода – как там его, Карпенко вроде? Смотри-ка, уцелел, молодец. Левая рука, правда, висит на перевязи, но выглядит ничего, бодро.

– Только это, тарщ капитан, чая сегодня нету и не будет. И сахару тож. Сгорели все припасы, бомба германская попала. – Красноармеец понурился, будто был лично виноват в случившемся. – Я вот вам водички попить принес, хорошая водичка, чистая и холодненькая. На хуторе колодец имеется, тама и набрали, – несмотря на чисто украинскую фамилию, боец смешно «окал».

– Спасибо, сержант, ступай. Хотя постой. Где пограничники расположились, знаешь? – Карпенко кивнул. – Добро. Пришли ко мне их командира, лейтенанта Авдеева, скажи, я зову. Выполняй.

Устало привалившись спиной к замшелому комлю, Кобрин прикрыл глаза. Да уж, денек выдался… неслабый. Врагу не пожелаешь. Хотя нет, глупость сказал. Ну, в смысле подумал. Вот кому-кому, а как раз фрицам он бы подобных деньков побольше пожелал. Как минимум семь в неделю и 365 в году. Чтоб жизнь медом не казалась.

После рокового авианалета, стоившего батальону почти полсотни бойцов и пяти из восьми оставшихся танков, они почти час отсиживались в лесу, приходя в себя и оказывая помощь раненым. Если честно, Кобрин, прекрасно знающий, КАКИЕ потери несли на марше советские войска в июне – июле 41-го именно от налетов люфтваффе, должен был признать, что батальон еще легко отделался. Нет, потери безусловно тяжелые, и погибших немыслимо жаль, но… та часть его разума, что отвечала за стратегический анализ ситуации и потому обязана была оставаться холодной, настаивала именно на этом. Всего три слова, собственно говоря: «Могло быть хуже». Да, могло. Но его бойцы – не зря он вчера перед отбоем толкнул короткую речь, в которой учил, как себя вести при появлении вражеских самолетов, – отреагировали именно так, как и требовалось. Проще говоря, начали разбегаться, не позволяя немецким пилотам атаковать скопления живой силы.

Пикирующий «восемьдесят седьмой» – чрезвычайно опасный противник, но он просто физически не может гоняться за одиночными целями: тупо не хватит ни бомб, ни боеприпасов к бортовому оружию. Потому основные потери батальон понес от первых сброшенных по «хвосту» колонны фугасок, после чего немцы перенесли основное внимание на танки, оказавшиеся для них куда более желанными целями. Вот и получилось, что благодаря танкистам им и удалось избежать катастрофических потерь. Три последние «тридцатьчетверки» успели добраться до опушки, с ходу вломившись в заросли, укрывшие боевые машины от немцев. Сбросив оставшиеся бомбы прямо на лес – скорее всего не столько надеясь куда-то попасть, сколько просто не желая возвращаться на аэродром с опасным грузом на пилонах, – «лаптежники» убрались восвояси. Наверняка отрапортовавшись по прилете о полном уничтожении колонны бронетехники противника и рассеивании живой силы: приписки на любой войне и в любой армии – дело абсолютно нормальное и привычное.

Прекрасно понимая, что «лаптежники» вряд ли вернутся, Кобрин распорядился погрузить тяжелораненых на уцелевшие танки и отправил их в сторону железнодорожного моста, до которого батальон не добрался от силы трех километров. Несмотря на потери, комбат не собирался менять планов: мост – слишком лакомая цель для фашистов, и уничтожить его категорически необходимо. Если, конечно, его уже не захватила какая-нибудь диверсионная группа. В принципе даже если и захватила – тоже небольшая проблема, силы пока есть, выбьют. До самого моста Кобрин гнал батальон в максимальном темпе, хоть преследования особо и не опасался – слишком велики оказались потери потрепанной мехгруппы. Это не вчерашний бой, сегодня фрицы по сусалам получили куда как сильнее. Они к подобному пока не привыкли, так что практически однозначно станут ждать подхода подкрепления. А вот оборонять ли его, перед тем как взорвать, Сергей пока не решил. Бойцы измотаны, много раненых, да и боеприпасы подходят к концу. Минометов опять же у них больше нет, а из пулеметов осталась только половина. Логичнее всего рвануть переправу к известной матери и уходить дальше на восток. Должны же они, наконец, повстречаться хоть с какой-то регулярной частью Красной Армии?!

Однако реальность, как оно обычно и бывает, внесла в первоначальные планы свои коррективы. Когда батальон добрался до места, возле моста уже шел бой, о чем Кобрину доложили высланные вперед разведчики, так что с ходу вляпаться в неприятности, к счастью, не получилось. Рассредоточив бойцов – местность была подходящей для скрытного сближения с противником, в 200 метрах от моста шоссе делало крутой поворот, стиснутый невысокими пологими холмами, – комбат выбрался с биноклем в руках на плоскую вершину одного из них. Чтобы разобраться в ситуации, хватило полминуты. Насчет немецкой разведгруппы он не угадал – ну, или это была какая-то очень нестандартная РДГ с силами усиления в виде двух танков и трех бронетранспортеров. Один из немецких танков и два бэтээра уже горели, как и одна из «тридцатьчетверок». Пара уцелевших «Т-34» маневрировали на берегу, пытаясь спалить оставшегося противника, который тоже на месте не стоял. Судя по всему, бой начался совсем недавно, буквально несколько минут назад, и пока не было понятно, на чьей стороне перевес. Наши не рисковали выехать на открытое пространство перед мостом, немцы тоже. Высадившиеся из транспортеров десантники – или диверсанты, кто их там разберет? – залегли на западной стороне, установили пулеметы и дожидались конца танкового боя.

«Очень мило, – хмыкнул себе под нос Кобрин, опуская бинокль. – Оно, конечно, не слишком спортивно, но что может быть приятнее, чем ударить в спину? А они просто напрашиваются. Пожалуй, пускай погранцы повоюют, у них с этими суками особые счеты».

Задачу лейтенант Авдеев понял с полуслова. И она ему, судя по выражению лица, понравилась. Наверное, даже очень, уж больно быстро справились: не прошло и десяти минут, как противник был уничтожен. Прижав фрицев пулеметным огнем с господствующей высоты, пограничники обошли их двумя группами с флангов и перебили. Заодно и последний броневик спалили, сначала расстреляв из пулемета передние колеса и двигатель, а затем забросав гранатами. Оставшийся в гордом одиночестве средний «Pz-IV» рванул было на помощь камрадам, но напоролся правой гусеницей на метко брошенную связку гранат и раскорячился поперек дороги. Предлагать немцам сдаваться пограничники не стали – просто сорвали гранатой башенный люк и закинули внутрь еще одну «РГ-33». Граната, как помнил из истории Сергей, – так себе, но фрицам хватило. В принципе пленный бы не помешал: узнать, кто они такие, было нелишним. Но останавливать бойцов Кобрин даже не собирался, несмотря на удивленный взгляд Зыкина. Чем больше трупов пришедших на родную землю врагов они увидят, тем лучше. Пусть верят в свои силы, пусть убедятся, что могут побеждать и побеждают! Ибо слишком много разочарований впереди. Да и за сгоревший вместе с ранеными танк стоило поквитаться.

Что делать с переправой, Сергей не знал: условное обозначение на карте – одно, а наблюдать в реале пусть и однопролетный, всего на одну железнодорожную колею, но вполне внушительный металлический мост – совсем другое. Взрывчатки у них нет, разве что из танковых пушек расстрелять? Хотя, что там ему полковник Шкенев насчет фугасов говорил? Вот именно. Еще бы грамотных взрывников отыскать. Выручил Зыкин. Услышав о проблеме, он хмыкнул и привел двоих немолодых красноармейцев, как выяснилось – минеров по военно-уставной специальности. Осмотрев подготовленный к «демонтажу» объект, бойцы вынесли вердикт: можно, конечно, и расстрелять, но надежней все-таки взорвать. Поскольку трех-четырех осколочных снарядов на каждую опору вполне хватит, а боеприпасы можно взять в подбитом немецком танке, который так и не взорвался, несмотря на заброшенную внутрь гранату.

Отдав приказ, комбат понаблюдал пару минут, как саперы готовят из трофейных унитаров фугасы, и отошел в сторону, напомнив, что больше 20 минут дать не может. Взрывники справились за 17. Переправив на восточный берег бойцов и обе «тридцатьчетверки» (идущий последним танк затащил на буксире на мост подбитую «четверку», как понял капитан, в качестве дополнительного повреждающего фактора), бойцы подорвали при помощи нескольких ручных гранат и бухты одолженного у связистов кабеля импровизированные заряды. Получилось не слишком эффектно внешне, но вполне эффективно: перебитые опоры подломились, и мостовой пролет, подняв неслабую стену брызг, рухнул в реку вместе с двадцатитонной тушей немецкого панцера.

Финальным аккордом прозвучал взрыв самого танка. Вошедшие во вкус саперы просто не могли оставить его без внимания, поскольку башня бронемашины так и осталась торчать над водой. Да и устроить фрицам еще одну подлянку было нелишним. Теперь им не только мост восстанавливать, но и с развороченным корпусом «четверки» возиться. Хотя реку они, само собой, перейдут вброд, благо неглубоко. Хотя, как сказать перейдут: танки и бронетранспортеры-то, может, и переправятся, а вот автомашины – далеко не факт, особенно с пушками на прицепе. Заглохнут посреди реки, когда водичка движки зальет, – и все. Пока еще на буксире вытащат, а это – драгоценное время. Да и тот брод еще найти нужно.

Поглядев на повисшие над взбаламученной водой погнутые рельсы и отброшенную кверху погоном на мелководье танковую башню, Сергей удовлетворенно хмыкнул. И распорядился продолжить движение.

Несколько часов потрепанный батальон двигался в заданном ритме. Немцы не беспокоили – да и как, собственно? Между ними теперь целых два взорванных моста. Если и напорются на противника, то наступающего с другого направления, что, судя по карте, маловероятно: дорога-то одна. Первое время Кобрин еще сомневался в правильности собственных действий – может, все-таки стоило окопаться у моста и дать еще один бой? – но вскоре решил, что все сделал верно. Положить измотанный двумя днями боев батальон, оставшийся без серьезного вооружения и с минимумом боеприпасов, чтобы задержать фрицев максимум на полчаса? Ну уж нет, увольте, подобный идиотизм не для него. Безусловно, бывают ситуации, когда нужно стоять до последнего бойца и патрона, но – не сейчас.

Ближе к обеду наткнулись на длинную, в добрый километр, разбомбленную армейскую колонну, наверняка из состава или 6-го, или 11-го мехкорпуса. До передовой ребята так и не добрались. Да и какая там передовая? Как таковой линии фронта во второй день войны попросту не существовало.

Гитлеровские пилоты порезвились вовсю: грунтовка оказалась буквально забита сгоревшей техникой – танками, броневиками, автомашинами. Атаковали, видимо, не в один заход, поскольку неповрежденных машин попросту не было. Развороченные прямыми попаданиями и детонацией боекомплекта или попросту сгоревшие танки. Опрокинутые близкими взрывами искореженные бронеавтомобили. Разнесенные в клочья грузовики с противотанковыми пушками на прицепе, от некоторых из которых остались лишь искореженные рамы со смятыми ударной волной кабинами. Обгоревшие до металла черно-рыжие топливозаправщики. Сброшенный под откос санитарный автобус. Еще что-то вовсе уж неузнаваемое, разбросанное разрозненными обломками вокруг неглубокой воронки.

И еще густой, хоть ножом режь, запах.

Тяжелое, вызывающее тошноту амбре горелой человеческой плоти, перебивающее все остальные запахи: сгоревшего топлива, обуглившейся краски, превратившихся в холмики белого пепла резиновых бандажей опорных катков и автомобильных шин. И множество разбросанных вдоль обочин тел. Иногда целых, но чаще – в виде фрагментов, в которые превращали пытающихся спастись красноармейцев фугасные бомбы. Выживших не было: судя по всему, колонну накрыли на марше еще ранним утром. Уцелевшие ушли в лес, забрав с собой легкораненых, а тяжелые умерли от болевого шока или потери крови. Над обочинами вязко зудели вездесущие мухи, со всей округи слетевшиеся на этот пир смерти.

Война…

Остановив батальон, Кобрин оглядел столпившихся вокруг командира молчаливых бойцов. Стянул с головы фуражку и произнес глухим, неузнаваемым голосом:

– Смотрите. Запоминайте. На всю жизнь запоминайте. – Выждав несколько секунд, докончил: – Разойтись, осмотреть местность. Собрать боеприпасы, перевязочные пакеты и документы павших. Особенно документы. ЛОЗы[1] не трогать и не раскручивать, пусть с ними и похоронят. На все – десять минут. Выполнять.

– Товарищ капитан, – к Сергею подошел командир одной из «тридцатьчетверок». – Комтанка сержант Захаров. Разрешите обратиться?

– Уже обратился, – буркнул тот. – Чего тебе, сержант?

– Наши это. – Танкист кивнул в сторону дороги. – Из 7-й дивизии, я на башне знак тактический разглядел. Непонятно только, отчего легкие танки вместе со средними одной колонной шли. Неужели и везде так?!

– Не везде. Вот ты ж вроде живой? И немцам по морде надавал, и машину сохранил. Так что не везде. Потому отставить паникерские мысли и прочие пораженческие настроения, танкист!

– Есть отставить, – с кислой миной козырнул сержант.

– Что у тебя с горючкой?

– Хреново, – лаконично ответил тот, стягивая с головы шлемофон. Влажные от пота русые волосы прилипли к покрытому грязными разводами лбу. – Ежели с вашей скоростью двигаться, километров на семь от силы, может, даже и меньше. На медленную езду шибко много соляра уходит. Потом все. Заглохну.

– Понял. Вот что, сержант. Раненых перегрузи на второй танк, возьми на броню троих разведчиков и прокатись вперед, километра на три-четыре. Погляди, что да как. – Кобрин раскрыл планшетку, изучая карту. Показал танкисту: – Вот досюда примерно. Дальше не суйся. Если наших не встретишь, возвращайся, мы вот сюда двинем, запоминай. Видишь развилку?

– Так точно, вижу. А ежели встречу?

Кобрин задумался на несколько секунд:

– Тогда обрисуй им ситуацию, кто мы да откуда, и тоже возвращайся. Будешь дорогу показывать, – усмехнулся комбат. – Только в темпе, иди на максимальной скорости, так и безопаснее, и солярки меньше сожжешь. Понятно?

– Так точно. Разрешите выполнять?

– Валяй.

Спустя пять минут батальон двинулся вперед. К тому времени, когда красноармейцы добрались до отмеченной на карте развилки и свернули в сторону от главной дороги, идти по которой и дальше становилось слишком опасно, посланный вперед танк так и не возвратился. Кобрин не стал дожидаться разведки, отдав приказ продолжить движение, – если бы все прошло нормально, Захаров уже вернулся, время имелось. А раз не вернулся, логично предположить, что все пошло не по плану. Возможно, просто движок запортачил, соляра раньше срока закончилась или гусеница слетела – всякое бывает. Но могло произойти и кое-что похуже, потому рисковать не следовало.

Поначалу Сергей собирался идти до темноты, однако около восьми вечера разведчики обнаружили не отмеченный на карте заброшенный хутор, судя по состоянию домов и подворий, покинутый жителями несколько десятилетий назад. С точки зрения человека из далекого будущего, подобное настораживало – в привычных Кобрину мирах люди не бросали жилье просто так. Но, переговорив с контрразведчиком и пограничником – оба уверили его, что в этой местности таких поселений, заброшенных еще после Гражданской, встречается довольно много, – комбат решился остановить батальон на ночевку. Настояв, правда, чтобы бойцы разместились в лесу, в нескольких сотнях метров от околицы. Продолжить движение он собирался часа за два-три до рассвета, как и прошлой ночью, – капитан искренне надеялся завтрашним утром соединиться с регулярными частями РККА. Поскольку «партизанить» и дальше смысла не видел: личный состав измотан, много раненых, которые пока держатся, но вот именно, что пока. Патронов у бойцов на полчаса боя, последние гранаты истратили возле моста, а из артиллерийской поддержки – один танк с двумя десятками снарядов в боеукладке. И запасом горючего от силы на полдесятка километров.

Разместив батальон, капитан вызвал ротных и взводных, как и вчера потребовав первым делом составить поименные списки погибших. Отпустив подчиненных, собрался немного передохнуть, но вначале сержант Карпенко принес еду, а затем прибыл вызванный им бывший командир заставы. Ну и Зыкин в довесок, разумеется, куда ж без него? Выглядел пограничник куда лучше, чем вчера: несмотря на тяжелый день, немного оклемался от контузии. А после боя у моста еще и духом воспрянул – ну как же, размолотил вместе с боевыми товарищами почти взвод немцев, не потеряв ни одного бойца даже раненым! Плюс броневик и танк на свой счет записал.

– Вызывали, тарщ капитан? – Похоже, лейтенант собрался занять строевую стойку, что с точки зрения сидящего под деревом с пустой консервной банкой в руке комбата выглядело достаточно нелепо, и Сергей лишь махнул рукой:

– Да не тянись ты, присядь. Ел хоть что-то?

– Так точно, – удивленно ответил пограничник, не удержавшись от встречного вопроса: – А почему вы спрашиваете?

Усевшийся на землю рядом с погранцом особист понимающе ухмыльнулся, ответив вместо комбата:

– Да потому, Андрей, что жрать нам больше нечего. Так что завтра на голодный желудок воевать станем. Кончились харчи. Верно говорю, Степаныч?

– Угу, именно так. Завтра нам позарез нужно соединиться со своими. Витя, сколько боеспособных бойцов осталось?

Контрразведчик ответил сразу – успел собрать информацию, как Кобрин и приказал с час назад:

– Почти 570 красноармейцев плюс полсотни пограничников. Но боеприпасов почти нет, по три-четыре десятка патронов на ствол да по две ленты на пулемет. Это с учетом того, что у разбомбленной колонны собрали. Плюс двадцать три выстрела к танковой пушке, из которых половина – бронебойные. Все. Если вдруг что, с полчаса продержимся, не больше. Потом только врукопашную – прикладом, штыком да лопаткой немца бить.

– Про мат забыл, – буркнул комбат. – Это тоже оружие. Ладно, глядите.

Кобрин разложил перед командирами карту:

– В целом ты прав. Потому решаю так: лейтенант Авдеев и часть его бойцов от боевого охранения освобождаются, как и наши оставшиеся в строю разведчики. Четыре часа на отдых. Затем выдвинуться тремя группами вот сюда, сюда и сюда, произвести разведку на глубину до пяти километров. При обнаружении в бой с противником не вступать ни при каких обстоятельствах, за исключением невозможности скрытно отступить. Мне необходимо точно знать, где, мать их, наши войска! Хоть какие-то. И какого хрена я с ними вторые сутки не могу повстречаться! Задача ясна? – Пограничник кивнул. – Вопросы?

Авдеев помотал головой.

– Тогда ступай отдыхать, Андрюха. Да, вот еще что: если какую из групп обнаружат и начнут преследование, чаще менять направление, запутывать врага, в расположение батальона не возвращаться, пока не оторветесь.

Дождавшись, когда лейтенант уйдет, Зыкин хмыкнул:

– Слушай, Степаныч… ты ж сам говорил, что нам на помощь войск второго эшелона рассчитывать нечего?

– Говорил. И от слов своих не отказываюсь. Но, во-первых, это было вчера, а во-вторых… во-вторых, Витя, я сейчас вовсе не про них. Понимаешь, я ни разу не стратег из Генерального штаба и обстановку на фронте вижу исключительно с земли, – мельком подумав, что крайняя фраза звучит весьма двусмысленно, Сергей невесело усмехнулся – да уж, от орбитальных разведданных он бы сейчас не отказался. Эх, да какая там на фиг «орбита», ему б хоть парочку беспилотников с автономностью часов в пять! И тактический планшет для приема разведданных!

– А вижу я достаточно странную ситуацию, которая с нами возникла: из-под первого удара мы ушли, это факт, заодно и немцев пару раз неслабо притормозили. Особенно во второй раз. Но и до наших, так уж выходит, не добрались. Вот и зависли, словно в вакууме. Где немцы, где наши? То ли фрицы сильнее, чем я ожидал, отстали, то ли наши не менее сильно с контрнаступлением тормозят. Короче, хрен разберешься. Очень я, товарищ младший лейтенант, подобной неопределенности не люблю. Аж до усрачки.

Помолчав – да Сергей в принципе и не ждал никакого ответа, – Зыкин тяжело вздохнул:

– Хреновый из меня начштаба, Степаныч. Почти ни хрена не понимаю. Нет, в целом-то – да, а вот в частности…

– Так другого-то все равно нет! – фыркнул Кобрин. – Так что изволь соответствовать. Да шучу я, шучу, не напрягайся. Журнал боевых действий вон заполняешь? Уже хорошо, пригодится. Собственно, я не столько с тобой советуюсь, сколько просто размышляю. Нужно ж мне хоть с кем-то поговорить? Сам с собой как-то не привык, сумасшествием попахивает. А ты, Вить, мужик умный, особенно с виду.

– Очень смешно, – надулся лейтенант. Ненадолго, впрочем:

– Слушай, комбат, а вакуум – это что такое? И почему мы в нем зависли?

Сергей несколько секунд глядел на товарища, осмысливая вопрос, затем ответил с абсолютно серьезным лицом:

– Вакуум – это, согласно данным передовой советской науки, безвоздушное космическое пространство. Вон там. – Капитан дернул головой в наливающееся ночной темнотой небо.

– А зависли-то мы почему? Мы ж сейчас вроде как на земле, а не в космосе?

– Да просто выражение такое. Литературное. Метафора. Ну, как бы тебе попроще объяснить? Неопределенность, короче говоря. Неизвестность. Понял?

– И всего-то? – разочарованно протянул Зыкин. – А я уж подумал… космос там, все дела. Ну, и хрен с ним, все одно в космосе никакой жизни нет и быть не может. Фантастика все это, как у этого, который про революцию на Марсе писал. Жаль, фамилию забыл.

– Угу, какая уж там жизнь, в вакууме, – согласился Кобрин, с трудом удерживаясь, чтобы не рассмеяться. Эх, знал бы ты, парень, откуда я сюда попал! – А писателя того Алексеем Толстым звать. «Аэлита» роман называется, стыдно не знать.

– Ага, точно. Ладно, на-ка, вот, глотни, – неожиданно произнес контрразведчик, протягивая самую обычную солдатскую фляжку. – От нервов помогает.

– Спирт? – не особенно и удивился Кобрин. – Откуда?

– Оттуда… – буркнул Виктор, отводя взгляд. – У дороги, где немцы нашу колонну пожгли, нашел. Помяни бойцов, страшную смерть приняли. И наших павших тоже, и танкистов. Всех.

Кобрин кивнул, молча приняв из рук товарища глухо булькнувшую емкость. Открутив крышечку, сделал пару глотков. Горло перехватило спазмом, обжигающий комок ринулся вниз по пищеводу – неразбавленный спирт Сергей, как ни странно, пил впервые в жизни. Да, собственно, и разбавленный тоже. И в офицерском училище, и на фронте – на ТОМ фронте – он особенно на алкоголь не налегал. Хотя многие боевые товарищи только этим делом стресс после боев и снимали. Охладив пылающее горло недопитой водой из кружки, комбат шумно продышался. В желудке стало горячо, зато по телу растекалось приятное тепло.

Зыкин глядел с искренним удивлением:

– Ты чего, командир? Вроде как впервые в жизни спиртяшку пьешь?

– Отвык, – коротко буркнул тот, не собираясь вдаваться в дискуссию, – только этого не хватало. – Давно не прикладывался.

– Бывает, – мазнув по лицу командира внимательным взглядом, философски согласился Зыкин, забирая флягу. Хм, похоже, Кобрин только что слегка прокололся, чем удивил особиста, лучше знавшего привычки реципиента. – Ладно, Степаныч, пошел я по бойцам пройдусь. А ты это, спать ложись, хреново выглядишь. Отдохнуть тебе нужно.

* * *

Сны Кобрину снились редко, практически никогда. Но сегодня оказался один из тех дней, которые под определение «никогда» не попадали. И он снова, как уже бывало пару раз, вернулся на Вирджинию, планету, на поверхности которой новосозданные Сухопутные войска получили боевое крещение, впервые столкнувшись с местной армией. Весьма неслабо подготовленной и вооруженной по последнему слову техники. И, самое главное, прекрасно знающей о вторжении – вплоть до точек высадки войск, их численности и боевом оснащении…

Засевшего в штабе контртеррористической операции «крота» вычислили быстро, но высадившимся на поверхность бойцам штурмовой бригады от этого оказалось ни жарко ни холодно. Противник позволил им приземлиться – наземные комплексы ПВО-ПКО раздолбали атмосферники, а орбитальную оборону Флот вынес с максимальной дистанции еще вчера, не жалея ни обычных средств, ни спецбоеприпасов, – однако же приготовил нехилую ответку в виде нескольких засад по ходу предполагаемого движения. Ну, не приземлиться, конечно, а «припланетиться» или, что вернее, «привирджиниться». Однако подобные словоформы в обиход так и не вошли, и высадка на поверхность любой планеты по старинке называлась «приземлением» или «высадкой». Хоть до прародины человечества отсюда было почти десять световых лет.

Роту Кобрина, погоны которого тогда украшали две скромные лейтенантские звездочки, вместе с остальным батальоном зажали на марше. Красиво зажали, прямо в длиннющем, километра в полтора, ущелье, по обе стороны которого вздымались практически отвесные скалы. Постоянно барражирующие над головой беспилотники – разведывательный и пара боевых, оснащенных блоком искусственного интеллекта и ракетами «атмосфера – поверхность», ничем помочь не смогли. Разведчика загасили при помощи портативной станции РЭБ, и он благополучно грохнулся где-то в горах. А боевых дронов, едва успевших выпустить по нескольку ракет, головки самонаведения которых, впрочем, так и не успели захватить цель, «оглушенные» все тем же радиоэлектронным ударом, сшибли плазмой из одноразовых зенитных комплексов. И затем ударили по колонне ослепших и лишенных воздушной поддержки федералов.

Вызвать авиаподдержку они не могли – связи по понятным причинам не имелось в принципе. Оставалось надеяться, что отслеживающие ситуацию с орбиты наблюдатели все же поймут, что что-то пошло не по плану, и пришлют штурмовики. Но и тут «сухопутам» не повезло, причем даже без участия местных инсургентов: над ущельем проходил грозовой фронт, снизивший эффективность орбитального контроля почти до нуля. Приходилось полагаться только на себя и выучку бойцов. Хотя откуда ей взяться, той выучке?

Виртуальный тренажер и полевые учения – здорово, конечно, но не заменят реального боевого опыта, хотя по меркам XX века готовили их весьма серьезно. Кроме виртуальных 4D-тренажеров с эффектом полного погружения бойцы сражались с боевым оружием против роботизированных боевых платформ, управляемых тактическим компьютером. Отрабатывались бои в наступлении и в обороне, при этом противник вооружался нелетальным оружием по типу древнего пейнтбола, но стреляющим на дистанции до километра. Увернуться от зарядов такого оружия было невозможно, а от травм бойцов спасали бронекостюмы. Имитировался даже огонь артиллерии и бронетехники. Автоматика танков-роботов безошибочно укладывала снаряд на расстоянии не ближе метра от человека, а разлетающиеся поражающие элементы в точности соответствовали разбросу осколков. Попадая в цель, каждый такой «осколок» помимо чисто кинетического воздействия еще и генерировал временно парализующий ту или иную часть тела электрический разряд, имитируя ранение. Пострадать от дружественного огня бойцы тоже не могли: процессоры штурмовых винтовок были напрямую сопряжены с чипом боевого шлема. В случае захвата прицельной системой кого-то из своих винтовка просто принудительно вставала на предохранитель. И все же, несмотря на столь серьезную подготовку, боевым опытом это было никак не назвать…

Короче говоря, к тому моменту, когда штаб понял, что происходит, и прислал помощь, от батальона осталась от силы пятая часть. Практически лишь те, кто забился в скалы, спасаясь от плазменных ударов, взрывов ракет с гипербарическими БЧ и гиперзвуковых скорострелок инсургентов.

В числе уцелевших оказался и получивший легкую контузию и сотрясение мозга лейтенант Кобрин – приложило ударной волной близкого разрыва о скалу. Несмотря на свой первый бой, Сергей отчего-то сразу понял, чем все закончится. Увидев, как одна за другой вспыхивают бээмпэшки первой и третьей роты, наглухо запирая колонну в узком ущелье, он отдал приказ и десанту, и экипажам покинуть боевые машины и укрыться в каменных развалах, врубив на максимум силовую защиту и маскировку бронекомплектов. До укрытий добрались немногие, и все же потери роты Кобрина оказались наименьшими в батальоне. Награды за «вирджинскую мясорубку», как окрестили с треском провалившуюся десантную операцию позже, он не получил. В отличие от погибших, каждого из которых посмертно наградили медалью «За отвагу» и орденом Воинской Славы. Но, выписавшись из госпиталя, где провалялся почти две недели, с удивлением узнал, что стал старлеем.

С мятежной же планетой поступили жестко и показательно: дав местному правительству сутки на тотальную эвакуацию гражданских, за несколько дней полностью раздолбали орбитальными ударами и высотными бомбардировщиками все центры сопротивления вместе с сопутствующей инфраструктурой. Обычными боеприпасами, разумеется, – загрязнять долгоживущими изотопами поверхность планеты земного типа первого класса никто не собирался даже теоретически. Только высокотемпературная плазма и старые добрые ОДАБ, по большому счету ничем не уступающие тактическим ядерным боеголовкам. Вирджиния пала, но вскоре вспыхнуло в других системах. Причем складывалось впечатление, что мятежи оказались подготовлены заранее и управлялись из некоего единого «штаба»…

Тогда Сергею казалось, что подобные разгромы больше никогда не повторятся. Но он ошибся. Они повторились. Сначала еще в нескольких мирах, внезапно пожелавших стать независимыми и избавиться от «контроля центра», а затем здесь, в далеком прошлом. Сейчас… сейчас кто-то тряс за плечо дрыхнувшего на госпитальной койке Кобрина – видимо, снова проспал утренний обход и сейчас получит нагоняй от дежурной медсестры, миловидной Линды, с которой Серега попытался закрутить ни к чему не обязывающий романчик, но получил решительный отворот. Весьма решительный, почти час хромал, широко расставляя ноги. Вот только голос у девушки отчего-то оказался мужским и смутно знакомым:

– Подъем, командир, почти три часа, скоро светать начнет. Разведка вернулась, интересные сведения принесла.

Глава 8

24 июня 1941 года

Стремительно вырвавшийся из объятий сна Кобрин дернулся – и охнул от боли в спине и затекших от долгой неподвижности мышцах. Ну, еще бы, проспал почти пять часов в полусидячем положении, привалившись к древесному стволу. То ли накопившаяся за эти дни усталость сказалась, то ли особистский спирт подействовал. Но голова, как ни странно, абсолютно ясная, да и сна ни в одном глазу – выспался-таки.

– Что случилось?

– Не паникуй, Степаныч, – усмехнулся Зыкин. – Проснулся? Вот и ладно. Пока ничего не случилось, но одна из разведгрупп засекла немцев. Недалеко от нас, и трех километров не будет.

– Остальные группы? – деловито спросил комбат, прикинув, что по времени возвратиться должны были все.

– Пока не вернулись, но с час назад охранение слышало выстрелы в нескольких километрах отсюда. Ночью тихо, звуки далеко разносятся. Похоже, бой там шел, короткий, правда. А уж наши ли то стреляли или нет – неизвестно.

– Понятно, – поднявшись на ноги, Сергей наскоро размялся, разгоняя застоявшуюся кровь. Затянул ремни портупеи, оправил гимнастерку. – Ладно, пошли к разведчикам, послушаю, что расскажут.

– Пошли, – согласился лейтенант. И чуточку обиженно добавил: – Только я и сам рассказать могу. Немцев примерно неполный батальон, мотострелки. Из брони только полугусеничные транспортеры, как там ты их называл? «Ганомаги»? Остановились на ночевку. Пока дрыхнут, но с рассветом наверняка продолжат движение. И что-то мне подсказывает, что это наши вчерашние знакомые. Недобитки, усиленные подошедшим подкреплением.

– Это еще почему? – искренне удивился Кобрин. – У них что, на лбу написано? Или транспаранты развешаны?

Зыкин усмехнулся:

– Легкораненых много, видать, не стали в тыл отправлять. И часть техники побитая, особенно грузовики. Где пулями, где осколками. Нет, понятно, что не мы одни тут воюем, но вот кажется мне, что это именно они.

– Витя. – Кобрин наконец понял, что показалось ему странным в тоне товарища. – Харе скрытничать, выкладывай, что узнал?

– Ну, вот, а я-то хотел сюрприз сделать… – расстроился контрразведчик. – Пленного наши приволокли, пехотного унтера. Живот ему прихватило, вот он в кустики и отошел, там и спеленали. Я ихний язык чуток знаю, перебросился парой фраз. Он и рассказал, что вчера утром они попали на переправе в русскую засаду. И про танки все верно описал, и про минометный обстрел, и про второй взорванный мост тоже. Там они, кстати, разделились, эти сюда двинулись, той же дорогой, по которой мы шли, остальные куда-то в сторону свернули, я не выяснял. Так что точно они, стопроцентно! Между прочим, немцы считают, что нас чуть ли не дивизия была, о как! И танков до батальона. Кстати, ту мехгруппу, что мы громили, усилили, тут ты вчера верно рассудил. Они так у первого моста и просидели, вперед не рыпаясь, пока основная часть войск не подошла.

– Интересно, – задумчиво протянул комбат. – Даже очень. Пошли быстрее, хочу сам с ним поговорить.

– Понравился сюрприз? – с гордостью, будто это он самолично и притащил «языка», осведомился особист.

– Сюрприз – да. А вот такое соседство – нет. Ты хоть понял, в чем суть?

– Э… в смысле?

– Да в том, Витя, что мы уже почти в немецком тылу, блин, вот в чем! Если они нас догнали и на ночевку стали, значит, завтра… тьфу, ну то есть уже сегодня, нам придется уже не просто на соединение со своими идти, а из окружения выходить!

Судя по вытянувшейся физиономии Зыкина, подобные мысли в его голову просто не приходили. Поэтому и реакция оказалась вполне предсказуемой: особист длинно и заковыристо выругался. И остаток дороги протопал молча, раздраженно загребая сапогами ни в чем не повинные перепревшие листья.

Допрос пленного много времени не занял – унтер-офицер с типично немецким именем Ганс и говорящей фамилией Кригер[2], от которого отчего-то едва заметно попахивало дерьмом, был подавлен и до смерти перепуган. Чем не слишком соответствовал его боевой фамилии. Потому на задаваемые Кобриным вопросы отвечал охотно, даже не собираясь что-либо утаивать. В принципе понятно: сначала идешь, позевывая, в кустики по большому и важному делу, чувствуя себя солдатом победоносной германской армии, покорившей половину Европы, затем неожиданно получаешь по морде – вон какой фингалище на месте левого глаза – и в итоге оказываешься пленным со скрученными за спиной руками, которого куда-то тащат по страшному ночному лесу. Есть от чего перепугаться и упасть духом. Только и остается надеяться на то, что большевики придерживаются конвенции о военнопленных.

Со слов унтера, оказавшегося водителем одного из грузовиков, выходило, что он и его товарищи и на самом деле из состава той мехгруппы, с которой красноармейцы воевали вчерашним утром. Сам он в бою якобы не участвовал, оставаясь при машине. Скорее всего так и было, хотя насчет последнего фриц явно приврал: наверняка при первой же возможности драпанул от дороги куда подальше и героически отсиживался в зарослях, пока не перестали стрелять. Впрочем, не суть важно: куда больше Сергея интересовали потери противника и его дальнейшие планы. Услышав первый вопрос, немец совсем пригорюнился и с тяжелым вздохом сообщил, что группа потеряла, главным образом от минометного огня и пулеметов, почти батальон убитыми и ранеными разной степени тяжести. Потери в бронетехнике тоже впечатляли, составив несколько десятков танков, самоходных установок и бронетранспортеров. Его авторота пострадала меньше всего, поскольку шла в самом хвосте колонны, и их потрепало только несколькими случайными разрывами. Тяжелых раненых и тех, кому требовалась стационарная помощь, отправили в тыл, легким помощь оказывали на месте. С расчисткой дороги провозились почти полдня, за это же время прибывшая инженерно-саперная рота навела понтонную переправу, по которой гитлеровцы и перебрались на восточный берег. Но движение продолжили только после подхода основной части войск.

Добравшись до второго взорванного моста, снова остановились и почти час искали подходящий брод, поскольку второго комплекта понтонов не имелось, а дожидаться, пока их подтянут, было слишком долго. Именно тогда командиру мехгруппы полковнику фон Мейеру (фамилия комбату ни о чем не говорила, никакой информации о нем у Сергея не было) пришлось признать, что до темноты они уже никак не успевают выйти в заданную точку. Переправившись – как и предполагал комбат, часть автомобилей при этом благополучно заглохла посреди реки, и их пришлось вытаскивать танками, что еще больше задержало немцев, – он зачем-то разделил группу.

Заинтересовавшийся столь неожиданным решением Кобрин задал несколько уточняющих вопросов, однако тут фриц ничем помочь не мог – попросту не знал. Может, приказ получил, поскольку машина радиосвязи уцелела, может, высланная вперед разведка принесла какие-то неведомые унтеру данные. Меньшая часть, в состав которой входил и автобат Ганса, почти в точности повторила путь красноармейцев, разве что не стала никуда сворачивать. Куда направились основные силы, шофер же просто не знал, чему Сергей вполне верил. Эх, ребята, мысленно обратился он к разведчикам, что ж вы какого-нибудь лейтенанта не притащили? Хотя вряд ли оный лейтенант стал ночью в кустиках нужду справлять, даже если б и живот скрутило.

Заверив «герра советского офицера», что это все, что он может рассказать, Кригер попросил воды. Заодно робко поинтересовавшись, считается ли он официальным военнопленным, на которого распространяются все соответствующие статьи Женевской конвенции? Кобрин распорядился развязать фрицу руки и напоить, заверив, что его жизни ничего не угрожает. А про себя подумал, что на самом деле даже понятия не имеет, что с ним делать дальше. Не с собой же тащить? Пристрелить бы тихонько, но бойцы не поймут – сейчас всего только третий день войны, не насмотрелись еще на зверства доблестных солдат рейха и прочих карателей, после которых и отношение к пленным изменилось в соответствующую сторону. Да, пожалуй, не стоит будоражить людей раньше времени, еще разговоры ненужные пойдут. Все-таки расстрелять безоружного пленного и добить после боя раненого противника – совсем не одно и то же… Короче, нужно Зыкина озадачить, пусть сам решает. Контрразведчик же он, в конце концов? Значит, и пленный по его ведомству проходит. А у комбата и своих проблем хватает.

– А здорово ты по-ихнему шпаришь, не чета мне! – уважительно сообщил Зыкин, когда пленного увели. Вроде бы уважительно, но что-то в его голосе Сергею активно не понравилось. Комбат мысленно выругался. В училище Минаев, как и все будущие кадровые командиры РККА, изучал язык потенциального противника, но вряд ли хоть кто-то из выпускников достиг разговорного уровня Кобрина, прошедшего углубленный курс гипнообучения. Да, об этом он как-то не подумал, нужно было хоть фразы подубовее, что ли, строить, делая вид, что с трудом подбирает нужные слова. Не то чтобы он именно прокололся, но вышло как-то нехорошо.

– В училище изучал, как и все, – как можно более равнодушно пожал он плечами. – Просто у меня еще со школы склонность к иностранным языкам. Легко даются, куда лучше, чем математика, например. Да и на память не жалуюсь. А что? Думаешь, проглядел во мне германского шпиона?

– Да пошел ты в жопу, Степаныч! – вполне искренне возмутился особист. – Тоже мне нашелся шпион недоделанный! Просто удивился.

– Люди твоей специальности, Витя, просто так ничего не делают, – широко ухмыльнулся Кобрин. – И уж точно ничему не удивляются. Ладно, проехали. Никакой я не шпион, честно-пречестно.

– Проехали – так проехали, – насупился товарищ. – Хоть и непонятно, куда именно. Только ты болтай меньше, Иван, добро? Еще услышит кто, стуканет из лучших побуждений, как к своим выберемся, огребем по полной. Причем оба.

– Ну, извиняй, Витя. Кстати, насчет выхода к своим – чего делать будем? – Комбат раскрыл на коленях планшет, вытащил фонарик. Хоть он и включал его нечасто, батарейки за двое суток почти полностью разрядились, и свет стал тускло-желтым. Да уж, как они вообще с такими энергоэлементами живут?! Каменный век, честное слово.

– Вот гляди, мы тут, а немцы, если разведка ничего не напутала, – здесь. Если затемно выступим, обойти их ни разу не проблема, но тогда фрицы окажутся у нас за спиной со смешным отрывом по времени и расстоянию. Дорога-то одна, а по лесу целый батальон вести, да с ранеными – сам понимаешь. Танк опять же бросить придется. Что думаешь?

Мамлей Зыкин, сосредоточенно морща лоб, молчал почти минуту. Затем неожиданно весело выдал:

– Знаешь, Степаныч, а я за эти дни, похоже, в тебе разобрался! Да не хмурься ты, я ж насчет тактического планирования или как там это у вас называется? Никаких намеков.

– А до того, значит, ты меня плохо знал? – усмехнулся в ответ Сергей. И, покопавшись в памяти реципиента, добавил: – Мы ж больше трех лет вместе служим?

– Да не о том я, сказал же! Просто, вот ты мне вопрос задал, хотя прекрасно понимаешь, что начштаба из меня – как из навоза пуля. И совет тебе никакой не нужен, поскольку ты уже все для себя решил. Хочешь угадаю, что именно?

Кобрин заинтересованно кивнул: «валяй, мол».

– А решил ты, товарищ капитан, на этих немцев внезапно напасть да транспорт захватить. И с ветерком к нашим рвануть. Потому что с ранеными да голодными бойцами нам далеко не уйти, а у танка соляры аж на пару километров осталось. Ну угадал? – Зыкин торжествующе взглянул на комбата.

– Угадал, Витя, – не стал спорить тот. – Только сомневаюсь, что выгорит. Боюсь бойцов зря положить. – Сергей невесело вздохнул. – И вчера, и позавчера – вот ни секунды не колебался, знал, как правильно поступить. Но вот сегодня – сомневаюсь. А сомневаться я, Витя, должен тебе заметить, терпеть не могу. Вот так-то, лейтенант. Кстати, ты прав, мне не совет нужен, а скорей моральная поддержка.

Зыкин взглянул в упор. Глаза особиста были серьезными и холодными:

– А вот не нужно сомневаться, товарищ капитан. Все ваши прошлые решения оказались правильными и привели к победе над вторгшимся на нашу землю противником. – Неожиданно хлопнув комбата по плечу, особист ободряюще улыбнулся и докончил прежним тоном: – Когда атакуем, Степаныч?..

* * *

Обершутце[3] Курт Ланге, не скрываясь, зевнул. И, мгновение поколебавшись, не менее громко испортил воздух. Бояться было некого и нечего – проверяющий посты нудный придира лейтенант Леманн, чтоб ему заболеть гонореей в первом же полевом борделе, уроду, только что отвалил, убедившись, что часовой не спит, и прочитав дежурную лекцию о коварстве противника и необходимости соблюдать бдительность. Дежурить Курту довелось в самое паршивое предрассветное время, когда особенно сильно хочется спать. Нет, Леманн точно мудак. Отомстил-таки за тот случай в Польше, дерьмо собачье! Ну, да и хрен с ним, меньше часа до побудки осталось, а на марше он покемарит пару часиков на чехлах в кузове грузовика. А лейтенант? Придет время, он ему тоже как-нибудь подгадит.

Лениво оглядев окрестности, обершутце поддернул на плече ремень карабина и снова зевнул. Небо на востоке уже посветлело, однако тени под крайними деревьями недалекой лесной опушки от этого лишь сгустились, почернели, будто насыщаясь отступающей ночной темнотой. Еще и легкий туман опустился. Как ни напрягай глаза, ничего не разглядишь. Да и чего там высматривать? Русских? Так после вчерашнего боя они наверняка драпают со всей возможной скоростью на восток. Правда, прошлым утром большевики им неплохо вломили, перебив кучу солдат и техники. Что ж, это война, всякое бывает. Тем более Ланге твердо убежден, что это – не более чем единичный случай, досадная случайность и дальше все пойдет как по маслу. Чем эти самые монголоиды, как называет их ротный, отличаются от тех же французов или поляков? Воюют так же плохо, потому даже смешно думать, что им удастся хоть на день затормозить неумолимый стальной каток блицкрига. Еще до осени вермахт, как и обещал великий фюрер, вступит в их дикую Москву, где и будет подписана капитуляция. А может, и подписывать никто ничего и ни с кем не станет, просто перебьют всех унтерменшей – и аллес. Много чести, еще подписывать с ними что-то! Наверняка они даже еще тупее, чем очкастый зануда Леманн.

«Кстати, а вот интересно, как у них тут с борделями? – вспомнив про лейтенанта, Курт вспомнил и свое пожелание, касающееся гонореи, и его мысли плавно переключились на более привычную и приятную тему: – Будет, как в Польше и во Франции или как-то иначе? Парни говорили, что русские женщины вроде бы ничего с виду, но вот каковы они в койке? Нужно будет провентилировать этот вопрос, а то уже несколько дней ни одной бабы, аж между ног зудит. Главное, кондомами запастись, иди, знай, что можно от этих дикарок подхватить».

Стоп, а это еще что за Scheiße? Ланге напряг глаза, пытаясь разглядеть что-то в предрассветной темноте. Вроде бы от опушки в его сторону беззвучно движется какая-то тень. Нет, уже две тени. Три. Десяток… или больше? Пятьдесят метров, тридцать, двадцать. Уже можно расслышать глухой топот множества ног. Это ему кажется или все происходит на самом деле? Да что за…

Торопливо сдернув с плеча карабин, обершутце рванул затворную рукоять. Если он не спит, если происходящее ему не привиделось от усталости, нужно подать сигнал. Затвор привычно лязгнул, загнав в казенник первый патрон, палец лег на спусковой крючок. Может, все же окликнуть сначала?

– Halt… – крик завяз, так и не родившись, в сведенном судорогой горле, когда чья-то ладонь зажала рот, а под лопатку с легким хрустом вошло что-то плоское и холодное. На миг стало очень-очень больно, захотелось заорать, но сознание уже покидало падающее на землю тело. Ланге не видел, как одна из вынырнувших из тумана теней, в реальности оказавшаяся бойцом в красноармейской форме, на миг остановилась, пронзив его грудь примкнутым к винтовке штыком, и побежала дальше, перепрыгнув через труп.

И почти сразу же со всех сторон часто захлопали самозарядные винтовки пехотинцев и гулко зарокотали ручные пулеметы погранцов. Ни один из часовых так и не успел подать сигнала тревоги: разведчики отработали четко. По ушам ударил мощный рев танкового дизеля, и вырвавшийся из тумана стальной монстр ворвался в лагерь. Грохнула пушка – и стало значительно светлее: снаряд попал в топливозаправщик, из соображений безопасности стоящий вместе с собратьями в стороне от палаток. Автоцистерна полыхнула, выбросив вверх и в стороны огненный смерч, секундой спустя растекшийся по земле озером жидкого пламени. Ручейки горящего топлива торопливо, будто боясь опоздать, побежали к соседнему автомобилю, из продырявленной осколками цистерны которого вовсю хлестал бензин. Мгновение – и вверх рванулся еще один гудящий столб огня, отбросивший на землю изломанные тени.

Убедившись, что на стоянке заправщиков начался сущий хаос, «тридцатьчетверка» набрала скорость, проходя лагерь по линии палаток. Скошенный лоб бронемашины один за другим подминал брезентовые шатры, выбраться из которых успевали считаные единицы гитлеровцев. Но и те, кому это удавалось, в большинстве своем падали, сраженные пулями, едва пробежав несколько метров. Белое нижнее белье не успевших натянуть форму немцев было отлично заметно в темноте. И пули атакующих пехотинцев все чаще и чаще находили свои цели, с глухим чавканьем пятная исподние рубахи алыми пятнами.

Промчавшись вдоль всего лагеря, танк развернулся и продолжил рейд смерти, давя гусеницами второй ряд палаток, из которых выскакивали перепуганные до смерти, полусонные и оттого мало что соображающие немцы. Позади «тридцатьчетверки» нелепым шлейфом тащился намотавшийся на ведущий каток измочаленный и заляпанный кровью обрывок брезента. Потемневшие от крови траки влажно отблескивали в свете пылающего бензина. Грохотали оба пулемета, и курсовой, и спаренный, и те, кому не посчастливилось увернуться от пули, падали под гусеницы. Мертвой хваткой вцепившийся в рычаги управления механик-водитель последнего танка погибшей роты боялся только одного: потерять гусеницу, уж больно много всего набилось в ходовую. О том, чего именно набилось, он старался не думать вовсе, уж больно тошно, и так едва сдерживается, чтобы не сблевать… Но иначе никак. Это война, и не он ее начал. За погибших ребят нужно отомстить. За комроты Илюху Иванова. За земляка-ленинградца Серегу Ивлева. За взводного-раз Колю Геращенко. За башнера Левона Артуряна. За наводчика Борьку Грассмана. За… да за всех! За всех до единого! Танкистов, минометчиков, пехотинцев. За вчерашнюю сожженную штурмовиками колонну. За погибших под бомбами детей и женщин в городах. ЗА ВСЕХ…

Палатки закончились, и танк, проехав еще с десяток метров и развернувшись на месте, остановился. Все, дальше дело махры, ему в охваченном паникой лагере больше делать нечего, еще своих в темноте подавит. У танкистов свое задание имеется, как товарищ комбат и доводил перед атакой. Довернув башню, «тридцатьчетверка» открыла огонь по стоящим ровными рядами бронетранспортерам. Как и учил Кобрин, били по двигателям и бензобакам (набросав от руки примерную схему полугусеничника, капитан показал, где они расположены), чтобы нанести максимальные повреждения. Получалось отлично, осколочные снаряды с легкостью проламывали противопульную броню, превращая бронемашины в пылающие груды металла, отремонтировать которые у немцев уже не получится. Когда закончились гранаты, танкисты переключились на бронебойные – смысла экономить боеприпасы не было, горючего в баках практически не осталось, и вовсе не факт, что удастся разжиться солярой у противника.

Бой на территории разгромленного лагеря меж тем стихал. Не ожидавшие столь неожиданного и мощного нападения сразу с нескольких сторон гитлеровцы почти не оказывали сопротивления. Несколько раз пехотинцы сходились с противником в рукопашной, но у фрицев изначально не было шансов. Деморализованные немцы были вооружены только карабинами, порой без патронов или всего с одной обоймой в магазине, штыки же успели прихватить и вовсе считаные единицы. Многие и вовсе оказались безоружными. Зато русские готовились к бою заранее, примыкая к винтовкам штыки и держа под рукой пехотные лопатки. Так что пытавшихся оказать сопротивление гитлеровцев буквально сметали за несколько секунд.

Дольше всего продержался засевший за охваченными огнем заправщиками пулеметный расчет, который пришлось обходить с фланга. Незаметно подобравшиеся пограничники прижали пулеметчиков огнем ручного «ДП-27», а пехотинцы забросали их трофейными гранатами, поскольку своих уже не осталось. Часть немцев численностью до роты и вовсе драпанула в лес – их отпустили, поскольку комбат запретил распылять силы и отвлекаться от основной цели атаки. Да и боеприпасов осталось с гулькин нос, всего по нескольку патронов на винтовку, и то не у всех. Тем более, эта самая цель уже была достигнута: грузовики практически не пострадали, от случайной пули, попавшей в бензобак, загорелся лишь один из них, и еще несколько лишились стекол в кабинах или просели на простреленных скатах.

Задумчиво хмыкнув, Кобрин опустил бинокль. Вот так ни хрена себе. Если честно, на подобный успех он даже не рассчитывал, прекрасно помня, как умеют сражаться даже застигнутые врасплох фрицы. Но сегодня удача определенно оказалась на стороне его бойцов. Да и танк неслабо помог. Более чем неслабо! Теперь сбежавшие в лес фрицы наверняка расскажут подоспевшим на помощь камрадам, что русских танков была целая рота, а пехотинцев – как минимум дивизия. У страха, как известно, глаза велики. Особенно в подобной ситуации.

– Ну что, товарищ капитан? – подал голос стоящий рядом Зыкин. – Так кто оказался прав, а кто сомневался в собственном решении? Говорил же, все ты правильно делаешь. И раньше, и сейчас… сейчас – это вообще песня. Видал, какой разгром? Не все ж им, гадам, 22 июня, иногда и 24-е случается.

– Да, недурно вышло, сам удивлен, – согласился Кобрин. – Ладно, пошли, времени у нас почти нет. Найди и озадачь ротных, если уцелели, пускай бойцы в темпе собирают трофеи. Очень сильно в темпе, Витя, чем скорее мы отсюда уберемся, тем лучше. Оружие, боеприпасы, перевязочные пакеты, провиант. Гранаты обязательно. И грузятся. А я с танкистами поговорю, танк бросать жаль, но, если топлива не найдем, придется. Все, выполняй.

– Слушай, Степаныч, тут еще такое дело… – Зыкин отчего-то выглядел смущенным. – Я, как ты и приказывал, с бойцами переговорил… короче, шо€феров у нас – раз-два и обчелся. Тех, кто рулить умеет, в бой я не пускал, конечно, но все равно маловато. Чего делать станем?

– А что делать? – пожал плечами комбат. – Вот ты же умеешь баранкой крутить?

– Ну… полуторку водил на курсах, «Эмку» еще.

– Вот и я умею. И мехвод с «тридцатьчетверки» наверняка умеет. Плюс пленный наш – он не сбежал, кстати?

– Да куда он денется, сидит. Я его к дереву привязал.

– Вот и здорово, значит, еще четверо. С фрицем посадишь бойца с автоматом, хоть он, как все это увидит, – капитан кивнул в сторону разгромленного лагеря, – и так спорить не станет, как миленький будет делать, что скажем, лишь бы только в живых остаться. На крайний случай можно один грузовик другим на буксире тянуть, хоть и нежелательно, скорость движения будет совсем аховая. А нам темп нужен, темп. Понятно?

– Ага, – смягчился лицом контрразведчик. – Светлая у тебя все-таки башка, Ваня!

– Почему только башка? – усмехнулся Кобрин. – Я вообще замечательный. Так что не боись, мамлей, все путем будет. Пошли, время теряем, рассвет скоро.

Глава 9

24 июня 1941 года, продолжение

Растянувшаяся по узкой грунтовой дороге колонна выглядела… своеобразно. Во главе шел облепленный десантом «Т-34» с двумя грузовиками на буксире. Позади танка пылил угловатый восьмиколесный бронетранспортер радиосвязи с овальной поручневой антенной над корпусом. А следом ехали, тяжело раскачиваясь на неровностях дороги, два десятка перегруженных «Опелей» и «Мерседесов», кузова которых были под завязку набиты советскими пехотинцами. Два трофейных мотоцикла с пулеметами в люльках двигались, разрывая утреннюю тишину треском двадцатишестисильных моторов, в нескольких сотнях метров впереди, разведывая дорогу.

Водители грузовых машин даже не пытались выдерживать безопасную дистанцию, следуя практически бампер в бампер, но Кобрин этого и не требовал – главное, как можно скорее преодолеть последние километры. Авось не столкнутся, хотя шофера у него, конечно, аховые. Всего пятеро профессионалов из автороты (самого опытного он сразу же посадил за руль броневика), остальные учились водить в кружках ОСОВИАХИМа и практики не имели. Но пока бойцы с поставленной задачей более-менее справлялись, хоть порой моторы и глохли, из-за чего приходилось останавливать движение. Зато танк бросать не пришлось, чему и комбат, и экипаж весьма обрадовались: один из бензовозов тащил на прицепе бочку с соляркой, что характерно – советскую, видимо, затрофеенную где-то по дороге. Залив баки по горловины, танкисты подожгли уцелевшие заправщики и грузовики и возглавили колонну, взяв на буксир две автомашины, за баранки которых сели не умеющие самостоятельно управлять автомобилями красноармейцы с четким приказом ничего лишнего не трогать, просто внимательно следить за дорогой и впереди идущей машиной, вовремя поворачивая руль или нажимая на тормоз.

С рассветом над дорогой пролетел немецкий авиаразведчик. Однако никаких подозрений они у летунов не вызвали. Колонна как колонна, каких много. Главное, что в верном направлении движется, строго на восток. А что идущий в голове танк несколько «нестандартный», да и десант на броне – ну так мало ли что? Растянутый поверх башни флаг правильный, значит, не о чем и беспокоиться. С этим самым флагом, к слову, вышло довольно смешно. Вовремя вспомнив, как немцы предохраняли технику от авиаударов собственных ВВС, Кобрин распорядился срочно отыскать в разгромленном лагере хоть одну штуку. Если бойцы и удивились столь необычному приказу (Зыкин удивился точно, но вопросов задавать не стал, поскольку уже привык, что комбат порой поступает весьма странно, но результат оказывается отличным), то вида не подали, вскоре притащив аж два полотнища. И, мрачно косясь на ненавистную тряпку, начали цеплять к какой-то длинной палке, явно намереваясь установить на «тридцатьчетверке».

Зыкин наблюдал за происходящим, зло сузив глаза и играя желваками: то, что советский батальон пойдет под вражеским флагом, с трудом укладывалось у него в голове. Похоже, на этот раз капитан что-то перемудрил – когда соединятся со своими, за такое уж точно по головке не погладят. Да и бойцы недовольны, хотя и молчат… пока. С трудом сдерживавшему смех комбату пришлось вмешаться, объяснив, для чего нужен флаг и как его использовать. Бойцы повеселели, а особист расслабился. Ну, Степаныч, вот же сука изобретательная! И откуда только он столько всего знает? Интересный, кстати, вопрос, ага. Поразмыслить бы об этом на досуге, денек-другой, в спокойной обстановке, все до мелочей вспоминая, анализируя да одно к одному притирая. Да только когда? Тут пожрать бывает некогда… Ладно, оставим пока. Но идея грамотная, фашистам-то сверху ярко-красная тряпка с белым кругом и свастикой отлично видна будет, вот и не станут бомбами кидаться.

Одно полотнище расстелили на башне, заодно скрыв ее нетипичную для немецких танков форму, другое растянули на крыше моторного отсека радиомобиля. Судя по реакции пилотов авиаразведчика, маскировка отработала на ура – никаких сомнений у фрицев не возникло, даже крыльями на прощание покачали, «удачи, мол, liebe kameraden». Как только самолет улетел, бойцы, как и было приказано, свернули флаг – на появление в воздухе советской авиации у Кобрина особой надежды не было, но и нарываться не стоило. Обидно, если по ним свои же «Чаечки» отбомбятся. Подадут наблюдатели сигнал «Воздух» – снова расстелят, нескольких секунд на все про все хватит.

Сидящий за рулем одного из грузовиков, будто простой шофер (с ударением на первый слог, как принято в этом времени, разумеется), Сергей размышлял. Что ж, пока все – тьфу-тьфу – идет на удивление неплохо: довольно-таки авантюрная атака удалась даже лучше, чем ожидалось, так что сомневался он зря, тут Зыкин оказался прав. Но вот дальше? По его прикидкам, с такой скоростью они вскоре доберутся до окрестностей Белостока, где просто не могут не столкнуться с частями РККА. Жаль, по карте не сверишься, поскольку в ту, что у него имелась, эта местность просто не входила, масштаб подкачал. Так что ехали, можно сказать, «по памяти» – помогала полученная в будущем информация, местность он примерно помнил. Но насколько они опережают немцев и опережают ли? По идее должны. А вот как обстоит на самом деле? И что делать дальше?

Даже если он доберется до штаба мехкорпуса (более-менее возможно) или даже всей 10-й армии (маловероятно) и начнет рассказывать про немецкие удары двух-трех ближайших дней, показывая их направление на карте, ему все равно никто не поверит. В лучшем случае слушать не станут, решив, что слегка поехал мозгами после нескольких суток боев, и предложат проспаться. В худшем – сразу отправят в контрразведку, и тут даже верный Зыкин ничем не поможет, поскольку пойдет следом как сообщник провокатора и паникера. Печально и обидно. Ведь еще можно попытаться не допустить запирания Белостокского котла… ну, по крайней мере, шанс оставался, пусть и достаточно иллюзорный. Но – увы. Не с его одинокой шпалой на петлицах…

И, значит, все снова пойдет так, как он учил в будущем. Поскольку крайне сомнительно, что своими действиями Кобрину удалось всерьез что-то изменить. В стратегическом, так сказать, плане. Нет, немцев-то батальон потрепал более чем изрядно, да и с мостами удачно вышло, но этого мало, просто катастрофически мало! Эх, ладно, незачем себе нервы трепать. Все он правильно делал, по мере, так сказать, сил и возможностей. Выше головы, как в древности говорилось, все равно не прыгнешь. Главное, бойцов сохранил – по здравом рассуждении, суммарные потери батальона за эти дни оказались не столь и высоки. Относительно, конечно, но в сравнении с тем, как все обстояло в реальной истории, точно. Так что незачем и комплексовать.

Задумавшись, капитан едва не пропустил момент, когда идущий впереди грузовик резко затормозил. Выругавшись, Кобрин торопливо вдавил в полик педаль тормоза, остановившись в метре от заднего борта. Что там опять, снова кто-то из горе-водил заглох, переключая передачу?! Высунувшись в боковое окно, Сергей попытался понять, в чем дело, но, разумеется, ничего не разглядел в поднятой тормозящими машинами пылюке.

Повернувшись к сидящему рядом ефрейтору, комбат кивнул на дверцу:

– Сбегай, узнай, почему встали. Только мигом.

Красноармеец кивнул и выскочил из кабины. Заметив сквозь запыленное стекло, как один из бойцов собирается выпрыгнуть из застывшего впереди «Опеля» – видать, по нужде приспичило или еще что, – Сергей молча показал ему кулак. Пехотинец стушевался и торопливо протиснулся между товарищами, скрываясь от взгляда начальства в глубине кузова. Кстати, да – уже третий час без остановок едут, нужно дать бойцам оправиться да хоть немного ноги размять, поскольку из-за недостатка шоферов пришлось набивать их в кузова, что ту сельдь в бочку. Пожалуй, так он и поступит. Если, конечно, нынешняя остановка не означает какой-то внезапно возникшей – а что, бывает как-то иначе? – проблемы.

Но проблемы не возникло. В первый момент. И вернувшийся ефрейтор вроде бы даже как-то удивленно, будто и не ожидал ничего подобного, сообщил:

– Там это, тарщ капитан… наши впереди. Добрались мы, значится!

Выбравшись из душной кабины, Кобрин отошел на обочину, пытаясь понять, где они находятся и что происходит впереди. А напылили-то, напылили, ничего толком не рассмотреть. Ага, вон оно в чем дело, дорога поворот делает, и их «коробочка» в аккурат на нем и застыла, развернувшись к остальной колонне боком. А вот что там дальше – уже не видно, мешают стоящие вплотную автомашины.

Подхватив автомат, Сергей быстрым шагом, почти бегом, добрался до «тридцатьчетверки», стоящей с распахнутым верхним люком, из-за крышки которого выглядывал комтанка, сержант Ребров. Ух ты, вот так ничего себе, они оказывается лоб в лоб встретились со здоровенной, раза в четыре большей, колонной советских войск. Танки, автомашины с грузом и противотанковыми орудиями на прицепе, пулеметные и пушечные бронеавтомобили, гужевой транспорт, застывшие вдоль обочин шеренги усталых, покрытых пылью красноармейцев, радующихся непредвиденной остановке. И множество бойцов на лошадях. Ага, это они, выходит, наткнулись на одну из конно-механизированных групп, участвующих в сегодняшнем контрударе.

«Тридцатьчетверку» и возглавлявший колонну трехосный «БА-10» разделяло буквально метров 30. Один из мотоциклов передового дозора стоял около танка, а вот другой отчего-то валялся под откосом неподалеку от броневика. Экипаж залег за перевернутым на бок транспортным средством, ощетинившись стволами винтовок. Башня бронемашины, в свою очередь, была развернута в их сторону. Танковая же пушка глядела на броневик. Эдакий боевой паритет: «ты выстрелишь – я стрельну – и обоим хана».

Ну, понятно: долгожданная встреча оказалась столь неожиданной, что не обошлось без непоняток. Увидев появившиеся из-за поворота немецкие мотоциклы, танкисты, не раздумывая, долбанули по ним из пулемета. На высокой скорости да в облаке пыли не так легко разглядеть на бойцах советские каски, а вот торчащий над коляской ствол вражеского пулемета сразу в глаза бросается. Вот ребята в кювет и кувыркнулись. А второй рванул обратно, чтобы предупредить своих. Хорошо, хоть стрелок в броневике оказался хреновый, ни в кого не попал. А кобринским бойцам хватило мозгов и выдержки не стрелять в ответ. Вполне нормальная ситуация, на войне и не такое случается, главное, без крови обошлось. Нужно по-быстрому объясниться, найти их командира и что-то решать, поскольку торчать тут, на узкой грунтовке, мешая друг другу проехать, не самое лучшее решение. Налетят «лаптежники» – и все, тогда точно без большой крови не обойдется. Они тут все как на ладони.

Подбежавший Зыкин мгновенно оценил обстановку:

– Они чего, охренели?! По своим стрелять вздумали? Кто такие, узнал?

– Когда, Вить? Да и откуда им знать, что на мотоциклах свои ехали? Машинки-то немецкие, пулеметы тоже, двигались с западной стороны. Ты, кстати, автомат-то опусти, не накаляй! Тут у всех нервы, а пальцы на спусковых крючках.

Сняв фуражку, комбат призывно замахал ею над головой:

– Эй, славяне, свои мы, никому не стрелять. Я – капитан Минаев, командир батальона, 27-я стрелковая. Где ваш командир?

В борту бронеавтомобиля распахнулась дверца, и наружу в два приема выбрался танкист в потертой кожаной куртке с лейтенантскими кубарями на черных петлицах. Махнув рукой в ответ, он торопливо двинулся к Кобрину. Недовольно пробурчав что-то себе под нос, особист отступил на шаг в сторону и опустил автомат, оставив его висеть на плече стволом вниз.

Не доходя до командиров нескольких метров, лейтенант перешел на строевой шаг. Кобрин мысленно хмыкнул: и охота ему пыль поднимать? Не на плацу, блин, война уж третий день идет, какие уж тут… додумать мысль комбат не успел: неожиданно увидев что-то над головой Сергея, танкист резко изменился в лице, сбившись с шага. И тут же над колоннами, и одной, и второй, разнеслось исторгнутое разом десятками глоток:

– «Воздух!!!»

* * *

В принципе могло быть и хуже. Много-много хуже, поскольку целая куча бронетехники, грузовых машин и личного состава оказалась на открытой местности и без возможности серьезного маневра. Да и какой уж тут маневр, когда тебя атакуют пикирующие «Ю-87»? Как пехотинцу на своих двоих от танка по голому полю не убежать, так и танку или автомашине от пикировщика не скрыться, слишком велика разница в скорости. Но в этот раз все с первых секунд авианалета пошло не по отработанному немецкими летчиками до полного автоматизма плану.

Во-первых, пронесшихся над колонной пилотов смутили снова растянутые на броне опознавательные знаки, и самолеты, завывая моторами, прошли вдоль дороги на бреющем, не сбросив ни одной бомбы. Судя по всему, фрицы решили, что немецкая армейская колонна (не опознать характерные силуэты грузовых машин и бронетранспортера они просто не могли, плюс – те самые флаги) случайно столкнулась с механизированной группой русских. Да еще и Кобрин с Зыкиным выпустили в сторону самолетов несколько разноцветных сигнальных ракет, окончательно сбивая пилотов с толку. Идея, конечно, авантюрная, поскольку комбат понятия не имел, как именно немцы обозначают себя, но, как оно зачастую и бывает, сработала. Что дало пехотинцам и с той, и с другой стороны несколько десятков драгоценных секунд на рассредоточение.

Во-вторых, у конно-механизированной группы имелась своя ПВО. Невесть что, конечно, всего-то несколько грузовиков с установленными в кузовах счетверенными зенитными «максимами» и крупнокалиберными «ДШК». Но к тому моменту, когда фрицы снова атаковали, решив на всякий случай проштурмовать «восточную» часть колонны, навстречу входящим в пикирование самолетам уже потянулись подсвеченные трассерами пулеметные очереди. Подобного птенцы Геринга ожидали меньше всего. За что и поплатились, потеряв три самолета.

Одному крупнокалиберная очередь разнесла кокпит в нижней точке пикирования, и он, не изменяя траектории, тут же воткнулся в землю. Поскольку пилот так и не успел отбомбиться, рвануло неслабо, оставив на месте падения лишь десятиметровую воронку с раскиданными вокруг обломками и кусками обшивки. Второго сшибли из пулеметной установки в момент, когда «лаптежник», сбросив 50-кг фугаску, выходил из пике. Самолет всего на несколько секунд подставил под огонь четырех «максимов» незащищенное брюхо, но этого хватило. Брызнули в стороны клочья дюраля, и он, не набрав и сотни метров высоты, потерял управление, вильнул в сторону и, перевернувшись через крыло, рухнул в стороне от дороги. Потерявший от удара обе плоскости фюзеляж пропахал по земле длинную борозду и тоже взорвался, превратившись в высокий огненный факел. Третий сбить не удалось, но, судя по густо задымившему мотору, повредили всерьез. Пилот решил не испытывать судьбу и, кое-как развернувшись, сбросил бомбы в поле и потянул в обратном направлении.

Обозленные потерями оставшиеся девять «Юнкерсов», к сожалению, по колонне все-таки отбомбились, хоть и не слишком прицельно, поскольку зенитчики лупили на расплав стволов и не жалея патронов. Да и пехотинцы, успевшие отбежать подальше от грунтовки, палили по самолетам из винтовок и ручников. Увы, тоже не шибко метко: подбить удалось всего один «лаптежник», да и то когда фрицы уже уходили. Этот тоже падать не спешил, хоть и летел тяжело, определенно испытывая проблемы с управлением и разматывая позади траурный дымный след. В итоге немцам удалось сжечь четыре танка и несколько автомашин; еще три «коробочки», бронеавтомобиль и два грузовика получили повреждения от близко разорвавшихся бомб. Потери среди личного состава тоже оказались невелики – бойцы успели отбежать от дороги. Батальон Кобрина практически и вовсе не пострадал: осколками разорвавшейся неподалеку фугаски, одной из тех, что неприцельно вывалил на землю подбитый «лаптежник», посекло пару грузовиков и убило пятерых бойцов. Так что, можно сказать, на этот раз пронесло. Вот только комбат был абсолютно уверен, что немцы подобного не простят и вскоре вернутся, чтобы с типично арийской педантичностью завершить начатое. И бомбить будут уже с большей высоты. Так что особенно рассиживаться на одном месте не стоило, поскольку чревато.

На дороге царил… нет, до хаоса было, пожалуй, далеко. Догорали развороченные прямыми попаданиями танки и автомашины – к ним не подходили, дожидаясь, пока перестанут рваться боеприпасы. Медики сортировали раненых и оказывали им помощь; тяжелых сразу грузили в кузова двух полуторок и единственный санитарный автобус, собираясь отправить в тыл. Экипажи получивших повреждения боевых машин натягивали сорванные гусеницы и копались в двигателях. Из кузовов всерьез побитых осколками грузовиков, починить которые в полевых условиях возможности не было, перегружали ящики с боеприпасами и перецепляли пушки. Сами же машины вручную скатывали на обочину, освобождая проезд. Хмурые пехотинцы молча стаскивали к воронкам тела убитых, готовясь предать погибших под бомбами товарищей земле.

Так что никакого хаоса не было, скорее некоторая растерянность, заметная лишь командирам: с одной стороны, от немцев отбились с минимальными потерями, с другой – не было понятно, что конкретно делать дальше. Поскольку, как пояснил перемежающий обычные слова матом запыхавшийся Зыкин, успевший разведать обстановку, командир сводной группы, некий полковник Бариев погиб вместе со всем штабом в результате прямого попадания немецкой авиабомбы в первые же минуты налета. Почему едущие на двух легковых автомобилях штабисты не попытались укрыться подальше от дороги, Кобрин так и не понял. Просто не успели скорее всего – фугасная бомба упала точнехонько между двумя «эмками», превратив обе в решето. Загоревшийся бензин довершил дело. Доложив все это, особист испытующе взглянул на комбата:

– Ну, чего делаем, Степаныч? Примешь группу под командование? Тут почти полк, не считая танкистов и кавалерии. Как наиболее опытный командир?

– Сдурел? С какого такого перепугу? Это ж не батальон, тут и без меня желающих покомандовать найдется. И повыше званием, кстати. Как минимум майоров должно быть несколько, а то и целый подполковник сыщется. Вон, у тех же кавалеристов свое начальство имеется. И с чего б это им какого-то пришлого капитана слушать? Тем более незнакомого и хрен пойми откуда вообще взявшегося?

– С такого, Ваня, что вон примерно оттуда, – Зыкин показал рукой, – на нас немец прет. Как мне кажется, основная часть той самой мехгруппы, с которой мы вчера у моста воевали, плюс подошедшее подкрепление. Помнишь, о чем нам пленный немец рассказывал? Наши контрудар запланировали – ты прошлой ночью о чем-то подобном танкистам рассказывал? Но фрицы, как ты их называешь, про это узнали и сейчас собираются зажать с фланга и отсечь от основных сил.

«Ну, еще бы, – мысленно хмыкнул Кобрин. – При их-то уровне и полном господстве в воздухе! Недаром тот разведчик летал, высматривал».

– Так что воевать нам с этими ребятами все равно плечом к плечу, как ни крути. А ты – единственный, кто с немцами уже сталкивался, воевал и побеждал. Я ж не зря про опытного командира сказал.

– Так, притормози, Витя. Откуда узнал? – нахмурился комбат, переваривая полученную информацию.

– Ребята местные сказали, – ухмыльнулся особист. – Старые знакомцы, по линии моего ведомства. Да и какая разница? Остановить немца нужно, следом подкрепление идет… – Заметив на лице командира гримасу, контрразведчик торопливо помотал головой. – Да не, Степаныч, все я помню, что ты раньше говорил. Но сейчас помощь точно будет! Просто эта группа вперед вырвалась, а остальные двигаются с отставанием в три-четыре часа.

– Хорошо, дай пять минут на подумать и с мыслями собраться. А ты пока собери всех командиров от капитана и выше, если сможешь. И своих ребят тоже зови. Только быстро. Если все так, как ты описал, времени у нас нет от слова «совсем». Да и вот еще что, Витя, – что хочешь делай, но карту местности мне достань, прямо сейчас. Во как нужно. – Комбат рубанул себя ребром ладони по горлу.

– Карту? – искренне удивился тот. – У тебя ж есть?

– Да не трехверстку, а побольше масштабом, как минимум чтобы окрестности Слонима и Гродно захватывала. Нужно, Витя! Найдешь?

– Найду, – с непонятным выражением лица согласился младший лейтенант, бросив на командира быстрый взгляд. – Что, снова идея появилась? Неожиданная?

– Да нет, Витя, скорее как раз ожиданная, – невесело усмехнулся Кобрин. – Вот только мне обязательно нужно точно знать, где мы сейчас.

– Расскажи в двух словах, что за идея-то?

– Без проблем, – пожал плечами комбат, вкратце обрисовав особисту ситуацию: – Понимаешь теперь? Контрудар все равно обречен на провал, ждут его немцы, да и организован он откровенно хреново, связь никакая, тылы отстали и находятся под непрерывной бомбежкой. Но самое обидное, что все эти части будут просто рассеяны и уничтожены, а немцы продолжат наступление. И тогда котел неизбежен, причем аж для двух армий… или того, что от них осталось. Сначала под Белостоком, а следом, боюсь, и в районе Минска.

– А что можно изменить?

– Ну, не то чтобы изменить, скорее попытаться, но можно. Сам же сказал, что тут почти стрелковый полк плюс танки да кое-какая артиллерия. И следом еще войска идут. Если встать в глухую оборону, подготовить позиции, то можно не позволить фрицам перерезать дороги. Измотать их засадами и короткими контрударами, заставить умыться кровью и забыть о быстром продвижении вперед. И когда сегодня-завтра придет приказ на отступление – а он придет, будь уверен, просто не может не прийти, не идиоты ж в Генштабе сидят, – нашим удастся нормально отойти, а не оказаться в кольце. Все, что нам нужно сделать, – разжать клещи окружения и подержать их так хоть немного, пока наши выходить будут.

– Уверен? – Особист глядел на командира с легким прищуром. Взгляд Зыкина был как никогда холоден. Не зол и даже не подозрителен, просто холоден и собран.

– Абсолютно. Пойми, Витя, дело даже не в количестве танков, арторудий или пехотинцев. У нас их только в Белоруссии чуть ли не больше, чем у фрица. Дело в организации, в надежной связи, в управлении войсками. В свежих, а не опаздывающих на часы, если не больше, разведданных, в конце концов! А с этим у нас, увы, на данный момент весьма и весьма хреново. Сам ведь видел, вспомни 22 июня. Воевать мы умеем, и бойцы у нас замечательные, и техника отличная, но вот слаженность действий и управление – откровенно подкачали. Плюс практически абсолютное господство в воздухе авиации противника, как бомбардировочной, так и истребительной. Мы за эти дни наши самолеты сколько раз в небе видали? Один, два? Ты ж у меня нынче за начальника штаба, вот и ответь, что последнее означает?

Зыкин тяжело вздохнул:

– Так известно что – большие потери по дороге из пэпэдэ до передовой. Ну и тылы, конечно. Их немцы в первую очередь бомбить станут, чтобы пути снабжения перерезать.

– Молодец, – одобрительно кивнул Кобрин. – Именно! Особенно тылы, поскольку без боеприпасов, солярки да жратвы ни танк воевать не сможет, ни пехотинец. Ладно, разговорились мы что-то. Про карту помнишь? Тогда вперед, выполняй. Быстро.

– Уже бегу, командир. Мухой метнусь!

– Главное, чтобы не навозной, – автоматически пробормотал уже погрузившийся в размышления Сергей. Странно, а ведь он не помнит на этом направлении ничего подобного. Хотя, эти кавалеристы… Откуда они здесь? Возможно, это часть Гродненского контрудара генерал-лейтенанта Болдина? Тогда вроде похоже, вот только далековато они от этого самого Гродно. Заблудились, что ли? Да нет, глупости, как тут заблудишься? Проще уж предположить, что действия его батальона все-таки внесли в немецкие планы некие коррективы, заставив изменить первоначальный замысел. Впрочем, не суть важно. Куда важнее то, что случится в течение следующих нескольких дней и о чем он только что рассказывал Зыкину. А именно – захлопывание крышки Белостокского котла, одного из первых серьезных котлов Великой Отечественной, летом 41-го стоивших РККА многих тысяч бойцов. И самое узкое место Белостокского выступа, готового вскоре стать полноценным котлом, располагалось совсем недалеко отсюда, на единственной магистральной дороге Белосток – Волковыск – Слоним. Когда гитлеровцы возьмут Волковыск, перерезав пути отступления двух советских армий, 3-й и 10-й, котел захлопнется. Тех же, кто все же успеет выйти из окружения, до конца месяца «переварят» в нескольких котлах поменьше. Правда, до этого еще несколько дней – но так было в ТОЙ, известной Кобрину истории. Как все обстоит сейчас, комбат точно не знал.

– Степаныч… да Степаныч же! – Сморгнув, капитан с удивлением уставился на стоящего рядом особиста. – Задумался, что ль? Я зову, зову.

– Угу, задумался, Витя, извини.

– Я почти всех собрал, как ты и просил, – сообщил Зыкин. – Пошли знакомиться. Да, кстати, держи карту.

– Пошли, – согласился тот. – Только сначала дай на карту погляжу. А вообще, знаешь, Вить, сильно сомневаюсь, что они меня вообще слушать станут.

– А ты не сомневайся, командир, я ж говорил, помнишь? Послушают, куда денутся. Да и я помогу, так что не боись. Ты, главное, на карту направление немецких ударов, о которых рассказывал, нанеси. Ну и все остальное, о чем говорил. Про оборону там и так далее.

– Зачем? – искренне удивился Кобрин.

– Пусть будет, глядишь, пригодится, – уклончиво ответил контрразведчик. – Я ж сказал, что помогу.

Смерив товарища непонимающим взглядом, комбат молча пожал плечами и раскрыл планшетку, доставая цветные карандаши, красный и синий…

* * *

– Таким образом, товарищи командиры, считаю свое предложение занять оборону на указанных участках и удерживать шоссе в направлении Белосток – Слоним до последней возможности правильным и тактически обоснованным. Этим мы, как уже говорилось, не позволим противнику замкнуть в кольце окружения совершающие маневр отступления части 3-й и 10-й армий, перерезав и взяв под свой контроль пути отвода войск. Если же продолжать контрудар, все мы неминуемо будем уничтожены. Но главное, не сумеем обеспечить организованный и безопасный отход наших войск. И это будет самый настоящий котел, в котором вместе с оставшейся без горючего и боеприпасов техникой окажутся тысячи бойцов и командиров Красной Армии. Доклад закончил.

Несколько минут командиры ошарашенно молчали, затем немолодой майор с синими кавалеристскими петлицами, оглядев товарищей – двух капитанов-пехотинцев и майора с петлицами АБТВ, – прочистил горло и зло прошипел, сверля Кобрина яростным взглядом:

– Ты что плетешь, капитан?! Соображаешь, что предлагаешь?! Прекратить наступление, занять оборону… соображаешь вообще, нет? У нас четкий и недвусмысленный приказ, и мы его выполним, несмотря ни на какие потери и всяких… паникеров! – Последнее слово он не произнес – выплюнул. – Струсил – так и скажи. А лучше сразу застрелись, позору меньше.

– Товарищ…

– Молчать! Молчать и слушать! Товарища нашел! Сдать оружие. Товарищ младший лейтенант, – обратился он к незнакомому контрразведчику, вместе с сержантом госбезопасности стоящему рядом с Зыкиным. – Арестовать предателя и паникера! Ишь, как поет! Еще неизвестно, где ты эти самые немецкие автомашины раздобыл – уж не фашист ли их тебе выделил, а? Чтобы, так сказать, поскорее в наш тыл своих дезертиров привез?

Молчать и дальше было просто глупо. И так понятно, что ничего хорошего из разговора не вышло. Так что ошибся Зыкин: не будет у них ни взаимопонимания, ни совместных действий, ни хрена. Как он, собственно, и предполагал.

– Эти «дезертиры», майор, приняли бой в воскресенье на рассвете! И не потому ли ты до сих пор жив, что они первый удар на этом направлении сдержали? И еще один на следующий день. Так что заткнись. Я своих бойцов оскорблять не позволю.

– Да ты… – Выпучив глаза, кавалерист схватился за кобуру, но на его руку решительно легла ладонь того самого особиста-мамлея, которому он приказывал арестовать комбата:

– Погодите, товарищ майор. А что вы думаете, товарищи?

Вопрос адресовался остальным командирам. По старшинству первым заговорил танкист:

– Майор Игнатьев. Сложно сказать. Про роту лейтенанта Иванова товарищ капитан все верно сказал, позавчера их как раз в тот самый квадрат и отправили. Из нашей дивизии ребята, 6-й мехкорпус. Да и с командиром последнего уцелевшего танка я парой слов перебросился, тоже знакомый хлопец. Он все подтвердил и очень товарищем капитаном восхищался. Мол, ежели б не он, пожгли бы всех без толку, а так удалось и урон противнику нанести, и трофеи захватить. Да и Илью я лично знал, грамотный был командир, такого на мякине не проведешь и просто так приказ нарушить не заставишь. Так что не знаю даже. Хотя предложение ваше, товарищ Минаев, крайне, гм, странное. Все вроде бы верно излагаете, но как же так – не выполнить приказ, прекратить продвижение, встать в оборону… не знаю даже. Контрудар – на то и контрудар, чтобы вражеский клин, в нашу оборону вбитый, срезать под самый корешок, тем самым как раз таки противника и окружив. Тут нужно сперва со штабом корпуса, если не армии, как мне думается, говорить, а уж после что-то решать. Да и вообще, вас послушать, так получается, будто вы наперед знаете, что да как сегодня-завтра происходить будет.

– Ну, а я о чем?! – подал голос кавалерист. – Да засланный он, панику разводит! И окружение у него вот-вот случится, и котел, и отступление аж сразу двух армий… провокатор хренов! Расстрелять и забыть!

– А связь у вас есть? – спокойно проигнорировав реплику майора, осведомился Кобрин. – Не только со штабом, но и с остальными соединениями хотя бы в пределах дивизии? Как взаимодействие собираетесь обеспечивать? И самое главное, вы вообще уверены, что в штабе хотя бы примерно представляют истинное положение вещей на фронте? Очень сомневаюсь. А ваши собственные тылы? Которые немцы который день со всем усердием бомбят. Боеприпасы и горючее где брать собираетесь? Молчите, товарищ майор? Вот в том-то и дело. Ну, а приказ? Один раз я его уже нарушил, когда за несколько часов до начала артобстрела вывел батальон из расположения, чем спас от неминуемой и бессмысленной гибели 700 человек. И после я тоже как-то без приказа сверху воевал, и неплохо, смею надеяться. Вон, и танкисты, и пограничники подтвердят. Потому скажу так: арестовать меня мои бойцы не дадут, даже не надейтесь. Поступайте, как считаете нужным, единственная просьба – окажите помощь моим раненым, у нас с медициной совсем туго, бинтов, и тех почти нет, и поделитесь боеприпасами, а то одни трофеи остались. Хотя бы патронами к пулеметам и ручными гранатами. Снаряды к танковой пушке тоже не помешают. Мы займем оборону, где я предлагал, и продержимся, сколько сумеем.

– Верно говорю, товарищ лейтенант госбезопасности? – Сергей с ироничной усмешкой взглянул на спокойно слушающего его Зыкина. Кто-то, помнится, уверял его, что не нужно сомневаться, мол, послушают, никуда не денутся. Вот и послушали. Не нужно было ему вовсе этот разговор затевать. Но ведь хотелось-то как лучше! С такими силами – особенно если через несколько часов и на самом деле еще войска подойдут – вполне можно удержать дорогу и не дать фрицам с ходу захватить Волковыск. Шансов, конечно, не слишком много, но если не позволить замкнуть колечко тут, то и судьба всего Минского котла может оказаться совсем иной. А это, на секундочку, три сотни тысяч попавших в окружение бойцов и тысячи единиц техники! Но – не получилось, увы…

– Погоди, Степаныч, не горячись, – легонько кивнув товарищам, особист выступил вперед. – Товарищи командиры, прошу вас выслушать меня, не перебивая. Мою личность могут подтвердить лейтенант государственной безопасности Антюфеев и сержант Ищенко, которые знают меня не первый год. Во-первых, я однозначно подтверждаю все факты, касающиеся боевого пути батальона, поскольку являюсь их непосредственным участником.

Особист перевел взгляд на майора-танкиста:

– Теперь, во-вторых… вот вы, товарищ майор, сказали, что товарищ комбат будто заранее знает, как станут развиваться события. Это не совсем так. Просто у нас имеются подтвержденные разведданные о том, что противник планирует действовать именно так, как доложил товарищ Минаев, – только Сергей знал, чего ему стоило в этот момент если не рассмеяться, что было бы уж вовсе идиотизмом, то как минимум не выдать себя гримасой безмерного удивления. Блин, Витька что, совсем мозгами поехал?! Какие еще на хрен разведданные?! Да еще и подтвержденные?! Он же сейчас подставляется так, что вовек не отмыться! Да за подобное ему без второго слова трибунал светит!

А контрразведчик, скользнув по его лицу быстрым взглядом, меж тем продолжал говорить спокойным, уверенным голосом:

– Информация, которую я получил лично при допросе захваченного нашей разведкой военнопленного. Товарищ капитан, дайте мне, пожалуйста, карту. – Подойдя к комбату, Зыкин взял у него карту, на которой Сергей заранее набросал примерное направление немецких ударов и пути отступления наших войск. Незаметно подмигнув товарищу, контрразведчик неожиданно торопливо прошептал: – Степаныч, думай обо мне что угодно, но я тебе верю, как себе. Вот только, ежели ты мне не объяснишь, кто ты на самом деле – честное слово, обижусь. Понял меня, капитан? Все одно помирать скоро, так хоть пойму, отчего старый товарищ Ванька Минаев, с которым мы не далее как на прошлой неделе поллитра спирту раздавили, вдруг пить разучился. Но при этом воюет, будто академию Генштаба закончил, и все планы противника на несколько дней наперед знает. Вот так-то, товарищ комбат.

Обернувшись к мрачным командирам, Зыкин, как ни в чем не бывало, продолжил:

– И потому я предлагаю вам, товарищи, все же более серьезно отнестись к предупреждению товарища Минаева. Кроме того, я полностью согласен с товарищем капитаном относительно ненадежной связи. И потому выслал навстречу нашим войскам в качестве делегатов связи разведывательную группу на двух мотоциклах. Возможно, у них уже есть какие-то новые данные, поступившие из штаба фронта или выше. Ситуация сейчас крайне сложная; кроме того, нельзя исключить провокаций со стороны гитлеровской разведки, поскольку противником захвачено множество радиостанций вместе с соответствующими шифрами и кодовыми фразами. Да, и вот еще что, товарищи командиры: с боем прорываясь на соединение с регулярными частями Красной Армии, мы уничтожили два моста, в том числе один железнодорожный. Надолго это противника, разумеется, не задержит, но вполне вероятно изменение направления движения его передовых частей. Пленный, о котором я уже говорил, подтвердил, что сводная мехгруппа разделилась. Меньшую ее часть мы уничтожили сегодня на рассвете вместе с транспортом, основная же, вероятнее всего, движется нам навстречу. Уже одно только это означает изменение первоначальных планов противника. Это я к вопросу о том, что в штабе, вероятнее всего, и на самом деле не знают об истинном положении вещей. А сейчас попрошу ознакомиться с картой…

Глава 10

24 июня 1941 года

Первый немецкий удар отбили относительно легко. Разгромив вырвавшийся далеко вперед передовой дозор, колонну бронетехники отсекли от грузовиков с пехотой и зажали огнем замаскированных ПТО. К сожалению, противотанкистов было не столь и много, всего две неполные батареи, но этого вполне хватило, чтобы задержать немцев до того момента, когда с флангов одновременно ударили танкисты. Пока рота «КВ» вместе с «тридцатьчетверкой» сержанта Реброва добивала немецкие панцеры, легкие танки и пушечные бронеавтомобили, преодолев на максимальной скорости отделяющее их от шоссе расстояние, практически безнаказанно громили грузовые машины и бронетранспортеры с пехотным прикрытием. Потеряв всего три бронемашины, танкисты отступили, согласно приказу укрывшись в лесу.

В бой вступили пехота и кавалеристы, после недолгого минометного обстрела атаковав одновременно и с фронта, и с флангов уцелевших гитлеровцев, деморализованных потерями и разгромом. Не продлившийся и получаса бой был выигран с минимальными потерями. Остатки немцев в панике отступили, но преследовать их не стали – к предупреждению Кобрина ни в коем случае не распылять силы прислушались, даже недоверчивый майор-кавалерист, поначалу предлагавший «гнать немца, пока всех не перерубим». И правильно сделали: вскоре прилетели пикирующие бомбардировщики, старательно перепахавшие окопы, пулеметные позиции и орудийные капониры на добрый метр в глубину. Разумеется, пустые: к началу авианалета бойцы уже давно находились в полукилометре отсюда, вместе с техникой укрываясь под кронами деревьев. Для достоверности у дороги оставили лишь подбитые танки, которые «лаптежники» и раздолбали в хлам прямыми попаданиями, наверняка после отчитавшись, что отбомбились по вполне целым активно маневрирующим бронемашинам.

Едва бомбардировщики убрались для дозаправки и пополнения боекомплекта на свой аэродром, сводная группа скрытно сменила позицию, оставив на месте боя огневой заслон. С приказом обозначить огнем свое присутствие и продержаться не более 10–15 минут, после чего незаметно отойти. Главное, чтобы противник поверил, что русские продолжают удерживать позиции. Если повезет, снова авиацию вызовут – пусть бомбят густо усеянные стреляными гильзами и пустыми обоймами окопы и ячейки, нам это только на руку. Каждая бомба отнюдь не пару рейхсмарок стоит, а куда больше. Да и горючее тоже недешево, особенно если учесть, что собственной нефти у Германии не имеется…

Нет, Кобрину не поверили.

Ну, не то чтобы совсем не поверили. Правильнее сказать, после речи особиста перестали видеть в нем паникера, дезертира и немецкого агента-провокатора. После недолгого совещания командиры приняли устраивающее обе стороны решение: до подхода основных сил действовать в соответствии с первоначальным планом, благо направление движения вполне совпадало с тем, на котором настаивал комбат. Да и немцев все одно нужно было остановить – как сказал Сергею контрразведчик, «должок вернуть». Собственно говоря, эта группа, изменившая направление движения из-за взорванного моста, вообще в планы комбата не входила. Что его порядочно раздражало и напрягало. Поскольку то, о чем он говорил и что собирался предотвратить, основывалось исключительно на его «будущанском» послезнании, ценность которого закономерно уменьшалась по мере изменений реальности. Но самым важным было все-таки то, что батальон получил боеприпасы и влился в состав сводной группы. Последний танк роты старлея Иванова, пополнив боекомплект, отошел под командование майора, войдя в состав роты тяжелых «КВ», чему Кобрин не препятствовал. Ребята и так сделали для батальона все возможное, но сражаться должны вместе с товарищами, так от них будет куда больше толку.

Несмотря на то что до нужной точки добирались больше часа, Зыкин никаких разговоров не заводил. А на осторожный вопрос Кобрина лишь отмахнулся, «мол, не время сейчас, позже». Сергей не спорил – позже так позже. И на самом деле, не до того сейчас. Хоть и интересно, на чем он – кроме того спирта, разумеется, – прокололся? С другой стороны – ну какая на фиг сейчас разница? Младший лейтенант четко дал понять, что не просто принимает правила игры, но и полностью поддерживает Сергея. Рискованно с его стороны, конечно, но он свой выбор сделал. И когда настанет срок, Кобрин расскажет ему… ну, скажем так, кое-что из того, что знает сам. А может, стоит и все рассказать, какой смысл что-либо скрывать? Не поверит – так не поверит, главное, чтобы воевать не мешал.

Но пока младший лейтенант Зыкин воевать не мешал, а как раз очень даже активно помогал, постоянно находясь рядом с товарищем.

Заняв заранее подготовленные инженерно-саперным батальоном запасные позиции, дожидались немцев почти три часа. Батальон Кобрина расположили в первой линии обороны, да он и не спорил. Он эту кашу заварил – ему и расхлебывать. К сожалению, на сей раз гитлеровцы всерьез озадачились разведкой и сдуру вперед лезть не стали, сперва произведя массированную артподготовку. Наземной разведкой, хоть очередной авиаразведчик и барражировал над головой добрых полчаса, то ли высматривая замаскированные окопы и артиллерийские капониры, то ли провоцируя зенитчиков выдать себя огнем. Зенитчики на провокацию не поддались, однако измученный мрачными предчувствиями, Сергей в конце концов не выдержал и, едва самолет улетел, скрытно отвел бойцов на километр восточнее. «Соседи» на его предупреждение никак не отреагировали, за что и поплатились спустя десять минут, когда немецкие гаубицы перемешали с землей их окопы. Когда батальон снова занял позицию, на дороге показались первые танки. Не доезжая до линии обороны, фрицы рассредоточились, при поддержке спешившейся пехоты атакуя широким фронтом вдоль обеих обочин, благо местность позволяла. Особых шансов у кобринских бойцов не было, поскольку противотанкисты практически в полном составе полегли под гаубичными снарядами и несколько уцелевших пушек мало что могли изменить.

Спасли танкисты майора Игнатьева. Идущие с фронта тяжелые «Ворошиловы», лобовая броня которых оказалась немецким пушкам не по зубам, сковывали противника, а маневренные «БТ» и «двадцать шестые» били с минимальной дистанции в борт. Но немцы к подобному, увы, оказались готовы, начав за легкобронированными танками настоящую охоту. Шансы оказались не равны, и рота легких танков так и осталась догорать на опушке леса. «КВ» тоже понесли потери, потеряв пять машин – пробить лобовую броню немецкие пушки не могли, но разбить ходовую – вполне. Потерявшие маневренность танки расстреливали двумя-тремя машинами.

Понимая, что ситуация складывается донельзя хреново, Кобрин, переглянувшись с невесело усмехнувшимся в ответ особистом, натянул на голову многострадальную каску, которую с некоторых пор считал счастливой, и поднял остатки батальона в атаку. Незамеченными обойдя немцев вдоль опушки, бойцы неожиданно ударили с фланга, отсекая и связывая боем пехоту. Панцерманы ничем помочь не могли, поскольку рукопашная шла буквально в считаных метрах от бронемашин. Начнешь стрелять или маневрировать – своих же и подавишь. Да и не до того им было, уцелевшие русские «КВ», казавшиеся неубиваемыми, отступать определенно не собирались. Единственная «тридцатьчетверка» тоже добавляла хлопот гитлеровским наводчикам: превосходящий тяжелых собратьев в скорости танк постоянно менял направление движения, то вырываясь вперед, то заходя с фланга, и стрелял с коротких остановок. Сержант Ребров хорошо запомнил преподанный гитлеровцами урок, стоивший жизни бойцам его роты, и не собирался повторять прошлых ошибок. Скорость и маневр, маневр и скорость. И стрелять поточнее.

В принципе капитан отлично понимал, что это и есть его «последний и решительный бой», как пелось в гимне, но никаких шансов повлиять на развитие ситуации не видел. Хоть погибнет с честью, плечом к плечу со своими ребятами и решившимся довериться ему Зыкиным. А тренировка? Ну, а что тренировка? С некоторых пор Сергей начал ловить себя на мысли, что и «Тренажер», и вообще вся его прошлая жизнь как-то незаметно отошли куда-то на второй, если не третий, план. Все чаще стало казаться, что настоящая жизнь – именно тут. Бред, конечно, просто расшатанная усталостью и постоянным нервным напряжением психика пошаливает, но тем не менее.

* * *

Немного отклонившись в сторону, комбат пропустил мимо штык сделавшего выпад немца, автоматом отбил в сторону карабин и коротко ударил ногой. Фриц охнул, опрокидываясь на спину. Короткая очередь… и все, собственно, патроны в диске закончились. Отбросив в сторону бесполезный «ППД», Сергей выхватил из сведенных предсмертной судорогой рук «98К» и устремился вперед. Смешно, но ему, офицеру из далекого будущего, привыкшему к «умному» оружию и встроенной в шлем компьютеризированной системе управления огнем, неожиданно понравилась штыковая атака. Было в этом что-то… настоящее, от героических предков, сейчас сражавшихся с ним плечом к плечу. Благо подобное входило в обязательную программу подготовки к прохождению «Тренажера».

Следующего фрица Сергей, увернувшись от штыкового удара, взял на прием, швырнув через бедро. Действовал на полном автомате, так что даже не понял, то ли это Минаев самбо владел, то ли сработали рефлексы бойца штурмовой роты Кобрина. Резко опустил вниз приклад, целя пониже среза каски. Готов, можно не проверять, после такого удара не выживают. Прячущийся за дымящимся корпусом подбитого танка очередной немец счел момент подходящим для нападения и выскочил навстречу. Раззявленный в крике рот, плохо закрепленная ремешком глубокая каска, сползшая по самые брови. Не добегая до Кобрина метров трех, пехотинец выстрелил. Пуля противно визгнула возле уха – промах! Осознав, что не попал, фриц, вместо того чтобы ударить штыком, начал судорожно дергать затвор, теряя темп и драгоценные мгновения жизни. Зато капитан времени терять не стал, преодолев последние метры и сделав классический выпад. Плоский штык вошел в грудь противника с легким хрустом – разумеется, в царящем вокруг грохоте ничего подобного не расслышишь, но подсознание верило, что он слышит это, а значит, верил и он. Тоже готов.

Оттолкнуть врага, высвобождая потемневший штык, увернуться от напавшего сбоку немца, вознамерившегося снести ему прикладом полчерепа. Он опаздывает, совсем чуть-чуть, но опаздывает… за плечом коротко простучал пистолет-пулемет, фельдграу перечеркнула аккуратная строчка темных дырочек, и немец осел на изодранную гусеницами, изрытую воронками землю.

– Не зевай, командир! – На чумазом, покрытом копотью и пылью лице Зыкина – улыбка «на все тридцать два».

– В сторону, – отпихнув Кобрина, контрразведчик припадает на колено, срезая недлинной очередью еще одного немца. – Где автомат посеял? Я на тебя телегу за потерю табельного оружия накатаю, ей-ей!

– Да па-ашол ты! – радостно орет в ответ комбат, радуясь, что товарищ жив. – Вперед, с-сука!..

…И все же бой был проигран. Подтянувшие ближе к передовой 150-мм гаубицы, те самые, что недавно долбили по окопам и позициям ПТО, фрицы один за другим сожгли почти все танки – спаслось всего две боевые машины, один тяжелый и «Т-34» сержанта Реброва, вынужденные отступить. Перегруппировавшиеся и получившие подкрепление немецкие пехотинцы под прикрытием уцелевших панцеров оттеснили остатки батальона к лесу, где благополучно и добили бы всех.

Но им повезло: именно в этот момент наконец-то подошли основные войска. Не «с отставанием в три-четыре часа», как предполагалось ранее, но, главное, подошли. И, глядя на проносящиеся мимо «тридцатьчетверки», с коротких остановок ведущих огонь по драпающим немецким танкам, комбат лишь глуповато улыбался. Смотри-ка, успели все-таки. Значит, еще повоюем…

– Ты чего лыбишься, Степаныч? – обеспокоенно спросил отдышавшийся Зыкин, вглядываясь в его лицо. – Может, спирту хлебнешь?

– Хлебну, – покладисто согласился Кобрин, чуть подрагивающей рукой принимая флягу. Кожу ладони неприятно стягивала подсохшая кровь. Чужая, не его.

На этот раз алкоголь пошел лучше – то ли привык, то ли рефлексы реципиента включились. И в голове, как ни странно, прояснилось.

Тоже приложившись к фляжке, контрразведчик аккуратно закрутил и спрятал емкость, буркнув «хорошего понемногу, а то выхлоп будет».

– Еще немного, и порвали бы фашиста, – в голосе Зыкина сквозила неприкрытая ирония.

– Умнеешь не по дням, а по часам, товарищ временно исполняющий обязанности начштаба, – фыркнул Сергей. – Уже начинаешь адекватно оценивать обстановку, с чем и поздравляю.

– Юморист, – тяжело вздохнув, нахмурился тот. – Но в целом верно. Если б танкисты не подоспели, все бы там полегли.

– Сколько наших уцелело?

– Точно не знаю, но мало. – Младший лейтенант отвел взгляд. – Если роты полторы осталось, уже хорошо. Похоже, отвоевались мы, Степаныч.

– Да, хреново, – покачал головой комбат. – Хотя в нашей ситуации могло быть и хуже. А насчет «отвоевались»? Фигушки. Немцев мы уже в третий раз придержали, значит, как минимум на этом направлении их блицкриг УЖЕ с треском провалился. Если очень грубо – мы выиграли для наших никак не меньше полных суток, а то и больше. А это уже результат. Я бы даже сказал, охрененный результат для всего лишь одного батальона! Жаль, что сейчас нас снова слушать не станут, ломанутся дуром вперед – и все.

– Может, и станут, – уклончиво сообщил контрразведчик. – Шансы есть.

Кобрин с удивлением взглянул на товарища:

– Ты это о чем, Вить? Какие такие шансы?

– Увидишь, – подмигнул капитану Зыкин. – Мои разведчики уже должны были вернуться. Как себя чувствуешь?

– Да нормально все, Вить, – почти без усилия комбат поднялся на ноги. Голова была тяжелой от нервного напряжения и усталости, но вполне терпимо. Жаль, штатной автоматической аптечки из стандартного комплекта снаряжения под рукой нет, вколол бы стимулятор – и был бы как новенький. – А разведчики-то тут при чем?

– Скоро узнаешь… надеюсь. Пошли. Да, только вот еще что. – Зыкин протянул капитану его «ППД». – Степаныч, ты его больше не теряй, лады? Нехорошо перед бойцами выглядит. Мы им столько времени талдычили насчет утери личного оружия, а тут героический командир автоматами раскидывается.

– Извини, – буркнул Кобрин, закидывая на плечо ремень. – Только толку от него, все равно патронов нет. Я б лучше фрицевский затрофеил, удобнее он.

– Так я не против, только его сначала найти нужно. Или затрофеить, как ты говоришь. Все, потопали командующему представляться, начальство ждать не любит.

На подходе Кобрина ждал сюрприз в виде вернувшейся разведгруппы во главе с лейтенантом Авдеевым. Выглядел пограничник донельзя уставшим, но довольным. О чем-то переговорив с ним в сторонке, контрразведчик хлопнул того по плечу и направился к капитану. Последнее комбата абсолютно не удивило, он еще вчера заметил, что лейтенанты за эти дни сильно сдружились; впрочем, возможно, дело просто было в том, что оба они относились к силам госбезопасности.

– Все в порядке, Степаныч, теперь тебя генерал точно выслушает. Только ты буром не при, помягче как-то, что ли.

– Ты вообще о чем? – искренне удивился Кобрин. – Объяснил бы, Витя?

– Некогда, – отмахнулся тот. – Сам все поймешь, ты мужик башковитый, все на лету схватываешь. Пошли.

Окруженный штабными офицерами стоящий возле запыленного по самую крышу легкового автомобиля командир со знаками различия генерал-лейтенанта инженерных войск сразу показался Сергею знакомым. Немолодой, с умным, чуть усталым лицом и выправкой профессионального кадрового военного. Так, стоп, так это же… Внезапно узнав его, Кобрин едва не сбился с шага. Теперь он окончательно ничего не понимал. Командовать конно-механизированной группой должен заместитель командующего фронтом генерал-лейтенант Болдин – откуда же тут взяться Карбышеву?! Ведь сегодня, 24 июня, он должен быть переведен из штаба 3-й армии в штаб 10-й. Который еще через три дня, 27-го, окажется в окружении. В начале августа пытавшегося выйти к своим командующего в бессознательном состоянии после тяжелой контузии захватят в плен. Далее он пройдет все круги фашистского ада, побывав практически во всех гитлеровских концлагерях. В феврале 45-го Дмитрия Михайловича, все годы войны возглавлявшего лагерное подполье, жестоко казнят вместе с пятью сотнями других заключенных в австрийском концлагере Маутхаузен, облив водой на морозе. Блестящий офицер и высочайшего класса профессионал, начавший службу еще в Русско-японскую войну. Следом Первая мировая, которую он прошел буквально с первого дня. Воевал на Юго-Западном фронте под командованием генерала Брусилова, участник знаменитого Брусиловского прорыва, вошедшего во все учебники тактики, в том числе и в те, по которым Сергей учился и в училище, и в академии. В 18-м году – добровольное вступление в Красную Армию, дальше Гражданская и Финская войны.

Но откуда ему взяться здесь и сейчас? Неужели история изменилась настолько? И он тому виной? Но как, каким образом? И где в таком случае генерал Болдин? А ведь это шанс, возможно, единственный! Если кто ему и поверит, так именно этот человек, побывавший практически на всех войнах первой половины XX века. Преподаватель Военной академии имени Фрунзе, а после – начальник кафедры академии Генштаба, кстати. И один из разработчиков приграничных укрепрайонов, так что и в стратегии, и в тактике разбирается на «ять».

– Здравия желаю, товарищ генерал-лейтенант, – отбросив посторонние мысли, четко представился комбат, бросив ладонь к треснувшему козырьку давным-давно утратившей былой вид фуражки. Даже странно, что еще вовсе ее не потерял. – Капитан Минаев, командир батальона 239-го стрелкового полка 27-й стрелковой дивизии.

– Здравствуйте, товарищ капитан. – Карбышев первым подал ему руку. – Давайте не станем терять времени, его у нас мало. Мне уже немного рассказали о вашем неожиданном предложении и боевых действиях вашего батальона начиная с рассвета 22 июня, но хотелось бы сложить собственное мнение. Не против?

– Никак нет, товарищ генерал-лейтенант.

– Это лишнее, только время отнимает. Докладывайте?

Поколебавшись мгновение, Сергей решился:

– Товарищ Карбышев, прошу о разговоре с глазу на глаз, – заметив боковым зрением жуткую гримасу особиста, торопливо добавил: – В присутствии младшего лейтенанта госбезопасности Зыкина.

Карбышев определенно удивился, коротко переглянувшись со стоящими рядом командирами, никого из которых Кобрин не знал. Но тут же взял себя в руки:

– Что ж, извольте, я не против. Пройдемте вон туда, на полянку, там есть где присесть. Кстати, удивлен, что вы меня знаете. Мы ведь раньше не встречались?

– Никак нет, не встречались, – подтвердил Кобрин, вместе с особистом идя следом за генералом. – Просто много о вас слышал от старших товарищей, еще тогда, когда вы преподавали в академии.

– Даже так? – хмыкнул Дмитрий Михайлович. – Надеюсь, ваши товарищи меня не шибко ругали?

– Наоборот, товарищ генерал. Рассказывали исключительно самое хорошее. Особенно о вашем высочайшем профессионализме и широте взглядов.

– Не хвалите, товарищ Минаев, перехвалите. Да и не люблю я подобных слов – «высочайший», выдумали тоже. Не за слова служу, за Родину. Вот мы и пришли. Рассказывайте, только кратко, без лишней воды.

– Так точно. – Комбат расстелил на раскрытом планшете карту. – Здесь нанесены направления ударов гитлеровских войск, которые, согласно полученным моим товарищем разведданным, будут произведены сегодня и завтра. Как видите, если попытка срезать Белостокский выступ не удастся, подразделения 3-й и 10-й армий окажутся в окружении. Самое узкое место выступа, своего рода «горлышко» перевернутой «бутылки», направлено на восток и опирается на шоссе республиканского значения Белосток – Волковыск – Слоним. Которое я и предлагаю удерживать всеми силами и до последней возможности, постепенно отводя войска и снова становясь в оборону. Если противник перережет дорогу, кольцо окружения замкнется. И мы получим полноценный котел. А так – дадим возможность вывести войска из окружения, ведь это десятки и сотни тысяч бойцов!

– Гм, любопытно, – пробормотал генерал-лейтенант. – Гляжу, у вас, товарищ капитан, даже примерное количество войск противника указано. Толково. Вот только не могу понять, отчего вы с такой уверенностью утверждаете, что нам не удастся срезать выступ ударом на Сувалки? Хотя бы частично?

– Разрешите говорить прямо?

– Даже настаиваю на этом, – отрезал Карбышев. – Не хватало только, чтобы командир Красной Армии в боевой обстановке занимался шапкозакидательством и приукрашиванием действительности! Докладывайте, как думаете, капитан!

– Товарищ генерал, за эти дни я убедился, что мы столкнулись с крайне опытным и опасным противником! Полагаю, как человек, прошедший Империалистическую войну и уже воевавший с Германией, вы понимаете, о чем я. – Дмитрий Михайлович молча кивнул. – Гитлеровцы прекрасно умеют маневрировать войсками, у них отлажено взаимодействие между частями, разведка и поддержка авиации. И самое главное – связь. Наши же тылы по большей мере разгромлены непрерывными бомбардировками и рассеяны, взаимодействие не отработано, связи практически нет ни между отдельными дивизиями, ни со штабами. Связь – это и вовсе наша самая большая проблема. Как и авиаподдержка, которой у нас просто нет. Контратаковать в подобных условиях – самоубийство. Только бойцов и технику потеряем, которая в итоге еще и противнику в качестве трофеев достанется. Да и далеко ли сумеем продвинуться на одной, максимум двух заправках?

Несколько секунд царило молчание, затем Карбышев задумчиво пробормотал:

– А отчего вы настолько убеждены, что приказ об отступлении поступит?

– Уверен, поскольку в Генштабе сидят люди куда умнее меня. И они просто не могут не прийти к такому же решению. Вся проблема в том, что он может поступить слишком поздно, например завтра. – На самом деле Кобрин отлично знал, что этот приказ и на самом деле придет именно завтра к полудню. А вечером и генерал Болдин отдаст остаткам КМГ приказ отступить. Но к этому времени изменить хоть что-либо окажется уже невозможно. – Кроме того, у меня большие сомнения относительно того, знают ли в Генштабе об истинной обстановке на фронте. Практически убежден, что информация доходит со значительным запозданием, оттого и наши контрмеры оказываются малоэффективны.

– Добро, я вас выслушал. Теперь расскажите и покажите на карте, что вы конкретно предлагаете. Про сегодняшний бой я знаю…

– Так точно. Только разрешите один вопрос?

– Разрешаю, товарищ капитан. Спрашивайте?

– Товарищ Карбышев, а отчего группой командуете вы, а не генерал-лейтенант Болдин?

– Вы и об этом знаете? – дернул бровью Дмитрий Михайлович. – Поражаюсь вашей информированности. Хотя в этом вы как раз ошибаетесь. Я не командую всей конно-механизированной группой, а только ее частью, наносящей удар на этом направлении. Генерал-лейтенант Болдин вместе с 11-м мехкорпусом атакует в направлении на Гродно. Меня перевели в штаб КМГ только сегодня утром, когда неожиданно решили разделить направление удара. Причины этих изменений мне неизвестны. Я удовлетворил ваш интерес, товарищ капитан?

– Вполне, – кивнул Кобрин, теперь уже окончательно ничего не понимая. В той истории, которую он изучал, ничего подобного не было. Как и совместных действий с 11-м МК, воевавшим отдельно, в отрыве от основных войск. Кстати, в реальной истории именно этому мехкорпусу и удалось единственному выйти к окраинам Гродно – остальные части не сумели и этого. Правда, дальше развить успех не удалось.

– Товарищ генерал-лейтенант, еще один момент. В бою нам удалось захватить автомобиль связи противника. Распорядитесь его тщательно осмотреть, аппаратура на его борту цела, возможно, удастся обнаружить шифроблокноты гитлеровских радистов с соответствующими кодами и прочим. Полагаю, вы меня понимаете.

– Весьма даже понимаю, – генерал сделал в своем блокноте какую-то пометку. – Отличный трофей, благодарю вас!

С Карбышевым, несмотря на нехватку времени, они проговорили еще почти 20 минут. Сергей чувствовал, что вряд ли ему удалось убедить генерал-лейтенанта, но всерьез задуматься он его точно заставил. В конце разговора Дмитрий Михайлович в основном расспрашивал комбата о том, отчего тот решился вывести батальон из расположения, как воевал в первые двое суток и отчего не верит в успех советских контрударов. Кобрин отвечал четко и жестко, даже не собираясь приукрашивать ситуацию. Да и чего бояться? Трибунала? Очень смешно, где тот трибунал, а где немцы? Куда больше шансов, что он погибнет в бою, прежде чем его прислонят вместе с Зыкиным к ближайшей сосне.

И вот тут, когда Дмитрий Михайлович уже махнул рукой, «мол, возвращаемся», контрразведчик и выдал обещанный сюрприз. Да такой, что Сергей едва на ногах устоял:

– Товарищ генерал-лейтенант, разрешите обратиться, – вытянувшийся во фрунт лейтенант Зыкин являл собой прямо-таки образец красного командира.

– Слушаю, – недовольным голосом осведомился Карбышев. – Только коротко.

– Есть еще один момент, о котором товарищ капитан пока не знает. Разрешите доложить?

Дмитрий Михайлович кивнул.

– Перед началом боя навстречу вашей войсковой группе мной была выслана моторизованная разведка. С целью предупредить о прорыве войск противника, с которыми мы сегодня вели бой. До вас они не добрались, как выяснилось, к счастью.

– К счастью? – хмыкнул тот. – Это как так?

– Разведкой обнаружена расстрелянная с воздуха легковая автомашина, двигающаяся в сопровождении бронеавтомобиля по одной из второстепенных дорог в нашу сторону. Видимо, их засек и уничтожил находящийся в свободном поиске немецкий самолет – они тут частенько подобную тактику используют.

– Короче, – отрезал Карбышев.

– Слушаюсь. В автомобиле находился тяжелораненый делегат фельдсвязи с устным приказом, косвенно подтверждающим то, о чем предупреждал товарищ Минаев. Он пытался догнать вашу группу, но не успел, попав под атаку с воздуха. Группе приказано прекратить наступление и оборонять шоссе направлением на Слоним, удерживая его до подхода отступающих войск 3-й и 10-й армий. Радиосвязи с вами не имелось, а письменный приказ будет к вечеру. Ну, если будет, конечно. Бомбят немцы сильно.

– Вашему… разведчику можно верить? – глухим голосом осведомился Карбышев.

– Абсолютно, товарищ генерал. Командир заставы Августовского погранотряда лейтенант Авдеев героически сражается с немцами с первых минут войны. Все время на моих глазах. Можно. Ручаюсь за него.

– Хорошо, – судя по выражению лица, Карбышев был окончательно сбит с толку. – Неожиданно, конечно, но… ладно, следуйте за мной. Если все так, времени у нас совсем немного. Почему сразу-то не доложили?

– Я вас не знаю, товарищ генерал-лейтенант. Хотел сперва послушать, как разговор с товарищем комбатом пойдет. Если бы вы ему сразу от ворот поворот сделали, к чему мне соваться? Доказательств все равно не имеется, приказ устный, фельдъегерь погиб. Только слова. А слова на войне недорого стоят.

– Полагаю, я вас не разочаровал? – усмехнулся Карбышев, быстрым шагом возвращаясь к шоссе. – Следуйте за мной, товарищи командиры, время не терпит.

Пока возвращались, Кобрин размышлял, бросая на особиста, шагающего рядом с невозмутимым лицом, короткие взгляды. Да уж, сказать, что Зыкин его удивил – ничего не сказать. Одно дело выдуманный им допрос пленного офицера – в конце концов, пленный был? Был, бойцы подтвердят. А что не офицер, а простой водила – дело второе. Да и докладывал он тогда всего-то майору. Сейчас же Витя пошел, что называется, ва-банк, откровенно обманув целого генерал-лейтенанта. Из благих соображений, конечно, но все же, все же… решился бы он поступить так же? Не факт, далеко не факт. Не из страха, какой уж тут страх, сам же говорил, что их с Зыкиным и без того есть за что под трибунал отдать. Просто не решился бы, поскольку привык просчитывать свои действия на несколько шагов вперед. А Витька взял – да и рубанул сплеча. Еще и пограничника подставил.

Нда уж, интересно девки пляшут, по четыре штуки в ряд… тьфу ты, что за дурацкая присказка, определенно пришедшая из памяти реципиента. Вот, кстати, насчет реципиента. Пожалуй, стоит признать, что определенно имеет место некоторое влияние разума Минаева на принятие им, Кобриным, решений. Насколько комбат сумел разобраться, настоящий капитан Минаев, несмотря на две пройденные войны, был человеком весьма осторожным и осмотрительным, эдакий «чиновник в форме», живущий строго согласно приказу. Шагу без одобрения командования не ступал, и контрразведчик просто не мог этого не знать. Они три года знакомы, по жизни неоднократно сидели за бутылкой-другой, а по службе Зыкин наверняка писал на него «объективки». То есть с этой стороны Витя знает Минаева как облупленного. Но сегодняшний комбат все же куда активнее и авантюрнее, со склонностью принимать рисковые, на грани фола, решения. Получается, наблюдается некое взаимовлияние, но со значительным преобладанием разума донора.

И какой отсюда вывод? Да очень простой: именно поэтому младший лейтенант и почувствовал, что капитан совсем не тот, за кого себя выдает! А неумение пить спирт или незнакомые словечки лишь усилили подозрение. В конце концов, невозможно каждое мгновение контролировать собственную речь, изменяя привычное построение фраз, последовательность слов, постановку ударений. Особенно в критические моменты, когда работают исключительно рефлексы и он на полном автомате начинает говорить так, как привык в своем времени. Тут никакая «прошитая» на уровне подкорки гипноподготовка не поможет.

Правда, все это не объясняет, отчего Зыкин решил рискнуть собственной жизнью ради непонятно отчего изменившегося командира.

Глава 11

25 июня 1941 года

Они держались уже почти сутки.

Карбышев все-таки поверил ему. Как понимал Сергей, исключительно на свой страх и риск. Но это оказался человек, готовый в критический момент принять неожиданное, порой парадоксальное решение. И он его принял. Войска встали в активную оборону, как назвал это сам Дмитрий Михайлович. Которую он же лично и организовывал, в пух и прах раскритиковав предложения Кобрина. Сергей, разумеется, не спорил: начальнику кафедры военно-инженерного дела Академии Генштаба и доктору военных наук всяко виднее. И не просто не спорил, он УЧИЛСЯ. Не столько ради будущего – комбат прекрасно осознавал, что в подобном рубилове шансы вернуться в свое время невелики, – просто ради себя. Но, главное, ради победы.

Вечер и ночь с 24-го на 25 июня выдались достаточно спокойными. Немцы приходили в себя после столкновений с радикально изменившими тактику русскими, зализывали раны и подтягивали резервы, до темноты засыпая авиабомбами позиции, к этому времени уже, как правило, оставленные войсками. За что поплатились еще полудесятком «Ю-87», ссаженных на землю огнем зенитных батарей. Этого им хватило, и летуны поспешили вернуться на аэродромы, неприцельно вывалив остаток боекомплекта в поле.

За ночь успели подготовить два рубежа обороны, на первом из которых на рассвете и остановили продолживших наступление фрицев. Пока основная часть войск сдерживала механизированную группу, танкисты при поддержке кавалерии реализовывали на практике план «активной обороны», нанося быстрые фланговые удары и тут же отступая. Пытавшиеся преследовать настырных русских гитлеровцы попадали в засады, оборудованные на обходных дорогах. Следом под прикрытием минометного и артиллерийского огня отходили и пехотинцы. К тому времени, когда прилетала вызванная немецкими командирами авиаподдержка, войска уже успевали отступить к следующей опорной точке.

Изматывающие противника бои продолжались весь день. Силы таяли, подходили к концу боеприпасы, особенно артиллерийские, и горючее для танков, однако и гитлеровцы все заметнее и заметнее снижали темп наступления, увязая в обороне. Остатки батальона Кобрина еще вчера влились в состав одного из стрелковых полков, самого же комбата, как он ни сопротивлялся, вместе с Зыкиным забрал в свой штаб генерал-лейтенант. Три десятка уцелевших пограничников вместе с лейтенантом Авдеевым присоединились к разведроте, бойцам которой хватало работы: практически не отдыхая, разведчики кружили по округе, выясняя обстановку, ликвидируя диверсионные группы и загодя обнаруживая вражеские артиллерийские засады.

Глядя на покрывающуюся все новыми и новыми отметками карту, комбат все больше мрачнел. Похоже, для реализации его замысла им не хватало совсем немного сил. Поскольку он прекрасно видел истинное положение вещей: изрядно потрепанная и обескровленная группа могла выдержать еще один, максимум два серьезных боя. Самое главное, практически не осталось горючего и снарядов. Еще несколько часов, и они просто останутся без брони. Обидно, но, похоже, танки, как и в ПРОШЛЫЙ РАЗ, придется просто бросить на радость немецким трофейщикам: боеукладки почти пусты, не гранатами ж их подрывать? Вот тебе и разбомбленные тылы…

– Что ж, товарищ капитан, – поморщившись от очередного близкого разрыва, внезапно произнес Карбышев. Почувствовав, что зенитного прикрытия у противника почти не осталось, «лаптежники» практически безнаказанно хозяйничали в небе, охотясь даже за отдельными автомашинами или меняющими позицию танками. Да и гитлеровские артиллеристы не зевали, засыпая разведанные позиции осколочно-фугасными снарядами.

– Вынужден признать вашу правоту. У нашего контрудара изначально не было шансов. Простите, что сомневался, и благодарю за службу.

– Погодите прощаться, товарищ генерал, – буркнул капитан. – Мы еще основную задачу не выполнили. Не понимаю только, где же наши отступающие части? Уже должны бы подойти.

Ответить Дмитрий Михайлович не успел: к командирам подбежал запыхавшийся радист. Генерал вопросительно взглянул на бойца. Стоящий чуть поодаль Зыкин ощутимо напрягся – впрочем, заметил это исключительно Кобрин.

– Товарищ командующий… – сбивчиво доложил тот, пытаясь восстановить дыхание. – Есть связь! Войскам 3-й и 10-й армий штабом Западного фронта отдан приказ на немедленное отступление еще три часа назад! Они на нас отходят, направлением на Волковыск – Слоним!

– Что-то еще, товарищ красноармеец? – абсолютно спокойным тоном спросил генерал.

– Так точно, есть дополнение. Судя по коду, с самого верха. Циркулярно, всем частям Красной Армии, находящимся в указанных районах и имеющим соответствующие силы и возможности, – связист цитировал приказ по памяти, – оказать любую помощь в обеспечении благополучного отступления. Шоссе удерживать до последней возможности, не позволять маневренным группам противника замкнуть кольцо окружения. После соединения с отходящими войсками отходить. Все.

– Свободны, – дождавшись, пока боец отойдет подальше, генерал-лейтенант взглянул на Кобрина. – Вот, значит, как, до последней возможности. В точности, как вы и предлагали, товарищ капитан. Словно в воду глядели, честное слово. Просто поразительно.

Помолчав несколько секунд, Карбышев встряхнул головой:

– Что ж, Иван Степанович, примите мои извинения, что, было дело, сомневался в ваших словах. Вы оказались всецело правы. И насчет приказа, и вообще.

Мельком подивившись, что командующий знает его имя-отчество (наверняка Зыкин сообщил, вон как лыбится), Кобрин пожал плечами:

– Да какие уж тут извинения, Дмитрий Михайлович. Все ж на поверхности лежало. Что делать будем, товарищ генерал-лейтенант?

– А что делать? Как и приказано, стоять до последней возможности. Товарищ майор, – последнее относилось к одному из штабных командиров. – Слушайте боевой приказ…

* * *

И они держались. До той самой последней возможности.

За каждый метр, на который гитлеровцам удавалось продвинуться вперед, противник расплачивался десятками солдатских жизней. В небо поднимались все новые и новые столбы дыма, отмечающие очередной вспыхнувший танк или бронетранспортер. Расстрелявшие весь боекомплект советские бронемашины порой шли на таран – не ожидавшие подобного фрицы не успевали среагировать, и столкнувшиеся многотонные махины сползали под откос, окутавшись жарким бензиновым или солярочным пламенем. Время, казалось, остановилось, по крайней мере для самого Кобрина. Когда бой подошел вплотную к расположенному в небольшом овраге штабу, он не выдержал и, проигнорировав запрещающий окрик генерала, рванул вперед. Негоже ему, боевому офицеру, комбату и командиру штурмовой роты, в такой момент на заднице отсиживаться! Воевать нужно! Как сам говорил, «до последней возможности».

Заметив уткнувшегося в бруствер пулеметчика, полузасыпанного близким взрывом в неглубоком окопчике, плюхнулся на брюхо и двинулся туда. Следом споро полз Зыкин, материвший командира в хвост и гриву. Отвалив в сторону мертвое тело, Сергей занялся пулеметом. Судя по всему, «максим» был цел, только щит перекосило и в нескольких местах пробило осколками. Нормально, живем. Еще бы коробку с запасной лентой отыскать, прошлую боец успел отстрелять. Да где ж она, мать твою за ногу?!

Последнюю фразу Кобрин, видимо, проорал вслух, поскольку рядом раздался запыхавшийся голос особиста:

– Чего орешь, командир? Вот она. – Зыкин вывернул из-под осыпавшейся сверху глины зеленый короб, откинул крышку. – Давай заправить помогу. Ну, ты и псих, Степаныч!

– Да, мне уже говорили, – автоматически буркнул тот, на миг снова испытав ощущение дежавю. Но вспомнить, где это было, в этом ли времени или в будущем, так и не смог. Кстати смешно, раньше он чаще говорил «в моем времени», а сейчас – «в будущем». Типа абстрагировался от своего прошлого, как наверняка сказал бы тот поддельный майор-психолог. Хм, «прошлого», смешно. Для этого времени никакое это не прошлое, а самое что ни на есть нереально далекое будущее…

На глаз выставив прицел, Сергей нажал на гашетку. Пулемет мерно зарокотал, проглатывая подаваемую Зыкиным подрагивающую брезентовую ленту. Комбат плавно повел стволом, приноравливаясь к малознакомому оружию. Первая очередь легла с недолетом, подняв строчку пыльных фонтанчиков, зато вторая зацепила сразу троих атакующих позицию немцев. Двое сразу осели на землю, третий сделал еще несколько неуверенных шагов, остановился, словно раздумывая, стоит ли бежать дальше, и упал навзничь, выронив карабин. Новая очередь прошлась, высекая искры, вдоль борта дымящегося на обочине бронетранспортера, отбросив за корму выскочившего на открытое пространство пехотинца. Еще двое торопливо отпрянули назад.

– Не части, короткими бей! – пыхтел в ухо Зыкин. – Патронов мало. Правее еще бегут.

– Не учи ученого… – закусив губу, бурчал в ответ Кобрин. – Сам вижу.

Немцы, как и учил полевой устав вермахта, передвигались короткими перебежками, часто плюхаясь в пыль и производя с места несколько выстрелов. Дождавшись, пока они поднялись в очередной раз, капитан срезал всех четверых недлинной очередью. Вряд ли всех наповал, но ему и раненые подойдут, лишь бы лежали смирно. Неплохая машинка, прицельно бьет. Тяжеловат только, ворочать трудно. Еще и перекошенный щиток мешает, цепляясь о землю нижним краем.

По невысокому брустверу прошлась ответная очередь, едва не запорошив глаза, и товарищи, не сговариваясь, уткнулись в землю. Одна из пуль с глухим звуком ударила в щит, оставив аккуратную дырочку напротив того места, где долей мгновения назад была голова Кобрина. Повезло. Еще несколько прошили тело погибшего пулеметчика, словно вымещая на мертвом злобу от промаха по живым.

– Пристрелялись, суки, теперь головы не дадут поднять, – зло прошипел особист. – Это от того подбитого броневика садят, я успел заметить. Пулемет под брюхом установили и лупят. Чего делаем, Степаныч?

– Отходим, все равно лента почти кончилась. Вон туда давай, задом отползай, я прикрою. В воронке схоронись, я скоро.

– А…

– Бэ. Двигай, давай. – Капитан на миг приподнялся, бросив быстрый взгляд в сторону бронетранспортера и запоминая его расположение. Поскольку встроенной в тактический шлем СУО в наличии не имеется, как, собственно, и самого шлема, придется работать по памяти. Заметивший движение немецкий пулеметчик тут же выпустил еще одну очередь. По защитному щиту смертоносной капелью простучали пули, щеку ожгло то ли крошечным осколком латунной оболочки, то ли каплей расплавившегося от удара свинца. Не поднимая головы, Сергей довернул тело пулемета – не, ну точно тяжелый, зараза! – и добил остаток ленты одной длинной неприцельной очередью. Попал – не попал, не важно, главное показал фрицу, что жив. Выдернув из-за пояса убитого красноармейца пару «РГ-33», комбат торопливо пополз следом за Зыкиным.

Съехав по осыпающейся стенке в воронку, комбат перевел дыхание. Зыкин глядел осуждающе: мол, незачем так рисковать, но молчал.

– Вот что, товарищ младший лейтенант Витя. Этот пулемет мы с тобой должны загасить, тут без вариантов. Ближе нас к нему все равно никого нет. Он нашим пехотинцам головы поднять не даст. Если фрицы до овражка доберутся – хана товарищу генералу. Еще хуже, если в плен захватят. А его нам терять никак нельзя. Полезный товарищ. Послужит еще.

– Понял. – Зыкин внимательно взглянул в лицо комбата. – Раз ты говоришь, значит, знаешь о чем. Сделаем.

– Гранаты есть?

– Угу. – Непонятно чему усмехнувшись, лейтенант вытащил из карманов галифе пару оборонительных «Ф-1». – Вот, надоело уже в штанах таскать. Подходит?

– А то! – хмыкнул Сергей. – Откуда такое богатство?

– Места нужно знать. Так что, поползли?

Обойти с фланга дымящий разбитым мотором бронетранспортер удалось без проблем, благо с этой стороны к дороге подступали достаточно густые заросли. Указав товарищу на автомат – патронов у Зыкина оставалась еще почти половина диска, хватит, чтобы отвлечь фрицев, – Кобрин осторожно пополз вперед. Откровенно говоря, сейчас он ощущал себя куда больше в своей тарелке, чем все эти дни. Может, и не тянет он на полковника Генштаба? Поскольку все еще остается простым командиром штурмовой роты, которому куда комфортнее на поле боя с оружием в руках, чем в штабном кабинете перед стратегическим компьютером?

Ну, и где же Зыкин, чего медлит? Ага, вот и он – за спиной затарахтел экономными, с отсечкой в три-четыре патрона, очередями пистолет-пулемет контрразведчика. Пора! Перекатившись на метр, Сергей взвел первую из гранат и швырнул ее в сторону бронетранспортера. Нет, все-таки «тридцать третья» – то еще чудо техники! Но «эфку» тратить жаль, гранат практически не осталось. Если попадет, фрицам и этой хватит. Попал. И хватило: граната скрылась под днищем бэтээра, и, секунду спустя, с обеих сторон бронемашины выметнулись клубы перемешанного с пылью сизого дыма.

Выдернув из кобуры пистолет, капитан рывком преодолел оставшееся расстояние, мельком заглянув под бронетранспортер. Тут все чисто, некого добивать. Пулеметчик уткнулся в приклад пулемета, китель на спине и боку изодран осколками. Второго номера взрывная волна отбросила под гусеницу. Голова неестественно вывернута, кисть левой руки практически оторвана, лицо – сплошное кровавое месиво. Похоже, рядом с ним граната и рванула.

Уловив боковым зрением движение, резко присел, плавно уходя вбок. Приклад нацеленного в его голову карабина глухо грюкнул стальным затыльником о борт. Вскинутый навстречу пистолет коротко дергается в руке. Бах! Заимевшего посередине лба не предусмотренное человеческой физиологией отверстие гитлеровца отбрасывает назад, заставляя второго пехотинца отпрянуть в сторону. «Та-та-тах!» – это уже Зыкин, больше некому. Несколько раз дернувшись, фриц мешком оседает на землю. Сознание успевает заметить петлицы унтер-офицера и «МП-40» в руках. Отлично. Выдернув из его рук «машиненпистоле», Кобрин торопливо переправил за голенища сапог запасные магазины из подсумка и рванул обратно. Хорошего понемногу, нужно и честь знать. Тут фрицев вокруг – что собак нерезаных, всех с ходу не перевоюешь. Тем более еще неизвестно, есть ли в трофейном автомате патроны.

– Силен, – одобрил Зыкин, встретив товарища. – Ложись!

Над головой упавшего ничком комбата простучал «ППД».

– Что, не нравится, суки?! – прокомментировал результат стрельбы особист. – Жрите на здоровье, не подавитесь! Степаныч, уходим, я пустой!

– Туда, – увесистым тычком в спину указав товарищу направление движения, Сергей швырнул вторую гранату. Дождавшись разрыва – судя по истеричному воплю «Vorsicht Granate!», фрицы его послание оценили, – комбат рванул следом. Все, ушли.

– Ну, ты упертый! – уважительно прохрипел Зыкин, привалившись спиной к стенке очередной воронки, в которой товарищи укрылись спустя пару минут. – Хотел ихний автомат затрофеить – и добыл-таки. Уважаю. Покажешь?

– Позже, времени нет, – пробормотал тот, разбираясь с трофейным оружием. Тут все в порядке, унтер даже половину магазина не расстрелял. – Не завидуй, а то стрелять криво будет. И тебе такую игрушку добудем, дай срок.

– И не думал даже зави… твою мать! – осекся контрразведчик. – Гляди, Вань! Хреново-то как!

Да уж, просто не то слово, как хреново: с ходу спихнув в сторону бронетранспортер, по дороге двигался танк, угловатая «четверка». Мехвод даже не пытался объехать разбросанные на шоссе трупы – за эти дни Кобрин уже неоднократно наблюдал подобное. Особого уважения к собственным погибшим немцы не испытывали, по крайней мере, до конца боя. Хотя для того, чтобы объехать некоторые тела, достаточно отвернуть буквально на полметра. Ну, продвинутые европейцы, что уж тут говорить… Вторая бронемашина, в точности такой же «Pz-IV», съехав с дороги, перла прямиком в сторону «штаба».

– Все, конец генералу, – прокомментировал ситуацию Зыкин.

Кобрин смерил товарища злым взглядом:

– Знаешь, Витя, я ему второй раз без пользы помереть не позволю. Бегом за мной.

Несколько раз непонимающе сморгнув, особист криво ухмыльнулся и бросился следом за комбатом:

– Степаныч, имей в виду, ты мне должен! Так что насчет «второго раза» я тоже спрошу!

– Без проблем, – перебежав шоссе, Кобрин спрыгнул в полузасыпанный близкими взрывами окоп. Мамлей не отставал, сдавленно бухтя в спину:

– А как ты танк собрался останавливать? Двумя гранатами?

– Как, как… каком кверху, – раздраженно рявкнул тот. – Не знаю пока. По обстановке.

Их рывок не остался не замеченным противником, и по брустверу зашлепали, поднимая невысокие пыльные султанчики, пули. Дальше двигаться пришлось практически на карачках: окоп и до начала бомбежки и артобстрела не был слишком глубоким, а теперь и подавно. Немногие уцелевшие бойцы, завидев сразу двух командиров, торопливо прижимались к стенкам, пропуская их. Укрытие закончилось развороченной пулеметной позицией: разбитый «максим» с сорванным щитком перевернут на бок, пулеметчиков практически полностью завалило землей. Близкое попадание, снаряд рванул буквально в метре.

Высунувшись наружу, капитан оценил ситуацию. До танка – метров 30, следом бегут человек десять пехотинцев. Плохо. Очень. А вот то, что одна из створок командирского люка заметно подпрыгивает в такт движению – наоборот, просто замечательно. Одной заброшенной в боевое отделение гранаты с гарантией хватит на весь экипаж. А учитывая, что из гранат у него остались только «эфки» – так еще и боекомплект скорее всего рванет. Хоть и не факт, это только в исторических голофильмах боеприпасы в танках чуть ли не от случайной искры взрываются, а в жизни по-всякому бывает.

Остался всего один абсолютно неважный момент: как до него добраться живым и хотя бы относительно невредимым?

– Держи автомат, Витя, – Кобрин впихнул в руки особиста «МП». – Делай, что хочешь, но фрицев отсеки, расстояние-то плевое. Желательно, конечно, всех и наглухо, но тут уж как срастется. Да и не все твои, часть на себя возьму.

– Не дури, Степаныч! – изменился в лице Зыкин. – На хрен такое геройство никому не нужно! Помереть красиво решил?

Вместо ответа Кобрин лишь подмигнул товарищу, торопливо вытаскивая из-за голенища запасные магазины. В том, что на самом деле тот вовсе не собирается его останавливать, он нисколько не сомневался.

– Прикрывай. Смотри, спиртягу без меня не выпей. И патроны береги, не пуляй без толку. Когда стрелять начинать, поймешь.

Рывком вымахнув наружу, комбат ушел перекатом в сторону. Полежав секунду – по нему никто не стрелял, – повторил рывок, резко изменив направление. И еще раз. Все, довольно рисковать, дальше только на брюхе, от воронки к воронке, так безопаснее. Когда до танка осталось метров 15, комбат вытащил «ТТ», привстал на колено и спокойно, словно в тире, спалил семь оставшихся в магазине патронов. Стрелять из раритетного оружия его, как выяснилось, учили хорошо: промазал всего дважды.

Не ожидавшие такой подляны фрицы даже не сразу поняли, что происходит – расслышать в грохоте боя и гуле танкового мотора слабые хлопки пистолетных выстрелов практически невозможно. Ну а когда поняли, Сергей уже ушел кувырком вперед, а с фланга затарахтел автомат Зыкина. Пистолет с оставшейся в заднем положении затворной рамой пришлось бросить, чтобы не мешал, и Кобрин мельком усмехнулся, представив будущее возмущение младшего лейтенанта. Снова потерей штатного оружия упрекать станет, бюрократ хренов!

Взобравшись на танк, Кобрин прижался к броне – навернуться вниз в самый ответственный момент было бы полным идиотизмом – и торопливо выдрал чеку из зажатой в кулаке гранаты. Левой рукой откинул створку люка, пропихивая в боевое отделение осколочный подарок, и тут же спрыгнул вниз. Все заняло от силы три секунды.

Снова кувыркнулся, гася инерцию, и распластался на земле, ища взглядом подходящее укрытие. Да хоть какое укрытие: если и на самом деле боекомплект сдетонирует, может неслабо прилететь. Вот хотя бы эту неглубокую воронку…

Внутри танка глухо бухнуло, лязгнули подкинутые ударной волной крышки люков: фрицы успели повоевать и не блокировали во время боя створки. Не дожидаясь продолжения, Кобрин зажал руками уши, раскрыл пошире рот и вжался в кисло воняющее тротилом дно. Земля под ним вздрогнула, на спину потекли ручейки глины, по ушам ударил тяжелый и словно бы растянутый во времени удар: бу-у-м-м. Пару мгновений спустя почва содрогнулась снова, но уже куда слабее. Выждав еще несколько секунд, Кобрин осторожно выглянул из воронки, неожиданно упершись взглядом в борт валявшейся буквально в метре танковой башни. Вот так ни хрена себе, прилетело-таки! Вернее, не долетело. Совсем чуть-чуть не долетело, ага…

Мазнув взглядом по охваченному огнем развороченному корпусу взорвавшегося танка, Кобрин выбрался наружу и пополз обратно, по пути подобрав пистолет: незачем давать Зыкину лишний повод поржать с командира. Да и машинка отличная, хоть им лично и не пристрелянная (чего Сергей терпеть не мог, предпочитая подгонять любое оружие «под себя»): из семи выстрелов – пять попаданий, в боевых условиях – просто отличный результат. Запихнув «ТТ» в кобуру, сполз в окоп, встретившись взглядом с совершенно обалдевшими глазами контрразведчика:

– Ну, ты, Степаныч, даешь! – Дальше последовала весьма заковыристая словесная конструкция, абсолютно нелитературного свойства. – Одной гранатой танк спалил! Еще и пятерых немцев из пистолета наповал! Пятерых!

В последнем утверждении Сергей вовсе не был убежден, поскольку для надежности и боясь промахнуться бил в корпус, так что вряд ли так уж и наповал. Но спорить, разумеется, не стал. Да и вообще, приятно же, когда тобой столь откровенно восхищаются?! Блин, ну что за хрень в башку лезет, вроде ж не контузило, только так, глушануло малость?

– Хочешь, и тебя научу, – ответил, просто чтоб ответить, как говорится.

– А хочу! – азартно сообщил Зыкин. – А вот научи!

– Прям счас?

Младший лейтенант стушевался:

– Не, ну как счас? Потом…

– Вот потом и поговорим. Давай, Вить, Карбышева нужно уводить. Нечего ему тут больше делать, все равно наши силы – все.

– Ага… глянь, командир, а это чего? – высунувшись из окопа, Зыкин указывал рукой куда-то вдоль затянутой пылью и дымом дороги.

Кобрин всмотрелся, в который раз пожалев о потерянном где-то бинокле. Гитлеровцы на шоссе ощутимо зашевелились, меняя позиции. Да и часть танков спешно разворачивалась мордами на запад. Комбат ощутил, как предательски защипало глаза, словно пылью от близкого взрыва запорошило.

– А это, товарищ младший лейтенант, те, кому мы тропинку держали, подошли. Наши это, Витя, наши. Хрен вам теперь на всю морду, граждане немецкие фашисты, а не Белостокский котел…

Глава 12

25–26 июня 1941 года

Все вышло довольно-таки глупо. Впрочем, на настоящей, а не опереточной войне именно так зачастую и бывает. Когда передовые части отходящих советских войск, последними снарядами и на последних литрах горючего с ходу смели измотанных непрерывными боями гитлеровцев, генерал-лейтенант однозначно потребовал, чтобы Кобрин отправился с ним. Сергей, к тому времени едва стоящий на ногах, в принципе и не собирался спорить. Все что мог он сделал, а погибнуть в суматохе от случайной пули или осколка было бы просто обидно. Зыкин придерживался такого же мнения, вполголоса сообщив, что если командир и на этот раз начнет выпендриваться, то он его тупо арестует своей властью, скрутит и все равно отправит в тыл. Услышав подобное, комбат только хмыкнул, – ага, скрутит, вот прямо сейчас! Его, командира штурмроты, прошедшего полный спецкурс рукопашного боя! – но спорить не стал, заверив, что именно так и собирался поступить. Да и за генералом в дороге присмотреть стоило.

Поначалу все шло хорошо. Карбышева вместе с остатками штаба погрузили в легковые машины, комбат с особистом забрались в бронеавтомобиль сопровождения. Из соображений маскировки двигались в составе одной из армейских колонн. На этом, несмотря на первоначальное несогласие генерал-лейтенанта, желающего поскорее добраться до штаба Западного фронта, настоял Кобрин. Поскольку догадывался, что теперь люфтваффе их точно в покое не оставит, а уж вырвавшиеся вперед три легковушки, легкий танк и парочку броневиков постараются разбомбить в первую очередь. А так хоть поднятая техникой пыль прикроет их от наблюдения с воздуха. В конце концов Дмитрий Михайлович вынужден был признать правоту капитана и согласился, что зря рисковать и на самом деле глупо. Как выразился сам комбат: «Не попав в окружение, а то и плен, вы сделали Красной Армии отличный подарок. Так не стоит сейчас делать подарок вермахту». Карбышев задумчиво хмыкнул, похлопал Сергея по плечу и молча полез в салон «эмки».

Относительно люфтваффе Кобрин, увы, оказался прав. Несмотря на порядочный разгром, со связью у фрицев все оставалось в полном порядке. И сведения о провале окружения дошли до командования 9-й армии и Panzergruppe-3 практически мгновенно. Осознав, что котел накрылся медным тазом (когда в голову пришла подобная аллегория, Сергей, не сдержавшись, заржал, вызвав недоуменный взгляд Зыкина), немецкое командование вполне ожидаемо вызвало авиацию, пытаясь не позволить советским войскам отступить без потерь. И комбат вынужден был признать, что взялись за них всерьез: такой интенсивности авианалетов он еще ни разу за эти дни не видел. По большому счету это уже ничего не могло изменить в стратегическом плане, но вот в тактическом – вполне. Забитые разгромленной техникой дороги никак не способствовали скорости продвижения. Первый час «лаптежники» практически безнаказанно господствовали в воздухе, невзирая на редкий заградительный огонь последних уцелевших зенитных установок, в основном пулеметных, атакуя колонны отступающих войск сменяющими друг друга волнами.

Затем Кобрин – во второй раз за эти дни – увидел в небе советские истребители. То ли Карбышеву удалось как-то наладить связь, то ли в штабе нашлись умные головы, но факт оставался фактом: над головой, завывая моторами, появились несколько эскадрилий «ишачков» и «чаек». Подобного фрицы определенно не ожидали. И пока на помощь c ближайшего полевого аэродрома не подоспели «Bf-109», почти полтора десятка «восемьдесят седьмых», перечеркнув июньское небо траурными дымными шлейфами, удобрили белорусскую землю клочьями дюраля и человеческой плоти. Прибывшие на подмогу «мессеры», по своей излюбленной тактике атакуя с пологого пикирования, закрутили карусель воздушного боя, результаты которого оказались, увы, отнюдь не в пользу краснозвездных ястребков, но и пикировщики сбавили напор.

К сожалению, броневик комбата, в возникшем на шоссе многокилометровом хаосе получивший осколок авиабомбы в двигатель, окончательно и бесповоротно отстал от автомобиля Карбышева. Последнее, что еще успел заметить Сергей, вместе с контрразведчиком выскочив из раскорячившегося поперек дороги горящего «БА-10», что часть колонны, вместе с которой двигались штабные машины, успела вырваться из-под огня, стремительно уходя на восток. Преследовать их немцы не стали, то ли не обратив внимания, то ли сосредоточившись на добивании заблокированной на дороге техники. Чем закончился авианалет, Сергей так и не увидел: близкий разрыв «полусотенной» фугаски отправил его в долгое беспамятство. О том, что из боя его на собственных плечах вынес младший лейтенант Зыкин, он узнал только на следующий день, очнувшись в лесу. До обеда товарищи отлеживались, приходя в себя: особиста тоже прилично оглушило, но куда меньше.

Ближе к вечеру Зыкин сбегал на разведку, спустя час вернувшись в весьма мрачном расположении духа: стало окончательно ясно, что советские части благополучно ушли (что не могло не радовать), но зато они с капитаном оказались в немецком тылу. На захламленном горелой техникой шоссе, по которому вовсю перли танки и грузовики, орудовали трофейщики, изучая растащенные на обочины боевые машины на предмет их дальнейшего использования во благо вермахта и прочего блицкрига. Одного из фрицев, по какой-то немецко-фашистской надобности шарившегося под крайними деревьями опушки, особист потихоньку прикончил в зарослях, захватив автомат с запасными магазинами и две гранаты.

Выразив одной недлинной фразой, изобиловавшей обсценной лексикой, благодарность за захваченное в бою оружие и все, что он думает про умственные способности товарища, Кобрин приказал немедленно сниматься с места и уходить. Не хватало только погоню на «хвост» посадить! На самом деле Сергей прекрасно понимал, что вероятность этого практически нулевая, и гибель камрада просто спишут на действие русских окруженцев, которых после боев по окрестным лесам бродит немалое количество. Но рисковать не стоило. Да и Витьку нужно проучить, чтобы в подобной ситуации сначала думал, а уж потом действовал. Иногда лучше уйти тихо и без оружия, чем со свежезахваченным автоматом (разжился-таки лейтенант таким же, как у него, «машиненпистолем», завистник хренов!), но с шумом и никому не нужной пальбой.

Первый час особист обиженно молчал, зло сопя себе под нос, затем не выдержал:

– Степаныч, да понял я, понял! Виноват, больше не буду! Ну, ничего ж плохого не произошло? Да и тело я подальше в заросли затащил и замаскировал что надо. Не сразу и сыщешь.

– Не произошло, – буркнул Кобрин, пряча улыбку. – На этот раз. Ладно, проехали. С оружием разобрался?

– Обижаешь! – воспрянул духом товарищ. – Еще тогда, когда ты танк одной гранатой взрывал. Неплохая машинка, жаль только, переводчика огня нет. И патронов маловато, всего три десятка, с нашим диском не сравнить.

– Кстати, насчет патронов, – припомнив кое-что из своего «послезнания», сообщил Сергей. – Не вздумай все 30 штук в магазин пихать, всегда набивай на два-три патрона меньше. Иначе переклинит, да и пружина слабеет, рано или поздно будет недосыл. И когда стрелять станешь, не за сам магазин держи, а за приемную горловину, – заметив на лице товарища непонимание, показал пальцем. – Вот за эту хреновину, где кнопка стопора. А переводчик тут и на фиг не нужен, как привыкнешь, сможешь даже одиночными пулять.

– Все-то ты знаешь… – довольным голосом пробормотал тот, вертя трофейное оружие в руках. – Что дальше делаем, придумал?

Кобрин фыркнул:

– А у нас есть выбор? Идем себе на восток, держась подальше от дорог и населенных пунктов, да тихонечко переходим линию фронта. Разумеется, если она вообще будет, эта самая линия.

– В каком смысле? Это я про фронт.

– Да в том, Вить, что тут не фронт, а слоеный пирог, неужели сам не догадываешься? Кстати, в этом и наша заслуга имеется. Иди знай, где теперь наши немцев остановят. Хорошо бы, конечно, чтобы поближе отсюда – глядишь, и Минского котла не будет.

– Минского? – нахмурился особист.

– Именно. Невнимательно командира слушаешь, товарищ лейтенант, я, когда про Белостокский котел рассказывал, и об этом упоминал. Но шансы у наших теперь имеются, и неслабые – видал, сколько войск вывести удалось? Им бы пожрать как следует, отдохнуть хотя б сутки, боеприпасы получить да заправиться – и можно снова в бой. Дадут фрицам жару, точно говорю, дадут.

– Расскажешь подробнее?

– Конечно. Как на ночевку станем, так и расскажу. Только это еще не скоро будет, сразу предупреждаю. Жратвы у нас ноль, так что будем идти, пока силы имеются. Как минимум до темноты, потом передохнем до рассвета и засветло дальше двинем.

Но поговорить в этот день им так и не удалось. К сумеркам товарищи вышли к болотистой местности, которую решили обойти стороной, чтобы не рисковать в потемках. Добытая Зыкиным карта осталась у Карбышева, а покоящаяся в планшете трехверстка, с которой комбат встретил войну, ничем помочь не могла, уж больно далеко они удалились от границы. Вот и топали почти половину ночи, огибая болотину, пока окончательно не выдохлись. Ночевка выдалась прохладной, от недалеких топей тянуло сыростью, да и комары доставали, так что нормально выспаться не удалось. Ни по дороге, ни перед сном практически не разговаривали – просто не было сил.

С рассветом двинулись дальше и шли, пока более подкованный в местной флоре Зыкин пару часов назад не заметил целую поляну клюквы, которой товарищи и перекусили, впервые за почти двое суток. Вот, кстати, еще моментик на заметку разработчикам «Тренажера»! Историю, оружие и прочие реалии времени изучают досконально, а что можно безопасно в пищу использовать – нет. Траванешься по дурости какой-нибудь местной ягодкой – и все, оттренировался. Поначалу комбат переживал, как бы после столь неожиданного обеда обоих не пробрал банальный понос, но ничего фатального не случилось. Наесться – не наелись, разумеется, но хоть животы прекратили обиженно бурчать. Ну, почти. А вот использовать в пищу собранные контрразведчиком по дороге грибы Кобрин отказался категорически, несмотря на заверения в их полнейшей безопасности. К грибам капитан вообще относился с большой подозрительностью, поскольку на его родной планете съедобных видов не имелось от слова «совсем». А те, что имелись, принимать в пищу можно только один раз, первый, он же и последний. Собственно, их даже трогать голыми руками было смертельно опасно. Особист, хоть и пожал непонимающе плечами, спорить не стал, видимо, решив, что у комбата очередной пунктик. Но собранные в каску грибы выбросил, вывалив под ближайшее дерево.

До самого вечера топали по лесу, обходя стороной самые непролазные места и ориентируясь на гул далекой канонады. Последнее Кобрина слегка напрягало: похоже, за прошедшие сутки немцам удалось-таки отжать фронт на несколько десятков километров восточнее. Хреново. Хотя еще не означает, что на горизонте во всей своей сомнительной красе замаячил Минский котел. Вряд ли нашим удалось выпрямить линию фронта, скорее всего как раз наоборот. А коль не удалось, то они с лейтенантом сейчас, вероятнее всего, оказались в полосе прорыва вражеских войск, на эти самые километры вклинившихся в нашу оборону следом за отступившими подразделениями 3-й и 10-й армий. Эх, нашим бы сейчас сил да организованности побольше, можно было попытаться свой котел замутить, срезав весь этот клинышек под самое основание. Но куда там, особенно с такой связью и взаимодействием, как все эти дни… нет уж, пока только оборона.

Когда под деревьями сгустились густые летние сумерки, комбат начал подыскивать место под ночлег: снова идти полночи по темноте он не собирался. Просто чудо, что вчера никто из них ногу не подвернул. Тем более фонарик окончательно сдох, нить накаливания в крохотной лампочке едва теплилась, не давая света. Кстати, вот неплохое место, главное, сухо. Еще и ручей неподалеку, значит, воду можно не экономить, да и умыться утром лишним не будет. Припомнив училищные еще занятия по выживанию, Кобрин решил на этот раз заночевать с комфортом. Относительным, конечно: голод никуда не пропал, живот сводило с прежней силой, так хоть согреются. Нужно разжечь костер, благо дров вокруг навалом. Прогреют землю, сдвинут угли в сторону, накрыв кострище лапником, и будут дрыхнуть в тепле. Дешево и сердито, как предки говорили. Костер разжигать абсолютно безопасно, за сегодняшний день они забрались глубоко в лесную чащобу, так что немцев тут по определению быть не может. Это через месяц, а то и два, ближе к осени, по лесам начнут шастать отряды всяких там егерей, отлавливающих окруженцев и партизан, а пока фрицы в леса не суются. Им и без того проблем хватает.

Выслушав наставления командира, Зыкин понимающе кивнул – ну еще бы, сам ведь рассказывал, что из сибиряков! Наверняка неоднократно с дедом в тайгу с ночевкой ходил, понимает, что к чему, – и потопал собирать дрова и ломать лапник. Кобрин же прошелся вокруг стоянки, постепенно расширяя спираль поисков. Просто по старой привычке, а то мало ли что. Помнится, во время тренировочного рейда на не завершивший полный цикл терраформирования Логрее… стоп, отставить несвоевременные воспоминания! Странно, гарью несет. И вроде бы бензином и маслом. Что еще за хрень? Неужели они с Витькой ухитрились неподалеку от дороги расположиться? Да нет, вряд ли. Карты у него нет, но местность примерно помнит, спасибо заложенной в башку информации. Привязаться, правда, не к чему, это да. Хоть бы речку какую повстречать или крупный поселок. С другой стороны, к жилью им никак приближаться нельзя, поскольку чревато. Там уже по-любому немцы.

Беззвучно сняв автомат с предохранителя, Кобрин, не шелохнув ни одного листа, прянул в сторону, укрываясь в зарослях какого-то кустарника. Вокруг стояла полная тишина – настолько полная, что он слышал приглушенный расстоянием сдавленный мат товарища, почем зря ругающего колючие ветви елей. Видно, с дровами Витька закончил и сейчас ломает лапник для ночевки. Ничего, справится.

Убедившись, что вокруг безопасно, Сергей осторожно двинулся вперед. Главное, успеть осмотреться, пока совсем не стемнело. Бродить по лесу в полной темноте – полный бред, сломает ногу – обоим конец. Ага, вот именно что обоим! Поскольку Зыкин – тот еще кадр, случись что, ни за что не бросит, до последнего на себе тащить станет. А надолго его не хватит, который день не жрамши. Сгинуть в лесной чащобе в десятке-другом километров от своих было бы верхом идиотизма.

Поначалу капитану показалось, что он вышел на небольшую поляну неправильной формы. Но, приглядевшись, он понял, что ошибался. Не поляна это оказалась, а следы самой настоящей авиакатастрофы – один из подбитых нашими истребителями «лаптежников» рухнул на лес, срубив при падении верхушки нескольких деревьев. В том, что самолет именно немецкий, сомнений не оставалось – в сгущающихся с каждой минутой сумерках он успел разглядеть срезанную ударом плоскость с черно-белым крестом, косо воткнувшуюся в землю. Странно только, что не взорвался, видать, без боекомплекта и с пустыми баками шел. Тянул до последнего, пока не зацепил брюхом верхушки елей.

Поколебавшись пару секунд, капитан поставил автомат на предохранитель и забросил за спину. Воевать тут определенно не с кем, вон как его перекорежило, до земли только часть фюзеляжа с измочаленным хвостовым оперением добралась, остальное разлетелось по округе или повисло на потерявших кроны деревьях. Но осмотреть обломки все равно стоит, так, на всякий случай. Вдруг чего ценного найдет, например НЗ фрицевских летунов. Им с Зыкиным и пару галет лишними не будут, не говоря за прочий высококалорийный шоколад.

Добравшись сквозь нагромождение сбитых при падении сучьев до кокпита, капитан несколько минут копался внутри смятой ударом кабины. Похоже, оба пилота погибли еще в воздухе – пулеметная очередь прошлась в аккурат по ней, вдрызг разнеся остекление, остатки которого были густо заляпаны бурыми пятнами засохшей крови, – и дальше самолет летел без управления, пока не закончился бензин или не заглох поврежденный мотор. Ну или планировал, кто уж теперь разберет. Стараясь не глядеть на мертвяков – зрелище после попадания пуль крупнокалиберного УБСа было весьма малоаппетитным, хорошо хоть желудок пустой, – Кобрин нашел-таки аварийный запас, распиханный по нашитым на бедрах летных комбинезонов вместительным карманам. Прихватив заодно пистолеты вместе с запасными магазинами, пару вместительных фляг, одна из которых отчего-то оказалась ярко-желтого цвета, и, что весьма порадовало, пару фонариков, капитан спрыгнул на землю, решив возвращаться обратно. Ни малейших сожалений относительно судьбы летунов он не испытывал, поскольку за эти дни успел насмотреться на результаты их «работы». Тем более разбившийся пикировщик шел без бомбовой нагрузки: понятно, на чьи головы вчера упали эти бомбы. Суки…

Встревоженный Зыкин встретил комбата на подходе к стоянке.

– Командир, ты куда запропастился?! – Особист облегченно выдохнул, опуская автомат. – Пропал вдруг, а кричать я побоялся, думал, вдруг немцы. Где был?

Виктор уже успел разжечь костер, и веселое пламя отогнало темноту, отвоевав у мрачного белорусского леса небольшой пятачок для тепла и походного уюта.

– Расслабься, Вить, откуда тут немцам взяться, в эдакой глухомани? Хотя. – Кобрин хмыкнул, оценив двусмысленность ответа. – Вообще-то да, ты прав, именно, что немцы. Мертвые, правда, мертвее некуда. Жратвой вот поделились.

– Поясни? – непонимающе насупился лейтенант.

– Да самолет там сбитый валяется, «Юнкерс» ихний. Видать, из тех, что нашу колонну бомбил. На лес грохнулся, но не взорвался. А летунов наши «ястребки» еще в воздухе завалили, там вся кабина кровью забрызгана. Вот я и потрофейничал немного, к чему добру пропадать, все одно зверье растащит. Смотри, что нашел. – Комбат протянул товарищу находки. – Главное, галеты и шоколад имеются, теперь поедим. А там и спать, как земля прогреется, завалимся. Тьфу ты, вот я идиот!

– Ты чего? – Особист торопливо дернул из-под руки автомат.

– Да карту забыл взять, наверняка у них есть. А карта в нашем положении – вещь весьма нужная. Сейчас сбегаю.

– Может, я? – предложил товарищ.

– Пока ты его искать в потемках станешь, я уже дважды вернусь. Костер поддерживай.

Прихватив один из немецких фонарей, Сергей скрылся в темноте. Вернулся он спустя минут десять, присовокупив к прошлым трофеям планшет с картой и полевую сумку с какими-то документами. Последнюю взял исключительно из соображения «лишней информации не бывает»: мало ли что там может оказаться – полетное задание, позывные, частоты для связи, сведения о части, которой принадлежал самолет. Вдруг да пригодится. Напоследок вытащил из кармана швейцарские авиационные часы «Laco» со светящимся циферблатом и компас. Поначалу Сергей ни то, ни другое брать не собирался, поскольку не был уверен в реакции особиста. Еда, карта и оружие – понятно, трофеи. А вот часы с компасом… не хватало только выслушивать от Зыкина обвинения в мародерстве. Война еще недели не идет, как начнет ему гневным голосом втирать насчет того, что «мародерство чуждо самой природе социалистических армий, коммунистической идеологии и морали»[4]. Ошибся: повертев в руках и то и другое, Виктор завистливо присвистнул:

– Вещь!

– Дарю, у меня-то и часы, и компас имеются, а у тебя только часы, да и то вон стекло треснуло.

– А точно не мародерство? – все-таки засомневался тот, судя по взгляду, весьма надеющийся на отрицательный ответ товарища.

– Обижаешь, Вить, мародерство, это если б я у фрица кольцо с пальца снял или там портсигар серебряный прихватил. Так что исключительно боевой трофей. Вещь-то, можно сказать, военная, нашему брату для ратной службы нужная. Значит, трофей. Не сомневайся даже.

– Ну, тогда спасибо, я таких и не видал никогда. Еще и в темноте светятся! А чего ремешок такой широкий?

– Немцы их поверх комбеза цепляли, прямо на рукав. Подгонишь и носи на здоровье. Все, давай-ка ужинать да спать ложиться. Сил уже нет.

– Давай, – согласился товарищ. – Кстати, Степаныч, в той фляге, что побольше и желтого цвета, бензин оказался! Представляешь?

– Бензин? – удивился Кобрин, распечатывая непривычную круглую шоколадку, разделенную насечкой на восемь равных частей. Надпись на обертке гласила: «Fliegerschokolade». Авиационный шоколад, что ли? Или шоколад пилота? Присев у костра, комбат вчитался в мелкий текст на обратной стороне. Ага, вот оно что! Вот же фрицы наркоманы-затейники! Не такая и простая эта шоколадка, определенно не для детишек: содержит кофеин и метамфетамин. Весьма бодрящий состав, так что на ночь жрать такое не стоит.

– Ага, так и написано. – Товарищ показал ему двухлитровую флягу с надписью «benzin» на желтом боку. – Костер, что ли, разжигать? – Он хихикнул. – Хорошо хоть не хлебнул в темноте!

– Может, и костер. – Капитан отложил шоколад и разорвал упаковку с пресными галетами. – Ешь. И спать. Завтра с рассветом уходим.

– Степаныч, а чего ты шоколад зажилил? – удивленно захлопал глазами Зыкин. – Сто лет сладкого не ел, а тут такая здоровая плитка. Одну б сегодня употребили, другую завтра. – Товарищ выглядел разочарованным, словно ребенок, у которого отобрали хрестоматийную конфету.

– Так это не простой шоколад, Витя, – усмехнулся комбат. – Немцы туда специальный стимулятор подмешивают, чтобы спать не хотелось и усталость не чувствовалась. Вот утром мы его и съедим заместо кофея в постель. И помчим, аки молодые рысаки. А без сладкого я тебя не оставлю, не переживай. – Кобрин протянул ему запечатанный хрустящий пакетик с засахаренными фруктами. – Держи.

– Богато живут. – Особист повертел в руках сладость. – Жаль воды не в чем вскипятить, можно было бы чай сварганить.

– Может, завтра где котелок отыщем. Приятного аппетита…

Глава 13

27 июня 1941 года

– Да что они творят-то?! – сжимая кулаки, сдавленно прошипел Зыкин. – Она ж совсем ребенок еще?! Степаныч?!

– Спокойно, – закаменев лицом, одернул товарища комбат. – Разберемся. Ты только не дергайся раньше времени, действуй только по приказу, иначе и сами погибнем почем зря, и людей не спасем. Оружие проверь. Если до гранат дойдет, поаккуратнее, обидно на свой же осколок наскочить, да и гражданские могут пострадать.

Подтянув под руку автомат, Кобрин разложил приклад и снял «МП-40» с предохранителя. Запасные магазины, которые до того таскал завернутыми в чистую портянку в полевой сумке, снова рассовал за голенища, горловиной вниз. Правда, отечественные сапоги куда уже немецких в голени, зато и шансов растерять на бегу боезапас меньше. Особист поступил точно так же, еще позавчера выслушав объяснения Сергея, для чего это делается. Проверил оба пистолета, и родной «ТТ», и доставшийся от летчика трофей, довольно неудобный, с его точки зрения, «Вальтер Р-38». Пистоль стрелка-радиста достался Зыкину – вспомнив разбитый самолет, капитан в который раз пожалел, что не снял с него пулемет. С другой стороны, уж больно не хотелось копаться в искореженной кабине, ворочая трупы. Дослав в ствол патроны, капитан спустил курки и вернул оружие на место: «ТТ» в кобуру, «Вальтер» – в карман галифе. Рядом негромко клацнула затворная рама пистолета контрразведчика: уже привыкший, что командиру порой наплевать на любые инструкции и приказы, Виктор невольно стал поступать так же. Ну и что, что не положено? Зато удобно и быстро: взвел пальцем курок – и стреляй, пока патроны не закончатся. Гранаты тоже поделили по-братски: Кобрин забрал единственную «Ф-1», Зыкину же досталась пара трофейных «колотушек», которые комбат не слишком жаловал за долгое время горения замедлителя и невысокую мощность.

– Готов? План атаки помнишь?

Мрачно играющий желваками Зыкин коротко и зло кивнул.

– Тогда приготовься. Не боись, справимся, их всего-то шестнадцать плюс один раненый. Итого – по восемь на рыло, бывало хуже, верно? Все, десять секунд, отсчет пошел, – по старой привычке автоматически скомандовал Кобрин, хоть никакой отсечки времени вести не собирался…

* * *

К окраине этого небольшого, всего-то в пять дворов, хутора они вышли к полудню. Поначалу верный своему плану комбат собирался просто пройти мимо, однако со стороны поселения неожиданно раздались выстрелы. И товарищи после короткого совещания решили выяснить, в чем дело, благо с их стороны лесные заросли подступали к самой околице. Затаившись в кустах, некоторое время наблюдали за происходящим. На единственной улочке стояли два мотоцикла и полугусеничный бронетранспортер. Вернее, один из мотоциклов как раз таки не стоял, а валялся на боку; из коляски свешивался убитый фриц, еще один лежал рядом с передним колесом. Третий мотоциклист сидел возле переднего колеса БТРа, зубами раздирая оболочку перевязочного пакета, поскольку пробитая пулей левая рука висела плетью. Укрывшиеся за корпусом бронемашины гитлеровцы азартно лупили из карабинов по покосившемуся сараю в глубине одного из подворий, откуда в ответ раздавались экономные очереди, судя по характерному звуку, из пехотного «Дегтярева». Ни единого шанса у красноармейцев не было, особенно когда один из фрицев добрался до установленного на бэтээре «МГ-34» и начал долбить длинными, хоть и не слишком прицельными очередями.

Картина была в принципе ясна как белый день: немецкая разведгруппа (или не разведгруппа, а, допустим, какие-нибудь связисты) проезжала мимо хутора, где скрывались несколько оказавшихся в окружении советских бойцов. Немцы остановились – то ли просто ноги размять, то ли дать остыть перегревшимся моторам или набрать воды в закипевший радиатор. Возможно, окруженцам и удалось бы отсидеться – Кобрин сильно сомневался, что фрицы стали бы обыскивать дома и хозяйственные пристройки, с чего вдруг? – но у кого-то из бойцов не выдержали нервы. Решив, что ищут именно их, он полоснул, на удивление удачно, по головному мотоциклу. Потеряв двоих, гитлеровцы, разумеется, обозлились, открыв ответный огонь. Самым неприятным оказалось то, что комбат догадывался, что теперь станет с хутором и его жителями: гибели камрадов фашисты им не простят. Так что придется задержаться. Поскольку Кобрин просто не мог пройти мимо…

Слишком долго бой не продолжился. Пока основная часть пехотинцев сковывала неведомого стрелка огнем, несколько фрицев обошли сарай огородами и забросили внутрь пару гранат. Сдвоенно бухнуло, из распахнутой ударной волной щелястой двери лениво выполз клуб сизого дыма. Пока не разгорелась бурая от времени соломенная крыша, немцы вытащили наружу двоих красноармейцев. Один, судя по изодранной осколками окровавленной гимнастерке, к этому моменту был мертв. Зато второй, в командирской форме РККА, еще жив, хоть голова со спекшимися от крови соломенными волосами и безвольно моталась из стороны в сторону. Оставив погибшего возле дымящегося сарая, немцы, возбужденно гогоча, оттащили раненого к дороге, бросив лицом вниз в пыль возле гусениц.

О чем-то коротко переговорив с офицером в приплюснутой фуражке с пылезащитными очками на тулье – тот лишь ухмыльнулся, потрепал одного из подчиненных по плечу и разрешающе отмахнул рукой, – гитлеровцы разошлись по хутору. Выбивая прикладами и ударами сапог двери, они выволакивали наружу спрятавшихся при первых же выстрелах жителей, сгоняя их к бронетранспортеру. Всего Кобрин насчитал девятнадцать человек, из которых почти четверть оказались детьми разного возраста, от пары грудничков, которых прижимали к груди перепуганные мамки, до девчонки лет четырнадцати. Основная же часть хуторян были стариками. А вот мужиков, как принято говорить, «призывного возраста» не оказалось вовсе – то ли попали под мобилизацию, то ли ушли в лес после начала войны.

Произведя короткую «сортировку» – попросту говоря, отогнав в сторону трех молодых баб (детей, несмотря на вопли, просто вырвали из рук, отдав старухам) и ту самую девочку-подростка, – гитлеровцы притащили от колодца ведро с водой, окатив советского командира. Тот пришел в себя, приподнявшись на руках и очумело мотая мокрой головой с розовыми следами размытой крови на лице. Подхватив раненого под руки, фашисты рывком вздернули его на ноги, тут же усадив спиной к гусенице. Судя по всему, убивать пленного пока не собирались, готовя для совсем еще молодого паренька роль зрителя. Ну понятно, хотят показать, что это из-за него все и произошло. Что именно «ВСЁ», Кобрин, закаменев лицом, отлично догадывался. Сначала показательно изнасилуют молодух, включая и малолетку (право «первой ночи», понятно, будет предоставлено командиру группы), затем загонят оставшихся в ближайшую хату или сарай, подопрут дверь – и подожгут, облив бензином. Не зря ж канистры из бэтээра вытащили, аж три штуки. А перед этим, вполне вероятно, еще и развлекутся, вырезая штыками на коже жертв пятиконечные звезды, вспарывая животы или отрезая женщинам груди[5]. Когда готовился к тренингу, изучая гигабайты информации, начитался. И насмотрелся, поскольку там еще и оцифрованные фотографии были. Любили эти самые «евроинтеграторы» и «освободители от кровавого режима» своих жертв фотографировать. Кстати, угадал: вон один из фрицев как раз «Лейку» достал и сейчас бродит, подбирая подходящий ракурс.

Поглядев на наручные часы и досадливо поморщившись (видать, время поджимало), офицер наклонился над пленным, что-то ему сказав. Тот презрительно отвернулся, длинно сплюнув в пыль. Гитлеровец коротко, почти без замаха, ударил его по лицу, раскровянив нос, и, схватив за волосы, развернул голову в сторону сгрудившихся сельчан. Снова что-то произнес, скривив тонкие губы в злой гримасе. Стоящий рядом пехотинец демонстративно передернул затвор, уперев ствол карабина в шею парня. А немецкий лейтенант – Кобрин разглядел-таки «лысый» погон на его плече – дал солдатам отмашку.

Двое фрицев подхватили девчонку под руки и отволокли в сторону. Рывком разорвав застиранный сарафан от ворота до пояса, швырнули на землю. Криво усмехнувшись, лейтенант протянул фуражку одному из солдат и сделал к ней первый шаг, расстегивая поясной ремень. Тщетно пытаясь прикрыть руками едва наметившуюся грудь, девчонка засучила голыми ногами, пытаясь отползти. Но стоящий позади пехотинец уперся в худенькую спину сапогом, отпихнув ее обратно. Окончательно осознав, ЧТО сейчас произойдет, девочка… нет, даже не закричала – пронзительно завыла от боли и безысходности. Одна из молодух, видимо, мать или старшая сестра, рванулась вперед в наивной попытке защитить, прикрыть собой. Но напоролась животом на удар прикладом, с оханьем сложившись пополам. Женщину вырвало, что немедленно вызвало новый приступ смеха у пехотинцев и брезгливую гримасу на лице лейтенанта. Намотав рассыпавшиеся длинные волосы на кулак, солдат грубо оттащил ее обратно. Остальные хуторянки дергаться не решились, лишь еще громче заголосили старухи да сгорбленный старик, гневно потрясая корявой клюкой, громко заматерился, смешивая русские и белорусские слова. Не оглядываясь, лейтенант махнул рукой, и пулеметчик, под прицелом которого находились местные, повел стволом. Прогрохотала короткая очередь, и деда отшвырнуло в сторону. Одна из пуль зацепила стоящую рядом старуху, мешком осевшую на вытоптанную землю. Соседка попыталась было склониться над ней, но пулеметчик что-то прокаркал, и над головами прошлась еще одна очередь.

Но все же больше всего Кобрина поразило другое: подбежавший солдат расстелил на земле камуфлированную плащ-палатку, вместе с камрадом перетащив на нее девчонку. Чтобы, значит, господин офицер драгоценные бриджи в пыли и траве не изгваздали, когда станут… ну, понятно чем заниматься. Вот же, твою мать, сверхчеловеки херовы! Сергей коротко скрипнул зубами; рядом сдавленно выругался Зыкин.

* * *

– Ноль, – самому себе приказал комбат. – Поехали, Витя! Лейтенант мой.

Рывком преодолев отделяющие их от противника два десятка метров, Кобрин вскинул автомат. Непривычное оружие – в отличие от товарища, он из «машиненпистоля» так и не пострелял – ответило короткой дрожью отдачи, и голова пулеметчика судорожно дернулась, а тело скрылось за срезом борта. Вторая очередь сбитыми кеглями разбросала в стороны двоих стоящих возле бронетранспортера немцев, увлеченных предстоящим зрелищем. Четвертый, тот, что контролировал пленного, успел обернуться, автоматически отведя ствол «98К» от шеи красноармейца, но автомат уже плеснул огнем, и он тоже мешком осел в пыль. Сползшая каска скрыла обезображенное лицо.

С размаха плюхнувшись на колено, Сергей короткими, с отсечкой в два-три патрона, очередями расстрелял еще двоих. Краем глаза отметив, что атакующий с левого фланга особист благополучно валит свои цели, сменил позицию. Вывернувшегося из-за угловатого борта фрица, оказавшегося с ним лицом к лицу, встретил прямым ударом прикладом под срез каски, коленом отпихнув в сторону нацеленный в живот карабин. На уровне пояса бахнул выстрел, и краем сознания Сергей отметил упругий толчок воздушной волны. Вот зараза, едва не подстрелил! Трофейный автомат – не увесистый «ППД», конечно, но немцу хватило. Оттолкнув ногой зажимающего руками разбитое лицо фашиста, добил его короткой очередью. Итого семь, как и планировалось. Восьмым был лейтенант. Оказавшийся в довольно глупом положении: ремень он уже расстегнул и сейчас держал в правой руке, торопливо нащупывая левой клапан кобуры. А вот это хренушки! За долю секунды преодолев последний метр, комбат сбил его с ног горизонтальной подсечкой и вырубил, угодив носком сапога в висок. Вроде не насмерть, удар контролировал. Поскольку очень хочется с этой сволочью парой-другой фраз переброситься. Пощупал бок: гимнастерку опалило близким выстрелом, но пуля даже не пробила ткань. Повезло.

За спиной глухо бухнуло, и обернувшийся капитан заметил невысокий султан сизого дыма, поднявшийся над десантным отделением бронетранспортера. Отброшенная взрывом створка кормового люка лязгнула о броню, едва не сорвавшись с петель. Да твою ж мать, Витя, ты чего творишь?! У меня ж на эту таратайку такие планы были! Внутри же все равно никого живого, пулеметчика он первым завалил! Перестраховщик, блин…

– У меня все, командир! – Подбежавший Зыкин выглядел донельзя довольным.

– Аналогично, – буркнул Сергей, меняя отстрелянный магазин. – Перезарядись. И недобитков проверь, не люблю, когда в спину стреляют.

– Да я всех положил, не сомневайся, Степаныч!

– Проверь, – с нажимом проговорил комбат, забрасывая на плечо автоматный ремень и вытягивая из кобуры пистолет. Словно решив пристыдить самоуверенного контрразведчика, глухо застонал и заскреб окровавленной рукой один из фрицев, ничком валяющийся возле гусеницы. Бросив на особиста мрачный взгляд (тот смущенно крякнул, также вытащив свой «ТТ»), капитан, не испытывая ровным счетом никаких эмоций, взвел курок и выстрелил немцу в затылок. Затем повторил процедуру с остальными. Зыкин скрылся за бронемашиной, откуда тоже раздались хлопки нескольких пистолетных выстрелов.

Присев на корточки перед раненым, оказавшимся младшим лейтенантом с такими же, как у него самого, малиновыми пехотными петлицами, Кобрин приподнял безжизненно свесившуюся на грудь голову. Да, не повезло парню, та пуля, что едва ему самому бок не продырявила, свою цель все-таки нашла. Хорошо хоть умер сразу, не успев ничего понять – по иронии судьбы, прямо в сердце попало. Опустив взгляд, Кобрин разглядел потемневшую в области пояса гимнастерку. Ага, вот оно что: парнишка-то уже раненым был, то ли пулю, то ли осколок в живот словил. Что ж, как ни цинично звучит, тогда не столь обидно: с таким ранением все равно долго не протянешь. Если б в ближайший час от кровопотери и болевого шока не умер, через сутки-другие его в любом случае перитонит бы добил.

– Ах ты ж, сука! – внезапно заорал где-то за бронетранспортером особист. – Бросай…

Окончание фразы утонуло в раскатистом грохоте винтовочного выстрела, заглушившего слабый хлопок лейтенантского «ТТ». Зыкин сдавленно охнул от боли:

– Твою м-мать!

Кобрин вскочил на ноги, будто подброшенный пружиной. В том, что произошло нечто нехорошее, он нисколько не сомневался. Так и оказалось: не успел комбат обежать броневик, как увидел контрразведчика, прижимающего ладонь к груди. Гимнастерка под пальцами уже успела потемнеть, напитываясь кровью. Пока бежал к товарищу, прикинул, что еще не все потеряно – пуля пробила грудь справа, примерно на ладонь ниже ключицы, так что крупных сосудов повредить не могла. Конечно, и в простреленном легком хорошего мало, но все же шансы у Витьки есть.

– Прости, Степаныч, – кривясь от боли, прокомментировал появление комбата тот. – Моя вина, сразу гада недострелил. Думал, он помер уже, а он только раненым оказался. Подвел я тебя.

– Себя ты подвел. И вообще молчи, не нужно сейчас разговаривать. Присядь вон туда, я рану осмотрю и перевяжу. – Сергей помог ему опуститься на порожек под дверью бронетранспортера.

Повернулся к растерянным хуторянам:

– А вы чего застыли?! Живо собирайтесь, документы берите, ценности, еду, одежу, какую унесете, да в лес! Уходите как можно быстрее и как можно дальше!

– Дак як жа так, таварыш камандзір? – захлопала глазами одна из спасенных молодух. Остальные сразу же рванули к орущим детям.

– Куды ж мы цяпер?

– Вариантов два, – холодно сказал комбат. – Или укрыться в лесу и уцелеть, или остаться здесь и погибнуть. Мучительно. – Он зло пнул ногой одну из канистр. – Сама догадаешься, зачем они бензин приготовили, или объяснить?

– Навошта? – удивленно захлопала глазами та. – Може, бранемашыну заправіць жадалі?

Да елки ж палки…

Ладно, придется иначе.

– Значит, так, слушать меня, – рявкнул Кобрин, обращаясь к гражданским. Поколебавшись пару секунд, поднял над головой руку и дважды бабахнул из пистолета. Подействовало, даже бабы голосить перестали. – Слушать внимательно и исполнять в точности! В стране военное положение, и вы обязаны выполнять приказы любого командира Красной Армии! Сейчас соберете шмотки и в течение получаса уйдете как можно дальше отсюда. Вы все местные, наверняка родни в округе полно и все такое прочее, так что найдете, где укрыться. Если останетесь, приедут немцы и сожгут всех. В одну хату загонят и сожгут живьем. Эти вон, кстати, точно так же сделать собирались. Канистры с бензином видите? Вот именно. Все, бегом. Не уйдете через 30 минут, лично хутор подпалю со всех четырех сторон света. Чтобы вам, дуракам, жизнь спасти! Время пошло. – Сергей демонстративно взглянул на наручные часы, делая вид, что и на самом деле засекает время. – Я что, шутки шучу? Ну?!

Проводив взглядом испуганно разбегающихся хуторян, он нашел в бронетранспортере зеленый ящичек с красным крестом и надписью «Verbandkasten»[6], к счастью не пострадавший от взрыва гранаты, и присел на корточки перед особистом, уже успевшим расстегнуть на груди гимнастерку.

Болезненно морщащийся Зыкин спросил:

– Не круто с местными взял, Степаныч?

– Нормально. Да и как их иначе убедишь? Или тебе тоже нужно рассказать, что с ними фрицы сделают?

– Мне не нужно, насмотрелся уже. Ай! Больно же!

– Ты мне не айкай, а помогай гимнастерку снять, иначе разрежу на хрен, дальше в исподнем пойдешь, – ворчливо бурчал капитан, отвлекая товарища. – Больно ему, видите ли! А нечего было под дурную пулю подставляться! Столько боев прошел, а тут чуть по глупости к праотцам не отправился. Смирно сиди, сейчас точно больно будет!

Простерилизовав руки спиртом, Кобрин осмотрел и аккуратно пропальпировал рану и грудь вокруг нее кончиками пальцев, как учили на курсах по оказанию первой медицинской помощи. Подумав при этом, что Виктору и на самом деле повезло: пуля пробила грудную клетку ближе к боковой поверхности тела, пройдя навылет между ребрами и не раскрошив ни одного из них, так что повреждения легкого осколками можно не опасаться. А вот с попавшей внутрь вместе с частичками одежды инфекцией придется смириться. Обработав входное и выходное отверстия спиртом и йодом и присыпав нашедшимся в фрицевской аптечке стрептоцидом, комбат наложил тугую окклюзионную повязку. Оглядев дело своих рук, решил, что лучше в полевых условиях все равно не сделать. В который раз мысленно пожалев про отсутствие у него хоть какого-нибудь антибиотика (собственно, не только у него, но и вообще в этом времени), помог натянуть окровавленную гимнастерку:

– Все, Витя, готово. Сильно болит?

– Не особенно. Терпеть можно, – прошипел сквозь зубы товарищ, за все время медицинской экзекуции ни разу не застонав.

– Вот и хорошо. И не нужно с таким траурным лицом сидеть, до свадьбы заживет. И ребра целы, и легкое почти не пострадало, пуля по самому краешку прошла. Грязь внутрь, конечно, попала, но с этим я ничего поделать не смогу. Но до госпиталя нам с тобой стоит добраться как можно скорее.

– И где тот госпиталь? – тоскливо вздохнул особист, тут же болезненно скривившись. – О-ох, твою ж мать…

– А вот дышать, Вить, привыкай неглубоко. Иначе никак.

– Да понял уже… эх, как же я так-то?

– На войне всякое бывает. На-ка вот, сделай пару глотков, другой анестезии у нас все равно не имеется, – дождавшись, пока товарищ приложится к фляге, Сергей забрал ее. – Ну, все, все, хватит. Потом я тебе еще первитина дам, у фрицев в аптечке разжился, взбодришься немного. Ладно, посиди пока, в себя приди. А я с пленным переговорю… душевно.

– А вам-то чего, уважаемые? Приказа не слышали? – с удивлением обратился Кобрин к подошедшим старикам, на груди одного из которых висел потемневший от времени Георгиевский крест.

– Дык это, ваше благородие, то есть, прощения просим, товарищ командир, а что с нашими погибшими делать будем? У нас двое полегло, да ваших столько же. Давайте хотя бы прямо здесь похороним, по-людски, по-православному? Пока бабы скарб с харчами собирают, мы с мужиками как раз управимся. Могилки хоть не глубокие выйдут, да свои.

– Копайте, – не раздумывая, кивнул комбат.

Автоматически взглянув на обувь старика, названия которой даже не смог сразу и придумать, поколебавшись, добавил:

– И это, если кому обувка нужна, снимайте с немцев, не стесняйтесь. Им уже без надобности.

Покосился на Зыкина. Но особист демонстративно глядел в сторону, старательно делая вид, что ничего не слышит…

* * *

Допрос пленного много времени не занял. Откровенно обалдевший от столь неожиданного поворота судьбы фриц пребывал в полной прострации и даже не собирался запираться и качать права. Ну еще бы, буквально только что планировал заняться кое-чем весьма интересным с молоденькой туземкой, ко всему прочему наверняка еще и девственницей – и вдруг такой гросс-облом! Очнулся сидящим под деревом, с гудящей от удара головой и в окружении трупов доблестных германских солдат, его бывших подчиненных. Ни той девчонки, ни других местных вокруг не было. Только валялась неподалеку скомканная плащ-палатка и оторванная от сарафана лямка.

Поначалу, с нескрываемым удивлением услышав из уст унтерменша в грязной, местами прожженной и разорванной гимнастерке отличную, прямо-таки академическую немецкую речь, воспрянул духом, решив, что произошло какое-то недоразумение. Поскольку весьма сомневался, что большевистский командир в чине всего-то капитана может настолько чисто говорить на единственном в мире великом языке. И даже попытался задать встречный вопрос. Как выяснилось в следующую секунду, зря…

Сплюнув на землю обломки пары зубов и заполнившую рот после короткого удара кровь, лейтенант торопливо представился, назвав имя, звание и часть, как того и требовал русский. И дальше уже просто отвечал на вопросы, больше не пытаясь проявлять ненужную инициативу.

Ничего ценного выяснить у него не удалось, поскольку лейтенант оказался идеальным германским солдатом и, как говаривал знаменитый генералиссимус, знал исключительно «свой маневр»[7]. Да, запереть в Белостокском выступе русских не удалось (а то они с Зыкиным не в курсе). Практически все войска благополучно отступили, в окружении остались лишь разрозненные малочисленные группы, сейчас укрывающиеся в лесах. Наступление на Минском направлении? Да, продолжается, но темп безнадежно потерян, хотя ходят слухи о неком весьма неожиданном для большевиков сюрпризе. Каком именно? Не могу знать, герр гауптман. Мое подразделение? Мы просто разведывали местность… нет, вы не так меня поняли, герр гауптман! Мы не фронтовая разведка, обычные мотострелки. Нас послали вперед, чтобы выяснить, проходимы ли для техники несколько второстепенных лесных дорог, которые не нанесены на карты. Нет, у меня не имеется никаких сведений, планирует ли командование использовать их для переброски войск, но такой вариант вполне реален. Этот хутор? На него мы наткнулись абсолютно случайно, на карте никаких обозначений не было. Отношение к местным жителям? Мне не хотелось бы отвечать на этот вопрос… Да, разумеется, я отвечу, только не нужно больше бить! Мои солдаты очень устали после стольких дней боев, им необходимо было просто сбросить напряжение, а занятия сексом… да, вы совершенно правы, я понимаю, что это военное преступление, и… нет, прошу вас, герр гауптман, не делайте этого! В рейхе меня ждет жена и дети, две прелестных девчушки, Инга и Грета, они совсем еще дети! Старшей всего двенадцать лет, младшей вдвое меньше, разрешите, я покажу вам их фотографию…

Была, к чему скрывать, гаденькая мыслишка запихнуть несостоявшегося насильника-педофила в бронетранспортер, сперва прострелив ему колени или связав, облить десантное отделение бензином из тех самых канистр, да и подпалить. Особенно после слов про дочерей. «Старшей всего двенадцать лет» – вот, значит, как! А девчушка, которую он собирался изнасиловать, от силы на год-два старше. С-сука нацистская…

Но комбат быстро отогнал опасную мысль: нет, фрица он нисколько не жалел, еще чего не хватало, просто не хотелось опускаться до их уровня. Поскольку с подобным только так: однажды замараешься – и хрен после отмоешься. Не перед людьми – перед самим собой, перед собственной душой. Он – не нацист, чтобы людей живьем жечь. И точка. Да, покарать хотелось, причем покарать показательно-жестоко, поскольку та прикрывающаяся худенькими руками девочка никак из памяти не уходила, но… кто это оценит? Зыкин? Почти наверняка нет. Может, ушедшие в лес хуторяне? Тоже нет. Он сам? Весьма сомнительно. Не гитлеровец он, а простой русский человек, пусть и из далекого будущего. И этим все сказано.

И потому Кобрин просто медленно вытащил из кобуры пистолет, звучно взвел курок и, брезгливо поглядев на потемневшие в промежности лейтенантские бриджи – обоссался-таки, юберменш хренов, – выстрелил в упор. И еще дважды, чтобы наверняка.

Затем комбат пересадил раненого товарища в мотоциклетную коляску, плотно набив и ее саму, и небольшой багажник позади сиденья боеприпасами, провизией и медикаментами, какие нашлись. Немецкие зольдбухи, поколебавшись, тоже собрал – для отчетности. Бронетранспортер и второй мотоцикл Сергей облил бензином, закинув внутрь лишние канистры. Выстрелив из ракетницы, несколько секунд наблюдал за взметнувшимся над угловатым корпусом ревущим огнем, затем закинул за спину автомат и побежал к «своему» мотоциклу. Все, хорошего понемногу, пора отсюда валить. И без того задержались сверх всякой меры. Будут ехать, пока есть дорога – поначалу он ничего подобного не планировал, но кто ж знал, что у него раненый на руках окажется? С простреленной грудью особо по лесам не побегаешь и на голой земле не поспишь. И надо ж было Витьке на ту пулю нарваться?..

Но самое главное – местные благополучно ушли, чему поспособствовала не только его угроза спалить хутор и стрельба в небо, но и решительная позиция того самого старикана с царским «Георгием» на груди. Дедок оказался отнюдь не простой. Проведя с бабами краткую политинформацию на тему «Слышали, чаво офицер сказали? Не уйдем – всех поубивают», стребовал с капитана разрешение взять себе немецкий карабин: «Вы не переживайте, ваше благородие… кхе… вот же старость, вовсе из ума выжил, товарищ командир, оружие ихнее мне еще с империалистической знакомое, германец и тогда с подобными воевал».

Комбат, разумеется, разрешил. Обрадованный дед тут же затрофеил четыре карабина – по числу мужского населения, видимо, – и набил карманы патронами. Прикинув, не присутствует ли он при рождении нового партизанского отряда, Сергей отвел его в сторонку и поинтересовался: не хочет ли уважаемый георгиевский кавалер в нагрузку забрать еще и два пулемета с патронными коробами и десяток трофейных гранат?

Хитро взглянув на капитана из-под косматых бровей, тот кивнул:

– Отчего ж не взять, вещь в хозяйстве полезная. Да и вам с товарищем чекистом все меньше тащить. Дык, может, мы уж тогда и все остальные винтовочки заберем? На телегу, вон, погрузим – и всех делов? К чему такую ценность бросать?

Гляди-ка, «товарищ чекист», значит? И все карабины прибрать захотел? Ох, непрост он, ох непрост! Тот еще кадр…

– Берите, – не раздумывая, согласился комбат. – Только быстро, вам уходить нужно.

Поколебавшись мгновение, дедок сжал плечо Кобрина оказавшейся неожиданно сильной рукой:

– Спасибо вам! Бабы-то, они дурные, ничего не понимают, а я сразу смекнул, что плохо все кончится. Как молодух снасильничают, свидетелей ни за что живыми не оставят. А тут-то вы на подмогу и прибыли. Раньше-то германец настолько не зверел, хоть на фронте всякое случалось. Ну, дык тогда у них кайзер при власти был, а не этот, Адольф который.

– Не за что, – коротко кивнул капитан, протянув старику лейтенантский ремень с кобурой. – И вот еще возьмите. Пригодится.

– Благодарствую, – степенно кивнул тот. – «Люгер», тоже знакомая машинка. На прошлой войне все мечтал подобный добыть, да не вышло. Так с «наганом» и остался. А тут вона как обернулось.

Отступив на шаг, старик вытянулся по стойке смирно и лихо кинул сморщенную ладонь к козырьку засаленной кепки:

– Младший унтер-офицер Радкевич к вашим услугам. За вооружение премного благодарен, пригодится. Как баб с дитями определим, так и прикинем с мужиками, что к чему. Разрешите идти, ваше благородие?

– Ступайте, Радкевич, – абсолютно серьезно ответил Кобрин, салютуя в ответ, отчего лицо старика удивленно вытянулось. – Благодарю за будущую службу. Враг у нас один. И Родина тоже одна. Остальное не важно.

– Слушаюсь, – четко развернувшись через левое плечо, дедок потопал обратно, пораженно мотая головой и что-то бормоча. Не ожидал? Ну и ладно, главное правильный посыл получил. Похоже, будет-таки в этих краях новый партизанский отряд.

Глава 14

Земля, далекое будущее

Обработав рану и сменив Зыкину повязку, комбат напоил его горячим чаем – котелком и посудой разжились на хуторе – и уложил спать. Рана пока вела себя более-менее – хоть кожа вокруг и покраснела, сигнализируя о начинающемся воспалении, жара у товарища пока не было, что не могло не радовать. Убедившись, что Виктор заснул, капитан проверил, надежно ли замаскирован в зарослях мотоцикл, и улегся рядом с контрразведчиком. Укрывшись немецкой плащ-палаткой, несколько минут анализировал по старой привычке сегодняшние события, затем благополучно погрузился в объятия мифического Морфея.

Чтобы практически сразу же прийти в себя в медицинском блоке спецлаборатории ВАСВ, с привычным уже головокружением, пересохшим до хрипоты горлом и острым желанием поскорее посетить туалет. На сей раз дергаться наученный опытом капитан не стал, спокойно дождавшись, пока лаборант снимет все датчики и поможет покинуть «ванну». Да и вопросов Кобрин теперь не задавал – и без того понятно, что услышит: «Примите душ, переоденьтесь, вас ждут в кабинете оперативных совещаний».

Вот только на этот раз Сергей догадывался, в чем причина его возвращения.

И заранее не был с этим согласен…

– Присаживайтесь, товарищ курсант. – Полковник Шкенев кивнул в сторону одного из кресел. – И позвольте поздравить вас с успешным окончанием первой тренировки.

Дождавшись, пока Кобрин займет свое место, замначальника ВАСВ вопросительно взглянул на генерал-лейтенанта Роднина:

– Я продолжу, товарищ генерал?

Тот молча кивнул, что-то сосредоточенно изучая на голографическом экране лежащего перед ним планшета. Или делая вид, что изучает.

– Не могу сказать, что тренировку вы прошли безукоризненно, но результат признан положительным. Суммарное количество набранных баллов – более семидесяти, так что это твердая «четверка». Хоть и с серьезным минусом. Насчет минуса объяснить?

– Так точно.

– В стратегическом плане поставленную задачу вы выполнили, не допустив образования Белостокского котла и существенно снизив шансы противника на успешное замыкание Минского. Потери гитлеровцев в живой силе и технике также признаны значительными, особенно в живой силе. Похоже, после нашего прошлого разговора вы сделали верные выводы. Теперь относительно минусов. Вы ведь проходили тренировку на уровне командира батальона, верно?

Кобрин молча кивнул.

– И с этой точки зрения, Сергей Викторович, минус в том, что свое подразделение вы, так или иначе, потеряли. Согласны?

– Не согласен, товарищ полковник. Точнее, согласен, но частично.

Полковник коротко переглянулся с Родниным. Возможно, Сергею и показалось, но по лицу начальника академии скользнула легкая улыбка.

– Поясните, пожалуйста?

– Спасти личный состав в сложившихся условиях я мог только в одном случае: если бы еще на рассвете 22-го отступил и увел батальон в леса. Но мне была поставлена абсолютно иная задача. С которой я так или иначе справился. Хотя признаю, вероятно, мои действия могли бы быть более эффективными. Вероятно. И в иной тактической ситуации.

– Правильно, капитан, – внезапно прогудел Роднин, усмехаясь. – Так его. Вечно Сергей Николаевич краски сгущает, чтобы, значит, ваш брат-курсант особо не расслаблялся.

– А если серьезно, – начальник академии мгновенно согнал с лица улыбку, – если серьезно, твои показатели – одни из лучших. Вот тебе немного информации для размышления: из группы первокурсников 12 человек полностью потеряли свои подразделения в течение первых суток, еще 9 продержались два дня, после чего их батальонам были нанесены неприемлемые потери. Больше трех суток продержались только трое, включая тебя. Двое курсантов погибли, трое в реанимации после запуска процедуры экстренного возвращения в связи с тяжелым ранением реципиента. Разумеется, кто именно, ты никогда не узнаешь. И еще четверо, – генерал-лейтенант поморщился, – позорно сбежали, задействовав «волшебное слово».

Несколько секунд Сергей переваривал неожиданную информацию. «Волшебным словом» называлась определенная последовательность цифр или слов, мысленно произнеся которую курсант запускал автоматическую процедуру экстренной эвакуации сознания в свое время.

– Целых четверо?! – поразился Кобрин. – Так много?!

– Увы, трусов на любой войне хватает. Их личные дела будут пересмотрены, из академии выйдут в прежних званиях и с «черным билетом». Кстати, товарищ полковник, может, накинем курсанту пару баллов? – не то в шутку, не то всерьез обратился Иван Федорович к заместителю. – За правильную боевую наглость?

– Да не нужно мне ничего накидывать… – автоматически буркнул Кобрин, думая о своем. Целых четверо! А ведь если струсил ТАМ, точно так же можешь струсить и здесь! Струсить, драпануть в безопасное место, погубив бойцов и провалив операцию. И тут же дернулся из кресла, поднимаясь на ноги:

– Виноват, товарищ генерал-лейтенант, вырвалось. Простите.

– Сядьте, курсант, – легонько пристукнул по столешнице ладонью тот. – Мы не закончили. Вас должны были вернуть еще двое суток назад, сразу после того, как была устранена опасность замыкания котла и спасен генерал Карбышев. Но во время боя вы получили легкую контузию, вызвавшую временные изменения параметров работы головного мозга реципиента, и потребовалось время на перенастройку аппаратуры. Надеюсь, вы не в обиде?

– Товарищ генерал-лейтенант. – Кобрин решительно поднялся на ноги и оправил китель. – Разрешите обратиться?

– Обращайтесь, товарищ капитан, – абсолютно серьезно кивнул тот.

– Мне необходимо вернуться обратно хотя бы на сутки.

– Глупости, – поморщился тот. – Что еще за блажь, курсант? Вы прошли тренировку с весьма приличными результатами, задание выполнено. Отдохнете положенную неделю и продолжите обучение. Не забывайте, впереди еще переводные экзамены.

– Товарищ генерал-лейтенант, я боевой офицер и не имею морального права бросить в беде раненого товарища! Мне моя честь дорога! Витька… то есть, простите, младший лейтенант Зыкин, самостоятельно до своих не доберется. Ведь сами же говорили, они – не компьютерные юниты, а живые люди, наши предки! Ну, не могу я так, Иван Федорович! Сергей Николаевич! Я ж с ним с первого дня плечом к плечу воевал; если бы не он, так и вообще ничего бы не вышло! Он мне поверил, доверился, а я, значит, сбегу? Это такое же предательство будет, как «волшебное слово» произнести, даже еще хуже! Можете снизить балл за прохождение «Тренажера».

Генерал-лейтенант коротко переглянулся с заместителем. Удивленным он, как ни странно, не выглядел. Шкенев лишь пожал в ответ плечами.

– Добро, товарищ капитан. Ничего снижать мы не станем, это уж и вовсе бред какой-то. Вы все верно сказали, «Тренажер» должен не только учить грамотно воевать, но и заботиться о боевых товарищах. Да и честь офицера – не просто слово, это верно. У вас ровно сутки.

– Спасибо, товарищ генерал-лейтенант! – просиял Сергей. – Но… а вдруг мы за сутки до своих не доберемся?

– Доберетесь, – усмехнулся тот. – Во время тренировки вы не имели права получать разведданные, касающиеся текущего положения на фронте. Это условно называется «туманом войны». Но сейчас цикл обучения завершен, поэтому вы можете ознакомиться с картой. У вас час на подготовку и еще двадцать четыре на выполнение задания. Возвращение будет принудительным, так что поторопитесь. Время пошло с этой секунды. Свободны, курсант. Удачи.

Дождавшись, пока за торопливо рванувшимся к выходу Кобриным автоматически закроется звукоизолирующая дверь, генерал откинулся на спинку кресла и с усмешкой поглядел на товарища:

– Ну, Сережа, и кто был прав? Говорил же, крайне перспективный курсант! Заметил, сколько он времени в душе провел? Ровно столько, сколько нужно, чтобы наскоро помыться после нескольких суток в медблоке. А другие порой по полчаса отмокают, будто и на самом деле в завшивленной форме из окопов вернулись. Нет, дружище, мы с ним еще поработаем, точно говорю!..

28 июня 1941 года

Лесная поляна казалась девственно чистой, лишь слегка примятая трава говорила о том, что совсем недавно здесь прошли люди, и было их немного, человека два[8]. Прошли не останавливаясь, стремясь поскорее пересечь открытое пространство и снова укрыться под кронами густых елей, что обычно растут с того края, где к поляне подступает болотина. Где-то в ельнике неуверенно, словно спрашивая у более информированных товарок, ушли ли нежданные гости, чирикнула пичуга, ей звонко ответила другая, сообщая, что опасность миновала. Божьим созданиям было невдомек, что главная угроза вовсе не здесь, а в нескольких километрах восточнее, где горизонт затянут дымом и пылью и грохочет, не смолкая ни на минуту, смертоносная рукотворная гроза. Где на изрытых воронками полях и обочинах потемневших от гари и крови дорог дымится искореженное железо. Где стоит густой смрад горелой резины, дерева, металла и человеческой плоти.

В который уже раз за это солнечное утро Кобрин втянул в себя напоенный лесными ароматами воздух. В тонкий запах луговых цветов гармонично вплетался густой хвойный дух. На Терре-3 пахло иначе. И на Вирджинии тоже. Даже на главной планете метрополии, над экосистемой которой всерьез потрудились терроформаторы, приводя ее к соответствию с биосферой человеческой прародины, не было таких запахов. А на Земле Сергей так ни разу и не побывал, поскольку туристические туры туда по меркам простого офицера стоили баснословно дорого. Ну, в смысле, там, в будущем, не побывал, а не сейчас. Тьфу ты, блин, как начинаешь думать про то, что будущее поменялось местами с прошлым, так просто голова кругом!

«А вообще, – выплюнув изжеванную травинку, Сергей сдул пытающегося вскарабкаться на рукав гимнастерки муравья, – это ж какими нужно было быть идиотами, чтобы так загадить свою планету, что пришлось превратить ее в закрытый экологический заповедник? И еще почти столетие восстанавливать эту самую экологию, перенося все вредные производства на другие планеты системы и орбитальные заводы? Уроды».

– Что-то не так? – откликнулся сидящий под исполинской елью Зыкин, с тревогой взглянув на комбата. – Чего морщишься?

«Эх, Витя, Витя, да все не так! Разве я сумею рассказать тебе, как пахнет воздух на других планетах и что потеряли люди, отправившись покорять Галактику?! Вы пока еще робко и наивно мечтаете о звездах, а мы этими звездами сыты по горло. Ну, по крайней мере, лично я. Потому что там – все то же самое: алчность, грязная политика, жажда наживы и, как следствие всего этого дерьма, войны. Все новые и новые войны, на которых погибают такие же простые солдаты, как мы с тобой. Так что ни хрена, по сути, и не изменилось! Ни хрена! Только оружие и снаряга стали покруче, бомбы помощнее да воюют теперь целыми планетами, а не отдельными странами. Но знать тебе обо всем этом не стоит, иначе наш разговор никогда не закончится. А сейчас? Вот лежишь ты тут рядом со мной, все ждешь объяснений, а какие тебе нужны объяснения? То-то и оно, что ни ты, ни я этого не знаем, хоть оба прекрасно понимаем – пришло время отдавать долги. Ты авансом подарил мне доверие, рисковал жизнью и честью офицера ради моего плана, и сейчас я должен тебе отплатить, вот только как?».

Как ни странно, мрачные рассуждения вернули Сергея к реальности:

– Ждешь объяснений?

Мамлей равнодушно пожал плечами, тут же коротко зашипев от боли:

– Ох, зараза! Все время про рану забываю.

«Вот ведь упрямый, ответил, ни слова по сути вопроса не произнеся! Умный. Другой на его месте давно бы уж истерику закатил. Или пистолетом начал размахивать… хотя, нет, глупость сказал. Ну, в смысле подумал. Насчет пистолета – это уж определенно перебор, парень не настолько примитивен. Так что повезло мне с Зыкиным, однозначно повезло».

– Блин, и какое из них тебя устроит? Ты же понимаешь, что Генштабу, комитету обороны и лично товарищу Сталину нужна достоверная информация снизу, причем такая, что никакие органы не обеспечат. Нет, разумеется, я в курсе, что у него имеются порученцы. Причем не только те, что с соответствующими удостоверениями, но и… другие.

На сей раз Кобрин был удостоен ироничного взгляда.

«Гм, а вот это уже любопытно, весьма даже любопытно. А сам-то ты кто, товарищ младший лейтенант НКГБ Витя Зыкин? Хотя нет, на спецпорученца ты никак не тянешь. Весь поведенческий набор не тот. Но с другой стороны, а много ли я этих самых порученцев видел? Так много, что аж ни одного».

– Хорошо, давай поговорим. Но только прежде позволь вопрос один задать. Витя, а кто тебя учил? – В контексте отчетливо звучало невысказанное: «А сам-то ты кто? Почему, как твои «коллеги по цеху», не истерил по каждому пустяку, не хватался за пистолет, не грозил надо не надо трибуналом, не обвинял в измене Родине, паникерстве и провокаторских намерениях – ну и все такое-прочее? Если я не ошибся в тебе – а я не ошибся, гарантия сто процентов! – то сейчас ответишь честно».

Зыкин, разумеется, ответил. И ответ оказался неожиданно коротким:

– Дед. – Поразмыслив секунду, с грустной улыбкой пояснил: – Сирота я, дедушка воспитывал. Неграмотный он был, но людей насквозь видел и меня этому делу научил. Когда помирал, наказ дал: «Мы, сибирские казаки, всегда матушку Россию защищали, вот и ты иди, не бойся защитником стать. Благое это дело во все времена. Накипь смоет, а люди останутся. Настоящие люди». Позже я понял – это дед меня так на службу в органах благословил. Жаль только не дожил.

Лучик солнца пробился сквозь листву, заиграл на щеке младшего лейтенанта, отчего тот невольно сощурился и торопливо отвернулся.

И только сейчас Кобрин неожиданно окончательно осознал, что НА САМОМ ДЕЛЕ сделал этот, по сути, мальчишка, рискнув разыграть спектакль с несуществующим пленным офицером и «расстрелянным» немецким самолетом автомобилем фельдсвязи. Еще и Авдеева каким-то образом убедил – жаль, теперь не узнаешь, каким: погиб пограничник, сгинув где-то в белорусских лесах вместе со своей разведгруппой. Хотя, может, и объявится еще. В той, прошлой истории наши отдельными группами, а то и поодиночке до осени из окружения выходили. Впрочем, сейчас другое важно: это не ему, Кобрину-Минаеву, генерал-лейтенант поверил, а никому не известному мамлею Зыкину! И именно его действия, пусть и опосредованно, в итоге остановили гитлеровцев, не позволив захлопнуть крышку Белостокского котла. Так что, как ни крути, именно особист, хоть сам о том и не подозревает, все эти тысячи бойцов, что должны были в плен попасть, спас. Он – да еще державшиеся до последнего патрона красноармейцы, ценой своих жизней разжавшие почти на сутки стальные клещи гитлеровского наступления…

«И потому этот самый мальчишка куда посильнее тебя будет, товарищ неполный полковник, а ты мнешься, как привокзальная девка под утро. Клиенты, считай, уже кончились, а все продешевить боишься. Да такого нужно ценить больше собственной жизни. Крепкий парень».

После подобного вывода словно камень с души свалился, а все опасения испарились, как утренняя роса. Поверит, никуда не денется. И болтать лишнего не станет.

– Тогда начнем, благо время у нас пока есть. Слушай. Сначала, так сказать, текущая обстановка ближайших недель. Которая, как я очень надеюсь, уже окончательно изменилась в результате наших действий: после окружения советских войск под Белостоком группа армий «Центр» к 28 июня должна захватить Минск. – Кобрин говорил глухим голосом, словно зачитывая вслух текст из учебника, одновременно посматривая на Виктора, лицо которого закаменело от волнения.

– Вечером 15 июля подвижные группы противника должны вступить в южную часть Смоленска со стороны Рославльского, Киевского шоссе и Краснинского большака, а в течение 16-го – овладеть большей частью города. Планы гитлеровцев по нанесению удара через Брянск на Москву 19 июля должны будут измениться директивой Оберкомандования, в которой Гитлер прикажет, кроме наступления на Москву, до зимы занять на юге Донбасс и Крым, а на севере – Ленинград.

– Степаныч, а почему ты все время говоришь ДОЛЖНЫ? – От волнения младший лейтенант с трудом выговаривал слова, отчего его речь была похожа на скрип старого репродуктора. – Объясни?

– Невнимательно слушаешь, Витя. Я ведь сказал: мы УЖЕ изменили известный мне ход событий. Белостокского котла не было, да и Минский теперь под большим вопросом. Видел, как костяшки домино валятся, если их на ребро поставить и крайнюю толкнуть?

Зыкин молча кивнул, всем своим видом показывая: только не останавливайся, говори!

– Вот так и в нашем случае. Только мы не одну костяшку подтолкнули, а сразу несколько. Сначала утром 22-го, когда не дали немцам нас в казармах сжечь и пограничников предупредили, затем в последующие дни, когда их на дорогах в засады ловили и мосты уничтожали и, наконец, когда не позволили им с ходу взять Волковыск и замкнуть колечко. Понял? Добро, продолжаю: зимой немцев остановят под Москвой, взять которую у них, разумеется, не выйдет. Киев мы потеряем. Удержать Крым тоже не удастся, хотя для этого из-под Одессы будет переброшена Приморская армия, а сам город сдан румынам. Ленинград окажется в блокаде, стоившей городу больше миллиона умерших от голода, холода и болезней мирных жителей. Но уже в 42-м мы добьемся первой серьезной победы под Сталинградом, где теперь уже в нашем котле переварится целая армия, командующий которой, генерал-фельдмаршал Паулюс, попадет в плен. В 43-м должен состояться перелом в войне, грандиозная танковая битва под Курском, где мы окончательно сломаем вермахту хребет. После этого каток войны, постепенно ускоряясь, двинется в обратном направлении, с востока на запад, а не наоборот, как сейчас. Сначала по оккупированной противником территории СССР, затем – по Восточной и Западной Европе, Пруссии и так до самого Берлина.

Кстати, касательно генерал-лейтенанта Карбышева и твоего недавнего вопроса насчет «второго раза». После замыкания Белостокского котла Дмитрий Михайлович вместе со штабом попал бы в окружение, а в августе был захвачен в плен. Всю войну немцы держали его в концлагерях – потом объясню, что это такое. Но он не сдался и не сломался, все годы будучи главой сопротивления. Когда наша победа была близка, фашисты показательно казнили его. Страшно казнили – после зверских пыток вместе с полутысячей других пленных вывели раздетыми на февральский мороз и поливали из брандспойта ледяной водой, пока все они не замерзли насмерть. А командир он очень толковый, профессионал высокого класса, чуть не все войны прошел, начиная с Русско-японской. Вот потому я и не мог допустить, чтобы история повторилась. Хорошо, что он спасся, надеюсь, еще надерет фрицам задницу, и не раз.

– Дальше рассказывай! – Мамлей снова сделал резкое движение, поморщившись от боли.

– Дальше? Дальше человек выйдет в космос. И первым космонавтом Земли станет старший лейтенант Советского Союза Юрий Алексеевич Гагарин.

– О войне, дальше, о войне! – почти выкрикнул особист, похоже, пропустив мимо ушей слова о выходе в космос.

Кобрин усмехнулся:

– Понимаешь, Витя, в том-то и дело, что теперь ничего не предопределено. В той истории, которую я знаю, 9 мая 1945 года в Берлине была подписана безоговорочная капитуляция фашистской Германии. Ну, в смысле будет. И этот день навеки стал одним из наших главных праздников, Днем Победы. А теперь? Кто его знает, Вить. Может, мы и раньше Берлин возьмем, а может, и нет. – Капитан устало замолчал, перевернувшись на спину и прикрыв глаза.

В общих чертах он Зыкину ход войны обрисовал, дальше пускай сам думает, о чем спрашивать.

– Сорок пятого?! – ахнул Зыкин. – Так долго?! Но… как же это?! Твою же мать… Это ж сколько народа за четыре года-то полегло, миллионы, наверное.

– Почти 27 миллионов, большая часть – мирные жители, – тихим голосом ответил Сергей, хоть лейтенант не столько спрашивал, сколько разговаривал с самим собой.

– Сколь… сколько?! Врешь! Не может такого быть!

Кобрин приподнялся на локте, внимательно взглянул товарищу в глаза:

– Может… к сожалению. Зачем мне тебе врать? Ты мое отношение к павшим знаешь, сам ведь видел – пока была возможность, требовал, чтобы всех, до последнего бойца, в списки потерь заносили. – Сергей прихлопнул ладонью по полевой сумке. – Тут они, все при мне. А остальных… остальных мы тоже не забудем, всех поименно вспомним. В моем батальоне пропавших без вести не будет! А потери? Так для того мы с тобой и воюем, лейтенант, и приказы нарушаем, трибуналом рискуя, чтобы эту страшную цифру уменьшить. Хоть ненамного, но уменьшить, понимаешь, Витя?

– Да, – глухим голосом ответил Зыкин, переводя дыхание. Дышать со стянутой бинтами грудью было нелегко, но он уже почти привык.

Оба командира замолчали, погрузившись в размышления, каждый в свои.

Глава 15

28 июня 1941 года (продолжение)

Молчали долго. Зыкин, устало прикрыв глаза, переваривал пугающую информацию, по профессиональной привычке стараясь поймать капитана на несоответствиях и логических нестыковках, но ничего не получалось. Да и не особо хотелось, если честно. Самым страшным оказался тот факт, что он однозначно ВЕРИЛ товарищу. Хотя нет, самым страшным все-таки была озвученная комбатом цифра. «Двадцать семь миллионов, – в который раз мысленно проговорил контрразведчик. – Двадцать семь. Но нужно ведь что-то делать, товарищ Сталин должен об этом узнать!» И тут же грустно усмехнулся про себя, представив ироничный взгляд Минаева, реши он ему об этом сказать:

«Серьезно? И кто нас с тобой слушать станет, Вить? Доказательств-то нет и быть не может, только слова. А слова в подобной ситуации недорого стоят. Сам понимаешь, где мы с тобой окажемся, если начнем говорить, что знаем будущее…»

Будущее? Так, стоп, вот именно, что будущее! И капитан его определенно знает! С точностью до отдельных дней! Как же он раньше не догадался! Получается…

Зыкин взглянул на товарища и неуверенным голосом задал, наконец, тот вопрос, которого комбат ждал давным-давно:

– Ладно, допустим. Понятия не имею, откуда тебе все это известно, но допустим. А… сам-то ты кто?

– Ну, наконец-то! – невесело хмыкнул Кобрин. – А то у меня уже скоро комплекс неполноценности разовьется, мол, никому я не интересен. Знаешь, Вить, после всего случившегося мне в принципе уже все равно, как ты мои слова воспримешь. Думаю, нормально, поскольку далеко не дурак и анализировать умеешь. Так что отвечу прямо. Я – капитан Сухопутных войск Земной Федерации, командир штурмовой роты Сергей Викторович Кобрин (про обучение в Академии Генштаба он решил на всякий случай промолчать). Ничего страшного не сказал, верно? Кроме непонятного тебе термина «Земная Федерация»? Но основная проблема, Вить, в том, что я из будущего. И между нами почти две сотни лет. Вот такая закавыка, товарищ младший лейтенант. И думай обо мне, что хочешь, но все это – истинная правда. Слово офицера.

– Командира… – хриплым голосом автоматически поправил Зыкин, глядя на товарища широко раскрытыми глазами, каждый размером с местный пятак.

– Да нет, Витя, именно офицера. Звание «офицер» и погоны товарищ Сталин вернул… ну, в смысле вернет, уже в сорок третьем году. Вот так-то вот. Кстати, прапрадед мой, лейтенант Федор Кобрин, как раз где-то в этих местах без вести пропал. Разведчиком он был, командиром взвода. Ты имя запомни на всякий случай, мало ли, вдруг да и встретишь где.

– А капитан Минаев?

– С этим сложнее, даже не знаю, как бы тебе попроще объяснить… Ну, в общих чертах так: есть такая хитрая технология, когда разум одного человека… э-э… помещают в голову другого.

– Так… – смешно нахмурив лоб, на мгновение задумался Зыкин. – Ну, а настоящий Степаныч-то где? Ты его убил, что ли? Ну, в смысле, не тело, а его разум?

– Ни в коем случае! Когда я… в смысле мое сознание, вернется обратно в будущее, капитан Минаев снова станет самим собой. Но вот будет ли он что-нибудь помнить обо всех этих событиях – большой вопрос. Понимаешь, Витя, я не ученый, а простой солдат, который получил приказ. Отправиться в прошлое и помочь предотвратить разгром Красной Армии в первые месяцы войны.

– А зачем нам помогать, Степаны… э-э, слушай, а как мне теперь тебя называть-то?

– Как называл, так и зови, иначе запутаемся, да и спалимся оба. Да и привык я уже, если честно, словно полжизни меня так звали. Сам знаешь, на войне день порой за год идет. Ну, а зачем помогать? Серьезный вопрос, ответ на который тебе, Витя, сильно не понравится. Все еще хочешь узнать?

– Говори уж, коль начал. Как дед говорил, «снявши голову, по волосам не плачут».

– Понимаешь, в моем времени по большому счету все то же самое, что и здесь. Только воюют уже не страна со страной, а планета с планетой.

– На Марс, значит, полетели? – с кривой ухмылкой осведомился мамлей. – Революцию учинять, как писатель Толстой рассказывал?

– И на Марс тоже, и гораздо дальше. Звездное небо видел? Каждая звезда – такое же Солнце, как у нас. А вокруг него планеты вращаются. Вот на эти планеты мы и полетели. Обжили их, города построили, производства разные, заводы там, фабрики – ну и так далее. А потом некоторые из них решили самостоятельными стать, вроде как отделиться и единому правительству больше не подчиняться.

– Ну, это-то понятно, – авторитетно заявил Зыкин, делая экономный, чтобы не потревожить рану, вдох. – Мятежники, одним словом. Эти, как там их товарищ политрук обзывал? Инсер… инсургенты, во. Каждый на себя одеяло тянет, чтобы деньгами не делиться, верно?

– В точку, Витя, – одобрил комбат, мысленно усмехаясь. Умный парень, все на лету схватывает. – Именно в деньгах все дело. Капиталисты, они во все времена капиталистами останутся.

– Так у вас в будущем все еще капитализм?! – ахнул особист, тут же подозрительно прищурившись. Ну, вот и все, вот и подошли они к самому главному. Рассказать Зыкину правду? Про бесконечные колониальные войны, про разучившиеся грамотно воевать сухопутные войска, про тренировки курсантов академии в прошлом? А вот хрен, не станет он об этом рассказывать! Унизительно получается, вроде как они используют героическую борьбу предков в своих целях. Что в принципе недалеко от истины. Мало того, что страну их просрали, так теперь еще и на прошлое замахнулись. Так что не нужно Зыкину об этом знать, ни в коем случае не нужно!

– Вот именно что самый махровый капитализм, махровее некуда! Деньги зарабатывают, а делиться, налоги там платить, не хотят. А средства человечеству нужны – на дальнейшие исследования космоса, на науку, на помощь новым планетам, которые только строиться и жить начинают, собственную инфраструктуру развивать. – Сергей упрощал, как мог, но иногда в его речи проскакивали вряд ли знакомые Зыкину понятия. Но тот, хоть и морщил лоб, пока с уточнениями не лез. К счастью.

– Так, погоди-ка, – не выдержал мамлей, наконец-то сложив в голове два и два. – Чего-то я совсем запутался в этом самом вашем светлом будущем. Мы ведь в войне победили, фашистов наголову разбили, так?

Кобрин кивнул.

– Но мировая революция, стало быть, так и не произошла?

– Не произошла, Витя. И даже больше того, в самом конце XX века не стало Советского Союза.

– ЧТО?! – На миг Сергей подумал, что не стоило этого говорить и Зыкин все-таки не выдержит, сломается. Не сломался, выдержал. Только глаза внезапно потухли, и голос полностью лишился эмоций, став окончательно безжизненным, будто речь снабженного блоком искусственного интеллекта примитивного робота:

– Продолжай.

– Внешние и внутренние враги все-таки добились своего, и СССР распался в самом начале 90-х годов. Бывшие союзные республики быстро позабыли, что были «братскими», и стали так называемыми «независимыми государствами». Но Россия, объявившая себя наследницей Советского Союза, не сдалась и все последующие годы пыталась что-то изменить. Ей это удалось. Но капиталистические страны тоже сдаваться не собирались, и все шло к новой мировой войне. И в этот момент ученые открыли гипер… э-э… возможность путешествовать к дальним звездам. Вот так и образовалась Земная Федерация – объединение множества планет под единым руководством. Но вскоре и она начала распадаться – помнишь, я уже рассказывал? Начались бесконечные войны за независимость, а на самом деле – за деньги и еще раз за деньги.

Товарищи снова замолчали.

Поколебавшись, Кобрин достал практически опустевшую фляжку, сделав глоток спирта. Хотелось надраться вдрызг, до беспамятства. Чтобы хоть на несколько часов, но забыть все то, чему он оказался свидетелем за эти дни. Забыть о том, что он вынужден был рассказать особисту. Но – нельзя, ему еще товарища к своим вывести нужно, благо совсем ничего осталось, буквально километра три-четыре. Спасибо полученной в будущем информации, очень помогла.

Прикрыв глаза и ощущая, как выпитый спирт растекается по телу теплой волной, комбат припомнил события сегодняшнего дня. Выехали, едва рассвело, и перли с «огромной» скоростью километров 15–20 в час по едва различимой грунтовке почти до обеда. Затем дорога закончилась обрушившимся от времени мостиком через не особо и широкий ручей – судя по набитой узенькой тропке, в этом направлении местные ходили исключительно пешком, перебираясь через ручей по двум замшелым бревнам. Мотоцикл, как ни жаль, пришлось бросить, откатив подальше в заросли и закидав ветками. Дальше шли пешком. Комбат тащил на себе пулемет, трофейный ранец с припасами и патронами и оба автомата, Зыкин, несмотря на первоначальный протест, топал налегке. Впрочем, уже через километр особист вынужден был признать, что командир прав – ходок из него оказался никакой. Еще и в мотоциклетной коляске его прилично растрясло: по такой-то дороге! Спустя пару часов движения с частыми остановками товарищи обнаружили эту поляну. Где, наконец, и поговорили…

Тяжело вздохнув, Кобрин незаметно взглянул на контрразведчика. Витьку ему было искренне жаль, поскольку капитан отлично осознавал, какой огромный массив информации он на него вывалил. И еще какой информации! Тут и привыкшему к подобному человеку будущего тяжко бы пришлось, а уж далекому предку? Такого разрыва шаблона лейтенант определенно еще ни разу в жизни не испытывал, а ведь он еще и ранен! Меньше часа назад парню все казалось таким простым и понятным: вот мы, а вот противник. Он пока наступает, но мы вот-вот встанем в глухую оборону, ослабим немца, переварив его передовые силы, – да и погоним обратно. Но все оказалось совсем не так просто. И будущее тоже оказалось… непростым.

Комбат прекрасно понимал, что сейчас творится в душе товарища. Из окопов оно всегда так кажется: вот только победим – и все станет просто прекрасно, куда лучше, чем было ДО войны. И вдруг выясняется, что ПОСЛЕ войны станет только хуже. Пусть и не сразу, но станет. Снова будут войны, пусть и необъявленные; снова станут погибать твои боевые товарищи, а страна – тратить столь нужные ей средства на то, чтобы не быть сожранной ждущими реванша кровожадными соседями. И не важно, сколько до тех соседей – тысяча километров или десяток световых лет. Да и какая, собственно, страна? Ведь той, в которой ты родился, которой служил и защищал, больше нет…

«Извини, Вить, – мысленно проговорил Сергей. – Но иначе я не мог, никак. Ты ДОЛЖЕН БЫЛ знать. Так честнее. А что не все рассказал – так и не нужно тебе знать ВСЕГО. Но ты выдержишь, я в этом абсолютно уверен. Еще бы донести это знание до высшего руководства, но как, как?! Простого комбата, еще и потерявшего свой батальон, а сейчас и вовсе оказавшегося в немецком тылу, уж точно слушать не станут. Да и времени почти не осталось, скоро меня вернут обратно – и все».

– Слышь, командир, – подал голос Зыкин. – Но нужно же что-то делать, как-то все то, о чем ты знаешь, до наших довести? И про ход войны, и, самое главное, про то, что дальше будет?

– Нужно, – без особого энтузиазма согласился Сергей. Не рассказывать же парню, что до своих дойдет исключительно комбат Минаев и никак не капитан Кобрин. – Очень даже нужно. Вот только как? То, что мы с товарищем Карбышевым познакомились да жизнь ему спасли, очень хорошо и даже замечательно, только мало этого. Он, конечно, фигура серьезная, даже на уровне Генштаба, но вряд ли помочь сумеет.

– Это как так? – заинтересовался особист.

– А вот сам посуди, Витя. Ну, не рассказывать же ему о том, что я из будущего? Все равно не поверит, каким бы профессионалом ни был. А без этой веры вся моя информация – просто слова. Да и кто я такой? Всего лишь простой командир батальона, каких в армии тысячи. Кто меня слушать станет?

– Ну, я же поверил?

– Поверил, – согласился Сергей. – Только тут вот ведь какое дело, Вить. Во-первых, когда мы с тобой, гм, познакомились ночью 22-го, у тебя времени на размышления практически не было, верно? Уж больно быстро события происходили. – Младший лейтенант осторожно кивнул. – Во-вторых, ты парень молодой, мозги у тебя лишней информацией не забиты и взгляд, так сказать, незашоренный. В-третьих, мы с тобой плечом к плечу воевали, и ты неоднократно убеждался, что все мои «предсказания» относительно немецких планов сбывались. И, наконец, самое главное: согласись, к моменту нашего разговора ты уже БЫЛ ГОТОВ услышать от меня нечто необычное, не укладывающееся в привычные рамки? Поскольку давно стал подозревать, что я не совсем тот капитан Минаев, которого ты знал несколько лет. Вот ты и поверил. Понял?

– Понял, – тяжело вздохнул Зыкин. – Эх, был бы ты командиром дивизии или вовсе командармом…

Неожиданно глаза лейтенанта вспыхнули надеждой:

– Слушай, Степаныч, ты ж все наперед знаешь и воюешь отлично! И батальон спас, и немцев окоротил, и войска из окружения помог вывести. Может, тебе скоро повышение будет? За такие-то заслуги? Тогда и послушают?

– Ох, Витя. – Кобрин с иронией взглянул на товарища. – Хорошо ты сказал, вот только, боюсь, фрицы этого ждать не станут. И вообще, вспомни, о чем я раньше говорил? Действия одного только нашего батальона УЖЕ внесли в ход войны определенные изменения, а через полгода-год ценность моей информации и вовсе окажется нулевой. Так что мимо.

– Мимо, мимо… – пробурчал тот. – Ладно, глупость, не подумавши, сморозил. Кстати, Степаныч, спросить хочу: а когда ты вообще сюда… ну, это, попал типа?

– Поздно попал, Витя, – шумно вздохнул Кобрин, вспоминая, как очнулся на скрипучей койке в комнате Минаева. – Примерно в полпервого ночи. Эх, мне бы хоть на сутки-другие раньше к вам попасть! Глядишь, и куда больше бы сделать успел. Так что, перемудрили что-то наши секретные ученые, когда меня сюда отправляли. Промахнулись слегонца.

Товарищи помолчали, размышляя каждый о своем. Неожиданно Зыкин сообщил:

– А знаешь, что я думаю, командир?

– Ну?

– Все они правильно сделали, вот что!

– Это еще почему? Поясни? – искренне заинтересовался Сергей, удивленно взглянув на мамлея.

Особист хмыкнул:

– Ты ж сам пару минут назад сказал, что у меня той ночью времени на размышления не было, помнишь? А если б было? И не только у меня, но и у начштаба нашего вместе с товарищем политруком? Нет, я про мужиков дурного слова не скажу, дельные командиры, вот только слушать тебя ни разу б не стали. Да и я тоже скорее всего. Арестовал бы – и всех делов. Так что все правильно эти ваши ученые сделали. В самую точку попали.

Кобрин задумчиво промолчал, просто не найдя что ответить: о подобном он как-то не подумал. А ведь Зыкин полностью прав! Хрен бы ему позволили поднять батальон, окажись в расположении другие командиры! Даже если бы каким-то чудом и поверили, не решились бы ничего предпринимать, не уведомив комполка. Который, понятное дело, и слушать бы ничего не стал. В итоге повязали бы его да отправили куда следует. На чем бы все и закончилось, не начавшись. Немецким снарядам и бомбам нет никакой разницы, казарма ли, склад с боеприпасами или гарнизонная гауптвахта.

– Ладно, Вить, ты прав. Еще минут десять отдыхаем и снимаемся. Как рана? Терпимо?

– Да нормально рана, жить можно, – отмахнулся тот. – Слушай, Степаныч, я вот только одного в толк взять не могу… – Зыкин колебался, словно никак не мог решить, задавать ли следующий вопрос. – Вроде все понял, кроме одного: а ЗАЧЕМ, собственно, ты здесь? К чему все эти сложности, разумами там меняться – и все такое прочее?

Вот и приехали. Именно этого вопроса Сергей больше всего и боялся с самого начала разговора. Что ж, придется отвечать… вот только как бы так ответить, чтобы и не сильно соврать, и всей правды не сказать?

– Вот скажи, Витя, ты кинофильм «Чапаев» смотрел? Вижу, смотрел наверняка, и не один раз. Неужели не хотелось тебе тогда на берегу с пулеметом и парочкой гранат оказаться, чтобы Василий Иванович живым доплыл? Долбануть по белякам из «максима» длинной очередью, а после еще и гранатами добавить, чтоб наверняка? Вот и я примерно так же. Вам помочь, себя проверить… Прости, но большего я тебе, сам понимаешь, рассказать не могу. Права не имею, поскольку подписку о неразглашении давал. Понимаешь?

– Понимаю, что почти ни хрена не понимаю, – набычился товарищ. – Ладно, после еще поговорим. Так что, уходим? Вон как пушки долбят и пулеметы уже слыхать, видать, совсем недалеко осталось.

– Уходим, Вить. Ты прав, совсем недалеко, думаю, через…

Кобрин не договорил – за спиной неожиданно зашуршали ветки густого кустарника и раздалось:

– Эй, а ну, руки вверх! И не дергаться мне! Кто такие?

Комбат осторожно коснулся пистолетной рукоятки лежащего на коленях автомата:

– Мы-то свои, а вот ты кто?

– Я ж первый спросил? – с какой-то даже обидой сообщил голос. – И руку от оружия убери, я все вижу.

– А я по званию старше, – усмехнулся Сергей. – Ладно, я капитан Красной Армии Минаев, командир батальона 239-го стрелкового полка 27-й дивизии, рядом со мной младший лейтенант госбезопасности Зыкин. Выходим из окружения после боя под Волковыском. Теперь представитесь?

– Документы имеются? – с недоверием осведомился невидимый собеседник. – А то мало ли, ходят тут всякие.

– Показать?

– Давай, только автомат в сторону отложи и поднимайся медленно. Вы оба у нас на прицеле.

Подмигнув напряженному особисту, Кобрин аккуратно положил на траву «МП-40» и осторожно поднялся на ноги. Обернулся.

В пяти метрах стоял красноармеец в камуфляжной «амебе», целящийся в него из карабина. Кобрин расстегнул нагрудный карман и вытащил двумя пальцами потрепанную по углам картонку удостоверения личности.

– И что дальше?

– На траву вон поклади да на три шага назад отступи, – скомандовал тот. – И руки на виду держи, а то стрельну.

– Может, все-таки представишься, боец?

– А чего тут представляться, фронтовая разведка мы. Шли себе на задание, слышим – по-нашенски говорят, вот и решили проверить. Саня, проконтролируй, я документ гляну.

Подхватив с земли удостоверение, разведчик отступил назад и несколько секунд изучал его, затем пожал плечами, сообщив с явным облегчением:

– Ну, вроде все правильно. Здравия желаю, товарищ капитан! Так откуда вы тут, говорите?..

Конец первой книги.

Сайт автора – www.tarugin.ru

Форум – http://forum.amahrov.ru

Комбриг

Несмотря на то что действие книги происходит в годы Великой Отечественной войны, автор из этических соображений и уважения перед памятью павших Героев постарается не описывать конкретные войсковые операции и будет по возможности избегать упоминания вошедших в реальную историю личностей.

Описанные в книге события во многом выдуманы и могут не совпадать с событиями реальной истории. Имена большинства командиров РККА изменены или вымышлены.

Автор выражает глубокую признательность за помощь в написании романа всем постоянным участникам форума «В Вихре Времен» (forum.amahrov.ru).

Спасибо большое, друзья!

Пролог

Москва, Кремль, июль 1941 года

– А вот скажите, таварищ маршал, что ви думаете про боевые действия капитана Минаева, о котором докладывал генерал-лейтэнант Карбышев? Он его очэнь хвалил.

Неожиданный вопрос поставил командующего Западным фронтом в тупик. Нет, Тимошенко прекрасно знал, что, выслушивая доклады подчиненных, Вождь не оставляет без внимания ни одной мелочи. Но обычно это касалось куда более значимых фигур, чем какой-то там командир батальона. С другой стороны, отчего же «какой-то там»? Если верить Карбышеву, именно его информация и решительные действия помогли предотвратить катастрофу наших войск под Белостоком.

– Ну, смэлее, таварищ маршал! Неужэли вам нечего сказать?

Прокашлявшись, Семен Константинович ответил:

– Товарищ Сталин, действия комбата Минаева считаю высокопрофессиональными и правильными.

– Но вэдь он нарушил приказ? – Ухмыльнувшись, Иосиф Виссарионович сделал затяжку, на несколько секунд окутавшись густым облаком табачного дыма. – Поддался на правакацию, так получается?

Ну, и что отвечать? Все так и обстоит – этот странный комбат и на самом деле нарушил все мыслимые и немыслимые довоенные приказы, в итоге оказавшись победителем. Значит, придется говорить, как думает – любую, даже самую малую ложь Вождь почувствует мгновенно.

– Товарищ Сталин, разумеется, нарушение приказа есть преступление. Но именно благодаря своим решительным действиям капитан Минаев не только спас батальон, но и оказал противнику серьезный отпор. И существенно помог в сложившейся на этом участке фронта ситуации, так что товарищ Карбышев прав. В конечном итоге на Минском направлении противник понес значительные потери в живой силе и технике и существенно снизил темп наступления. Считаю его поступок оправданным в данной конкретной ситуации.

– Палучается, иногда полезно поддаваться на правакации? – хмыкнул собеседник. – На этот вопрос можете нэ отвечать. Скажите, а как ви думаете, откуда у него настолко точная информация о начале нэмецкого нападэния? По радиосвязи он называл даже точное время артиллэрийского обстрэла.

– Мне кажется, со временем он просто угадал. Прошедший две войны опытный командир не мог не понимать, что рассвет – идеальное время для неожиданного удара. Что же до даты… Во-первых, как вы, товарищ Сталин, прекрасно знаете, в последние недели пограничники часто задерживали перебежчиков с польской стороны. Двадцать второе июня они также называли, и не один раз. Ну а во-вторых, он мог предположить, что для нападения немецкое командование выберет именно самый длинный день в году. В подобном случае я поступил бы так же.

– Харашо, я вас понял. А пачиму другие комбаты так же не паступили, как считаете? Ни один.

– Не могу знать, товарищ Сталин.

– Вот и я нэ знаю… – задумчиво протянул Иосиф Виссарионович, аккуратно кладя трубку на край массивной пепельницы. – Хотя очэнь бы хотэл знать. Где он сэйчас?

– К сожалению, товарищ Сталин, он, вероятнее всего, попал в окружение в последних числах июня. Где он сейчас, я не знаю. Возможно, погиб или попал в плен.

– Что у миня за такие маршалы, которые не толко начало войны праваронили, но еще и про своих падчиненных ничего не знают? – без угрозы в голосе произнес тот, снова усмехаясь. – Нэкомпетентные какие-то, да. Это я так шучу, таварищ Тимошенко, нэ напрягайтесь. Зато таварищ Сталин знает. Он вишел из окружения вместе с сотрудником особого отдела, мне таварищ Михеев[9] доложил. Ступайте, Семен Константинович, ви свабодны. И воюйте изо всэх сил. Изо всэх, харашо? Нам сейчас главное – не допустить захвата противником Смоленска, вэдь оттуда прямая дорога на Москву.

Дождавшись, пока ломающий голову, к чему был весь этот разговор, маршал покинет кабинет, Сталин взял в руку трубку и откинулся на спинку кресла, размышляя. Все же что-то с этим героическим комбатом не так, очень сильно не так. Из окружения-то он вышел, вернее, был выведен повстречавшейся по дороге разведгруппой, вот только на утро следующего дня внезапно потерял память. Причем не полностью, а, так сказать, избирательно, напрочь позабыв все, что происходило начиная с рассвета двадцать второго. Правда, за пару дней до того его контузило, но Иосиф Виссарионович отчего-то всем своим существом ощущал, что все не так просто. Непонятно, совсем непонятно. А подобного привыкший знать все и про всех Вождь очень не любил. Нет, определенно что-то тут не так! И потому не стоит оставлять все в ведении Третьего управления. У него найдется кому заняться подобными… загадками. Меркулова[10] подключить? Нет, тоже не тот уровень. Грамотный товарищ, спору нет, бывший зам Лаврентия, и все же что-то подсказывало Вождю, что и этот выбор неверен. А собственным чувствам Иосиф Виссарионович привык доверять. Были в прошлом, знаете ли, прецеденты.

Докурив, товарищ Сталин аккуратно положил потухшую трубку в пепельницу, чтобы горячий пепел впитал влагу из мундштука, и приказал соединить его с наркомом внутренних дел…

Глава 1

Земля, далекое будущее

На этот раз Кобрин в бар не пошел – просто не хотелось. Побродив до темноты в городском парке, Сергей вернулся в комнату офицерского общежития. Особого волнения не было, скорее наоборот: ему хотелось поскорее снова отправиться в прошлое. За прошедший год воспоминания о проведенных в сорок первом днях так и не стерлись из памяти, лишь стали менее острыми, будто окатанная морскими волнами галька. Уже не ранили гранями, оставляя на душе кровоточащие раны, как первые месяцы, но по-прежнему лежали тяжким грузом. Где-то рядышком с теми воспоминаниями, что он привез с Терры-3 и Вирджинии.

Но было и еще кое-что. То, о чем он не рассказал на обязательном собеседовании штатному психологу академии, старому знакомцу с общевойсковыми майорскими погонами и холодным взглядом сотрудника спецслужб. Хоть тот и настойчиво интересовался, не замечал ли Кобрин за прошедший год чего-нибудь необычного.

Спустя несколько месяцев после возвращения в свое время ему неожиданно стали сниться сны, чего в прошлой жизни практически не наблюдалось. И снилась ему война. Нет, не боевые действия на колонизированных планетах – Великая Отечественная. Иногда он видел во сне комбата Минаева, но гораздо чаще – особиста. В основном сновидения воспроизводили пройденные им бои, однако порой он разговаривал с Виктором. Увы, напрочь забывая к утру, о чем именно. Оставалось лишь эдакое размытое послевкусие; невнятное ощущение того, что Зыкин всерьез на него обижен. Эх, если б не это проклятое «ответвление от основного потока»! Он мог бы попытаться найти Витьку, все-таки уровень командира бригады куда как повыше простого комбата! Но, увы, шансов ничтожно мало. Вряд ли научники ошибаются и он снова попадет в реальное прошлое…

А с Витькой они так, по сути, и не договорили. Даже попрощаться толком не успели. Встреченные в лесу – точнее, бесшумно подобравшиеся со спины, так что минус тебе, товарищ командир штурмовой роты! – разведчики проводили их до своих. Не в полном составе, разумеется. Основная часть группы продолжила выполнять задание, а один из ребят довел их до безопасного коридора. Уже через полтора часа товарищи были в расположении готовящихся к обороне советских войск. У местного контрразведчика они практически не задержались: ежедневно из окружения выходило множество красноармейцев, почти все с оружием и документами, так что опрос в особом отделе оказался чисто формальным. Да и наличие рядом Зыкина свою роль сыграло. Замотанный лейтенант ГБ с красными от усталости глазами молча выслушал рассказ Сергея, уточнив, может ли подтвердить его слова генерал-лейтенант Карбышев, и дал на подпись протокол. Виктора к этому времени уже отправили с попуткой в госпиталь – местный «молчи-молчи», как выяснилось, оказался очередным его знакомцем, так что тут лишних вопросов не возникло. В итоге Кобрину вернули оружие, командирскую книжку и отпустили отдыхать. Спать пока еще комбат ложился в самом мрачном расположении духа, прекрасно понимая, что пробудиться в этом времени ему уже не суждено.

Как, собственно, и вышло.

А потом, примерно через месяц, его начали посещать эти неожиданные сны…

Особенно запомнился один – когда ему, впервые в жизни, приснился пропавший без вести прапрадед, лейтенант-разведчик Федор Кобрин, сгинувший где-то в белорусских лесах в июне сорок первого года. Как ни странно, это оказался единственный сон, содержание которого он более-менее запомнил. Предок трясся в кузове полуторки по очередной пыльной грунтовке, каких Сергей за проведенные в прошлом дни перевидал великое множество, баюкая на груди раненую руку. Отчего-то капитан точно знал, что ранение неопасное, немецкая пуля пробила бицепс навылет, не задев кость, но разведчика, несмотря на протест, все равно отправили в госпиталь вместе с другими ранеными.

Сидящих рядом красноармейцев Кобрин не запомнил, хоть один из них, тот, что сидел к прапрадеду вполоборота, и показался подозрительно знакомым. В том, что это именно предок, Сергей отчего-то нисколько не сомневался. Сначала Федор равнодушно смотрел поверх дощатого борта куда-то вдаль, коротко морщась от боли в раненой руке, когда грузовик особенно сильно подбрасывало на дорожных неровностях. Затем, словно почувствовав что-то, чуть повернул голову, безошибочно найдя взглядом глаза Кобрина. Едва заметно улыбнувшись, произнес, не раскрывая губ, – слова будто отпечатывались в разуме:

– Ну, здоро́во, внук! Ничего, что я эдак, запросто? А то пока все эти «пра-пра-пра» выговоришь, язык сломаешь…

– Здорово… дед, – так же безмолвно ответил капитан. – Ничего, конечно. Э-э… как сам?

– А чего мне сделается? Живой, как видишь. А рана – пустяк, заживет как на собаке. Обидно даже, что в госпиталь определили, мог бы и дальше бегать. В прошлый раз хуже вышло, осколком мне бедро аж до самой кости разворотило, пришлось остаться, чтобы отряд не задерживать. Так и помер в лесу без вести пропавшим да непохороненным.

– В прошлый раз? – искренне не понял Сергей. – Это как так?

– А сам разве не понимаешь? Эх, молодежь… Ладно, объясню. В прошлый раз моя разведгруппа на немцев напоролась, когда мы лазейку к нашим из Белостокского котла искали. Там я свой осколок и словил. Пока мои ребята уходили, сдерживал немцев, сколько мог. Потом патроны кончились, да и крови много потерял. Но сейчас никакого котла не случилось, вот и судьба моя по другой колее пошла-поехала. Так что спасибо, внук, подмог. Повоюю еще. Вот руку чуток подлечу, и обратно на фронт. И недели-другой не пройдет, как добьюсь выписки, верно тебе говорю! Нечего мне попусту на койке валяться, когда вокруг такие дела творятся.

– Так… – Сергей попытался собрать в кучу скачущие стреляными гильзами мысли. – Так значит, теперь ты, э-э, без вести не пропадешь? Правильно понимаю?

– Может, и не пропаду, – невозмутимо пожал здоровым плечом разведчик. – А может, и вовсе наоборот, кто ж его знает? То мне неведомо, это ж ты из будущего, не я.

– Дед, а как же…

– Все, – неожиданно резко отрезал тот. – Большего ни тебе, ни мне знать не положено. Иди и сражайся, не посрами ни меня, ни других предков. И знай, Сережа, я тобой горжусь. Правильную ты профессию выбрал, мужскую. Так держать. Родину защищать всегда почетное дело, где бы она, Родина та, ни находилась.

Прапрадед весело подмигнул и отвернулся. Кобрин растерянно поглядел на его короткостриженый затылок и перевел взгляд на сидящего рядом командира, неожиданно узнав в том Витьку Зыкина. Ну да, точно он, как же сразу-то не понял?! Радостно вскинувшись, хотел было окликнуть товарища, познакомить его с неожиданно нашедшимся прапрадедом, но, как водится, не вовремя зазуммеривший будильник мгновенно разорвал не существующую в реальности связь…

На следующий день пребывающий в спутанных чувствах капитан отправил новый запрос в объединенный банк данных архива Минобороны. Полученный ответ ничем порадовать не мог: лейтенант Федор Андреевич Кобрин по-прежнему числился пропавшим без вести в ходе боевых действий. Вот только дата изменилась, сместившись на два месяца, – согласно новым данным, это произошло не в июне, а в августе сорок первого…

Невесело усмехнувшись, Сергей закрыл присланный файл. Вот, значит, как – своим вмешательством в историю он подарил прапрадеду два лишних месяца жизни. Негусто, увы. С другой стороны, получается, посещающие его сны – не плод фантазии или бред уставшего за учебный день разума, а нечто в какой-то мере реальное, несущее в себе определенную смысловую нагрузку, которую можно проверить. Интересно, даже очень. Вот только что это означает? Некую остаточную ментальную связь с тем миром? Но в этом случае ему, скорее, должен сниться бывший реципиент, комбат Минаев, а не Зыкин. И уж тем более не прапрадед, от которого в оцифрованном лет сто назад семейном альбоме не осталось даже фотографии. Значит, что? Да только то, что он ровным счетом ничего не понимает! Но рассказывать об этом никому нельзя, особенно особисту-психологу, иначе, чего доброго, может и от прохождения следующего «Тренажера» отстранить. Тем более еще неизвестно, КАКОЙ ИМЕННО вариант прошлого ему снится…

Отогнав невеселые мысли, Кобрин принял душ и завалился в койку. Завтра будет непростой день, и нужно как следует выспаться. Пройти вторую в жизни тренировку будет никак не проще первой, скорее наоборот: все ж таки у командира бригады и ответственность повыше, чем у обычного комбата, и людей в подчинении куда больше. Так что воевать снова придется всерьез, поскольку капитан отчего-то нисколько не сомневался, что и на этот раз окажется в сорок первом. С другой стороны, можно подумать, в прошлый раз вполсилы воевал! Интересно, он опять примет под командование родную пехоту или кураторы тренировки придумают что-то новенькое? Да, наверняка так и будет, в конце концов, штурмовые роты будущего – прямые потомки легендарной «царицы полей» двадцатого века. С этой мыслью Кобрин и заснул.

Еще не зная, что ошибается…

Окрестности Смоленска, август 1941 года

Никакого страха не было. Вообще не было. Сергей просто очнулся, уже почти привычно вынырнув из темного омута недолгого беспамятства, как-то сразу и полностью завладев сознанием реципиента. Ни малейшего сопротивления, как в прошлый раз. Всего лишь одно бесконечно долгое мгновение, и его собственное «я» заполнило чужой разум, словно вода – пустую емкость. Еще миг – и он окончательно осознал себя, причем сразу в обеих ипостасях: и как капитана штурмовой роты 42-го МПП Сергея Владимировича Кобрина, курсанта-второкурсника ВАСВ. И как подполковника Сергея Васильевича Сенина, командира танковой бригады 101-й ТД, в срочном порядке переброшенной под Смоленск для организации контрудара и обеспечения выхода из оперативного окружения попавших в кольцо советских войск. Ого, вон оно, значит, как? Аж целый подполковник? Неплохо он поднялся, можно сказать, через звание прыгнул. А то, что они еще и тезки, даже хорошо, проще привыкнуть. Так, не отвлекаться, продолжаем анализ. Кстати, легкость пси-ассоциации тоже нашла свое объяснение: реципиент настолько устал, что разуму донора даже не пришлось прилагать дополнительных усилий для подавления чужого сознания. Подобное могло произойти еще и в том случае, если бы Сенин накануне всерьез напился. Но комбриг был абсолютно трезв. Просто нечеловеческая усталость после нервотрепки нескольких крайних дней.

Короткие сборы в ППД, погрузка в эшелон техники и матчасти, поездка под непрекращающимися бомбежками, когда из-за разбитых в очередной раз путей приходилось подолгу стоять, порой в буквальном смысле в чистом поле, гадая, кто успеет первым – прибывшие на ремпоезде с ближайшей станции путейцы или немецкие пикирующие бомбардировщики. Наконец, стоившая комбригу доброй кучи нервов спешная выгрузка – ночью, в жуткой суматохе и неразберихе, с соблюдением светомаскировки (просто удивительно, что обошлось без серьезных ЧП) – и многокилометровый марш-бросок в темноте по незнакомой местности, подальше от станции… да уж, было от чего вымотаться до предела! С этим понятно, поехали дальше.

Временная привязка? Август сорок первого, Смоленское сражение. Восьмое число. Так, стоп. Почему август, ведь Смоленск был полностью захвачен гитлеровцами еще 28 июля?! Кобрин потратил почти минуту, мысленно сравнивая собственную информацию с тем, что знал реципиент. Ага, вот оно что! Белостокского котла в этой реальности не было, с Минским у гитлеровцев тоже не слишком заладилось. Большая часть войск успела организованно отступить, так что никаких трехсот тысяч пленных и кучи военной техники в окружении не осталось. В результате столица Белоруссии пала почти на неделю позже, оттого и даты сместились. Да и не только даты – многое пошло не так, как было в реальности. Молодцы наши, притормозили фрица! Пусть ненамного, но притормозили…

С другой стороны, отчего ж не намного? Целая неделя в условиях лета сорок первого – это весьма и весьма неплохой результат. ЧТО?! До Сергея внезапно дошло, что все это означает: получается, он снова попал в тот же самый мир! Нет никаких «ответвлений» и «параллельных реальностей»! Их и на самом деле отправляют в реальное прошлое! Значит, он сможет отыскать Витьку Зыкина. Узнать, как сложилась судьба капитана Минаева и генерала Карбышева. Продолжить то, что начал на рассвете двадцать второго июня. И все его непонятные сны – не просто сны, а нечто гораздо большее!

«Успокойся, капитан, – с холодным скепсисом произнес внезапно проснувшийся внутренний голос. – Означает это исключительно то, что ничего не означает. Если бы «Тренажер» проводился в реальном прошлом, будущее – твое будущее! – просто не могло так или иначе не измениться. Но пока из всех видимых изменений – только сместившаяся на два неполных месяца дата гибели твоего прапрадеда. Это раз. Но самое главное, что тренировку не ты один проходил. И не ты один мог переиграть ход приграничного сражения. Помнишь, как говорил генерал-лейтенант: больше суток продержались трое курсантов, включая тебя самого? Значит, это, скорее всего, и есть одна из трех измененных параллельных реальностей, вот и все. Это два. Ну, и последнее – кончай дурью маяться и займись делом. Разберись, кто ты и что вообще вокруг творится».

Кобрин мысленно вздохнул, признавая убийственную правоту второго «я»: и на самом деле, незачем себя обнадеживать. И другие занятия имеются, поважнее. Расслабившись, провел окончательную ассоциацию, в первую очередь прогнав в памяти предыдущую жизнь сорокалетнего комбрига. Бывший кавалерист, в Гражданскую воевал в Первой конной под началом Буденного. Конфликт на КВЖД, ранение, полгода в госпитале. После окончания танкового училища принял под командование сначала взвод, затем роту. Служил на Дальнем Востоке. В тридцать восьмом арестован по оговору сослуживца, полностью оправдан в связи с отсутствием состава преступления, восстановлен в звании и должности. Доносчика, кстати, вскоре арестовали, после недолгого следствия и суда приговорив к высшей мере социальной защиты по «58–1б» – оказался самым настоящим японским шпионом.

Дальше – бои на озере Хасан, спустя год – Халхин-Гол, где он воевал в составе 11-й бригады легких танков 57-го особого стрелкового корпуса. Там и познакомился с нынешним комдивом, полковником Григорием Михайловичем Михайловым. Снова ранение, на сей раз легкое – небольшой ожог рук, когда выбирался из подбитого японцами горящего танка, – две боевые награды и очередное повышение в звании. До сентября тридцать девятого служил в Монголии, в родной бригаде. Весной сорок первого по ходатайству Михайлова переведен в 52-ю ТД СКВО[11], получил под командование полк. Семейный, жена и двое детей, но родных до начала войны перевезти так и не успел, остались в Хабаровске. В конце лета дивизия переименована в сто первую танковую, пополнена новыми боевыми машинами и спешно переброшена на Западный фронт, в район Смоленска. Тогда же – несколько раньше, чем в известной ему истории, – решено заменить танковые полки бригадами. Ладно, с этим все. Теперь нужно определиться, где он конкретно находится, и «вспомнить» события нескольких ближайших дней. Подчиненные, особенно командный состав, техническая оснащенность, топливо и боеприпасы, силы и средства противника, ближайшие планы командования.

Итак, согласно нынешнему штату бригада включает три батальона, всего девяносто три танка. Первый батальон – две роты средних танков («Т-34», отлично!) и роту тяжелых «КВ». Второй и третий укомплектованы легкими «БТ» и «двадцать шестыми» разных модификаций. Моторизованный стрелково-пулеметный батальон – тоже весьма недурно. Правда, насчет «моторизированного» – это, мягко говоря, несколько преувеличено, с транспортом имеются проблемы, и серьезные, зато со стрелковкой все в порядке, пулеметы согласно штату, больше трети бойцов успели перевооружиться самозарядными винтовками. Ну да ничего, советская пехота к особому комфорту не приучена, больше привыкла ножками топать. Воздушное прикрытие – зенитно-артиллерийский дивизион, оснащенный в основном скорострельными автоматическими пушками. Совсем хорошо. Подразделения обеспечения…

– Товарищ подполковник, подъем! – решительно отрывая Сергея от размышлений, раздался над ухом негромкий голос. – Просили в четыре разбудить, сейчас как раз без трех минут. Светает уже.

Вздрогнув от неожиданности, Кобрин торопливо раскрыл глаза, старательно делая вид, что только проснулся. Над ним стоял, как предусмотрительно подсказала память реципиента, лейтенант Малеев, делопроизводитель при штабе бригады.

По-своему истолковав реакцию командира, тот виновато улыбнулся:

– Простите, товарищ подполковник, знаю, что не выспались, но сами разбудить приказали. Сейчас Ваня завтрак принесет и горячей воды, побреетесь. Через сорок минут соберу остальных в штабной избе.

– Добро, – хриплым ото сна голосом ответил капитан. – Благодарю. Свободен.

– Так точно, тарщ подполковник! – Лейтенант козырнул и торопливо ретировался. Побаивается он его, что ли? Кстати, похоже, да – подполковник Сенин имеет репутацию весьма резкого командира, всерьез подвинутого на справедливости. Видать, сказываются последствия того давнего ареста.

Присев на скрипнувшей под его весом кровати, Сергей прокашлялся, прочищая горло, – на самом-то деле голос хрипит не столько после сна, сколько из-за того, что он не овладел в полной мере моторикой комбрига. Просто времени не было, то ли дело прошлый раз: можно было спокойно прийти в себя, походить по комнате, привыкая к «новому» телу, – и все такое прочее. Кобрин мысленно ухмыльнулся – интересно, это так задумано или просто случайность? С целью, так сказать, усложнения задачи тренируемого? Если специально, то прохождение следующего «Тренажера» начнется с того, что он придет в себя непосредственно во время боя! И дальше выкручивайся как хочешь. Шутка, конечно, но не зря ж в старину говорилось, что в каждой шутке есть доля шутки… или правильно говорить, «доля правды»? Никак не вспомнить…

Отогнав несвоевременные мысли, капитан поднялся на ноги, натянул пропахший соляркой и маслом комбинезон и обулся – накрытые несвежими портянками сапоги обнаружились возле койки. Осмотрелся: самая обычная изба, не особенно и большая. Потемневший от времени низкий потолок, незатопленная печь в углу, распахнутые по летнему времени окна, завешенные вылинявшими занавесками, колышимыми легким ветерком. В красном углу – пустая полочка-иконница, застеленная вышитым рушником. Насколько Кобрин знал реалии времени, отсутствие образо́в могло означать только одно: жители ушли, оставив деревню. Деревню? Покопавшись в памяти реципиента, Сергей нашел нужную информацию – ну да, именно деревню со вполне предсказуемым названием Лесухино, расположенную меньше чем в десяти километрах от окраины Смоленска, в которой после ночного марша расположилась танковая бригада.

Немного походив по комнате, Кобрин пару раз присел и сделал руками несколько энергичных пассов, словно выполняя разминочный комплекс. Тело слушалось отлично, с мелкой моторикой тоже все оказалось в полном порядке. Жаль, зеркала в пределах досягаемости нет, интересно, как он теперь выглядит. Хотя лейтенант насчет бритья упоминал, значит, найдется зеркало, не вслепую ж ему морду лица опасной бритвой скоблить?

Перепоясавшись потертой портупеей, автоматически проверил наличие пистолета в кобуре. Пока никто не видит, провел ревизию карманов, изучая личные вещи. Вот те на, подпол Сенин, как выяснилось, курит. Неприятное открытие – сам Кобрин никогда дурным делом не баловался. Да и вообще, в его времени эта вредная и опасная привычка окончательно сошла на нет еще лет сто пятьдесят назад. Придется и ему дымить, иначе спалится мгновенно. Но вот как на это отреагирует его сознание? Смешно будет, если привыкнет!

– Разрешите, товарищ подполковник? – Дождавшись кивка обернувшегося в сторону сеней командира, в избу бочком пробрался ефрейтор с котелком в одной руке и закопченным чайником в другой. Грюкнув посудой о поверхность стоящего по центру комнаты стола, танкист поставил рядом пустую алюминиевую кружку и вытащил из кармана комбеза чистую тряпицу с несколькими ломтями сероватого хлеба и завернутым в марлю неровно наколотым сахаром. От котелка доносился умопомрачительный аромат чуть подгоревшей гречневой каши с тушенкой, и Сергей непроизвольно сглотнул заполнившую рот слюну.

– Приятного аппетита, тарщ командир. Чайник полный, и чаек заварить хватит, и побриться. Заварка вон тута, в марлечке, вместе с сахарком. Вы кушайте, покудова не остыло. Разрешите идти?

– Иди, – махнул рукой Кобрин, у которого от щекочущего ноздри аппетитного запаха ощутимо забурчало в животе. Ну да, поужинать вчера реципиенту толком не удалось, перед сном сгрыз пару сухарей с кружкой остывшего чая – и все.

Пока завтракал и неумело брился – опасная бритва и небольшое зеркальце в дерматиновом футляре нашлись в полевой сумке, так что зря переживал, – успел разложить «по полочкам» всю известную как Сенину, так и ему самому информацию относительно недавнего прошлого и ближайших планов. Ни то, ни другое откровенно не радовало. Проблема крылась в том, что всей полнотой информации о нынешнем состоянии дел на фронте комбриг, по вполне понятным причинам, не владел. «Принесенные» же из будущего знания, как выяснилось, к этому моменту практически полностью обесценились в результате произошедших изменений реальности. Какая польза знать, как все обстояло в той истории, где Смоленск пал в конце июля, если сейчас уже вторая неделя августа, а бои за город продолжаются? И РККА, и вермахт неоднократно меняли планы, несли потери, получали подкрепление, что может означать только одно: события ныне развиваются по некоему новому сценарию, о котором Кобрин просто-напросто практически ничего не знает. Только то, что известно его реципиенту, разумеется… который, так уж выходит, всего второй день на фронте…

Печально, конечно, но с другой стороны, ему никто и не обещал легкой прогулки в прошлое. В прошлый раз он точно знал, что станет предпринимать противник, какими силами и средствами он располагает, сейчас же – весьма и весьма приблизительно. Возможно, в этом и есть глубинный смысл «Тренажера»: больше никакой форы, никакого глобального послезнания, теперь думай исключительно сам? Шевели мозгами, импровизируй, учись мыслить стратегически, имея лишь общие представления о происходящем на огромном фронте. Зря, что ли, в академии два года казенные штаны просиживал? Кстати, на этот раз и выдергивать курсанта до полного завершения тренировки, каким бы оно, это самое завершение, ни оказалось, никто не станет – по той же озвученной выше причине. Никаких подсказок и предварительных «разборов полетов», как в первый раз. Сказано же: «думай сам»…

И все же самым главным, с точки зрения Сергея, оказалось как раз то, что ход исторических событий все-таки начал меняться, пусть и неторопливо, с отставанием в неделю-две, но начал! Впрочем, последнее как раз вполне объяснимо – слишком невелики пока внесенные «гостями из будущего» изменения. Нет, недопущение окружения в Белостокском выступе войск 3-й и 10-й армий и разрушение замыслов Оберкомандования относительно Минского котла – огромное достижение для июня сорок первого. Спасены сотни тысяч бойцов и тысячи единиц техники; гитлеровцам пришлось спешно пересматривать первоначальные планы «Барбароссы», что в любом случае играет против них.

Но германская военная машина, на которую работает промышленность практически всей Европы, пока еще слишком сильна и прекрасно организована. Первые потери – весьма, между прочим, существенные, в разы большие, чем предполагалось изначально! – еще никак не отразились на общем положении дел на фронте. Да и немецких генералов, к сожалению, так просто из седла не выбьешь – старая школа. Не вышло так – попробуют эдак. Хаоса же в управлении войсками РККА если и стало меньше, то, увы, ненамного. Так что подождем. И поможем, разумеется. Иначе, собственно, зачем он тут? Если теория постепенного нарастания темпоральных изменений (та самая достаточно популярная «теория внутренней кумуляции», согласно которой привнесенные извне изменения накапливаются до достижения некой «точки невозвращения», после чего будущее начинает меняться лавинообразно) верна, то с каждым новым «Тренажером», с каждым успешно прошедшим курс обучения курсантом эта самая точка все ближе и ближе!

Допивая остывший чай, успевший подернуться темной пленочкой, Сергей уже привычно порылся в памяти реципиента, выясняя, как обстоят дела с матчастью, в первую очередь горючим и боеприпасами. С удивлением выяснил, что с этим все более-менее нормально – куда лучше, чем было в том прошлом, о котором он знает. Ну, по крайней мере касаемо его бригады. К примеру, с горючим оказалось неплохо: трехтонные «ЗИСы»-«наливняки» успели затемно выгрузиться на соседней станции и шли следом за танками. Уже хорошо, не придется бросать исправные боевые машины только потому, что в баках не осталось ни капли солярки или бензина. С боеприпасами тоже терпимо, на первое время точно хватит, а там, будем надеяться, и еще подбросят: тылы прибывали разными эшелонами, порой идущими со значительным запозданием. Выгрузятся и подвезут, лишь бы под авианалет не попали, охотиться на беззащитные колонны немцы большие мастаки. Да и танки из дивизии, как частенько случалось в начале войны, никто для затыкания очередного прорыва не выдергивал. То ли не успели, поскольку они только вчера на фронт прибыли, то ли не было в этом варианте истории ничего подобного. Скорее первое, конечно… Пушкари тоже не подкачали – входящий в состав дивизии гаубичный артполк не отстал, не растянул и не растерял тылы. Недурно, даже очень недурно. Боеприпасов у них, правда, мизер, от силы на полчаса нормальной артподготовки, но и на том спасибо. Глядишь, тоже подвезут.

И все же в целом ситуация оставалась критической. Как ни пытался Кобрин «притереть» знания реципиента к собственным данным, как ни переставлял даты с учетом временно́го сдвига, выхода найти не мог. Смоленск уже не удержать. Притормозить фрицев еще на недельку – возможно, но город рано или поздно придется сдать. Причем скорее рано, чем поздно, увы. Так что насчет недели он определенно погорячился. Причем сильно. С другой стороны, в стратегическом смысле блицкриг уже практически выдохся. И, прежде чем падет Смоленск, выдохнется еще больше. Да и решение Гитлера развернуть часть войск на Ленинград и Киев, как и в прошлый раз, свое влияние оказало. А это – лишние недели, а то и месяцы, столь необходимые для подготовки сначала обороны, а затем и контрудара под Москвой. Который, как ему кажется, окажется куда как более сокрушительным, чем в известной ему истории. И лишние же гирьки на чашу весов той самой теории внутренней кумуляции – ведь никто не знает, когда суммарный «вес» изменений переборет естественную инерцию времени.

Отставив в сторону опустевшую кружку, Кобрин расстелил на столе карту, всматриваясь в нанесенные рукой реципиента условные обозначения. Перед тем как идти к своему штабу, нужно прикинуть диспозицию и собственные планы на сегодняшний день. Точнее, утро. Ну, а относительно финала Смоленского сражения в целом? Будем надеяться, на этот раз все будет по-другому! Пусть не стратегически, так хоть в тактическом плане.

Города сдавать тоже по-разному можно. Равно как и отступать.

В том числе и так, чтобы аналитики гитлеровского Генштаба впоследствии пришли к мнению, что потери наступающих войск оказались слишком велики…

Глава 2

Ретроспектива. 29 июня 1941 года

В кузов отправляющейся в тыл полуторки мамлей Зыкин забирался в самом мрачном расположении духа. Даже со Степанычем толком попрощаться не дали! Нет, оно понятно, что ему в госпиталь поскорее нужно – в ране все больше свербит, кожа вокруг пулевых отверстий подозрительно покраснела, да и температура, похоже, начала подниматься, – но все равно, нехорошо как-то вышло. Ладно, хоть начальника местного особого отдела, лейтенанта Макарычева, он более-менее знал – пересекались пару раз до войны. Так что тут никакой волокиты не возникло, мурыжить его Ванька не стал, проверил документы и отпустил. Обидно, конечно, в госпитале время зазря терять, но тут уж ничего не поделаешь. Подлечиться ему определенно нужно, вон как колотит, несмотря на жаркий день…

Забравшись при помощи приданных в помощь медикам бойцов в кузов, Виктор уселся на лавку рядом с раненным в руку лейтенантом, судя по видавшему виды камуфляжному костюму – разведчиком. Повозившись, устроился поудобнее, опершись здоровой половиной спины о борт. Невежливо, конечно, сидеть к товарищу по несчастью боком, вроде как отвернувшись, но иначе станет на каждой колдобине больным местом о доски ударяться. Дождавшись, пока погрузят остальных эвакуируемых, шофер грузовика поднял борт и, проверив замки, полез в кабину.

Фыркнув пару раз, мотор завелся, и полуторка тронулась с места. Вырулив на дорогу, шофер рывком прибавил скорости. Сидящего рядом с Зыкиным бойца кинуло на мамлея, раненую грудь прострелило короткой болью, и он сдавленно зашипел, стравливая воздух сквозь плотно сжатые губы. Зар-раза! Бросив на него быстрый взгляд, разведчик стукнул кулаком здоровой руки по пыльной жестяной крыше:

– Эй, братишка, впервой за баранку сел, что ль? Не дергай так, людей везешь, не дрова! Тут раненые, ежели ты не в курсе! Правильно, тарщ младший лейтенант госбезопасности? – Последнее относилось к Виктору.

Взглянув на ухмыляющегося разведчика, тот вымученно улыбнулся в ответ, внезапно припомнив, как несколько дней назад сам сел за руль трофейного «Опеля». Сперва вышло не шибко удачно – трогаясь с места, так газанул, что едва не протаранил корму стоящего впереди грузовика. Повезло, что тормознуть вовремя успел.

– Да нормально все, сами видите, какая тут дорога после того, как танки прошли. Не дорога, а одно сплошное направление.

– Тоже верно, – согласился тот, протягивая руку. – Да вы не вертитесь, сидите, как удобно, а я вас плечом подопру, всяко помягче, чем на доски опираться. Познакомимся?

– Можно. Младший лейтенант Зыкин, Виктор. Особый отдел.

– Лейтенант Кобрин, фронтовая разведка. Федором кличут.

– Очень приятно. – Контрразведчик вяло пожал грязную ладонь разведчика. Тот тоже особо не усердствовал, боясь доставить товарищу боль.

В следующий миг до него дошло:

– Постой, как ты сказал?! Кобрин? Федор Андреевич? Так?

– Ну да… – удивленно подтвердил тот, непонимающе глядя в лицо Зыкина. – Все верно. А в чем дело-то, тарщ младший лейтенант? Мы вроде раньше не пересекались, у меня память на лица стопроцентная. Профессиональное, так сказать.

– Да нет, ничего, прости, лейтенант. Просто ты мне одного доброго знакомца напомнил, его в точности так же звали. Мы с ним давно… гм… потерялись, еще на Финской. Погиб он, скорее всего. А тут услышал знакомое имя да и подумал, что ошибаюсь, что нашелся товарищ. Извини, лейтенант, показалось, сейчас пригляделся – не особо ты на него и похож. Ошибочка вышла…

И торопливо отвернулся, до боли закусив губу, чтобы не выдать себя выражением лица. Вон оно как вышло: просил Степаныч имя предка запомнить, он и запомнил. Как там он говорил – «пропал без вести в конце июня сорок первого»? Угу, именно так. Ну, ситуация… не рассказывать же ему, что в полукилометре его собственный праправнук сидит? Да и какой он ему праправнук, если для всех он – комбат Минаев?

– Не, на Финскую не попал, – покачал головой разведчик, задумчиво глядя в короткостриженый затылок особиста. – А что ошибся – так всякое бывает, мало ли похожих людей на свете. Ты вот что, братишка, давай привались ко мне, ехать нам долгонько, не ровен час растрясет…

Окрестности Смоленска, август 1941 года

Командирский танк Кобрину понравился. Практически новенькая харьковская «тридцатьчетверка», еще с «лысой» гусеницей старого образца, но зато уже с нормальной пушкой длиной в сорок один калибр, что капитана порадовало особо. Радиостанция на борту тоже, разумеется, имелась – да и как иначе? Танк-то командирский. Правда, особых надежд на «71-ТК-3» Сергей не возлагал. Поскольку из очередного загруженного во время подготовки инфопакета прекрасно знал, как часто радиостанции выходили из строя даже из-за банальной вибрации, вызванной движением танка по пересеченной местности или выстрелами башенного орудия. Не говоря уж о чем-то более серьезном, вроде ударов в переднюю броневую проекцию вражеских болванок. Порой после серьезного боя приходилось даже лампы менять, поскольку бились, заразы, нещадно, не выдерживая запредельных нагрузок. Собственно говоря, танк редко выдерживал без ремонта больше трех-пяти боев: что-то да обязательно ломалось, если не ходовая, то движок или трансмиссия. Да и в атаку мехводы шли, как правило, на второй передаче, регулируя скорость только газом, что, понятное дело, ресурса двигателю вовсе не добавляло…

В принципе, Сенину как комбригу полагался тяжелый танк, но подполковник выбрал более маневренную «тридцатьчетверку». В чем Кобрин оказался абсолютно согласен с реципиентом: он бы поступил точно так же. Пусть броня и пожиже, зато скорость и соответственно маневренность – куда как выше. Да и пушка мощнее, чем устаревшая «Л-11». «КВ», по меркам сорок первого года, конечно, машина практически не убиваемая имеющимися у немцев огневыми средствами, но и проблем с ним немало, что в бою, что на марше. Особенно у механика-водителя, который порой передачу совместными со стрелком-радистом усилиями переключал, ага…

Экипаж, который, как подсказала память, подполковник Сенин подбирал сам, ему тоже пришелся по душе. Нормальные ребята и, что особенно важно, успевшие повоевать. Механик-водитель Виктор Цыганков управлял «Т-28» на Финской. Стрелок-радист Гриша Божков и командир башни, попросту – заряжающий Степан Анисимов – прошли Хасан и Халхин-Гол в составе родной для подполковника 11-й бригады. На легком танке, конечно, но сейчас это не имело никакого значения. Рация практически однотипная, разве что унитар потяжелее. Зато места внутри больше да броня куда серьезнее.

Ответив на приветствие выстроившихся перед боевой машиной подчиненных, Кобрин вкратце сообщил им, что предстоит делать, и скомандовал «по местам!».

Первым в танк забрался, как того и требовало наставление, радиотелеграфист-пулеметчик, ногами вперед скользнув в люк, следом погрузился механик. Ухватившись за ствол опущенной в горизонталь пушки, залез на броню и Кобрин. Вышло на удивление ловко: помогли рефлексы реципиента, проделывавшего подобное не раз и не два. В принципе, он помнил, что согласно тому же самому наставлению командиру положено грузиться с левого борта, однако на ранних «тридцатьчетверках» еще не имелось десантных поручней на корпусе и башне, так что так было удобнее. Устроившись на своем месте, капитан подключился к ТПУ. Вот, кстати, и еще один местный супердевайс, выполнявший свои функции, мягко говоря, не слишком хорошо – неспроста же в начале войны командиры танков больше полагались на жесты да упертый в спину мехвода сапог.

Незаметно для боевых товарищей огляделся, заново привыкая к машине, внутри которой он ни разу в жизни не был. Допущенных к прохождению «Тренажера» курсантов, правда, возили в крупнейший на планете танковый музей в Кубинке, позволяли посидеть внутри исторических боевых машин и даже обучали азам вождения. Но именно эту модель Сергей не знал, хоть «тридцатьчетверку» пару раз по полигону и погонял – послевоенного выпуска, разумеется, специально восстановленную для подобных целей. Поговаривали, что в ангарах медиаконцерна «Мосфильм» имеется еще несколько машин в ходовом состоянии, но Кобрин в подобное не слишком верил. Зачем, если уже которую сотню лет всю боевую технику отлично заменяет высококлассная компьютерная графика или выполненные с высочайшей исторической точностью реплики? Хотя кто их, киношников, знает? Ребята те еще ретрограды. Вон, стрелковое же оружие не заменяют репликами, используя на съемках вполне реальные образцы, выпущенные еще в двадцатом веке. Тем более фильмы о Великой Отечественной до сих пор востребованы зрителем, и не только на Земле.

Ага, он не ошибся, танк и на самом деле недавно с завода. И дерматиновые сиденья еще не потерлись, и выкрашенная белой краской внутренняя поверхность брони почти не изгваздана вечно грязными танкистскими ладонями и пропитанными соляром комбинезонами, не потемнела от пороховой гари. Даже штатный брезентовый мешок для стреляных гильз новехонький, ни в одном месте не прожженный, что понимающему человеку о многом способно сказать. Боекомплект полный, и «чемоданы» основной укладки, и «хомутики» на обоих бортах. Что ж, неплохо, будет чем воевать. Хотя если бой будет по-настоящему серьезный – а других в это время и не бывало, – унитары быстро к концу подойдут.

– Тарщ командир, – подал голос устроившийся на своем месте механик-водитель. – Заводить?

– Заводи, – ответил Кобрин, следом обратившись к радисту: – Гриша, связь с комбатами и ротными есть? Добро, передай приказ начать движение.

Подключив при помощи радиста массу, Цыганков завозился с топливным краном и ручным насосом, повышая давление в топливной системе. Выключив главный фрикцион, притоптал педаль подачи топлива и нажал кнопку стартера. Движок подхватил со второго раза, могуче взревев всеми своими пятьюстами «лошадками». Патрубки пыхнули дымом, пронзенным искрами недогоревшего соляра.

– Готово, – отчитался мехвод, втыкая передачу. – Можем ехать.

Высунувшись из люка, Кобрин вытянул руку с желтым сигнальным флажком, что означало «Внимание. Подготовиться к движению». Убедившись, что комбаты заметили и отрепетовали команду ротным, несколько раз дернул флажком вверх-вниз, приказывая строиться в походную колонну. Скомандовал механику:

– Витя, давай помаленьку вперед. Пойдем сразу за второй ротой, а «ворошиловы» пусть следом прут, авось не отстанут.

Дождавшись своей очереди, «Т-34» плавно качнулся и начал движение, постепенно набирая скорость. Сергей оглянулся, убеждаясь, что остальные боевые машины также тронулись, сбрасывая под гусеницы нарубленную в лесу маскировку и выстраиваясь в колонну. В башенных люках торчали с поднятыми в руке флажками командиры танков. Вот и ладненько. Пока все идет более-менее. Кто-то, разумеется, заглохнет, не проехав и сотни метров, кто-то отстанет на марше, но это уже ничего не сможет изменить. Ни для них, ни для немцев. Поскольку возврата не будет. Теперь только вперед и…

«…и можно без песни, – припомнив невесть откуда взявшееся в памяти выражение, невесело усмехнулся про себя капитан. – Какая уж тут, на хрен, песня, если впереди бой не на жизнь, а на смерть? Те, что до войны пели, уже неактуальны, поскольку «малой кровью» да «на чужой земле» не получилось. А новые, которые и через двести лет петь будут, еще не написаны. Ни «Смуглянка», ни «Бьется в тесной печурке огонь»…»

Спустившись вниз – заряжающий потянулся было к стопору башенного люка, но Кобрин решительно мотнул головой, – капитан уселся на свое место. Мотало на лесной грунтовке просто-таки нещадно, и ему понадобилось несколько минут, чтобы приноровиться к этому. Все оказалось не столь и сложно – главное, ухватиться за что-нибудь неподвижное и поймать ритм, слившись с боевой машиной в одно целое. Но вот с оглушительным, несмотря на наглухо застегнутый танкошлем, ревом дизеля сделать ничего не удавалось. Странно, когда в будущем по полигону круги наматывал, такого грохота не было! Впрочем, понятно, в чем дело: тогда курсантам выдали современные шлемофоны с несравнимо лучшей шумоизоляцией. Перебедуем…

Остановились спустя полтора часа марша, когда до цели оставалось не больше трех километров. Дальше начинались практически открытые места, соваться куда без разведки было полным идиотизмом. Это если не помнить про вражеские противотанковые батареи, размещенные и замаскированные, нужно полагать, со всей тщательностью и прочей немецкой педантичностью. Благо местность для этого, к сожалению, была практически идеальной, со множеством топких низин, неглубоких, но извилистых оврагов и прочих геодезических прелестей, которые любой военный фортификатор с легкостью превратит в артпозицию. Начинать наступление без разведки и артподготовки, коль уж артиллеристы ухитрились не отстать и не растянуть тылы, Кобрин не собирался. Даже если в штабе дивизии и будут считать иначе.

– Товарищ комбриг, комбат-раз докладывает, что разведка вернулась! – запыхавшимся голосом доложил подбежавший Малеев. – Я провожу, разведбат вон там обосновался.

– Добро, идем. – Кобрин бросил шлемофон высунувшемуся из люка мехводу Божкову (командирскую «танкошапку» тот поймал) и пригладил ладонью потные, липнущие ко лбу волосы. – Гриша, экипажу от машины не отходить. И вражеский эфир слушай, вдруг чего интересного будет.

– Так я ж по-ихнему почти не понимаю, – озадачился танкист. – Так, десяток слов, ежели частить не станут. Чего я там разберу?

– Значит, уроки в школе прогуливал, – беззлобно ухмыльнулся Сергей. – Видать, батя мало порол, двоечник. Приказ старшего по званию слышал? Слышал. Вот и выполняй по мере сил и со всем пролетарским старанием.

– Есть… – кисло протянул радист, торопливо скрываясь, от греха подальше, в танке. Торчащий из башни заряжающий, не скрываясь, заржал. Но, наткнувшись на быстрый взгляд командира, мигом нырнул вниз, со скрипом захлопнув массивную крышку. Простукивавший пальцы траков Цыганков ошибки товарища повторять не стал, вовремя скрыв улыбку за пышными усами, пожелтевшими от табачного дыма, и с удвоенным усердием заработал молотком.

– Разболтались… – осуждающим тоном начал было лейтенант, но Сенин, подтверждая строгий нрав реципиента (нужно ж соответствовать, ага), коротко буркнул:

– Вперед, лейтенант, некогда языками трепать. Немец ждать не станет. Со своим экипажем сам разберусь, без подсказчиков…

* * *

– …Вот такая, значится, у них диспозиция, товарищ подполковник, – устало закончил командир разведроты, на полшага отодвинувшись от карты-трехверстки, расстеленной на танковом крыле.

Кобрин помолчал несколько секунд, переваривая информацию, взял у него из рук карандаш и, легонько постукивая по бумаге, обвел торцом указанные квадраты:

– Значит, вы засекли всего четыре батареи ПТО? Причем три из них – малокалиберные, не больше тридцати семи миллиметров? И только одна, вот эта, калибром предположительно в семьдесят пять? Маловато что-то… Точно не ошибаешься, капитан?

– Никак нет, не ошибаюсь. А зачем им больше при такой-то ширине фронта? Тут болото, там и там – минные поля, время установить и замаскировать свои сюрпризы у немцев имелось. Ну, и те гаубицы, о которых третья группа доложила. Они сюда вполне себе добьют, это даже не предельная дистанция для ихних стопяток. Плюс авиация, сами же знаете, как они, твари, работают…

– Добро, разведка, спасибо. – Капитан крепко пожал загрубевшую от грязи и оружейного масла ладонь разведчика. – Отдыхайте пока, но ты уж не обессудь, капитан, понадобиться можете в любую минуту.

– Да разве ж я против? – обиделся тот. – Понятное дело. Нужно будет, снова пойдем.

Поколебавшись, Кобрин отвел капитана в сторонку от остальных командиров штаба. Особого удивления это ни у кого не вызвало: похоже, пока поведение Сергея мало чем отличалось от «прежнего» комдива.

– Слушай-ка, капитан. Очень мне твои слова про гаубицы покоя не дают. Видал я, что бывает, когда наши «коробочки» под их огонь попадают. А еще есть у немца крайне скверная привычка в случае чего выкатывать их на дистанцию прямого выстрела и долбить, словно из противотанковых. Вот и ответь: если наши боги войны их позиции не подавят – а в этом я, скажу откровенно, практически не сомневаюсь, – есть шанс твоим бойцам туда пробраться да хорошенечко пошалить? Так, чтобы больше уже ничего и никуда не стреляло? Или стреляло, но немножечко в другом направлении?

Разведчик чуть удивленно взглянул на комбрига, затем обветренные губы растянулись в понимающей улыбке. Похоже, идея Кобрина пришлась ему по душе:

– Во-он вы о чем, тарщ подполковник… А чего ж, и пробраться можно, есть там проход, аккурат вдоль разбитой железки очень подходящий овраг идет, и пошалить тоже. Нам бы только наводчика с собой взять. Ну, так, на всякий, как говорится, пожарный…

– Подумай об этом, капитан. – Сергей легонько сжал его предплечье. – И подбери на всякий случай группу из ребят понадежней да поопытнее.

Капитан криво ухмыльнулся:

– Обижаете, товарищ комбриг, ненадежных не держим. Неопытных – тем более. В нашем деле без опыта и товарищей подведешь, и первым на тот свет отправишься. Разведчик – он ведь как сапер, один раз ошибается. Сделаю. Срок?

– Не знаю пока. Думаю. Все, свободен, капитан. Отдыхай.

– Товарищ комбриг, так это – а зачем ждать-то? Уж больно идея хорошая, ничего подобного немцы точно не ждут. – Разведчик не сводил с Кобрина внимательного взгляда. – У нас и координаты целей имеются, полевой склад ГСМ, а в паре километров севернее – пункт боепитания всей ихней дивизии. Ребята туда тоже ползали. Вплотную, конечно, не подбирались, чтобы не нарваться, но на карту аккуратненько занесли. А наши гаубицы дотудова никак не добьют – в отличие от германских. Обидно такой шанс упускать, а? Можно несколькими залпами их и без горючки оставить, и без снарядов! Вы только лично приказ отдайте да пушкарям скажите, чтобы по нам, когда работать начнем, не пальнули сдуру. И наводчик грамотный нужен, а то и парочка, я ж говорил. Желательно, чтоб еще и трофейную технику немного знали, но это я уж так, слишком много прошу.

Сергей размышлял почти минуту, затем медленно кивнул:

– Добро, капитан, готовь две группы, основную и резервную. Насколько вижу по карте, стрелять придется с закрытой позиции, так что понадобится еще и корректировщик, я распоряжусь. Захватишь батарею и развернешь орудия – сообщишь по рации, это и станет сигналом к началу нашей артподготовки. Начнете вместе, тогда фрицы точно не сразу разберутся, кто и куда стреляет. Через полчаса – на дольше у нас просто боеприпасов не хватит – пошлю в атаку танки с пехотой, поскольку ждать больше не смогу. Крайний срок еще оговорим, но если сигнала от тебя не поступит, наши гаубицы начнут работать и по вашей позиции. Тогда уж не обессудь.

– Дык оно понятно, – понимающе кивнул капитан. – Будет сигнал, не переживайте даже. А ежели напортачим – так и утюжьте фугасками на здоровье, нам уже все одно будет. Так я пошел готовиться? Нам много не нужно – с часок отдохнем, перекусим – и можем выдвигаться.

– Иди, капитан. И – спасибо. Очень неплохо с этой батареей может сложиться, и немцам хороший сюрпризец будет, и нам здорово поможете…

Глядя вслед разведчику, Кобрин задумчиво хмурился. Вот так оно и бывает: ну, заметили ребята немецкую батарею, доложили. Мало ли их в прифронтовой полосе, подобных батарей? Иной командир и внимания бы особого не обратил: нанес координаты на карту, передал начштабу, чтобы тот в свою очередь связался с артполком. Те и долбанули бы, когда время придет, а уж попали или нет? Как повезет. А так очень даже интересная штука может выйти. Без бензина и снарядов много не навоюешь. Сейчас фрицы абсолютно убеждены, что их складам ничего не угрожает: русские гаубицы не добьют, а с авиацией у большевиков и вовсе беда. И тут вдруг… Да, интересно выходит, весьма интересно…

Глава 3

Окрестности Смоленска, август 1941 года

Расположенную в низине четырехорудийную гаубичную батарею взяли легко. Можно даже сказать, образцово-показательно взяли: ну не ожидали немцы от русских подобной наглости, просто не ожидали! Да и как ожидать, если позицию расположили глубоко в тылу, где угрожать артиллеристам могли разве что советские штурмовики, которых вот уж которую неделю в воздухе не видно? Теоретически их могли накрыть артогнем, дистанция, пусть и на пределе дальности, позволяла, но откуда у большевиков точные координаты? Так что командир батареи, гауптман Крауфф, был абсолютно спокоен. Получат команду, отстреляются, а затем, если придет новый приказ, передислоцируются поближе к линии фронта, где Советы готовят очередной контрудар, наверняка столь же провальный, как прежние. А уж как горят и взрываются их хваленые танки от попаданий тяжелых фугасных «чемоданов», он видел. Хорошо горят и взрываются – аж башни на полсотни метров улетают!

Но реальность оказалась гораздо более непредсказуемой. И печальной.

Без единого звука сняв охранение – нападения немцы не ожидали, оттого и расслабились, так что удалось взять их в ножи по-тихому, – разведчики атаковали одновременно обеими группами, ударив с флангов. Приданных артиллеристов – не обманул комбриг, прислав аж троих, двух наводчиков и корректировщика, – до окончания атаки спрятали в зарослях, от греха и прочей шальной пули подальше. Собственно, в кустах укрывали только наводчиков, поскольку корректировщик в сопровождении двух бойцов с рацией ушел своим маршрутом еще глубже в тыл, на заранее присмотренную высотку, откуда можно было оценить точность огня.

Много времени стремительная атака не заняла. Перебив офицеров и унтеров, не слишком успешно пытавшихся организовать оборону (большинство гитлеровцев даже не успели добраться до карабинов, а пулемет на командирском броневике подавили гранатами еще до того, как он успел открыть огонь), красноармейцы заставили обескураженную столь неожиданным изменением обстановки обслугу разворачивать двухтонные пушки. Что оказалось, к удивлению командира разведроты капитана Никифорова, довольно-таки непростой задачей. А он-то думал, что будет примерно как с родными полковушками: навалились разом, развернули с веселым матерком, воткнули в землю сошники – и пали сколько влезет…

Пока наводчики колдовали с прицелами, немцы таскали поближе к гаубицам боеприпасы. О сопротивлении никто из сотни пленных даже не помышлял – да и какое сопротивление, когда работать приходится под прицелом двух пулеметов и полудесятка автоматов? Только дернись – мигом попадешь под перекрестный огонь. Свободные от присмотра за артиллеристами разведчики оцепили низину поверху и наскоро окопались, готовясь, возникни такая необходимость, сдерживать атаку противника до тех пор, пока не отгремит последний пушечный выстрел. Или пока не закончатся патроны в магазинах и гранаты в поясных подсумках. Поскольку сдаваться разведчики не собирались.

Но все было тихо, и разгоряченный недолгим боем Никифоров понемногу успокоился. Может, и сладится все; получится, как товарищ подполковник задумал… Отстреляются, взорвут пушки и тягачи с грузовиками да уйдут тихонечко, как и пришли. Главное, чтобы связь была, чтоб радисты не напортачили, ни тот, ни другой. Если вовремя не передадут сигнал комбригу, их родными же снарядами с землей перемешает (если попадут, конечно, в чем товарищ подполковник, помнится, сомнения испытывал). Ну, а не будет нормальной связи с наблюдателем – так далеко не факт, что уже они свои цели накроют. Что, если так рассудить, даже более обидно…

«Эх, жаль все-таки, что Федька Кобрин так не вовремя со своими ребятами сгинул! Очень бы сейчас его помощь не помешала – толковый разведчик, очень толковый. Когда его после госпиталя в наш разведбат определили, сколько радости было – обстрелянный командир, не раз к немцу в гости ходил, одних только «языков» пять штук лично приволок, – неожиданно подумал капитан, вспомнив о пропавшем во время рейда в немецкий тыл товарище. – Ну, да не стоит заранее хоронить, в нашем деле всякое бывает, глядишь, и вернутся еще мужики, выберутся…»

А затем настало оговоренное с комбригом время. И капитан, в очередной раз взглянув на наручные часы и убедившись, что никакой ошибки нет, что пора, молча пихнул в бок радиста, кивнув на радиостанцию. Нацепив наушники, тот вызвал абонента и, дождавшись ответа, трижды четко произнес слово «утро». Выслушав ответ, повернулся к командиру и широко улыбнулся, сверкнув выделявшимися на чумазом лице белоснежными зубами:

– Подтвердили, тарщ капитан! Начинаем через пять минут. Отсчет пошел.

– Вызывай корректировщика, – буркнул Никифоров, не спеша радоваться. Да, теперь по ним не долбанут, но это только полдела… пожалуй, что и не самая важная половина.

– Есть связь! – снова обрадовал радист. – Все в порядке! Просят, чтобы радиостанция поближе к наводчикам находилась, чтобы те не бегали тудой-сюдой.

– А то мы не знаем, – фыркнул капитан, именно поэтому и устроившийся в небольшом окопчике неподалеку от пушек, где до того сидел немецкий телеграфист. – Ладно, надевай обратно «уши», через три минуты начинаем наши половецкие пляски.

– Что еще за пляски такие? – поинтересовался радист.

– Опера такая была, про древнерусского князя Игоря. Про оперу-то слыхал, Сережа?

– Обижаете, тарщ командир, – без особой обиды в голосе пробурчал тот, возясь с настройкой. – Бывать, правда, не приходилось.

– Дело наживное, разобьем немца – сходишь, с любимой женщиной под ручку и в лаковых ботинках. Еще и в буфете грузинским коньячком остограммишься. Все, отставить разговоры, минута…

Терпеливо дождавшись назначенного времени, Никифоров приподнялся в тесном окопе и резко рубанул рукой, отдавая приказ временно переквалифицировавшимся в артиллеристов бойцам, дожидающимся команды со спусковыми шнурами в руках. Основную часть пленных, закончивших разгрузку боеприпасов, к этому времени уже отогнали в сторонку, заставив сесть на корточки и заложить руки за голову; их контролировали оба пулеметчика. Возле пушек остались лишь подносчики и заряжающие.

Но прежде чем по ушам ощутимо долбанул грохот первого залпа, капитан успел расслышать донесшийся с востока гул начавшейся советской артподготовки. Вот бывает же такое в жизни: вроде и часы не сверяли, а начали секунда в секунду!

Полетели на землю горячие закопченные гильзы, ноздри уловили кислый запах сгоревшего кордита. Отопнув латунные цилиндры в сторону, чтобы не мешались под ногами, немцы сноровисто перезарядили гаубицы. Капитан криво усмехнулся, наблюдая за стараниями гитлеровцев: ишь как работают, любо-дорого поглядеть! И ведь понимают, гады, что пушки по своим бьют, не могут не понимать! Неужто так смерти боятся, собственную жизнь ценой чужой выторговывая?..

Радист передал поправки, и спустя пару минут, потребовавшихся наводчикам для внесения необходимых изменений, батарея дала второй залп. А затем третий, четвертый и пятый, поскольку корректировщик запросил беглый огонь по последним координатам.

– Ну, чего там, Серег? – проорал полуоглохший Никифоров, до сего момента даже не представлявший, что гаубицы стреляют настолько громко. Аж в ушах звенит. Хотя, конечно, ежели рядом снаряд ахнет, так еще громче выходит…

– Так это… все… – Обернувшийся к нему радист выглядел несколько обескураженным, но весьма довольным. – Накрыли. Передают, чтобы переносили огонь на вторую цель. Да вон, и отсюда видать. – Повернув голову в указанном направлении, капитан разглядел затянувший дальний горизонт черный дым. – Горит бензинчик-то, тарщ капитан! Как мы их, а?!

– Не отвлекаться! – рявкнул разведчик, хоть ему самому хотелось плясать от радости. Вот тебе и половецкие пляски, угадал, стало быть…

И отдал распоряжение подбежавшему от орудий наводчику.

Склады боепитания нащупали только с третьего залпа: сказывалось почти в два раза большее расстояние. Но когда корректировщик заметил поднявшийся в небо клуб дыма, подсвеченный снизу всполохами новых разрывов, слишком мощный для гаубичной гранаты любого калибра, сомнений не осталось. Потратив еще несколько снарядов на окончательную пристрелку, батарея вновь перешла на беглый огонь. Спустя четыре залпа ожившая рация передала приказ уходить – задание было выполнено.

И вот тут встал вопрос, над решением которого Никифоров старался заранее не думать, суеверно решив сначала выполнить задание, а уж потом… Сейчас это самое «потом» настало. И теперь ему предстояло решить, что делать с немецкими артиллеристами. С одной стороны, фронтовая разведка пленных берет только по приказу, а сегодня приказа не имелось. Но с другой… был бы их десяток, даже два, он ни секунды б не сомневался. Война – она такая штука, подлая да жестокая, тут не до сантиментов. Но сотня с лишним рыл… Неохота как-то в расстрельную команду превращаться. Перебить-то их можно, конечно, дело нехитрое, пулеметы имеются. Бойцы тоже спорить не станут, коль приказ будет. Вот только неохота как-то такой приказ отдавать, муторно на душе. Да и слова политрука то ли к месту, то ли совсем наоборот вспомнились, когда тот насчет угнетаемого буржуазией и обманутого Гитлером немецкого пролетариата рассказывал. Мол, воюют с вами такие же простые рабочие да крестьяне, все дела… правда, что-то не особенно эти самые пролетарии спешат штыки против угнетателей поворачивать, ну да не о том сейчас разговор. И чего делать? Не оставлять же их тут – и пары дней не пройдет, как они снова по нашим позициям своими фугасками швыряться станут.

Решение пришло неожиданно. Услышав краем уха брошенную кем-то из разведчиков фразу: «Эх, братва, жаль грузовики палить, столько добра пропадет. У нас в колхозе до войны аж полторы полуторки было – пока одна ездила, вторая на ремонте стояла, и наоборот, а тут цельных четыре трехтонки. Нам бы такие, хошь зерно вози, хошь еще что», – Никифоров только хмыкнул. А и на самом деле, чем не выход? Погрузить германцев в кузова – и по прямой к передку. С минуты на минуту комбриг свои танки вперед двинет, такая неразбериха начнется – мама не горюй. Вполне реально под шумок проскочить, есть тут неплохая дорога, не на каждую карту нанесенная. Часть, правда, через болотину идет, но лето жаркое было, обмелело поди. Танк точно не пройдет, бронетранспортер тоже вряд ли, а вот грузовик – вполне вероятно, даже загруженный. А и застрянут – немцы на плечах вытолкнут, коль жить хотят. Зато, ежели все грамотно срастется, они не только с ветерком до своих доберутся – тут по прямой от силы час пути, – но и пленных привезут. Главное, объяснить им вдумчиво, что либо тихо-смирно ехать в плен, либо – расстрел, чтоб особых иллюзий не испытывали. Вон, Антоха Дорошин знатно по-ихнему шпарит, до войны немецкий в школе-семилетке преподавал, пусть займется. Ну, а несогласных можно прямо тут и оставить, патронов хватит.

Гм, так, может, тогда и пушки с собой прихватить? Прицепить вон к транспортерам – и вперед. Нашим такой подарочек очень даже понадобится, гаубицы у немца хорошие, а снаряды всегда раздобыть можно. И товарищ комбриг оценит. Поразмыслив, взвешивая все «за» и «против», с минуту, капитан вынужден был с тяжким вздохом признать, что ничего путного из этого не выйдет. Не пройдут тягачи, еще и с орудием на прицепе, по болотине, тяжелые больно. Сядет хоть один на брюхо – и все, приехали, придется и остальной транспорт бросать. Как ни смешно, таскай немцы свои пушечки лошадками, как обычно и делали с легкими гаубицами, – могло и получиться, а так – увы… Поскольку так уж вышло, что захватили они именно мобильную механизированную батарею. Видать, и на самом деле немцы собирались пушки быстренько поближе к передку перекинуть да по нашим танкам ударить, как товарищ комбриг и опасался. Значит, вдвойне приятно, что опередили гадов, поломали их планы фашистские… А пушки? Да и хрен с ними, у самих не хуже имеются. Главное, чтобы немец из них уже стрелять не смог.

Взорвав пушки принесенной с собой взрывчаткой – тротил брали с запасом, так что разворотило гаубицы на славу, теперь только на переплавку, – и подпалив облитые газойлем из запасных канистр тягачи, разведчики погрузили гитлеровцев в кузова грузовых машин и ушли к линии фронта. Спустя полтора часа заляпанная болотной жижей по самые тенты и крыши кабин (несколько раз автомобили и на самом деле застревали, и пленным приходилось выталкивать их на твердую почву, отчего сейчас они выглядели еще более впечатляюще) небольшая колонна наткнулась на советский передовой дозор. Обошлось без стрельбы, и вскоре и разведчики, и немцы оказались в расположении бригады.

Еще один крохотный эпизод большой войны завершился успешно для одной из противоборствующих сторон. На сей раз повезло тем, кто вот уже третий месяц оборонял, обильно поливая кровью и потом, свою родную землю.

И пока никто не знал, окажет ли это хоть сколько-нибудь значительное влияние на развитие ситуации на фронте в целом. Возможно – да. А возможно – и нет…

* * *

Первоначальный план подполковника Сенина был в целом неплох. Но с точки зрения Кобрина излишне прямолинеен. Плюс ко всему комбриг знал будущий ТВД исключительно по карте и, что куда более важно, не имел свежих разведданных. «Несвежих», впрочем, тоже. Кроме того, в нем не хватало, так сказать, творческого подхода и знания того, как на самом деле воюют гитлеровские командиры и чего от них можно ожидать. Опыт войны с наследниками легендарных самураев – здорово, конечно, но сейчас им противостоят отнюдь не японцы с их легкими танкетками и устаревшими ПТО, а самая сильная армия порабощенной Европы. На которую эта самая порабощенная Европа, «стонущая под фашистским сапогом», как наверняка патетично высказался бы политрук Аршенич, окажись он в пределах досягаемости, с превеликим усердием трудится не в одну смену в поте лица и не покладая мозолистых трудовых рук.

Короче говоря, план комбрига Кобрин изменил. Не радикально, конечно, – что можно перекроить, когда до начала контрудара остались считаные часы и войска уже на позициях? – а, так сказать, творчески переработал исходя из новых условий, собственного понимания ситуации и, спасибо капитану Никифорову и его бойцам, разведданных. Нельзя сказать, что его решение было принято начштабом со товарищи так уж на ура, но тут сыграл свою роль непререкаемый – в отличие от того же комбата Минаева – авторитет прежнего Сенина. Так что повезло, на этот раз обошлось без размахивания табельным оружием и прочих «непопулярных мер». Да и кто б ему дал пистолетом-то размахивать? Сейчас отнюдь не раннее утро двадцать второго июня, а совсем даже начало августа. Год, правда, тот же…

Цель атаки – с ходу завладеть мостом и расположенной неподалеку железнодорожной станцией, перед которыми фрицы за пару суток возвели этакий противотанковый укрепрайон, благо болотистая местность позволяла, и закрепиться там, – разумеется, осталась прежней. Равно как и основное задание: перерезать и удерживать главное шоссе, по которому смогут отступить для перегруппировки и пополнения сил уже почти запертые гитлеровцами советские войска. Продержаться приказывалось не больше суток, максимум двух, после чего должны были подойти свежие силы (в чем Кобрин, откровенно говоря, особой уверенности не ощущал). Вполне выполнимая задача. Вот только переть в лоб Сергей не собирался.

Сначала артподготовка, в ходе которой, хотелось бы надеяться, пушкари вынесут обнаруженные ребятами из разведбата батареи ПТО и ближние тылы. Незадолго до этого две пехотные роты скрытно выдвигаются через болота, вполне проходимые по летнему времени – все ж таки август на дворе, а лето жаркое было, при определенной удаче можно и минометы протащить, и легкие пушки, – и занимают позицию с левого фланга, в полукилометре от станции, где и ждут своего часа. Третья рота идет десантом на танках первого батальона – «тридцатьчетверках» и «КВ», поскольку гробить бойцов, сажая на легкие жестянки с противопульной броней, капитан не собирался.

Затем – имитация подготовки лобовой атаки вторым и третьим батальонами, которые должны убедить гитлеровских наблюдателей, что русские, разумеется, попрут именно туда, куда и планировалось: в узкое дефиле между болотами и минными полями, выводящее прямиком к мосту. Причем вперед – по дурости, разумеется, – пошлют свои легкобронированные быстроходные танки, надеясь задавить противника числом. Вот только вместо встречного боя с началом артподготовки оба батальона внезапно уйдут в сторону, освобождая дорогу более серьезным танкам, для которых немецкие орудия в лоб практически не опасны. На самом же деле наступать им предстоит с правого фланга, со стороны минных полей, откуда фрицы их уж точно не ждут. А уж в борт им и «сорокапяток» «БТ» и «двадцать шестых» за глаза хватит, главное, поближе подобраться да стрелять поточнее.

Больше всего времени Кобрин потратил, прикидывая, как проделать достаточной ширины проходы в утыканной минами луговине. Саперы не справятся – во-первых, просто не успеют, во-вторых, местность открытая, просматривается на добрый километр. Немцы заметят – из пулеметов перебьют или минами накроют. Хоть про минометные батареи Никифоров ничего не говорил, Сергей прекрасно знал, что этого добра у противника – как грязи. А времени, чтобы развернуться, нужен сущий мизер, несколько минут. Учитывая расстояние – и пятидесятимиллиметровыми добьют, не говоря уж о более серьезных калибрах. Еще и всполошатся раньше времени, а это никому не нужно.

Поначалу наиболее подходящей виделась возможность расстрелять противотанковые сюрпризы в полосе наступления минометным огнем. Если наводчики не напортачат, обеспечив должную плотность огня, вполне реально организовать «дорожку» в двадцать-тридцать метров шириной. Учитывая прямые попадания, осколки и ударную волну, вполне реально выбить процентов восемьдесят мин. Остальные, увы, сработают под гусеницами, но это уже неизбежные потери, без которых невозможен ни один бой. Особенно тот, когда приходится штурмовать позиции подготовившегося к обороне противника.

Но затем на помощь снова пришла память подполковника Сенина – еще в прошлый раз Сергей заметил, что часть воспоминаний реципиента «проявляется» не сразу, а, так сказать, по мере необходимости. Оказалось, что еще весной в дивизию отправили для полевых испытаний десяток противоминных тралов нового образца. Когда после начала войны танкистов перебрасывали на фронт, пылящиеся на складе тралы, разумеется, забрали с собой. Об использовании их по основному назначению тогда никто особо не думал, поскольку предназначались они исключительно для легких танков. Но вот сейчас неожиданно настал срок проверить их в боевых условиях.

Идея, конечно, была достаточно авантюрная – но, по трезвом размышлении, ничуть не более невыполнимая, нежели пытаться захватить мост лобовым ударом, лавируя танками между трясиной и минами. Кстати, касаемо этих самых мин: обследовавшие луг разведчики сообщили, что немцы использовали не слишком мощные противогусеничные теллермины «T.Mi.35», при подрыве способные разбить несколько траков или повредить опорный каток. Так что оставалась серьезная надежда, что тралы продержатся достаточно долго, прежде чем придут в негодность. Разумеется, Кобрин не надеялся, что батальоны доберутся до рубежа атаки в полном составе: все мины не протралишь. Да и фрицы рано или поздно (причем, скорее, первое) поймут, что к чему, развернув навстречу часть своих «коробок». Но на то и расчет – оттянуть часть их сил, распылить. И «БТ», и «двадцать шестые» – достаточно опасный противник для панцерваффе образца лета сорок первого. Если воевать умеючи, по максимуму используя преимущество в маневренности, и немцам в прицел не лезть, конечно.

Инструктаж с командирами танков, начиная от комбатов и заканчивая взводными, Кобрин провел лично. Уложившись буквально минут в десять. Как наверняка сказал бы с ухмылкой Витька Зыкин: «Ты был очень эмоционален и убедителен, Степаныч». А может, и не сказал бы, кто его знает?..

Суть короткой речи комбрига сводилась всего к нескольким нехитрым правилам: на рожон не лезть, противника глупее себя не считать, как можно больше маневрировать, стрелять только с коротких остановок и желательно наверняка, попусту не геройствовать; если разбита ходовая, повреждено орудие или начался пожар, машину немедленно покинуть, поскольку экипаж важнее железа. Мол, толкового танкиста Родине обучить сложнее и дольше, чем новый танк построить. Последнее вызвало у начальника особого отдела короткую гримасу, однако перебивать командира он не стал, хоть и сделал, по лицу видно, зарубку на память.

Командиров танков-тральщиков Кобрин проинструктировал отдельно, поскольку именно от них во многом и зависел успех атаки. Тралы навесили только на «БТ», способные худо-бедно продолжить движение, даже раскатав гусеницу. Механиков-водителей ротные отбирали из числа тех, кто успел весной покатать по полигону противоминные железяки, и Сергей надеялся, что и сейчас у них все выйдет не хуже.

– Значит, так, товарищи танкисты. Двигаетесь на малой скорости, по сторонам не рыскаете, объезжаете только значительные препятствия, которые могут повредить трал. Ваша задача – очистить «дорожку», по которой смогут пройти два танка. При срабатывании мины – не тормозить, продолжать движение. Если все же разобьет гусеницу – быстренько сбрасываете вторую и тралите дальше на колесах. Гусеницы на танк не грузите, оставляете на месте, потом подберете. В случае серьезной поломки ходовой или, допустим, двигателя – уводите машину на несколько метров в сторону, уступая путь идущему следом танку. Не сумеете сами – товарищи помогут, спихнут с дороги. Помните, главное – не терять ни минуты, темп, темп и еще раз темп! Немцы быстро разберутся, что к чему, поэтому для нас важно пройти минные поля как можно скорее и выйти на оперативный простор. С этим понятно?

– Так точно! – вразнобой ответили танкисты, судя по нахмуренным лицам, не испытывающие ни малейшего оптимизма от того, что им предстоит.

– Боитесь, орлы?

– Никак нет…

– А зря. Я бы боялся. Не до усрачки, конечно, до такой степени красный командир бояться просто не умеет, но опасался б всерьез, – усмехнулся Кобрин, вызвав на чумазых лицах робкие удивленные улыбки. Ага, не ожидали подобного от строгого и немногословного комдива? Вот и хорошо. – Совсем смерти не боится или дурак, или фанатик. А мы, бойцы Красной Армии, понятное дело, ни то, ни другое. Главное, товарищи, научиться свой страх контролировать, не позволяя ему ни на мгновение, ни на долю мгновения взять верх над разумом! Нужно бояться подвести боевых товарищей или погибнуть глупо, безо всякого смысла голову сложив! Что же до тех немецких мин, по которым вы свои тралы покатите, – так ведь не зря они противогусеничными зовутся. Максимум, на что способны, – два-три трака разбить или опорный каток повредить. Понятно? – На этот раз бойцы ответили куда слаженнее, да и лица больше не выглядели такими мрачными. – Вот и хорошо. Тогда заканчиваю…

Оговорив напоследок условные сигналы, как флажками, так и ракетами – особых надежд на бортовые радиостанции Сергей не испытывал, – Кобрин распустил подчиненных, оставив при себе только командиров батальонов. Взглянул на наручные часы: что ж Никифоров-то молчит, зараза? Договорились же, что начинают по его сигналу. Вроде пора уж разведке с гаубицами разобраться…

Словно услышав мысленный призыв, к комбригу подбежал запыхавшийся радист, судя по петлицам – командир роты связи:

– Тарщ подполковник, разрешите обратит…

– Обращайся. Коротко и по делу.

– Разведгруппа вышла на связь в условленное время. Сообщают, что все в порядке, готовы начать по приказу.

– Отлично! – Не сдержавшись, Кобрин хлопнул лейтенанта по плечу, отчего у того едва не слетели с носа круглые очочки совершенно цивильного вида. – Радируй Никифорову и в артдивизион, чтобы начинали через пять минут от получения приказа. Давай, родной, давай, танки вон уж заждались, копытом бьют…

Развернувшись к застывшим комбатам, махнул рукой:

– Ну, чего застыли, славяне? Все слышали? К машинам, заводи! Тральщики начинают одновременно с артиллеристами, пока немцы от наших снарядов будут прятаться, глядишь, полдороги незамеченными разминируют. Остальным – атака по команде…

Глава 4

Окрестности Смоленска, август 1941 года

Артиллеристы не подвели, и гаубицы артдивизиона старательно перепахали снарядами позиции разведанных противотанковых батарей. Насколько успешно, Кобрин со своего НП – или, если попросту, с башни родной «тридцатьчетверки», куда он забрался с биноклем в руках, – судить пока не мог. Но выглядело достаточно обнадеживающе: вздымающиеся на добрых полтора десятка метров могучие кусты взрывов, затянувшие все пространство перед мостом дым и пыль, подброшенные высоко в воздух обломки бревен и еще чего-то, вовсе уж неопределяемого, екающие в груди толчки акустического удара. В какой-то миг он даже решил, что и мосту тоже хана, уж больно близко легла очередная серия разрывов – а много ли ему нужно? Пожалуй, что и парочки попаданий хватит, чтобы обрушить ажурные фермы или раздолбить к херам один из несущих «быков». Обошлось, корректировщики вовремя внесли необходимые поправки, и дивизион перенес огонь в глубину вражеской обороны.

Теперь стопятидесятидвухмиллиметровые гаубицы лупили по железнодорожной станции, разметывая по кирпичику стены потерявших крыши пакгаузов, разнося в щепки штабеля запасных шпал, разрушая подъездные пути, чудом нетронутые немецкими бомбами, превращая в груды искореженных, перекрученных обломков остовы сгоревших вагонов и грузовых платформ. Из-за приличного расстояния Кобрин понятия не имел, насколько эффективен обстрел – немцы станцию по прямому назначению не использовали, поскольку сами же и разбомбили еще в июле. Однако утром разведка засекла на территории какую-то подозрительную активность, потому и внесла ее в список целей.

Наконец грохот взрывов стих («Ровно тридцать четыре минуты», – автоматически отметил капитан продолжительность артподготовки), и затянутая пыльным маревом перспектива погрузилась в тишину. Ненадолго, впрочем: зарокотали, набирая обороты, десятки моторов, и боевые машины тронулись с места. Никогда не имевший отношения к бронетанковым войскам стопроцентный «пехотинец», пусть и из далекого будущего, Кобрин на миг даже замер в башенном люке, очарованный пришедшей в движение мощью. Нет, разумом он прекрасно понимал, что по меркам ЭТОЙ войны и против ЭТОГО противника его неполная сотня танков, из которых почти семь десятков – легкие, не столь уж и несокрушимая силища. Но вот ведь залюбовался…

Досадливо сплюнув, Сергей затянул ремешок танкошлема и нырнул в полутьму башни, уже почти привычно пахнущую солоноватым солярным духом и горячим маслом. Захлопнул люк: нечего зря пыль глотать, через десяток минут и без того нечем дышать будет. Вот когда до немцев доедут, тогда и откроет. Поскольку не настолько дурак, чтобы в бой наглухо задраенным идти…

Первой атаковала рота тяжелых танков, которые Кобрин специально поставил в авангард, – если немецкие ПТО хотя бы частично уцелели, пусть демаскируют себя огнем, «ворошиловым» их снаряды все равно не опасны практически на любой дистанции. Именно поэтому комбриг запретил брать на броню «КВ» десант – если попадут под обстрел, шансов выжить у пехотинцев будет мало. Обе роты «тридцатьчетверок», несмотря на преимущество в скорости и маневренности, двигались следом, готовясь при необходимости обогнать тихоходных собратьев.

Пока все шло – тьфу-тьфу через левое плечо – неплохо: командиры второго и третьего батальонов доложили, что минные поля пройдены и они ждут сигнал к атаке. Прошли, разумеется, не без потерь. На минах подорвались четыре тральщика и почти десяток легких танков: неплохо себя показавшие тралы окончательно вышли из строя еще до окончания разминирования. И последние полкилометра пришлось пройти «на живую», благо плотность установки противогусеничных «подарков» ближе к мосту оказалась не столь высокой. Танкисты даже пытались разминировать дорогу огнем курсовых пулеметов, но быстро убедились в невысокой эффективности подобного ноу-хау: диска хватало на обезвреживания от силы одной-двух «T.Mi.35», третья же гарантированно разбивала гусеницу. Впрочем, с точки зрения Сергея потери оказались не столь и велики – если начистоту, он ожидал худшего. А так в строю осталось больше полусотни «бэтэшек» и «Т-26», вполне серьезная сила для неожиданного – будем надеяться – флангового удара. Чуть раньше доложились и пехотинцы, благополучно форсировавшие болото и сейчас расположившиеся в прямой видимости станции. Их время пока не пришло: сначала танкисты захватят мост, а уж после вместе с ними ударят дальше.

– Гриша, комбатам два и три – атака! – Дождавшись подтверждения того, что радиотелеграфист его услышал и понял, Кобрин распахнул люк и выпустил в зенит ракету тройного зеленого огня, дублируя приказ. Высунулся, ища среди облепивших танк пехотинцев ротного. Бойцам приходилось нелегко: по неведомой капитану причине конструкторы первых модификаций «Т-34», даже тех, что выпускались в первые месяцы войны, отчего-то не предусмотрели десантных скоб ни на башне, ни на корпусе. Удержаться можно было только за рым-болты башни, срез незадраенного люка да заброшенные крест-накрест на крышу моторного отсека буксировочные тросы – это уж Сергей вовремя придумал, к удивлению экипажей и благодарности пехоты.

– Лейтенант! – перекрикивая рев дизеля, проорал Кобрин, найдя ротного взглядом. – Как по нам начнут лупить, сигайте вниз. Держитесь позади, укрывайтесь за корпусом, помнишь, я говорил? Мы постараемся сильно не газовать да от вас не отрываться, но сам понимаешь, ничего не обещаю. Если что – действуй по своему усмотрению, главное, под гусеницу не лезьте, нам отсюда ни хрена не видно. Давай, удачи.

И все же гитлеровцы, как в который раз вынужден был признать капитан, даже после артобстрела оставались весьма серьезным противником. Когда наблюдал с башни за взрывами шестидюймовых фугасных гранат, перемешивающих с землей вражеские позиции, казалось, что здесь просто никто и ничто не уцелеет. Хоть разумом понимал, конечно, что это не так – артдивизион с боекомплектом на полчаса стрельбы просто физически не создаст необходимой для полного подавления обороны плотности огня. Окажись тут всего одна батарея РСЗО из его времени – тогда да, тогда его танки просто прокатились бы до самого моста по спекшейся в стекло почве, поднимая гусеницами невесомый пепел того, что до взрыва первой боеголовки объемно-детонирующего действия было вражескими солдатами.

Так и вышло: когда до цели атаки оставалось не больше нескольких сот метров, перепаханная, казалось, на метр в глубину земля огрызнулась выстрелами противотанковых пушек и пулеметов. К счастью, совсем нечастыми. По броне идущего первым «ворошилова» звонко ударил бронебойно-трассирующий, выбросив сноп фиолетовых искр и уйдя в рикошет. Танк даже не стал поворачивать башню – просто изменил направление движения и раздавил орудие вместе с расчетом. То ли артиллеристы оказались упертыми фанатиками, то ли просто не знали, что такое «КВ», и до последнего всерьез надеялись его подбить, но разбегаться они не стали, успев выпалить еще раз, буквально метров с десяти. Безрезультатно, разумеется. В следующий миг бежать стало бессмысленно, и установленная в оплывшем от близких взрывов полузасыпанном капонире пушка со скрежетом скрылась под широкими гусеницами.

Другому «КВ» повезло куда меньше: со второго или третьего выстрела немцы ухитрились-таки разбить гусеницу. Мехвод не успел вовремя среагировать, и тяжеленная махина полностью «разулась», съехав с раскатавшейся по земле ленты. Памятуя наставление комбата, танкисты сдуру наружу не полезли, тем более что по броне прошлась пулеметная очередь. Развернув угловатую башню, наводчик начал размеренно гвоздить куда-то в сторону, нащупывая не то пушку, не то пулеметную точку. Остальные танки первой роты, вовсе не пострадавшие от не шибко плотного артогня, продолжили движение, неширокой дугой расходясь в стороны и охотясь за уцелевшими ПТО.

«Пожалуй, пора, – решил Кобрин. – Хватит за тихоходами телепаться. До моста один рывок, если какая-нибудь пакость не обнаружится, мигом домчим. – И тут же смачно выматерился под нос: – Все, мать твою, сглазил. Обнаружилась…»

Один из тяжелых танков вдруг резко дернулся, словно наткнувшись на невидимую глазу преграду, и густо задымил. «Похоже, в двигатель попали, – отстраненно подумал Сергей, ворочая прикрытым бронеколпаком командирским перископом, – и лупили, увы, из чего-то куда серьезнее «колотушки». Поскольку знаменитой «Pak. 40» здесь и сейчас по определению быть не может, значит, «тридцать восьмая», калибром пятьдесят мэмэ. Насколько помню, с расстояния меньше пятисот метров она вполне могла представлять опасность даже для «ворошилова». В борт, конечно, не в лоб».

– Гриша, ротным два и три – сигнал «атака, действуй, как я!». Витя, обходи «ворошиловых» справа, маневрируй! – проорал Кобрин. – Степан, осколочный в ствол, может, все-таки пушка. – Продублировав последнюю команду адресованным башнеру жестом, капитан выпустил в небо новую ракету. – Вперед! Скорость и маневр!

«Тридцатьчетверка» рванулась вперед, набирая скорость. В панораме привычно – не столько для него, сколько для реципиента – замельтешили, ежесекундно меняясь местами, небо и земля. Оснащенные радиостанциями танки командиров рот повторили маневр, ускоряясь и обходя тихоходные «КВ»; остальные два десятка «Т-34», заметив поданный флажками ротных и взводных сигнал, перестраивались для фронтальной атаки. С брони, верно уловив момент, горохом сыпанул десант.

Замер на месте еще один «ворошилов» – на этот раз дыма Кобрин не заметил, да и ходовая вроде бы цела. Подбили? Или мехвод не сумел воткнуть передачу и благополучно заглох? Похоже, все же первое: одна из «тридцатьчетверок» второй роты, не сбавляя скорости и обогнув замершего товарища, не успевает проехать и десятка метров, как ей в борт втыкается бронебойный снаряд. Короткий высверк попадания – и башня подскакивает на месте, подброшенная ударной волной взорвавшегося боекомплекта. В следующий миг двигающийся по инерции танк – никого из экипажа уже нет в живых – охватывает жаркое пламя загоревшейся солярки из развороченных внутренних баков.

Да что ж за пушка у них такая разволшебная?! Меньше чем за полминуты – два танка в минус? Или она не одна? Ну, не успели б фрицы и перезарядиться, и прицелиться, никак не успели! Точно, не одна: на самом краю левого фланга вспыхивает еще одна «тридцатьчетверка», которую уж точно никак не могло бы подбить одно-единственное противотанковое орудие. Если оно, конечно, не способно в считаные секунды поворачиваться на сто восемьдесят, мать их, градусов! И перезаряжаться, словно зенитный автомат!

Бдз-з-зынь!

Что-то со всей дури лупит в борт башни, и Сергей одновременно слышит и этот оглушительный звон, и ощущает короткую вибрацию принявшего на себя удар металла. Пробития нет, болванка прошла по касательной, оставив на броне глубокую, пышущую жаром отметину. Разумеется, ничего подобного он не видит, но подсознание услужливо показывает ему соответствующую картинку. Крохотный осколок, выбитый с внутренней поверхности брони, больно ожигает щеку, второй впивается в резиновый налобник прицела. Коже сразу становится горячо и щекотно, теплый ручеек стекает вниз, собираясь под боковым клапаном танкошлема. С-сука!

– Витя, разворот влево на треть корпуса и полный газ! – орет Кобрин, дублируя команду пинком сапога.

– Полегче, командир, – зло шипит Цыганков, в последний момент проглатывая готовый вырваться матюг. – Я и так слышу. Чуть по голове не попал.

Танк подворачивает, буквально прыгая вперед. И тут Сергей замечает наконец укрытую в капонире длинноствольную пушку. Ну да, все верно, на месте фрицев он бы именно там ее и расположил. И не ее одну, а всю, мать их, батарею. Чтобы бить прорвавшиеся через «Pak. 35/36» русские панцеры в борт. Судя по изрытой свежими воронками позиции, советские артиллеристы не промахнулись, вот только уничтожить все четыре ПТО им так и не удалось. Что стоило бригаде двух тяжелых танков… А вот сожженные «тридцатьчетверки», похоже, не ее работа.

Приникнув к прицелу – застрявший в резине осколок впивается в лоб, но это уже неважно, можно и перетерпеть, – Кобрин наводит орудие.

– Короткая!

Танк тормозит, мощно качнувшись взад-вперед. На миг накатывает тошнота, но нет времени обращать внимание на подобные мелочи. Сергей возится с маховичками точной наводки, откуда-то точно зная, что гитлеровский наводчик заметил маневр изменившего направление движения русского панцера и сейчас занимается тем же самым. Наконец прицельная марка застывает на покосившемся щите орудия, и капитан давит на педаль спуска.

Бум-м-м! – танк снова качается, но куда слабее. Отдача швыряет казенник назад, лязгнув об отражатель, улетает в мешок стреляная гильза. В ноздри бьет резкий запах сгоревшего кордита. Башнер выдергивает из хомутиков новый унитар. Взрыв! Есть, попал! Отлетает куда-то в сторону покореженный, изодранный осколками щит; увенчанный грибом двухкамерного пламегасителя ствол описывает дугу, замирая почти вертикально. Капонир затягивает пылью и дымом, толком ничего не разглядишь, но Сергей и без того понимает, что из обслуги никто не уцелел. Не дожидаясь команды, понимающий, что к чему, Цыганков трогает боевую машину с места, двигаясь змейкой.

Так, ладно, с пушкой разобрались. Но какая ж сука с левого фланга-то лупит?! И где, спрашивается, наши легкие, мать их, танки? Чего тормозят-то? Приказ пропустили? Глупости, как его пропустишь, если атака уже несколько минут как в полном разгаре? Такую движуху не то что с километра – с орбиты видно. Кобрин вертит перископом, вжимая окровавленный лоб в резину, – нужно бы выдернуть осколок, да времени нет.

Ага, начали наконец: второй и третий батальоны начинают атаку, растянувшись широким фронтом. Впереди быстроходные «БТ», следом – «двадцать шестые». Лупят осколочно-фугасными с коротких остановок, отчего немецкие позиции потихоньку затягивает дымом и пылью. Снарядики, конечно, отнюдь не гаубичного калибра, примерно соответствуют пятидесятимиллиметровому миномету, но при подобной плотности огня – сущий артобстрел.

Звука взрыва Кобрин по понятной причине не слышит, но прекрасно видит результат: одной из идущих в первой волне атаки «бэтэшек» сносит башню. Овальная железяка плюхается кверху погоном в нескольких метрах, и боевая машина превращается в высоченный огненный факел: бензин – не солярка, от одной искры вспыхивает. Еще буквально десяток секунд – и горят уже три танка. Нет, уже четыре… С-суки! Да где ж вы, где?!

Да, собственно, вот где… заметивший боковым зрением подозрительное движение, Сергей подворачивает панораму. Ну, конечно, как он и боялся. И разведка их, разумеется, благополучно прошляпила. Маскироваться фрицы умеют, нужно признать. Приземистая угловатая самоходка неторопливо выползает задом из накрытого масксетью капонира; в двух десятках метров – еще две. Первая «StuG-III» останавливается, и спустя несколько секунд короткий «окурок» семидесятипятимиллиметровой пушки окутывается всполохом выстрела, стоившего бригаде еще одного легкого танка. Ну да, окурок-то он окурок, вот только в лоб любой легкий танк возьмет даже с предельной дистанции. При должном везении и «тридцатьчетверку» может подбить, в борт, разумеется, что панцерманы и доказали. А вот «КВ» короткоствольной «KwK 37 L/24» однозначно не по зубам ни в лобовой, ни в боковой проекции. У нее даже со ста метров – по меркам танкового боя, считай, в упор – бронепробиваемость меньше сорока миллиметров. Разве что кумулятивным, хотя тоже далеко не факт.

Опасность замечают и другие танки батальона – и ближайшая к мосту самоходка взрывается, получив в борт сразу две болванки. Взлетают вышибленные ударной волной люки; боевая рубка раскрывается сюрреалистическим бутоном из вывороченных наружу бронелистов: влепили прямиком в боеукладку. Второй САУ разбивают ходовую – Сергей видит, как сползает, скручиваясь перед катками причудливой змеей, гусеница, и обреченная «Штуга» застывает на месте. Бум! Над приземистым угловатым корпусом вспухает дымный султан. Взрыва нет, но и наружу никто не лезет. Все, отвоевалась.

Кто упокоил третью «Штурмгешютц», выбросившую в утреннее небо столб черного дыма, Кобрин уже не видел, вернувшись к командованию танком. Но сожгли самоходку быстро, и минуты не прошло – уж больно велик был перевес в силах. Дорога к мосту оказалась расчищена.

Линию немецких траншей прошли с ходу, останавливаясь лишь для того, чтобы подавить замеченные пулеметные гнезда, укрепленные шпалами и рельсами. Пару минут спустя в окопы посыпалась нагнавшая вырвавшиеся вперед танки пехота. Деморализованные артобстрелом и танковой атакой гитлеровцы тем не менее сопротивлялись отчаянно, но устоять в рукопашной против разгоряченных боем и гибелью товарищей красноармейцев шансов у них не было. Завершившие фланговый маневр легкие танки первыми добрались до моста, сметя огнем последнюю линию обороны – несколько пулеметных точек, укрепленных мешками с песком и штабелями шпал.

Прикинув диспозицию, Кобрин оставил второй батальон, понесший от огня «StuG» наибольшие потери, охранять переправу и зачищать захваченные позиции, а третий вместе с оставшимися на ходу «КВ» и всеми «тридцатьчетверками» развернул в сторону станции. Сейчас главное не снизить темп, не дать фрицам опомниться. Станцию, будь она хоть трижды разбомбленная, нужно брать с наскока, а то у него та самая отмеченная разведкой «подозрительная активность» из башки не идет. Да и фрицевским танкам уж пора бы появиться – в то, что у них всего три самоходки было, как-то слабо верится. В смысле, совсем не верится. А где их укрыть? Правильно, только там, благо мест среди руин хватит на добрый полк… Ну, положим, насчет полка это он лишку хватил, но пару танковых рот – вполне. Опять же, если немцы все-таки вызовут авиаподдержку, лучше смешаться с противником, вряд ли «лаптежники» своих станут утюжить…

На миг неприятно кольнуло в груди навязчивое ощущение дежавю: а ведь нечто подобное в его жизни уже было! Вот только где и когда? «На Терре-3, где же еще», – услужливо подсказала память, и Сергей пару раз торопливо сморгнул, прогоняя не вовремя вставшие перед внутренним взором воспоминания. Ну да, разумеется. Перепаханный ударами штурмовиков пригородный промсектор, руины складов, погрузочно-разгрузочных терминалов и каких-то построек – и его рота, идущая в атаку при поддержке пяти танков. Три из которых оказываются уничтоженными вместе с экипажами в первые же минуты боя. И кружащие в поднебесье «Ми-50КА» огневой поддержки.

Похоже, даже очень похоже. Вот только роли, по воле судьбы и руководства «Тренажера», поменялись, и сейчас он не пехотинец, а вовсе даже наоборот, танкист. И самолеты, если прилетят, станут охотиться исключительно за его бойцами…

Глава 5

Окрестности Смоленска, железнодорожная станция N, август 1941 года

Первыми Кобрин снова послал «КВ» с десантом на броне – тяжелые танки, несмотря на две уничтоженные машины (танк с порванной «колотушкой» гусеницей он в потери не записывал, максимум за полчаса экипаж справится с ремонтом), зарекомендовали себя более чем хорошо. Оставалось надеяться, что у противника больше нет проклятых «Panzerabwehrkanone 38». Башенные же орудия немецких танков и САУ, как показала атака, им практически не опасны: разве что снова гусеницу разобьют или влупят метров со ста кумулятивным. Но на такую дистанцию еще подобраться нужно; да и вовсе не факт, что у фрицев имеются эти самые «Gr.38», способные прожигать до семи сантиметров брони. Следом, прикрывая «ворошиловых» с флангов, но вперед пока не вырываясь, шли обе роты средних танков, тоже с десантом.

Легкие танки заходили на территорию затянутой дымом станции двумя группами, третья рота вдоль разрушенных железнодорожных путей, первая и вторая – со стороны города. По замыслу комбата, быстроходные танки в любом случае опередят «коробочки» первого батальона и, ворвавшись с двух противоположных направлений, обеспечат окружение противника, буде такой обнаружится. Да и вообще, «БТ» и «двадцать шестым» всяко проще маневрировать между руинами, чем средним или тяжелым танкам. Броня у них, конечно, аховая, да и ходовую можно развалить простой связкой из нескольких осколочных гранат, но это уж проблема пехотного прикрытия – недаром же Кобрин придал им целую роту из числа тех, кто перед началом атаки форсировал болото. Промокли ребята, пока через трясину шли, – вот пускай и согреваются.

На господствующих над станцией высотах, которыми с некоторой натяжкой можно было назвать пару пологих холмов, изрезанных дождевыми промоинами и поросших поверху жиденьким кустарником, остались только минометчики и расчеты трех «сорокапяток», которые удалось протащить через трясину. Одну пушку то ли утопили с концами, то ли не сумели вытянуть вручную, когда всерьез завязла, – в подробности Кобрин не вдавался, не до того. Боеприпасов у артиллеристов, правда, с гулькин нос, только то, что на плечах пронесли, но минут на десять боя всяко хватит. Не столько, чтобы всерьез поддержать танковую атаку, сколько показать противнику, что какая-никакая огневая поддержка у русских тоже имеется…

Впрочем, до самой станции по танкам не прозвучало ни одного выстрела. И капитан, с минуту похмурив окровавленный лоб, распорядился пропустить вперед «тридцатьчетверки». Все-таки скорость сейчас важнее, чем броня. Да и тяжелые танки никуда не делись, просто поотстали немного. Будет необходимость – снова вперед пропустят.

Под гусеницами заскрежетал сминаемый металл, и танк грузно перевалился через раму сгоревшей полуторки, застывшей поперек дороги. Идущая правее «тридцатьчетверка» командира второй роты, не снижая скорости, с ходу отпихнула в сторону лежащий на боку порыжевший от огня санитарный автобус. Бронемашина снова качнулась и просела вниз, сплющивая в блин покореженный близким взрывом корпус легковой «эмки». Застрявшая в ходовой дверца проскрипела по надгусеничной полке и скрылась под траками, впечатавшими ее в черную от гари землю.

Насколько Сергей понимал, когда немцы начали одну из бомбежек, у выезда со станции скопилась целая колонна автотехники – грузовики, многие с противотанковыми пушками на прицепе, автобусы с ранеными, немногочисленные легковые автомобили, гужевой транспорт. Которую «птенцы Геринга» с удовольствием и накрыли бомбами. Кто-то выезжал, загрузившись боеприпасами или армейским имуществом, кто-то, наоборот, вез к эшелонам эвакуируемых. И сейчас советским танкам приходилось пробираться сквозь это жуткое черно-рыжее месиво обгоревшего, рваного металла.

О том, что санитарные машины, как и часть грузовиков, наверняка были битком набиты ранеными, Кобрин старался не думать. Хорошо хоть расположенная на крыше башни панорама просто не позволяла разглядеть мелкие подробности… Впрочем, после того как тут несколько часов полыхал бензин, разлившийся из раскуроченных цистерн – вон они, так и стоят на путях, и полсотни метров не будет, – никаких особенных подробностей просто не могло остаться. Все сгорело до пепла, до черных, иссушенных жаром головешек, уже ничем не напоминавших людей…

Угол ближайшей постройки с провалившейся крышей неожиданно брызнул битым кирпичом, скрывшись в клубах дыма и пыли; по броне дробно затарахтели обломки. Ого, нехило долбанули, определенно не малокалиберная пушка осколочно-фугасным жахнула, как минимум семьдесят пять мэмэ! Метра на три правее – и точнехонько в переднюю проекцию б прилетело! Без особого вреда, конечно, но по ушам бы ощутимо врезало, особенно Цыганкову. С-суки! Они ж с десантом шли, наверняка и кого-то из бойцов камнями и осколками побило. Надеюсь, у мужиков хватит ума покинуть броню?

И почти сразу же попали в соседнюю «тридцатьчетверку». На сей раз лупили бронебойным – Кобрин успел заметить короткий высверк рикошета на скошенной лобовой броне. Сбросив скорость, танк резко вильнул в сторону – от неожиданности мехвод автоматически попытался отвернуть, – но тут же снова рванул вперед. Значит, повезло, ни пробития, ни сколов брони, неминуемо доставшихся бы водителю или стрелку-радисту. И кто ж это такой меткий? Ага, вон кто…

Разглядев выползшую навстречу угловатую «четверку», до того прятавшуюся за порушенным штабелем потемневших от мазута шпал, Сергей скомандовал «короткую». Торопливо приник к прицелу, отсчитывая про себя необходимые противнику для перезарядки секунды. Резиновый налобник все еще противно лип к коже, хоть осколок он успел выковырять, выбросив под ноги. Наконец прицельная марка наползла на цель, и на счете «ноль» капитан выстрелил.

Ба-бах! Прицел заволокло дымом, в нос шибануло кордитной тухлятиной. Справа под рукой звякнула стреляная гильза, судя по мату заряжающего, угодившая куда угодно, только не в мешок. Подсвеченный донным трассером снаряд преодолел три сотни разделяющих противников метров, воткнувшись в точности туда, куда он и целился – под срез граненой башни. Короткая, практически неразличимая в солнечном свете вспышка… и ничего. Но ведь не промазал же, никак не мог промазать с такого расстояния?! Что за…

Ту-д-дух… Кобрин не столько услышал, сколько ощутил взрыв. Из башенных люков, и командирского, и обоих боковых выметнулся столб пламени. Подскочившая на полметра башня плюхнулась обратно и, замерев на миг, словно бы нехотя сползла на землю, тяжело грохнувшись слева от танка кверху погоном. Над корпусом поднялся могучий костер, пронизанный искрами взрывающихся пулеметных патронов. Готов.

Изображение подпрыгнуло, Сергея мотнуло взад-вперед – Цыганков рывком тронул машину с места, набирая скорость. Комбриг чуть растерянно сморгнул, не совсем к месту подумав, что это второй его выстрел в этом бою – да и вообще в жизни, поскольку до сего момента из орудия как-то пулять не доводилось. Вроде неплохо выходит, сначала пушка, теперь танк. Кстати, уже второй, собственноручно подбитый в этом времени. Прошлый он, правда, гранатой рванул, ну да не суть важно. Главное результат…

Додумать он не успел, поскольку в следующий миг за них взялись всерьез. Насколько понимал Кобрин, немецкие командиры вполне допускали, что русские могут с ходу захватить мост, и основной ловушкой должна была стать именно разрушенная станция. Тем более разведке сюда проникнуть так и не удалось, а время, чтобы подготовиться, у фрицев имелось.

Три танка они потеряли практически сразу. Кто и откуда стрелял, капитан не заметил, но зато отлично видел результат: одной «тридцатьчетверке» разбили двигатель, другой влепили в борт, с пробитием и детонацией боекомплекта. Облепивших броню десантников буквально смело, изломанными куклами раскидав в стороны, – никто из восьмерых не уцелел. Еще один «Т-34» раскатал гусеницу, превратившись в неподвижную мишень. Наученные опытом пехотинцы торопливо порскнули с брони, отбегая от подбитой машины. А вот экипаж, в нарушение недавнего приказа, покидать машину не стал и даже успел сделать пару выстрелов, прежде чем в борт воткнулся бронебойно-трассирующий. После чего спасаться, по понятной причине, стало просто некому.

Одновременно, казалось, сразу со всех сторон заработали пулеметы и захлопали карабины: фрицы открыли огонь по прикрывавшим танки пехотинцам, отсекая их от бронемашин и заставляя залечь. Но проинструктированные командирами красноармейцы отреагировали быстро, укрываясь в развалинах, среди порушенных взрывами штабелей и за обломками сгоревшей техники, и открыли ответный огонь.

«Что ж, вполне предсказуемо, – хмыкнул Кобрин, не отрываясь от панорамы. – Никто и не думал, что тут нас не ждут. Ну, и что делать? Вызвать артиллеристов, чтобы помогли минами? Им с господствующей высоты хоть что-то видно. Нет, пожалуй, рано. Пока пристреляются, могут и своих задеть, через пару минут тут будет сущая солянка из своих и немцев. Обождем».

Перед танком встал дымный куст разрыва, в лобовую броню с визгом ударили осколки. Не дожидаясь приказа, умница Цыганков резко бросил машину в сторону, уходя из пристрелянного сектора, и Сергей болезненно влепился плечом в борт башни. Справа коротко выругался башнер Анисимов, тоже не ожидавший от боевого товарища столь неожиданного маневра. Скошенный лоб переломил, словно спичку, покосившийся электрический столб с обвисшими до земли проводами. Несколько метров «тридцатьчетверка» протащила его за собой, затем пропитанное мазутом бревно зацепилось за корпус все еще дымящегося чешского танка, напрочь развороченного прямым попаданием, и осталось за кормой. «Все-таки накрыли наши гаубицы кого-то, – автоматически отметил Кобрин. – Жаль, единичный случай, большинство снарядов зря пропало, стреляли-то без корректировки, по площадям. Хотя нет, вон еще один стоит, без башни и на дуршлаг похожий – фугас в нескольких метрах рванул».

– Короткая! – На этот раз с сапогом он был куда аккуратнее.

Танк замер, и приникший к прицелу комбриг навел пушку на замеченную цель, пулеметную точку, обложенную шпалами и даже с грунтовой засыпкой поверх настила из обрезков рельс, практически полноценный ДЗОТ. Выстрел. Попал – взрыв раскидал обломки искромсанного дерева, куски досок перекрытия и какие-то ошметки. Судя по вспыхивавшим над самой землей огонькам выстрелов, в обе стороны от огневой точки шли линии окопов, замеченные командирами сразу нескольких танков. Две сотни метров боевые машины преодолели за считаные секунды, лупя из курсовых и спаренных пулеметов длинными очередями. Еще на инструктаже Кобрин предупредил, что патроны, если встретились с пехотой противника, можно особо не экономить, поскольку прицельно стрелять из движущегося на высокой скорости танка практически невозможно, а так есть шанс создать достаточную плотность огня. Откуда-то с фланга звонко гавкнула «Pak. 35/36», снаряд высек сноп искр из борта ближайшей «тридцатьчетверки», не причинив ей ни малейшего вреда. Механик-водитель лишь немного подвернул, с ходу подмяв установленную в неглубоком капонире пушчонку – даже скорость сбавлять не пришлось.

Остальные танки прошлись вдоль окопов, долбя из «ДТ» и заваливая наспех отрытые и оттого неглубокие траншеи гусеницами. Последнего немцы уже не выдержали, в панике бросая оружие и разбегаясь, чем только приблизили свой бесславный конец. Поскольку спрятаться от танка еще можно, а вот убежать – нет. Что и доказали стрелки курсовых пулеметов и механики-водители «тридцатьчетверок» и «КВ». Экипаж комбрига в стороне тоже не остался: заметивший, как трое гитлеровцев юркнули через пролом в стене в какой-то полуразрушенный склад, да еще и пулемет с собой уволокли, Цыганков резко бросил танк в сторону и с ходу протаранил ближайшую стену. По броне затарахтели кирпичи, триплекс заволокло пылью, на башню посыпались обгорелые стропила и какой-то мусор. Истошно заорал кто-то из попавших под гусеницу фашистов, свирепо зарычал дизель, и машина, пройдя строение насквозь и окончательно его развалив, в облаке битого кирпича вырвалась наружу.

Дольше задерживаться не стали, продолжив атаку: с немногими уцелевшими разберется пехота. Их задача – выбить фрицевскую бронетехнику и поскорее выйти к шоссе, где и закрепиться, дожидаясь соединения с танками «соседа». А брони, особенно той, что представляет хоть какую-то опасность средним и тяжелым танкам, у противника просто не может быть много. Насколько знал Кобрин – точнее, его реципиент Сенин, – «троек» и «четверок» в противостоящей им моторизованной дивизии от силы рота, самоходок – и того меньше, причем три из них уже вышли в минус. Основная масса – легкие танки, как немецкие, так и трофейные (а на самом деле вполне себе активно производимые) чешские. Да и не могли они согнать сюда всю свою броню, это уж и вовсе глупости. Просто места бы не хватило.

В этот момент с противоположной стороны станции загрохотали выстрелы и взрывы: батальон легких танков, обойдя ее с флангов, ударил по противнику с тыла. Танкистам приходилось нелегко, для «БТ» и «Т-26» практически любое попадание грозило смертью, но и уцелеть после выстрела сорокапятимиллиметровой пушки не мог ни один легкий панцер противника. Да и не только легкий, разумеется, – главное, знать, куда стрелять, да подобраться на подходящую дистанцию. Подобное для гитлеровцев, ожидавших исключительно фронтальной атаки, оказалось крайне неприятным сюрпризом.

Первый немецкий танк, утыканную заклепками «Прагу», спалили сразу: ошарашенный неожиданным появлением русских экипаж даже не успел развернуть башню, когда в борт воткнулся бронебойный, превратив машину в огненный факел. Почти сразу же полыхнула прячущаяся за углом приземистого пакгауза «двойка», получившая гостинец в корму. Спешившийся после первых выстрелов десант рванул следом за танками, укрываясь за броней от огня понемногу приходящих в себя гитлеровцев. Которые, к сожалению, приходили в себя куда скорее, чем хотелось бы: пехотинцев почти сразу же отсекли от танков плотным ружейно-пулеметным огнем. Тот самый пакгауз, каждое узкое оконце которого представляло собой самую настоящую амбразуру, буквально взорвался огнем.

Заметивший неладное экипаж одного из «Т-26» попытался помочь, но сорокапятимиллиметровые осколочно-фугасные снаряды не могли не то что пробить толстенные, чуть ли не в метр шириной, кирпичные стены сложенного еще до революции здания, но даже всерьез их повредить. Подавить один из пулеметов удалось только с третьего выстрела. Воспрянувшие духом красноармейцы изготовились к броску, но «двадцать шестой» неожиданно содрогнулся от удара и взорвался, разбросав в стороны искореженные бронелисты развороченного детонацией боеприпасов корпуса. Подминая узкими гусеницами покореженные огнем листы кровельного железа, которыми он был замаскирован, из укрытия выполз «Pz-38 (t)». Протянув товарищу винтовку, к танку метнулся боец в потемневшей от пота гимнастерке, занес руку с увесистым цилиндром «РПГ-40» и бросил на выдохе, плюхаясь на землю и прикрывая руками голову. Позади башни коротко сверкнуло, и танк вспыхнул: восьмимиллиметровая броня крыши корпуса и пятнадцатимиллиметровая – кормы башни не могли противостоять взрыву более чем килограммовой гранаты. Полезших из распахнувшихся люков панцерманов в облитых горящим бензином комбинезонах добили несколькими выстрелами пехотинцы.

Комвзвода мамлей Патрушев, прекрасно понимающий, что в сложившейся ситуации самое глупое и даже преступное – оставаться на месте (и без того отстали от танков, которые по понятным причинам просто не могли ждать), отдал приказ к атаке. По окнам ударили оба дегтяревских ручника и винтовки красноармейцев, заставив гитлеровцев прекратить огонь и на несколько секунд укрыться за стенами. Этих мгновений хватило, чтобы рывком подобравшиеся к самому зданию бойцы забросили внутрь несколько оборонительных гранат. Внутри пакгауза гулко бухнули взрывы, из окон выметнулись бурые дымно-пыльные султаны, захлебнулся криком кто-то из гитлеровцев. Подорвав металлические ворота противотанковой гранатой, пехотинцы, подбадривая себя многоголосым «ура» и матом, ворвались внутрь. Полутемное помещение наполнилось криками атакующих и умирающих, выстрелами, лязгом сталкивающейся стали, звуками ударов и всем тем, что испокон века сопровождает русскую рукопашную. В ноздри шибал запах сгоревшей взрывчатки, пороха, поднятой подошвами застарелой пыли и свежей крови. Времени перезаряжать винтовки не было ни у тех, ни у других, и бойцы били штыками, прикладами, пехотными лопатками и просто валявшимися под ногами кирпичами, после бомбежек и артобстрела во множестве усеивавшими захламленный пол. Все заняло не более пяти минут. Взвод Патрушева при штурме потерял семерых; немцев перебили всех, затрофеив аж целых три пулемета с боеприпасами. Один, правда, пришлось бросить – осколками побило ствольную коробку и расщепило приклад.

Когда еще не отошедшие от горячки боя красноармейцы потянулись к выходу, возле пакгауза притормозил «БТ-5», судя по тактическому знаку на башне, второй роты. Высунувшийся из башенного люка чумазый танкист с сержантскими петлицами, оглядев развороченный взрывом «двадцать шестой» и жарко горящую «Прагу», только головой качнул, выдав короткую, но емкую матерную конструкцию.

Разглядев среди бойцов младшего лейтенанта, небрежно козырнул, махнул рукой куда-то вперед и вправо и проорал, перекрикивая рев двигателя и грохот выстрелов и взрывов:

– Тарщ лейтенант, тудой двигайтесь, тудой! Тама ваши танки, догоняйте. Мои коробки первыми пойдут, а вы следом. По сторонам поглядывайте, мало ли чего. Я свое прикрытие тоже подрастерял, когда немцы со всех сторон пулять начали. Так что держитесь поближе.

И, не дожидаясь ответа, полез в башню, неплотно прикрыв за собой крышку люка. Фыркнув сизым бензиновым выхлопом, «бэтэшка» лязгнула плоскими траками и двинулась в указанном направлении.

Третья рота атаковала со стороны разбомбленного паровозного депо. Точнее, того, что от него осталось. Разумеется, никаких паровозов внутри огромного здания на четыре колеи с ремонтными ямами, некогда накрытого крышей со стеклянными световыми фонарями, и на подъездных путях не имелось. Как, собственно, и крыши вкупе с одной из стен, вынесенной ударной волной. Если, конечно, не считать локомотивом ту абстрактную конструкцию, в которую превратилась после прямого попадания маневровая «овечка», – развороченный котел с торчащими пучками погнутых дымогарных и жаровых труб, перекрученная взрывом несущая рама, разбросанные далеко в стороны многотонные колесные пары, рессоры с балансирами, тяговые дышла. От кабины и тендера и вовсе ничего не осталось, даже рваного металла. Судя по повреждениям, сюда влепилась фугасная бомба весом никак не меньше двухсот пятидесяти килограммов.

Прилегающая к депо местность представляла из себя труднопроходимый для легких танков хаос: глубокие воронки с торчащими из них измочаленными обломками шпал и согнутыми рельсами. Опрокинувшийся на бок разбитый ремонтный поезд-летучка; сгоревшая теплушка просвечивает ребрами каркаса, ажурная стрела крана нелепо задралась в небо. Горящее с одного края – последствия попадания гаубичного фугаса – угольное хранилище; ветер прибивает шлейф темно-серого дыма к земле. Смятая, словно консервная банка, цистерна с мазутом, который отчего-то так и не загорелся, обильно пропитав землю. Лежащий на крыше вагончик-мотодрезина, отброшенный на несколько метров от разбитых бомбой путей. Рухнувшая колонка для заправки паровозных котлов – воду сразу не перекрыли, и все пространство вокруг превратилось в рукотворное болото, сейчас уже подсохшее. Словно в насмешку точнехонько по центру грязевого «озера» торчал покосившийся семафор с разбитыми стеклами.

Именно поэтому атаки с этого направления гитлеровцы не ждали, не озаботившись никакой обороной.

На малом ходу лавируя между воронками и рискуя порвать гусеницу или сесть на брюхо, перебираясь через завалы обломков, десяток легких танков вышел на рубеж атаки. К чести механиков-водителей, рота не потеряла ни одной машины, хоть парочку танков и пришлось вытаскивать на буксире из осыпавшихся под гусеницами воронок. Впереди, меньше чем в полукилометре, две потрепанные роты завершали фланговый удар. Судя по десятку дымных столбов, товарищам пришлось нелегко, но помощь пришла, пусть и с небольшим запозданием. Да и добрая половина горящих танков оказалась немецкими, сожженными меткими попаданиями советских наводчиков. В развалинах станционных зданий не смолкала стрельба, гулко хлопали «трехлинейки» и самозарядные винтовки, бухали взрывы ручных гранат: пехотинцы продолжали выбивать немцев из руин. Где-то удавалось атаковать с ходу, где-то пулеметы прижимали бойцов к земле, и приходилось искать другое решение, теряя время и темп. У красноармейцев образца лета сорок первого просто не было опыта подобных боев. А до создания первых штурмовых инженерно-саперных бригад еще оставалось два долгих и кровавых года войны. Но они учились, освобождая от противника одну постройку за другой – и расплачиваясь за эту науку погибшими и ранеными товарищами. Танкисты помогали как могли, но не везде удавалось найти подходящую позицию для прицельного, чтобы не задеть своих, выстрела, да и немецкие танки в стороне не стояли, продолжая охоту за соперниками.

За считаные секунды сблизившись с противником, третья рота сбросила с брони десант и вступила в бой. Начавшие спешно разворачиваться в сторону неожиданной опасности «двойки» и «Праги» выбили в течение нескольких минут: шансов у фрицев не было от слова «совсем». Не повернешь – получишь бронебойный в корму от появившихся невесть откуда русских «leichte panzer». Пусть и легкобронированных, но маневренных и куда лучше вооруженных. Начнешь менять позицию – влупят в борт. А на что способны русские башенные «4,5-cm-kanone» даже на максимальной дистанции, они насмотрелись – на многое способны, угу…

Дольше всего гоняли среди развалин и разбитых вагонов приземистую угловатую «тройку» с длинноствольной пятидесятимиллиметровкой. Прежде чем раскатать гусеницу на удачно брошенной пехотинцем гранате, танк с тактическим знаком командира роты на башне успел спалить пару «Т-26» и одну «бэтэшку». Спастись удалось лишь троим танкистам из девятерых – остальные разделили со своими машинами печальную судьбу. Зато после взрыва – семьсот шестьдесят граммов тротила не только разбили несколько траков, но и выворотили второй опорный каток вместе с торсионом – расстреляли, словно в тире, влепив с полусотни метров в борт пару болванок. Рванул панцер красиво, аж башня сальто в воздухе исполнила, на радость немногочисленным зрителям.

Получившие подкрепление пехотинцы, уже порядком озверевшие от потерь и усталости, закидали гранатами последнюю пулеметную точку. Пленных не брали – из командиров рангом от взводного и выше уцелел только раненный в ногу ротный-два и трое старшин, так что сдерживать бойцов было попросту некому. Был бы жив политрук, может, и воззвал бы к пролетарской сознательности, но старлей Кантиков погиб в самом начале боя, когда поднимал в атаку залегших под огнем бойцов. Пробежать он успел метра четыре, а на пятом перетянутую портупеей гимнастерку насквозь прошили пулеметные пули. Гибели Николая Иосифовича красноармейцы гитлеровцам не простили, взяв-таки пулеметное гнездо в штыки. Ну, если уж начистоту, то сначала забросили в амбразуру осколочную гранату, а уж после закололи штыками побитых осколками немцев…

* * *

Быть танкистом Кобрин уже привык. Не то чтобы ему так уж нравилась новая воинская специальность… просто привык. Да и что делать, коль надо? Есть, знаете ли, такое простое русское слово «надо». Не так уж и сложно, если подумать, главное, осознать, что ты больше не пехотинец, а совсем наоборот, танкист. А уж какой там, снаружи, за четырьмя с половиной сантиметрами гомогенной брони, год – не столь и важно. Танк – он всегда танк, что в прошлом, что в будущем. Гусеницы, башня, пушка. И люди внутри. Экипаж машины боевой, как в этом времени пели.

– Витя, короткая!

«Тридцатьчетверка» плавно остановилась, клюнув бронированным лбом. Земля и небо в расчерченном рисками прицеле перестали играть в догонялки.

Ба-б-бах! – это пушка, родная «эф тридцать четыре».

Бдз-з-зинь! – это соответственно зацепившая за отражатель стреляная гильза.

Длинь – упоминание такой-то матери в интересном положении – кланц! – это Степа Анисимов, запихнувший в казенник новый унитар. Краем глаза капитан успевает заметить окраску снаряда – молодец башнер, понимает, что к чему. «Черноголовый» сейчас ни к чему, а вот осколочная граната – самое то.

Подсвеченный донным трассером бронебойный несется к цели, и Сергей провожает его застывшим, неморгающим взглядом – будто это что-то может изменить, подкорректировать ошибку в наводке. Но никакой корректировки не требуется, и болванка под небольшим углом входит в кормовую броню немецкого «Pz-IV». Короткий высверк попадания, сноп неярких в дневном свете искр – и фашистский танк рывком подворачивает влево и тормозит, все сильнее дымя разбитым двигателем. Добить – или загорится? Так ведь унитар менять придется, в стволе осколочный, а это время. Загорелся, выбросив в небо столб жирного, черного дыма. Хорошо ихний европейский бензин горит, куда лучше нашей русской солярки. А главное – вспыхивает мгновенно. Из распахнувшихся люков лезут, перхая от удушливого дыма, панцерманы в дымящихся комбинезонах. Грохочет пулеметная очередь, пули высекают искры из брони, брызгают расплавленным свинцом, и немцы валятся возле гусениц. Один повисает в проеме бокового люка, комбез на спине горит. Готовы…

Танк трогается с места, в панораме видна цель атаки – двухэтажное здание станционной управы. Или это местный железнодорожный вокзал? Память реципиента ничем помочь не может, поскольку Сенин здесь никогда не был. Нет, вокзал вряд ли, он все ж таки должен поближе к путям располагаться. Одним словом, мощный такой домина, явно построенный еще до наступления эпохи исторического материализма. Левое крыло разрушено бомбой, представляя собой сплошной завал из кирпича, перекрученных несущих балок и остатков перекрытий. Часть крыши провалилась, между торчащих ребрами потемневших стропил несколькими жидкими струйками тянется светло-серый дымок. Заложенные мешками с песком окна первого этажа пульсируют фонтанчиками дульного пламени: как минимум два пулемета, остальное – карабины. Залегшие перед фронтоном пехотинцы вперед не лезут, дожидаясь подхода танков, – молодцы, учатся понемногу бою в городских условиях, под пули по дурости не суются. Хотя, конечно, какие уж тут, на фиг, «городские условия»? Единственное двухэтажное здание – вон это самое. Ладно, хватит мыслями по хрестоматийному древу растекаться.

– Короткая. Два выстрела.

Наведя прицельную марку на правое окно, Кобрин без особой спешки давит на педаль. Выстрел – и из превращенного в бойницу окна выметывается мощный султан дыма и кирпичной пыли, разлетаются лохмотья разорванных в клочья мешков. Справа сочно клацает затвор, запирая в каморе новый патрон. Еще один выстрел. Эх, поторопился слегка: осколочно-фугасный ударяет в подоконник, взрыв раскидывает мешки с песком, выбивает из стены целый сноп битого кирпича. Окно затягивает дымом и рыжей пылью. Нормально вышло, пулеметчику однозначно конец.

Верно истолковав происходящее, пехотинцы поднимаются в атаку под прикрытием огня оставшихся на месте товарищей и танковых «ДТ». Летят в окна гранаты, бойцы подсаживают друг друга, скрываясь в курящейся дымом полутьме помещения. Внутри хлопают выстрелы, пару раз гулко бухают ручные гранаты. Из оконного проема сигает гитлеровец, но не успевает пробежать и нескольких метров. Коротко рычит курсовой пулемет, и он падает, выронив карабин. Еще одного Гриша срезает прямо в окне: несколько раз дернувшись, фриц повисает на подоконнике. Сорвавшаяся с головы каска падает кверху дном, и Кобрин видит растрепавшиеся светлые волосы, с одной стороны густо перемазанные ярко-алым.

Выбросив из патрубков клуб дыма, «тридцатьчетверка» неспешно трогается с места, подъезжая поближе. Мало ли что, вдруг махре еще какая помощь понадобится. Следом двигаются еще два танка – «КВ», чья броня испещрена многочисленными отметинами свежих попаданий, и еще один «Т-34» с тактическим знаком комроты-раз на башне. Связи с ним нет и быть не может: вместо антенного выхода на правом борту – продолговатый след от чиркнувшей и ушедшей в рикошет болванки. Надгусеничные полки покорежены, передние крылья и вовсе оторваны, ходовая забита глиной, а на ведущий каток намертво накрутился обрывок не то брезента, не то какой-то ткани. Удивляться тут нечему, когда утюжили окопы, все что угодно могло в ходовую замотать. Да и танк комбрига выглядит не лучше, как и все остальные машины бригады.

Но помощь не требуется, и выскочивший из дверей красноармеец машет каской, разевая в крике щербатый рот. Разумеется, Сергей просто физически не может ничего услышать, но отлично понимает значение этой широкой, вполлица улыбки: противник уничтожен, здание захвачено.

И это означает только одно – они наконец взяли эту проклятую станцию и дорога вперед свободна.

Вот только ничего еще не окончено, поскольку с боем прорваться к шоссе и закрепиться там – это одно. А вот удержать плацдарм до выхода из окружения наших частей – совсем-совсем другое. И Кобрин, если уж начистоту, пока даже предположить не мог, что окажется более сложным. Тем более он до сих пор понятия не имел, как обстоят дела у «соседей» – по понятной причине, было не до связи с 203-й ТБр, атаковавшей захваченный противником поселок несколькими километрами правее, со стороны лесного массива. Согласно первоначальному плану, встретиться предстояло в заранее оговоренном квадрате, наглухо перекрыв шоссе, а как выйдет на самом деле? Нет ответа. Вариантов масса, аж целых два: или встретятся и перекроют, или – нет. Как в том дурацком старом анекдоте про динозавра на улице, выкопанном в архиве кем-то из курсантов и отчего-то ставшем весьма популярным среди второкурсников…

Глава 6

Ретроспектива. Лейтенант Федор Кобрин, август 1941 года

Танк, под которым он схоронился от немцев, заслышав близкий рев автомобильных моторов, подбили совсем недавно. Гитлеровских трофейщиков, активно собирающих после боев поврежденную технику противника, просевшая на превратившихся в белесый пепел бандажах бронемашина не заинтересовала: пробив борт, снаряд разворотил двигатель, вызвав пожар и детонацию боекомплекта. Снарядов в «тридцатьчетверке», видимо, оказалось немного, взрыв даже не сорвал с погона башню, лишь вышиб люки, и башенные, и мехвода. Но горел танк долго и жарко, пламя напрочь слизало всю краску на броне. Прямо над головой, в заляпанном намертво присохшей грязью днище проглядывал контур эвакуационного люка, так и оставшегося наглухо задраенным, – из экипажа никто не спасся. Сильно воняло свежей гарью, соляркой и сырым – накануне прошел дождь – металлом. Ощущать, что над тобой лежат четверо покойников, было страшновато, хоть лейтенант Кобрин прекрасно понимал, что никаких останков внутри нет и быть не может; пока полыхал соляр из пробитых баков, все сгорело до пепла, даже кости. Повидал уже подобного за эти месяцы. И хотел бы забыть, да разве забудешь? А сколько еще впереди такого… незабываемого?..

Со стороны дороги, где остановились немецкий полугусеничный бронетранспортер и несколько грузовиков с пехотой, лязгнул металл десантных дверей, гулко грохнули откидываемые борта, раздались гортанные фразы и смех. Судя по всему, гитлеровцы появились здесь вовсе не по его душу – просто сделали короткую остановку, ноги размять, допустим. Или отлить с обочины, оросив пыльную русскую траву высококачественной арийской мочой. Да хоть просто дать немного остыть перегревшимся моторам – лето же на дворе, самая жара.

Зашуршала трава, посыпались мелкие камушки – кто-то из фрицев спускался с насыпи. Ну, и какого хрена ему тут понадобилось, спрашивается? Посрать в уединении решил, товарищей стесняясь, падла? Федор сжал во внезапно вспотевшей ладони пистолет. Несерьезно, конечно, но что делать? С автоматом, пусть даже и трофейным «машиненпистолем», тут особенно не развернешься.

Под подошвами видимых между опорными катками пыльных сапог захрустела выжженная разлившейся соляркой земля, и остановившийся возле «тридцатьчетверки» немец что-то весело прокричал камрадам. И неожиданно полез на танк: скрипнула надгусеничная полка, раздалось негромкое пыхтение, когда он забирался на башню. Заглянув внутрь, гитлеровец аукнул – эхо, что ли, ожидал услышать, придурок? Рассмеявшись, фриц снова что-то прокричал. Что именно, разведчик, разумеется, не понял, поскольку язык противника знал исключительно в виде нескольких заученных фраз, типа «бросай оружие, руки вверх!» или «сколько солдат в твоем подразделении?». Спрыгнув вниз, немец отер выпачканные копотью ладони прямо о брюки и обошел танк, остановившись с противоположной от дороги стороны. Насвистывая какую-то бравурную мелодию, пристроил к провисшей гусенице карабин и не спеша расстегнул ширинку.

«Да твою ж мать, неужели не мог где-нибудь поближе отлить?! – выругался про себя Кобрин, торопливо отползая в сторонку: не хватает только, чтобы его, советского командира, какой-то фашист обоссал! – С другой стороны, хорошо хоть не по-большому пристроился, мог бы и заметить…»

Покряхтывая от наслаждения, фриц опорожнил мочевой пузырь, закинул за плечо «98К» и, к великому облегчению разведчика, потопал обратно. На этот раз пронесло, но убираться с открытого места нужно поскорее. Вот только дождется, пока фашисты уедут, и снова уйдет в лес. Единственный уцелевший из не выполнившей боевого задания разведгруппы… К утру, если повезет, завершит то, ради чего их отправили в немецкий тыл, и доберется до передка. А там и до своих рукой подать, линию фронта ему переходить не впервой. Перейдет, куда денется.

Тяжело вздохнув, Федор спустил курок с боевого взвода, запихнул пистолет под камуфлированную куртку и перевернулся на спину, устало прикрыв глаза. Вот именно, что единственный уцелевший! А ведь поначалу ничего не предвещало беды…

* * *

На немцев они наткнулись, едва удалившись от похожей на слоеный пирог передовой километров на пять. Ну, как сказать «наткнулись»? Скорее, встретились… неожиданно, что для тех, что для других. К сожалению, гитлеровцы оказались не какими-то там пехотинцами, которым в лесу, по понятной причине, и делать нечего, а самыми настоящими диверсантами, судя по характерной экипировке и обмундированию – парашютистами. Наверное, не торопись они поскорее покинуть район высадки (а советская разведгруппа, в свою очередь, углубиться в тыл противника), ничего бы не произошло. Но и первые и вторые спешили выполнить свою задачу. Вот и столкнулись, одновременно выломившись из зарослей на открытое место буквально метрах в десяти друг от друга.

Идущий в авангарде Санька Болдин среагировал мгновенно, заорал «шухер!» и, припав на колено, вскинул карабин, выжимая спуск. Немец в серо-зеленом комбинезоне, высоких шнурованных ботинках и непривычном шлеме без закраин практически один в один повторил его движение, метнувшись вбок и направляя в его сторону автомат. Гулкий выстрел и торопливый перестук короткой, патронов на пять, очереди прозвучали одновременно. Тяжелая винтовочная пуля угодила гитлеровцу чуть пониже среза каски; позади головы на миг вспухло алое облачко, и он завалился навзничь, широко раскинув руки. Получивший несколько попаданий в грудь Санька со сдавленным стоном мешком осел на землю, роняя карабин и утыкаясь лицом в траву.

А дальше все завертелось в стремительной карусели смерти. Разведчики прыснули в стороны, парашютисты – тоже. И тех и других готовили к подобному, и готовили хорошо. Пятеро оставшихся немцев были вооружены автоматами, четверо русских – двумя карабинами и двумя же «ППД-40». Впрочем, воспользоваться преимуществом в огневой мощи и скорострельности противник не успел. После того как глухо бухнула, раскидывая выдранный взрывом дерн и сравнивая счет выживших, брошенная ефрейтором Лапченко граната, это уже не имело никакого значения. Не прошло и минуты с неожиданной встречи, как началась рукопашная.

Присев, лейтенант Кобрин пропустил над головой зажатый в руках противника автомат, которым тот намеревался нанести ему удар в голову, и сделал короткий выпад. Увесистый приклад «дегтярева» впечатался немцу под дых, и тот, охнув, сдулся, словно проколотый мяч. Не теряя ни мгновения, Федор ударил снова, снизу вверх, одним движением ломая фашисту челюсть и шейные позвонки. Парашютист еще падал, нелепо запрокинув голову, когда разведчик уже вскидывал пистолет-пулемет, переключаясь на новую цель. Со всех сторон доносились резкие выдохи и сдавленные ругательства на двух языках, сопение, короткое звяканье сталкивающейся стали.

Вот сержант Ваня Рохлин подбивает под колено атаковавшего его парашютиста, опрокидывает на спину и наваливается сверху, намереваясь добить выдернутым из ножен штыком. Но немец ожидает чего-то подобного, успевая подставить предплечье под готовую опуститься руку. Другой рукой он торопливо рвет клапан кобуры на поясе. Разведчик резко сгибает ногу в колене, нанося удар в промежность. Сдавленно охнув, гитлеровец на миг теряет контроль, и заточенное до бритвенной остроты лезвие вспарывает плотную ткань прыжкового комбинезона, по самый фиксатор входя ему в бок. И тут же негромко хлопает пистолетный выстрел. И еще один. Рохлин замирает, удивленно глядя на поверженного врага, из тускнеющих глаз которого с каждым мгновением уходит жизнь, приподнимается – и падает рядом с ним. На груди, напротив сердца, дымятся два темных отверстия с опаленными краями.

Вот ефрейтор Лапченко, отбросив заклинивший на третьем патроне автомат, выхватывает нож и замирает в паре метров от противника. Осклабившись, гитлеровец делает то же самое, принимая вызов. Судя по исказившей лицо гримасе, в собственных силах, равно как и в исходе поединка, он нисколько не сомневается. Первые несколько секунд противники прощупывают друг друга, делая ложные выпады, затем парашютист решается атаковать всерьез. Выпад, уход, еще один. Лезвия сталкиваются, раз, другой. Откуда-то сбоку раздается выстрел, и нога ефрейтора подламывается: кто-то из камрадов решает помочь десантнику. Свирепо зарычав, парашютист наваливается на раненого, сбивая его с ног… и натыкаясь на выставленный ефрейтором штык. Закусив от боли в раненом бедре губу, Лапченко, тяжело дыша, отваливает в сторону тело противника. Уперев ладони в землю, с видимым усилием садится. И в этот момент камуфляжную куртку на его спине рвут девятимиллиметровые пули.

Заметив стрелявшего, здоровенного немца, застывшего над последним бойцом его группы, молодым разведчиком со смешной фамилией Брынза, Кобрин срезает фашиста очередью. Вот только ефрейтору это уже ничем не может помочь… Рывком преодолев разделяющие их метры, Федор отпихивает не успевшего упасть немца и склоняется над разведчиком. Гитлеровец еще жив; рухнув на спину, он хрипит, пуская изо рта кровавые пузыри. Руки пытаются разодрать комбез на пробитой пулями груди, а согнутые в коленях ноги конвульсивно подергиваются, скребя по земле ребристыми подошвами ботинок.

Федор отмечает все эти мелкие, никому не нужные детали самым краешком сознания – все его внимание приковано к раненому товарищу. Рядовой Брынза еще жив, но Кобрин прекрасно понимает, что это ненадолго – шансов у парня нет. Он не видел, что именно произошло, но прижатые к животу скрюченные судорогой боли окровавленные пальцы говорили сами за себя. То ли ножом его фриц пырнул, то ли выстрелил. Второе, конечно, вон автомат рядом валяется, а штык так и остался на поясе. Судя по обильно пропитавшейся кровью потемневшей куртке, до своих он его не донесет, раньше помрет. Ранение в живот одно из самых паршивых, а ежели пулевое – так и особенно. А немец в него, похоже, очередью стрельнул, практически в упор.

– Ко… командир… – тяжело прохрипел Брынза, глядя на лейтенанта мутными от с трудом сдерживаемой боли глазами. – Прости, сплоховал… – Букву «л» боец произносил излишне мягко, и Федор не к месту вспомнил, что родом тот из недавно освобожденной Красной Армией братской Бессарабии. Да, не повезло… румынскую оккупацию пережил, в комсомол успел вступить, и вот такой конец…

– Не разговаривай, – буркнул Кобрин. – Сейчас перевяжу, и двинем обратно.

– Зачем? – Боец попытался улыбнуться, но вышло плохо. – Какой из меня ходок? И на себе живым не дотащишь, с такой-то раной. Пистолет оставь и уходи. Не… не теряй времени. Только приподними меня… к дереву оттащи.

Сглотнув вязкую слюну, Кобрин молча кивнул. Вытащив из кобуры затихшего немца «люгер», передернул тугой затвор и вложил оружие в окровавленную ладонь товарища.

– Ты… это, ты иди, командир. Я сам. Не нужно… смотреть. Не мешай мне…

– Добро. Потерпи чуток, я быстро, только наших проверю.

Тот едва заметно кивнул и устало прикрыл глаза.

Уложив погибших товарищей неподалеку от Брынзы (ни документов, ни наград или личных вещей ни у кого из разведчиков, разумеется, не имелось), лейтенант осмотрел немцев. Пятеро уже начали остывать, лишь шестой, последний, еще поскуливал, но все тише и тише. Вытащив пистолет, Федор добил его, не испытав ровным счетом никаких эмоций. Поколебавшись, снял с одного из парашютистов подсумки с запасными магазинами и забросил за плечо ремень одного из трофейных автоматов. В принципе, боеприпасы к «ППД» еще оставались, но, коль уж он собирается в одиночку шастать по вражеским тылам, лучше взять немецкий ствол. И с патронами меньше проблем, и ползать с ним поудобнее, если уж начистоту. Заодно и «парабеллум» вместе с запасным магазином прихватил – уж больно надежная и точная машинка, жаль бросать. Боеприпасы с автоматом, опять же, взаимозаменяемые. Остальное оружие собрал и спрятал в зарослях, замаскировав ветками и дерном. Мелькнула было мысль заминировать захоронку, но Федор лишь криво усмехнулся: зачем, собственно? Если его кто в этой глуши и найдет, так чисто случайно. Место, разумеется, запомнит, как до своих доберется, отметит на карте. Вдруг удастся вернуться с группой да похоронить товарищей, тогда и оружие заберут, жаль оставлять. Вот и все, можно уходить.

Бросив на сидящего у комля сосны Брынзу прощальный взгляд, лейтенант решительно двинулся прочь. Когда он отошел метров на двадцать, за спиной сухо щелкнул одиночный пистолетный выстрел. Оглядываться разведчик не стал. Прощай, братишка…

А еще примерно часа через полтора, перебираясь через разбитую гусеницами грунтовку (оставшись в одиночестве, Кобрин принял решение идти другим маршрутом, напрямик, срезав несколько километров), едва не напоролся на немцев, в последний момент успев укрыться под сгоревшим советским танком, одним из трех застывших на лесной опушке…

Окрестности Смоленска, август 1941 года

Авиаподдержку немцы все-таки вызвали. Почему так поздно? В принципе, вполне объяснимо: как и предполагал Кобрин, боялись побить своих, до последнего надеясь, что оные справятся своими силами. А вот как не справились, так и прилетели, суки. Вот только Сергей этого ждал, поскольку сам поступил бы примерно так же. И, едва взяв станцию, отдал приказ машинам бригады взять на броню пехотинцев вместе с легкоранеными и на максимальной скорости уходить в лес. Часть тяжелых отправили в тыл на нескольких подоспевших полуторках, остальных, кому транспорта не хватило, укрыли в подвалах дожидаться эвакуации – комбриг надеялся, что налет долго не продлится, да и вряд ли фрицы станут утюжить бомбами и без того разрушенные постройки. Заодно – припомнив, как воевал в теле комбата Минаева, – он распорядился в случае опасности палить в небо трофейными ракетами. Разумеется, оговоренных сигналов капитан не знал, но сбить немецких летунов с толку – точно собьют. Наверняка решат, что спрятавшиеся в руинах уцелевшие камрады просто что-то напутали, и с большой долей вероятности не станут швыряться бомбами. За оставшийся за спиной мост Кобрин особо не переживал: успевший занять позиции зенитно-артиллерийский дивизион сумеет прикрыть переправу.

Когда подошли, завывая моторами, первые тройки «Ю-87», потрепанная бригада уже укрылась под кронами лесной опушки, от которой до шоссе оставалось около километра. До станции – раза в два больше. Глядя на заметные в разрывах ветвей «лаптежники», до последнего выдерживающие строй, Кобрин лишь зло кривил рот: ну, давайте уж, падлы, начинайте. Начали, разумеется: врубив сирены, самолеты один за другим повалились на крыло, с полукилометровой высоты входя в пике. Первый, второй, третий… пятый… девятый. Над и без того затянутой дымом станцией поднялись кусты новых взрывов. Интересно, что именно фрицы бомбят? Во время пикирования тип танка вряд ли разглядишь, так что будем надеяться, что лупят по своим же подбитым «коробкам». Ну, и по нашим, разумеется, ни времени, ни возможности утащить в тыл поврежденные танки не имелось. С другой стороны, горелое железо – оно железо и есть. Новые танки и построить можно.

Одно звено пикировщиков, проигнорировав основную цель, сразу же потянуло в сторону моста – не то бомбить переправу, не то с разведкой. И тут же торопливо затарахтели скорострельные тридцатисемимиллиметровые автоматы зенитчиков: пах-пах-пах! Пах-пах! И снова – пах-пах-пах-пах-пах, на всю пятизарядную обойму. Резким хлопкам «61-К» вторили приглушенные расстоянием очереди счетверенных «максимов», установленных в кузовах грузовиков. Подсвеченные трассерами очереди были заметны даже в дневном свете, короткими искорками взмывая вверх. Первую «Штуку» завалили уже через несколько секунд: полетели в стороны ошметки оторванного крыла, и охваченный пламенем самолет, кувыркаясь вокруг продольной оси, вошел в свое последнее в жизни пике. Даже если пилоты и уцелели, шансов выброситься с парашютами у них не было ни одного.

Остальные два «восемьдесят седьмых» ушли в разворот и, неприцельно сбросив бомбы, попытались уйти.

Пах-пах-пах!

Хвост правого брызнул клочьями дюраля. Несколько секунд самолет еще летел ровно, затем рыскнул из стороны в сторону и пошел к земле, постепенно увеличивая угол атаки.

Пах-пах-пах-пах!

Бум! Бум!

Кобрин удивленно сморгнул. Вот так ни хрена себе, дают зенитчики жару: ухитрились еще дважды влупить в и без того обреченный самолет! Первый снаряд снес выкрашенную в желтый цвет закраину крыла, второй попал в двигатель, мгновенно вспухший огненным шаром. Раздуваемое потоком воздуха полотно бензинового пламени мазнуло по остеклению, проникло внутрь, в мгновение ока превращая внутренность кабины в подобие плавильного горна. Плексиглас тут же потемнел, со стороны места заднего стрелка выметнулся столб пронизанного огнем черного дыма. Несколько секунд – и далеко за мостом, в лесу, гулко грохнул взрыв. Минус два.

Третий «лаптежник» все-таки ушел, хоть и получил в плоскость и фюзеляж пару пулеметных очередей. Даже весьма далекий от авиации капитан заметил, что на запад «юнкерс» потянул тяжело, словно пилоту вдруг стало сложно управлять машиной. Тоже неплохо, есть шанс, что до аэродрома он все-таки не долетит, грохнувшись через полдесятка километров.

– Тарщ подполковник! – Высунувшийся из переднего люка радиотелеграфист, задрав голову, выразительно похлопал рукой по шлемофону. – Связь со штабом дивизии наладилась! Вас просят. Срочно.

– Добро. – Кобрин убрал бинокль в потертый кожаный футляр. Ну, наконец-то! А то впору почтовыми голубями, блин, переписываться. Интересно, что там у соседей? И как долго им еще ждать?

Заметив, что Божков хочет еще что-то сказать, вопросительно кивнул:

– Что еще?

– Так это, тарщ командир, умыться б вам и рану обработать. Пол-лица в кровище. Видок у вас…

– Ах это. – Кобрин осторожно коснулся пальцами стянутого засохшей кровью лба. – Я и позабыл, Гриша. Потом, а то снова кровить начнет. Да и какая там рана, так, пустяки, царапина. Давай свою связь, узнаем, как у «соседей» дела…

Дела у «соседей», как выяснилось спустя несколько минут разговора, почти сразу пошли не очень. Поселок-то они взяли, вот только со второй попытки и потеряв при этом почти половину танков. Подробностей Сергей не знал, поскольку качество радиосвязи оставляло желать лучшего, но основное уловил: сначала ломанувшиеся в лобовую атаку танки практически одновременно попали под фланговый огонь батареи ПТО и замаскированных на лесной опушке самоходок. То ли разведка ушами прохлопала, то ли, что вернее, немцы в последний момент умело сманеврировали. Батарею подавили с ходу, потеряв всего одну машину, раскатавшую гусеницу: фрицам не повезло, на этом направлении атаковала рота тяжелых танков. А вот со «Штурмгешютц» пришлось повозиться, расплачиваясь за каждую сожженную САУ тремя-четырьмя легкими танками. Ситуация изменилась, когда подошли «тридцатьчетверки», добившие уцелевшие САУ, но почти два десятка «БТ» и «Т-26» так и остались догорать вдоль обочин. А перед самым поселком по советским танкам долбанули легкие гаубицы, уничтожив несколько бронемашин и вытеснив остальные на минные поля.

Услышав про гаубицы, Кобрин лишь многозначительно хмыкнул – про себя, разумеется, – смотри-ка, угадал! Ох и повезло ему с тем капитаном-разведчиком, что немецкие пушки захватил! Не то гореть бы и его «коробочкам», разваленным в хлам 10,5-см гранатами!

Пришлось отступить для перегруппировки и атаковать снова. Со второго раза поселок все-таки захватили, выдержав недолгий встречный бой с немецкими панцерами, по счастью, оказавшимися в основном легкими. Еще с час красноармейцы при поддержке танков выбивали засевших в домах фрицев: озверевшие от потерь танкисты сначала разносили очередной огрызавшийся огнем дом осколочно-фугасными, и только после этого вперед шла пехота. Несмотря на это, без потерь все равно не обошлось – постарались немецкие минометчики, батарею которых сразу обнаружить не удалось. Короче говоря, задача была выполнена… с одной стороны. С другой же, существенной помощи от «соседа» теперь ждать не приходилось – слишком серьезными оказались потери в живой силе и особенно технике. Значит, основной удар придется именно на бригаду Кобрина, у которого, так уж выходило, и со снарядами получше, и с топливом, и с количеством боеспособных машин. Хреново… Вот такой вот каламбур – одновременно и «получше», и «хреново», ага…

А тут еще и нежданно-негаданно нашедший комбрига старый знакомец, командир разведвзвода капитан Никифоров, «порадовал», сообщив, что вернулся считавшийся погибшим командир разведгруппы. Согласно информации которого немцы перебрасывают в этом направлении подкрепление силами до моторизованного полка. Судя по условным обозначениям на броне, на них перли механизированные части из состава «2. Panzergruppe» Гудериана, что Сергея нисколечко не радовало…

– Сведения точные? – мрачно буркнул Кобрин, осторожно щупая лоб. Пожалуй, и на самом деле не мешает умыться. А то выглядит он, мягко говоря, своеобразно. Вон, даже разведчик то и дело мазнет взглядом по окровавленной физиономии комбрига и тут же отводит глаза, явно не решаясь задать крутящийся на языке вопрос.

– Абсолютно, тарщ подполковник. Федька – мужик надежный, верю ему, как самому себе. Да он, собственно, еще и пленного с собой приволок, аж цельного ихнего майора! Допросили уже, все подтвердил. Вам просто доложить не успели, вы ж не в штабе отсиживались, а впереди атаки, на, так сказать, боевом коне… – В голосе разведчика сквозило нескрываемое уважение.

– Добро. – Сделав вид, что ничего не заметил, комбриг расстелил на помятом и заляпанном грязью крыле танка карту. – Показывай, откуда гостей ждать?

– А чего тут показывать? – невесело хмыкнул тот. – Вот мы, вот шоссе, а они отсюда идут. Мост хотят обратно отбить, это и ежику понятно. Перед атакой разделятся, это уже пленный напел. Один удар, главный, со стороны вот этого поселка, второй – отсюда, фланговый. Удары, разумеется, сходящиеся, точка сбора – за переправой. Результат – мы в мини-котле, путь отступления для наших, который дивизия и пробивала, – отрезан. Других-то путей для них нету, болота кругом. Так что времени у нас совсем даже немного. Согласны?

– Согласен, – задумчиво кивнул Кобрин, размышляя о своем. – Все верно, это для них единственно возможный вариант. Что ж, капитан, спасибо тебе. Очень вовремя мне сейчас твоя информация, уже во второй раз, кстати! Хорошо у нас разведка работает. Тебе еще за те гаубицы награда положена – орден не обещаю, но медаль точно получишь. И ребята твои тоже.

– Гаубицы-то ладно, разберемся, а в этом какая ж моя заслуга? – внезапно погрустнел Никифоров. – То Федька Кобрин, взводный мой, пленного приволок.

– Как ты сказал? – замер Сергей, ощутив, как горло стянуло невидимым обручем. – Как, ты сказал, твоего товарища зовут?

– Федька… то есть, простите, лейтенант Федор Кобрин, комвзводом в нашей разведроте… был.

– А… почему был? – Капитан понимал, что нужно взять себя в руки, подавить эмоции, – и не мог. ТАКОГО он просто не ожидал.

– Так погиб он, – тяжело вздохнув, ответил разведчик. – Документы и пленного до наших доволок, а тут немцы в аккурат обстрел начали. Ранило его сильно, Ванька Лыков видал, когда с пленным уходил. А следующим снарядом и накрыло. Ребята потом, конечно, в тот овраг сползали, но ничего не нашли, наверное, прямое попадание, там все воронками перекопано… Обидно, совсем недавно из госпиталя вернулся, в нашу роту попал. – Поглядев, хмуря лоб, на комбрига, Никифоров все же решился задать вопрос: – А что, товарищ подполковник? Знакомый ваш?

– Да нет, – чуть помедлив, мотнул головой тот. – Похоже, фамилию перепутал. Ты не удивляйся, капитан, сам видишь, как меня башкой приложило. В общем, благодарю за службу, очень ты нам всем помог. Свободен. Иди, отдыхай, а то сам знаешь, в любую минуту можешь понадобиться…

Глядя вслед уходящему разведчику, комбриг тяжело вздохнул и покачал головой. Да уж, ведь слышал, что на войне всякие чудеса случаются, но чтоб такое? Ведь совсем рядом друг от друга были, может, даже и пересекались, не зная об этом! Впрочем, нет, глупость сморозил, если кто и пересекался, то подполковник Сенин, для которого прадед – всего лишь один из разведчиков. А когда разумом реципиента завладело сознание Кобрина, Федор уже был на задании…

Глава 7

Окрестности Смоленска, август 1941 года

Пока Кобрин со своим штабом и комбатами планировали оборону и намечали на карте места под позиции для нескольких мобильных засад вдоль шоссе – основную работу должны были взять на себя «тридцатьчетверки» и «КВ», потери которых по сравнению с легкими танками оказались минимальны, – из тыла прибыли колонна грузовиков с боеприпасами, несколько топливозаправщиков и ремонтная летучка из СПАМа. И, что особо приятно, две дымящие трубами полевые кухни. Все потерявшие гусеницы машины к этому времени также вернулись в строй. Следом подтянулись так и не успевшие пострелять минометчики и артиллеристы, которым, ввиду отсутствия транспорта, снова пришлось тащить свои орудия на руках через всю станцию.

Следом подошел и ополовиненный второй легкотанковый батальон, необходимости держать который у моста больше не имелось. Последнее Кобрина приятно удивило: в кои-то веки командование не опоздало с обещанной поддержкой, и к переправе прибыл полнокровный пехотный полк со средствами усиления, в том числе несколькими батареями ПТО, и саперный батальон. Последний прислали, видимо, на всякий случай, подозревая, что мост мог быть поврежден во время атаки или несостоявшегося авианалета. Одним словом, «царице полей» и противотанкистам вдруг нехило повезло, поскольку теперь было кому заняться оборудованием линий обороны и артпозиций. А в нескольких километрах восточнее, примерно там, откуда бригада Кобрина начала контрудар, развернулся полевой госпиталь, готовясь принимать раненых и после оказания первой помощи отправлять их через Соловьевскую переправу дальше в тыл, за Днепр.

Разгрузившись, грузовики сразу же ушли обратно, забрав в медсанбат последних раненых. Танкисты же, закончив мелкий ремонт, занялись заправкой боевых машин топливом и погрузкой боеприпасов. Между прочим, то еще удовольствие, вручную заправить танк (насос в наличии имелся, но в количестве аж целой одной штуки; где остальные, Кобрин даже выяснять не стал, экономя время и нервы). А потом еще и унитары погрузить, оттирая каждый от консервирующей смазки. Поглядев на занятых делом товарищей, Сергей неожиданно подумал, что гордое прозвище «мазута» танкисты получили именно за это: не облить комбез соляркой или маслом и не перемазаться по уши в солидоле практически невозможно. Точнее, абсолютно невозможно. А уж когда начнут руки керосином отмывать, поскольку ничем иным проникающий в каждую пору тавот просто не возьмешь… ну, понятно, одним словом…

Немцы не тревожили, лишь однажды прошел в сторону переправы, поблескивая остеклением угловатой кабины, авиаразведчик. В ответ раздалось знакомое «пах-пах-пах», и летуны торопливо отвернули, обходя мост по широкой дуге и ложась на обратный курс. Успели ли наблюдатели что-то углядеть или нет, Сергей не знал да и не собирался отвлекаться на подобные мелочи: своих проблем хватало. «Выше крыши», как предки говорили. Да и погода, к вящей радости комбрига, внезапно начала портиться, небо постепенно затягивали низкие тучи, судя по виду которых, через часок-другой ни о каких авианалетах люфтваффе думать не придется. Конечно, лето есть лето, и хлынувший ливень уже через полчаса вполне может смениться ярким солнцем, но все равно оставалась надежда, что сегодня обойдется без бомбежек. А там и стемнеет потихоньку…

Связавшись, пусть и не с первой попытки, с артдивизионом, Кобрин еще больше воспрянул духом – подтянувшиеся тылы подвезли им боеприпасы. Значит, у них будет серьезная поддержка! А на что способны несколько батарей шестидюймовых «МЛ-20», он видел утром. Заручившись «добром» от полковника Михайлова, отдал им приказ готовить позиции на территории станции, благо там артиллеристам будет где укрыть гаубицы. Впечатленный успешной атакой бригады (и в равной же мере раздосадованный потерями «двести третьей»), комдив не спорил, прекрасно понимая, на кого теперь в первую очередь навалятся фрицы и кому от них отбиваться.

– Командир! – Голос башнера оторвал Кобрина от размышлений. Анисимов стоял перед Сергеем и улыбался. В руке Степана аппетитно дымил помятый с одного бока котелок, накрытый здоровенным ломтем ноздреватого хлеба. Комбриг автоматически подумал, что запах от котелка наверняка просто обалденный, вот только напрочь забиваемый могучим ароматом солярки и керосина. – Вы б того, тарщ подполковник, покушали, что ли! Сколько можно метаться, с утра ж, поди, маковой росинки во рту не было? Вот, я принес.

– А экипаж? – Кобрин только сейчас ощутил, насколько проголодался – аж затошнило, и рот наполнился противной горькой слюной.

– Дык пошамали уже, – еще шире улыбнулся тот, протягивая посудину. – Кушайте, я сейчас за чаем метнусь. Или кофею хотите?

– Кофе-то откуда? – хмыкнул Кобрин, присаживаясь на пустой снарядный ящик.

– От немцев, откуда ж еще? – искренне удивился заряжающий. – Трофейный, стало быть. Мужики из второго взвода на выходе со станции грузовик ихний переехали, а в кузове провиант был. Коньяк, правда, побился, а кофею чего сделается. Поварам снесли, что подсобрали, они и заварили.

– Ладно, тащи свой кофий, – усмехнулся Сергей, намеренно исковеркав слово. – Только на всех. А если и в термос наберешь, совсем здорово будет. Каша с чем?

– С тушенкой, конечно, с чем же еще? – искренне удивился танкист. – Тылы-то нас догнали, так что шикуем. Так я это, побег, пока весь не разобрали?

Махнув рукой, Сергей в два счета уговорил почти полный котелок пшеничной каши, и на самом деле обильно сдобренной тушенкой, дочиста вытерев дно и стенки хрустящей хлебной коркой. Интересно, это только после боя любая, даже самая незамысловатая еда пищей богов кажется или повара и на самом деле сегодня постарались? Тьфу ты, глупости какие в башку лезут… Запив сытный обед кружкой горячего, хоть и не особенно сладкого кофе, насколько он мог понять, отнюдь не натурального, Кобрин почувствовал, как стало не на шутку клонить в сон. Нет, так не пойдет, нужно срочно чем-то заняться…

– Закурите? – Незаметно подошедший Цыганков протянул помятую пачку сигарет с незнакомым названием. – Трофейная, ребята поделились. Никогда такими не дымил.

– Тоже в раздавленном грузовике нашли? – хмыкнул комбриг, но сигарету, внутренне брезгливо поморщившись, взял – не стоило привлекать внимания своим внезапным равнодушием к табаку.

– Наверное, – на долю мгновения вильнул взглядом мехвод. – Я не спрашивал. Дареному коню, как мой батя говорил, в зубы не глядят.

– Ладно, дай огоньку. Попробую твой трофей. Хотя уверен, наш табак лучше. А у фрицев небось эрзац какой.

Прикуривая, Кобрин подумал, что очень уж много всего интересного вез один-единственный грузовик, так вовремя попавший кому-то под гусеницы, но тему развивать не стал. Даже если тот коньяк на самом деле и не побился, не страшно. Прошедшим по самому краешку, в миллиметре и секунде от смерти людям нужно чем-то снимать нервное напряжение, иначе в следующем бою крыша поедет. Тем более у большинства экипажей это первый в жизни бой. А запаха алкоголя сквозь керосино-мазутный духман все равно не учуешь, как ни старайся.

Курить Кобрину, вполне ожидаемо, не понравилось – спасибо, хоть не раскашлялся, к удивлению подчиненных, привыкших к регулярно дымящему комбригу. И что предки в этом находили? Дурость, иначе не скажешь. Сон, правда, прошел, так что хоть какая-то польза.

Домучив вонючую сигарету почти до фильтра, он притоптал окурок сапогом и решительно поднялся на ноги. Все, хватит время терять. Максимум через полчаса нужно начать движение, иначе не успеют нормально замаскировать машины. Да и с артиллеристами стоит еще раз все оговорить, чтобы накладок не случилось. Сейчас ситуация не та, что утром, стрелять без корректировщиков никак не выйдет: цели на месте стоять не станут, это не по неподвижной станции фугасными «чемоданами» кидаться. А по площадям долбить и вовсе не придется. Главное, чтобы радиосвязь не подвела, поскольку сигнальными ракетами много не накомандуешь…

Сидящий в проеме башенного люка Кобрин задумчиво глядел на видимое сквозь разрывы ветвей шоссе, до которого от позиции оставалось не больше трех сотен метров. Облазившие по его приказу округу пехотинцы уверяли, что укрытые под деревьями танки не разглядишь и с десяти шагов, в чем капитан на всякий случай убедился лично. Замаскировались они и на самом деле грамотно, обнаружить боевые машины можно, только подобравшись вплотную.

Да и кто, собственно, их будет обнаруживать? Немецкие разведгруппы? Вряд ли – зря он, что ли, столько секретов по кустам и овражкам распихал? Мимо них никак не пройдут, спалятся. А если и проползут незаметно да чего высмотрят – и что с того? Передадут координаты русских танков летунам? Так вон какие тучищи над головой, кажется, пальцем ткни – и хлынет. Так что не прилетят «лапотники», облом. Вызовут артподдержку? Тоже не вариант, пока станут пристреливаться, он успеет танки из-под удара вывести. Ну, а наши гаубицы, как и было договорено с командиром артдивизиона, мигом ответку пришлют, в качестве бесплатного презента от широкой русской души и прочей контрбатарейной борьбы.

Ну, и где же, спрашивается, гости жданные, да нежеланные? Чего медлят – пора бы уж и объявиться, опаздывать у них не в привычке, поскольку Ordnung и прочая знаменитая германская Pünktlichkeit[12].

Полчаса назад на связь вышли высланные навстречу гитлеровцам разведчики, подтвердив информацию капитана Никифорова об одновременном наступлении с двух направлений. Основная группа двигалась по шоссе, дополнительная – с левого фланга. Как и предполагалось, фрицы решили провести молниеносную, в духе июня-июля, танковую атаку, сжав потрепанную сегодняшними боями дивизию бронированными клещами сходящегося удара. В том, что «сосед» не сумеет сдержать напора фланговой группировки, Сергей практически не сомневался. Собственно, нынешняя задача «двести третьей» как раз и заключалась в том, чтобы как можно дольше задержать и измотать противника, выбивая его бронетехнику, после чего организованно отступить к мосту и занять оборону. А уж у переправы будет кому встретить уцелевшие немецкие танки.

Бригада же Кобрина встречала основную мехгруппу гитлеровцев. «И в лоб, и в бок, да хоть в задницу, только раздолбай их, Серега, останови, на …! – как эмоционально выразился комдив во время их крайнего разговора. – Знаю, что потери, что люди устали, но все, что мог, я тебе уже дал. На пару боев снарядов и горючки должно хватить. Ты только до утра продержись, Васильич! А может, и того меньше, час назад наши начали прорыв, идут к вам. Но пока тяжко идут, сам понимаешь. Сделаешь?»

Разумеется, комбриг уверил полковника Михайлова, что все будет именно так. Да он и сам не собирался ни отступать, ни проигрывать. Поскольку как-то сразу и окончательно осознал, что сейчас начнется бой, полностью спланированный им лично. Впервые в жизни. Сейчас нет ни послезнания, как было в июне, ни плана подполковника Сенина, который он изменил сегодняшним утром. Информацию о неожиданном ударе гитлеровской механизированной группы принес его прадед. И именно на основе этих данных он и строил план боя.

Который начштаба и двое из четверых присутствующих на совещании комбатов поначалу встретили… ну, не в штыки, конечно, но с некоторой долей сомнения… Ну, как же, не дал долбануть в лоб всеми силами, ага! Маневренные группы какие-то выдумал, силы распыляя! Вот только противник именно такой прямолинейности от них и ждет. Ничего, убедил, согласились. Да и как не согласиться, если Кобрин парочку примеров из недавнего прошлого привел, когда целые полки в горелый хлам превращались. Или замирали, на радость немецким трофейщикам, вдоль дорог, оставшись без топлива и боеприпасов…

– Тарщ командир, связь с «двойкой», – раздался из боевого отделения голос радиотелефониста. – Разведка вызывает. Только громче говорите, атмосферные помехи сильные, похоже, гроза на подходе.

– Гроза – это здорово, – улыбнулся недавним мыслям Кобрин, уже почти привычным движением сползая в башню. Рефлексы реципиента – это, конечно, здорово, но по первости и локти пару раз зашибал, и колени. Хорошо, хоть голова шлемом защищена. Не дожидаясь команды, Анисимов расстопорил и прикрыл люк. – И над головой никто моторами зудеть не станет, и бомбами кидаться, и вообще…

– Что вообще? – автоматически переспросил Божков, возясь с радиостанцией. В наушниках шлемофона шипело и потрескивало. – О, говорите, пока помех почти нету!

– Люблю летний дождь, – докончил фразу Сергей, мельком подумав, что не рассказывать же радисту о родной планете, где ливни, в отличие от пыльных бурь, были редкостью. – «Двойка», слышу тебя, докладывай. Коротко, связь плохая. Что? Повтори! По первым буквам давай… все, понял. Принял, говорю. Отбой.

– Флажками надежнее, верно, тарщ командир? – жизнерадостно гыгыкнул за спиной башнер. – И помехи не мешают…

– Зато пули с осколками мешают, высунул руку – раз! – и инвалид. Витя, заводи, ехать будем.

Кобрин повернулся к улыбавшемуся Анисимову. В тусклом свете электролампы чумазое лицо танкиста казалось почти черным, сверкали только зубы и белки глаз.

– Степа, коль такой умный, флажки в руки, и командуй. Заодно погляжу, как у тебя со знанием условных сигналов для управления танковым подразделением. Передавай: «Внимание. Заводи. Приготовиться к атаке. Делай, как я».

– Есть, командир. – Заряжающий вытащил из брезентового чехла красный и желтый флажки и высунулся по грудь из башни. Поднял вертикально вверх правую руку с желтым флагом, передавая первый сигнал.

– Гриша, тебя это тоже касается. Дублируй приказ по радио. И отставить смех, думаешь, если молча хихикаешь, я не вижу, как плечи трясутся? Все, мужики, пошутили – и будет. Скоро не до веселья станет, сами видели, как фриц воевать и танки жечь умеет. У всех нас это не первый бой и даже не первая война, вот и давайте воевать так, чтобы он ни последним, ни предпоследним не оказался. Приказы слушать, за обстановкой следить, быть готовым к любым неожиданностям, если подбили – не суетиться, машину покидать быстро, без суеты и паники, помогая товарищам. А главное – не бояться. Мы на своей земле, так что пусть немец боится.

Закончив недолгий монолог, Кобрин иронически хмыкнул про себя: и с чего это его вдруг на нравоучения потянуло? Экипаж у него опытный, все ветераны. Неужели в нем самом дело? В успехе собственного плана сомневается? Да вроде нет, хороший командир в своих действиях сомневаться не должен. Так, обычный предбоевой мандраж – человек же он, в конце-то концов, а не боевой модуль, управляемый примитивным искусственным интеллектом. Все, отставить, только не хватает, чтобы ребята что-то заметили… солдат, идущий в бой без абсолютной уверенности в командирской правоте, сомневающийся в будущей победе, – наполовину покойник. Или потенциальный военнопленный…

– А мы и не боимся, командир, – за всех ответил механик-водитель, возясь с топливным насосом. – С чего бы? Знамо дело, что все нормально будет.

– Вот и ладненько, – с облегчением согласился капитан. – Заводи, Вить, чего возишься?..

* * *

Похоже, насчет шастающих по лесам разведгрупп Кобрин переживал зря. Гитлеровцы и на самом деле решили повторить финт первых месяцев войны, сделав ставку исключительно на скорость и маневр. Перли вперед без передышек, на предельной скорости, выдерживая минимальную дистанцию между боевыми машинами. Предельной для танков, разумеется. Во главе колонн, с отрывом в добрый километр, двигались передовые дозоры, помимо полугусеничных бронетранспортеров и мотоциклов, усиленные легкими «Pz-II» и чешскими «Прагами».

Имейся под Смоленском достаточное количество советской штурмовой авиации и фронтовых бомбардировщиков, можно было бы просто раздолбать всю механизированную группу еще на марше, как это неоднократно проделывали сами гитлеровцы в июне – начале июля. Тут даже никакой авиаразведки не нужно: растянувшийся на многие сотни метров пыльный шлейф не скроешь, как ни старайся. Как прикинул, невесело усмехнувшись, Сергей, его и из космоса отлично видно, даже с высокой орбиты. Но с авиацией все еще было плохо. Не столь катастрофично, как в конце первого летнего месяца, но сложно. В конце недавнего разговора комдив Михайлов намекнул, что постарается выбить авиаподдержку, но без малейших гарантий. Кобрин его прекрасно понял и больше вопросов задавать не стал. А сейчас это и вовсе отошло на второй план: по такой погоде ни немцы, ни наши не прилетят.

Ну, да и фиг с ним, если честно. Имеется на этот счет у комбрига очень даже неплохая задумка. И если все грамотно срастется, то выйдет нисколечко не хуже, чем полноценный авианалет. Фрицам гарантированно «понравится», так понравится, что аж до самых ихних фашистских печенок проймет…

Задумка комбрига была, в принципе, более чем незамысловата. Поскольку в академии его учили, что наибольшего успеха достигают либо сложные многоходовки с кучей отвлекающих маневров, радиоигрой с передачей противнику дезинформации, ложными ударами и контрударами и прочими хитростями (на подобное у него не было ни времени, ни, если уж начистоту, опыта). Либо простейшие операции, когда враг просто не может поверить, что все настолько элементарно; что нет никакого «двойного дна». Кобрин решил действовать именно так.

Позволив передовым частям безнаказанно вклиниться в оборону, танки бригады быстрыми – «выстрелил – отступил – сменил позицию» – ударами рассекли мехгруппу на три неравные части, напрочь заблокировав дальнейшее продвижение. Тылами занялся сводный батальон легких танков, благодаря высокой маневренности способных постоянно менять позиции и играть на опережение. Несмотря на то что «БТ» и «Т-26» осталось чуть больше четырех десятков из шестидесяти четырех (отчего он и объединил второй и третий батальоны в один), Сергей был уверен, что ребята справятся с задачей. Пушки немцы развернуть не успеют – танки не дадут, поскольку экипажи прекрасно понимают, чем им это грозит. А для тотального разгрома растянувшихся на несколько километров тыловых колонн гусениц и башенных «сорокапяток» хватит с головой.

Вырвавшиеся вперед головные подразделения встретили «КВ», врытые в землю по самые башни. С приказом в любом случае стоять насмерть и отступать только по приказу. Врытые, разумеется, не просто так и не абы где, а в наиболее подходящем месте. Слева – лес, узкий участок между опушкой и дорогой обильно заминирован немецкими же теллерминами, затрофеенными на станции. Даже если пройдут, что крайне сомнительно – тралов у них нет, а саперов наши пехотинцы в два счета покрошат из пулеметов, – упрутся в могучие деревья, которые разве что «ворошилов» с ходу переломит. Справа – неспешно несущая воды в сторону Днепра речушка. Так себе речушка, если честно, в жаркую погоду можно в любом месте по пояс перейти. Вот только берега у нее, несмотря на конец лета, очень даже топкие. Особенно тот, что ближе к шоссе. И тростник кругом, а тростник, кто понимает, абы где не растет. А противоположный еще и крутой, в полтора человеческих роста высотой, если вдруг и переправишься, то дальше хрен взберешься. Плюс – семидесятишестимиллиметровый снаряд в корму или борт, если вдруг все-таки хватит дурости туда попереть…

Основную часть мехгруппы взяли на себя обе роты «тридцатьчетверок» под личным командованием Кобрина. Позиция у них оказалась не столь выигрышной, как у «КВ», но и пропустить фрицев дальше никак нельзя: нужно, кровь из носу, дать тяжелым танкам намертво запереть дорогу. Да и какая там позиция: полтора километра практически прямого шоссе всего с одним поворотом. Правда, сразу за изгибом дороги имелся небольшой деревянный мост над безымянным рукавом той самой речки. Который благополучно и рванули вместе с заехавшим на настил «Pz-IV». То ли минеры с зарядами намудрили, то ли так и планировалось, но вышло эффектно, Кобрину понравилось: «левобережную» часть моста разметало буквально в щепки, а «правобережная» рухнула в воду вместе с танком. Мгновенно погрузившимся в воду и ил по самые люки мехвода и пулеметчика практически вертикально. Экипаж благополучно драпанул, а «четверка», получив в моторный отсек бронебойный, превратилась в высоченный факел вместе с остатками моста и десятком метров полыхнувшей от разлившегося бензина взбаламученной взрывом воды. Колонна встала наглухо.

И тут же в эфир полетел сигнал «Заря», адресованный командиру артдивизиона. Теперь главное, чтобы приданный бригаде корректировщик не подвел, долго немцы на месте стоять не станут. Корректировщик, немолодой старшина, начавший воевать еще в империалистическую, не подвел, равно как и наводчики. И после нескольких пристрелочных залпов, легших с небольшим рассеиванием, вдоль шоссе стали подниматься могучие кусты разрывов.

Бум! – разлетается от прямого попадания немецкий танк. Разлетается в самом прямом смысле: башню отбрасывает в одну сторону, охваченный пламенем двигатель вместе с кормовой бронеплитой – в другую. На месте остается только искореженный, раздутый взрывной волной корпус, разорванный по сварным швам, и остатки ходовой.

Не отрываясь от бинокля, Кобрин пораженно трясет головой: ничего ж себе! Видал он, как танки взрываются, но чтобы так?! Чтобы тяжеленный движок на десяток метров отшвырнуло?! Вот что бывает, когда одновременно и фугасный снаряд, и боеукладка взрываются. Эх, так бы смотрел и смотрел, как ихние «коробки» разносит!

Бум-м! – близкий разрыв переворачивает, словно пустую жестянку, набитый пехотой полугусеничный бронетранспортер. Борт со стороны попадания вмят внутрь и изодран осколками; дорога вокруг усеяна изувеченными телами гитлеровцев. Некоторые еще живы, пытаются ползти, хотя вряд ли осознают, что происходит. Двое тут же попадают под гусеницы танка, попытавшегося обойти внезапно возникшую на пути преграду. Но мехвод этого, похоже, даже не замечает.

Бухает выстрел танковой пушки, и «Pz-III», резко дернувшись, замирает, уткнувшись тупорылым лбом в днище покореженного броневика: уж больно удобно борт подставил, вот кто-то из кобринских танкистов и не выдержал. Впрочем, теперь это уже не важно, маскироваться дальше смысла нет, до атаки остаются считаные минуты. Как только «боги войны» боекомплект отстреляют – так и вперед. Из башни лезут панцерманы, трое успевают выбраться, двое – нет: изо всех люков выметываются полотна черно-оранжевого бензинового пламени, и танк перестает быть боевой единицей.

Бум! Ду-ддух! Бумм! – над затянутым дымом и пылью шоссе поднимается еще несколько взрывов, подбрасывающих вверх какие-то обломки и лохмотья. Загораются еще один танк и самоходка, к низким тучам тянутся шлейфы жирного, траурного дыма. Третья граната легла в стороне от дороги. Бывает.

И еще одна серия, теперь сразу из четырех разрывов, тоже все в цель: браво, артиллерия! Похоже, лупят одновременно со всех орудий батареи. А батарей, между прочим, целых две! А вот третья пока молчит, дожидаясь своего часа: «соседу» тоже помощь потребуется, вот тогда и настанет их время. А Кобрину и двух хватит, при такой-то, спасибо опытному корректировщику, меткости. Нужно будет на него представление написать… если успеет. Тем более комбриг отлично понимает, что боезапас у них не бездонный, не вагон же снарядов им привезли? А ведущая беглый огонь батарея снаряды жрет, только успевай подносить…

Бум! Баб-бах! – один из фугасных «чемоданов» разносит в клочья грузовик с прицепленной противотанковой пушкой. Ехавшие в кузове пехотинцы уже успели выпрыгнуть, а вот отбежать подальше удалось не всем. Самых нерасторопных расшвыривает в стороны ударная волна. Второй снова падает в стороне, метрах в сорока от замаскированных танков, несколько осколков с сухим шелестом рубят ветви в кронах деревьев над головой, и Сергей торопливо ныряет в башню. По металлу крышки звонко щелкает потерявший скорость осколок. Ну вот, сглазил насчет точности! Ладно, переживем, бывает…

И снова взрывы, теперь гранаты ложатся гораздо дальше: батареи переносят огонь вдоль застрявшей колонны, в обе стороны от догорающего моста. Бум! Бумм! Бу-бумм! В груди уже не екает, хоть гул разрывов пробивается даже сквозь толстую броню. Бум! Бум! Томительно тянутся минуты.

Плотность огня постепенно стихает, фугасные снаряды рвутся все реже и реже. В наушниках раздается чуть обиженный голос радиотелефониста (Кобрин запретил высовываться из танка, так что экипаж пропустил все самое интересное):

– Командир, «Заря» передает, что все, «финиш». Принял?

– Понял, Гриша. Передай артиллерии спасибо. Хорошо отработали.

– Много гадов набили?

– Много. Отставить разговоры. Всем нашим – сигнал «атака».

Вот и все, настало их время. Пора.

Хлопает высунутая в проем башенного люка ракетница, над шоссе вспыхивает сигнальная ракета. Комбаты подтверждают, отстреливая такие же.

Па-аехали…

Глава 8

Ретроспектива. Лейтенант Федор Кобрин, август 1941 года

Замаскировавшись в густом подлеске неподалеку от дороги, лейтенант Кобрин уже наблюдал за проходящими мимо колоннами немецких войск, делая в блокноте понятные лишь ему одному пометки. Немцы перли почти непрерывным потоком: фашистское командование стягивало войска для нового штурма Смоленска. Федор старательно отмечал количество танков, самоходных орудий, артиллерии и живой силы, уделяя особое внимание тактическим значкам на броне или автомобильных крыльях, – в штабе дивизии разберутся, кто и откуда. Кобрин знал, что со дня на день планируется контрудар для обеспечения выхода из оперативного окружения наших частей. И потому мог предположить, что спешная переброска немцами войск вполне может быть напрямую с этим связана. Дождутся, пока наши в бой втянутся, да долбанут в бочину неожиданным танковым ударом. Р-раз – и готово очередное колечко. Так что нужно эти сведения как можно скорее комдиву доставить, чтобы наши подготовиться успели да планы свои соответствующим образом подкорректировали. Кровь из носу, нужно…

От количества пылящей мимо его наблюдательного пункта брони и тупорылых грузовиков с пехотой или пушками на прицепе хотелось материться в голос, но разведчик лишь молча скрипел зубами от злости, не забывая меж тем покрывать очередной лист карандашными отметками. Ничего, недолго гадам осталось! Измотаем в обороне, ослабим, танки и живую силу повыбьем – да назад погоним, аж до самого ихнего сраного Берлина!

Один раз на обочину съехал небольшой автомобильчик с брезентовым верхом и запасным колесом на капоте, определенно командирский; позади него остановился угловатый полугусеничный броневик с охраной. Пока двое немецких офицеров справляли в придорожных кустах малую нужду, выбравшиеся из бронетранспортера пехотинцы, громко гогоча на своем языке, разминали затекшие в дороге ноги и перекуривали, чувствуя себя в полной безопасности – даже карабины с плеч не поснимали, вояки. Лейтенанту до одури и боли в сведенных судорогой ненависти пальцах хотелось чесануть по ним парочкой длинных очередей, расплачиваясь за погибших товарищей, но он, разумеется, сдержался. Сейчас его дело маленькое – наблюдать повнимательнее да запоминать. Поскольку собираемые им разведданные – тоже оружие, может, даже и пострашней автомата или гранаты. Да и глупо это, чистое самоубийство: мимо все так же пылят грузовики и бронетехника, начнет стрелять – тут же и ляжет, у немцев на каждом броневике по два-три пулемета.

Гитлеровцы уехали, с громкими сигналами клаксона вклинившись в колонну, и Федор продолжил наблюдение. До темноты полно времени, как минимум еще пару часов можно полежать. Собственно, именно за этим их в немецкий тыл и отправили: собрать информацию о переброске войск противника. Конечно, не напорись разведгруппа на немцев, они бы отработали куда эффективней, взяв под контроль все три находящиеся в этой местности дороги. Но поскольку он остался в одиночестве, пришлось оборудовать лежку возле шоссе республиканского значения Витебск – Смоленск, по которому двигалась основная масса вражеских войск. Как говорится, все лучше, чем ничего…

С наступлением сумерек Кобрин решил, что хорошего понемножку: к рассвету, кровь из носу, нужно быть в расположении, иначе все собранные им разведданные просто обесценятся. Так что пора уходить, тем более что и машины по дороге идут все реже и реже – в основном те, кто отстал от своих колонн и сейчас наверстывает упущенное, стремясь до темноты добраться до своих. Разведчик криво ухмыльнулся. Ну да, два месяца войны немцев кое-чему научили – боятся ночью-то ездить! Они и раньше по темноте не воевали, поскольку не по уставу, а уж сейчас и подавно: в лесах полно вооруженных окруженцев, не упускающих возможности хоть как-то отомстить оккупантам. А для того, чтобы установить в придорожных кустах пулемет да раздолбать к херам собачьим запозднившийся броневик или грузовой автомобиль, никакой особой подготовки не нужно, было б желание. На простреленных скатах далеко не уедешь, а после того, как в кузов или десантный отсек еще и парочка осколочных гранат залетит – и подавно. А желания красноармейцам, до предела обозленным потерей боевых товарищей и разгромом в приграничном сражении, было не занимать, вот и партизанили кто на что горазд. По мере, так сказать, возможности и наличия боеприпасов.

Уже уходя, Кобрин по привычке отметил – следов не оставил, хотя смысла в том никакого не было. Даже доведись ему вновь наблюдать за этим шоссе, возвращаться на прежнюю лежку бы не стал – разведчики не любят так испытывать судьбу. Когда лейтенант удалился от дороги метров на двадцать, за спиной, практически напротив того места, где он лежал в секрете, затарахтели моторы и следом запищали тормоза. Лейтенант замер, решая, как поступить. Уходить, как и планировал? Остаться, выяснив, в чем дело? Судя по звуку, машин было две. Вернее, один автомобиль, определенно легковой, и мотоцикл. Так что точно не облава, от которой стоило бы уходить со всей возможной скоростью. Интересно… Поколебавшись еще несколько секунд, Федор решительно двинулся в обратном направлении. Нет уж, такой шанс упускать не просто глупо, а даже и преступно! Практически полностью стемнело, в такое время немчура даже на броневиках опасается ездить. Значит, появление на шоссе легковушки в сопровождении всего-то одного мотоцикла означает только одно: случилось нечто вовсе уж неожиданное. Значит, нужно как минимум разузнать, в чем дело!

Со всеми предосторожностями подобравшись к шоссе, разведчик аккуратно, не потревожив ни единой ветви, заполз под подходящий куст. Пригляделся. Ага, вон оно что: на обочине застыл запыленный по самую крышу лакированный легковой автомобиль, в моторе которого, откинув вверх боковую створку капота, ковыряется водитель. Метрах в пяти негромко тарахтит работающим на холостых оборотах мотором мотоциклет с коляской; пулемет смотрит вдоль дороги. Пулеметчик остался на своем месте, остальные двое стоят с карабинами на изготовку возле транспортного средства. И самое главное: пассажир авто, коренастый гитлеровец с витыми майорскими погонами, нервно курит, опершись задом о борт и что-то недовольно выговаривая собеседнику в звании лейтенанта, видимо, сопровождающему или адъютанту. Если бы Федор знал немецкий, он бы перевел монолог (лейтенант молчал, виновато глядя себе под ноги) примерно так:

– Проклятый мотор, второй раз за день! Неужели нельзя было заранее решить эту проблему?! Сначала мы задержались на час в той русской дыре, названия которой нормальный человек даже выговорить не в состоянии, и безнадежно отстали от колонны, а теперь и вовсе заглохли посреди этого дикого леса! В котором, ручаюсь, полным-полно озверевших от голода и идиотизма комиссаров большевицких недобитков с оружием в руках. А если они меня убьют? Вот прямо сейчас возьмут и убьют? Что тогда?

Лейтенант наконец решился подать голос:

– Господин майор, если вы помните, я был категорически против поездки на ночь глядя. Но вы сами настояли.

– Настоял, – раздраженно буркнул майор, щелчком выкидывая окурок. – Потому что меня срочно ждут в штабе дивизии. Я не хочу прослыть трусом, боящимся этих диких азиатов, которым мы, по излишней доброте нашего фюрера, зачем-то несем освобождение от коммунистического рабства. Ладно. Курт, – последнее относилось к водителю, – как скоро мы сможем, наконец, ехать?

– Две минуты, герр майор, – не поднимая головы, ответил тот. – Я практически все уже починил. До расположения мы дотянем, ручаюсь, тут всего-то восемь километров, но машину придется отправить на капитальный ремонт. Мотор изношен, просто удивительно, что он еще работает.

– Это тебя придется отправить на фронт, болван, – сварливо пробурчал майор, забираясь обратно в салон. – В боевых частях тебе самое место. Заканчивай, у меня нехорошее предчувствие…

Из недолгого разговора Кобрин понял буквально несколько слов. Но фразу офицера насчет того, что его ждут в «Divisionsstab», и водителя, что поедут они через «zwei Мinuten», он перевести сумел. И это решило судьбу всех на дороге – упускать шанс захватить в плен высокопоставленного немецкого офицера, зачем-то торопящегося в штаб некой дивизии, он просто не имел права. Конечно, соотношение не самое оптимистичное – один к шести, но он, в конце концов, советский разведчик-диверсант. Справится, куда деваться. Лишь бы трофейный автомат не подвел. Может, и зря он родной «дегтярев» бросил? Все, отставить лирику, работаем. Шо́фер, вон, уже капот опускает, починил, стало быть… не мог, что ли, еще пару минут повозиться, как обещал?

Изготовив к бою пистолет, Федор занялся автоматом. Стараясь ненароком не лязгнуть металлом, снял «машиненпистоль» с предохранителя и разложил приклад. Потверже уперев локти в землю, примерился. Первой очередью нужно срезать мотоциклистов как самых опасных. Вторая – водиле и адъютанту. У одного оружия вовсе не имеется, второй просто не успеет до кобуры дотянуться. Главное, майора не задеть, не на себе ж его потом тащить, раненого? Готов? Готов. Тогда огонь…

Корытообразный затыльник приклада ударил в плечо отдачей, расцветший на конце ствола венчик дульного пламени на миг ослепил, но Федор не напортачил. Первые пули раскидали в стороны стоящих немцев, последние легли чуть пониже среза каски пулеметчика, тут же ткнувшегося в приклад, – аж ствол в сторону повело. Подкорректировав прицел, снова плавно потянул спуск, короткой очередью перечеркивая спину вскинувшегося при звуке выстрелов шофера. Дернувшись несколько раз, тот сполз по капоту и грузно осел на землю. Мгновением спустя к нему присоединился и адъютант, ничком рухнувший в пыль у переднего колеса. Слетевшая с головы приплюснутая фуражка шлепнулась рядом, превратившись в картуз просящего милостыню нищего.

«Герр майор» еще только осознал происходящее, инстинктивно потянувшись к кобуре (одновременно попытавшись, неизвестно зачем – можно подумать, тонкий металл от пули защитит, – захлопнуть дверцу), когда Кобрин уже рванулся вперед. Автомат он с собой не брал, поскольку не настолько хорошо изучил трофейное оружие, чтобы навскидку понять, сколько осталось в магазине патронов. Да и смысл? Пистолет сейчас куда удобнее.

В несколько секунд преодолев отделяющее опушку от обочины шоссе расстояние, Федор рванул на себя дверцу, рывком вышвырнув из машины майора, который тщетно пытался ее удержать, в движении наподдав сапогом под зад. Придавив коленом спину, выдрал из его кобуры пистолет, запихнув за пояс. Рявкнув в ухо мгновенно растерявшего всякую спесь немца одну из немногих заученных фраз «liegen noch, schießen»[13], торопливо проверил пострелянных.

Затрофеенный у парашютистов «люгер» пару раз коротко хлопнул: добивать пришлось только одного из мотоциклистов да водителя. Справившись за несколько секунд, склонился над майором, рывком за поясной ремень поднимая того в вертикальное положение. Собрать трофеи? Нет, слишком опасно. Нельзя терять ни минуты, и без того нашумел. Вот разве что только…

Убедившись, что пленный пребывает в прострации, едва стоя на ногах от шока, и сопротивления оказывать определенно не собирается (равно как и бежать – да и куда, собственно?), метнулся обратно к автомобилю. На ощупь – затянутая маскирующим чехлом мотоциклетная фара практически не давала света – покопавшись внутри, почти сразу же нашел полевую сумку, брошенную на заднее сиденье. Неплохо, наверняка внутри хоть что-то ценное найдется. Карта с важными отметками, например, или какие документы. Не зря ж его в штаб вызывали? Перекинув ремешок через плечо, наспех скрутил немцу руки в положении «за спиной» нашедшейся в кармане бечевкой, приготовленной как раз для подобных случаев, и пихнул в направлении леса:

– Форвертс, шнель! Понимаешь, падаль? Ну, в смысле, ферштейн? Да не крути ты головой, отвалится еще. И без того вижу, что ферштейн. Вот и гут…

Подобрав автомат и на всякий случай сменив магазин – времени определять, остались ли в прежнем патроны, не было, – Кобрин запихнул в полевую сумку майорский «люгер», точную копию его собственного, и погнал немца рысью, подсвечивая дорогу фонариком. Надолго батареи не хватит, но сейчас главное, подальше от шоссе убраться, а уж там можно будет и помедленнее идти. А то сломает ненароком герр майор в темноте ногу, и все труды насмарку, придется добить, поскольку на спине он его до линии фронта не допрет – жирноват фашист. Что будет весьма и весьма обидно. Коль уж такое везение выпало, нужно из кожи вон вывернуться, но до своих его живым довести. Остальное уж не его дело: в контрразведке разберутся. Расколют гада, что тот орех, до самого донышка вывернут. А с пистолетами, кстати, смешно вышло: теперь их у него аж целых три штуки. Нужно будет один из трофеев Пашке Шевцову задарить, он, помнится, все о таком мечтал.

Отогнав несвоевременные мысли, Кобрин подкорректировал курс пленника коротким тычком в бок и затопал рядом, чутко контролируя окрестности…

* * *

По лесу топали практически до самого рассвета. Через каждый час Кобрин позволял небольшой привал минут на пятнадцать – в основном из-за пленного, которому ночной поход давался нелегко. Первое время немец пытался качать права, внезапно останавливаясь, плюхаясь на задницу под ближайшим деревом и что-то гневно выговаривая конвоиру задыхающимся голосом, но Федор его от этого быстро отучил. Буквально в пару несильных, но весьма болезненных ударов – главное, знать, куда бить. Ни малейшего вреда здоровью, даже синяка не останется, но боль такая, что дыхание на несколько секунд напрочь перехватывает. Воспитательные процедуры возымели должное действие, «герр майор» смирился с ролью послушного пленного и дальше безропотно выполнял распоряжения разведчика, хоть порой и бросал на него преисполненные лютой ненависти взгляды. Последнее лейтенанта нисколечко не заботило: пусть себе смотрит, вражина, ему-то что? Красного командира подобные мелочи волновать не должны – на то он и красный командир, чтобы его противник ненавидел и боялся.

Перед рассветом, выйдя в район, где они переходили линию фронта, Федор решился остановиться на отдых. По его расчетам, до передовой оставалось совсем недалеко, и, прежде чем переть вперед, стоило осмотреться, аккуратненько проверив окрестности. Со времени выхода разведгруппы прошли почти сутки, и многое могло измениться. Да и вымотался он, честно говоря, донельзя. Плюс жрать хотелось прямо-таки неимоверно. Поколебавшись, вытащил из внутреннего кармана размякшую от тепла плитку трофейного шоколада и неторопливо сгрыз половину, запив воняющей флягой водой. Остаток протянул немцу, с интересом наблюдая за его реакцией.

Поначалу майор было отшатнулся от «подачки», презрительно вскинув гладко выбритый подбородок. Федор руку не отвел, с легкой усмешкой глядя тому в глаза. Вильнув взглядом, гитлеровец выждал несколько секунд, коротко кивнул, буркнув «danke», и взял шоколад – руки лейтенант ему развязал, чтобы восстановилось кровообращение. Отвернувшись, зашелестел оберткой и зачавкал, торопливо поглощая лакомство. Ну, и то хлеб.

Позволив майору справить нужду, Кобрин снова связал ему руки и, усадив под дерево, примотал к комлю. Вытащив из подсумка «Ф-1», подкинул на ладони, позволяя немцу рассмотреть гранату во всех подробностях, и запихнул ребристое «яйцо» под его ягодицу. Повозившись пару секунд, показал пленному надетое на палец кольцо с болтавшимися под ним усиками предохранительной чеки. Знаками объяснив, что нужно сидеть тихо и, главное, ни в коем случае не двигаться, иначе наступит полный и необратимый «alles kaput».

Судя по округлившимся глазам и мгновенно покрывшим одутловатое лицо крупным каплям пота, подобной подлости он от лейтенанта уж точно не ждал. Ну вот и ладненько, лишь бы со страху не помер. Поскольку больше ему помирать и не от чего: Кобрин вовсе не был настолько идиотом, чтобы и на самом деле запихивать под вражескую задницу взведенную гранату. Еще решит поиграть в героя или просто сознание потеряет – граната и рванет. И все, конец конспирации. И ценного «языка» потеряет, и сам спалится как миленький, поскольку до передка всего ничего. А чека? Ну, а чего чека? Он ее еще с прошлого рейда по тылам в кармане таскал, на всякий случай. Вот и пригодилась…

Убедившись, что побледневший от ужаса майор, боящийся не то что пошевелиться, а даже лишний раз глубоко вздохнуть, верно истолковал его наставления, Кобрин ободряюще похлопал его по пухлой щеке, коротко подмигнул – мол, не переживай, будешь паинькой – поживешь еще, – и скрылся в зарослях. Вернулся Федор уже через полчаса, не обнаружив впереди ничего подозрительного. Значит, можно продолжать движение, тут идти-то осталось не больше километра. Если по пути ничего плохого – тьфу, тьфу – не случится, на рассвете они будут у своих. Или даже раньше, ежели времени зря не терять. Ну, в смысле, это он будет у своих, а вот майор, имени которого он так и не узнал (да и какая разница?), – вовсе даже наоборот. Впрочем, не суть важно.

Извлеченную из-под собственного зада и отправленную обратно в поясной подсумок гранату – хорошо, хоть не обгадился от полноты ощущений, вот это уж точно оказался бы весьма неприятный сюрприз, – гитлеровец проводил долгим и весьма многозначительным взглядом. Аж зенки на миг затуманились, хоть сознание и не потерял, молодец. Влюбился он в нее, что ли? Нет, ну оно понятно, конечно: целых полчаса всерьез думал, что на собственной смерти сидел, есть от чего слегонца мозгами поехать. Наверняка о многом успел передумать – например, о том, что делать, если русский обратно не вернется и он так и останется привязанным к дереву с гранатой под задом. Ну и ладно, лишь бы ноги от испуга не отнялись.

Отвязав пленного от дерева и спрятав бечевку в карман, Кобрин приложил к губам указательный палец, вопросительно мотнув головой. Немец понимающе закивал: мол, понятное дело, буду молчать. На всякий случай показав майору кулак, разведчик легонько подтолкнул его, приказывая начать движение. За то, что пленный повредит ногу, он особо не боялся: ночная тьма уже отступила и окружающие заросли постепенно заливал робкий серый свет зарождающегося утра. Но каждый его шаг разведчик тем не менее контролировал – во избежание, так сказать. Обидно напортачить в самом конце…

Но напортачил не он. И, как ни странно, даже не майор, после эпопеи с гранатой ставший показательно-послушным и просто-таки шелковым. Даже ненависть из взгляда куда-то исчезла, сменившись чуть ли не заискивающим выражением полной готовности выполнять любые приказы.

Они уже шли по заросшему колючим кустарником, топкому дну оврага, когда немцы начали минометный обстрел. Самое обидное, знай гитлеровские наводчики точное расположение советских позиций, скорее всего, ничего дурного бы не произошло. Но Кобрину не повезло, и они с пленным попали под самые первые, пристрелочные залпы, по иронии судьбы пришедшиеся по этому самому овражку. Федор уже видел выглядывающего из зарослей сержанта Лыкова, оставленного в секрете дожидаться возвращения разведгруппы, когда над головой противно завыла первая мина. Пихнув измотанного майора в спину, лейтенант опрокинул его в грязь, навалившись сверху. Мгновением спустя метрах в тридцати поднялся фонтан взрыва. Ощутимо долбануло по ушам, противно екнуло в груди. Посыпались сверху комья влажной земли. Твою мать! Минутой бы позже!

Помотав звенящей головой, Федор рывком поднял пленного на ноги и погнал вперед, прямо сквозь оседающий дымный султан, тухло воняющий сгоревшей взрывчаткой. Под ногами хлюпала, налипая на сапоги, грязь, колючие ветки рвали ткань камуфляжного костюма, коротко ожигали не защищенную одеждой кожу рук и лицо. Майору, судя по хриплому дыханию и болезненным вскрикам, тоже доставалось прилично, но он пер вперед из последних сил, прекрасно осознавая, что тротилу, пусть даже произведенному в фатерлянде, абсолютно все равно, кого рвать в клочья, русского или немца.

Быстрее, еще быстрее! Еще можно успеть!

Вторая мина упала где-то позади. Ударная волна мягко толкнулась в пропотевшую спину, возле виска противно визгнул осколок, еще один рванул рукав куртки, не задев плоть. Нужно успеть!

Кобрин успел. Почти успел. Впихнув вконец обессилевшего пленного в руки обалдевшего от происходящего сержанта, заорал:

– Уходим! Помоги ему, совсем фриц выдохся!

И в этот миг рвануло в третий раз.

По бедру словно со всей дури шарахнули металлическим прутом, правая нога подломилась, и лейтенант, хрипя от заполнившей все тело боли, тяжело завалился на бок. Уже почти теряя сознание, сорвал с плеча ремни обеих полевых сумок – и своей, с драгоценным блокнотом внутри, и трофейной, – швырнул Лыкову:

– Беги… приказ…

– Командир!

– Приказ… быстрее, мать твою… срочно… в штаб, комдиву… важно… Никифорову скажи… группа погибла… геройски…

Последним, что Федор еще успел заметить сквозь затмевающую взор багровую пелену, прежде чем окончательно провалиться в беспамятство, оказались торопливо ползущие вверх по склону оврага сержант с «герром майором». Целые и невредимые, хоть немца Лыкову приходилось практически тащить на себе. Улыбнувшись непослушными губами, Кобрин прохрипел, опускаясь лицом в грязь:

– Хер вам, суки фашистские. Успел…

И тут рвануло еще раз…

* * *

Очнулся Федор от того, что его грубо перевернули на спину. С трудом сфокусировав взгляд, лейтенант разглядел склонившегося над ним немецкого солдата. Заметив, что русский очнулся, пехотинец несильно пихнул его сапогом в бок и произнес короткую злую фразу, обращаясь к кому-то, кого Кобрин не видел. С трудом повернув набок гудящую голову (под щекой противно хлюпнула жидкая грязь, что-то острое больно уперлось в скулу), разведчик заметил еще троих гитлеровцев, судя по всему, только что спустившихся в овраг.

Из-за плеча у немца торчал ствол карабина; в руках же он держал кобринский автомат. Хреново, теперь они его точно пристрелят: ежу понятно, что он этот самый «Maschinenpistole» не на дороге нашел, а в бою захватил, прежнего владельца на ноль помножив. Да и сам он, если подумать, в точности так же бы поступил, наткнувшись на фашиста с советским оружием в руках. Так что все честно. Да и вообще, какая разница? Ему что так, что эдак кранты, не станут же фрицы с раненым возиться. Нужен он им, доходяга.

Угадал, к сожалению: что-то сказав подошедшим камрадам (Федор понял только три слова: «русский», «собака» и «застрелить»), пехотинец вывел затворную рукоятку из паза, ставя оружие на боевой взвод. Ствол чуть приподнялся, уставясь в лицо черным зрачком дульного среза. Ну, вот и все, собственно. Особого страха разведчик, как ни странно, не ощущал. Скорее горькую обиду, что придется умереть вот так, не в бою, как и подобает советскому солдату, а лежа беспомощным у ног врага. Главное, глаза не закрыть, иначе эта сволочь решит, что он испугался. Только бы не закрыть глаза, не потерять не вовремя сознание…

Однако стоящий рядом гитлеровец с лысыми унтерфельдфебельскими погонами внезапно протянул руку и решительно отвел ствол в сторону, бросив короткое и понятное без перевода:

– Nein! Nicht schießen.

Остальную фразу после слов «Нет. Не стреляй» Федор перевести не сумел, но понял, что убивать его, судя по всему, не станут. По крайней мере, пока.

– Er – russischer Spion. Schauen Sie sich seine Kleidung. Vielleicht ist ihre Geheimpolizei. Wir müssen Gefangene. Lassen Lieutenant entscheidet[14].

Смерив разведчика злым взглядом, пехотинец разочарованно пожал плечами, но оружие опустил, поставив обратно на предохранитель и закинув автоматный ремень на плечо. Повинуясь командам унтера, Кобрина обыскали, немилосердно ворочая из стороны в сторону, отчего он разок даже потерял на несколько секунд сознание. Забрав оба пистолета, гранаты из подсумка и нож, Федора наспех перевязали, забинтовав бедро прямо поверх рассеченной осколком штанины, и рывком подняли в вертикальное положение. Раненую ногу пронзило острой болью, но на этот раз сознание он не терял, лишь глухо застонал сквозь зубы и грязно выругался. Немцы заржали и, закинув его руки себе на плечи, потащили безвольно обвисшего пленного наверх.

«Позор-то какой, – мелькнуло в затуманенном болью, готовом снова провалиться в темную бездну беспамятства мозгу. – Советский разведчик-диверсант, лейтенант Красной Армии – и в плен, как распоследний предатель, попал. Знал бы, успел застрелиться. Или гранатой себя подорвал, чтобы и этих сволочей прихватить. Стыдоба-то какая. Сначала всех ребят потерял, теперь – плен. Бежать нужно, бежать при первой же возможности…»

Окончательно Кобрин вырубился, когда его грубо забросили в небольшой полугусеничный бронетранспортер, мерно тарахтящий работающим на холостом ходу движком неподалеку от оврага…

Глава 9

Окрестности Смоленска, август 1941 года

Все-таки немцы, к глубочайшему сожалению Кобрина, умели приходить в себя практически в любых обстоятельствах. Уж насколько им наваляли артиллеристы, всерьез проредив основную часть группы: ан нет, оклемались, суки, еще до того, как первые «тридцатьчетверки» успели добраться до затянутого дымным пологом шоссе. Не все, разумеется, – главным образом, командиры танков и САУ, которых от осколков и контузии защищала броня.

Пехоте пришлось куда хуже, да и потери оказались просто несопоставимы. Если бронетехники гитлеровцы потеряли не столь и много, от силы десятка два, то число погибших и раненых исчислялось сотнями. С перевесом, как и на любой войне, в сторону последних, разумеется. Что для командования даже хуже: раненый, особенно тяжелый (а среди тех, кто попал под огонь крупнокалиберных пушек на открытой местности, таких всегда подавляющее большинство), – это и необходимость в экстренной медпомощи и срочной эвакуации, и затраты на лечение и реабилитацию, и деморализующее личный состав влияние. Не так-то просто сохранить боевой дух, когда видишь вокруг окровавленные ошметки тел боевых камрадов, с которыми еще утром выстраивался в очередь к полевой кухне. Или пару дней назад, под дружный хохот и скабрезные советы, насиловал смазливую несовершеннолетнюю унтерменшу в одной из безымянных деревень. А потом вырезал у нее на груди штыком пятиконечную звезду…

Танкистам было проще. Значительно проще: знай развертывай «коробки» в сторону невесть откуда появившихся русских панцеров да вступай в бой. Причем безо всякой оглядки на то, что творится кругом. Еще в свою «бытность» комбатом Минаевым Сергей заметил, что в бою гитлеровцы проявляют просто поразительное равнодушие к собственным погибшим и раненым, и сейчас лишний раз в этом убедился. Механики-водители немецких танков даже не пытались объезжать тела камрадов, перли прямо по ним. Даже мысль возникла: интересно, это у них в уставе так написано или командование просто предпочитает закрывать на подобное глаза? После боя списывая погибших от дружественного огня, суть гусениц, в общие потери? Нет, с одной стороны, оно понятно, что в реальном бою, где тебя в любую секунду могут сжечь, из наглухо запечатанной стальной коробки ни хрена толком не разглядишь, но все же?

А потом думать стало некогда, поскольку встречный танковый бой, особенно на столь мизерной дистанции, как-то не способствует пространным размышлениям «о добре и зле». Поскольку действовать приходится исключительно на рефлексах, по принципу «кто первый выстрелил – тот и прав». Ну, в смысле, жив…

Бдз-здынь! – ударившая в лобовой лист болванка, выбросив роскошный сноп искр, благополучно уходит в рикошет. Там, у моста, по ним уже попадали, но сейчас удар куда сильнее – и расстояние до противника меньше, и калибр, судя по всему, серьезнее. Сдавленно матерится Божков, ему вторит мехвод: бронебой долбанул аккурат по центру бронелиста, оглушив обоих. Пробития, разумеется, нет и быть не может – сорок пять миллиметров брони плюс наклон в шестьдесят градусов, увеличивающий толщину защиты почти вдвое, надежно защищают сидящих внизу танкистов. Но все равно неприятно. И в башке звенит, мама не горюй. Да и несколько мелких сколов от удара вполне могли образоваться: до подбоя брони в этом времени пока не додумались.

Танк виляет в сторону, рывком уходя с линии прицеливания, но на сей раз Сергей подсознательно ожидает подобного маневра и ухитряется не врезаться плечом ни в броню, ни в казенник орудия. Торопливо поворачивает панораму, отыскивая цель. Приземистая «Штурмгешутц» тоже меняет направление движения: командир самоходки уже понял, что взять русский танк в лоб не удалось, и маневрирует. Хотелось бы надеяться, что в панике. А вот и хренушки, маневрируй, не маневрируй, но для «Ф-34» твоя броня – не преграда. Даже лобовая. Не веришь? Сейчас убедишься. Лови подарочек, фриц…

– Короткая!

«Тридцатьчетверка» привычно качается, гася инерцию. Вверх-вниз. И еще раз, но уже слабее. Качели, млин! Неужели трудно изобрести двухплоскостной стабилизатор для танковой пушки?! Может, ему попутно прогрессорством заняться? Так, самую малость? Самое смешное, прямого запрета на подобное у проходящих «Тренажер» курсантов нет. Вроде бы… Блин, ну отчего в самый напряженный момент ему всякая хрень в башку лезет? Или не только ему? Нужно будет после боя спросить у мужиков…

– Ба-бах! – получите и распишитесь. Горит, сучка угловатая, и хорошо горит. Слава карбюраторным «Майбахам», или что там у немецких танков в моторном отсеке стоит? Без детонации, правда, но и наружу никто не лезет. Некому? Наверное, поскольку огонь уже изо всех люков прет…

Используя несколько секунд передышки, Кобрин оценивает обстановку. Пока все вроде нормально. Танки первого батальона атакуют с обеих сторон дороги, умело маневрируя и ведя огонь с коротких остановок. Мажут, конечно, но не часто: наловчились уже, все ж таки третий за сегодня бой. Как результат – в небо все чаще поднимаются траурные столбы дыма, обозначая очередной подбитый панцер, бронетранспортер или «Штурмгешутц».

Порой замирают на месте и «тридцатьчетверки»: кому-то сбили гусеницу, кто-то сам заглох, не успев вовремя перекинуть передачу. Там, в будущем, Сергей читал, что опытные мехводы перед боем тупо втыкали вторую передачу, регулируя скорость газом. Ресурса двигателю это, понятное дело, не добавляло, но кого волнуют подобные мелочи, если танк, по суровой фронтовой статистике, живет от двух до четырех боев? Или лучше застрять посреди поля, не сумев воткнуть нужную скорость? А кого-то и подбили – вон, как тот «Т-34», не успевший добраться до невысокой насыпи буквально десятка метров. Комбриг видит приподнявшуюся над погоном башню; сквозь неширокую, в пару ладоней щель выметывается полотно неяркого пламени от взорвавшихся боеприпасов. В воздухе еще кувыркается выбитый ударной волной погнутый люк, когда башня тяжело рушится обратно. Загорается солярка из раскуроченных внутренних баков, хлопают в огне патроны в пулеметных дисках. Прощайте, ребята…

– Короткая.

Выстрел. Промазал. В нос и глаза лезет кислая кордитная вонь. Звяканье стреляной гильзы, сдавленный мат башнера в наушниках. Сергей уже заметил, что ругается Анисимов только во время боя, в другое время не позволяя себе ни единого бранного слова, – защитная реакция психики? Возможно…

– Вперед.

Ненужная, к тому же еще и запоздавшая команда: Цыганков и сам прекрасно знает, что делать. Рывок, подворот на полкорпуса, набор скорости. «Тридцатьчетверка» с разгона взлетает по откосу, под гусеницами скрежещет сминаемый металл. Прямо по курсу – перевернутый грузовик, из расколотого близким взрывом кузова рассыпались укупорки с выстрелами к противотанковой пушке – вон она, сорвалась с прицепа, нелепо задрав в небо упор станины. Сознание отчего-то с особой четкостью фиксирует рассыпавшиеся в пыли цилиндры унитаров: желтая, не успевшая потускнеть, гильза, черная «голова» бронебойного снаряда. Между выстрелами – тела в фельдграу, в разной степени сохранности. Широкие гусеницы расплющивают гильзы, вбивая их в землю. И не только снаряды, разумеется…

– Тарань! – Посильнее вцепиться руками, готовясь к столкновению. Мат мехвода. Заполошный треск курсового «ДТ»: Божков кого-то увидел и сейчас поливает его очередями.

Танк прыгает вперед, несильный толчок – слишком велика разница в массе, – и снова противный визг разрываемого металла. Вверх – короткая пауза, скрежет – вниз. Качели, мать их! Смяв покореженную кабину и разметав по доскам кузов, танк сползает с остатков грузовика. Цыганков отрабатывает гусеницами, разворачивая машину вдоль дороги.

Выстрел. Ба-бах. Длинь. Кланц. Попал: утыканная заклепками «Прага» теряет сорванную ударом башню и боком сползает с насыпи. Ни детонации, ни пожара. Помедлив секунду, словно раздумывая, стоит ли это делать, легкий танк внезапно переворачивается, опрокидываясь кверху брюхом. Кобрин видит заляпанное намертво присохшей грязью днище, по сторонам от которого все еще вращаются, подрагивая на замерших катках, узкие гусеницы.

– Вперед.

Еще одна ненужная команда, «тридцатьчетверка» и без того уже набирает скорость. Но молчать во время боя нельзя. Хоть матерись, хоть стихи читай, только не молчи.

По ним снова попали, на этот раз в борт, по касательной. И снова без пробития, только в ушах зазвенело и броня ответила короткой дрожью. Отправить ответку комбриг не успел – обидчика спалил кто-то из товарищей. Хорошо спалил, грамотно, аж угловатая башня с кургузым «окурком» набок сползла. Молодцы, ребята, запомнили его слова насчет «башкой на все триста шестьдесят вертеть, ушами не хлопать, плечо товарищу вовремя подставлять». Эх, ему б хоть недельку с бригадой поработать, поднатаскать мужиков! Но нет времени. Нет – и быть не может. Сейчас ни у кого нет времени, даже у Oberkommando. Блицкриг на последнем издыхании, темп наступления падает каждый день, увязая в русской обороне, тормозясь, казалось бы, бессмысленными контрударами.

– Короткая! – Это мехводу. И сапогом в спину. Легонько, как просил. – Огонь! – А это уже самому себе. Просто чтобы не молчать. Башнер, вон, матерится, а он чем хуже? Материться красному командиру уставом не положено, значит, будет сам себе команды отдавать.

Промах! Зар-раза!

– Витя, стоим, еще раз.

Клацанье затвора, тычок в плечо от башнера: заряжено. Цыганков, молодчина, ждет, сжимая фрикционы побелевшими от напряжения пальцами.

Огонь! Есть, попал! Одной болванкой и направляющее колесо своротил, и двигатель разбил. О, уже и горит, жаль, вяло как-то, дым есть – огня нет. Итого три штуки за несколько минут. Неплохо. Может, предложить ребятам звездочками на башне или стволе количество побед отмечать? Чем танкисты хуже летчиков? Вроде бы в этом времени подобное пока не практикуется: вот и будет, блин, прогрессорство! Минимальное, угу…

Пора отходить? Пожалуй, что и пора, хорошего понемногу. Ошарашенные артналетом, неожиданной атакой и потерями фрицы понемногу приходят в себя, действуя все более организованно. И стреляют, к сожалению, все прицельнее. Значит, командиры уцелели и сейчас занялись тем, чем им и положено – подавлением паники, борьбой с неразберихой и перегруппировкой сил. Фрицы это умеют, у них подобное в крови. Да и опыт французской и польской кампаний никуда не делся. Не говоря уж про два месяца боев с Красной Армией, что на несколько порядков серьезнее. А нам это нужно? Хренушки, нам это совсем даже не нужно. Пусть пока раны зализывают, считая, что русские танки и не собирались ввязываться в долгий бой.

Приоткрыв башенный люк, Кобрин выпускает в низкое небо сигнальную ракету, подавая оговоренный сигнал. Уходим.

Но скоро вернемся, только не здесь и немного позже. Ждите, сволочи, не скучайте…

Интересно, как там тяжелотанкисты поживают? Заперли фрица?

* * *

Укрытые в капонирах и тщательно замаскированные «КВ» немцы до первого их выстрела так и не обнаружили. Местность пересеченная, изрезанная множеством овражков, с невысокими холмами, как тут заподозрить, что полдесятка невесть откуда взявшихся кустов, которых еще утром тут не было, не совсем кусты? Точнее, вовсе даже не кусты, а вкопанные в землю по самые башни русские тяжелые танки? И тот факт, что безобидные заросли вдруг начали прицельно лупить по узкой на этом участке дороге из семидесятишестимиллиметровых орудий, оказался для гитлеровцев полной неожиданностью. Крайне неприятной неожиданностью.

С окопами для размещения пехотной роты прикрытия пришлось провозиться еще больше, маскируя брустверы и пулеметные точки дерном, сухой травой и накрывая ходы сообщения плащ-палатками и срезанными в недалеком лесу ветками, но оно того стоило: просквозивший мимо передовой дозор ничего подозрительного не заметил, хоть фрицы и тщательно пялились поверх бортов. В бой пехотинцы должны были вступить не раньше, чем немцы приблизятся на расстояние прицельного выстрела. Окопы расположили так, чтобы надежно прикрыть с фронта и флангов все пять танков. Запасные позиции отрыли в нескольких сотнях метров восточнее, там же, где и еще одну линию укрытий для «КВ». Отступать дальше уже не собирались. По крайней мере, до получения соответствующего приказа комбрига…

Удара с тыла со стороны промчавшихся мимо разведчиков не боялись: в полукилометре уже ждала засадная команда силами до отделения при двух пулеметах. И когда идущий следом за мотоциклами легкий танк вдруг замер, наскочив на мину, и раскорячился поперек дороги, все было кончено в считаные минуты. Попавшие под перекрестный ружейно-пулеметный огонь мотоциклисты не продержались и нескольких секунд, после чего стрелки перенесли огонь на бронетранспортеры. Бронебойные и бронебойно-зажигательные пули с легкостью дырявили тонкие борта, так что покинуть простреливаемые насквозь машины удалось немногим. Перебив гитлеровцев, успевших сделать буквально несколько выстрелов, подобравшиеся к дороге бойцы закидали оба бэтээра гранатами и подожгли их, предварительно сняв пулеметы. Второй танк развернулся и попытался уйти, но напоролся на метко брошенную под гусеницу «РПГ-40» и тоже замер с разбитой ходовой. Танкисты попытались отстреливаться из пулеметов, но взрыв на крыше моторного отсека еще одного килограммового «подарка» превратил «Pz-I» в пылающий факел: противопульная броня не могла соперничать с фугасным боеприпасом, насквозь пробивающим до двух с половиной сантиметров стали. Взрыв оказался настолько мощным, что даже своротил с погона башню.

Практически одновременно с этим вступила в бой и основная засада. Идущие в авангарде танки вынесли первым же залпом: недаром же «КВ» разместили так, чтобы простреливать шоссе на добрый километр. И не в лоб (что немцев тоже бы не спасло), а одновременно с обоих флангов. Два панцера сразу же полыхнули от попаданий в боеукладку и внутренние баки, одному разбили двигатель, и он тоже задымил. И еще пара завертелась на месте с перебитыми гусеницами, перекрывая дорогу. О продвижении вперед можно было забыть, и танкисты ударили по хвосту колонны, наглухо запечатывая огневой мешок. Несмотря на солидное расстояние и не слишком надежную оптику, вторым залпом сожгли еще парочку танков и угловатый восьмиколесный броневик с антенной над крышей, видимо, машину связи (никто из танкистов подобных еще ни разу не встречал).

Пока перезаряжались и разбирали новые цели, благо радиосвязь работала на удивление сносно, несмотря на далекие зарницы приближающейся грозы, немцы развили бурную деятельность. Водители грузовиков отгоняли транспорт на обочины, танки и САУ начали разворачиваться в сторону опасности, из бронетранспортеров и кузовов горохом посыпались пехотинцы, отбегая от шоссе и залегая. Пулеметные расчеты тащили «МГ» и коробки с лентами, хоть пользы от них пока не было никакой. Расчеты ПТО торопливо отцепляли свои пушки, откатывали их в сторону, выгружали боеприпасы.

«Видать, стреляные, суки! Опытные! – подумал комроты, старлей Ляликов, зло выматерившись себе под нос. – Вона как торопятся, едва из портков не выпрыгивают. Ну, ловите подарочек, мы не жадные». И приказал заряжать осколочным.

Новый залп пришелся в середину пришедшей в движение после недолгого замешательства колонны. Рванули осколочно-фугасные, затягивая перспективу дымом и поднятой взрывами пылью. Подпрыгнул на месте тупорылый «Опель Блиц», раскидывая в стороны обломки дощатого кузова; из смятой ударной волной, продырявленной осколками кабины вывалился в пыль шофер, зажимая ладонью оторванную по локоть руку. На месте трехосного грузовика взвился высоченный огненный факел – граната попала в кузов, плотно заставленный бочками с горючим. Разорванные и смятые емкости пылающими болидами разлетелись по дороге.

Спасаясь от разливающегося кругом жидкого пламени, окатившего огненными брызгами капот и часть брезентового тента, водила идущего следом «Мерседеса» с противотанковой «Pak 35/36» на прицепе резко сдал назад. Подмяв под себя развернувшуюся поперек движения пушку, грузовик смешно подскочил на месте, сминая набок орудийный щит, и наглухо застрял, впустую вращая зависшими над дорогой колесами. В следующий миг в него влепилась граната, и автомобиль разворотило мощным взрывом: в кузове сдетонировали укупорки со снарядами. Еще один осколочно-фугасный проломил борт полугусеничного бронетранспортера и взорвался внутри, развалив похожий на колун корпус по сварным швам. Который тут же полыхнул: осколки пробили бак и подожгли бензин.

Советские танки снова перезарядились, продолжив обстрел: как оговаривалось перед боем, теперь они стреляли по готовности, самостоятельно разбирая цели. Необходимости тратить драгоценное время на радиопереговоры больше не было: колонна надежно заперта на шоссе, а тех, кто решит обойти их позиции с флангов, ждут сюрпризы в виде противотанковых мин и заболоченного речного берега. Так что «милости просим, граждане фашисты», как сказал бы комбриг.

Потеряв еще один танк (сгорел и взорвался) и самоходку (разбили ходовую, выворотив пару катков и ведущую «звездочку», так что отъездилась, а до рембата еще дожить нужно), гитлеровцы перегруппировались и все-таки решили попробовать обойти засаду с флангов – с дорожного полотна сползло десятка полтора бронемашин. Продолжая осыпать советские позиции градом осколочных снарядов, поперли вперед. Осколочных – поскольку маскировка, как ни странно, продержалась дольше, чем ожидали танкисты, и немцы по-прежнему считали, что попали в артиллерийскую засаду. Вот и пытались подавить несуществующие пушки, искренне недоумевая после каждого близкого попадания, отчего это русские продолжают стрелять как ни в чем не бывало. Неужели азиатских варваров не берет ни ударная волна, ни осколки?!

Потом скрывающие танки ветки и масксети наконец разметало взрывами, и фрицам пришлось срочно менять тип боеприпасов. Без особого, впрочем, успеха: попасть в торчащую над землей относительно небольшую башню не так-то и просто. А если и попадешь, то броню проклятых russische Panzer все равно не пробьешь. Советские же танкисты продолжали стрелять по атакующим танкам, дожидаясь, пока те попадут в ловушку. Правда, не слишком успешно: что-что, а маневрировать фрицы умели. Двигались изломанной змейкой, постоянно меняя направление и проходя каждый участок с разной скоростью – пока довернешь башню на нужный угол, цель уже успеет уйти.

Следом за танками, стараясь сильно не отставать, бежали пехотинцы при поддержке полугусеничных бронетранспортеров. Не цепью, конечно, бежали, словно белогвардейцы в довоенном кинофильме про легендарного комдива Чапаева, а двигались небольшими группами, укрываясь за кормовой броней. Пока по ним никто и не стрелял – красноармейцы не демаскировали окопы и пулеметные точки, подпуская ближе. И ждали, пока немцы заедут на мины. Не забывая пробивать шоссе на всем протяжении, добавляя паники и не позволяя гитлеровцам расслабиться.

А затем фрицы заехали на минное поле. Из-под траков идущей первой «тройки» старого образца, с короткой пушкой, выметнулся небольшой клуб дыма, полетели в стороны клочья дерна. И следом поползла и вся гусеница, споро скручиваясь по ходу движения. Бум! Снова несерьезный, казалось бы, взрыв – и еще один танк замер, развернувшись поперек движения. Остальные сбросили скорость, пока еще не понимая, что произошло: то ли мины камрадов разули, то ли русская пушка. Пехота дисциплинированно залегла. Снова ударили орудия «КВ», и потерявшие маневренность танки выбыли из боя. Один – навсегда, теперь только в переплавку, другой… скорее всего тоже, уж больно жарко полыхнул. Намек – «будешь стоять – капут» – немцы истолковали верно, решившись продолжить движение. За что и расплатились еще тремя замершими у опушки боевыми машинами. После чего рванули, не разворачиваясь, в обратном направлении, едва не передавив порскнувших буквально из-под гусениц пехотинцев. Все, с этой стороны безопасно: без саперов не полезут, а их прикрытие в два счета покрошит из пулеметов и самозарядных винтовок.

Со стороны реки тоже никаких проблем не возникло. До самой воды добрался только один легкий танк, где и застрял намертво, сев на брюхо и беспомощно перелопачивая гусеницами песок и ил. Еще два завязли, едва добравшись до камышей, – тупо погрузились выше ступиц опорных катков, немного побрыкались, забрызгавшись грязью по самые башни, после чего получили каждый по болванке, с такого расстояния проломивших лобовую броню. На проторившую дорогу в никуда «Прагу», на половину высоты корпуса скрытую камышом, даже снаряда тратить не стали: без тягача ей отсюда уже не выбраться, а ее тридцатисемимиллиметровая пукалка вкопанным в землю «ворошиловым» не опасна ни с какого расстояния. Пусть поплавает. А полезет кто на помощь – получит гостинец в борт.

Уцелевшие танки без потерь оттянулись обратно к дороге, прячась за корпусами менее удачливых камрадов и обильно затянувшим шоссе дымом. По ним не стреляли: пора начинать экономить боекомплект, поскольку никто не знал, сколько им еще тут торчать. Ветер, как зачастую бывает перед ливнем, практически стих, и густой дым стелился по земле, с одной стороны, укрывая от русских наводчиков, с другой – мешая. Дышать было трудно, чудовищное амбре горящего бензина и масла, резины и пластика, дерева и человеческой плоти забивало ноздри, вызывало рвотные позывы и судорожный кашель. Гитлеровцы, кто поодиночке, кто группами, без приказа отползали подальше от шоссе: некоторые, расчехлив лопатки, начинали окапываться. Простые пехотинцы раньше собственных командиров догадались, что с ходу взять русский заслон не удалось. Командиры, судя по всему, с похвальной быстротой пришли к такому же мнению, и на советские позиции обрушился шквал огня: теперь немцы лупили из всего, что могло стрелять. Существенного вреда танкам это нанести не могло, но снаряды и мины все чаще и чаще ложились вблизи пехотных траншей, срывая маскировку, контузя и раня бойцов. Особенно доставали минометы, нащупать позиции которых не было никакой возможности – поди разберись, где они установлены? Миномет – не пушка, много времени на смену позиции не требует.

Командир роты тяжелых танков, старший лейтенант Ляликов понимал, что если так пойдет и дальше, то вскоре он останется без прикрытия. Значит, пора отходить на запасной рубеж? Вот только не рано ли? А что бы комбриг на его месте сделал? Какой приказ отдал? Как он там говорил, «главное сберечь бойцов, а танки новые построят»? Правда, это касалось экипажей, а тут пехота, но какая разница? Все они – красноармейцы, только одни в комбезах, другие – в гимнастерках.

Низкие тучи рассекла ветвистая молния, могучий раскат грома пробился даже сквозь броню и шлемофон. Резко потемнело, словно внезапно наступили сумерки. И начался ливень, да такой, что видимость сразу упала практически до нуля: в лупящих по броне косых струях едва срез орудийного ствола разглядишь. Обстрел со стороны противника практически сразу прекратился: немец – существо экономное аж до жадности, снаряды и мины попусту ни за что жечь не станет. Ну что же, вот и ответ: проходимость у «КВ», конечно, ни в какое сравнение с немецкими «коробками» не идет, но и вес в два раза больший. Если почва всерьез размокнет – при таком-то «дождичке», – застрять не застрянут, но тащиться будут едва-едва. По тонне глины на гусеницы намотают, какая уж тут скорость? Да и пехота по грязи особо не побегает, и окопы мигом подтопит. Решено, отходим.

– «Линейка-один», как слышишь? Ответь «Сталевару».

– «Стале… …лышу плох… повтор…» – захрипела забитая атмосферными помехами радиостанция. Твою ж мать, до них от танков и сотни метров нет, а слышимость – словно с Северным полюсом разговариваешь! Свя-я-язь… Проще с башни проорать, на радость немецким снайперам.

– «Линейка-один», отходи на «Линейку-два»! Немедленно, пока дождь. Мы следом. Подтверди прием.

– «…онял, отхож …а линейку-дв… вы …ледом … и минут… и ухож…»

Ну вот и ладно, вроде поняли друг друга. А если нет – увидят отползающие танки, так следом и двинут, это тоже заранее оговорено.

Глухо рыча дизелями, пять испещренных следами попаданий танков задом выползли из капониров. Развернулись, выворачивая широченными гусеницами целые пласты влажной земли, и рванули в сторону запасной позиции. Со стороны шоссе бухнуло несколько не особенно прицельных орудийных выстрелов, за кормой танков поднялись, раскидывая комья липкой глины, столбы разрывов. Мимо, разумеется. Хрен вам, стреляйте, коль снарядов не жалко…

Следом за танками небольшими группами, по двое, по трое, двинулись короткими перебежками пехотинцы. Немцы начали было садить из пулеметов и карабинов, но вскоре бросили это занятие как бесперспективное: попробуй попади хоть в кого-то в таких условиях. Да и бегут русские правильно, то и дело падая на землю и замирая на несколько секунд, прежде чем продолжить движение. Плюс один из здоровенных русских панцеров вдруг остановился, развернул башню и дважды выстрелил, показывая, что прикрывает своих. Первый снаряд упал с недолетом, зато второй сбросил в кювет и без того жарко горящий грузовик, на раскалившемся металле кабины которого шипели, испаряясь, дождевые капли. Стрельба со стороны дороги стихла – этот намек тоже был понят должным образом.

Обе противоборствующие стороны взяли недолгую – пока ливень не закончится – паузу…

Глава 10

Окрестности Смоленска, август 1941 года

Во время обучения в ВАСВ Кобрин, равно как и другие курсанты, вне зависимости от того, допустят ли их к прохождению «Тренажера» или нет, перелопатил горы исторического материала – документов, фотографий, видеофильмов, воспоминаний ветеранов РККА и вермахта. Перелопатил, разумеется, не в прямом смысле: курсанты ВАСВ не сидели, как их далекие предки, в библиотеках, шурша пожелтевшими листами книг, полевых уставов, технических справочников и подшивок газет того времени. Все документы давным-давно оцифровали, фотографии и фильмы – перевели в голоформат. Наиболее важную информацию загружали в память при помощи гипнообучения, называемого в среде слушателей академии «и захочешь – не забудешь», или в виде информационных пакетов, «разархивирующихся» в нужный момент.

Входил туда и курс по истории, концепции и тактике информационно-психологических войн как одной из составляющих гибридной войны. Включал он изучение литературы и видео, как «документального», так и художественного, с говорящими за себя пометками к файлам «информационная война против СССР и СНГ», «прямое и опосредованное психологическое воздействие на массовое сознание», «целевое использование подконтрольных противнику СМИ», «ложь, передергивание исторических фактов» и так далее. Кобрин не пропустил ни одной лекции или семинара: сначала было просто любопытно, затем осознал, насколько подобное важно.

На занятиях подробно разбирали опусы псевдоисториков конца двадцатого – начала двадцать первого столетия, переворачивающих реальную историю Великой Отечественной с ног на голову. Полный, так сказать, набор «развенчивающих» официальную версию «фактов»: тут тебе и тотальная неготовность Советского Союза к войне, и напрочь обезглавленная репрессиями конца тридцатых годов армия. А те, кого не успели расстрелять и сгноить в ГУЛАГе, – бухали в три горла, вместо того чтобы немца останавливать. И «устаревшие, слабовооруженные, картонные» танки, неспособные дать отпор «самым передовым в мире» бронемашинам вермахта. И паршивые самолеты, над которыми до икоты хохотали блестящие асы люфтваффе. И поголовная тупость, недальновидность и пьянство командиров всех уровней, усугубленные поголовной же трусостью бойцов. И горячее желание народа при помощи германской военной машины поскорее «скинуть власть кровавых палачей-коммуняк». Дополнением к последнему пункту, как правило, шли картавые идиоты-комиссары, поголовно мешающие командирам нормально воевать. И принимающий ванны из парного молока после охоты на московских улицах на школьниц-девственниц кровавый палач Берия до кучи. Которому, судя по всему, всяких там артисток уже не хватало.

Самое смешное, одновременно с этим другие «исследователи» (получавшие зарплату из рук тех же самых кураторов-грантодарителей) убеждали, что СССР к войне как раз таки готовился, собираясь опередить Гитлера и самостоятельно захватить всю Европу. А то и не только ее. Да вот только не вышло, совсем чуть-чуть не успели, поскольку разгадал гениальный Гитлер при помощи своей лучшей в мире разведки коварный замысел кремлевского упыря и ударил первым. Превентивно. Ударил, понятное дело, вынужденно. Нехотя. Вот не хотел же, зуб даем, но был вынужден. Просто чтобы защитить от азиатских варваров и разжигателей пожара мировой революции честно захваченные земли старушки Европы. Обстоятельства так сложились, звезды сошлись.

Одним словом, те самые классические «пятьсот миллионов невинно репрессированных» – где именно Сергей наткнулся на эту ерническую фразу, он не помнил, но в память отчего-то запала намертво.

А победил в войне кровавый тиран, разумеется, абсолютно случайно и вопреки воле народа, тупо завалив гитлеровцев трупами. И закидав шапками, поскольку иначе русские воевать просто не умеют. Застряли немецкие продвинутые «панцеркампфвагены» в горах трупов – и все тут. Не сумели перемолоть гусеницами – и завязли, сев на брюхо. А, да – еще про заградотряды забыл упомянуть. Понятно же, отчего «одна винтовка и пять патронов на троих» – все боеприпасы шли заградительным отрядам, которые только тем и занимались, что круглосуточно стреляли из дефицитных пулеметов в спины. А вот рядовым бойцам приходилось черенками от лопат воевать. При помощи доблестных урок с прочими зэками из штрафных рот, без которых ни о какой победе и речи бы не шло – вот уж кто воевал, так воевал…

Читать и смотреть было откровенно противно – особенно после прохождения первого «Тренажера». Поскольку насмотрелся на действия продвинутых еуропейцев по самое не хочу. Например, та девочка-подросток из оставшегося безымянным белорусского хутора. И расползающееся на бриджах возжелавшего плотских утех немецкого лейтенанта мокрое пятно. И короткие толчки отдачи пистолета в руке. Такое не забудешь. Никогда.

Но Кобрин смотрел и читал. Вдумчиво, не пропуская ни одного файла, ни одного видео. Запоминал. Осмысливал. Анализировал. Потому что знал: так нужно, без этого не поймешь эпохи, с которой он теперь намертво повязан кровью; не станешь для нее своим. Не прочувствуешь, под каким чудовищным давлением извне тысячи лет жили и боролись предки. Давлением в том числе и информационным, и психологическим. Ложь ведь тоже оружие, порой куда страшней штыка или гранаты. И, кстати, да, именно что кровью – как собственной, так и своих бойцов. И неважно, что сугубо технически кровь была не его, а реципиента – проливал-то ее он! По собственной воле. И вторгнувшихся на родную землю врагов убивал тоже он. Многих – лично. Ага, именно так, именно «на родную»! И какая разница, что он родился совсем на другой планете и в другом времени? Не зря ведь сказано – «русский – не национальность, а состояние души»? Или вот это: «Я – русский человек грузинской национальности»?[15] Вот о том и речь…

Почему все это вспомнилось комбригу именно сейчас?

Да, наверное, именно потому, что «устаревшие, слабовооруженные и картонные» легкие танки только что в хвост и гриву разнесли весь тыл немецкой мехгруппы! Потеряв при этом всего пять машин из четырех десятков. Две из которых еще можно восстановить своими силами, даже не дожидаясь подхода рембатовской «летучки»…

* * *

Появления облепленных десантом танков немцы не ожидали. Когда впереди раздались тяжелые удары гаубичных снарядов и выстрелы башенных орудий, колонна остановилась. Поначалу все казалось понятным: попали в засаду, в последнее время противник частенько использовал подобную тактику. Сейчас боевые части перегруппируются, выдвинут вперед бронетехнику и при поддержке пехоты отбросят обнаглевших русских. А у тыловиков будет очередная отличная возможность сфотографироваться на фоне сгоревших и развороченных взрывами боекомплекта советских панцкеркампфвагенов и раскиданных вдоль шоссе трупов. Почему нет? Нужно же послать в рейх, любимой жене или невесте, письмо с парочкой фотокарточек. Пусть liebe Frau und Fräulein видят, как он героически сражается против орд азиатских дикарей. Пусть даже и не он лично: кто об этом узнает? Поедет на побывку – расскажет, как все обстояло «на самом деле». И что вот конкретно этот панцер сжег именно он. А потом, когда огонь стих, сфотографировался с повисшим из люка обгорелым танкистом, больше похожим на покрытую лаком черную головешку. Ведь вид испуганно закатывающей подведенные по последней моде глазки белокурой любимой так возбуждает. Как и ее жаркий шепот, влажно обжигающий шею:

«Oh, mien lieb, nicht wahr? Sie – ein Held! Fuhrer ist stolz auf dich! Komm zu mir! Ich vermisse dich!..»[16]

Но все вышло совсем не так.

Со стороны леса вдруг рванулись, стреляя с коротких остановок, десятки легких танков. Нескольких залпов осколочно-фугасными, поддержанных массированным пулеметным огнем, хватило, чтобы на дороге воцарился хаос. Взрывы, пламя разлившегося из бочек и канистр бензина, удушливый дым, свистки пытавшихся навести порядок унтеров, крики офицеров, истошные вопли раненых и сгорающих заживо…

Наводчики советских танков безнаказанно расстреливали грузовики с пехотой, топливом и армейским имуществом, тянущие пушки артиллерийские тягачи, полевые кухни и цистерны-водовозки, машины связи, многочисленный гужевой транспорт. Снаряды «сорокапяток», конечно, не могли разнести в клочья броневик или грузовую машину, но на то, чтобы разворотить кабину или продырявить борт, их мощности вполне хватало, порой даже с избытком. Пожалуй, даже удар четырехорудийной гаубичной батареи не был бы столь эффективен, как беглый обстрел из сорока пушек, способных за считаные секунды переносить огонь в любом направлении. Более чем километровый участок шоссе затянуло пылью и дымом, но носящиеся вдоль дороги легкие танки даже не собирались прекращать стрельбу. Или, что скорее, практически безнаказанное избиение, поскольку пока в их сторону звучали лишь единичные винтовочные выстрелы и нечастые пулеметные очереди. Немцам, правда, удалось установить несколько минометов, но попасть в постоянно маневрирующие танки было почти нереально, да и опасности осколки пятидесятимиллиметровых мин для них не представляли.

«БТ» и «двадцать шестые» сталкивали в кювет горящие и просто застывшие на пробитых скатах автомобили, давили гусеницами разбегающихся гитлеровцев и стреляли из всех стволов. С коротких остановок и, войдя в азарт, с ходу. Пусть и не особо прицельно, но как тут промажешь, если бьешь в упор, с какого-то десятка метров? Да и комбриг разрешил не экономить боеприпасы. Скрежетал под траками сминаемый металл, орали попавшие под гусеницы немцы. Рвались в охваченных пламенем кузовах снаряды и минометные мины. Получившие в бок осколок или пулеметную очередь, почти по-человечески кричали умирающие лошади, которых было по-настоящему жалко. В искореженных прямыми попаданиями бронетранспортерах новогодним фейерверком трещали, разлетаясь искрами, взрывающиеся патроны, гулко хлопали детонирующие в огне гранаты…

Спешившиеся перед началом атаки советские пехотинцы вперед, как и оговаривалось, не лезли, чтоб не быть передавленными собственными танками. Организованно залегли, обстреливая шоссе из трех «ДП» и винтовок. Поскольку промазать с такого расстояния было сложно (хоть и промахивались, разумеется, первый день воюют), гитлеровцам стало совсем кисло. Бежишь от танка – получаешь пулю, прячешься от пули – рискуешь попасть под гусеницы или быть разорванным снарядом. Вот и выбирай, какой именно смертью лучше за любимого фюрера погибнуть…

Разгром оказался полным. Полным, неожиданным и быстрым.

А вот по автобусам и фургонам с красными крестами на бортах и крышах не сделали ни единого выстрела. Разумеется, осколкам и рикошетам все одно, в какую сторону лететь, так что стекол те лишились в первые же минуты боя, но прицельно по санитарному транспорту не стрелял никто. Об этом комбриг особо предупреждал утром, перед началом атаки на мост:

– Сегодня у вас будет первый бой. Но все вы читали в газетах и слышали от боевых товарищей о том, что живодеры-фашисты с особым удовольствием убивают наших раненых и медиков. Бомбят, расстреливают с самолетов, давят танками, сжигают из огнеметов. Но мы – бойцы Красной Армии! Мы не воюем с ранеными. Иначе станем такими же убийцами, как эти нелюди! Сами станем нелюдями. Но я убежден, что этого не произойдет, мы останемся людьми, а не скотами! Всем все ясно? Добро, тогда продолжаю…

Прохрипела, донося приказ Кобрина, забитая помехами рация в танке комбата-два; хлопнула в затянутом дымом небе ракета зеленого огня. Разгоряченные боем, вошедшие в боевой раж танкисты не сразу заметили сигнал, что стоило гитлеровцам еще нескольких уничтоженных единиц транспорта и десятка солдат. Над шоссе повисла еще одна ракета, в эфире цветасто заматерился комбриг. Сообщивший, что если некоторые, которые не эти, а совсем даже наоборот, похерят приказ и немедленно не отойдут, то он кое-что и кое с кем сделает в особо извращенной форме (слышать его могли немногие – радиофицированных машин было меньше десятка на оба батальона), и танки начали отходить, сползая с насыпи и перегруппировываясь. Продолжая постреливать в сторону противника, торопливо полезло на броню пехотное сопровождение, первым делом грузя раненых.

Потери оказались минимальны – всего пять машин. Один «БТ-7» сгорел, столкнувшись с бензовозом: танк протаранил груженный бочками и канистрами грузовик, в кузов которого в этот момент влепился снаряд. Волна жидкого пламени накрыла бронемашину, мгновенно превратившуюся в пылающий факел. Если бы мехвод не растерялся и вовремя дал задний ход, отведя танк на десяток метров, экипаж мог уцелеть: люки были задраены по-боевому, и горящий бензин внутрь не попал, хоть боевое отделение и заполнилось сквозь смотровые щели удушливым дымом. Но танкисты запаниковали, распахнув люки и попытавшись покинуть машину… Не уцелел никто.

Еще один танк, на этот раз «Т-26», с наскока подмял под себя противотанковое орудие – и намертво сел на брюхо: просто не хватило боевой массы, чтобы смять пушку. Пока механик отрабатывал гусеницами, пытаясь вырваться из ловушки, немцы забросали танк гранатами, сперва разбив ходовую, а затем взорвав на крыше башни связку из трех «М24». Третью «бэтэшку» сожгла выстрелом в борт «Pak 35/36» – единственная пушка, которую гитлеровцы успели развернуть в боевое положение. Ухитрившись под огнем отцепить ПТО, расчет выстрелил прямой наводкой, даже не фиксируя сошников. Отдача откинула орудие назад, едва не сбросив с дороги, но второго выстрела не понадобилось: 3,7-см бронебойный снаряд прошил «БТ» насквозь, вызвав детонацию боеукладки. Выстрелить еще раз немцы не успели – заметивший неладное командир соседнего танка уложил осколочный подарок прямо между станинами. Взрыв перевернул «колотушку» и раскидал изорванный осколками расчет, но помочь товарищам это уже не могло.

Еще два танка получили несерьезные повреждения: один при маневрировании потерял гусеницу и повредил опорный каток, на полной скорости напоровшись на скрытый травой валун, другой просто намертво заглох, не добравшись до шоссе. То ли мехвод с коробкой скоростей перемудрил, то ли движок запоролся. Застывшие в предполье танки из боя не вышли, продолжая вести прицельную стрельбу, а когда поступила команда уходить, их взяли на буксир. Даже слетевшую гусеницу прихватили, закинув на крышу моторного отсека.

Пехотинцы потеряли десятерых убитыми, в основном из-за минометного обстрела и немецких пулеметов. И еще примерно столько же ранеными, которых после оказания первой помощи погрузили на броню. И в этот момент хлынуло: небо, словно дождавшись, пока советские танкисты начнут отходить, решило им помочь, скрыв завесой ливня отступающие бронемашины…

* * *

По грудь высунувшись из башни, Кобрин с удовольствием подставлял лицо упругим дождевым струям, смывающим с кожи копоть и пот. Прохладные ручейки текли за ворот комбинезона, щекоча разгоряченное в пышущем жаром боевом отделении тело. В целом комбриг был доволен: неплохо они фрицам вломили да и отступили вовремя. Без потерь, конечно, не обошлось. Но четыре потерянных танка в подобной ситуации – хороший размен, поскольку немецких «коробок» спалили раза в три больше. А уничтоженные бронетранспортеры, пушки, автомобильный и гужевой транспорт Сергей даже не считал – этих вместе с артиллеристами и вовсе намолотили десятка два. К сожалению, еще два ремонтопригодных танка – у одного была разбита ходовая, у второго некритично поврежден двигатель – пришлось бросить. Можно было, конечно, и утянуть с собой на буксире – если б они отходили в тыл, где и рембат, и необходимые запчасти, и вообще мухи не кусают. Но они просто меняли позицию, готовясь дать гитлеровцам как минимум еще один бой, и ограничивать маневренность подразделения Кобрин никакого права не имел. Потому танки пришлось сжечь, сняв пулеметы и переведя в десант оставшиеся безлошадными экипажи.

Переговорил с Михайловым – связь, как ни странно, оказалась более-менее нормальной, несмотря на грозу, потихоньку уходящую севернее. Ничем особым комдив не порадовал: «сосед», как и ожидалось, долго напора не выдержал и, потрепав немца, насколько смог (потеряв при этом больше трети оставшихся танков), сейчас отступал к переправе, готовясь встать в глухую оборону. Отступал под прикрытием огня гаубичной батареи, четыре лупящие беглым шестидюймовки которой убеждали гитлеровцев, что не все так радужно, как кажется. Особенно при наличии толкового корректировщика. Успешно убеждали – о преследовании фрицы пока даже не помышляли.

Кобрин доложился – судя по голосу, успехами бригады комдив остался доволен. Дождавшись, пока тот пророкочет напутственное: «Добро, Васильич, я в тебе и не сомневался! Держись, думаю, до утра сидеть не придется. Наши окруженцы вот-вот немцу в спину ударят, близко уже, почти прорвались! Но особо не расслабляйся, тяжко идут, с боями», – Сергей отключился.

«Вот-вот ударят…» Ага, так он и поверил! Раз «тяжко идут» – значит не раньше ночи прорвутся. Если, конечно, вообще прорвутся. Хотя, по идее, должны: дорожку им основательно расчистили – и еще расчистят, пока боеприпасы и горючка имеются. А у них это – последний шанс. Завтрашним днем прорываться уже просто не будет смысла: замыкать котлы и удерживать «горловину» фрицы еще в прошлые месяцы неплохо научились.

Вызвал комроты Ляликова, выслушал прерываемый помехами доклад. Автоматически подумав, что с нынешним качеством радиосвязи никаких глушилок и изобретать не нужно. Но друг друга поняли. У тяжелотанкистов все было нормально: немцев прищучили, под прикрытием дождика вместе с «махрой» отошли на вторую линию, заняли укрытия. Сообщив, что его «коробочки» скоро подойдут на помощь и ударят по немцам с тыла, и передав несколько перефразированное напутствие Михайлова (нужно же подбодрить бойцов), Кобрин отключился.

Оба батальона легких танков (а с учетом суммарных потерь за три боя – по сути, уже один, зато полностью укомплектованный) тоже отчитались. Молодцы, хорошо повоевали, всерьез раздолбав растянувшиеся тыловые колонны. Сейчас они в темпе вальса шли в оговоренный квадрат, дожидаться, пока немцы продолжат движение. А они обязательно продолжат, поскольку потрепанным мехгруппам – и той, что атаковал Кобрин, и фланговой – вскоре остро понадобятся топливо и боеприпасы. Но топливо – в первую очередь.

– Командир, можно вопрос? – подал голос Божков.

– Валяй, – разрешил Сергей, поймав раскрытым ртом дождевую каплю. Блин, у предков даже дождь другой, хоть так пей, хоть чай заваривай. Чистый, не испохабленный продуктами терраформирования. Напряжение недавнего боя постепенно отступало, потихоньку, исподволь накатывал отходняк – а это плохо. Категорически недопустимо! Нельзя расслабляться, нельзя! Так, собраться!

– Так я не понял, мы победили – или как? Вроде так немцу наваляли, что только перья летели. Любо-дорого смотреть.

– В тактическом плане победили, Гриша. А вот в стратегическом – хрен его знает. Пока не ясно. Наша задача – обеспечить выход из оперативного окружения наших войск, уже почти запертых в очередном котле. А мы им дорогу расчищаем. Теперь все от них самих зависит: смогут пробиться – все получится, как штаб спланировал…

– А ежели не смогут – значит зря все? Так выходит?

– С хрена ли «зря»? – внезапно разозлился Кобрин. – Мы сколько фрицев наколотили – и еще наколотим – это, по-твоему, зря?! Переправу захватили – уже хорошо! Самим понадобится, тут до Днепра всего ничего, а там уже наши. Так что прекрати пораженчество разводить, слушать противно! В июне хуже бывало, и ничего, прорвались. Справились. Вон, даже Белостокского котла не было – предотвратили, хоть все на волоске висело! И с Минским у немца не заладилось! И здесь справимся!

– Простите, тарщ подполковник! – испуганно пискнул радиотелеграфист. – Только я ж ничего такого в виду не имел! Просто спросил!

Мысленно выругавшись, Кобрин взял себя в руки: ну, и чего вспылил? Чего на пацана наехал? У него и без того после сегодняшних попаданий в башке звенеть должно. Нет, оно понятно, что усталость с прочими нервами, но нужно уметь держать себя в руках! Иначе какой из него, на хер, полковник Генштаба получится? Если, конечно, вообще получится: Сергей уже не в первый раз поймал себя на мысли, что во время пребывания в прошлом перспектива благополучно окончить академию и получить вожделенные трехзвездочные погоны как-то сразу отходит на второй, если не на третий план. И главным становится… нет, вовсе не выжить, это для малодушных. А выполнить свою задачу. По максимуму сберечь бойцов. Хоть немного, но изменить к лучшему реальную историю…

– Извини, Гриша, не бери в голову. Нервы, сам понимаешь. А нам еще воевать и воевать… от забора, блин, до рассвета. Ладно, эфир слушай, вдруг чего важного будет.

– Снова немецкий? – хмыкнул танкист. Смотри-ка, запомнил утреннюю командирскую подначку…

– Нет, сейчас тебе попроще задача – наш. Немецкие переговоры мне нынче до одного места. Тем более с языком противника у тебя плохо. Двоечник-второгодник. После победы узнаю, где учился, накатаю кляузу. Будешь с малолетками штаны об парту просиживать.

Посмеялись.

– Командир, а что за Белостокский котел такой? – после недолгой паузы снова подал голос Божков. – Вроде ж не было такого, я политинформации внимательно слушал и на карте глядел. Отступали мы, это да. А котла такого не припомню.

«Блин, снова лишнего сболтнул, – поморщился комбриг. – Ну, правильно, в этой реальности у фрицев с окружением Белостокской группировки не срослось, откуда бы такому термину взяться? Для всех бойцов и командиров РККА – кроме тех, кто из несостоявшегося «колечка» вырывался, – было организованное, согласно приказу, отступление войск на запасные позиции. Для пополнения и перегруппировки, или как там в штабе фронта это сформулировали. Так что за языком нужно следить, товарищ академический курсант! Хорошо, не с особистом или начштаба говорил, а со своим экипажем…»

– Так потому и не помнишь, что не было его. Не вышло у немца выступ под Белостоком вместе с парой армий внутри запереть, сорвали мы его планы. А замкни они в конце июня кольцо окружения – совсем худо могло бы получиться. Многие тысячи бойцов в плену б оказались, не считая боевой техники, что тоже фашистам в качестве трофеев бы досталась. Заправили бы, боеприпасами из захваченных на границе складов снарядили – и против нас повернули. Но – не вышло. Обломали им хотелку. Только болтать об этом почем зря не стоит, понятно, мужики? А то уже не я, а кто посерьезнее в пораженческих настроениях обвинит. Все четверо не отмоемся…

– Обижаешь, командир, – за всех ответил механик-водитель, вместе с Анисимовым внимательно слушавший разговор. – Разве ж мы не понимаем? Верно, мужики? А за рассказ – спасибо. Я и не знал, что немец хотел сделать. А раз не вышло у него – значит неплохо мы воюем. Побеждаем, выходит. И это, тарщ комбриг, может, прикорнете? Вон, брезентуху на «чемоданы» снарядные подстелите да подремлите с полчасика? Как раз и доедем, нам примерно столько тут кругаля давать…

– Спасибо, Витя, но не время. Нельзя расслабляться, потом собраться сложно будет. Все, братцы, объявляется режим радиомолчания. Как на подводной, блин, лодке…

Интерлюдия

Лейтенант НКГБ Виктор Зыкин, конец августа 1941 года

В госпитале Виктор провалялся больше месяца. Ранение все-таки осложнилось односторонней пневмонией, но молодой организм, несмотря на отсутствие в этом времени антибиотиков (впрочем, о том, что это такое, особист и понятия не имел), справился с инфекцией. И уже к исходу второй недели Зыкин начал выздоравливать.

Хотелось поскорее вернуться на фронт, поскольку сообщаемые по радио сводки – мамлей прекрасно помнил первые дни войны и умел читать между строк – не радовали. В тактическом плане все складывалось несколько лучше, чем в том варианте истории, о котором рассказал ему комбат. Насколько Виктор понимал, в результате появления в этом времени капитана Кобрина, которого он до сих пор называл про себя «Степанычем», и действий его батальона события июня-июля теперь «отставали» на неделю-две. Но стратегически, к сожалению, изменилось не столь и многое. Да, хваленый блицкриг начал затормаживать гораздо раньше, гитлеровское наступление существенно потеряло темп, то там, то здесь увязая в обороне, но Минск все равно пал.

Да и со Смоленском оставалось непонятно, то ли удастся удержать, то ли нет. Скорее всего, не удастся – вермахт по-прежнему пер вперед, а в небе всецело господствовала немецкая авиация, почти непрерывно бомбя позиции советских войск, избивая тылы и разрушая железнодорожные пути и мосты через многочисленные белорусские реки. Наверняка, будь у него реальные сведения о положении на Западном фронте, можно было бы сказать точнее, но откуда им взяться у простого раненого? Пусть даже и в командирском звании.

Разумеется, он разговаривал с поступающими в госпиталь бойцами, стараясь выяснить подробности. Не слишком, впрочем, активничая, поскольку пару раз уже нарвался на вполне ожидаемый вопрос: «А зачем оно вам, товарищ командир? Вон, газеты читайте, радио слушайте». В крайний раз его даже вызвал в кабинет главврач, задав примерно тот же вопрос. Отбрехался, конечно, – в конце-то концов, он в любом случае оставался сотрудником особого отдела, отсюда и интерес, мол. Но впредь стал осторожнее, стараясь больше слушать, чем говорить самому. А послушать было что. Вот только большинство этих рассказов, к сожалению, особого оптимизма не прибавляли. Да и раненых для успешной ситуации на фронте поступало слишком уж много – и палаты под завязку забиты, и коридоры заставлены дополнительными койками.

Но все же больше всего Виктора томило безделье. Равно как и осознание того, что он, здоровый… ну, уже почти здоровый лоб отсиживается в тылу, отдавливая бока на казенном матрасе, когда на фронте ежедневно гибнут советские бойцы и командиры. Первый рапорт о возвращении в действующую армию Зыкин подал, едва ему разрешили самостоятельные прогулки в госпитальном скверике. После короткого разноса у главврача – «С ума сошли, товарищ младший лейтенант? Чтоб я вас в ближайшую неделю даже рядом со своим кабинетом не видел! Ступайте и лечитесь» – Виктор присмирел.

Честно выждав семь дней, накатал новую бумагу. С тем же, впрочем, результатом. Вымотанный до предела военврач молча выслушал его, потер красные от недосыпа глаза, закурил и в нескольких фразах послал его по всем известному адресу. Мрачно добавив, когда раскрасневшийся лицом особист уже покидал кабинет:

– Ты что, лейтенант, считаешь, что я тебя здесь специально держу? Народные деньги зря трачу? Видел, сколько раненых? Все коридоры забиты. Мог бы выписать – тебя бы тут уже и близко не было. Но Родине и фронту ты здоровым нужен, а не полудохлым. А в нынешнем своем состоянии ты и стометровку быстрым шагом не осилишь, сдуешься. Выпишу, как только сочту возможным. Не раньше, но и не позже. – И, поморщившись от табачного дыма, буркнул, глядя в стол: – Тем более скоро снова места понадобятся. А куда мне бойцов класть, коль все и так забито?

– Товарищ военврач первого ранга, – вычленив из сказанного суть, торопливо спросил Зыкин, – разрешите вопрос?

– Не разрешаю, – отрезал тот, яростно вминая в переполненную пепельницу окурок. – Не уполномочен разглашать. У вас свое командование имеется, ему и вопросы задавайте. Свободны, товарищ младший лейтенант госбезопасности.

Выписали Виктора спустя несколько дней. Полученное предписание явиться в особый отдел фронта его не удивило: родной 27-й стрелковой дивизии больше не существовало как боевой единицы, куда ж ему еще? Куда-то да определят…

Ну, и определили. Да так, что он сперва откровенно ошалел. После того как особист в который раз написал подробный рапорт о боевых действиях батальона, участии в них комбата и его самого, Виктора отправили в Москву, в Третье управление НКО СССР, как прозвучало в приказе, «для выяснения особых обстоятельств».

Вот оно, значит, как: с самим комиссаром госбезопасности Михеевым познакомится… знать бы только, к добру это – или вовсе даже наоборот? Понятно ведь, какие вопросы начальство станут интересовать: исключительно те, что касаются внезапно «потерявшего память» комбата Минаева, разумеется. Который помнил, как ложился спать поздним вечером двадцать первого июня, а в себя пришел только несколькими днями позже. Все остальное в его памяти осталось исключительно в виде отдельных фрагментов, практически никак между собой не связанных.

Об этом Виктору, к слову, рассказали в особом отделе: мол, так и так, память твой командир потерял, видимо, последствия контузии. Чушь какую-то несет, ничего толком объяснить не может: мол, не воевал, батальон из расположения не выводил – и все такое прочее… Ну, и как ему теперь самому поступить? Это пока он про гостя из будущего ни словом не обмолвился, как Степаныч и учил. Ну, не то чтобы учил. Скорее, ненавязчиво намекал, что языком обо всем этом молоть – себе дороже. И ведь прав он был, всецело прав! Вот только ТАМ попробуй соври – живенько звания лишишься, а то и под трибунал загремишь. Как минимум по обвинению в паникерстве и пораженческих мыслях, а то и чего поувесистей, которое на высшую меру социальной защиты потянет. Вот же Степаныч сука: подставил его таки! Как есть подставил, а сам в свое не слишком-то и светлое будущее свалил. А ведь говорил, что помочь им хочет!

Хотя кто его там знает, как оно на самом деле обстоит? Может, приказали ему вернуться – он и вернулся. Не нарушать же приказ вышестоящего начальства? Это здесь он лихо приказы херил, поскольку к РККА, так уж выходит, особого отношения и не имел. А там у него свое руководство есть, наверняка не менее строгое, чем здешнее. Не подчинится – вмиг звания лишат да определят в местный штрафбат. Рассказывал же он, что на других планетах тоже всякие войны идут? Вот и отправят туда рядовым, кровью, так сказать, вину искупать. Да и погибнет по дурости на какой-нибудь там Венере или, допустим, Марсе-Юпитере. А так, глядишь, и уговорит Степаныч родное командование снова его в прошлое отпустить повоевать, предкам помочь. Глядишь, и встретятся еще, война, если он не соврал, долгонькой будет. Только ему от всех этих размышлений ни разу не легче – как поступить, все одно не понятно. И врать нельзя, и не врать нельзя. Эдакая вот дилемма, ежели по-умному говорить…

Одним словом, в салон военно-транспортного «Дугласа», прогревавшего моторы на взлетной полосе одного из полевых аэродромов ЗапОВО, Зыкин забирался в самом мрачном расположении духа. Не радовала ни зажившая рана, ни лейтенантские «шпалы» на петлицах (что, между прочим, соответствовало армейскому капитану! Вот и сравнялся с комбатом, ага. Причем сразу с обоими, и Минаевым, и Кобриным), ни даже отблескивавший вишневой эмалью новехонький орден Красной Звезды на груди. Поскольку о том, что ждет его буквально завтра, он мог только догадываться.

Однако когда самолет поднялся в воздух и лег на курс в сопровождении пары остроносых краснозвездных истребителей, Виктор неожиданно подумал, что в подобной ситуации неунывающий Степаныч (пусть даже и поддельный, как выяснилось) лишь усмехнулся бы, ободряюще хлопнул по плечу да бросил какое-нибудь из своих словечек. «Прорвемся», там, или «расслабься», или еще какое.

От воспоминаний о боевом товарище настроение несколько улучшилось, и вымотанный разбирательством в особом отделе свежеиспеченный лейтенант устало прикрыл глаза, откинувшись на спинку не слишком удобного кресла. Монотонный гул авиамоторов убаюкивал, и вскоре Зыкин, впервые летевший на самолете, благополучно задремал, проснувшись уже на подлете к погруженной в темноту светомаскировки столице.

Поглядев на наручные часы – те самые трофейные швейцарские «Laco» со светящимся циферблатом, что вместе с компасом подарил ему комбат, – Виктор с интересом приник к круглому иллюминатору. Ничего, впрочем, снаружи не разглядев: до скудно подсвеченного посадочными огнями аэродрома транспортник пока не дотянул, а все остальное пространство было погружено в непроницаемую тьму.

С часами, кстати, смешно получилось: когда садился в самолет, хронометр заметил один из пилотов. Завистливо присвистнув, летчик хмыкнул:

– Ого, откуда такое богатство?

– Места нужно знать, – криво усмехнулся особист, думая о своем.

– Не хотите – не говорите, – обиделся пилот. – Я просто так спросил, из интереса.

– Извини, летун, какие тут секреты? Трофей это, немцы поделились. Мы с товарищем, когда по ихним тылам шастали, на «юнкерс» сбитый наткнулись. Там и затрофеили вещицу. И компас еще в нагрузку, во, гляди. Жаль было бросать.

– Думаю, предлагать махнуться на мои глупо? – с кислой физиономией осведомился летчик. – Не согласитесь ведь, тарщ лейтенант?

– Прости, я б и не против, да не могу. Подарок боевого товарища. На память. Первый и… последний. – Уже произнеся фразу, Зыкин неожиданно подумал, что, в принципе, нисколько не соврал: Кобрин вернулся в свое время, и крайне сомнительно, что им удастся еще раз встретиться. Значит, все так и обстоит. Именно что последний.

– Понял, – смущенно кивнул тот, по-своему истолковав ответ собеседника. – Вопрос снимается, вы уж извините, товарищ лейтенант, не хотел обидеть. Ладно, располагайтесь, минут через пять взлетаем. Вы это, пока высоту не наберем, по салону не ходите, пожалуйста, мы с небольшим перегрузом идем…

Глава 11

Окрестности Смоленска, август 1941 года

Терять зря времени немцы не стали: оказав помощь раненым и оставив их дожидаться эвакуации, растащили к обочинам битую и горелую технику, расчистив дорогу, перегруппировались и двинули прежним курсом. Уцелевшие командиры мехгруппы рассудили, что атаковавшие их русские панцеры ушли, сделав свое черное дело. И сейчас наверняка улепетывают подальше отсюда со всей возможной скоростью. Самому факту танковой засады никто особо не удивился – подобное уже случалось, в конце концов, большевики тоже учились воевать, – обидным было то, сколь легко они попались в ловушку. Но иначе никак, полученный приказ никаких разночтений не допускал. Вперед и только вперед, поскольку темп наступления превыше всего. Uber alles, а как иначе? Темп и еще раз темп. А потому все оставшиеся силы в кулак – и vorwärts…

«А вот хрен вам, разогнались… – хмыкнул про себя Кобрин, хоть и не мог читать мыслей противника. – Как говорится, поспешишь – людей насмешишь. Смеяться сейчас повода не имеется, а вот пострелять – самое время».

– Витя, вперед. Через сто метров – подворачиваешь влево и делаешь «короткую». Ориентир – вон тот куст. Один выстрел – и маневрируешь змейкой до получения…

– Сапогом по спине? – не сдержался механик-водитель.

– …команды, товарищ танкист! – не меняя тона, беззлобно парировал комбриг. – Все, отставить смех, собрались, мужики. Степа, пихаешь только черноголовые, на нас одна броня идет. Все готовы? Гриша, связь. Всем «номерам» – атака!

Высунувшись из башни, Сергей продублировал команду флажками. Убедившись, что сигнал замечен и отрепетован командирами танков, нырнул обратно, прикрыв за собой люк и захлестнув стопор ремнем. Если что, сэкономит несколько драгоценных секунд… каждая из которых для их братии порой оказывается ценою в жизнь…

Атака!

И снова мельтешение земли и неба в триплексе, бьющие по барабанным перепонкам выстрелы танковой пушки и забивающий ноздри запах сгоревшего кордита. «Тридцатьчетверки» постоянно маневрировали, стреляли с коротких остановок и снова меняли направление движения, на доли мгновения опережая немецких наводчиков.

Нападения гитлеровцы не ожидали, видимо, всерьез уверовав, что русские панцеры и на самом деле ушли. Что ж, вдвойне приятно удивить достойного противника, особенно столь опытного. К сожалению, удивления фрицам хватило совсем ненамного, меньше чем на минуту. Но зато эта самая минута стоила им трех сожженных танков. Остальные тут же рассредоточились. Ученые, сволочи! И, что обидно, на этот раз – никакой паники. Ни малейшей.

В ходовую набивалась размокшая под дождем глина, гусеницы швырялись клочьями дерна и комьями влажной земли, уделывая боевые машины грязью по самые башни. Понятно, что ни скорости, ни маневренности это не прибавляло. Немцам приходилось ничуть не проще, но в целом воевали на равных: на стороне «Т-34» были широкие гусеницы и более мощный мотор, зато фрицы старались не удаляться от шоссе, да и управляемость их танков, что уж греха таить, была лучше.

– Короткая! – хрипло, во весь голос, не жалея и без того посаженных связок – и аккуратно сапогом.

Вперед-назад. Вверх-вниз. Остановились. Прицельную марку на цель, прикинуть упреждение, мысленно отсчитывая секунды от последнего вражеского выстрела. Готово. Огонь!

Бум! Дзынь! Промах! Смазал, зараза, мимо! С-сука…

– Вперед! Вправо – сто, короткая!

Немец стреляет в ответ, но тоже мажет – в точке, куда целился наводчик, «тридцатьчетверки» уже нет. Болванка проносится в метре от башни, долей секунды спустя с хрустом врезаясь в ствол сосны на лесной опушке. Летят щепки, перебитое дерево вздрагивает и со стоном рушится на землю. Разумеется, ничего этого Кобрин не видит: поле зрения сужено расчерченным прицельными рисками отрезком пространства впереди. Обостренное боем, подстегнутое выброшенным в кровь адреналином сознание фиксирует малейшие мелочи, вроде содранной на месте пулевых и осколочных попаданий краски, забитых глиной траков с тускло отблескивающими грунтозацепами, подрагивающего в такт движения прутика антенны…

Выстрел!

Светлячок донного трассера втыкается под срез башни, вспыхивая букетом тускло-фиолетовых искр. «Pz-IV» еще продолжает двигаться вперед; гусеницы еще рвут траками русскую землю, но он уже мертв. Окончательно – и без вариантов. Сергей отчего-то знает это абсолютно точно. В некий бесконечно-краткий миг перед внутренним взором проносится замедленное в тысячи раз «кино» последних мгновений жизни фашистского танка: вот тупоголовый «БР-350БСП» сминает баллистический наконечник о нижнюю скулу башни и проламывает крупповскую броню. Вот расходящимся конусом разлетается сноп сколов, выбитых чудовищным кинетическим ударом с внутренней стороны брони; крошечные кусочки стали прошивают ноги сидящих в трехместной башне танкистов, рикошетируют от стенок и казенника орудия. Летящая следом шестикилограммовая болванка разрывает пополам тело заряжающего, на миг окутавшееся облаком кровавых брызг. Проходит по боеукладке правого борта, сминает и рвет гильзы унитаров, мгновенно воспламеняя порох. Чуть изменяет направление движения. Под небольшим углом пробивает перегородку, отделяющую боевое отделение от моторного отсека, сокрушая двигатель. Взрыв.

За этот бесконечный день – да и тогда, в июне – Кобрин насмотрелся, как взрываются подбитые панцеркампфвагены. Но такого он еще не видел. То ли танк шел с полным боекомплектом, то ли фрицы загрузили внутрь дополнительные снаряды, но рвануло знатно. Когда опал вспухший на месте «четверки» огненный шар, весь верх бронекорпуса вместе с башней оказался выворочен наружу, рухнув крышей вниз перед охваченной пламенем ходовой. Башня, что интересно, с погона так и не сорвалась – даже люк командирской башенки не выбило. Бывает же…

«Рапид-съемка» заканчивается, и время возвращается к привычной скорости течения. Что это было, Кобрин не знает, а рассуждать – некогда. Танк маневрирует, в наушниках шлемофона матерится Цыганков. Сочно лязгает затвор, звенят о полик боевого отделения стреляные гильзы.

Выстрел. Промах. Еще один. Снова промах. Да чтоб тебя, падла! Ну же, остановись хоть на секунду! Есть, наконец-то попадание! Не совсем так, как хотелось, вместо борта бронебойный ударяет на полметра ниже, разбивая противнику гусеницу. Хорошо разбивая, выворотив заодно направляющий ленивец. Немецкий танк крутится на месте, Кобрин подворачивает башню, ловит в прицел угловатый силуэт, влажно блестящий после недавнего дождя.

Не успевает: помогает кто-то из товарищей, всаживая снаряд в подставивший борт панцер. Глухой взрыв, танк затягивает грязно-сизым дымом, идущим изо всех люков. Вроде и детонации нет, и бензин не полыхнул – откуда же столько дыма? Пороховой заряд одного из снарядов рванул? Ручные гранаты взорвались? Все может быть, на войне чего только не случается… но нет времени обращать на это внимание. Главное – подбили. Минус еще один. Интересно, сколько всего?

Тяжелый удар совсем рядом, в броню мощно толкается волна спрессованного воздуха, панораму затягивает дымом. Наш, «тридцатьчетверка». Идущий параллельным курсом буквально в нескольких метрах танк спотыкается, словно получивший подножку бегун, и взрывается. Сорванная с погона башня переворачивается через пушку и падает впереди; разошедшийся по сварным швам бронекорпус мгновенно охватывает дымное, чадящее пламя загоревшейся солярки.

И почти сразу подбивают еще один «Т-34»: болванка бьет в борт. Ни огня, ни взрыва. Распахивается люк мехвода, наружу тяжело лезет фигурка в темном комбинезоне. Лицо залито кровью, искажено гримасой с трудом сдерживаемой боли. Пулеметные пули рвут ткань на спине, и он обвисает на броне, свесив вниз левую руку. Больше из машины никто выбраться не пытается, башенный люк так и остается закрытым…

И снова немец, на сей раз – самоходка, уже успевшая набить оскомину приземистая «штурмгешютц», по самую крышу заляпанная грязью. Подставила борт, сучка коротконосая, внезапно пробуксовав гусеницей в дождевой промоине и потеряв лишнюю секунду. А секунда для встречного танкового боя – порой сродни вечности… Тоже неплохо рвануло, снова попадание в боеукладку, только крышки люков вверх подкинуло. Все четыре разом. Вместе с какими-то лохмотьями, мгновением назад бывшими ее экипажем.

Бдззынь!

Рывок, механик-водитель бросает машину в маневр уклонения, меняя направление. О, а это уже по нам влупили, хорошо, в рикошет ушло, как и в прошлые разы. Хорошая у нас броня, спасибо родным танкостроителям и лично товарищу Кошкину. Хоть щеку комбригу и ожгло, словно бритвой. И башнер сдавленно зашипел и заматерился: ранило? Или просто о броню приложило?

Кобрин торопливо заворочал бронеколпак панорамы, осматриваясь и пересчитывая дымные столбы и просто застывшие без движения машины. Все, повоевали, пора отходить. Иначе нечем и некому будет тяжелотанкистам помогать. И так почти треть машин потерял. Бросив взгляд вдоль шоссе, заметил появившиеся из-за далекого поворота колунообразные бронетранспортеры с пехотой, нагнавшие вырвавшиеся вперед танки. Опоздали? Или специально шли с отставанием, учитывая, сколько их сегодня набили? Оно и понятно, с их-то жестяной броней. Ну да и хрен с вами…

– Гриша, радируй общий отход. Башнер, ракетницу давай! Что, ранило? Нет? Ну так и не тормози, Степа, не тормози. Витя, задом уходим, незачем им корму показывать.

«Тридцатьчетверка» подскакивает на кочке, разблокированную крышку башенного люка со скрипом откидывает вперед, стопоря в походном положении. О как! Их танку никакого бортового искина не нужно, сам знает, что делать. А все почему? Потому, что жить хочет…

Хлопает сигнальный пистолет, над дорогой расцветает ракета. «Отступить. Делай, как я». Перезарядившись, Сергей стреляет еще раз. И еще – в такой катавасии хрен сразу заметишь оговоренный сигнал. Внезапно выясняется, что сигнальные патроны нужного цвета к «ОСП-30», похожей на револьвер-переросток, закончились. Но «тридцатьчетверки», которых осталось меньше роты, уже повторяют маневр командира, начиная пятиться назад…

Кобрин ловит в прицел идущий в авангарде бэтээр. До него почти километр, далековато, но как-то обидно уходить по-английски, не попрощавшись. Бойцы и командиры Красной Армии должны являться примером вежливости. Тем более на этой дистанции фрицевские снаряды им уже не опасны. Мальчишество, конечно, отымеют его в академии, когда на разбор полетов потянут, но никак не удержаться. Да и риск минимален.

– Короткая!

Цыганков наверняка удивлен, но выполняет. Так, не спешить, прикинуть упреждение и поправку на дистанцию… готово. Ловите, фрицы, на посошок!

Ба-бах!

– Поехали, Витя.

Танк набирает скорость, но Сергей не отрывается от прицела. Есть, попал! Осколочно-фугасный пробивает капот, в клочья разнося мгновенно загоревшийся двигатель. Над бронетранспортером поднимается столб густого дыма, по дорожному полотну катаются, тщетно пытаясь сбить пламя, фигурки в фельдграу. Остальные БТР торопливо тормозят, съезжая на обочины; через борта и кормовые люки сыплются пехотинцы, в панике разбегаясь подальше от шоссе. А недурно они их сегодня вышколили! Вон как бегают, с опережением норматива, хоть прямо сейчас на Олимпиаду отправляй! Мальчишество – не мальчишество, а еще минус одна единица бронетехники противника и до половины отделения личного состава…

До встречи, юберменши хреновы, штаны стирайте. Надолго не прощаюсь… да и у моста вас ждут не дождутся. Аж все жданки съели и окопы полного профиля отрыли, так соскучились…

* * *

Недолгая передышка, вызванная хлынувшим ливнем, закончилась, и немцы опять полезли вперед. Противник снова атаковал при поддержке пехоты, судя по количеству, введя в бой все имеющиеся в наличии силы: гитлеровцы уже поняли, что столкнулись с теми самыми schwere panzer[17] «Klim Woroschilow-ein», знакомыми по боям июня-июля. Пробить лобовую броню которых было не под силу ни одной противотанковой пушке. Вот и сделали ставку на пехоту: авось кто-то и доберется до этих зарытых в землю монстров, закидав гранатами или, что вернее, уничтожив танки трехкилограммовыми саперными подрывными зарядами или толовыми шашками «Sprengbüchse 24». Тащившие с собой темно-серые коробки с проволочной ручкой сверху подрывники на открытое место не высовывались, прячась за кормой впередиидущих панцеров: один шальной осколок, и даже хоронить нечего будет!

Подпустив идущие клином вдоль шоссе и по обочинам – слишком удаляться от дороги гитлеровцы опасались, памятуя про мины и заболоченный речной берег, – на полкилометра, советские танки дали первый залп. Успешный: из пяти выстрелов – четыре попадания. Два танка полыхнули сразу, еще один завертелся на месте с перебитой гусеницей. Четвертый неожиданно дернулся из стороны в сторону, развернулся поперек движения, подставив борт, и… пополз к реке. Видимо, ударившая в лобовую броню болванка убила или ранила мехвода и стрелка-радиста, и некому оказалось перехватить управление. До топкого места танк не добрался: правофланговый «КВ» выстрелил еще раз, и панцеркампфваген замер на месте; из-под скособоченной ударом башни показались языки пламени.

Пехотинцы залегли, но, поняв, что атака продолжается, вынуждены были подняться и догонять ушедшую вперед броню. Снова ударили пушки «ворошиловых», теперь бьющих осколочно-фугасными. Взрыв, еще один, и еще. Разлетаются в стороны клочья дерна и влажной глины, осколки рвут тела гитлеровцев, высекают искры из бортов танков. Позади одной из бронемашин неожиданно оглушительно грохочет сдетонировавший от шального осколка подрывной заряд, разорвавший и сапера, и пару оказавшихся рядом пехотинцев. А вот сами виноваты, нечего таскать под обстрелом снаряженный детонаторами «Geballte Ladung 3 kg»! Или инструкции по технике безопасности не для вас писаны?..

И все же немцы потихоньку продвигались вперед.

Сначала одна из болванок, ударив в литую маску пушки, срикошетировала вниз и вошла под погон, намертво заклинив башню. Экипаж не пострадал – пробить девяносто миллиметров брони не смогло бы ни одно немецкое ПТО, за исключением разве что восьмидесятивосьмимиллиметровой зенитки. Вот только стрелять стало проблематично: наводить приходилось, подворачивая на нужный угол весь корпус, и танк превратился в САУ. В очень большую и неповоротливую САУ. Пришлось вывести машину из капонира и мотаться позади линии окопов пехотного прикрытия. К сожалению, о прицельной стрельбе теперь и речи не шло: маневрирующие гитлеровские танки уходили из прицела раньше, чем мехвод успевал довернуть танк на нужный угол, а наводчик – навести орудие. Пришлось стрелять по пехоте, делая по два-три выстрела и меняя позицию.

А парой минут спустя серьезно повредили еще один «КВ». На этот раз вражеский снаряд попал в ствол, оставив на нем глубокую вмятину и сорвав орудие с цапф. «Ворошилов» остался полностью безоружен – конечно, если не считать оружием три пулемета. Абсолютно бесполезных в отражении танковой атаки. Самая мощная боевая машина лета сорок первого превратилась в бронированную пулеметную огневую точку на гусеницах.

Вступили в бой пехотинцы, из трех «максимов» и четырех ручных пулеметов проредив ряды атакующих немцев. Вразнобой захлопали винтовки, тоже собирая свою кровавую жатву. Гитлеровцы снова залегли, но были подняты командами унтеров. Покинувший капонир обезоруженный танк поддерживал красноармейцев огнем курсового и спаренного «ДТ». А затем, когда стало окончательно ясно, что огня трех оставшихся башенных орудий не хватит, чтобы остановить немцев, и вовсе рванулся вперед. Сократив расстояние, прошел между двумя вражескими панцерами, заходя им в тыл. Где, развернувшись на месте, начал охоту за разбегающимися, словно перепуганные зайцы, пехотинцами. Механик-водитель выжимал из сорокапятитонной махины все возможное, маневрируя на максимальной скорости и постоянно меняя направление движения. Пулеметы били не переставая – экономить боеприпасы теперь не имело смысла. Подобного фашисты ожидали меньше всего. И прежде чем навстречу русскому schwere panzer развернулось сразу несколько танков и самоходок, он успел намотать на широченные гусеницы добрый десяток замешкавшихся или запаниковавших пехотинцев: укрыться от обезумевшего бронированного монстра на практически ровном месте было невозможно. Убежать – тем более. Остальные танки продолжили атаку, хоть скорость и сбросили, дожидаясь отставшего прикрытия, порядком деморализованного происходящим. Красноармейцы, в свою очередь, открыли ураганный огонь, отсекая немцев от «брони». Может, и не шибко прицельно, зато создав по фронту должную плотность огня, заставляя противника все чаще залегать, теряя темп атаки и отрываясь от танков…

По мечущемуся по полю боя «КВ» с нелепо скособоченной набок пушкой замолотили, высекая снопы искр и оставляя на броне отметины, болванки. Одна, другая, третья… пятая разбила опорный каток по правому борту, седьмая – выворотила поддерживающий ленивец по левому. Просевшая верхняя ветвь гусеницы начала подскакивать в такт движению, исполинским наждачным кругом сминая надгусеничную полку. Но танк все еще оставался на ходу. И командир боевой машины, понимая, что еще пару попаданий – и их «разуют» окончательно, после чего расстреляют в упор в борт или корму, принял решение:

– Ваня, таран! За Родину! Прощайте, товарищи!

И отстраненно подумал, что оставшиеся в боеукладке снаряды теперь зазря пропадут: выгрузить бы да распределить между экипажами, а то ребятам скоро отбиваться нечем станет…

Скрипнув зубами, механик-водитель всем телом навалился на правый фрикцион, одновременно выжимая из дизеля максимальную мощность. Выворотив жирно блестящими от вражеской крови гусеницами пласт глины, «КВ» подвернул и рванулся вперед. Вряд ли командир оказавшейся на пути русского танка «четверки» успел что-либо понять – он просто не мог представить, что подобное вообще возможно; что русские решатся на самоубийственный таран – не воздушный, о которых он слышал, а наземный? Бред, невозможно… или?!

– Nein!!!

– Сдохни, сука!

Последним, что увидел в смотровой прибор мехвод, оказался стремительно приближающийся темно-серый борт с белым трафаретным крестом. И искаженное гримасой внезапно накатившей боли лицо оставшейся далеко отсюда невесты. Сорок пять тонн советской стали ударили в двадцать три тонны немецкой. Грохот, стон сминаемого, рвущегося металла, захлебывающийся рев дизеля, хриплый крик кого-то из экипажа… в следующий миг оба танка скрылись в огненном облаке взрыва…

Самоубийственная атака позволила товарищам уничтожить еще два танка и самоходное орудие, во время «охоты» за безоружным «КВ» подставившие борт. А «StuG-III» и вовсе сожгли бронебойным в корму: экипаж слишком увлекся расстрелом беззащитного танка, за что и поплатился.

К сожалению, на исход боя в целом все это никак повлиять не могло. И старший лейтенант Ляликов, хоть и воевал всего лишь первый день, прекрасно это осознавал. Немцы подобрались слишком близко, и четыре советских танка, один из которых к тому же поврежден, просто не сумеют остановить всех. Пехотинцы сражаются изо всех сил, пока удерживая и отбрасывая немцев, но когда вражеские танки начнут утюжить окопы, их бой будет проигран, только зря ребята погибнут. А без прикрытия вкопанные в землю танки, несмотря на всю их непробиваемую броню, проживут ровно столько, сколько потребуется времени немецким саперам, чтобы закинуть взрывчатку на крышу моторного отсека. Или взорвать ходовую.

Значит, нужно прекращать изображать из себя артиллерийский дот и атаковать самим. Как там комбриг говорил: маневр и огонь, ни одной лишней секунды без движения! А пехота поможет, насколько сил хватит. Им тоже сидеть в окопах под обстрелом не сахар, а немцы, сволочи, развернули где-то в ближнем тылу минометную батарею и уже несколько минут засыпают их минами. И ведь не подавишь никак: «КВ» – не гаубица, навесом стрелять не умеет. Жаль, связи нет: узнать бы, где там товарищ подполковник со своими «тридцатьчетверками»! Обещал ведь на помощь подойти да с тыла фашиста прижучить! Ох, неплохо бы, самое время… Вот только антенну срубило осколком еще в первые минуты боя, и теперь в эфире только атмосферные помехи и какое-то невразумительное бормотание, даже не поймешь, на каком языке. Перемудрили что-то товарищи танкостроители, разместив антенный ввод прямо на лобовой броне… А на остальных машинах радиостанций и вовсе не имелось. У махры, правда, была своя рация, но уцелела ли она, старлей понятия не имел.

Высунув в люк руку с сигнальным пистолетом, комроты выпустил в сторону противника ракету, следом еще одну. Должны заметить, перед боем все сигналы подробно оговаривали. По бронекрышке звонко сыпанули пули; капля расплавленного ударом свинца ожгла запястье, и Ляликов торопливо захлопнул люк. Твою ж мать, вот это садят!

– Леха, заводись, выползай задом. Обходишь капонир – и вперед. Маневрируй! В лоб они нам не опасны, но если собьют гусеницу – всем кранты. Вперед!

Пятисотсильный дизель взревел, набирая обороты, патрубки окутались сизым выхлопом, пронизанным искорками несгоревшей соляры. «КВ» задом выполз из капонира. Момент был опаснейший, если кто из немецких наводчиков держал их в прицеле, могли и вломить в крышу башни, а там всего сорок миллиметров брони. На такой дистанции – гарантированное пробитие. Пронесло. Аккуратно объехав оплывшее после ливня и множества близких взрывов укрытие, танк двинулся вперед. Остальные машины повторили маневр командира, также устремляясь в атаку. Из осыпавшихся траншей поднимались пехотинцы, перебежками преодолевая открытое пространство и пристраиваясь позади танков; пулеметчики тянули станковые «максимы», вторые номера тащили коробки с запасными лентами. И экипажи боевых машин, и пехота прекрасно понимали, что это последняя атака и в окопы они уже не вернутся. Но приказа отступать не было. Поэтому – только вперед!..

На войне случается всякое. И порой даже самое малое, но не ожидаемое противником событие оказывается той самой соломинкой, что, согласно древней восточной мудрости, ломает хребет груженому верблюду. Конечно, смешно называть «соломинкой» четыре прущих в лоб сорокапятитонных танка, но именно это оказалось для немцев последней каплей. Встречной атаки непробиваемых даже с минимальной дистанции «Духов-панцер»[18] они просто не ожидали. А сейчас между бронемашинами противников не было и двух сотен метров – с такого расстояния русские пушки пробивали любой немецкий танк чуть ли не насквозь. И потому, замешкавшись на несколько секунд, гитлеровские танки сначала затормозили… а затем и попятились, на максимальной скорости отходя к шоссе. Опешившие от подобного поворота пехотинцы едва успели разбежаться, чтобы не попасть под гусеницы своих же панцеркампфвагенов. И торопливо потянулись следом, то и дело падая под пулями атакующих вместе с «КВ» красноармейцев, со всей мочи орущих знаменитое «ур-ра!».

Со стороны леса внезапно раздался рев дизелей и звонкие – раз услышав, ни с чем иным уже не спутаешь – хлопки танковых пушек. Подминая гусеницами кустарник и срубая скошенными лбами деревья опушки, в тыл передовой группе ударил неполный десяток «тридцатьчетверок» – все, что осталось от двух рот. Первая группа «Т-34» с ходу раздавила минометную батарею и ворвалась на шоссе, круша, расстреливая, сбрасывая в кювет и давя гусеницами попадавшиеся на пути бронетранспортеры, грузовики, ПТО, повозки и живую силу. Вторая – пришла на помощь «КВ», с коротких остановок выбивая пятящиеся к дороге танки. Обещанная комбригом помощь все-таки пришла! Не обманул товарищ подполковник!

И это оказалось последней мыслью комроты тяжелых танков, старшего лейтенанта Михаила Ляликова. К командирскому «КВ» внезапно бросился обезумевший гитлеровец с квадратным ящиком подрывного заряда в руках. Выдернув чеку детонатора и забросив мину на крышу МТО, сапер полез следом, уцепившись за свисающий с кормы буксирный трос. Несколько раз ударив кулаками в шершавую броню, он прижал к башне короб «Geballte Ladung» и расхохотался, брызгая слюной. Судя по лихорадочному блеску выпученных глаз и бессвязной болтовне, немец и на самом деле сошел с ума. В следующий миг три килограмма тротила превратили танк в пылающий факел, разворотив моторный отсек и сдвинув в сторону многотонную башню. Экипаж погиб мгновенно от мощнейшего динамического удара и избыточного давления…

Глава 12

Окрестности Смоленска, август 1941 года

Кобрин раздраженно впихнул в руки радиотелефониста тангенту. И затейливо выругался, используя лексику реципиента, который, как неожиданно выяснилось, оказался большим знатоком крепкого словца на «русском командном». Ну что с этой связью за дерьмо-то такое, а?! То она есть, то ее нет, то снова есть, но такая, что ни хрена не разберешь?! Ни с комдивом связаться, ни узнать, как дела у легкотанкистов. Глухо, как, блин, в танке…

Невесело ухмыльнувшись неожиданному каламбуру, Сергей взглянул на торчащего из люка мехвода Божкова:

– Хреново у вас с радиосвязью, товарищ боец! Налицо сплошной подрыв боеспособности подразделения. Или на лице?

Гриша удивленно захлопал белесыми ресницами, всем своим видом говоря: «А я-то тут при чем, тарщ командир?» Понял, конечно, что начальство шутит, но все одно ненадолго завис.

– Да знаю, что ты ни при чем, – буркнул комбриг, отвечая на непроизнесенный вопрос. – Обидно просто: фрицев мы в хвост и гриву громить, значит, можем, только башни от детонации разлетаются, а вот нормальную связь наладить – кишка тонка. Ладно, полезай внутрь, сейчас дальше поедем. Наверное. Хотя постой, – остановил радиотелефониста комбриг, припомнив небольшую хитрость, с помощью которой танкисты во время Великой Отечественной увеличивали дальнобойность бортовых радиостанций.

– Я в танке моток проволоки видел, все хотел спросить, для чего он там. Вот и пригодился. Один конец примотай к антенне, другой затащи на дерево, как можно выше. Получится выносная антенна, как у разведчиков, например. Понял?

– Так точно, – просиял лицом Божков. – И как я сам не дотумкал?

– Запоминай, пригодится, – улыбнулся Кобрин. – Кстати, вот еще способ: можно найти палку подлиннее или срезать молодое деревце метра в три-четыре, укрепить на танке и нарастить антенну. Или завести танк на холм, но нам это не подходит, местность тут неподходящая, возвышенностей почти нет, да и демаскирует. Все, работай в темпе вальса, времени мало.

Забравшись на смятую многочисленными таранами, наполовину оторванную надгусеничную полку, подозрительно проседающую под ногами, Кобрин оглядел свое воинство, все, что осталось от батальона, укрывшееся под деревьями лесной опушки. Три тяжелых и семь, считая вместе с его машиной, «тридцатьчетверок». Все полностью боеспособные, даже «КВ» с заклинившей башней починили: при помощи лома, кувалды и известной матери экипажу все-таки удалось выковырять застрявшую под погоном болванку. Два танка потеряли в крайнем бою: «КВ» комроты Ляликова спалил немецкий сапер, ухитрившийся закинуть подрывной заряд под самую башню, и одной из «тридцатьчетверок» разбили двигатель и повредили ходовую. Пришлось бросить. Вот только солярки – от силы по треть бака на танк, снарядов – и того меньше. И, что особо неприятно, осколочно-фугасных осталось больше, чем бронебойных. А это совсем не есть хорошо. Легкобронированную технику можно и осколочными жечь, и тараном брать, и гусеницами давить, а вот с танками так не выйдет.

Взглянул на наручные часы: ну и где же, спрашивается, обещанный прорыв? Если сейчас фрицы перегруппируются, соберут оставшиеся силы в кулак и попрут в лоб, долго им шоссе не удержать. Плюс через несколько часов начнет темнеть, август на дворе, день потихоньку укорачивается. А в темноте они особо не навоюют. Еще и легкие танки хрен пойми куда запропастились: то ли рассеяли их да пожгли поодиночке, то ли шарятся где-то по округе. Четкий же приказ был: максимум два удара по тыловым колоннам – и отходить в заданный квадрат! А все долбаная связь! Точнее, ее отсутствие. Знал бы, что вокруг происходит, – не ломал голову дурными вопросами.

– Командир! Есть связь! – Голос Божкова просто-таки звенел от радости, словно это он лично, могучим усилием воли заставил неуловимые радиоволны работать, как нужно советским танкистам, а не как им хочется. Хотя на дерево-то он лазал, так что имеет право гордиться собой. – Комдив вызывает!

Торопливо спрыгнув на землю, Сергей обежал танк, приняв из рук радиста шлемофон с гарнитурой и тангенту:

– «Дорожка-один» на приеме.

В наушниках зарокотал искажаемый помехами (ну кто б сомневался?), но вполне различимый голос комдива Михайлова:

– Здесь «Главный»! «Главный» здесь, понял? Где находишься?

Кобрин доложился, даже не глядя в карту. А чего на нее глядеть? Будто он без того не знает, где находится.

Несколько секунд в эфире царило молчание: комдив, в свою очередь, сверялся с картой, отыскивая нужный квадрат:

– Понял тебя. Васильич, стой на месте и жди. Наши сбили заслоны, отходят к переправе по двум направлениям. Основная группа идет на тебя. С боем идет. Уже близко, скоро сам услышишь. Немец пытается их притормозить, но силенок у него уже мало, твои «коробочки» славно поработали. Так что гонят фашиста перед собой. Вот только с боеприпасами у них совсем беда, у тебя как?

– Боеприпасов максимум на один бой, меньше трети боекомплекта на танк, солярки тоже впритык. Но до моста, скорее всего, доползу.

– Прижми немца с флангов, прикрой шоссе. А как наши пойдут, отходи вместе с передовыми частями, больше не геройствуй. Приказ понятен?

– Приказ понял.

– Добро! Удачи, комбриг.

– Отбой связи.

Кобрин кивнул радиотелефонисту:

– Попробуй еще раз с «Дорожкой-три» связаться, вдруг получится, коль уж у нас новая антенна.

– Тарщ командир, – спросил высунувшийся из-под локтя связиста Цыганков. – Так я это, не понял, мы едем или нет? Мне заводиться?

– Пока нет, Вить. На месте стоим, наших ждем. А чтобы не скучал, бери топор и вместе с башнером нарубите веток, машину замаскируйте. И остальным экипажам мой приказ передай. Десять минут на маскировку, потом всем по машинам и ждать сигнала к атаке.

– Есть… – вздохнул механик-водитель, выбираясь из танка. – Степа, слыхал, что командир сказал? Пошли лесонасаждения изводить. Такими темпами у нас леса скоро закончатся, одна тайга сибирская и останется…

– Не переживай, – хмыкнул Сергей, устало опираясь на скошенный лобовой лист. – Солдаты у Гитлера намного раньше кончатся, чем у нас деревья…

Сбоку танка заскрежетал металл, раздалось несколько звонких ударов – мехвод с башнером пытались открыть крышку помятого ящика с ЗИП. Судя по всему, успешно.

– Гляньте, тарщ подполковник. – Цыганков продемонстрировал комбригу топор с перерубленной шальным осколком рукояткой. Уцелевший кусок топорища, в свою очередь, оказался насквозь пробит пулей, еще одна намертво застряла в металле. – Это ж как по нам лупили?! И пули, и осколки. Ящик – ну чистый дуршлаг, дырки одни. С ума сдуреть. А когда внутри сидишь, вроде не так и заметно, звякает себе по броне и звякает. Да уж, хорошо, что мы не пехота. Не, ни в жисть не соглашусь снаружи десантом ехать…

– Зато они, случись что, раз – и спрыгнули, – подал голос Анисимов. – А мы, пока из танка выберемся, два раза сгореть успеем. Или укладка рванет – и привет. Даже хоронить нечего будет…

– Так, товарищи красноармейцы! – Сергей добавил в голос металла, отчего оба вытянулись по стойке смирно. – Вы бы еще летчиков с моряками обсудили, у кого больше шансов в бою выжить. Самое время. Приказа не слышали? Мимо ушей пропустили? Так я это мигом исправлю. А ну-ка, кру-угом, шаго-ом арш ветки рубать… разговорились тут, теоретики хреновы…

– Тарщ командир, есть связь с «Дорожкой-три», – снова высунулся наружу Божков, протягивая шлемофон. – Только странно, их позывной кто-то другой использует, «Ольха-три» какая-то. Но обозвался правильно и нас тоже правильно назвал.

– Что еще за другой? Что еще за хрень? – не понял Кобрин. Успев при этом подумать, что только какой-нибудь пакости от немцев ему сейчас и не хватает. С другой стороны, ну какая еще, на фиг, пакость? Радиоигра? Чушь собачья! Тут ситуация каждую минуту меняется, так что любая разведка расслабленно курит в сторонке: не те условия. Да и смысла нет. От слова «совсем». Блин, вот привязалась же фраза!

– Дай сюда. «Дорожка-один» на приеме.

Выслушав недолгий доклад, комбриг буркнул «добро, понял» и вернул радиотелеграфисту танкошлем, раздраженно прокомментировав разговор:

– Нормально все, это и на самом деле наши. Идут вместе с окруженцами. Заблудились они, потеряшки хреновы, на фрицев нарвались, кучу машин и людей потеряли, блин!

– А?

– Бэ, вэ – и далее по алфавиту. Объяснить или сам поймешь? Лезь внутрь, скоро и нам повоевать придется.

– Так я насчет антенны, тарщ подполковник? – пискнул Божков, прекрасно уловивший настроение командира. В подобном состоянии комбрига лучше не злить, поскольку чревато. Подполковник – мужик справедливый и отходчивый, но под горячую руку к нему попадать не стоит.

– Какой еще… а, понял. Пусть пока висит, вдруг снова связь потребуется. Да, и на будущее – всегда иметь в танке моток проволоки подлиннее. Сам же сегодня видел, штука полезная. А лучше даже несколько, чтобы под пулями по деревьям не лазать, отцепляя. Использовал – оставил на дереве, пусть болтается. Будем мимо битой немецкой техники ехать, пошуруй внутри. Или у связистов можно попросить, у них точно есть, пусть поделятся…

* * *

Как выяснилось, Кобрин почти угадал: хотя под огнем гитлеровских пушек батальон легких танков не погиб, но выйти к своим без серьезных потерь не удалось. Произошло то, что нередко случается на войне, особенно если приходится вести боевые действия на незнакомой местности. Дивизию перебросили на Западный фронт спешно, в авральном порядке, так что подробно ознакомиться с будущим ТВД командиры батальонов не успели. Кроме того, из соображений секретности до самого последнего момента никто, кроме комдива, точно не знал, куда именно их перебрасывают. Карт, как водится, не хватало, а обычные трехверстки не всегда могли помочь. Да и достались они не всем, а только комбатам и ротным. На недолгой планерке перед началом контрудара комбриг, как мог, пытался исправить ситуацию, но имеющиеся в наличии трехкилометровки захватывали в основном район переправы и железнодорожной станции с окрестностями. Командиры танков старательно перерисовывали на листах простой бумаги кроки будущего наступления, наносили ориентиры и пути отхода, но, едва дело дошло до реального боя, все это не сильно помогло.

Когда танки продвинулись достаточно далеко на запад, местность вокруг оказалась попросту незнакомой. Собственно говоря, пока воевали неподалеку от магистрального шоссе, особой нужды в картах и не было. Но вот когда сводный батальон, двумя наскоками разнеся в пух и прах тыловые колонны противника, отступил, разделившись на две маневренные группы, как и приказывал комбриг, произошло то, что и должно было произойти: выходя в оговоренный квадрат, танкисты заблудились. Просто свернули не туда, куда следовало. Самым обидным оказалось то, что поставленную комбригом боевую задачу они выполнили полностью… а вот грамотно отступить не сумели.

Первая группа, вместо того чтобы сделать круг по лесу и выйти обратно к шоссе несколькими километрами восточнее, перепутала дорогу и уперлась в непроходимое для танков болото. Не так, чтобы вовсе уж непроходимое: местные, судя по всему, тут ездили – но выдерживающая телегу гать никак не подходила для танка, пусть и легкого. Особенно сейчас, после недавнего ливня! Пришлось разворачиваться и, потеряв почти час на то, чтобы вытянуть пару застрявших боевых машин (один «Т-26» так и остался в трясине), возвращаться. А попробуй развернуть на узенькой лесной грунтовке полтора десятка танков! Но справились, наломав кучу деревьев, извозившись в грязи по самые башни и перекопав траками бывшую дорогу чуть ли не на полметра вглубь – так, что теперь и телега, пожалуй, не пройдет…

Вторая группа, хоть и проскочив нужный поворот, но с курса не сбившись, напоролась неподалеку от шоссе на гитлеровские танки. Встреча оказалась неожиданной и для тех, и для других. К сожалению, на стороне немцев оказалась огневая мощь. Пока несколько легких «Pz-38» связывали противника боем, два средних панцера и самоходка перебили почти половину советских танков, прежде чем остальные, расправившись с «чехами» и обойдя с флангов, сожгли их выстрелами в борт. По злой иронии судьбы, в недолгом бою погибли и комбат, и ротный, после чего группа окончательно осталась без связи, поскольку больше радиофицированных машин просто не было. Карт тоже ни у кого не имелось: сгорели вместе с командирскими танками.

На этом злоключения советских легкотанкистов, к счастью, закончились: приняв решение двигаться на накатывающийся с западного направления гул близкой канонады (нехитрая военная мудрость – «где стреляют – там фронт»), обе танковые группы неожиданно встретились с передовыми порядками выходящих из так и не успевшего полностью захлопнуться «котла» армий. И дальше продвигались уже вместе с ними, благо значительного сопротивления противник, понесший в боях с танками Кобрина серьезные потери, не оказывал. Бригада, так или иначе, свою задачу выполнила полностью, подтверждением чему были уставленные разбитой и сожженной бронетехникой обочины. Путь к железнодорожной станции, переправе и далее к Днепру был свободен. А отдельные очаги сопротивления практически полностью разгромленной мехгруппы сметали с ходу, последними снарядами и на последних литрах горючего…

* * *

Судя по всему, лимит везения, отпущенный экипажу комбрига на этот бесконечный день, наконец иссяк. И немецкая болванка перебила «тридцатьчетверке» гусеницу, расколов несколько траков и лишь чудом не повредив направляющий каток. В первую секунду Кобрин даже не понял, что произошло: просто очередной рывок, не особо и громкий удар металла об металл и забористый мат мехвода, торопливо сбрасывающего скорость. Танк вильнул в сторону, крутанулся на месте и замер окончательно – битый вояка Цыганков вовремя понял, что произошло, и борт не подставил, успев развернуть машину лобовой проекцией к противнику.

– Все, командир, отвоевались! – проорал механик-водитель, возясь с топливным насосом. – Разули нас! Правую гусянку сбили!

Бли-и-ин! Обидно-то как! Весь день везло, а тут нарвались…

А ведь как хорошо все начиналось: отступающая под натиском передовых порядков вырвавшихся из окружения советских войск небольшая группа немецких танков решила устроить засаду именно в этом месте, где шоссе делало поворот. Позиция и на самом деле была удачной, позволяя простреливать дорогу на добрый километр. А высыпавшие из нескольких бронетранспортеров пехотинцы залегли вдоль обочин, установив пулеметы и легкие пятидесятимиллиметровые минометы. Вот только гитлеровцы не учли, что буквально в нескольких сотнях метров стояли под деревьями замаскированные русские танки. Вот такое совпадение, удачное для одних и фатальное для других.

Глядя, как немцы маневрируют, комбриг только ухмылялся, предвкушая игру в одни ворота. Бронебойных в боеукладках, правда, осталось мало, но на этих должно хватить. Поначалу все так и шло: одновременно ударив с фланга и тыла, десяток советских танков выбил почти половину вражеской бронетехники, заодно перемешав с землей пехотное прикрытие. Уцелевшие панцеры и САУ принялись мотаться вдоль шоссе, уже не помышляя ни о какой засаде, а просто пытаясь уцелеть под градом русских снарядов. Правда, стрелять они при этом хуже не стали, в чем комбриг только что и убедился…

Сергей собрался было скомандовать «покинуть машину» – утром сам в категорической форме требовал от экипажей зря не рисковать, в первую очередь спасаясь самим. Но в этот момент их «обидчик», угловатый «Pz-IV», вдруг резко дернулся и полыхнул, получив бронебойный в борт. Подпрыгнувшая над погоном угловатая башня съехала вбок; короткоствольная «KwK 37» уставилась в землю, больше ни для кого не представляя угрозы. Готов…

Повертев панорамой, Кобрин убедился, что особой опасности нет: три последних уцелевших панцера, огрызаясь огнем орудий, задом отползали к опушке. Их даже не преследовали, словно в тире расстреливая с дистанции. В отличие от немцев, советские танкисты знали, что дороги там нет, а по лесу танки далеко не уползут. Успешно: вот замер, дымя разбитым мотором, крайний слева; спустя несколько секунд завертелась на месте, потеряв гусеницу, соседняя «четверка», которую тут же добили. Третий танк дополз-таки до деревьев, подмял кормой кусты подлеска и остановился, обреченно вертя башней. Бум! Все, и этот готов, доотступался…

А на шоссе, примерно в километре отсюда, уже показались первые «коробочки» вырвавшихся из несостоявшегося котла советских войск, прущие на максимальной скорости.

«Вот, собственно, и все, товарищ курсант, – поздравил сам себя Кобрин. – Похоже, тренировка окончена. И, что особо приятно, на этот раз обошлось без попадания в окружение и выхода к линии фронта на своих двоих. Прогресс, как говорится, налицо».

Внезапно накатила усталость, но к этому Сергей был готов. Внутренне встряхнулся, отрываясь от налобника, коротко скомандовал:

– Экипаж, из машины! Витя, глянь, что с гусеницей, и начинаем ремонтироваться. Нам тут долго торчать не с руки, комдив приказал отходить вместе с передовыми частями. Да и по округе наверняка полно ихних недобитков катается, а у нас бронебойных… Степа, сколько, кстати?

– Пять, тарщ командир, – без заминки отрапортовался башнер. – И восемь осколочных.

– Понятно, воевать не перевоевать. Но до Берлина точно не хватит. Все, полезли наружу, мужики… Только вот что, Гриша, пулемет все-таки сними и запасной диск прихвати. Мало ли что…

Доложился Михайлову, сообщив, что задание выполнил и уцелевшие танки бригады, согласно приказу, возглавили передовые части и организованно отступают к переправе. А он догонит, как только починится. Относительно последнего комдив немного поворчал, сообщив, что «толковый командир не должен позволять выводить из строя боевую машину в самом финале боя, иначе какой он, на фиг, толковый командир?», но спорить не стал. Да и ворчал он, насколько понимал Кобрин, больше для проформы: боевую задачу бригада-то в любом случае выполнила. А победителей, как издревле на Руси водится, не судят.

Поскольку никакой пользы от Сергея в процессе замены разбитых траков и натяжения сорванной гусеницы не было (теоретически он, разумеется, прекрасно знал, что и как следует делать, а вот практически – увы), он занялся «боевым охранением». Другими словами, пока товарищи, помогая себе кувалдой, ломами и матом, возвращали боевой машине подвижность, просидел на башне, свесив ноги вниз и установив пулемет на ребро откинутой крышки люка.

Мимо непрерывным потоком двигались кажущиеся нескончаемыми колонны: танки вперемежку с бронеавтомобилями и грузовыми машинами, повозки с ранеными и армейским скарбом, полевые кухни, квадратные «сталинцы» и кузовные «ворошиловцы» с гаубицами на прицепе. Порой, к вящей радости комбрига, не столь уж и редко мелькала и трофейная техника, в основном бронетранспортеры и грузовики с наспех замазанными крестами на бортах. Да и танки встречались, хоть и куда реже.

Вдоль обочин полноводными ручейками текли, не останавливаясь ни на секунду, цепочки измотанных боями пехотинцев, серо-черных от пыли и копоти, в вылинявших пропотевших гимнастерках, сгибающихся под тяжестью разобранных станковых пулеметов, ящиков с боеприпасами, минометных стволов и опорных плит. То там, то здесь белыми пятнами выделялись свежие повязки. Но – бойцы именно шли, а не брели! И с точки зрения Кобрина, как раз это и было самым главным. Он уже видел подобное, год назад по личному времени и два месяца – по времени этого мира, когда выводил батальон из-под первого удара. Его бойцы тогда тоже ШЛИ, искренне веря в скорую победу. В тот раз он дал им возможность поверить в свои силы и победить. Пусть и самой высокой в мире ценой – ценой собственных жизней. А немногие уцелевшие продолжили сражаться с твердой уверенностью в своих силах, с желанием громить врага и дальше.

А этим парням он со своими бойцами просто помог не попасть в плен, не сгинуть в чудовищной мясорубке гитлеровских полевых фильтрационных лагерей, уничтожавших и тело и душу. Да, сейчас они отступали. Снова отступали. Но отходили организованно, в составе своих частей, с оружием, остатками боеприпасов и техникой. В том числе и трофейной! Зная, что их не бросили, что прислали помощь, что расчистили и удерживали дорогу. И веря, что скоро, вот уже совсем скоро они пройдут этим же шоссе в обратном направлении. А еще они видели застывшие вдоль обочин десятки битых немецких танков, раздавленных грузовиков, сгоревших бронетранспортеров. И сотни трупов пришедших на их землю и получивших заслуженное наказание вражеских солдат. И это тоже оказывало на моральный дух красноармейцев должное воздействие: «Смотрите, запоминайте, даже отступая – мы побеждаем…»

– Тарщ командир, мы все. – Голос Цыганкова привел погрузившегося в размышления Кобрина в себя, едва не заставив вздрогнуть. – Задумались? Так мы это, закончили, говорю, можно ехать.

Улыбающийся механик-водитель стоял сбоку танка, протирая руки видавшей лучшие виды ветошкой. Башнер с Божковым запихивали обратно в ящики инструмент, крепили хомутами к надгусеничной полке неизрасходованные запасные траки.

– Молодцы, – чуть смущенно улыбнулся комбриг. – Да, Витя, задумался, тут ты прав. Расслабился, что в боевой обстановке непозволительно. Так что не вздумай брать пример. И я не шучу, кстати!

– Вы б это, хлебнули, командир. – Мехвод неожиданно протянул ему флягу с открученным колпачком. Взгляд танкиста был серьезен, как никогда. – Знаю, что вы не сторонник, что в боевой обстановке… ну и все такое прочее. Только вам нужно сейчас, поверьте, я вижу. Мой первый командир, с которым на Финской воевали, после одного боя тоже вот так… задумывался. Много тогда наших пожгли. Сидел, в пустоту глядел. А пить не хотел ни в какую. А потом комиссовали его подчистую: сломался человек, не мог больше воевать – и все тут.

– Ошибаешься, Вить, со мной не все столь трагично, – нашел в себе силы улыбнуться Кобрин. – Я и на самом деле просто задумался. Ладно, ладно, давай свое пойло.

Глотнул. Затем еще разок. По пищеводу потекло приятное тепло. Хмыкнул:

– Витя, да что ж вы на станции за грузовик такой расчудесный раздавили, что в нем коньяк прямо в советских флягах уставного образца был расфасован? И не разбился же, вот какая удивительная штука… Коньяк, кстати, неплохой, не удивлюсь, если даже настоящий французский. – Спрыгнув вниз, вернул фляжку механику: – Спасибо. По два глотка разрешаю. Если больше – ты меня знаешь. Будет плохо.

– Так точно, знаю, – абсолютно серьезно кивнул тот, пряча в уголках глаз озорные искорки. – Не волнуйтесь, тарщ подполковник, мы ж не по глупостям, понимаем, что к чему. Заводить?

– Давай. Наших теперь, поди, до самой переправы не нагоним, вон сколько войск идет. Пока еще в колонну вклинимся, сразу же не пропустят, плотно идут… Да и скорость будет аховая, сам видишь.

– А зачем нам со всеми пыль глотать? – искренне удивился Цыганков. – Вы б в карту глянули, может, есть еще какая дорожка? Мы за сегодня столько по округе наколесили, глядишь, и сейчас повезет. А то неохота в общей колонне телепаться, да и солярки у меня кот наплакал, а дизелек на малой скорости горючку жрет, как пять дурных – кашу!

– Дельная мысль, – хмыкнул Сергей, вынужденный признать, что до подобного он как-то не додумался. – Добро, Витя, давай заводись, а я в карту погляжу…

Интерлюдия

Лейтенант НКГБ Виктор Зыкин, конец августа 1941 года

На аэродроме Зыкина уже дожидалась черная «эмка», подрулившая к самому самолету. Возле распахнутой передней дверцы курил командир в звании капитана госбезопасности, что Виктора сразу же слегка напрягло. Нет, что машину за ним прислали – это как раз понятно. Не своим же ходом до города добираться? А и добрался бы – что вовсе не факт, поскольку в Москве ни разу ни бывал, – так на часах-то всего четыре с минутами утра, комендантский час. Откуда у него пропуску-то взяться?

Кстати, еще неизвестно, где именно они приземлились. Если на Центральный аэродром на Ходынском поле, то он уже в черте города. А вот если в Кубинке, то до города на хорошей машине никак не меньше часа по шоссированной дороге. Но с чего бы такая встреча, аж целый капитан госбезопасности? Как-то вроде не по чину, ага. Прислали б сержанта – он бы и бровью не повел. Или, допустим, ровню – лейтенанта. Но капитан – вроде как уже перебор…

Разумеется, внешне Зыкин никак на столь неожиданную встречу не отреагировал: четко бросив к козырьку фуражки ладонь, представился и, не дожидаясь вопроса, протянул документы. Подсвечивая себе фонариком (трофейным, что характерно, со сменными светофильтрами, видал такие на фронте), капитан придирчиво изучил командирскую книжку, сличая не слишком четкую фотографию с оригиналом. Пролистав документ до последней страницы, удовлетворенно кивнул и, вернув удостоверение владельцу, коротко мотнул головой в сторону авто:

– Садитесь, товарищ лейтенант. На заднее сиденье. Личные вещи имеются?

– Никак нет, только это. – Виктор поддернул левой рукой ремень самого обычного солдатского сидора, выданного еще в госпитале. Ничего особенного внутри не было – откуда, собственно? Пара нижнего белья, запасные портянки, полотенце, нехитрые принадлежности для мытья-бритья да фляга со спиртом. Из-под задравшегося манжета гимнастерки предательски выглянул циферблат трофейного хронометра, за который капитан немедленно зацепился взглядом. Очень таким внимательным взглядом. Профессионально-оценивающим. Однако никаких вопросов, против ожидания, задавать не стал, лишь снова кивнул:

– Хорошо, тогда садитесь. Вещмешок можете взять с собой. Сейчас поедем.

Виктор иронично хмыкнул про себя, подсознательно подражая Степанычу, который наверняка выдал бы нечто вроде: «Вот спасибочки, а то я уж и не знал, куда его девать, эдакую махинищу». И молча полез в тесный салон. Решив на всякий случай первое время больше помалкивать да слушать, чем говорить. Да и о чем, собственно, говорить? И с кем?

Кстати, приземлились они, судя по всему, все-таки на Ходынке. Пока шел от самолета да дожидался окончания проверки документов, успел бросить под ноги и по сторонам несколько быстрых взглядов. Приглушенные маскировочными чехлами фары «эмки» давали совсем немного света, но Зыкин заметил, что бетонные плиты взлетной полосы выкрашены под цвет пожухлой августовской травы, с искусно нарисованными «плоскими» деревьями и кустами. С высоты, нужно полагать, выглядящими самыми настоящими. Причем это явно была уже не первая покраска.

А на самом летном поле стояли бутафорские «сельские» домики с огороженными аккуратными заборчиками огородами, сараюшками и колодцами, которым здесь определенно неоткуда было взяться. Маскировать подобным образом один из пригородных аэродромов никакого смысла не имелось, а вот тот, что расположен в самом городе и откуда отправляются на фронт и прилетают обратно представители Ставки ВГК, – вполне. Да и самолетов нигде не видно, наверняка укрыты от вражеских глаз в подземных капонирах или затянуты маскировочными сетями так, что и с десятка метров не разглядишь. Значит, Ходынка, однозначно. То-то же их транспортник новейшие «МиГ-3» истребительного полка особого назначения прикрывали! Да и разгружают его сейчас поистине стахановскими темпами, определенно спеша поскорее отбуксировать в безопасное место.

Капитан собственноручно захлопнул за ним дверцу и уселся на переднее сиденье. Не дожидаясь команды, шофер завел мотор и плавно тронул автомобиль с места. Поскольку смысла глядеть в окно не было – снаружи все еще стояла ночная темнота, хоть небо на востоке уже заметно посветлело, предвещая скорый рассвет, – лейтенант откинулся на спинку пассажирского диванчика и прикрыл глаза. В принципе, за время полета он выспался, но пусть лучше немногословный капитан думает, что он задремал, умаявшись в самолете. Так, на всякий случай. А то еще ляпнет чего невпопад, доказывай потом, что не верблюд…

Ехали недолго, меньше получаса, но Зыкин, хоть и не собирался спать, ухитрился и на самом деле закемарить под убаюкивающий гул мотора и мерное покачивание автомашины. Проснулся от сопроводившего плавную остановку писка тормозов. Пока приходил в себя и нашаривал ручку, дверца распахнулась сама собой. Стоящий снаружи капитан отступил в сторону:

– Выходите, приехали. С вещами. Следуйте за мной.

Выбравшись из тесного салона, Зыкин огляделся, отчего-то сразу догадавшись, где находится. Внутренний двор «большого дома» на площади имени товарища Дзержинского, разумеется. Ну, или Лубянской, ежели по-старому. Ничего себе, куда его судьба занесла! В жизни не чаял здесь побывать, и вот нате вам. «Приехали», как Степаныч бы выразился. Вдруг что не так пойдет – высоконько падать будет… и больно…

– Не теряйте времени, – не оглядываясь, буркнул капитан, первым идя к высокому крыльцу с мощными двустворчатыми дверями. – Вас ожидают. Приготовьте документы, предъявите на КПП. Там же оставите личные вещи и сдадите оружие. Дальше вас проводят. Прощайте, товарищ лейтенант.

– До… до свидания, товарищ капитан, – пробормотал, козыряя в ответ, Виктор, отчего-то считавший, что немногословный провожатый зайдет внутрь здания вместе с ним. Но нет, как выяснилось: развернулся и убрался восвояси. Ну и ладно, разберемся. В конце-то концов, здесь все свои. И дело у них тоже свое, одно на всех – фашистскую гадину раз и навсегда удавить, чтобы больше нигде и никогда головы не подняла.

После очередной – и куда более серьезной – проверки документов Зыкина проводили на второй этаж. В здании Главного управления он до этого момента никогда не был и потому понятия не имел, к чьим дверям его привели. Наверняка, как он и предполагал раньше, комиссара третьего ранга Михеева, начальника управления особых отделов и его непосредственного командира. Хотя высокий кабинет вполне мог принадлежать и наркому Меркулову, после февральского разделения комиссариата возглавившего госбезопасность. Но реальность превзошла все ожидания лейтенанта Зыкина, даже самые смелые.

В кабинете, куда Виктора проводил поднявшийся из-за стола в приемной невозмутимый секретарь, его ожидал лично наркомвнудел СССР товарищ Лаврентий Павлович Берия.

Вспоминая об этом спустя несколько самых долгих в его жизни часов, Зыкин так и не сумел понять, как он, разглядев сидящего за рабочим столом хозяина кабинета, ухитрился сделать пять строевых шагов и четко доложить о прибытии, вместо того чтобы как минимум сбиться с шага, а то и вовсе грохнуться от неожиданности в обморок. Преувеличение, конечно, – что он, старорежимная гимназистка, чтобы сознание ни с того ни с сего терять? Или получивший боевое ранение красный командир, контрразведчик, воюющий с первого часа войны? Вот именно… Но шок он и на самом деле испытал, и неслабый…

А вот утаить хоть что-то ему, похоже, не удастся. Не тот уровень. Слишком высоко взлетел, в ТАКОМ кабинете говорят только правду. Прости, Степаныч…

* * *

– Благодарю вас за рассказ, товарищ Зыкин. – Берия снял пенсне и привычно потер переносицу большим и указательным пальцами. – Не стану скрывать, все это я уже знаю от моих источников. За исключением нескольких незначительных деталей, о которых вы только что рассказали. Вы с товарищем Минаевым героически сражались и нанесли противнику существенный урон. Действия батальона существенно помогли в той ситуации, что сложилась на фронте в первые дни войны. Но вы ведь умный человек, профессиональный чекист и поэтому прекрасно понимаете, что я захотел с вами поговорить вовсе не поэтому? Что нам еще есть что обсудить. Не правда ли?

Зыкин осторожно кивнул, ощутив, как по спине побежал холодный ручеек. Отнюдь не первый за проведенное в кабинете главы всесильного наркомата время.

– Вот и хорошо. Тогда продолжим. Кстати, – народный комиссар сделал вид, что произнесенная следом фраза пришла в его голову только что, однако Виктор отлично видел, что это не так. Да, собственно, тот и не пытался особенно лицедействовать. – Возможно, вам будет интересно, но результатами нашего с вами разговора интересуется лично товарищ Сталин. Лично! И именно он попросил выяснить у вас, ну, скажем так, некоторые подробности, о которых вы, как мне кажется, не упомянули в рапорте.

– Товарищ народный комиссар…

– Успокойтесь, товарищ лейтенант, – наркомвнудел легонько прихлопнул пухлой ладонью по покрытой зеленым сукном столешнице. – Поверьте, вас никто и ни в чем не обвиняет.

«Угу, по крайней мере пока, – автоматически докончил фразу Виктор, не сводя взгляда с лица Берии. Мысленно, разумеется, докончил. – Ну, а чего я, собственно, хотел? Не в сказку, чай, попал».

– Сейчас меня интересует исключительно ваше личное мнение. Вы ведь знали товарища Минаева с довоенных времен, несколько лет служили вместе. Знали, скажем так, всесторонне, поскольку по долгу службы просто обязаны были знать больше, чем кто-либо из окружения. Верно?

– Так точно, товарищ народный комиссар.

– Вот и отлично. Вам не показалось, что с некоторого момента он, ну, пусть будет, несколько изменился? Вы ведь постоянно находились рядом, просто не могли не заметить в его поведении чего-то необычного, возможно, даже подозрительного? Что скажете?

Несколько секунд в кабинете царило молчание, затем Зыкин решился. А что оставалось делать? ЕМУ врать бессмысленно. Да и стоит ли? Ну, а если не поверит? Значит, судьба…

– Товарищ народный комиссар, – откашлявшись – в последний момент горло все же свело предательским спазмом, – твердым голосом произнес особист. – Вы совершенно правы. Я не мог говорить об этом раньше, поскольку… поскольку меня бы просто не стали слушать. Даже на уровне особого отдела фронта, куда я попал после госпиталя. Вот поэтому это и не вошло в рапорт.

– Даже так? – Судя по всему, Берия был искренне заинтересован. – И отчего же?

– Сочли бы выжившим из ума. Это в лучшем случае.

– То есть вы хотите сказать, что стать умалишенным – это лучший случай?!

– Именно так.

– Ничего не понимаю… – Вернув обратно пенсне, Лаврентий Павлович несколько раз моргнул, привыкая к изменившейся остроте зрения. – Значит, так, лейтенант, рассказывайте все, что знаете, а я уж сам решу, сошли вы с ума или нет. Все, что знаете, без утайки. Можете считать это приказом вышестоящего начальства. – Берия коротко усмехнулся уголками губ. – Понятно?

– Так точно.

– Начинайте, я слушаю. – Народный комиссар откинулся на спинку кресла, чуть прикрыв глаза. – Все – и с самого начала…

– Я действительно достаточно хорошо знал капитана Минаева. И по службе, и в личной жизни, в быту, так сказать. В том числе и то, что называется психологическим портретом. Ну, или поведенческими реакциями в той или иной жизненной ситуации. – Зыкин на миг замялся, решая, стоит ли пояснить, но наркомвнудел лишь коротко махнул пухлой рукой: мол, продолжай, я в курсе, что это значит. – Поэтому могу с уверенностью заявить: комбат Минаев, каким я его знал до начала войны, и тот, кто отдавал приказ вывести батальон из расположения и сражался с противником, – это, по сути, два абсолютно разных человека. Не внешне, разумеется, а именно что психологически. – Виктор легонько постучал себя указательным пальцем по виску.

Зыкин ждал, что Берия задаст хоть какой-то вопрос, однако тот лишь коротко кивнул:

– Дальше.

– Первое время я не мог понять, что именно изменилось. Но, наблюдая за ним со стороны, постоянно находясь рядом, постепенно разобрался. Вернее, считал, что разобрался. Хоть и не мог понять, в чем причина и как подобное вообще возможно. Он стал смелее, решительнее, резче. Принимал любые, даже очень сложные решения практически мгновенно. Но самое главное – значительно вырос его профессионализм как командира. Я не особенно силен в тактике и стратегии, но сразу это заметил. Отчего-то убежден, что прежний Минаев не смог бы ТАК воевать. И одновременно он стал… – Виктор на миг замер, подбирая подходящее слово. – Ну, бесшабашнее, что ли? Рисковее. Словно вообще ничего не боялся, даже смерти. Пожалуй, он только одного и страшился: бойцов зря погубить. Он вообще всеми силами старался лишних жертв среди личного состава избегать. И потери очень тяжело воспринимал. Требовал, чтобы всех погибших поименно в списки заносили. Говорил: «В моем батальоне пропавших без вести не будет». Поначалу я думал, может, на него стресс так подействовал, нервное напряжение, все такое. Потом понял, что не все так просто. Но самое главное не это…

Лейтенант ненадолго замолчал, переводя сбитое непривычно долгим монологом дыхание.

– Продолжайте, товарищ Зыкин, я слушаю.

– Так точно. Но самое главное, капитан Минаев откуда-то точно знал планы немцев. С точностью до минуты знал, когда начнется артобстрел, сколько он продлится и какие именно цели попадут под первые залпы. Знал, когда пойдут бомбардировщики. Знал, что наша авиация ничем не поможет, поскольку истребители просто не успеют взлететь и сгорят на аэродромах. Сначала я ему, разумеется, не верил, но потом, когда увидел, что все происходит в точности, как он рассказал…

– Почему же, если он все знал, не попытался предупредить хотя бы штаб полка? Да и с округом, насколько знаю, связь на тот момент еще была? По крайней мере по радио?

Виктор невесело хмыкнул:

– Он прекрасно понимал, что ему никто не поверит. Сочтут паникером или провокатором, а то и чего похуже, и он не успеет вывести батальон из-под удара. Именно поэтому он связался с Августовским погранотрядом только в три часа, когда батальон уже занял позиции и ничего нельзя было изменить.

– Да, я знаю, – кивнул Берия, чему-то легонько усмехнувшись. – Докладывали. А потом ему радировали из штаба корпуса. И говорил он с товарищем генерал-майором довольно-таки резко.

– Я присутствовал при разговоре, – неуверенно сообщил Виктор, размышляя, стоит ли докладывать об этом эпизоде подробно. Однако нарком лишь коротко махнул ладонью:

– Сейчас все это уже не важно. Продолжайте, товарищ лейтенант. Что еще необычного ЗНАЛ комбат Минаев?

– Тактику действий вермахта. Направления ударов и номера частей противника в привязке к местности. Прекрасно разбирался в технических характеристиках немецкого оружия и боевой техники. И не только немецкого – он и нашим минометчикам несколько дельных советов дал, хоть и не артиллерист. Да много чего.

– Любопытно. А вот скажите, товарищ Зыкин, вы не думаете, что комбат мог быть… – Лаврентий Павлович внезапно замолчал, будто предлагая подчиненному самому докончить мысль.

– Нет, – твердо ответил Виктор. – Вражеским агентом, внезапно решившим предать хозяев и помочь своим, он не был. И быть не мог. Это я знаю абсолютно точно.

– Даже так? Прямо-таки точно знаете? Хорошо, дальше.

– А дальше, когда мы со Степанычем… простите, с товарищем капитаном оказались в немецком тылу, он рассказал мне, что…

* * *

Наверное, Зыкин был единственным лейтенантом госбезопасности, которому довелось увидеть всесильного наркома в подобном состоянии.

Едва дослушав рассказ до конца, Берия внезапно поднялся из-за стола и сделал несколько быстрых шагов, замерев за спиной сидящего Виктора. Особист дернулся было подскочить, но Лаврентий Павлович, положив на его плечи ладони, решительно опустил начавшего подниматься Виктора обратно на стул. Руки у хозяина кабинета оказались на удивление сильными. Ухо обжег злой шепот:

– Сиди. Если ти все это зачэм-то видумал, лэйтенант, ти даже не прэдставляешь, что с тобой тэпэр будит! Особэнно про то, что Совэцкий Союз распадется!

Грузинский акцент в голосе наркома стал ощутимо сильнее, и Зыкин понял, что это означает крайнюю степень волнения. По спине снова скользнул холодок страха. Ох, не к добру. С другой стороны, чему удивляться? Очень даже понятно: когда он в том лесу слушал жутковатые откровения Степаныча насчет будущего, тоже образцом абсолютного спокойствия не был. Это еще мягко сказано, угу…

Легонько хлопнув лейтенанта по плечу, Берия, постепенно успокаиваясь, несколько раз прошелся по кабинету из угла в угол. Пару секунд постояв у высокого зашторенного окна, Лаврентий Павлович шумно выдохнул и решительно вернулся на свое место.

Зыкин терпеливо ждал, прекрасно понимая, что сейчас лучше молчать, чем говорить.

– Почему молчишь? – Похоже, нарком окончательно перешел на «ты». – Больше сказать нечего?

– Я все рассказал, товарищ народный комиссар. Теперь вы понимаете, почему я не мог об ЭТОМ говорить? Не знаю и знать не могу, правда ли все это, но я Минаеву… ну, в смысле Кобрину, поверил. Он не врал, это точно. ТАК врать невозможно, нас хорошо учили разбираться в подобном. Он либо и на самом деле говорил правду, либо был абсолютно убежден, что не врет.

– Хорошо, я услышал. Ты правильно сделал, что никому об этом не сказал. Очень правильно. Вот только доказательств никаких… только слова.

– Да, доказательств нет, – согласно кивнул лейтенант. – И быть не может, если подумать. Только тот факт, что настоящий Минаев потерял память именно в то время, о котором я говорил. Ну, и насчет своего предка Кобрин не соврал.

– Какого еще предка? – удивленно поднял бровь нарком. – Почему сразу не сказал? Говори.

– Кобрин упоминал, что его прапрадед пропал без вести в тех же местах, где воевал наш батальон. Лейтенант Кобрин, Федор Андреевич, фронтовая разведка, командир взвода. Просил запомнить, мол, вдруг повстречаюсь или узнаю, где да как погиб.

– И что? – Берия снова снял пенсне и устало потер переносицу. – Повстречался?

– В том-то и дело, что да. Ехали в одной машине в госпиталь. Познакомились. Он сам представился, все совпало. Имя, отчество, фамилия, звание, должность. Легкое ранение в руку, думаю, уже на фронте, где-то под Смоленском воюет. Это я почем зря столько времени на койке провалялся.

– Гм… ну, это тоже не доказательство, но проверим, конечно. – Лаврентий Павлович сделал какую-то пометку в блокноте. – Значит, так, лейтенант. Вот тебе бумага. Подробнейшим образом все опиши. Я имею в виду рассказ этого капитана из будущего. Постарайся вспомнить любые, даже самые незначительные мелочи и детали. Времени тебе час… впрочем, неважно, хоть до утра пиши, главное, чтобы подробно. Я у тебя над душой стоять не стану, уйду. Если что нужно – говори. Может, пить, есть хочешь?

– Никак нет, товарищ народный комиссар! Водички б только глотнуть, больно горло пересохло. Непривычный я столько говорить.

Берия нетерпеливо мотнул головой:

– Вон графин на столике, хватит? Хорошо. Садись и пиши. А я пока подумаю, что со всем этим делать.

– Товарищ нарком, разрешите спросить? – все-таки не сдержался Виктор. Задавать именно ЭТОТ вопрос было страшно, даже очень страшно, но и промолчать он не мог.

– Говори.

– Мне на фронт нужно, воевать. Не могу я в тылу сидеть. А меня теперь, поди, и не пустят?

Несколько секунд Лаврентий Павлович молча глядел на лейтенанта, раздумывая, затем ответил:

– Сам как думаешь? Нужно нам, чтоб ты к немцам в плен попал? И рассказал им все то, что мне?

– Кто, я?! – возмущенно ахнул Зыкин, ощутив, как приливает к лицу кровь. – Чтоб я – да в предатели?! Уж один-то патрон всегда найду! Или гранатой подорвусь!

– Успокойся, лейтенант. Подумаем. Я в эту чушь, что ты порассказал, пока не верю и вряд ли поверю. Но вот, как считаешь, если вдруг еще какой красный командир неожиданно станет воевать не так, как другие, а лучше или НЕОБЫЧНЕЙ, что это может означать? Или, допустим, после успешного боя снова память потеряет, как твой бывший командир?

Зыкин замер, едва ли не раскрыв от понимания рот:

– Товарищ нарком, то есть вы полагаете…

– Ничего я ПОКА не полагаю. Но вот это уже вполне может стать реальным доказательством. И твоим новым заданием. Так что в тылу ты вряд ли сидеть станешь. Сам же говорил, что присмотрелся к этому самому Кобрину, притерся? Психологический портрет, привычки, манера общения с подчиненными, стиль командования, словечки всякие любимые, все такое прочее? Значит, если что, и узнать его сможешь. Пусть и в чужом обличье. Понял, о чем я?

– Так точно, понял! – Виктор едва не задохнулся от возбуждения. Ну конечно, как же он сам о подобном не подумал?! Ведь все так просто! Если «Степаныч» вернется, неужели он не сможет его узнать?! Вот же товарищ Берия голова! Не чета ему, сиволапому…

– Вот и хорошо. И еще одно в голове держи, лейтенант: зачем он тебя просил про предка разузнать? Не потому ли, что и на самом деле вернуться собирался? Вернуться, чтобы его отыскать? Вот именно, по глазам вижу, мы друг друга поняли. А теперь пиши, не теряй времени. Как можно подробнее и, главное, разборчиво. Это у твоего гостя из будущего времени много, а у нас – нет. Листы пронумеруй, если вдруг испортишь, не рви и не выбрасывай. Кабинет не покидать, туалет, если понадобится, вон за той дверью. Все, выполняй.

Забрав со стола папку с какими-то бумагами, Берия энергичным шагом покинул кабинет, аккуратно притворив за собой дверь…

Глава 13

Окрестности Смоленска, август 1941 года

Подходящую дорогу нашли быстро. Разумеется, мирно покоящуюся в командирском планшете карту подполковника Сенина Сергей даже на свет извлекать не стал: этой местности на ней просто не было, уж больно далеко вперед они вырвались. Но у Кобрина, спасибо тем, кто готовил курсантов к прохождению «Тренажера», имелась и еще одна, куда как более подробная. Достаточно лишь активировать соответствующий файл информационного пакета, загруженного в память перед отправкой в прошлое. Ничем не примечательная безымянная грунтовка, позволявшая, тем не менее, выйти в район железнодорожной станции, заодно срезав километра три. Правда, оставалось неясным, проходима ли она для среднего танка, но комбриг решил на подобных мелочах не заморачиваться: танк – он на то и танк, чтобы на пустяки не размениваться. Нужно будет – сделают проходимой, на то им пятисотсильный мотор и гусеницы даны.

А спустя буквально полчаса, добравшись до сгоревшего хутора, раскатанного бомбардировщиками по бревнышку, неожиданно нашли попутчиков. Застывшую за околицей наспех закиданную ветками «тридцатьчетверку» довоенного выпуска, еще с короткоствольной «Л-11» в башне, и пребывающего в спутанных чувствах младшего лейтенанта, бывшего командира танкового взвода. Судя по обилию битой техники, здесь до авианалета стояла какая-то тыловая часть, похоже, ремонтный батальон. Развернуться ребята не успели – прилетели «лаптежники» и старательно помножили всех на ноль. И явно не сегодня, а дня два-три назад: все, что могло гореть, давно сгорело, а сегодняшний ливень прибил пепел и копоть, отчего вокруг стоял стойкий запах мокрых углей и горелого металла.

Насколько Кобрин понял из сбивчивого доклада в равной степени и ошарашенного, и обрадованного неожиданной встречей мамлея Саблина, его взвод был отправлен на разведку перед началом прорыва. Ну, как взвод: два «Т-34», «двадцать шестой» образца 1935 года и радийный бронеавтомобиль, приданный разведгруппе для связи, – все, что удалось наскрести без ущерба для будущего удара. Боеприпасов, правда, было совсем впритык, меньше десятка снарядов на танк. Карта у взводного имелась, но с привязкой к местности лейтенант почти сразу же намудрил, свернув не туда, куда следовало. Заблудилась разведка, короче говоря. А потом и на немцев напоролась.

Бой оказался коротким: одну из «тридцатьчетверок» спалили практически сразу; следом полыхнул и бронеавтомобиль, развороченный попаданием осколочной гранаты. Ни тот, ни другой не успели сделать ни одного выстрела. «Т-26» отвлек на себя огонь, и комвзвода удалось подбить два немецких легких танка, после чего «двадцать шестой» также напоролся на бронебойный и сгорел. Получив пару попаданий в башню и лобовую проекцию (к счастью, без пробития, только радиотелефонисту немного лицо сколами брони посекло), Саблин принял решение отступить, благо немцы не преследовали.

Поскольку связи теперь не имелось, кружили по округе, пока не закончилась солярка, которой и до того было от силы четверть бака. Так и застряли, на последних каплях горючего добравшись до этого хутора. Самое обидное, что находка уничтоженного поселения позволила Саблину наконец-то привязаться к карте… вот только ехать дальше оказалось не на чем. Баки были пусты. И сейчас мамлей никак не мог принять решение, как поступить. Бросить совершенно исправный танк, в боеукладке которого еще оставались снаряды (правда, совсем немного, всего три штуки, один бронебойный и два ОФ), и уходить пешком? Бросить, когда на счету каждая боевая машина?! Решиться на подобное он не мог. Нет, не из-за страха перед трибуналом – просто не мог, прекрасно зная, как отчаянно не хватает в войсках боевых машин, особенно таких, как «тридцатьчетверки». По той же причине младший лейтенант не мог и уничтожить танк – впрочем, трех снарядов и нескольких «Ф-1» для подобного все равно бы не хватило, разве что ходовую или двигатель повредить. Поэтому появление советского танка с незнакомым тактическим номером на башне Саблин воспринял как единственную возможность выйти из сложной ситуации.

Вот только, когда разглядел под комбинезоном спрыгнувшего на землю Кобрина «геометрию» на вороте гимнастерки, откровенно обалдел, на несколько секунд потеряв дар речи. Ну еще бы, целый подполковник, и ладно бы просто подполковник – КОМБРИГ! И он, недавно пришедший из училища мамлей, только что с треском проваливший первое в жизни самостоятельное боевое задание, потерявший людей и технику! Расстреляет? И пусть, пусть! Зато честно! Поскольку всяко виноват, как ни крути…

– Так, а ну успокоился, лейтенант! – рявкнул Кобрин, прекрасно понимая, что сейчас творится в душе молоденького танкиста. Вот свалился же на его голову подарочек! – Вольно! В себя прийти, быстро! Или помочь? Может, по морде дать?

– Не нужно… по морде! – испуганно отшатнулся тот. – Я виноват… готов понести… по закону военного времени…

– Что именно готов понести, лейтенант? Наказание, что ли?

Мамлей торопливо закивал. По чумазому лицу, оставляя за собой светлые дорожки, скользнули струйки пота.

– Понести он готов… – сварливо буркнул Сергей. – Бабы несут! Когда беременеют! Понятно? Я тебе что, м-мать ее, трибунал?! А ну, в руки себя взял, танкист! Нехер мне делать, только сопли тебе утирать. Своих проблем выше крыши. Ну, успокоился?

– Так… так точно.

Мельком срисовав заинтересованные взгляды торчащего из люков экипажа (башнер с радиотелефонистом смотрели серьезно, а вот Цыганков криво ухмылялся, отлично понимая, что к чему), Кобрин повернулся к застывшим возле лейтенантского «Т-34» танкистам, боящимся не то что пошевелиться, а даже, казалось, лишний раз вздохнуть:

– А вы чего истуканами застыли? Рано еще парады устраивать, не победили мы пока. Команду «вольно» не слышали? Витя, – не оборачиваясь, обратился Кобрин к мехводу. – Сможем им соляра слить? Или на буксире тащить придется?

– Можно и так, и так. – Цыганков ужом выскользнул из люка и, ухватившись за ствол пушки, лихо спрыгнул на землю. Рисуется, конечно, зараза, впечатление на «молодых» производит. С другой стороны, имеет право, чего уж там. Ветеран, уж вторая война на счету… – Только давайте мы сначала по округе пробежимся? Тут, похоже, рембат стоял – глядишь, хоть одну целую бочку с горючкой отыщем. Вряд ли все подчистую сгорело. А нам и бензин подойдет, смешаем с соляркой да и поедем себе. Да хоть керосин. Мотору не понравится, но схарчит, никуда не денется.

– Добро, бери вон этих гавриков, что из себя стойких оловянных солдатиков изображают, и вперед, на все про все – десять минут. Только осторожненько, мало ли что. А я пока с лейтенантом договорю. Да, Витя, раненых тут искать, разумеется, смысла уже нет, а если найдете убитых, документы забери.

– Понял, командир, нужное дело…

Дождавшись, пока танкисты уйдут, Сергей потрепал понуро опустившего голову Саблина по плечу:

– Пришел в себя? Вот и ладно. Гриша, фляжку кинь. Что значит «какую»? Которую в раздавленном грузовике нашли, ага! Хлебни, лейтенант, только не переусердствуй, голодный небось? А теперь расскажи еще раз и без эмоций, откуда вы на мою голову взялись…

С топливом танкистам повезло. Среди искореженной бомбами авто– и бронетехники, и рембатовской, и отправленной к ним на починку, удалось обнаружить лежащий на боку практически целый «БТ-5», в баках которого осталась почти сотня литров бензина. Близкий взрыв – судя по оплывшей после дождя здоровенной воронке, рванула бомба весом не меньше пятидесяти килограммов, – перевернул боевую машину, ударная волна сорвала с погона башню, а осколки насквозь продырявили броню, но танк так и не загорелся. Разыскав парочку более-менее непострадавших бидонов, горючее слили и заправили обе «тридцатьчетверки», смешав бензин с остатками солярки.

Работали споро, поскольку Кобрин, все чаще и чаще с тревогой поглядывавший на часы, торопил бойцов: скоро стемнеет, а это плохо, весьма плохо. Как ехать в темноте, он представлял с трудом – фару разбило осколком еще в первом бою. На машине младшего лейтенанта, правда, обе целехоньки, несмотря на попадание в лоб немецкой болванки. Вот только пускать его вперед как-то не особенно хочется – не хватало только снова заблудиться. Ладно, оставим в качестве запасного варианта. В случае чего на место мехвода можно и Витьку посадить, проверенному товарищу однозначно больше доверия.

Подошел Цыганков, от которого на добрый метр пахло свежим горючим, причем разным:

– Все, тарщ командир, можем ехать. Да, вот, как приказывали…

Отерев ладони о комбинезон, механик-водитель вытащил из кармана и протянул Сергею тощую стопочку красноармейских книжек, большая часть которых оказалась густо – даже листки слиплись и присохли друг к другу – перепачкана бурой кровью. От документов, перебивая густой бензиново-солярочный дух, сладковато пахло разложением. Или Кобрину последнее просто показалось?

Цыганков мрачно прокомментировал:

– Все, что собрали. Вообще, погибших немного, видать, большинство успели уйти. И раненых, как помощь оказали, с собой прихватили, там полно оберток от перевязочных пакетов и обрывков бинтов. Дня два назад их тут накрыли, не больше. Ну а тех, кого в куски порвало или кто в машинах погорел, я, понятно, не тревожил – чего уж там найдешь…

Наконец тронулись, и Сергей облегченно вздохнул. Судя по карте, меньше чем за час должны добраться до моста (тьфу-тьфу через левое плечо!), успев аккурат к сумеркам. Несмотря на нештатное топливо, «тридцатьчетверки» шли ходко, даже Цыганков почти не матерился со своего места. Башенный люк Сергей не закрывал, предпочитая вести наблюдение глазами, а не через панораму. Случись что, успеет вниз нырнуть, не впервой.

Снова вышел на связь комдив, довольно резко осведомившись, где его, собственно, носит и какого он вообще… гм, ну пусть будет детородного органа, решил искать приключений на собственную задницу, когда ему еще есть чем заняться? Пришлось объясняться. Посопев в трубку, полковник раздраженно буркнул: «Чтобы в течение часа был, иначе я тебе устрою… покатушки на карусели» – и разорвал связь. Так что Кобрин так и не узнал, что именно за «покатушки» и отчего именно «на карусели» собирается устроить вышестоящее командование.

Примерно через полчаса мучительной езды по извилистой и кочковатой лесной грунтовке, изрезанной выпиравшими из земли узловатыми корнями, танки добрались до развилки, где она, согласно карте, пересекала нужное им шоссе, ведущее прямиком к переправе. Когда до дороги оставалось метров сто, Сергей внезапно заметил в бинокль мелькнувший в разрывах ветвей высокий силуэт танка и борт тентованного грузовика. Немецких, что характерно. И на предельной скорости движущихся на запад. Похоже, кто-то из тех самых недобитков, о которых он недавно размышлял. Отпустить? Что ему, собственно, до какого-то драпающего к своим легкого «чеха» (тип танка Кобрин успел срисовать) и автомашины? Но с другой стороны, сегодня они победители, с чего бы ему кого-то отпускать? А вот хрен вам!

– Витя, полный вперед, на дороге разворот на девяносто градусов и «короткая»! Срезай напрямик, тут деревьев-то почти нет!

Не задавая вопросов, мехвод газанул, меняя направление движения. Кобрин нырнул в боевое отделение; над головой грюкнула о броню закрытая башнером створка люка. Тресь! Коротко хрустнуло перерубленное бронированным лбом нетолстое дерево, по башне заколотили сломанные ветви. Подмяв забитыми мокрой глиной гусеницами придорожные кусты, «тридцатьчетверка» выломилась на грунтовку, по которой драпали замеченные гитлеровцы. Цыганков сбросил газ, и танк, качнувшись, застыл поперек дороги. Повернулась, подвывая электроприводом, башня, и пушка коротко ахнула, выплевывая вслед улепетывающему грузовику осколочную гранату. Брызнули расколотые в щепу борта; ударная волна смяла, выворотив вперед, кабину. Пыльный брезент тента вздулся, разлетаясь дымящимися лохмотьями. И, финалом, полыхнул изодранный осколками бензобак, мгновенно превращая автомобиль в высокий огненный факел. Были ли в кузове пассажиры, осталось неизвестным… да и неважным: уцелеть после подобного у них не было ни единого шанса.

Танк тронулся с места, продвигаясь немного вперед, чтобы пылающий грузовик не перекрывал директрису. Кобрин довернул башню, совмещая прицельную марку с окутанной сизым бензиновым выхлопом кормой «Pz-38». Криво усмехнувшись – прицел лег в точности на белый трафаретный крест, – выстрелил. Менять воткнутый в ствол унитар ни смысла, ни времени не было. Да и бронебойных осталось всего несколько штук, которые следовало придержать на крайний случай. Легкому «чеху» и осколочно-фугасного хватит. С головой хватит. Так и вышло: на корме вражеского танка на миг вспух бутон разрыва, полетели в стороны какие-то искромсанные обломки, бронемашина резко дернулась и застыла, дымя развороченным МТО. Из распахнувшегося башенного люка показался танкист в приплюснутой наушниками пилотке, тут же безвольно повисший на броне, – короткая очередь спаренного «дегтярева» перечеркнула его на уровне груди. Запертые в горящей машине панцерманы попытались вытолкнуть труп наружу, но не успели: вверх рванулся фонтан ревущего пламени, мгновенно решив их судьбу.

Идущий первым полугусеничный бронетранспортер шустро вильнул к обочине, укрываясь за полосой дыма, и прибавил скорость, надеясь оторваться от преследователя. Глупо, конечно: спастись от танка на прямой, как стрела, простреливаемой на добрых полкилометра дороге нереально. Патрубки «тридцатьчетверки» окутались клубами дыма, и танк рванул следом, со скрежетом спихнув с дороги останки грузовика и объехав горящий панцер. Снова завыл электропривод, разворачивая башню вдоль шоссе. Лязгнул, запирая в казеннике новый выстрел, затвор. Бросив на чумазого заряжающего быстрый взгляд, Кобрин приник к панораме, уже привычно слившись с боевой машиной в единое целое, повторяя все ее движения, чтобы не расшибить лоб об покрытый резиной налобник. Угловатая корма броневика подскакивала на неровностях грунтовки, мотаясь из стороны в сторону, и вместе с ней дергалась вверх-вниз прицельная марка.

– Короткая! – Не столько услышав, сколько угадав по интонации приказ, мехвод привычно сбросил скорость, не дожидаясь «дублирующего» пинка.

– Огонь, – сам себе скомандовал Сергей, опуская подошву сапога на педаль спуска.

Пушка бахнула, заставив многотонную махину плавно качнуться. Коротко звякнула об отражатель стреляная гильза, улетая под ноги заряжающему: брезентовый мешок прогорел еще в одном из прошлых боев, когда именно, Кобрин не помнил.

И в этот миг, на доли секунды опережая несущуюся вслед смерть, водитель немецкого бронетранспортера вдруг резко бросил машину в сторону, одновременно вбив до полика педаль тормоза. Вряд ли именно спасаясь от выстрела – даже сумей он заметить дульную вспышку, все равно не хватило бы времени что-либо изменить. Скорее, просто сдали нервы. Оно и понятно, когда в трехстах метрах позади прет русский «Panzer-dreissig-vier», о которых в войсках уже ходили чуть ли не легенды, никакой выдержки не хватит. Будь ты хоть дважды ветеран, без единой царапины прошедший и Польшу, и французскую кампанию, и первые месяцы этой жуткой войны с проклятыми большевиками.

Разминувшийся с кормой бронетранспортера буквально на считаные сантиметры осколочно-фугасный снаряд воткнулся в землю, взметнув могучий огненно-дымный фонтан. Ударная волна придала не успевшей окончательно остановиться стальной коробке дополнительное ускорение, сталкивая машину с дороги. Иззубренные кусочки чугуна с визгом и искрами прошили тонкую противопульную броню, тела сидящих на лавках пехотинцев и противоположный борт. Транспортер юзом съехал по невысокому кювету и замер, скособочившись и задрав покрытую рваными пробоинами корму. Водитель тяжело рухнул на руль; один осколок перебил ему позвоночник, другой практически оторвал левую руку. Сидящему на месте командира машины унтер-фельдфебелю снесло полчерепа; трое ехавших в десантном отделении гитлеровцев также погибли мгновенно.

Единственным, кто не получил ни царапины, оказался лежащий на полу десантного отсека раненный в бедро красноармеец в изодранном, перемазанном грязью камуфляжном костюме. Впрочем, сам он об этом даже не догадывался, поскольку с самого начала поездки пребывал без сознания…

* * *

Мягко шлепая траками по дорожной пыли, после ливня превратившейся в липкую грязь, «тридцатьчетверка» подъехала к сброшенному с дороги бронетранспортеру и остановилась, негромко порыкивая работающим на холостом ходу дизелем. Осторожно высунувшись из люка, Кобрин быстро огляделся «на все триста шестьдесят». Нет, все тихо, вокруг больше никого. Интересно, откуда они тут взялись и кто такие? Собственно, откуда – как раз понятно, из разгромленной мехгруппы, разумеется. Много их тут всяких-разных по округе шатается, окольными путями к своим отходя. А вот кто такие? Может, разведчики, может, связисты или еще кто – теперь поди узнай. Вон как их нашинковало, он даже и не думал, что один-единственный осколочный снаряд на подобное способен. Хотя нет, разведчики в сопровождении танка и грузовика вряд ли катаются, так что именно «еще кто». Да и какая, собственно, разница? Раздолбали и раздолбали, делов-то…

Позади, метрах в двухстах, выбралась на дорогу «тридцатьчетверка» мамлея Саблина, похожая на огромный живой куст. Крона срезанного тараном дерева за что-то зацепилась обломанными сучьями да так и осталась лежать поверх танка. «Маскировка, блин, – мимолетно усмехнулся комбриг. – И захочешь, нарочно так ни за что не получится». Ну, наконец-то догнали. Танк резко затормозил, повел из стороны в сторону башней – и дерево, качнувшись, рухнуло вниз, усеивая броню и землю вокруг мелкими ветками и листвой. Махнув рукой высунувшемуся из башни младшему лейтенанту – мол, все в порядке, не переживай, Кобрин отвернулся.

– Разворачивайся и поехали, – прижав рукой ларингофон, скомандовал Сергей, бросив на броневик последний взгляд. И тут же торопливо рявкнул, заметив внутри нечто необычное: – Нет, стой! Машину не покидать, я быстро.

– Товарищ ком…

– Отставить. Знаю, что делаю. Автомат дай.

Подхватив протянутый башнером «ППД-40» с секторным магазином, выбрался из башни. Протопав по измочаленной, непонятно, как она вообще еще держится, надгусеничной полке, спрыгнул вниз. Привычно осмотрелся, пока не выходя из-под защиты танковой брони: пусть сейчас он танкист и целый комбриг, навыки командира штурмовой роты никуда не делись. И не денутся, очень хотелось бы надеяться. В несколько шагов добравшись до бронетранспортера, встал на гусеницу, заглядывая внутрь угловатого, чем-то похожего на открытый сверху гроб корпуса. А кровищи-то! И запах соответствующий. Вот уж точно гроб… твою ж мать, не ошибся, точно наш!

Повернувшись к танку, махнул рукой высунувшемуся из люка заряжающему:

– Анисимов, живо дуй сюда, поможешь! Наш тут; видать, немцы его в плен взяли.

Вместе с товарищем вытащив раненого через кормовую дверцу наружу, танкисты уложили его у гусеницы. Разведчик – в чем Кобрин нисколько не сомневался, уж больно униформа характерная, – был жив, хоть в себя и не приходил. Кое-как наложенная на раненое бедро повязка сильно пропиталась кровью, но, к счастью, бурой, успевшей подсохнуть. Уже неплохо, значит, кровотечение остановилось. Ну, а коль он до сих пор жив, то и крупные сосуды не повреждены, иначе уже давно погиб бы от кровопотери.

Кобрин мысленно хмыкнул: вот ведь судьба фронтовая! Не рвани фриц со страху в сторону, его снаряд этот полугусеничный бронегроб наизнанку б вывернул, всех, кто внутри находился, в фарш превратив! А так осколки поверху прошли – повезло мужику. Всех фрицев насмерть, а он целехонький. Видать, в рубашке родился, как предки говорили. Да уж, просто немыслимо повезло… И еще больше повезет, если они его живым до госпиталя довезут. Так нечего время зря терять, грузим парня – и вперед. Перевязать бы его, да некогда. И не нужно, пожалуй, если рана не кровоточит, лучше повязку не трогать. Тут ехать-то осталось всего ничего…

Глава 14

Полевой госпиталь N, район переправы, август 1941 года

Выбросив под ноги изжеванный окурок (и в который раз мельком подумав, что так и не понял, что предки находили приятного в глупой привычке глотать дерущий горло табачный дым), капитан обратился к замотанному военврачу:

– Ну что с ним, доктор? Жить будет?

– Скорее всего, товарищ подполковник, – бесцветным от усталости голосом ответил медик, автоматически одергивая давно потерявший былую белизну окровавленный халат. В свете неяркой электролампы, освещавшей площадку первичной сортировки раненых, кровь на халате казалась черной. Руки врача едва заметно подрагивали, но сам он, похоже, этого даже не замечал. – Рана тяжелая, осколок перебил бедренную кость, со смещением, просто удивительно, что жизненно важные сосуды не повредило. Но кровопотеря все равно вышла приличная. Плюс попавшая в рану инфекция, разумеется. Да и времени от ранения много прошло, а это очень плохо. Он уже на столе, сейчас прооперируем и отправим дальше в тыл, сегодняшней ночью через Днепр пойдет очередной конвой с ранеными. А дальше – как повезет. Не начнется заражение крови или гангрена – выживет. Но ему в любом случае понадобится еще одна операция, в условиях нормального стационара, здесь я кость не соберу.

– Добро. – Собравшийся уходить Кобрин заметил, что собеседник хочет что-то добавить, и вопросительно дернул подбородком: – Слушаю, товарищ военврач?

– Папиросой не угостите, товарищ подполковник? Я видел, как вы дымили. С утра не курил, и папиросы закончились, и времени не было – сами видите, сколько раненых. Потоком идут. Конвейер… даже ночью оперируем. А что делать? До утра не все дотянут…

– Прошу. – Внутренне радуясь, что появился повод избавиться от курева, Сергей протянул ему всю пачку.

– Ну что вы, это много, одной вполне достаточно.

– Берите, у меня еще есть. Мы, танкисты, люди запасливые. – Кобрин впихнул ему в руку помятую полупустую пачку «Беломорканала». На самом деле папирос больше ни у кого не имелось, а махорку, как знали все подчиненные, подполковник Сенин терпеть не мог. Вот и будет объяснение, отчего командир вдруг не курит.

– Благодарствую. Да, кстати, он пришел в себя.

– Все-таки очнулся?

– Очнулся, правда, совсем ненадолго. Неудивительно, впрочем, в его-то состоянии. Просил передать командованию, что вся его группа погибла и какие-то координаты, дальше я не разобрал. Вроде бы что-то про немецких парашютистов, которых они уничтожили. Он находился в полубреду, сами понимаете, речь мало что невнятная, так еще и абсолютно бессвязная. Но имя и звание назвал четко, я успел переспросить. Лейтенант Федор Кобрин, командир разведвзвода. А вот номер части, увы, я не разобрал. Вы там передайте куда следует, дело-то серьезное. Вдруг пропавшим без вести сочтут или, чего хуже, дезертиром. Запомнили или повторить?

– З… запомнил… – нашел в себе силы выдавить Сергей, ощутив, как внезапно пересохло горло и закружилась голова. Неужели?!

– Что с вами, товарищ подполковник?! Вы внезапно побледнели, и лицо у вас стало такое… пугающее… Вам плохо? Может, позвать медсестру? Вы присядьте, вон, на ящик, он у вас за спиной.

– Нет, уже все в порядке, – взял себя в руки капитан. В голове одновременно роились, сталкиваясь и мешая друг другу, обрывки десятков мыслей. Вот почему лицо раненого в какой-то миг показалось смутно знакомым, пусть от прапрадеда не осталось даже фотографии, Сергей все же сумел различить в его облике нечто родное, семейное. «С ума сдуреть», как Цыганков выражается. Это что ж получается, он чуть собственного предка не угробил, когда по бронетранспортеру осколочным долбанул?! Блин… И как ему сейчас поступить? Попросить врача как можно серьезнее отнестись к операции? Потребовать после операции отправить Федора в тыловой госпиталь в числе первых? Пригрозить званием, надавить авторитетом?

А чем прапрадед, собственно, лучше сотен и тысяч других таких же разведчиков, пехотинцев, танкистов или летчиков? Только тем, что является давным-давно потерянным и неожиданно нашедшимся предком курсанта ВАСВ капитана Кобрина из далекого будущего? Который сейчас, ко всему прочему, вовсе никакой и не капитан Кобрин, а подполковник Сенин? Нет, так нельзя. Да и нет у него на подобное права, ни малейшего права нет. Подло это. И мелко. На войне все равны.

Да и прадед бы подобного ни в коем случае не одобрил, очень сильно не одобрил – не тот был человек, насколько Сергей сумел в нем разобраться, встретившись в недавнем странном, но таком реальном сне. Во сне, ну конечно же, в том-то и дело, что во сне! Вот он болван! Как же сразу-то не понял! Ведь он ВИДЕЛ его там, видел в точности таким, как сегодня! А сразу не узнал потому, что лицо пребывающего без сознания раненого разведчика оказалось обильно перемазано засохшей грязью и кровью, напоминая застывшую маску…

Все эти, кажущиеся долгими, размышления пронеслись в сознании капитана в один миг, уложившись буквально между двумя ударами сердца.

И Кобрин, глубоко вздохнув, ответил уже практически спокойным голосом:

– Все в порядке, товарищ военврач. Устал просто сильно. Никак нормально выспаться не удается. Да и денек сегодня был – врагу не пожелаешь. Хм, смешно, кстати, сказал, «врагу не пожелаешь»! Врагу мы сегодня изрядно наваляли… А какая в танке вентиляция во время боя, когда пушка каждые несколько секунд лупит? Порой так всякой гадостью надышишься, что наружу едва живой выползаешь. Бывает, и угорают ребята, и от жары в обморок падают.

– Точно? – недоверчивым голосом переспросил врач, сверля комбрига подозрительным, как и у всех медиков, убеждающих в чем-то упрямого пациента, взглядом.

– Абсолютно! – твердо ответил тот, тряхнув головой.

– И все же категорически советовал бы вам отдохнуть, товарищ подполковник! Категорически! Поверьте, я ни в коей мере не перестраховщик, – он многозначительно кивнул на свой окровавленный халат и операционную палатку, – но прекрасно понимаю, что происходит и какая обстановка на передовой. Вижу! Поскольку с пятого дня войны в действующей армии. И если вы надорветесь и сляжете, пользы от этого никому не будет. Немцам разве что. – Хирург невесело усмехнулся. – Все устают, даже ваши танки…

– Спасибо за заботу, доктор, – насколько возможно мягко ответил Сергей. – Но я не вру, честное слово, меня и на самом деле уже отпустило, так что все нормально. А про… лейтенанта Кобрина я все запомнил, не волнуйтесь. Как будет возможность, немедленно передам и в штаб, и в разведроту. Если не ошибаюсь, я даже знаю кое-кого из его товарищей. Спасибо вам, доктор. Прощайте.

Коротко бросив все еще немного подрагивающую ладонь к шлемофону, комбриг развернулся и решительно двинулся прочь.

Военврач несколько секунд глядел танкисту в спину, затем выбросил под ноги окурок, пожал плечами и устало побрел к палатке, что-то негромко бормоча себе под нос…

Он еще не знал, что будет оперировать, ежесекундно рискуя потерять от усталости сознание, всю ночь. И лишь перед самым рассветом забудется на сорок минут тяжелым сном смертельно уставшего человека. А на рассвете, с первыми лучами солнца, прилетят немецкие пикирующие бомбардировщики. И он вместе с персоналом госпиталя будет под фашистскими бомбами помогать грузить раненых в грузовики и на подводы, отправляя их к переправе. Грузить, пока фугасная бомба не разорвет его в клочья вместе с несколькими медсестрами и санитарами…

Но лейтенанта-разведчика, которого привез этот танкист, успеют отправить на ту сторону Днепра еще глубокой ночью, с первым обозом…

Окрестности Смоленска, август 1941 года

Спать Кобрин завалился в начале первого. Пока разыскивал «свои» танки, оказавшиеся, разумеется, не там, где планировалось, пока общался со штабом (лично) и с комдивом (по радио, благо связь была на удивление хорошей), одновременно выслушивая благодарности и получая разносы, пока торопливо ужинал сухпайком, поскольку полевые кухни снова где-то затерялись, время и прошло. Вокруг, не замирая ни на мгновение, продолжалось безостановочное движение, с виду вроде бы хаотичное, но на самом деле достаточно твердо контролируемое. Вышедшие из окружения войска частично отходили в направлении Соловьевской переправы и дальше на ту сторону Днепра для переформирования, отдыха и пополнения, частично – занимали оборонительные рубежи.

Ночи как таковой не было – ее заменили сизые от бензинового и солярочного дыма пыльные сумерки, пронизанные узкими лучиками фар и ручных фонариков. Гомон тысяч голосов сливался в монотонный гул, из которого порой вычленялись крики раздающих приказы командиров или мат толкавших заглохшую автомашину бойцов. Ржали лошади, ревели моторы идущих по обочинам танков, коротко крякали клаксоны требующих освободить проезд автомобилей.

Иногда над головой гудели двигатели немецких бомбардировщиков, ни днем, ни ночью не оставлявших в покое понтонную переправу, и в ответ начинали звонко лаять зенитные автоматы прикрывавших ее артдивизионов, гулко бухали 76-мм орудия, тянулись в ночное небо раскаленные жгуты трассирующих очередей счетверенных «максимов» и крупнокалиберных «ДШК». Порой немцы не выдерживали и, сбросив бомбы куда попало, отворачивали; порой добирались до цели, и по сторонам узкой «ниточки» понтонов вздымались высокие столбы воды. Назад возвращались не все, порой рушась пылающими обломками в реку или лес.

Но восполнившая потери бригада Кобрина никуда не уходила. Комдив прислал им в помощь полдесятка наименее потрепанных танков из числа отступающих войск, грузовики подвезли боеприпасы и топливо. Ближе к полуночи подошло еще столько же боевых машин: все, что осталось от «соседа», 203-й ТБр. В итоге четыре «тридцатьчетверки» разных серий, один «КВ», остальные – легкие. Взамен последних, конечно, хотелось бы получить что посерьезней, но и на том спасибо. Не тот случай, чтоб носом крутить, ага… Полученный приказ был прост: до рассвета отдыхать, а утром – действовать сообразно полученным распоряжениям… или по обстановке, если оная изменится излишне радикально. Скорее всего, это означало, что завтра они встанут в глухую оборону, где и будут до последнего сдерживать натиск гитлеровцев. Из чего логически можно было сделать вывод, что город в ближайшее время все-таки решено сдать, но сдать без спешки, организованно отводя войска и не позволяя противнику излишне форсировать события. Ну, по крайней мере, на этом фланге…

Вот только делать какие бы то ни было выводы сил у Сергея уже просто не осталось. Ни моральных, ни физических. И потому он просто заполз под днище танка, улегшись на расстеленный поверх нарубленного лапника брезент, подложил под голову шлемофон и планшетку и мгновенно уснул. Успев лишь подумать, прежде чем окончательно провалиться в темный омут, что если его «выдернут» обратно именно сегодняшней ночью, это будет неправильно: ведь еще ничего не закончилось и бросить своих бойцов сейчас он просто не имеет права.

Проснулся Кобрин от того, что кто-то настойчиво дергал его за сапог. В первую секунду, как водится, не понял, где находится, попытавшись резко подняться. От неизбежного удара головой о заляпанное намертво присохшей глиной днище спасла только великолепная реакция бывшего командира штурмовой роты. Перевернувшись на бок с упором на локоть, комбриг коротко выругался, окончательно проснувшись. И встретился взглядом с радиотелефонистом, чья голова торчала из раскрытого эвакуационного люка. Божков смутился и пошел пятнами, заметными даже под слоем не отмытой до конца, скорей равномерно размазанной по щекам копоти:

– Ой… простите, тарщ командир, что ж вы так резко-то поднимаетесь? Виноват, не подумал.

– Иди в задницу, Гриша, – беззлобно огрызнулся Кобрин. – Сколько времени?

– Почти семь. Там это, товарищ комдив приехал. Вас ищет.

– Иду, – вздохнул Сергей, неуклюже выбираясь из-под танка. Все тело болело, словно вчера целый день ящики с унитарами разгружал. По внутреннему ощущению – никак не меньше железнодорожного вагона. Или двух. Причем в одно рыло.

Возле боевой машины его дожидался экипаж, внешне выглядевший вполне прилично, учитывая безумный вчерашний денек. По крайней мере умылись, а Цыганков, страшно сказать, еще и побрился, свидетелем чему был клочок газеты, залепивший свежий порез на скуле.

Механик-водитель протянул командиру котелок и почти свежее вафельное полотенце. В другой руке он держал небольшой, размером со спичечный коробок, обмылок:

– Утро доброе, командир. Умойтесь, пока водичка не остыла. Пойдемте, вон, за танк, я солью.

– Спасибо, Витя. Идем. Сами, гляжу, раньше поднялись?

– Так хотели вам выспаться дать. А тут командование нагрянуло. Пришлось будить.

– Переживу. – Сергей с удовольствием умылся успевшей остыть водой, почистил зубы и остатком прополоскал рот. Вытерся полотенцем, и до того отнюдь не белоснежным, а сейчас и вовсе превратившимся в серо-черный камуфляж: чтобы полностью смыть копоть, потребовалось бы куда больше воды. И мыла, разумеется. А в идеале – банька.

Пока приводил в порядок комбинезон и затягивал ремни портупеи, Цыганков принес скудный завтрак: ломоть подсохшего хлеба с наваленной сверху невеликой горкой тушенки и кружку с чаем, крепким, но почти не сладким:

– Все, что есть, тарщ подполковник. Я тут пробежался по округе, ребята говорят, через часок нормально покормят, кашевары наши вроде нашлись. Сами видели, какая тут всю ночь кутерьма творилась, вот и потерялись. Кашу с тушенкой обещают. Гречневую.

– Нормально все. – Комбриг в два счета разделался с завтраком, запил чаем. – Полковник где?

– Вон там, – мотнул головой Цыганков, указывая направление. – Видите палатку под деревьями? Тудой и топайте.

– Спасибо, Вить. Машина как?

– Да нормально машина, чего ей сделается? Она ж железная, – хмыкнул тот. – Заправлена, бэка полный. Можно сказать, напоили-накормили коняшку нашу. Сейчас со Степкой еще по гусеницам пройдемся, пальцы подобьем, траки на трещины проверим, подтянем малехо, вчера уж больно темно было. И можно дальше воевать.

– Добро. Пошел я к начальству, доклад докладывать.

Глядя в спину уходящего командира, мехвод невесело вздохнул. Не, ежели после этого боя сержанта дадут, а то и сразу старшину – это завсегда пожалуйста. Желательно, чтобы сразу с медалью в придачу. А вот комтанка быть? Не хочется что-то. Не его. Внизу, за фрикционами, как-то спокойнее…

– Здравия желаю, товарищ полковник. – Кобрин четко бросил ладонь к танкошлему. – Подполковник Сенин по вашему…

– Здоров, Васильич, чего ты как неродной? – улыбнулся комдив, оборачиваясь к Сергею. В отличие от реципиента, Кобрин впервые видел Михайлова живьем. Судя по всему, спать тому довелось еще меньше, чем ему, уж больно глубоко залегли темные круги под внимательными глазами командира 101-й танковой дивизии.

Подойдя вплотную, Григорий Михайлович порывисто обнял Сергея, похлопал по спине. Отстранился, взглянув в лицо:

– Спасибо, комбриг, знатно ты повоевал! Ты уж извини, что я вчера ругался шибко, до последнего неясно было, что да как! Да и напугал меня, зараза, когда чуть не отстал! Обезглавил бы бригаду – что тогда? Зачем так рисковать? Шел бы себе в составе колонны, пусть медленно, зато безопасно. Нет, погеройствовать решил. Оно того стоило, а?

– Стоило, тарщ полковник, – твердо ответил Кобрин. – Не один ведь вернулся, а еще и танк с собой привел. Не фрицам же было целехонькую машину отдавать? К тому же разведчика нашего у фашиста отбил, между прочим, того самого, что информацию про ту самую мехгруппу, что мы вчера громили, добыл. Так что точно не зря.

– Фрицев? – хмыкнул комдив. – Это ты так немцев, что ли, кличешь? Гм, нужно запомнить, смешно звучит. Еще и разведчика спас? Ну, совсем молодец. Ладно, за геройства твои ты и вчера все слышал, и матом, и по-человечески, а сейчас давай к делу. Ты меня знаешь, я попусту воздух сотрясать не люблю, так что пойдем к карте, в курс дела вводить буду. Завтракал, кстати?

– Спасибо, Григорий Михалыч, ребята покормили. Говорят, кухари наши отыскались, скоро и горячее обещают.

– Бардак, – помрачнел комдив, пропуская товарища внутрь штабной палатки. – Вроде и организованно отходили, а все равно бардак!

И добавил пару фраз на «русском командном», ни к кому конкретно не адресованных…

* * *

– Все понял, Васильич? Справишься? Сам понимаешь, некого мне, кроме тебя, послать, опытных командиров у меня – раз-два и обчелся… – Михайлов внимательно взглянул в его глаза, отчего Сергею на миг даже стало неудобно: полковник искренне верил, что разговаривает со старым товарищем, с которым вместе громил японцев на Халхин-Голе. В следующую секунду Кобрин взял себя в руки. Блин, да какая разница? Сейчас он и есть подполковник Сенин, остальное неважно.

– Понял, конечно. Справлюсь. Сколько держаться?

– Недолго, Сережа, на этот раз недолго. Город все равно не удержим, так что нам нужно всего часов пять, может, даже и того меньше. Но фашист должен крепко поверить, что отходить сейчас мы не собираемся. И более того – начинаем еще один контрудар. Как возьмешь деревню, вставай в оборону – и стой, пока приказ отступить не придет. Пусть думают, что ты дожидаешься подхода основных сил.

– А он придет? – не удержался капитан, тут же об этом пожалев. Не хватает только, чтобы Михайлов решил, что он внезапно смалодушничал.

– Придет, – твердо ответил комдив. – Обещаю. За четыре-пять часов тут все так или иначе закончится. Не будет связи – ровно в три отступай к переправе.

– Это тоже приказ?

– Именно что приказ. Мой личный приказ. После трех часов дня вам там делать нечего. Если сильно повезет, глядишь, подмога немцам до этого времени так и не успеет подойти, так что отступишь без боя. Но это вряд ли, честно тебе говорю. Успеют, конечно, чтоб им…

– А откуда вообще известно, что они именно на меня попрут?

– Так с другой стороны никак, – почти весело хмыкнул Михайлов. – Тот мост, что ты вчера на рассвете захватил, ночью взорван. Грамотно взорван, не сразу и восстановишь. А все известные броды вместе с прилегающим берегом – заминированы. На мелководье притопили несколько битых танков, тоже, разумеется, с секретами внутри. Начнут из воды тягать – рванет так, что мало не покажется. Был брод – станет омут. Если не захотят тратить время на разминирование и переправу, обязательно в твою сторону повернут. А если захотят – уж точно не твоя проблема, до реки наш артдивизион дотянется, благо боеприпасы им подвезли. Устроят им пламенный артиллерийский привет. Понятно объяснил?

– Так точно. Разрешите выполнять?

– Ты только выживи, Сережа. – Михайлов сильно похлопал комбрига по плечам. – Выживи, у тебя хорошо получается выживать, как я заметил. Мы столько вместе прошли, так что давай не нарушать традицию. И больше не геройствуй, убедительно прошу, ни к чему это теперь. Просто притормози фашиста и уходи. Все, больше не задерживаю, тебе еще на переход время нужно. Свободен. И – удачи.

– Увидимся, тарщ полковник. Не переживайте, нет у меня сегодня настроения героически погибать. Негероически, впрочем, тоже. Так что вернусь, куда денусь.

Выйдя из штабной палатки, Кобрин до хруста потянулся и задумчиво хмыкнул. Вот так-то вот, товарищ курсант… Все возвращается на круги своя. Уроборос, блин! Змея, кусающая свой хвост. С чего начинали, тем и заканчиваем. Вчера с утра отбивали мост и станцию, сегодня – деревня, где закрепились в ожидании подхода подмоги фрицы. И все тот же приказ: задержать, затормозить, остановить. Чтобы дать возможность нормально перегруппировать войска, подготовив отступление. С другой стороны, чему, собственно, удивляться? Все это огненное лето и состояло из бесконечных ударов и контрударов, окружений и прорывов из них, отступлений и вгрызания в землю с приказом стоять до последнего, но врага не пропустить…

А почему именно они – более чем понятно. Сто первая танковая – самая «свежая» дивизия на этом участке фронта, всего только вторые сутки воюет. Некем заменить. Даже несмотря на более чем серьезные потери. Хотя, с учетом присланных комдивом танков и «приблудившегося» «Т-34» мамлея Саблина, под командованием Кобрина оставалась более чем серьезная сила. Не полнокровная бригада, конечно, как сутки назад, но и отнюдь не батальон. Плюс пехота со средствами усиления, не понесшая таких потерь, как танкисты.

Так что ничего, херры носители общечеловеческих ценностей и прочей содомии, рано радуетесь, еще повоюем!..

* * *

Собственно говоря, занятая гитлеровцами деревня осталась исключительно на довоенных картах да в воспоминаниях жителей, покинувших родные места еще в первые дни Смоленского сражения. Пока здесь стояли части Красной Армии, достаточно крупную деревню, по местным меркам – практически село, неоднократно утюжило люфтваффе и обстреливала артиллерия. Позавчера немцы выбили из населенного пункта потрепанный пехотный полк, который, несмотря на жуткие потери и постоянную нехватку боеприпасов, ухитрился продержаться против превосходящих в несколько раз сил противника несколько суток. Вот только от поселения к этому времени практически ничего не осталось: вместо большинства домов торчали лишь закопченные печи с обрушенными ударной волной дымарями, остальные строения, если и не были раскатаны по бревнышку прямыми попаданиями, лишились крыш или кособоко осели. Даже деревьев, в зелени которых некогда утопала деревня, почти не осталось – вместо фруктовых садов из перекопанной воронками, обожженной пламенем войны земли торчали лишь обрубки стволов со срезанными осколками сучьями. Многочисленные хозяйственные постройки выглядели ничуть не лучше, будучи частично сожженными, частично – разрушенными взрывами бомб и фугасных снарядов. Огороды изрезали извилистые ходы сообщений, стрелковые ячейки и пулеметные точки, обложенные обгорелыми бревнами; в стороне от окопов виднелись узкие противовоздушные щели, где бойцы пережидали бомбардировки. Искореженные взрывами, раздавленные гусеницами «сорокапятки» так и остались стоять в полузасыпанных капонирах: артиллеристы сражались до последнего, продолжая стрелять прямой наводкой до тех пор, пока фашистские танки не принялись утюжить их позиции. Судя по количеству подбитых вражеских бронемашин, свои жизни они продали дорого…

Времени даром гитлеровцы не теряли, углубляя оплывшие от близких взрывов окопы, отрывая новые, готовя и маскируя позиции для противотанковых орудий, закапывая в землю танки или пряча их в руинах уцелевших домов и сараев. Подбитую бронетехнику оттаскивали к шоссе, где ее должны были осмотреть ремонтники. Похоронная команда стаскивала в щели и воронки тела погибших красноармейцев, присыпая их землей: не хватало только подхватить от разлагающихся унтерменшей какую-нибудь заразу! Как выразился унтер Крабе, пряча в карман несколько обручальных колец, пробитый осколком серебряный портсигар и золотой нательный крестик, «эти проклятые большевики даже после смерти способны навредить порядочному европейцу»…

Поставленная командованием задача не слишком отличалась от приказов, что получали в эти же дни советские командиры: закрепиться и отбивать контратаки русских, пока не подойдет подкрепление. Не то чтобы село имело какое-то особенно важное стратегическое значение, просто располагалось оно на перекрестке двух шоссированных дорог, весьма удобных как для удара в направлении города, так и для отступления из него. Поскольку вчерашним вечером русским каким-то образом удалось деблокировать и вывести значительную часть попавших в окружение войск, немецкие командиры предположили, что после перегруппировки противник может попытаться ударить в этом направлении, подрезая фланг охватывающим Смоленск частям. И в срочном порядке перебрасывали сюда свежие войска взамен практически полностью разгромленной моторизированной группы, рассеянные русскими танками жалкие остатки которой до самого утра выходили к своим.

Бригада Кобрина и должна была обозначить «начавшийся» новый контрудар; самый наконечник нацеленного в сторону пригорода Смоленска танкового копья. Тем самым заставив фашистов поверить, что в ближайшие дни город никто сдавать не собирается. Силы для выполнения приказа комдива имелись: после подсчета всех вчерашних потерь и прибытия пополнения под началом Сергея оказалось почти полсотни боевых машин. К сожалению, средних и тяжелых танков было всего шестнадцать, четыре «КВ» и дюжина «тридцатьчетверок». Остальные – легкие, разных серий, даже несколько двухбашенных пулеметных образца 1931 года и пулеметно-пушечных образца 33-го, непонятно каким образом вообще доживших до августа. Использовать которые, с точки зрения Кобрина, имело смысл разве что для разведки, в качестве связных или против безоружного автотранспорта и легкобронированной техники, тараня ее и давя гусеницами живую силу. Во всем остальном эти братья-близнецы британского пехотного «Виккерса» Mk.E были не более эффективны, чем немецкий «Pz-I», несколько превосходя его по толщине брони, но уступая в скорости.

Изучая в будущем историю, Кобрин искренне недоумевал, отчего советская закупочная комиссия выбрала из двух предложенных англичанами моделей именно пулеметный вариант, а не «тип В», с «нормальной» пушечно-пулеметной башней? Уж не приснопамятный ли «великий стратег» Тухачевский, большой сторонник легких танков в огромных количествах, к этому странноватому выбору руку приложил? Хотя нет, вряд ли, в те годы он уже не был замнаркома обороны, командуя Ленинградским военным округом. Между прочим, сами британцы этот танк на вооружение собственной армии так и не приняли, предпочитая продавать на экспорт.

И все же сорок семь танков представляли собой весьма немалую силу…

Глава 15

Окрестности Смоленска, август 1941 года

Разумеется, по дороге, подставляя танки под огонь ПТО, комбриг наступать даже не собирался. Обозначить начало «контрудара» – это всегда пожалуйста… но исключительно до определенного момента. Непробиваемым утюгам «КВ» немецкие бронебойные, как выяснилось вчера, глубоко до одного места практически с любой дистанции. Лишь бы гусеницу случайно не расколотили. «Тридцатьчетверкам» 37-мм ПТО тоже неопасны, главное, не подставлять борт под более серьезные калибры. А вот легкие танки пожгут без особых проблем, так что и пытаться не стоило. Жаль только, что времени нормально подготовиться, вдумчиво поработать с картой и разведданными не имелось, а действовать «по обстоятельствам» Кобрин терпеть не мог еще со времен приснопамятной Вирджинии. Ну, что ж теперь поделаешь? Импровизировать так импровизировать, надеясь исключительно на героизм и боевую выучку экипажей. А в своих танкистах Сергей не сомневался ни секунды – видел вчера в деле. Плюс немножечко удачи и знаменитый русский авось, разумеется. Последнее – ни в коем случае не в дурном смысле: так уж исстари повелось, что порой только это и спасает. Поскольку просчитать подобное не хватит сил ни у гитлеровского командира, будь он хоть семи пядей во лбу, ни у тактического компьютера с самым совершенным в мире блоком искусственного интеллекта…

Кстати, насчет разведданных… Увы, провести полноценную разведку, выяснив, успели ли фрицы установить минные поля, возможности у комбрига не было. От слова «совсем», хоть и обещал сам себе не использовать это прилепившееся, словно банный лист из известной поговорки, выражение. Точных сведений, сколько у противника ПТО и бронетехники, где и как они замаскированы, тоже не имелось. Разведроту капитана Никифорова, вчерашним утром оказавшую бригаде столь неоценимую помощь, в полном составе забрал Михайлов для выполнения какого-то задания. А идея с тралами второй раз бы не сработала: деревню нужно взять быстро, «кавалерийским наскоком», не теряя ни одной лишней минуты… да и где те тралы? Точнее, то, что от них осталось после прохождения минных полей? Валяются никому не нужным металлоломом там, где их вчера и бросили за ненадобностью. На артподдержку рассчитывать также не приходилось: у гаубичного дивизиона сегодня своя задача, как и довел Григорий Михайлович – остановить огнем фашиста, коль тот все же решит форсировать реку в районе взорванного ж/д моста. Правда, оставался небольшой шанс, что, когда станет окончательно ясно, что гитлеровцы повернули в сторону деревни, комдив успеет перебросить артиллеристов и помочь огнем, но особо на это Кобрин не надеялся. Так что, как говорится, «сам, все сам»…

Ну, сам так сам…

– Гриша, радируй всем нашим, начать движение согласно плану. Степан, продублируй флажками. Все, братцы, поехали воевать…

«Тридцатьчетверка» плавно тронулась с места, набирая скорость. И следом, выстраиваясь в боевой порядок, двинулись остальные танки 202-й ТБр, густо облепленные пехотным десантом. Последними шли пулеметные «Т-26» с пушками на буксире, которым Кобрин, по здравом размышлении, отвел роль арттягачей. Незачем экипажи практически беззащитных машин во встречном бою губить, так от них куда больше пользы будет. А вот «сорокапятки» с минометами тягать или везти на броне ящики с боеприпасами и обслугу – самое то. И неплохая маневренность, и кое-какая защита пехотинцам, и пулеметное прикрытие артиллерийских или минометных позиций…

Атаковали одновременно с трех направлений: «КВ» с несколькими «тридцатьчетверками» обозначили главный удар со стороны шоссе, остальные две группы, поровну разделив средние и легкие танки, с флангов. Подпустив «ворошиловых» на дистанцию прицельного выстрела, немецкие противотанкисты открыли огонь, демаскируя свои позиции. По которым немедленно открыли огонь минометчики и расчеты «сорокапяток», благо и те и другие во вчерашних боях практически не участвовали и боеприпасов имелось в достатке. Первые, пристрелочные, залпы легли с недолетом или перелетом, затем наводчики подправили прицел, получив правку от корректировщиков, и позиции противника скрылись в поднятых десятками взрывов дыму и пыли. И если 45-мм осколочная граната не столь и страшна для укрывшихся в траншее или орудийном капонире людей, то от трехкилограммовой мины батальонного «БМ-37» при близком или прямом попадании спасения нет. В этом Кобрин убедился еще в прошлом году… гм, ну, в смысле, в июне… А в целом неплохо получается, эдакая артподготовка из подручных средств. Сейчас еще и танкисты подключатся, как было оговорено…

О, уже подключились: «КВ», не доезжая до околицы метров двести, остановились, имитируя нежелание продвигаться дальше под огнем, и тоже начали обстреливать гитлеровцев, лишь изредка меняя позиции. «Тридцатьчетверки» рассредоточились, заняв позиции позади тяжелых танков, и присоединились к веселью, щедро расходуя осколочно-фугасные гранаты. Часть снарядов ложилась гораздо дальше от линии окопов и позиций ПТО, поднимая кусты разрывов в глубине вражеской обороны – глядишь, и накроют какую-нибудь невидимую с дороги цель. Разумеется, фрицы вряд ли поверят, что русские так сильно испугались их малокалиберных пушек, что прекратили наступление, скорее всего решат, что вырвавшийся вперед передовой отряд опасается попасть в ловушку и решил дождаться подхода основных сил. Впрочем, примерно так Кобрин все и планировал.

Вот теперь пора и фланговым группам ударить, самое время…

Опустив бинокль, Сергей удовлетворенно кивнул и выпустил в небо сигнальную ракету.

Атака!

Группа, возглавляемая командирской «тридцатьчетверкой», наступала со стороны неглубокого, густо поросшего поверху кустарником оврага, порядочно подтопленного протекающим по дну ручьем. Заросли оказались очень кстати – овражек и на самом деле был совсем неглубок, и если б не эти кусты, немцы вполне могли заметить верхние части башен «тридцатьчетверок» и «БТ», практически не отличающихся по высоте. Минировать его гитлеровцы не стали, хоть подобное решение и напрашивалось – то ли не решились устанавливать мины в грязь, то ли сочли, что русские танки сюда не сунутся, побоясь увязнуть, особенно после вчерашнего ливня. В том, что дорога безопасна, убедились, пустив вперед нескольких саперов с щупами (миноискателей в наличии не оказалось). В принципе, вполне логично – «Т-34» с их широкими гусеницами прошли бы без малейших затруднений, а вот «бэтушки» и особенно «двадцать шестые» – далеко не факт. Но за ночь почва немного подсохла, а несколько увязнувших в грязи легких танков легко выдернули буксирными тросами. Да и укладываемые под гусеницы в наиболее топких местах бревна, которых Кобрин перед атакой распорядился иметь минимум по две штуке на каждую машину, свое дело сделали. Сергей догадывался, как матерились экипажи, выполняя приказ «где угодно, хоть родить, хоть украсть, хоть … но достать бревна такой-то длины и такого-то диаметра»! Зато сейчас дошло…

Другая фланговая группа, дождавшись сигнала, что комбриг вышел на рубеж, атаковала со стороны леса, отделенного от деревни неширокой полосой возделанных огородов, сейчас напрочь вытоптанных и перекопанных воронками до состояния лунного пейзажа. Часть пути удалось пройти незамеченными вдоль самой опушки, лавируя между редко растущих деревьев и кромсая траками рассыпающиеся под многотонным весом пни. Видимо, когда-то здесь была вырубка, где местные заготавливали древесину то ли для строительных нужд, то ли на дрова. Затем, когда вырубка закончилась, превратившись в непролазный бурелом, танки, повалив несколько деревьев, вырвались из леса на открытое место и на максимальной скорости рванули напрямую.

Впереди шли, торя дорогу, быстроходные «БТ» без десанта на броне: предупрежденные о возможных минах, люков танкисты не закрывали, будучи готовы немедленно покинуть машины при подрыве. Следом, стараясь идти в колее, двигались средние танки, периодически стреляя с коротких остановок. Иного варианта просто не было – рисковать и без того немногочисленными «тридцатьчетверками», составлявшими основную ударную силу, Кобрин не мог. Порвет гусеницу – и все, танк выбыл из боя. Пока починятся, деревню уже возьмут… или нет, если как раз этой машины и не хватит. Густо облепленные пехотинцами «двадцать шестые» замыкали атаку. Узкую полосу между огородами и окраиной села немцы все-таки заминировали, но отчего-то исключительно противопехотными минами, не способными повредить гусеницы даже легких танков. Видимо, просто не ожидали, что русские ухитрятся провести свои панцеры через лес, скорее ожидая с этого направления пехотной атаки…

Одновременно вперед рванулись, «внезапно» потеряв всякий страх перед возможной ловушкой, танки первой группы. Минометчики, не снижая темпа, перенесли огонь в глубь деревни, ориентируясь по подсказкам нескольких корректировщиков. Расчеты же «сорокапяток» стрельбу прекратили вовсе, торопливо сводя станины и цепляя пушки к тягачам, забрасывая на броню ящики с неизрасходованными выстрелами. Здесь им больше делать нечего. С ходу проутюжив изрытые еще дымящимися воронками позиции противотанкистов и раздавив несколько чудом уцелевших «PaK 35/36», тяжелые танки вместе с «тридцатьчетверками» продолжили атаку в направлении центра поселения. Ориентиром им служила небольшая площадь с руинами единственного каменного здания, не то сельсовета, не то клуба. Позади танков бежали, укрываясь за броней от огня, спешившиеся пехотинцы. До первой линии окопов, огрызавшихся ружейно-пулеметным огнем, оставалось совсем недалеко. Если гитлеровцы и были ошарашены столь неожиданным напором, то уже взяли себя в руки и отступать пока определенно не собирались. А значит, стоило быть особенно осторожными, на рожон, как и предупреждал Кобрин, не лезть и от пехотного прикрытия ни в коем случае не отрываться. Раз сразу не побежали, значит, на что-то надеются, заманивая противника в глубь обороны. На что-то определенно опасное для советских танков… например, как вон та самоходка, что укрылась в полуразваленном сарае с просевшей до самой земли потемневшей от времени крышей. Или вкопанный по самую башню между двумя обрубками древесных стволов танк. И еще один, чуть дальше, замаскированный обломками заборов, соломой и ветками…

До развалин первых домов добрались быстро. Пехота, хоть и несла потери, в основном от пулеметного огня, от танков не отставала, дожидаясь, когда бронемашины проутюжат окопы и настанет их черед. Самоходку сожгли практически сразу: фрицы сами себя перехитрили. После первого же выстрела едва державшаяся крыша рухнула вниз, засыпав крышу боевой рубки обломками и забив трухой и пылью оптику командирской панорамы. Механик-водитель торопливо сдал назад, одновременно подворачивая, чтобы выбраться из-под завала. И подставил борт выполнившей короткую остановку «тридцатьчетверке». Промазать с двадцати метров было просто нереально, и «StuG-III» эффектно взорвалась, получив бронебойный в боеукладку. Подавив несколькими выстрелами пулеметные точки, танки прошлись вдоль траншей, утюжа их гусеницами и лупя из «ДТ», после чего вниз посыпались красноармейцы, добивая уцелевших. Укрытым в капонирах панцеркампфвагенам все-таки удалось разбить гусеницу одному из «Т-34» и сжечь пару «бэтэшек» фланговой группы, как назло, вывернувшихся прямиком под их стволы. Скорее всего, воодушевленные успешным прохождением минного поля танкисты просто не заметили опасность. На этом их участие в бою и закончилось: подобравшийся сбоку «КВ» несколькими выстрелами превратил обоих в дымные костры.

Однако дальше продвижение замедлилось. Ближе к центру села советские танки встретила огнем еще одна батарея ПТО, чьи позиции располагались в руинах колхозной МТС, и полтора десятка танков и штурмгешютц, до сего момента укрытых в капонирах и просто среди останков жилых домов и подсобных строений. После первых же выстрелов стало ясно, что с ходу подавить пушки не удастся: на столь мизерном расстоянии четыре пятидесятимиллиметровых «PaK-38» представляли серьезную опасность для всех танков, кроме разве что тяжелых. В этом Кобрин убедился еще вчерашним утром у моста, где танкисты впервые встретились с этими длинноствольными пушками. Да и расположили их фрицы грамотно – две по фронту, для отражения атаки со стороны шоссе, остальные – по флангам. Первым же залпом гитлеровцы подбили три легких танка и одну «тридцатьчетверку». Экипажам среднего танка и одного из «БТ» удалось спастись, остальные так и остались внутри вспыхнувших боевых машин. Пока перегруппировывались и маневрировали, потеряли еще пару легких, а немецкие пулеметчики отсекли прикрытие, заставив пехотинцев залечь. Вперед снова двинулись «ворошиловы», остальные машины рассредоточились, вступив в схватку с фашистскими танками, которые после нескольких выстрелов с места покинули укрытия, предпочитая маневренный бой…

Не такой, как вчера на станции, хуже, пожалуй. Масштаб не тот, поскольку территория куда меньше. Приходится постоянно менять направление, лавировать между пепелищами и руинами, порой проходя напрямик сквозь постройки, экономя драгоценные мгновения, укрываться от противника и выискивать, где укрылся он, следить, чтоб не слишком оторваться от товарищей и прикрытия, а маневрируя – не подставить борт…

И все же исход боя неуклонно склонялся в нашу сторону: слишком неравными оказались силы, слишком велик был перевес в танках, слишком много решимости было в каждом советском бойце, неважно, сидел ли он внутри бронированной коробки или бежал следом с винтовкой в руках, исступленно крича «ура». Вот замолчало, проскрежетав под широченными гусеницами «КВ», последнее ПТО, и тяжелые танки, завершив разгром батареи, двинулись дальше. Вот дрогнули и побежали, не выдержав атаки сразу нескольких краснозвездных боевых машин, гитлеровские пехотинцы, от страха перед лязгающими гусеницами громадинами позабыв о том, что на открытом месте от танка не скроешься. Впрочем, те, кто остался в окопах, пережили камрадов ненадолго, ровно до того момента, когда в траншеи посыпались, предварительно закидав их гранатами, красноармейцы, орудующие штыками, прикладами и пехотными лопатками. До взятия поселка под полный контроль оставались считаные минуты. Особенно сейчас, когда обе потрепанные боем фланговые группы встретились на дальней окраине, замкнув крохотное, локальное, так сказать, но все-таки кольцо…

– Влево! – рявкнул Кобрин. Едва ли не опережая приказ, мехвод довернул, не сбрасывая газ, и «тридцатьчетверка» ударила в угол наполовину разрушенной бомбой хаты. Сруб разошелся, по броне глухо загрохотали бревна, панораму запорошило трухой и каким-то мусором. Вовремя – вражеская болванка прошла буквально в полуметре от башни, как раз там, где мгновение назад находился танк. Даже если б и попали, вряд ли с пробитием, короткоствольной «KwK 37» их лобовая броня не по зубам, проверено, но иди знай, уж больно расстояние стремное, и полусотни метров не будет… Да и после прошлого попадания еще в башке звенит, особенно у механика с радиотелефонистом.

– Короткая!

Подвывая электроприводом, башня подвернула вправо, и не успевший тронуться с места «Pz-IV» будто бы прыгнул в прицел. Автоматически отсчитывая секунды, Сергей подвел марку под скулу угловатой башни и выстрелил.

Ба-бах!

Комбриг даже не заметил светлячок трассера – или тот не успел разгореться? – как бронебойный ударил в броню. Короткий высверк, оставивший после себя аккуратное отверстие с пышущими жаром краями. Есть контакт! Без детонации, но это уже ничего не меняет – после такого попадания шансов у экипажа практически не остается. Медленно, будто нехотя, распахивается створка бокового башенного люка, и наружу из последних сил выбирается немецкий танкист, тяжело сползая на надгусеничную полку. «Тридцатьчетверка» трогается, и Кобрин не сразу понимает, что ему показалось странным. Спустя мгновение доходит: начиная от середины бедер у панцермана нет ног…

– Витя, чуть левее, вперед на двадцать и снова короткая.

Несколько раз грузно перевалившись на разбросанных тараном бревнах, танк набирает скорость. Хрустит под гусеницами чудом уцелевший плетень, бронированный лоб подрезает лишившуюся кроны старую яблоню (отчего именно яблоню, а не грушу или, к примеру, сливу, Сергей понятия не имеет, но подстегнутое боем сознание отчего-то нисколько в этом не сомневается), машина слегка подворачивает. Кобрин приникает к налобнику, пытаясь заранее поймать в прицел замеченный силуэт чешской «Праги». Отсюда стрелять нельзя, мешают руины какого-то не то сарая, не то коровника. Везет ему на этих чехов! Уж который по счету… блин, сглазил! Уходит, зараза!

– Короткую отставить, полный газ!

Ага, вот так совсем хорошо, получай, фашист, гранату… в корму. На самом деле бронебойный, разумеется, но из народной присказки слов не выкинешь.

– Короткая!

Вверх-вниз, вперед-назад – давно надоевшие качели для злых взрослых дяденек в промасленных комбезах и ребристых шлемофонах.

Ба-бах!

Бум-м-м… – «Ого, с чего б ему взрываться-то, я ж в движок попал?! Ах, вон оно что: из-за охваченного огнем угловатого корпуса, лишившегося сорванной детонацией башни, выныривает «коротконосая» «тридцатьчетверка» с незнакомым тактическим знаком на башне. Молодчина Саблин, достал-таки вражину! И вчера двоих подбил. Ничего, еще наберется опыта, салага, заматереет… ежели, конечно, сегодняшний бой переживет».

– Вперед. Витя, видишь сарай без крыши? Давай за него и тормози, осмотреться нужно.

Танк послушно движется в указанном направлении. Кобрин ворочает бронеколпаком, чтобы не пропустить опасность. Видимость – так себе, оптику прилично запорошило пылью, но не вылезать же с тряпочкой в руке? Угу, очень смешно, трижды хи-хи… Десять метров, пять… машина неожиданно вздрагивает, резко проседая кормой и круто задирая лоб. Что за?! Кобрина швыряет спиной назад, и он едва успевает ухватиться за казенник. Башнеру, судя по болезненному вскрику, достается куда сильнее, и Анисимов, не удержавшись на ногах, падает на «чемоданы» боеукладки. Мехвод матерится, налегая на фрикционы, свирепо рычит двигатель. Рывок. Еще один. Корма проваливается еще ниже, зато начинает опускаться нос. Слышимый даже сквозь рев мотора и толстую броню непонятный хруст. Небо в панораме сменяется землей, огрызками деревьев, затем все затягивает пылью. Плавный толчок – и боевая машина уже стоит практически ровно, с небольшим креном на левый борт и, как сказали бы моряки, «отрицательным дифферентом градусов в двадцать». Ну, в смысле, когда задница ниже, чем лоб. Дизель внезапно захлебывается – и наступает тишина. Снаружи по-прежнему грохочут выстрелы и взрывы, тарахтят пулеметные очереди, хлопают винтовки, гудят танковые моторы, но внутри кажется, что тишина поистине оглушающая. Загорается желтоватая лампа, забранная защитной решеткой.

– Все, командир, вот теперь мы точно приехали, – раздается голос механика-водителя. – Всерьез и надолго.

– Куда? – непонимающе переспрашивает Сергей, искренне недоумевая, отчего в панораме столь странная картинка, будто танк закопали по самую крышу. Что?! Закопали?!

– Провалились мы, командир, – тяжело вздыхает Цыганков. – Кто ж знал, что у местных тут то ли погреб, то ли хранилище какое. Еще и такой здоровый. Вот мы свод весом и продавили да и ухнули почти на два метра под землю-матушку. И чего теперь делать, ума не приложу. Самим точно не выбраться, даже на буксире. Понакопали тут, нормальному советскому танку ни пройти, ни проехать… не, ну что за люди, а? Дярёвня… – И механик-водитель начинает тихонько хихикать, сбрасывая нервное напряжение.

Несколько секунд комдив осмысливал услышанное, затем длинно выматерился, осознав, что именно произошло. Не сдержавшись, несколько раз раздраженно стукнул по броне кулаком, оставляя на белой краске темные следы. Да уж, рассказать кому – не поверят. И что самое идиотское, даже с перебитой гусеницей – да хоть с обоими сразу! – танк не стал бы более беззащитным, чем сейчас. Ни с места тронуться, ни башню повернуть, ни выстрелить. Достаточно канистры с бензином, чтобы превратить «тридцатьчетверку» в братскую могилу…

– Экипаж, все целы?

– Вроде целы, командир, верно, Гриша? – за двоих ответил Цыганков.

– Анисимов?

Башнер шумно ворочался где-то внизу, но молчал. Кобрин извернулся, силясь разглядеть в тусклом свете товарища:

– Степа, что, ранен?

– Кажется, руку сломал, – сквозь зубы выдохнул тот, болезненно застонав. – Левую. И башкой приложился, когда падал.

– Божков, снимай пулемет – и выбираемся наружу. В темпе.

– Не снимается, тарщ командир, – жалобно ответил Божков, – заклинило. Видать, стволом за что-то зацепился, когда мы вниз ухнули, так дернуло, что мне прикладом едва челюсть набок не своротило. И радиостанции хана. Похоже, лампы расколотило…

– Покинуть машину, – буркнул Кобрин. – Будешь вылазить, спаренный сними и диски захвати, а мы с Витей башнеру поможем.

Открыть люк удалось не сразу: крышку привалило гнилыми, пахнущими прелью и сыростью досками перекрытия и землей. Вместе с мехводом отвалив створку, танкисты выбрались наружу, осторожно вытащили раненого товарища, прижимающего к груди сломанную в предплечье руку. Последним из танка вылез Божков с «дегтяревым» и набитой запасными дисками противогазной сумкой. Бой уже сместился в сторону и, судя по интенсивности канонады, подходил к концу. Ну, хоть что-то хорошее, не удержали фрицы деревню…

Башнера уложили под одной из двух уцелевших стен того самого сарая, до которого не доехали буквально нескольких метров. Пока мехвод с радиотелеграфистом, вооружившись «ППД» и пулеметом, осматривали окрестности, комбриг оказал помощь шипящему от боли Анисимову, соорудив нечто вроде лангета из бинта и подходящего размера доски. Получилось топорно, но достаточно надежно, до санбата дотянет. Подвесив конечность на ременной петле, заставил Степана сделать несколько глотков коньяка – другого обезболивающего и противошокового в наличии не имелось.

За покосившейся стеной сарая протарахтел короткой очередью пистолет-пулемет. Сергей дернул было из кобуры пистолет, но появившийся из-за угла Цыганков успокаивающе махнул рукой:

– Не волнуйтесь, командир, там немец недобитый прятался. Вот я его и того… О, глядите, никак по нашу душу?

– А, похоже… Махни-ка ему, пока на наш погреб не наехал, это уж сущий перебор будет, – пробормотал Кобрин, глядя на приближающуюся «тридцатьчетверку» с тактическим знаком командира второй роты на башне. Сам ротный-два, старший лейтенант Ерофеев, торчал в люке, словно флюгером вертя головой из стороны в сторону. Наконец заметил Цыганкова и, прижав ладонью ларингофон, отдал приказ мехводу. Танк подвернул и двинулся в их сторону, лихо затормозив в нескольких метрах. Бросая на торчащую из-под земли башню кобринской машины ошарашенные взгляды, спрыгнул вниз:

– Живы, тарщ подполковник? Наши видели, как вы под землю нырнули. Ох, ниче ж себе! Вот бывает же…

– Нормально. Что там? – Кобрин дернул подбородком в сторону околицы.

– Так все. – Старлей расплылся в улыбке, особенно заметной на чумазой физиономии. – Добивают немца, махра даже пленных десятка два захватила. А танки ихние вроде все пожгли.

– Добро, лейтенант. Связь имеешь?

– Никак нет, – погрустнел танкист. – Осколок аккурат по антенному вводу прошелся, как автогеном срезало.

– Разыщи мне хоть кого из комбатов… Или нет, отбой, сам с тобой поеду. В тесноте, да не в обиде. Разворачивай «коробочку», и погнали.

– Понял, сейчас. – Старлей побежал к танку.

Кобрин обернулся к экипажу:

– Мужики, остаетесь здесь. Поглядывайте на всякий случай, башкой на все триста шестьдесят крутите. Как с делами закончу, пришлю пленных, пусть пандус выкопают, заведем тросы и выдернем нашу ласточку. Вопросы?

– Вопросов нет, – за всех ответил Цыганков…

* * *

Почти час Кобрин занимался «организационными вопросами»: выслушивал доклады подчиненных о потерях бригады и противника, держал связь с комдивом, намечал схему будущей обороны, осматривал трофейную технику на предмет «что можно использовать, а что – ну его на фиг», отправлял в тыл раненых и распоряжался насчет похорон павших – и прочее, и прочее… Тяжелые танки остались в строю все, хоть одному и разбили опорный каток, что практически никак не отразилось на мобильности машины. Из двенадцати «тридцатьчетверок» безвозвратно потеряли пять; еще две сейчас ремонтировались силами экипажей. Как и в прошлых боях, наибольшие потери понесли легкие танки, особенно достаточно тихоходные по сравнению с «БТ» «двадцать шестые».

Заодно распорядился и насчет пленных, отправив десяток фрицев откапывать попавший в ловушку танк. Растерявшие былой гонор гитлеровцы, сняв с собственных подбитых панцеров шанцевый инструмент, за работу взялись споро, поистине по-стахановски (в отличие от прошлого раза теперь Сергей уже знал, что это означает). Разобрав остатки свода и выкорчевав мешающее работе дерево, начали шустро рыть наклонный пандус, по которому «тридцатьчетверку» можно было вытянуть из западни. Если так и дальше пойдет, максимум через полчаса машина окажется на поверхности. Можно даже не делать съезд слишком пологим: в качестве тягача подогнали «КВ», который с легкостью выдернет «Т-34» даже под солидным углом.

Кобрин как раз обсуждал этот вопрос с механиком-водителем, сомневающимся, достаточно ли будет длины стандартного троса или придется нарастить, когда, казалось, сразу со всех сторон раздалось ненавистное «воздух!!!».

Дальнейшие события произошли как-то излишне быстро, словно неведомый киномеханик спешил поскорее промотать ленту, торопясь завершить сеанс и отправиться по своим делам.

Распластавшиеся на изломанных крыльях «лаптежники» заходили от солнца. Первая двойка, врубив сирены, кувыркнулась через крыло, набирая в пикировании максимальную скорость. От серо-голубого брюха первого оторвалась, стремительно увеличиваясь в размерах, зловещая черная капля; парой секунд спустя отбомбился второй. Бум! Бум! Пока далеко, на самом краю села, но это лишь дело времени: еще одна пара уже вошла в пике.

Успев подумать, что зенитного прикрытия у них нет, поскольку тылы, учитывая особенности нынешнего задания, вслед за бригадой не подтягивались, капитан сорвал с плеча механика-водителя автомат и заорал:

– Витя, Гриша, за мной! В темпе вальса!

И побежал к застывшему неподалеку от раскопа «ворошилову».

– Немцы разбегутся! – пропыхтел Цыганков, но Сергей даже внимания не обратил: не до них сейчас. Разбегутся – и фиг с ними, будем живы – новых найдем. Или сами докопаем. Главное, налет пережить…

Громыхнув прикладом о броню, крикнул высунувшемуся мехводу:

– Заводи! Не стоять, маневрировать! Скорее!

Экипажи остальных бронемашин уже тоже запускали моторы, помня, что у неподвижного танка куда больше шансов попасть под бомбу, чем у движущегося. Ненамного, правда: «лаптежники» и по движущимся мишеням, увы, неплохо работают.

– Куда бежим, командир?

– Вон туда, я там щель видел. Пересидим.

Спихнув товарищей в узкую трехметровую яму, Кобрин на миг замешкался, ища глазами покосившийся сарай, рядом с которым остался его танк. Как раз вовремя, чтобы увидеть, как в огненном мареве мощного взрыва взлетает в воздух сорванная с погона башня и ударная волна разносит в щепки стену постройки. Прямое попадание.

«Вниз! Чего тормозишь, идиот?!»

Последним, что успел заметить курсант ВАСВ Сергей Владимирович Кобрин перед тем, как в десяти метрах ударила в землю вторая бомба, были расширенные от ужаса глаза радиотелефониста, тянущего к нему руку, и его распахнутый в крике рот…

Эпилог

Земля, далекое будущее

Резкий свет неприятно резал глаз, проникая, казалось, в самый мозг и отдавая в затылке острой болью. Лежащий в медблоке Кобрин зажмурился и застонал, попытавшись помотать головой. Безрезультатно, разумеется: пересекавший лоб эластичный обруч прочно фиксировал голову, не позволяя делать резких движений, могущих сместить прилегающие к коже мнемодатчики.

Склонившийся над ним лаборант, проверяющий реакцию зрачка, торопливо отвел в сторону узкую ручку-фонарик:

– Успокойтесь, все в порядке, штатная процедура. Рефлексы в полном порядке. Просто вас вернули в аварийном режиме, потому мне необходимо было убедиться, что все нормально. Вы осознаете, кто вы и где находитесь? Помните, что происходило перед самой… гм, эвакуацией?

– Д… да, – прохрипел Сергей пересохшим, словно с неслабого похмелья, горлом. – Все нор… мально. Осознаю… Все помню…

– Прекрасно. Лежите спокойно, сейчас я сниму датчики КЖД и мнемопроектор. Затем вам нужно будет…

– Я в курсе, – перебил медика более-менее пришедший в себя капитан, изобразив непослушными губами некое подобие улыбки. Судя по видимому сквозь прозрачную маску лицу лаборанта – именно что «некое подобие». – Мне необходимо расслабиться, дождаться, пока будут завершены все необходимые манипуляции, и спокойно полежать около десяти минут. Затем можно встать, посетить сортир, принять душ и переодеться. Форма в моем личном шкафчике. А затем меня наверняка ждут в кабинете оперативных совещаний. Угадал?

– Ага, – просто ответил тот, возясь с медицинским планшетом. – Что шутите – это отлично. Другие порой сущим овощем лежат. Не первая ассоциация?

– Четвертая, – припомнив, сколько раз он уже приходил в себя в этой «ванне», буркнул Кобрин, устало прикрывая глаза. – И каждый раз башка кружится, будто бухал вчера. И мочевой пузырь просит ему срочно помочь. Сколько ж вы мне всякой дряни в кровь вливаете?

Медик фыркнул:

– Головокружение – это нормально, сейчас пройдет, медблок уже вводит необходимые препараты. Ну, отчего ж сразу дряни? Питаться-то вам чем-то нужно? Потерю жидкости восполнять, опять же. Расслабьтесь.

– Даже не думал напрягаться. Снимайте уж ваши прибамбасы, некогда мне тут разлеживаться…

Пока медик завершал процедуру, Сергей предавался грустным размышлениям. Помнит ли он, что происходило перед возвращением? И хотел бы забыть, да не выйдет. Хотя что там помнить-то? Как ему не хватило какого-то мгновения, чтобы спрыгнуть в укрытие? А дальше был чудовищный удар волны спрессованного до каменной твердости воздуха – и темнота…

Интересно, что с подполковником Сениным? Погиб? Тяжело ранен и контужен? Скорее первое, больно близко бомба рванула. А ребята, Витя Цыганков, Гриша Божков? Уцелели – или завалило землей, превратив щель в братскую могилу? Эх, как же глупо все вышло… лопухнулся он по полной программе. С другой стороны, в чем его-то вина? Война – она на то и война. Кому-то побеждать, а кому-то погибать… По большому счету задачу он выполнил, вряд ли фрицы усомнились в том, что русские начали контрудар. А до обеда его ребята всяко продержатся, отступив в три часа, как и приказывал комдив…

* * *

– Здравия желаю, товарищ генерал-лейтенант, товарищ полковник, – Сергей четко кивнул находящимся в кабинете офицерам. – Курсант Кобрин прибыл для…

– Вольно, курсант, – махнул рукой Роднин, прерывая доклад вытянувшегося по стойке «смирно» капитана. За спиной плавно закрылись створки двери, настенный индикатор защитного контура мигнул и загорелся ровным зеленым светом.

– Присаживайтесь в любое кресло, где будет удобнее. Разговор предстоит долгий, полагаю.

– Благодарю. – Сергей опустился на то же самое место, где располагался в прошлые разы. Нет, суеверным он никогда не был, боевой офицер, чай, а не малообразованный фермер с какой-нибудь недавно колонизированной аграрной планеты, но традиция есть традиция. А традиции, так уж исстари повелось, в армии или на флоте нарушать не принято. В прошлый раз все хорошо окончилось, глядишь, и сейчас тоже все нормально выйдет. Хотя учитывая экстренную эвакуацию…

– Значит, нашел все-таки предка? – подал голос замначальника академии полковник Шкенев, неожиданно задав вовсе не тот вопрос, которого ожидал капитан. Собственно, именно ЭТОГО вопроса он вообще не ожидал. От слова, блин, совсем… – А ты упрямый, молодец. Прямо как я в молодости. Верно говорю, а, Иван Федорович?

– Верно, верно, – пробасил Роднин, ухмыляясь. – Много ты мне крови попортил, еще когда я ротой командовал, а ты на взводе стоял… – и легонько прихлопнул ладонью по столешнице. – Все, отставить воспоминания. Дальше по существу.

– Товарищ полковник, – стушевался Кобрин. – Это произошло абсолютно случайно, ни в коем случае не в ущерб основному заданию. Так получилось…

– А я тебя разве в чем-то обвиняю? – с искренним удивлением вскинул брови Шкенев. – Всего лишь констатирую факт. На-ка вот, глянь, я специально распечатал. Все равно ведь первым делом полезешь проверять, а так я тебе время сэкономлю.

По поверхности стола скользнул лист пластобумаги с несколькими строчками печатного текста. Еще не понимая, в чем дело, Сергей взял его, сразу узнав стандартную шапку объединенного банка данных архива МО. Пробежал глазами. Глубоко вздохнув, перечитал еще раз, медленнее, хоть и с первого раза все было понятно:

«…командир разведвзвода, старший лейтенант Федор Андреевич Кобрин пал смертью храбрых во время выполнения боевого задания 14 октября 1942 года. За проявленный героизм и личную храбрость в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками награжден орденом Красной Звезды (посмертно). Подробнее – см. файл номер 433/121290, реестр. номер записи 5ВК.443.337-ВГ. Доступ полный…»

Вот оно, значит, как? Сначала был июнь сорок первого, затем август. А теперь аж октябрь сорок второго. Старший лейтенант, кстати! Вернулся-таки предок на фронт, несмотря на тяжелое ранение, да еще и с повышением. Но в итоге все равно погиб… Вот только что все это значит? Что история меняется? Так это ему и так известно, непосредственный, можно сказать, свидетель. Или, что вернее, причина…

– Прочитал? – продолжил полковник. – Вот такие дела, капитан. Не так-то просто, как выясняется, историю менять, верно? Ладно, прежде чем начнем разбор полетов, можешь задать свой вопрос. Вижу же, хочешь о чем-то спросить? Про дальнейшую судьбу своего реципиента, полагаю?

– Так точно, товарищ полковник. Что с подполковником Сениным? Погиб?

– Тяжело ранен, осколочное плюс сильнейшая контузия, отправлен в госпиталь. Выжил, но в строй вернулся только через полгода. И экипаж твой тоже уцелел, не переживай, хоть и завалило их той бомбой. Но ребята молодцы, и сами откопались, и командиру помощь оказали. Самое интересное, ему полученная контузия в определенной мере даже помогла: никто, включая самого подполковника, так и не понял, что он о событиях этих двух дней ничего не помнит, решили – последствия травмы.

– А… дальше?

– Дальше тоже нормально. – Полковник прекрасно понял, что Сергей имел в виду. – «Лаптежники» твоих прилично потрепали, но не смертельно. Так что к тому моменту, когда к немцам подкрепление подошло, бригада уже стояла в глухой обороне. Почти три часа держались, а потом приказ на отступление пришел, как Михайлов и обещал. Отошли без потерь. Остальное можешь самостоятельно в архиве узнать, доступ имеешь.

Помолчав несколько секунд, Шкенев прочистил горло и продолжил:

– Все, капитан, с этим закончили, теперь к делу. Да, и чтоб ты не сидел, будто рельсу проглотил, официально уведомляю: тренировку курсант второго курса Кобрин Сергей Викторович прошел успешно, результат засчитан. Так что расслабься, сдашь переводные экзамены – и вперед на третий курс. Но расслабляйся не сильно. Поскольку сейчас мы с товарищем генерал-лейтенантом тебя мала-мала ругать станем. И за то, что потери во вверенном подразделении большие, и за лихачество «на боевом скакуне во главе атаки», и за всякие прочие глупости вроде решения не идти в составе колонны, а срезать путь. Чего напрягся, думал, в сказку попал?

– Начинай уж, товарищ полковник, – хмыкнул генерал-лейтенант, разворачивая над поверхностью стола трехмерную голографическую проекцию карты. Карта оказалась куда большего масштаба, нежели ожидал Кобрин, выходя далеко за пределы Смоленской области, и Сергея это удивило. Да и расположение условных обозначений отчего-то показалось ему необычным. Всматриваться он, правда, не стал – приказа пока не было.

– Начинаю, – кивнул тот. – А вообще, капитан, везет тебе с этими «котлами»! Две тренировки – и три предотвращенных окружения. В прошлый раз Белостокский и Минский, сейчас – Смоленский. Неплохая статистика. – Сергей Николаевич усмехнулся. – Останься ты в прошлом, Гитлер бы за твою голову награду назначил, точно говорю. В историю бы попал.

– Ну, деблокировать попавшие в окружение армии – не моя идея, для того контрудар сто первой танковой и задумывался, и на фронт ее для этого перебросили. Я только над непосредственным планом операции поработал, кое-что изменив. Жаль, времени мало было, во многом пришлось импровизировать уже по ходу дела.

– Времени на реальной войне никогда много не бывает, привыкай, – подал голос Роднин. – Но сработал ты нормально, практически на твердую четверку. Молодец.

– Спасибо, товарищ генерал-лейтенант! Обидно, что в стратегическом смысле это мало чем нашим помогло – Смоленск-то все равно собирались оставить.

– Собираться и выполнить – немного разные вещи, не находишь, капитан? – Начальник академии кивнул на висящую над столом голограмму. – Ты на карту внимательно взгляни…

Почти минуту Кобрин изучал карту, то и дело увеличивая те или иные ее участки и касаниями пальца активируя условные обозначения. Затем пораженно взглянул на генерал-лейтенанта:

– Но как?! Ведь сегодняшним утром полковник Михайлов мне четко сообщил: Смоленск решено оставить, часть войск отвести за Днепр, часть использовать в обороне.

– А ты не допускаешь, что твой комдив просто не был посвящен во ВСЕ подробности? Его задачей было организовать силами дивизии контрудар, что с твоей помощью и оказалось блестяще реализовано. После чего сымитировать подготовку к еще одному, задействовав 202-ю ТБр подполковника Сенина в качестве авангарда ложного наступления. Григорий Михайлович и на самом деле не знал, что город никто сдавать не собирается, по крайней мере, в ближайшие дни, а настоящий контрудар, даже несколько, будет проведен совсем в другом месте. Ставка Верховного главнокомандующего была категорически против оставления Смоленска – вспомни, как в нашей истории негодовал по поводу отступления маршал Тимошенко и что несколько ранее говорил Сталин, приравнивая «эвакуационные настроения» командования Западным фронтом к прямой измене Родине. Вопросы?

– Никак нет.

– Тогда продолжаю наш альтернативно-исторический экскурс. Если уж начистоту, до самого последнего момента у советского командования полной уверенности в успехе не было. На удар сто первой танковой дивизии возлагались большие надежды, это так, но допускалась и возможность его провала или лишь частичного выполнения поставленной задачи. Приблизительно, как и произошло в нашей истории с ударной группой генерал-майора Рокоссовского, куда и входила 101-я ТД. Но благодаря вашим с Михайловым действиям на этот раз все прошло благополучно и войска вышли из оперативного окружения.

Часть бойцов и на самом деле отвели в тыл за Днепр, но основная часть, сохранившая наибольшую боеспособность, получив боеприпасы и пополнение, вместе с подошедшим подкреплением нанесла серию неожиданных ударов в разных местах. Да и хитрость с ложной атакой твоей бригады на деревню сработала, оттянув часть сил и, главное, бронетехники. Те часы, что вы сдерживали фашистские танки, позволили завершить перегруппировку войск, подтянуть резервы и артиллерию для нанесения мощного артудара по всей ширине полосы наступления.

Роднин коснулся карты, и отметки сдвинулись с места, меняя положение. Изменилась и дата в верхнем углу.

– Смотри, капитан, вот данные на 10–11 августа, то есть спустя сутки после твоего возвращения из прошлого. И примерно так будет до начала сентября. Ты понимаешь? Город продержался практически на месяц дольше! На МЕСЯЦ! И все это время противник проторчал там не просто так, не в окопах сидя, а пытаясь прогрызть нашу оборону. И ежедневно теряя в изматывающих боях боевую технику, самолеты, живую силу! Полноценным Сталинградом Смоленск, конечно, не стал, но вымотал и задержал фашиста всерьез и надолго. Наступление на Москву и до того шло для вермахта с огромным трудом и потерями, а тут, по сути, застопорилось окончательно.

Взглянув на порядком ошарашенного курсанта, Роднин усмехнулся:

– Особо не задавайся, это все ж таки не только твоя заслуга! Согласно результатам анализа стратегического компьютера академии, даже в случае провала контрудара дивизии полковника Михайлова все же существовала вероятность аналогичного развития ситуации и удержания Смоленска на достаточно долгий срок. Но в этом случае Красная Армия понесла бы значительно большие потери, а наступление существенно потеряло темп. Так что результат однозначно засчитан, товарищ капитан, поздравляю! Благодарю за службу!..

Конец второй книги.

Сайт автора – www.tarugin.ru

Форум – http://forum.amahrov.ru

Примечания

1

ЛОЗ – личный опознавательный знак, попросту «смертный медальон». Закручивающийся бакелитовый футлярчик с бумажной анкетой-вкладкой (2 шт.) с личными данными бойца. В 1941 году были не у всех. А те, у кого имелись, зачастую их не заполняли из суеверия «заполнишь – точно погибнешь».

2

Krieger (нем.) можно перевести как «боец» или «воин». Происходит, вероятно, от немецкого слова «Krieg» – «война».

3

Oberschutze (старший стрелок) – «промежуточное» звание в вермахте, между рядовым и ефрейтором.

4

Цитируется по советской Военной энциклопедии.

5

Думаете, автор преувеличивает? И подобным занимались исключительно охранные части «СС» или набранные из местных каратели? Да и то не сразу, не в первые дни войны? Ничего подобного, существует множество документальных свидетельств, касающихся чудовищных зверств именно регулярных частей вермахта, в том числе и в первые дни и недели войны. Достаточно покопаться в Интернете. Например, просто наберите в поисковике запрос «война по-нацистски». В конце концов, не зря ведь Гитлер еще в середине октября говорил (цитируется по Тревор-Ропер Х. «Застольные беседы Гитлера. 1941–1944»): «То, что делают наши войска, в самом деле не поддается воображению. Как будут наши солдаты – которые сейчас находятся на дороге домой – чувствовать себя, когда вновь ступят на германскую землю?» – имея в виду, не начнут ли привыкшие к безнаказанному насилию на Востоке «герои» и на родной земле насиловать женщин и убивать детей?

6

Аптечка (нем.).

7

Имеется в виду знаменитая фраза А. В. Суворова «Каждый солдат (воин) должен знать (понимать) свой маневр».

8

Глава написана при участии Бориса Каминского (Синицына).

9

Михеев, Анатолий Николаевич, комиссар государственной безопасности 3-го ранга, с февраля по сентябрь 1941 года – начальник 3-го Управления НКО СССР (особые отделы). Героически погиб в бою 12 сентября 1941 года.

10

Меркулов, Всеволод Николаевич, в описываемый период – нарком НКГБ СССР.

11

Северо-Кавказский военный округ.

12

Соответственно: «порядок» и «пунктуальность» (нем.).

13

«Лежать смирно, застрелю» (нем.).

14

Он – русский диверсант. Посмотри на его одежду. Возможно, служит в их тайной полиции. Нам нужны такие пленные. Пусть лейтенант сам решает (нем.).

15

Фраза, приписываемая Иосифу Виссарионовичу Сталину.

16

О, милый, это сделал ты? Ты – герой! Фюрер гордится тобой! Иди ко мне! Я соскучилась… (нем.)

17

тяжелый танк (нем.).

18

Иногда гитлеровцы называли «КВ» «Духовпанцер», по имени одного из его конструкторов Николая Леонидовича Духова. Также в литературе упоминается прозвище «призрак» (Gespenst), вероятно, связанное с тем, что подбить его не могло ни одно ПТО начального периода войны.

Content

Олег Витальевич Таругин
Комбат. Остановить блицкриг!

Комбат

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Комбриг

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Эпилог

Примечания