Посвящается Елене Федоровой

жене и другу.

Пролог

Что ты ищешь здесь в сырой, прохладной темноте, пробираясь между оград и от ограды к ограде, и от нее к следующей и еще, опираясь на источенные временем, воздухом и водой, а больше все-таки временем осклизлые, шаткие решетки? Здесь все заросло поникшей теперь от дождей бузиной и волчьей ягодой, и боярышником. И высохшими и снова размокшими кустами малины, которую и летом сюда никто не приходит собирать. И ни зимой, ни летом никто не приходит красить покореженные, ноздреватые от разъевшей их ржавчины врытые в рыхлую землю ограды голубой эмалевой краской, как это, помнится, было в твоем детстве, а может быть, и не было, потому что та, туманная детская память — мало ли что в детстве казалось тебе голубым. Даже грубый растоптавший цветочную клумбу каменный идол, и тот в лунном свете весной... Но это было давно и не здесь, и сейчас осень, и ягоды нет, и ограды чернее промозглой белесоватой мглы, и странно, что эти сырые решетки местами блестят.

Мертвый город, как и всякий другой, собранный к центру. Или расходящийся от центра к низким и дряхлым окраинам? Все равно мертвый город, который вместе с окраинами находится в центре. В центре другого города, считающего себя живым. Может быть, он, тот, другой, выдающий себя за другой — в летаргическом сне и когда он проснется, то вспомнит себя, того, кем он когда-то был, но был когда-то давно, еще перед тем, как заснуть, как это бывает с людьми, когда, проснувшись через тысячу лет, они собираются продолжать свою вчерашнюю жизнь со всеми вчерашними заботами, планами, делами. Вчерашними...

Здесь что-то затевается: наверное, не будет окраин, и кладбище станет торжественным и мемориальным, и от стены до стены протянутся ровные полутораметровые дорожки с укатанным твердым песком; вдоль дорожек стройные шеренги отлитых из искусственного мрамора плит, а может быть, город, тот, живой, когда он проснется расщедрится на настоящий — для мертвых не жаль. Но пока это город, мертвый город с окраинами в центре другого. В центре спящего города, откуда бронзовый памятник благословляет шевелящуюся свалку на границе окраины. Но ты не на свалке — со времени похорон прошло много лет, и твоя могила находится в глубине. Здесь ты ищешь своего мертвеца, не того, которого когда-то — уже давно — в другом месте, даже в другом, городе похоронил, а того, которого не было. Что ж, удачи тебе — ведь ты больше не потащишь его на себе, не понесешь его дальше, не затем же ты его закопал. Ты прошел долгий путь и уже без нантского спутника. Друга, врага? А теперь... Знаю, ты хочешь убедиться в том, что он здесь, хотя знаешь: здесь его нет. Там только истлевшие кости в истлевшем гробу. А если быть честным — вообще ничего. Так, доказательство небытия, символическое захоронение. Или то было символическое? Символическое захоронение того, кто покоится совсем в другом месте, может быть, только в чьей-то памяти, может быть, где-нибудь в Швеции, может быть, в Стокгольме, а здесь... Ты обещал ему сварную тумбу с пропеллером, но не выполнил своего обещания и теперь не жалеешь об этом — ты знаешь, он и так не воскреснет. И пусть на этом месте, даже если это символическая могила, вместо обещанной тебе крашеной тумбы, — раз уж он кем-то поставлен, стоит, хоть не слишком большой, но все-таки крест, чугунный крест над холодной плитой. Там знаменитая на весь мир, а впрочем, весьма распространенная в России фамилия и две даты — начала и конца — и выбитая в искусственном мраморе надпись:

Был ли ты счастлив, прохожий? Я был.

Проходи. Не задерживайся.

Книга первая.

СЛОВЕСНЫЙ ПОРТРЕТ БЛОНДИНКИ

Как сани русские — открытье для волчицы,

Быть может, твой, Нарцисс, бесчеловечный пыл —

Не преступление? И кто же поручится,

Что сгинул след волны, где руку ты омыл?

Жан Кокто[1]

Городской пейзаж с ангелом

В этом году особенно жаркое лето по всей стране. Пишут в газетах, что в хлебных районах пшеница падает и осыпается сухими зернами на землю, в лесах бесшумно вспыхивают пожары, и звери гибнут, и на юге распространяется холера, и говорят, кое-где прорвалась бубонами чума.

Но до чего же невыносимо в Ленинграде. Весь день раскаляются дома, город дымится испарениями, плавится под ногами асфальт. Ночью приедут машины, зальют водой — и утром все расцветет павлиньими перьями. Посмотришь на солнце — и оно, как павлинье перо: белый глаз посредине. Посмотришь-посмотришь — и не знаешь: ты — на него, или оно — на тебя, и где ты, а где оно, так что поневоле усомнишься, есть ли все это. Но, видимо, есть, потому что очень весомо, очень ощутимо шествие по жирному асфальту, и в конце улицы, с Невского проспекта, окна четырехэтажного дома бьют в глаза концентрированным светом ослепительно ярко, и кажется, что никогда не дойдешь до конца. Когда твоя длинная тень наконец доползет до угла, все еще не верится, что она когда-нибудь пересечет тротуар. Но вот пересекла наконец и тут же пропала, потому что здесь угол, поворот.

Здесь на Невском, у Гостиного, я спустился в туннель, чтобы удостовериться в одиночестве. Там, под землей было немного прохладней, и возможность вернуться превратила меня в человека. Я возвратился к своим размышлениям, но прежде подумал, куда это я бегу — спешить, в сущности, было некуда. Я отметил про себя застекленные витрины магазинов, мелькнувшие сквозь толпу, несколько ярких киноплакатов, и поднимаясь по ступенькам, в который раз, задал себе уже утомившие меня, да и вообще, просто ставшие бессмысленными и даже не имеющими отношения ко мне и ко всему происходящему, вопросы: что позволило похитителям действовать так открыто, и почему при этом никто не позвонил в милицию? И еще — кто этот, и кому вообще я сейчас могу быть нужен?

Но до последнего дело еще по-настоящему не дошло, хотя и это было связано с похищением. Слежка начиналась от него и опять, но с другого конца к нему приводила. В кругу этих вопросов можно было бесконечно долго вертеться, но я заметил, что при повторении как будто одной и той же ситуации, каждый раз появляются новые оттенки, как будто предметы чуть-чуть меняют свои очертания или просто слегка меняется освещение. Да, в этом кругу можно было бесконечно долго вертеться, и это походило на погоню за собственным хвостом, а перед этим было и в самом деле нечто похожее на погоню за своим хвостом, так что меня едва не стошнило от этого каламбура. Сейчас, когда я очередной раз оказался в исходной точке, мне оставалось только ждать, пока накопится новый материал для размышлений.

Я вошел в небольшое кафе и немного постоял в дверях, пока не проявились в глубине никелированные контуры стойки, и тогда все постепенно наполнилось, как мухами, головами. Потноволосые и возбужденные, они кишели над липкими столами, и над ними низко висел густой монотонный гул. Как будто никто особенно и не разговаривал, а гул не прекращался ни на секунду, и за столиками не было ни одного свободного места. Нет, конечно, думать, а тем более не думать здесь было невозможно, и я сам не знал зачем я сюда пришел.

Однако, освоившись, я занял очередь у стойки и от нечего делать стал разглядывать буфетчицу, крашеную блондинку, видимо крашеную, потому что глаза у нее темные и темные волосы от корней, у нее красные руки, она выворачивает из круглой ложечки пористые холодные шарики — по три каждому — и каждому поливает клейким сиропом, она ошалело взглянула на меня.

— Говорите.

Мороженое сладкое — от него, конечно, будет тошнить. Я беру стакан яблочного сока, потому что другого нет, и пью его, теплый и, кажется, начинающий бродить, и выпив, я еще чувствую во рту противный привкус железа. Ладно.

Я вышел и остановился на углу, уставившись глазами в пестрые прилавки книжных лотков у бывшей церкви в тупике. Я вытащил из кармана сигареты, закурил и направился к лоткам и, наверное, выглядел так, как будто меня и в самом деле там что-то интересовало.

От жары я несколько отупел и, естественно, ничего не чувствовал кроме ненависти, которая время от времени отпускала и тогда сменялась бессилием, но оно каждый раз было кратковременным — вслед за ним новая вспышка ярости ударяла кровью в глаза. Моя ненависть ни к чему не относилась: была просто смена болезненных состояний — я все еще был болен. Мой врач советовал мне уехать, и я, наверное, был готов это сделать, но всё почему-то тянул, видимо, даже на такое решение мне недоставало моральных сил.

Нет, в этом деле все было неожиданным и, конечно, более всего неожиданным было положение, в котором я благодаря ничтожной оплошности оказался. Теперь у меня было такое впечатление, будто процесс, за которым я довольно долгое время так пристально наблюдал, был только спектаклем, разыгранным специально для меня, но говорят, что параноики именно так расценивают все, что происходит в мире. Я не параноик, во всяком случае, я на это надеюсь, и я вполне способен контролировать свои ощущения, просто процесс, который я наблюдал, выполнил роль отвлекающего маневра, не будучи им; скрыл от меня нечто более важное, главное, возможно, противоположное тому, что происходило на самом деле, — я просто хочу сказать, что каждая вещь может скрывать больше, чем она знает о себе. Впрочем, теперь мне казалось, что и тогда у меня было такое ощущение, что что-то подспудно готовится, даже как будто я сам все это время наблюдал за чем-то скрытым, происходящим внутри, еще за каким-то процессом, не понимая его сути и цели, и только потому был внезапно ошеломлен результатом. Да, в том, что произошло была какая-то недоступная мне логика, это должно было произойти, даже более того, оно как будто было заранее заложено в моем сознании, было моим собственным, но не усвоенным мной опытом, даже в будущем оно существовало как уже совершившееся, но... но все-таки удивительно, что не чувствуешь ничего, и что мучительнее всего, так эта жара. Она прямо-таки слепит и плавит мысли, и от этого они текут, текут, как время, и вдруг останавливаются черт знает на чем. Но все это в стороне.

А может быть, просто плохо доходит в этой жаре? Тем более, что не знаешь, что за чем следует. Может быть, и так. Но тем не менее страшно вернуться домой. А дома страшно открыть окно, страшно сгонять зеленых мух с лица, и возникает вопрос: куда спрятать тело?

Когда идешь по улице, по теневой стороне, тогда что-то развлекает и отвлекает от мыслей. Несмотря на жару очень много народу, а движения, взгляды, случайные столкновения — все это рассредоточивает. Пестро, и в этой пестроте особой конкретностью вырываются и набегают на тебя женские тела. На них ничего нет, только яркий шелк сбегает и переливается на зыбких округлостях, там — ничего. Посмотришь — увидишь загорелые ноги, обнаженные до бедер, загорелые руки, обнаженные до плеч, посмотришь и подумаешь: она была на Юге. Подумаешь и сейчас же забудешь.

Откуда-то из толпы — щедрым щебетом женская иностранная речь. Какие-то туристы. Они красивыми птицами промчатся в толпе — они всегда спешат. Это, кажется, француженки, судя по их далеко стреляющим «Р». За незнанием языка, пользуюсь для примера цитатой из какой-то французской книжки:

«Le nan, la belté la rein, Nota Tristrans en la meschine, Pur le nan prendre ne la volt Ne pur belté, ne fust Ysolt Ne fust ele Ysolt apelee Ja Tristrans ne la oüst amee Se la belte Ysolt n’oüst Tristran ammer ne la poust; Pur le nan e pur la belté, Que la Tristrans i ad trové Chit en desir e en voleir Que fa meschine volt aveir».

Растаяли. На перекрестке толпа тяжело оседает назад. Огромный ярко-желтый монстр, переломившись пополам, заползает с Невского в улицу. Краснорожие финские пилигримы высунулись изо всех окон, машут руками, кричат — «Сюда, сюда!» — и вдруг сбоку яростная волна похоти налетит на тебя, влепит в мягкую стену гранитного здания на углу, и когда пройдет головокружение, толпа разнополых озверевших подростков уже мелькает потными спинами на той стороне.

Солнце теперь прямо над тобой, над головой, твоя тень — плоской амебой под ногами, так, что кажется, это не тень, а ты сам оплыл, как свеча, и пятно испарившегося воска неизвестно почему перемещается с тобой по асфальту.

На углу Владимирского и Невского мне удалось наконец избавиться от «хвоста», а до этого я кружил по городу битый час и никак не мог от него отвязаться. Я и не видел его, но точно знал, что он идет за мной и что он один. В такую жару всегда обостряется интуиция, и стоит на минуту расслабиться и прислушаться — сразу чувствуешь: он есть. Мне не нужно было гадать, с чем это связано, другое интересовало меня. Слежка говорила о том, что от меня ожидают каких-то действий. Значит, должно что-то быть. Значит, я все-таки не на пустом месте. Более того, мне что-то известно, что-то такое, чему я по-прежнему не придаю значения, и кто-то хочет проверить, знаю ли я это. Эта мысль обнадеживала, но мне нужно было сбить его со следа, чтобы поддержать его в его подозрениях. И я на всякий случай решил не возвращаться домой, пока не буду уверен в том, что он потерял меня.

И я бродил по улицам, подолгу разглядывал афиши, присаживался в сквериках на скамейки, заглядывал в магазины и ни на минуту не переставал чувствовать его настороженный взгляд. Как бы ты ни был настроен, слежка рано или поздно начинает тебя раздражать, но я решил показать ему, что он обнаружен, и что это для него я петляю по городу, и поэтому нельзя было сразу избавляться от него. Было бы наивно использовать обычные приемы, то есть подходить к кому-нибудь прикуривать или спрашивать время — он, наверное, достаточно много знал обо мне, и по такому нехитрому трюку понял бы, что я ничего не знаю и действую наугад. Ему нужно было знать, куда я иду, или, кого я встречу, и место, куда я, по его предположению могу пойти, или человек, которого встречу, — вероятно, были ему известны — ему нужно было только проверить, будет ли так. Я не хотел дать ему возможности удостовериться в этом — он не должен был терять интерес ко мне. Если кто-то интересуется твоей жизнью, в конце концов он в той или иной форме начнет задавать тебе вопросы. А мне нужны были вопросы.

Тень клодтова конюха упала на меня, но я не остановился и не замедлил шаг, потому что впереди, шагах в пятнадцати шел человек, который мог мне пригодиться. Он был одного со мной роста, светлый шатен, как и я, и одет, как и я, был в светло-серый костюм. Я следовал за ним, не приближаясь ближе, чем на пятнадцать, и не удаляясь дальше, чем на двадцать шагов. Вслед за ним я пересек Невский проспект, а там не пришлось долго идти: на Владимирском он вошел в дверь переговорного пункта, и я подумал: как это не пришло мне в голову раньше? Пройдя свои пятнадцать шагов, я тоже вошел туда и, проходя вдоль кабинок, успел заметить, как он, стоя спиной к застекленной двери, набирал какой-то номер. Искоса взглянув на его русый затылок, я прошел в конец коридора и занял единственную пустую кабинку по противоположной стороне. Отсюда мне был виден только серый локоть его пиджака, который то дергался, то иногда исчезал.

«Кому бы мне позвонить?» — подумал я. Кроме Прокофьева, кажется, звонить было некому. Во всяком случае, в голову ничего больше не приходило в такую жару. Я снял трубку и набрал знакомый номер, и странно, в этот момент мне захотелось, чтобы Прокофьев не подошел к телефону. Его равнодушный голос донесся издалека, как будто из далекого прошлого, как что-то ненастоящее, как магнитофонная запись, и мне совсем расхотелось разговаривать с ним. То есть мне, собственно, и вообще не хотелось разговаривать с ним — сейчас ни с кем не хотелось — просто раз уж оказался в телефонной будке... Я стоял, не решаясь заговорить, его голос еще раз прозвучал в телефоне, а потом он повесил трубку.

Я оглянулся на серый локоть, который все еще дергался в той кабинке, и вдруг с какой-то злой настойчивостью, с какой-то неожиданной для себя самого вредностью снова набрал номер. Я с удовольствием слушал его, уже раздраженный, голос и ничего не отвечал. Прокофьев прорычал какую-то грубость и повесил трубку. Слушая истерически частые гудки, я смотрел на другую кабинку. Серый локоть нажал на стеклянную дверь, и этот прошел по коридору. Мелькнули серые фалды в дверях, он вышел. Я выждал минуту и, повесив трубку на рычаг, вышел на улицу. Я осмотрелся. Никто не следил за мной, кто-нибудь мог подумать, что я задаю кому-нибудь вопросы.

Пестреют яркие обложки. Пестреют, и ничего невозможно разобрать. Жмуришься, морщишь лоб, соберется на мгновение на обложке женское лицо и тут же расплывется в розовый блин, и никак не сосредоточиться, тем более, что рядом какое-то существо, оно разглядывает модный журнал. Хорошенькая блондиночка среднего роста и не старше двадцати лет. Светлые волосы, кажется некрашеные, распущены по плечам. Она в чем-то легком, а возле подмышки, где плечо соединяется с грудью, там, в широкой пройме, на мягкой припухлости мелкий пот. Там врезалась в загорелое тело белая тугая полоска. Все это интересно. Под светлой прядью профиль, покрытый загаром, а губы — бледнее на загорелом лице. Я думаю: «Она была на Юге, эта блондиночка... У нее высокая грудь и тонкая талия. Она изящна... — я ищу подходящие штампы. Я говорю про себя. — Хрупкая блондинка. — и еще. — У нее волосы цвета «спелой пшеницы». Или «спелой ржи»? Да-да, «спелой пшеницы». Она осыпается сухим зерном на растрескавшуюся землю, на жирный асфальт, на журналы здесь... Пшеница...

Но она заметила, что я смотрю на нее. Она бросила на меня быстрый взгляд из-под ресниц. Она взмахнула ресницами. Я знаю этот взгляд — тут все дело в ресницах.

Надо что-то купить — не стоять же так, глазея на эту невинность? Какую-нибудь книжку или журнал... Все равно что, потому что все равно она будет потом валяться у меня на диване. И я наугад тыкаю пальцем в какую-то ерунду.

Все-таки страшная жара. Вспотеешь, взмокнешь, сунешь руку в карман, а вытащишь вместе с подкладкой, и мелочь — что останется в руке, а что упадет и даже не звякнет на мягком асфальте. Все плавится, слепит, и кажется, сам расплавишься в этом мареве, превратишься в струйку дыма, в испарение. Воск стекает с кончиков пальцев, потом с беспалых кистей, становишься меньше ростом. Остаются темные пятна на асфальте. С радужной каймой.

Я еле выпрямился, собрав пятаки. Я с яростью трясу головой. Проклятое солнце! Интересно, как она в постели? Да нет, никак: она еще никогда этого не делала. Ей нужны, конечно, особые условия, а пока она листает модный журнал.

И внезапный прилив ненависти красной краской заливает прилавок.

«Ее надо раздавить, эту невинность, — шепчу я и чувствую, что сейчас у меня лопнет голова. — Раздавить ее, раздавить, надругаться над ней».

Вот она снова — ресницами. Спелая пшеница шелестит, и сухие зерна сыплются на прилавок, в огонь. Вон какая у нее грудь. Ей не вынести этой плоти — возьми ее. Я говорю себе: «Возьми ее. Это как раз то что надо. Здесь столько лжи — хватит на всех. Возьми ее — она этого ждет. Это видно по ее невинно-блудливому взгляду».

Она опускает ресницы...

2

Далеко внизу слышится какое-то хлюпанье и железный гром, а в окно желтыми облаками, одно за другим, врывается летний смрад вместе с миллионами сверкающих мух — они торжествуют.

Внезапно доносится шум драки или борьбы и потом — истошный женский вопль:

— Мертвая, мертвая!

Я был болен, и только что отошел мой бред, чтобы смениться другим, была страшная жара и вечер, когда уже сгустилась тьма, и это было не здесь, но мухи... Вот разве что мухи.

На подоконнике стоит стакан с какой-то мерзостью. Я хватаю его и выплескиваю тухлятину за окно. Через несколько мгновений внизу я слышу легкий всплеск — и наступает тишина. Я представляю, как все там, внизу, задрав головы, смотрят с удивлением и уважением на верхние окна. Вряд ли там кто-нибудь есть, но мне хочется вызвать у них обожание. Я иду на кухню и набираю полное ведро воды. Я медленно выливаю воду из окна, и облака вони оседают, открывая мне этажи. Зато снизу раздается взрыв проклятий и оскорблений, и изо всех окон высовываются любопытные. Я отхожу от окна.

Я просто отхожу от окна. С грязным стаканом в руке. Не было ведра и не было последующих криков, просто кто-то внизу захлопнул мусорный бачок, а я выплеснул за окно застоявшуюся воду. Это — болезненное состояние, раздражение, жара, безветрие. В это время, слава Богу, зазвонил телефон, и у меня появилась причина выйти из комнаты.

Когда в полутемной прихожей снимаешь телефонную трубку, всегда кажется, что она будет холодной, но, сняв, я почувствовал ее пыльную сухость. Мне не хотелось прикладывать ее к уху, но и на расстоянии сантиметра ощущалось ее тепло. И ни звука оттуда, только волны жара с частотой дыхания обдавали мне ухо.

— Эй, алло! — сказал я в трубку. — Алло!

Никто не отвечал.

— Эй, кто там? Алло, отзовитесь! — крикнул я.

Ничего.

— Ну тогда повесьте трубку и позвоните из другого автомата, если вам вообще охота звонить, — сказал я и повесил трубку.

Я вернулся в комнату, и жара опять принесла мне снизу вонь, грохот, и истошный женский крик. Не то было, не то не было, мне уже казалось, что я слышу его сейчас.

— Мертвая, мертвая!

«Не прекращается, — подумал я. — Наверное, от жары так всегда».

Крик раздавался с правильными интервалами: сначала два крика, потом тишина, потом какое-то хлюпанье, потом опять два крика и опять тишина. Как будто кто-то склеил магнитофонную ленту в кольцо, и теперь с какой-то неизвестной мне целью прокручивает его. Эта лента крутилась в моем мозгу, я нервничал.

В прихожей опять зазвонил телефон, и я обрадовался этому как развлечению.

— Мертвая, мерт... — услышал я и закрыл дверь. Я снял теплую трубку. Она опять молчала.

— Эй, разродись! — крикнул я. — Ну ты, скажи что-нибудь или спой, если тебе нечего сказать.

— Как портит человека жизнь, — сказал я, вешая трубку, — когда-то я был так вежлив, а теперь...

Но это было чистое ханжество, и оно доставляло мне удовольствие.

Я снова вернулся в комнату. Теперь за окном уже ничего не раздавалось, и даже вони было как будто не столько. Я пододвинул стул, сел и задрал ноги на подоконник — поза, к которой я за последнее время привык. Я закурил.

Ломаной чертой горизонт городского пейзажа пульсировал на краю земли, и в красном трагическом закате черный ангел на куполе церкви нес перед собой пустые руки — в них не было креста. На фоне огненных перьев черный ангел, воздевший пустые руки. Зачем?

«Это справедливо, — подумал я, — справедливо. В благоустроенном обществе Вера уже ни к чему».

Я не стал развивать эту мысль, если это мысль. Я подумал о телефонных звонках, которые могли что-нибудь означать, а могли и не значить ничего, но в моем положении, а более в моем состоянии... Что за манера, молчать в трубку? Для чего? Может быть, проверка? Кто-то проверяет, дома ли я или где-нибудь в другом месте.

А может быть, я здесь вообще не при чем? В час, когда раскаляются крыши и под ногами плавится асфальт, и яркий шелк сбегает и переливается на зыбких округлостях: там — ничего. Посмотришь — увидишь загорелые ноги, обнаженные до бедер, загорелые руки, обнаженные до плеч... посмотришь и подумаешь: она была на Юге. Подумаешь — и сейчас же забудешь. Кажется, там все время что-то мелькало впереди и двоилось и расплывалось перед глазами. Так что, может быть, дело не во мне?

«Не ломай над этим голову, — сказал я себе. — Просто где-то испорчен автомат. Это мог быть, доктор или Прокофьев, мало ли кто? Не надо, — сказал я себе, — не лукавь. Ты отлично знаешь, что ждешь звонка, жизненно важного для тебя звонка. Не знаешь, от кого, но ждешь. Разве не так?»

Киднэппинг. Во имя чего совершается киднэппинг? Обычно человека похищают с целью получить за него выкуп. Или для того, чтобы шантажировать его близких. Или для того, чтобы к чему-то вынудить его самого. Или если он что-нибудь знает. Но если она что-то знала, то был ли смысл ее похищать? Не проще ли было бы ее убить? Что, если она мертва?

И от этой мысли я перестал чувствовать жару.

3

На набережной, у причала как всегда много народу. Они текут по бульвару, толкутся у парапета, покрыли ступени спуска, и когда под утро они рассеются, весь причал будет обсижен, как мухами. Их экскременты шлангами сдуют в Неву, и завтра крикливые чайки будут носиться над водой, склевывая размокшие окурки и конфетные обертки и провожая этот мусор до самого залива. Но пока они только жужжат у края Невы, сталкиваются и, потные, слипаются и роятся вокруг своих розовых самок — розовый цвет опять в моде. Мокрые от возбуждения, они ждут наступления белой ночи. Они ждут ее, как будто существует какая-то граница, и это было понятно две недели назад, но не теперь, хотя в них, возможно, еще сохранилась инерция от ожидания чуда, которого тогда так и не случилось, — они ведь страшно инертны, когда они вместе, а они и тогда, вероятно, все были здесь. Те же, которые прибавились или заменили выбывших и отсутствующих по болезни, конечно же, поддались общему настроению и тоже ждут чуда или скандала. Эти, вновь прибывшие, которых все равно не выделить из толпы, под утро разочарованные разойдутся по своим общежитиям — у меня почему-то такое впечатление, что они нигде больше не могут существовать, несмотря на свою первобытную похоть, но она у них не требует одиночества. Впрочем, последнее касается, в основном, мужской половины этого стада — у женщин есть некоторые нюансы, то есть не в том смысле, что они отличаются одна от другой, а просто их общий характер немного сложнее.

Помню, однажды в такую же белесую ночь я возвращался по набережной к себе домой, и где-то недалеко от Кунсткамеры, порхнув через тротуар, ко мне подлетели и остановили меня две бледно-розовые, полновесные сильфиды. За стрелкой еще отражался в гладкой воде отблеск заката, и оборки на туниках спорили с небом. Перезрелые нимфы попросили у меня закурить. Я дал. Это их не удовлетворило. С детскими ужимками они стали восхищаться белой ночью, закатом, пейзажем — им было все равно, чем восхищаться, но их намеренья были чисты. Я извинился, сказал, что за день устал, хочу спать и, пожалуй, пойду. «Как вы можете спать в такую ночь!» — прошелестело одно из невинных созданий. Я пожал плечами, пожелал им спокойной ночи и пошел, но вдогонку обе выдохнули мне: «Ах, нет! Желаем вам не спать в эту ночь». Их голоса были такими хриплыми, что показались мне хором за сценой. Я ушел и оставил романтику позади. Я знал и тогда, что нельзя так поступать: нельзя оставлять романтику у себя за спиной, как нельзя полководцу оставлять за спиной непокоренные города, как нельзя оставлять надежду тому, кого вы покидаете в беде, как нельзя, уходя из квартиры оставлять не выключенным утюг — уходя, гасите электроприборы! Нет, мне следовало вернуться и надругаться над их чистотой: может быть, наглым предложением или, наоборот, матерной руганью ответить на романтический призыв. И может быть, они и в том, и в другом случае ответили бы мне взаимностью, и тогда в нежных душах не взошло бы зерно этой отвратительной лжи? Но я ушел, я позорно ретировался, и теперь они, наверное, шныряли где-нибудь неподалеку, стреляли сигареты и творили романтику. Во всяком случае, двое таких здесь уже ко мне подходили. А может быть, те уже нашли свою судьбу, угасли и угомонились, сносят побои мужей, бывших принцев, и может быть, изменяют им. Ну, не те, так другие: все равно романтика правила здесь безраздельно. Повсюду: на ступеньках, на парапете и дальше на бульваре, на скамьях — бурно тискались влюбленные, и их вздохи заглушали бренчанье гитар. Эти романтически настроенные, нетерпеливые абитуриентки. Молодежный журнал, томик Грина, заложенный порнографическими открытками и набор противозачаточных средств.

Да, у женщин свои нюансы — с ними сложнее. Но так или иначе и те, и другие ждут и жаждут здесь чуда или скандала, что для них равнозначно, — нет, сегодня не выйдет. Две недели назад что-то было — впрочем, не чудо, — но две недели назад, что-то и готовилось — был их праздник, «Алые Паруса».

Наступал праздник, и толпа накалялась, ожидая грандиозного зрелища. В общем-то, все это жалко выглядит. На высоких, в два моих роста, подмостках у Александровского сада унылые комики в русских рубахах (причем здесь русские рубахи?) время от времени благопристойными стихами через мегафон развлекали гуляющих. Внизу у подмостков толпились любопытные. Другие осаждали киоски, раскрашенные под корабли, и там то и дело вспыхивали ссоры. Розовые самочки натравливали своих кавалеров друг на друга, и те, громко и непристойно бранясь, наскакивали и толкались, но охотно давали себя растащить. Взволнованные подростки сбивались в тесные кружки, внутри что-то творилось, вдруг взрывались и разбегались, теряясь в толпе. Над толпой по головам прыгали красные шары.

Внезапно толпа хлынула в молитвенном восторге, заполнила причал и на нижней ступеньке, давясь, осадила назад. От Петропавловской крепости к Дворцовому мосту, влекомый буксиром, двинулся парусник с обвислыми кумачовыми тряпками на реях. Был неописуем восторг, толпа ликовала, и одна психопатка с распущенными волосами прыгнула в воду. Общий вздох пролетел над толпой, как отдаленный орудийный залп, но девушка не утонула. Путаясь в длинном, белом, намокшем по низу платье, она побежала по щиколотку в воде. Не сразу опомнились. Бегущая по волнам (или это была Ассоль?) была уже шагах в тридцати, когда в пораженной толпе пробился к последней ступеньке хромой старичок и тросточкой стал измерять глубину. Но этому скептику не дали слова сказать — розовые нимфы окружили его, началась какая-то свалка, а та уже забралась в подоспевшую шлюпку и удалялась, махая длинным газовым шарфом. Все было красиво. Кое-где хоть и раздавался недовольный ропот, но это были ветераны, воспитанные на другой романтике — в основной своей массе публика принимала условность. Однако наблюдаемое чудо, по-видимому, не принесло тогда полного удовлетворения, потому что возбуждение и теперь, спустя две недели, все еще не оставляло толпу. Правда, не было такого шума и пьяных было поменьше, но девушки по-прежнему были в розовых платьях и при встрече с мужчинами меняли выражение лица.

Было душно, с белого двухпалубного теплохода раздавалась поп-музыка, которую внезапно перекрыл мощный рупорный голос:

— Дорогие ленинградцы и гости нашего города! Наш теплоход совершает прогулочный рейс по Неве к легендарному крейсеру «Аврора» и в Уткину Заводь. Билеты продаются в кассе у речного вокзала. Отправление через десять минут.

Душно. Я подумал, что может быть, взять билет и прокатиться, проветриться в эту жару, но мне было страшно. Я подумал, что вот даже для такой ерунды приходиться делать усилие, чтобы решиться. Я сделал усилие. Я подошел к кассе и положил двугривенный на деревянную полочку. Сухая с пигментными пятнышками женская рука, смахнула монетку и вытолкнула розовый бланк (он у меня сохранился), и всходя по зыбкому трапу, я почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Я резко обернулся и столкнулся с хорошенькой блондиночкой лет двадцати.

— Ой! — воскликнула девушка. — Вы наступили мне на ногу.

Я извинился и, отскочив в сторону, стал вглядываться в пассажиров, проходящих узкой галереей причала, но там никого подозрительного не увидел. Отвернулся и, пройдя нижним проходом на другую сторону, поднялся на верхнюю палубу. Несмотря на близость воды было все так же душно, только народу было поменьше — большая часть публики забилась в салон. Теплоход колыхался у стенки на тесной волне, а у меня все не проходило в затылке тяжелое ощущение постороннего взгляда, но здесь со стороны набережной закрытому причалом, никто не мог смотреть мне в спину. Для того, чтобы убедиться в этом, я обернулся и, прислонясь к фальшборту, стал смотреть на крышу дебаркадера и на набережную налево и направо. Там, на набережной было много народу, но никто не привлек моего внимания.

«Нервы расстроились, — подумал я, — конечно, это расстроились нервы от жары — кто сейчас станет следить?»

Громкоговоритель объявил, что теплоход отправляется, мелькнула в узком просвете между фальшбортом и палубой черная пилотка матроса, теплоход задрожал и медленно отвалил. Резко взвыл, всхлипнул и заорал динамик:

— Come togethe-e-er!

Теплоход набирал скорость. Стало свежее. Две-три парочки, которые еще были на палубе, в конце концов ушли вниз, в салон — потискаться в полумраке — я один остался стоять у фальшборта, глядя на удаляющийся причал и на желтое здание Сената, которое медленно вытягивалось в длину, разворачивалось и становилось плоским. Ветер усилился; мы проходили под низкой аркой Дворцового моста, в сумерках надо мной проплыли его черно-зеленые соты; за мостом открылось широкое и плоское пространство; надвинулась черным вырезанным силуэтом Петропавловская крепость; мы совершали плавный круг вокруг легендарного крейсера. Ощущение скорости, соединившись с закатом, погрузило меня в оцепенение: я почувствовал наконец освобождение от жары и навязчивых мыслей, не оставлявших меня в течение дня, — я отдыхал. Сорвавшись с петли, мы пошли по Неве, под Кировским и Литейным мостами, и огромные неоновые буквы на тяжелом, спрессованном из грубых камней, рустованном доме возвестили бессмертие, и — поверишь, Людмила? — я почувствовал приступ патриотизма, даже гордость за эти гигантские буквы. Эти буквы... сами по себе — я не понял написанных слов — странным образом они обрели вечность на фоне заката, и по сравнению с ними моя быстротечная жизнь мне показалась ничем. А может быть, по сравнению с закатом она показалась мне ничем — я не знаю — а буквы... честно говоря, они вызвали у меня смех. Я не засмеялся, потому что смех последнее время тут же отзывался у меня головной болью, просто отметил про себя, что кому-то это могло бы показаться смешным. Понимаешь, закат и все это... Я оглянулся и меня по лицу внезапно хлестнула широкая прядь длинных волос. Я зажмурился.

— Вот мы и квиты, — сказал я, снова открыв глаза и увидев светлый затылок над пестрым трепещущим платьем.

Девушка обернулась.

— Это вы? — сказала она. — Что вы сказали?

— Мы квиты, — прокричал я ей прямо в ухо, потому что ветер уносил мои слова мимо моего лица назад.

— Вы наступили мне на ногу, — крикнула девушка и без всякой связи сказала. — Мы, кажется, где-то встречались.

— Может быть, — прокричал я, хотя и не был в этом уверен.

Если бы не было этого проклятого ветра, я своим тоном дал бы ей понять, что не намерен продолжать разговор, и вообще, черт меня дернул заговаривать с ней! — но теперь этот крик снимал интонации и все портил. Я чувствовал, что она не прочь пообщаться.

— Возможно, — крикнул я, — возможно, но я не помню.

— Я тоже не помню, — крикнула она, — но ваше лицо мне знакомо.

Как ей не лень было кричать такие длинные фразы?

— Мне уже не больно, — крикнула она, показывая на ногу пальцем.

Мы снова проходили под мостом, и усилившийся ветер сдул последнюю задержавшуюся пару с палубы вниз.

— Мне не больно.

Ветром ее волосы бросило вперед, светлым капором окружило лицо, и лицо пропало в темноте, лишь оттуда, из глубины, радостным мраком сияли глаза, и в этот момент мне показалось, что это ты, Людмила.

— Как холодно! — закричала она, и я увидел, что, и правда, ее губы посинели. Она дрожала.

Я протянул руку и, коснувшись ее обнаженной руки, почувствовал мелкие пупырышки «гусиной кожи».

— Давайте спустимся вниз, — предложил я, — в салон. Там теплее.

Она взглянула на меня из-под ресниц, и тогда я внимательно — на нее. Я помедлил. Она прошла мимо, вперед, и стала погружаться, как в глубину, как какая-нибудь Бегущая По Волнам, а я смотрел, как она погружается туда, и зрелище не вызвало у меня улыбки. Я вздохнул.

— Нет, мне отказало чувство юмора, — сказал я.

Погруженная по пояс... нет, обнаженная по пояс, она обернулась. И длинный взгляд из-под ресниц. Из-под длинных ресниц. И светлые волосы — они развеваются, они играют на ветру. Она играет на ветру, она играет, играет... Она стоит, погруженная по пояс... В воде... Она стоит, обнаженная по пояс... Она стоит, и светлые волосы хлещут ее живую, голую грудь. Почему? Зачем она стоит голая здесь? Она входила в ручей, и ветер не касался ее выгоревших прядей. Там, в салоне, внизу... Там полным-полно жадных и потных тел, и она стоит голая здесь, и этот длинный, который я знаю, который мне абсолютно понятен, взгляд из-под ресниц.

Я перевел дух.

— Ничего, — сказал я себе. — Мне только показалось, — но ветер унес мои слова назад.

В салоне не зажигали света. Никто не пел и не говорил громко — тела были заняты чувством. Парочки шептались и тискались, не обращая внимания на одиноких, семейных и пожилых, некоторые — очень удобно, положив ноги на противоположные сиденья, — было интимно. Здесь для нас не нашлось по ходу свободных мест у окна, и мы уселись напротив каких-то потных двоих, которым, наверное, не понравилось наше вторжение, но мне на их лирику было наплевать. Им пришлось подобрать свои четыре ноги, и девушка еще натянула себе на коленки, сколько могла, полупрозрачный подол, а он нехотя оставил ее плотную ляжку. Ничего: романтики скоро забыли о нас и снова занялись своим делом, правда, уже без прежнего энтузиазма.

Мы сели и стали смотреть, как вращается вокруг нас гладкая Нева с далекими низкими берегами. Мы посредине реки были, как в центре граммофонной пластинки, как раз в этот момент снова взревел репродуктор и снова «Come together» увлекла нас вперед, но мы сидели к движению спиной, выпуская узкую темную ленту гранитного берега, она разворачивалась и далеко сходила на нет — пейзаж удалялся. Там, погруженные в сыворотку, оседали дома, вдруг сверкнула квадратным циферблатом башня на Финляндском вокзале — Литейный мост съел все. В короткой как миг темноте исчезло и появилось лицо, она вздохнула и отвернулась.

Короткопалая лапа гладила шею, крашеная блондинка напротив прятала в спутанных космах лицо. Твердомордый крепыш, наклоняясь, губами отыскивал ухо, темная лапа скользнула за вырез, в розовое декольте.

— Что?

— Эта девушка... Как она побежала там по воде. Она была обнаженной, она опускалась в воду...

— Кто? Почему обнаженной?..

— Нет, это я так, представил... Могла бы быть обнаженной, почему бы и нет?

— Вы шутите?

Я посмотрел на нее — вот это грудь! Я видел ее обнаженной: она опускалась в воду тогда... Она опускалась в воду и она обернулась тогда, обернулась с той улыбкой, которая сходит с лица... Нет, это было в другой раз и не там.

— Может быть, там? — сказала она.

— Может быть.

Тот крепыш все еще не разобрался, все еще перебирал пальцами. Это активное действие — сюда полагается орган, сюда полагается «Токката и фуга Ре Минор».

— Токката и фуга Ре Минор, — говорю я.

— Что? — не поняла блондиночка.

— Бах.

Там томность: крепкомордый упоенно играет. «Бегущая По Волнам» демонстративно не замечает любви.

— Вы были там. Вы любите Грина?

— Да, конечно, я очень люблю Баха, — я бормочу про себя. — Она была на Юге, она была...

Она смотрит на меня странно. Я говорю:

— Да, конечно.

Я откинулся на жесткую спинку. Теплоход совершал прогулочный рейс, и Уткина Заводь, и мифический крейсер были уже позади. Корабль плыл, смутно в полумраке угадывалось обнаженное тело, темное лицо среди белых волос... Я коснулся рукой — и пальцы заскользили по гладкой коже.

— Да, я уже согрелась.

С мягким толчком остановился теплоход — и вода плеснула в окно и заходила волнами у причала. Блондинка напротив заправляла за пазуху какое-то белье — они встали. Пары бросились к выходу и там сбились в один липкий черно-розовый рой. Вспыхнул ослепительный свет, из прохода волны горячего воздуха принесли похоть и пот. Мы встали. В раскрытую сумочку маленькая загорелая рука опустила розовый билет. Там я увидел светло-серый томик — наверное, Грина.

Было невыносимо прямо с причала шагнуть в парную белую ночь, а в воздухе, зыбком, как трясина, расползались запахи пота, взопревшей человеческой кожи и какой-то горячей банной слизи. Я шагнул и, приняв на руку легкую тяжесть светловолосой спутницы, повел ее сквозь толпу, избегая касаться мерзких своей горячей близостью тел, каждое из которых было наэлектризовано и окружено своим собственным полем — при соприкосновении происходил взрыв.

— Такое впечатление, — сказала блондиночка, — что каждый в толпе испускает какие-то лучи, и в общем излучении иногда возникает мираж — неожиданно в нескольких шагах вдруг увидишь себя. Встряхнешь головой — и только толпа. У вас не бывает?

— Бывает.

— Это, наверное, белые ночи, — сказала она.

— Наверное, — сказал я. — Я их не люблю.

— «Алые паруса», — сказала она, — этот праздник сюда не подходит.

— Вы любите Грина? — спросил я ее.

— Грина? — она удивлена. — Но ведь я же спрашивала вас о Грине.

— Нет вы. Вы любите Грина?

Она умоляюще посмотрела на меня.

— Я понимаю, что это смешно, — наконец сказала она. — В наше время... Надо мной все смеются.

— Над Ассолью тоже все смеялись. Она была дурочка, — сказал я, — но она была настоящей дурочкой — вы понимаете?

Некоторое время мы молча продираемся сквозь толпу. Может быть, она обдумывает то, что я сказал, а может быть, нет — над чем здесь собственно думать? Потом она спрашивает меня:

— Вы музыкант?

— Нет, — говорю я, — почему...

— А кто вы?

Я пожимаю плечами.

— Не знаю, — говорю я, — даже не знаю.

Она улыбнулась.

— Я слышала, что в Швеции тем, кто не знает, платят пенсию до двадцати пяти лет. Но может быть, это неправда.

— Наверное, правда, — говорю я. — Швеция благоустроенная страна — они там все себе могут позволить: пенсию, порнографию, шведский стол...

— Что ж хорошего? — возмутилась она, видимо, по поводу порнографии.

— Ничего, — ответил я, — ничего. И мне за тридцать.

На середине сквера, уже недалеко от Медного Всадника, толпа внезапно и резко, как лес, прекратилась — и тут же из толпы (сквозь толпу) я почувствовал ударивший в спину взгляд. Втянув голову в плечи, я остановился.

— Что случилось? Вам нехорошо? — спросила девушка.

— Погодите минуту, я — сейчас.

Я бросился назад в толпу. Я увидел в пяти шагах впереди чьи-то серые плечи: незнакомец прокладывал себе дорогу в толпе. Я пролетел над каким-то толстяком, задев его поднятым локтем за шляпу, прошел по чьей-то ступне, смял какую-то пару, кого-то двинул плечом, кто-то крикнул мне вслед, какая-то женщина взвизгнула, — я настигал моего соглядатая. И в этот момент чья-то рука схватила меня за плечо. Нырнув, я освободился и снова рванулся вперед, и опять эта лапа вцепилась в плечо моего пиджака. Я резко отбил — и тут же кто-то крепко схватил меня за запястье правой руки. Заворачивая внутрь винтом, я выдернул руку и обратным движением отдал ему кулаком под ребро — там охнуло. Я увидел мутные от боли глаза и вовремя присел, потому что слева над моей головой промчался чей-то кулак. С шагом вперед я ударил его в диафрагму — и там громкий выдох. Сейчас же сзади нависла какая-то туша и, как рычагами, сжала мне горло — в глазах потемнело. Задыхаясь, я всадил каблук в его ступню и локоть — в бок, и еще, повернувшись, вложил ему от бедра снизу в челюсть.

Больше мне делать было нечего. Мой шпион безнадежно потерялся в толпе. И тогда появился милиционер, но здесь к нему никто не захотел обращаться. Когда я наконец выбрался из толпы, я уже нигде не смог найти моей незнакомки.

4

Грохот железных баков внизу, во дворе, разбудил меня. Я потянулся, и моя рука, как всегда, накрыла пачку сигарет на крышке радиолы. Неизвестно откуда отраженное, солнечное пятно осветило ржавый потек на потолке, я выпустил туда струйку дыма, но она растворилась в ярком воздухе, только пятно задрожало, словно отразившись в пруду.

Мои ночные страхи остались во сне: я чувствовал себя не то чтобы бодрым, но во всяком случае способным встать и придумать себе какое-нибудь занятие. Последнее время с этого начиналось каждое мое утро, а дни я пытался заполнить бесцельными прогулками, спорадическим общением со своим либеральным шефом и иногда составлением не очень нужных бумаг. Была еще пара знакомых, с которыми мне приходилось общаться без особенного желания, но и протеста они не вызывали.

Мысленно подведя итоги вчерашнего дня, я увидел, что на поверхности осталось немного: только вопросы, да и тех слишком мало, чтобы ответить хотя бы на один. Когда решаешь уравнение со многими неизвестными, желательно иметь эти неизвестные, но передо мной сейчас просто лежал чистый лист бумаги или я стоял где-то один в пустыне без карты, без компаса с одним только солнцем над головой.

Солнце. Оно все время стояло в зените, но ангелы не осеняли меня своими крыльями, и хрупкие блондинки не склонялись надо мной. Хрупкая блондинка была не первым, что я вспомнил при пробуждении, но я ее вспомнил, может быть потому, что нечего было больше вспомнить — за весь вчерашний день не произошло ничего. Я потерял ее тогда в толпе, но я ее и не искал: потерял так же, как встретил, то есть случайно. Мне показалось... А может быть, мне и не показалось, и он действительно был, тот человек, который следил за мной. Но точно ли за мной? Мне уже приходило в голову, что дело не во мне, и может быть, так и есть. И этот звонок — не начинается ли у меня мания преследования? Мало ли бывает ложных звонков? Дважды? Кто-то мог пытаться дозвониться до меня, но не сработал автомат — так тоже бывает. Нет, кто-то молчал, набрав номер — я слышал его дыхание, но он почему-то не стал говорить. Но если соединить это со слежкой, если допустить, то вот уже два неизвестных, с которыми можно работать, потому что этот человек, который следил за мной, пока я названивал Прокофьеву... Он действительно следил за мной — зачем? И зачем этот звонок? Значит, все-таки остались концы. Здесь кто-то есть, и он, видимо, что-то знает, но возможно, сам не знает, что. Но этой информацией может воспользоваться кто-то другой, например, я. Поэтому кому-нибудь может быть важно, чтобы я не встретился с этим человеком и, может быть, не с одним, и конечно, кто-нибудь может контролировать мои перемещения по городу. Во всем этом не было ничего нового: я подозревал это и вчера и позавчера, вообще с того дня, как остался с пустыми руками, — только знать бы, с кем именно я не должен встречаться. И еще: если кто-то не хочет, чтобы я с кем-то встречался, почему бы ему не нейтрализовать меня? Это — вопрос. Это тот вопрос, на который уже можно искать ответ, ведь первое время я именно этого и ожидал.

Другой вопрос: почему не избавиться от того, с кем я не должен встречаться? На этот вопрос легче ответить: потому что, узнав, кто этот человек, я, может быть, пойму, что он знает, потому что я, может быть, сам это знаю. Может быть, это у меня есть нечто, к чему нужен ключ. Или, может быть, какое-то неизвестное мне мое знание следует рассмотреть под другим углом. И скорее так, принимая во внимание тот разговор.

— Это вопрос выбора, — сказала она. — Жертва. Слишком большая и для тебя, и для меня. Дело в том, что ты действительно можешь мне помочь. Именно ты. Сегодня утром я поняла это.

— Почему сегодня утром? — спросил я.

— Потому что сегодня утром я поняла, что ты тот человек, который меньше всего заинтересован в истине.

Но что значит последнее? Тем более, что в то утро мы не виделись с ней. И почему она считает, что это вопрос выбора для меня?

Я не успел спросить ее об этом, потому что назначенный разговор так и не состоялся. Киднеппинг был средством отрезать меня от источника информации, но почему они уверены, что я эту информацию не успел получить? И почему при этой уверенности они продолжают следить за мной? Может быть, как раз поэтому, потому что теперь, по их мнению, я и есть тот самый источник. Они хотят убедиться, что я не передам эту информацию кому-то другому — они знают, кому. И возможно, похитив Людмилу, они хотели отрезать меня не столько от нее, сколько от ее связей, а может быть даже, от самих себя. Впрочем, последнее вряд ли — слежка тогда была бы другой. Все это для меня означает новый виток расследования, а позади не остается ничего.

Я встал и подошел к окну. Солнце стояло в зените, и далеко в желтом мареве дрожал и плавился ангел.

«Вот он оплывет и тогда упадет, как те, — с горькой надеждой подумал я, — и тогда я наконец вздохну».

Жара пока еще не была такой нестерпимой, как вчера.

«Надо побродить там в окрестностях, — подумал я. — Может быть, кого-нибудь это заинтересует».

Я прошел в ванную, и холодный душ смыл вместе со следами вчерашнего солнца последние остатки страха. Сегодня я чувствовал себя лучше. С удовольствием посмотрел на себя в зеркало: я сильно загорел, и волосы выгорели от солнца, и брови выгорели, и глаза были светлыми, как будто они выгорели тоже. Я улыбнулся своему отражению, и оно ответило мне ослепительной улыбкой плэйбоя. Я поиграл желваками и сказал:

— Посмотрим, — сказал я себе, — посмотрим.

Я вернулся в комнату и, открыв шкаф, достал свежую сорочку. Я с удовольствием ощутил ее крахмальный холодок. Потом я с сомнением посмотрел на пиджак, но все-таки решил его надеть — в карманах брюк не все можно разместить. Я с бодрой яростью затянул галстук и надел пиджак. И тогда я подошел к окну. Я крепко уперся в подоконник обеими руками и поглядел на ангела.

— Посмотрим, — сказал я ангелу, — посмотрим!

5

Это место называли тупиком, хотя на самом деле это был переулок, обшарпанный, узкий, мощеный булыжником, получивший, когда-то, видимо, в тридцатые годы вместе с новым названием и статус улицы, что не изменило его облика — находясь в центре города, неподалеку от вокзала и прилегающих к нему опрятных, благоустроенных улиц, он по-прежнему оставался грязным и неухоженным, скудно освещенным зимними вечерами, а сейчас душным и зловонным. Здесь, прячущиеся в грязных подворотнях подозрительные личности всегда знали, как, отступив в их темную глубину, через минуту материализоваться на вокзале или на одной из близлежащих улиц. В случае внезапного налета они мгновенно исчезали из тупика, и тогда улица приобретала еще более странный, почти сюрреалистический вид из-за неподвижных бездельников, там и сям подпирающих ободранные стены. Милиция нехотя забирала этот небогатый улов, но это всё были подростки, да вконец опустившиеся подонки, которым в их состоянии было все равно. Некоторые потом становились осведомителями: одни от страха, а другие за право по-прежнему появляться в тупике — достать отраву в каком-нибудь другом месте у них не было возможности. Поэтому здесь трудно было разобраться, кто есть кто.

Я остановился и, закурив сигарету, стал наблюдать за ленивой жизнью в переулке. К этому времени набралось уже довольно всякого сброда, начиная от рано состарившихся подростков и кончая здоровенными азиатами в душных черных костюмах — последних, впрочем, сейчас было всего двое. В промежутке были отбывшие срок уголовники, какие-то грязноватые франты, тощие блондинки с вытаращенными бесцветными глазами, два-три инвалида — один на какой-то алюминиевой этажерке вместо протезов. Среди всего этого сброда иногда появлялись шустрые мальчики с быстрым, настороженным взглядом. Я знал, что когда их задерживают, при них никогда ничего не удается найти, но по вечерам выручка, которую они сдают тучным здоровякам, приехавшим с Юга, доходит до двухсот-трехсот рублей. Все это я знал и все это меня не интересовало. Я ждал человека, с которым договорился о встрече вчера.

Он пришел сюда как будто не по своей воле, как будто его кто-то подталкивал в спину — похоже, ему здесь было страшно. Но, по-видимому, абстененция была сильнее страха, а может быть, страх был вызван как раз абстененцией, во всяком случае вид у него был затравленный. Прислонившись к стене, он перевел дыхание и тыльной стороной грязной ладони вытер пот со лба. Некоторое время он стоял совершенно неподвижно, потом, судя по изменившемуся выражению его лица, уловил какой-то знак из подворотни и направился туда через переулок.

Этот двор, как и другие в этом районе, был мне хорошо знаком. Большую часть двора занимал выцветший садик, обнесенный редкой и шаткой железной решеткой, прутья которой частью были оторваны местной шпаной для своих агрессивных нужд. За этот садик велась длительная и упорная война между жильцами дома и подонками, населяющими переулок. Справа, за садиком, находился двухэтажный, на два подъезда, флигель, стоявший особняком, так что его можно было обойти кругом. Вдоль левого крыла дома шли один за другим три подъезда; в конце двора, где дом заворачивал к арке, угол был срезан, и на этой плоскости находился еще один подъезд с двустворчатой дверью и полукруглой фрамугой над ней.

Стоя в подворотне, я поискал глазами наркомана и увидел его сутулую блекло-синюю спину сквозь крашеную решетку скамейки, он сидел, глядя вслед уходящему от него (наверное, от него) в сторону флигеля длинному и тощему микроцефалу в бейсбольной кепке. Я подождал, пока длинный скроется за флигелем, вошел в скверик и, обойдя скамейку, сел рядом. Я увидел, как напряглись все его мышцы, вернее то, что осталось от мышц, но он сразу понял, что в его положении ему лучше не привлекать к себе внимание, а я, может быть, и не тот, кого ему нужно опасаться, и наверное, поэтому он почти без сопротивления пошел за мной туда, куда я его повел, но его глаза были белыми от боли и страха, когда я схватил его за руку и дернул кверху рукав его выцветшей синей рубахи. Нет, они были белыми от боли, но это не я причинил ему боль, это была его собственная боль, вызванная страхом, и я сначала думал, что безотчетным страхом наркомана, страдающего от абстененции — нет, у него была реальная причина для страха, очень серьезная причина, как выяснилось впоследствии, но тогда я не знал этого. Я только провел сжатой кистью вверх по его руке от запястья до сгиба локтя, и увидел разноцветные, радужные потеки, покрывшие ее, как павлинье перо.

Он не стал отпираться, напротив, я заметил, что это даже как будто успокоило его. Он сказал, что это и так известно всем, кому надо, и вообще, это не преступление, а несчастье.

— Да, — сказал я, — это несчастье. Но если ты мне поможешь, я помогу тебе.

В его голосе, в его горьком и едком смешке не оставалось даже хрипоты, когда он сказал, что уже многие ему помогали.

По одной стене были двери. Две: одна (правая) обитая черным дерматином, вторая — ничем не обитая. Всю левую стену, до самого лифта, занимало широкое, давно не мытое окно в скандинавском стиле; на правой стене тоже было окно. По верхней фрамуге окна были украшены закопченными витражами. Со стороны улицы пыльный свет широким косым лучом падал на щербленную кафельную площадку, бросая на пол несколько цветных пятен. Мы пришли сюда после того, как он понял, что я не опасен, а если опасен, то не тем, чего он боялся, и здесь моя настойчивость не испугала его, а только вызывала иронию и иногда — спонтанный протест, а в целом, даже располагала его к откровенности.

Он сказал мне, что влип: он продал чье-то «стекло» (морфий в ампулах) и теперь его ищут представители одной фирмы — так он сказал. Да, в некотором смысле оно было меченым, то есть по маркировке обычный полуторапроцентный морфин, но по действию можно было определить. Он потому его и продал, что это был не наркотик, то есть наркотик и даже содержавший в себе морфин, но там было что-то еще, отчего он и заподозрил неладное, а потом посоветовался (он запнулся) с одним человеком, сказал он, и все встало на свои места, и вот тут-то ему стало страшно от того, что он знает. Но зверь — торговец, на этом жаргоне — не понял, что он купил, ведь по маркировке это был обычный морфин, и когда те, из «фирмы» (я думаю, оптовики) перекупили у зверя всю партию, зверь испугался и предупредил, что они его ищут. Почему обманутый зверь предупредил его? Просто он не знал, что его обманули, не знал, что побывало у него в руках — он думал, что в ампулах морфий. А те, они даже не спрашивали торговца, где он купил эти ампулы — они просто назвали ему имя. Да им и не нужно было спрашивать, ведь им легко можно было проверить содержимое ампул. «У них такая лаборатория!»

— Зачем ты им нужен? — спросил я. — Если они получили, то что им нужно... Откуда они могут знать, что ты понял, что у тебя было?

— Они понимают, — со вздохом сказал он, — они понимают, что если бы я не попробовал, то... Ну, настоящий морфин я бы не стал продавать. Значит, я попробовал, а если попробовал, значит, знаю.

Если бы я мог завязать с наркотой, — сказал он, — я бы уехал отсюда и отсиделся где-нибудь несколько месяцев, а так, — он покачал головой, — куда я денусь?

Да, он был прикован к этому городу и к этому месту, опасному для него — он это понимал. Если бы он мог исчезнуть, спрятаться и не ходить сюда... Но для этого был нужен какой-то запас. Положение у него было безвыходное.

— Я подновлюсь, — тяжело дыша, сказал он, — я не могу разговаривать.

Он достал из заднего кармана грязный носовой платок, развернул его: три ампулы сверкнули в пыльном косом луче. Я, чтобы не смотреть на эту операцию, отошел к другому окну, закурил и стал наблюдать ленивую жизнь в тупике. Три-четыре подонка торчали там и там возле парадных, какая-то блондиночка, переходя через улицу, остановилась, чтобы пропустить медленно проезжавшую черную «волгу» — так... в общем-то, ничего не было.

— Почему бы тебе не лечь в больницу? — спросил я. — Там бы и отсиделся.

Он покачал головой и сказал, что это «закрыто» для него.

— Почему? Ведь тебе хочется завязать с этим делом? С наркотиками.

— Сегодня одна больница, завтра может быть другая, — он усмехнулся. — Если кто-то захочет меня перевести... Что, непонятно?

Я покачал головой.

— Это хорошо, что непонятно, — сказал он, — это меня успокаивает.

Я пожал плечами:

— Ладно, я от своих слов не отказываюсь. Если ты решил...

Он сказал, что это не плата, что ему нужно спрятаться, а в больницу... Когда он все мне расскажет, я увижу, что это слишком опасно, да нет, это просто самоубийство, а почему он решил мне открыться? У него нет выбора — они все равно не оставят его в покое, а он их ненавидит, так пусть уж это будет не зря.

— Вы знаете, как за один раз можно превратить человека в зомби? — спросил он.

Я сказал, что не верю в это, что нет такого наркотика, что это просто сказки для взрослых, а он спросил, зачем он мне в таком случае нужен.

Я не был уверен, что он именно тот, кто мне нужен, но он был морфинистом, и на этом рынке, где не торгуют «стеклом» ему было нечего делать, но здесь недавно прошла партия ампул, и я хотел знать, откуда они.

— Зачем? — спросил он.

Я объяснил, что похищение связано с ампулами, и с этим рынком.

— Похищение? Вы говорите о похищении? — сказал он. — Я именно об этом и хотел вам сказать. Только оно никак не связано с этим рынком, ни даже с лабораторией — это совсем другое дело. Это как раз то, о чем я вам говорил.

— Нет, — сказал я, — это не то, о чем ты говорил. Я говорю тебе: здесь похитили женщину. Похитили потому, что она интересовалась этой лабораторией и вышла на след.

— Женщина? — он удивился. — Не было никакой женщины. И дело вовсе не в том, что кто-то что-то знал, — он вдруг замолчал и, закрыв глаза долго раскачивался на подоконнике.

— Если об этом кто-то что-то знает, — сказал он потом, — его не станут похищать, его убьют.

Он замолчал, сидел, глядя на противоположное окно, мне даже показалось, что он просто впал в наркотический транс, в эйфорию, заторчал, как они говорят. Наконец, все еще глядя мимо меня, на окно, он, как бы выходя из задумчивости, сказал:

— Что ж, может быть, и женщина. Если это то, что я думаю. Я постараюсь узнать. Если это так, — он прикрыл глаза, — если это та самая... Такая... Блондинка в черной «мини». Белая кофточка — так?

— Может быть, и так, — сказал я. — Но блондинка, во всяком случае. А как там одета...

— Хорошо, — сказал он, — я узнаю. Страшно, но я узнаю, я должен узнать. Завтра, — сказал он, — завтра здесь, в это же время. Я все расскажу, — сказал он. — Если это так, то тем более.

Он встал, взял с подоконника свое завернутое в носовой платок барахло, мы вместе подошли ко второму окну. Было что-то беззащитное, даже что-то детское в его изможденном лице. Вдруг он взял меня за локоть и рукой со своим свертком показал в окно, замер.

— Вон он, — тихо сказал он. — Это он.

— Кто? Тот? — спросил я. — Тот, кто ищет?

— Да, наверное. У него тот самый конверт.

— Какой конверт?

Там, внизу, откуда-то с нашей стороны, видимо, из-под арки, вышел светлый шатен довольно высокого роста в светло-сером костюме и теперь переходил улицу. В правой руке он держал, как мне показалось сначала, какую-то книжку в яркой обложке, но потом я рассмотрел, что это не книга, а пестрый глянцевый конверт от колготок или чулок, в общем, что-то такое.

— Это он, — сказал наркоман, тыкая свертком в грязное оконное стекло, — и это тот самый конверт. Тот самый — ампулы были в нем.

Тот, светло-серый, спокойной деловой походкой перешел переулок и уже удалялся направо, в сторону газетного киоска.

— Ты уверен?

Он только развел руками.

— Ладно, — сказал я. — До завтра. В это же время.

— Да, — ответил он. — Здесь же, на третьем этаже.

6

Черно-зеленый дом колыхался, и время от времени от его угла отрывались зыбкие обтекаемые куски. Они растекались и тонули в сверкающей воде. Человек в светло-сером костюме уронил сигарету в канал и плюнул туда же. Он повернулся и пошел по набережной в сторону Спаса-на-Крови. Яркий расплавленный клубок мчался по черной воде, сбоку бил в глаза стреляющими лучами, не давал собраться.

Два часа назад мне чисто случайно удалось взять его уже было потерянный след. Я упустил его в переулке и, выйдя на площадь, нигде не обнаружил. Не знаю, каким чувством я определил его присутствие в толпе, может быть, просто не успел осознать какое-то отмеченное только глазами его движение, но, подчиняясь рефлексу, бросился пробиваться в толпе к заднему вагону трамвая, чтобы на следующей остановке перейти в первый. Там уже невозможно было протиснуться вперед, но я, прижатый к окошку у задней двери, мог наблюдать и через три остановки увидел его, спрыгнувшим с передней подножки. Резко отмахнув рукой с ярко-желтым конвертом, он вырвался из толпы и направился в обратную сторону, так что, когда я вышел из вагона, он оказался довольно далеко, и мне пришлось почти бежать за ним, пока я не смог быть уверен, что теперь не упущу его. Мне хотелось получше его разглядеть, и я старался держаться ближе насколько возможно следуя за ним, но не забегать же вперед, чтобы заглянуть ему в лицо. Мне оставалось только идти за ним, пока он куда-нибудь не свернет или станет переходить на другую сторону улицы, тогда я мог бы увидеть его хотя бы в профиль, а пока я был вынужден идти, сохраняя дистанцию, чтобы успеть скрыться за кем-нибудь из прохожих, если он обернется — их было для этого достаточно. Свой конверт, вероятно от каких-то колготок или чулок, он по-прежнему нес в руке, и его, наверное, можно было бы сложить пополам и спрятать в карман, но ему, вероятно, не хотелось мять то, что в нем находилось. Это было что-то плоское, может быть действительно колготки или чулки, а может быть, какие-то бумаги. Там было написано латинскими буквами «Secret» и то же самое по-русски — мне пришлось приблизиться к нему на пять-шесть шагов, чтобы это прочесть, но тут же мне пришлось свернуть в сторону, так как он внезапно остановился у перехода. Больше я не приближался к нему меньше, чем на пятнадцать-двадцать шагов. Ничего страшного, но зачем лезть на глаза?

Не доходя до следующего угла, он остановился на трамвайной остановке, чтобы ехать в другую сторону. Не обязательно в обратную — это зависело от того, на каком трамвае он собирался ехать, но если в обратную, то было бы неприятно — это означало бы, что он заметил слежку и теперь пытается избавиться от меня. Я тоже остановился у трамвайной остановки, но у противоположной, через улицу и немного наискосок. От жары все попрятались, только двое загорелых длинноволосых парней топтались невдалеке. Для того, чтобы не стоять отдельно и не привлекать внимания, я попросил у них спички и, прикуривая от невидимого пламени, еще раз посмотрел на ту сторону улицы. Там, шагах в пятнадцати от незнакомца, была подворотня, и я рассчитывал скрыться в ней, чтобы не оказаться с ним один на один, если он пропустит первый трамвай. Пока я стоял в двух шагах от волосатых тинэйджеров, слушая их дурацкий разговор и исподволь наблюдая за незнакомцем.

— Везде порно пробило, а нам — отсос, — обиженно сказал один из юнцов.

— Не говори, — отозвался второй. — У Вовки-водяного в вытрезвителе три журнала отобрали и еще грозились на работу сообщить, а сами что, сожгут?

— Га-га-га-га! — оба заржали.

На той стороне остановился трамвай, и я быстро перебежал на ту сторону. Незнакомца уже не было на тротуаре, и я вслед за каким-то мальчишкой вскочил на подножку заднего вагона.

Плавно двинулись с места за окнами дома, и на поворотах то влево, то вправо проплывал русый затылок человека, за которым я следил, и мне показалось, что когда-то я уже видел этот русый затылок, и как будто не раз, и знакомой мне показалась его манера стоять, но тут же я подумал, что ведь сотни раз встречаешь на улицах этого города одних и тех же людей, и бывает, чья-нибудь внешность или походка привлечет твое внимание, а на следующий день встретишь и не узнаешь этого человека, вернее, узнаешь, но долго не можешь вспомнить, где ты мог его видеть. Бывает и так, что поздороваешься на улице с кем-нибудь, кто показался тебе знакомым — поздороваешься, а он тебе не ответит. А все потому, что ты слишком много смотришь по сторонам, и от этого в памяти оседает множество лишних, совершенно ненужных лиц: они постоянно присутствуют, мелькают в мозгу, кишмя кишат, сливаются в одну липкую массу, и когда пытаешься выделить в памяти кого-нибудь из толпы, тогда ужасаешься злостной бесформенности и неуловимости влияния и только при повторных встречах иногда припоминаешь образ так, как припоминаешь, услышав снова, уже когда-то слышанную мелодию, припомнишь и сразу опять забываешь, хотя каждый раз кажется, что теперь-то уж не забудешь. Нет, даже не так: не вспоминаешь, а как будто каждый раз слышишь ее заново, так что даже кажется, будто сам ее сочинил. Так и с людьми: встречаешь его и думаешь, что ты с ним знаком или хотя бы где-то видел, а на самом деле только что сочинил его где-то в прошлом, которое пытаешься вспомнить.

Вот так же внезапно встала слева по ходу трамвая классическая, но незнакомая, а может быть, и знакомая, небольшая стройная церковь. Кажется, видел ее или видел на фотокарточке или в какой-нибудь книжке, а может быть, и не видел, а видел похожую на нее, но эта церковь мне тоже что-то напомнила: там была теперь какая-то шарашка, и поэтому на ней не было креста.

Здесь трамвай делал кольцо, и мой незнакомец вышел и пошел от кольца вперед. Здесь я больше рисковал быть замеченным, так как эта узкая и не слишком длинная улица была почти пуста, только две-три фигуры мелькали впереди, да какая-то старуха сидела на совершенно провинциальной лавочке у стены. Я надеялся, что он не обернется: не многие имеют привычку оборачиваться на ходу — я, например, не имею. Конечно, если еще раньше он меня не отметил, не было бы ничего страшного и в том случае, если бы он обернулся и заметил меня — мало ли людей ходят в одну сторону, особенно, от кольца трамвая но все-таки было бы лучше лишний раз не попадаться ему на глаза. В этой улице от раскаленного добела булыжника было уже совсем невозможно дышать: чувствовалось, как жара поднимается снизу и обволакивает ноги и тело, и, высунув голову, хватаешь ртом воздух — черта с два — вдыхаешь какую-то горячую пустоту. Жарко. К тому же солнце слепит, и соленый пот застит глаза. Что за город! на какой бы улице ты не оказался, в каком бы направлении ни пошел — солнце светит прямо в глаза.

Но этот так и не обернулся и, дойдя до угла, перешел по диагонали широкий проспект. На проспекте было довольно людно, но не слишком, без толчеи, и я издали увидел, куда он направляется. Он взял немного правее противоположного угла, к трехэтажному дому с фактурной рустовкой, с карнизом по второму этажу, с наличниками вокруг окон — обычный дом второй половины прошлого века: он когда-то был выкрашен охрой, но краска от времени поистерлась, пропиталась уличной пылью — и дом золотился. С левого угла до недавних пор, видимо, помещалась овощная лавка, но вход в нее был заколочен, а окна замазаны мелом, там на одном из окон была пальцем прочерчена непонятная надпись ТНОМЕР; справа была парикмахерская, в том помещении тоже был ремонт, однако тени от сорванных букв ясно читались и там, и там. Посередине была парадная дверь, резная, неоднократно крашенная и облупившаяся до нижнего слоя. Рядом с дверью на золотистой стене темный след от какой-то таблички. Вдоль замазанных мелом витрин темноволосая женщина в ярко-красных брюках шагнула навстречу мужчине с рюкзаком за плечами, и девочка в клетчатом комбинезоне бросилась от него и, подпрыгнув, обхватила женщину тоненькими руками за шею и повисла на ней. Мой незнакомец прошел между ними и исчез в обшарпанной двери — и мужчина, сделав два шага к женщине, наклонился, чтобы что-то поднять. Дверь захлопнулась.

Я в нерешительности остановился перед дверью. Несколько секунд я стоял, не зная, что делать, потом взялся за ручку, потянул на себя дверь, еще секунду помедлил и вошел. И входя, я успел услышать, как наверху, кажется, во втором этаже, кажется, слева щелкнул ключ в замке. Я остановился у подножья широкой истертой лестницы — она двумя маршами поднималась к обширной, огражденной чугунными перилами площадке и от нее разветвлялась еще на две. Две двери на этой площадке и две, наверное, на третьем этаже. Какая тишина в этом доме. И мне показалось, что никто не откроет на мой звонок. Я подошел к этой двери. Рядом с ней, как и у подъезда, остался след от какой-то таблички. Вокруг звонка венчиком завернулась сухая серая краска. Я нажал, прислушался — тихо. Еще раз нажал, подождал — ни шороха. Я надавил звонок что было силы и держал так долго, но в ответ опять ничего. Я отпустил кнопку. Может быть, здесь не работает звонок? Я колочу кулаками в закрытую дверь — нет, ничего. Я отошел к окну.

Длинное трехэтажное каре замыкало асфальтовый двор. На ярком асфальте резкая тень от противоположной стены лежит неподвижно, и ни одна дверь не выходит во двор — только окна, но в них не видно движения. За ржавой крышей зеленый вал бестрепетных крон, как будто он набежал и застыл. Что там — сад? Что там за сад? Во дворе какой-то голый порядок, не то казарма, не то тюрьма, а там, за тюрьмой — сад.

Однако я снова подхожу к закрытой двери и на этот раз сильно стучу в нее ногой — опять тихо. Ошибся?

Я перешел площадку и позвонил. Дверь сейчас же открылась — видимо, там подслушивали — и в узкой щели блеснули синие стекла очков: человек рассматривал меня сквозь очки.

— Снимите очки, — сказал я почему-то очень тихо.

— Зачем? — так же тихо удивился тот человек, маленький, сгорбленный, старый еврей.

— В самом деле, — сказал я, — зачем?

— Я нервный, — тихо сказал еврей, — я ношу очки.

Он был чуть повыше дверной цепочки.

— Мне нужны жильцы этой квартиры, — сказал я. — Бывают они?

— И у вас до них дело?

Я сказал ему, что я из санэпидстанции и проверяю, есть ли здесь крысы, и должен проверить в той квартире и наверху, и у него тоже.

— Ой, что вы говорите! — испугался старичок, — Зачем нам еще крысы? Нет, у нас нет никаких крыс, молодой человек.

— А там? — спросил я. — Там есть крысы?

— А я знаю?

— А жильцы? Жильцы бывают дома?

— Там учреждение, — сказал он, — там учреждение, но вход с другой стороны, — он просунул под цепочкой кисть левой руки и скрюченным пальцем показал на окно. — Говорят, мы все пойдем в капремонт, — почему-то очень грустно сказал он, — в капитальный. Вы не знаете?

— Наверное, не скоро, — сказал я, — иначе зачем бы мне проверять?

— Да, правда, — согласился старик. — А вы — проверять?

— Проверю, — сказал я, — если вы меня впустите. А то вы, я вижу, боитесь.

— Кто, я боюсь? — удивился старик. — Чего мне бояться, симпатичный молодой человек? Заходите, смотрите. Одну секундочку.

Он закрыл дверь, я вздохнул. Звякнула цепь, дверь снова открылась.

— Вот пожалуйста, заходите. Видите, ничего у нас нет.

Прихожая была завалена всяким хламом: огромный, резной, покрытый пылью буфет, какие-то сломанные кресла, зеленый примус в углу. Для видимости заглянув за примус, я попросил вести меня дальше. В коридоре тоже было полно всякого барахла, но я не стал глядеть. Из коридора одна дверь была открыта в комнату — я заглянул. Двое молодцов играли в шахматы — оба были брюнеты, оба одеты в цветные рубашки и джинсы, да и ростом они были поменьше того, за кем я следил. Дальше старик забежал вперед и открыл дверь еще в одну комнату — за ней была спальня. Пришлось и там все осматривать. На кухне я нашел нору.

— Вот, — сказал я строго, — а говорили нет крыс.

— Эта дырочка? — закричал старичок. — Из нее никогда не вылазила крыса.

Я заглянул еще в ванную и в какой-то чулан: нигде никто не прятался. Я, впрочем, и не ждал.

— Ладно, — сказал я наконец, — если появятся крысы, звоните. — Я написал на обоях в прихожей какой-то липовый номер. — А там, наверху, значит, никого?

— Никого, — ответил старик, — над нами никого. Была квартира, так съехали. Теперь там забито. А то, — старичок показал на противоположную дверь, — все учреждение. И наверху, — сказал он, — а вход с другой стороны.

— Хорошо, — сказал я, — до свиданья.

Дверь захлопнулась.

Я еще немного постоял на площадке и поднялся на третий этаж. Непонятно было, зачем здесь два параллельных марша — оба они соединялись общей вымощенной кафелем площадкой, и фронтальная стена имела посредине высокую, в человеческий рост, полукруглую нишу, возможно, от бывшей здесь когда-то скульптуры, по двум другим, так же, как и во втором этаже, были расположены две двери — левая была заколочена ржавым железным листом, другая, просто, по-видимому, никогда не открывалась, так как на ней не было даже ручки и звонка рядом с ней тоже не было. Да, конечно, теперь я был абсолютно уверен, что тот, светло-серый вошел именно в ту квартиру, то есть не в квартиру, а в какое-то учреждение, где он, вероятно, работал, так как воспользовался своим ключом. Что ж там такое, и как мне проникнуть туда?

Я подошел к окну и стал думать.

«Старик сказал, что вход с другой стороны, — думал я, — с той стороны. Там сад, — думал я, глядя в окно на ярко освещенный двор и на зеленый кряж деревьев над крышей. Что там за сад? Наверное, вход оттуда, из этого сада, может быть, сад принадлежит этому загадочному учреждению? Может быть».

Я вышел на улицу и, миновав пару с клетчатой девочкой, завернул за угол. За домом от проспекта шел узкий прямой переулок. По левой его стороне далеко тянулась глухая, высокая, украшенная несложными филенками стена, вероятно, огораживающая какой-нибудь НИИ или небольшую фабрику, но производственного шума оттуда не было слышно; по правой, по стене этого дома, по первому этажу не было ни одного окна, по второму — до самого конца тянулся ряд фальшивых окон, окруженных наличниками, третий этаж был обычный и многие окна в нем были распахнуты. Дом кончался шагов через пятьдесят, но дальше, как и слева, начиналась глухая стена, над которой высоко поднимались тяжелые, темные кроны. Я прошел еще шагов пятьдесят вдоль стены и остановился у маленькой серо-голубой калитки.

«Век живешь в этом городе, — подумал я, — и ничего в нем не знаешь».

Я взялся за ржавую железную ручку и потянул ее на себя. Как ни странно, калитка открылась. Я шагнул туда прямо в густую траву, и калитку тотчас закрыл за собой.

7

Вон оно что? Я гляжу, я погружаюсь в этот сад. Мелькает и рябит в глазах от ослепительно белых пятен в его густых, темных зарослях. Твердый мальчик в высокой траве, сжав гипсовые кулаки, бесстрашно выпятил грудь; чья-то каменная голова, вперившись белками в небеса, валялась в бурьяне; там и сям несколько бравых пилотов; три неуклюжих грации — одна с веслом. Так вот оно что? Я шел по саду, оглядываясь на гипсовых монстров: пионеры с барабанами, с горнами, с поднятой перед лицом рукой; пожарники в касках, теннисистки, комсомолки, гимнасты и футболисты — окружили меня со всех сторон. Я шел по тропинке, петляя между истуканами, путаясь в густой траве, раздвигая ветки руками. Из куста высунулась рука с пистолетом — я остановился. Банный Карацупа угрожал мне маузером из кустов. На ржавой проволоке подрагивал кончик гипсового ствола. Я потрогал его пальцем — и ствол закачался. Маузер в руках коленопреклоненного пограничника, рядом умная собака с отбитым хвостом. Вокруг неуемной дрожью дрожали мелкие листья, и ясной дробью сыпался свет на траву. Я стоял над пограничником с его знаменитой собакой и, глядя на выщербленную фуражку, про себя улыбался. Мысли мои были жестоки.

Нет, неправда, я пошутил — не было этих монстров. Это было просто кладбище, Людмила, обыкновенное кладбище, и мысли мои были нежны.

Обыкновенное кладбище: запущенные холмики, редкие решетки, обелиски, каменные, деревянные и железные, с надписями и без надписей, со звездами и без них. Было несколько пропеллеров. Это были памятники летчикам, отважным летчикам, погибшим на войне. Да, это было обыкновенное кладбище, Людмила, но мне показалось, что я здесь уже бывал.

Наконец я очнулся и дальше пошел по дорожке, по узкой дорожке, среди обелисков и кустов. Тропинка заканчивалась стеной густой, высокой травы. Выше головы была трава, и мне странно было идти, раздвигая руками ее сухие серые стебли. В этом городе — откуда здесь такая трава? Откуда она? Я продирался сквозь эти густые заросли и не знал, что я увижу на той стороне.

Я остановился на широкой ровной лужайке, посыпанная песком дорожка вела к широкому крыльцу. Шесть широких ступеней, огибавших полукруглую апсиду, спускались от нее в сад. За ровным рядом высоких деревьев стена трехэтажного дома — того самого, который я видел из окна — соединялась с апсидой. Я посмотрел туда — и окна второго этажа ударили в меня, как тремя выстрелами, тремя ослепительными вспышками света. Я зажмурился. Я споткнулся и сделал несколько быстрых шагов вдоль железной ограды. Там за ней, немного подальше, ближе к высокой крашенной золотистой охрой стене — несколько типовых обелисков и типовой же чугунный, узорчатый крест. Перед крестом молоденькая девушка, лет восемнадцати-девятнадцати, не больше. Она среднего роста и одета во что-то пестрое и легкое, оно переливается и сбегает по телу к загорелым и стройным ногам. У нее тонкая талия и высокая грудь, и светлые волосы дымятся и закрывают загорелое лицо. Эта блондинка стоит неподвижно и, не отрываясь, смотрит на маленькую плиту, лежащую на раковине под крестом, и, как будто, читает выбитую на ней надпись. Она погрузилась в нее. Она застыла, как на цветном фотоснимке. Я смотрю на нее, я жду. Потом я подошел и остановился рядом. Я молчу. Ее платье сбегает по телу, по плавным бедрам, к ногам... Она обернулась.

— Здравствуйте, — говорит она, не улыбаясь.

Я молча смотрю на нее, в ее карие под темными ресницами глаза.

— Здравствуйте, — тихо повторяет она. — Мы с вами где-то встречались.

Я кивнул. Я смотрю на нее.

Ее губы слишком бледны на загорелом лице. Темными глазами она смотрит на меня.

— Что вы здесь делаете? — спрашиваю я, чтобы прервать молчание.

— А вы? — говорят ее бледные губы на загорелом лице. — Вы?

Я молчу: как она попала сюда и зачем? Я достал сигарету, разминал ее в пальцах.

— Отойдемте, — сказал я, — здесь не стоит курить.

— А вы не курите, — сказала она. — Впрочем, отойдем. — она как-то особенно подчеркнула это слово: блондинки предпочитают правильный русский язык.

Мы отошли, и я первый присел на широких ступенях апсиды и знаком пригласил ее сесть рядом. Она присела и сначала поправила на коленях легкое платье, а потом протянула загорелые ноги через ступеньку в траву. Я закурил.

Она повернула загорелое лицо ко мне, внимательно на меня посмотрела.

— Итак, — сказала она, — что же вы здесь делаете?

Вон как она повернула.

— Я хотел увидеть этот дом, — сказал я, — хотел увидеть его с той стороны.

— С той? — спросила она.

— Да, — ответил я. — Это и есть та сторона.

— Та сторона? — сказала она. — Что ж, может быть. Однако, чем он вам так интересен, этот дом?

— Не так, — сказал я, — он мне просто интересен. А вы? Вы что, в нем живете?

— Нет, — сказала она, — пока нет.

Она засмеялась каким-то тихим, растворяющимся в воздухе смехом. Здесь все было тихо.

— Так что же вам интересно?

Опять это «так». Я затянулся.

— Я увидел его с другой стороны, — сказал я, — с лестницы, из окна. Там двор, в который ниоткуда нет выхода, а за домом был сад. Я подумал: не этот ли сад?

Она опять засмеялась своим отлетающим, растворяющимся в воздухе смехом. Она сказала:

— Не это ли тот чудесный сад, о котором под звуки арфы говорят песни? Воздушная стена окружает его со всех сторон, деревья в цвету, почва напоена благоуханием, рыцарь живет там, не старясь, в объятиях своей милой, и никакая вражья сила не может разбить воздушную стену.

Я бы мог ей ответить, если б знал продолжение, но я не помнил, и она сказала его за меня:

«Нет, — отвечал Тристан, — воздушная стена уже разрушена, и не здесь тот чудесный сад».

Здесь, наверное, кончалась цитата, и дальше она уже говорила от себя.

— Вы попали на кладбище, — сказала она. — Искали сад, а попали на кладбище, — она опять засмеялась.

Эту тему можно было развить, но я не люблю похоронной символики. Я спросил ее, что она делает здесь.

— Я могла бы сказать, что зашла сюда случайно, — она бросила на меня быстрый взгляд. — Случайно, как и вы, но ведь вы мне не поверите.

— У меня здесь нет покойников, — сказал я. — А у вас?

Мы встали, она отряхнула со своего пестрого платья что-то несуществующее — просто жест. Мы подошли к железной ограде, зашли за нее. Мы остановились над раковиной перед крестом.

— Кто здесь? — спросил я.

Она не ответила.

— Кто он вам?

Она посмотрела на меня пристально. Из-под ресниц. Мне вспомнился рассказ Мопассана про «курочку», которая ходила на кладбище ловить богатых клиентов. Ну что ж, у меня вполне респектабельный вид. Я с сомнением посмотрел на нее, потом на табличку — дата поразила меня.

8

Я надел пиджак и подошел к окну. Ангел, воздев оплывшие культи, парил над плоским пейзажем. Я подмигнул ему.

— Посмотрим, — сказал я ему. — Посмотрим.

Я вышел, и трамвай, колотясь по неровным рельсам, помчал меня мимо раскаленных домов. Врезаясь на перекрестках в раздающуюся толпу, тыкаясь в улицы и переулки, мы проносились в облаках плотского духа, ярости и зловония, — я знал, что ничто не остановит меня. Наконец, совершив по площади круг почета, мы остановились. Я взглянул на двойные двери — и они с лязгом разошлись передо мной. Раздавая направо и налево удары локтями, я пробился в тесной толпе.

Это была просто удача, случайное попадание. Конечно, я знал, где искать, но мало было шансов сразу найти человека, которому известна причина. Он говорил, что свидетелей не похищают, что их убивают, но он говорил и о похищениях тоже — кого же тогда похищают? Наркоман ждал меня на лестнице, и я был готов к разговору.

Здесь, в тупике шла обычная для этого времени жизнь. Небольшие группки, по три, по четыре человека, иногда и девицы, топтались в разных местах, курили, сплевывали на мостовую, взрывались иногда среди негромкой речи хриплой матерной тирадой, чего-то ждали. Несколько одиночек маячили в подворотнях, поглядывали на часы, прикуривали и быстро стреляли глазами по переулку, нет ли где опасности или поживы, отступали назад, в глубину. Подростки с шальными глазами проходя задевали друг друга или девицу, вместе шли в подворотню, о чем-то сговаривались в подъездах. Там же на грязные ладони высыпали табак, спешно ковыряли ладонь выпотрошенной гильзой папиросы. Слонялись.

Я постоял здесь немного, угостил сигаретой подошедшего ко мне человека, просто прохожего, потом заглянул в проходной двор, в садик — ничего необычного. Вошел в угловой, рядом с аркой, подъезд.

Внизу, на площадке было грязно, наплевано и набросано окурков. Я подошел к лифту, но кабина была где-то наверху, и я не стал ее вызывать. Я подумал, что, может быть, увижу кого-нибудь на одной из площадок. На площадке третьего этажа стоял сладковатый, маслянистый запах, но здесь не было людей. Никто не встретился мне и выше и никто не поднимался за мной. Я нашел его на шестом этаже. Он сидел на подоконнике, привалясь спиной к оконной раме, и хватило одного взгляда, чтобы понять, что он мертв. На кафельном полу, рядом с его ногой, обутой в заскорузлый ботинок, тускло блестели осколки разбитого шприца. Его белые глаза были широко раскрыты и смотрели с таким ужасом, как будто он видел перед собой убийцу.

Я резко обернулся — и едва успел отбить. Ребро ладони врезалось в упругую мышцу. С широким шагом вперед я правым кулаком точно ударил в невидимую челюсть. Напряженное тело, взметнувшись отлетело назад, и с коротким звоном что-то упало на кафельный пол. Внезапно распахнулась дверь, и девушка, шагнув вперед, всплеснула руками и, слабо вскрикнув, упала. Перепрыгнув через нее, я бросился вперед — поздно. Мелькнул свет — кабина лифта с грохотом провалилась вниз, прогудела. Внизу лязгнула дверь, прозвучали быстрые шаги, и все стихло. Я плюнул на сетку и в сердцах ударил по ней кулаком, и это было все, что я мог сделать.

Я вернулся к девушке. Она лежала на спине все еще в глубоком обмороке. Светлые волосы рассыпались по грязному кафелю, руки раскинуты, и темные ресницы не дрожат на побледневшем лице. Рядом с ней валялся раскрытый пружинный нож, бандитская штучка с кнопкой на рукоятке. Я поднял его и, закрыв, положил в карман, и когда я выпрямлялся, мне показалось, что девушка улыбнулась. Эта улыбка чуть заметна: такая бывает в тот момент, когда она сходит с лица. Конечно, мне это только показалось, но я запомнил ее.

Я взял девушку на руки — нет, очевидно, она была без сознания, так она была тяжела — и вошел с ней в коридор. По его левой стене было три двери. Я прошел в конец коридора и толкнул третью дверь. Не знаю, почему именно эту, но она открылась, и я с моей ношей вошел. Я положил девушку на диван. Нужно было привести ее в чувство. Я вышел в коридор и налево, на кухню. Посмотрев на полке, я взял чистый стакан и перед тем, как налить, хорошенько спустил воду из крана, чтоб была похолодней. Вернувшись в комнату, я брызнул в лицо девушке немного воды. Она вздохнула и открыла глаза. Увидев меня, она секунду недоумевала, потом, видимо, вспомнив, испуганно спросила:

— Что там?.. Что это было?

— Все в порядке, — сказал я. — Его нет.

— Он напал на вас... с ножом? — она схватила меня за руку.

— Нет, ножа не было, — сказал я. — Но там труп. Надо вызвать милицию.

— Да, надо вызвать милицию, — сказала она, выпуская мою руку. — Надо вызвать милицию, — повторила она механически. И вдруг сказала. — А вы... может быть, что-нибудь...

Я пожал плечами.

— Нет, — сказал я, — все в порядке. Здесь есть телефон?

— В прихожей.

Я вышел и пошел по коридору в прихожую, по пути толкнув еще одну дверь — она не открылась. Я подумал, что это, наверное, коммунальная квартира или была прежде, но вспомнил, что у меня телефон тоже висит в прихожей. Я набрал номер, и сейчас же на том конце ответили:

— Дежурный слушает.

Я сообщил о трупе на лестнице, назвал адрес и объяснил, как добраться. Дежурный попросил меня оставаться на месте, но я отказался. Сказал, что буду ждать группу в квартире.

Я вернулся в комнату. Девушка вопросительно посмотрела на меня. Я сказал, что сейчас приедет следственная группа, и нужно будет дать показания.

— Да, конечно, — сказала она. — Им все нужно рассказывать?

— Если нет причин что-нибудь скрывать...

— У меня нет причин, — сказала девушка с непонятной мне сухостью.

Я пожал плечами.

— Можно мне закурить?

— Да, конечно, и мне, если можно.

Я встряхнул пачку. Она вытащила сигарету. Я дал ей прикурить и прикурил сам.

— Скажите, вы одна здесь живете?

— Нет, — она посмотрела на меня с таким удивлением, как будто я спросил, какого цвета у нее глаза. — То есть сейчас одна: тетки на даче.

— Кроме теток у вас никого нет?

— Нет. Это что, репетиция допроса?

Позвонили. Она снова вопросительно посмотрела на меня.

— Я открою, — сказал я.

Следователь оказался довольно молодым человеком, во всяком случае, одного со мной возраста. Роста он тоже был примерно моего, да и в остальном мы не очень отличались. С ним на площадке было еще несколько человек, в том числе один в форме, может быть, здешний участковый. Двое уже осматривали труп.

— Это вы сообщили о мертвом теле? — спросил следователь.

Я подтвердил и спросил, нужен ли я там или мы пройдем в комнату.

— Пройдем в комнату, — сказал следователь. — Здесь пока без нас обойдутся.

Мы прошли в комнату. Девушка испуганно привскочила с дивана и снова села. Следователь представился и спросил ее, видела ли она труп. Она вопросительно посмотрела на меня.

— Да, сказал я за нее, — видела.

Следователь недовольно поморщился.

— Вы тоже видели труп на площадке? — повторил следователь свой вопрос.

— Да, я видела, — ответила девушка. Она была очень напряжена.

— А когда? — спросил следователь.

— Как когда? Когда вышла из квартиры.

— Как я понял, вы здесь живете?

— Да, я здесь живу.

— А это ваш муж? — он повернулся в мою сторону.

— Нет, — сказала она.

— Родственник, сосед?

— Нет. То есть ни то, ни другое.

— А кто же?

— Хм..., — моя блондиночка как будто затруднилась.

Следователь кивнул в знак того, что он понимает, а я отдал должное ее находчивости. Не знаю, зачем ей это было нужно, но она прикрыла меня. Иначе как бы я объяснил свое появление на лестнице?

— А теперь, — сказал следователь, — я должен буду провести допрос по всей форме и показания занести в протокол. Поэтому, — он посмотрел на блондиночку, — я попросил бы вас пока оставить нас наедине с вашим другом.

Блондиночка ушла, но не в ту дверь, откуда я ее принес, а в другую, на которую я как-то не обратил внимания, за ней сразу начинались какие-то ступеньки, и когда девушка закрыла за собой дверь, я услышал, как она поднимается по ним.

Мы закурили. Следователь не стал тянуть обычную милицейскую нудь, и вообще это не был допрос. Во всяком случае, не по форме, как обещал следователь. Он просто спросил у меня документы и переписал оттуда нужные данные в свою книжку, а потом сразу перешел к делу.

— Расскажите все по порядку, — сказал следователь.

Я стал рассказывать, опуская те подробности, которые могли вызвать лишние вопросы, и по ходу моего рассказа следователь только два раза прервал меня: один раз, чтобы спросить, у какой ноги покойника лежал шприц, а второй раз поинтересовался не нанес ли я нападавшему каких-нибудь видимых повреждений, да еще раз спросил, как выглядел тот, напавший на меня человек. Я сказал, что не смог его разглядеть, так как, обернувшись, оказался против света, а потом его заслонила от меня некстати открывшаяся дверь.

— А вы уверены, что его не было на площадке, когда вы туда поднялись?

— Абсолютно уверен.

— Тогда зачем ему на вас нападать? — сказал следователь. — Не вижу логики.

Я сказал, что тоже не вижу, но выводы, в конце концов, делать ему. Я бы вообще не рассказывал следователю о нападении, если бы не был уверен, что он узнает об этом от блондинки.

Некоторое время следователь обдумывал мой рассказ. Потом он попросил пригласить к нему девушку.

Я открыл дверь и ступил на деревянную ступеньку крутой слабо освещенной лестницы, поднимавшейся двумя встречными пролетами в мансарду или на чердак. По левую руку она была ограждена шаткими перилами на точеных балясинах, но в них не было необходимости — здесь некуда было упасть. Поднявшись по лестнице, я оказался в небольшой, метров двенадцать, квадратной комнате, обшитой темными панелями высотой примерно до пояса, а выше состоящую из четырех довольно высоких окон. Посреди комнаты стоял неизвестно как попавший сюда массивный дубовый стол, на нем почти во всю его величину лежала старая географическая карта, на карте несколько книг. Темный, почти лишенный объема силуэт четко рисовался на фоне городского пейзажа, но отсюда не было видно моего ангела. «Посмотрим, — сказал я блондиночке, — посмотрим».

— Они ушли? — спросила девушка, повернувшись ко мне от окна.

Я обошел стол, взял ее за руку. Она была холодной.

— Он хочет поговорить с вами, — сказал я. — Подожду вас здесь.

Ее глаза беспокойно обежали комнату и остановились на столе. Потом она подняла их на меня.

— Идите, — сказал я. — Чем скорей это кончится, тем лучше.

Она шагнула на лестницу, уже погруженная по пояс, она обернулась.

— Идите, — повторил я.

Она медленно погрузилась совсем.

— Падали ангелы, — сказал я про себя.

Я оперся руками о стол и стал смотреть на покрывавшую его географическую карту, пока черные буквы, проходящие с большим интервалом через ее пространство не внедрились в меня непонятным словом РОССИЯ.

«Красивое слово, — подумал я, — но странно видеть его на географической карте. Ведь карта — это серьезный документ, а Россия... Эта страна официально никогда не имела такого названия — оно не выражает ее державной сути. СССР, а прежде писали Российская Империя, но Россия... Это слишком нежное слово для государства. В нем что-то изначально ностальгическое — мечта. Специально для этой девушки. Как вот этот томик Грина в серой обложке: наверное, «Алые Паруса». Ну ка, загадаем на них. Я раскрыл светло-серую книжку там, где раскрылось, и с ярко-желтого фона прыгнули черные буквы: SECRET.

Я наклонил голову. Там было написано:

СЕКРЕТ

ЭЛАСТИЧНЫЕ ЧУЛКИ

ГАРМОНИРУЮТ

С ЛЮБЫМ ТУАЛЕТОМ,

НЕ НУЖДАЮТСЯ

В ПОЯСЕ

На ярком конверте лучезарной улыбкой сияла Ассоль.

В душных сумерках я плыл над крышами города, в этой комнате, как в штурманской рубке, склонившись над картой никогда не существовавшей страны, над сухопутной картой, где не было розы ветров, ни ветерка, Ассоль, Александр Грин — странное смешение стилей.

Я оглянулся. В этой комнате никого не было. Я взял в руки конверт. В этом конверте что-то было, но, кажется, не чулки. Я сунул пальцы в конверт, почувствовал гладкую бумагу, но внизу уже открылась дверь, и по деревянным ступенькам заскрипели шаги. Так, наверное, Ассоль поднималась по трапу «Секрета». Я вложил конверт в книжку.

Голова девушки показалась из трюма. Темные глаза из глубоких в сумраке впадин таинственно посмотрели на меня, а бледные губы зашевелились.

Мы спустились и следователь сказал мне, что я поеду с ним. Я пожал плечами, пошел рядом, но чуть впереди него по коридору. Девушка, забежав, остановила меня, заглянула в глаза. Она в самом деле дрожала и когда просила меня вернуться как можно скорее, называла меня на Ты. Я, засмеявшись, сказал, что, может быть, лет через десять. Следователь холодно посмотрел на меня и сказал, что на моем месте он бы не стал так шутить. Блондиночка, тонкими руками обхватив мою шею, прижалась и крепко поцеловала меня в губы.

Мы вышли. На площадке все так же сидел остывающий труп, но мне показалось, что ужаса больше нет в его глазах — только разочарование и укор. Я покачал головой.

Следователь спросил меня, где лежал шприц, и я показал. Потом он спросил, не встречал ли я покойного раньше. Я сказал, что видел его, кажется один раз, что это, по-моему, один из местных наркоманов. Я попросил его увести меня отсюда поскорее. Следователь усмехнулся, я усмехнулся в ответ, но в наших улыбках не было никакого подтекста.

Мы спустились. Бледно-серая «волга» следователя стояла у подъезда, и я подумал, что он неплохо живет. Мы устроились на заднем сидении: сначала один крепыш, потом я, а за мной еще один крепыш. Следователь сел рядом с шофером. Машина тронулась — и окрестная публика с любопытством и страхом расступилась перед нами.

9

Следователь привел меня в неуютный кабинет, где были только стол, стул и кресло с распоротой кожаной спинкой, из которой торчали какие-то сухие водоросли. Еще там был железный, крашенный кистью под дерево шкаф, но он стоял по той же стене, что и дверь, и я его не сразу заметил.

Следователь предложил мне сесть и сам уселся в свое кресло за стол, под пыльным портретом, на котором ничего было не разглядеть, кроме пары армейских пуговиц и бородки в виде запятой. Я подумал, что надо бы протереть этот портрет, раз нельзя его просто убрать. А может быть, я и не успел этого подумать, потому что следователь сразу перешел к делу. Он, как положено, предложил мне расписаться под статьями 101 и 102 (об ответственности за дачу ложных показаний, а также об ответственности за отказ от показаний) и попросил последовательно и подробно рассказать обо всем, что я видел и слышал и чему был участником.

Я стал подробно рассказывать, начиная с первого шага по лестнице, а на вопрос следователя, почему я не вызвал лифт, ответил, что и сам не знаю, и, кажется, такое объяснение показалось ему убедительным, я сказал ему, что ничего подозрительного на лестнице не увидел, но это, опять же, на его вопрос, а дальше уже был труп и все, что его окружало, и тут следователь остановил меня.

— Погодите, — сказал следователь. — Вы говорили, что были знакомы с покойным. Расскажите подробней, где и как...

Мне не понравилось такое начало, и я напомнил следователю, что я говорил только, что видел этого парня, а о знакомстве с ним речи не было.

— Один раз и то не слишком близко, — сказал я.

Я уже пожалел, что и это сказал. После хитрых маневров блондиночки вообще не было необходимости что-нибудь объяснять. Хотя, конечно, мое сообщение ни к чему меня не обязывало.

— Хорошо, — сказал следователь. — Тогда опишите мне обстоятельства, при которых вы видели его в последний раз.

Опять эти примитивные ловушки.

— В последний раз вместе с вами, — сказал я. — Эти обстоятельства вряд ли стоит описывать. А в первый раз я видел его днем, где-то после полудня, рядом с тем местом, где вы меня застали, во дворе, в садике. Он стоял и беседовал с каким-то субъектом. Увидев меня, они улизнули в подъезд.

— В тот самый?

— В тот самый.

Следователь задумался. Я тоже. Я подумал, что, может быть, мне сейчас стоит подставить того, светло-серого, потому что, если предположить, что покойник уже мелькал здесь по каким-то делам, то не исключено, что прослежены и его связи. Не исключено, что светло-серого уже здесь засекли. Я подумал, что, может быть, мне удалось бы спровоцировать следователя на какое-нибудь замечание.

— А как выглядел этот, второй? — спросил следователь.

— Обыкновенно. Как вы, да я.

Следователь попросил уточнить.

— Ну, роста примерно нашего, — сказал я, — светлый шатен, был одет в светло-серый костюм. Больше нечего сказать, я видел его только со спины.

Следователь опять задумался, смотрел на свой стол.

— Вам не показалось, что Стешин боялся этого человека?

— Это покойный, Стешин? — спросил я.

— Ну да, — сказал следователь. — Вам не показалось, что он боялся своего собеседника?

Я пожал плечами. Я подумал, знает ли следователь что-нибудь о нем или не знает. В общем-то вопрос был в точку.

— Внешне это ничем не выражалось, — сказал я. — Вообще, они сразу ушли, я видел их не больше минуты.

— Вы не знаете, чего они испугались? Почему они так спешно ретировались, увидев вас?

На этот вопрос я мог бы ответить, если бы это было так, но все было как раз наоборот, то есть это мы ретировались, и потому я просто сказал:

— Не знаю. Может быть, им показалось, что я слишком внимательно на них посмотрел. А может быть, это мне показалось, что они заспешили. Может быть, они просто о чем-то договорились и пошли. Не знаю.

— Та-ак, — сказал следователь и поднял на меня внимательный взгляд. — А раньше вы нигде не встречали того, второго?

— Поручиться не могу, — сказал я, — но если и встречал, то не запомнил. А что, — спросил я, — он для вас что-нибудь значит?

— Да нет, — сказал следователь, — просто может иметь какое-нибудь отношение к смерти Стешина.

Я подумал, что при покойнике, наверное, были какие-нибудь документы.

— Так в какое время вы сегодня обнаружили труп? — неожиданно спросил следователь.

— Я уже говорил, — сказал я, — где-то в десять-пятнадцать минут седьмого.

— А позвонили в шесть тридцать, — сказал следователь. — Что вы делали все это время.

— Ухаживал за дамой, — сказал я. — Она ведь была в обмороке. Приводил ее в чувство.

— Ах, да, — сказал следователь. — А теперь скажите: когда вы увидели труп, где лежал шприц?

— Я уже говорил это дважды, — сказал я. — Шприц лежал возле его правой ноги, немного впереди. Я не понимаю, почему вы придаете этой детали такое значение?

Следователь посмотрел на меня не то, чтобы недоверчиво, но как-то уж очень внимательно.

— Потому, — сказал следователь, не переставая смотреть на меня, — что никакого шприца там не нашли.

Если он хотел сбить меня с ног, то он этого добился. С минуту я вообще ничего не мог сказать, а когда смог, то решил не говорить. Впрочем, эта мысль еще окончательно и не оформилась в моем мозгу. Так только, какая-то догадка замаячила передо мной, но все было слишком зыбко, да и вообще это выдало бы мою осведомленность.

— Вот как, — сказал я. — Ну, я уж не знаю, как это объяснить. Во всяком случае, я этот шприц видел.

— Я не говорю, что вы его не видели, — сказал следователь, — я говорю, что мы его не видели.

— Да, — сказал я, — это обстоятельство ставит меня в очень глупое положение.

— Если вы сказали правду, то нет, — сказал следователь, — с этим в конце концов все станет ясно. Если шприц там был, то должны были остаться микроскопические осколки стекла. Вы говорили, что он был разбит. А вот есть другое обстоятельство, — сказал он. — Оно действительно ставит вас в... в двусмысленное положение. Дело в том, что либо вы, либо ваша знакомая... В общем, кто-то из вас лжет.

— Лжет? — спросил я. — Но о чем?

— Ваша дама утверждает, что прошедшую ночь вы провели у нее.

Это усложняло игру: теперь я не знал, выходил ли я от нее, когда увидел труп или все происходило, как я рассказал. На этот счет я решил ждать дальнейших вопросов, а пока ограничился лживым признанием.

— Да, — кротко ответил я, — я солгал.

— А зачем? — спросил следователь. — Просто не понимаю. Ваши отношения, кажется, достаточно ясны. Может быть, что-то не так?

— Все так, — сказал я и подумал, спросит ли он снова, входил все-таки я или выходил, но он пока не спросил. Вместо этого он сказал, что моя ложь ставит под сомнения и другие мои показания, в частности, о нападении на меня.

Я сказал, что готов отказаться от этого заявления, чтобы не усложнять дело, и вообще, может быть, это просто случайность.

— Может быть, и случа-айность, — затянул следователь таким нудным голосом, что я уже приготовился выслушать какое-нибудь утомительное стандартное рассуждение о том, не слишком ли много случайностей, в этом деле и не складываются ли они в систему, все, что говорят следователи, чтобы втянуть свидетеля в невольное сотрудничество и тем самым заставить его проговориться, но тут зазвонил телефон.

Следователь поднял трубку, и взгляд его стал заинтересованным. Некоторое время он внимательно слушал, потом поблагодарил кого-то за оперативность и положил трубку. Потом еще немного посидел, как бы что-то обдумывая про себя.

— Так вы что, — рассеянно сказал следователь, — так с утра и не выходили от Людмилы?

Он все-таки задал этот вопрос, но я не стал отвечать на него прямо и, уж во всяком случае, постарался не связывать свой ответ с трупом. Что касается имени этой блондиночки, то я, на худой конец, мог его и не расслышать.

— Нет, — сказал я, — я же говорил вам. Выходил, иначе, как бы я мог увидеть этого беднягу?

Следователь смотрел на меня, и я видел, что он не верит ни одному моему слову. Впрочем, он сейчас же и сказал мне об этом и добавил, что мне следовало получше обдумать свои показания.

Я сказал, что труп на подоконнике явление достаточно неожиданное и, случается, что застает человека врасплох, когда у того есть свои собственные проблемы, вовсе не связанные с убийством, а на обдумывание показаний в таких случаях просто не остается времени.

— Ну что ж, — вздохнул следователь. — Ознакомьтесь с протоколом и распишитесь, если согласны.

Я просмотрел протокол.

— Все верно, — сказал я и поставил подпись.

— Ну вот и все, — сказал следователь. — Если бы не это нападение, дело можно было бы считать закрытым.

— А что такое, — спросил я, — установлена причина смерти?

— Да, — сказал следователь, — предварительное заключение эксперта. Смерть наступила в результате передозировки.

Именно это и пришло мне в голову, когда он сообщил мне об исчезновении шприца, но не только это. Я пока не стал ему ничего говорить.

10

Сумерки не принесли облегчения: тяжелые испарения поднимались от нагретого за день асфальта и не давали дышать, тем не менее, на улицах было многолюдно — похоже, что все это стадо могло обходиться без воздуха. Я остановился и некоторое время, стоял на мягкой асфальтовой корке, с ненавистью таращась на толпу. Их тупое блаженство выводило меня из себя.

«Нечего мне торчать здесь столбом, — сказал я себе. — В такое время думать можно только на ходу».

Я пошел и постарался сосредоточиться на ситуации, в которой теперь уже решительно ничего не понимал. Она была обусловлена слишком сложной интригой. Слишком сложной, чтобы ее можно было выстроить целиком. Тем не менее, кое-что здесь было очевидно подстроено. Как-то уж очень странно совпало, что три человека оказались в одном месте одновременно. Трое, не считая трупа. У нас с трупом была назначена встреча, нападавшего пока оставим в покое... Блондиночка. Почему она вышла на лестницу в этот момент? Случайно? Тогда почему она так лихо включилась в это дело? Что значит ее вопрос о том, все ли нужно рассказывать? Значит, у нее тоже какие-то тайны — и тайны, связанные с этим делом. Но о чем же она хотела умолчать? О нападении на меня? Больше не о чем. Она думала, что я хочу это скрыть. Но почему? А может быть, она действительно оказалась там случайно в этот момент? Она не ожидала увидеть то, что увидела — это очевидно. Она увидела труп и увидела, как кто-то напал на меня, и у нее хватило ума понять, что убийца не я. Но она также сообразила, что я как-то связан с этим делом и, возможно, захочу что-то скрыть. Однако почему она решила мне в этом помочь и почему так активно? Я не могу сказать, чтобы эта особа так уж искала знакомства со мной. Все произошло как будто случайно. Не слишком ли много случайностей, как говорит этот следователь? Впрочем, он не успел этого сказать. И все-таки почему так много всего вертится вокруг этой блондинки? И кто этот тип, которого я видел во многих местах? И на Невском, и тогда на набережной в толпе, и около этого дома... А что, если объединить эту парочку? Эта встреча, этот наркоман и этот конверт. Да, конверт, он сюжетно связывает ее со светло-серым. Только сюжетно, возразил я себе, потому что эти конверты вместе с чулками продаются во всех соответствующих магазинах, а потом могут быть использованы кем и как угодно, и ничто не указывает на связь блондинки с моим соглядатаем кроме каких-то совпадений. Но покойный... Почему он назначил мне встречу рядом с квартирой этой блондинки, блондинки за которой (возможно за ней, а не за мной) следит этот светлый шатен? Блондинки, у которой конверт. Этот конверт, он был заложен в серый томик Александра Грина — я не посмотрел, в какой. У меня как раз одного не хватает. Третьего. Этот томик исчез вместе с Людмилой — она тогда все время носила его с собой. Разумеется, это ни о чем не говорит. Так, может быть, покойник был как-то связан с Людмилой? Тогда зачем ему было ее подставлять? Кто кого? Ведь покойник он, а не она. Но если допустить эту связь, то может получиться интересная теория. Допустим, она знала, что наркоман умер в результате несчастного случая — просто передозировка. Она устраивает мне фальшивое алиби. Для чего? Для того, чтобы следователь, учтя расхождения в наших показаниях, забрал меня и таким образом избавил ее от меня на некоторое время. А если потом, по ходу дела, ее ложь становится ясна, она говорит, что не хотела мне неприятностей. Зная, что я не убивал наркомана, она понимает, что никакого дела не последует, и ее соответственно за дачу ложных показаний не привлекут. Все очень просто.

Но если это так, значит, ей я тоже чем-то мешал. Так же, как помешал тому, на лестнице. Чем же ей? Может быть, ей от чего-то нужно было избавиться. Вздор, обыск ей не угрожал. Тогда, может быть, кто-то был должен прийти и не связано ли это с трупом?

Теперь вопрос: зачем этот тип напал на меня? Не светло-серый — силуэт мне показался другим, хотя против света... Однако зачем он напал на меня? Для чего ему это понадобилось? Ведь я не видел его, и для него проще было бы рухнуть с лифтом вниз, а не рисковать понапрасну. Запаниковал? Возможно. Но как он вообще оказался там? Если кто-то хотел помешать моей встрече с наркоманом, то как он узнал, где и когда она должна состояться?

Скорее, не знал. И даже не ожидал. Я появился не вовремя и некстати — это очевидно. Я помешал ему, иначе он бы не напал на меня. Помешал. Но из этого следует вывод, что наркомана убили и хотели избавить его от какой-то улики. Передозировка. Почти обычная смерть для наркомана. Смерть, которая, как правило, не вызывает вопросов. Экспертиза показала высокую концентрацию наркотика в крови покойного. Шприц, который я видел был кубиков на десять — не такая уж доза для наркомана со стажем. Однако хватило. Потому, что дело здесь не в количестве раствора, а в его концентрации. Я сразу понял это, как только следователь сказал мне, что не было шприца. Но ведь наркоман и сам мог составить раствор — на черном рынке бывает и порошок. (Сушняк, как они его называют.) Эта версия всех бы устроила. Так зачем же было похищать этот шприц? Зачем было так рисковать? Зачем понадобилось нападать на меня, а потом еще возвращаться? Только чтобы похитить шприц? Значит, не было «сушняка», было что-то другое. Были ампулы с раствором высокой концентрации, такие, которых не выпускает промышленность, и их во что бы то ни стало нужно было забрать.

11

Возле закрытого киоска извивалась какая-то паскудная парочка. Я миновал три-четыре парадных и вошел под арку. В садике было уже не много народу, только на одной из скамеек сидели двое подростков и какая-то такого же возраста блондиночка в черной «мини» и один стоял над ними — все они о чем-то негромко переговаривались. Похоже, что все они были уже «на той стороне». Обойдя решетку, я уселся на скамейке поодаль, так, чтобы видеть арку, через которую я вошел, и закурил. Нет, я не ожидал, что кто-нибудь будет здесь за мной следить в этот час. До этого места меня уже все равно проследили, а наркоман был мертв. Не думаю, чтобы они знали о месте и времени встречи. Просто покойник решил подстраховаться и назначил им там же, где и мне. Только чуть раньше. Если б они знали о нашей встрече, то действовали бы как-нибудь по-другому и уж во всяком случае не стали бы покушаться на меня. Покусились, но я был уверен, что это не то. Никто не ждал меня на лестнице, чтобы напасть, а напали как раз потому, что не ждали. Теперь они знают, что я с ним встречался или по крайней мере искал его здесь. Эта связь оборвана, светло-серый теперь не станет за мной здесь следить. А жаль: он мне нужен. Мы оба нужны друг другу: я ему нужен, не знаю зачем, а он мне — чтобы выяснить это. Пока мы играем с ним в кошки-мышки: когда ему удается уйти от преследования, я тут же затылком начинаю чувствовать его неприязненный взгляд, и так же, благодаря его слежке, мне удавалось зайти ему «в хвост». Так что иногда я уже с трудом отличаю себя от него. Но это уже было чистой случайностью, когда, идя по обыкновенному служебному делу, я заметил преследование, а потом, уже закончив дела, из окон огибавшего конференц-зал коридора увидел его, идущим по кладбищу. Возможно, он, потеряв, искал меня там. Интересное кладбище и интересная блондинка. И интересно, было ли у этой блондинки свидание там, как она говорит?

Из арки так никто и не появился, да я никого и не ждал. Я погасил сигарету и направился к подъезду.

На лестнице стояла какая-то запоздалая тишина. Громкий лязг железной ручки лифта, нарушив ее, затерялся где-то среди этажей. В лифте поднялся на шестой этаж. На площадках нигде никого не было. Я вышел и постарался потише закрыть за собой железную с проволочной сеткой дверь. Мне это почти удалось. Напротив левого окна были вынуты две кафельных плитки в третьем ряду, те, на которые я указал. Я нажал белую кнопку звонка.

Дверь открылась. Мне показалось искренним то облегчение, с которым встретила меня Людмила, а может быть, она боялась и была рада любому визиту. Боялась настолько, что открыла, даже не спросив, кто за дверью. Люди часто от страха доверяются первому встречному. Я и был первым встречным. Но она действительно почему-то была рада мне, а может быть, надеялась, что я ей что-нибудь расскажу. И мне захотелось рассказать ей сказку, что-нибудь доброе про Ассоль и алые паруса, но Грина я нигде не заметил на асимметричных полочках, модных лет десять назад, и я подумал, что эта сказка, возможно, в том томе наверху. Алые паруса, вообще-то, были, они оказались на одной из неумелых акварелек, принадлежащих, вероятно, ее руке или кисти, как это говорится, — блондинке ее возраста, наверное, не обойтись без Алых Парусов. Бухта, куда входил этот корабль, показалась мне знакомой. У меня было время осмотреть картинки и все остальное, пока она ходила заваривать чай.

В этой комнате все дышало невинностью: на книжной полке собрание Блока, томик Ахматовой, какие-то книжки на французском языке. Была еще полка пластинок, проигрыватель к ним. Пластинки — всё классика. Девушка, очевидно, была из приличной семьи и, наверное, студентка, наверное, филфак — многим из них нравится это сокращение. Но мне не понравились мои собственные мысли и мой цинизм. Если ей хочется быть или хотя бы казаться такой, какой она кажется, то кто я, чтобы отказывать ей в этом праве? А может быть, она исключение, дурочка, как эта Ассоль.

Я встал с дивана, подошел к двери, не к той, в которую мы вошли, а к другой, в угол комнаты. Я приоткрыл ее: деревянные ступеньки поднимались круто вверх, освещенные сумеречным светом из башни. Я посмотрел туда: за вторым пролетом кончались перила. Там могло быть много интересного, там, наверху.

«Подождем, — сказал я себе. — Поспешность может повредить. Нужно, чтобы она сама разговорилась, а там я сумею сделать какие-нибудь выводы».

Но тут я подумал, что, может быть, не хочу этого знать.

Я прикрыл дверь и вернулся на диван. Я откинулся на подушку — я устал.

«Ладно, — сказал я себе, — здесь прохладно. Забыть обо всем».

Она вошла с мельхиоровым подносом в руках. На подносе два чайника, нарезанный лимон на синем блюдце, что-то еще. Она осторожно ногой прикрыла дверь, и я увидел внизу, на белой поверхности много следов от ее каблука. Поставив поднос, она подошла к буфету, вынула и протерла салфеткой и без того блестящие чашки. Двигалась она грациозно и, как будто, легко среди привычных предметов, но все же в этих движениях была какая-то принужденность. Может быть, ее смущал мой взгляд. Пока она разливала чай, я внимательно смотрел на нее. Что-то в ее образе не удовлетворяло меня: здесь было какое-то несоответствие. Она села. Завершая движение, уложила подбородок на заплетенные пальцы и посмотрела мне в глаза.

«Откуда у нее такие темные глаза? — подумал я. — Откуда у блондинки темные глаза, да еще с таким разрезом? В ней, наверное, есть восточная кровь. А кожа у нее не смуглая, хоть она и сильно загорела. И загар этот не здешний: это южный загар. Она была на Юге, эта блондиночка, — подумал я, — она была на Юге».

— Пейте чай, — сказала она. — Отчего вы не пьете? Вам положить лимон?

— Да, — сказал я и подумал: «Как же так? Она была на Юге. Тут какое-то несоответствие. Этого не должно было быть».

— О чем вы задумались? — спросила она.

— Тихо, — сказал я. — Здесь тихо.

— Тихо, — сказала она. — Я одна. Тетки на даче.

— А вы, — спросил я, — вы поедете куда-нибудь?

— Я уже была, — сказала она. — Я была на Юге.

«Она была на Юге, — подумал я. — Конечно. Она была на Юге».

12

На улице в этот час было прохладно, но когда я открыл дверь, я сразу наткнулся лицом на горячую стену. Здесь, под раскаленными крышами не было спасения, и тяжелый запах разложения отчетливо слышался в стоячем воздухе.

«Куда это девать?» — в который раз подумал я, сбрасывая пиджак на диван.

Я расстегнул рубашку, ослабил галстук и, просунув руку, сразу же отдернул назад: мне стало противно от скользкого тела — меня затошнило.

«Надо выпить», — подумал я и подошел было к шкафу, где на полочке для белья у меня стояла в роскошной коробке бутылка «Камю», но остановился, постоял и подошел к окну. Далеко за окном, над чернильным пейзажем, размылся и растворился далекий ангел. Он стоял неподвижно, воздев нерезкие руки и, как крест, нес в руках пустоту.

Я высунулся, но от крыш внизу поднималась жара, и я не мог успокоиться. Далеко во дворе стояла чья-то инвалидная коляска, там темнели железные крыши помоек; направо каменная стена отгораживала соседний двор, но и там кроме одинокого дерева ничего не было. Я поборол головокружение и отошел от окна. Взял стул, уселся и задрал ноги на подоконник. Я не мог заставить себя подойти к шкафу и взять коньяк. Вместо этого я стал смотреть на далекую фигуру ангела без креста.

«Ангел, — думал я. — Кто ты, поправший пятами железную сферу? Проржавевшую сферу, — подумал я. — Стена длиною в пятьсот локтей человеческих... Там сад, — подумал я. — Что там за сад? Воздушная стена окружает его со всех сторон, деревья в цвету, почва напоена благоуханием, рыцарь живет там, не старясь, в объятиях своей милой, и никакая вражья сила не может разбить воздушную стену. Пятьсот локтей человеческих, такова же мера и ангела. Но это не то, это другая книга, та, где говорится о будущем, которое в прошлом. Потому что это не будущее, но грядущее. Потому что там уже кончилось время и наступила вечность. Не та, которая наступает в результате оцепенения — другая, где воздушная стена и рыцарь живет, не старясь, в объятиях своей милой, та, где улыбка сходит с лица и никогда не сойдет на нет.

— Дай мне взглянуть сверху, — сказал я. — Дай мне взглянуть сверху и сказать «было» и «будет», дай мне сказать «есть».

А может быть, ты просто стал там и поднял руки, чтобы коснуться волос?

Я швырнул окурок в окно и закурил другую сигарету.

«Кто же она? — подумал я. — И почему она там? Почему она там и там? Почему она исчезает? — подумал я. — Или она появляется? Она в стадии исчезновения, — подумал я, — или в стадии появления. Но она никогда не бывает появившейся. Она всегда там и там.

— Дай мне взглянуть сверху, — сказал я. — Дай мне взглянуть сверху и увидеть там и там.

Не было ли чего-нибудь там, на столе? Отчего она так посмотрела туда? Может быть, что-нибудь? Может быть, что-то? О, я знаю! Я знаю, что-то было. Я знаю, но это знание превращает меня в кого-то другого. Но даже если так, я все равно докопаюсь до истины. Я для другого открою ее. Недаром же она воткнула сигарету в лицо. Этим жестом она дала кому-то понять... Это равнодушное лицо... Эта женщина с равнодушным лицом... Никогда я не видел такого бледного и такого страшного лица.

Я напряженно думал.

СЕКРЕТ

Эластичные чулки

Усиливают стройность ноги

Гармонируют с любым туалетом.

Я протянул руку к стакану — длинное волнообразное гудение: уыуыуыуы...

Но этот пакет... Как там оказался журнал? Накануне его там не было.

Жара не спадала, и в воздухе, горячем, как трясина, запах разложения распространялся сильнее. Я пересел на диван и включил радиоприемник. Из населенного духами эфира донеслась морзянка, какие-то покряхтывания, иностранная речь. Я повернул ручку — и планка, передвигаясь по шкале, стирала предыдущие звуки. Вот заголосили какие-то арабы, БиБиСи сообщало о том, что сорок четыре английских психиатра подписали петицию протеста против тюремно-психиатрических больниц в Гондурасе, внезапно ворвалась джазовая музыка и пропала.

Твой голос, Людмила, раздался так громко, что я обернулся, но это было слишком неожиданно, и я не успел разобрать, что ты сказала. Сейчас же остервенелая глушилка налетела и смяла его.

Я повернул ручку: Советское радио сообщало о каком-то феномене с четырьмя почками, которые «работают отлично». Последнее, что я, засыпая услышал, было: «...партия состоится завтра. Белыми играет Корчной».

И, засыпая, я все еще думал, так ли я чист? Ведь могло же быть нечто такое, чего бы даже Людмила мне не сказала. Могло быть что-то такое, на что я по неведению или по слабости характера не обратил внимания, чему я просто не придал никакого значения. Если бы тогда, за столом я имел время для размышлений... А может быть... Может быть, что-то другое? Может быть, то, в чем я сам бы себе не признался? Но это страшное лицо... Никогда я не видел такого бледного и такого страшного лица. И цитата, отрывок из какого-то древнего романа:

Le nan, la belté la rein

Nota Tristrans en la meschine,

Pur le nan prendre ne la volt

Ne pur belté, ne fust Ysolt

Ne fust ele Ysolt apelee

Ja Tristrans ne la oüst amee

Se la belte Ysolt n’oüst

Tristran ammer ne la poüst;

Pur le nan e pur la belté

Que Tristrans i ad trové

Chit en desir e en voleir

Que fa meschine volt aveir.

Но это было сказано по-французски, и я не понял ни слова.

Надо всем (я выделяю эти слова) надо всем — твоя каменная улыбка. Все это неправда — была тишина. Да, мы сидели, и все раздувалось тишиной. И мы цепенели.

О, как звякнул внезапно стакан. Этот звук был негромким, но в такой тишине... Ты вздрогнула и сильно нахмурила бледный лоб. Никогда я не видел такого бледного и такого страшного лица. Когда в летнюю сушь вокруг накаляются крыши, проклятое прошлое лежит на моем столе, но это прошлое — между настоящим и будущим.

Ночью и почти наяву я чувствую чье-то страшное присутствие.

«Кто там? — не то кричу, не то шепчу я, еще не отделив бред от яви. — Кто там?»

Никого. Это я сам тайно присутствую в полутьме. Мы населяем мир призраками, и по ночам они являются терзать нас.

Сон разума рождает чудовищ.

13

Я проснулся в половине десятого от слабого, монотонного жужжания справа от себя. Секунду я раздумывал над тем, что это такое, потом, протянув руку, повернул регулятор до щелчка: оказывается, радиоприемник так и прогудел всю ночь. Я потянулся за сигаретами и заметил, что моя рука оставила блестящий след на пыльной крышке радиолы.

Я подумал, что пора навести порядок, и эта мысль обрадовала меня как признак наступающего выздоровления — моя неуютная обстановка начинала меня тяготить. Я подумал, что, пожалуй, и в кабинете надо будет навести порядок, хотя там сейчас почти не приходится бывать. Может быть, выкрасить сейф какой-нибудь человеческой краской, да и кресло с унаследованной от предшественника прорехой неплохо бы заменить. Эти мысли обрадовали меня, как симптом наступающего выздоровления.

Я закурил и поставил пепельницу себе на живот. Несколько глубоких затяжек освежили мои мозги и помогли мне сосредоточиться, и если мои разрозненные мысли не собрались в систему, то я, во всяком случае, мог заставить их двигаться в одном направлении.

Я думал о хрупких блондинках, которые последнее время появлялись и исчезали при загадочных обстоятельствах. Они вели себя странно, и каждый раз складывалось впечатление, будто я попал в середину чужого сюжета, развивавшегося под каким-то углом к моему, и на месте пересечения рисковал свернуть в сторону, ошибочно приняв его за свой. Так эти блондинки неожиданно меняли свое значение, становились своеобразными обманками, призраками реального существа, а может быть, такого же призрака, увлекая меня по ложному пути. Но это была не их вина — я ж говорю, у них были свои сюжеты, не совпадающие с моим и начавшиеся без моего участия. Ищи женщину, сказал я себе накануне, во время моего ночного бдения, ищи ее через женщину ради женщины. Ищи ее ради ее души. Нет, не то, не женщину, крашенную в желтый цвет и даже не то, что всегда тебе так нравилось — то в стиле «рококо», где при всем изяществе достаточно плоти, то есть груди, бедер и всего остального — все это только тело, отданное на поругание взглядам, на поругание первому встречному — это тебя не касается. И все эти блондинки, встречающиеся на твоем пути, идущие впереди, у них свои истории — они тоже не твои. Это только сюжеты, другие сюжеты, никак не связанные с твоим. Конверт, который ты обнаружил у нее в томике Грина, можно купить в любом магазине женского трикотажа, да и самому томику не стоит придавать такого значения — кстати, ты даже не посмотрел, какой это том. А что касается покойного, то он, как и ты, мог случайно попасть в ее сюжет. У всех есть свои тайны, раз уж есть свои истории, и она, совершенно естественно, хотела сохранить свою. И может быть, она тоже попала в чужой сюжет, только этот сюжет оказался твоим. Она попала в него случайно, но по пути пожелала тебе помочь, только и всего. Конечно, подозрителен способ, которым она это сделала. И это ее детское «хм». Это так невинно выглядело. Да, слишком невинно, чтобы так оно было на самом деле. Черт его знает, в нашу «александрийскую» эпоху и невинность вполне может быть выдана за невинность. Просто, когда предмет, явление, жест тиражируются в невообразимом множестве экземпляров, в тысячах кинематографических копий, поди угадай, где здесь первая. Как-то однажды одна славная, нежная блондиночка — ну просто ангел, да, падший ангел — склонилась надо мной, чтобы прочесть мне стихи, из которых я ни слова не понял, но это, кажется, была не она, та была ангелом до падения, а другая, которую я назвал падшим ангелом, да, она склонилась надо мной — она спросила. И потом она еще не раз склонялась надо мной, она приносила мне лекарства и какие-то слухи из тупика — в них я тоже ничего не понял. Она исчезла так же, как и та, а может быть, это она и была, она исчезла и, может быть, была похищена, а может быть, я по ошибке поместил ее в чужой сюжет. С этим тоже надо разобраться, думал я, пуская дым в потолок. Она вполне в моем вкусе: она кажется мне лживой насквозь.

Легкая тень прошла по комнате, и затем солнце ударило еще ярче, и еще явственней проступила серая пыль на сухих квадратах паркета.

«Да, надо прибраться, — подумал я, — на то и выходной. Да еще неплохо бы съездить за город. Отдохнуть, да избавиться на время от этой выматывающей нервы слежки. Или от паранойи, — сказал я себе. — Ты сам выдумал себе этого светло-серого, смотри не пристукни кого-нибудь по ошибке. Ладно, в любом случае надо расслабиться, если, конечно, это... Если это не то, чего он добивается. Нет, — подумал я, — не то. Это не то, чего он добивается. Вряд ли он попытался бы в мое отсутствие искать что-нибудь в моей квартире. Omnia mea mecum porte — он должен это понимать. А вот следить за мной за городом он не сможет».

Я подумал, что ему это и не нужно. Подумал, что он знает, с кем я не должен встречаться, но может быть, я с этим человеком уже встретился. «Это мы увидим, — подумал я. — Это мы определим по тому, будет ли он и дальше следить за мной».

Я встал и с полчаса долбил кулаками кусочек войлока на стене, походил, потанцевал по комнате, попрыгал и еще поработал немного перед зеркалом, с удовольствием наблюдая, как краснеют и взрываются мышцы от резких движений. Я видел, что мое лицо остается при этом приветливым и спокойным и никакого напряжения в нем нет. Это было хорошо. Это очень важно. Однажды несколько месяцев у меня тянулся период внешне ничем не спровоцированных конфликтов и столкновений с совершенно незнакомыми мне людьми. Женщина ли, за которой я стоял в очереди в магазине, пенсионер в пластиковой под солому шляпчонке, громила, вывалившийся из пивного бара — все пытались на мне сорвать свою злость. Иногда это заканчивалось короткой и жестокой дракой. Жестокой с моей стороны. Я ходил все время в напряжении и уже избегал смотреть людям в глаза, чтобы кого-нибудь ненароком не обидеть — ничто не помогало. Я пожаловался на это Прокофьеву как на болезнь, и он безошибочно поставил диагноз. Он сказал, что я накопил агрессию в тренировках, и посоветовал мне забыть о родном городе и о Кипиле. «Я не говорю о том, чтобы простить его, — сказал Прокофьев, — но тебе не нужно больше думать о нем, ведь еще тогда он притих». «Притаился, — сказал я, — он притаился». Но я понял его и постарался забыть о городе и о Кипиле, а что касается летчиков, то они были абстракцией, просто идеей, я не воплощал их. «Больше дыши, — сказал мне Прокофьев, — больше дыши и смотри на ангела за окном». Ангел... Я не молился, но беседовал с ним по вечерам, и лицо мое стало приветливым и спокойным. Теперь я снова постепенно приходил в себя.

Чувствуя легкую отпущенность во всем теле, я прошел в ванную и, взбив мыльную бороду на щеках, стал с удовольствием снимать ее сверкающей бритвой. Я люблю этот ритуал, люблю все чувственные проявления жизни, без которых мне трудно было бы поверить в реальность своего существования. Это только моя болезнь последнее время вывела меня из равновесия, и теперь мне надо было восстановить ощущения, чтобы не думать о себе в третьем лице.

Бритва легко шла по гладкой щеке, снимая ноздреватую пену. Я растянул пальцами кожу и гладко выбрил подбородок, а потом, чтобы продлить удовольствие, намылился еще раз. В прихожей зазвонил телефон, и я поморщился, я вздохнул. Я так настроился на одиночество, а этот звонок... он показался мне покушением на мою свободу. Я вышел в прихожую, взял трубку и не очень дружелюбно откликнулся. Женщина приятным, мелодичным голосом спросила, не разбудила ли она меня.

Твой голос, Людмила... Я узнал бы его даже на чужом языке, даже с магнитофонными искажениями, твой голос... Я сжал пальцами трубку.

— Простите, — я как будто слегка охрип.

— Вы... вы не больны?

Да, ее же зовут Людмила.

По совести говоря, я не ожидал этого звонка так скоро, может быть, вообще не ожидал. Я думал, что позвоню ей сам, выждав для приличия какой-то срок, но она опередила меня, и я оказался не готов.

— Нет, — сказал я. — Все в порядке. Все в порядке, Людмила. Как у вас там?

У нее тоже все было в порядке, и голос у нее был приятный и глубокий. Пожалуй, немного слишком глубокий, как тот, что случайно иногда услышишь по радио в бессонную ночь, но может быть, был виноват телефон.

Голый я стоял с телефонной трубкой в руке.

Она поинтересовалась моими планами, и я не очень уверенно, потому что сам не был в этом уверен, сказал, что хочу съездить за город, отдохнуть (непонятно от чего), но может быть, не поеду, а она сказала, что у нее есть другое предложение, если я еще не решил. Она пригласила меня на вечеринку, и сначала меня это немного удивило, да нет, просто изумило, настолько я отвык от подобных мероприятий. Кавалером, сказала она. Меня удивило это уже забытое, не русское слово, нет, меня просто захлестнула ностальгия, и этот ее голос... Я подумал, что это кстати, что это поможет мне лучше ее узнать, а она к тому же сказала, что, может быть, кое-что (это «кое-что» было сказано с каким-то значением), может быть, кое-что покажется мне там интересным. Она шутливо обиженным тоном дала мне понять, что не рассчитывает на мою бескорыстную любезность.

Я вытер ладонью клок пены с телефонной трубки и постоял. Голый кавалер с хриплым голосом. Может быть, он уже не был хриплым — я молчал. Потом я вернулся в ванную и посмотрел на себя в зеркало. С белой пеной вокруг лица и растерянным взглядом вид у меня был нелепый. Меня немного насторожила активность блондинки.

Приняв прохладный душ, я выпил две чашки крепкого кофе и не спеша взялся за уборку. Я обстоятельно и с удовольствием вытер влажной тряпкой пыль, жесткой щеткой отмыл копоть на подоконнике, перебрал пластинки и, когда добрался до книжных полок, было уже около часу дня.

Я тяжело вздохнул, поглядев на пеструю стенку книжных корешков. Это было единственное, от чего я не мог отказаться, чтобы облегчить себе жизнь, от книг мне было уютней и спокойней — они просто своим присутствием позволяли мне идентифицировать себя, и когда я собирал библиотеку, я, в первую очередь, руководствовался именно этим соображением. После нескольких бездомных лет, когда я не был уверен в том, я ли это или кто-то вместо меня скитается по углам и квартирам, мне необходимо было «соткать паутину», чтобы ощутить себя, просто почувствовать собственное существование. Тогда я, чтобы не покупать стандартных полочек и шкафов, которые напоминали бы мне чужие дома, заказал специальные стеллажи чудаковатому старичку, бывшему политзэку, какому-то сектанту, не утратившему в лагерях ни веры, ни оптимизма, и, полируя деревяшки (он строил стеллажи прямо здесь), он всегда приговаривал: «Во здравие, во здравие», — не знаю, что это у него означало. Я люблю таких монстров. Обращая внимание на себя, они наводят на крамольную мысль, что, может быть, и все только кажутся такими как все, а на самом деле... Старичок любил пророчествовать, но откровения получал не традиционным путем, а из каких-то особых являвшихся ему время от времени газет. Он говорил, что близится конец света, и в хлебных районах пшеница падает и осыпается сухими зернами на землю, что в лесах бесшумно вспыхивают пожары, и звери гибнут, и высыхают реки, и из трещин на высохшем дне проступает кровь. Я смеялся (не очень весело) и спрашивал старичка, откуда он все это берет, а он, глядя на меня детскими голубыми глазами, отвечал, что читает в газетах, что иногда они являются ему, а когда прочтет, опять пропадают. Случалось ему видеть и ангелов (общее между нами), они прилетали к нему на бесшумных пропеллерах, разгонять прячущиеся ночные тени по углам. «Тихо так прилетают, не жужжат, будто и без пропеллеров, — говорил старичок. — Нет, я старичок не простой». И правда, не простой был старичок.

Я методично, одну за другой перетирал обложки, пока не добрался до шести серых томиков на одной из нижних полок. «Это Грин, — подумал я. — Александр Грин. Шесть томов, одного не хватает. Ну да. Что с ним делать? Вряд ли я его когда-нибудь буду читать. Подарить его хрупкой блондинке? Некоторые из них все еще любят Грина».

Я и сам когда-то его любил. Я открыл его для себя лет в шестнадцать, а до этого его просто не издавали. Лучезарные годы моего детства были годами высокого вкуса, так что даже первое мое появление в школе было отмечено тонкой музыкой Шопена на школьном дворе, а единственный романтик, которого нам настоятельно рекомендовали был Горький со своим удручающим Данко. Много позже, когда я учился уже в девятом классе, в мои руки попал первый, только что изданный томик не известного мне, может быть, иностранного писателя, никто его мне не предлагал. Конечно, в мои шестнадцать лет в провинциальном городе после подневольной классики и одномерной сталинской литературы эта книжка стала для меня откровением. Потом я еще долгие годы относился к Грину как к первой любви, со временем по мере внедрения романтики в массы постепенно остыл. Последние годы он даже стал меня раздражать. Сейчас я подумал: что мне с ним делать? Я вытащил книжки, протер их, сложил и перевязал стопку шпагатом.

Я натирал последний квадратик паркета, когда раздался звонок.

14

Я открыл дверь и лицом к лицу, как в зеркале, столкнулся с Прокофьевым. Сощурившись, напряженно улыбаясь, наклонив голову, он стоял в дверях. Секунду мы смотрели друг на друга, и, наверное, моя улыбка была такой же напряженной, как у него, потому что я почувствовал ее на своем лице. Я сделал движение к нему, и он, опять, как в зеркале, повторив его, лбом почти боднул меня в лоб. Я отступил. Прокофьев! Конечно, кто же еще? Я взял его за руку повыше локтя и крепко сжал ее и почувствовал такое же пожатие на своей левой руке. Теперь он уже в самом деле боднул меня или, может быть, я его, и так мы еще секунду или две постояли. Подумать только — еще недавно я слушал его раздраженный голос по телефону, и тогда не испытывал ровно ничего, никаких чувств, а сейчас...

— Ну, исполнили ритуал? — спросил Прокофьев. — Теперь, может, впустишь?

Я засмеялся: мне самому показалась наша встреча немного экранной, а он как всегда высказывал это мое ощущение за меня. Озвучивал, как теперь говорят.

— Прокофьев, — сказал я.

— Прокофьев, — сказал Прокофьев.

Я отступил на шаг. Улыбался, смотрел на него. Мы некоторое время не виделись. Телефон, расстояние... Нет, там был другой человек.

— Ну, — сказал он, указывая пальцем через мое плечо. — Можно туда или там хрупкая блондинка неглиже.

— Нет, — сказал я. — Что-то не видно последнее время.

Скосив на меня глаза, Прокофьев вошел, и я вошел следом за ним, мы остановились друг против друга у окна, и в разделявшем нас широком, косом луче Прокофьев на мгновение показался мне моим собственным отражением в пыльном зеркале. Но это на мгновение. Потом я стал узнавать его: ничто не изменилось в его манерах и движениях — а что могло измениться.

— Все в порядке? — спросил Прокофьев. — Галстук и все остальное. Что ты так смотришь?

— По-моему, это ты меня разглядываешь, — сказал я. — Может быть, ты перепутал нас при входе?

— В такую жару все может быть, — сказал Прокофьев. — Бывает, и перепутаешь. Примешь свое отражение за себя. — Он свалился в низкое кресло, протянул ноги крест-накрест. — Нет, выглядишь бодро, — сказал Прокофьев, — настоящий мужчина, можно сказать, he-man, — он взял с крышки радиолы пачку, достал сигарету. — Ну, как ты тут? Как голова? Может, стоило бы съездить к морю, отдохнуть. Давно ведь там не был, — он усмехнулся. — Дома...

— Дома, — повторил я. У меня не было на этот счет каких-нибудь мыслей, просто повторил и все. — Дома, — сказал я. — Да, не был. С тех пор так и не был. А ты?

— Neither have I, — сказал Прокофьев, закуривая. — Но собираюсь. Нет, не по собственной воле, посылают в командировку. А может быть, тебе интересно будет посмотреть? Там ведь все, наверное, изменилось.

— Наверное, — сказал я, — но мне не интересно. Там никого не осталось из тех, кого стоило бы помянуть.

Поговорили о том о сем, а в принципе, о погоде. Ночные диалоги, которые я так часто вел с ним, а может быть, и он со мной, вылетели из головы или было просто неудобно с места в карьер начинать о серьезных вещах, и мы боялись, как бы наши слова не прозвучали натянуто и фальшиво. Прокофьев нашел нужный тон.

— Не был уверен, что ты дома, — сказал он, — а то бы что-нибудь захватил.

— У меня есть, — я подошел к платяному шкафу, где за стопкой белья у меня давно сохранялась подаренная моим шефом бутылка «Camus». Достал ее вместе с шикарной коробкой.

— Красиво живешь, — сказал Прокофьев. — Ладно, не извиняйся.

Я вышел на кухню, достал из буфета два коньячных бокала, ополоснул их. Услышал, как появился Прокофьев за моей спиной, обернулся. Прокофьев положил руку на холодильник, заглянул за него:

— Выключен? В такую жару хорошо бы со льдом. Нет, так нет, — он обвел глазами кухню. — Тот серебряный стаканчик, — сказал он, — еще существует?

Похоже, он нащупывал тему.

— Где-то, может быть, существует, — сказал я, — но где? Я его потерял в своих переездах. Извини.

— Вот как. Ну ладно, переживем.

Вернулись в комнату, уселись. Я вытащил из коробки коньяк, откупорил бутылку, понюхал, налил по немногу в бокалы.

— Ну что, — сказал Прокофьев, поднимая бокал, — помянем Кипилу?

— Да, — сказал я. — Дай Бог ему не сдохнуть до встречи со мной.

Я отпил чуть-чуть. Коньяк был слишком теплый, теплей чем надо.

— Так что, собираешься в Гальт?

— Да, в командировку.

— А что за работа?

— Так, одна шарашка, — сказал Прокофьев. — НИИ, здравоохранение. Иди к нам. Я — не бескорыстно. Отправил бы тебя в командировку, потому что мне по некоторым причинам лучше бы остаться здесь.

— Здравоохранение, говоришь?

— Да, работа спокойная.

— А контора? — спросил я.

— Это тоже контора.

Я вздохнул. Наше детство... Наша юность... Контора. Могли ли мы подумать, что все будет так?

— Наше детство, — вздохнул Прокофьев. — Ты об этом? Эта тема закрыта. Мы можем только выпить за него.

— Нет, — сказал я, — уж за детство я пить точно не буду. Выпьем лучше, чтоб никогда его не вспоминать.

— Ты прав, — сказал Прокофьев. — Выпьем за это. Даже встану для этого случая.

Встал. Мы отпили, сели, помолчали. Я смотрел на Прокофьева, как в зеркало. Последнее время я особенно к нему не приглядывался. Если он и изменился, то, мы, наверное, синхронно менялись, так что я не заметил в нем никаких перемен. Но движения, манеры... Нет, ничто не изменилось. Я знал его с детства, да нет, не то что с детства, я знал его, сколько себя. Его отец... Прокофьев был похож на него: правильные черты слегка удлиненного лица, тонкий и длинный нос, не выступающий, а именно длинный по лицу, и такой же, как у отца подбородок. Только волосы и глаза у младшего Прокофьева светлые и выражение лица другое. Но сейчас уже и выражение глаз, хоть и светлых, напоминало мне отца, может быть, потому, что Прокофьев уже почти достиг его возраста, а может быть, потому, что его собственный жизненный опыт к этому времени был похож на опыт отца. Откуда мне знать?

Прокофьев прищурился, и это впечатление исчезло. Эта манера была у него от матери, это она щурилась, как щурятся близорукие люди, пытаясь прочесть мелкий текст. Непонятно почему: ни она, ни Прокофьев не были близоруки, я знал это, потому что потом мы вместе с ним занимались стрельбой, и у него был первый разряд — нет, просто манера такая. Но он прищурился, он тряхнул головой, откидывая со лба русую прядь. Над лбом, у корней волос мелькнула на мгновение белая, незагорелая полоска.

— А ведь мы когда-то мечтали вернуться туда, — сказал Прокофьев.

— Да, — сказал я, — мечтали. С наганом в руке.

Русая прядь опять упала на лоб, Прокофьев нахмурился.

— Город Гальт, — сказал он, — кладбище монстров. Кипилы может и не быть, — сказал он, — а это наша единственная связь. Только ненависть, она распространяется, как чума. Мне кажется, что нам все-таки придется вернуться.

— Так что, за город Гальт? — сказал я.

— За похороны в этом городе.

Прокофьев встал, подошел к окну, и странно, в этот момент в нем промелькнула какая-то новая черта. Новая, но в то же время знакомая, какой-то новый ракурс или повадка, что-то, как будто, виденное недавно, совсем недавно или, наоборот, очень давно. Я вспомнил загорелого супермена, одарившего нас белозубой улыбкой. Давно... Прокофьев обернулся.

— Тогда, может быть, за того плэйбоя, — предложил я. — Ты помнишь, там, в парке? С ним встречалась еще блондинка в голубом берете, та, из фокстрота. Ты помнишь?

— Помню, — сказал Прокофьев. — Он ее обманул, эту блондинку. Он всех обманул. Он обещал нам справедливость, и мы поверили ему, а это была всего лишь победа, — он усмехнулся.

Справедливость... Слово, как и всякое другое и оно так же подвержено толкованию. Мы сами себя обманули. Мы хотели остановить время, и оно остановилось, и мы не заметили, как оказались на другой стороне. А может быть, была только одна сторона, а просто мы принимали ее за другую, и по ней мы пришли туда, где все слова изменили свой смысл? Может быть, это мы оказались на другой стороне справедливости? Может быть.

— Стоит ли она того? — спросил Прокофьев. — Может быть, это чисто профессиональная категория, и тогда причем здесь наше счастливое детство? Ведь это наше детство, у кого-то оно могло быть другим.

— И незачем жечь город Гальт, — сказал я.

— Да, не за что жечь этот город, — согласился Прокофьев.

Жар от раскаленных крыш накатился волной. Сухость и теснота. Я сунул руку за ворот рубахи. Солнце стояло в зените. Мы сидели и даже не проклинали наш город. Просто пили коньяк.

15

Во дворе воздух оказался прохладней, чем наверху, потому что дворник догадался полить из шланга асфальт, и у стены, рядом с гаражом, инвалидная коляска распустила в луже павлиний хвост. Но на улице воздух был по-прежнему неподвижен и горяч, и небо выцвело до сиротской голубизны, и ничто не обещало дождя. Я знал, что мне предстоит скучный вечер в компании каких-то юнцов, рок-музыка и заумные разговоры, и возвращение от блондинки домой, и ночь не принесет облегчения, и не будет сна на мокрых простынях.

Но кое-что... Это «кое-что» она произнесла с особым значением. Может быть, там действительно будет что-то, имеющее отношение ко вчерашним событиям — что еще она могла иметь в виду? Не могла же она рассчитывать на то, что меня заинтересуют философские выкладки какого-нибудь нового марксиста. Нет, вероятней всего, она пытается сбить меня с толку: она понимает, что я должен интересоваться ее связями, и для проверки хочет подсунуть мне компанию безобидных студентов.

Но может быть, там будет кто-то, кто как-либо замешан в этом деле или что-то знает? А может быть, по ее мнению, я должен что-то знать, чтобы что-то понять, и, может быть, она хочет увидеть мою реакцию: знаю ли я о чем идет речь. А может быть, я нужен ей там, чтобы не быть в другом месте. А может быть, я просто нужен ей там. И может быть, я должен задать ей прямой вопрос, такой вопрос, на который можно ответить только ДА или НЕТ, и по этому вопросу она поймет, тот ли я человек. Все может быть, но, уж наверное, там не будет того, светло-серого, скорей всего, она, так же как и я, не знает кто он. Если это так, если он только ищет знакомства с ней, то интересно, с какой целью. Можно было бы заподозрить обычный мужской интерес, но ведь я не вхожу в такие интересы — что ему нужно от меня? Он связал меня с этой блондинкой и, возможно, это я вывел его на нее. Что, если выпустить на сцену Прокофьева и посмотреть, как он себя поведет? Кто поведет: светло-серый, Прокофьев? Я усмехнулся.

Но этот конверт, как он оказался в томике Грина? Интересно, какой это том? У меня как раз одного не хватает: третьего, того, где «Алые Паруса». Этот том исчез вместе с Людмилой — она все время носила его с собой. Разумеется, это ни о чем не говорит.

Шпагат резал мне руку. Я дошел до остановки и сел на трамвай.

Моя блондиночка ожидала меня готовая к выходу. На ней было длинное платье из какого-то пестрого шелка, и я, чтобы выдержать стиль, наклонился и поцеловал воздух над ее рукой. Маленькое завуалированное хамство, я надеялся, что оно сведет на нет мою галантность. Но может быть, она приняла это за современную французскую манеру, хотя, как выяснилось позже, она о французах знала больше меня, ведь и училась она на французском отделении, во всяком случае, она отнеслась к моему фальшивому поцелую благосклонно. Потом она увидела поставленную на пол стопку сереньких томиков, ахнула, всплеснула руками. Это было несколько аффектированно, но я был рад, что доставил ей удовольствие.

— Правда, здесь одного не хватает, — сказал я, но выяснилось, что у нее есть этот том.

— Случайно. Его у меня забыл... один человек, — сказала она.

— Он может его забрать, — сказал я.

— Не может, — сказала она таким тоном, что я понял, что уточнять не имеет смысла.

— Хотите чаю? — спросила она.

Я кивнул головой.

— У нас есть еще время, — сказала она, — я жду звонка. Пока, если хотите, поставьте какую-нибудь пластинку. Выберите что-нибудь на ваш вкус.

Она вышла. Я подошел к полочке с пластинками и стал перебирать их. На мой вкус. Может быть, ей хотелось знать, что я выберу, может быть, она меня оценивала. Так ли я подхожу для ее студенческой вечеринки, ведь там, наверное, свои пристрастия. Свой вкус. Я подумал, что не стоит заранее настраиваться против компании, куда я иду, но, честное слово, если бы у нее была какая-нибудь эстрада, я бы выбрал ее. Но она не оставила мне свободы выбора, у нее была только классика, и я подумал: что терять? Я выбрал на свой вкус, Баха, «Токкату и фугу Ре минор» в исполнении Лионеля Рога на органе города Мюнстера. Я поставил ее на маленький проигрыватель, включил и под звуки токкаты подошел к окну. Это был и правда мой вкус, и если б я слушал пластинку, глядя на ангела на фоне заката, это было бы кстати, но здесь... Крыши, крыши... В ту сторону не поднималась ни одна колокольня над горизонтом — были трубы. Я подошел к окну, посмотрел. Переулок был узкий, и окна противоположного дома отливали расплавленным металлом. Это отражался еще не осевший за крышами закат. Я подумал, что мой ангел сейчас где-то у меня за спиной. Я обернулся и увидел, что Людмила с подносом в руках стоит в открытых дверях. Она прошла вперед и поставила поднос на маленький столик перед диваном.

Я подошел, остановился над столиком у дивана. Людмила выпрямилась, посмотрела на меня. С волосами, собранными в прическу она казалась взрослее. Она молчала.

— Токката и фуга Ре минор, — сказал я, чтобы что-то сказать.

— Вы любите Баха? — спросила она.

— Я думал, вы спросите про Грина, — сказал я.

Она улыбнулась.

— Хорошо, вы любите Грина?

— Раньше любил, — сказал я, — когда-то. Очень давно.

— А теперь?

— Теперь нет.

— Почему?

— Всему свое время, — сказал я. — Время обнимать и время уклоняться от объятий.

— Время уклоняться? — она наклонилась, стала разливать чай.

— Мне покрепче, — сказал я, — можно не разбавлять.

Мы сели, я взял с блюдца чашку. Проигрыватель стоял в изголовье, с моей стороны. Она попросила меня сделать погромче. Я встал, подошел к проигрывателю, прибавил звук. В этот момент она встала.

— Кажется, телефон, — сказала она и вышла.

В тот же момент я оказался у двери, и, прежде чем она захлопнулась, подставил ногу, так что вышло, как будто она сама приоткрылась от толчка. Я немного подождал и придвинулся ближе к щели. Токката закончилась и наступила пауза. В недолгом молчании я услышал сказанные ею слова.

— ... знак, — видимо, это было концом предложения. — Я поправлю прическу. Следите, — сказала она, но судя по интонации, это тоже был конец фразы.

Потом она немного помолчала, видимо, слушала, потом громкие звуки раздавшейся фуги помешали мне услышать продолжение разговора. Я вернулся на диван. Я подумал, что я не слышал звонка, хотя сначала мне, вроде бы, показалось что-то такое. Перед тем, как она попросила меня сделать погромче. Я отпил чаю и закурил.

Моя Ассоль вошла, ее глаза сияли. Она снова не казалась мне взрослой.

— Нам пора, — сказала она и улыбнулась.

Я тоже улыбнулся. Нет, я засмеялся. Я был восхищен.

Я подошел к проигрывателю, выключил Баха, поблагодарил за чай. Мы вышли, и на улице я с удовольствием почувствовал на своем рукаве легкую тяжесть ее руки.

16

Комната, куда мы вошли, была довольно большой и по площади буквой Г, то есть состояла из двух ничем не разделенных между собой помещений. Вторую часть я не сразу заметил — она была справа от двери, и только повернувшись, я увидел, что та стена продолжается дальше в альков, противоположная стена которого, как я мог себе представить, прилегала к прихожей. Прямо напротив входа была еще двойная, с полукруглой фрамугой, застекленная дверь на балкон. Дальше по той же стене было широкое, сложной формы окно. Мебели в этой части комнаты было немного: пара кресел и столько же стульев (кажется, настоящее «рококо»), поставленных в беспорядке, и канапе того же стиля у стены, между входной дверью и альковом.

У окна стояли два длинноволосых молодых человека с худыми лицами и о чем-то разговаривали, но о чем, не было слышно, из-за пронзительного женского голоса, разносившегося на всю квартиру. Голос кричал из огромного агрегата, стоявшего перпендикулярно дальней стене, и отгораживающего альков, и за этим ревущим ящиком подпрыгивала тахта вместе с четырьмя коленками, две из которых были в вытертых до белых ниток джинсах, а другие две, обтянутые прозрачными чулками, принадлежали женщине. Были еще две, в серых брюках, но они были выдвинуты вперед и в одну упирался обнаженный локоть этого наклонившегося вперед культуриста в синей футболке, его лицо было закрыто от меня подставленной ладонью могучей руки. Над гремящим ящиком болталась кудлатая, серая голова в крошечных очках, головы девушки не было видно — она лежала или полулежала поперек тахты.

Я пока не видел человека, которого мог бы принять за хозяина этой квартиры. Из разговора с Людмилой я понял, что он доктор, но врач или доктор каких-нибудь других наук, я не успел узнать, так как разговор тогда перешел на другую тему. Сейчас, немного осмотревшись, я сделал вывод, что он, во всяком случае, человек не бедный, образованный и не чуждый культуре. Вероятно, он водил дружбу с художниками — это было видно по украшавшим стены картинам, написанным, по всей вероятности, не одним человеком, судя по разнообразию манер и стилей. Большинство картин произвело на меня странное впечатление, однако я был достаточно подготовлен, чтобы воспринять некоторые из них. В студенческие годы я немало времени провел в двух знаменитых музеях, и открытый как раз тогда третий этаж Эрмитажа научил меня хотя бы без предубеждения смотреть на то, чего я не могу объяснить. Впрочем, в те годы во мне было еще и достаточно снобизма, чтобы объяснять, не понимая. Многое тогда привлекало меня просто своей новизной, и что-то из этого впоследствии было принято всеми, усвоено, стало привычным, даже обыденным. Нет, висевшие здесь работы, многих могли раздражать.

В закутке было уютно, правда, может быть, из-за тесноты. Здесь, в довольно узком пространстве помещались два дивана, один старинный с подлокотниками в виде рогов изобилия и эта метровой ширины тахта за музыкальным ящиком, а между ними — современный, полированный столик с журнальной полочкой; среднюю часть торцевой стены занимал невысокий, пузатый буфет с бронзовыми украшениями. На буфете, на подстеленной салфетке, стояли четыре бутылки белого венгерского вина и стопка стаканов. Две бутылки такого же вина, только наполовину пустых, стояли на столике между диванами. Здесь же были две больших, керамических пепельницы, совершенно чистых, — вероятно, их только что вытряхнули, — две свечки в стеклянных подсвечниках, но они не горели; пара полупустых стаканов, пачка сигарет — все что нужно.

Гости, как мне показалось, были достаточно хорошо знакомы между собой, чтобы чувствовать себя свободно. Исключение составлял только тот огромный детина с накачанными мускулами.

Людмила что-то всем сказала про меня, и они пошевелили в мою сторону головами, а рослый парень даже приподнялся, чтобы приветствовать меня. Я ему улыбнулся.

Полная, красивая, рыжая девица, даже, скорей, дама, подвинулась на диване, и я втиснулся между ней и резным подлокотником и с удовольствием почувствовал ее теплое бедро.

Больше на меня, вроде бы, не обращали внимания, и я исподволь осмотрелся в этой компании. Компания как компания, вообще как все такие компании, в студенческие времена я бывал довольно часто в таких — тогда они казались мне очагами культуры и свободомыслия, но в конце концов мне они надоели, потому что везде бесконечно прокручивалось одно и то же и даже почти всегда одними и теми же словами. Сейчас мне было, пожалуй, интересно потому, что с тех пор темы разговоров, вероятно, изменились, но, в целом, я, конечно, не ожидал чего-нибудь особенно нового. Возле грохочущего комбайна сидел под полочкой с магнитофонными кассетами тот самый кудлатый юноша в малюсеньких очках и, не переставая, дергался, рассматривая что-то над моей головой, может быть, картину, но я не стал оглядываться. Рядом с ним сидела блондиночка с круглыми коленками, не сочетавшимися с ее серьезным, как у судебного секретаря, лицом, а наполненный стакан в ее руке казался чем-то уже совершенно чужеродным. Дальше сидел тот самый культурист, который вставал, чтобы поздороваться со мной. Он чувствовал себя неуверенно, возможно, как и я, пришел с одной из дам. На моем диване, ближе к стене, сидела еще одна блондинка, ничем не примечательная, а рядом сухая, нервная особа с резкими манерами, дама весьма типичная для среды интеллектуалов. Такие обычно знают все культурные скандалы, безапелляционно судят о новых фильмах и беспощадны к посторонним. Сейчас она очень уверенно излагала какое-то свое мнение, пуская блондинке дым прямо в лицо, а та согласно кивала в ответ. Самой интересной в этой компании мне показалась моя соседка. Это была рыжая женщина — тип, напомнивший мне один женский портрет Цорна — лет двадцати шести, двадцати семи с крупной челюстью (габсбургской, как она мне потом объяснила) и соблазнительным бюстом. Я искоса взглянул — он возвышался над вырезом платья, как снежный Эльбрус. Эта дама вызвала у меня симпатию: по ее лицу было видно, что у нее есть чувство юмора, да и вообще мне понравилось, что она не блондинка.

— Валера, — сказала она приятным, низким голосом. — Что ты там дрыгаешься? Человеку нужно освоиться. Дай-ка чистый стакан.

Я не успел возразить, как парень в очках подскочил и так неловко, что поддел головой легкую полочку с кассетами, и они посыпались ему на плечи и на колени. Неуверенный силач снял со стопки на буфете неожиданно тонкими пальцами стакан и передал его мне. Я подмигнул ему, он засмущался и уехал куда-то к стене, Валера, повернувшись к нам тощим, залатанным задом, принялся собирать кассеты. Моя рыжая, нет, пожалуй, цвета красного дерева, соседка наполнила мой стакан. Я наклонил голову и приподнял его в ее честь, отпил немного терпкого, горьковатого вина.

— Ваше здоровье, — сказал я этой заботливой женщине. Она не была похожа на мою мать, но я почувствовал, как во мне просыпается эдипов комплекс.

— Спасибо, — сказала она, — с этим все в порядке. Мы с вами нигде не могли встречаться?

Я прикрыл глаза. Я подумал, что у нее красивая походка. Она могла бы, покачивая бедрами, идти впереди меня по коридору, чтобы ее полные, красивые ноги слегка подрагивали, обтянутые прозрачными чулками. Она могла бы трижды появиться и исчезнуть в пыльных, косых, падающих из окон лучах. Покатые плечи и маленькие белые руки. Ее интерес ко мне был бы бескорыстен. Так она мне нравилась, и у меня не было желания дотронуться до нее. Я подумал, что это ложная память, этого не могло быть.

— Нет, — сказал я, открыв глаза. — Я бы запомнил вас.

Она потрогала свой подбородок.

— Ну да, габсбургская челюсть, — сказала она.

— Какая?

— Габсбургская. Ну, как у Габсбургов. Такая династия. Вот у английской королевы.

— Вы из этой династии?

Она снова засмеялась глубоким, воркующим смехом.

— Если вам нравится, можете так считать.

— Мне нравится, — сказал я. — Я буду так считать. Я буду называть вас английской королевой. Идет?

— Можете просто Мариной, — сказала она.

Я тоже представился, впрочем, Людмила уже представляла меня.

Больше пока не о чем было разговаривать, да я и не спешил. Стал прислушиваться к своим соседям под музыку и пение, которые теперь звучали не так раздражающе громко. Это было что-то новое для меня, не та музыка, которую я привык слушать. Мое развитие остановилось на джазе, и в свое время я иногда доставал эти редкие и невероятно дорогие пластинки, но любое коллекционирование требует настойчивости и обширных знакомств, а я не особенно общителен. Так что со временем я целиком переключился на классику — эти пластинки все-таки можно просто купить в магазине.

Подумал, что имела в виду Людмила, когда сказала, что здесь будет кое-что интересное для меня. Пока ничто меня особенно не заинтересовало. Справа отделенная от меня Мариной сухая особа доказывала блондинке несостоятельность какой-то творческой группы. До меня доносились только обрывки разговора с неизвестными мне именами, меня это не касалось. Огромный парень сидел тихо и чувствовал себя не в своей тарелке. Я опять подумал, как его сюда занесло, но тоже без всякого интереса. Валера? Он все еще глядел куда-то в себя и притопывал ногами, видимо, весь отдался этой непонятной мне музыке.

Женщина в ящике пела о том, как они с каким-то Бобби Мак Ги мчались в машине по какой-то дороге. Видно, она его очень любила, этого Бобби Мак Ги. Она пела на американском варианте английского, но текст был не особенно сложным, и все было понятно. Валера время от времени, поворачивая кудлатую голову, говорил что-то своей соседке, возможно, переводил.

Певица сообщила, что потом она и Бобби Мак Ги сели каждый в свою машину и дальше поехали порознь.

Сели каждый в свою машину. Я подумал, как странно это звучит: каждый в свою машину. Пошли — каждый своей дорогой. Для них это одно и то же. Другой образ жизни, другой язык. У нас машина — это знак: социальный статус, головная боль и разговоры, а у них — просто своя дорога. Да, другой язык.

— Вы понимаете, о чем она поет? — спросила Марина.

— Нет, не понимаю, — сказал я.

— Вам перевести?

— Нет, не надо.

Я подумал, что у нас, чтобы расстаться, нужно выбрать другую толпу.

Кудлатый Валера по-своему проиллюстрировал эту тему.

— Вы откуда? — спросил он, рывком переместив свое тощее тело от стены к столу. Он уставился на меня своими маленькими очками.

— В каком смысле? — осторожно спросил я. Я подумал, не этого ли юношу имела в виду Людмила. На наркомана он был мало похож, хотя не исключалось, что иногда мог покуривать «травку». — Что вас интересует?

— Я хочу сказать, что вы не из этого круга, вот и...

— Круга? — мне показалось странным это слово. Круг, кружок... Я пожал плечами. — Нет, — сказал я, — я сам по себе.

Валера понес что-то сложное и красивое об одиночестве и ницшеанстве, но я успокоил его. Я сказал, что в нашем бесклассовом обществе люди моего возраста не составляют социальных групп. Профессиональные — это другое дело.

— О, профессиональные, — подхватил Валера, — профессиональные, я согласен. Кто вы по профессии?

— Юрист, — сказал я. — А вы?

— Я психолог, — сказал Валера. — То есть бывший психолог. Бывший будущий психолог, — он засмеялся своей шутке. — Психфак, психбольница, одно дополняет другое, — он еще раз засмеялся. — Образование незаконченное, зато двухстороннее. Вы понимаете?

— Понимаю, — сказал я, — хотя у юристов иначе. Одно исключает другое. А что, здесь все психологи?

— Н-нет, — неуверенно сказал Валера. Он огляделся. Похоже, он был здесь единственным «из этого круга». — Нет, — он показал по диагонали на тех двух женщин, которые разговаривали между собой. — Нелли режиссер на телевидении, а Таня работает там же редактором, Шурик, — он показал на огромного мальчика, — Шурик поэт, а вообще он учится на истфаке, Лиза, — он посмотрел на свою соседку, — в Герценовском на русском отделении. Ну вот, кажется, всех перечислил.

— Весь круг? — уточнил я.

— А-а, — Валера немного растерялся. — Ну, в общем... Я хотел сказать, люди гуманитарных профессий.

— Я тоже не ядерный физик, — сказал я.

— Ну... Как бы это сказать... У вас немного другая аура, — осторожно сказал Валера.

Я отвалился на спинку дивана, развел руками, насколько это позволили Марина и рог изобилия. Я засмеялся.

— Валера, не будь занудой, — сказала Марина. — Вообще, насчет ауры ты знаешь, к кому обращаться.

Валера надулся, отъехал назад, откинулся вдоль ящика затылком к стене, а его соседка с круглыми коленками, наоборот, выпрямилась и села. Взяла сигарету. Я встал, зажег для нее спичку, сел.

Певица теперь пела другую песню. Это была с давних пор знакомая мне «Summer Time», но в другой обработке, и слова были другие. Девушка жаловалась на судьбу и уговаривала себя не плакать. Janis, don't cry, говорила она.

Марина стала рассказывать мне про эту певицу, которую звали Джанис Джоплин, про ее печальную судьбу, про наркотики и смерть. Я спросил Марину, не дочка ли эта Джанис пианиста Скотта Джоплина, но про него как раз ничего не знала Марина.

— Мы дети разных эпох, — сказал я, — у нас разные Джоплины.

— Да, это так, — вздохнула Марина, — хотя, — она посмотрела на меня, — между нами и разница-то всего, наверное, лет в шесть-семь.

Да, кроме меня она, похоже, была здесь самой старшей, а может быть, просто, положительной и на какое-то мгновение показалась мне не то председателем на профсоюзном собрании, не то воспитательницей в детском саду. Подумал, как бы сюда вписалась Людмила, она не показалась мне воспитанницей этого сада, вообще, почему-то была бестелесной.

Отсюда была видна часть окна с безразличным небом — просто ничего, казалось, что там нет никаких звуков. Я почувствовал легкое беспокойство.

Валера снова оживился и теперь вещал своей соседке что-то о девальвации ценностей, как я понял — духовных. Я бы с ним согласился, если б не знал, для чего подобные молодые люди ведут подобные разговоры, однако я стал прислушиваться.

— Тоталитарное общество могло бы задержать этот процесс, — доносилось оттуда, — но наше общество еще и антиклерикально, а это абсурд. Тоталитарное общество не может быть антиклерикальным, оно должно базироваться на непреходящих ценностях.

Девушка молчала. Джанис тоже на несколько секунд умолкла, в закутке было душно и накурено.

— Религия изъята из обращения, — сказал Валера.

Я вспомнил ангела за моим окном, его пустые, воздетые руки.

— Что остается? — спросил Валера.

Девушка смотрела вопросительно.

— Секс, — убежденно сказал Валера.

— Любовь? — с робкой надеждой спросила учительница русской литературы.

Татьяна Ларина, Наташа Ростова, княжна Мери...

— Нет, — сказал Валера, — то есть да. Вообще, это как назвать. Любовь, но любовь не к кому-нибудь конкретному, а любовь в чистом виде. Та, которую проповедуют хиппи. Свободная любовь, которой ты можешь поделиться с каждым. То есть подлинная христианская любовь.

Его слушательница была в затруднении. Ей предстояло преподавать в провинции Тургенева и бородатого Толстого, теперь, может быть, и романтика Грина — секс не входил в школьную программу. В частной жизни...

— Но ведь это не может быть ценностью для отдельного человека, — робко возразила учительница, — для этого нужна пара.

— Почему пара? — недоуменно сказал Валера. — Почему не дюжина? Почему, скажите, я должен любить одну женщину, а не весь мир? Почему женщина должна любить только меня?

— Но ведь любовь к человечеству это не сексуальная любовь.

— Это самая большая ложь, какую я слышал, — возмутился Валера, — это просто лицемерие. «В отвлеченной любви к человечеству, — говорит Достоевский, — всегда любишь лишь самого себя». Любовь, не наполненная сексом, в лучшем случае самообман. А на самом деле это тотальная кастрация, предпринятая идеологами для умиротворения масс.

— Он что, в самом деле псих? — негромко спросил я Марину, кивнув на психолога.

— Псих, — сказала она. — А кто не псих? Вы? Или я? Все психи. Это я вам как врач говорю.

— Неужели и врачи психи? — спросил я.

— Еще большие психи, чем психи, — сказала Марина.

Я вспомнил Эдгара По. Почувствовал себя обитателем детского сада. Или сумасшедшего дома. Может быть, психиатром. Я сказал об этом Марине. Сказал, что схожу за выпивкой, пока еще есть время. Она посмотрела на бутылки, посмотрела на меня, улыбнулась.

— Коньяк? — спросила она. — Валера был прав, вы пошлый парвеню.

— Разве он это хотел сказать? — спросил я. — Ну, хорошо, возьму рому.

Двор этого, построенного в начале века богатого пятиэтажного доходного дома с глубокими парадными, отступившими за черные полированные колонны, с разделенной этими колоннами каменной балюстрадой балконов, с цоколем, сложенным из грубых гранитных блоков и с двумя рядами высоких тополей вдоль тротуаров, выходил роскошными пропилеями на две параллельные улицы, — я прошел через весь этот двор (сила инерции) к тем, через которые мы пришли.

На улице было какое-то затишье. Я посмотрел направо, налево — ни одного прохожего по этой стороне, только от перекрестка приближался микроавтобус скорой помощи. С налетевшим треском из двора, узким проходом пропилеев, едва не сбив меня, промчался сумасшедший мотоциклист и сам чуть не влепился в этот уже подъехавший микроавтобус. Обогнув, еще раз проскочил перед ним, когда он заворачивал в соседнюю улицу.

Вдоль тротуара проехала синяя «двойка» и остановилась немного впереди. Из нее выбрался толстяк с портфелем и направился в мою сторону, но я не стал дожидаться его, а вернулся во двор, где, как я, проходя, заметил, на одной из лавочек сидели какие-то престарелые жительницы этого дома. Я спросил у старушек, где здесь поблизости есть гастроном.

— Если вам нужно вино, — сказала одна из старушек, — то лучше пройти в те ворота, а там, перейдя улицу, до конца квартала налево. Там универсам. Только поторопитесь, а то не успеете.

Я пошел назад и, проходя мимо подъезда, из которого вышел, увидел мелькнувший в глубине проема воздушный подол длинного платья. Не стал гадать, Людмила это или какая-нибудь другая женщина, хотя перед уходом не нашел ее в квартире: ни в комнате, ни во второй комнате, ни на балконе, ни в других местах. Кажется, исчезать было ее правилом. Сейчас мне некогда было выяснять, она ли это.

Выйдя из-под роскошной арки, я увидел на противоположной стороне еще одну, но попроще, и подумал, что здесь, наверное, так, дворами, можно дойти до канала, но мне туда было не нужно, и, перейдя булыжную мостовую, я свернул у телефонной будки и пошел налево. Универсам, как и сказала старушка, оказался в конце квартала, то есть уже на углу и занимал весь нижний этаж большого старого здания, специально перестроенный и оборудованный для него. Этот этаж представлял собой сплошную стеклянную стену, в центре которой помещался широкий проход, разгороженный на двое длинным металлическим поручнем. Были последние минуты продажи спиртного, и два непрерывных, преимущественно мужских потока текли в проходах навстречу друг другу. Я слишком поздно спохватился: знакомый костюм уже миновал меня по другому проходу и, обернувшись, я опять увидел только русый затылок и светло-серые плечи, а в следующее мгновение мощная мужская толпа уже внесла меня в магазин. Вообще, это был условный рефлекс, это мог быть и наверное был абсолютно посторонний человек, тем более, что его походку и манеру держаться мне за секунду было не разглядеть. Осталось только впечатление, какое-то напоминание о том, что мой соглядатай существует, а этот, который мелькнул сейчас в толпе, просто оживил его образ. Конечно, это был невроз, вызванный болезнью невроз — ничего более. Недовольный собой, я шел вдоль высоких, разделенных ячейками стоек, пока не нашел полку, уставленную не очень популярным в наших краях кубинским ромом. Какой-то длинноволосый молодой человек, задев меня проволочной корзиной, прорвался вперед и наступил на ногу. Я грубо оттолкнул его и он, обернувшись, ослепил меня любезной улыбкой. Он извинился. Я недовольным тоном извинил его и, бросив бутылку в корзину, пошел к кассам. Его лицо тоже показалось мне знакомым, но я не стал вспоминать, где я его видел, ведь сотни раз встречаешь на улицах этого города одних и тех же людей, и бывает, чья-нибудь внешность или походка привлечет твое внимание, а на следующий день встретишь и не узнаешь этого человека, вернее, узнаешь, но долго не можешь вспомнить, где ты мог его видеть. Невроз. Я подумал, что просто раздражен непонятным поведением Людмилы. Наверное, так. Я заплатил, оставил пустую корзину на пластиковом прилавке и вышел из магазина. Постоял на перекрестке, посмотрел во все стороны, никого в светло-сером костюме я нигде не увидел. Конечно, тот человек, к тому же, вернее всего, что случайный, за это время успел уйти далеко. Я повернулся и пошел назад, и шагах в пятнадцати впереди увидел идущего в ту же сторону толкнувшего меня человека. Длинные, ухоженные, каштановые волосы, спортивная бело-голубая сумка через плечо (с бутылкой рома внутри) и свободная, как у негров, походка. Нет, эта походка была мне незнакома. Ложная память. Молодой человек вошел в телефонную будку и повесил сумку на крюк. Я шагнул на булыжную мостовую, и другая, уже знакомая фигура привлекла мое внимание. Женщина в длинном хитоне. Она стояла на балконе противоположного дома и показалась мне похожей на ангела за моим окном. Не знаю почему.

17

Она встретила меня в прихожей, вернее, она стояла в дверях, выходящих в прихожую со стаканом в руке, она мне улыбнулась. Зная, что она не скажет мне правду, я не стал спрашивать, где она была, а на ее вопрос, куда я ходил, просто показал бутылку рома, которую держал в руке. Она не сказала мне, что видела меня с балкона, и я на улице ничем не показал, что обратил внимание на нее, и сейчас не сказал ей об этом. Подумал: если мы играем в кошки-мышки, то интересно, зачем это ей?

— Я смотрела картины? — она показала на дверь комнаты рядом с той, где я уже был. Сейчас эта дверь была открыта и там, кажется, действительно было много картин. — Здесь много интересного, — сказала она, протягиваясь за моей бутылкой. — Хотите посмотреть? Давайте, я отнесу ваш ром.

— Нет, — сказал я, — не сразу. Я, пожалуй, немного выпью. Здесь не найдется льда?

— Я посмотрю, — сказала она и ушла.

Я пожал плечами. Я подумал, что ром вполне подходит Артуру Грэю и всем этим отважным ребятам. Ее акварельки с алыми парусами, ее ресницы... Я улыбнулся.

«Ассоль» появилась с глубокой стеклянной вазой в руках и, овеяв меня шелками и туманами, прошла в комнату. Там было все так же, только ящик теперь не гремел. Волосатые молодые люди по-прежнему стояли у окна, а Английская Королева беседовала с каким-то коренастым брюнетом на балконе, опершись на вычурную решетку в стиле «модерн». Я прошел за Людмилой в альков, где за исключением этой дамы никто никуда не переместился. Валера длинной рукой указал мне на мое место, приглашая садиться, но я поблагодарил, сказав, что хочу посмотреть в соседней комнате картины, и предложил ему составить компанию. Я заметил, что Людмила с досадой посмотрела на меня, и понял, что сделал что-то не так.

— Спасибо, — сказал Валера. — Я все это много раз видел еще в мастерских. Прекрасно, но я лучше послушаю музыку, это меня не так утомляет.

Его студенческий снобизм вызвал у меня улыбку, но я постарался придать ей любезный вид.

— Завидую вам, — сказал я, светски наваливая себе полный стакан льда. — Вот у меня ни одного знакомого художника. Налить вам?

Валера отрицательно мотнул головой. Я налил себе. Мне почему-то было немного неловко. Я взял с полки магнитофонную кассету, с коробки мне ободряюще улыбнулась Ассоль. Я улыбнулся, но не ей, а про себя. Она была точь-в-точь, как та, на конверте, видимо, вырезана оттуда и вставлена под плексиглас.

— Что это? — спросил я.

— Это? — Валера открыл коробочку, с недоумением прочел надпись на карточке. — «Bonny M»? — Закрыл коробку. Видимо, не собирался ее ставить.

— Эта Бонни так выглядит? — спросил я, показав на блондинку.

Валера долго смеялся. Вероятно, он принял это за удачную шутку, но я не понял, в чем она заключалась. Все же посмеялся за компанию.

Людмила нервничала. Я подумал, что хрупкие блондинки очень чувствительны: никогда не знаешь, что их взволнует. Я закурил, взял свой стакан и спросил Людмилу, пойдет ли она со мной. Она сказала, что присоединится чуть позже. Я пожал плечами и вышел.

В этой комнате действительно было, что посмотреть. Снизу и до высокого потолка она была увешана картинами одна к одной. Исключение составляла только одна стена, но это та, в которой была дверь. По этой же стене стояли два книжных шкафа красного дерева с золочеными стрелами крест накрест через стеклянные дверцы. За толстым стеклом темной кожей и истершимся золотом поблескивали драгоценные корешки старых книг. По правую сторону двери (если от входа) был еще сейф, тоже старинный, на ножках, с литьем и шестью добротными круглыми ручками, я таких никогда не встречал. Мебели в комнате было не много: пара кресел — кажется, из того же гарнитура, что и в первой комнате и двухместный диванчик в стиле «ампир», если я правильно определил. Был еще небольшой письменный стол с инкрустацией и позолотой. Да, хозяин очевидно был человеком не бедным и имел вкус к вещам. Впрочем, доктор наук мог себе это позволить.

Я остановился посреди комнаты и стал смотреть картины. То есть смотреть — это не совсем точно, потому что я не сразу смог сориентироваться в этом пестром, насыщенном пространстве. Картин было слишком много и это было неожиданно для меня, я к этому не привык. Меня никогда не поражало обилие картин где-нибудь на выставке или в музее. Конечно, и там картины производили на меня впечатление, я ж говорю, что когда-то немало времени провел в Эрмитаже, но там это было как-то в порядке вещей, и мне даже в голову не могло придти, что это может быть чьей-то собственностью, хоть бы и государственной — я просто не думал об этом. Сейчас я впервые осознал весомую ценность картин. Нет, не стоимость, но тот факт, что они могли кому-то принадлежать. Да, вероятней всего, ценность этой коллекции становилась для меня особенно ощутимой оттого, что она была в частном владении, то есть в руках какого-то человека, и может быть, это сознание овеществило картины, превратило их в реальные предметы, то есть в то, что может быть кем-то создано, а не так, как в музее, где они просто являлись.

Я стал смотреть картины. Мне было интересно, однако здесь я не увидел ничего, хотя бы отдаленно напоминающего то, что я привык видеть в Русском Музее или в Эрмитаже, даже и на третьем этаже. Здесь было что-то другое, неизвестное мне. Кое-что по своему настроению напомнило мне виденные мною репродукции, но мои знания в этой области слишком ограничены, чтобы настаивать на сходстве. Были картины, вероятно относившиеся к кубизму, но я не мог бы этого утверждать, другие были выполнены как бы с детской наивностью и неумелостью, но приглядевшись, я увидел, что эта хорошо продуманная нетвердость рисунка на самом деле художественный прием. Были абстрактные картины, но о них я вообще ничего не мог сказать. Я знал, что такие работы нужно воспринимать как чистую форму, то есть относиться к ним примерно, как к музыке но, увы, этот язык мне не знаком, а мои чувства мне ничего не подсказывали. Но так или иначе, все вместе, это собрание, меня очень заинтересовало.

Я стал передвигаться вдоль стен, рассматривая работы и читая таблички с именами и названиями. Конечно, я не знал никого из этих художников и не пытался запомнить их имена, но мне стало даже немного неловко, когда под картиной, которая меня не очень привлекала, я прочел фамилию Малевич — одно из немногих имен русских авангардистов, которые я знал. Эта картина (небольших размеров портрет) оставила меня спокойным, однако если она сама и не произвела на меня особого впечатления, то имя автора заставило меня задуматься о том, как должен быть богат хозяин, чтобы позволить себе такое приобретение. Впрочем, в нашей стране дешевле всего как раз предметы искусства, так что это мое заключение могло быть поспешным. Да, это по всей вероятности, была прекрасная коллекция, и если я самостоятельно не смог бы ее оценить, то имя Малевича убедило меня в ее ценности.

Громкая музыка вместе со словами вывела меня из задумчивости. Это, кажется, была ария Иуды из оперы «Jesus Christ Superstar». Я поежился — не то чтобы я имел что-нибудь против этой музыки, просто сейчас она прозвучала некстати.

— Вот это надо чувствовать, — вздохнул я. — Кто не чувствует, тот не поймет.

Приглушенные слова опять превратились в неясные звуки, и до меня дошло, что это открылась и закрылась дверь. Я не слышал за собой никакого движения, однако совсем близко ощутил чье-то активное присутствие. Я повернул голову: рядом вполоборота ко мне стоял человек и смотрел на меня. Это было новое лицо, видимо, его я видел на балконе в обществе рыжей дамы. Он был брюнет, лет сорока, но с виду моложе и без единого седого волоса. Одет он был тщательно и парадно, как на официальный прием: темный, какого-то непонятного цвета костюм-тройка, белая до синевы сорочка, черный галстук. Отполированные ботинки сверкали черным глянцем. Я перевел взгляд на его лицо. Приятное лицо интеллигентного человека, ничего особенного, разве что необычный для людей его возраста легкий юношеский румянец на щеках. Это странно контрастировало с черными бровями и характерной для брюнетов синевой на подбородке. Да, ему было, пожалуй, за сорок, но к нему подошло бы определение моложавый. Наше молчание длилось недолго. Он приветливо улыбнулся и сказал.

— Добрый вечер. Я здесь живу.

Мне понравилось, что он так скромно представился. Я тоже представился как мог скромнее. Хозяин одобрил мою скромность едва заметной и, может быть, чуть иронической улыбкой, она тут же исчезла с его лица. Он осторожно потрогал синеватый подбородок и с какой-то осторожной учтивостью, словно продолжая разговор, сказал:

— Так вы считаете, что это надо чувствовать?

— Да, — сказал я, — только боюсь, что вы не о том.

— О чем же? — ласково спросил доктор.

Людмила уже говорила, что он доктор, а сейчас по его интонации я понял, что он доктор медицины, может быть, психиатр. Я почувствовал легкое напряжение. Я считаю себя нормальным человеком, но с психиатром в этом нельзя быть уверенным. Преодолев напряжение, я кивнул головой на дверь.

— О музыке, — сказал я, — и в первую очередь о словах.

— Вы понимаете по-английски? — опять как-то вкрадчиво спросил хозяин.

— В общем-то, да, но я и так знаю, о чем там речь, — ответил я.

— И вы считаете, что это так сложно? — доктор поднял тонкие, черные брови.

— Нет, я так, про себя. Мне просто не нравится эта музыка.

— Я тоже не в восторге, — сказал доктор, — но эти ребята... Это их музыка, их вкус.

— Это не вкус, — возразил я, — это их культура: мескалин, ЛСД, что там еще? Ангел за моим окном.

Доктор внимательно посмотрел на меня своими глазами. У него были очень интересные глаза.

— Вы пейте, пейте, — он указал на мой стакан, — у вас растает лед.

«Действительно, что это я не пью?» — подумал я. Я отхлебнул хороший глоток рому и с трудом протолкнул его в горло.

— Вы расслабьтесь, — с мягким нажимом сказал доктор, увидев мои трудности, и я почему-то расслабился. Угловатый глоток превратился в шарик и скатился по пищеводу в желудок, там стал греть.

«Это великая мысль, — подумал я, — расслабиться. Все хорошо, не о чем волноваться. Мир во человецех и благоволение, ЛСД и тотальная любовь. Хиппи спасут нас через секс».

Доктор кивнул головой.

— А что это за ангел? — осторожно спросил он. (Мне показалось, что он разговаривает со мной, как с пациентом). — Ангел за вашим окном.

— A-а, это так. Ангел на церкви Святой Екатерины. Он с поднятыми руками, но в них нет креста.

Доктор улыбнулся.

— Понятно, — сказал он, — это метафора. Вы, наверное, любите классику, — сказал он. — Бах, орган, «Токката и фуга Ре Минор»... — Он засмеялся. — Ладно, это слишком серьезно, — сказал доктор. — Оставим до другого раза.

— Оставим, — сказал я. — А скажите доктор, что это было? Вот вы... приказали — и стало легко. В горле. Это что, гипноз?

— Хм... Да, так, внушение, — нехотя сказал доктор. — Просто жалко было смотреть, как вы мучитесь. Пейте, больше не будет.

Я выпил. Правда, пошло хорошо. Я с удовольствием почувствовал, как ром растекается и греет внутри. Он уже ударил мне в голову, и все вокруг приобрело приятный, чайный оттенок. Стало легко и приятно.

— Ну, а это как? Надо чувствовать? — спросил доктор, поведя рукой вокруг нас. — Успели осмотреться?

— Чувствовать? — сказал я. — Наверное, надо, — сказал я, — только вряд ли стоит приводить свои чувства в качестве аргументов, и я знаю, ничто так не сердит знатоков, как высказывание профана.

Впрочем, я не думал, чтобы доктора особенно интересовало мое мнение. Скорей всего, он просто так спросил меня, из вежливости, а может быть, разговор все еще шел об ангелах и о Бахе. Я подумал, как странно, что доктор упомянул именно «Токкату и фугу Ре Минор», как будто он просто прочел мой сегодняшний день вместе с визитом Прокофьева, Людмилой и всем остальным. Но доктор повторил свой вопрос. Значит, речь все-таки шла не об ангелах и не о Бахе. Мне понравилось тщеславное желание хозяина приобщить меня к своему увлечению, но я даже не представлял себе вопроса, который мог бы ему задать. Попросить его объяснить мне, что такое абстракционизм? Но я же не дурачок, я понимаю, что для этого надо знать этот язык, мыслить этими категориями, не просто же он откроет мне какой-нибудь секрет.

— Вопрос? — сказал я. — Я где-то читал, что для того, чтобы правильно задать вопрос, нужно знать три четверти ответа. Так что, доктор, — я засмеялся, — мне надо разбираться в живописи на четверть хуже чем вы.

Доктор засмеялся вместе со мной.

— Кто мешает? — однако сказал он. — Доступно каждому, кто имеет желание и чувства.

— Нет, доктор, это не для меня — сказал я. — Отвлечься, уйти на время от суеты, оценить созданный чужим воображением порядок, это мне понятно, но погрузиться в картину, жить жизнью художника, который ее написал, нет, для этого тоже нужен талант. Нужно чувствовать свое неумение рисовать, как физическое уродство, и жалеть, что не ты написал картины, которые у тебя на стене. Но у меня их и нет, у меня только этот ангел за окном, да пара репродукций, купленных в магазине «Искусство».

Я вздохнул.

— Уже что-то, — сказал доктор. Он улыбнулся. — Купите еще парочку — будет четыре.

Доктор уже не казался мне таким снобом.

— Кроме шуток, — сказал доктор. — Попробуйте начать с репродукций.

Наивные люди эти коллекционеры: они не могут представить, что это кому-то может быть просто не нужным.

«Или опасным», — почему-то подумалось мне.

— Но внутри разве у вас не возникает вопросов? — спросил он. — Не тех, на которые у вас есть три четверти ответа.

Я глотнул рому. Я понял, что он спросил вообще, но такой разговор казался мне слишком интимным.

— Нет, — сказал я, — пока не назрели. Для того, чтобы они возникли, тоже нужно немного задуматься.

Я осмотрелся и покачал головой. Я сказал, что собрать такую коллекцию, наверное очень дорого и очень трудно.

— Ну, такие коллекции собираются не в один год, — сказал доктор, — а дорого? Да, дорого. Для меня дорого, — сказал доктор, — для простого советского человека. На самом деле это копейки, но ведь настоящую цену художнику никто и не даст. Ни у кого нет таких денег.

Я не стал валять дурака и спрашивать доктора, почему бы художникам не продавать свои картины музеям. Спросил вместо этого, прямо ли у них доктор покупает картины. Не думал, чтобы кто-нибудь занимался перепродажей.

— Конечно, — сказал доктор. — Обычно так. Иногда, бывает, обмениваемся чем-нибудь с другими коллекционерами. Увы, их не много. Я имею в виду тех, кто собирает современную живопись.

— Расскажите мне о художниках доктор. Вы с ними знакомы?

Доктор затянулся, выпустил дым:

— Что о них рассказать? Люди как люди. То есть я хочу сказать, разные люди. Разные, как и все мы. Нет, пожалуй, все-таки не такие, как мы. Пушкин сказал, что художник мерзок, но по-другому мерзок, что-то такое. Конечно, он по-другому устроен, но то, что отличает его от нас, мы обычно можем увидеть только на его картинах.

— Но если по-другому, — сказал я, — то как по-другому? Ведь вы, как я понял, психиатр, вы должны знать психологию художника.

Доктор схватился за голову.

— Вы, наверное, думаете, что психиатр это волшебник, — сказал он. Он с озадаченным видом помолчал. — Ну хорошо, — наконец сказал он. — Скажем так. Это психология подпольного человека. В их положении...

Внезапно мне пришло в голову, что, глядя на работы одних художников, я имел в виду совершенно других. Благополучных, респектабельных людей, чьи картины можно увидеть на выставках, а эти — другие, те самые, которых громили в шестьдесят втором году которых и продолжают громить по сей день, и, возможно, так будет всегда — какая же еще у них может быть психология?

— Простите, доктор, — сказал я. — Я просто не знал, что у нас существует... — я затруднился в определении.

— Неофициальная культура, — подсказал доктор.

— Да, неофициальная культура. По идее, конечно, не может не быть, только я не задумывался об этом. Но неужели можно вот так, годами заниматься абсолютно бесперспективным делом. Я хочу сказать, без надежды на признание, на выставку, даже просто на продажу.

— Продают же, — сказал доктор, — а вообще, я спросил как-то Тетерина, что он думает о будущем его картин, а он ответил мне, что, вероятней всего, большинство из них попадет на помойку, но это его не волнует. Здесь даже не мужество, как многие думают, — сказал доктор. — Просто функционирование, графомания, но графомания гениального человека.

— Кто это, Тетерин? У вас есть? — спросил я.

— Есть, — сказал доктор и указал мне рукой на несколько картин, тех, что показались мне неумелыми. На одной из них было изображено несколько стоящих на садовой дорожке людей, показывающих пальцами на солнце, и с пятнами вместо лиц, остальные были пейзажи, на мой взгляд, написанные грубо и без изысков.

— Это один из самых ярких ленинградских художников, — сказал доктор, увидев мою реакцию. — Не думайте, что я считаю гениев пачками, — сказал он. — По-настоящему больших художников не так много: может быть, с десяток, может быть, меньше, но Тетерин действительно гений.

— Ну, вам видней, — сказал я, — ведь вы его знаете лично. Но я как раз об этом и спрашивал: что это за человек?

— Тяжелый человек, — сказал доктор, и его глаза, сосредоточились на чем-то за моим плечом. — Тяжелый человек. В прошлом наркоман, — доктор задумался. — Он лечился у меня, — сказал доктор. — От наркомании. Тогда мы с ним и познакомились. Но его работы я видел раньше, еще до нашего знакомства.

— Вы его вылечили?

— Это сложный вопрос, — сказал доктор.

— Простите, доктор, не понял. Что сложного? Просто — да или нет?

— Вопрос в том, я ли его вылечил, — сказал доктор, — или он вылечился сам. Вы не врач, — сказал доктор, — вам не приходилось с этим сталкиваться, а мне много раз случалось потерпеть поражение в очень простых, казалось, бы случаях. Случай же с Тетериным был как раз очень сложным.

— Да, — сказал я, — наверное. История медицинская: мне этого не понять.

— Да нет, — сказал доктор. — Тем-то этот случай и интересен, что длительное употребление наркотиков, хоть и вызвало зависимость, но при этом почти не отразилось на психике пациента.

— Доктор, — жалобно сказал я, — только что он у вас был художником.

— Простите? — не понял доктор.

— Пациент, — сказал я. — Вы сказали: пациент.

— Ах, да, — усмехнулся доктор. — Извините. Так вот, — продолжал он, — Тетерин несмотря на солидный стаж практически не был наркоманом. Его личность оказалась сильней наркотиков. Все лечение свелось к дежурным средствам: аминазин, инъекции хлористого кальция...

— И что же, полностью излечился?

— Полностью.

— Значит, больше не возвращался?

— Увы, — сказал доктор, — возвращался. Возвращался, но уже по совершенно другой причине: маниакально-депрессивный психоз.

— А вы говорите, не повлияло на психику.

— Нет, — горячо сказал доктор, — наркомания не может вызвать МДП, там другие болезни. Здесь как раз наоборот, наркомания была следствием. Его внутренний мир был слишком активен. Вы бы видели, слышали этого человека, его буйный темперамент... Это дикая одержимость, соединенная с трезвостью постороннего критика.

Доктор слегка умерил пыл.

— В определенный момент, — продолжил доктор уже докторским тоном, — наркотики приглушили эту чрезмерную активность, дали ему возможность отрешиться, так что тогда это даже, можно сказать, принесло ему пользу. Не как организму, конечно, — уточнил доктор, — но как личности. И как художнику. Может быть, дало ему возможность взглянуть на мир с другой стороны. Вы ведь знаете, многие пробовали: Бодлер и другие. Но потом это стало связывать его, и тогда он, представьте, сам обратился за помощью. Нет, это не наркоман.

Одна интересная идея пришла мне в голову.

— Скажите доктор, — спросил я, — вам, вероятно помогает ваша профессия в составлении коллекции?

Лицо доктора застыло. Взгляд его стал отчужденным.

— Простите, — сказал он, — не понял.

Кажется, я сказал что-то не то. Доктор не выглядел обиженным, но мне показалось, что я вторгся на чужую территорию.

— Я хотел сказать, — пояснил я, — что для вас, вероятно, не последнюю роль играет личность художника, то есть вы оцениваете его и как психиатр. Ведь известно, что талант это какое-то отклонение от психической нормы. Вот и случай с Тетериным...

Доктор улыбнулся: видимо, моя теория показалась ему слишком наивной.

— Я не проверяю художников тестами на гениальность, — сказал доктор. — Для гения нет правил.

— Ну, я не говорю так уж о тестах, — сказал я, — однако, может быть, трудно отказаться от профессионализма. Я думаю, вы и без тестов в состоянии кое-что разглядеть. Вы же не можете закрыть глаза на то, что увидите.

— Я вас понимаю, — сказал доктор, — но здесь ничего невозможно определить. Искусство и психиатрия слишком сложные и слишком разные вещи, чтобы на основании одного делать заключение о другом. Можно отметить лишь некоторые влияния. Вы знаете, есть поговорка: «Все гении шизофреники, но не все шизофреники гении».

— Да? Я не слышал этой поговорки. Понимаю, что шутка, но, наверное, в ней есть какая-то доля истины. В конце концов, творчество это, видимо, попытка восполнить какой-то недостаток, избавиться от неудовлетворенности, ведь так?

Я не стал развивать эту тему, чтобы не шокировать доктора своей неграмотностью. Спросил вместо этого, настоящий ли у него Малевич.

— Значит, Малевича вы все-таки знаете? — сказал доктор.

— К сожалению, только имя, — сказал я. — Впрочем, видел кое-что в разных книгах, но там все были абстракции.

— А между тем, это один из основополагающих художников. В современной живописи, — сказал доктор.

— Но ведь это, наверное, стоило вам бешеных денег? — спросил я.

— Ни копейки, — ответил хозяин. Он подождал моей реакции, улыбнулся. — Это портрет моего отца, — сказал он, — и он положил начало коллекции. Малевич лечился у отца и написал его портрет. В подарок.

Я подумал, что лечить художников — здесь, кажется, семейная традиция, и что, наверное, Малевич в соответствии с поговоркой тоже был шизофреником. Я спросил доктора, был ли его отец психиатром, как и он сам.

— Не был, — сказал доктор, — он стоматолог. Хороший стоматолог. Практикует и до сих пор. Однако вы смотрите, — сказал доктор. — Может быть, вас еще что-нибудь заинтересует.

Я отвернулся и снова стал смотреть картины, а доктор, видимо, занялся своим сейфом, потому что я услышал легкое потрескивание ручек, отсчитывающих цифры кода. Я еще немного посмотрел на Малевича, стараясь понять, чем же так хорош этот портрет, но, наверное, моего зрительского опыта было для этого недостаточно, и я переключился на картины других художников, которые не то, чтобы были мне понятны, но, во всяком случае, возбуждали мое любопытство. Некоторые напоминали мне своими загадочными сюжетами что-то, уже виденное где-то, на каких-то репродукциях, но я могу и ошибаться. Я не мог оценить их художественные достоинства, так что просто рассматривал их как некие психологические головоломки. В памяти вполне послушно возникло слово «сюрреализм», однако, я не был уверен, что это именно то. Я пытался понять есть ли логика в этих противоречивых сочетаниях предметов и фигур или художник просто шел по пути бессознательных ассоциаций. Доктор и как психиатр, и как знаток живописи должен был лучше понимать это, и я надеялся спросить его об этом попозже, когда он освободится. Я также не знал, можно ли отнести к сюрреализму картину, на которой была изображена небольшая компания совершенно лысых мужчин, очевидно, рассуждавших о чем-то между собой, судя по их оживленной и чрезвычайно многозначительной жестикуляции. Предмет их разговора был неизвестен, и это делало картину интригующей и странной. В ней не было никаких необычных или неподходящих к сюжету предметов, и все же какая-то недоговоренность приближала ее к тем, кого я считал сюрреалистами. Фамилия художника была Торопов, она мне, как впрочем и остальные, ничего не говорила.

Так, присматриваясь к картинам, то достаточно конкретным, то непривычно сложным, но на которых все же можно было угадать какие-то предметы, то, наконец, к чистым абстракциям, я постепенно добрался до тюлевой занавески, которую мне теперь пришлось отодвинуть, и тогда у самого окна, между других полотен, на уровне моих глаз я увидел маленький, написанный маслом портрет.

Небольшой портрет, собственно, только голова. Это была голова блондинки, видимо, блондинки, потому что светлые волосы были видны не целиком, а только там, где на них ложились солнечно-светлые пятна, потому что по всему было ясно, что это был солнечный день, а в остальном они сливались, нет, не сливались, а растворялись, исчезали на фоне высокой, и, видимо, нет, ощутимо сухой травы. Портрет, обладавший достоверностью снимка, самого запечатленного в памяти момента, того момента, когда улыбка сходит с лица, улыбка, благодаря которой он и сохранился в памяти с этой достоверностью, так что даже сомневаешься, был ли он. Он был, и был твой портрет, Людмила — я его сразу узнал.

Мне даже не пришло в голову взглянуть на подпись — я почувствовал, как ненависть поднимается к моим глазам, почувствовал невыносимую, разъедающую, разъединяющую нас ревность. Я обернулся.

Доктор стоял, опершись на открытую дверцу сейфа. Он улыбался, но ревность моя была не к нему. Я перевел дух.

— Да, — сказал я, — действительно.

Я посмотрел на прикрепленную к раме табличку. Там было написано: "А. Иверцев. «Женский портрет»". Даты не было. Я приходил в себя.

Внезапно распахнулась дверь — и через голову «английской королевы» посыпалась барабанная дробь.

— Николай Александрович, — позвала «королева». — Вас к телефону.

Доктор извинился и вышел, на ходу плавным движением захлопнув дверцу сейфа.

Уже в отдалении кто-то в последний раз прокричал, и музыка стихла.

— Ларин слушает, — услышал я голос доктора из прихожей.

Значит, его фамилия Ларин. Он не назвался при знакомстве, только сказал, что здесь живет. Не хозяин, не доктор, просто живет. Я тоже просто пришел. Пришел в гости, к человеку, который здесь живет. Мы с ним вели светский разговор. Забавно. Я, впрочем, не знал, что в этом забавного. Наверное, мне просто нужно было немного отвлечься.

— Не понимаю, — сказал доктор после некоторого молчания. — Почему именно ко мне?

Опять молчание. Я особенно не прислушивался, но голос у Ларина (я теперь знал его имя) был звучный, а дикция очень отчетливая.

— Расскажите немного подробней, что он видит.

На этот раз молчание было долгим. Я стоял и ждал. Неизвестно чего? Улыбка. В тот момент, когда она сходит с лица. Выше головы была трава, и отрадно мне было... Но не здесь тот чудесный сад. Собственно, у меня так и не возникло вопросов к доктору. По существу. То есть я хотел спросить доктора, когда написан портрет, но он мог этого и не знать, а что касается модели, то, скорее, художник... Я стоял в нерешительности. Я обернулся.

Английская Королева, стоя в дверях поманила меня маленькой, белой рукой.

— Слушаю, ваше величество, — сказал я.

— Слишком длинно, — сказала она. — Можно просто «мадам». Вы подозрительно мало пьете, мой милый. Пойдем, я вам налью.

Людмиле зачем-то понадобилось войти в комнату — мы столкнулись в дверях. Я отступил. Мне пришлось наклониться, чтобы поднять ее сумочку, которую я нечаянно выбил. Я поднял ее, отдельно поднял тюбик помады, маленький медный ключ и пару монет. Бросил все это назад, туда, где лежала уже знакомая мне магнитофонная кассета с Ассолью. Защелкнул сумочку, подал Людмиле. Людмила, может быть, потеряв равновесие, оперлась на сейф. Вопросительно смотрела на меня.

— Пожалуйста, дождитесь меня. Никого не вызывайте, — опять донеслось из прихожей. — Я немедленно выезжаю.

Доктор повесил трубку и вернулся. На этот раз мы столкнулись с ним. Я, пропуская его, отступил. Доктор улыбнулся мне и вошел, улыбнулся Людмиле. Я вышел вслед за Мариной.

В комнате произошло небольшое перемещение. Силач один возвышался у окна, а на его месте в закутке поместились двое волосатых молодых людей, прежде беседовавших у окна. Сейчас я разглядел, что они близнецы, когда один из них стоял ко мне спиной, я этого не увидел. Сухая дама, кажется, Нелли, и ее подруга рассматривали какой-то иностранный журнал и переговаривались вполголоса, а неуемный Валера все еще бубнил что-то своей соседке о сексуальной революции. В остальном ничего не изменилось.

Марина взяла у меня стакан и, бросив туда несколько оплывших ледяных кубиков, залила их ромом — его, похоже, никто кроме меня не пил, — а когда я, сделав глоток, обернулся, то увидел Людмилу — она уже снова была здесь. Она стояла, теребя в руках свою шелковую сумочку, и даже, кажется, щелкала замком. Мне показалось, что она нервничает. Я самодовольно подумал, что у хрупких блондинок преувеличенное чувство собственности.

Я извинился перед Мариной, поставил свой стакан и быстро вышел. Я подумал, обидится ли на меня Людмила за Ларина так же, как перед этим за Валеру, но не это интересовало меня.

Доктор доставал из сейфа какие-то бумаги, когда я вошел, на столе лежал его открытый атташе-кейс. Оглянувшись на меня, он механически улыбнулся, подошел к столу, положил папку в кейс, закрыл его, щелкнул замками.

— Извините, у меня срочный вызов. У психиатров тоже бывают. — Улыбнулся. Прошел к сейфу, захлопнул его, рукой привычно прошелся по всем шести ручкам, приводя цифры в беспорядок. Сделал шаг ко мне, вынул из кармана бумажник, из него — твердую карточку.

— Буду рад побеседовать с вами. — Я взял карточку.

— Один вопрос, доктор.

— Да.

— Этот художник, Иверцев, он молодой? Сколько ему...

— Мой ровесник, — сказал доктор, — сорок три года.

— Кажется, я его знаю. Андрей Сергеевич, если я не ошибаюсь?

— Нет, — сказал доктор. — Его зовут Аркадий Александрович.

Мне показалось, что доктор видит меня насквозь.

— Значит, я ошибся. Спасибо, доктор.

Я раскланялся с доктором и вернулся в компанию. Людмила стояла в дверях на балкон, прислонившись спиной к косяку и задумавшись. Огромный детина жалобно взглянул на меня от окна, с сигаретой в руке я подошел к нему, попросил спичку. Он сказал, что не курит, и почему-то смутился. Я взглянул в окно. Через улицу, в телефонной будке переминалась с ноги на ногу девушка в красной мини-юбке и белой блузке, в сумеречной глубине арки маячил какой-то длинноволосый худой человек, мне показалось, что тот самый, который толкнул меня в магазине, а потом шел впереди, но, наверное, я ошибся — с чего бы ему торчать там с тех пор. За коричневой крышей трехэтажного дома, где-то далеко были видны еще крыши и колокольня и купол, темные на фоне заката. Это был не мой купол и не моя колокольня. Я вернулся в закуток, но мое место рядом с Английской Королевой было занято — она сидела теперь между двух близнецов и о чем-то грустила, поворачивая в пальцах стакан с остатками вина. Я взял свой стакан и устроился в углу на противоположной тахте. Все вокруг почему-то притихли кроме сексуально озабоченного Валеры, бормочущего в полголоса между учительницей русской литературы и поющим ящиком, который сейчас тоже молчал. Замолчал и Валера. Все молчали: то состояние, которое в старину обозначалось выражением «тихий ангел пролетел». Я поудобней расположился на тахте, откинувшись через нее наискосок и упершись головой в стену, только время от времени приподнимаясь, чтобы глотнуть рому из стакана, который поставил себе на живот. Из угла мне хорошо было видно балконную дверь и поникшую стройную фигурку в дверях, черную на фоне яркого, как ворох огненных перьев, заката. Ром теплым пятном распространился во мне, наполняя все тело до кончиков пальцев, до глаз, сладкой тяжестью, прижал к дивану, погрузил в отрешенное оцепенение, в какой-то нездешний транс. В тишине я чувствовал, как медленно цедится время. В этой медленности, бесшумно отделясь от косяка, черная фигурка плавно выпрямилась и сквозь дверь проплыла на балкон. Там остановилась на фоне огненных перьев и, подняв руки, чтобы коснуться волос, на мгновение застыла. Это было только мгновение, один момент, одна из стадий мимолетного жеста, но в этой тишине он поглотил прошедшее и будущее, стал единственно ценным, как ценна и единственна моя жизнь среди миллионов лет, которых на самом деле не было до меня и не будет после. И ничего не было и ничего не будет кроме моей жизни, кроме именно этого мгновения, когда ангел на фоне огненных перьев воздел руки перед лицом. Он не машет ими, нет — он поднял их, чтобы коснуться волос. Всего лишь.

«Да, это ангел, — думал я. — Ангел на фоне огненных перьев, который поднял руки, чтобы коснуться волос, и в этом единственном, незначительном, минимальном, мизерном жесте все и заключалось. Но что же это? — подумал я. — Предвосхищающая память? Воспоминание, опередившее реальность, потому что что было до, и что — после? И что было — было? У меня нет никаких доказательств, и можно считать, что другого ангела нет. Она — единственная достоверность — все остальное всего лишь поэтические фигуры, не больше.

Но тогда отчего мы не верим друг другу?» — подумал я.

Людмила вошла в комнату. Она по диагонали пересекла ее и здесь, в алькове, присела на краешек дивана, на освобожденное для нее одним из близнецов место, рядом с Английской королевой. Вид у нее был усталый, как будто она прожила целую жизнь. Я отпил глоток рому и опять посмотрел на нее — что-то меня не удовлетворяло. Людмила сидела, положив скрещенные загорелые руки на колени и глядя куда-то в сторону окна, где теперь уже не было великана.

— Выпей, душечка, — сказала Английская королева.

Она обняла левой рукой Людмилу за плечи, а правой подала ей стакан. Людмила взяла стакан, подняла голову, улыбнулась мне грустной улыбкой. Я кивнул ей, меня начинала раздражать эта меланхолия. У меня было такое впечатление, что я что-то пропустил. И кроме того мне была неясна моя роль. Зачем она привела меня сюда? Я налил себе еще рому и вставил в рот сигарету. Близнец, тот, что остался сидеть, через стол протянул ко мне руку с зажигалкой. Я наклонился прикурить.

— Кандавл, — услышал я сзади и до меня обратным сознанием дошло, что Валера уже снова некоторое время что-то бормотал.

Я выпрямился и прислушался.

— Нет, не слышала, — ответила учительница. — Что же это за история?

— Был такой царь, — стал рассказывать Валера. — Он очень любил свою жену и восхищался ее красотой. Однажды, когда она спала, он привел в спальню оруженосца и, сняв с жены покрывало, показал ее ему обнаженной. Впоследствии царица узнала об этом от оруженосца, которому она отдалась. Тогда царица подговорила его убить, оскорбившего ее мужа. Вот такая история.

— О, Господи! — воскликнула преподавательница Грина.

«Что до и что после — спросите у ангела, пока он не пал. Спросите у падшего ангела, когда он падет. Но откуда я это знаю?»

— Что до и что после? — спросил я. — Сначала отдалась или сначала узнала?

— Суть не в этом, — ответил Валера. — Важно то, что он это сделал.

— Но зачем? — учительница не могла этого понять. — Зачем он это сделал?

— О-о, — значительно сказал Валера. — Я думаю, этот архетип лежит в основе коллективного брака. Да, — Валера адресовался теперь и ко мне. — Да, все со всеми и каждый с каждым, то есть каждая женщина с каждым мужчиной. Об этом говорится еще в трудах утопистов, но тогда для этого не было материальных возможностей, а общественная мораль... Она ведь тоже зависит от объективных условий. Теперь...

Учительница была в затруднении: она очевидно не могла примирить Чернышевского с Грином. Я решил придти ей на помощь.

— Погодите, — сказал я. — Это теперь, а тогда? Ведь царь не читал трудов утопистов. Так зачем же ему нужно было показывать свою жену обнаженной?

Валера с сожалением посмотрел на меня:

— Если б вы были хиппи, вы бы поняли.

— Я не хиппи, объясните.

— Ну хорошо, попытаюсь, — сказал Валера. — Я думаю, это то самое стремление к коллективному браку, которое изначально свойственно человеку, просто подавленное в силу социальных причин. У восточных владык оно выражалось в содержании гаремов, а у Кандавла оно выразилось противоположным способом, вот и все.

— Чушь собачья, — сказала Марина. — Валера, ты должен был бы знать, что Фрейд относит это к гетеросексуальному комплексу, то есть к подавленной гомосексуальности.

— Но это то же самое, — возразил Валера. — Разве в коллективном браке все не стремятся тем самым соединиться со всеми: мужчины друг с другом через женщин, а женщины соответственно через мужчин. Потому я и говорю, что это христианское чувство. Всеобщая любовь, только не абстрактная, а основанная на сексе.

— Нет, — сказал я. — Поступок этого царя не кажется мне проявлением христианской любви, скорее, той любви, которая переходит в ненависть, но эта любовь действительно основана на сексе. Похоже, что этот несчастный искал себе соучастников в преступлении.

— В преступлении? — недоуменно повторил Валера.

— Ну, в грехе, — сказал я. — А возможно, он хотел доказать себе, что его жена не галлюцинация, не порождение его фантазии, что она действительно имеет тело, тело, которое можно отдать на поругание взглядам.

Марина наклонилась ко мне через стол, положила свою теплую ладонь на мою руку.

— Милый мой, мне кажется, вы ищете ответ на свои собственные вопросы, — сказала она.

Я ничего не ответил. Собственно, пора уже было расходиться.

На улице было безветренно, и в воздухе тихо кружился редкий тополиный пух. Людмила протянула руку и поймала пушинку.

— Вот, — она раскрыла узкую ладонь, расправила смятую пушинку, сдула с руки. — Скоро все покроется пухом и замрет. Вы замечали, что в это время всегда становится удивительно тихо?

Я посмотрел на нее. Несколько белых пушинок застряли в ее волосах. Она была спокойна и грустна.

Мы вышли на Мойку, немного прошли и стали, облокотившись о теплую чугунную решетку. На темную, тяжелую воду падали редкие пушинки и таяли в ней. Справа, у стенки на своем черном отражении стояла темно-зеленая лодка, налево огромная, обветшалая кирпичная арка Новой Голландии пропускала в себя узкий, с покатыми берегами канал — там, казалось, был рай. Тополиный пух падал. Действительно, была тишина. Она становилась особенно полновесной, когда вдалеке, за кварталами проносился автомобиль. Я закурил.

— Что там? — спросила Людмила, глядя на арку. — Я никогда там не была. Не это ли тот чудесный сад, о котором под звуки арфы говорят песни?

Я не стал отвечать ей словами Тристана, сказал просто:

— Нет, это даже не кладбище.

Мы не спеша пошли вдоль канала по каменным плитам узкого тротуара по направлению к площади.

— Петербург, — как бы про себя сказала Людмила. Не знаю, что она имела в виду.

— Санкт-Петербург, — поправил я, — или даже Петрополь. Северная Пальмира... Петербург недостаточно звучное имя для этого культурного центра.

Людмила искоса посмотрела на меня: не смеюсь ли я. Я был серьезен и важен, но она не продолжила о Петербурге. Она легонько висела на моей согнутой руке, смотрела под ноги, молчала. Мы вышли к Неве. Нам открылся прекрасный пейзаж: набережная со сфинксами, Кунсткамера, Петропавловская Крепость, Зимний Дворец — все было на месте. Но здесь, на набережной кишмя кишело народу.

— Уйдем отсюда, — сказал я Людмиле.

Мы вернулись на бывшую Благовещенскую Площадь (Площадь Труда), и я усмехнулся про себя, подсаживая даму в длинном платье в пролетарский трамвай. Меня все еще забавляла эта игра.

18

Во дворе, в скверике никого не было. Мы присели на решетчатую лавочку у железной ограды. Я предложил Людмиле сигарету.

— Я что-то стала слишком часто курить последнее время, — сказала Людмила. — Я, вообще-то, не курю.

— Это заметно, — сказал я. — Вы и сейчас не курите, так что можете не бояться.

— Да, я стараюсь не затягиваться.

Мы молчали. Я подумал об этом ее замечании по телефону, о том, что там будет что-то, что покажется мне интересным. Не картины же она имела в виду — тогда она не говорила бы об этом так туманно и многозначительно. Нет, сейчас мне казалось, что там было что-то действительно интересное для меня, может быть, что-то произошло, но если так, то это не то, на что она бы хотела обратить мое внимание. Во всяком случае, она мне этого не скажет, потому что если я сам не заметил, значит, я не тот человек. Эта мысль показалась мне интересной.

— О чем вы думаете? — спросила Людмила.

— Вы говорили, что там будет что-то интересное для меня. Вы сказали это со значением, с каким-то подтекстом.

— А разве не было? — спросила Людмила.

Я пожал плечами:

— Картины?

— Картины, — сказала Людмила, — скорее, художники.

— Но там не было знакомых мне имен.

Людмила внезапно повернулась ко мне:

— Не было? Это правда, не было? — в ее голосе была какая-то требовательность.

Я подумал, не портрет ли она имела в виду, но откуда она могла о нем знать? Нет, это не то.

— Нет, — сказал я, — кроме Малевича не было. Но может быть, ей это и нужно было узнать, и я действительно не тот человек? Не тот человек, который ей нужен, или, наоборот, не тот, кто ей не нужен? Во всяком случае, мне показалось, что она приняла с облегчением мой ответ.

— Странно, — сказал я, — с тех пор, как я появился у ваших ворот, меня окружают какие-то тайны.

— А что привело вас к моим воротам? — спросила Людмила.

— Случайность, — сказал я, — просто случай. Я не знал, что вы здесь живете. Но вы... вы, кажется, знали, что я к вам приду, — сказал я почти наугад.

— Я? Знала? Но вы пришли не ко мне? — Она была поражена.

Я понял, что попал в точку.

— Вы хотели встретиться с... С тем человеком, — с усилием сказала она. — С тем, который умер.

— Верно, — сказал я.

— Вы знали его, — прозвучало как утверждение.

— Не совсем точно, — сказал я. — Живым я видел его один раз, но я уже говорил это следователю.

— Но вы назначили ему свидание здесь. У моих ворот, — сказала она.

— Ошибаетесь, — сказал я. — Это он мне назначил.

— Однако вы были здесь раньше, — сказала она.

— Вы меня видели?

— Да.

Она смотрела на меня испытующе, и мне показалось, что, может быть, я и ошибся относительно Грина. Я хотел спросить ее, знала ли она мертвеца, но подумал, что она не узнала, того, что хотела, и сегодня мне ничего об этом не скажет. Поэтому я изменил формулировку.

— В таком случае, может быть вы сами скажете мне, что привело меня к вашим воротам?

— Этого я точно не знаю.

— Тогда откуда вы знаете, что мне может быть интересно? Уж наверное это не картины, так что же?

Она молчала. Я усмехнулся:

— Валера с его теориями?

— А что? — сказала она с вызовом. — Мне кажется, они вас задели.

— Меня лично нет, — сказал я. — Просто тема для разговора. В этой истории с Кандавлом меня интересовала последовательность: что раньше, что позже.

— Но здесь Валера прав, — сказала Людмила. — Это не важно.

— Это важно, — сказал я, — это важно.

— Какая разница, — спросила Людмила, — до или после?

— Разница в мотивах, — сказал я. — Что послужило мотивом для убийства. Если она отдалась оруженосцу до того, как узнала, то мотивом убийства была просто измена, но если после, тогда и измена, и убийство имели один мотив — оскорбление. А может быть, то, что она не поняла своего мужа, его любви невыносимой для него. Но это тоже оскорбление.

— Любви? — сказала она. — Вы все-таки считаете это любовью?

— Я же говорю, — сказал я. — Невыносимой. Такой, когда уже само обладание становится преступлением потому, что это обладание телом. Тогда ради любви он может быть готов отдать это тело на поругание взглядам, на поругание первому встречному. Потому что тело становится ненавистным. Ради любви.

— Вы сумасшедший, — сказала она. — Разве это бывает?

— Бывает, — сказал я, — но я понимаю, что кого-то это могло бы и оскорбить.

— Кого-то! — возмущенно сказала Людмила. — Женщину! — почти крикнула она.

— И что? — спросил я. — Вы могли бы убить?

— Убить? — Людмила пожала плечами. — Нет, наверное, я бы просто ушла.

— Если б узнали до или после? — спросил я.

— Что?

— До того, как отдались оруженосцу, или после того?

Она вскочила. Она успела покраснеть, но моей реакции не хватило, чтобы остановить ее пощечину. Ее пестрый подол запорхал, удаляясь по двору. Не вставая, я проследил ее путь до подъезда и потом растер ногой еще дымящуюся сигарету.

19

Сегодня не было такой изнуряющей жары, как вчера. Я снял пиджак и аккуратно повесил его на плечики в шкафу, расстегнул воротник, ослабил галстук. Я подошел к окну. Где-то далеко шумела поливочная машина, по Среднему Проспекту прогрохотал поздний трамвай. Ржавые, сухие крыши уходили далеко к церкви Святой Екатерины. Ангел стоял, замахнувшись руками.

— Он замахнулся, — сказал я, — замахнулся, чтобы дать мне пощечину. Нежный ангел, — сказал я, — как глубоко ты оскорблен.

Я задернул шторы и отошел от окна. Я сел на диван и откинулся.

«Этот портрет хорошо бы выглядел там, на стене, — подумал я. — Над этим стеллажом. Просыпаясь, я бы видел его. Он, наверное, написал его летом, но, конечно, не в такую жару. И такое впечатление, будто он написан в саду».

Я взял со стола бутылку и поболтал ею в воздухе. Там еще оставалось довольно коньяку. Я сходил на кухню и ополоснул бокалы. Один я принес в комнату с собой. Я налил коньяку в крупный бокал и поудобней устроился на диване. Ароматная жидкость обожгла полость рта и оживила во мне остатки алкоголя. Мысли потекли плавно, ничто не мешало мне думать.

«Этот портрет, — думал я, — он написан недавно. Просто потому, что Людмиле было всего двадцать лет. А портрет мог быть написан, ну, скажем, год назад — не раньше. Может быть, позже. Может быть, совсем недавно. Возможно, я что-нибудь узнаю об этом. Что касается доктора, то он забавный субъект. Ученый новой формации: молодой, красивый, элегантный, интеллигентный. При этом демократ, меценат и любитель добра, потому что искусство есть добро — эту новость открыли древние греки. Доктор тоже похож на грека. Хозяин, гуманист, либерал. Что за компания у него собралась? Похоже, все ненормальные кроме Английской Королевы. Что ж, психиатр, собрал коллекцию психов и наблюдает их в естественных условиях. Не всё же в психушке?

Хватит злобствовать, — сказал я себе, — люди как люди. Просто молодежь, ты и сам был таким. Только тогда была другая музыка и другие имена. А эта девочка... Она чиста и невинна — она лжива насквозь. Она хочет быть глупее, чем есть. Она делает вид, что верит в Алые Паруса. Она верит, что верит в них. И она любит «Токкату и фугу Ре Минор», которую слушает громко. Она смотрит живопись при закрытых дверях. И еще там было что-то, чего я не смог уловить. Там, на вечеринке. Какое-то слово или движение — что-то от меня ускользнуло».

Я отпил коньяку.

«Эта девочка, она будет мучиться всю ночь — совесть ее не чиста. Бедная, она дала мне пощечину, и теперь будет страдать всю ночь. Потому что это фальшивая пощечина, неискренняя. Эта пощечина не была порывом оскорбленной невинности: Ассоль не была оскорблена. Эта пощечина была для нее тяжелым долгом. Нравственным долгом. Дань Алым Парусам. Хорошо обдуманным Алым Парусам. Потому что, что было до и что — после, и что было — было? Если до, то это измена, если, зная, что она уже изменила... А что такое «уже», что следствие, а что причина? Зная, что уже, или просто объединив прошлое и будущее в том, что счел настоящим, которого тоже нет, так что можно сколько угодно менять их местами, какая разница, что было и что будет, Людмила, если оно изначально существует? Какая разница, и нет предмета для обиды. В самом деле, психолог, наверное, прав: это не важно. Отдал, когда еще не просили, предал, прежде, чем тебе доверились. Значит, сам не верил, значит, заранее был уверен в измене? Но почему? Может быть, просто не верил в свое существование и пытался подменить себя кем-то другим? Это другой вопрос, мой вопрос — Марина права. Тогда этой пощечины не было — она впереди? А то, что было, было просто способом предотвратить разговор. Другой разговор, к которому она была не готова, потому что так и не узнала, тот ли я человек. Она знала, что я к ней приду, и знала покойника и знала, что теперь я об этом спрошу. Она видела меня там, видела меня с ним и сегодня пыталась проверить, тот ли я человек. Может быть, она принимала меня за другого, и может быть, я и есть тот, другой. Она говорила с кем-то по телефону, и потом этот кто-то был там, и он должен был меня опознать. Или не опознать. Значит, она не успела еще раз поговорить с ним? Кто же это? Но это другое, не то, что там, в комнате с портретом. Там Ассоль и доктор — не он же должен был меня опознать. Может быть, на балконе, когда она подняла руки, чтобы коснуться волос?»

Я встал и разыскал на полке пластинку. Это была «Токката и фуга Ре Минор» в исполнении Лионеля Рога. Я поставил пластинку, выключил свет и стал слушать ее тихо, почти неслышно.

20

Меня разбудили мухи. Минут пятнадцать я отбивался от них, пытался с головой накрыться простыней, но так дышать было невозможно. Я откинул простыню, взял с крышки радиолы сигареты и закурил. Я выпустил струю дыма в их сверкающее облако.

— Мерзкие твари, — сказал я. — Я развешу липучки.

Конечно, я никогда не стал бы так пакостить комнату. Я даже не знаю, продаются ли эти липучки теперь. Я никогда не видел их в Ленинграде, но все мое детство прошло под этими, кишевшими живой черной массой лианами. Они свисали там отовсюду: с абажуров, с оконных рам, с потолков. Летом стекла витрин в моем городе были всегда замазаны какой-то белой гадостью, и помойки были, как снегом, покрыты слезоточивым порошком. Гальт превращался в больницу. Но когда я уезжал оттуда, ничего этого не было. Мой город был чист, наряден и оживлен.

— Мерзкие твари, — сказал я. — Они знают, что я не развешу липучки.

Я принял душ и сварил себе кофе. Я с отвращением думал о том, что сейчас мне придется одеваться и тащиться куда-то по жаре. Во всяком случае, я старался как можно дольше растянуть свои две чашечки кофе.

В прихожей зазвонил телефон. Я встал, вышел. Взял трубку, взвесил ее на руке и не спеша, наслаждаясь собственной медлительностью, поднес ее к уху.

«Она мучилась всю ночь», — хотел подумать я, но не успел, услышав холодный, с металлическим оттенком голос.

— Да, это я, — сказал я разочарованно.

— Ну как там у вас? — спросил следователь.

— Если это приветствие, то все в порядке, а вообще, ничего нового.

— А как Людмила?

Людмила? Черт возьми, что он имеет в виду? Ах да, Людмила... Мне стало смешно.

— Отошла, — сказал я. — Ходили вчера в гости. Но я думаю, вы звоните не просто из вежливости.

— Не просто. Вы не могли бы приехать ко мне сегодня часа в два?

— Официально?

— Нет, — сказал следователь. — Можете не приезжать, если не хотите. Просто у меня есть кое-какие новости, которые могли бы вас заинтересовать.

— Почему вы думаете, что мне это интересно?

— Вот человек, — сказал следователь. — На него нападают с ножом, а ему даже не интересно, кто?

— Мне казалось, что я достоин более тонкой ловушки, — холодно сказал я.

— Извините, — смиренно сказал следователь. — Чисто автоматически. Просто профессиональная привычка. Ну что, приедете?

— Приеду, — сказал я. — Конечно же, мне интересно.

Я повесил трубку. Подумал, что все хотят меня чем-то заинтересовать, а на самом деле интересуются мной. Интерес следователя понятен, а вот Людмила... Может быть, она просто нуждается в помощи и прощупывает меня, можно ли мне довериться. Она видела меня с покойником, и именно этим я ее заинтересовал, а с другой стороны, именно это и делает ее осторожной. Похоже, что она знала покойника, но не знает в каких я был отношениях с ним.

Однако разговор со следователем развеселил меня. Я надел свежую, прохладную сорочку, выбрал галстук, с удовольствием полюбовался на себя в зеркало. Я был, как реклама зубной пасты. Когда я был вполне готов, я подошел к телефону и набрал номер Людмилы.

От ее грустного голоса я не почувствовал угрызений совести.

— Доброе утро, — бодро сказал я.

— Как! Это вы? — в ее голосе слышалась неподдельная радость.

— Я. Не бросайте, пожалуйста, трубку.

Она как будто не слышала, что я сказал.

— Я мучилась всю ночь, — сообщила она.

Я довольно ухмыльнулся.

— Я тоже, — сказал я, — просто невыносимая жара.

— Как, вы разве...

— Я, собственно, хотел извиниться, — перебил я. — Я вчера неточно выразился, и вам могло показаться... Да вам, видимо, и показалось. Уверяю вас, вы не так меня поняли.

— Я не знаю, как это вышло, — сказала она. — Вам было больно?

Меня восхитила эта глупость.

— Это было, как прикосновение бабочки, — сказал я. — Или ангела. Если он в хорошем настроении.

— Я никогда раньше не делала этого, — сказала Людмила.

— Ничего страшного, — сказал я, — стоит только начать...

— Ах нет! — воскликнула она. — Не говорите, это так ужасно, — я увидел, как она поникла у телефона где-то там. — Просто неожиданность и разговор не о том, — снова заговорила она, — а потом мне показалось, что вы больше о себе, чем обо мне, но это я уже дома сообразила.

Мне не понравился ход ее рассуждений.

— Это слишком серьезный разговор, — сказал я. — Но что до моего вопроса, то, в принципе, я не относил его к вам. Это так, вообще: меня просто интересовало, что причина, а что следствие. Чисто теоретически.

— Неужели вы думаете, что я из-за этого? — сказала она. — Поверьте, я не до такой степени ханжа. Я понимаю, что это не касается меня, что это вообще другая женщина.

— Вот именно, — сказал я.

— Но может быть, это я другая женщина?

Черт возьми! Ангел, поднявший руки, чтобы коснуться волос, ангел, не отбрасывающий тени, падший ангел, женщина в голубом берете, Людмила — кто из них кто? Я почувствовал, как мне стало жарко.

— Что? Что вы говорите?

— Я хочу сказать, что я другая женщина, не та, к которой вы адресовали ваш вопрос.

— А может быть, и не я его задал.

— Может быть.

«Она уходит от ответа, — подумал я. — Она не говорит правду не потому, что не хочет ее сказать. Она боится, что будучи названной она обернется ложью, и тогда она станет той самой женщиной, к которой обращен вопрос».

— Вы придете вечером? — спросила она.

Она спросила об этом, как о чем-то само собой разумеющемся, как будто я приходил к ней каждый вечер и сегодня приду как всегда. Она забирала инициативу — это меня не удивило, но насторожило.

«Интересно, как у нее сейчас с ресницами? — подумал я. — Делает ли она это сейчас? У нее здорово получается этот фокус».

Мне стало тошно от собственного цинизма.

21

У меня в столе накопилась чертова уйма бумаг — понадобилось часа полтора, чтобы разобраться с ними и привести их в относительный порядок. Потом я еще куда-то звонил, потом просто так сидел на подоконнике, глядя на милицейский «воронок» на противоположной стороне улицы, встал, походил по кабинету, критически осмотрел свою скудную и неуютную обстановку. Еще раз подумал, что пора бы сменить на кресле обивку, вспомнил о сейфе, который приличнее было бы выкрасить серой, шаровой, краской. Засмеялся, подумав, что каждый раз, когда я мучусь бездельем, я обдумываю, что мне надо бы сделать, вместо того чтобы сделать. У меня было назначено несколько встреч, но до них оставалось еще достаточно времени.

Я запер кабинет, спустился вниз и вышел на улицу. Солнце стояло в зените, и на какое-то мгновение я замер на границе подъезда, не решаясь вступить в ослепительный и пустой полдень. На противоположной стороне улицы милицейский сержант плавным как во сне движением отворил дверцу «воронка» и застыл. Я вышел и двинулся по мягкому асфальту. Тени нигде не было, и я пожалел, что теперь не принято летом носить шляпу. От жары и быстрой ходьбы я взмок, и сердце билось неровно и с перебоями, а временами там вообще оказывалась пустота. Я остановился на набережной у моста и закурил. Облокотился о парапет и стал смотреть на черную нефтяную воду канала, по которой уплывали обтекаемые, цветные куски облицованного кафелем дома с вывеской и магазином под ней, стоящего на той стороне. От воды не было прохлады. Я швырнул туда окурок, плюнул ему вслед и с нарочитой бодростью зашагал в сторону Спаса-на-Крови. Яркий расплавленный клубок мчался по черной воде, сбоку бил в глаза стреляющими лучами, не давал собраться.

— Вот чертовщина, — сказал я. — Нигде нет спасенья.

Минут пятнадцать я простоял на трамвайной остановке на адской жаре, которая, может быть, и не была бы такой сильной, если бы нарушалась хоть какими-нибудь звуками, но, видимо, и звуки плавятся в этой жаре, так что не слышно даже собственных шагов и даже мысли звучат, как шепот. Беззвучно подошел трамвай и замер, как будто он остановился на перевале. Беззвучно разошлись окантованные резиной двери — я вошел. Здесь не так пекло солнце, но было вдвойне душно, и ехать нужно было до самого кольца. Было много свободных мест, но я не стал садиться — белье и так прилипало к телу. Я прошел в конец вагона и стал там, прислонившись спиной к решетке окна. Рядом стояло несколько длинноволосых парней, вероятно, студентов. Кто-то из них сказал, видимо, что-то смешное, и все они радостно заржали. Мне стало грустно.

«Отчего я завидую им? — подумал я. — Оттого, что они молоды? Я тоже не стар. Мне, пожалуй, не хотелось бы быть моложе, но лучше было бы иметь другое детство, может быть, такое, из которого я тоже мог бы вырасти не таким».

Я подумал, что, наверное, во мне бы не накопилось столько зла и обиды, не накопилось бы агрессии и подозрительности, порождающей фантомы, как этот светло-серый, который есть он или нет, все равно на самом деле фантом. Потому что прежде, чем ему появиться, я выдумал его, сочинил где-то в прошлом, а потом стал примерять этот образ то к тому, то к другому. И поэтому же я знаю, как он одет, знаю его манеру держаться и походку, но никогда не вижу лица. Вот и этот, который маячит там, в заднем вагоне, мог бы быть им, но он неподвижен, он так же прислонился спиной к горизонтальной решетке окна, как и я, он мог бы быть мной и так же вызывать подозрение у другого, который не я, но если он может быть кем угодно, то считай, его нет.

Внезапно остановилась слева по ходу трамвая классическая, но незнакомая, а может быть, и знакомая, небольшая стройная церковь. Кажется, видел ее или видел на фотокарточке или в какой-нибудь книжке, а может быть, и не видел, а видел похожую на нее, но эта церковь мне тоже что-то напомнила: там была теперь какая-то шарашка, и поэтому на ней не было креста.

Здесь трамвай делал кольцо, и я вышел и пошел от кольца вперед. Улица была почти пуста, только две-три фигуры мелькали впереди, да какая-то старуха сидела на совершенно провинциальной лавочке у стены. В этой улице от раскаленного добела булыжника было уже совсем невозможно дышать: чувствовалось, как жара поднимается снизу и обволакивает ноги и тело, и, высунув голову, хватаешь ртом воздух — черта с два — вдыхаешь какую-то горячую пустоту. Жарко. К тому же солнце слепит, и соленый пот застит глаза. Что за город! на какой бы улице ты не оказался, в каком бы направлении ни пошел — солнце светит прямо в глаза.

Но дойдя до угла, я перешел по диагонали широкий проспект. На проспекте было довольно людно, но не слишком, без толчеи. Там, немного правее противоположного угла, трехэтажный дом с фактурной рустовкой, с карнизом по второму этажу, с наличниками вокруг окон — обычный дом второй половины прошлого века: он когда-то был выкрашен охрой, но краска от времени поистерлась, пропиталась уличной пылью — и дом золотился. С левого края до недавних пор, видимо, помещалась овощная лавка, но вход в нее был заколочен, а окна замазаны мелом, и там, на одном из них была пальцем прочерчена непонятная надпись ТНОМЕР справа была парикмахерская, в том помещении тоже был ремонт, однако тени от сорванных букв ясно читались и там, и там. Посередине была парадная дверь, резная, неоднократно крашенная и облупившаяся до нижнего слоя. Рядом с дверью на золотистой стене темный след от какой-то таблички. Вдоль замазанных мелом витрин темноволосая женщина в ярко-красных брюках шагнула навстречу мужчине с рюкзаком за плечами, и девочка в клетчатом комбинезоне бросилась от него и, подпрыгнув, обхватила женщину тоненькими руками за шею и повисла на ней. Я прошел между ними, и успел заметить, как мужчина, сделав два шага к женщине, наклонился, чтобы что-то поднять, но это было уже за моей спиной. Последнее, что я увидел, это как очередной мой фантом шагнул с противоположного тротуара на переход. Дверь захлопнулась.

В такую жару у себя в кабинете шеф учреждения почему-то предпочитал париться в пиджаке и галстуке под самое горло. Правда, забранные решетками окна были распахнуты настежь, но это не добавляло прохлады. Шеф был одет в легкий кремовый пиджак и черные брюки, и в этом костюме был похож на театрального администратора. Я сел, но прежде передал ему конверт с хрупкой блондинкой и с отпечатанными листками письма внутри. Он взял конверт, остановился у стола, посмотрел на хрупкую блондинку. Внезапно расхохотался.

— Долго искали? — спросил он, помахав блондинкой.

Пока шеф читал принесенные мной бумаги, я сидел в кресле и обмахивался взятой со стола газетой. Доктор крякнул, я встал и подошел к открытому окну. Ничего замечательного, ни кустика, ни деревца, ни кошки — чистый, прямоугольный, асфальтированный двор, окруженный тремя этажами. На ярком асфальте и на скате коричневой крыши напротив резкая, тень, сложная, как от купы деревьев, и только одна дверь выходит во двор, но и она заколочена. Из открытого расположенного по диагонали окна во втором этаже какой-то старичок, сняв темные очки, с любопытством посмотрел на меня. Я вернулся к столу, доктор пододвинул мне «Dunhill».

— Вы ознакомились с этим? — спросил он, положив ладонь на пачку листов.

— Да, — сказал я, — прочел.

— Каково ваше мнение?

— Все грамотно.

— Да, — сказал доктор, — но мне не хотелось бы, чтобы это связывали с нашим учреждением.

— Почему? — сказал я. — У нас же есть права. Более того, спецзаказ.

— Вот именно, — сказал он, — спецзаказ. Может быть утечка информации. Если привлечет чье-то внимание...

Я пожал плечами.

— У них должны быть копии, — сказал он.

— Наверное есть, — сказал я. — Вся документация оформляется в двух экземплярах.

— Надо забрать, — сказал доктор. — Это возможно?

— Возможно, — сказал я. — Но это тоже придется оформить.

— Как бы это обойти? — сказал шеф. — может быть, мы все-таки с вами немножко подумаем на эту тему?

— Ну что ж, давайте подумаем, — сказал я.

В сущности, это была рутина. В нашей стране, где все учреждения и предприятия являются государственными возможность промышленного шпионажа практически сведена к нулю. Документация не имела грифа секретности, но до утверждения стандарта и официального названия препарат не мог быть запущен и в производство, хотя бы и ограниченное. Контора, оказавшая существенную, но неофициальную помощь в осуществлении проекта, тоже не хотела брать на себя ответственность за эксперимент. Требовалась деликатная юридическая работа для того, чтобы обезличить заказ, сделать его как бы несуществующим.

— Как сделать бывшее не бывшим?

— Что вы сказали?

— Как сделать бывшее не бывшим? Так говорил Заратустра.

Мы сидели друг против друга, и шеф, казалось, не чувствует жары. Я посмотрел за окно на сухую крышу напротив, так ярко освещенную солнцем, что неровности коричневых швов, и случайный мусор, и даже облупившаяся краска были резки и отчетливы, как на слайде. Мне казалось, что все это уже было.

— Не надо делать бывшее не бывшим, — в конце концов сказал профессор. — Давайте сделаем бывшее другим.

— Как? — сказал я.

— Формула не содержит ответа, — сказал профессор, — ответ в технологии.

Мне показалось, что мы говорим о чем-то другом. Было ярко, и солнце стояло в зените, но здесь было сумрачно. Я встал.

— Название, — сказал шеф. — Хм, название...

В дверях мне пришлось посторониться, чтобы пропустить красивую, полную, рыжую женщину лет двадцати шести. Крупная челюсть не портила ее белого с нежной кожей лица. Она внимательно посмотрела на меня очень синими глазами. Я поклонился и прошел. Дверь за мной закрылась.

Узкий, около полутора метров в ширину коридор загибался плавной дугой, так что конца его не было видно. По внешней окружности по стене три высоких окна обозначились тремя широкими косыми лучами, не достигавшими противоположной стены. Впереди возникла высокая и узкая белая плоскость и снова исчезла — открылась и закрылась дверь. Тонкий силуэт трижды пронизал золотистую пыль и исчез за плавным поворотом коридора. Я пошел в ту же сторону, рассчитывая, что коридор приведет меня к выходу. Где-то хлопнула дверь, но я не мог понять, где. В коридоре было светло, чисто и тихо, и мне показалось, что мои шаги гулко разносятся по всему этому дому. Я миновал три закрытых двустворчатых двери и дошел до широкой площадки, отсекающей сегмент от плавной дуги коридора. Узкая, узорчатая, чугунная лестница вела двумя пролетами — вниз и вверх. Я спустился по ней: там были небольшие сени и железная дверь — она была заперта. Я поднялся и, пройдя немного по коридору, увидел еще одну дверь на его внутренней стене. Я толкнул ее, и створки легко растворились. Я вошел. Это был высокий, средних размеров зал под стеклянным восьмигранным шатром, заменявшим ему потолок, круглый, если не считать одной, сравнительно небольшой плоской стены, видимо, отрезавшей от него ту часть, где была чугунная лестница. По этой стене стояла массивная, дубовая кафедра, а над ней вместо положенного портрета пейзаж. Обращенные к кафедре полукруглыми рядами, стояли стулья. Конференц-зал. Я прошел через него и вышел туда же, откуда пришел.

«Как же мне выбраться отсюда?» — подумал я. Мне показалось, что во всем этом доме единственное обитаемое место — кабинет, откуда я вышел, — все остальное замерло и застыло, и не хватает только звука отдаленных шагов для полной тишины. Я пошел назад, и это фантастическое впечатление усилилось от параллельного моему беззвучного движения человеческой фигуры в панораме по ту сторону окон. Он шел по широкой, ровной, лужайке, наступая каждым шагом на короткую, темно-зеленую тень, бегущую впереди.

Опершись руками о шероховатый подоконник, я наклонился вперед и, щурясь от бьющего в глаза, слепящего солнца, как сквозь прицел, смотрел на него. Это было странное ощущение сна, когда в посторонней, существующей отдельно от тебя, совершающей нечто фигуре боишься нечаянно опознать себя. Боишься, что то, что он делает, опасно и нехорошо. На мгновение темный ствол дерева заслонил его от меня, но сейчас же он появился снова, и снова я не успел прицелиться и разглядеть его — он скрылся за темным рядом деревьев, выстроившихся вдоль стены. «Ладно, — сказал я, — наплевать. Все равно отсюда не узнать». Я подумал, что мне, скорей, хочется не увидеть его лицо.

Я услышал легкий скрип у себя за спиной и обернулся. Красивая, полная женщина, та самая, которую я несколько минут назад встретил, выходя из профессорского кабинета, смотрела на меня, стоя у двери круглого зала.

— Вы заблудились? — спросила она приятным низким голосом.

Ощущение нереальности пропало. Пустой коридор стал вполне материальным, просто пустым. Маленькой, белой рукой она потрогала каштановый локон, внимательно смотрела на меня синими глазами, не голубыми, а синими — к ее рыжим волосам это очень идет. Она спросила меня, что я здесь делаю.

— Где здесь? — спросил я. — Вообще?

— Вообще.

Я подумал, а что я здесь делаю? В самом деле, что я здесь делаю?

— Работаю, — сказал я. — То есть выполняю работу, так точнее.

— А что за работа?

Это уж слишком.

— Да так, бумаги, — сказал я. — Разные документы. То да се.

— A-а, ясно, — сказала она. — Вы технолог. С завода.

— Нет, я из другой конторы. Я юрист. А вы? — спросил я.

— Я ученый секретарь, — ответила рыжая женщина, и я подумал, как помолодел мир, похоже, прыгнул через целое поколение — лет десять назад только какой-нибудь лысый пень в украинской сорочке мог занимать эту должность.

— Стало быть, вроде зама, — сказал я.

— Вроде, — сказала она.

Помолчала, как будто пыталась что-то припомнить. Видимо, не вспомнила.

— Значит, юрист, — повторила она. Вздохнула. — Вы напоминаете мне одного моего знакомого, — сказала она.

— Он тоже юрист?

— Нет, он летчик, — она улыбнулась.

— Вы его очень любили? — спросил я.

— Хо-хо, — она вся всколыхнулась. — Нет, совсем нет, — еще раз засмеялась. Оглянулась на окно.

Я кивнул туда:

— Что там?

— Там? Аэродром, — она опять засмеялась.

Я посмотрел: правда были пропеллеры, двухлопастные и трехлопастные на крашеных тумбах. Я покачал головой:

— Да, аэродром.

— Ну, пойдем. Я вас провожу, — сказала она.

Она, покачивая бедрами прошла впереди, и ее полные, красивые ноги слегка подрагивали в прозрачных чулках. У нее были покатые плечи и маленькие белые руки. Мне почему-то стало жаль, что она работает в этом НИИ, жаль, что она ученый секретарь, — не знаю, почему.

Она вынесла свое полное тело в квадратную прихожую, которая выглядела бы, как обычная прихожая в коммунальной квартире, если бы не деревянная загородка слева, у выхода, похожая на скамью подсудимых. За этой загородкой, за столом с телефоном, под остекленной доской с рядами ключей сидел обезьяноподобный субъект, положив волосатую лапу на толстый красно-коричневый том. Из-под ладони выглядывала часть названия «ИТАЛ».

— Откройте, — сказала моя провожатая.

Мордоворот встал и вышел, открыв деревянную калитку загородки. Я заглянул за барьер: на толстом томе была тисненая надпись «КАПИТАЛ». Я засмеялся: в сочетании с гориллой в этом было что-то абсурдное. «Марксист» вставил ключ в скважину, дважды повернул его.

— Ну, как прибавочная стоимость? — все, что я помнил.

— Нормально, — ответила обезьяна. — На рубль — два.

— Заглядывайте, — сказала мне рыжая дама.

Я спустился по лестнице, вышел на яркий проспект, постоял секунду, соображая, на чем мне ехать, и направился к остановке трамвая.

22

По длинной, грохочущей всеми видами транспорта улице во всей перспективе не просматривалось ни деревца, но на тротуарах у стен и вдоль трамвайных рельсов белел пока еще редкий тополиный пух, вероятно, из углового скверика неподалеку. Я прошел мимо широкого проезда, где в глубине двора стояло несколько милицейских машин, и вошел в подъезд пятиэтажного кирпичного здания. Внутри смешанный, трудноопределимый запах присутственного места почти сводил на нет духоту, но это только так показалось, потому что, когда я, преодолев сложную путаницу лестниц и переходов, добрался до четвертого этажа, моя рубашка по всей поверхности прилипла к спине.

На мой стук никто не ответил. Я нажал разболтанную ручку и вошел в пустой кабинет. Я сел на жесткий учрежденческий стул и, держась рукой за сердце, оглядел скучную обстановку кабинета. По ту сторону канцелярского стола, под пыльным остекленным портретом прямая, высокая, обрамленная деревом неизвестной породы дерматиновая спинка неудобного кресла — на черном дерматине длинная, косая прореха. Почти такая же царапина пересекала прямоугольный кусок выгоревшего неба в открытом окне — где-то набирал высоту реактивный самолет. Еще один жесткий стул стоял у стола напротив моего. В углу запирающийся на ключ железный сейф (просто ящик), крашенный коричневой половой краской — следы кисти пытались подражать деревянной текстуре. Эта уловка меня особенно раздражала. Я закурил и стал смотреть в то окно, где не было следа реактивного самолета.

Я не знал, зачем следователь пригласил меня. На допросе я рассказал ему все, что имело отношение к делу, отрицал только существование ножа и то потому, что не рассказал о нем сразу, не желая загромождать рассказ о нападении лишними деталями. Все остальное, предшествовавшее обнаружению трупа, не имело отношения к делу. Я подумал, что, вероятно, экспертиза подтвердила мое предположение, и у следователя в связи с этим появились какие-нибудь дополнительные вопросы, а может быть, кто-нибудь видел светло-серого или другого, выбегающего из подъезда и следователь хочет описать мне его. Во всяком случае, мне нечего было бояться и нечего скрывать.

Следователь поспешно вошел в кабинет с серой коленкоровой папкой в руке.

— Я заставил вас ждать, извините.

Я кивнул. Следователь положил папку на стол и сел, но не в кресло, а на стул напротив меня.

— Угостите сигаретой, — сказал он, порывшись у себя в карманах.

Я протянул ему пачку. Следователь кивком головы одобрил мою «Шипку», прикурил от моей спички. Он откинулся на спинку стула, выпустил голубоватое облачко. Оно медленно растворилось в неподвижном воздухе кабинета.

— Ну, как провели вчерашний день? — спросил он. — Что новенького?

Я пожал плечами. Из вопроса следователя было ясно, что он не верит в мою непричастность к случившемуся.

— Я думал, у вас что-нибудь новенькое, — сказал я. — Я-то здесь всего лишь случайный свидетель.

— Меня все-таки не оставляют сомнения насчет ножа, — сказал следователь. — Вы уж извините. Если этот человек хотел вас убить, то почему? Может быть, потому, что вы могли его опознать?

Мне тоже было интересно, почему этот тип напал на меня, но логика следователя слегка меня озадачила. Я сказал ему, что все его рассуждения всего лишь цепь предположений и первое, это то, что был нож. В принципе, эта деталь не имела существенного значения: был нож, не было ножа — какая разница, — но теперь признаваться в этом было уже поздно, потому что после такого признания следователь стал бы более настойчив, да и мне после этого ожидать от него откровенности не приходилось.

— Зачем нападать без оружия? — продолжал рассуждать следователь. — Чтобы засветиться? Ведь у него была возможность просто прыгнуть в лифт, пока его не успели увидеть. Нажал кнопку — и был таков. Зачем?

Я — сам так не думая — сказал, что это мог быть какой-нибудь сумасшедший наркоман, который был в шоке от внезапной смерти приятеля и, может быть, услышав мои шаги, впал в панику, испугавшись, как бы его не обвинили в убийстве, особенно, если это он сделал укол. Впрочем, и тогда я не понимаю, отчего он не воспользовался лифтом.

— Значит, вы ему в чем-то помешали, — сказал следователь. — Интересно, в чем?

Он выпустил еще одно облачко дыма, которое снова повисло в воздухе, прежде чем раствориться. Следователь вопросительно смотрел на меня, молчал, может быть, ждал моего ответа. Наконец, не дождавшись, спросил:

— Не догадываетесь?

— Чтобы забрать шприц, — сказал я.

— Почему вы так решили? — спросил следователь.

— Но ведь он его забрал, — улыбнулся я.

Следователь тоже улыбнулся, выпустил дым, задумался. Я подумал, что для следователя этот мотив недостаточно убедителен. Он, как и я, должен был понимать, что, нападая на меня, преступник сам наводил следствие на мысль о преднамеренном убийстве наркомана. Без этого нападения следствие могло бы удовлетвориться анализом крови погибшего, но даже в том случае, если бы экспертиза установила повышенную концентрацию в остатках раствора, то и это еще не говорило о предумышленном убийстве — наркоман и сам мог приготовить такой раствор. Правда, тогда возникал вопрос, куда делся флакон, но и флакон можно было оставить. Возможно, это сделало бы версию о несчастном случае еще более убедительной. Значит, это был не флакон.

Видимо, мы со следователем рассуждали примерно одинаково, потому что он сказал, что себе дороже, и спросил, нет ли у меня каких-нибудь предположений. Я пожал плечами. Сказал, что не понимаю, зачем преступнику было так рисковать.

Рассказ следователя подтвердил все, что я по этому поводу думал, только вопрос об ампулах остался невыясненным. В пробе с того места, которое я им указал, то есть на вынутой ими из пола кафельной плитке, что я, вероятно заметил (я кивнул), оказались микроскопические осколки стекла, а кроме того при химическом анализе в смыве были обнаружены молекулы наркотика, того же, что и в крови наркомана.

— Морфий? — спросил я.

— Да. Откуда вы знаете?

— Вы мне сами сказали. В прошлый раз. Он превысил дозу.

— Да, так мы думали.

— Что, оказалось иначе?

Следователь не стал отвечать. Он встал, обошел свой стол, уселся под портретом, положил руки на стол.

— Скажите, — спросил следователь. — Когда вы видели его и того, другого, во дворе, вам ничто не показалось странным в их разговоре?

Я сказал, что со своего места не мог слышать их разговора.

Следователь пояснил, что он имел в виду жестикуляцию или выражение их лиц, в конце концов, было же что-то, что привлекло мое внимание. Иначе, почему они мне запомнились?

Я сказал ему, что «запомнились» не совсем точное слово — я вспомнил их, вспомнил после того, как нашел труп. Впрочем, сказал я, может быть, и было что-то, что выделяло их из прочего сброда, хотя и все они там достаточно колоритны. Может быть, их несоответствие друг другу. Было непонятно, что может связывать их, но мало ли какие отношения бывают между людьми. Нет, кроме этого несоответствия ничего особенного в них не было.

— Они уже находились во дворе, когда вы появились там, или пришли позже? — спросил следователь.

Я сказал, что уже были.

— Они громко разговаривали?

— Они почти не разговаривали. Просто встали и пошли.

— Они что сидели? — спросил следователь.

— Да. Разве я вам не говорил?

Следователь сказал, что не говорил. Он спросил, чья была, по моему мнению, инициатива.

Я вспомнил, как светло-серый встал и наклонился над сидящим наркоманом. В этом не было впечатления угрозы или давления, но, пожалуй, как сказал следователь, инициатива. Наркоман с трудом или нехотя встал и нерешительной походкой направился к широкому проему между секциями решетки. Шел на полшага впереди светло-серого или тот шел на полшага позади, как бы пропуская наркомана вперед. Как вежливый хозяин. Или тот, как робкий гость. Да, пожалуй, был тон лидерства, но я подумал: что можно вытянуть из моего ответа?

Следователь некоторое время молчал, потом открыл ящик стола, стал рыться в нем. Я сидел, ждал, что он оттуда достанет.

— Ах-ха, вот они, — сказал следователь и показал мне пачку сигарет.

Я засмеялся. Следователь недоуменно посмотрел на меня.

— Я думал, вы достанете оттуда наручники или пистолет, — сказал я.

— Курите, — следователь через стол протянул мне пачку.

Я вспомнил, что сам так делал недавно.

— Что, переходим к протоколу? — спросил я, но следователь не понял шутки.

Он сказал, что это не допрос, а беседа. Он просто пытается получить какое-то представление о некоторых вещах. Перегнувшись через стол, он дал мне прикурить.

— Значит, повернулись и пошли к подъезду, — сказала следователь.

— Да.

— И этот, в светло-сером костюме, чуть-чуть позади.

— Да, но это, в общем-то, только мое ретроспективное впечатление, может быть, просто домыслы. Теперь, после того, что случилось.

— Конечно, — сказал следователь. — Я это учитываю. А куда вы пошли потом? — неожиданно спросил он. — Тоже в подъезд?

— Нет, — сказал я. — Мне кажется, я вам это уже говорил. Прошел переулком и отправился по делам.

Я не стал рассказывать следователю подробности. О том, что я еще некоторое время постоял у ворот, покурил, глядя на мелких шустрил и наркоманов и думая, мог ли кто-нибудь из них что-нибудь видеть, какую-нибудь машину, например, подозрительных горилл и светловолосую девушку с ними. Подумал, что вряд ли кто-нибудь из них что-нибудь видел, а если и видел, то тут же забыл — в этом месте все время кого-то берут. Тогда, чуть позже, на остановке трамвая мне показалось, что за мной следят, но не мог же этот светло-серый находиться одновременно в двух местах, да мне в тот раз и нечего было особенно скрывать — я направлялся по рутинному, никому не интересному делу в шарашку, и если кто-то следил за мной, то совершенно зря. Все это не имело отношения к нашему делу.

— Вы уверены, что они вас не видели? — спросил следователь.

Я сказал, что не уверен в этом. Я подумал, что они вполне могли увидеть меня из окна, когда я шел по переулку. Да, они могли увидеть меня из окна, но какое это имело значение?

— Да, конечно, — сказал следователь. — Я другое имел в виду. Не мог ли этот, второй, решить, что вы следите за ним? Конечно, взгляд, брошенный из ворот, еще не повод так думать, но ведь мы не знаем, о чем они в этот момент разговаривали и зачем пошли в подъезд.

Следователь затянулся. На этот раз облачко дыма медленно поплыло к окну.

Я подумал, что в этом случае даже взгляд, брошенный из ворот, мог быть таким поводом. Очень мог, но там они вряд ли заметили меня, а если видели, то только из окна. Но и этого достаточно — светло-серый, вероятно, знал обо мне больше, чем я о нем. Да, он, конечно, понял, что мое появление там не случайно, и, наверное, принял меры к тому, чтобы я не встретился с наркоманом. Разумеется, в его планы не входило убивать меня — это была инициатива его застигнутого врасплох сообщника, а ему самому нужно было установить мои связи, если они у меня есть, хотя, конечно, он понимал, что я пока мало что знаю. Другое дело Стешин, этот наркоман, который все время вертелся в этом мире. Он знал много и много мог мне рассказать, а у такого человека любой секрет можно выведать за ампулу морфина. Да, мое появление там в этот момент...

— А из окна они не могли вас увидеть? — спросил следователь.

— Я сейчас как раз думал об этом, — сказал я. — Но это тоже не повод нападать на меня.

— Шприц, — сказал следователь.

— Понимаю, — сказал я, по-прежнему делая вид, что не понимаю. — Понимаю, что он хотел забрать шприц, раз он все равно, в конце концов забрал его, хотя второй труп, по-моему, более очевидная улика. А потом, зачем он это сделал? Ведь наркоман умер от морфия, а не от стрихнина.

— А вот теперь я вам кое-что расскажу, — сказал следователь, выходя из-за стола, наверное, за столом он умел только спрашивать. Он повернул стул к себе, уселся на него верхом и принялся рассказывать.

Версия о смерти от случайной передозировки следователя не удовлетворила, и он попросил эксперта сделать химический анализ на определение концентрации морфина в растворе. Как он и ожидал, концентрация оказалась необычайно высокой, что-то от десяти до пятнадцати процентов, то есть как минимум в десять раз выше той, которая допускается в фармацевтической промышленности. Случается, что наркоманы сами разводят морфий новокаином или просто водой, когда им удается достать наркотик в порошке, так называемый сушняк. Можно было бы допустить такую возможность и в этом случае, а отсутствие шприца списать на сбежавшего приятеля, прихватившего с собой и остатки раствора, но мое сообщение о том, что шприц был разбит, опровергало такую версию. Вряд ли приятель стал бы возвращаться за разбитым шприцем тогда, когда с минуты на минуту должна была приехать следственная группа. Во всяком случае это следовало проверить, но у следователя были еще и свои причины сомневаться в несчастном случае.

В общем, он рассуждал так же, как и я: остатки раствора в каком-нибудь пузырьке при наличии разбитого шприца стали бы вещественным доказательством несчастного случая, и если бы раствор действительно был самодельным, возможный приятель не стал бы, рискуя быть пойманным, возвращаться за разбитым шприцем, но было еще кое-что, о чем я не знал.

Во внутреннем кармане пиджака покойного была обнаружена коробка с девятью ампулами морфина по десять кубиков каждая. Такая же ампула, только пустая оказалась в боковом кармане. Следовало сделать вывод, что покойный только что опорожнил эту ампулу. На всех ампулах была фабричная маркировка: это был полуторапроцентный морфин, так называемый ветеринарный. Экспертиза показала, что концентрация соответствует маркировке. Для такого «закаленного» наркомана, каким был Стешин, доза в десять миллилитров, по мнению следователя, вряд ли могла оказаться смертельной.

— Убийце нужно было забрать не только разбитый шприц, — сказал следователь. — Куда более опасной уликой была коробка с ампулами концентрированного морфина. Вы помешали ему подменить этот морфий обычным и поэтому он напал на вас.

— Почему вы думаете, что это были ампулы? — спросил я. — Почему не самодельный раствор?

— Во-первых, ему выгоднее было бы оставить пузырек на месте, — сказал следователь, — это снимало бы все подозрения. Во вторых, с неделю назад через руки Стешина прошла партия ампул с маркировкой морфина, но это не был морфин. Был какой-то препарат, содержащий морфин, но в очень низкой концентрации.

Консультировались со специалистами, — продолжал следователь. — Все говорят, что не знают такого лекарства. Более того, утверждают, что это не может быть лекарством, поскольку выбор ингредиентов случаен.

Да, это было странно. Можно было предположить, что какая-то банда затеяла крупное мошенничество, вероятнее всего оптовую продажу поддельного наркотика другой банде. Вопрос в том, зачем в таком случае вообще нужен морфин? Они спокойно могли бы запаивать ампулы с новокаином или даже с водой. Вообще, ампулами обычно торгуют те, кто имеет к ним доступ в больницах или на аптекарских складах, а это всегда небольшие партии. Партия, проданная Стешиным, была небольшой, но это и не был обычный морфин. Очевидно, Стешина убрали те, кто производил эту непонятную смесь.

— Да, вероятно, этот концентрированный морфин был в ампулах, — согласился я. — А почему вы решили, что Стешин не мог умереть от десяти кубиков морфия? Все-таки приличная доза.

— Не для него, — сказал следователь.

— Вы что, знали его?

— Заинтересовались после этой партии, — сказал следователь. Он встал, переставил стул, уселся на него обычным способом, достал новую сигарету, закурил. — Хотите узнать его биографию? — спросил он.

— Было бы интересно.

Биография действительно была интересной. Отец, генерал медицинской службы, профессор, член-корреспондент, преподавал в Военно-медицинской Академии, мать в свое время была оперной певицей «сопрано», в общем, мальчик из более чем приличной семьи. Следователь заметил мою реакцию и поправился — «советская элита». Родители, конечно же, постарались дать ему хорошее образование, — французская школа, музыкальная школа для одаренных детей — может и правда, были способности, — готовили в училище имени Мусоргского, но неожиданно для родителей он бросил скрипку, перешел на контрабас и поступил в гораздо менее престижное училище, на Моховой. Возможно, в этот момент начались конфликты с родителями, потому что мать, классическая певица, не могла одобрять его увлечения джазом, отца, генерала послевоенной закалки — даром, что доктор наук — тоже, не могло это радовать, а если он видел его друзей... У меня были знакомые в этой среде, наверное, как раз тогда. Самоуверенные, раскованные, немного циничные ребята, жаргон и подначки, непристойные шутки, быстрая небрежная речь и бесконечное презрение к отечественному истеблишменту. Кто-то, может быть, и не из них посадил его на иглу. Мальчик из более чем приличной семьи стал наркоманом. После третьего курса он был арестован и осужден — еще с двумя наркоманами ночью они ограбили какой-то медпункт. Через три с половиной года он вышел. Сначала устроился подсобным рабочим на стройку, но скоро ушел оттуда и стал играть в небольшом джазовом составе, в молодежном кафе. Пил, проводил время в разных злачных заведениях в компании джазовых музыкантов и богемных девиц. Потом стал вести себя странно. Нервничал, периодически исчезал. Несколько раз его задерживали на вокзалах с небольшими количествами наркотиков, но отпускали. Говорил, что держит для себя, и, по-видимому, так и было. Постепенно стал опускаться, перестал следить, за собой, обносился. Лечился, потом опять пытался играть, с каким-то составом, халтурившим в загородных клубах, снова сорвался и снова лечился. Так и тянулось. В конце концов, совсем бросил играть. Работал сторожем, разнорабочим. Полгода назад устроился санитаром в психиатрическую больницу, но недавно уволился. По собственному желанию. Так написано, но на самом деле его выгнали за систематическое хищение наркотиков.

Джазовые музыканты. Красивые, веселые, бесшабашные парни, элегантные обольстители, безродные космополиты.

Синяя рубашка с проступившими пятнами грязного пота, заскорузлые, исколотые руки и серое, испитое лицо. И глубокий страх в глазах. Страх, переходящий в ужас. Там, во дворе. И на лестнице. Там, в глазах, которые уже перестали отражать свет... И тело, которое уже не чувствовало жару, хотя он был в пиджаке. Я посмотрел вниз, на свой пиджак. Коробку нашли во внутреннем кармане, опустошенную ампулу — в боковом. Кто-то пообещал ему морфий. Кто-то дал. Кто-то его убил.

— Вы видите? Нет никаких оснований предполагать, что у него был ослаблен иммунитет.

Да, это было убийство, заранее спланированное убийство. Кто-то дал Стешину концентрированный наркотик, и Стешин почему-то его взял. Он знал о существовании подпольной лаборатории, где могут запаять что угодно, знал, что за ним охотятся и все же он его взял. Может быть, это был кто-то, кого он не опасался, кто-то с другой стороны?

— Вы не знаете наркоманов, — сказал следователь, — не знаете, что это за народ. Если он гонит по венам всякую дрянь, как ему устоять перед ампулой с надписью «морфин».

Робкая надежда, что, может быть, все это не так, что это кто-то другой, что его просто пытаются купить, когда все тело крутит и сворачивает нестерпимой болью, а сейчас, стоит только воткнуть — и тонкая ленточка взбежит и распустится алым цветком, следить, как красное облачко уплотняется и уходит под поршнем, а потом резкий удар изнутри и тяжелое блаженство и — всё.

— Ваша дама, — сказал следователь. — Стешина видели выходящим вместе с ней из подъезда.

— Что?

Я сидел спокойно, и мой вопрос был просто механической реакцией на сообщение. Оно было неожиданным, но не сенсационным, я просто задумался.

«Может быть, свидетель ошибся? — думал я. — Откуда Людмиле знать этого подонка? Это же не какой-то богемный курильщик травки, а вконец опустившийся, тяжелый наркоман. Это не ее компания — что может их связывать?»

— Это новость для меня, — сказал я следователю. — Но может быть, это просто случайность? Людмила живет в этом доме, а Стешин... Вы говорите, он все время там околачивался. Он мог просто одновременно выйти с ней из подъезда, вовсе не вместе.

— Они разговаривали, — сказал следователь. — О чем?

Мало ли о чем? Например, он мог спросить у нее, который час или попросить немного мелочи, но следователь сказал, что они с Людмилой еще чуть-чуть постояли.

— Я хочу сказать, — сказал следователь, — что если их видел мой информатор, то мог видеть и кто угодно другой. Вы понимаете, чем ей это может грозить?

Я посмотрел на окно. Туда, где белый след самолета уже разлохматился и стал похож на распустившуюся пряжу.

23

Я доковырял вилкой гарнир и закурил. Я сидел у открытого окна и надеялся, что буфетчица этого не заметит. За окном, в дворовом садике, три девочки копались в песочнице. Двое мужчин прошли к решетчатой скамейке и, сев на нее, принялись открывать бутылку портвейна. На ветку чахлой сирени рядом с окном слетела трясогузка, качнула ее и упорхнула наискосок.

Информация, полученная от следователя, заставила меня задуматься. То, что Людмилу видели, говорящей со Стешиным, заставляло меня взглянуть на все под другим углом. Факт ее знакомства с ним, если она была с ним знакома, не только ничего не прояснял, но еще и запутывал дело. Правда, этому сообщению информатора (или следователя?) можно было и не очень доверять. Следователь спросил меня, не выходил ли я тогда на короткое время. Я ответил ему, что выходил один раз, если не считать того случая, когда отправился вместе с ним, но он сказал, что какой-то человек, по описанию, похожий на меня, появился из подъезда через несколько минут после того, как туда вошел Стешин, однако это мог быть и другой человек, сказал он, мог быть как раз тот, о ком я говорил. Конечно, и этот вопрос мог быть очередной ловушкой — ясно же, что в этом случае я должен был видеть Стешина живым. Я спросил, видел ли меня его информатор входящим в подъезд, но следователь сказал, что он пропустил этот момент, так как не следил за домом специально, а последним, кого он видел, был какой-то высокий худой человек в бейсбольной кепке, источник назвал ее баскетбольной, видимо, из-за роста этого человека, но он мог выйти из какой-то квартиры, что предстоит проверить.

Все это давало немало пищи для размышлений, и я думал о том, что, может быть, не случайно наркоман назначил встречу именно там, на лестнице, возле квартиры, и может быть, не случайность, что Людмила вышла из квартиры в этот момент, а к Стешину на встречу пришел не тот, кого он ждал, но кто-то, кто все же всучил ему концентрированный морфин и сделал это для того, чтобы наркоман не встретился с ней, но тогда появляются совершенно другие мотивы, не исключено, что убийца подстерегал на лестнице Людмилу или собирался проникнуть туда. Возникала совершенная путаница, где все факты противоречили друг другу, да еще этот выходивший из подъезда светло-серый... Впрочем, это опять-таки мог быть кто угодно, любой человек с улицы, ну, хоть вот этот, стоящий у стойки с напитками.

Я откинулся на стуле и развел руками, когда, обернувшись, он оказался Прокофьевым. Прокофьев покачал головой и усмехнулся так, как будто уличил меня в каком-то мошенничестве. Он помахал мне рукой, чтобы не кричать через головы сидящих за столами мужчин и женщин, и отвернулся к буфетчице, которая появилась в это время в дверях за стойкой. Прокофьев показал пальцем на бутылку светлого рома на полке, на уровне ее головы. Она посмотрела, скривилась — не понимала, как можно пить эту гадость. Отмерила мензуркой в два стакана, грамм, как я понял, по сто. Прокофьев еще что-то говорил буфетчице, но в общем шуме я не слышал его голоса. Буфетчица отрицательно покачала головой, засмеялась. Прокофьев с двумя стаканами подошел к столу, поставил, отодвинул стул и сел.

— Деревня, — сказал Прокофьев. — Удивилась, когда я попросил немножко льда.

— Нет у них? — спросил я.

— Откуда? Я и не рассчитывал. Ладно, — Прокофьев поднял стакан. — Море, ветер, алые паруса, хрупкие блондинки, — он сказал это весело, но в глазах у него было немного грусти. — В принципе, не так уж и плохо там, в южных морях.

— Если б не детство, — сказал я.

Ром был теплый. Его это не портило, но в такую жару было бы лучше со льдом. За окном на детской площадке, двое из одного стакана по очереди пили портвейн, жизнь их была бесхитростна и проста.

— О чем ты задумался? — спросил Прокофьев.

Я сказал ему, что жизнь тех бесхитростна и проста.

Прокофьев сказал, что заходил ко мне, вернее, взбирался и после такого подъема был сильно разочарован, но, видимо, есть справедливость на свете. У него не было ко мне никакого конкретного дела, просто так, захотелось увидеть. Я сказал, что и мне, наверное, тоже, но как-то не подумал об этом, а вообще, я собирался к хрупкой блондинке, той самой, с морем, ветром и алыми парусами, но что, может быть, нам отправиться к ней вместе?

— Была у меня одна хрупкая блондинка, — Прокофьев как-то сумрачно усмехнулся. — Она меня не поняла, — знакомым с детства движением он откинул со лба русую прядь, отпил из стакана, прищурился. Что-то было во всем этом новое, я не мог понять, что.

— Нас не поняла, — сказал я, — а может быть мы ее.

— Ты имеешь в виду ту, в голубом берете? — спросил Прокофьев.

— Кого же еще?

Прокофьев помолчал, поводил пальцем по краю стакана.

— Еду в Гальт, — сказал он.

Я просунул сквозь решетку окурок, бросил его. Подумал, сказать ли Прокофьеву...

— Она вчера дала мне пощечину, — сказал я. — Из-за Алых Парусов. Или не из-за Алых парусов, в общем, из-за царя Кандавла, — сказал я.

— Кто это?

Я рассказал ему миф.

— Не знаю, — сказал Прокофьев. — Может быть, царь Кандавл и оруженосец — одно и то же лицо. Я думаю, не важно, что тут до и что после? Просто блондинка знала, где ей оскорбиться.

Знала, где оскорбиться. Конечно. Это была фальшивая пощечина, неискренняя, она не была порывом оскорбленной невинности: Ассоль не была оскорблена. Эта пощечина была для нее просто долгом, всего лишь данью приличиям, потому что эта невинность прекрасно знает, что почем. И знает, что там, где речь идет об измене вообще, разговор не о том, что до и что после, а о возможности для нее. Здесь она сочла нужным обидеться — я это понимал. Конечно, это была не очень удачная шутка, но реакция была преждевременной, и она это понимает и понимает, что это понимаю и я. Во всяком случае, я должен не позволить ей впасть в меланхолию, иначе так и пойдет, и оно уведет меня в сторону, черт знает куда.

— Однако, интересный феномен, — сказал Прокофьев. — Человек не верит своим глазам.

Мы вышли на Средний Проспект. В этот час дня было шумно, и все спешили так, как будто дома их действительно что-то ждало. Одни мы с Прокофьевым неторопливо шли по проспекту, выпуская дым в ошалевшие лица прохожих и плавно беседуя.

— Кто она, твоя блондинка? — спросил Прокофьев.

— Не знаю, — сказал я. — Она любит русский язык.

— Конечно, — сказал Прокофьев. — Они все учатся в университете. Все там, на филологическом. Им нравится сокращение: оно непристойно звучит по-английски.

— Она сказала бы, что для тебя нет ничего святого.

— Да, — сказал Прокофьев. — Они любят, когда есть что-нибудь святое. Они любят, когда у тебя есть что-нибудь святое, они любят ловить тебя на высоких чувствах. А сами они что угодно обратят в святыню, даже непристойность, даже порнографический журнал.

Я подумал, не мы ли обратили его в святыню, но ничего не сказал. Я подумал, что надо позвонить Людмиле, чтобы предупредить, что приду не один. В телефонной будке на этой стороне была оторвана трубка. Здесь, у перекрестка, остановился трамвай и загородил нам дорогу.

— У нее сегодня по сценарию грусть, — сказал Прокофьев, — а ты хочешь подсунуть ей новое знакомство. Ты хочешь навязать ей роль гостеприимной хозяйки. Я правильно понял?

Я улыбнулся.

— Потом все равно будет меланхолия.

— Может быть, нет.

— Послушай, а зачем тебе все это надо? — спросил Прокофьев.

— Может быть, я что-нибудь узнаю, — сказал я.

Я подумал, что ничего не узнаю.

Мы остановились у церкви Святой Екатерины, на остановке. Где-то над нами, высоко, каменный ангел попирал ногами ржавую сферу. Я не видел его, но знал, что руки его пусты.

— Ты хочешь что-то услышать? — спросил Прокофьев.

— Может быть, услышать, — сказал я, но я не уверен, что он правильно понял меня.

— Ты хочешь услышать слова?

— Слова, — повторил я.

— Услышать ложь?

— Может быть, ложь.

— Послушай, — сказал Прокофьев. — Ты хочешь откровенности от нее? Ты ее не добьешься, если это то, о чем ты мне говорил. Ее ложь не будет ложью по существу, но и не будет правдой, потому, что правда не в ее интересах, и, утверждая, она будет опровергать. Это ты будешь откровенен с ней, а не она с тобой. Смотри, как бы она не сделала из тебя человека.

— Она не сделает из меня человека, — сказал я.

— Не сделает?

— Нет.

— Почему ты в этом уверен? — спросил Прокофьев.

— Потому, что я уже слышал ложь. Слышал слова.

— И теперь ты снова хочешь услышать их?

— Да.

— Как доказательство?

— Да.

— Но зачем? Ведь ты больше не поверишь в нее. В эту ложь.

— Я никогда не верил.

— Но ты всегда любил ее.

— Это правда.

— Смотри, я хотел предостеречь тебя от неосторожного шага.

— Да. Я все это знаю.

— Какая жара, — сказал Прокофьев.

На площади, не доходя до переулка, в гастрономе я взял две бутылки белого венгерского вина и так, неся их в руках, мы с Прокофьевым прошли оживленным в этот час тупиком во двор и в лифте поднялись на шестой этаж. Дверь отворилась, и я встретил грустный, совершенно убитый взгляд Людмилы. Она сделала быстрое движение ко мне и внезапно запнулась. Она увидела стоящего чуть в стороне Прокофьева. Растерянно смотрела то на него, то на меня, будто выбирала.

Я извинился за то, что без предупреждения привел друга. Я сказал, что в автомате была оторвана трубка, а потом по пути уже ничего не попалось.

— Нет, прекрасно, я очень рада.

Я взял ее руку, поднес к губам, сделал вид, что целую. Когда выпрямился, ее глаза больше не были грустными, были любезными. Прокофьев поклонился, поздоровался.

Людмила пропустила нас, и мы прошли по коридору в ее комнату впереди нее. Вошли. Перед диваном, на низеньком столике стояла стеклянная ваза с фруктами и виноградом, два бокала и зеленоватая бутылка такого же, как мы только что купили, вина. Прокофьев остановился посреди комнаты. Он обернулся. Он посмотрел на меня и чуть насмешливо улыбнулся. Я не понял, почему. Людмила подошла и встала между нами.

— Знакомьтесь, — сказал я Людмиле, — Прокофьев.

Людмила посмотрела на меня, на Прокофьева, как будто сравнивала. Она улыбнулась.

— Мы знакомы.

— Вот как.

— Да, — сказал Прокофьев, — знакомы, — он тоже улыбнулся. — Это было такое романтическое место, — сказал он.

— Правда, — сказала Людмила. — Чудесный сад, о котором под звуки арфы говорят песни? Воздушная стена окружает его со всех сторон, деревья в цвету, почва напоена благоуханием. Тинтагель.

— Тинтагель? — сказал я.

— Кладбище, — сказал Прокофьев.

— Да, но мы виделись с вами и раньше, — сказала Людмила. Она стояла между нами и не знала, куда ей повести ресницами. Повела туда и сюда и остановилась на мне. — Но вы меня не узнали.

Я подумал: кому из нас она это говорит? Я засмеялся. Людмила, наверное, уничтожила бы меня взглядом, но сегодня это было нельзя. Тем не менее я решил не накалять обстановку. Я вручил ей бутылки и сказал, что неплохо бы поставить их в холодильник. Кажется, ее это обрадовало. Она взяла их и быстро вышла из комнаты. Вернулась с третьим бокалом. Ей было неудобно за этот бокал, а может быть, за первые два. Конечно, я должен был предупредить. Жестом я указал Прокофьеву на диван. Он обошел столик и сел. Я принес от окна старомодный плюшевый пуфик и, пропустив его между ног, сел. Людмила присела на диван, справа от столика и осторожно расправила на коленях легкое, пестрое платье. Я снял с горлышка цветную фольгу и штопором откупорил бутылку. Налил в бокалы.

— За наше общее знакомство! — сказал я и поднял свой бокал.

Пригубили. Поставили бокалы. Прокофьев достал из кармана сигареты, посмотрел на Людмилу. Она вежливо улыбнулась, кивнула. Несколько секунд длилась неловкая тишина. Я ничего не говорил, ждал, пока кто-нибудь что-нибудь скажет. Людмила открутила виноградинку и положила ее в рот. Она подняла на меня глаза, кивнула на вазу с фруктами.

— Ешьте фрукты, — сказала она неуверенным голосом. — Отчего вы не едите?

Я оторвал одну ягодку и проглотил ее. Прокофьев отпил вина и подмигнул мне. Людмила выжидательно смотрела на меня. Мне стало немного не по себе. Я подумал, что, в общем-то, не затем привел Прокофьева, чтобы испортить Людмиле игру. Это он так решил, хотя мне и в самом деле не хотелось давать ей возможность объяснить ее вчерашний порыв. Сейчас, пожалуй, лучше было бы кому-то что-то сказать. Я спросил Людмилу о Тинтагеле.

— Это волшебный замок, — сказала она. — Волшебный замок с воздушной стеной. Там сад.

Я вспомнил, что в детстве в одной старинной легенде, мне как-то встретилось похожее имя. Или то был Тинтажель? Но если это волшебный замок, подумал я, и если он исчезает и появляется снова, то и название может меняться, так же как это имя, которое Людмила произносит то «Изольв», то «Изоль». Она пересказывает известный нам сюжет и даже читает отрывок по-французски.

По-старофранцузски, сказала она. Было приятно слушать эти слова.

Pur le nan prendre ne la volt

Ne pur belte, ne fust Ysolt

— Да-да, Ассоль, — сказал вредный Прокофьев, делая вид, что не понял.

— Ysolt! — повторила Людмила с таким произношением, что я почувствовал вкус шоколада во рту.

— Я пошутил, — признался Прокофьев. — Изольда — вы же рассказали сюжет. Ассоль это совсем другая история. А может быть, и нет, — сказал он, — Во всяком случае, есть что-то общее. Капитан увез возлюбленную на корабле в Зурбаган, а может быть, в Тинтажель, чтобы жить там, не старясь, в объятиях своей милой. Так она думала. Но рыцарь увез деву на корабле, чтобы мучиться и страдать. Своими руками он отдал ее королю, как его там?..

— Кандавл, — сказал я.

Я пожалел, что это сказал. Сам не знаю, как у меня сорвалось с языка это имя — ведь я же не хотел развивать эту тему, — но Людмила с упреком посмотрела на меня.

— Нет, я не о Марке, я о Тристане, — сказал я. — Ведь это для него она в знак верности надела тот голубой берет.

— Что это? — Людмила совсем по-детски наморщила лоб. — Разве это было?

— Это другая версия, — сказал Прокофьев. — Это просто навязчивая идея. Каждый видит по-своему. Кандавл, голубой берет... Обнажение, — сказал он, — страшная вещь.

— Мне ничего не понятно, — сказала Людмила. — Объясните, пожалуйста, если это не тайна.

— Нет, не тайна, — сказал Прокофьев. Он посмотрел на меня. — Он хочет сказать, что это один архетип. Он считает, что рыцарь знал, что он делает, отдавая принцессу наивному Марку.

— Но в легенде этого нет, — возразила Людмила. — Он вез ее к дяде, но выпил любовный напиток. Ведь он же не думал...

— Кто знает, о чем он думал? — сказал Прокофьев. — Автор не знает, он знает только сюжет, но если распространить на весь текст тот же принцип, по которому строится переведенный вами отрывок, его чувства можно предположить. Потому полюбил Изольду Тристан, что вез ее к Марку, потому он повез ее к Марку, что любил он ее. Если бы не любил Изольду Тристан, не повез бы он ее к Марку, если бы не повез ее к Марку, не полюбил бы Изольду Тристан. Из-за Марка и из-за потери полюбил Изольду Тристан.

Людмила молчала. Видимо, ей было трудно это понять и нечего возразить.

— А может быть, нам наконец выпить? — предложил Прокофьев. — Давайте выпьем, за этого вашего царя, мир праху его.

Людмила ухватилась за это, как за соломинку.

— Мир праху его.

— И вечная память.

Мы подняли бокалы и чуть-чуть опустили головы, как будто поминали реально существовавшего мертвеца.

— А что это за голубой берет? — спросила Людмила, поставив на столик свой бокал. — Это что, символ?

Я чуть было не сказал, что женщина в берете это его вдова, но подумал, что так я совсем заморочу бедную девочку. Я сказал ей, что нет, не символ, что это была живая женщина. Даже слишком живая, если взглянуть на нее глазами Тристана.

— Или Кандавла, — сказал Прокофьев. — Это просто навязчивая идея.

Настала тишина. Я достал сигареты и закурил. Людмила пододвинула ко мне пепельницу. Молчали. Прокофьев медленно водил пальцем по тонкому краю бокала. Людмила чувствовала нашу напряженность, но она не знала, в чем дело. Мне было неловко за впечатление какой-то нашей обособленности от нее, которое должно было у нее возникнуть. Я подумал, что вообще не стоило затрагивать эту тему, потому что теперь объяснять суть предмета было бы долго и сложно, да и смешно. Людмила посмотрела на меня, на Прокофьева, взяла за ножку бокал. Вздохнула.

— Ну что ж, — сказала она, — за Кандавла мы пили. Теперь давайте выпьем за его безутешную вдову. Она в голубом берете, — сказала Людмила, — и она безутешна.

Время сместилось. Я подумал, как странно, что мы здесь втроем. На мгновение мне показалось, что Людмила все понимает, но она не могла понимать. Это было из нашего детства, и она этого просто не знала. Я взглянул на Прокофьева, как в зеркало.

— За женщину в голубом берете, — сказал он.

— За Людмилу, — сказал я.

Людмила внимательно посмотрела на меня, на Прокофьева, как будто все понимала. Прокофьев кивнул. Людмила тоже кивнула. Мы протянули руки с бокалами над столом, негромко чокнулись. Выпили горьковатого с холодным запахом вина.

Прокофьев поставил бокал. Он встал, подошел к книжной полке и стал рассматривать корешки. Кажется, он нервничал. Он повернулся к Людмиле.

— У вас здесь нет третьего тома, — сказал он, показывая на собрание Грина, то самое, которое я ей принес. — Его вообще у вас нет или...

— Нет, — сказала Людмила, — вообще не хватает.

— Я вам могу принести, — сказал Прокофьев. — У меня есть как раз третий том. С Ассолью, — он принужденно усмехнулся. — Он мне не нужен.

— О, приносите! — обрадовалась Людмила, не обратив внимания на «Ассоль». Потом улыбнулась и спросила. — Только я вас тогда... не перепутаю?

Прокофьев неопределенно качнул головой.

— Я должен идти, — сказал он.

Он подошел к окну, постоял. Снизу, из переулка донесся какой-то шум, отдаленные крики, звук автомобиля. Все стихло.

— Может быть, и нам прогуляться? — предложил я Людмиле.

Она как будто с облегчением согласилась.

Мы вышли в коридор. Людмила не заперла дверь своей комнаты. Прошли полутемным коридором мимо двух наглухо закрытых дверей, я подумал, что ей одной должно быть не очень уютно здесь, в этой пустой и гулкой квартире. Людмила захлопнула наружную дверь, не стала ее запирать. На секунду остановились. Неожиданно она взяла меня за локоть и крепко сжала его. Я посмотрел на нее: ее брови были жалобно вздернуты, губы дрожали.

«Что ж, это вполне может быть, — подумал я, — тем более, если она его знала».

В кафельном полу, у окна, недоставало одной плитки. Блестящий ботинок Прокофьева наступил на этот квадратик. Мы стали спускаться по лестнице.

24

Мы расстались на площади, где в этот момент красный трамвай, громыхая, заканчивал круг. Прокофьев пожал мне руку и в его прищуренных глазах на мгновение мелькнула не то чтоб насмешка, однако легкая ирония, неуловимая, едва заметная, — но я его понял. С глухим стуком разошлись тяжелые створки, и Прокофьев щегольским, упругим движением взлетел, чуть коснувшись ступеньки, сверкнул зубами, и створки столкнулись. Несколько секунд я смотрел вслед трамваю.

— Вы очень его любите? — спросила Людмила, когда мы, повернувшись, пошли через площадь назад. В ее тоне мне показалась насмешка.

Я промолчал. Меня с ним слишком многое связывало и я не хотел это с ней обсуждать. Я сказал только, что мы с ним вместе учились. Потом добавил, что и в школе тоже.

— Детство, — сказала Людмила.

— Детство, — сказал я, — хотя это не то, что я люблю.

— А как же он? — спросила Людмила. — Это ведь тоже детство, с вашими первыми, самыми яркими впечатлениями. Ведь оттуда...

— Нет, — оборвал я ее. — В моем детстве Прокофьев — то же, что и я. Так что просто можно считать нас одним человеком.

— Правда. Мне тоже так показалось, — сказала Людмила. — Вы были, — она на секунду задумалась. — Вы были, как одна карта, — неожиданно сказала она.

— Как? — сравнение меня удивило.

— Ну... Я не знаю, — сказала она. — Вы как-то странно уравновешивали друг друга. Может быть даже, как два врага.

— Врага? — это меня поразило.

— Нет, конечно, — согласилась она. — Скорее, вы менялись ролями. Как будто каждый раз один говорил за другого. И противоположное своему. Как будто вы улыбались друг за друга и двигались, а я была одна против двоих.

— Почему против?

Она не ответила, взяла меня под руку. Мы вошли во двор, в садик, сели на решетчатую скамейку. Я закурил. Никого не было в скверике. Медленно наступали сумерки.

— Девять часов, — сказала Людмила.

— Да, — сказал я, — раньше стало темнеть.

— Лето на убыль.

Две невыразительные мужские фигуры со стороны ворот приблизились к решетке, остановились у нее. Огонек спички бросил бледный отсвет на лицо одного из них, но почти не осветил его. Там затлело пятнышко сигареты. Ничто не привлекало моего внимания.

— Карта, — подумал я, — дама... Почему мы враги?

— Он циник, — грустно сказала Людмила.

Я повернул голову.

— Кто, Прокофьев? Да, — сказал я, — но не антипод, — я вздохнул, — потому что я тоже циник.

— Может быть, — сказала Людмила, — но есть вещи, над которыми вы бы не стали смеяться.

— Есть вещи, над которыми я стал бы плакать, — сказал я, — но сегодня я доверил это Прокофьеву.

— Вы тогда сказали Кандавл, — сказала Людмила. — Почему вы назвали Марка Кандавлом?

— Я ошибся, — сказал я. — Я потом поправился. Я хотел назвать Кандавлом Тристана.

— А потом Прокофьев дал эту необычную трактовку сюжету. Значит это ваша трактовка?

— Наша, — сказал я.

— Ну хорошо, ваша, но почему? Почему, — спросила она, — вы так извращенно трактуете этот сюжет?

— Поймите, вы, девочка, — чуть не крикнул я. — Он хотел овладеть ей через Марка. Хотел дать ей плоть. Без этого ее бы не было для него.

Людмила задумалась. Я прикурил и раскрошил обгоревшую спичку в руке. Достал платок и вытер пальцы. За решеткой к двум стоящим фигурам присоединилась третья, какая-то женщина.

— Эта женщина, — тихо спросила Людмила. — Эта женщина в голубом берете. Это вдова? Почему на нее надо глядеть глазами Кандавла?

— Или Тристана, — сказал я. — Но не оруженосца.

— Она безутешна, — сказала Людмила. — Поверьте, она безутешна. И она не отдавалась оруженосцу.

— Не отдавалась?

— Нет.

Я подумал, что Людмила все верно поняла. Я подумал, что как бы мне хотелось в это поверить, иначе... Иначе как мне поверить в свое собственное существование?

— Может быть, она и могла бы понять, — сказала Людмила.

— Боюсь, что она поняла.

Людмила положила руку мне на руку.

— Она заставила вас страдать? — спросила Людмила.

— Нет, — сказал я. — Совсем нет. Она меня сильно удивила. Трудно даже сказать, знала ли она, что может кого-то оскорбить. Видите ли, та роль, которую она играла... Но может быть, она не играла никакой роли. Если нет, тем страшней. Тогда все совпадает. Без остатка. То есть ничего не остается. Тогда это документ. Впрочем, я не знаю, как это на самом деле назвать. Я не уверен в том, была ли она искренна. То есть была ли она собой. Я хотел вернуться к одному только лицу. Потому что это была женщина с лицом врача. Нет, сестры милосердия. Я так ничего и не понял.

«Это какая-то патология, — подумал я. — Рассказать кому-нибудь — будет смеяться. У нее было лицо сестры милосердия — ничего другого я не могу придумать».

Я достал носовой платок. Было все еще очень жарко.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — сказала она.

— Я сам едва понимаю, — сказал я, — но может быть, о вас.

В двух окнах третьего этажа напротив одновременно зажегся тусклый свет. Я спросил ее, видела ли она когда-нибудь картины ада, то есть картины, на которых изображен ад.

— Да, конечно видела, — сказала она. — Но почему вы спросили об этом?

Я спросил ее о чувствах, которые они у нее вызывают, но она не смогла мне определенно ответить. Я спросил ее, что, может быть, это не только страх, но что-то еще. Что-то еще, что привлекает, захватывает, затягивает, соблазняет, — но это я ей сказал. Оно становится твоим, сказал я, не факт, а конкретнее факта, за пределами факта. То, во что трудно поверить и без чего не можешь жить. Она согласилась.

— Да, — напряженно сказала она, — да. «Искушение Святого Антония», да, это последний соблазн.

— Вот именно, — сказал я. — Именно последний соблазн. Последний, когда уже нечем искусить. Там, где бессильно наслаждение, и вдруг — ужас. Испытать наслаждение в ужасе. Тогда, может быть, праведники потому бегут наслаждения, что истинный ужас заключается именно в нем?

Я увидел детский страх в ее глазах.

— Вы хотите сказать, что эта женщина...

— Да, она захватила настолько, что ей невозможно было верить. В это нельзя было верить, а без этого... без этого все не имело смысла, — сказал я.

— И это был ад? — наивно спросила она.

— Что? Ад? — я засмеялся. — Нет, вы не так меня поняли, — сказал я. — Вы поняли меня слишком прямо. Я просто привел пример. Боюсь, что неудачный, — сказал я.

— Нет-нет, я вас поняла, — быстро сказала Людмила. — Вы хотите сказать, что ваши чувства к той женщине...

— Нет, вы меня не поняли, — нетерпеливо сказал я. — Там была не любовь, только жуткое любопытство. Если вы увидите портрет на стене, снимок на афишной тумбе, ведь вам безразлично. Для вас это не живой человек, человек без плоти и крови, просто лицо. Ведь так?

— Так, — неуверенно сказала Людмила.

— И для меня это так, — сказал я. — Нужно нечто большее, чтоб оживить даже живого человека.

Я подумал, зачем я несу весь этот вздор. Ведь ей все равно не понять, мне самому не понять, хоть я и пытаюсь всю жизнь.

— А вообще, — сказал я, — это просто попытка применить архетип Кандавла к Тристану. Вольная импровизация на классические темы.

Она сказала, что я просто ухожу от разговора, как будто боюсь сказать слишком много.

— Я и так много наговорил, — сказал я. — А о чем разговор? О том о сем?

— Вы не верите мне, — печально сказала она.

— Но вы же все время лжете.

— Я не лгу. Вы просто боитесь узнать правду, — сказала она.

— Вы можете сказать ее мне?

— Могу.

Людмила посмотрела на меня и в ее глазах я увидел обреченность.

— Не надо, не говорите, — сказал я.

Мы молчали.

— Дайте мне сигарету, — попросила Людмила.

Сумерки сгущались. Противоположной скамейки не было видно на фоне кустов. Несколько окон бледно светились напротив. В тишине где-то послышался всплеск — наверное, там что-то выплеснули из окна.

— Не будем говорить о правде, — примирительно сказал я. — Правда, не будем.

— Не будем, — облегченно согласилась Людмила.

Мы молча курили. Внезапно я подумал, что, и в самом деле, боюсь узнать правду. И не просто боюсь, не вообще, а боюсь узнать ее именно от этой хрупкой блондинки. Но почему я так уверен, что она что-то знает?

Людмила осторожно коснулась моего плеча.

— Вы совсем не такой, каким хотите казаться, — сказала она участливо и нежно.

— О, конечно, я совсем не такой, — бодро согласился я, обнимая ее за талию, а сам подумал, что я как раз хочу казаться таким, каков я есть, только она все равно принимает меня за кого-то другого.

Она положила голову мне на плечо, и я почувствовал прохладный запах ее духов. Знакомый запах, слабый, едва уловимый, но я уверен, это были те же самые духи. Моя рука лежала у нее на талии, она взяла ее и поправила так, чтобы было удобней. Это движение было спокойным, естественным, даже как будто привычным, каким-то домашним, но меня это не возмутило.

Мы сидели, не было никакой напряженности, мимо нашей скамейки продефилировала блондинка в сногсшибательной «мини». Нас это не трогало. Людмила ровно дышала у меня на плече, так что мне показалось, что она спит.

Она подняла голову и, повернувшись ко мне, положила обе ладони мне на плечи. Она улыбнулась мне так, как будто мы знакомы тысячу лет, как улыбаются законному любовнику, тепло и ласково и без всяких «ресниц».

— Может быть, поднимемся наверх и допьем вино?

Я улыбнулся ей (тоже тепло и ласково). Я подумал, как быстро она освоилась в этой ситуации.

— Нет — сказал я. — Боюсь, что тогда я уже не смогу спуститься вниз.

— Кто вас гонит? — она насмешливо улыбнулась. — А может быть, вы боитесь меня?

«Может быть», — подумал я, но не сказал этого.

— Извините, — сказал я. — Давайте допьем его в другой раз. У меня сегодня еще есть некоторые дела.

— Интересно, — она улыбнулась. — В такое время?

— Ничего интересного, — сказал я. — Пара звонков.

— Ну хорошо, — сказала она. — Но у вас еще найдется пять минут, чтобы проводить меня до квартиры?

25

Мы вошли в подъезд. Здесь она чуть замедлила шаги, но не остановилась. Я придержал ее за локоть — она обернулась. Лампочка внизу не горела, и свет со второй площадки, разбитый лестничной решеткой, желтыми пятнами упал на нее и исказил лицо. Мне почудилась на нем гримаса страха.

— Нет-нет, прошу вас, наверх, до самой комнаты. Пожалуйста.

— Хорошо, — я погладил ее по руке. — Пойдем.

Я вспомнил, как она задрожала тогда наверху, возле своей двери.

«Что ж, это понятно», — подумал я.

Мы поднялись, и на верхней площадке я заметил, что она старается не смотреть в сторону окна.

«Все верно».

Она открыла дверь, мы вошли. Дверь захлопнулась, и мы оказались в темноте. Я обернулся и не почувствовал ее рядом с собой. Сделав шаг, я протянул руки вперед и, поискав, нашел ее в темноте. Она стояла, забившись в угол у дверей, и мелко дрожала.

— Свет там, дальше по коридору, — зашептала она. — Возле моей комнаты. Здесь лампочка перегорела.

Я увидел едва различимый белесоватый свет впереди и пошел туда. Я нащупал ее дверь, потом выключатель возле двери и включил свет. Людмила торопливо прошла ко мне по коридору. Ее лицо было озабоченным и напряженным — она выглядела совсем беззащитно. Я толкнул дверь, и Людмила, проскользнув мимо меня, дернула кисточку торшера возле дивана. Став над столиком, сложила руки у горла и громко выдохнула воздух.

— Извините меня, — сказала она, — я такая истеричка. Сама не знаю, что со мной.

— Ничего, — сказал я. — Пройдет.

Я не знаю, что выражали ее глаза, но мне стало жалко ее.

— Можно мне закурить? — для чего-то спросил я.

— О, конечно, курите, — она казалась ужасно обрадованной. — Курите. Присядьте на минуту. Пожалуйста. Я — сейчас.

Она выбежала за дверь, и я услышал ее удаляющиеся шаги. Я достал сигареты. Она вошла, ее лицо уже не выглядело таким испуганным.

— Может быть действительно выпить? — предложил я.

Она прямо расцвела. Ее губы заходили от непрестанно меняющейся улыбки. От радости она не знала, куда девать руки. Я взял бокалы.

— Ополосну, — сказал я.

— Я с вами. Я покажу.

Она смотрела на кухне, как я мою бокалы. Мы вернулись. Я налил. Она присела рядом со мной на край дивана, взяла в обе руки бокал.

— Ну, а теперь за что? — быстро спросила она.

— За вас, — сказал я. — За что ж еще?

Мы отпили понемногу. Я увидел, что она смотрит на меня. Улыбнулся ей.

— Поднимемся туда? — я кивнул головой на дверь. На ту, за которой была деревянная лестница. — Посмотрим?

— Да-а, с удовольствием, — сказала она, и я увидел, что это действительно доставит ей удовольствие.

Мы поднялись по скрипучей лестнице и стали там у стола. Сиротливый свет изо всех четырех окон не отбрасывал тени. Он ровно освещал потемневшую карту на столе, на темном фоне сейчас едва угадывалась название страны.

— Нет, — вздохнул я, — никогда не привыкну к белым ночам.

— Вы южанин? — спросила она меня.

— Южанин? Да нет, не южанин.

«А правда, — подумал я, — южанин?»

Людмила осторожно, придерживая на коленях платье рукой, спустилась по лестнице, внизу я встретил ее. Она оперлась на мою руку. Мы вошли в комнату.

— А теперь пейте залпом, — приказал я.

Людмила послушалась.

— И этот, — сказал я, снова наполнив бокалы.

— Ой, что вы! Я не могу, — испугалась Людмила.

— Пейте! — прикрикнул я.

Мы чокнулись.

— Ох, я буду пьяная-пьяная, — она покачала головой.

— Как раз то что надо, — сказал я.

— Вы не хотите что-нибудь послушать? — спросила Людмила.

— Нет, — сказал я, — не сейчас. Проводите меня до двери, пока вы еще держитесь на ногах.

— Ой, да! Вам же надо звонить, — сказала Людмила. — Или... Нет, наоборот, это вам будут звонить. А может быть, это не важно?

— Важно, — сказал я. Я видел, что через минуту ей будет все нипочем. — Да, постойте. У вас есть целая лампочка?

— Лампочка? — она соображала. — Есть. Сейчас.

Мы вышли на кухню, и, порывшись в столе, она довольно быстро разыскала новую лампочку.

В коридоре она с уважением смотрела, как я ввинчиваю лампочку в патрон.

— Какой вы высокий, — сказала она. — Вам даже не нужно влезать на табурет.

— Стандарт, — сказал я. — Сто восемьдесят три.

Я подвигал крепкий железный засов на двери.

— Отличная штука, — сказал я. — Надежнее пулемета. Будь у меня такой, я бы не выходил из дому.

— Правда? — медленно сказала она. — Вы считаете...

— Да-да, — сказал я. — Я бы и сам так сделал. Ну, спокойной ночи, — я вежливо улыбнулся.

Она сделал два шага ко мне, прижалась к моей щеке щекой.

— Большое вам спасибо! — горячо прошептала она.

И если бы я не понимал, что два больших бокала вина, выпитых один за другим, многовато для такой хрупкой блондинки, я бы и в самом деле поверил в ее искренность — многие попадались на эту удочку.

«Однако, не слишком ли много я в нее влил? — думал я, поглаживая ее перегоревшей электрической лампочкой. — Как бы ее не стало тошнить».

— Спокойной ночи, — сказала она, опускаясь на каблуки.

Она улыбнулась. Она выглядела усталой и сонной, но не пьяной.

Я кивнул и вышел. Хлопнула дверь — и я услышал, как лязгает засов.

— Все в меру, — вздохнул я и стал спускаться по лестнице.

Два заскорузлых подонка сидели на подоконнике на площадке третьего этажа, один лениво размешивал на ладони табак. Не доходя, я остановился на середине пролета. Я сунул руки в карманы пиджака и, облокотившись на перила, сверху стал смотреть на них. Небольшой, но лопающийся от мышц подросток лет восемнадцати поднял на меня низколобую, опухшую рожу.

— Что вытаращился? — проквакал он отвесив для устрашения губу.

— Хочешь в морду? — спросил я его просто так, чтобы что-то спросить.

Тинеджер встал, но второй подонок удержал его за рукав.

— Не надо, — сказал он, — пойдем. Ты что, не видишь? Это же мент.

Подонки, зажав в кулаках свое зелье, нехотя двинулись вниз. Я догнал их, положил руку молодому «бычку» на плечо.

— Эй, — сказал я. — По-моему, я тебя где-то видел, парнишка.

— Чего вам, — сказал он. — Посидеть человеку не дадут. Мы же не гопники. Мирные люди.

— Ты выбери себе другую лестницу, — сказал я. — Слушайся старшего друга — он умнее.

Я обогнал их и спустился вниз.

Подонки меня не обманули: стоя уже в переулке, под аркой, я увидел, как они вышли из парадной, прошли в глубь двора и исчезли в мутных сумерках под деревьями. Через минуту там вспыхнула спичка и бледно затлели огоньки их папирос.

Я шагнул с тротуара. Чей-то бесцветный голос окликнул меня из черной «волги», стоящей напротив. Водитель в кепке с огромным клювом высунул голову из окна.

— Эй, шеф, как насчет закурить? Не найдется?

Я протянул ему пачку. Неестественно длинные пальцы ловко выхватили оттуда сигарету.

— Эх, «Шипка», — вздохнул этот пижон. — Мой шеф курит только «фирму».

— Вот и стрелял бы у своего шефа.

— Да нет, шеф, я не в обиду, — примирительно сказал шофер. — Спасибо за сигарету.

Я сунул пачку в карман, посмотрел на окно — там погас свет.

— Слушай, парень, тебе лишняя трешка не повредит? — спросил я шофера.

— Не могу, шеф, я на приколе, — сказал шофер. — Я бы с удовольствием, но...

— Отвезите его, — раздался из парадной негромкий голос приятного тембра. — Отвезите, а когда вернетесь, поставьте машину в гараж. Я сегодня останусь здесь.

Человек, говоривший это, повернулся и исчез в подъезде прежде, чем я смог поблагодарить его. Шофер открыл мне заднюю дверцу — я сел. Машина мягко тронулась с места, мы выехали на площадь, обогнули ее и, повернув на набережную, помчались на Васильевский, пока не развели мосты.

26

Внизу было сыро и темно, но, поднимаясь по винтовой лестнице на седьмой этаж, я все сильнее и сильнее чувствовал жару, и вонь от стоящих на площадках мусорных бачков становилась все нестерпимей. В прихожей, захлопнув дверь, я прислонился к ней спиной и с трудом отдышался. Отвалившись от нее, стал на ощупь пробираться через прихожую. В темноте задел что-то локтем — оно сорвалось с легким металлическим стуком, еще какой-то негромкий звук. Далеко внизу послышался еле слышный, непрерывный писк. Поведя рукой, поймал провод и, вытянув кверху, нащупал телефонную трубку. Я поднес ее к уху и долго слушал длинное и, может быть, волнообразное гудение. Я положил трубку на рычаг и толкнул ногой дверь. Сероватые сумерки проникли в окно. Я вошел в комнату, включил свет — и жара сразу же стала еще сильней. Я сбросил на диван пиджак, развязал галстук, бросил, снял влажную рубашку. Ничего не хотелось, только лечь, расслабиться, растянуться на диване. Я сел, закурил сигарету, включил радиоприемник. «Голос Америки», женский, с сильным акцентом, оптимистично повествовал о добрачных связях среди американских католиков. Погасил сигарету, выключил радиоприемник. Встал, с трудом заставил себя выйти в ванную. Долго смотрел в зеркало и не видел своего лица, так что, когда оно внезапно появилось, немного удивился, как будто столкнулся на улице с кем-то другим. Пустил холодную воду, приоткрыл второй кран, попробовал рукой. Прохладный душ привел меня в порядок. Причесав перед зеркалом потемневшие от воды волосы, прошел в комнату. Было приятно сидеть на диване в расстегнутой свежей рубашке и пижамных штанах. Я подумал, что хорошо бы выпить сейчас холодного пива, но пива не было, и холодильник был выключен. Постелив, я подошел к окну, чтобы попрощаться с ангелом. Сейчас он едва угадывался в плотных сумерках за крышами.

— Good bye, — сказал я ангелу, — привет.

Я лег, до половины накрылся простыней и стал думать о том, что я буду делать завтра. Мне казалось, что Иверцев сможет мне ответить на некоторые вопросы. Я подумал, нет ли у меня еще каких-нибудь возможностей, но мои мысли путались, менялись, превращались в какие-то образы и скоро накатившийся сон унес их от меня совсем.

27

В витрине были выставлены отрубленные женские ноги. Чулки были натянуты до самого верха и там собраны в отвратительные неряшливые пучки. Их было семь, идеальных, стройных, согнутых в колене — вместе они составляли радужный спектр. Над ними с глянцевого плаката фальшивой улыбкой улыбалась крашеная блондинка над черной латинской надписью SECRET. Ниже это название повторялось русскими буквами, а под ними помещался рекламный текст:

эластичные чулки

усиливают стройность ноги

гармонируют с любым туалетом

не нуждаются в поясе

Женщина стояла ко мне спиной, ее чудовищный обтянутый джинсами зад растекся двумя бесформенными голубыми пятнами по стеклу. Жирная, сутулая спина перла, как тесто, разрезанная узкой полоской лифчика — сквозь желтую майку рельефно проступала его пряжка.

«Надо же так одеваться в ее возрасте», — подумал я, оглядывая эту студнеобразную гору.

Я до обеда парился в своем кабинете, занимаясь сочинением «византийского» документа, где слово «секретность» заменялось словом «конфиденциальность» и подыскивались также синонимы к другим выражениям, чтобы сделать их двусмысленными и ни к чему заказчика не обязывающими, — документа, где все подразумевалось и ничто не называлось. Это была утомительная бюрократическая работа, а теперь еще напекло голову, и я не знал, настоящие ли это мухи летают у меня перед глазами или это мне только кажется от жары. Я потел и, напрягаясь, таращился то на отрубленные ноги в витрине, то на втиснутую в будку чрезвычайно болтливую женщину. Наконец, с трудом развернувшись, она навалилась на остекленную дверь и вытекла наружу, оказавшись совсем юной, никак не старше семнадцати лет, акселераткой.

Я вошел в раскаленную, как духовка, будку и, задвинув в паз монету, взял еще влажную от потной руки телефонную трубку. На том конце после нескольких гудков отозвались. Дом, куда я звонил, находился рядом, но голос донесся издалека, как будто из другого города, из тишины, и когда я повторил свой вопрос, там опять, так же издалека, но отчетливо ответили.

— Да. Иверцев слушает. С кем имею честь?

Этот старинный оборот даже не вызвал у меня улыбки. Откуда то из глубины появился образ господина с острой бородкой, скорей адвоката или доктора, чем художника — не знаю почему. Тряхнув головой, чтобы избавиться от этого наваждения, я сказал:

— Мне дал ваш телефон доктор Ларин. Я хотел бы посмотреть ваши работы, если это возможно. Не могли бы вы сейчас принять меня?

— Где вы находитесь? — спросил художник.

— Рядом с вашим подъездом.

— Хорошо, поднимайтесь — я жду вас. Третий этаж.

Я вышел из будки, с трудом открыл прижатую пружиной парадную дверь и, захлопнувшись, она отделила меня от уличного шума. Стало неожиданно тихо, как будто за этой дверью и не гремел трамваями Литейный Проспект. На широкой площадке сохранился с дореволюционных времен заложенный кирпичной кладкой камин, слева было нечто более позднее — эмблема из двух винтовок и пятиконечной звезды на железной дверце телефонного щита, — с этой стороны, за лестницей узкий проход со ступеньками вниз, вероятно выход во двор, но его отсюда не было видно. Где-то наверху открылась дверь, и этот звук показался мне таким же далеким, как голос в телефонной трубке. Я прислушался. Я поднял ногу и поставил ее на истертую, гладкую ступень.

Иверцев ждал меня, стоя в открытых дверях. Он не был похож на господина, явившегося в моем воображении: невысокий, щуплый человек с большими залысинами над крутым, широким лбом, одетый в клетчатую рубашку и мешковатые, черные с прожелтью брюки, на ногах домашние войлочные туфли. Лицо у него было желтоватое, болезненное, сужающееся книзу. Он был без бороды и усов, но что-то неизбежно выдавало в нем художника.

Спокойным безличным голосом он пригласил меня войти и, закрыв дверь, обошел меня и, не оглядываясь, пошел вперед по длинному, полутемному, прохладному коридору коммунальной квартиры. Он привел меня в большую, квадратную комнату с двумя выходящими во двор окнами, за которыми немного поодаль видна была не слишком густая крона какого-то дерева. Окна были распахнуты настежь, но во дворе не слышно было какого-нибудь шума. Здесь было очень чисто, и от свежевымытого паркетного пола пахло какой-то провинциальной сыростью, приятной и успокаивающей в такую жару. Тяжелый мольберт, такой же темный, как и паркет в комнате, неоднократно испачканный красками и чищенный; несколько деревянных табуретов. В углу, над столом, была большая икона Богоматери в золоченом окладе. Под ней на цепочках висела лампадка зеленого стекла — она не горела. На ветхом, зеленом сукне лежала стопка писчей бумаги и стояла керамическая ваза с кистями. Еще было около десятка стеклянных аптечных баночек, по-видимому, с составленными колерами. На стенах висело довольно много картин, но не так, как у Ларина, и развешены они были без видимого порядка. Еще с десяток или побольше картин было составлено в угол одна к другой. Наверное, эта комната служила ему мастерской. Из нее была дверь в другую комнату, она была открыта, но завешена зеленой портьерой.

— Садитесь, — сказал мне Иверцев и указал на один из табуретов.

Я сел. Художник смотрел на меня, не мигая, без выражения, как на какое-то обстоятельство или предмет, с которым не решил, что делать. Я тоже смотрел на него, но пока что он был для меня совершенно непроницаем. Вообще это была для меня новая фигура, необычная, и не какой-нибудь резкой индивидуальной чертой, а скорее, своей приглушенностью и незаметностью, которые при повторении уже привлекли бы внимание. Это был посторонний человек, настолько посторонний, что мне показалось бы странным увидеть его здоровающимся с кем-нибудь на улице. Я иногда встречал таких чужаков там или там, и всегда они болезненно интересовали меня, одновременно вызывая глухое и ревнивое чувство, которое я из справедливости старался в себе погасить. Они враги общества.

Сейчас он стоял, повернувшись ко мне худым, желтоватым лицом и глядел на меня без всякого выражения. И несмотря на то, что я только что слышал его голос, я не был уверен в том, что он вообще может говорить. Это был совершенно другой мир, покой которого я не в состоянии был возмутить. В этом было что-то притягивающее, что-то такое, к чему я и сам был как будто когда-то причастен, но этот момент был тогда безвозвратно упущен, и сейчас я не понимал, почему этот человек вызывает во мне такие странные чувства. Он кого-то напомнил мне, но если это впечатление было неуловимо, то потому, что я сам отказывался оформить его в конкретный образ. А может быть, это было не воспоминание, а наоборот, какое-то предчувствие. Я ощутил робость и неуверенность в себе. Он молча ждал.

— Мне дал ваш телефон доктор Ларин, — той же глупостью начал я. — Я хотел бы увидеть ваши картины... Побольше их... Потому что я видел...

Я подумал, что за чушь я несу. Я совершенно растерялся.

— Ларин, — безучастно сказал Иверцев. — Так, Ларин, — он снова замолчал.

«Ну хоть бы как-нибудь реагировал», — подумал я.

— Я видел у него вашу работу.

Иверцев безразлично смотрел на меня, молчал.

— Портрет, — сказал я. — Я хотел бы посмотреть еще. Если можно.

— Так.

— Извините, что отрываю у вас время...

— Время? — Иверцев как будто вышел из задумчивости. — Да нет, не беспокойтесь. Чем могу служить?

— Я хотел бы посмотреть ваши картины, — снова сказал я. — Дело в том, что я видел у доктора портрет, который произвел на меня большое впечатление.

— Да-да, я понял, — сказал Иверцев. — Ну что ж, прошу, — сказал он, никаким жестом не подтверждая приглашения — остался стоять, как стоял.

Я встал и, обойдя художника, подошел к стене. Чувство напряженности не оставляло меня, и присутствие Иверцева мешало мне смотреть. Я подумал, что лучше бы чувствовал себя, если бы он что-нибудь говорил, болтал бы любой вздор — все было бы лучше.

Мне показалось, что Иверцев смотрит мне в затылок. Я обернулся. Однако он уже стоял у письменного стола, беззвучно перекладывая какие-то бумажки. Я понял, что он уже забыл обо мне, и, отвернувшись к стене, принялся изучать картины.

Вернее то, что было, скорее, воспоминанием о картинах, потому что при той резкой и решительной манере, в которой они были исполнены, в них сохранялся какой-то вневременной покой, может быть, то отрешенное состояние, которое иногда появляется за городом в летний полдень, когда солнце на мгновение закроет набежавшее легкое облачко.

Это, конечно, субъективно, всего лишь впечатление зрителя — у кого-то другого оно может быть не таким, а если пытаться описывать сами картины, то это просто никому ничего не скажет. Тем более трудно сказать, в чем заключалась оригинальность этих картин, но их родство с тем портретом, который был в коллекции Ларина, для меня сразу же стало очевидным. Нежные зеленоватые и серебристые тона, легко коричневые, песочные, бежевые — они создавали осторожный, не теплый и не холодный колорит, проникали исподволь, были отдалены, отнесены в глубину. Но дело даже не в красках — сами картины, спокойные несмотря на динамичность рисунка, почти не выступающие из фона, почти не моделированные портреты, неуловимые, странные, безлюдные пейзажи, сохраняющие только саму идею пейзажа, — такие, какими они бывают при попытке вспомнить или во сне. Вот интересно, его работы действительно производили какое-то остаточное впечатление памяти, чего-то когда-то виденного и забытого или собирающегося наступить, какого-то мимолетного ощущения, которое должно вызвать сейчас длинную цепь ассоциаций и как будто вот-вот вызовет, но никак ничего не вспомнить и предчувствие остается только предчувствием, — так и существуешь в этом пограничном состоянии. Впрочем, я вообще ничего не могу понять, и это отнюдь не самоуничижение — просто, когда я вижу что-нибудь совершенно очевидное, именно то, в чем, логически рассуждая, невозможно усомниться, я прихожу в недоумение — абсолютная идентичность сбивает меня с толку, она кажется мне невозможной. Если глаз твой искушает тебя — вырви его.

Женщина лет тридцати с каким-то предметом в руках вошла в комнату. Я проводил ее взглядом и хотел продолжать осмотр, но увидел, что Иверцев стоит, прислонившись к столу и смотрит на меня. Взгляд его сейчас был немного другим, не таким отчужденным.

— Хотите что-нибудь спросить? — сказал Иверцев.

— Нет, — сказал я. — Есть вещи общеизвестные, и я не хотел бы задавать такие вопросы профессионалу. Но в ваших картинах есть что-то другое, чего я не понимаю и о чем не могу спросить. Есть впечатление двойственности — конкретность, которую невозможно определить. Но это мое впечатление, — сказал я.

— Оно и должно быть вашим, — сказал Иверцев. — Вашим, поскольку вы зритель. Восприятие не может быть адекватным изображению, но это как раз общее место. А почему вы заинтересовались именно моими картинами? — неожиданно спросил он.

Я смутился. Я подошел к портрету в черной овальной раме. Это был портрет женщины, мне показалось, той самой, что проходила через комнату. Интересный портрет, и в нем я видел то же, что и в других работах Иверцева, но тех, которые были здесь. Да, конечно, это был портрет той женщины и, наверное, здесь было то незаметное для моего, постороннего, взгляда сходство, которое зашифровал художник. Непонятное, недоступное мне сходство — кажется, художник отыскивал самую суть, но не для того, чтобы передать ее, а для того, чтобы сохранить для себя. Однако это тема для искусствоведа, а художник был не только художником, но и проницательным психологом, а может быть, это одно и то же. Во всяком случае, в портрете Людмилы, который я видел у Ларина, было то сходство, которое, вероятно, не всякий смог бы заметить, тогда как меня оно просто оглушило. Нет, я понимал, что живопись это не тайный шифр, но то, что было понятно художнику, а в портрете Людмилы и мне, очевидно, и создавало ту неуловимую конкретность, которая так интриговала меня в остальных картинах, включая и портрет его жены. И тогда я снова почувствовал ревность. Этот человек знал тебя, Людмила, он знал тебя не хуже, а может быть, и лучше чем я.

— Так почему вы заинтересовались именно моими картинами? — повторил свой вопрос Иверцев. — Ведь в коллекции Ларина немало и других художников, — он продолжал стоять у стола, опершись на него.

Я повернулся к нему от портрета.

— Я видел вашу работу у доктора, — сказал я. Я подумал, как объяснить ему мои психологические выкладки, может быть, просто домыслы, подумал, что это может быть слишком субъективным и не соответствовать его представлениям, подумал о его замечании о том, что восприятие не адекватно изображению, подумал вообще, стоит ли мне вилять.

— Ну и что? — спросил Иверцев. — Вы видели портрет. У вас какие-нибудь конкретные вопросы о нем?

— Да, — сказал я. — Вы писали его с натуры?

— Скорее, пользовался натурой, — сказал Иверцев. — Так будет точнее. А почему вы спрашиваете?

— Вы говорили о неадекватности восприятия. Вот этот портрет, — сказал я, кивнув на портрет его жены. — Я думаю, никто не связал бы его с моделью.

— Не знаю, — сказал художник. — Возможно. Впрочем меня это мало интересовало в процессе работы.

— Конечно, — сказал я. — А тот портрет. Его бы, наверное, тоже никто не узнал.

Иверцев пожал плечами.

— А я узнал, — сказал я, — потому что в нем было нечто известное вам и мне. Потому что я хорошо ее знаю, а вы... Как давно вы знаете ее?

Иверцев все так же отчужденно смотрел на меня. Молчал.

— С детства, — сказал он потом. — С ее детства. Но почему я должен вам верить? — спросил он.

— Эту женщину зовут Людмила, — сказал я. — И из-за нее я пришел сюда. Мне нужно ее найти.

— Я не знаю, как ее найти, — сказал Иверцев. — Она уехала, и у меня нет ее нового адреса.

— Вы видели ее, — сказал я. — Вы писали ее портрет.

Иверцев подумал, двумя пальцами взялся за уголки рта, соединил их на середине губы. Покачал головой.

— Да, — сказал он. — Видел. Она приходила. Ее муж хотел купить тот самый портрет...

— Кто? — я не сразу понял, что он сказал.

— Людмила, — сказал Иверцев. — Людмила и ее муж.

Я сунул руки в карманы пиджака, сжал кулаки.

— Почему? — спросил я.

— Что «почему»?

— Нет, я хотел спросить, зачем?

— Я же говорю, он хотел купить портрет, но он уже был продан. Ларину.

Иверцев чего-то ждал или мне так показалось.

— Я почему-то думал, что вы писали этот портрет в саду, — сказал я.

— В саду? Нет, я писал его здесь.

— Здесь.

Откуда-то издалека донесся шум трамваев. Портрет жены художника был совершенно не похож. Был полдень и солнце стояло в зените. Прозвучали и замерли в глубине коридора шаги. Где-то на кухне гремели кастрюли. Кто-то пустил воду в ванной и кто-то кричал за дверью в глухой телефон. Солнце стояло в зените, но все картины на стене были видны так отчетливо, как будто в комнате не было воздуха. Я с удивлением увидел голубую вену на виске художника, а под левой бровью у него был маленький шрам и на желтых залысинах редкий, черный пушок, — и, клянусь, я сунул руки в карманы моего пиджака и сейчас же вынул их.

Тихий шорох раздался откуда то слева. Я повернул туда голову. Женщина вышла из соседней комнаты и стала в дверях. Зеленая портьера качнулась над ее головой.

Я подумал, не нужно ли мне здесь что-нибудь еще. Нет, кажется, больше не о чем было спрашивать.

— Тогда я пойду, — сказал я.

— Да, — сказал Иверцев.

Длинным коридором он проводил меня до дверей.

28

Было невыносимо ярко вокруг и, стоя над толпой на деревянном помосте, я был ничем не защищен. Из полукруглого окошечка плавным движением сухая в кольцах рука вынесла квадратик тонкой бумаги, не чувствуя пальцами, я принял его и спрятал в нагрудный карман. Слетел по трем деревянным ступенькам на тугой, эластичный асфальт. Слева угрожающе надвинулись боксерские перчатки и черная физиономия Мохамеда Али. Выдвинув челюсть, я отпрыгнул назад и стал в стойку. Шаг вперед. Розовая мордочка акселератки задрожала в неслышном смехе — и перчатки заходили на ее огромных титьках. Я зверски подмигнул ей и прошел мимо.

29

В полупустом вагоне трамвая сонный голос объявил кинотеатр «Великан». Я тяжело соскочил с подножки и вытаращился на рекламный щит. Я не сразу разглядел загорелое лицо элегантного супермена. Сначала изумрудная муха переползла через грязно-белую полоску и, задержавшись на серой губе, стала чистить задние лапки, потом я увидел энергичную загогулину на бежевом лице и прищуренный глаз, детектив приподнимал вороненым стволом револьвера светлое поле фетровой шляпы и улыбался жестокой улыбкой.

Я отвернулся от щита и, с трудом перебравшись через две колеи трамвайных рельсов, вышел к обширному пустырю. Это было место, изображавшее сквер, и я подумал, что оно вполне в духе тех акварелей, которые я видел у Ларина. Два огромных брандмауэра — каждый в квартал — прямым углом ограничивали пустырь. Под этими стенами совсем маленькими казались запыленные деревца, посаженные по периметру, а голубенький павильончик в углу, устроенный из пластика и стекла, выглядел как на сцене. Справа от него, вдоль стены, стояли два пластиковых ларька — в ансамбль. На нескольких лавочках посреди сквера почти никого не было — кому охота париться на пустыре в такую жару.

Я остановился и вытащил из-за носового платка смятый клочок бумаги, пожал плечами. Взглянул, сунул листок назад и пошел к пивному ларьку. Направо сверкала раскаленным булыжником и уходила вперед за дома неширокая улица. На этой улице жил Тетерин — во всяком случае, этот адрес мне написали в справочном бюро, — и сейчас я думал над тем, зачем, собственно, мне все это надо. Коротенькое и, может быть, не случайное замечание Иверцева — должно было бы остановить меня.

«В принципе, этим делом должен заниматься ее муж, — думал я. — Это его дело. Его семейное дело, — думал я. — В конце концов, дама уже была замужем, когда все это случилось. Но забавные все-таки существа женщины, — я усмехнулся. — Как это она умудрилась все проделать у меня на глазах? На рогах у джина», — я погладил себя по макушке и расхохотался, и стоявший передо мной пожилой недомерок в пластиковой под соломку шляпе обернулся и посмотрел на меня с осуждением.

Я отошел от ларька под сухую стену, поставил кружку на твердую, хорошо убитую землю и закурил. Взял кружку. Прислонился к стене, отпил большой глоток холодного пива и затянулся. Прищурившись, посмотрел вверх на большое, белое, пульсирующее солнце — не выдержал. Было три часа дня, но солнце все еще стояло в зените — это было невыносимо — в этом городе все не так, как везде. Я открыл глаза и сделал несколько больших глотков. Сигарета почти без дыма горела быстро, как бикфордов шнур. Сидеть сейчас где-нибудь в провинциальной парикмахерской, слушать из репродуктора последние известия и жмуриться от едкой струи холодного «Шипра» в лицо.

Я отнес свою кружку, прошел от ларька до конца стены и повернул за угол. Дом Тетерина оказался следующим. Это был прочный, каменный дом начала века, с крепкой дверью, с пружиной, которая захлопывала ее так же плотно, как в парадной у Иверцева, — похоже, все художники живут в таких домах. Я поднимался по удобной каменной лестнице, присматриваясь в ее прохладном полумраке к номерам квартир над высокими двустворчатыми дверями. Лестница была чистой, тихой, спокойной; мягкий свет со двора освещал мозаичные площадки, и кроме моих шагов на лестнице ничего не было слышно. Я подумал, что в этом доме тоже мир и покой, и здесь меня выслушают так же вежливо, как у Иверцева, и так же сообщат что-нибудь приятное перед тем, как вежливо выпроводить за дверь. Я остановился на площадке третьего этажа, найдя нужную мне квартиру. Из широкого с полукруглой фрамугой окна, через двор был виден угол противоположного дома и застекленная галерея, переброшенная от него к соседнему дому. Я присел на подоконник.

— Закурим, — сказал я себе и закурил.

Солнце, отразившись от стеклянной галереи, попало в окно и покрыло пылью носок моего башмака; струйка дыма от моей сигареты потерялась в широком луче.

«А какого черта мне здесь надо? — снова подумал я. — Почему, спрашивается, Тетерин? Только потому, что когда-то этот человек был наркоманом? Ну и что? Во-первых, он мог быть наркоманом десять лет назад, мог и раньше. Судя по всему, ему сейчас лет сорок, а то и больше. Во-вторых... Черт его знает, что во-вторых. Да и какую, собственно, связь все это может иметь с Людмилой? И какое мне до всего этого дело?»

Я воткнул сигарету в уголок оконной рамы и подошел к двери. Звонок был один, и никаких табличек не было видно. Дверь когда-то была обита дерматином, теперь изодранным и несколько раз покрашенным сверху коричневой краской. Я почему-то подумал, что он, наверное, живет один. Во всяком случае, это не должно быть коммунальной квартирой.

Я нажал кнопку один раз и некоторое время подождал. За дверью никто не отозвался. Я снова нажал кнопку и немного подержал так. Там послышался неясный звук, потом женский голос недовольно сказал:

— Имейте терпение.

Дверь приоткрылась, насколько позволяла цепочка.

— Кто вы? — послышался голос из полумрака, и мне наконец удалось увидеть два круглых глаза в светлых ресницах.

— Я от Иверцева, — почему-то соврал я, и только потом подумал, что здесь его могут не знать.

Но, видимо, знали, потому что женщина, сказав что-то неразборчивое, прикрыла дверь и потом снова открыла ее уже достаточно широко, чтобы я мог войти. Я осмотрелся. Дверь направо была открыта, там, по-видимому, находилась кухня — это я заключил по какому-то бульканью, доносившемуся оттуда, — прямо передо мной была дверь в комнату, тоже открытая, за ней была еще одна дверь. Прихожая, где я стоял, была обветшалая, пыльная с ненатертым паркетом, с темным, лоснящимся пятном на обоях под вешалкой — на ней сейчас висел только один яркий дамский зонтик. Пониже, на венском стуле была кучей навалена какая-то одежда. Я повернулся к женщине и посмотрел на нее: светло-рыжая, полнеющая дама лет сорока с интеллигентным лицом и тем совиным выражением, которое часто появляется на лицах интеллигентных дам после сорока. Одета она была по-домашнему, в какое-то невыразительное голубоватое платье, на полных, но еще не утративших форму, белых ногах сандалии. Она была среднего женского роста, но из-за отсутствия каблуков казалась ниже. Волосы убраны назад гладко, но не затянуты, и их рыжий цвет был уже разбелен сединой. Она посмотрела на меня прозрачными, круглыми глазами, подала руку.

— Я жена Александра Константиновича, — сказала она, — Инна.

Я пожал ее маленькую, неожиданно крепкую руку.

— Прокофьев, — сказал я.

Она ничего не спросила, смотрела на меня.

— Меня направил к вам Иверцев, — сказал я.

— Вы хотите посмотреть работы?

Я заметил некоторое оживление в ее круглых глазах. Я подумал, что им не так уж часто удается что-нибудь продать.

— Да, — сказал я, — хотелось бы.

— Вы коллекционер?

— Это слишком громко звучит, — сказал я.

Я подумал, что в Ленинграде, наверное, все коллекционеры наперечет, так что не стоит пережимать. Я спросил, скоро ли вернется ее муж. Она сказала, что обещал скоро, но он не всегда точен. Я понимающе кивнул.

— Но я сама могу показать вам работы, — сказала Инна. — Хотите?

Она отступила в сторону, приглашая меня войти в комнату. Я вошел.

Обстановка этой комнаты была нищенски убогой: две раскладушки по двум стенам, застеленные серыми суконными одеялами вроде солдатских; пара проволочных в завитках стульев, вероятно, украденных в каком-нибудь уличном кафе; обеденный стол у одной из стен, поставленный в изголовье раскладушки — обстановка не просто скромная, а именно нищенская и холостяцкая, странная для семейной пары, даже и очень богемной.

«Нет, тут не так просто, — подумал я. — И может быть, Ларин ошибается. Может быть, он выдает желаемое за действительное. Что-то похоже, что здесь живет наркоман, а может быть, они и оба наркоманы».

Я посмотрел на женщину: нет, она не была похожа на наркоманку. Она стояла, ожидая какой-то моей реакции на картины.

Картин в комнате было не много. Над раскладушкой висел довольно большой темно-синий пейзаж с какой-то речкой и ржавыми железными гаражами, на другой стене большая квадратная картина с противными рожами и рассыпанными по холсту хорошо написанными цифрами, еще какие-то картины на ту же тему, если это можно назвать темой. Я ничего не понял, но сделал вид, что все это мне чрезвычайно интересно. Я сосредоточенно смотрел на эти холсты, думая о том, как мне лучше повести разговор.

— Это Набережная Карповки, — сказала Инна, показывая рукой на темно-синий пейзаж с гаражами.

Может быть, это и была Набережная Карповки — я никогда особенно к этой речке не приглядывался, поскольку она не казалась мне чем-нибудь интересной. Я согласно кивнул головой, не зная, что об этом сказать.

— Вам нравится? — спросила Инна.

— Да, — я вздохнул. — Нравится, но вот эти, пожалуй, больше, — сказал я на всякий случай и показал на картины с цифрами.

Инна посмотрела на меня как будто с удивлением, но ничего не сказала. Я подумал, что не угадал, или мой вид не соответствует этому выбору, а вообще, я вспомнил книгу по судебной психиатрии, цветную картинку в этой книге и странную надпись на картинке: «Кольцом самотворчества замкнуться вовне». Может быть, картины с цифрами написаны им в таком состоянии и потому эта женщина так странно смотрит на меня?

— Да, — согласился я. — Есть что-то болезненное, конечно. Я понимаю, — я помолчал, чтобы дать ей что-нибудь сказать. — Впрочем, кто из художников — я имею в виду серьезных художников — не переживал депрессии? Но настоящий художник и не может быть нормальным человеком. Психически нормальным, — уточнил я, надеясь, что она поддержит эту тему.

Она не поддержала.

— Здесь мало, — сказала она. — Пройдите в другую комнату — там бордюр.

— Бордюр? — переспросил я.

Она сказала, что так они называют его акварельные серии. «Бордюр» это просто семейное название из-за того, что Саша так их развешивает, а вообще-то, конечно, каждая серия имеет свое название. Некоторые отдельные работы — тоже. Из тех, что входят в серии, сказала она, но и другие, те, что не входят.

— Пройдите и посмотрите, — сказала она.

Она подошла к двери и открыла ее. В этой комнате не было никакой мебели, кроме письменного стола у окна, справа от него, и роскошного старинного туалета красного дерева с трельяжем в овальных рамах, впрочем, довольно обшарпанного. Он стоял в углу, напротив двери, и когда я входил в комнату, в одной из рам мелькнуло и уехало в сторону блеклое лицо и тревожные глаза хозяйки.

От туалета вдоль по стенам шли в обе стороны, действительно бордюром, небольшие акварельки, прерываясь только у двери и окна. Да, «бордюр». Я посмотрел на все это вместе и, в целом, меня пока ничто не поразило. Впрочем, меня сейчас вообще ничто не могло поразить: на сегодня было слишком много картин, и в комнате, хоть и не было так жарко, как на улице, при закрытых окнах было сухо и безвоздушно. Я стоял.

Однако, мне было нужно как-то выразить свой интерес. Я, прищурившись, сосредоточенно смотрел на акварели и ничего не понимал.

— Замечательно, — все же выдавил я из себя, хотя это нужно было бы воскликнуть. — Превосходно.

— Да, мне тоже нравится эта серия, — скромно сказала Инна. Видимо, ей было неудобно расхваливать своего мужа. — Они хороши именно в серии, — сказала она, — они очень связаны одна с другой. Не последовательно, а в определенном ритме, — пояснила она.

Я этого пока не обнаружил. Никакого сюжетного развития я здесь не видел — такие же акварели, как те, что были у Ларина. Может быть, Инна имела в виду что-нибудь другое, но если так, то мне оно было недоступно. Я даже не попытался настроиться на эти работы, а стал спокойно врать. Я сказал, что несомненно они лучше смотрятся в серии, что они, конечно, и так прекрасны, но в серии... Что, безусловно, нельзя ни убрать какую-нибудь из них, ни просто так переставить — из песни слова не выкинешь и так далее...

— А что, они висят в том порядке, как были написаны? — спросил я.

— Нет, что вы, — сказала Инна. — Совсем не в том порядке. Саша долго менял их местами. По ходу дела оказались пробелы, так что пришлось написать еще несколько работ. Конечно, все это не сразу.

— Жалко было бы продавать эту серию по частям, — сказал я. — Она, наверное, потеряет половину своей ценности.

— Если не больше, — сказал Инна.

— Да, — сказал я невесело. — Наверное, художник не слишком популярен, да и было бы оскорблением для него. Эти работы не для украшения интерьеров — они требуют внимания. Слишком сложно для посетителей выставок, — я подумал, что к ним можно отнести и меня, но вслух, разумеется, этого не сказал. — Конечно, — вместо этого сказал я, — такие вещи может покупать только настоящий ценитель. А где его найти? — я лицемерно вздохнул. — Впрочем, это, наверное, и к лучшему.

— Почему? — спросила она.

— Ну, — я пожал плечами. — Не попадут в дурные руки, пока они не имеют коммерческой ценности.

— Разные бывают дурные руки, — сказала Инна. — Есть такие эксперты, — она неприятно усмехнулась.

Я ее не понял, но переубеждать не стал, сказал только, что я имею в виду тех, кто хочет на этом заработать и начнет распродавать такую вот серию по частям, и только у настоящего коллекционера она может сохраниться целиком.

Инна быстро взглянула на меня и ничего не ответила.

Я продолжал, что если повесить три-четыре работы среди других, особенно среди крупных и ярких полотен, то небольшие и, чуть не сказал — невзрачные, акварели, пожалуй, могут и потеряться в таком окружении. Особенно в большой коллекции, сказал я. Я сказал, что я, например, не заметил, пока меня не ткнули носом, но если бы я тогда увидел эту серию целиком... Я надеялся, что Инна как-нибудь поддержит разговор, но она ничего не сказала.

— Иверцев, — сказал я. — Иверцев очень высоко ценит вашего мужа, но Иверцев, — я вздохнул, — Иверцев не коллекционер.

Я искоса взглянул на Инну. Она безучастно смотрела куда-то мимо. Не на работы мужа, а так, куда-то.

— Еще одна моя знакомая, — сказал я. — Она тоже под большим впечатлением. Людмила, — сказал я. — Порецкая, — сказал я, чтоб была какая-то фамилия. — Не помните?

Инна пожала плечами.

— Такая... Блондиночка с карими глазами. Хрупкая блондинка.

Она ничего не ответила.

— Да...

Я почувствовал некоторое напряжение. Инна упорно молчала, и это молчание приобретало вес. Я попытался сообразить, где и что именно я сделал не так. Мне показалось, что Инна насторожилась раньше, чем я попробовал заговорить о Людмиле. Я понял, что мне ничего не вытянуть из этой женщины, даже если она каким-нибудь чудом знает Людмилу. Нет, не знает, иначе она бы как-нибудь отреагировала на названную мной случайную фамилию — может быть, удивилась бы. Нет, это был ход наудачу. Я сделал вид, что весь ушел в созерцание. Инна тихо вышла из комнаты, слегка прикрыв за собой дверь.

Я подумал, что у Иверцева я не был таким идиотом, как здесь. Подумал, что несмотря на это меня там тоже раскусили.

Я стал по очереди, одну за другой, рассматривать акварели. Так я в них ничего и не нашел. Я готов был просто поверить мнению Ларина о гениальности Тетерина, хотя понимал, что каждому приятно считать себя владельцем гениальных картин. Но мне эти картины, так же, как и те, что я видел у доктора, ничего не говорили.

Всё те же глухие стены, дворы, пустыри; маленькие деревья, иногда маленькие люди, группки людей, которые бессмысленно суетились в каких-то ни на что не направленных движениях — то все показывали на солнце, то дружно бежали к какой-то высокой стене, — в общем, делали неизвестно что и зачем, и может быть, в этом был непонятный мне юмор или какая-нибудь символика — не знаю; те же ларьки, велосипедисты, трамваи, притаившиеся у стен автомобили, темные арки ворот — на мой взгляд, скучная и неаппетитная городская жизнь, обнаженная и обыденная до тошноты. Здесь было нечто противоположное Иверцеву: конкретность совершенно иного порядка, конкретность без достоверности и уж совершенно непривлекательная. Совершенно.

Я снова подумал, знает ли Инна что-нибудь о Людмиле? Собственно, и оснований для такого предположения не было — я действовал здесь вслепую, наугад, уже так, на всякий случай, чтобы не оставить ни одного пустого места.

«И все же, где я пробросился? — думал я. — Что я такого сказал? Отчего она вдруг так изменилась? Или у меня на лице написано, зачем я пришел?»

Я раскрыл большую, оклеенную серым холстом папку на столе и стал рассматривать рисунки. Их тема заинтересовала меня — это всё были сценки из лагерной жизни (исправительно-трудового лагеря, я имею в виду), тоже какие-то фантастически обыденные — у меня было такое ощущение, что художник относился к этому, как к естественной жизни, к одной из ее сторон.

«Значит, он был в ИТК, — подумал я. — Похоже, что был. Судя по многим деталям, которые кроме лагерника никому бы и в голову не пришли, а главное, по его отношению. Это не кошмары, не какой-то наркотический бред, как те цифры. Да, он точно был в лагере. Интересно, за какие художества?»

Я поглядел в окно на двор, в котором никого не было, на сухой пень у противоположной стены, на ярко блестевшие окна стеклянной галереи — отсюда был виден только тот ее конец. Из соседней комнаты ничего не было слышно.

«Наверное, она на кухне, — подумал я, положив руку на край стола. — Наверное, на кухне».

Небольшая, плоская картонная коробка лежала в ящике стола. Она была распечатана и в ней не хватало одной ампулы. Десять кубиков — это доза для опытного наркомана. Мне не нужно было ее открывать — я и так знал, что в ней лежит. Это было видно по бандероли, которая была разорвана, но оставалась на коробке. Я осторожно задвинул ящик стола.

— О'кей, — сказал я и вздохнул.

Рано. Дверь внезапно распахнулась — и Тетерина, влетела в комнату. Она застыла, уперев руки в бока. Ее глаза, и без того светлые, совсем побелели. Она стояла молча, глядя на меня этими белыми глазами и, видимо, от ненависти не могла произнести ни слова. Я тоже молчал. Я почувствовал, что мои губы против воли сами собой тянуться в дурацкой улыбке, и не мог ее сдержать.

— Убирайся отсюда, паршивый стукач! — выдохнула она.

— Что такое? — сказал я, продолжая улыбаться и чувствуя, как это нелепо.

— Убирайся, сволочь! — прошептала она почти ласково.

— Но давайте разберемся, — сказал я.

Она плавно двинулась на меня:

— От Иверцева, говоришь?

— В чем дело? — спросил я немного отступая. — Что собственно, случилось?

Она плавно подступала ко мне, и мне показалось, что она похожа на сиамскую кошку.

— От Иверцева? — снова мяукнула она.

— Черт возьми! — крикнул я. — От Иверцева, не от Иверцева — какая разница? В чем дело, в конце концов?

— Подонок! — взвыла она. — Вонючий эстет! Вон отсюда!

— О'кей, но вы не даете мне пройти, — сказал я, стараясь проскользнуть мимо нее.

— Проходи, проходи, ублюдок, — тихо выла она, двигаясь вокруг меня по кругу.

Пятясь, я отступал через первую комнату в прихожую. Она, казалось, была готова вцепиться мне в лицо.

— Шпион поганый, — сказала она, — гнусный стукач.

Не отворачиваясь от нее, я осторожно снял с двери цепочку. Только оказавшись на площадке, я вздохнул. Но это было не все. Дверь снова распахнулась и женщина, провиснув в дверях, завопила на всю лестницу:

— Чтоб духу твоего здесь не было, мерзкий шпион! Вон отсюда, и завтра же я обращусь к прокурору.

Почему не сегодня?

— То-то он околачивался здесь последнее время, то-то он ходил кругами, стервятник, — низким голосом выла она.

Перегнувшись через перила, она изрыгала в пролет лестницы громоздкие проклятья, но уже начала повторяться: я снова был «паршивым», «мерзким», «гнусным» и «вонючим», а еще я был «стукачом», «шпионом», «провокатором» и «эстетом». В тот момент, когда я был «эстетом», какой-то седовласый модник, поднимавшийся по лестнице с двумя бутылками вина все-таки успел отскочить, потому что я, как сорвавшееся колесо, катился вниз, и, прижавшись к стене, с ужасом посмотрел на меня, и когда я, оказавшись внизу, оглянулся, то увидел, что он все еще смотрит мне вслед. Вид у него был довольно странный, но интересно, какой у меня. И только когда у меня за спиной хлопнула парадная дверь, я остановился.

— Хватит с меня художников на сегодня, — сказал я, стоя на ступеньке этого негостеприимного дома.

Я закурил и отправился на пустырь к пивному ларьку.

30

Далекий супермен стволом револьвера сдвигал на затылок мягкую шляпу в стиле тридцатых годов. Красный вагон трамвая заслонил его. Я дождался, пока трамвай отойдет и, медленно отпивая пиво, снова стал смотреть на него. Супермен с улыбкой Прокофьева почему-то напомнил мне время, когда я работал на киностудии, но это был иностранный супермен. Загорелый и элегантный с твердым подбородком, он револьвером приподнимал светлую шляпу и улыбался своей жестковатой улыбкой.

«Интересно, смог бы я сниматься в кино? — подумал я. — Все и так, как в кино, — подумал я. — Еще сниматься...»

Я допил свое пиво, и в горле сразу же опять пересохло. Поставив кружку на полочку перед окошком, я направился через пустырь к переходу.

Лобовое стекло санитарной машины так неожиданно надвинулось на меня, что я едва успел прыгнуть вперед.

— Ты что, ослеп? — заорала оттуда рожа убийцы в белой шапочке.

Машина рванула и свернула в ту улицу, где я только что был. Я погрозил ей вслед кулаком. Я перешел два ряда трамвайных путей, обогнул детектива и пошел через сквер к кинотеатру. Мне больше было нечего делать.

Полтора часа я просидел в кино, где иностранный супермен прыгал и катался по полу между столами в ночных притонах, на бешеной скорости разворачивался, влетая в переулки на покореженном автомобиле, и, не переставая улыбаться, стрелял, стрелял по зрителям из своего револьвера, но падали гангстеры на экране. В конце фильма он победил.

— Все как в жизни, — со вздохом сказал я, выходя из кинотеатра. — Так же красиво.

Я зашел в бар, немного дальше в парке, взял коньяку, маленькую порцию в большом бокале, и, отойдя остановился у высокого столика, у которого уже стояла какая-то пара. Я не хотел им мешать, но это было единственное свободное место. Я извинился. Я отпил глоток и поставил бокал. Впереди, за головами стоявшей передо мной пары и еще одной дальше, была открытая дверь. Там, на зеленом, залитом солнцем газоне что-то происходило. Я чувствовал себя проигравшим.

— Она вышла за него замуж, — прозвучало в унисон моему настроению. — Вышла замуж за этого шведа.

Я поднял голову. Девушка, повернув лицо к собеседнику, молодому человеку в белой майке с надписью по-английски, грустно сказала:

— Она не любит его. Просто вышла замуж, чтобы уехать отсюда.

Молодой человек молчал. Может быть, он, как и я, не знал, что сказать. Девушка с неудовольствием посмотрела на меня, на мой палец, которым я водил по краю бокала. Я допил свой коньяк и вышел.

31

На лавочке в парке, недалеко от метро, нашлось одно свободное место, и я его занял. Рядом не было старушек, сидели два развязных подростка, общаясь между собой на непонятном мне сленге, так что я мог, никому не мешая, закурить. Я закурил.

«Она вышла замуж за шведа, — подумал я. — Вышла замуж потому, что хотела уехать. Хотела уехать потому, что ей все надоело. Она хочет жить спокойной, достойной, обеспеченной жизнью — можно ее понять. Она не любит его, может быть, она любит другого, может быть, такого как я. Но с ним она жить не хочет потому, что с ним будет непросто. Она права».

По пятнистой от солнца аллее проходили мужские ноги в пыльных ботинках, проходили женские ноги, загорелые и не очень, стройные и распухшие с врезавшимися ремешками босоножек и с узлами варикозных вен, детские ноги в сандаликах или кроссовках, шаркали ноги старушек, и собачки натягивали поводки — был конец рабочего дня.

«Она хотела жить попроще, она вышла замуж — ищи-свищи».

Я бросил окурок в стоявшую рядом скульптурную урну. Я встал.

Поднявшись по каменным ступеням пылающей стеклами станции, я вошел в раскаленный отсек и сунул монету в щель автомата. Я набрал номер.

«Зачем я ей звоню? — подумал я. — А что мне еще делать? — подумал я. — Все равно больше нечем заняться. Договориться о встрече и встретиться. Посидеть, поговорить об Алых Парусах, о Марке и о Кандавле, послушать «Токкату и фугу Ре Минор», чтоб все было как в жизни».

— Алло, — заинтересованно прозвучал в трубке ее голос.

Я поздоровался. Я на всякий случай назвался, но она и так узнала меня.

— Я вам звонила. Никто не снял трубку.

Я сказал, что некому было.

— А что, какие-нибудь дела? — спросил я.

— Нет, — растерянно сказала она. — Разве обязательно дела?

Я подумал, что не обязательно, что даже лучше, если нет, потому что сегодня у меня было уже достаточно дел.

— Я просто хотела вас видеть, — сказала она.

«Она хотела меня видеть», — подумал я: просто так, чтобы что-то подумать.

— Что? Почему вы молчите? У вас что-нибудь случилось? — обеспокоенно спросила она.

— Нет.

— У вас какой-то странный голос.

— Я устал, — ответил я.

— Значит, вы не приедете?

— Приеду, — сказал я и подумал, что, правда, устал и зря я это затеял.

— Приезжайте, — сказала Людмила. — Выпьем вина, у нас еще много. Хорошо?

— Хорошо.

— Я буду ждать вас в садике, во дворе. До встречи.

Я вздохнул и повесил трубку.

В гастрономе у вокзала я взял бутылку светлого рому «Havana Club». У продавщицы не нашлось бумаги завернуть ее. Неся бутылку в руках, без всякого интереса оглядывая подонков, прошел переулком. Жара, художники и гангстерский фильм утомили меня: я чувствовал себя совершенно разбитым. Я вошел под арку и на противоположной стороне скверика, на скамейке увидел Людмилу. Она сидела нога за ногу, сложив крест-накрест загорелые руки на коленях и опустив голову. Светлые, распущенные волосы скрыли ее лицо. Сейчас, издали, она выглядела взрослой, замужней женщиной, и я подумал, что абсолютно неизвестно, кто она на самом деле. Я вспомнил, как она сказала, что я совсем не тот, за кого себя выдаю. Все мы — я усмехнулся. Людмила увидела меня и, слегка наклонившись вперед, улыбнулась. За секунду до этого улыбки не было на ее лице. Я подошел. Некоторое время она с той же улыбкой смотрела на меня, как будто узнавала, потом спросила:

— У вас что-нибудь не так?

— Вы уже спрашивали меня.

Я сел рядом с ней. Положил бутылку на деревянную решетку скамейки, слева от себя. Достал из кармана сигареты, вынул одну, достал спички, закурил. Какой-то подросток на велосипеде вылетел из-под арки, сделал несколько кругов вокруг садика и укатил. Женщина с бледным лицом появилась в окне второго этажа и стала смотреть во двор. Я подумал, что художники интересный народ и жены художников тоже. Я усмехнулся. Я вспомнил, как жена Иверцева появилась и стала в дверях. Просто стояла, показывая, что мне там нечего делать. А действительно, что мне еще там было делать? Я уже все узнал. Все, что они хотели, чтобы я узнал. Может быть, было бы лучше, если б я узнал это раньше.

— Вы опоздали? — спросила Людмила.

Я не понял, о чем она спрашивает.

— Вчера. Опоздали?

— Почему?

— Вам должны были позвонить.

— Не было никаких звонков.

— А я вчера заснула как убитая, — сказала Людмила.

Еще бы. Уж я постарался.

— Все благодаря вам, — она взмахнула ресницами. — Вы меня подпоили, — она улыбнулась.

У меня совершенно не было желания говорить. Я вытянул ноги, положил одна на другую, глубоко затянулся, стал смотреть сквозь чахлые кустики на противоположную решетку садика, на грязно-желтую стену дома за ней, на ворота, куда уехал велосипедист. Там, над воротами в глубине полукруглой ниши видно было окно, забитое изнутри какими-то картонками, но в щели проникал электрический свет — наверное, там что-то было.

— Зачем вы вчера осматривали квартиру? — спросила Людмила.

Я пожал плечами. Я сказал, что старался больше для нее, чтобы ее успокоить.

— Вы дрожали от страха, — сказал я.

— Это правда, — сказала она. — Я дрожала.

Она помолчала.

— А почему вы не пошли со мной в комнаты теток? — спросила она потом.

— Потому что вы их сами проверили.

— Как? Когда?

— Перестаньте кокетничать, — сказал я. — Сразу же, как только мы вошли. Вы помчались по коридору к дверям и вернулись назад.

В ее глазах был прямо-таки детский восторг, она сияла. Мне стало смешно.

— Чего вы боялись? — спросил я.

— Я ничего не боялась. Я притворялась.

— Притворялись. Вот как. Зачем?

— Просто так.

Я засмеялся.

— Не слишком ли много усилий для «просто так»?

— А вот.

Я опять засмеялся. Людмила вдруг стала серьезной и сказала:

— Нет, я в самом деле боялась.

— Чего? — спросил я. — У вас были причины?

Она всем телом повернулась ко мне. Долго смотрела.

— Нет, — наконец со вздохом сказала она. — Просто напал страх. Все эти вещи... И я одна во всей квартире. Нервное состояние и еще... Прокофьев.

— Прокофьев? — я удивился. — Причем здесь Прокофьев? Он просто пришел со мной.

Людмила наморщила лоб. Помолчала.

— Знаете, — сказала она. — В таких обстоятельствах... Все эти совпадения. Поневоле начинаешь фантазировать.

— Совпадения? Ах, да, — вспомнил я. — Вы же знакомы.

— Ну да. И вдруг он появляется. С вами. Вспомните, как мы с вами познакомились. А потом вдруг...

Я подумал, что, и правда, с ее точки зрения это может выглядеть подозрительно. Она, и в самом деле, может решить, что я следил за ней: наше с ней знакомство, знакомство с Прокофьевым, мое появление на месте убийства — действительно слишком много совпадений, как говорит этот следователь. Или он этого не говорил? Да, в таких обстоятельствах все это может нагнать страху, но мне казалось, что здесь было что-то еще, какая-то конкретная причина. Что-то, что не касалось ни Прокофьева, ни меня.

— Он заходил сегодня, — сказала Людмила. — Он принес мне третий том Грина.

Я подумал, как быстро сориентировался Прокофьев. Подумал, нет ли у него личного интереса. Я улыбнулся.

— Он обязательный человек, — сказал я.

— Да, только слишком любопытный.

— Я тоже, — сказал я. — Но вы умеете разжигать любопытство. Вы так таинственны. А вообще, может быть, он просто решил поухаживать за вами.

— Значит, у вас появился соперник? — она взмахнула ресницами.

«Соперник». Значит, у меня появился предмет, а с ним и соперник.

Ну что ж, подумал я, так оно, наверное, и должно быть. Самое время. Наверное, пора прекратить все это, забыть. В конце концов, вот же она. Сидит рядом со мной и ждет. Меня или «соперника». Может быть, просто не хватает голубого берета? От этой мысли мне стало смешно.

— Что? — испуганно спросила она. — Вы плохо себя чувствуете? — она с опозданием поняла, что она сказала и испугалась.

— Нет, — сказал я, — все так. Все именно так, как надо.

Я встал, взял бутылку. Мы вышли из садика, прошли мощеным двором до подъезда. Дверь была распахнута и закреплена зажатым в щели красным обломком кирпича. Я подумал, что в прошлый раз этого не было — может быть, кто-то таскал какую-то мебель. Я пропустил Людмилу в кабину. Лифт тяжело двинулся вверх, пополз, предъявляя одну за другой желтоватые кафельные площадки. Где-то на уровне третьего этажа мелькнули отличные ноги, мини-юбка и ярко накрашенный рот смеющейся блондинки. Она стояла у окна с каким-то щуплым подонком, ее смех донесся до нас, обрезанный снизу и сверху этажами.

«Бедный Стешин, — подумал я, когда мы вышли на площадку, — твоя жертва напрасна».

Я посмотрел на Людмилу, но она отпирала медным ключиком дверь и не глядела туда.

В квартире несмотря на тишину не было ощущения пустоты. Людмила прошла вперед по коридору и, когда я хотел выключить лампочку у входа, она махнула мне рукой, чтобы я не делал этого. Взглянув на висевший на стене черный телефон, я пошел к ней. Мы вошли. В комнате было прибрано. Людмила включила торшер и, подойдя к окну, задернула тюлевые занавески, задернула шторы из какой-то плотной синей материи.

— Теперь будет тихо, — сказала она. — Может быть, зажечь свечи?

— Да, — сказал я, — зажечь.

Она взяла с полки и подала мне два медных подсвечника с простыми белыми свечками и вышла из комнаты. Я поставил подсвечники на стол, где уже стояла бутылка, зажег свечи. Выключил торшер. Я сел на диван, откинулся.

«Все, — подумал я. — Теперь я, пожалуй, действительно могу забыть обо всем. Я буду приходить в эту комнату, садиться на диван, слушать «Токкату и фугу Ре Минор». Людмила склонит голову мне на плечо «тихо и нежно», как говорил Прокофьев, а может быть, он этого не говорил. Все равно ей это понравится, а у меня больше нет никаких причин отказываться. Конечно, — сказал я себе, — никаких причин. Меня ничто не связывает теперь, да и раньше не связывало — просто я был занят этим бессмысленным делом. Не своим делом. Теперь я могу отдохнуть.

Все напрасно, — подумал я. — Был Стешин, который погиб из-за своей неосторожности. Моей неосторожности. Ему было что рассказать — он погиб. Что рассказать? Как ее посадили в машину и увезли? Он не видел этого. Он знал этих людей. Но она была замужем, уже была. Кто ее муж? Куда он делся? Какое мне до этого дело?»

Людмила вошла с подносом в руках. На подносе бокалы, запотевшая (из холодильника) бутылка вина, виноград такого же цвета, как бутылка. Людмила наклонилась и стала переставлять бокалы, бутылку, вазу на стол. Она подняла лицо, темное между двумя полосами белых волос, она улыбнулась, но свечи обесцветили ее губы, и мне показалось, что ее улыбка сходит с лица. В тишине внешним звуком зашуршала бумага, когда она сложила ее вчетверо и положила на поднос.

«Забыть обо всем», — стиснув зубы, подумал я.

В тающем свете свечей она удалилась и приблизилась опять. Шелковое платье скользнуло по телу, и мне показалось, что сейчас оно опадет. Опустив руки вдоль тела, она стояла, глядя темными глазами в глаза. С широкими белыми полосами, огибающими лицо. Обегающими лицо. Сбегающими с лица, как опадало ее платье по голому телу. С той улыбкой, которая сходит с лица. Выпрямившись, она стояла. Зыбко вздрогнула ее голая грудь, когда она сделала шаг.

Я расслабился и, вынув платок, приложил его ко лбу, промакнул.

— Свечи, — сказал я, — свечи. Отчего вы не садитесь?

Она обошла стол и опустилась рядом со мной на диван. Загорелые руки привычным движением скользнули к коленям, взлетели и легли тонкими пальцами на край стола. Я закурил, положил спички на стол, взял бутылку. «Жарко», — не то подумал, не то сказал я.

— Рому?

— Вина, — сказала Людмила.

Я залпом выпил свой бокал и налил снова. Людмила молчала, прижавшись губами к стеклянной кромке, глядела на меня, как будто ожидая вопроса. У меня не было вопросов, я просто сказал: «Тинтагель».

— Тинтагель, — сказал я, — Тинтажель. Место встречи.

— Там сад, — сказала Людмила.

— Он говорит, кладбище.

— Там сад, — повторила Людмила. — Я там гуляю, — сказала она. — Я там встречаюсь с Мариной. Она выходит после работы, и мы там гуляем.

— Она там работает?

Что-то сдвинулось. Людмила удивленно посмотрела на меня.

— Как? Вы разве не знаете, где она работает?

— Но не на кладбище?

— Конечно же нет, она работает с доктором Лариным. Просто вы не обратили внимания на эту дверь. Это задняя дверь, иногда сотрудники выходят через нее. Через кладбище. Летом там хорошо.

— Да, хорошо, — сказала я. — На кладбище прошло мое детство, я мог бы назвать его родиной. Шутка, — сказал я, увидев ее лицо. — Черный юмор. Просто с детства меня многое связывало с летчиками. Не берите в голову, — сказал я, — поток сознания. Марина, это та самая полная, рыжая дама?

— Да, моя двоюродная сестра.

— Кузина, — сказал я.

— Да. У нас теперь так не говорят.

— Мне она тоже понравилась, — сказал я. — У нее есть чувство юмора.

Людмила сказала, что это не самое важное, а я сказал, что может быть, но при поверхностном знакомстве я не успел разглядеть что-нибудь еще. Она стала говорить о человечности и доброте, но это слишком отвлеченная тема, и я напомнил Людмиле, что внимание и сочувствие к больным просто входят в профессию врача.

— Доктор Ларин тоже психиатр, — возразила Людмила.

— Ну, и что доктор? — спросил я. — Недостаточно добр? Он помогает художникам. Даже в каком-то смысле опекает их. Конечно, такая филантропия избирательна, но другие и этого не делают.

— Филантропия, — сказала Людмила с какой-то едкой интонацией. — Просто способ собрать коллекцию. А художники вообще наилучший материал для наблюдений.

— Мне так не кажется, — возразил я. — Он просто ученый. Не может же он не оценивать то, что видит. Но, по-моему, он осторожно относится к своим пациентам. У него и в квартире полно всяких... Ну, скажем, оригинальных людей. При том, что это, как будто, не очень традиционно.

— Великому Ларину можно все.

Я подумал что она под сильным влиянием Марины, подумал, что для той здесь может быть профессиональная ревность или, в лучшем случае, другой взгляд на науку.

— Налить вам рому? — спросил я.

— Крепко. Впрочем, налейте.

Я налил ей рому. Откинулся на диванную подушку, закурил. Она отпила немного из бокала, села прямо, прижала руку к горлу. Посидела так.

— Нет, я не могу этого пить, — сказала она, — слишком крепко.

— Не пейте, — сказал я.

— Можно вам вылить? — спросила она.

Я улыбнулся. Взял у нее бокал, вылил в свой. Налил ей вина. Она сразу же взяла, отпила:

— О, так легче.

Я подумал об этих психах. Вспомнил свое странное впечатление какой-то искусственности, какой-то их несамостоятельности в этом доме — не там ли я чего-то не заметил? Тогда что-то мелькнуло. Что-то важное, чего я не смог уловить. Я подумал, что, может быть, сейчас Людмила скажет что-нибудь, чтобы мне стало ясно. Но она ничего не прояснила, сказала только, что он там наблюдает их в непринужденной обстановке.

— А вас что, тоже в непринужденной обстановке? — спросил я.

Людмила засмеялась и сказала, что пришла не к нему, а к Марине.

— Она что, тоже там живет? — простодушно поинтересовался я.

— Нет, она в таких случаях за хозяйку, — она посмотрела на меня. — Да вы опять смеетесь! — рассердилась она.

Я улыбнулся.

— Нет, — сказал я, чтобы спровоцировать ее. — Как я понял, она надзирает за ними в его отсутствие. Чтобы они что-нибудь не разбили или не подожгли квартиру.

— Ну вас, — сказала Людмила. — Она к ним совершенно по-другому относится. Совсем не так, как Ларин.

Я подумал о Марине — не с ней ли что-нибудь не так? Она, в общем-то, проявлялась нейтрально. Беседа о том о сем — может быть, уже знала обо мне от Людмилы. Я не заметил, чтобы она как-нибудь тестировала меня. Да, разговор о том о сем — ничего существенного. Потом зашла, пригласила меня выпить, когда я смотрел картины в другой комнате. Если ничто во мне не показалось ей подозрительным, то почему Людмила боится быть откровенной со мной?

— Она красивая женщина, — сказал я. — Красивая женщина с габсбургской челюстью.

— Да-да, — засмеялась Людмила. — С габсбургской челюстью, она любит об этом говорить.

— Налить вам?

— Да, пожалуйста. И можно сигарету?

Я протянул ей пачку.

— Та-ак, — сказал я. — По-моему, все-таки ваша кузина несмотря на свою габсбургскую челюсть здорово не любит своего шефа. Он что, не нравится ей как человек или это принципиальные разногласия? А может быть, он просто не дает ей как следует проявиться?

— А кто вам сказал, что она его не любит?

Я затянулся.

— Вы ведь учитесь на филфаке? — спросил я.

— Да. На филологическом, на французском отделении. А что?

— Вот, — сказал я. — За что бы вам любить доктора Ларина? Или не любить его. Что вам делить? А Марину вы очень любите, правда?

— Но...

— И если бы Марина относилась к доктору Ларину хорошо, — продолжал я, — вы бы тоже не ругали его. Ведь вы, с ним, по-видимому, не слишком близко знакомы, о его методах, о его отношении к больным вам известно только из рассказов Марины, и ваше мнение о нем зависит исключительно от их взаимоотношений. У меня достаточно опыта: я знаю, как это бывает.

— Не всегда так, — запальчиво возразила Людмила.

— Почти всегда, — сказал я. — Я не верю, чтобы вы самостоятельно составили свое мнение о крупном ученом, вы не имеете для этого ни образования, ни опыта, и у вас нет с ним личных отношений, чтобы составить о нем мнение как о человеке. Почему это вас так коснулось? На это нужна серьезная причина.

Людмила возразила, что Марина здесь ни при чем, что она как раз очень высоко ценит Ларина как ученого.

— Да мне-то что? — сказал я. — Я ведь не собираюсь ссорить доктора с его сотрудниками, да и вас с Мариной тоже, только зачем вам вникать в чужие научные споры? Или личные отношения — не знаю, что там.

Я подумал, что, в самом деле, зачем я затеял этот спор — мне-то ведь действительно никакой выгоды. Однако мне казалось, что разговор то ли естественно, то ли по воле Людмилы все время уходит от чего-то другого, существенного, что Людмила боится, как бы я не коснулся какой-то главной темы, где она волей-неволей вынуждена была бы ответить на какой-то важный вопрос, который я мог бы совершенно случайно задать.

Я подумал, для чего она вообще пригласила меня туда, но я уже и раньше об этом думал. Похоже, я должен был как-то там проявиться: обнаружить какое-то знание или незнание. Она потом спрашивала меня, точно ли я не знаю художников, авторов тех работ, которые там были. Мне показалось, что она приняла мой ответ с облегчением: я почему-то не должен был их знать. Почему она хочет, чтобы я не знал их? Я подумал, не стоит ли мне сказать ей, что у двоих из них сегодня я побывал. Подумал, как она отреагирует на это. Но она никак не отреагировала, только спросила, какое впечатление они на меня произвели, то есть их работы, уточнила она.

— Трудно сказать сразу. Я ведь не специалист. Впрочем, Иверцев очень понравился, а Тетерин... У него какая-то странная жена, — сказал я.

— Инна? — Людмила с внезапным испугом посмотрела на меня.

По ее реакции я понял, что, кажется, я на верном пути, что, пожалуй, все-таки стоит поискать среди художников. Правда, может быть, Тетериным все и ограничится. Иверцев, например, совершенно не похож на наркомана. С другой стороны, портрет был написан Иверцевым, а не Тетериным.

— Чем она странная? — сказала Людмила, оправившись от минутного замешательства. — Типичная жена художника, немножко не от мира сего. Она, кстати, по образованию искусствовед.

Я не стал расспрашивать Людмилу о Тетерине — доктор достаточно мне о нем рассказал. Правда доктор существенно заблуждался на его счет, увы, он выдавал желаемое за действительное, но это уже другой вопрос. Ампулы в письменном столе художника, ветеринарный морфин, такой же, какой обнаружили в кармане Стешина и в такой же дозировке. Возможно, хотя и не обязательно, что они происходили из одного источника. Следователь говорит, что Людмилу видели со Стешиным, а теперь выясняется, что она знакома с четой Тетериных. У нее опасные связи — вовсе не Артур Грэй.

— О чем вы задумались? — спросила Людмила.

— Об Ассоли, об Артуре Грэе, об Алых Парусах.

Людмила с недоверием посмотрела на меня:

— Вы серьезно?

— Мне интересно, чем она будет заниматься там, в неведомой стране? — сказал я. Я вспомнил анализ Прокофьева. — Изменять Марку или Тристану или в знак верности тому и тому наденет голубой берет?

— Послушайте, перестаньте издеваться, — рассердилась Людмила.

Я рассмеялся. Я откинулся на подушку дивана, с симпатией посмотрел на Людмилу. Она сдерживала улыбку.

— Чему вы улыбаетесь? — сказала она.

— А вы?

Она расхохоталась.

— Ну вас, — сказала она. — Для вас нет ничего святого.

— Есть, — сказал я.

— Что?

— Все, — сказал я, — кроме Алых Парусов.

— Мне кажется, вы просто отрекаетесь от них, — сказала Людмила. — Вы не хотите поверить потому, что боитесь потерять.

Я сказал, что уже слышал что-то подобное от нее, только оно звучало иначе, Я напомнил, как она сказала мне во дворе: «Вы совсем не тот, за кого себя выдаете».

— Но вы действительно не тот, за кого себя выдаете, — сказала она.

— Вот что, — сказал я. — Давайте отрешимся от иллюзий: не будем думать друг о друге слишком хорошо. Давайте лучше предположим, что я тот, за кого себя выдаю, а у вас ко мне свой интерес.

— Так, — сказала она. — Значит, вы не думаете обо мне слишком хорошо?

— Нет, — сказал я. — И вы, пожалуйста, не думайте так обо мне.

Мне стало грустно. Я подумал, что зря высказал это так грубо — теперь она уж точно не будет откровенна со мной. С другой стороны, я ведь тоже ей не доверяю. Так что может быть нарушить этот плавный диалог? Просто спросить ее напрямик, а там уж пусть она назначает свою цену. Однако есть вещи, о которых лучше не спрашивать женщину, потому что это может ее оскорбить, а она со своей стороны тоже не обязана мне доверять — ведь она высказала мне свои подозрения, говоря о нашем странном знакомстве. Она славная девочка, но ведь у меня совершенно другие интересы.

— Нет, — сказал я. — Не думайте.

Она подняла голову. Ее глаза были печальны и темны.

— Тогда зачем же все это? — упавшим голосом спросила она и снова опустила голову. Она уже забыла, что сама пригласила меня.

— Вы хотите спросить, зачем нам с вами встречаться? — уточнил я.

Она кивнула.

— А у вас нет других причин? — спросил я.

Она замерла.

Вот-вот. Вот мы и подошли к самой сути.

32

Людмила сидела молча, напряженно, не шевелясь. Она все еще не могла решиться. Возможно, она просто испытывала страх перед этой темой.

— Ну что, — сказал я, — есть причина?

Она судорожно глотнула.

— Труп, который нас свел? — спросил я.

Она снова глотнула.

— Вас интересуют мои отношения с ним?

— Да, — еле слышно выговорила она.

— Почему вы решили, что я его знал?

— Я не решила. Он рассказал мне об этом. Он доверился вам, потому что ему больше ничего не оставалось, но боялся, что, может быть, вы...

— Что?

— Что вы просто хотите узнать его связи.

— Так, — сказал я, — Ну, я-то сам вышел на него. Я его искал. Но откуда вы знаете этого подонка?

Внезапно ее лицо искривилось, она несколько раз всхлипнула и упала лицом прямо мне на грудь — расплакалась. Это не было совсем неожиданно, но немного смутило меня. Я осторожно гладил ее волосы, плечи.

— Ну-ну, будет, успокойтесь. Я понимаю, это произвело на вас тяжелое впечатление — такое зрелище...

— Дайте мне платок, — всхлипывая, попросила она.

Я вытянул его из нагрудного кармана, сам осторожно вытер ей слезы, отдал ей платок. Она еще промокнула глаза, несколько раз судорожно вздохнула, сказала:

— Не надо так. Вы не знали его так как я. Он был совсем не подонок.

— Ну, простите, — мягко сказал я. — Не принимайте так близко к сердцу. Я, может быть, слишком грубо... Потому что он... Ну, он употреблял наркотики...

— Да, — сказала она, — к несчастью. Это было его несчастьем. Он был болен. Но он... Он был совсем другим. Не таким, как все наркоманы.

— Однако, откуда вы его знаете? — осторожно спросил я.

— С детства.

Бутылка тонко зазвенела о край бокала, Людмила наливала себе вино.

— Я знаю его с детства, — сказала она, — с самого раннего детства. Когда я была маленькой, мои тетки, уезжая в Ленинград, всегда поручали меня ему...

Похоже, здесь все знают друг друга с детства. И как только я влип в это семейное дело?

— Это на даче, — сказала Людмила в ответ на мой вопрос. — Наши дачи стояли рядом. То есть и сейчас стоят, только он уже давно там не бывал. С тех пор, как порвал с родителями. А в детстве мы очень дружили, хотя он был намного старше меня. Он тогда играл на скрипке, и все было безоблачно. Или так мне казалось, — сказала она. — А потом все изменилось.

Она рассказала мне его биографию, но за исключением некоторых личных деталей я ее уже знал.

— Значит, вы познакомились с ним на даче, — сказал я.

— Нет, мы и здесь жили рядом, — Людмила кивнула в сторону двери, вероятно, на соседнюю квартиру. Этот дом раньше принадлежал КЭЧу. Квартирно-эксплуатационная часть, — пояснила она.

— Это что, военным? — спросил я. — Ваши тетки...

— Нет, дедушка был военным. То есть считался. Военный врач. Тетки микробиологи, они не имеют отношения к Академии. Да и дом теперь обычный, городской.

Александр Александрович тоже военный, — помолчав, сказала она. — Доктор медицины, генерал.

— Это отец Стешина? — спросил я. — Где он теперь?

— Они переехали около двух лет назад. А потом Вера Николаевна умерла. Александр Александрович тоже смертельно болен. Рак. Они так и не успели помириться, — сказала Людмила.

Она замолчала. Сидела, опустив голову, думала о чем-то. Потом спохватилась, взяла со стола бокал, отпила вина. Я тоже взял свой бокал.

— Вечная память.

Людмила откинула голову, вздохнула.

— Это я его убила, — печально сказала она.

— Вы здесь ни при чем, — сказал я. — Он умер от превышения дозы. Может быть, покончил с собой.

— Нет, он бы не стал этого делать, — она покачала головой. — Во всяком случае здесь. И сейчас, — сказала она. — И потом, — она посмотрела на меня, — вы же сами знаете. Этот человек, который напал на вас. С ножом.

— Не было ножа, — сказал я.

— Был. Я видела.

— Хорошо, но зачем? Зачем кому-то понадобилось убивать его? В наше время для этого нужны очень серьезные причины.

— А зачем было нападать на вас?

— Зачем?

— Наверное, тоже были серьезные причины, — она вопросительно посмотрела на меня.

Я пожал плечами.

— Но я же не торговал наркотиками, — сказал я.

— Саша тоже не торговал, — сказала Людмила.

— Он продал.

— Это был не наркотик, — сказала Людмила, — я знаю. Он смошенничал. Может быть, это и нехорошо, но продавать наркотики еще хуже.

— Не наркотик?

— Нет. А почему вас интересуют эти наркотики?

— Они меня не интересуют, — сказал я. — Во всяком случае, это не то, чем я занимаюсь. Просто по ходу дела я узнал, что он продал этот наркотик. Не наркотик? Хорошо. Но у нас за это не убивают. Это не Гарлем и не Майами. Если его убили, то не за это, а за то, что он мог рассказать. Мне нужен был адрес. Если бы он во время мне его дал, возможно, сейчас он был бы жив.

— Да? А он боялся именно вас, — сказала Людмила.

— Ему следовало бояться этой банды.

— Может быть, он думал, что вы один из них.

— Тогда зачем бы я спрашивал у него этот адрес?

— Какой адрес?

— Я спрашивал его, где он украл этот... Где он украл то, что принял за наркотик.

— Вы искали этот препарат?

— Я искал это место. И этих людей, — сказал я. — Я искал эту банду, чтобы посадить их в тюрьму.

— Это не просто банда, — сказала Людмила. — То есть не в традиционном понимании. Саша... Он воровал у них наркотики. Для себя, не для продажи. Но эта ошибка раскрыла его, и мы поняли, что там происходит. Нет, это не банда — это сложнее.

— Ну конечно, мафия, — сказал я. — Девочка моя, убивает не только мафия. Так что же такое он там открыл?

Она молчала.

— Он рассказал вам об этом?

— Не он. Саша не знал, но... Когда они стали искать, мы поняли, с чем это связано.

— Он говорил мне, — сказал я. — Он говорил про киднэппинг, и я бы не поверил, если бы сам с этим не столкнулся. Это так?

— В некотором смысле.

— Что значит «в некотором смысле». Похищение есть похищение. Какой еще может быть смысл?

Она посмотрела на меня.

— Да, — сказала она.

Я закурил, глубоко затянулся. Помолчал.

— Это женщина? — спросил я.

— Нет, — сказала Людмила. — То есть я ничего не знаю о женщине.

— Стешин тоже ничего не знал, — сказал я. — Собирался у кого-то узнать.

Я затянулся. Людмила взяла бокал, отпила немного вина. Я тоже вспомнил о своем, налил рому, выпил залпом, затянулся.

— Возможно, есть женщина, — сказала Людмила. — Я знаю, что там не один человек. Но если женщина, то разве что как свидетель.

— Почему не убить? — спросил я. — Или поставим вопрос иначе: почему убили Стешина? Что это, просто прокол?

Людмила подумала. Помолчала.

— Не знаю, — сказала Людмила. — Не знаю, почему они не похитили его. Может быть, из-за отца. Он мог..., — она не договорила, задумалась.

«Нет, тут что-то не так, — подумал я. — Это не профиль банды. Конечно, убить человека надежней и проще, чем похищать его и держать где-то взаперти, но и наказание гораздо серьезней. А генерал... Он мог и не узнать, что его сына похитили, ведь он не поддерживал отношения с ним. Так почему же они не похитили его, как похитили Людмилу? Почему предпочли убить? И второе: если речь идет о киднэппинге, то как это связано с наркотиками? Нет, здесь определенно дело в чем-то другом».

— Зачем похищать людей? — спросил я. — С какой целью? Если для выкупа, то что можно взять с советских граждан? Рабство? Я знаю, что на Кавказе, в некоторых горных селеньях практикуются подобные вещи, но для этого и похищают где-нибудь там же. Значит, это что-то другое?

Людмила вздохнула.

— Не спрашивайте. Я сейчас ничего не могу вам сказать. Я не в праве одна решать этот вопрос.

— Вы понимаете, в какую историю вы попали? — спросил я. — Понимаете, чем это вам грозит?

— Я это поняла еще тогда, — сказала Людмила. — Этот тогда пытался проникнуть сюда, в квартиру. Я думала, это Саша — я дала ему ключ. Но это был не Саша, это был тот, и если б не вы...

Он сказал мне об этой встрече, — сказала она. — Он говорил, что ему обещали помочь. Теперь я понимаю, насколько это было безнадежно, насколько это была безумная идея. Он сидел мертвый, — сказала Людмила, — а я совсем недавно видела его живым. Мертвый, — повторила она и замолчала.

Наступила тишина, и в этой тишине особенно резко и отчетливо прозвучал телефонный звонок. Он повторился несколько раз, прежде чем Людмила встала.

— Телефон, — сказала Людмила и вышла из комнаты.

На этот раз я не стал вскакивать и бросаться к двери — она не закрыла ее, выходя. Я услышал, как Людмила что-то коротко сказала там, а потом приблизились ее шаги. Она вошла с видом растерянным и чуть-чуть виноватым. Она сказала, что это меня.

Меня? Странно. Я никому не давал этот номер и здесь не ждал никакого звонка. Я сказал, что мне не хочется ни с кем разговаривать, и попросил ее сказать, что я только что вышел.

Людмила кивнула (мне показалось, что она обрадовалась) и вышла в коридор, оставив дверь приоткрытой. Я услышал, как она о чем-то разговаривает там, а потом она положила трубку и вернулась. Она остановилась в дверях.

— Он не назвался, — сказала она, — но он был очень настойчив.

Я подумал, что это мог быть следователь — никто больше не мог знать, что я здесь бываю.

— Это, наверное, важно, — сказала Людмила.

— Да нет, — сказал я. — Ну его к черту. Он еще вчера успел мне надоесть. Все в порядке, — сказал я. — Что вы стоите? Садитесь.

Людмила с облегчением вздохнула. Мы снова уселись. Я налил себе рому, а Людмиле вина.

Я подумал, зачем бы этому типу пытаться проникнуть в Людмилину квартиру? Может быть, он думал, что Стешин ей что-нибудь дал? Что-нибудь, чего он не нашел на трупе, но что должно было быть. Я спросил об этом Людмилу. Спросил, не давал ли он ей ампулы. Людмила странно на меня посмотрела.

— Если они его убили, то убили именно из-за них, — сказал я. — Видимо, они получили не все и не хотят оставлять эту улику в чьих-то руках. Видимо, это очень опасно для них.

— Или они им нужны, — сказала Людмила.

— Зачем, если это слабый наркотик?

— Но они их искали и они убили его.

Я промолчал.

— Я не знаю, думают ли они, что я с этим связана, — сказала Людмила, — может быть, просто нервы сдают, но я чувствую, как что-то собирается вокруг меня, густеет сам воздух и невозможно дышать. Эти люди все могут — от них не уйти. Если им нужно кого-то похитить, они похитят, захотят убить — убьют. Саша знал, что они хотят его убить, и ничего не смог сделать. И я знаю, что они могут сделать со мной что угодно: похитить, убить, превратить в идиотку. Я чувствую, но я как будто парализована, как в страшном сне, когда от ужаса деревенеют руки и ноги — и не пошевелиться.

— Полно, — сказал я. — Не впадайте в панику, я могу вам помочь. Вы знаете что-нибудь об этих людях? Скажите мне правду.

— Я не могу, — сказала она. — Не могу.

— Стешин тоже не мог, — жестко сказал я. — Он мертв.

Она глядела на меня половиной лица — другая половина терялась в тени.

— Хорошо, — сказал я. — Я помогу вам. Но для этого вы все равно должны мне все рассказать. Я ничего никому не скажу — буду действовать на свой страх и риск. Я знаю, что, действуя самостоятельно, я нарушаю закон, но я пойду на это. Я разберусь в этом деле. Но вы должны мне все рассказать, иначе как мне работать?

— Не могу, — сказала она. — Не могу.

— Но как же я тогда помогу вам?

— Не знаю, — сказала она. Она жалобно посмотрела на меня. — Пожалуйста, не дайте меня убить.

Я чужд сантиментов, но когда тебя просят не дать убить, и когда ты знаешь, что это реально... Я почувствовал себя так, как будто ром застрял у меня в горле, хотя в этот момент я не пил. Я откашлялся.

— Хорошо, — сказал я. — Об этом не беспокойтесь. И не надо рассказывать все — я сам все узнаю. Но если вы хотя бы дадите мне адрес, я взорвусь среди них, как бомба.

— Нет, — сказала она, — я боюсь. Они поймут, что вы узнали все от меня, и тогда они успеют раньше чем вы.

— У них уже не будет времени, — сказал я. — В этом случае они займутся мной, а со мной им придется туго.

Одна простая мысль пришла мне в голову: что если она именно этого и боится? Я посмотрел на Людмилу и понял, что моя мысль верна.

Я задумался, налил себе рому, отпил небольшой глоток.

«Кажется, настала пора, — подумал я. — Кажется, действительно пора нарушить этот плавный диалог — поток сознания себя не оправдал. Конечно, есть вещи, о которых лучше не спрашивать женщину, но может быть, лучше спросить».

— Хорошо, — сказал я, — начнем с другого конца. Как вы думаете, почему я влез в эту историю?

— В какую историю, — безучастно спросила она.

— Ну, во все это. Почему меня заинтересовал Стешин? Почему на меня напал какой-то подонок? Почему я подыграл вам на допросе у следователя? Почему после смерти Стешина я так усердно занимаюсь вами? Почему вообще я так хочу все узнать? Ведь это принесет мне одни только хлопоты.

Она сидела неподвижно. Впрочем, я заметил, что она вздрогнула, когда я спросил ее, почему я занимаюсь ей.

— Почему? — тихо спросила она.

— Потому, что я не меньше вас заинтересован в этом деле, — ответил я. — Потому, что я слишком близко знал одну из жертв этой банды.

Людмила смотрела на меня темными глазами: она ждала, что я еще скажу.

— Я ищу женщину, — сказал я. — Женщину, которая исчезла. Я должен ее найти.

— Ту самую? — спросила Людмила. — Ту самую, в голубом берете?

«Пусть так, — подумал я. — Пусть в берете».

— Да, — сказал я. — В голубом берете. Впрочем, она может быть и без берета.

— Вы ее любите? — тихо спросила Людмила.

— Нет, — сказал я. — Я ее ищу. Может быть, не для себя, — сказал я. — Может быть, для Марка. Но ее похитили, и я должен ее найти.

— Вы ее любите, — тихо сказала Людмила.

— Выбросьте это из головы, — сказал я. — Мне просто нужно ее найти. Ее похитили, потому что она важный свидетель. Если я найду эту банду, то я найду и ее. Но мне нужен адрес.

— Я дам вам адрес, — сказала Людмила. — Дам вам адрес, если эта женщина действительно там.

— Что-нибудь, — сказал я, — что-нибудь. Узнайте о похищенной женщине. Это блондинка. Естественная блондинка, среднего роста, очень красивая. Возраст от двадцати до двадцати двух.

Людмила ничего больше не сказала — она только на мгновение прикрыла глаза.

Я закурил, опять откинулся на подушку дивана и стал смотреть, как в желтом сгустке света, трепещет и бьется пламя догорающей свечи. Сидели, молчали.

Неожиданно резко зазвонил телефон — Людмила вскочила с дивана.

— Наверное, что-то... Что сказать, если..., — она не договорила и выбежала из комнаты.

— Алло, — донеслось из коридора. — Алло! — повторила она. — Алло, алло! Кто это? Я вас не слышу. Там у вас что-то с телефоном. Вы слышите, позвоните, пожалуйста...

Я уже был около нее. Я протянул руку. Людмила посмотрела на меня и подала мне трубку. Я поднес ее к уху, но оттуда слышны были только короткие, частые гудки.

— Отбой, — сказал я.

Я подержал трубку в руке и положил ее на рычаг.

— Ну, надо идти, — сказал я Людмиле. — Спокойной ночи.

— Как, уже? — она растерянно посмотрела на меня.

Я улыбнулся, развел руками.

— Ничего не поделаешь, уже двенадцать. Нужно же когда-то уходить.

Людмила с потерянным видом стояла у меня на дороге.

— Отдыхайте, — сказал я. — Спите спокойно. Закройте дверь на засов и ложитесь. Завтра я вам позвоню.

И уже в дверях я остановился и добавил:

— Я сейчас — прямо к себе. Так что, если что-нибудь — мало ли что — звоните. Договорились?

Людмила кивнула.

На площадке я остановился, чтобы услышать, заперла ли она дверь на засов, и двинулся вниз.

33

На лестнице я никого не встретил, на первом этаже было темно. Здесь, внизу, я остановился, чтобы из темноты понаблюдать за садиком: не торчит ли там какой-нибудь субъект. Вообще-то, если бы и торчал, в этом не было бы ничего необычного — мало ли их тут шляется белыми ночами, — но сейчас мне хотелось, чтоб их было поменьше. Никого не было. Я вышел во двор и, оглядевшись, пошел не в переулок, а мимо садика к флигелю, отделявшему соседний двор. Где-то за этим двором, за домами, слышался приглушенный гул, какие-то гудки — там жил своей ночной жизнью вокзал. Я обошел флигель до его дальнего угла и остановился там, поглядывая из-за угла на замерший в белесых сумерках садик. Никто не вошел в тот двор, не прошел в подъезд. Я хлопнул себя по карману и вспомнил, что оставил у Людмилы сигареты.

«Ладно, потерплю до дому», — подумал я.

Среди нескольких тесных деревьев в левом, ближнем ко мне, углу сада произошло легкое движение: там, прислонившись к дереву, стоял какой-то человек.

«Что он там делает? — подумал я. — Видел ли он меня, когда я выходил от Людмилы? Конечно, мало ли что он может там делать? Может быть, ждет кого-нибудь или просто околачивается, но лучше знать».

Я хотел было подойти и спросить у него, который час, или попросить сигарету, но тут он сам направился в мою сторону. Видеть меня он не мог, и я, скрывшись за угол флигеля, вошел в подъезд с той стороны. Через несколько секунд я услышал его шаги и, выглянув из подъезда, увидел, как он, пройдя мимо флигеля, скрылся за его углом, тем, откуда я пришел. Я вышел из подъезда и снова остановился на углу. Темная фигура проплыла над решеткой и редкими кустиками сада и, обогнув его, скрылась в арке ворот. Я обошел скверик с другой стороны и, выйдя в переулок, увидел его удаляющимся по направлению к вокзалу. Я знал, что там, из переулка, есть еще один совсем узкий проулочек, идущий в обе стороны: направо, где он выходит на привокзальную площадь, и налево, прямо на перрон, в тот его конец, за которым начинаются какие-то привокзальные службы. Я не был уверен, что мне нужно идти за этим человеком, я пошел за ним так, на всякий случай. Это был долговязый микроцефал в самых модных расклешенных брюках, болтавшихся вокруг его тощих, длинных ног, в пиджаке с подложенными, квадратными плечами, но стрижка у него была не по моде короткой, и это делало его похожим на бутлегера из американского боевика тридцатых годов. Этот стиляга свернул налево в проход, и когда я заглянул туда, я увидел, как на верхней ступеньке перрона мелькнул из под широкой штанины его огромный двухцветный ботинок. Я ускорил шаги и почти бегом вылетел на перрон. Я успел как раз к приходу пригородной электрички — хлынувшие изо всех дверей пассажиры заполнили платформу. Я оказался в толпе. Кто-то задел меня гитарой, кто-то наступил на ногу, женщина ручкой зонтика зацепила меня за карман. Помогая вытащить ей эту ручку, отбиваясь от толкающихся дачников, я озирался в толпе, над которой там и сям возвышалось несколько голов, но был ли среди них тот «бутлегер» — поди разбери. Я пожал плечами — здесь, среди спешащего к выходу народа, моя подозрительность мне показалась нелепой. Хотелось пить, а в толпе, которая весь день жарилась на загородном солнце, все дышали друг другу в лицо. «Возможно, это совершенно случайная фигура, как и те вчерашние двое, которых я встретил на лестнице у Людмилы, — думал я, двигаясь вместе с толпой в сторону пригородных касс. — Вероятнее всего, так оно и есть». Я остановился у входа в вокзал, раздумывая, не зайти ли мне в буфет — купить пачку «Шипки».

Чьи-то руки уперлись мне в грудь — и я увидел под огромным синим козырьком бейсбольной кепки невыразительное с белесыми глазками лицо, носик пупочкой, несколько веснушек вокруг. На физиономии выразилось что-то вроде сожаления.

— Извини, шеф.

— Пошел вон.

Оттолкнувшись от меня руками, выпрямился, прижал огромную с длинными пальцами ладонь к нагрудному карману:

— Еще раз пардон, командир.

Слабо улыбнулся и вставшим ужом протиснулся в телефонную будку, едва приоткрыв дверь.

«Вот еще один такой тощий, — подумал я. — Поди разбери, может быть, это он. Впрочем, тот был без кепки».

Вокруг мелькали какие-то лица, волосы, руки, платки; у двух лотков за мороженым вытянулись длинные хвосты; лязгали ведра, громко перекликались цыгане, ребенок заплакал у женщины на руках, — я почувствовал легкую тревогу, какое-то беспокойство, как будто я только что здесь, в толпе, кого-то потерял или... Нет, не знаю что. Я подошел к щиту, на котором среди нескольких фотоснимков одно лицо показалось мне знакомым.

РАЗЫСКИВАЕТСЯ ОСОБО ОПАСНЫЙ ПРЕСТУПНИК

ПРИМЕТЫ:

возраст 32–35 лет; рост 181–185; лицо овальное; черты лица правильные; нос прямой; глаза серые; волосы русые;

Может быть одет в светло-серый костюм; особых примет нет.

Каждого, кто видел преступника или знает о его местонахождении, просим сообщить в ближайшее отделение милиции, в сельсовет или в поселковый совет.

УБЕДИТЕЛЬНАЯ ПРОСЬБА:

не пытаться задерживать преступника самостоятельно — преступник вооружен, владеет приемами карате.

С левой стороны была помещена фотокарточка. По некоторым признакам можно было определить фоторобот. Я долго и внимательно рассматривал снимок — нет, я ошибся.

Я вышел на площадь. Из-за круглого сквера, грохоча на стрелках, приближался красный трамвай. Толпа скопилась на переходе. От стоянки одно за другим отъезжали бледно-зеленые такси. Я нерешительно двинулся по тротуару вдоль закопченных многоэтажных домов. Дойдя до переулка, остановился, подумал и свернул в него. Там было тихо. Ни души не было в переулке, только поблескивали булыжники в рассеянном сумерками свете редких фонарей, да бледными пятнами сквозь шторы размылись несколько окон в верхних этажах, и среди них неожиданно ярко светилось распахнутое настежь окно Людмилы.

Я остановился и прислонился к стене. Задрав голову, напряженно всматривался в освещенное ярким светом окно. Хотел закурить, но вспомнил, что у меня нет сигарет. Полез в карман за платком, но вспомнил, что и его я оставил у Людмилы. Шторы на окне были раздвинуты, и одна из них обвисла, наполовину сорванная с колец.

«Не было света, — подумал я. — Когда я уходил, были свечи. Зачем она зажгла свет? И почему она не спит?»

Я неуверенно направился к арке. Вошел. В подъезде было темно: свет с площадки третьего этажа едва проникал сюда. Я подошел к лифту, прислушался. Потом нажал кнопку и сразу же бросился к лестнице. Кабина лифта прогрохотала мимо меня вниз, когда я уже был на третьем этаже, и дальше я никого не встретил на лестнице. Остановившись перед дверью, я не сразу заставил себя позвонить. Прислушался — из-за двери не доносилось ни звука. Я воткнул палец в звонок — молчанье. Я из всей силы раз за разом стал нажимать кнопку.

— Кто это? — послышался из-за двери испуганный голос.

— Людмила! Это вы, Людмила? Откройте — это я.

Лязгнул железный засов — дверь открылась. Я вошел и остановился, прислонясь к косяку. Людмила стояла в пестром легком халатике с голубеньким купальным беретом в руке — видимо она только что его сняла. Я заметил, что телефонная трубка висит рядом с аппаратом на крючке. Я подошел, взял трубку — оттуда донеслись далекие длинные гудки. Я положил трубку на рычаг. Стоял, держал руку на трубке.

— Я забыл у вас сигареты, — сказал я, не думая о том, как глупо это звучит.

— Я пыталась дозвониться до вас, — шепотом сообщила Людмила, — когда вы...

— Правильно, — сказал я.

Оглядываясь на меня, она подошла к двери и заперла ее на засов. Я смотрел на нее. Она прошла мимо меня и, обернувшись, махнула мне рукой. Я пошел за ней.

В комнате она подошла к окну, взялась за штору и с виноватой улыбкой сказала:

— Я оборвала штору. Я чуть не упала со стула, — сказала она. Осторожно задвинула обе шторы, насколько это получилось.

Со стола все было убрано, только лежала пачка «Шипки» (мои сигареты). К шкафу были прислонены две диванные подушки, на диване была разостлана постель. Людмила включила торшер, погасила яркую трехрожковую люстру, подошла ко мне.

— Я забыл сигареты, — сказал я.

Она смотрела мне в глаза, и я опять увидел, как дергаются ее губы от улыбки, которую она не в силах сдержать, а темные глаза блестят так ярко, как будто они полны слез.

— Испугались? — спросил я.

Она прикрыла глаза и снова открыла их, и опять они как будто были полны слез. Я шагнул к столу, чтобы взять сигареты. Я шагнул — и она метнулась ко мне и обняла меня так крепко, как обнимают, когда еще не умеют обнимать. Она обняла меня, стиснула, прижалась — что я мог сделать? Мы целовались так, что чуть не задохнулись, Людмила.

Она отступила на шаг с той улыбкой, которая сходит с лица. Я наклонился и, взяв сигареты, положил их в карман.

— Я пойду, — сказал я сердито.

— Нет, — сказала она.

— Да, — сказал я.

— Нет, — сказала она.

Она стояла передо мной все с той же улыбкой. С той улыбкой, которая сходит с лица и никак не сойдет на нет.

— Неужели ты... — начал было я.

— Да, — сказала она.

«Ну, пеняй на себя, — подумал я. — Пеняй на себя», — сказал я себе.

Совсем недавно выключили фонари, и вот уже бледная полоса появилась в том месте, где была оборвана штора. Людмила встала и босиком прошла к противоположной стене, чтобы поставить пластинку. Это была «Токката и фуга Ре Минор» в исполнении Лионеля Рога. Я хотел было закурить, но раздумал — мне не хотелось шевелиться. Я засыпал или еще не засыпал, потому что, время от времени открывая глаза, чтобы взглянуть, как холодно мерцает в прозрачной темноте ее обнаженное тело, и скользя рукой по бедру, тогда, как все еще струилось и переливалось прохладными потоками и все это смывало, несло, растворяло, и, засыпая, я плавно трогался с места, и это было, как на корабле, который плывет... Прощай, Людмила.

Расследование в Элизее

Еще в первые годы моей жизни в Ленинграде я установил, что в период так называемых белых ночей время становится дискретным, переставая определяться какой-нибудь более или менее четкой последовательностью событий. Здесь наступает провал, в течение которого (лишь условно говорю в течение) нарушается временная связь и многие явления предстают перед тобой в обратном порядке. Твои действия теряют смысл, оттого что ты не помнишь, что ты делал вчера (или будешь делать вчера?), и не представляешь, что ты будешь делать завтра (или уже делал?), не знаешь, что явилось причиной твоего поступка (и не явилось ли оно следствием); твоя деятельность кажется тебе сумбурной, движения — не связанными между собой, настоящее превращается в набор беспорядочных воспоминаний, в случайный монтаж из событий, лиц, обрывков мыслей, — и только по истечении этого срока ты можешь сказать: этот период длился приблизительно с конца мая по начало августа. Тогда ты пытаешься связать воедино все, что происходило с тобой в том вневременном провале, пробуешь как беспорядочно накопленный материал освоить и привести в систему свои разрозненные действия, мысли и подозрения и более или менее подробно представляешь общую картину, так и не установив причинно-следственной связи, потому что многие детали, присутствуя в памяти, остаются необъяснимыми: каждая, по отдельности относясь к одному и тому же событию, вместе они по-прежнему не составляют целого. Они слишком двусмысленны и слишком равно тяготеют друг к другу, чтобы какая-нибудь из них явилась, скажем, следствием, а другая — причиной; они слишком равны по значению, а ты, оказывается, не помнишь ни одной даты, чтобы нарушить это равновесие. В общем-то, это касается не мыслей и действий, а, скорей впечатлений, потому что их последовательность никак не менее важна, чем последовательность поступков и рассуждений. Что до двух последних, то за годы жизни в Ленинграде я вполне научился даже при отсутствии точных дат выстраивать их в логической, хотя и не во временной связи, но ощущения... Потеря их превращает тебя в кого-то постороннего, в кого-то другого, тоскливо и безразлично наблюдающего твои действия на протяжении этого вневременного отрезка. В свое время я понял, что за этим нужно следить, иначе залипнешь грязью, опустишься. Нет, необходимо с этим бороться: чувствовать себя бодрым, развлекаться, заводить романы и ходить на службу. При всем том отлично знаешь, что все, что ты делаешь (как раз твои поступки), есть фикция, и ты таким образом только притворяешься, что живешь. Вот когда я с удручающей обыденностью понял то знаменитое блоково стихотворение, которое я с такой охотой повторял в юности, и теперь, став для меня реальностью, оно превратилось в ругательство на стене. Но иногда и позже бывало, что сам ошибешься: встрепенешься, обольстишься на мгновение, потому что организм не вполне подчиняется твоему опыту и воле, однако эти проблески — агония. Вот почему я утверждаю: не любовь, не надежда, только инстинкт самосохранения удерживает нас от разложения и именно он побуждает человека выдумывать себе любовь или обольщаться надеждой. Но иногда какой-нибудь неожиданный солнечный луч или, наоборот, какое-нибудь туманное утро, когда особенно глубоко дышишь... Если бы собрать этот туман, этот луч, тоску прогулявшего ученика и страх наказания; момент, когда почувствовал себя покинутым; выздоровление после глубокой болезни — вот и получится жизнь.

Но может быть, это слишком субъективно? Даже, когда говоришь о себе... Может быть, существует объективный взгляд и на субъекта, а я, возможно, заблуждаюсь? В конце концов, речь идет лишь о белых ночах. Мои дни были полны ненависти и вражды: именно в этом была жестокая и последовательная логика. Ты, Людмила, неизменно присутствовала здесь. Ты была основной побудительной причиной и целью, связавшей воедино мои разрозненные действия, мысли, переживания, мои мимолетные ощущения от встреч, разговоров, взглядов, рукопожатий, пробуждений, — даже закат за моим окном наполнился глубоким и трагическим смыслом, и тень, упавшая наискосок, стала важнейшей уликой, можно сказать, ключом к разгадке преступления. Солнечное пятно на карте никогда не существовавшей страны, случайный звон бокала о бутылку, красный отблеск на томике Грина, твоя улыбка, в тот момент, когда она сходит с лица, или блеск капли, серебряной капли, скатившейся с твоей руки, — все это может стать собранием неопровержимых улик в гораздо большей степени, чем, скажем, нож, отобранный у убийцы, или разбитый шприц и анализ крови убитого. Что это? Всего лишь вещественные доказательства, мертвые предметы на столе у следователя. Они убедительны разве что для суда, но попробуй, заставь поверить в это того, кто знает всю подноготную этого дела, например, тебя, Людмила, — ведь тебе нужна истина, а не вещественные доказательства. Впрочем, разговор как раз шел о вещественных доказательствах — именно они были тебе зачем-то нужны. Ты говорила, что они нужны тебе для судьи, но это неправда. Боюсь, что они нужны были тебе, чтобы убедить в чем-то меня, но и достать их мог только я. Так что круг здесь, как всегда, замыкался. Ты так и не сказала мне, в чем дело: не успела или не захотела сказать, может быть, ты боялась, что я не поверю тебе, а может быть, тебе казалось, что я сам этого не хочу. Ты считала, что я пришел к тебе за ложью, а не за истиной. Я думал, что то, что ты принимаешь за истину, есть ложь, и я был согласен на это. Я только не хотел играть в твою игру — я хотел навязать тебе свою. «Ведь это не более, чем нравственный предрассудок, будто истина имеет более цены, чем иллюзия; это даже хуже всего доказанное предположение из всех, существующих на свете». Я тогда целыми днями валялся на диване и от нечего делать перелистывал Ницше «По ту сторону добра и зла». Впрочем, было это до или после нашего разговора об истине? Мне кажется, что это было всегда. Солнце в те дни все время стояло в зените, и яркий свет слепил и радужной каймой окружал контуры предметов, безликие ангелы слетались ко мне на бесшумных крыльях, хрупкие блондинки склонялись надо мной...

Нет, ничего этого не было в те дни: ангелы не осеняли меня своими крыльями, и хрупкие блондинки не склонялись надо мной, и никто из нас не обладал истиной, а если у тебя она и была, Людмила, то не эта истина была мне нужна, «...истина, искание истины чего-нибудь да стоит, и когда человек при этом поступает слишком по-человечески (Il ne cherche le vrae que pur fair le bien), — то держу пари, что он не найдет ничего». В этой книге на семнадцатой странице в фиолетовом овале было напечатано «Районная библиотека НКВД». Такая же печать стояла на тридцать четвертой странице.

Твоя ошибка была в том, что ты хотела делать добро, Людмила. Или предотвратить зло, что то же. И как ты была наивна, что пыталась добыть для этого вещественные доказательства. Разве истина зависит от них? В конце концов, пользуясь вещественными доказательствами, можно доказывать разные, даже и самые противоположные вещи. Почему ты уверена, что все это в твою пользу, Людмила? Ведь суд рассматривает дело не с моральных, а с правовых позиций — он не определяет границ добра и зла.

Ты хотела получить вещественные доказательства. Может быть, я и мог бы дать их тебе, но как бы ты поступила с ними? Ведь еще нужно уметь ими пользоваться. Гораздо важнее то, с какой точки зрения взглянуть на дело. Нет, для меня ощущения намного более точная вещь. Я могу и не знать, в чем состоит преступление — возможно, оно не подпадает ни под один из существующих законов, — но я точно знаю: оно есть.

Но как ты узнал, что ты наг? Что это, тоска по неведению? По какой-то прежней правде... Совершив преступление, ты назвал его. Почему же некоторые поступки, еще не будучи совершенными, пугают нас? Или, действительно, запрет порождает грех? Однажды какой-то молодой «сексуальный революционер» высказал мне такую точку зрения. Но откуда же тогда берется запрет? Может быть, он тоже живет в нас? Но что же раньше и что позже? И, в принципе, это не так важно, но мне необходимо это выяснить, Людмила, потому что мне нужно знать, с чего началось это дело: точно ли с преступления или расследование предшествовало ему. И что было расследованием, а что преступлением. Но не стоит путать — речь идет о вполне конкретных преступлениях, о преступлениях с точки зрения закона. Это киднэппинг, убийство, промышленный шпионаж. Торговля наркотиками — вполне определенное преступление — играет не такую уж важную роль в этом весьма неопределенном деле. Ты знаешь это лучше меня, Людмила, потому что я вообще ничего не знаю. Вот именно. У меня только мой набор впечатлений, и на первых порах это было все, что мне нужно было иметь. Благодаря некоторому опыту, я по характеру и последовательности странных явлений обычно достаточно точно определял, чего стоит ожидать. Надо сказать, что до сих пор моя интуиция, если это можно назвать интуицией, не подводила меня, и предчувствие того или иного хода со стороны неизвестного мне преступника всякий раз абсолютно подтверждалось, но тем не менее он всегда заставал меня врасплох. Каждый раз предчувствие надвигающейся опасности суммировалось из многих отдельных подозрений, слишком неясных, чтобы вывести целое, но характер опасности, смысл действия можно было предположить. Я же говорю, все дело просто в странности, в необычности собственных ощущений, о которых даже не можешь сказать, откуда они, но чувствуешь: что-то упущено, что-то ускользнуло от твоего внимания, что-то случилось раньше, чем должно было случиться, а что-то не случилось вообще. Какие-то события поменялись местами, какие-то значением. И каждый раз появляется совершенно особое ощущение, и если оно появилось во второй и третий раз при новых обстоятельствах, тогда ищи сходство и разницу: из различия этих обстоятельств можно вывести закон. Но на этот раз, в болезни, целыми днями валяясь на диване, мучась головной болью, перемежающейся приступами тошноты, я был не в состоянии даже думать достаточно долго. И не думать я не мог: неотвязные, неразрешимые вопросы лезли мне в голову. Чтобы отвлечься, я раскрывал потрепанный томик Ницше и, вычитав там какой-нибудь из его эпатирующих парадоксов, много раз тупо повторял его. В моем состоянии больше всего меня устраивала краткость его сентенций.

Солнце стояло в зените. Оно в те дни все время стояло в зените. Только по вечерам, когда многослойный закат, спрессовываясь, уплотнялся над пульсирующим городским горизонтом, я вставал и, преодолевая головокружение, подходил к окну, чтобы посмотреть на черного на огненном фоне ангела, горестно воздевшего руки свободные от креста.

Иногда мне казалось, что подоплека преступления в чем-то другом — не в таких обычных вещах, как корысть, ненависть или страх, — что это борьба каких-то двух полярно-противоположных сил, борьба на уничтожение, непримиримая вражда, и что только что-то во мне самом или отсутствие чего-то, какое-то несовершенство моего сознания не дает мне разобраться в конфликте. Я мог определить некоторые частности: почерк преступника, причину того или иного его действия — тоже преступления, — мог предположить его следующий ход. Однако, благодаря все той же интуиции, я начинал понимать, что все эти преступления объединены отнюдь не последовательной связью — они не вытекают одно из другого, а являются частью одного преступления, обширного преступного плана. Киднэппинг, убийство, даже шпионаж, если это в самом деле шпионаж, служат чему-то другому, и теперь я подозревал, что преступник не убегает и не прячется от меня, а наступает на меня широким фронтом, что я его главный идеологический враг, что он ненавидит мой образ мыслей, мои убеждения, и его основная цель — уничтожить меня. Я, конечно, понимал абсурдность этой идеи, но, может быть, это ритуальный танец, пируэты особенно изощренного убийцы, который прежде чем нанести завершающий удар, хочет деморализовать меня, доказать мне, что я проиграл? Да, действительно, первый раунд закончился в его пользу, и свою болезнь я не мог рассматривать как передышку.

Когда щелчок остановившегося тонарма, прозвучавший, как осечка нацеленного в тебя револьвера, на исходе почти не существовавшей белой ночи будит тебя, и широкий холодный меч на твоей постели начинает медленно розоветь со своего дальнего конца, в слезливой хандре и нетерпении ты начинаешь дожидаться наступления утра, чтобы наконец услышать отдаленные трамвайные громы, хлопанье лестничной двери, треск инвалидной коляски во дворе, и, убаюкавшись этими привычными звуками, снова заснуть. Щелчок остановившегося тонарма не случайно напомнил тебе звук взводимого курка — ты ожидал нападения, то есть предполагал такую возможность и, вероятно, в другое время она бы обрадовала тебя, но, валяясь на диване в немощи и бессилии, с непроходимой головной болью и постоянно возвращающейся тошнотой, ты можешь только с ненавистью смотреть на дверь, которая в любую минуту может открыться, и это не потому, что ты единственный свидетель, хотя именно об этой роли ты и мечтал всю жизнь. Тебе хочется обличить, а не раскрыть преступление. Тебе хочется обличить, потому что ты знаешь, в чем дело. Нет, ты только хочешь это знать, хочешь знать, что ты знаешь и можешь доказать. Но неужели они определяют мне такую ничтожную роль? Неужели я для них лишь свидетель, от которого нужно избавиться? Свидетель — это слово грозно звучит в суде, но здесь, в сумеречном свете твоей комнаты, где враждебные тени мягко присутствуют в углах, роль свидетеля становится унизительной до слез. Хотя ты знаешь, что никакого выстрела не будет, а может быть обыкновенный молоток или небольшой ломик или обрезок водопроводной трубы, а самое романтическое, чего можно в этом случае ожидать, это — нож, выпрыгивающий из рукоятки, потому что выстрел был бы слишком далеко слышен в такой тишине, тем более, что твое окно по случаю невыносимой жары распахнуто настежь, но щелчок, прозвучавший осечкой в полусне, напомнил тебе о реально существующей опасности. Ты один, только ты один знаешь подоплеку преступления и имена преступников и то, что при их последней попытке избавиться от свидетеля еще одно преступление прибавилось к делу, и сейчас все эти сведения в твоих слабых руках. На самом деле мне ничего не известно. Мне известно даже меньше, чем в начале расследования. Киднэппинг, убийство, промышленный шпионаж... Нет, все это частности, всего лишь приемы — их связь параллельна. Здесь два врага, две враждебные идеи, которые не могут сосуществовать.

В четыре часа дворники высокими голосами начинают перекликаться далеко внизу. Пройдет еще два часа, прежде чем я наберусь сил заснуть.

Спустя какое-то время или не время, потому что, как я сказал, времени тогда не существовало, — в общем, спустя нечто, не имеющее ни формы, ни определения, я почувствовал себя лучше настолько, что стал выходить. Знакомый врач, доктор, знаменитый ученый в своей области, которая, правда, не имела никакого отношения к моей болезни (но врач есть врач), навестивший меня раза два в те не имеющие измерения дни, посоветовал мне ежевечерние прогулки перед тем, как отправить меня в мой родной город в командировку с минимальными обязанностями — фактически на курорт. Этот врач, мой начальник, во всяком случае, человек, имеющий право посылать меня в командировки по тому делу, которое я для него вел, — был человеком несомненно сильным, хотя и непривычно мягким для своей профессии, с хорошо развитым чувством юмора, в котором — редкость среди людей этой профессии — не было ничего специфического. Его суждения о его собственном предмете часто бывали так просты, что даже не специалисту могли бы показаться наивными, но будучи высказаны крупнейшим в своей области авторитетом, лишь подчеркивали гибкость и непредвзятость его ума. Обычно я неловко чувствую себя с психиатрами. Нормальный и во всех отношениях здоровый человек, я тем не менее испытывал некоторое смущение, если мне по долгу службы или из иных соображений случалось беседовать с кем-нибудь из них — мне всегда казалось, что психиатр невольно смотрит на тебя как на пациента, что так же он относится ко всем остальным, исключая при этом своих коллег, потому что каждая профессия порождает определенный цинизм, — так что мой доктор, пожалуй, не был профессионалом, несмотря на свои выдающиеся достижения в области морфологии. Во время своих наполовину деловых, наполовину медицинских визитов он развлекал меня парадоксальными рассуждениями о психиатрии и о качестве психических отклонений, а я, что, вероятно, было вызвано тем болезненно-раздражительным состоянием, в котором я тогда пребывал, намеренно переходя в этой теме на его собственную личность, пару раз уколол его довольно бестактными замечаниями. Оба раза я со скверным удовольствием отметил, что он, хоть и старается не подать виду, мои уколы неприятно задевают его, но и этот факт только лишний раз подтверждал непрофессиональность его интереса ко мне.

Однажды он сказал, что не понимает слова «норма».

— Но вы же лечите их, — возразил я, как раз желая его уколоть. — Или это просто эксперименты? Так сказать, эмпирическое постижение натуры.

— Я далеко не всех лечу, — несколько смутившись, ответил доктор. — Если отклонение от так называемой нормы лишь меняет угол зрения, оно в принципе не является болезнью. Может быть, у субъекта гипертрофированная интуиция, как, например, у пятилетнего вундеркинда, который, никогда не слышав об алгебре, решает сложнейшие алгебраические задачи, или своя собственная система оценок, благодаря которой он отбирает не те предметы и явления, которые важны для большинства. Таковы художники — у них эта болезнь называется талантом. Слава Богу, никому не пришло в голову лечить Достоевского.

— Чаадаева — пришло, — сказал я. — Если не лечить, то, во всяком случае, объявить сумасшедшим. Впрочем, — я засмеялся, — польза от философии не выяснена, а вред от нее очевиден.[2]

Доктор засмеялся вместе со мной.

— Ну а если человек сам обращается ко мне за помощью, — спросил потом доктор, — как вы думаете, не отбиваю ли я хлеб у философов?

— Не лицемерьте, доктор, — сказал я, — вы же лечите не только тех, кто обращается к вам за помощью.

— Не только, — согласился доктор. — Людей в бессознательном, бредовом состоянии, таких, которые сами уже не могут за себя отвечать. И потом, бывают социально опасные больные.

— Как вы определяете степень социальной опасности? — поинтересовался я. — Если, например, опасные взгляды на историю или, опять же, философию?..

— А вот это уже, скорей, по вашей части, — усмехнувшись, ответил доктор и, должен сказать, попал не в бровь, а в глаз.

«Все-таки как люди любят перекладывать ответственность друг на друга», — подумал я, но не мог бы точно сказать, к кому это относится.

Меня, правда, не очень занимали эти проблемы, да и сам разговор достаточно банален, если брать его вне контекста наших отношений начальника и подчиненного, вообще — нашего знакомства. Строго говоря, доктор мог лишь номинально считаться моим начальником — на самом деле я, будучи юристом, просто числился, так сказать, был приписан к его учреждению, выполняя обязанности средние между обязанностями консультанта и администратора, так как в его связях с другими учреждениями время от времени там и там возникали юридические и бюрократические сложности. Работа не занимала у меня много времени и не доставляла особенных хлопот и при ненормированном (чаще свободном, чем насыщенном) оплачивалась по самой высокой ставке. К тому же она давала мне еще ряд привилегий, не предусмотренных трудовым законодательством. Эту синекуру устроил мне Прокофьев, после того как я, уйдя по ряду обстоятельств с должности старшего следователя прокуратуры в одном из небольших городишек области, около года «отбывал повинность» в качестве начальника отдела, состоявшего из одного меня, в одной уж совсем ничего не стоящей шарашке.

Этот доктор, полный и безраздельный хозяин в своей клинике, которая была одновременно чем-то вроде научно-исследовательского института, был, по-видимому, довольно широким специалистом: во всяком случае, знаю, что он был хорошим гипнотизером, если это слово применимо к врачу, и имел покровителем такое министерство, которое обеспечивало его любым новейшим оборудованием и дефицитными заграничными препаратами по первому требованию. В общем-то, не удивительно было, что к нему довольно часто обращались за консультациями люди очень значительные или имеющие рекомендации от таких значительных лиц. Однажды какой-то неизвестный человек позвонил ему по телефону и, отрекомендовавшись от больного учителя этого доктора, попросил у него консультации по поводу своего сумасшедшего сына, художника, и уже сам этот разговор произвел на доктора странное впечатление. Звонивший пытался прямо тут же подробно описывать странности своего отпрыска, задавал нелепые вопросы, требовал немедленного заочного диагноза и просил назначить курс домашнего лечения. Когда доктор сказал ему, что не может заочно ставить диагноз, ни даже предположить что-нибудь о болезни, он снова пустился в пространные объяснения того, что на его взгляд было симптомами, уверяя, что его сын будет травмирован обследованием. Впрочем, я, кажется, слышал часть этого телефонного разговора, ту часть, которую составляли реплики доктора.

— Пожалуйста, дождитесь меня. Никого не вызывайте, — сказал тогда доктор своему адресанту. — Я немедленно выезжаю.

Я не знаю, что заставило тогда доктора самому отправиться к неизвестному пациенту, но позже он недоумевал, когда, приехав по указанному адресу, он обнаружил там гараж какого-то предприятия. Время доктора было дорого, однако он сам вызвался приехать к звонившему ему человеку, потому что, рассказывая доктору о симптомах своего сына, неизвестный абсолютно точно, вплоть до мельчайших деталей описал доктору его собственный эксперимент, поставленный на одном из пациентов. Я спросил доктора, являются ли эти эксперименты его постоянной практикой и не запрещено ли это законом?

— О, это совершенно безобидный эксперимент, — сказал доктор. — На уровне публичной демонстрации гипноза. Приказ забыть какое-нибудь простейшее действие, так, мелочь. К тому же это всегда делается с согласия испытуемого. Но в тот раз, — сказал он, — подробно описывая результаты моего собственного эксперимента, вместо имени моего пациента назвали совершенно другое, неизвестное мне имя.

Доктору тогда показалось, что он сам сходит с ума. На следующий день, когда, навестив своего умирающего учителя, он в ходе беседы как бы случайно спросил его о рекомендации, которую тот дал, как он, возможно помнит, одному своему знакомому, потому что знал, что доктора может заинтересовать этот случай, оказалось, что тот никому никакой рекомендации не давал. Теперь доктора особенно интересовало, откуда тот человек знает тему его работы (фамилию учителя еще можно было узнать) и знает не только тему, но и конкретный эксперимент, поставленный на конкретном испытуемом — именно то, что был назван другой человек и побудило доктора поехать туда, вместо того чтобы назначить прием. Вот, когда случаются подобные происшествия, в которых очевидно присутствует чей-то злой умысел, и нет материала, чтобы докопаться до источника, поневоле начинаешь припоминать все необычное, что с тобой за последнее время происходило, что хоть какое-то время тревожило или раздражало тебя. Когда ангел, показавшийся тебе усталым, поднимает руки, чтобы коснуться волос и застывает так на фоне огненных перьев... Ворох огненных перьев и черный силуэт ангела, поднявшего руки, — припомни. За неимением ангела, которого ты привык видеть по вечерам, с которым ты привык беседовать, как с живым, и живой человек покажется тебе безгласным и вечным, как каменный ангел на ржавой сфере.

По вечерам, когда дымные полосы заката растворяли купол под каменным хитоном ангела и от этого казалось, что он парит над несуществующим пространством, я осторожно опускал на пол задранные до этого на подоконник ноги — поза, в которой я привык сидеть за время моей бесконечно долгой, как мне казалось, болезни, — выходил из квартиры и, преодолевая появившийся у меня страх высоты, спускался по лестнице. С головокружением, которое все никак не желало окончательно проходить и время от времени останавливало меня, заставляя отыскивать какую-нибудь опору, я совершал рекомендованную мне прогулку: обычно от Восьмой линии по набережной, через мост, по другой набережной, через Дворцовый мост — и так ежедневно. Эти прогулки слились для меня в один бесконечный путь сквозь парную белую ночь и вечно праздничную толпу, так что теперь мне трудно вспомнить, когда я впервые почувствовал слежку. Вероятно, это чувство не сразу оформилось во мне: по-видимому, сначала оно появилось просто, как какое-то неудобство, какая-то тревога, — и я приписал его своему болезненному состоянию. Возможно, так оно и было. Возможно, моя подозрительность и напряженное ожидание враждебного акта и вызвали слежку; возможно и предчувствие является на самом деле не предчувствием, а причиной, тайным желанием, и я просто хотел, чтобы мой невидимый враг хоть как-нибудь проявился, а может быть, даже сам породил его, взрастил, взлелеял, пока мы не стали преследовать друг друга, так что уж он, наверное, как и я, не мог разобраться, кто за кем следит, — вообще, кто есть кто.

Однако, откинув в сторону это нагромождение абсурда, праздные домыслы раздраженного ума, поскольку слежка все-таки существовала, так же как существовали убийство и киднэппинг, когда же он все-таки реально возник за моей спиной, где это произошло, и что было тому причиной? Одно из возможных предположений было то, что он хотел установить мои связи. Точнее, он хотел узнать, не попытаюсь ли я с кем-нибудь связаться. Исходя из этой посылки, можно было сделать следующее предположение: человек этот стал следить за мной позже, когда я, уже немного придя в себя, стал и днем иногда выходить по некоторым своим делам — до этого он существовал лишь в моем воображении. Да, ежевечерне преследовать меня, следить, как я регулярно совершаю одну и ту же прогулку, ни с кем не встречаясь и никуда не заходя, — вряд ли это имело какой-нибудь смысл для него. Вернее всего, он возник именно там, на Невском, уже после киднэппинга, когда я, отражаясь от препятствий, встречающихся на моем пути, метался по городу и, видимо, только по инерции совершал какие-то действия, вероятно, для того, чтобы не остановиться и не замереть среди жаркого дня, и, наверное, он не подозревал, что своим появлением сообщил новую силу моему уже угасавшему бегу.

Солнце стояло в зените. Оно в те дни все время стояло в зените. В эти часы твоя короткая тень перемещается плоской амебой, именно амебой, такой же, как ты сам, потому что и самого себя не уловить здесь. Задумаешься, попытаешься вспомнить и вдруг спохватишься: ты ли это был или кто-то посторонний притворялся тобой. Все может быть. Потому что — ты знаешь — не избыть соглядатая. Ведь как это страшно — в течение стольких лет встречать свою тень. Ты живешь, и что-то вокруг происходит, но еще при твоем активном участии, и время от времени ты узнаешь о смерти какого-нибудь незнакомого человека, и постепенно, по мере того, как вокруг опадают люди, ты приходишь к убеждению, что сам ты бессмертен. И вдруг однажды, проходя под низкой аркой чужого двора, видишь прямо перед собой внезапно воскресшую тень. Все дело в том, что фонарь, стоящий напротив ворот, светил тебе в спину. Но ты видишь тень, ту самую, которую некогда видел на Юге много лет назад, тому, далеко, давно, века... Ты поздно возвращался к себе. Светила яркая южная луна, и на каменистую дорогу упала длинная тень. И... неужели же нет никого? Мой сонный разум рождает чудовищ. Он населил мир призраками. Но привидения... Они не имеют тени, потому что тень не может отбрасывать тень. Но может быть, может тогда тень отбросить человека? При особенно сильной луне... Бросить наземь. Брошенный наземь человек и над ним восставшая тень. Она уйдет с револьвером в руке — что тогда? Но я не допущу этого — я, наклонившись, увижу, как гаснет ненависть в его глазах и мое собственное лицо мутнеет и исчезает в них.

2

Истина между нами. Я не понял, что ты этим хотела сказать, Людмила. Разумеется, она могла бы образоваться между нами, если бы мы сложили вместе все, что знаем, но начать должна была ты. Мы просто не знали, о чем идет речь. Я не знаю этого и сейчас. Ты, как на Библию, положила руку на томик Грина — ты была готова рассказать все, но этого не случилось. Откуда я мог знать, что там окажется этот журнал, этот проклятый журнал — те снимки, которые я в последний раз видел тогда, над ручьем. И ты приняла это за мой ответ, Людмила. На вопрос, который ты еще не успела задать. И ты сказала, что я меньше всех заинтересован в том, чтобы раскрыть это дело. Ты сказала, что для меня это вопрос выбора, Людмила. Я выбрал, и я расскажу тебе все о себе, чтобы ты знала о нем. О моем выборе. Я против них, я вступил в эту войну и, чего бы мне это ни стоило, разгромлю их банду. Я от природы силен, тренирован и привык думать и действовать одновременно. И мне нужно только придти в себя, чтобы взяться за дело.

Эта история с наркотиками и киднэппингом началась давно, и с самого детства моя жизнь складывалась так, что она неизбежно должна была столкнуть меня с этими явлениями. И несмотря на то, что эти явления почти невозможны в нашей стране, иногда мне кажется, что это вообще одна из сторон нашей жизни. Но я занимаюсь своим личным делом, и мне не интересно, что и где происходит без меня.

Это началось в детстве, но я, пожалуй, начну с юности, с того момента, когда я впервые почувствовал страх. Хотя... на самом деле я гораздо раньше почувствовал его. Может быть, я чувствовал его с тех пор, как осознал себя, или с тех пор, как перестал себя осознавать, с тех пор, как из страшного сообщества послевоенных сирот кто-то пришел и поселился в моем теле, и после этого он всегда присутствовал во мне. Но этот Страх — я пишу его с большой буквы, потому что это был великий страх, такой я чувствовал несколько раз в своей жизни, и каждый раз мои волосы вставали дыбом и холодный пот проступал сквозь тело и руки падали, отяжелев, и время прекращалось и наступала вечность. И я неточно выразился, когда сказал «почувствовать страх». По-русски, а ты ведь серьезно относишься к русскому языку, — говорится «испытать страх». Именно испытать, испытать его силу и власть над нами: она безгранична, и, собственно, вся наша деятельность обусловлена страхом. Но мы боимся его, боимся его разрушительного действия, боимся больше любой конкретной угрозы и поэтому всегда ищем ему названия — названное не так страшно. Мы говорим: страх смерти, страх за свою или чью-то судьбу, страх разоблачения или страх перед будущим вообще, но для нас и прошлое — будущее, во всяком случае, мы так же боимся его. Мы пытаемся рассредоточить этот страх, распылить его, рассеять уже на совсем мелкие, ничтожные и как будто не связанные между собой, но определенные предметы, надеясь таким образом избавиться от него. Но так мы только поощряем его: он пожирает все вокруг и растет, и становится все сильней. Можно попробовать другое средство бороться с ним: искать его, идти навстречу опасности, где ты мог бы драться, громить и не моргнуть. Но и храбрость — паническое бегство от страха — все бессильно перед ним.

Все дело как раз в том, что я ничего не боюсь, и поэтому страх живет во мне во всей своей чистоте и, наяву ни во что не воплощаяясь, преследует меня кошмарами по ночам. Впервые он накатился на меня спустя год после смерти моих родителей. Мне было лет восемь-девять и тогда для того, чтобы поддаться ему, у меня был очень серьезный повод, так что я в том случае мог бы даже не стыдиться этого, но с тех пор он так и не покидал меня, и поэтому иногда мне кажется, что это, может быть, тот самый случай, и может быть, он так и длится с тех пор, и теперь, в невозможную летнюю сушь, когда тело, как рыба, бьется на мокрой простыне и горячий воздух дрожит, закипая на крышах, проклятое прошлое остается со мной, и это прошлое — между настоящим и будущим.

Когда-то очень давно, но это не тот случай, о котором я говорил, однажды ночью я проснулся с жутким необъяснимым ощущением. Весь день перед этим я пролежал в сильном жару — была весна моего последнего школьного года; по неосторожности выкупавшись в холодном еще море, я простудился и заболел воспалением легких, — теперь я проснулся, но так, что пробуждение не стало для меня явью. Сон, предшествовавший пробуждению, был как будто вполне конкретен, но эта конкретность существовала во мне, внутри меня: это было материализованное чувство, скорее, отношение между какими-то понятиями, чем сюжет, но оно, это отношение, было вещественно, хотя и не имело ни формы, ни названия. Я чувствовал отчаяние и ужас от страшного, непоправимого и совершенного мной. Я не сразу понял, что именно было совершено, — я знал одно: я, который абсолютно невиновен, который не совершал (несмотря на то, что оно было совершено и было совершено мной), который даже не замышлял и представить себе не мог... я каким-то роковым и непостижимым образом превратился в страшного, неслыханного преступника, гада отвратительного и скользкого, которого необходимо раздавить. Все живое должно было ненавидеть меня — я погибал.

У тех людей, которые после смерти моих родителей приютили меня, был сын, хорошенький светлоголовый мальчик лет пяти, и моей единственной и не слишком обременительной обязанностью в этой семье было иногда гулять с ним. В своем счастливом возрасте он еще не искал сверстников для своих игр, и мое общество вполне устраивало его. Там, за нашим домом, принадлежавшим какой-то шарашке, в которой работал Виктор — мой дальний родственник и отец мальчика, — был сад, называвшийся так скорее по старой памяти, так как он был посажен когда-то еще немцами, и теперь от него оставалось только несколько одичавших яблонь среди серых лопухов и бурьяна, а дальше он был разделен грядой довольно высоких, раскидистых ив и оттуда уже сплошным, поросшим редкими кустами пустырем сходил к неглубокому ручью, куда приходилось спускаться, продираясь сквозь заросли густой и высокой травы над растрескавшейся, но все еще влажной в этом месте землей. Выше головы была эта трава, и здесь я сажал Сашу себе на плечи, и он плыл над травой, как над океаном, отдавая свои смешные приказы, которые мне доставляло удовольствие выполнять. Спустившись к ручью, я снова опускал его на землю, а сам садился на отмытую добела дождями, но уже совсем сухую и звонкую корягу, закуривал и наблюдал, как он пускает легкие щепки по воде. Иногда я сам делал для него кораблики или мы вместе строили дамбу из глинистого над ручьем песка или носились, перекликаясь, в зарослях чернобыльника, пока он, с треском проломив эту хрупкую стену травы, не налетал с размаху на меня.

Нет, не подумай, это не такое уж святое место, Людмила. Именно здесь я испытал свои самые болезненные переживания, но это было совсем другое чувство и другой случай — волей-неволей я еще не раз вернусь к нему. Что касается Саши, то его детский крик доносился ко мне иногда как будто издалека, и я цепенел, даже не пытаясь понять его. Нет, не какие-нибудь воспоминания — просто так, бытие, насыщенное до непрерывности яркими, как будто и не связанными между собой впечатлениями: берег моря, какая-то радуга, внезапно наступившая ночь и вдруг с треском разлетевшийся сухой ствол подсолнуха, вспыхнувший в лунном свете, как ракета (автомобиль выруливал с проселочной дороги на шоссе), карие глаза, загадочно блеснувшие на меня из-под светлой, фетровой шляпы, мягкая и одновременно тонкая улыбка на мгновение обращенного ко мне лица — все это не вспоминалось мне от детского крика — он просто на время возвращал меня туда. Перманентные воспоминания... Неужели вся жизнь из них, и каждое воспоминание есть лишь воспоминание о воспоминаниях, только еще более древних, уходящих и сужающихся в глубину? Но где же начало? Где самый первый момент? Где настоящее, которое предшествует прошлому? Оно могло бы быть бесконечным. Я знаю: я иногда возвращался к нему. Иногда этот мальчик возвращал мне его. Его ограниченный детский опыт позволял ему быть свободным: в этом возрасте человек может не признавать никаких обстоятельств — я еще тогда заметил, Людмила, что вся наша жизнь есть бесконечная цепь уступок действительности, непрерывное отступление перед кажущейся необходимостью, осознание лжи как правды. Это и есть та пресловутая осознанная необходимость — на самом деле ничего нет. Наша капитуляция — перед пустотой.

Саша не был исключительным ребенком, но в том-то и дело: вундеркинд раньше начинает сдаваться. Именно обыкновенность этого мальчика позволяла ему оставаться свободным и освобождала меня. Мне, семнадцатилетнему, уже начавшему отступление юноше, он сообщал свою непосредственность и свое отношение к миру — он творил его. Когда он сидел на моих плечах, трава была океаном, когда я опускал его на землю, он оказывался в лесу из той же травы и, в отличие от меня, играющего с ним в эти игры, он верил, что так и есть. И в его уверенности, что мир принадлежит ему, не было эгоизма — он так же отдавал себя миру. Когда он с разбегу бросался мне на шею и крепко обнимал меня — ничего не знаю крепче этих детских объятий, — я чувствовал его полное до растворения доверие ко мне. Мне казалось, нет страшней преступления, чем обмануть ребенка.

Я его убил. Теперь, чувство страшной, непоправимой потери, убивающей вины, ужаса расползалось во мне. Вокруг было черно, и не было воздуха. Тишина стояла такая, что даже малейший шорох, должен был быть услышан, но и шороха не было, только шевеление волос на голове страшным образом заменяло мне звук. Моя голова медленно опустошалась и трезвела. Чернота была, как ядом, наполнена ненавистью, всем своим существом я ощущал ее справедливое прикосновение. Ватный ужас заглушал все и не давал мне пошевелиться, я только чувствовал, как до боли вращаются глазные яблоки в голове. Медленно усиливаясь, хотя, казалось бы, уже некуда, мой дикий страх, переставший быть человеческим, заставил меня забыть о моем преступлении, он обратил меня в бегство. Спасения не было. Стиснув зубы, я лежал на своей постели и вращал слепыми глазами в черноте. И тогда от полного отчаяния я, как на самоубийство, решился на сумасшествие. Я не знаю, точно ли я хотел притвориться сумасшедшим или, вернее, действительно хотел сойти, свести себя с ума, чтобы таким образом прекратить этот ужас, но в самом деле, находясь на грани безумия, я громко, гулко, невыносимо страшно для себя самого захохотал.

Испуганные родители Саши подбежали ко мне. Я не отвечал на их вопросы. Я таращился на них враждебными, непонимающими глазами и ожидал удара. А потом я постепенно стал приходить в себя.

— Где Саша? — жутким, глубоким, как из бочки, голосом (помню свой голос) спросил я.

Я не успокоился, пока мне не показали его: он действительно спал в своей детской кроватке. Я обессилел. Опустившись лицом на подушку, я закрыл глаза. Я был опустошен. Родители Саши, погасив в нашей комнате свет, ушли. Я засыпал... Но когда явь постепенно стала растворяться во сне, здесь, уже на самой грани вновь создался кошмар. Он стиснул меня с такой силой, что мне даже выдохнуть нечего было из моих легких. На этот раз он вообще ни во что не воплотился, но ощущение непоправимости и гибели было еще невыносимей и безысходней, и снова оно росло и становилось все сильней, заполняя меня, вытесняя все остальное, вытесняя из меня меня самого — вот тогда, наверное, я и понял, что он моя суть, что я сам только производная страха.

Конечно, моя дикая греза об убийстве ребенка была только тем пунктом, на котором сосредоточился обострившийся от болезни страх. Этой фантазии предшествовали некоторые события, случившиеся за несколько дней до моей болезни в нашем дворе. Помню грязные, запорошенные хлоркой доски нужника и зеленых мух, роящихся под потолком. Утром, выйдя с черной, деревянной террасы на крыльцо, я увидел, что гроб с почерневшим телом ребенка стоит там. Мать сидела, облокотившись на обитую красным сатином крышку гроба, и неподвижным взглядом смотрела в лицо девочки. Две свечи горели в изголовье, но их пламени не было видно в ярком солнечном свете. Было жаркое южное лето, и на ночь гроб с телом ребенка вынесли во двор. Девочек хоронили по отдельности, потому что вторую только вчера нашли недалеко от какого-то рыбачьего поселка, и тело было пока в морге.

Женщина показалась мне старой. Два дня назад я не дал бы ей и тридцати лет, и, вероятно, так оно и было. Кто-то откуда-то пришел, и по двору поползли какие-то слухи. Все как будто замерли в ожидании чего-то, а потом пожилая соседка перебежала через двор и зашепталась с Виктором на террасе. С каким-то странным настроением я вышел на улицу и там увидел ее: она стояла, слушая неуверенно рассуждавших о чем-то соседок, и медленно замирала. Солнце куда-то ушло и уходящая вниз улица стала будничной и безразличной. Женщина отчаянно билась в руках у соседок возле белых, каменных ступенек, и внезапно на все дворы разнесся ее истошный крик:

— Мертвая! Мертвая-а-а-а...

Никто еще не знал: это были какие-то толки или ожидание. После, когда я спрашивал Виктора, он сказал, что соседка, прибежавшая к нему на террасу, имела какое-то свое дело, но мне казалось, что все уже как будто знали что-то, только не знали, что. Просто девочка долго не возвращалась домой, и ее мать вышла на улицу подождать ее. Вечером, когда было уже совсем темно, как это бывает летом на Юге, и мы с Виктором сидели и пили чай на террасе, во дворе снова началось какое-то суетливое движение. У ворот возник какой-то шум, звуки борьбы и вдруг низкий мужской голос отчаянно закричал:

— Убейте меня! Я не хочу больше жить.

Человеческое тело ударилось о булыжную мостовую, и в этом месте сноп искр отлетел и погас в темноте. Я не сразу догадался, что человек этот, падая, уронил папиросу. Это был отец девочки, и на следующий день его арестовали. Я почему-то узнал об этом, стоя в очереди (меня послали за молоком), и это было за несколько кварталов от нашего дома — весь город был жадно возбужден смертью двух маленьких подруг. Две бабы в белых платочках, как собаки, грызлись между собой в длинной очереди за подсолнечным маслом: они не сошлись по поводу места, где было найдено тело второй девочки.

— Нашли аж в Шастове, — сообщала баба в белом платочке.

— А вот и не в Шастове. В Маргасеновке.

— Нет, в Шастове.

— А я говорю, в Маргасеновке, — зверея, утверждала вторая баба.

— А я говорю, брешете вы.

Все это никак не относилось к мертвой девочке и к тому женскому крику, который я слышал вчера на улице, и мне стало жутко, когда в день похорон толпа облепила грузовик и многие лезли на колеса, чтобы заглянуть девочке в лицо. Мне показалось, что они хотят ее съесть.

Что касается отца, то его арестовали потому, что считалось, что у него был мотив для убийства: алименты, которые ему приходилось платить, так как он был в разводе с ее матерью. Не знаю, что с ним стало потом — я уехал, — помню только искры, рассыпавшиеся от удара о мостовую. Может быть, он был виноват. И может быть слух об его аресте, вообще вся эта история, случившаяся так близко, засела у меня в голове и вызвала тот ночной кошмар, но сам этот кошмар был только крайним обострением постоянно жившего во мне страха, родившегося гораздо раньше, когда я был еще ребенком, и даже, может быть, наоборот, породившего меня. Мне потом еще много раз случалось испытывать страх, но это никогда не зависело от внешних причин, которые я мог бы использовать, чтобы оправдать его (или себя?), а только от моего душевного состояния или, скорее, от состояния здоровья, как, например, тогда, когда белыми ночами я мучился бессонницей и головной болью, или в дни, сменявшие эти ночи, где-нибудь на Невском, на Аничковом мосту, когда целое мгновение на стенке проезжающего автобуса держалась тень приготовившегося к чему-то человека, и все это мгновение я напряженно пытался понять и не понимал, что это тень клодтова конюха пропускает автобус под собой, и потому я шарахнулся от него, как от собственной тени. Но это были только слабые отголоски того всепоглощающего страха. Тот страх никогда не повторялся во мне с такой полнотой и силой, и когда мне случалось сталкиваться с реальной опасностью, я не испытывал даже легкого сердцебиения, Людмила, и действовал решительно и с открытыми глазами, однако теперь мне кажется, что я все это время смотрел в пропасть.

И вот теперь я снова жду этого страха, того, который превратил бы меня в самое жуткое, самое омерзительное чудовище на земле, такое, от которого бьет дрожь отвращения, вид которого наполняет тебя отчаянием, — чудовище столь страшное, которого ужаснулся бы даже я сам.

3

«Тот, кто борется с чудовищами, должен следить за собой, чтобы самому не обратиться в чудовище. Попробуй долго смотреть в пропасть, и она заглянет тебе в глаза». Этот афоризм Ницше напомнил мне другой: «У чекиста должен быть холодный ум, горячее сердце и чистые руки». Он, пожалуй, насмешил бы меня, если бы прошлое не было так серьезно. Все дело в том, чтобы вовремя почувствовать себя чудовищем, чтобы не соблазниться ужасом, о котором я однажды тебе говорил. Вот почему мне так необходим тот страх: он не оставил бы места для соблазна, было бы одно только желание бежать. Возможно, что так бы оно и было, возможно, я бы не соблазнился ужасом, если бы однажды в детстве не ужаснулся соблазна, вернее, я все свое детство, почти до самого отъезда, переживал этот соблазн. Ты помнишь, я говорил тебе о святом Антонии, а может быть, не говорил, а только собирался сказать, но речь идет об искушении ужасом, когда все другие соблазны бессильны. В моем случае сам соблазн содержал в себе ужас, и мне, наверное, следовало поддаться соблазну, отринуть ужас, который он в себе содержал, и, может быть, мне бы это удалось, но дело в том, что это была моя первая любовь, Людмила, — тогда я еще не подозревал, что единственная. И там постоянно присутствовал один вопрос, на который никто не смог бы дать мне ответа. Возможно, я в конце концов решил бы этот вопрос, если бы не привлек сюда Прокофьева, рассчитывая получить от него помощь, но тем самым еще больше усложнил и запутал дело.

— Ты знаешь, чего здесь не хватает? — сказал мне тогда Прокофьев или, кажется, это было в другой раз, когда спираль была уже срезана и не о чем, собственно было говорить. — Необходимо, чтобы кто-то перевел нам эти слова или хотя бы пересказал нам содержание, потому что мы должны знать, в чем дело.

— Нет, — возразил я, хотя и сам понимал, что все не так, как мы видим. — Нет, лучше не знать.

Я не мог бы оформить свою мысль словами, так же, впрочем, как и теперь, но свои чувства помню отчетливо, как будто я только что все это видел. И это неправда, что я был оскорблен, скорее, сладко оскорблен, но и не так. Однако отчего я не хотел этого знать. Я боялся, что речь там идет именно о том, что мы видим, и тогда все получится банально и пошло. Если окажется, что текст соответствует содержанию, тайна исчезнет, но и явное при этом будет неправдой. Все равно, в любом случае это было неправдой. Вернее, что-то было на самом деле, было очевидное, что без оговорок можно было принять за документ: например, этот сделанный на улице кадр, но там не было подписи. Кадр, где она остановилась, чтобы махнуть на прощанье рукой или поправить голубой берет, или просто коснуться волос. Но и в этом случае все было правдой, так же, как и темное пятно недалеко от ее головы — видимо, фотографический брак, — оно размывало контур окна на стене находящегося за ее спиной дома. Правдой было и ее появление на площади, у старинного вокзала, когда с умиротворенно-спокойным, отрешенным от возбужденной толпы лицом, так что казалось, ничто не могло коснуться ее, под восхищенные, но разбивающиеся о пустоту, не достигающие ее взгляды мужчин... Мог ли ее коснуться, например, мой взгляд? Вот эти кадры были несомненной правдой. Все это было правдой, но остальное, что происходило на широкой, специального назначения тахте... Я не мог поверить в это, я не поверил бы в это, даже если бы она описала это словами, даже если бы она проделала это при всех, тысячу раз подряд — я не поверил бы. Ну и что ж, что она это, казалось бы, делала? Здесь, на широкой, специального назначения тахте, тело этого мужчины все равно не могло коснуться ее — оно разбивалось о невидимую оболочку вокруг нее, не достигало ее так же, как и взгляды тех мужчин у вокзала. И его рука, сжимавшая живую, наполненную, готовую брызнуть из-под пальцев грудь, что казалось мне еще более откровенным, еще более близким телесно, еще более достоверным, чем его примитивное проникновение в нее — это тоже не касалось ее, не касалось ее тела. И тут снова возникал вопрос: могу ли я коснуться ее? Могу ли я войти в нее? Могу ли я сжать рукой ее голую грудь, ощутить эту ускользающую плоть? И тогда я ясно понимал, что не могу, что даже если бы она была рядом, даже если бы мы оказались на этой специального, именно этого назначения тахте — и тогда она была бы физически недостижимой для меня. Вернее, все это было бы, но и тогда это было бы неправдой, я не мог бы понять, не мог бы познать ее — позже я в этом убедился. Тогда ко мне приходило понимание, что все, что происходило у нее с этим мужчиной, правда. Может быть, оно было неправдой там, где оно происходило, но здесь, на покрытых глянцем черно-белых и от этого особенно достоверных снимках — но дело даже не в достоверности, — после того, как это было подтверждено моими и прокофьевскими глазами, — все это правда. Тогда униженный, потерпевший поражение, я закрывал глаза.

Вот в такой момент я и срезал первый угол с одного из снимков. Я сидел на берегу ручья; сухие, прошлогодние заросли высокой травы заслоняли меня со стороны дома, прозрачные дымы коптилен и дворовых печей поднимались над Нахаловкой; ножницы я принес с собой.

Эта борьба продолжалась несколько недель. Иногда я забывал о женщине, иногда просто не решался срезать очередной угол или виток, причем моя нерешительность распространялась и на мужчину, вернее, на ту близость, которая между ними совершалась, и каждый раз, когда очередной виток спирали уносило медленно текущим ручьем, я подолгу смотрел на сократившуюся фотокарточку, пытаясь понять, пытаясь доказать себе, что их близость от этого уменьшилась. Шаг за шагом я завоевывал эту блондинку и раз за разом, глядя на постепенно убывающего мужчину (сначала были срезаны волосы, потом плечи и часть ног — оставались только живот и бедра, охваченные ногами вознесшейся над ним блондинки), я пытался осознать ее, проникнуть в нее, дать ей имя, но каждый раз снова и снова убеждался, что мне ее не достичь. Тело обезглавленного мужчины не заменялось моим телом и тело женщины не принадлежало мне. Поверженный, я скрипел зубами от ярости и бессилия и чуть не плакал.

Тогда, покончив с мужчиной, я принялся за тело женщины, поскольку и само по себе оно было отдано моему постороннему взгляду, то есть его можно было бы считать посторонним, не зная о существующей между нами связи — она, например, не знала, а ведь именно она не должна была показывать свое тело посторонним, сохраняя его для меня. Таким образом я был и посторонним, и единственным, кто им не был. Этого протворечия я до сих пор не могу разрешить. Вот почему мне так часто хочется быть посторонним в своей собственной любви. И ты можешь не прощать меня, Людмила, но таков уж я есть.

Итак, продолжая спираль, я принялся срезать тело женщины, по-прежнему пытаясь понять и по-прежнему ничего не понимая, но когда этот снимок сократился до размера увеличительного стекла и на нем оставалось только лицо в берете на светлых, размытых, как дым, волосах, лицо с той улыбкой, которая сходит с лица, — я понял, что отнял ее у себя. Все то, что было срезано и унесено ручьем, впадавшим неизвестно куда, — все это вместе с лицом, лежавшим у меня на ладони, принадлежало тому мужчине — я сам отдал ее ему.

Да, теперь я вспомнил, что Прокофьев предложил мне очерк об этой женщине, когда от всех этих фотокарточек, изрезанных на узенькие, глянцевые, черно-белые спиральки, оставалось одно лицо, именно то, на котором сохранилась эта сходящая на нет улыбка, — его я мог безбоязненно приклеить к стене у себя над столом. И тогда я все-таки сдался — наверное, мне не следовало этого делать — и мы стали придумывать разные сюжеты. Разумеется, то, что мы предлагали друг другу, тоже была неправда, но была одна подробность, которая постоянно фигурировала в наших рассказах, и это по-моему была единственная правда.

Сюжет, предложенный Прокофьевым был таков. Он утверждал, что где-то далеко, в каком-то северном городе и, конечно же, за границей, может быть в Копенгагене или в Стокгольме, потому что многие дома в этом городе были увенчаны островерхими башенками по углам, и хотя домов с такими башенками хватало и в Гальте, нам предпочтительнее была заграница, потому что она тоже могла существовать только на снимках, — да, наверное, в Стокгольме, и это подданная шведского короля появляется по утрам на одной из его окраин, а потом на лестнице городского в скандинавском стиле шестиэтажного дома (это, конечно, больница) и там она переодевается в белый халат — эти кадры почему-то пропущены. Она сестра милосердия и поэтому переодевается в белый халат, вешает на грудь стетоскоп, но берет, видимо, для непринужденности общения с больными оставляет на голове. Так вот, я попытался вернуться к этой идее, но у меня ничего не получилось потому, что она не переодевается в белый халат и не вешает на грудь стетоскоп — у нее другая задача. Ее специальность — душа, а не тело. Но почему на сестре милосердия не может быть голубого берета? Ее милосердие — лечение души, а не тела. А ее тело... Она отдает его на поругание журналам, на поругание взглядам, на осуждение и приговор. Это жертва, которую надо принять. Она хочет объяснить, хочет доказать на примере, что все, на самом деле, не то, чем казалось, и для этого она должна обнажить свою плоть. Но здесь фантазия Прокофьева истощалась — он никак не мог определить роли плэйбою, с которым все это происходило, и от чего его надо лечить или нести утешение. Также мы не могли объяснить происхождение снимков. Вечером на пороге дома ее встречал симпатичный элегантный и стройный, который утром смотрел ей вслед и которого она нежно любила... Кто он ей был, если встречал ее дома? Тут мы опять не могли договориться с Прокофьевым, знает ли он, чем она там занимается или нет. Я не хотел верить в то, что он это знает, но, может быть, потому, что сам это знал.

— Но ведь это только работа, — убеждал меня Прокофьев. — Ведь она сестра милосердия. Суди сам, может ли она отказать безнадежно больному, отказать ему в утешении? И неужели ты стал бы ревновать к человеку, который, возможно, завтра умрет.

О, еще больше, чем в любом другом случае. Так мне казалось. Нет, объяснение Прокофьева не удовлетворяло меня. Я пытался представить это себе, но у меня ничего не получалось потому, что она не переодевается в белый халат и не вешает на грудь стетоскоп — у нее другая задача. Ее специальность — душа, а не тело. Но почему на сестре милосердия не может быть голубого берета? Ее милосердие — лечение души, а ее тело... Она отдает его на поругание журналам, на поругание взглядам, на осуждение и приговор. Это жертва, которую надо принять. Она хочет объяснить, хочет доказать на примере, что все на самом деле не то, чем казалось, и для этого она должна обнажить свою плоть.

Утром, когда яркое солнце покрывает светлыми пятнами узкие тротуары уходящей вниз улочки и дрожит на распущенных волосах хрупкой блондинки, она выходила из дому, не закрыв за собой одностворчатую, многофиленчатую дверь, потому что там еще оставался глядевший ей вслед высокий мужчина с приятным мужественным, но одновременно и интеллигентным лицом, спускалась по нескольким ступенькам на мощеную кирпичом дорожку, направляясь к калитке в невысоком, ажурном, металлическом заборе. Потом она возвращалась обратно, видимо, забыв что-то и желая забрать. И правда, на площади, у старинного вокзала, она появлялась с небольшой сумочкой из светлой замши в руке, затянутой в тонкую серую или, может быть, голубую перчатку. Но это потом. Выйдя за калитку, она оборачивалась, чтобы махнуть на прощанье рукой или поправить голубой берет, или просто коснуться волос.

Красивая, отрешенная от всего, хрупкая блондинка, она проходила через весь этот, по-видимому, небольшой (он был то большим, то небольшим, но здесь небольшой) город и мимо старинного вокзала, окруженная своим умиротворенным покоем, защищающим ее от толпы. Возможно, она шла на работу, но ее работа заключалась именно в том, что было изображено на снимках: по-видимому, все-таки не зафиксировано, а изображено, потому что... потому что, если перед тем, как сфотографировать, вам говорят: подвиньтесь вправо или — подвиньтесь влево, приподнимитесь, опустите руку — она закрывает грудь... Черт! Да, если вам это говорят, а вы всего лишь исполняете, то какой же это документ, и тот, кто снимал это, кто он? Фотограф или такой же участник этого действия? Но, значит, все-таки ничего не было? Была работа, всего лишь работа, обыденная, ежедневная работа. Ведь это так, правда? Я хочу узнать то, что хочет узнать каждый обманутый любовник, Людмила: хочу узнать, что ничего не было, — только и всего.

Но кто же третий присутствовал там? Он фиксировал каждое их движение, каждый жест, каждую улыбку и слушал те слова, которые остались мне неизвестны. Это он преследовал ее утром, когда она остановилась на тротуаре, чтобы обернуться и поднять руку к своему серому берету, он несколько раз сфотографировал ее в уличной толпе, и это мне было понятно, но и здесь его тень лежала на их обнаженных телах, он присутствовал здесь при их любви, страсти, нежности, — он участвовал в этом, да, это его тень падала на меня или, как я спрашивал себя, на того, которым я был, его тень падала на ее обнаженное бедро и терялась на черном чулке. Она возносилась над лежащим навзничь мужчиной, который был то тем, то другим, но никогда не приближался к тому, который расстался с ней на крыльце. Тем не менее, ее улыбка была в точности такой же, как и утром: тот же поворот головы, тот же ракурс, даже тени от светлых прядей, ниспадающих из-под берета, падали так же, как утром, когда она прощалась со своим... Не знаю, кем он ей был. Она была до такой степени такой же, что когда, наконец, оба снимка сократились до размера увеличительного стекла, я уже не смог отличить их друг от друга. Нет, не было никакого смысла хранить оба снимка, и тогда один из них я сжег. Не знаю, какой.

После Прокофьев сказал мне, что если бы это он уничтожил один из снимков, то, наверное, для того, чтобы не знать, но не для того, чтобы оправдать ее — для этого достаточно было оставить уличный кадр, — для того, чтобы, представляя ее такой, какой она была на улице, одновременно иметь ее и другой, для себя, то есть не терять надежды, потому что любовь к ней была уже не детским обожествлением. Но это было тогда, когда я валялся с жуткой головной болью, с тошнотой и томительным ожиданием покушения со стороны неведомых мне злодеев, и мне тогда было не до рассуждений о наших детских комплексах. В это время ангелы посещали меня, прилетая на бесшумных крыльях, хрупкие блондинки склонялись надо мной.

4

И надо отдать должное одной из них — она действовала решительно. Другое дело, что ей не хватало профессионализма. Учитывая это, ей следовало предупредить меня или доктора, о готовящейся акции, однако вместо того, чтобы предупредить кого-нибудь из нас, она предупредила беззащитного художника, которого каким-то боком коснулось это дело, и которого несмотря на ее предупреждение в конце концов все-таки похитили. Блондинка позировала ему для какой-то очень странной картины, которая, впрочем, произвела сильное впечатление и на меня. Она утверждала, что сама настояла на этом, но какое отношение могла иметь эта картина к похищению, если она так и осталась в его квартире? И что ей могли сказать там, в тупике? Какой-то шофер, который работает на скорой помощи... Я пытался задуматься — скорая помощь, наркотики... Да, наркотики... Она почему-то не доверяла мне, но доверилась какому-то наркоману. Впрочем, свою часть работы он выполнил хорошо, и если бы не этот горилла в куртке с надписью «SECRET»... Они не смогли организовать собственную защиту.

Однако, вернувшись к тому обстоятельству, которое спустя некоторое время вызвало у меня подозрение, — что, если, не вникая в его суть, принять его просто как факт? Именно не вникая в его суть. Просто телефонный звонок — и все. Сколько-то минут телефонного разговора. И независимо от его содержания он был достаточно длинным. Достаточно для чего? Чтобы дать ангелу возможность поднять руки и коснуться волос? Но телефонный разговор был позже.

Я околачивался в комнате среди картин как раз в тот момент, когда происходил этот разговор. Имеет ли это какое-нибудь значение? Похоже, что я для этого там и находился. Значит, там был некто, заинтересованный в ситуации и твердо знавший о предстоящем звонке? Весьма вероятно, что он должен был дать кому-то сигнал. Но откуда Людмила могла знать о готовящемся? Или просто, предполагая присутствие в квартире этого заинтересованного человека, она на всякий случай решила блокировать его возможные действия? Кто это был? Застенчивый верзила? Валера? Этот сомнительный Валера, и правда, был похож на наркомана, во всяком случае, у него какие-то странные глаза. Однако он проигнорировал мое приглашение осмотреть коллекцию. Хотя, конечно, со мной это и не имело смысла. Похоже, что я действительно был поставлен там вместо пугала. Портрет Людмилы до сих пор висит там. Собственно говоря, этот портрет и вывел меня на художников. Ничего хорошего из этого не вышло: первый же из них раскрыл меня, второго я так и не увидел, но в разговоре с его женой я, вероятно, допустил какую-то оплошность, потому что она вдруг как будто сошла с ума. Она, как дикая кошка, бросилась на меня, и я испугался, что она выцарапает мне глаза. Нахальство не единственный путь к успеху, и мне следовало быть осторожным с самого начала, во всяком случае, я должен был задуматься, при каком слове у нее внезапно изменилось лицо... Но тогда я сказал слишком много слов, Людмила.

Да, я был чем-то вроде пугала на этой вечеринке, а блондинка была очень умна. Однако лучше бы она доверилась мне. Но она сама призналась, что у нее были какие-то сомнения на мой счет. Она сказала, что я меньше всех заинтересован в том, чтобы раскрыть это дело. Она сказала, что для меня это вопрос выбора, Людмила. Нет, она не принимала меня за одного из них, иначе она не пошла бы на такую близость, и уж понятно, не ходила бы вокруг да около самого важного предмета. Она не дала бы мне понять, что она в курсе дел этой банды. Напротив, она старательно избегала бы всякого разговора на эту тему или даже притворилась бы удивленной, непонимающей, впрочем, сначала она так себя и вела.

Я лежал на диване и осыпал проклятиями хрупкую блондинку.

Она говорила, что видела меня из окна. Но это невозможно, Людмила. Что можно увидеть из этого окна? Три этажа противоположного дома, потому что переулок слишком узок, чтобы увидеть весь дом, а тем более тротуар под ним, а для того, чтобы увидеть, скажем, похищение, в котором участвовали светло-серый с «бутлегером», нужно было встать на подоконник или лечь на него животом при условии, что окно открыто, а оно тогда было закрыто, — но это в том случае, и вообще, только эти три этажа. В двух верхних окна задернуты шторами, в третьем видна часть зубоврачебного кабинета с креслом и раковиной. Кабинет частно практикующего дантиста, но я там никогда не был. Может быть, из башни? Но из башни видно крышу того же дома, двор, крышу двухэтажного флигеля с гаражом, ноги «трупа» в голубом комбинезоне, торчащие из-под черной «волги». «Труп» вылезает из-под машины. Еще можно увидеть до горизонта простирающиеся крыши и ни одной колокольни, только трубы и желтое марево надо всем. Но это проблема загрязнения атмосферы — причем здесь я? Что еще? Во дворе можно увидеть двух разговаривающих мужчин. Мужчин, занятых служебным разговором, и ни один из них не связан с преступлением. Так что и здесь нет повода для такого заявления. Но где же меня можно было увидеть, чтобы сделать неверные выводы? Если бы я знал, где, возможно, что-нибудь прояснилось бы.

А может быть, это просто была отговорка? Оттяжка, чтобы выиграть время. Но для чего тогда было так торжественно собираться там, в башне? Она так долго отговаривала меня, так долго сомневалась, что тогда в башне мне показалось, что никто из нас ничего не знает.

Настало молчание. Легкое облачко набежало на солнце и после этого оно еще ярче осветило стол, карту, книгу, конверт. Было три часа дня, но солнце стояло в зените. Во всяком случае, так мне казалось. И никакого облачка не было на самом деле. Просто солнце светило — и все. Я сидел, поставив бокал на карту какой-то никогда не существовавшей страны, и с ярко освещенного конверта фальшиво улыбалась блондинка, у которой несмотря на улыбку было равнодушное лицо. И там была надпись:

SECRET

эластичные чулки

усиливают стройность ноги

гармонируют с любым туалетом

не нуждаются в поясе

Внезапно Прокофьев звякнул бокалом о стоявшую на карте бутылку. Людмила вздрогнула и подняла лицо. Она каменно улыбнулась. Я представляю, чего стоила ей эта улыбка. Она протянула руку и взяла пачку сигарет со стола. Прокофьев подавал ей зажженную спичку, но пламени не было видно при солнечном свете. Тонкая струйка дыма побежала к потолку. Людмила загорелыми пальцами перевернула страницу, ее лицо было бледно. Зачем ей понадобилось вынимать из книги этот конверт? И лицо женщины...

Никогда я не видел такого бледного и такого страшного лица.

Людмила перевернула страницу, и ее брови мучительно сошлись на переносице. Она воткнула сигарету в покрытое глянцем лицо.

Возможно, она приняла это за мой ответ, и, в принципе, это могло бы быть ответом, если бы это сделал я или Прокофьев. Потому что вполне возможно, что была именно та женщина, и, возможно, что только о ней и шел разговор. Но она приняла это за насмешку, за издевательский ответ, косвенный ответ, предваривший ее вопрос.

На самом деле это было не так, это была случайность, Людмила, чистая случайность, которая произошла из-за того, что я встретил одну блондинку, так некстати появившуюся в этом деле. Я познакомился с ней, когда по совету доктора стал выходить, чтобы ускорить свое выздоровление. Вот во время одной из прогулок я и встретил ее. Мне уже тогда показалось, что я встречал ее и прежде, но где — я не мог вспомнить. Сейчас на каждом шагу встречаешь блондинку, чтобы тут же забыть ее. И я забыл ее в тот же вечер, сразу же после того, как потерял. (Я ее потерял.) Позже, как раз в связи с художниками, я случайно нашел ее. Она была любопытная особа и очень романтична: оказывается, она участвовала в празднике Алых Парусов, изображая там Ассоль — она очень гордилась тем, что выбрали именно ее. И хотя это не имеет отношения к делу, я как-нибудь расскажу тебе об этом, но главное то, что ошибка произошла из-за нее. Я потом много смеялся по этому поводу.

Ей пришлось связаться со мной: ей, собственно, ничего другого и не оставалось. А мне, по совести говоря, она уже была не нужна — я уже и так знал все, что она знала сама. Она сразу же выложила мне все о киднэппинге: по-видимому, у нее не было никаких сомнений на мой счет. Естественно, в отличие от тебя она не знала подоплеки этого дела. В противном случае мои действия могли бы показаться ей двусмысленными — они и мне самому иногда кажутся двусмысленными. Действительно, если бы кто-нибудь спросил меня, в чем здесь дело, я бы затруднился ответить. Вот и ты все никак не могла решить, на чьей я стороне. Я на стороне закона, Людмила, — я, по-моему, сразу это сказал, но тебя это не удовлетворило. Ты сказала, что в этом деле трудно определить состав преступления. Не найти — определить. Во всяком случае, так я тебя понял. Однако мне кажется, что это из области морали, а я юрист, просто юрист, даже не законодатель, который в своем законотворчестве может руководствоваться государственной необходимостью или моральными принципами, но я — подчеркиваю это — полагаюсь на существующие законы — каковы бы они ни были, их достаточно, чтобы предотвратить или покарать преступление. Впрочем, это вообще сказала не ты — это как-то сказал сказал мне Прокофьев, когда мы учились на юридическом факультете, и сказанное отнюдь не относилось к морали. Просто нас тогда интересовали новые веянья в законодательстве, и разговор шел о концептуальной и функциональной юриспруденциях. Прокофьев был тогда сторонником функционального правоведения, поскольку в тот момент ему казалось, что оно имеет перспективы. Я мыслил более реалистично. Я говорил ему, что советское правотворчество может быть только спонтанным, поскольку исходит из поставленной задачи — какой уж тут разговор о морали. Но мы вовсе не собирались заниматься наукой — справедливость казалась нам важнее науки о справедливости, и никто из нас не хотел быть законодателем — мы хотели быть блюстителями Закона.

«Я хочу быть прокурором», — сказал мне тогда Прокофьев. Он не знал тогда, что уже опоздал. Я тоже еще не знал этого, но почему-то подумал, что ему лучше быть адвокатом.

«Я хочу быть свидетелем», — сказал Прокофьев, но свидетелями мы с самого детства хотели быть оба. Об одной роли мы тогда все-таки забыли, но мы к ней еще вернемся.

Действительно, как определить состав преступления? Зачатием и убийством открывается их история. Впоследствии два этих изначальных греха развились в две обширные области человеческой деятельности. Борьба с ними и их оправдание легли в основу морали и права. Часто граница между грехом и преступлением размыта и это затрудняет определение, а там, где мораль определяется государством, она вообще становится законом. В то время, когда все наше общество смиряло себя молитвой и постом, а в городах махровым цветом цвела уголовщина всякого рода, даже убийство считалось менее тяжким грехом, чем несоблюдение общественных приличий. Тогда проводились шумные кампании по борьбе с безнравственностью и личными вкусами. В глухих парках и студенческих общежитиях выслеживали неосторожных влюбленных, чтобы потом, на комсомольских собраниях, смаковать непристойные подробности и с позором изгонять. Жадная публика расхватывала газеты с фельетонами о «голубых лошадях» — теперь вряд ли кто-нибудь помнит, а тогда... Подпольная организация, покусившаяся на моральные устои. Тайные оргии — огромные сроки. Комсомольские патрули у замочных скважин, разбитые пластинки с модными танцами, распоротые брюки: в то время вся великая наша держава вела непримиримую борьбу против штанов. Против модных штанов. Да, примат морали над законом страшная вещь, но это была государственная мораль, а общество... Общество тоже государственное, и оно может меняться только в соответствии с поставленными задачами, и потому у нас не может быть иной морали и иных законов кроме целесообразных. О каком же функциональном правоведении могла идти речь? Уж тут, скорее, общество отражает изменения в законодательстве. Изменения были, но и они были целесообразны, а цель не менялась, и взгляды общества на любовь, музыку и штаны оставались непоколебимы. И мы с Прокофьевым представляли собой пару отъявленных по тем понятиям негодяев, но то время имело еще одну особенность — опасно было трогать сына погибшего в сталинском застенке отца. Да, все-таки это было время надежд, это было так давно, что теперь даже кажется, что этого не было никогда. Иногда вещи более давние, например, Кипила, Ницше, приход летчиков — кажутся мне более близкими и реальными, чем тот разговор о свидетелях. И иногда я думаю, что все это может быть оттого, что наш первый шаг был неверен: может быть, нельзя было вступать в эту игру, может быть, просто следовало не признавать ничего этого, потому что если в этой игре ставкой является прошлое, то тогда справедливость есть преступление. К несчастью, мы сами изобретаем альтернативы, Людмила, — что здесь поделаешь? Но это было так давно, что я, наверное, никогда бы не вспомнил об этом, если бы много позже Прокофьев не спросил меня о серебряном стаканчике. Да, так это и было. Очень давно, может быть, века тому назад. Мы с Прокофьевым собрались выпить. Первый раз в жизни. Нет, ты не поймаешь меня на слове, не уличишь во лжи, — не то несколько веков, хотя и это тоже очень давно, в юности, когда фотокарточки были уже обрезаны до минимума, но ответа я так и не получил. К этому времени остались только два одинаковых лица в светлом берете и с улыбкой, которая сходит с лица. В конце концов я уничтожил все. Но я расскажу об этом потом. Итак, это было давно, в юности. В первый раз, впервые в жизни мы собрались выпить, напиться допьяна, просто отметить наступление юности, хотя мы это так и не называли. Разумеется, мы оба напустили на себя такой вид, как будто эта пьянка для нас вполне привычное дело, и, наверное, тогда у нас еще не было друг от друга секретов. Просто у каждого из нас не было личной жизни. До этого момента, Людмила. Вот и с этой блондинкой — мне кажется, тогда мы и поделили ее. Не стоило нам этого делать. Может быть, по-прежнему надо было владеть ею сообща, ведь это была моя первая любовь, Людмила, или даже единственная — кто знает? А вообще-то, может быть, мы и не в тот момент поделили ее и, может быть, мы никогда не владели ей сообща, а каждый владел ею по-своему, ведь не зря же были придуманы разные сюжеты, так что, может быть, это вообще были разные женщины — мне иногда кажется, что это так. Но тогда мы с небрежным видом пошли к оврагу напиваться. Как будто для нас это и в самом деле было обыденным делом. Но что там невинная детская поза, Людмила, если вся моя последующая жизнь только злостное притворство и ложь. Ну вот, захватив с собой пару бутылок какого-то дрянного крепкого вина, — даже для двух будущих суперменов это хорошая доза, — мы отправились к оврагу за одичавшим садом, то есть он был оврагом с одной стороны, а дальше переходил в заросший чернобыльником пустырь, за которым протекал невидимый отсюда ручей, а от его берега сначала полого, а дальше круче поднимался обширный холм — на другом его склоне диким образом существовала загадочная Нахаловка. Туда в овраг с цивилизованной стороны сбрасывали в то время всякую падаль. Между прочим туда в свое время попал и этот застреленный охранником пес. Преданный Кипилой и застреленный охранником пес. Рекс. Он тогда долго разлагался и вонял, но к тому времени, когда мы с Прокофьевым пришли туда напиваться, никто, уже, наверное, и сам Кипила, не помнил о нем. Теперь туда сбрасывали всякую дрянь неорганического происхождения, просто рухлядь: какие-то ящики, истлевшие ватные одеяла, ржавые кроватные сетки. Так что ничто нас не тревожило и не мешало нам.

Серебряный стаканчик вырос из обрыва вместе с корнями засохшего дерева, которое следующей весной уже, наверное, должно было рухнуть в овраг, но мы покинули город в том же году и не могли этого наблюдать. Да и само дерево, собственно, было уже не дерево, а какой-то трухлявый огрызок, сухой ствол без ветвей и без сердцевины, пустой и, по-видимому, очень легкий, так что и хорошего треска при падении, наверное, не получилось. Однако ты видишь, как давно это было? И вот стаканчик торчал из обрыва, как будто он вырос из него. Он был наполнен землей, этот стаканчик, и мы долго выковыривали землю щепкой, потом гвоздем, а потом еще отмывали его водой из ручья и в конце концов мы отмыли его так, что из него можно стало пить. А стаканчик оказался там, но все это наши детские фантазии, Людмила, такие же фантазии, как и история этой женщины в голубом берете, как и самый берет, который, возможно, не был голубым, — он оказался там потому, что кости игравшего и игральные кости, и все остальное — все, что не успело истлеть, — вросло в землю и покрылось культурным слоем, — я ж говорю, что туда стаскивали всякую падаль, — а город, дерево и, возможно, самый овраг появились значительно позже. И вот овраг рос, рос и наконец дорос до стаканчика, запутавшегося в корнях, а тут подоспели и мы с парой бутылок дешевого крепкого вина, с уверенным видом и с большими надеждами, потому что это вообще было время больших надежд — они бы могли оправдаться. И это факт, что последние годы этот стаканчик только и дожидался кого-нибудь из нас, я думаю, именно меня, потому что мы его потом разыграли и он достался мне. Но ты понимаешь, насколько это удивительно? Вернее, было бы удивительно, если бы принять во внимание нашу игру. Ведь не будь этого стаканчика, не было бы и игры, ничего б не было. Мы сделали из него символ, как и изо всего, что в те времена попадалось на нашем пути. Но если так, то ты понимаешь, насколько это удивительно? Год за годом, пока внизу в высокой траве у ручья протекало мое счастливое детство, овраг разрастался и разрастался, чтобы ни раньше, ни позже, а в нужный момент дорасти до стаканчика, — он хранил его для меня. Если бы я пришел позже, он уже успел бы упасть и скатиться по крутому склону далеко на свалку, где он затерялся бы среди всякого хлама, а приди я раньше, я бы просто его не заметил, то есть я его и не видел раньше, — но в тот раз я пришел точно во время, когда я готов был сделать первый шаг, но еще ждал чего-нибудь, что бы меня подтолкнуло. Да, как и многим в то время, мне казалось, что я готов дать показания и созрел, чтобы сказать правду. Впрочем, все это, может быть, и не имеет отношения к стаканчику. Но тогда я почему-то придал этому очень большое значение — я же говорю, что это только детские фантазии, Людмила, — и я взял этот стаканчик как наследство того неудачливого игрока. Правда, я потом потерял его, этот стаканчик. Потерял. Но это не важно. И вообще его могло бы и не быть или я мог бы не придать ему такого значения, но он был, и я нахожу, что это символично.

А что касается того игрока, то много веков тому назад, когда еще существовали люди с песьими головами, когда опричники оперными казнями развлекали русский народ, а может быть, позже, во время великой чумы, когда игра в зернь была особенно популярна в той никогда не существовавшей стране, — и этого нельзя забывать, того, что ее никогда не существовало, и если об этом помнить всегда, то можно не обращать внимания на те исторические неточности, которые я здесь могу допустить, — тогда, в той последней для него игре поставлено было гораздо больше, чем он мог отдать, и поэтому он пошел на самое большое шулерство в своей сравнительно недолгой жизни. Надо же — все проиграть и при этом ничего не дать выиграть.

И вот теперь кости как части тела и игральные кости, как части души, потому что у него была душа игрока, — все это разлагалось на составные части согласно законам природы. А небольшая капля свинца, прошедшая сквозь сердце (потому что те пули были без оболочки), эта капля свинца, она и теперь лежала где-то здесь вместе с игральными костями, но их мы тоже не нашли. Если бы этот кусочек свинца откопать и сделать на нем надрез... Как приятно было потом валяться на жесткой траве и чувствовать себя по-настоящему пьяным, и кроме того я знал, что следующий мой ход... Нет, я просто первый раз в жизни чувствовал себя пьяным и, по совести говоря, это было мерзко и отвратительно. Потом нас еще долго рвало в этот овраг, и иногда мне кажется, что меня рвет всю жизнь.

Но эта капля свинца, а она была одним из условий игры, хотя, напоминаю, как итог шулерства, — тем не менее она существовала и теперь находилась где-то здесь, рядом, — может быть, просто нужно было пошарить руками вокруг себя, но мы были заняты тем, что блевали в овраг.

Впрочем, я думаю, с чего бы этому кусочку свинца оказаться на поверхности земли? Разве что прорасти. Бывает. Я знаю: бывает, что и свинец пускает ростки. Но он, надо думать, лежал под культурным слоем, потому что раньше городская свалка доходила и сюда, и сюда сбрасывали всякую дрянь, — он лежал под культурным слоем среди игральных костей, и на них, я знаю, сохранились точки: две, четыре, шесть...

Этот серый кусочек свинца... Если бы его откопать и сделать на нем надрез, царапину на душе игрока, потому что это был солнечный день... Этот кусочек свинца, он потому оказался здесь, среди игральных костей, что проигравший последним движением прижал к сердцу левую руку, а в ней оказался стаканчик с костями, вот так это все и оказалось в тесном соседстве.

Этому игроку... Нельзя сказать, чтоб ему не везло. Нет, карьеру игрока он начинал с неслыханным успехом. На базарных площадях, на ярмарках народ собирался вокруг, чтобы посмотреть на игру, и никто никогда не мог уличить его в шулерстве. Может быть, он чувствовал, какие выпадут кости, а может быть, его просто долго не отпускала судьба. Кто-то с возрастом, когда его оставляет удача, находит подставных партнеров, пускается в разные хитрости, но этот — то ли он заранее знал начало и конец — не предпринимал ничего. И вот всю жизнь игрока — собственно, несколько лет — он все реже выигрывал и все чаще проигрывал, пока однажды не обнаружил три точки, три минимальных точки на игральных костях. Или наоборот, три шестерки, но это все равно, потому что здесь, над будущим оврагом он разыгрывал одну из своих задач. Ну, как разыгрывается шахматный дебют, Людмила. Вот так же и зернь. Но ставка при этом была настоящей. Позже, когда появились револьверы, он, возможно сыграл бы в рулетку, но тогда он мог бы и проиграть. Или выиграть — это с какой стороны посмотреть. Но и здесь, уж если поставил задачу... И вот тут, наконец разрешив ее навсегда, он удивился, несчастный игрок. И в этих диких в ту пору местах не нашлось никого, кто мог бы похоронить беднягу. Вероятно, кости его обглодали шакалы, а истлевшие обрывки одежды, какая-то мелочь из кожаной сумки, сама сумка, кусочек свинца и игральные кости — все это вросло в землю. И как будто это не корни дерева, нет, как будто он сам с последней надеждой протянул мне этот стаканчик, и я не мог разобраться: кто же я, наследник или выигравший партнер.

Тогда, не задумавшись, я с готовностью взял этот стаканчик, но вот что и горько, и смешно: какая сумма выпала ему на трех костях в той последней игре и какая после игры, после того, как он уже отдал свой долг, когда, уже упав и уронив серебряный стаканчик... Мне кажется, что это были три шестерки, но ты понимаешь, что в этом случае он не мог не проиграть? Вот эту сумму он и подарил мне, великодушный игрок.

А этот кусочек свинца... Как жаль, что мы его не нашли! Не откопали его, даже просто не поискали вокруг. На нем можно было бы сделать надрез, и как бы он сверкнул на тусклой поверхности пули.

Ну ладно, мы не нашли ее. Мы вообще выдумали эту легенду, так же как выдумали историю с блондинкой, и нам было все равно, на чем построить романтический сюжет, будь то серебряный стаканчик или порнографическая открытка — мы тогда во всем пытались увидеть больше, чем там было, заглянуть, за изображенный на плоскости предмет, а может быть, просто хотели оправдать. Однако, сочиняя эту историю, мы с Прокофьевым, вернее, я думаю, каждый из нас имел в виду — и это детский романтизм, Людмила, — что на поставленное прошлое он выиграет светлое будущее, и он (я) не знал, что это шулерство. Но ведь незнание закона не освобождает от ответственности, ведь так? Тогда Прокофьев налил в этот стаканчик красного, как красные чернила, вина, поднял его и сказал:

— Будем свидетелями.

И потом мы извергали из себя это вино.

А тот разговор — собственно, мы вели его с Прокофьевым всю жизнь — происходил уже три года спустя, когда мы учились на третьем курсе университета, и он имел свою предысторию, и его предметом не была наша детская клятва — это всего лишь эпизод и не стоило принимать его всерьез, но он имел свою предысторию, точнее, он был предопределен историей права в России, еще шире — всей Русской историей вообще.

«В те годы, — говорил Прокофьев, как будто это и в самом деле были «те годы», — девяносто процентов этого стада бросилось стучать. Разве ты не знаешь, — сказал он, — что в большинстве случаев предательство совершалось бескорыстно, а многие даже собственной жизнью готовы были заплатить за право предать».

И по этому поводу я вспомнил давний, поразивший меня в детстве эпизод. По наше окраине — это было в первый год моей жизни у Виктора, в его доме — пробежала бешеная собака. Было жарко и бешенство было тогда распространенной болезнью — рассказывали про двух девочек, покусанных собственным цепным псом, которые теперь непрерывно лаяли в Хлудовской больнице, — все были страшно напуганы. С «Розлива» пришел охранник с карабином, стал расспрашивать мальчишек, куда побежала собака и где пробегала и, как выглядела, и не покусала ли еще собак. Вокруг охранника вертелся плоскомордый Кипила, мой одноклассник, хитрил, выспрашивал у маленьких, не забегала ли какая-нибудь собака к ним во двор. Его звали Феликс, а откуда взялась эта непонятная кличка «Кипила», никто не знал: кажется, она приехала с ним с их старой квартиры. Может быть, кто-нибудь из тамошних его приятелей приходил сюда и занес ее. Но и фамилия у него была достаточно мерзкая, Околелов. В двенадцать лет он умудрился явиться на школьный утренник пьяным, а на уроках, сидя на задней парте, учил одноклассников заниматься онанизмом. Сейчас этот недозрелый подонок шустрил по дворам, опрашивая жильцов, но отовсюду его выставляли. Я видел, как мелькали в глубине его маленькие склизлые глазки — надо отдать ему должное, он долго боролся с собой. Наконец он убежал и притащил на веревке свою собственную скулящую и упирающуюся овчарку. Он вытащил пса на середину утоптанной, пыльной спортивной площадки; охранник велел отпустить его и отойти в сторону. Я помню, как с железным, коротким звуком ударил выстрел, и Рекс с визгом покатился в пыли — мне показалось, весь из одних только лап. Вечером отец Кипилы, лейтенант НКВД, такой же широкий и плоскомордый, как его сын, нещадно драл Кипилу на своем отдельном дворе, и кипилины истерические вопли разносились по всей нашей окраине. Я не знаю, почему я при нашем разговоре вспомнил этот случай: мне тогда показалось, что он как-то связан с тем, что говорил Прокофьев, но может быть, здесь другое явление — я не знаю.

«В старину в нашем отечестве существовал закон, — говорил тогда Прокофьев, — "Доносчику — первый кнут". Стукач должен был под пыткой подтвердить свой донос, и тем не менее доносили самозабвенно. Не кажется ли тебе, — спросил он, — что это их представление о справедливости? За нее они готовы даже принять пытки и смерть. То самое "право на бесчестье"», — сказал он.

Я подумал, что таково было отношение к государству — вера в него была настолько сильна, что даже жестокий закон оказался бессилен перед ней. И может быть, это стремление хотя бы ценой своей жизни доказать хозяину свою беззаветную любовь и преданность — что, как не подлость является самым убедительным доказательством верности? Даже героизм меркнет перед ней. А может быть это просто ненависть? Ненависть, к ближнему, к себе подобному, к себе...

Однако на эту тему я задумался много позже, когда было понятно, что именно происходило, но не понятно было, почему это происходило именно так. Непонятны были мне и эти слова о том, что я, может быть, менее всех заинтересован в раскрытии преступления как раз потому, что я могу его раскрыть. Какова же тогда моя роль в этом деле? В раскрытии преступления менее всех заинтересован преступник. Ну хорошо, соучастник преступления. Но я ни тот, ни другой, Людмила. А если мои действия показались кому-то двусмысленными — ну, хоть этой блондинке... Но они не показались ей двусмысленными, иначе она бы не доверилась мне. И все же было кое-что, что она от меня утаила. Я тогда же понял, что она чего-то не договаривает, но тогда у меня не было времени этим заниматься. «Я боялась, что они меня обыщут. Боялась, что они проверят мою сумочку». Я задумался над этим странным заявлением. Что может быть, в сумочке хрупкой блондинки? И если что-то было, почему она не сказала мне? Ведь она так откровенно рассказала все о похищении... Неужели что-то более важное, чем просто рассказ? Если какая-нибудь улика, то в районном отделении милиции никто не обратил бы на это внимания — ведь они не в курсе этого дела. Так что же это могло быть? Наркотики? Я отверг эту мысль: ведь мы говорили о Торопове, а он, судя по всему, не был наркоманом. Но чего-то она боялась. Позже я сам догадался, чего она боялась, и это насмешило меня. Действительно, это странное совпадение, роковая случайность (нелепое сочетание, но оставим, как есть) выглядела очень смешно. Честное слово, я едва сдержал смех там, в башне — уж прости меня, Людмила.

SECRET

эластичные чулки

усиливают стройность ноги

гармонируют с любым туалетом

не нуждаются в поясе

То, что ты приняла за мой ответ, Людмила, было всего лишь случайностью. Случайностью, ради которой мне, правда, подобно вору пришлось проникать в чужой дом, рыться в чужих вещах, — и все-таки это было случайностью. Но даже если бы я что-то знал, если бы я, действительно, подложил туда этот журнал, почему нужно было принимать это за мой ответ? И как я мог рассчитывать, что в этот момент твои руки от волнения или просто так раскроют этот конверт? И в конце концов, у мужчин бывают свои привычки, грубые, низменные вкусы, пороки, наконец. Что это меняет, если мне может быть так же больно, как и любому другому, Людмила?

5

А эту блондинку мне потом пришлось вытаскивать из милиции, куда она угодила, в общем-то, не по своей вине. Как я понял, в той квартире, где она жила до этого, ей больше оставаться было нельзя, потому что тот, светло-серый, который все-таки раньше меня добрался до Торопова нечисто сделал работу, и после того, как я сорвал его трюк, не знаю, что бы он еще предпринял. Мне было очень обидно, что я опять упустил его, но уж тут я ничего не мог предугадать. Когда конверт лежал на ковре, мне все-таки не стоило так безоглядно, именно безоглядно, бросаться к нему. Не стоило мне этого делать, но, как говорится, и на старуху бывает проруха. Ладно, в конце концов, не об этом сейчас речь. Дело в самом конверте с надписью SECRET, который так некстати оказался а томике Грина и таким образом изменил направление нашей беседы.

А что такое «Секрет»? Название судна у романтического писателя Грина в его повести «Алые паруса». С его легкой руки этим словом стали называть все, что под руку попало: мыло «Секрет», духи «Секрет», какой-то холодильник, проигрыватель, спальный гарнитур, — название такое же распространенное, как и «Людмила». Его дают от недостатка фантазии или в насмешку, но блондинкам больше всего нравится название «Секрет» — я их знаю, просто потому, что предпочитаю этот тип другим. В Ленинграде нет недостатка в блондинках, особенно крашеных, но иногда встречаются и натуральные, однако все они занятные существа. Как-то при мне по какой-то незначительной причине одна хрупкая блондинка упала в обморок. Я принес ее в комнату, и первое, что она мне сказала, когда пришла в себя, было: «Мы, кажется, с вами где-то встречались». Ей, видишь ли был нужен повод для знакомства, этой блондинке. Правда, эту фразу вообще говорит каждая блондинка, когда ей нужно завести разговор с незнакомым шатеном за тридцать. Здесь бывают варианты: «Ваше лицо мне знакомо»; «Не могла ли я видеть вас на киностудии?» или — «на празднике Алых парусов?» — они занятные существа.

Ее погубила любовь к театру. В конце концов, всегда нужно предполагать такую возможность, что спектакль может провалиться или вообще не состояться. О, все мы ждем особых условий, рассчитываем на участие в нашем спектакле других актеров или, по крайней мере, статистов, а ведь всегда можно было бы подумать: «Кто, как не я? Когда, как не сейчас?». Но я говорю, она очень любила театр и для какого-нибудь жеста ей было нужно не меньше двух зрителей, для сказанного слова не меньше двух слушателей — что же ей нужно было для любви? Документировать, заверить печатью, чтобы доказать кому-то, может быть, мне, что все это правда? И я готов был ей в этом помочь — я и сам очень недоверчив и хотел бы доказать это себе. Я готов был поставить эксперимент, и, может быть, для этого мне был нужен Прокофьев. Я хотел заставить ее предъявить и таким образом обнаружить себя, открыть для себя самой — дело в том, что ложь иногда так пропитывает человека, что просто подменяет его, — и она должна была решиться на откровенность и отказаться от лжи. Она сделала это, но это случилось намного позже, без меня, то есть слишком поздно. Условия эксперимента изменились и он потерял ценность. А может быть, наоборот, это случилось раньше, и я просто пытался осознать результат, — какая разница? Важно, что со мной, при мне этого быть не могло. Следовательно, это была не она. Она была только со мной и только в этих условиях могла существовать.

Она была любопытная особа, не в том смысле, что любопытна, хотя и любопытна тоже, но главное, что она была очень проницательна. Однако в некоторых случаях и проницательность становится ошибкой: я, например, не люблю, когда меня слишком хорошо понимают. Я имею в виду ту маску, о которой говорит Ницше: «Самые глубокие вещи питают даже ненависть к образу и подобию. Не может ли противоположность быть настоящей маской, которой прикрывается стыдливость божества? Вопрос достойный быть предложенным; и удивительно было бы, если бы какой-нибудь мистик уже решился бы про себя на что-нибудь подобное. Есть факты такого деликатного свойства, что мы хорошо делаем, когда заваливаем их грубостью и делаем неузнаваемыми; существуют деяния любви и искреннего великодушия, после которого можно только посоветовать взять палку и отколотить очевидца; этим можно замутить его память. Некоторые умеют мутить и истязать свою собственную память, чтобы отомстить хотя этому единственному свидетелю: стыд изобретателен». Я не претендую на чрезмерную глубину, а что до любви и великодушия, то это, скорей, было по ее части, но — nihil humanum — бывает, что и проговоришься каким-нибудь образом, однако есть же, в самом деле, какое-то человеческое целомудрие, а она как-то спросила меня, всегда ли я высмеиваю свою собственную точку зрения. Мне не нравятся прямые вопросы, Людмила, потому что я не могу ответить на них словами, и я вовсе не высмеиваю свою или чью либо точку зрения — просто ощущения и впечатления это не одно и то же, впечатления лгут, даже впечатления ощущений: это они лежат на моем столе между настоящим и будущим, они вторгаются в настоящую, я хочу сказать, подлинную жизнь, где и сама смерть, живее той, посторонней, жизни, уже не твоей, а той, которую ты теперь наблюдаешь, потому что ты чувствуешь нож, проникающий только в твое тело, а пуля из твоего револьвера... Откуда ты знаешь, чувствует ли ее проникновение тот, который не ты, даже если он выдает себя за тебя, да и какое она имеет отношение к нему? Впрочем, и к тебе самому? Ведь это не нож, продолжающий твою руку. Вот для того убийцы он был настоящей, я опять хочу сказать, подлинной ценностью, — а пуля, что она для меня? И там, то, что кажется действительным, может оказаться игрой, театром или отражением в зеркале. Я хочу сказать, что все подлинное выражается в ощущениях: можно заболеть или быть раненым или умереть — иначе как выразить боль, Людмила? Ты понимаешь, о чем я говорю? А то, о чем мы говорили с ней в тот момент, было предметом самых мучительных размышлений моей юности, и что я мог ответить ей, кроме как пережить это все наяву. Вот почему мне так захотелось поставить тот эксперимент, просто воспользоваться случаем и, наконец, доказать себе то, что я хотел доказать себе тогда, когда я был только свидетелем и когда я был так оскорблен. Я хотел отомстить за это и боюсь, что мне это удалось. Ничего — страдание очищает.

А этот эксперимент, едва начавшись, разочаровал меня: мне не удалось пережить те чувства, которые я ожидал, вообще ничего не удалось, может быть, потому, что все это уже (или еще?) не имело ко мне никакого отношения: оно было в прошлом или в будущем, но никогда не стало бы настоящим. Боюсь, что этот оставшийся навсегда соблазн слишком повлиял на мое воображение. Повторяю: «следить за собой» — ведь есть же какой-то смысл в этих словах. И всякие странные привычки, как, например, привычка говорить о себе в третьем лице, называя себя по фамилии. Могут быть и другие странности: скажем, ходить к себе в гости или звонить себе по телефону; можно вести против себя расследование или покончить самоубийством, — в общем, завести с собой какие-нибудь отношения. Ты думаешь, это от нечего делать? Нет, это в поисках выхода, Людмила.

Но тот разговор и без этого не имел никакого отношения ко мне. Подслушай я его на несколько лет раньше, я пришел бы в ужас, я был бы парализован, я бы воспринял его, как ночной кошмар, как неслыханное злодейство или обман. Не было для меня достаточно сильного слова, чтобы выразить это чувство. Осквернение? Надругательство? Нет, если бы это слово существовало, оно было бы, как молния, как удар электрическим током — оно бы могло убить. Или, может быть, это можно объяснить на каком-нибудь примере? Но это было так давно, что могло бы быть отнесено к ностальгии. Оно, как завывание ветра в ночи, когда ты слышишь его, стоя в углу сарая, прикрученный веревками к столбу, и нож упоенно-справедливого убийцы приближается к твоему горлу, и никто не услышит крика.

Да, такие чувства я мог бы испытать при этом открытии, сделай я его на несколько лет раньше, но теперь, подслушав этот разговор, я не мог быть таким образом поражен. Только легкое разочарование с оттенком обиды коснулось меня и все. Как будто этот разговор происходил на шведском или на датском языке и дошел до меня в адаптированном переводе. Моральная его сторона не занимала меня. Позже, сделав некоторые выводы из подслушанного, я попытался ужаснуться — увы. Я не мог оскорбиться и, наверное, оттого, что я пережил это уже много лет назад, и оттого, что, решившись, я уже считал это совершенным и рассматривал настоящее как прошлое. Не знаю, однако в этом была некоторая двойственность: я понимал, что все, услышанное Людмилой, никак не относится ко мне, что все это существует или до, или после меня; я понимал, что я не только не мог бы высказать Людмиле того, что говорил ей Прокофьев, — нет, Людмила не могла бы услышать такого от меня, и слово «услышать» приобретало значение активного действия: преступления, соучастия или по крайней мере укрывательства. Это немного обижало меня: я не понимал, почему от меня нужно требовать больше, чем от других, или — почему я должен быть идеальным, когда другой может быть каким угодно. «Что же, — спросил бы я себя, — я настолько плох, что мне нужно быть героем, чтобы заслужить то, что другим дается бесплатно?». Но это была легкая ревность, небольшая обида, которую испытывает неискушенный юноша от девушки, к которой он, в общем-то, равнодушен, но которая в него влюблена и тем не менее не отдается ему, в то время как он точно знает, что она отдалась его однокласснику — «тупому, некрасивому, неостороумному и неинтересному» — и который к тому же ей совершенно не нравится.

И вот теперь Прокофьев говорил, а Людмила слушала то, что от меня просто не могло быть услышано, то, что со мной было бы просто чудовищно, но это было в будущем — я его похоронил.

Нет, она ни в коем случае не мимикрировала, моя Ассоль — здесь было что-то другое, не зависящее от нее. Однако я не собираюсь объяснять это пресловутым русским двойником — это выдумка Достоевского. Способность сосуществовать самому себе... Кому — себе? Русский человек вообще не способен существовать — несуществующее не существует. Русский человек не субъект — он объект, отражение чужого ума. Русский — оптический обман: он возникает на мгновение на пересечении оптических осей, различных точек зрения, и только в этот момент он есть.

Но, собираясь в эмиграцию, она говорила со мной о России — когда же еще о ней говорить? То есть, может быть, тогда она еще и не думала о загранице, может быть, это я случайно подбросил ей эту идею. Потом уже я сопоставил некоторые факты и подумал, что, пожалуй, я мог, сам того не желая, спровоцировать ее на такое решение, потому что при другой встрече она мне сказала, что хочет последовать совету одного человека — я тогда не понял, что и кого она имела в виду. А может быть, это был не я, потому что такие решения не принимаются по чьему-либо совету, для этого нужны более веские основания. Так или иначе, она любила Россию и все к ней относящееся: русские романы и, может быть, русские романсы, русские имена, русские поля и загадочную русскую кухню, рецепты которой все-таки пишутся по-французски. Ничего, она отлично знала и французский язык: она добросовестно изучала его в университете. Так что она вполне могла читать рецепты по-французски, но и это было красиво. Как будто солнечные зайчики прыгали на ее губах, когда она читала их. Был, правда, один случай, когда я ошибся: в тот раз она читала мне длинный пассаж с подробными описаниями процесса, а я, несмотря на то, что еще раньше читал точный перевод этого текста, чтобы не смущать ее, сделал вид, что не понял, о чем идет речь, то есть сделал вид, что неверно понял название.

— Да-да, Ассоль, — нагло подтвердил я.

— Isolt, — сказала она. — Isolt! — сказала она с таким произношением, что я почувствовал вкус шоколада во рту.

Я не знаю французского, но, повторяю, знал точный перевод, а имя собственное можно разобрать и на чужом языке: просто мне доставляло удовольствие злить ее.

А в остальное время она любила Россию, она вообще была патриоткой и, мне кажется, вполне искренне готова была пожертвовать всем — свободой, добрым именем, любовью, Родиной, не говоря уже о собственной жизни, — ради этого выдуманного географического названия. И я настаиваю на том, что такой страны никогда не существовало, что же касается истории, то это из области мифологии, а я — извини — неверующий человек. И действительно, в древние времена Плано да Карпини, путешествуя в Тартарары, описал по пути некие диковинные места с таким странным названием. «За Волгой, — пишет он, — лежит страна Россия. Там живут люди с песьими головами». Извини меня, если я случайно исказил цитату, но в любом случае, кто поверит в эту несусветную чушь. Никогда не было и не могло быть людей с песьими головами и, уж конечно, никогда не было такой страны как Россия. И я не могу считать себя русским, Людмила. Я говорю тебе: русский — это вымышленный, придуманный и никогда не существовавший человек. Заметь, что по-английски слово English пишется с большой буквы — они-то уважают себя как нация. Не то — русские слово русский пишется с маленькой буквы, так же, впрочем, как и слово я. Наше национальное сознание таково же, как и наше самосознание вообще. И слово бог мы теперь тоже пишем с маленькой буквы. Мы неверующий, отрицающий личность, отрицающий себя народ, но в этом отрицании мы, наконец-то, обрели себя. И что тут говорить о патриотизме казенном и подлинном? Нет, Людмила, русский патриотизм может быть только казенным — и он подлинный. И это возвращение к какому-то национальному патриотизму было бы непризрением даров, это означало бы, что Революция не жертва, а убийство.

Но она любила Россию и все русское, и мои антипатриотические высказывания она, вероятно, объясняла загадочной русской душой. (Это загадка только для русских, Людмила.) А вообще, там была невероятная мешанина из Западной демократии и бердяевского христианства, но России-то, по-моему, в равной мере чужды и то, и другое. Россия страна театральная, мистериальная, площадка для аллегорических действ. При Иване Грозном опричники оперными казнями развлекали народ, но кровь при этом лилась рекой; Петр Первый нарядил дикарей в европейское платье, чтобы чувствовать себя, как в родном Саардаме; только сумасшедший Павел понимал декоративный характер России, когда устроил в государстве парад. «Русский по природе своей христианин, — как-то сказал мне один проницательный француз. — Он с особенным удовольствием наживает себе врагов, чтобы их любить». Я, конечно, воспринял это как шутку, bon mot, французское остроумие, не более, а что касается Людмилы, то не знаю, любила ли она своих врагов, но в любовнике она видела врага. Может быть потому, что она была лжива насквозь, и когда ей, как мне кажется, в этом уже не было нужды, она все равно продолжала лгать. Не знаю, зачем. Бывают случаи, когда мы продолжаем лгать, чтобы не поразить человека внезапно открывшейся правдой. Просто так, по мягкости характера, по добросердечию, потому что никто не поверит и в истине усмотрит какой-то подвох, какую-то скрытую цель. Но здесь... А может быть, как говорит Ницше, «существует невинность во лжи, служащая признаком твердой веры во что-либо»? Может быть. Думаю, она действительно верила в какую-то свою миссию, в свою особенную роль: это было видно по тому театральному жесту с которым она объявила о готовности сделать признание. В том-то и дело: она, вероятно, рассчитывала на какие-то особые условия, но и старательно подготовила их. И вдруг все, что было так продумано, так срежиссировано и обставлено — башня, карта никогда не существовавшей страны во весь стол, красное, как кровь, вино, — все это грубо нарушилось. Это было, как пощечина, как матерное ругательство, адресованное маленькой девочке, как убийство ребенка. Но я не виноват в этом, клянусь. Это просто случайность, Людмила. И все же это была моя первая любовь, может быть, даже единственная. И если бы я решился и раскрыл ее тебе, то раскрыл бы как священную тайну, где даже грубость и непристойность прозвучали бы самыми нежными словами.

6

Но как же случилось, что вы таким странным и точным разговором предвосхитили появление этого конверта? И почему (если ты уже знала), почему он сыграл такую важную роль? Если это было так внезапно... А этот праздник «Алые паруса», разве это не то же самое? Сучка, изображающая сучку, или Ассоль, изображающая Ассоль, это, в конце концов, одно и то же. Не забывай, когда человек играет самого себя, это уже не он, это сыгранный им персонаж. Ассоль осталась на празднике, даже не в тот вечер, когда некто, принятый ей за Грэя таким чудесным образом потерял ее. А вообще, все это касалось того эксперимента, который мне хотелось поставить. Ну хорошо, по причинам, от меня не зависящим, он не удался, а когда ты проводила его уже без меня, для меня он не имел никакой ценности: без меня это был другой эксперимент. А то, что произошло там, в башне, тоже произошло не по моей воле, но может быть, оно и было тем доказательством, которого ты ожидала? Ты помнишь, я говорил об истине: «...истина, искание истины чего-нибудь да стоит, и когда при этом человек поступает слишком по-человечески, — (Il ne cherche и le vrai que pour fair le bien) он ищет истины только для того, чтобы делать добро, — (но ты понимаешь по-французски, и незачем переводить), — то держу пари, что он не найдет ничего». И я боюсь, что это совпадение было как раз тем доказательством, которое разочаровало тебя. Так же разочаровало, как разочаровал меня мой эксперимент, осуществленный не мной. То есть та истина, которая обнаружилась здесь, никак не помогала тебе делать добро. Вещественные доказательства не доказывали твоей правоты, Людмила. Что ж, это бывает.

Тем не менее я совершенно не понимаю, каким образом этот журнал уцелел. Он был уничтожен, изрезан на кусочки; то есть те фотографические репродукции с него, но это все равно. Я думаю, ты солгала мне. Ты добивалась совсем другого, Людмила. Мне кажется, ты хотела проверить меня: так ли на самом деле я оскорблен. Но тогда, в тот момент, я не подумал об оскорблении, мне показалось, что я предан. Я был предан, Людмила, но, как оказалось, ни одним из вас. Ты воткнула сигарету в лицо женщины на обложке; собственно, даже не на обложке, а на первой странице, которая одновременно была и обложкой. На следующем листе тоже остался коричневый кружок, но он прошел мимо и оказался на фоне, на голубоватой стене дома, рядом с окном; а уже на следующей странице осталось только желтое пятно, но оно не мешало. Больше не было никаких повреждений на этом журнальчике. Он маленького формата, такой, чтобы его можно было носить в кармане пиджака (продукция для мужчин), но поместился бы и в дамской сумочке, и в конверте с надписью «SECRET», или в томике Грина, все равно в каком.

Но все это — говорю же — относилось к прошлому или к будущему, Людмила, — стоило ли по этому поводу переживать? Я просто не успел тебе рассказать. В те годы, но в те годы тебя еще не было там, Людмила. Или вообще тебя не было там. И все же твои загорелые лопатки... И солнечные блики в твоих волосах... И улыбка, которая сходит с лица... И, наконец, серебряная капля, скатившаяся с твоей ладони в траву. Эта серебряная капля, она могла бы быть золотой. Но тогда я не понял этого, Людмила. Я просто не обратил на это внимания тогда. И это — все твоя улыбка, которая сходит с лица. Это — твоя улыбка.... Если бы я понял тогда, если бы я заметил это, тогда бы не случилось того, что случилось. Ряд случайностей, вторгшихся в нашу жизнь, вклинившихся между нами, — они, как холодный луч, покрывший измену, когда мы поверженными врагами, обессилев, лежали рядом и оба были обнажены.

Как делается любовь? Любовь обыкновенно делается в Гамбурге и прескверно делается. Я удивляюсь, как не обратит на это внимания Англия. Делает ее хромой бочар, и видно, что дурак, никакого понятия не имеет "о любви". А, кроме шуток, она делается в Гамбурге и в Стокгольме, и в Копенгагене, в специальных заведениях, оборудованных необходимой техникой, и это любовь высшего качества, с гарантией от душевных и венерических болезней. Так и говорят «to make love», потому что пристойного названия пока не удалось подобрать. Для этого нужна традиция, а откуда она возьмется? Любовь дело новое, еще не устоявшееся. В старину в России существовали такие слова, но тогда любовь еще не стала культурно-массовым явлением, и поэтому те слова, как не выражающие сути, считались неприличными. А в двадцатом веке, превратившись в риторические фигуры, они вообще перестали что-либо выражать. Мы постоянно слышим их на улице, в магазине, в трамвае и при этом никогда не наделяем их первоначальным смыслом — они так же бесполезны, как и безвредны и употребляются для заполнения речевых пустот. В тех же городах и странах, где любовью занимаются профессионально, там до изобретения подходящего термина пользуются английским эвфемизмом «to make love».

Это явление иногда документируется со скрупулезной точностью при помощи современной фото и киноаппаратуры, но всегда трудно бывает установить: что для чего совершается. То есть документ ли создается ради любви, ради того, чтобы увековечить ее, или наоборот, любовь делается для документа, потому что, если вам говорят: опустите руку — она закрывает грудь, — то можно ли считать это документом? С другой стороны однажды не то в "Плэйбое", не то в другом такого же направления журнале, я прочел интервью с одной супружеской парой, которая зарабатывает на жизнь и учебу (они студенты какого-то университета) тем, что позирует для порнографических изданий. Они утверждали, что любят друг друга и то, что они проделывают перед камерой, тоже любовь. У меня нет оснований не доверять этим людям. «То, что делается ради любви, происходит вне сферы добра и зла». И у меня нет оснований не доверять Ницше — я сам в этом уверен.

Но потом эти документы размножаются многотысячными тиражами, и каждый желающий может купить и удостовериться в том, что у них все без обмана: они любят друг друга и у них все было. «Вне сферы добра и зла», — говорит Ницше. Вот видишь, в этом не было ни хорошего, ни дурного — просто совершается действие, не имеющее моральной оценки. Там существует только рыночная стоимость — может быть, она определяет любовь? Но что же все-таки продается? Образ или тело? Ведь там, в том обществе, в обществе свободного рынка, как это ни странно, не продают и не покупают душ. Просто у них нет такого понятия. У нас? У нас оно когда-то существовало. Но не думай, что это ностальгия, Людмила. Отнюдь нет. В старину у нас точно существовал этот термин, и тогда души вполне буквально продавались и покупались. Количеством душ даже определялось положение в обществе — тогда человек мог быть оценен по достоинству. Вот откуда возник феномен русской души. Здесь нет никакой загадки, Людмила, — просто рабство в России издавна определялось понятием души. Что касается Западного общества, то оно — мы знаем — бездушно. И за отсутствием души продается образ, и можно сказать, что тело отдается на поругание журналам, на поругание взглядам. — Ну и что? Что хуже, Людмила? Тело, отданное на поругание журналам, или душа отданная на поругание телу — выбирай.

Нечто подобное я, помнится, излагал моей блондинке, той самой «Ассоли», о которой я говорил. Кажется, мы разговаривали с ней о соблазне, а может быть, мы говорили о бездушном Западном обществе, и я, как обычно, не мог избавится от неотвязных газетных штампов для определения тех или иных сторон их жизни. Дело в том, что обычно исключительно для хорошего тона мы употребляем эти штампы с иронической интонацией: «их образ жизни», «мир свободного рынка», «гримасы свободного мира» или просто «свобода» — в общем, много такого. Мы произносим эти слова, не забывая в уме поставить кавычки, чтобы сохранить независимость собственных суждений. Тем не менее мы употребляем их, потому что нам лень заново формулировать эти понятия. Если бы мы это делали, наши суждения не были бы реакцией на эти пропагандистские штампы. Но эти кавычки уже употреблялись в газетах, и теперь, сохраняя иронию по отношению к иронии, мы как бы снимаем кавычки, принимая серьезно и свободный рынок, и свободный мир, и даже свободу. Но на самом деле кавычками ограждается уже наше собственное существование, и когда-нибудь в жаркую летнюю ночь, когда тело, как рыба, бьется на простынях, тогда внезапно приходит в голову, что, может быть, именно нам это больше всего подходит, может быть, это мы позируем для тех журналов.

Она тихо и нежно склонила голову мне на плечо (по-видимому, эта мысль захлестнула ее).

— Вы совсем не такой, каким хотите казаться, — сказала она участливо и нежно.

— О, конечно, я совсем не такой, — бодро согласился я, обнимая ее за талию, а сам подумал, что я как раз хочу казаться таким, каков я есть, только она все равно принимает меня за кого-то другого.

Это было началом нашего «грехопадения». Она тихо и нежно склонила голову мне на плечо... Но это было в садике во дворе (в этот день она чего-то очень боялась), я тогда почти насильно напоил ее допьяна и оставил, попросив закрыть за мной дверь. И уже потом... Даже не знаю, почему так получилось. Впрочем, в те дни солнце стояло в зените, а по ночам была такая жара, что простыни промокали насквозь. К тому же меня все еще не оставляли головные боли, предметы и люди иногда двоились в глазах, время от времени еще возвращалось головокружение, — может быть, под влиянием всего этого... А может быть, и похищение сыграло здесь свою роль. Те странные обстоятельства: нож, обморок и так далее. Но так или иначе, а я связался с этой молоденькой нимфоманкой, и там было все вплоть до черных чулок, которые она, правда, не специально надела для этого случая, но они были, и я не дал ей их снять, потому что известно, какую остроту сексу придают черные чулки. Особенно при тонких рассуждениях о морали и стихах на старофранцузском, и при ее лживой — я не верю в нее ни на грош — невинности. Это точно, что ее захватила моя идея о журналах: ее воображение заиграло от этого несмотря на все ее «Алые паруса». Что до меня, то, признаюсь, мне не всегда удавалось сохранить хладнокровие, но секс уж такая вещь, что бывает, увлечешься сверх меры, и все это вдруг покажется тебе подлинным настолько, что возомнишь себя первобытным, живым существом; забываешь, что ты всего лишь иллюстрация из порнографического журнала, тот самый плэйбой, который был с ней там, на диване, и что для нее это, как и для тебя, только работа, привычная работа, которую она выполняет без удовольствия и без отвращения каждый день, как это делает манекенщица или актриса. Но кроме того ты еще и тот джентльмен, который утром провожал ее до дверей — забываешь и об этом. И это потому, что после серьезного и напряженного разговора, полного «Алых парусов» и рассуждений о морали, ты имел неосторожность протянуть руку, чтобы проверить внезапно раздвоившийся контур ее лица. Она сидела, обернувшись ко мне лицом, на диване и цветной шелк сбегал по ее плечам, он сбегал по тонким рукам, и там, над затянутой туго полоской взошли ее груди и за щелчком прянули прямо в лицо упругими сосками. Эта плоть поплыла между пальцами, поплыла, исчезла стена, голубые обои, алые паруса. Все это проплывало и растворялось вдали на горизонте, в дрожащем воздухе, в золотой дымке, и цветной шелк опадал, как парус, и как парус втянулся ее загорелый живот, когда она откинулась на постели, и рука, всплеснувшись, дернула кисточку торшера, и все провалилось — не в темноту, во мрак — оттуда, из глубины, с темнеющего на подушке пятна детской тайной мерцали глаза. Там смутно проступили осевшие груди, и из коричневой точки разбежался радужный контур и съел лицо. Он павлиньим пером покрыл обнаженное тело. В этой игре пробегаю руками, повторяя неощутимый, несуществующий контур, и перья одно за другим кружатся и опадают в жарком безветрии. В летнюю сушь, когда накаляются крыши, одно только твое тело, Людмила, и то только оттого, что по нему, непрерывно смывая солнечные пятна, стекает вода. Она стекает по стеклянному колпаку, по телу прозрачными волнами, бежит и журчит, как журчал ручей там, внизу, за плотными зарослями густой травы, в том городе, откуда я родом, от которого я отрекся, который я проклял и предал огню. В этом городе было все, и там, внизу, за плотными зарослями густой травы, по дну оврага протекал неглубокий ручей, который в детстве для нас с Прокофьевым был рекой. Я переходил его с берега на берег, неся руки, как коромысло, над водой, когда солнечные блики дробились, перенося по поверхности легкую детскую тень...

Но он горячий разбежался из огненной точки радужным кругом. Обжигаясь, я накрываю его губами. В летнюю сушь, когда накаляются крыши и белая соль лихорадкой окидывает рот... Этими губами касаюсь прохладного бедра... Когда ломкие колосья сухим зерном осыпаются на растрескавшуюся землю, когда в лесах бесшумно вспыхивают пожары и звери гибнут...

Я вгрызаюсь в сочную мякоть плода. Я слышу:

— Кого ты любишь?

Я поднимаю голову и вижу прохладное тело, уходящее вдаль. Оттуда голос. Это ОТТУДА голос. Я удивлен.

— Но разве есть кто-нибудь еще? — спрашиваю я.

7

Но я говорил о ней, о Людмиле, и о том эксперименте, который я так хотел поставить, но он не удался. Нет, она как раз не забыла ни о чем, но тогда в детстве, еще до того, как я уничтожил один из снимков, — а я просто вышел из дому с этой целью, имея в кармане увеличительное стекло и два фотоснимка, уже сократившихся до размеров этого стекла, так что теперь они были, как два отпечатка с одного негатива, — я вышел из дому и, пройдя через пустырь, по старой памяти называвшийся садом, и продравшись сквозь густые заросли высокой пахнущей полынью травы, появился на берегу ручья. Было лето, и горячий воздух дрожал над Нахаловкой, и никого не было вокруг. Я сидел и смотрел, как радужное пятно фокусируется на тонком лице женщины, на той улыбке, которая сходит с лица. Я помню, как закипел, запузырился глянец на фотоснимке и тонкий дымок поднялся от него, прежде чем он прорвался пламенем изнутри, но все это было уже после, а еще до этого всего, на двух снимках с разными женщинами, имевшими одно и то же вплоть до поворота, вплоть до этой улыбки, совершенно одно и то же лицо, — Прокофьев, заметивший то же несоответствие, что и я, полушутя предложил версию о двух сестрах-близнецах, хотя вряд ли две родные сестры могут носить одно имя. Но он выдвинул эту идею о сестрах-близнецах, подменявших друг друга, и в доказательство привел тогда черные чулки. Впрочем, для Прокофьева, может быть, это был единственный выход из положения, но тогда кого же он любил? Ведь не мог же он влюбиться в женщину, идущую по улице, то есть в такую фотокарточку — это было бы недостаточно для Прокофьева, уж я-то знаю его. Нет, он влюбился в нее из-за того, что видел ее и там, и здесь: увидев ее на улице, он не влюбился бы в нее — этого было бы ему недостаточно: увидев ее там, на диване, не влюбился бы в нее Прокофьев — там она была бы посторонней для него, — только увидев ее там и там, мог бы влюбиться в нее Прокофьев. Но может быть, я о себе говорю?

Так вот, это была другая женщина, не та, которая разговаривала с Прокофьевым в саду, физически другая — ты понимаешь, о чем я говорю? Вот поэтому мой эксперимент и не удался. И еще я говорил про одну подробность, которая — если помнишь — постоянно фигурировала в наших рассказах и которая казалась мне единственной правдой: это был белый медицинский халат, но никто никогда не видел его.

Однако халат — это совершенно другая вещь: он не имел никакого отношения к следственному эксперименту. А эксперимент провалился благодаря тому, что это была совершенно другая блондинка, и я не раз замечал и особенно в этом вопросе, что мне никак не удается оказаться в нужном месте в нужное время: прошлое, сохраняясь во мне вместе со мной переходило в будущее, но никогда не становилось настоящим. Так однажды — это было, когда я ввязался в одну историю с художниками и поэтому, оказавшись в одной мастерской, я стал перелистывать один иностранный журнал по искусству — я увидел на странице несколько заставок для телевизионных передач о сексуальном просвещении. Везде крупными буквами SEX. Ничего особенного, но на одной из них обнаженные мальчик и девочка, просто обнаженные мальчик и девочка, с двух сторон опирающиеся на огромные, объемные буквы. Я вспомнил, как когда-то невинный, незнающий, я с восторгом и болью смотрел на любовные сцены взрослых, несравнимых со мною людей, — теперь я, познавший, обладающий опытом на все случаи жизни, видел обнаженного мальчика и обнаженную девочку и понимал, что мне никогда не сравняться с ними, никогда я не смогу понять их, они от рождения неизмеримо старше меня, Людмила. Вот так: снизу вверх. И все это потому, что я так и остался там и весь мой жизненный опыт ни на что не пошел. Я вспомнил сказку о спящей красавице, о том, как она заснула и проспала двести лет. А потом к ней приехал королевич и поцелуем разбудил ее. Она проснулась такой же, как и заснула, юной и прекрасной, но ведь ей было двести шестнадцать лет, Людмила. Ты понимаешь — двести шестнадцать! Эта сказка и тогда поражала меня, и в те дни, когда я срезал углы с фотокарточек, с каждым разом все глубже и глубже погружаясь в свою мучительную детскую страсть, на какой-то грани я с отрешенной безнадежностью понял, что эта женщина раз и навсегда невозможно старше меня, и не просто по возрасту, а по своему знанию, недоступному для меня, и эта разница, это расстояние между нами останется неизменным. И конечно, я солгал тебе, говоря, что это было только оскорбление, это была моя несчастная любовь, Людмила, — вот почему мне никогда не освободиться от этого взгляда: снизу вверх, Людмила, снизу вверх всю жизнь.

Так где же прошлое и где будущее? Нет ни того, ни другого. И где же, наконец, я? «Нет, это не я — это по ту сторону, — думаю я, — на той стороне настоящего».

Тем не менее мои отношения с этой блондинкой развивались успешно, и она была уже вполне готова рассказать мне все, что она знала о киднэппинге, и рассказала бы мне все, если б не та досадная помеха, но и этого не было бы — она сама виновата. Она шагу не могла ступить без какого-нибудь жеста, в чем, собственно, и проявилась ее истинно русская натура. Вот она и заявила мне, что не может сказать это мне одному, потому-де, что каждый из нас знает какую-то часть целого, на самом же деле ей просто хотелось все красиво обставить. А спектакль не состоялся. Чистая случайность, что там оказался этот журнал. Правда, я совершенно не представлял себе, как он мог там оказаться. Но может быть, она даже и рада была этой помехе. То есть, может быть, это и превратилось в спектакль? В таком случае спектакль погубил ее. Впрочем, я и тогда не видел для нее особенной необходимости именно в таком повороте, точнее, я даже был уверен, что это не она, потому что это просто шло ей во вред, срывало спланированную акцию. И вопрос: зачем ей понадобился Прокофьев? Нет, конечно же, она не предназначала ему роль пассивного зрителя. Она хотела свести нас вместе, как бы на очную ставку, рассчитывая не на то, что мы как-нибудь дополним друг друга, а на то, что мы опровергнем друг друга, хотела проверить кого-то из нас. Но кого? До тех пор я склонен был думать, что именно меня она принимает за кого-то другого: это ее замечание, что я менее всех заинтересован в раскрытии преступления... Я готов был допустить, что это так, но это означало бы, что здесь страдают мои интересы? Ведь я лично заинтересован в том, чтобы найти похищенную. Кроме того как юрист я заинтересован в соблюдении законности. Не буду ханжой — не всегда это так, — но здесь речь идет о моей работе, о моем вполне конкретном задании. Или она хотела сказать, что в этой игре для меня проигрыш превысит выигрыш? Опять же, что я могу проиграть? Она видела меня из окна. Но может быть, она видела меня не из того окна. Что я так застопорился именно на ее окне? Ведь это могло быть совершенно другое окно. Где же? Мало ли где. Но где же я был в то утро? Может быть, она видела, как я входил к кому-то из художников? Но из этого нельзя сделать никаких определенных выводов. Нет, по всей вероятности, она хотела проверить Прокофьева — ведь с ним у нее тоже были какие-то отношения. Или нас вместе? И если бы я не сообразил, в чем дело... К сожалению, слишком поздно. А тогда я сначала подумал, не Прокофьев ли так ловко вышел из положения, но откуда он мог знать, что она сделает это в нужное время.

А может быть, все наоборот? Может быть, ей казалось, что я не доверяю ей? Она забыла, что я юрист и для меня вопрос не стоит таким образом: я не должен верить или не верить — я должен быть объективным и беспристрастным. Но ей нужна была вера. Ей почему-то вообще очень хотелось, чтобы я во что-нибудь верил. Вечная история с этими христианами.

— Нет никакой веры! — крикнул я ей тогда (мы еще были на Вы). — Вы, девочка... Вы лжете и знаете, что это ложь.

— Но вы, — жалобно сказала она, — вы же сами хотите этой «лжи». Вы жаждете ее.

— Может быть, — сказал я, — но не для того, чтобы в нее поверить.

— Просто у вас нет правды, — участливо сказала она, — да?

Черт возьми, на этот вопрос очень трудно было ответить. Ведь правда это не какая-то данность. Ведь никто не может сказать о себе: я знаю правду, — или: я ее не знаю. «Истина, искание истины чего-нибудь да стоит...». Но не для того же, в конце концов, чтобы делать добро. А она, к сожалению, любила делать добро. Даже тому, кто об этом не просил. Даже тому, кто этого не желал. Даже мне и против моей воли. И все это из чистого ханжества — я уверен. Из желания выслужиться перед Богом. И ради своего ханжества, ради тщеславия, только ради него — даю голову на отсечение — она готова была пожертвовать всем: свободой, добрым именем, любовью, даже своей выдуманной Россией. Она готова была отдать все реальное и иллюзорное, отдать свое тело на поругание журналам, на поругание взглядам, на поругание первому проходимцу ради чьего-то спасения. Я помню ее птичий крик из глубины... Я приподнялся на локтях и заглянул ей в лицо. Сквозь сумрак оно проступило тенью на светлой подушке. Даже в темноте я увидел, как побледнели ее сжатые губы.

— Нет-нет, — сказала она, — я ничего не боюсь.

Да, она готова была пожертвовать всем. Она зарабатывала духовный капитал, и не хотела меня пустить в это дело, чтобы я не погиб, не причастившись Святых тайн. Ох, уж эта любовь к ближнему.

Но мне кажется, что я мог и без нее, без ее признания понять все. Еще накануне, когда медленно падал пух. Людмила бесшумно встала, плавно пошла вниз. От ее длинного платья на лестнице остался ступенчатый след. В вырезе платья видны были ее загорелые лопатки, и светлые волосы виделись не целиком, а лишь местами, там, где на них дрожали солнечные блики. Приостановившись, она обернулась на мгновение, и я успел заметить след улыбки на ее лице. Вдоль тополей пошла впереди меня, и, внезапно сорвавшись с ее руки, серебряная капля медленно упала в припорошенную пухом траву.

Какая-то деталь все время ускользала от меня, что-то настолько очевидное, настолько ясное, что я только своей болезнью — слабостью, головной болью и тошнотой — могу объяснить свою тупость. Вот так однажды на Юге, от нечего делать, меня занесло на лекцию о гипнозе с последующим сеансом над несколькими добровольцами. Во всем этом не было ничего особенного, ни особенно впечатляющего. Невыразительный субъект, косноязычно читавший лекцию, а потом усыплявший энтузиастов, среди которых наверняка была добрая половина симулянтов, не открыл мне ничего нового. Все это я знал так или иначе — кое-что читал, о другом слышал, третье видел и прежде — но среди прочего я вновь столкнулся с одним забытым мной феноменом. Гипнотизер приказал одному из подопытных, находившихся в этот момент под внушением, забыть после пробуждения, где находится выход с эстрады. И действительно, когда он разбудил этого человека, тот стал беспомощно тыкаться во все стороны, пытаясь найти ступеньки. Он подходил к краю эстрады, оглядывался, делал несколько неуверенных шагов, вправо, влево, но каждый раз, не дойдя до ступенек, возвращался — любопытное было зрелище. И вот у меня такое ощущение, как будто я загипнотизирован, как будто я все уже знаю, но знаю другой стороной сознания и поэтому не могу найти выход.

Именно тогда, накануне, в саду, в моем заброшенном элизее, когда где-то далеко застрекотал движок и сейчас же заглох, и от этого стало еще тише там, в саду... Или это было кладбище, а может быть, это было чуть позже, когда я метался на ее голос в ломких зарослях густой и высокой травы, или, может быть, еще позже, ночью. Она легла мне на грудь и стала вглядываться в мои глаза.

— Ты все еще любишь ее? — спросила она.

Я сдержался, чтобы не вздрогнуть, но моя неподвижность еще больше выдавала меня.

— О чем ты? — отчужденным голосом сказал я.

— О той женщине в голубом берете? Ты любишь ее?

Я не ответил.

— Любишь? — спросила она безнадежно.

Я молчал.

Она опустила голову и прижалась щекой к моей щеке. Я услышал что-то вроде тихого смеха, но это был не смех — это было дыхание, просто дыхание, смешанное с дрожью.

8

Среди беспорядочных и отрывочных мыслей, перебиваемых головной болью и приступами тошноты, одна идея довольно прочно укрепилась в моем мозгу. Мне казалось, что вся эта история имеет давние корни, и если бы мне удалось вернуться назад, когда летчики были просто летчиками, возможно тогда мне удалось бы понять моральную подоплеку дела: то есть то, что имела в виду ты, Людмила, говоря о том, что здесь нужен судья. Но летчики оставались летчиками недолгое время. Это были прекрасные люди, отважные и бесшабашные, веселые, может быть, потому, что война обернулась для них героической, а не страшной стороной. Я не хочу сказать о них ничего дурного, Людмила, — они несомненно были героями — просто их война была там, наверху. Они были шикарными людьми и настоящими мужчинами в меховых кожанках и шлемах с наушниками, и если бы они всегда так одевались, я бы ни за что не спутал их с другими и не погрешил бы на них. Но позже изредка появлявшиеся там и там летчики были уже в парадных мундирах с голубыми петлицами, и многие женщины, не знавшие знаков и цветов различия, ошибочно называли их военными. То есть, может быть, они и были военными, но военный и военный летчик — это не одно и то же. Но я вообще не о них говорю. Я говорю о себе и о своем детстве, которое, как известно, было счастливым, и позже, когда мы с Прокофьевым пили над оврагом вино, мы, вероятно, не до конца осознали этот факт, иначе мы бы так поспешно не отреклись от него. Я помню тот случай, когда кипилин пес покатился по пыльной площадке, так что мне показалось, будто он состоит из одних только лап. Стоило нам вспомнить его тогда, ведь он сгнил в том самом овраге. Стоило вспомнить и все-таки выпить за наше детство, но тогда Прокофьев с изменившимся лицом сказал мне: «Нет, никогда я не выпью за наше детство. Будем свидетелями», — сказал он, а потом мы вместе блевали в этот овраг. Но речь не о том, не о будущем, и — кто знает, Людмила, — может быть, мы еще будем свидетелями, а тогда стоило вспомнить этого пса. Дело в том, что собака друг человека — этот лозунг я затвердил с детства, и он почему-то связался в моей памяти с сигаретной пачкой, на которой была на красном фоне изображена голова симпатичной овчарки, очень похожей на кипилиного пса. Кажется, тогда и появились эти сигареты — не знаю точно. Но тогда на рекламном щите, который установили напротив нашей школы, была нарисована именно эта пачка вместе с надписью: «Курите сигареты «Друг». Тогда в городе было вообще много таких щитов. Некоторые рекламировали мыло или кофе «Здоровье», иные — любовь к Родине или ненависть к капиталистическим странам. Например: «В Америке каждые пять минут совершается преступление». Там был изображен грабитель в маске с любовно нарисованным пистолетом и узлом через плечо, уходящий от раздетого (надо думать, им) человека. Но сигареты «Друг» я каждый день видел из окна моего класса, когда вместе со всеми кидался к этому окну, чтобы посмотреть на похоронную процессию, продвигающуюся мимо этого щита. Это была не единственная информация о собаках: тогда вообще всячески поощрялось служебное собаководство. Возможно, оно процветает и сейчас, но, кажется, только в сочетании с машиной и дачей как доказательство благополучия. А в то время нас и в школе все время кормили легендами о героях-животных, то есть именно о собаках, например таких, которые, будучи специально для этого надрессированы, подползали со связкой гранат под вражеские танки и взрывались вместе с ними. Слушая или читая эти истории, мне тогда казалось, что лучше бы наоборот, но это не меняло дела. Что же касается знаменитого пограничника Карацупы и его верного пса Ингуса, то рассказы о них мы знали чуть ли не наизусть. В роскошном гальтском парке эта пара была увековечена гипсовой, окрашенной масляной краской цвета слоновой кости скульптурной группой. Позже я встречал этот памятник дружбе и бесстрашию во многих ленинградских банях (вымытый человек склонен к умилению), но теперь появились другие герои, да и я давно уже пользуюсь собственной ванной, так что не знаю, стоят ли они еще там. Последний раз я встретил друзей в огороженном решеткой скверике в том городишке, где я работал следователем прокуратуры, и тогда довольно злобно обрадовался этой встрече. Здесь они были выкрашены серебряной краской, но в этом городе все скульптуры и скульптурные группы, которые почему-то встречались на каждом шагу, были выкрашены серебряной краской. А в тот вечер (как раз тогда я абсолютно понял, что попал в западню, и встреча с Карацупой как бы поставила точки над i) бюст Шолохова таинственно мерцал под луной в безлиственных осенних кустах в одном из углов притихшего садика, еще два серебряных классика советской эпохи представительствовали здесь, четвертый угол занимала знаменитая пара. Коленопреклоненный пограничник целился из своего длинного маузера в голенького мальчика, украшавшего засыпанный прелыми листьями фонтан посередине сада. Местные хулиганы отбили у амурчика пипирку, и излом на этом месте, видимо, при поспешной предпраздничной реставрации был тоже закрашен серебряной краской. И я неожиданно рассмеялся, напугав какую-то парочку, обжимавшуюся на одной из скамеек. Этот несерьезный амурчик, видимо сохранившийся здесь с дореволюционных времен, неожиданно напомнил мне один случай из моего счастливого детства. Тогда несколько дней подряд на большой перемене мы играли в одну и ту же внезапно изобретенную игру. Наш класс произвольно, точнее, по желанию каждого, делился на две приблизительно равные группы — моряков и летчиков, — между которыми шла война за высоту. Одна из групп (какая первой успеет) занимала несколько каменных, огражденных баллюстрадой ступенек, возле заколоченной двери черного хода Хлудовской больницы. Не знаю, почему она так называлась, но она задней своей стеной выходила на наш школьный двор. Одна из враждующих сторон закреплялась у входа, а другая атаковала их, пытаясь вытолкать оттуда противников и занять их места. Игра была бесперспективной, потому что потерявшие высоту снова бросались в атаку, и длилась до конца большой перемены. В тот раз я почему-то не участвовал в игре — кажется у меня была вывихнута рука, — со стороны наблюдая сражение, которое продолжалось уже минут пять. Прокофьев в группе моряков стойко защищал площадку. Летчики атаковали непрерывно и уже добились некоторого перевеса. Двое-трое из них сумели перебраться через гипсовые перила баллюстрады, и свалка шла уже на самой площадке. Летчики, хватая моряков за руки, за плечи, тащили их вниз, там включались другие, добавляли пинков, подзатыльников, и на площадке из защитников оставались только Прокофьев и еще один довольно хилый очкарик — не помню, как его звали. Внезапно на лице Прокофьева появилось выражение какого-то высокомерного отчуждения, какой-то онегинской скуки, и с этим выражением он вытащил из ширинки свою детскую штучку и длинно помочился на растерявшихся своих и чужих. «Хулиганские действия, отличающиеся особым цинизмом» называется это на юридическом языке. Помню, как потом его бледного от страха и удивления, волокла за руку по двору появившаяся учительница из параллельного класса. «Оторвать ему, оторвать ему пипирку!» — кричала она и пока она тащила его в учительскую, еще несколько раз прокричала эту угрозу. Прокофьев был не на шутку напуган. Мне кажется, он тогда и в самом деле поверил, что ему оторвут эту штуку. Как тогда смеялись над ним потерпевшие. И теперь я громко расхохотался в привокзальном скверике, вспомнив этот случай. Но я хочу заметить, я хочу особо отметить один факт, который кажется мне очень важным: всегда в этой игре, да и во всех остальных играх тоже мы с Прокофьевым неизменно были моряками, во всяком случае, никогда мы не были летчиками. И поэтому мне хочется вернуться к тому времени, когда летчики были просто летчиками, ведь даже тогда мы с Прокофьевым не были ими — я хочу как отягчающее обстоятельство отметить этот факт.

Наш городской Карацупа был сокрушен, когда я уже заканчивал школу. Нет, я тогда был, кажется, классе в восьмом или девятом, в общем, это было уже около года спустя после того, как наследники принялись повсеместно искоренять память о Бармалее, может быть, потому, что для многих он был самым родным и любимым и — они любить умеют только мертвых — мог бы своим посмертным присутствием навредить живым. «Чего нельзя отнять у большевиков, — пишет Александр Блок, — это умения вытравлять быт и уничтожать отдельные личности». Но как-то однажды, кажется, в журнале «Вокруг света» я прочел о каком-то уж очень диком индейском племени где-то на Амазонке, у которого вот так же принято уничтожать всякую память о покойнике, вплоть до переименования даже до принадлежавших ему предметов быта, вплоть до запрещения произносить его имя, чтобы не потревожить его мстительный дух.

В нашем городе было достаточно этих истуканов, так что и их разрушение заняло довольно много времени, тем более что кампания проводилась без излишнего шума, вероятно, для того, чтобы не добиться обратного эффекта, то есть новой волны доносов и обвинений и тотальных чисток на местах. А может быть, они пресытились театром: этими громкими разоблачениями, процессами, казнями — ведь это длилось уже более двух десятилетий. Так или иначе, дело двигалось постепенно, без ажиотажа, и только одна скульптура была низвергнута всенародно, но и этот опыт был неудачен — вместо фейерверка получился пшик. Однако еще до появления директивы неизвестными злоумышленниками был совершен акт вандализма. Думаю, что следствия по этому делу не состоялось. Кто-то, вероятно, поразившись разоблачениями, а может быть, это был пострадавший, но уверенный в безнаказанности, впрочем, в этом я сомневаюсь, взобрался на неохраняемую скульптурную сценку, символизирующую союз власти и культуры — Сталин в компании Горького на скамейке, — продолбил каким-то инструментом голову вождя и набил в дырку дерьма. Несколько недель памятник простоял накрытый брезентом, а потом, когда кампания уже началась, Сталина вырубили из группы, и Горький остался в уважительной позе сидеть на скамейке. Вот тогда же в пух и прах размолотили самую лучшую в городе скульптуру вождя. Она стояла возле кинотеатра «Аванти», грязного оштукатуренного сарая с каменной торцевой стеной. Три года назад к монументу склонялись крашеные фанерные знамена, и два солдата, опустив штыки, стояли неподвижно, как памятники. Траурная музыка звучала тогда каждый день, но мне казалось, что от моего поступления в школу и до того дня она звучала непрерывно. Теперь вместе с Прокофьевым мы пробились вперед в толпе, вывалившейся из кинотеатра. Мы были счастливы. Из-за хорошо знакомого нам городского тира выполз военный тягач и привлек к себе внимание. Несколько солдат и двое рабочих сапогами топтали нарциссы и тюльпаны на клумбе. Рабочий взобрался на пьедестал и, дотянувшись, набросил петлю стального троса на бронзовую голову в военной фуражке. Мне показалось, что трос не успел даже как следует натянуться, когда голова с треском отломилась и по прямой улетела к тягачу, запрыгала, брызгая гипсом на асфальте. Мы были разочарованы: бронзовая фигура вождя оказалась не бронзовой. У головы был отломан затылок, излом был свежим и белым, а из шеи идола торчал рыжий штырь — он не доходил Бармалею даже до половины головы. Рядом со мною досадливо крякнул какой-то старик — видимо, он тоже был разочарован.

— Эх, под ноги надо было, — сказал он с досадой. — Под ноги, под сапоги.

Разрушители повторили попытку: на этот раз они так и поступили, опустив петлю пониже, до сапог, но теперь тягач буксовал на месте — фигура вождя за исключением головы была устроена крепко. Не получив ожидаемого зрелища, публика постепенно расходилась, ушли и мы с Прокофьевым. Мы думали, что назавтра памятник будут взрывать, и собирались пойти посмотреть на это эффектное действо, но утром, когда мы пришли, там была только ровная, разрыхленная площадка — ночью приехал бульдозер и снес истукана вместе с его пьедесталом. После этого разрушение идолов проходило спокойно: время от времени по утрам в том или ином месте вместо памятника оказывалась ровная площадка или газон, но мы с Прокофьевым раньше всех узнавали об очередном вандализме. Кладбищем вождей стал одичавший сад за моим домом. Этот дом принадлежал одной местной шарашке, что-то вроде артели, она называлась «Горместпром» и среди прочего занималась отливкой и установкой скульптур, так что на нее теперь и свалили обязанность очистить город от монстров. Я помню, как постепенно мой сад оживал истуканами выраставшими по утрам из бурьяна. Первым пришел Бармалей, но не тот, крашенный под бронзу — он, видимо, тогда же был растерт в порошок — а другой, белый, в шинели до пят. Когда я вышел за дом, чтобы совершить свою утреннюю пробежку, я наткнулся на него, выбежав из-за купы деревьев, и, вздрогнув, остановился. Мы долго смотрели друг на друга, но ни один из нас не произнес ни слова. Как ни странно, я не почувствовал тогда торжества. Я, как Евгений, стоял перед идолом с чувством упрека и сожаления о том, что он успел уйти от меня. Я еще не знал тогда, что он не единственный, что они будут появляться и появляться, и что имя им легион, но тогда у меня впервые появилась мысль не о возмездии, а о правосудии, это была хорошая мысль, Людмила, но тогда я еще не знал, что имя им легион. Если бы я знал это тогда! Но что бы это изменило? Нет, не надо было разрушать этих памятников, нужно было оставить их стоять, во всей их строгости и величии как вечный укор моим гальтским согражданам. И может быть, я понимал тогда, что этого не нужно делать, не нужно их разрушать и, наверное, поэтому я стоял тогда перед ним и не чувствовал торжества. Я помню презрительную улыбку Прокофьева, когда я привел его туда. К кому относилась эта улыбка? Ведь не лично же товарищ Сталин уничтожил его отца. Нет, улыбка Прокофьева относилась к гальтским гражданам — он обещал им правосудие. Вышло ли что-нибудь из этого, Людмила? Я снова вижу улыбку Прокофьева. В ней горечь и разочарование, но еще в ней отразилось чувство вины. Мы с Прокофьевым сожгли этот город, а нам нужно было рассчитаться с ним. И как странно однажды прозвучали твои слова о том, что здесь нужен судья. И мы не могли быть судьями, мы были слишком пристрастны, Людмила, мы хотели быть свидетелями, но нас никто не вызывал.

Было время, и тогда дело не кончилось одним только монстром. Они стали появляться один за другим, и это продолжалось долго. Во всяком случае, когда мы уже готовились покинуть наш город, скульптур за моим домом было, наверное, не меньше, чем в Летнем Саду. Только теперь работники шарашки не ставили их на пьедесталах возвышаться в траве. Они сбрасывали их в бурьян, и там эти чурки валялись и, как будто и в самом деле умерли, глядели застывшими гипсовыми дырами в ясное, весеннее гальтское небо. По вечерам наш сад делался таинственным и романтичным, как старинное кладбище. Когда лунный свет устраивал обманные рытвины в траве и в отдаленной купе деревьев, пролившись из темной листвы, медной зеленью окрашивал гипсовые обломки, как хорошо было сидеть на окоренных бревнах, покуривать тайком, хотя теперь никто бы нам этого не запретил, и, как планы диверсии, строить планы нашего будущего, которое так и не состоялось, но так бывает всегда.

Однако Сталину так и не удалось стать безраздельным властителем нашего сада. В ходе кампании «Горместпром» продолжал разрушать и другие свои произведения: в саду появились гипсовые нимфы с веслами; пионеры с горнами и барабанами; отважные летчики в шлемах с очками; теннисисты и теннисистки, которых когда-то устанавливали визави через теннисные корты в министерских санаториях; две ныряльщицы, стоявшие прежде в парке над «Зеркальным Прудом», теперь готовились броситься в заросли крапивы и лопухов — история эпохи летела на свалку. Сюда же попал и Карацупа со своей верной собакой — теперь он подкарауливал невидимых врагов в кустах бузины — шансы на успех были минимальны. По пути на кладбище его маузер получил повреждения и теперь кончик ствола с гипсовой мушкой венчал собой кусок ржавой проволоки каркаса. Как зачарованный, я следил за качанием этого кусочка гипса, тронув его пальцем. Бедный Ингус.

Сказать тебе по правде, я не люблю собак. Нет, я не испытываю к ним специальной ненависти или отвращения, как, скажем, к скорпиону или медведке, просто я не испытываю к ним любви. Может быть, собака и друг человека, и мне было жаль, когда охранник застрелил преданного Кипилой пса — он покатился по площадке, мелькая лапами в пыли, весь из одних только лап, — мне было жаль его. Но вообще я не люблю собак, хоть собака и друг человека. Говорят, что в свое время Гитлер сказал: «Чем больше я узнаю людей, тем больше люблю собак». Не знаю, точно ли этот исторический подонок говорил такие слова, но я не люблю ни людей, ни собак. Мой опыт общения с людьми не привил мне любви к ним, а собаки... Я не так ценю преданность, и у меня никогда не было собаки в качестве друга. И я никогда не предавал их за их верность. А тот кипилин пес, он с визгом покатился тогда по площадке, и я не знаю, к чему относился этот визг: к тому, что он был предан Кипилой, или он визжал от боли и смерти. Этот Кипила был редкой скотиной — средоточие мерзостей даже среди детей. Нет, не думай, я очень люблю детей, Людмила, и меня всегда умиляли их военно-патриотические игры, но в детстве, когда они были моими ровесниками, я ненавидел их, как затравленный волк, и если бы кому-нибудь из них я перегрыз горло тогда, то думаю, что не осудил бы себя за это и теперь. Племя садистов и убийц — до какой изощренности, до какой тонкости доходили их издевательства, когда хамство и грубое насилие не оправдывали себя. Я помню их улюлюканье и крики: "Дай ему! Дай!" — когда они, всем стадом сбившись в круг, сталкивали меня с кем-нибудь из одноклассников — одним из них. После моей болезни (самые яркие мои воспоминания так или иначе связаны с болезнью), когда я был особенно слаб и беззащитен, они начали тогда жестокую и последовательную травлю, и только Прокофьев, храбрый и благородный, как Робин Гуд, неизменно выступал на моей стороне, принимая на себя часть их злобных и подлых ударов. Гальтские граждане, мои школьные товарищи, одноклассники! До семи лет я рос в довольно интеллигентной семье, где не было принято то, что было принято в ваших рабских и хамских семьях: например, у нас не было культа начальства или физической силы, мой отец мыслил наивно и просто — он погиб на родной земле. Вот поэтому я и не сумел сориентироваться в вашем иерархическом детском обществе и, как только проиграл свою первую драку, каждый из вас стал доказывать на мне свою удаль. Мне приходилось драться каждый день, но тогда это не сделало из меня бойца. Правда — и это до сих пор предмет моей гордости — не сделало меня и покорным. Я по-прежнему дерзко разговаривал со своими врагами и каждый раз жестоко расплачивался за это. Мне было страшно, я жил в постоянном напряжении, избегая разговоров с одноклассниками, избегая даже встречаться с ними глазами, чтобы не дать им повода к драке. Мне было страшно, постоянно страшно, Людмила, но на унижение я не шел. Наконец им надоело бить меня — я был явно самым слабым в их классе. Нет, разумеется, я стеснялся этого — я не скрываю. Из-за этого я прогуливал уроки физкультуры — спорт в то время не давался мне. Позже мне все-таки удалось завоевать их уважение: оказалось, что я лучше всех рисую среди своих сверстников и это их заинтересовало. Если бы я не увлекся впоследствии справедливостью — кто знает — может быть, из меня бы получился художник. Но как это ни смешно, Людмила, справедливость и оказалась той западней, в которую меня заманили: я попал в обстановку, так сильно напоминающую мне ту, школьную, вообще мое детство. Справедливость — это тоже может быть профессией и здесь тоже могут быть свои приемы и свое шулерство, и никогда не известно, на каких или на чьих костях придется играть в эту игру. Преступник, следователь, прокурор, адвокат, судья — для них всех преступление это игра. Игра в которой они всегда выигрывают, и перед ними единственная жертва — жертва. Так что их всех можно смело считать одной командой, одной дружной бандой шулеров. Все то же, все так же, как и во времена моего счастливого детства, и когда над оврагом Прокофьев поднял этот стакан, стоило нам выпить за него, оно было нисколько не хуже нашего состоявшегося будущего.

Однако тогда я кое-как примирился с товарищами, то есть все, что касалось рисования, не вызывало у моих сверстников немедленного желания меня побить. Правда, однажды и эта моя способность послужила поводом для разбирательства, но уже гораздо более подлого, чем драка, и на более высоком уровне. Мои способности навлекли на меня не слишком тяжелую обязанность оформлять классную стенгазету. Однажды, это было уже классе в шестом, я, собираясь, написать под названием полагающийся там лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» в присутствии нескольких одноклассников прибавил устно от себя: «Ешьте хлеба по сто грамм, не стесняйтесь». Умные, подозрительные мальчики набросились на меня и устроили мне допрос. Бдительность тогда была высокой гражданской добродетелью, ведь почин Павлика Морозова еще в тридцатые годы был подхвачен пионерами всей страны. Собака — друг человека. Собака самое верное, самое преданное животное. И собака самое бдительное животное, так что, я думаю, Людмила, может быть, в безответственном вранье Плано да Карпини была доля правды? А может быть, он говорил об опричниках? О людях с песьими головами... Да, они (опричники) действительно имели метлу и песью голову у седла. Что ж, если это так, то можно допустить и существование России — я в принципе ничего против не имею. Но тогда ты понимаешь, о какой западне я говорю?

Но в тот раз у них ничего не вышло, у моих умных одноклассников. Да, они были умными и они были бдительными, но они не знали, что я на всю жизнь запомнил летчиков и что я был моряком.

Маленькие сексоты, на этот раз они не побоялись, что их кто-нибудь так обзовет. Ведь назвать их так мог только я, а они были единодушны. Сексот, это было одно из ругательств тех времен, слово, которое взрослые запрещали нам произносить, и поэтому я тогда думал, что это какое-нибудь неприличное, запрещенное для детей слово, как «педераст» или «проститутка», но впоследствии оказалось, что это обыкновенное сокращение, просто «секретный сотрудник» — ничего обидного, даже, скорее, почетное звание, но и в то время им никто не гордился. Но они были уверены в том, в чем всегда уверено стадо, в своей стадной правоте: если большинство предает одного, то это не предательство, а справедливость. К тому же на этот раз у них появилась возможность умилиться своей принципиальности и политической зрелости. Во все это они, конечно, и сами не верили — им просто хотелось растоптать чужака, не пацана и, может быть, тайного еврея, но это дело, кажется, было чуть позже. На уроках литературы, истории, конституции и военного дела нам прививали бдительность и любовь к Родине, и если бы в стаде я не оказался паршивой овцой, то так бы, наверное, и не понял, что я диверсант и белогвардеец, но память о летчиках... Я не выдал врагов народа.

В то время реактивные самолеты еще не чертили полос на небе моей страны; я жил вместе с родителями; и летчики были просто летчиками, — я помнил те времена. Теплыми послевоенными вечерами, когда черное небо съедало острые тени кипарисов над крышами, и затеплившиеся окна слабым светом освещали верхушки кустов по периметру нашего двора, в желтом прямоугольнике открывшейся двери на мгновение появлялся плоский силуэт соседа или соседки, и по одному, по двое они пробирались к дальнему углу, где в закутке у деревянного крылечка супругов Суворовых проходили ежевечерние провинциальные посиделки у самовара, искры летели в плотное летнее небо и гасли там, не долетая до звезд. Думаю, что это был заговор. Я задремывал на коленях у отца под неторопливые разговоры взрослых, похожие на тихое воркование. Иногда я встряхивался, чтобы напомнить дяде Ване Суворову о его папиросе, которая, я боялся, может погаснуть (он задумывался и забывал о ней). Этот дядя Ваня Суворов был добрый, как мне тогда казалось, старый человек, а может быть, так оно и было, во всяком случае, он был совершенно сед, но это могло быть оттого, что он тоже провел много времени в нашей школе — гестапо во время войны. Я часто бывал у них дома, где было много старинных предметов, книг и картин. У нас, переехавших в этот дом после войны, ничего такого не было. Эти люди, дядя Ваня и тетя Катя, не имели своих детей, а впрочем, кажется, потеряли сына, который был в подполье при немцах, но может быть, я все это выдумал позже. Во всяком случае, они любили и баловали меня. Уже позже, когда Виктор забрал меня к себе, он вместе со мной перевез к себе на квартиру целый ящик подаренных мне ими «Путеводных огоньков», оставшихся, наверное еще с дядиваниного детства[3]. Вот этот дядя Ваня и произнес однажды ту фразу, которую я по своему неведению теперь повторил. Вообще-то, в этой фразе не было ничего особенного, ничего особенно крамольного, ведь эти же самые пионеры каждый день, возвращаясь из школы, распевали во всю глотку:

Артиллеристы, Сталин дал приказ!

Артиллеристы подбили кошке глаз, —

и здесь, казалось бы, антисоветчины было еще больше, но то были они, а это был я, и мне следовало не забывать этого, ведь я догадывался, что здесь дело в чем-то другом.

Да, на этот раз маленькие мерзавцы не били меня. Дело было политическое, и они это понимали. Они привели меня в учительскую — я не упирался.

— Кто тебя научил? — спросила меня преподавательница Конституции. (Не она ли их научила задавать этот вопрос?)

Я молчал. Педагоги долго выспрашивали меня, объясняя мне святотатственную контрреволюционность моего высказывания, взывая к моему пионерскому долгу, заклиная меня любовью к Родине и Вождю: «Пойми, тот, кто мог сказать такое, наш враг». Я же впервые в жизни вместе со страхом ощущал незнакомую мне до этого мудрость и правоту перед взрослыми. Наконец, один учитель из старших классов, которого я тотчас же за это возненавидел, предположил:

— Это, наверное, его отец говорил, а он повторяет.

Я хотел крикнуть ему, что это не отец, хотя мой отец был мертв, а может быть, как раз потому. Мне хотелось снять ложное обвинение с моего отца, и я даже не принял во внимание, что эту фразу сказал дядя Ваня, а следовательно в ней ничего дурного содержаться не может, — но я сдержался, и просто им не ответил. Я только злобно взглянул на этого учителя: я не понимал, что он сваливает вину на моего покойного отца только для того, чтобы начатое юными летчиками расследование не коснулось тех, кто отвечал за меня теперь. Этот оскорбивший память моего отца учитель преподавал в старших классах литературу — он долго не прожил. А тогда он сказал, что впредь я не должен повторять враждебных высказываний, от кого бы я их не услышал. Моих товарищей похвалили за бдительность и отпустили — педагогам не хотелось раздувать этот инцидент. Все в тот раз обошлось для меня, но тогда мне впервые пришло в голову, что в этом противостоянии мы равны, потому что я, так же как они меня, могу назвать их одним словом «они». Они, вместе — они всегда вместе, — пока были сильней меня, но мне этот случай, хотя и в слабой степени, позволил осознать себя. Тогда началось мое освобождение: я понял, что мне независимо от моей правоты или неправоты никогда не быть с ними. Я так и не понял причин, по которым они не приняли меня в свое стадо, но я благодарен им за это отторжение — таким образом они признали меня.

Так вот, пора понять, что ты представляешь собой единственную ценность: только ты — никто другой. И когда ты поймешь это, тебе станет легко и свободно: с этой идеей ты сможешь выстоять и сохранить себя.

9

Но я хотел говорить не об этом, не о том моменте, когда я осознал себя как личность, понял свою исключительность, свою единственность и неповторимость, хотя я осознал это раньше, сразу после метампсихозы, когда вместо меня кто-то другой лежал в моей постели и этот другой был я. Парадоксально, что именно это дало мне впервые ощущение моей самости, и возможно, я еще расскажу тебе об этом, но в случае с одноклассниками я просто сформулировал то, что до этого чувствовал лишь инстинктом, и, повторяю, я благодарен им за то, что они вытолкнули меня из себя, но все же не об этом моменте я говорю.

Я думаю, что в самой идее справедливости, которой мы с Прокофьевым в свое время так необдуманно отдались, была допущена ошибка, породившая определенный момент сознания. Дело в том, что если клин вышибать клином, то на месте клина оказывается клин, но я к этому еще вернусь, когда сам хорошенько осмыслю этот факт. Но эта ошибка была допущена не только мной и Прокофьевым, это слишком распространенная ошибка, чтобы так уж прямо и непосредственно влиять на наше дело. Тем не менее нам с Прокофьевым следовало учесть исторический опыт и пересмотреть эту идею в свете новейшего времени. Еще в тот момент, когда мы купились на справедливость, у меня мелькнуло сомнение: можно ли рассматривать ее как возмездие. Еще тогда я подумал, что в сфере справедливости, возможно, и вообще не должно существовать наказания, точнее, оно не должно осуществляться извне. Но у меня тогда не хватило смелости осознать альтернативную сущность этих понятий и я понимал (желал понимать) возмездие как справедливость. Я не спросил себя тогда: справедливо ли покарать преступника? Не превращается ли преступник в козла отпущения? И не выступаем ли мы судьями там, где должны быть подсудимыми?

Гитлеровских палачей необходимо было повесить. Но однажды, просматривая книгу о Нюрнбергском процессе, я увидел снимок американского солдата, исполнившего приговор. Он держал в руках петлю и улыбался. Это было лицо убийцы, лицо садиста, Людмила. Наказать виновного — не значит ли это унаследовать его преступление?

Я не задумывался тогда, что такое вообще справедливость, то есть мне тогда, как и всякому уверенному в своей правоте человеку, вообще не пришло в голову, что она может меня и не удовлетворить. Например: око за око, зуб за зуб. Но око не всегда равно оку: око одноглазого стоит дороже — можно ли так установить справедливость? А если рассматривать личность как общественную единицу, то какая разница, кого принести в жертву? Можно любого. Но ты христианка и знаешь, что в жертву был принесен Агнец. Почему? Потому что они принесли жертву не Богу, а себе. Не каждому в отдельности, а всем вместе. Они могли выбрать любого, но там где речь идет о выборе, нет любого, там единственный. Так почему же именно Агнец? Потому что они хотели справедливости внутри себя, внутри своего стада, как же они могли отдать своего? Они разделили преступление на всех и думали, что от этого оно станет меньше. Это их справедливость. Но если ты атеист и не веришь в высшую справедливость — отрекись от нее вообще. Отрекись и предайся возмездию и понеси наказание. Но тогда я не понимал, что маленькие сексоты поступали по своей справедливости. Я был не агнцем, но чужаком, и они извергли меня из себя, а справедливость... Они поделили ее между собой. Если бы я вовремя вспомнил тот случай, я бы говорил о возмездии. Но я принял одно за другое, я присягнул справедливости. И вот она торжествует.

А тот разговор с Прокофьевым в самом начале нашей юридической карьеры — строго говоря, до начала ее, — потом, много раз возобновляясь и ослабевая с каждым разом, постепенно сошел на нет. И не потому, что со временем изменилась моя или прокофьевская точка зрения, нет — просто это... Ну, как подойти к зеркалу и говорить правду своему отражению. Нам стало стыдно. Вернее, это ощущение бессилия, невозможности что-то сделать... Мы все-таки не окончательно потеряли человеческий облик, Людмила: мы слишком многого хотели и слишком серьезно ко всему этому относились, может быть, даже болезненно, и потом, память о летчиках не давала нам покоя. Но, увы, мы слишком лживы и нам нет места в сумасшедшем доме. Видишь, как мы бесприютны с нашей совестью, Людмила. И право, нас стоило бы пожалеть: мы попали в западню. Мы думали, что вещи называются своими именами, но кольцо Мёбиуса — это тоже истина: по прошествии времени мы вышли на ту сторону и я ничего не пойму. Все то, что мы думали, о чем говорили, и сами наши действия приобрели обратный смысл. Вот так из прошлого можно прийти в будущее, а настоящее все равно окажется где-то в стороне. Но это, конечно, не точно, так, метафора, и дело не в этом, а именно в том, что тогда многие вещи стали называться своими именами, и тогда это многих сбило с толку, а позже все стали недовольны. И ты говорила мне о демократии, Людмила, или не говорила, но, во всяком случае, ты думала о ней, и, конечно же, Западная демократия если и не была идеалом для тебя, то все же тебе казалось, — что она демонстрирует нам некоторую возможность. Я не верю в их демократию, Людмила.

Вспомни, как однажды один сумбурный и необразованный, но, в общем-то, не злой человек, как только образовалась крохотная (вот такая) возможность, хоть и в борьбе за власть, попытался освободить наше рабское общество от ненависти, страха и недоверия. В сущности, выступил апологетом обычных человеческих ценностей. Может быть, последнее — слишком сильное выражение, но здесь нужно сделать скидку на его происхождение, воспитание, привычки, вообще на всю его биографию. Так или иначе, а результатом его деятельности было то, что сотни тысяч произвольно осужденных людей были выпущены из лагерей и тюрем. И что же? После краткой эйфории иностранные радиостанции стали задавать нелепые вопросы: где он был и почему молчал в те годы, когда совершалось преступление? Это был чисто риторический вопрос: ведь все мы (и он в том числе) и знали, и не знали о преступлении — мы все здесь люди с двойным знанием, Людмила. Но не в этом дело, и я долго думал: в чем? Вначале мне все предъявленные ими претензии казались пропагандой, просто политиканством, но позже я понял, что это не так. Это — Западная демократия, Людмила: возможность высказать свою точку зрения (но о точке зрения мы еще поговорим) в любой момент и в любом месте. Им эта искренность недорого обходится. А он тем временем делал полезное демократии дело и нуждался в поддержке. Так вот, эта хваленая Западная демократия, она не позволяет выявить концепцию и определить направление — она мелочно дробит общую проблему на частности. Нет, Людмила, Западная демократия ревнива — она не потерпит никакой другой демократии.

Гражданские права, гуманизм, свобода печати — все это (прости мне этот трюизм, но я не подписался говорить только оригинальные вещи), все это просто слова. В устах политиков они потеряли свой собственный смысл. И когда один высоконравственный демократ поддерживает самый кровавый из когда-либо существовавших режимов, другим солидарным с ним демократам вовсе не нужно поддерживать этот режим — им достаточно просто повторить эти слова.

И я не понимаю, почему безнравственно есть людей в Иране, но можно их есть в Камбодже. Это потому, что Иран поссорился с Америкой? Или, может быть, потому, что в Камбодже нет нефти? А вернее всего, потому, что Камбоджа противостоит враждебному демократам Вьетнаму. Я ж говорю: они до сих пор бродят стадами, Людмила, и пока они бродят стадами, человека можно будет есть любому, кто в это время будет на их стороне. И поэтому я не верю в слова: «гражданские права, свобода, гуманизм». Тот, кто произносит их, всего лишь выражает солидарность с демократами, а следовательно, с теми, с полпотовскими людоедами и палачами. Я говорил тебе, только делами можно выразить свои подлинные чувства и убеждения: если ты ненавидишь преступление, ты должен стать его жертвой; если чувствуешь боль, ты должен быть раненым или убитым; а если ты осознал себя как личность — сжаться в комок и молчать.

Так я и сделал, когда маленькие подонки обозначили меня. Но они росли вместе со мной и были не глупее, а, пожалуй, умнее меня. Они знали, чего хотят — они хотели быть все вместе. И для этого у них были свои слова, и это были обыкновенные слова, но всегда это был их жаргон, выражающий их солидарность и поддержку друг другу. Вот так они поддержали Кипилу, этого мерзкого подонка, который даже им внушал отвращение. Но он, как никто, умел разговаривать на их языке.

Что такое жаргон, Людмила? По-моему, вовсе не набор безобидных эвфемизмов, возникающий из потребности освежить ставшую пресной речь, — особый язык из намеков и недомолвок, язык, в котором слова и даже понятия приобретают иной, иногда обратный смысл. Когда-то мне пришлось несколько месяцев работать на киностудии, и я настолько привык к тамошней обстановке, что уже не только разговаривать, и думать стал на их языке, так что однажды, проезжая в автобусе по площади мимо нелепого сооружения из орудий производства, я про себя заметил, что за молотом в кадре две отличные девицы — им неплохо бы «дать эпизод». Прежде я сказал бы просто «трахнуть», но теперь подумал «дать эпизод», имея в виду то же самое. Но то же имеет в виду и любой ассистент режиссера, и ему понятно было бы, о чем я говорю. Это простой и даже смешной пример, но если бы юристы говорили на юридическом языке, а не на языке юридической Среды, я думаю, не появилось бы такого циничного отношения к Закону. Однако в том-то и заключается профессиональный язык, Людмила, что это не перевод с обычного человеческого языка. Он развивается по своим законам, и уже в нем развивается твое мышление, когда ты усваиваешь его, — здесь-то и находится западня. Я же говорил: сжаться в комок и молчать.

Вот так же и школьный язык. Школа готовит нас к жизни, она дает нам необходимые знания, прививает нам высокие гражданские чувства и добродетели, а главное, развивает в нас способность к коллективному мышлению, вернее, к коллективной воле, потому что мышление коллектива есть воля, и язык коллектива есть выражение воли — не разума. И я понимаю правоту своих товарищей — они никогда не лгали. Сегодня они могли смеяться над моей наивной верой в Карацупу или над моим пионерским патриотизмом, а завтра тем же патриотизмом колоть мне глаза. Это не важно, что они говорили противоположные вещи, они все равно не лгали. Ведь каждый раз, что бы они не говорили, их слова выражали вовсе не тему сегодняшнего дня, а нечто более общее, постоянное, одну и ту же идею — их волю, их стремление существовать вместе. При всей разнице их личных интересов, но вместе и всегда против одного. И вместе они хотели строить свое будущее. Каждый — свое. Я, педантично привязываясь к словам и понятиям, не понимал и не чувствовал их бессознательного языка, я был для них глухонемым, Людмила, и, честно говоря, мне жаль, что я действительно не родился глухонемым.

Кипила был экстремально среден. Прости мне этот оксюморон, но не идеально, а именно экстремально. Я хочу сказать, что он был экстремистом середины, он ненавидел всякое проявление индивидуальности, откуда бы оно не происходило, — он был прирожденный вождь. К тому же он превосходил всех моих товарищей своей тупой первобытной хитростью и крайним до отрешенности цинизмом, который, как это мне ни казалось впоследствии странным (ведь это выглядело даже, как проявление индивидуальности) никого из моих одноклассников, исключая Прокофьева, не оскорблял. Много позже я понял, что все его гадости, как бы удивительны и извращены они ни казались, были обращены к стадному инстинкту. Это коллективный дух, заранее точно угаданное одобрение вдохновляло его, когда он исподтишка рыболовным крючком прикрепил использованный презерватив к юбке молоденькой преподавательницы английского языка, насколько я помню, хрупкой блондинки. Та так и не заметила ничего до конца урока, так и продолжала расхаживать по классу с этой пакостью на юбке под мерзкие перешептывания и вожделенные смешки недозрелых подонков, а на следующий урок английского к нам пришла уже другая преподавательница. В период полового созревания (оно у него началось раньше, чем у других, поскольку он был второгодником) он, сидя на задней парте, откуда его из-за этого потом пересадили на первую, учил онанировать своего прихлебателя Кочумарова, малого с носом алкоголика и краснотой вокруг губ. (Впоследствии этого Кочумарова расстреляли за групповое изнасилование и убийство — этот подонок в своей гнусности не сумел удержаться в рамках закона.) Помню звук пощечины, раздавшийся во внезапно наступившей тишине. Кипила стоял за партой перед столом. Я видел его розовый, толстый затылок и лицо учительницы, которое медленно краснело. Она схватила классный журнал и изо всей силы швырнула его на стол и, повернувшись, быстрыми шагами вышла из класса. Это была Ольга Петровна Иверцева (видимо, однофамилица художника), преподавательница логики и психологии из старших классов (тогда изучались эти предметы), но у нас она вела русский язык и литературу, замещая повесившегося Думанского (я как-нибудь расскажу об этом). Это была, наверное, молодая, очень красивая и элегантная по тем понятиям женщина, вдова погибшего на войне офицера. В отличие от большинства преподавателей, бывших заочников, она была интеллигентна. Кипила распустил по школе слух о том, что она отдается директору прямо в его кабинете и по этой причине (всем тогда это казалось убедительным) не носит нижнего белья. В своей мерзкой отроческой похоти он и сам в конце концов уверовал в свою басню. Когда его пересадили на первую парту, он воспользовался этим для того, чтобы на уроках русского языка при помощи зеркальца, привязанного к ботинку, заглядывать ей под юбку. Пощечина, услышанная мной, была ответом на его подлый трюк. Весь день Кипила продрожал, ожидая продолжения, но Ольга Петровна, по-видимому, ничего никому не сказала.

Ты спросишь меня, почему я молчал? Почему я не выступил против него, против всего этого стада, Людмила? Страх. Тот самый Страх, о котором я тебе говорил, тот, от которого волосы шевелятся на голове и холодный пот проходит сквозь тело и руки падают, отяжелев, и прекращается время и наступает вечность, — тот страх, который создал меня таким, каков я есть.

Нет, я не боялся физической расправы. Я не подлизывался и не сдавался им, когда еще в первые годы они систематически преследовали меня, но тогда же они однажды заставили меня испытать настоящий страх, тот, с которого все и началось, который с тех пор так никогда и не проходил. В тот день они почему-то оставили свои насмешки и придирки и были неожиданно ласковы и дружелюбны со мной. То тот, то другой (их было человек шесть самых отъявленных головорезов в классе) подходили ко мне, интересовались чем-нибудь или предлагали мне свое заступничество перед другими такими же подонками — их внимание чрезвычайно льстило мне. Простодушно я не подозревал в их поведении какого-нибудь подвоха, я только боялся потерять их так неожиданно появившееся расположение. После уроков они стали зазывать меня прогуляться с ними на Нахаловку, ничем особенно не мотивируя своего приглашения. При этом они как-то странно переглядывались и пересмеивались, и это немного насторожило меня, но я боялся обидеть своим недоверием только что обретенных друзей и пошел. Мы стороной обогнули мой дом, чтобы Виктор или его жена не задержали меня, перешли деревянным мостиком через ручей, миновали Нахаловку, прошли небольшой, редкий лесок из осиновых и ольховых деревьев (была зима — самое скучное и сиротливое время в нашем городе) и оказались на пустом, поросшем сухой травой склоне холма. Было безоблачно, но день был какой-то безжизненный и неприятный, и трудно было найти такое скучное место в живописном Гальте, и прогулка несмотря на любезность и подчеркнутую предупредительность моих друзей не доставляла мне удовольствия. Здесь, на склоне этого пустынного холма, мы присели, подложив под себя свои портфели, мои друзья не разговаривали между собой. Кто-то предложил закурить, дали и мне. Я, чтобы не обидеть друзей и не быть маменькиным сынком, закурил тоже, хотя до этого никогда не курил. Я заметил, что отстал Кочумаров, и спросил, где он. Кипила ответил, что он сейчас придет и отвернувшись, ухмыльнулся своей широкой и плоской рожей, но я заметил его улыбку. Я почувствовал, что что-то готовится. Я встал и заторопился, говоря, что мне пора, что меня ждут дома к обеду, что без меня ни за что не начнут и мне попадет за то, что я всех задержал. Мои товарищи стали меня удерживать, обещая, что вот сейчас, через каких-нибудь пять минут мы пойдем все вместе и мне не стоит так беспокоиться, мол еще рано, и мои родственники все равно не станут морить меня голодом, и зачем я обижаю своих друзей, которые так хорошо ко мне относятся, и последнее было основным доводом, отчего я продолжал топтаться в нерешительности, уже вполне понимая, что они неспроста меня сюда привели, и понимая также, что они теперь ни за что не отпустят меня, даже если им придется удерживать меня силой, но все еще надеясь, что так обойдется, и не решаясь бежать, чтобы не обидеть их.

В это время снизу, со стороны Нахаловки показался Кочумаров. Он почти бегом, запыхаясь, поднимался к нам по склону холма и на его мерзкой, порочной физиономии мне показалось какое-то одновременно и торжествующее, и виноватое выражение. Через плечо он тащил брезентовый солдатский мешок. Я оглянулся на своих друзей и внезапно увидел то, чего до сих пор не замечал, вернее, видел, но как-то не придал этому значения, вернее, даже сразу заметил и тогда же подумал, для чего бы это, но почему-то забыл. Это был врытый в землю кусок не слишком толстого бревна высотой чуть побольше метра. Сейчас этот столбик как-то сразу связался для меня с тем мешком, который Кочумаров нес через плечо. Я начал отступать вниз, но сзади уже стояли двое из кипилиной свиты. Кочумаров наконец оказался среди нас и, запыхавшись, опустил на землю мешок, который вдруг зашевелился и оттуда раздалось страшное, утробное кошачье мяуканье. Я вспомнил, что незадолго до этого в классе Кочумаров, задыхаясь от садистского восторга, рассказывал одноклассникам, как он повесил кошку. Я вспомнил, как они потом смеялись над моей реакцией на его рассказ. Я бросился к мешку, чтобы развязать его и выпустить кота, который там находился. Я рассчитывал схватить мешок и бежать от них, по пути развязывая его, но я только и успел, что броситься. Сейчас же товарищи Кипилы схватили меня. Я отбивался. Втроем мы упали и покатились по склону. Я не умел драться, я, как звереныш, кусался и царапался, но они не били меня, только выкручивали руки и удерживали. Они подняли меня и, продолжая заламывать руки, принудили сделать несколько шагов вперед. Кочумаров с Кипилой возились вокруг столба, привязывая к нему серого в темную полоску кота, который вырывался и выл. Я дернулся снова, но острая боль в плече заставила меня остановиться. Я стал кричать, я называл их бандитами и фашистами, но они только смеялись надо мной, в то время как Кипила с Кочумаровым продолжали делать свое дело. Под котом появилась куча хвороста. Привязанный, он то начинал дергаться и орать, то опять затихал. Эти подонки, изодрав на куски мою тетрадь, подложили под хворост мятые бумажки и разожгли костер. Я услышал глубокий, невыносимо громкий вой кота. Кипила ударил меня по лицу и потребовал, чтобы я смотрел, но я не смотрел. Потом я почувствовал острие ножа у горла. Один из подонков приставил его к моему горлу, чтобы заставить меня открыть глаза и, возможно, он войдя в садистский раж, прикончил бы меня. Я открыл глаза, но даже не потому, а не знаю, почему. Я увидел, как животное бьется в дыму и пламени, не переставая истошно выть. Он плакал, плакал настоящими слезами... Запах горелого мяса донесся до меня. Подонки столпились вокруг меня. У все у них были такие же плоские и широкие морды, как у Кипилы, вернее, у всех у них были кипилины морды. Они обступили меня со всех сторон. Это была первородная ненависть, абсолютная ненависть, Людмила, и страшнее мне в жизни не было никогда. И никогда с того самого момента этот страх уже не проходил. Иногда в болезни или в напряжении, в минуты упадка или во сне он выходил наружу, обволакивал меня, сковывал меня по рукам и ногам, чтобы отступить в минуту реальной опасности или угрозы, потому что реальная опасность это просто задача, — но тот страх, он всегда со мной, он стал мне дорог, как единственное доказательство моего существования, и подлинность происходившего со мной я проверяю только присутствием этого страха. Если при воспоминании о прошлом волосы шевелятся на моей голове и холодный пот проходит сквозь тело и руки падают, отяжелев, и прекращается время и наступает вечность, значит, все это правда. Проклятое прошлое, оно всегда со мной — я не расстанусь с ним никогда. И этот страх, Людмила, он создал меня таким, каков я есть, и поэтому в мире все всегда ранило меня и никогда не было ничего, что бы не ранило.

Так вот почему я не выступил против Кипилы, против всего этого стада: пропасть заглянула мне в глаза. Я увидел ненависть. Ненависть в чистом виде, голую ненависть без всякой причины, существующую самостоятельно, просто чувство, которое у них требовало удовлетворения. Быдло продемонстрировало мне самое сильное из своих качеств. И кто не столкнулся с подобным явлением, всегда будет только считать. Он слишком здоров и способен только на справедливость. И я хотел бы взять этих прекраснодушных западных демократов, этих лживых либералов за шиворот и ткнуть их лицом в развороченные внутренности кхмера, чтобы они забыли о своей мелочной справедливости.

А тот случай, когда Кипила заработал от учительницы по морде, он ей его не забыл, но тогда у него еще не было возможности свести с ней счеты и он только тренировался. Идея о космополитизме была первой из общественно-политических идей, которую он усвоил. В это время борьба с космополитизмом как раз достигла своего апогея. Это было мощное общественное движение, которое потом, еще и после смерти Зверя, постепенно теряя силу, прокатилось до шестидесятых годов и угасло только на смене поколений. Даже в годы больших разоблачений, в годы переоценки ценностей, а впрочем, не стоит обольщаться — это было всего лишь время необоснованных надежд, никто не заметил, что все это началось за год до того, как похоронный марш Шопена сотряс стены нашей школы. Скончался пламенный интеллектуал. Его именем названы учебные заведения, улицы и заводы, и ни до, ни после не усомнились в его правоте, но памятника ему не было в нашем городе и он не попал на кладбище. Тем не менее он не побоялся призвать к порядку всемирно известных композиторов, писателей и поэтов, он выступил против очернительства, формализма и эскапизма — он был исключительно смелый человек. Так вот, он был застрельщиком новой борьбы и, может быть, сам не подозревал, как велика его идея, как сильно она закрепится в сознании масс и какие формы она примет.

СЕГОДНЯ ОН ИГРАЕТ ДЖАЗ, А ЗАВТРА РОДИНУ ПРОДАСТ

ОТ САКСОФОНА ДО ФИНСКОГО НОЖА — ОДИН ШАГ

СЛЕДЫ ВЕДУТ В ДЖОЙНТ

Эта борьба велась долго: с низкопоклонством, с генетикой, с кибернетикой, с евреями, со стилягами, с абстракционизмом, но именно он, пламенный и страдающий грудной жабой человек, дал ей идеологическую основу, и поэтому на всех своих, носивших разные названия, этапах это была все та же борьба. Это был все тот же жаргон, Людмила: жаргон или идеология — не вижу особой разницы в этих словах.

Но Кипила своим собачьим нюхом, исключительно своим жлобским чутьем сделал тогда одно немаловажное открытие, а именно то, что любая общественная кампания дает ему возможность безнаказанно пакостить и сводить счеты. В это время умер наш преподаватель литературы, тот самый, который когда-то свел на нет мое первое политическое дело, приписав слова дяди Вани Суворова моему покойному отцу. Перед этим он подавал заявление в партию и, если бы его приняли, его можно было бы считать коммунистом. Он преподавал те же предметы и в старших классах и, согласно программе, наверное, со свойственным ему артистизмом громил формалистов и эскапистов, впрочем их тогда так не называли. Но он повесился.

СЛЕДЫ ВЕДУТ В ДЖОЙНТ

Всех нас тогда сильно заинтересовало его самоубийство, но Виктор на мой вопрос несерьезно ответил, что Думанский повесился оттого, что у него был слишком длинный нос. У меня тогда, конечно, не хватило ума сообразить, что это, пожалуй, самый правдивый и точный ответ, и я тогда даже обиделся на него, но я почему-то не связал это дело с летчиками. Теперь я думаю, что, в общем-то, следы вели в джойнт, а это была международная сионистская организация, которая в нашей стране занималась отравлением вождей и народных героев, а также другими подрывными акциями. Их разоблачила тогда бдительная женщина-врач Лидия Тимашук, которой за это дали орден, а позже отобрали его. Но это случилось потом, а тогда Думанский, которого не приняли в партию, понял, что высунулся совсем не вовремя. Не знаю, как дальше развивался сюжет — видимо, как-то развивался, коль скоро все завершилось так грустно. А виной всему действительно был его недостаточно чуткий, хоть и длинный еврейский нос. И когда его везли мимо нашей школы, мимо рекламного щита с собакой и надписью «Курите сигареты "Друг"» (была весна, и окна нашего класса были распахнуты настежь), в перерыве между двумя отрывками похоронного марша, над процессией, над открытым гробом, над острым и длинным носом покойного пронесся протяжный и гортанный тарзаний крик.

10

Однажды, когда мы с доктором разговаривали о норме, он полушутя-полусерьезно заметил, что психическая норма — всего лишь преобладающий в обществе синдром.

— Исцелися сам, — сказал он в ответ на мое заявление о целесообразности закона и развил теорию о том, что закон не должен создаваться концептуально, но лишь устанавливаться на основании наблюдений, так же, как устанавливаются законы природы.

Эта точка зрения, в свое время высказанная Марксом, была мне знакома, но как сторонник спонтанного правотворчества — я, кажется, говорил об этом — я скептически относился к выработке юридических норм на основе морали, тем более, сказал я доктору, если психическая норма — всего лишь преобладающий в обществе синдром. И может быть, слишком вольно было бы цитировать здесь Ницше, может быть, эта цитата показалась бы притянутой за уши к предмету нашей беседы, скорей, она пригодилась бы в споре с тобой, Людмила, но я привел бы ее и доктору, если бы в тот момент она пришла мне на ум.

«В лучшие римские времена, — пишет Ницше, — поступок, в котором выражалось сострадание, не считался ни дурным, ни хорошим, ни нравственным, ни безнравственным. И если его хвалили, то наряду с похвалой уживалось и невольное пренебрежение, возникавшее при ближайшем поводе к сравнению с таким поступком, который способствовал общему благу».

И хотя наш разговор с доктором был вовсе не о сострадании, но еще в те времена, когда мне в голову запала мысль о справедливости, я подумал, что вовсе не моральными нормами должен руководствоваться законодатель, хотя до сих пор именно так оно и было. Если закон морален, думалось тогда мне, то он должен строиться на морали определенного общества, а это очень зыбкое основание, поскольку в каждом обществе свои представления о морали. В то же время любому обществу и каждому его члену должна быть обеспечена безопасность. Правда, и безопасность друг от друга тоже. Может быть, это думалось мне тогда другими словами, но в одном я был твердо уверен: закон должен регулировать общественные отношения, а не общественную мораль. Впрочем, я, наверное, преувеличиваю: вряд ли в том возрасте я всерьез мог задумываться на подобными проблемами, вряд ли я тогда мог прийти к подобной проблеме, но ведь я и не о себе говорю, в конце концов. Просто теперь в рассуждениях доктора я узнал в несколько искаженном виде свою собственную мысль о том, что уклон в сторону морали, придав эмоциональную окраску предмету, внес в него слишком много от искусства. По этому поводу доктор, человек, который был не на много старше меня, и поэтому хорошо помнивший общественные настроения тех лет, впрочем, он не говорил именно о том времени, а вообще о юриспруденции, какой она является в социалистическом обществе, высказался достаточно безапелляционно.

— Вы уж извините меня, — сказал он, — но юриспруденция совсем не кажется мне наукой. Знаменитое соломоново решение в высшей степени справедливо, но что было бы, если бы обе женщины на него согласились? Справедливость это абсурд. Вообще, мне кажется, правотворчество тем чище, чем бессмысленнее создаваемые им законы. Следовало бы относиться к нему как к искусству. Искусство не может быть ни справедливым, ни объективным — оно должно быть выразительным.

Это заявление показалось мне небрежной репликой сноба, но я знал, что доктор большой любитель искусства и коллекционер, чем, возможно, и объяснялась его пристрастие к шизикам. Однако я был согласен с тем, что в нашей стране закон и во все времена не имел ничего общего с наукой, а был лишь бессистемным набором запретов и, в отличие от римских законов, не способствовал общему благу, а функционализм советской юриспруденции до сих пор заключался лишь в способности мгновенно запрещать любое новшество. Что же до выразительности — атрибута искусства, — то однажды в какой-то правоведческой статье я прочел такие слова: «Советский суд, как и всякий другой, это классовый суд — он выражает интересы рабочего класса». И как юристу, Людмила, мне было лестно сознавать себя творцом, таким же как художник или поэт, тем не менее, я все-таки не исключал возможности более строгого подхода к юриспруденции. Но вернувшись в тот вечер домой после своей обычной прогулки, я взял с дивана валявшийся там томик Ницше и, наугад раскрыв его, прочел: «Безумие у отдельных личностей является исключением, у групп, партий, народов, эпох — правилом».

Я расхохотался. Доктор был прав: действительно, кто будет устанавливать законы и на основании каких норм, если нормой является сумасшествие. Я вспомнил одного психа, которого доктор незадолго до этого показал мне в связи с одним делом. Этот совершенно потерявший сознание тип, в прошлом, как говорил доктор, отличный художник, но дитя тех же лет, что и я или немного постарше, бородатый и нечесаный, сидя на привинченной к полу железной койке, по-змеиному шипел на нас, обвиняя нас в том, что мы черти, евреи и врачи-отравители. Видимо, эта идея когда-то крепко засела где-то в глубине его сознания и теперь была единственным, что от него осталось. Его помешательство, как я знал, было вызвано сильным страхом по вполне конкретному поводу, не имевшему ничего общего с той уже забытой всеми идеей о врачах-отравителях. Мне было смешно: то, что теперь любая малограмотная бабка, любой мальчишка трактовал бы как сумасшествие, когда-то увенчало собой целую эпоху, и тогда ни в чью разумную голову не пришло бы усомниться в злодеяниях этих врачей. Но ведь страх, именно страх теперь оживил в художнике ту нелепую легенду, и в то время — страх, мания преследования, шпиономания, мания, в конце концов, — значит, психическая болезнь, которой было подвержено все общество. Маниакально-депрессивный психоз — не по этому ли закону вообще оно развивается?

Что делать, Людмила? Общество временно живущих, общество окончательно смертных живет в постоянном страхе, и, как ни странно, страх — это как раз то, что объединяет нас в нашем сиротстве. Да, я знаю, и я говорил тебе об этом: он требует воплощения и из-за него мы бросаемся бить и уничтожать друг друга (как говорит все тот же Ницше, «любовь к ближнему является всегда чем-то второстепенным, отчасти условным, произвольно-фантастическим по сравнению со страхом перед ближним»), но как это ни парадоксально, наш страх — единственное доказательство любви.

А закон... Каждое его положение отражает лишь степень нашего страха, очень часто вовсе необоснованного, — у общества он особенно требует воплощения: здесь, где безумие является правилом, один за другим возникают монстры, фантомы, вызывающие гнев. И каждый раз на месте сокрушенного призрака оказывается совершенное тобой зло, кровь, пролитая тобой, очередная жертва твоего страха, совсем другое имя, не то, которым ты назвал его. И так — до кратковременного просветления все новые и новые имена, новые общественные движения, новые законы.

Иногда я думаю: может быть, и мне следовало поступить, как всем, может быть, тогда, когда я уже мог это сделать, мне следовало избить Кипилу, размолотить его в пух и прах или даже убить его. Я помню солнечный день над оврагом. Мы сидели на сухой, прошлогодней траве, и Прокофьев, развернув промасленную тряпку, положил мне на колени тяжелый, вороненый наган. Я взял его, он влился в мою руку ощутимой, убедительной силой, легко защелкал, поворачиваясь, барабан, пустые черные гнезда заворожили меня. Я долго держал его в руке.

— Они ответят мне за все, — сказал Прокофьев, — за все мое счастливое детство. Это были первые дни свержения. Еще не Зверя, а только банды его подручных, предателей и убийц. По радио назывались пункты все той же пятьдесят восьмой статьи, и для взрослых, наверное, все это выглядело как очередной процесс над врагами народа, может быть, более значительный, чем другие, потому что теперь, кажется, следы вели не в какой-нибудь Джойнт, а непосредственно в Интеллиджент Сервис. В нашей школе прошло шумное собрание на эту тему, и мы с Прокофьевым были единственными, кто не требовал им смерти, хотя, может быть, никто так не ненавидел их, как мы. Но когда Кипила и его банда, вскочив, заорали, я посмотрел на Прокофьева и увидел тогда его бледное от ненависти лицо.

Прокофьев стоял и с жестокой улыбкой смотрел на наган в моей руке.

— Жалко, — сказал он. — Мне жаль, что они ушли, но, в конце концов, что — они?

Кипила, — сказал он и замолчал.

— Убить его, — сказал я. — Ольга Петровна... Убить его. Ведь он был с ними, он враг народа. Убить.

Прокофьев покачал головой.

— Нет, — сказал он, — мы подождем.

И все-таки я, наверное, убил бы его, но Прокофьев не дал мне к нагану патронов. Я не убил Кипилу, даже не избил его и сохранил свой страх. Я не растратил его на мелочи, я ращу, лелею его, чтобы однажды дождаться того момента, когда, достигнув своего апогея, он наконец обратит меня в бегство.

А наган, который Прокофьев подарил мне... Или я подарил его ему... Мы, в общем-то, по-прежнему владели им сообща, как сообща владели блондинкой в голубом берете — я уже говорил, что у нас была общая любовь и ненависть, и только стаканчик мы разыграли, но это по самой его сути. А этот наган... Перед отъездом мы снова завернули его в промасленные тряпки, в клеенку и уложили в жестянку из-под лянсинного чая. Потом мы отнесли и спрятали его в нашем очень надежном тайнике, не знаю, лежит ли он еще там.

Тогда над городом из конца в конец на длинной лиане носился радостный ницшеанский дикарь и его насмешливые горловые крики рвали напряженный покой притихших санаторных сердечников и гальтских граждан. Он пережил борьбу с низкопоклонством и врачами, суд над Ольгой Петровной и суд над ее судьями, который не состоялся. И как это ни странно, в разгар борьбы он занимал умы и души юных пионеров и комсомольцев, он, радостный и одинокий, не желавший жить в стаде, подорвал устои патриотизма — это была мина, взятая в качестве трофея. Все эти фильмы назывались трофейными, а может быть, они трофейными и были, потому что их, наверное, отбили у немцев, которые в свою очередь отбили их у американцев, во всяком случае, каждый из них начинался титрами: «Этот фильм взят в качестве трофея в годы Великой Отечественной войны..». Я теперь не смог бы процитировать их до конца, но тогда я помнил их наизусть. А вообще, это были голливудские фильмы, их так и показывали на английском языке с русскими субтитрами, и мы с Прокофьевым радовались каждый раз, когда слышали знакомое английское слово. Тогда будто прорвало: «Робин Гуд», «Королевские пираты», «Остров страданий» — лучшие голливудские боевики довоенных времен появлялись один за другим, и каждый из них было необходимо посмотреть по многу раз. И я, и Прокофьев, да и весь наш класс, школа, город целыми днями пропадали в кинотеатрах или в санаториях, где иногда уже после начала сеанса можно было тихонько проскользнуть в актовый зал, или взбирались на дерево у каменной стены летнего кинотеатра и сквозь густую уже весной листву напряженно вглядывались в мелькающие черные и белые пятна, дорисовывая воображением то, что ускользало от нас. Так жили все. Целые банды мальчишек сходились в сражениях с деревянными шпагами или раскачивались на прикрученных к веткам деревьев кусках ржавой проволоки, подражая Тарзану, и, подражая ему, гортанно кричали с гор. Странно, этот поток голливудских фильмов наложился на обострение борьбы с космополитизмом, и это никого не заинтересовало, и, уж разумеется, ни мне, ни кому бы то ни было из моих сверстников и в голову не пришло бы обратить внимание на такое несоответствие. Так жили все, так жил и Кипила, и не было никакой крамолы в том, чтобы качаться на проволоке, как Тарзан, или фехтовать друг с другом на задворках, но тупой и бдительный Кипила и здесь сумел отличить меня от других. Подозрительным оком жлоба он разглядел проникшее в меня инакомыслие и попытался принять меры. До сих пор меня удивляет, как проницателен бывает стадный инстинкт. Каким чутьем, каким собачьим нюхом они чувствуют отбившуюся овцу? Как он понял тогда то, чего не понимал я сам? Что эти исторические боевики с Эролом Флином («Робин Гуд», «Королевские пираты» и так далее...), что не обилие оружия и трупов, не погони, не бешеная скачка на коне, не это привлекало меня, а великодушная храбрость и рыцарское благородство героя, то, что было органически чуждо их приблатненной среде. Как он понял это, если толком не мог связать двух слов? Но он понял и нашел возможность тихо и постоянно пакостить мне. Я, кажется, говорил о том, что я хорошо рисовал в школе и эта способность уже однажды доставила мне неприятности, теперь все уроки, просиживая на задней парте, где мне позволяли сидеть, так как я был относительно тих и спокоен, я рисовал сцены из виденных мною фильмов, продолжая и здесь тот мир, в котором теперь жил постоянно. На переменах то тот, то другой из кипилиных приятелей, то сам он в компании какого-нибудь подонка подходили к моей парте и, становились за моей спиной, заглядывали через плечо и начинали политически выдержанные речи о космополитизме. «Бредит иностранщиной», — говорили они. Да, уже в те дни они имели ясные конъюнктурные головы, твердо знали, кем они хотят стать, не «воображали» — вот еще одно словечко из их лексикона — и ничем не «бредили». «Бредит иностранщиной», — это было тогда серьезнейшим обвинением против взрослого человека, но маленькие подонки добивались пока только взрыва с моей стороны, повода, чтобы поколотить меня. Я не взрывался, я уже научился не реагировать на их гнусные приставания, у меня уже выработался иммунитет, а кроме того я чувствовал теперь свою правоту и силу. Храбрый и благородный Эрол Флин был на моей стороне.

Позже, когда мы сидели над оврагом, и револьвер ощутимой тяжестью лежал в моей руке, тогда, заглянув в его пустые глазницы я попросил у Прокофьева патронов, но он сказал, что время еще не настало. Он сказал, что Кипила еще не готов, что он слишком жаден и полон сил, что нужно дать ему тот ужас, от которого волосы шевелятся на голове и холодный пот проходит сквозь тело и руки падают, отяжелев, и прекращается время и наступает вечность, чтобы он даже не умолял, зная, что умолять бесполезно.

— А тогда можно уже и не стрелять, — сказал Прокофьев, — оставить так, чтобы продолжалась вечность.

Я поверил Прокофьеву: я знал, что однажды мы придем к Кипиле и постучимся к нему в дверь. Будет ясный морозный день в снежную зиму, редкую зиму в нашем теплом Гальте, мы придем и постучимся в Кипилину дверь и будем топтаться на снегу. Мы с Прокофьевым, и с нами будет еще кто-то третий, может быть, это будет сын нашей учительницы Ольги Петровны, и барабан моего нагана будет полон патронов, нет, пуль. А может быть, это будет не зима, а лето, и за Кипилой придет кто-нибудь другой, потому что нам уже будет все равно, кто это будет, а я, даже когда у меня будет возможность, не выстрелю в Кипилу и не потому, что так не поступил бы Робин Гуд, а совсе по другим соображениям. И я пошлю пулю из своего нагана через его плечо, через майорский погон, куда-нибудь в сухие бревна, наваленные у стены, а Кипилу заберут через пару дней, и у него не будет возможности оправдаться, но он будет знать, кого ему благодарить за это, он вспомнит тогда и замученного кота, и Прокофьева, и Ольгу Петровну, и, может быть, захочет прожить свою жизнь заново, без подлости и злобы, но ему не дадут. Да, я, как и Прокофьев, мечтал о том, чтобы Кипила захотел прожить свою жизнь заново, и для этого ему, конечно, нужно было вырасти и созреть.

А тогда, увидев, что ничего не выходит из их преследований, Кипила решил устроить политический процесс, и для этого он подговорил двух звеньевых и председателя совета отряда, таких же подонков, как и все остальные, обвинить меня в низкопоклонстве на пионерском собрании. Чувство товарищества и круговой поруки оставляли их там, где дело шло о слабом, а я все еще был самым слабым из них, к тому же я ведь говорил, что я был для них чужим.

— Я хочу обратить внимание на поведение нашего товарища, — сказал их заводила. — Нашему товарищу угрожает опасность.

— Он бредит иностранщиной, — завыло, заревело все это стадо.

Я стоял перед классной доской, мялся, глядел исподлобья. Кипила вышел из-за парты и, подойдя к столу, подал Ольге Петровне пачку листков, отобранных у меня. Ольга Петровна с недоумением рассматривала рисунки.

— Я не понимаю, — наконец сказала она. — Я не понимаю, что вы находите в этом дурного.

— Ну как же! Это же иностранщина, — возразил Кипила, — низкопоклонство.

— Что это? — обратилась ко мне Ольга Петровна, приподнимая листки.

— Это Робин Гуд! — отчаянно крикнул я. — Робин Гуд!

Я выкрикнул это имя, как заклинание, как призыв, я почти верил, что сейчас, как в кино, храбрый и благородный, он появится в дверях, страшный для них. Я представлял, как они, сбившись в напуганную, парализованную ужасом толпу, будут жаться в дальнем углу проклятого класса, а он от дверей будет разить их одного за другим своими меткими стрелами, а потом на конях мы умчимся с ним в Шервудский лес.

— Хорошо, — сказала Ольга Петровна. — Ты хорошо рисуешь. Ты способный мальчик, — сказала она.

— Так что ж плохого? — спросила она у Кипилы. — Он, вероятно, видел фильм и этот фильм произвел на него большое впечатление. Здесь нет никакого низкопоклонства: Робин Гуд — это знаменитый герой народных баллад. Народный герой.

— Почему он не рисует русских богатырей? — выкрикнул Кипила.

Я сам не знал, почему я не рисовал русских богатырей: наверное, просто в это время мое воображение занимал Робин Гуд.

— Может быть, мы и не правы, — сказал Кипила как бы в свое оправдание, — но мы, пионеры, обязаны быть бдительными, как Павлик Морозов.

Ольга Петровна ничего не ответила, она только посмотрела на Кипилу и как будто тень прошла по ее лицу, и в этот момент мне показалось, что сейчас она снова даст ему пощечину. Наверное, это показалось не только мне, потому что Кипила резко отшатнулся. Вернее, только вздрогнул, даже не вздрогнул, просто резко шевельнулся, как бы собираясь защититься, но я заметил это движение.

Ну что ж, кампания против меня не состоялась. Она закончилась так же, как и началась, и не потребовалось даже вмешательства Робин Гуда, чтобы остановить ее.

— Пусть рисует, — сказала тогда Ольга Петровна. — Пусть рисует. Это хорошо.

А спусти полгода начался судебный процесс.

11

Доктор мрачно усмехнулся на мой рассказ.

— А вообще, она сама виновата, эта ваша учительница, — сказал доктор. — Ницше можно только следовать. Преподавать Ницше, значит идти против него. Жрецы не объясняли учений, иначе они были бы побиты камнями. Они знали: изложить суть учения, подвергнуть его толкованию, значит породить ересь. Нет, они просто повелевали. В этом отношении язычество — самая совершенная религия из всех, а ведь Россия, по существу, языческая страна. И вспомните: тот самый Ницше говорит именно о России, что здесь скопились огромные запасы воли. Заметьте, воли — не разума. Разум, в конце концов, второстепенная вещь по сравнению с волей, — сказал доктор, — точнее, он присутствует там, где властью уже сосредоточена воля.

— А если там его нет? — спросил я.

Доктор покачал головой.

— Он всегда есть, — сказал доктор, — просто качество его совершенно иное. Иные задачи, иные цели, иная логика и психология — ведь, кажется, эти предметы преподавала ваша учительница?

Он улыбнулся.

По сути его заявления я ничего не мог возразить. Мог только заметить, что эта идея, как и всякая другая, не может существовать в чистоте. Концепция так называемого свободного общества все равно включает в себя необходимый минимум воли, но и обществу абсолютной власти не обойтись без разума во всем своем теле. Идеально было бы не позволить рядовому члену общества мыслить, но как это сделать? Остается лишь контролировать мышление человека: давать ему тот минимум информации, чтобы он мыслил только в заданном направлении. И даже здесь присутствует опасный элемент свободы, но пока с этим невозможно бороться.

— Как видите, — сказал доктор, — этот Кипила является совершенным примером мудрости и величия Вождя: едва оперившийся, грубый, необразованный, он все же поступил адекватно.

Да, он поступил адекватно, Людмила, и его тупость, грубость и серость, даже его подлость и абсолютная ненависть — все это было учтено и введено в программу. И я согласен с доктором: это действительно доказывает мудрость и величие Вождя.

Воля и разум. На этом необозримом пространстве скопились огромные запасы воли. А на уроках Конституции мы узнали, что здесь существуют две категории лишенных голоса лиц. И голос нашей учительницы затерялся где-то посреди этих необъятных пространств. И в этом была справедливость, Людмила: сила доктрины — в ее герметизме, и публичный ответ на вопрос был разглашением государственной тайны. Никто этого так не называл, и пункт знаменитой статьи был совершенно другой: тайна была так велика, что о ее существовании нельзя было даже догадываться. Думай в строго заданном направлении, не смей выводить концепцию, срывать маску, «которой прикрывается стыдливость божества».

Ницше... Из пионерских фильмов тех лет мы знали о нем только то, что он «мой бог». То есть «Ницше мой бог», — говорил какой-нибудь тупоумный эсэсовец, но мы обратили внимание на это имя только после того, как оно прозвучало в суде. Однако я не знаю, откуда узнал это имя Кипила. Возможно, он тоже запомнил его по какому-нибудь кинофильму, а вернее всего, это был все тот же его песий нюх на крамолу, а главное, ненависть и злопамятство. Вообще, по идее, он не должен был об этом узнать: ведь он не ходил на ее семинары по философии, во-первых, потому что они проводились для старшеклассников, а во-вторых, потому, что и будучи старшеклассником Кипила на них бы не ходил. Может быть, он просто подслушал разговор каких-нибудь двух членов кружка, и в этом разговоре мелькнуло имя философа, а дальше при посредстве кипилиного папаши было состряпано, высосано из пальца дело по примеру всех тогдашних дел, и, может быть, Ольга Петровна действительно имела неосторожность слишком пространно ответить на чей-нибудь вопрос о Ницше — так или иначе семнадцать ее учеников дали свидетельские показания против нее на этом процессе. Но юный пионер не был вызван свидетелем, и его имя не было прославлено на всю страну. Это было громкое дело в нашем городе, последнее дело тех незабываемых лет. И когда возбужденные гальтские граждане взахлеб делились друг с другом подробностями процесса так же, как их дети впечатлениями от фильма «Дорога на эшафот», когда они, не имея ни малейшего представления о предмете разбирательства, искренне ужасались опасности, которая, благодаря бдительности сексотов, миновала их дебильно невинных недорослей, было видно, что они испытывают подлинное наслаждение и для полного счастья им не хватает только оперной казни в духе «Хованщины». Позже они с таким же восторгом и ужасом говорили о злодеяниях судей и о самом времени, и мне показалось, что они снова были бы не прочь посмотреть этот спектакль, дополнив его еще одним актом, но и тогда они охотно принесли бы в жертву учительницу — искусство требует жертв.

Однажды уже в Ленинграде, когда я учился, кажется, курсе на третьем, для расширения кругозора я как-то пошел на один показательный процесс. Дело слушалось на одном из знаменитых заводов, как было модно в то время, впрочем, полное надежд, а судили какого-то фарцовщика, хилого, тщедушного парня, державшегося робко и виновато. При всей строгости тогдашних законов и при всех самых явных и откровенных натяжках ему не смогли вкатать больше трех лет, но на протяжении всего этого зрелища публика в огромном актовом зале время от времени принималась скандировать: «Рас-стре-лять! Рас-стре-лять!» И мне интересно: что это? Когда в Италии и многих других западных странах показывали гуманистический обличительный фильм «Прощай, Африка», повсюду возникали кампании протеста. О фильме много писали, и многие возмущались изуверским садизмом режиссера-гуманиста, снявшего этот документ. Ведь когда вам говорят: «Опустите руку — с этой точки она заслоняет грудь. Вашу грудь, в которой должна появиться дыра, из которой должна хлынуть кровь. Уберите руку, вам говорят! Изобразите на лице обреченность. Хотя нет, не надо, так достоверней. Мотор! Эй, вы там, стреляйте!» — когда вам все это говорят и прикрепляют камеру на ствол пулемета и выбирают наиболее эффектные жертвы и подают команду палачу, то какой же это документ? Нет, это не документ — это театр, оперная казнь: все это делается специально для нас, потому что мы хотим этого, это наша воля, огромные запасы воли. «Сильнейшей из наших склонностей, тирану внутри нас, подчиняется не только наш разум, но и наша совесть».

Но я не о себе говорю, Людмила: у меня нет любви к театру и я не гуманист. Во всяком случае, я не согласился бы быть зрителем. Нет, режиссером я бы тоже не стал, но если все-таки пришлось бы выбирать, я предпочел бы быть жертвой. Правда, последнее время мне все чаще и чаще приходит в голову вопрос: сумел бы я сыграть эту роль? Ведь для этого нужен особый талант, Людмила, мало одного желания. Ведь этот выбор всегда стоял перед человеком. Мы знаем: выживает сильнейший. Так кто же мы? Потомки убийц? Если наши предки из поколения в поколение выживали, что они могли передать нам по наследству? Нет, быть жертвой — великий талант, Людмила, и великий подвиг, и я не знаю: решился бы я на него? Но когда с наганом в руке я стоял на краю обрыва, наверное, я думал, что способен на жертву. Ведь я не потому не уничтожил Кипилу, что Прокофьев не дал мне к нагану патронов. Я пальцем не тронул его. В тот момент, когда я уже был силен, ловок, опасен, я не поднял на него руки. И это не потому, что он не дал мне повода расправиться с ним, хоть он и был осторожен в движениях и словах, если я был где-то поблизости от него. Нет, «моя склонность» была слишком сильна, чтобы сразу уступить ей. Я берег Кипилу, оттягивал тот момент, откладывал его до тех пор, пока возмездие не сможет быть наиболее полным, таким полным, чтобы я сам мог раствориться, разрушиться в нем, потому (я, наверное, и тогда понимал это), что я тоже достоин казни — ведь и я дитя того времени и несу в себе его грех, и, наверное (я и тогда понимал это), мне больше хотелось быть жертвой — я не хотел выживать ни с ним, ни над ним. И когда наконец наступит этот момент, когда я приду, чтобы уничтожить Кипилу, когда я превращу в кровавое месиво его широкую и плоскую морду, я хочу, я буду чувствовать ту боль, которую будет чувствовать он, иначе я не смогу понять, насколько удалась моя месть.

Но тогда, стоя на краю оврага с тяжелым и черным револьвером в руке, я еще не представлял себе, как долог и мучителен будет мой путь; не знал, что мне еще предстоит встретить и потерять тебя, Людмила, отдать так же, как я отдал, как я предал ту женщину в голубом берете, хрупкую блондинку, унесенную водой. И тогда, желая дать Кипиле возможность — не шанс, — возможность проявить себя во всей его мерзости, осуществить себя до конца, желая дать ему все это, чтобы у него не было дороги назад, — я не подумал о том, что карьера предателя и палача строится на крови и страданиях невинных людей, я преступно не обратил внимания на это, я думал только о возмездии и в ослеплении ненавистью предал их. И поэтому (мне не пришло в голову это тогда) наши с Кипилой пути могут и не скреститься, они могут — самое страшное — слиться в один. И если говорить о жертве, Людмила, то, может быть, я и имел бы на это право, но тогда я не понимал, что только добровольная жертва есть жертва, а может быть, я и понимал это тогда, но как все, другой стороной сознания, и предпочел не заметить. Вот почему мне так необходимо почувствовать ту боль и тот ужас, которые я принесу Кипиле. Я хотел тогда стать прокурором, но смогу ли я быть свидетелем на том суде? Во всяком случае, я готов понести наказание.

Умалишенные и заключенные лишены права голоса. Примечание к одной из статей Великой Сталинской Конституции — не помню, какой.

— В конце концов, никто не обладает истиной и поэтому даже абсурдная точка зрения не свидетельствует о психической болезни, — сказал однажды мой доктор. — В психиатрии речь идет лишь об осознании (признании) существующих законов.

— Значит, и абсурдных тоже, — провокаторски уточнил я.

— Вы передергиваете, — ответил доктор. — Ведь мы говорим не о правилах поведения, а о законах. В том числе и о физических законах. Ведь они не стесняют наших законов.

Не стесняют, конечно. Свобода — это осознанная необходимость, и это положение было блестяще доказано на примере двух категорий лиц, не пожелавших эту необходимость осознать — не осознав, не обретешь свободы. Это — забавное равенство, Людмила, равенство умалишенных и заключенных перед законом. Но безумие у групп, партий, народов, эпох и так далее, там, где разум подчиняется воле... Однако здесь какая-то логическая ошибка: не могут же они все быть заключенными. И для себя над ним стоило бы задуматься так же, как над серебряной каплей, упавшей с твоей руки — ведь здесь тоже была какая-то ошибка, — но пока это всего лишь силлогизм, не более.

А ты замечала, что наш народ ужасно молчалив? Ведь те слова, которые мы произносим... Я уже говорил о том, что они ничего не выражают. Эти слова, которые у других народов исполнены глубокого смысла, у нас они существуют лишь для того, чтобы заполнять образующуюся в общении пустоту. Это от застенчивости, Людмила, от невозможности глядеть друг другу в глаза. Есть, правда, и такие слова, которые оставили глубокий след в наших душах, но их лучше бы никогда не произносить. Эти слова относятся к молчанию. Молчание страшная вещь — не стоит путать его с тишиной. В молчании, во всеобщем молчании, Людмила, каждое слово подвергается толкованию. И эта учительница... Действительно, она, наверное, сама виновата: она нарушила закон молчания, закон «омерта». Она затерялась где-то на этих заполненных волей и снегом пространствах, лишенная голоса, лишенная свободы, по-видимому, лишенная разума.

Мы с Прокофьевым стояли над оврагом, и откуда-то издалека, с одного из окрестных холмов до нас донесся уже превращающийся в эхо протяжный и гортанный тарзаний крик.

12

Он не признавал никаких законов, в том числе и объективных. К тому же он не умел говорить, но у него был голос и он кричал. Он не осознал свободу как необходимость, и это было первое яркое явление в моей сознательной жизни — с него-то все и началось. Это была настоящая идеологическая диверсия — я готов с этим согласиться. Наше неповоротливое общество не было готово отразить нападение дикого супермена, оно сначала просто не обратило внимания на него. Правда, взрослые, интеллигентных профессий родители, не пропустившие, впрочем, ни одной серии знаменитого боевика, что-то там говорили о пустоте и бессодержательности фильма, но тогда, когда над городом впервые раздался его призывающий к неповиновению крик, общество в целом было занято другими проблемами: разоблачением сионизма и воспитанием служебных собак. Затем, когда началось развенчание, чуждая идеология проходила инкубационный период, но спустя недолгое время, когда гальтские граждане на основании последних призывов перешли к более цивилизованным формам людоедства, они вдруг с изумлением и негодованием обнаружили, что крамола вызрела в их собственных домах. Это был шок: их дети, их взлелеянные, выхоленные, упитанные и воспитанные, спасенные от голода, отравленных троцкистских конфеток и мороженого с толченым стеклом, от влияния злобных евреев и ницшеанства, их бесценные гальтские дети вдруг обернулись какими-то заморскими монстрами. Эти счастливо перенесшие детство чудовища теперь приносили в школьных портфелях подпольно записанные хищными вредителями на рентгеновских пленках иностранные песенки, перешивали отцовские вышедшие из моды штаны и втихомолку смеялись над родителями. Их представление о Западе по-прежнему строилось на информации с агитационных плакатов и карикатур («В Америке каждые три с половиной минуты совершается преступление». «Джаз — музыка толстых».) и поэтому бытовавшие в их среде куплеты несли в себе как побочное воздействие патриотизма довольно странные мотивы:

А средь трущоб и небоскребов

Много реклам,

Все американцы ходят и жуют чуингам,

Грабят-убивают, «Чу-чу» напевают...

В нашем безоблачном детстве граница была прочерчена четко, и мы твердо знали: добро живет здесь. Теперь голос добра доносился оттуда, издалека, из-за океана, и все, что там было, было хорошо: хороши были небоскребы и рекламы, кадиллаки, кока кола, порнография и жевательная резинка, хорошо было танцевать буги-вуги, гулять по Бродвею и грабить-убивать — стиляги принимали западный образ жизни в целом, не отвергая ничего.

Затерявшиеся эхом в горах и стихшие там тарзаньи крики сменились еще недавно запрещенным (при Звере и это было запрещено) фокстротом «Блондинка», но теперь подросшие гальтские дети носили тарзанью прическу, и это был первый симптом начинавшейся болезни. Наши старомодные учителя подозрительно присматривались к нам у входа в класс и время от времени кого-нибудь посылали в парикмахерскую и как всегда из патриотических побуждений с высокомерным презрением отзывались о Русском народе.

— Где уж русским за модой гоняться, — говорил наш директор, известный гальтский поэт и пламенный патриот.

Но стиляги подобными мнениями не смущались. С карикатур они перенимали фасоны штанов и рубашек и манеру носить галстук, учились танцевать у эстрадников, пародирующих иностранные танцы. Они понимали, что все это не настоящее, что это только пародия, но они были согласны и на пародию, согласны были выглядеть нелепо и смешно, лишь бы не быть похожими на своих запуганных, дрессированных родителей, и они подобно гёзам, с гордостью носившим презрительную кличку, воспринимали как похвалу, как высшее признание все придуманные для них оскорбительные прозвища и старались соответствовать им. Урод? — хорошо. «Соберемся уродов десять-двенадцать», — говорил молодой человек, договариваясь с кем-нибудь о предстоящей вечеринке. «Исказимся!» — предлагал стиляга своей дико раскрашенной подруге, и они действительно искажались в каких-то удивительных не похожих на западные, но, главное, не похожих на разрешенные танцах. Они выражали свой протест в эпатирующих лозунгах, в матерных сатирических куплетах, в тайных оргиях, в групповом сексе...

«Выдающиеся эпохи в нашей жизни — моменты, когда у нас хватает смелости худое назвать хорошим». И эта эпоха, названная впоследствии оттепелью, во многих отдельных умах несомненно была выдающейся, хотя официальная пропаганда обозначила ее как эпоху возросшей комсомольской активности в деле освоения кукурузы и целины. Именно в этот период развития социализма ядовитая гадина Джойнт под шумок проделала в тех самых отдельных умах свою разрушительную работу. Да, конечно же, Джойнт. В доказательство можно привести еще одну цитату из Ницше: «...евреи выполнили тот фокус выворачивания ценностей наизнанку, благодаря которому жизнь на земле получила на несколько тысячелетий новую и опасную прелесть...». Да, как теперь очевидно, следы вели в Джойнт, но некому больше было обратить на это внимание. У Лидии Тимашук уже отобрали полученный за бдительность орден, а Ольга Петровна больше не появлялась в нашем городе, чтобы процитировать Ницше.

Нет, следы больше не вели в Джойнт, но от саксофона до финского ножа по-прежнему был один шаг. «От малого до великого», — сказал Наполеон, но в то время (не его время я имею в виду), в то время никто не обратил внимания на подозрительное сходство этих сентенций, может быть, потому, что малое тогда казалось смешным. Однако те, кто и в это смутное время сохранил принципиальную бдительность, кто распознал ползучего гада космополитизма, под разными именами проникавшего теперь повсеместно, эти герои вовсе не считали малое смешным. Они чувствовали всю опасность идеологической заразы и с тревогой прислушивались к зловещему крику белой обезьяны. Они помнили слова Бонапарта, и они были согласны на свержение памятников, как раз потому, что не желали негативного воздействия памяти на возбужденные в то время умы. Это странный парадокс: верность заветам Вождя требовала искоренения памяти о нем.

Кипила и его подонки — юная свора наследников — не понимали всех этих тонкостей, вернее, им не было до них никакого дела: я ведь уже говорил, что любую общественную кампанию он рассматривал как возможность присоединиться, чтобы безнаказанно гадить и вредить. К этому времени он вырос и возмужал, еще шире раздался в плечах, только морда оставалась все такой же плоской и мерзкой, но та мерзость, которая прежде была чем-то неоформившимся и неопределенным, теперь обозначилась как твердость и принципиальность. Он носил дорогой двубортный темно-серый костюм, видимо, перешитый из отцовского, но без всяких претензий на моду; на лацкане комсомольский значок на подложке из тонкой фосфорной пластинки, повторявшей контур значка. В городской художественно-промышленной шарашке делали какие-то сувениры из этого фосфора, и многие комсомольцы добывали кусочки, чтобы сделать себе такую светящуюся подложку. Я бы тоже сделал себе такую, но, увидев это на Кипиле... По утрам он теперь улыбался мне открытой улыбкой, но не рисковал протягивать руку. В десятом классе он выправился в учебе, на уроках вел себя тихо и серьезно готовился к экзаменам. Не помню, курил ли он в это время — весьма возможно, что бросил. Его отец, уволенный со службы, уже два года пил до белой горячки самогон, карьера его была закончена раз и навсегда, и надо сказать, что он еще легко отделался. Кипила, делавший из всего нужные выводы, пропитался демократическим духом и теперь отзывался об отце как о «сталинском прихвостне», но Ольга Петровна больше не появлялась в нашем городе, и я не знаю, что с ней сталось. Было время, когда казалось, что не прекращается весна, и нами владели положительные эмоции, и даже Кипила и летчики отошли тогда на второй план. Наша мужская школа уже два года, как стала смешанной, девочки учили мальчиков танцевать, и мы с Прокофьевым были самыми отъявленными стилягами в нашем классе, но Кипила не нашел здесь применения своим способностям. Он вообще не хотел лишний раз напоминать о себе, ведь я в это время был чемпионом Гальта по боксу среди юниоров. Только учителя немного поругивали нас, но так как мы были из лучших по всем предметам учеников, то остальное нам, в общем-то прощалось. Позже, в университете, нас тоже обходили стороной, и хотя наши выходки порой превосходили тогдашние представления о морали, но погибший в сталинском застенке отец — это что-то значило в те времена. Однако Кипила, не мысливший себе иной карьеры, как сделанной на травле других людей, и продавший бы родного отца, если бы тот был кому-нибудь нужен, занимался в это время отловом стиляг на танцплощадках, и это было продолжением все той же великой идеи о космополитизме, рецидивом патриотизма, владевшего нашим обществом на протяжении десятилетий, и если бы общество своевременно заметило Кипилу и оценило его как явление, возможно, правоведение сделало бы поправку на него. Но в то время, впрочем, полное надежд, честные гальтские граждане были заняты запоздалой панихидой и тотальным торжеством справедливости, и свобода виделась им не в узких брюках. Они говорили, что свобода более высокое и общее понятие, и, забыв бессмертную фразу Наплеона, готовы были поступиться малым так же, как до того поступались великим. А может быть, им просто было завидно: право дышать, которого так долго были лишены они, взрослые люди, теперь было несправедливо предоставлено их несмышленым детям. Да, это были родители, и, конечно же, морализуя, они были готовы бросить детей в тот ад, из которого вышли сами. И, конечно, здесь не было никакой ошибки с их стороны — все было правильно, как и должно было быть. Кипила не принадлежал к поколению родителей, но он превосходно усвоил уроки отца, и если бы теперь в его присутствии он публично отрекся от него, возможно, тот бы гордился сыном. Так однажды, стоя на паперти Никольского Собора, уже в Ленинграде (дело было под Пасху, и я не то, чтобы из любопытства, а из какой-то странной любознательности пришел туда), я услышал разговор двух пожилых простого вида мужчин.

— Ну что, пришел? — спросил один, маленький, въедливый по виду и, вероятно, что-то имевший на уме.

— Пришел, — торжественно ответил другой, высокий, благообразный, худой, и с чувством, чуть ли не со слезой перекрестился.

— А сынок-то твой? — едко спросил маленький. — Он-то что ж?

— Мой сын сюда не придет, — с гордостью ответил высокий, — он коммунист.

Честное слово, он сказал это с гордостью. Этот диалог меня поразил: в этом был какой-то героический отказ от своей личности, осуждение своей собственной веры как дурной привычки, как порока. Нет, феноменальная загадка, не разрешенная мною до сих пор. Может быть, это и не имеет отношения к тому, о чем я вообще говорю — мне кажется, что имеет, — но не буду на этом останавливаться. Тогда Кипила вступил в бригаду содействия милиции, так называемый Бригадмил, и с группой других таких же подонков хулиганил на законном основании, распарывая узкие брюки гальтским и приезжим модникам помоложе, обстригая ножницами коки, сменившие к тому времени тарзаньи прически, и срывая экзотические галстуки с пальмами и обезьянами. Впрочем, я сказал, на законном основании? Вряд ли все это делалось на основании каких-нибудь законов, указов и постановлений, но ведь и погромы в царской России происходили не на законных основаниях. Нет, Кипила всегда действовал от имени общества и всегда апеллируя к самым низменным его инстинктам. По вечерам, выложив воротничок голубой, шелковой бобочки на лацканы пиджака, он со своей свитой фланировал по набережной в вечно праздничной в Гальте толпе, строго посматривая на артистически модно одетых старичков, но они для него были недосягаемы. С ночного, тогда еще не огороженного пляжа, слышны были всплески, отзвуки особенно громких разговоров и смех еще многочисленных в этот час вечерних купальщиков, и с танцплощадок, расположенных на гальтских холмах, доносился модный в этом сезоне фокстрот «Блондинка».

И это была настоящая хрупкая блондинка, танцевавшая фокстрот с шатеном немного за тридцать, крепким, мужественным и — мы с Прокофьевым знали это — умевшим постоять за себя. Мы наблюдали эту пару сквозь проволочную сетку летней площадки ресторана «Магнолия», загадочную и обособленную в пьющей и танцующей толпе веселых, фамильярных курортников, тоже танцующую или беседующую за отдельным, накрытым крахмальной скатертью столиком с букетом хризантем в тяжелой, хрустальной вазе и с бутылкой белого, прохладного даже на вид вина. Они разговаривали, видимо, о чем-то серьезном, потому что мужчина время от времени глубоко затягивался сигаретой и надолго задумывался, но их слова были заглушены музыкой и я не понял смысла. По столу он пододвинул к ней какой-то конверт, и она убрала его в сумочку. Я видел ее лицо, когда она на мгновение обернулась с улыбкой на ярко накрашенных губах, с той улыбкой, которая сходит с лица. Впрочем, эта иллюзия могла возникнуть из-за того, что ее лицо было размыто проволочной сеткой, да и длилось это какие-то доли секунды. Эта пара, вероятно, была не из Гальта, но никто не смог бы утверждать этого наверное. Мужчину мы с Прокофьевым однажды встретили в парке, недалеко от санатория, носившего прежде имя организации, которой он принадлежал, а теперь переименованного в «Гальт». Он шагал по песчаной дорожке через обширную лужайку с еще сохранившимися следами от недавно разрушенных статуй, и внезапно поднявшийся ветер откинул полу его светло-серого пиджака, и под откинутой полой мелькнула на секунду торчащая из-за пояса черная рукоятка револьвера. Он застегнул пиджак, подмигнул, ослепив нас белозубой улыбкой Эрола Флина на загорелом лице, и прошел по дорожке дальше. Завороженные, мы долго смотрели вслед удаляющейся фигуре супермена.

«А как же летчики? — думал я. — Неужели их больше не будет?» И правда, Людмила, мы как будто больше не видели их с тех пор... И честно говоря, мне было даже как-то грустно, так же грустно, как когда-то в детстве от мысли, что последняя война досталась не мне, и мне не выпало быть героем. А этот супермен... Я влюбился в него сразу за его мужественный вид, за черную рукоятку револьвера за поясом под пиджаком, за его крепкую, жестковатую улыбку и даже за хрупкую блондинку, которая, видимо, любила его.

Вечером, когда фокстрот «Блондинка» гремел на дощатой эстраде ресторана и бледные хризантемы покачивались над нетронутым бокалом вина, пресыщенный жизнью игрок и житель больших городов сидел под высокими пальмами на широкой каменной террасе над океаном и смотрел на разливающийся по воде закат. Первые томики Александра Грина появились тогда после многолетнего забвения, и мы с Прокофьевым, открыв его для себя, по многу раз и каждый раз все с тем же интересом перечитывали каждый рассказ, каждую повесть. Он был для нас продолжением фильмов с Эролом Флином, отдушиной в нашем казенном воспитании. Но кроме элегантного героизма голливудских звезд здесь было то, чего нам так недоставало в нашей бедной гальтской юности: роскошные красавицы и роскошные туалеты; казино и рестораны, уже не привлекающие разочарованных героев; несчастная любовь, удары безжалостной судьбы и печальные эпилоги. И было естественно для меня воплотиться в случайно встреченного супермена и после меланхолического разговора с хрупкой блондинкой за столиком приморского ресторана, мужественно покачнувшись, уйти на пустынный берег и под рев девятого вала прижать к виску красивый, блестящий револьвер. Это был не единственный мотив, который занимал тогда мое воображение — у Грина было достаточно сюжетов, чтобы облекать в них мои даже вполне реальные переживания. Одним из них была моя отложенная месть Кипиле, и то что она была отложена, произошло отчасти под влиянием Грина, хотя и то, что я говорил по этому поводу до сих пор, мне кажется правдой. Но в юности...

Да, это была большая ошибка блюстителей общественной морали, что они позволили этим книгам появиться на свет. Тогда они были обескуражены и не сразу нашли выход, а может быть, я не прав и это вовсе не показалось им проблемой. Но позже именно Грин показал им новую возможность взамен утраченной, той, которая заключалась в дрессировке собак, и они сообразили провести повсеместную романтизацию молодежи, и может быть, это было не так уж глупо, если бы какой-то умник не догадался поразить молодежь одним из характерных для эпохи парадоксов. «Будни полны романтики», — заявил этот безымянный гений. Это была великая чиновничья мысль и, мне кажется, она спасла Александра Грина, хотя призвана была погубить его: плоскомордый Кипила поставлен на место Гарвея[4], и нет нужды переживать за романтику. Само это слово, превратившись в бюрократический термин, стерлось в планах мероприятий и отчетных документах, и кампания утилизации Грина, как и всякая кампания, закончилась ничем. И может быть, это даже хорошо. Во всяком случае, Грин остался одинок и свободен, как был.

Но тогда было еще далеко до всякой кампании, да и случись она тогда, я бы, наверное, не понял ее сути — честное слово! Я, наверное, купился бы тогда на такую дешевку как праздник Алых Парусов. Даже бюрократическое деяние свержения памятников я в то время воспринял, как торжество справедливости, а свое отложенное возмездие я тогда видел в образах Грина несмотря на то, что я уже твердо знал, чего я хочу, и какова должна быть моя роль. Однако я думал, что, может быть, будущее возможно вот таким, в виде супермена с револьвером за поясом, хотя, может быть, там, в ресторане он был и без него, но к нему, к этому супермену будет обращено тонкое лицо хрупкой блондинки над букетом хризантем, а может быть, этот супермен имеет какое-то отношение к свержению статуй, думал я, может быть, он прибыл сюда со специальным заданием установить справедливость или осуществить возмездие. Я представил себе, как он поднимается по залитой солнцем Каменной лестнице навстречу кому-то грубому и широкому, как Кипила, а может быть, это как раз Кипила, но тогда этим суперменом буду я. Он (или я) неуловимым движением выхватывает из-за пояса револьвер и одну за другой всаживает семь пуль в широкий, хамский торс, и Кипила, подогнув колени коротких, мясистых ног, роняет тяжелый автоматический пистолет и падает мордой вниз на белую каменную площадку рядом с огромным чугунным якорем у памятника флотоводцу. Может быть, так, а блондинка была в свое время похищена, привезена в этот город, и ее надо было освободить.

— Ты знаешь, ее, наверное, похитили, — сказал мне однажды Прокофьев. — Конечно, ее похитили, — воскликнул он. — Теперь я знаю, в чем дело.

Но это было в другой раз, когда мы изводили себя сочинением сюжетов.

Теперь внезапный прилив ненависти прошиб меня насквозь. Нежное лицо блондинки виделось мне сквозь туман, и я не сразу сообразил, что это проволочная сетка размыла его. На мгновение она обернулась и улыбнулась той улыбкой, которая сходит с лица. Я стоял в тени огромной магнолии и вряд ли она могла видеть меня, но мне показалось, что сейчас она поднимет руку, чтобы махнуть на прощанье рукой или поправить голубой берет, или коснуться волос.

Спустя неделю, в разгар роскошной гальтской весны, когда температура воды на побережье достигала двадцати шести градусов и я все-таки умудрился схватить воспаление легких, в один из дней я увидел эту блондинку в пустынном месте на берегу ручья, на той стороне. Я стоял в зарослях густой и высокой травы и, не видимый за сухими, ломкими стеблями, смотрел. Она лежала на полосатой плетеной подстилке и ничего не было кроме двух белых полос на ее загорелом теле. Приподнявшись, она двумя пальцами сняла что-то с голубоватого бедра, может быть, пушинку, хотя до цветения тополей было еще далеко, и с минуту, задумавшись, сидела на коврике, потом встала и медленно вошла, погрузилась в бликующую воду ручья. В тишине я смотрел, как вода покрывает, срезает с каждым шагом ее загорелое, пересеченное двумя белыми полосами тело: сначала были срезаны бедра и низ живота, потом весь живот, потом обнаженная грудь... Осталось только лицо со следами улыбки, которая сходит с лица — я не знал такого глубокого места в этом ручье, но это было ниже по течению и там, может быть, было такое место... Через несколько дней, когда я все еще очень слабый после температуры и бреда, начал понемногу ходить, Виктор рассказал мне, что в один из тех дней его жена, войдя в мою комнату, не обнаружила меня. Подняли тревогу и спустя полчаса нашли меня далеко за пустырем, прячущимся в зарослях чернобыльника, но остальное, я думаю, было созданием моего бреда или явлением ложной памяти после болезни. Во всяком случае, наяву я больше не видел этой блондинки после того вечера.

Фокстрот «Блондинка» доносился теперь издалека, может быть, из ресторана «Магнолия», где я оставил эту пару, и я, все еще под обаянием ее размытой проволочной сеткой улыбки, поднимался по узкой, кривой набережной безымянной гальтской речонки, протекавшей на самом дне глубокого и широкого русла с выложенными булыжником стенками. По левую сторону за пышными зарослями лаванды шли один за другим небольшие эклектические особняки — таинственные резиденции зурбаганских богачей, и тяжелая кобура револьвера оттягивала мой пояс. Где-то на середине пути три или четыре бесшумных тени метнулись мне наперерез с узкого, длинного мостика. Резко остановившись, я пришел в себя. Я коротко отпрыгнул назад и встал в стойку. Четыре хулигана в клешах полукольцом наступали на меня из темноты. Я заметил светящуюся точку на широкой груди одного из подонков, и тут же он узнал меня.

— Ребята, это свой! — услышал я знакомый до омерзения голос. — Делов нет.

Я опустил руки, стоял, пока все четверо, довольно посмеиваясь, не сгрудились вокруг меня.

— Это свой, — с успокаивающим жестом повторил Кипила своим подонкам. — Хороший парень, боксер.

— Что, струхнул немного? — спросил он меня, растянув в людоедской улыбке свой безгубый рот.

Я ничего не ответил ему, прошел по узкому деревянному мосту на другой берег речки и продолжал свой путь уже по той стороне. Мои руки дрожали от пережитой опасности и возбуждения. У одного из подонков я заметил на руке свинцовый самодельный кастет. Я знал, что одному парню недавно сломали челюсть кастетом и распороли брюки — не этот ли? Мрачная гальтская действительность напомнила мне Сигнальный Пустырь[5] из «Золотой цепи», но ничего яркого и увлекательного не было и на другом берегу. Да и другого берега тоже не было.

Мне и теперь до конца не понятно, для чего все это делалось. Да, со временем стало ясно, что это точно была идеологическая диверсия, более того, она так и называлась в те времена в газетах, журналах и низкопробных романчиках про шпионов и их наемников-стиляг. Но ведь на самом деле не было никаких шпионов, во всяком случае, таких. Это было чистое вранье, но ведь была же в этом какая-то цель? Неужели кто-нибудь из этих тупиц уже тогда видел, во что это впоследствии разовьется, неужели они уже тогда видели в этом проникновение буржуазной идеологии, ныне завладевшей нашим обществом целиком? Нет, это просто была жлобская ненависть жителей Сигнального Пустыря ко всему, что не похоже на них. Система нивелирования работала бессознательно, инстинктивно и поэтому безошибочно. Зачем? Затем же, зачем много позже была произведена утилизация Грина: затем, чтобы во всем мире окончательно восторжествовала справедливость, пустырь; чтобы жизнь была как можно более серой и скучной, чтобы не было ярких впечатлений, чтобы не оставлять следов, потому, в конце концов, что это так важно, чтобы никто ничего не запомнил.

13

Незадолго до моего отъезда Виктор позвал меня покурить с ним на террасе.

— Послушай, — сказал он мне, когда мы уселись с ним напротив друг друга на невысоких деревянных табуретках, — подумай хорошенько: зачем ты едешь в Ленинград?

— Разве ты не знаешь? — сказал я. — Пришло время. Все теперь возможно для меня. Я еду учиться. А главное, что пришло время.

— Оно пройдет, — сказал Виктор, — в твоей жизни оно пройдет. Потому что это твоя жизнь и твое время. Только твое, а ты думаешь, что оно одно для всех. Для тех, кто прожил свою жизнь, для тех, кого уже нет, какое для них время?

Да, Людмила, у каждого человека свое время, не то, которое у других, но тогда я еще не понимал этого. Если бы я понимал это тогда, может быть, и с блондинкой в голубом берете было бы все по-другому. Но тогда разговор шел не о блондинке — Виктор вообще не знал о ней.

— Ты хочешь дать им справедливость, — сказал он. — Это справедливость для тебя — для мертвых нет справедливости. Для любого, у кого отняли его время, ее нет. Даже для таких, как я.

— Я хочу наказать, — сказал я. — Я хочу быть прокурором.

— Это другое дело, — сказал Виктор, — но оно тоже не твое, потому что и ты пострадал. Думаешь, это случайность? Нет, судьба создает человека. Посмотри на себя: кто ты?

— Кто я? — спросил я.

— Ты жертва, — сказал Виктор, — так уж случилось, и смотри, чтобы не случилось иначе. Потому что тогда ты будешь с ними, с теми, кого ты больше всего ненавидишь. Ты же знаешь, прокурор не обвиняет по своим личным мотивам, прокурор представляет закон. Справедливость не возмездие. Если ты хочешь мстить, бери револьвер и мсти. А закон... Разве ты не видишь, закон карает жертву.

— Это тот закон, — горячо возразил я, — тот, который, в сущности не закон. Закон силы, где отдельная личность отдана на произвол большинства. Так не будет, — настаивал я. — Закон станет тем, чем он должен быть, законом слабых.

— Так должно быть, — сказал Виктор, — но так не будет больше никогда. Верно, закон защита слабого, но это там, где существует слабый и сильный. Там слабый требует гарантий своей безопасности и сильный вынужден их дать. Точнее, продать — ведь слабый кормит его. У нас не существует ни слабого, ни сильного: у нас один и все остальные. Ты же не можешь сказать, что один кормит всех остальных. За что же остальные, которые сила, дадут ему эти гарантии? Нет, закон в нашем обществе не продается.

И теперь я вспомнил одну юридическую формулу. В двух ее редакциях. Первая была: «Закон суров, но это закон». Она была слишком распространенной, и каждый-всякий мог воспользоваться ею. В наше время она сократилась и в устах того, кто ее применяет, звучит более конкретно: «Закон — суров». И я могу только повторить вслед за Виктором: «Цель закона — покарать жертву». Ведь все мы ходим с чувством преступления в душе и нам нужна кровь невинного, а не разбойника, иначе как мы почувствуем, что карающий меч миновал нас? Наверное, Виктор тогда высказал мне все это другими словами, а может быть, я вообще не так его понял, и речь шла лишь о том, что я не гожусь на роль прокурора, во всяком случае, такой, каким я в то время был, но в том разговоре он дал мне первый урок функциональной юриспруденции, объяснив, что при любых переменах закон неизменен: ведь суть перемен заключается не в том, чтобы прекратить произвол, а в том, чтобы обратить его на других. Закон все равно не карает преступника — он требует жертв. Личность, даже выбранная наугад, приносится в жертву стаду — такова формула справедливости. И, наверное, прав был доктор, когда говорил, что закон — это искусство, ведь искусство требует жертв. И действительно, искусство не может быть ни справедливым, ни объективным — оно должно быть выразительным. Но ты не подумай, что я возражаю против этой точки зрения, Людмила, напротив, я абсолютно принимаю ее. Но ведь я и тогда хотел совершить возмездие, только теперь я хотел бы отказаться от термина «справедливость».

Итак, закон был по-прежнему на стороне всех против каждого, но, говорю же, я тогда еще не понимал этого. Я думал, что время одно для всех и что на смену настоящему приходит будущее, а до того было прошлое, и я совершенно не брал в расчет, что это прошлое не мое. Я примитивно понимал развитие времени. Нет, на смену настоящему приходит прошлое, и никогда не стоит уповать на будущее, и если я считал, что возмездие уже возможно, нельзя было откладывать его, потому что, откладывая, всегда откладываешь в прошлое, в несостоявшееся. И зачем ждать, пока созреет ядовитый плод, если все равно собираешься его растоптать? Да, стоило мне тогда всерьез задуматься над словами Виктора. Вернее, я даже усомнился было тогда в своей затее, мне даже приходило в голову, что, может быть, мне стоило стать Робин-Гудом, и, поверь, у меня хватило бы решимости подняться по залитой ярким солнцем Каменной Лестнице и всадить все семь пуль из моего нагана в широкий торс Кипилы, и тогда можно было бы рассчитывать на громкий процесс, на котором судьи были бы поставлены перед выбором, перед принципиальным выбором, кого из нас считать правым, а не что делать со мной. Ты понимаешь, что вопрос был бы поставлен ребром, и на этот вопрос тогда им пришлось бы отвечать. Да, я был неправ: стоило всадить в Кипилу семь пуль и так стоило поступить каждому в тот исторический момент. Но серебряный стаканчик вырос из обрыва вместе с корнями засохшего дерева, и это случилось после моей болезни, после того, как я уничтожил один из двух оставшихся и обрезанных до размера увеличительного стекла снимков хрупкой блондинки, о которой мы с Прокофьевым точно так же не могли решить, кому из нас владеть ей, а это было тогда, когда Прокофьев с внезапно изменившимся лицом схватил меня за руку — кажется, он нашел выход из положения.

— Ты знаешь, ее похитили, — прошептал он.

— Как! — воскликнул я (настолько неожиданным было для меня это заявление Прокофьева), но это предположение как будто начинало что-то объяснять в поведении хрупкой блондинки.

— Но ведь она любит. Любит этого человека, — все еще держался я.

— Видимо, — сказал Прокофьев. — Да, — подтвердил он, но не знаю, кого он имел в виду.

Однако с появлением фокстрота «Блондинка» это стало единственным сюжетом, который мог нас удовлетворить.

Позже, когда в университете я увлеченно занимался правом и некоторыми смыкающимися с ним науками, в одной американской статье о социологических исследованиях в криминологии меня заинтересовало одно место, которое в целом не показалось мне относящимся к моему вопросу, но вывод ударил меня в лоб, и тогда я по-новому перечел его.

«Документ, составленный субъектом... предельно далек от объективной действительности, но точка зрения субъекта на данную ситуацию, его собственная оценка может показаться наиболее важным элементом для толкования. Ибо его поведение в данный момент теснейшим образом связано с тем, как он оценивает ситуацию, причем эта оценка может быть выражена либо в терминах объективной реальности, либо в терминах субъективной оценки — «как если бы» это было так... Если человек оценивает ситуацию как реальность, она становится реальной по своим последствиям».

Да, вывод ошеломил меня, и теперь я думаю: не я ли своим согласием подготовил преступление и (я уже говорил об этом) не расследование ли предшествовало ему?

Но что касается расследования, то оно началось с серебряного стаканчика, именно с него, потому что до этого, а особенно после разговора с Виктором, я был в нерешительности, но после своей первой ставки я перестал раздумывать над этим вопросом: я уже был согласен стать следователем, стать прокурором, согласился принять участие в этой игре, то есть заранее согласился на преступление. И в тот день, когда мы нашли этот стаканчик, мы еще ничего не знали о проигравшемся здесь игроке. Мы в тот день только напились из него вина, позорно напились, до того, что потом еще два часа блевали в овраг, а об игроке нам стало известно уже потом, когда мы разыгрывали этот стаканчик здесь, на склоне невысокого холма над оврагом. Нам пришло это в голову как романтическое гриновское действо, как символическое действо, но оно еще ничего не символизировало для нас, во всяком случае ничего конкретного, мы просто как бы разыгрывали удачу. Но мы тогда забыли одну формулу, наш тост, ведь мы пили из него за наше безупречное будущее: оно тремя кубиками выпало из этого стаканчика как неслыханная удача. Кости? — даже в период борьбы с космополитизмом это не было проблемой в нашем тогда еще не таком знаменитом курортном городе. В то время, когда по мановению уже дряхлеющей руки наша страна стремительно дичала в горделивом отказе от западных обычаев и традиций, и даже привычка к черному кофе могла стать достаточным поводом для доноса, принадлежавшая городскому дворцу пионеров бетонная площадка для катания на роликах из-за своего космополитического названия «скетинг-ринг» была срочно обнесена проволочной сеткой и переделана в танцплощадку; крокетный инвентарь изломался и его перестали выдавать, а кегли пропали сами собой. Но кости... Нарды, ввиду их восточного происхождения, не подверглись репрессиям: во всех бесчисленных садах и парках нашего города толстые армяне-чувячники и пожилые усатые греки с огромными трубками, последние отпрыски гальтских негоциантских фамилий, с чуть заметным одобрением на высокомерных лицах следили за игрой пузатых бонвиванов, обмениваясь иногда неторопливыми репликами на незнакомом языке.

— Пэнджю — ек, — объявлял толстый мафиозо, с треском выбросив кости на лакированную клетчатую доску с бортиками по краю. — Это ставлю, это — ек.

— Сэшю — ду, — отвечал седоусый старец в малиновой феске. — Это — сэшю, это — ду.

Эта игра нас не интересовала, но полированные кубики как запчасти для этой игры продавались во всех сувенирных лавках и киосках вместе с детскими фресками и национальными костюмами окрестных горцев, выселенных отсюда еще до конца войны. Так что не было никакого труда в том, чтобы достать эти кубики для нашей игры, а вообще при желании мы могли бы просто сделать их сами.

Три кубика упали на гладкую проплешину в короткой жесткой траве. Можешь мне не верить, Людмила: я первый выбросил кости, и на трех черных эбеновых гранях мне выпали три шестерки. Нет, нельзя сказать, чтобы это было решающим фактором, но сумма придавала моему решению вид мистического предназначения. Вот отчего я иногда так выспренно выражаюсь, когда говорю о своей неведомой роли. Кстати, мне до сих пор не удалось определить ее. Иногда мне кажется, что это роль свидетеля... Но иногда я думаю, не тот ли выдуманный игрок приготовил мне западню.

Одно замечание Виктора все-таки продолжало беспокоить меня. То, что он в нашей беседе о моем предполагаемом будущем назвал меня антиобщественным типом, означало, что мне придется противостоять обществу в целом. Однако в то время многие и постарше и поумнее меня были настроены достаточно оптимистически. В конце концов, ведь случилось же то, что случилось, и даже если общество, сложившееся на протяжении десятилетий, будет против меня, то это — поколение родителей. Молодежь, которая идет им на смену, мои сверстники, созревшие в момент великих разоблачений, будут на моей стороне — им предстоит в дальнейшем создавать и общественное мнение, и законы. Но и те — родители... Я надеялся на то, что время вытравит пережитки их подземной жизни. Не так-то просто. Позже я обнаружил: кроме уверенности, что они выжили, у них ничего не осталось. Они совершенно ничего не помнят, Людмила, и потому их опыт целиком негативен. Но это много позже я увидел, насколько неверна, насколько обманчива, насколько вообще непрочна бывает память, а их, коллективная память — ее (я же говорю) не существует. И может быть, это потому, что бывает страшно вспомнить, страшно, потому что никто вокруг тебя не помнит, или это тебе кажется, что не помнит. Мы позволяем себе слишком быстро привыкать, Людмила. Привыкать к довольству и несчастьям и, главное, привыкать к потерям. Например, мы забываем все, что исчезло из обихода: черный кофе, скетинг-ринг, кегли, фокстрот. А потом мы забываем потерянных нами людей, свое собственное человеческое достоинство, свободу, — мы дичаем, Людмила, память заменяется условным рефлексом. Это великое учение Павлова — оно могло бы лечь в основу идеологии. А собственно, и легло. И когда я надеялся, что со временем они забудут десятилетия проклятого режима, я был прав — они забыли их. Я был неправ в другом: мне следовало на это рассчитывать. То есть это следовало учесть, но это было не так хорошо, как мне казалось. Люди легко привыкают к тому, с чем они вынуждены смириться: кнут, окрик, колючая проволока — эти вещи усваиваются легко. Свобода слишком широкая вещь, она вообще не вещь, и чтобы пожелать чего-то, нужна воля. Но воля коллектива — это страх, воля любого коллектива: групп, партий, народов, эпох — это единственное чувство, которое может существовать в коллективе и единственное условие необходимое для существования коллектива. И если на этих необозримых пространствах действительно сохранились огромные запасы воли — это запасы страха. Он вытесняет из них все, не оставляя места даже для ненависти, и то, что мы принимаем у них за ненависть, — это страх. Страх остаться одному в ревущем, сбесившемся от того же страха стаде — он понуждает их иметь одни вкусы и пристрастия, привычки и убеждения, он же заставляет их единодушно осуждать и в исступлении скандировать на процессах:

— Расстрелять, рас-стре-лять!

Нет, память — это личное качество, Людмила, оно чуждо страху, и если отщепенцу тоже знаком страх, это страх души, а не тела.

И что интересно — я всегда воспринимал наше общество как толпу напуганных, буквально ошалевших от страха мужчин — женщины почему-то никогда не казались мне членами этого стада.

Что делать? В стаде легче скрыть свою наготу, свое преступление, Людмила. Среди тысяч похожих, таких же, как и ты, не так страшно, и никто не хочет выйти из стада, чтобы самому ответить на вопрос. Потому что ни один из них не выдержит очной ставки — они не умеют лгать в одиночку, и если тебе кажется, что они лгут, это не так — на самом деле они просто ничего не помнят. Настоящему лжецу не нужно сообщников, Людмила, ведь ложь уже сама по себе прикрывает наготу. А теперь я напомню тебе один библейский эпизод: это о Хаме, открывшем наготу своего отца, обличившим его перед его детьми (братьями Хама). Я же говорю тебе: это бессмысленное и бесполезное дело — ты неправа. И не жди от меня ни слова правды, потому что душа — одинока, и единственное условие, при котором она может выжить, это — одиночество, и я буду лгать и только лгать во спасение своей души. Ты понимаешь? Просто потому, что я не с ними и, в отличие от них, сознаю свою наготу, и я не хочу открывать ее кому бы то ни было, и в первую очередь тебе, не побоявшейся обнажить свою плоть. Почему? Я опять отвечу тебе цитатой из Ницше, чтобы не нести ответственность за свои слова.

«По отношению к женщине, например, наименее притязательный довольствуется правом располагать ее телом и удовлетворением полового чувства и считает это достаточным знаком обладания ею; другой, наделенный более требовательной и недоверчивой жаждой обладания, считает подобное владение сомнительным, кажущимся и желает более тонких доказательств; прежде всего, он желает знать, только ли женщина отдается ему, или же она готова бросить ради него все, что имеет или чем дорожит. Только тогда он считает, что владеет ею. Третий, — (но до этого просто не дошло, Людмила), — третий, наконец, не останавливается и на этом в своей недоверчивости к жажде обладания. Если женщина всем жертвует для него, он задает себе вопрос, действительно ли она это делает для него, каков он есть, или для миража, который она создала себе вместо него: чтобы чувствовать себя любимым, он хочет, чтобы она знала его до последних глубин его души, он имеет смелость дать разгадать себя. И только, если она не обманывается в нем, если она любит его за сокровенные уголки его души, за его скрытую ненасытность, так же сильно, как за доброту, терпение и ум, только тогда он чувствует себя полным обладателем своей возлюбленной».

Так о каких же глубинах, о каких сокровенных уголках души может идти речь, если ты вообще ничем не пожелала пожертвовать для меня? Только твое тело, Людмила, тело, которое ты отдала на поругание, даже не спросив, хочу ли я надругаться над ним.

14

Но, в конце концов, не в этом дело, и я говорил тебе о памяти, которая и среди них позволяет мне остаться одному. Да, это правда, она обманывает меня, задерживая в тех моментах, которые давно и безвозвратно ушли. Это так, и я не отрекаюсь от этого, но она сохранила для меня мою жизнь, как одну непрерывную ленту, на которой даже сны и галлюцинации заняли свое место в общей реальной непрерывности. Она сохраняет для меня меня самого в каждую секунду моего бытия, и пусть она искажает мое представление о времени, которого, впрочем, все равно не существует, пусть она замкнется в кольцо, даже в кольцо Мёбиуса — это не важно, — она единственное спасение, единственный порядок, единственная гарантия от безумия, того — ты помнишь? — у групп, партий, народов, эпох... потому что она позволяет мне остаться одному.

Но вот вопрос: так ли уж удалось мне сохранить свое одиночество? Не следовало ли мне исключить из моей памяти будущее, чтобы он сохранилось? Ведь я говорил тебе, что ненавижу всех, кого встречаю на своем пути, и если я вступаю хотя бы в такие отношения с ними, так ли я одинок? Мои враги — они всегда со мной. Как-то в разговоре с одним культурным французом, гошистом и преподавателем Загадочной Русской Души в Новой Сорбонне, я услышал довольно остроумное замечание об этом феномене:

«Русский по природе своей христианин: он с особенным удовольствием наживает себе врагов, чтобы любить их».

И боюсь, что это не просто французское остроумие, потому что если мы включаем в свою память наших врагов, если мы бережем и пестуем свою ненависть к ним, то не значит ли это, что мы позволяем им создавать нас? Тогда, значит, и Зверь, и Кипила стали для меня святыней, ведь я храню их в памяти рядом с тобой. И теперь, возвращаясь к тому моменту, когда я стоял над оврагом с наганом в руке, я думаю, что, отложив казнь, я поставил будущее на пути настоящего; пожертвовав возмездием ради правосудия, я не Кипилу, я себя отдал в руки закона, того, который только суров.

15

Ну а расследование — боюсь, что все дело здесь как раз в кольце Мёбиуса, которое я, может быть, и некстати, уже здесь упоминал. Что такое кольцо Мёбиуса? Если взять достаточно узкую полоску бумаги и, завернув ее пропеллером — впрочем, о пропеллере речь впереди, — но если ее завернуть пропеллером и согнуть в кольцо, а затем соединить, то это и будет кольцо Мёбиуса. Когда же я говорю о памяти, как я ее до этого толковал, то совершенно не важно, какова она. Ведь дело было лишь в том, чтобы сохранить себя для той роли, что мне хотелось сыграть, однако сейчас, когда речь идет о расследовании, мне кажется, что именно она привела меня в западню, в ней заключен тот дефект сознания, который теперь мешает мне дойти до конца. Просто я не вижу этого конца: не вижу, где кончается преступление и начинается расследование, или, наоборот, не вижу, где кончается расследование и где начинается преступление. До сих пор я говорил, что не знаю, что раньше и что потом — точно ли сначала произошло преступление или расследование предшествовало ему, и не явилось ли расследование причиной преступления. Я говорил, что, согласившись играть в эту игру, я, возможно, согласился на преступление, благословил, морально подготовил его, позволил ему войти в мою жизнь. Но это вопрос морали, слишком общий вопрос, и пока не будем останавливаться на нем. Сейчас — о кольце, о том, что оно представляет собой замкнутую плоскость. Если приставить к этой ленте карандаш и двигать его вдоль кольца, непрерывная линия пройдет по обеим сторонам бумажки и придет к своему началу. И я условно говорю, что по двум сторонам, потому что замкнутая в кольцо Мёбиуса, эта бумажка имеет только одну сторону. Здесь-то и есть тот дефект сознания, который я ищу. И однажды я рассказывал тебе о сеансе гипноза, о том, как человек не мог найти выход с эстрады, где проводился сеанс. Я думаю, что, может быть, этот выход находился в измерении, недоступном, скажем, двумерному, сознанию сомнамбулы, то есть просто в третьем измерении, видимом всякому другому.

Однажды в порядке вполне безответственной болтовни я предложил эту модель моему доктору. Похоже, что он был оскорблен, но, может быть, тем, что не специалист берется судить о предмете входящем в его компетенцию (доктора, а не мою). Думаю, что это был просто профессиональный снобизм, и что на самом деле я был не так уж далек от истины. Собственно, темой его работы был как будто бы страх преследования за неадекватное поведение в обществе при неспособности к адаптации и, казалось бы, причем здесь кольцо Мёбиуса или любое другое кольцо? Но я думаю, что этот страх и в самом деле может реализоваться в преследованиях. Однако, в свою очередь, не исключаю, что причиной неадекватного поведения может оказаться все тот же страх. Я уже цитировал здесь: «Если ситуация воспринимается как реальная, она может стать реальной по своим последствиям». Но что является причиной и что следствием, и как все это может вывернуться...

Это был первый визит доктора ко мне, визит отчасти медицинский, отчасти просто светский. Он вернулся тогда из Москвы, куда он ездил по делам, и привез мне оттуда купленную в каком-то спецраспределителе бутылку «Camus» в шикарной коробке, но тут же запретил мне его пить. Мы вместе долго смеялись над его подарком. Но по поводу моего замечания он не сказал ничего. Впрочем, я заметил, каким строгим стало на мгновение его лицо.

Но все это не имеет отношения к делу. Занимаясь расследованием, я не случайно вернулся к своему детству. Ведь я предполагал, что эта история с наркотиками и киднэппингом началась еще тогда, хотя в те времена я не слышал о подобных вещах. Но они были именно там, в месте склейки, где соединяются начало и конец, где две стороны превращаются в одну, единственную. Киднэппинг был уже там, но тогда — с другой стороны сознания. Да, как было доказано, у кольца Мёбиуса только одна сторона. Насколько легче было бы проводить расследование тогда, когда память была еще лентой, но тогда я еще ничего не знал о преступлении.

В принципе Гальт, Сталин, Кипила не имеют никакого отношения к тому, чем я сейчас занимаюсь, и я, в общем-то, говорил о себе, а не о них, но вот порок: я пытаюсь найти в них себя и ту западню, в которую попал. Что Кипила? По всей вероятности, он вырос безупречным гражданином, быстро продвигается по службе и ведет себя так, как и полагается вести себя в толерантном и благоустроенном обществе — такие люди всегда и везде ведут себя адекватно. Когда я в последний раз был в Гальте, я видел его портрет: большой и хорошо отретушированный фотоснимок на монументальной доске с надписью «Лучшие люди района». Собственно, это мог быть и не Кипила — там было еще много снимков. Их можно было бы разрезать на поперечные полоски и собрать в любом варианте: могли бы быть переставлены глаза, носы, уши — ничего бы не изменилось — они бы все равно оставались лучшими. На языке криминалистики это называется фоторобот, но что общего эти люди могли бы иметь с преступлением? Я же говорю о расследовании и своей роли в нем. Эта роль тебе, вероятно, показалась двусмысленной — поверь, и мне иногда так казалось. Ведь иногда во имя истины приходится отрекаться от того, что ты любишь, или — еще ужаснее — от того, что ненавидишь, потому что от ненависти страшнее отречься, чем от любви. А все это для того, чтобы быть честным, чтобы не поступать «слишком по-человечески», Людмила.

В том-то и дело, что моя блондинка поступала «слишком по-человечески» — она искала истины не ради истины и даже не для того, «чтобы делать добро», что могло бы быть просто заблуждением, — она искала истины для того, чтобы пострадать за нее. Но, Людмила, подумай: может быть, за нее и не нужно страдать? Может быть, как раз истина и должна приносить счастье, богатство, почет? В конце концов, может быть, именно за истину наградили орденом Лидию Тимашук, а она в то время, возможно, хотела пострадать за нее. Она пострадала.

Однажды, все в том же болезненном и раздражительном состоянии валяясь на диване, я разыскал у Ницше подходящую цитату на эту тему.

«Берегитесь страдания за правду! — писал этот иронический философ. — Оно лишает вашу совесть невинности и тонкой безразличности, оно делает вас безумно раздражительными к возражениям и красным тряпкам, оно отупляет и делает вас подобными быкам и зверям, когда в борьбе с опасностью, поруганием, подозрением, изгнанием и еще более грубыми проявлениями враждебности вы, в конце концов, должны играть еще роль защитников истины, как будто «истина» такая беззащитная и неуклюжая личность, которая нуждается в защитниках и как раз в вас, рыцари печального образа».

Да, эти страдальцы... Мечтая о счастье, они бегут от него. И в этом есть некоторое кокетство, это довольно-таки женская черта — играть со счастьем в кошки-мышки, но ведь я и говорю о женщине, о хрупкой блондинке, унесенной ручьем. Ведь ей так необходимо было посмотреть на эту игру со стороны, как бы примерить и счастье, и страдание, и нельзя сказать, чтобы она так уж не боялась последнего, но оно, видимо, ее завораживало. Это иногда доходит до смешного, Людмила: вот это переодевание. Иногда они пытаются проиграть это, как в кино, надеясь, выйти из ситуации такими же, как вошли, но здесь они недооценивают коварства страдания. Ведь счастье слишком тонкая и неуловимая вещь: оно требует постоянной, вернее, перманентной гармонии и единства с миром, который ежеминутно, ежесекундно меняется вокруг нас — попробуй-ка быть в этой гармонии и при этом сохранить себя. Но это другой разговор, Людмила, и мы продолжим его потом. И если кому-то покажется, что он счастлив, то это только потому, что он застыл в том единственном мгновении, когда случайно попал в резонанс. Обманутый памятью, той самой, которая создает тебя, — но разве я говорил, что стремлюсь к счастью? — ты еще некоторое время сохраняешь иллюзии — ты, не я, — пока перемена не станет слишком очевидной. И даже пусть так. Но страдание — тот, кто идет к нему, думает, что идет к очищению. Он не знает, что страдать будет не только его тело, но и его совесть. Не желая признать «тирана», он говорит, что страдает во имя истины, как будто «истина» такая беззащитная и неуклюжая личность... и так далее. Да, я согласен с Ницше: это ошибка, это позорная капитуляция, это говорится ради того, чтобы облегчить, оправдать те муки, на которые ты так неосмотрительно себя обрек. Конечно, страдания все равно не избежать, но зачем, скажи, Людмила, зачем идти ему навстречу? Ведь если страдать, то лучше быть жертвой, а не героем: лучше страдать безвинно, уж хотя бы для того, чтобы, претерпев все муки и унижения и дойдя до последнего предела, иметь право крикнуть, не обращаясь ни к кому, потому что все равно никто не услышит — но чтобы все-таки иметь право крикнуть: "За что?"

Тем не менее она хотела страдать, она искала страдания. Она не говорила мне об этом, но я знаю: она любила театр и жесты определенного свойства, и все, что она делала, она делала для того, чтобы насладиться зрелищем, и в этом был порок, свойственный вообще всем романтикам, но ей особенно. Не без гордости она рассказывала мне о том, как ее (из многих других) выбрали играть роль не то Ассоли, не то Фрези Грант на празднике «Алых Парусов». Но там это было определено как роль, и все, включая ее самое, об этом знали. Была и другая роль, о которой она мне не рассказывала, впрочем, как-то проговорилась, но, в общем, я узнал о ней сам. Это была роль какой-то очень странной дамы при каком-то рыцаре, что-то в духе прерафаэлитов, но с каким-то шизофреническим оттенком. Может быть, здесь что-то и было, но Ассоль... Она, конечно же понимала, что в жизни ей ничего подобного не дождаться, поскольку это пассивная роль, а кроме того это была роль не для нее. Она, как я понимаю, мечтала о трагической роли — или у нее был такой широкий диапазон? Но в любом случае ей надо было, чтобы это было заодно и правдой, чтобы это было на самом деле, как там... Когда вам говорят: «Опустите руку — с этой точки она заслоняет грудь». И, может быть, прибавляют еще: «Улыбнитесь. Той улыбкой, которая сходит с лица». Ну разве это не трагическая роль? Разве тело, отданное на поругание журналам, на поругание взглядам, — разве это не жертва? Я не говорю, что это героизм, но жертвой это вполне может быть. И может быть, она хотела, чтобы это был документ? Но если она действительно этого хотела, то какой же это документ? Нет, это театр, Людмила, чистый театр, и здесь, со мной, она только репетировала свою роль. Потому что ничего этого не было на самом деле, просто не получилось. И я говорил тебе о том, что мне хотелось провести следственный эксперимент, но я не говорил тебе, зачем мне это было нужно. Я хотел знать, как далеко она зайдет в этой игре, способна ли она пожертвовать всем, включая себя. Вот вопрос, но я, скорее, хотел бы задать его тебе или, что в принципе одно и то же, той женщине в голубом берете, потому что это был вопрос о сострадании, и белый халат не был случайностью в том выдуманном нами сюжете. Да, сострадания, милосердия не для себя, милосердия как свойства души, присущего этой женщине. Если белый халат — это правда, то милосердие было ее существом. Оно связалось для меня с узенькой пяткой, мелькнувшей над туфлей без задника, и это было в детстве, в тот момент, когда я, впервые в жизни покинутый, оставленный в одиночестве, с упоением прислушивался к собственным рыданиям и уже начинал испытывать блаженство от своего горя.

«Чуть узенькую пятку я заметил».

Но ведь и Дон Гуан молил о милосердии. Уверяю тебя — он не лгал.

А та... Она была способна на трагическую роль, но это все равно было ролью, потому что милосердие не было свойством ее характера: ей нужна была великая миссия и великая цель, и непременно выдуманная, потому что великая цель бывает только выдуманной, как выдумана та страна, карта которой покрывала стол, стоявший в башне над городом. Вот ради нее, ради этой страны она и готова была пожертвовать всем, даже мной, партнером и зрителем, но ведь партнером может быть и кто-то другой. И меня интересовало, определен ли этот другой хотя бы в идеале или это может быть любой другой. Но я предпочел бы, чтобы это был любой другой, чтобы у нее не было посторонних интересов, вот тогда я смог бы поверить в ее любовь. И теперь я повторяю тебе цитату из Ницше, которую я уже приводил, но здесь ты сможешь понять ее уже на другом уровне.

«По отношению к женщине, например, наименее притязательный довольствуется правом располагать ее телом и удовлетворением полового чувства и считает это достаточным знаком обладания ею; другой, наделенный более требовательной и недоверчивой жаждой обладания, считает подобное владение сомнительным, кажущимся и желает более тонких доказательств; прежде всего, он желает знать, только ли женщина отдается ему, или же она готова бросить ради него все, что имеет или чем дорожит. Только тогда он считает, что владеет ею. Третий, наконец, не останавливается и на этом в своей недоверчивости к жажде обладания. Если женщина всем жертвует для него, он задает себе вопрос, действительно ли она это делает для него, каков он есть, или для миража, который она создала себе вместо него: чтобы чувствовать себя любимым, он хочет, чтобы она знала его до последних глубин его души, он имеет смелость дать разгадать себя. И только, если она не обманывается в нем, если она любит его за сокровенные уголки его души, за его скрытую ненасытность, так же сильно, как за доброту, терпение и ум, только тогда он чувствует себя полным обладателем своей возлюбленной».

Так вот чего я хочу: я хочу твою душу, Людмила, и за нее я готов отдать твое тело. Вернее, я хочу, я жажду отдать его, отдать на поругание любому другому, даже если этим другим буду я, отдать на поругание журналам, на поругание взглядам, только тогда я буду знать, что владею тобой.

Однако там вопрос не стоял о последнем: во-первых, потому что она вовсе не собиралась жертвовать хоть чем-нибудь для меня, а все для той же великой, то есть выдуманной, цели; во-вторых, я не хотел от нее никакой жертвы и вообще считал это владение сомнительным, — но здесь, с этой хрупкой блондинкой просто ничего не было кроме той роли, которую она играла, а что касается меня, то меня можно не брать в расчет: я был партнером или зрителем в этой игре, мальчиком, перебирающим порнографические открытки, и я хотел, чтобы ей было все равно, я ли это или кто-то другой, но при этом я хотел, чтобы это был я. И мне нужен был этот эксперимент, чтобы доказать ей, а не мне (поскольку я и сам это знал), что на моем месте мог бы быть кто угодно другой, что для нее здесь нет ни капли моей личности, потому что эти журналы издаются огромными тиражами, и все это только изображение, вовсе не документ, так же, как и ее роль — только роль. Какие уж тут разговоры о сокровенных уголках души.

Это была блондинка, хрупкая блондинка с великолепной грудью и тонкой талией, с отличными ногами и пальцами чуть ли не в треть ступни, и с бешеным темпераментом, нет, не с темпераментом, а с какой-то невыносимо медлительной страстью, и при этом она была лживой насквозь, но я приветствую ложь. Ведь может быть так, что ложь, первое попавшееся, что пришло тебе в голову в качестве ответа на случайно заданный вопрос, на самом деле окажется правдой, той, о которой ты вовсе не подозревал, но именно той, которую больше всего хотел бы узнать. Она, эта правда, оказывается, сидела в тебе, где-то в глубине твоего сознания и могла бы явиться тебе во сне, если бы ты видел сны или запоминал их. Образ, сложившийся помимо моей воли и, видимо, опровергавший инертную логику созданной мною и поработившей меня теории, именно из-за нее не мог внести поправку в мои рассуждения, не мог даже быть оценен в ходе этих рассуждений и, высказанный как случайная оговорка, был забыт мной потому, что не отвечал моим представлениям об этом деле. И я не заметил тогда закономерности событий, целого класса явлений, оттого что они были внешне так же обыденны, как детали меняющегося пейзажа на моем пути, не замечать эту закономерность было для меня так же естественно, как не обращать внимания на подъезды, мимо которых я проходил. Из общей массы лиц и предметов нужно было выделить явления, повторяющиеся в большинстве случаев, но я ничего такого не находил. А между тем я чувствовал один и тот же упорно повторяющийся цикл, круг действий, совершающийся вокруг меня, в кульминационных точках моего расследования, там, где, как позже выяснилось, было особенно горячо или совершалось что-нибудь важное. Что же это были за действия и что за предметы? Маленькая ложь, между делом и для успокоения сказанная мной Людмиле. Но этой лжи предшествовала драка, а потом убийство одного из значительных, а главное, хорошо информированных преступников. Или тот случай, когда я в своем поспешном бегстве от разъяренной женщины чуть не попал под машину. Или мотоциклист, внезапно выскочивший из ворот докторского дома. Он чуть не сбил меня и сам едва успел проскочить под носом у кареты скорой помощи. Нет, он, конечно, не имел никакого отношения к преступлению, этот мальчишка, но всегда, когда очередной эпизод приближался к своей развязке, что-то непременно двигалось, вращалось и шумело вокруг, как на киноплощадке, где для достоверности создается какой-то динамичный фон. Может быть, так же было и в случае с похищением, но меня не было там: как всегда я опоздал на несколько минут, и, поднявшись по деревянной скрипучей лестнице в башню, в сиротливых сумерках белой ночи я увидел на столе серый томик Александра Грина, карту никогда не существовавшей страны, бутылку и три бокала с недопитым красным вином. Это красное вино...

Но не о той лжи, сказанной между прочим и для успокоения, — я говорил о лживости, о том, что вышеупомянутая блондинка была лживой насквозь. Я не могу без смеха вспомнить, как она ханжески оскорбилась сказанной мною вполне безобидной фразой. Собственно, эта фраза не содержала в себе никакого обидного намека, но она предпочла понять ее в оскорбительном для себя смысле, чтобы иметь повод возмутиться. А я поступил как христианин, и если я не подставил правую щеку, получив по левой, то, во-первых, потому что я не пытался защитить левую, а во-вторых, потому что по правой меня никто не собирался бить.

В сущности, моя довольно безобидная реплика не так уж ее шокировала: эти ангелы всегда готовы к падению, но для падения им нужен достаточно убедительный повод. Впоследствии я говорил вещи гораздо более обидные и откровенные, но она больше не принимала вид оскорбленной невинности — падение уже захватило ее. Здесь ей открылась заманчивая перспектива: может быть, искупить своими грехами чужие, и, может быть, в этом было подлинное милосердие, Людмила, кто знает. Даже если там не было белого халата, то, во всяком случае, там были черные чулки, а ведь это один и тот же сюжет. Они, эти чулки «Secret», увеличивают стройность ноги и не нуждаются в поясе, а главное, гармонируют с любым туалетом: с замшевыми туфлями, с серым английским костюмом, с пестрым шелковым платьем, с беретом и с белым халатом — если его нет, можно вообразить.

Она перед тем побывала на юге, и ее загорелые бедра пересекала узкая белая полоска, и груди были белы до голубизны, и это было, как негатив: на загорелом теле ее груди и бедра — все это было еще более обнаженным. В этом есть особенная тонкость, Людмила. Эта тонкость теперь размножается огромными тиражами в Швеции и в Дании и в других цивилизованных странах, где давно уже на многих пляжах принято загорать нагишом. И, конечно, от этого белая полоска на бедрах стала особым изыском. Не исключено, что в этих странах в ближайшем будущем войдет в моду Александр Грин. Черт возьми! Целомудрие, какая тонкая приправа к эротике.

И теперь, одетая исключительно в свой романтизм с добавлением черных чулок и со своим невинно-блудливым взором, она присутствовала здесь и, падая, увлекала меня за собой. Солнце стояло в зените, и внезапно радужный круг разбежался из коричневой точки и съел лицо, одно только тело осталось от нее, одно только голое ярко освещенное тело в абсолютной, в какой-то зеркальной черноте, оно наплывало на меня и, хотя я твердо стоял на вращающейся земле, две загорелые руки протянулись ко мне от всколыхнувшейся груди и распустили мой галстук. И я снова увидел ее лицо. Ее красивое лицо, тонкое лицо хрупкой блондинки и ее темные глаза, которые смотрели на меня с детской тайной, да, совершенно невинно, они всегда смотрели невинно: когда она пила кофе и курила, и отвечала на мои вопросы, и когда она такая же голая падала на постель. Эта лживая невинность — я знаю ее, знаю этот порок.

Таинственно она смотрела на меня, когда ее лицо приближалось ко мне. Ее голая грудь легла и раздалась на моей груди. Я целовал все ее загорелое, нагретое жарким от раскаленных крыш солнцем и послушное все в том же невинном бесстыдстве тело, и в тех местах, где оно не было покрыто загаром, где оно было особенно обнаженным, оттого что носило следы хоть какой-то одежды, он было холодным и зимним. Она говорила мне какие-то слова, но я понял все, что она говорила. Нет, как я говорил, она была достаточно информирована обо всем и знала (во всяком случае, по наслышке), что и как делается, и, вероятно, не пала бы с такой стремительностью, если бы не страх. И после этого на моих глазах, как чулок, сползала ее девственная чистота, она оставалась только в ее глазах, и я любил глядеть туда. Невинные и вопрошающие, они смотрели на меня в моменты моих самых откровенных и жестоких ласк. Я заглядывал в них, чтобы узнать, понимает ли она, что происходит. Мой взгляд не смущал ее — их выражение оставалось тем же, только тогда, когда судорожная улыбка искажала ее рот и воздух со свистом вырывался сквозь стиснутые зубы и напряженное, готовое сломаться тело замирало в неподвижности на несколько коротких мгновений, они еще больше темнели, достигая уже совсем бездонной глубины, и тогда мне казалось, что я что-то вижу там. Я не могу сказать, что я видел, но всегда ко мне возвращалась моя детская боль. Мне хотелось уменьшить ее (я не про боль говорю), уменьшить до размеров увеличительного стекла, хотя ее улыбка в этот момент была и не той, которая сходит с лица. И когда, утомленный ее бесплодными ласками, бесплодными для меня, потому что они все равно не давали ответа, я засыпал под музыку, под токкату и фугу «Ре минор», потому что я любил засыпать именно под эту пластинку, оставляя выключить проигрыватель тому существу, которое в этот момент находилось рядом со мной (в данном случае это была она, и я не вижу — настаиваю на этом — ни малейшей причины выделять ее среди многих других), и не заботясь о том, любит ли оно, это существо, токкату и фугу «Ре минор» в исполнении Лионеля Рога, вообще Баха, Иогана Себастьяна Баха, написавшего несметное множество хоралов, сюит, сонат, сонатин, месс, концертов и фуг, в частности, токкату и фугу «Ре минор», или предпочитает услышать песенку из кинофильма «Love story», или сказку из уст любовника, или непристойную похвалу, или вообще ничего не слушать, а только заснуть; и не стану отрицать — мне приходилось рассказывать сказки: со счастливым концом и с печальным концом и сказки без конца, и приходилось расточать непристойные похвалы; иногда бывало, что я совершенно молча засыпал, никак не поблагодарив за услуги, — но уверяю — никогда никаких признаний: главное, никогда ни в чем не признаваться — никаких улик. Рядом с этой хладнокровной блондинкой с ее изысканными вкусами, с любовью к правильному русскому языку, с отличной дикцией и приятным голосом, которым она из патриотизма могла бы петь русские романсы, — не представляю, чтобы она могла петь что-нибудь другое, хотя я и романсов от нее никогда не слышал, но может быть, она просто боялась петь их при мне, зная или подозревая, как я не выношу именно эту форму лжи, хотя в принципе я не имею, не могу иметь ничего против лжи, так как вся моя жизнь, как, впрочем, и жизнь любого другого, от начала до конца, не исключая ни единого шага, есть будет и останется в памяти потомков, опять же, не менее лживых, сплошной, непрерывной, безупречной ложью — но ложь внутри лжи... и с отличной, просто великолепной фигурой; но зато (и разумеется) она, как и я, и может быть, даже больше, потому что она никогда не позволила бы себе заснуть под нее, любила токкату и фугу ре-минор, и это было кстати, так как я мог заснуть под эту музыку, не беспокоясь о том, что мне придется протягивать руку, чтобы повернуть ручку до щелчка, который отрезвит и оставит меня одного в сумерках белой ночи; но утомленный и сладко разбитый любовной игрой, в которой моя развращенная Ассоль умудрялась насытиться, ничем не жертвуя и ничего мне не дав — тоже надо уметь. Я потом расскажу тебе, как она этого достигала и как я ей в этом помогал, и, рассказывая, буду совершенно откровенен, и во всех, даже в самых нескромных и мельчайших подробностях опишу этот процесс, ведь мы все равно не слышим друг друга, — я засыпал или еще не засыпал, потому что время от времени открывая глаза, чтобы взглянуть, как холодно мерцает в сумерках ее обнаженное тело, и скользя рукой по бедру, тогда как все еще струилось и переливалось холодными светлыми потоками, и все это смывало, несло, растворяло, и, засыпая, я плавно трогался с места, и это было, как на корабле, который плывет, и в этот момент ее нежный голос, которым она могла бы петь... Но в этот момент она очень нежно, почти шепотом, но так, что этот голос все-таки сохранял свой тембр, как на пластинке, которую слушаешь тихо, — этим голосом проникновенно и нежно она произнесла: «Правда, это как будто корабль, который несет... уносит... это светло... правда?» — это почти шепотом.

И возмущенный, и желая отделить себя от нее, но сдерживаясь, я точно находил слабое место, чтобы разрушить ее, чтобы отомстить ей таким же разрушением. И я лениво, и как бы отдавая ей должное, говорил: «Да, ты хорошо это чувствуешь: ты вообще — ассолевского плана».

Боже мой, как она возмущалась. Я же говорю, она была филологиня и патриотка и любила русский язык и все русское, в частности, Россию, она всегда говорила правильно и не признавала никакого жаргона кроме, разумеется, студенческого, своего, и ее дикция была безупречна, а еще у нее был хороший голос, которым она могла бы... И может быть, она действительно пела, когда ее об этом просили — я ее об этом никогда не просил, — но ее голос, этот лживый голос, я узнал бы его из тысячи, даже если бы она заговорила на жаргоне, даже на чужом языке, даже с магнитофонными искажениями, — я узнал бы его по одному слову, потому что ненависть так же сильна, как и любовь, Людмила, — тебе этого никогда не понять.

Но ее возмущение по поводу «ассолевского плана» немного компенсировало мне ту случайную близость, которую я не могу рассматривать иначе, как простое совпадение, стереотип, созданный одними условиями — утомлением, музыкой, — ту близость, которую я ни в коем случае не хотел допустить.

Меня лично нисколько не шокирует выражение «ассолевский план». Когда я впервые услышал его, оно меня насмешило, не больше, но теперь, наблюдая эту особу, я заметил странное несоответствие, как бы разные субстанции и разные планы существования — я не был намерен особенно ими заниматься. Но в некоторых проявлениях она была искренна, и я — конечно, шутки ради — мог бы выделить один из них и обозначить его такими неудобными словами. И я абсолютно уверен, что в этом случае ее бы не шокировал жаргон. Но в том-то и дело, и она виновата в этом сама, что она перенесла его в другой план. Да, именно этого я и хотел и потому я так двусмысленно выразился. То есть я об этом и не думал в тот момент: мне просто хотелось оскорбить ее, отомстить ей за то одиночество, которое она так неосторожно, а может быть, и преднамеренно у меня отняла. Мне удалось оттолкнуть ее, но я не вернул одиночества: в душной ночи мы лежали рядом и были врагами, поверженными врагами, и оба были обнажены.

Что же до «ассолевского плана», то я когда-то услышал это выражение на киностудии, и когда услышал, оно меня рассмешило, хотя, по совести, и огорчило, несмотря на то, что я не так люблю все русское, а романсов, так прямо не выношу, но «ассолевский план»...

Я тогда работал на киностудии, и однажды, сняв трубку вместо директора картины, совершенно неожиданно услышал голос хрупкой блондинки, возможно хрупкой, потому что в голосе была знакомая хриплость, которая напомнила мне белую ночь и розовые туники и алые паруса, — так что я уже ожидал чего-то романтического, чего-нибудь «ассолевского», но уж, разумеется, никак не плана.

А хрупкие блондинки с хриплыми голосами, которые в свое время, потому что это опять были белые ночи, то есть время превращения темных шатенок в хрупких блондинок, — эти блондинки потом неизбежно появлялись на студии с надеждой на ассолевское счастье. Ты-то, конечно, наизусть знаешь эту сказку, но я напомню ее себе, и не в том виде, как я воспринимал ее в юности, а теперь, когда я «пресыщенный жизнью игрок и житель больших городов, сижу на террасе ресторана и не прикасаюсь к шампанскому». Это история, написанная юмористическим писателем Грином, но только с ней я понял, какая это была злобная шутка. История о том, как придурковатая дочь какого-то отставного матроса встретила какого-то старого жулика, который, в свою очередь, рассказал ей какую-то байку, про какой-то корабль с алыми парусами, и она, поверив в эти россказни, стала ждать этот корабль с алыми парусами и, вроде бы, сдуру дождалась, потому что нашелся еще один придурок, какой-то молодой капитан, который, кажется, тоже слышал эту сказку и, кажется, видел девушку, а она его — нет. И тогда он на все свои деньги накупил алого шелку и устроил на своем судне алые паруса, и с этой дешевкой они осрамились на весь мир. Но так как они оба были дурачки, то не заметили, что над ними смеются, и вполне счастливые уплыли в какие-то туманы. А самое главное, что они нашли массу тупоголовых последовательниц, которые, имея физиологическую потребность в романтике, все же не стали дожидаться дурацкого везенья (на это-то у них хватило ума), а решили добиваться счастья собственными локтями. И вот теперь хрупкие блондинки с надеждой на счастье (в их понимании, роль Ассоли (так звали эту дурочку) или другая такая же роль — это и есть роль ассолевского плана, — это выражение стало производственным термином и, по-моему, имеет право на существование, — эти блондинки с надеждой на счастье каждое лето заполняли киностудию и потом они были готовы на все. Я видел, как выцветала надежда в их глазах, как темнели их волосы от корней, и только хриплые голоса оставались все те же. Этими голосами они соглашались на эпизод и на массовку и на все, что угодно.

Я тогда положил трубку: мне не нужны были хрупкие блондинки, тем более крашеные, тем более «ассолевского плана», тем более готовые на все ради романтики и славы. С этими созданиями, конечно, можно было обо всем, включая и малейшие детали договориться по телефону, что, впрочем, и проще, — но я был занят другими делами. Я тогда положил трубку, а теперь, вспомнив, как мне достался «ассолевский план», я улыбнулся, и она, заметив мою улыбку, наверное, поняла, что я просто хотел разозлить ее, и сказала:

— Ты совсем не тот, за кого себя выдаешь.

Она не в первый раз говорила эту фразу, и я уже по опыту знал, что это приглашение к действию, но поскольку действие было сплошной театр, в котором я не был ни зрителем, ни даже актером, так что и речи не могло быть ни о каком эксперименте, я, скользнув рукой по ее обнаженному бедру, ответил:

— Не тот.

Давно закончилась Токката и фуга ре-минор, а она вернула мне мое одиночество, и я начинал засыпать без музыки, без кораблей, без всего этого.

16

Смешно, эта хрупкая блондинка (или это была не она?) потом меняла мужей, как перчатки, — не знаю, сколько из них было фиктивных, — но что еще смешней, я не верю и в подлинность ее любовников — все это лишь картинки, постановка для фотографа, может быть, массовка или эпизод в кинофильме на какой-нибудь специальной шведской киностудии — там по-своему понимают ассолевский план. Да, все это была фантазия: ничто ее не касалось и поэтому она могла делать все, что угодно. Но у нее были далеко идущие планы, обширная программа милосердия, и, может быть, я тоже был включен в эту программу, тем не менее мне трудно предположить, чтобы я был как-нибудь особенно выделен среди ее пациентов. Конечно, она интересовалась, люблю ли я ее (клянусь тебе: у нее не было ни малейших оснований так думать), но, вероятно, моя любовь была ей нужна только для того, чтобы навязать мне свое сострадание, свое фальшивое сострадание, в котором я не нуждаюсь. С какой жалостью она посмотрела на меня, когда я открыл ей тайну несуществования Бога. Она смотрела на меня как на тяжело больного. Я не люблю, когда на меня так смотрят, потому что я знаю, что делаю и что говорю, и могу отвечать за свои слова. Но она еще спросила меня, почему я не верю в Бога. Смешной вопрос: как будто я единственный неверующий в нашей стране... Я не понимал, почему нужно выделять меня в этом среди многих миллионов других. Она удивилась, когда узнала, что я был крещен. Да, это так — я сознаюсь в этом без стыда и без гордости. Что из этого? Это ничего не меняет, потому что я все равно не верю в Бога: здесь я не желаю в Него верить. Я — со своим народом, Людмила, пойми это, а мой народ не верит в Него.

Я упомянул это вскользь, я не рассказывал ей об этом в подробностях, а вообще было так. Меня окрестила мать и, возможно, она бы не сделала этого, но это было следствием потрясения, вызванного смертью моего отца, а несчастья обычно оживляют религиозные чувства у людей, которые с детства таким образом воспитаны. Это было так давно, что я не помню даже имени моего крестного отца, какого-то чистенького, седенького старичка, которого я с тех пор никогда больше не видел, так как вскоре умерла и моя мать. Я помню, что мне очень понравилось в церкви, во всяком случае, больше понравилось, чем на пионерском сборе, но потом, когда я уже жил у Виктора, мне больше не приходилось бывать в церкви, так как никому не пришло бы в голову меня туда сводить.

Бывал ли я там потом, позже, когда я был уже взрослым? Да, я был там несколько раз. Даже не из любопытства, нет, ты не подумай, Людмила — я не хотел бы оскорбить верующих, разглядывая их как забавных дикарей, да и не так я к ним отношусь. Нет, напротив, я сам испытал какие-то чувства, не религиозные, конечно, но, может быть, эстетическое удовлетворение от всей этой торжественности и прочего... Нет, не голое любопытство. Просто бывали дни какого-то морального утомления, неудовлетворенности и пустоты, может быть, элементарной ностальгии, потому что это единственное из всего моего детства, что не отложилось болью во мне. Это не приближало меня к Богу — я не верил и не верю в Него, — но все время, пока я жил и действовал, и развивался так или иначе, и до меня тоже — все это оставалось неизменным, оно было надежным и верным, во всяком случае, более надежным, чем, скажем, призыв быть бдительным или уходя выключать электроприборы — ты видишь, как изменились одни только лозунги за последние двадцать лет. Это было все-таки прикосновением к чему-то постоянному, прикосновением к вечности, если хочешь: не к той, которая наступает в результате окаменения, а к другой, к той, в которую можно уйти, когда время становится страшным для тебя. И каждый раз, приходя туда, я как будто самого себя снимал и оставлял за дверью, а может быть, это не я приходил туда, а кто-то другой, например, Прокофьев, но я хочу сказать, что я с уважением, даже, пожалуй, с благоговением отношусь к Святому месту, Людмила — просто этот элизей не для меня. Бога нет, Людмила. Если я говорю: нет — значит, Его нет.

Но эта особа во что бы то ни стало хотела обратить меня на путь истинный и для этого выбрала такой оригинальный способ как постель. Для того, чтобы вытащить меня из бездны греха, она решила согрешить со мной, Людмила, и теперь я не знаю, многих ли она спасла таким образом. Ведь я говорил, что у нее была обширная программа милосердия, и на мне она впервые испробовала свои силы — первый блин всегда комом. Но по этому пути можно уйти очень далеко, а сам способ... он универсален для добрых дел: и для того, чтобы утешить больного, и отрубить голову Олоферну, и выведать государственный секрет. Я помню один забавный разговор о том, что, может быть, за спасение людей придется заплатить требуемую цену.

— Это вопрос выбора, — сказала она. — Жертва. Слишком большая и для тебя, и для меня. Дело в том, что ты действительно можешь мне помочь. Именно ты. Сегодня утром я поняла это.

«Жертва... — подумал я. — Утром... Сегодня утром... Но ведь я не сегодня ушел от нее. Нет, это не лирика, — подумал я, — тут что-то другое».

Я не уверен, точно ли эти слова она сказала, но дело не в самих словах и даже не в том, что она искала моей помощи и одновременно боялась, что я соглашусь, а в том, что разговор шел о спасении каких-то униженных и оскорбленных. А я говорю, что порочно жертвовать собой ради добра по определению, ради спасения человечества, олицетворенного опять-таки какими-то неизвестными тебе людьми. Ведь даже боготворимый тобой Достоевский говорит: «В отвлеченной любви к человечеству всегда любишь лишь самого себя». Разве не так? Нет, только ради кого-нибудь одного, иначе просто бросишь псам, потому что любовь сама является целью — нельзя использовать ее, чтобы делать добро.

Она тихо и нежно склонила голову любовнику на плечо. Меня умилила эта сцена.

Впрочем, она скоро раскаялась на этом пути, так как в какой-то мере ей приходилось учитывать меня, и она заметалась между двух огней. Она готова была пожертвовать собой, но в данном случае она не хотела жертвовать мной, поскольку для этого пришлось бы обмануть меня. Она все-таки понимала, что только добровольная жертва есть жертва, а я вообще не знал, о чем идет речь — для чего бы я стал это делать? Но она выражалась туманно, иносказательно или в общих чертах. Ей, видишь ли, нужна была моя вера, гражданская совесть и патриотизм. Но по-моему всех этих качеств вовсе не требуется, чтобы раскопать уголовное преступление. Я не понимал, причем здесь вера. В таких случаях обычно ведется следствие с использованием современных средств криминалистики, но так как это мое личное дело, приходится ограничиваться слежкой, дедуктивным анализом и кулаками. И вообще, я не знаю, так ли уж она верила в Бога. Скорее всего, это было вызвано ее экзальтированностью и любовью к какой-то мифической Родине со всеми ее атрибутами: русскими сказками, русскими романсами, русской кухней, и, разумеется, Верой. Но любовь к Родине это не такая простая вещь, Людмила, и стоило бы вернуться назад, очень далеко, в самое детство, чтобы понять, в чем она заключается. Но ты не подумай, моя родина вовсе не Россия, вовсе не эта таинственная страна, которую придумал Плано да Карпини, моя родина — город Гальт, город с немецким названием, а точнее, заросший бурьяном и диким кустарником пустырь за моим домом, пустырь с поверженными и изувеченными статуями, шевелящимися под сугробами тополиного пуха.

Однако не о Родине идет речь — Родина это так, лирическое отступление, не более, и ее ошибка была вовсе не в том, что в качестве Родины она навязывала мне давно отмененное географическое название вместе с несуществующим народом и его духовными ценностями. То есть она, конечно, и в этом ошибалась, так как представляла мою психологию по избитой модели «загадочной русской души», видимо, усматривая в моих возражениях на этот счет некое юродство или эпатаж, рассчитанный на нее, но, повторяю, не это было ее роковой ошибкой. Главной ошибкой было то, что, уже ошибаясь насчет моей психологии, она еще раз ошиблась из-за того, что не учла даже эту ошибочную модель. Она думала, что я так спокойно дам наставлять себя на путь истинный, что мои высказывания, мои рассуждения происходят из оскорбленного избитыми или модными истинами ума. Ничего подобного, Людмила, я, пожалуй, готов был бы признать все эти истины вместе и любую из них в отдельности, но, к несчастью, к моему несчастью, Людмила, то были чувства, одни только чувства, в чистом виде. Я, разумеется, не открыл ей своих подлинных намерений, но я имею в виду не расследование — я же говорил о своих чувствах, — а свои намерения относительно ее особы. Я очень смеялся над ее вопросом о женщине в голубом берете: она думала, что это живая, реально существующая женщина. Но кто знает? Может быть, случайно она в своем неведении оказалась глубоко права, потому что именно благодаря этой женщине так называемая реальность кажется мне фиктивной до тех пор, пока я не получу подтверждение извне.

Да, я говорил тебе о падении ангелов, но теперь я не уверен, что это было падением, потому что мы в конце концов расстались, Людмила, расстались до завершения эксперимента. И, конечно же, ее жертва оказалась напрасной, так как это была не жертва, и я не принял ее, но и растлить ее мне не удалось. Я допускаю, что даже грех может быть совершен во искупление чужих грехов (моих, например), что он может не только выглядеть, но и на самом деле быть жертвой. Но теперь я не уверен в том, что она сможет достаточно далеко зайти в своем милосердии, ведь я не сказал ей прямо, чего я хочу от нее, и не получил согласия. Она сделала это в другом случае, там, где это действительно было принято как жертва, и сделала это по своей инициативе, а со мной... Я не сумел объяснить ей, что я — это не я, что для нее я не хочу иметь личность, иметь лицо, что я хочу быть ее безымянным пациентом, что я хочу быть анонимным — и это единственная русская черта, которую она могла бы во мне найти. Я не сумел, не осмелился объяснить, и она не поняла этого. Но тот разговор, который однажды произошел у нас ночью, когда я, в последний момент испугавшись потерять ее, потому что она была единственным, что связывало меня с тобой, — да, испугавшись в последний момент, я малодушно отказался, отрекся от своего самого заветного желания, потому что мне внезапно показалось, что она поняла меня и уже готова принести и эту жертву. Да, мне показалось, что она готова пойти как угодно далеко и расстаться со мной, и — иногда мне хочется верить в это — это был акт милосердия, но при всей своей анонимности, я был единственным, ради которого она бы это сделала. Она обнаженной грудью легла мне на грудь.

— Ты все еще любишь ее? — спросила она без всякой надежды.

Я не ответил.

— Но если ты любишь ее за то оскорбление, которое она тебе нанесла, — сказала Людмила, — не знаю, смогла бы я так оскорбить тебя.

— Как — оскорбить? — жестко спросил я.

— Не знаю, смогла бы я сделать это из любви к тебе, — вместо ответа сказала она.

— Что — сделать? — почти крикнул я.

— Дать тебе ту женщину, которую ты любишь?

Я не знаю, известно ли ей было, о чем идет речь (может быть, она не поняла и имела в виду что-нибудь другое, может быть, лишь то, что лежало на поверхности, только киднэппинг, ничего больше), но если она знала, если она понимала, о чем говорит, а теперь мне кажется, что это так... «Самое целомудренное изречение, какое я когда либо слышал: Dans le veritable amour c’est qui enveloppe le corps (в истинной любви душа обхватывает тело)».

Но тогда милосердие, о котором я так много говорил здесь, именно то, которое является свойством души и тела, даже тела, по которому непрерывно смывая солнечные блики, стекает вода, — оно же в белом халате или в черных чулках, которые в этом случае тоже являются актом милосердия, — это то, во что я не верю, потому что я вообще не хочу верить этой женщине. Я искал у нее только лжи и надеялся на ложь и верил в то, что это ложь, и я продолжал бы в это верить, если бы она по-прежнему была со мной. Но в потере ложь перестала быть ложью: жертва оказалась подлинной и, как будто я получил показания свидетелей или вещественные доказательства, женщина обрела плоть и кровь, но теперь она уходила все дальше и дальше, совсем далеко, за пределы моего детства, становясь воспоминанием и уже даже не воспоминанием, а инстинктом, тем, что еще до рождения роковым образом определило меня.

17

В это время начал падать тополиный пух. Когда я уезжал из города, который по существующему законодательству определен мне родным, тогда, на мгновение отдавшись сентиментальному порыву, который, как я теперь понимаю, вовсе не был искренним, так как я с годами все больше и больше отдалялся и ненавидел его, а тогда я, вероятно, сделал то, что в таких случаях делали герои прочитанных мною книг, — поддавшись этому так называемому движению души, я внезапно метнулся в коридор и из окна вагона, тяжело катившегося по железнодорожному мосту над Объездной и Первомайской улицами, увидел этот город в нереальном снегопаде невесомого тополиного пуха, оседавшего замедленными вихрями в глубоких извилинах гальтских переулков. На многие годы это оставалось моим последним впечатлением о Гальте.

А в Ленинграде этот пух с тополей стал падать только через две недели, но тогда меня захватили экзотические белые ночи, и я не обратил внимания на него. По Детской улице и на Смоленском кладбище, куда мы с Прокофьевым приходили готовиться к экзаменам, все было покрыто белым пухом, но Смоленское кладбище... на нем нет ни сварных тумб с пропеллерами, ни поверженных статуй, и оно не вызывает у меня ностальгии. Оно даже не кажется мне кладбищем, потому что не у этих могил я провел свое счастливое детство. Другое дело мой родной город, который и сейчас вспоминается мне как припорошенное пухом кладбище. Но с тех пор я, в общем-то, не замечал этот летний снег, вернее, не придавал ему никакого значения, пока обстоятельства не обратили меня лицом на юг. Этот пух, он падал и падал, и таял на тротуарах, и скапливался на газонах, и скатывался в мягкие трубки, кто-то поджигал его, и беззвучное пламя съедало этот легкий покров. Но это было там, на улицах, а здесь ты в своем шелковом платье лежала на снегу, и твоя улыбка сходила с лица и все никак не могла сойти на нет, и след от нее еще оставался, и, продолжая падать, пух покрывал твое платье и лицо и таял. Ты, распластавшись, лежала и таяла под ним, вместе с ним, и если бы так продолжалось, он покрыл бы тебя вместе с твоей сходящей на нет, исчезающей улыбкой, и среди снега еще долго мерцали бы своей глубиной твои темные глаза. Но ты взлетела и, отряхивая этот легкий снег, рассмеялась, но твоего смеха не было слышно в такой тишине.

Где это было? Ведь время тогда еще не было отягощено моим опытом, псы не разлагались в оврагах, в городах не свирепствовала чума, Плано да Карпини еще не открыл Россию, мы с Прокофьевым не разыгрывали серебряный стаканчик, и моя рука никогда не сжимала револьвер. Истории не было, и поэтому каждое слово еще не влекло за собой вереницы дополнительных смыслов. Этого не было там, тогда еще не могло быть, все это небрежности или нарочитые вольности монтажа, сместившие время и место, но где и когда ты видела, чтобы в жизни было по-другому?

Иногда сквозь тошноту и головную боль до меня доходило какое-то несоответствие, как будто склеенную киноленту прокручивали передо мной на экране, не то появилась, не то исчезла, а может быть, заменилась другой какая-то деталь, когда ты, оглянувшись, прошла вперед к зарослям сухой и высокой травы.

Герой идет по улицам ярко освещенного солнцем южного города, ворот рубахи распахнут на его груди. За поворотом герой идет и, задыхаясь от жары, ослабляет узел галстука, стянувшего его воротничок. Или женщина в голубом, а может быть, в сером берете, в английском костюме, в светлых чулках, обтягивающих красивые ноги, пробирается сквозь уличную толпу, женщина входит в комнату и направляется к стоящему у окна мужчине, улыбающемуся слегка жестковатой улыбкой. Она все в том же костюме, но на ногах у нее уже черные чулки. И там, когда ты, обернувшись на мгновение, словно искала ответа или поддержки у меня, пошла вперед, там тоже была допущена ошибка, какая-то небрежность при монтаже, но здесь она была не столь очевидна, и я никак не мог обнаружить ее.

Ты шла впереди, и твое легкое платье, падая с плеч, струилось по твоей спине и по ногам. Цветной шелк, он струился и журчал, как ручей, а может быть, это журчал ручей, который протекал там, внизу, но мне казалось, что это твое платье журчит и струится, струится... В вырезе твоего платья твои загорелые лопатки были видны мне, и светлые волосы виделись не целиком, а лишь местами, там, где на них дрожали солнечные блики. Ты обернулась — и твоя улыбка, в тот момент, когда она сходит с лица и становится непонятной, — твоя улыбка на мгновение застыла и осталась так навсегда.

Листья трепетали вокруг, и от их повествующей дрожи летели запахи, перегоняя, мешаясь и сливаясь друг с другом, и неизвестно откуда вдруг прорезался одуряющий запах полыни, и от этого стал еще суше невозможный летний день.

Да, листья — от них был сухой, сыплющийся шорох, а иногда он доходил до легчайшего перезвона, и вместе с ним я ждал твоего смеха, но не громкого, какого я, впрочем, никогда от тебя и не слышал, а тихого, но не знаю, смеялся ли я таким смехом когда-нибудь в детстве.

В те времена эта летняя сушь не угнетала и не усиливала участков, управляющих памятью, а только умиротворяла. Вокруг стояла такая тишина, к которой прислушиваешься осторожно, благоговея и замирая, как сурок, как заяц с поднятыми ушами. Бывало даже длинноносая птица с поднятым хохолком вдруг замирала в кустах. Она вытягивала шею, вертела круглой, маленькой головкой, и если бы у нее был палец, она подняла бы его к губам. Эта птица явно не одобряла меня: она смотрела на меня маленьким, черным глазом. Я готов был молиться на нее.

Но та путаница каких-то необыкновенно длинных лоз, которые заворачивались по кругу, кое-где сплетаясь, создавали глубокие пещеры в себе, в этих кустах — я заглядывал туда, и неожиданно там пробивался высокий и прямой стебель.

А ниже, там, где протекал ручей, были заросли густой, высокой травы. Выше головы была трава, и захватывающе было метаться в этих зарослях на твой голос, Людмила, — в нем была какая-то тайна, — и там я застывал, пораженный внезапной тишиной, и тогда твой голос сквозь их густоту доносился ко мне издалека, словно из каких-то дальних стран и даже с той стороны.

Ничто не удивило меня, когда Людмила маленьким медным ключиком открыла дверь и улыбнулась мне той улыбкой, которая сходит с лица. Она выглядела усталой, и несколько легких пушинок застряли в ее волосах. Мы прошли по коридору в комнату и оттуда по скрипучей деревянной лестнице поднялись в «башню». Перед нами, не доходя до горизонта, терялся в сумерках городской пейзаж, и ангела отсюда не было видно.

Ночью мы лежали внизу, в комнате, на диване, не касаясь друг друга, и холодный, светлый луч от окна протянулся между нами, похожий на меч. Она о чем-то спросила меня и я ответил ей, но я не помню, не хочу помнить, о чем был тот разговор: пропасть, в которую я так долго смотрел, наконец заглянула мне в глаза.

Да, я сам отдал ее, так же, как и ту женщину в голубом берете, потому что я до самого конца не верил в ее существование, и для того чтобы поверить в него, мне нужно было ее потерять. Но ведь она была еще дома, когда я звонил ей. Я слышал ее испуганный голос: она умоляла приехать скорей. Она боялась оставаться одна, боялась, что они ворвутся и убьют ее. Какой-то вчерашней, нежилой пустотой отозвалась мне квартира. И ничего не было в «башне», только серый томик Грина, забытый мной на столе, да три бокала с недопитым красным вином. Это красное вино... Я думаю, оно так и высохло там, только остались на дне бокалов красные лунки с прилипшими пушинками и, может быть, засохшим трупиком опившейся мухи на дне.

Когда солнце стояло в зените, а я, в немощи и бессилии валяясь на раскаленном диване, перебирал в памяти события и впечатления, накопившиеся у меня на протяжении того вневременного отрезка, разрозненные кадры, не имеющие последовательности, не составляющие целого, смонтированные как попало, да еще вывернутые наизнанку, так что иногда действие разворачивалось в обратном направлении и образы местами накладывались друг на друга, и если ты и связала все это вместе, Людмила, то вне всякой логики, а только своим присутствием в каждом кадре, что бы там ни было изображено, — тогда я стал готовить обвинительную речь против тебя, но у меня ничего не получилось: ангел, поднявший руки над головой, обозначает всего лишь ангела в городском пейзаже, потому что пока у меня нет больше никаких улик.

Городской пейзаж без ангела

Отдаленные плески и шум льющейся где-то воды разбудили меня, а может быть, я проснулся сам по себе, но еще некоторое время мне казалось, что за окном идет дождь. Спустя минуту и еще не открывая глаз, чтобы не ослепнуть от белизны ярко освещенного потолка, я догадался, что эти звуки доносятся из-за неплотно закрытой двери комнаты, где я лежу. Я протянул руку и убедился, что я в постели один. Я открыл глаза.

Я лежал на разложенном диване, в светлой с высоким чистым потолком комнате. По трем сторонам потолка тянулся лепной бордюр — он был обрублен четвертой стеной. Вероятно, эта комната когда-то была больше.

Не поворачивая головы, я посмотрел на серо-голубые обои, увидел неумелые акварельки, приклеенные к стене кусочками прозрачного скотча, — алые паруса, корабль, входящий в знакомую мне бухту, — в этом было какое-то несоответствие, но мне не хотелось на этом останавливаться. На проигрывателе все еще лежала пластинка-гигант, над которой повисла, остановившись, тонкая палочка тонарма. Было тихо, только откуда-то со стороны коридора доносился звук льющейся воды. Я перевел взгляд на дверь — она была приоткрыта. Три белые филенки — узкая посредине. На нижней, в углу, многочисленные следы каблука. Внезапно я почувствовал как будто легкое дуновение. Я встал.

Солнце, как всегда, стояло в зените, и короткий золотистый прямоугольник, упав из-за полуоторванной шторы, лежал прямо у окна. Я оделся, секунду постоял посреди комнаты, у стола, и вышел в коридор. Белая давно окрашенная дверь по правой стене, перед кухней, была наполовину открыта, и, подойдя, я остановился, увидев в глубине большой ванной комнаты, стоявшую вполоборота ко мне под душем Людмилу. Она стояла, подняв руки, чтобы удержать ладонями широкую струю, и вода сбегала по ее груди, по животу, я заметил белую полоску, пересекающую бедра. Ее волосы вместе с потоками обегали лицо: мокрые, они сейчас были темнее него. Людмила приоткрыла глаза; жмурясь от стекающей по лицу воды и улыбаясь, что-то сказала мне и махнула рукой, но я не понял, что означает ее жест.

Я прошел на кухню, умылся под краном, напился воды. Подошел к окну, открыл его. Навалившись на широкий подоконник, посмотрел вниз: там далеко был мощенный булыжником двор; на грядке, огороженной железной трубой, росло одинокое молодое деревце, на его обломанную ветку был надет граненый стакан. У входа в подвал лежала на боку деревянная приставная лестница, несколько круглых уличных плафонов молочного стекла, стоял стул. Из двери вышел мужчина, остановился, закурил. Еще двое подошли к нему; все вместе вошли в подвал.

Я отошел от окна, пересек кухню, прошел мимо ванной. Людмила забирала волосы с затылка через правое плечо вперед. Меня поразила ее классическая поза. Вошел в комнату, подошел к окну, раздвинул шторы и увидел над крышами далеко дымящийся пейзаж: крыши, крыши в ту сторону не поднималась ни одна колокольня над горизонтом — были трубы. Отошел, открыл дверь в башню, осторожно поставил ногу на деревянную ступеньку и замер на мгновение так. Держась за перила, поднялся по лестнице, увидел сквозь балюстраду точеные ножки стола. Поднялся еще. Комната была, как аквариум, наполнена светом, и резкая тень косым крестом пересекала выцветшую карту России. Я обошел вокруг стола, по пути передвинув томик Грина с севера на юг. Наклонился, чтобы поднять зонтик, упавший со стула на пол, поднял его. Выпрямился, сделал шаг, половица скрипнула под моей ногой. Я замер, словно испугался, что меня кто-нибудь услышит. Подошел к окну. Через крышу противоположного дома был виден двор. Во дворе, в двухэтажном флигеле, в одном из распахнутых окон второго этажа торчал полуголый пузатый бородач с негорящей трубкой в зубах; в глубине помещения за ним громоздились какие-то подрамники и планшеты — наверное, это была художественная мастерская. Напротив был еще один флигель, в котором, наверное, помещался гараж. Из открытых ворот гаража наполовину высовывался ослепительно-черный автомобиль. Кто-то в грязном голубом комбинезоне, раскинув ноги, лежал под ним неподвижно, как труп. Я поднял зонтик к плечу, прицелился, кашлянул, изображая выстрел.

Длинные ноги «трупа» дернулись — он вылез из-под машины, потянулся. Открыл капот, зарылся туда. Позади меня скрипнула половица. Я обернулся — Людмила с улыбкой смотрела на меня. Она подошла, стала рядом со мной, посмотрела туда: на «волгу», на гараж. Мне показалось какое-то напряженное выражение на ее лице. Может быть, она что-то изображала, подыгрывала мне.

Под обвалившейся штукатуркой крошился растрескавшийся от старости красный кирпич. Пузатый толстяк в окне все так же таращился на гараж.

Людмила повернулась и посмотрела на меня. На ней уже надето было пестрое платье, но волосы были еще темны. По оконному стеклу, спотыкаясь, перебиралась белая пушинка, появилась вторая. Я молча следил за ними.

— Где-то здесь тополя, — сказала Людмила.

Я кивнул.

Людмила положила руку мне на плечо, прислонилась. Я обнял ее рукой за талию. Стояли, смотрели. Небо было безоблачно, и дальние крыши были отчетливо видны до края земли. С окна сорвало пушинку, и ветер пробежал по стеклу.

Я заметил, что она говорит шепотом.

— Почему ты говоришь шепотом? — спросил я, но тоже очень тихо.

— Не знаю, — сказала она.

Шофер кончил возиться с машиной, куда-то исчез. Сейчас же появился из гаража в бежевых брюках клеш, в бейсбольной кепке. Сел за руль. «Волга» бесшумно выехала из гаража и остановилась. Некто в темном костюме с атташе-кейсом в руке, подошел к автомобилю, открыл заднюю дверцу, забрался внутрь. Машина тронулась с места и скрылась за следующим домом.

Мы подошли к столу, остановились над картой. Людмилина тень легла на карту наискосок. Я поднял глаза на Людмилу — она стояла на фоне дальних крыш, смотрела почти без улыбки.

— Зачем эта карта? — спросил я ее.

— Не знаю, — сказала она. — Лежит здесь.

Она посмотрела на карту.

— Мне нравится это название, — сказала она.

— Что?

— Раньше писали «Российская Империя», — сказала она. — Такой надписи я нигде больше не встречала.

— Да, — сказал я.

Людмила почему-то спросила меня, откуда я родом.

Я отодвинул серый томик и показал ей маленький кружочек на карте. Людмила подняла на меня глаза. Мне показалось, что она как будто удивлена.

— Ты когда-нибудь там бывала? — спросил я.

— Нет, — сказала она.

— Красивый город, — сказал я.

— Странно, мне казалось, что ты откуда-нибудь...

— Откуда?

— Из другого места, — сказала она.

— Почему не оттуда?

— Ты говорил, что ты не южанин — сказала она.

— Нет, — сказал я, — не южанин. Я не чувствую этот город своей родиной.

— Почему? — спросила Людмила.

Я вспомнил Каскадную Лестницу, Шопена, холодную, снежную зиму, необычную там...

— Не знаю, — сказал я. — В нем нет своей жизни. Вряд ли там можно чувствовать себя как дома. Это курорт... — все это была неправда.

— Ты давно там не был? — спросила Людмила.

— С тех пор, как уехал оттуда.

— А Прокофьев?

— И он.

— А ты не собираешься туда? — спросила она.

— Нет, — сказал я. — Зачем? Прокофьев, кажется, едет. В командировку. А почему ты спрашиваешь? — спросил я. — Ах, да! — я вспомнил вчерашнюю тему. — Нет, у меня нет там никаких дел, — я подумал, что семья покойного Виктора уже давно переехала в Киев. — Нет, у меня там никого не осталось.

— А Прокофьев все-таки едет, — сказала Людмила.

— Причем здесь Прокофьев?

— Не знаю. Просто так спросила, — сказала она. — Пойдем вниз.

Мы спустились, внизу я принял ее. Постель была убрана, проигрыватель закрыт. Людмила спросила, не хочу ли я принять душ.

— Дома, — сказал я. — Надо побриться.

Людмила провела ладонью по моей щеке. Улыбнулась, прикрыла на минуту глаза.

— Посиди, — сказала она и, показав мне на диван, вышла.

Я подошел к окну, посмотрел. Напротив, этажом ниже, увидел повернутое к окну зубоврачебное кресло, старичок в белом халате мыл у раковины руки.

Я сел, откинулся на подушку, закрыл глаза, открыл их. Взял из пачки сигарету, закурил. Людмила вошла с подносом, ногой притворила дверь. Наклонившись, поставила поднос на стол; переставила кофейник, сахарницу, чашки. Подняла на меня глаза.

— Тебе с молоком?

— Я сам.

Взял кофейник, налил, попробовал.

— О-о, — сказал я с уважением.

Улыбнулась.

— Да, я люблю крепко, я прямо-таки наркоманка.

— Наркоманка, — повторил я. Я улыбнулся.

— Ты куда-нибудь пойдешь? — спросила Людмила. — Ах, да, я же спрашивала. Домой.

— Да, — сказал я. — Надо заглянуть домой.

— А потом?

— Потом? Как и вся моя страна.

— А вечером?

— Вечером, — повторил я. — Вечером...

— Ты придешь?

— Приду, — сказал я, — если ты свободна.

Я допил свой кофе, поблагодарил, встал, надел пиджак. Людмила проводила меня до дверей. На минуту приникла ко мне, подняла голову, с надеждой посмотрела мне в глаза:

— Приходи.

Улыбнулась.

Я вышел, постоял с минуту на площадке, спустился. В скверике во дворе было солнечно и пусто, только одна блондинка в очень короткой юбке сидела на скамейке и курила. Я издали помахал ей рукой. Она заложила ногу на ногу, покачала ладошкой — делать ей, видно, было нечего. Я еще раз кивнул ей, прошел двором в тупик. Там уже начинали собираться подонки. В целом, не было ничего подозрительного. Я прошел на площадь, дождался трамвая и через полчаса был на Васильевском.

2

На крышке радиоприемника уже появился тонкий белый налет. С этим было бесполезно бороться так же, как с испарениями, с мухами, с чумой.

— С опричниной, — добавил я. Сам не знаю, почему она пришла мне на ум.

Я открыл окно, отклеил от спины рубашку, распахнул ее, снял, бросил на диван. Зеленая муха зудела у моего лица, я пытался отмахнуться от нее рукой. Что-то мне не нравилось. Я походил по комнате, постоял возле книжного стеллажа, пощелкал ногтем по корешкам, отошел. Открыл дверцу шкафа, заглянул туда, закрыл. Закурил, сел на диван, некоторое время сидел, задумавшись. Что-то мне не нравилось, и я пытался понять, что именно. Как будто я играл в какую-то игру, где что-то было спрятано, и я должен был найти, но не знал, что. Я согнал зеленую муху с лица, встал, прошелся по комнате до окна. Внизу тарахтела мотором инвалидная коляска. Далекий ангел распространял над городом жару. У меня не было к нему никаких вопросов. Я отошел от окна, прошел в ванную, постоял там. Осмотревшись, взял с полочки непочатую коробку стирального порошка, внимательно осмотрел ее. Да, так оно и было: кто-то аккуратно распечатывал коробку, а потом пытался заклеить ее, но это у него получилось хуже — тот, кто здесь побывал, не догадался захватить с собой клей.

«Кто-то думает, что у меня что-то есть, — подумал я. — Всего-то и узнать — кто», — я поморщился.

Я выдавил на подбородок из тюбика мыльного червячка и стал взбивать пену.

«Похоже, что именно за этим кто-то звонил ночью Людмиле, — я остановил бритву на своей щеке. — Да, возможно. Чтобы узнать, там ли я или уже отправился домой. Да, сначала позвонили, а потом... То есть, видимо, этот длинный следил за домом... Конечно, он не видел, чтобы я вышел оттуда, и решил позвонить, проверить. Или кто-то другой позвонил. Возможно, даже отсюда. А тот следил. Зачем? Если просто, чтобы позвонить сюда, когда я выйду, то ничего, а если... — я вспомнил того, на вокзале, который ощупывал меня. — Он потом звонил из автомата. Наверное, сюда. А здесь, по-видимому, все обыскали тщательно и осторожно и постарались, чтобы я ничего не заметил. Значит, действительно, не все ампулы у них, и они не знают точно, кому Стешин передал то, чего они не получили, а может быть, они предполагают, что ко мне они могли попасть от Людмилы».

Я подумал, что они могут повторить свой обыск и, что гораздо хуже, могут попытаться проникнуть к Людмиле. Ведь пытались.

Я разделся, влез в ванну и чуть не задохнулся от жестких, ледяных струй. Сделал немного потеплей.

«Надо посмотреть еще на кухне, — подумал я. — Может быть, они там что-нибудь нашли. Или спрятали», — я усмехнулся.

Я как следует растерся полотенцем, натянул брюки. Прошел на кухню. Пачку какао они не распечатывали, просто прокололи чем-то тонким в двух местах. Однако это мне ничего не добавило кроме уверенности в том, что предмет, который они искали был не больше десяти сантиметров в длину.

Я подумал, для чего убийце или его сообщникам искать у меня эти ампулы. Так ли они им нужны? Конечно, им нужно было обезопасить себя от возможного провала — они убили Стешина. Но для чего им теперь искать какую-то никому не нужную смесь, которая сама по себе уже их не раскрывает, так как неизвестно, где и для чего она изготовлена. Нет, вероятно, это все-таки не набор случайных ингредиентов, как сказал мне следователь. Видимо, сама эта смесь им зачем-то нужна. Людмила знает, и она подвергается наибольшей опасности.

«А может быть, это следователь? — подумал я. — Может быть, он искал у меня ампулы? Не те со странной смесью, а другие, одной из которых был отравлен Стешин. Почему, в конце концов, этот следователь должен верить мне?»

Я вышел в прихожую и взялся за трубку, раздумывая, не позвонить ли мне ему, уточнить этот вопрос, но подумал, что даже если это так, он все равно не сознается, а я своим звонком дам ему моральное преимущество.

Моя рука задрожала от длинного телефонного звонка. Я подождал, пока он умолкнет, и поднял трубку. В трубке послышался неясный звук вроде гадкого смешка, потом сипловатый голос — я сначала не понял, мужской или женский — тихо произнес:

— Привет.

— Привет, — сказал я.

— Ну, как там у тебя?

— А как должно быть? — спросил я.

— Тихо, спокойно, — ответил этот неизвестный тип.

— Ну вот, так и есть.

— Так и будет, — сказал этот тип.

— И это все? — спросил я.

— В общем, все, — сказал он. — Главное, чтоб нервы были в порядке.

— У меня в порядке, — сказал я.

Тот помолчал.

— Иногда человек принимает одно за другое, — сказал он. — Понимаешь, что я имею в виду?

— Нет.

— Ну, делает неверные выводы. Кто-то слушает этот бред и думает, что так оно и есть, а на самом деле просто мания преследования. Теперь понял?

— О чем ты?

— Людмила, — сказал он. — У нее все это налицо: раздвоение личности, слуховые и зрительные галлюцинации и так далее. Все, что она говорила об определенных людях, просто паранойя. Так что не бери в голову.

Он явно брал меня на пушку, он не мог знать содержание нашей вчерашней беседы. Конечно. И он предположил, что она сказала мне больше, чем сказала.

— Мне она не показалась параноиком, — осторожно сказал я.

— Это раньше, — сказал он. — Но с тех пор прошло некоторое время.

Я потряс головой. Черт. Мне показалось, что я сам что-то не так понимаю. Внезапно до меня дошло, о чем он говорит. Мне захотелось пить.

— Где она? — спросил я, сглотнув непонятно что.

— Будешь себя хорошо вести, ничего с ней не случится, — ответил этот подонок.

— Говори, где она.

— Щас, — равнодушно сказал он. — И еще адрес секретного завода в придачу. Лучше послушайся моего совета и не дергайся.

— Какой в этом смысл? — сказал я. — Если я уже все знаю...

— Если б ты знал все, — прервал он меня, — тогда и разговор был бы другой. А ты не знаешь, где она, значит, знаешь не все. Повторяю, не дергайся, иначе ты ей только навредишь.

Что ж, в этом был резон. Я подумал, как много я, по их мнению, знаю. Подумал, что, по-видимому, достаточно много, если они решили позвонить мне.

— Но кое-что я все-таки знаю, — сказал я. — Почему бы вам не грохнуть меня на всякий случай?

— Чудак, — снисходительно ответил он. — Зачем зря светиться?

Конечно, он понял, что я блефую, но у меня в запасе был еще один козырь. Впрочем, пока такой же блеф.

— Хорошо, — сказал я. — Допустим, у меня есть то, что вам нужно. Может быть, мы встретимся и поговорим об этом?

— А что нам нужно? — мне показалось, что я вижу его гаденькую усмешку, одну только усмешку, без лица.

— То, что вы искали в моей квартире, — сказал я. Я подумал. — Вещественное доказательство.

По его молчанию я понял, что попал в точку. Главное, не проброситься на следующей карте. Я ждал.

— Вещественное доказательство чего? — наконец спросил он.

Я подумал: вещественное доказательство убийства? Нет, это доказательство убийца забрал. Тогда чего же?

— Опустим это, — сказал я. — Мы оба знаем, о чем идет речь.

— Хорошо, — в его голосе прозвучала осторожность. — Ты уверен, что это, — (он подчеркнул слово «это»), — ты уверен, что это у тебя?

— Я держу это в руке, — сказал я. Я подумал, что надо направить его по ложному следу, хотя они, конечно, все равно будут проверять, но если они пойдут на переговоры, я выиграю немного времени. — Я получил это от Стешина, — добавил я.

— А кто это? — равнодушным голосом спросил он.

— Парень, который мне кое-что рассказал.

— Вот как? И что же этот парень тебе рассказал? — в его голосе явно слышалась издевка.

— Ты хочешь получить ампулы?

— А сколько их у тебя? — спросил он небрежным тоном.

Я подумал, что у следователя должно быть как минимум две ампулы, по-видимому, две и было. Одну ампулу Стешин испортил сам — они это, наверное, просчитали. И кое-что они пытались найти у меня.

— Четыре, — сказал я.

— Многовато, — ответил подонок. — Мне столько не надо.

Черт! Я же сам только что, подсчитывая, учел ту ампулу, которую испортил Стешин. Черт!

— Эй, — крикнул я в трубку, но оттуда уже раздавались короткие гудки. Я положил трубку на рычаг очень осторожно, именно потому, что мне хотелось разбить ее о стенку. Я стоял возле аппарата, натужно пытаясь сообразить, что к чему. Где-то стало горячо: возможно, у Тетерина, но к нему путь был закрыт.

В комнате как будто не было воздуха — только жара. В этом пространстве я беззвучно манипулировал с рубашкой; не касаясь пальцами, завязал перед зеркалом галстук — загорелый субъект напротив вряд ли чувствовал больше меня. Переместившись к дивану, я присел, чтобы покурить.

«Значит, эти ампулы все-таки им зачем-то нужны, — подумал я. — Почему-то они не хотят, чтобы они были в чужих руках. А может быть, это не их ампулы? — внезапно подумал я. — Может быть, здесь совсем не то, что я предполагал. Тогда нужно искать владельца этих ампул. Настоящего владельца. Потому что, похоже, что эти ампулы были похищены дважды. Один раз Стешиным, но еще до Стешина этими бандитами. Где, и какое значение может иметь для них эта маленькая партия какого-то препарата, который, в сущности, даже не наркотик?

Теперь — звонок, — подумал я. — Вероятно, они звонили не для того, чтобы усилить эффект от обыска, который они, кстати сказать, провели осторожно и деликатно. Звонили просто, чтобы узнать, известно ли мне вообще что-нибудь об этих ампулах. Теперь, после моего «прокола», они поняли, что ампулы не у меня — ведь они знали, сколько их должно было остаться.

А может быть, действительно где-то горячо? — подумал я. Может быть, мои последние шаги? Может быть, вчера я где-то оказался слишком близко? Где? Иверцев не похож на преступника. На наркомана — тоже. Тетерин? Но туда после вчерашнего путь мне заказан. Где же я там «прокололся»? Мне казалось, что Инна напряглась раньше, чем я упомянул Людмилу. О чем же я тогда говорил? Так, нес какую-то чушь. Она тогда вышла из комнаты и не закрыла дверь до конца, а я отразился в трельяже... Да, она следила за мной. Зачем? На всякий случай? Но что у них можно украсть? Нет, наверное, все-таки вопрос о Людмиле. Но почему всякий вопрос о Людмиле так настораживает художников? Ну, в данном случае жену художника, но это все равно.

Что за вздор? — подумал я. — Причем здесь художники. И там, у доктора художники, — подумал я. — И почему Людмила так настойчиво интересовалась, знаю ли я кого-нибудь из них? Я вспомнил ее вопрос: «Это правда? Никого?». «Никого», — ответил я тогда. Но потом я спрашивал о ней и там, и там, а сегодня этот звонок и шантаж ее именем. Ампулы, художники... С какой стороны дует ветер? — подумал я. — Ни с какой, и солнце в зените. Однако нельзя давать ситуации застаиваться, — сказал я себе, — иначе они сообразят, что мне ничего не известно, и больше никак себя не проявят. Или, что еще хуже, — подумал я, — проявят себя в другом месте».

Я встал, прошелся по комнате, надел пиджак. За окном от горячего напряжения дрожал невидимый воздух.

— Горячо? — спросил я ангела. — Горячо, — сказал я, — но я по-другому отношусь к жаре.

3

Все-таки на Литейном было не менее жарко, чем у меня, на последнем этаже, а может быть, и еще жарче, потому что там, на открытом месте нещадно пекло солнце, но здесь, в подъезде, я на минуту как будто погрузился под воду, и мои движения тоже казались мне замедленными, как под водой. Здесь, между лестницей и заплесневелой стеной было тихо и сумрачно, и я не сразу разглядел многократно крашенную эмблему на дверце телефонного щита. Эмблема была из двух винтовок и пятиконечной звезды, вероятно щит был поставлен еще в тридцатые годы. С некоторым усилием мне удалось поездным ключом повернуть трехгранный стержень замка. Медленно открыв дверцу, я нашел нужные мне клеммы и отвернул их, но кабель пока оставил на месте. Я опустил ключ, и отвертку в атташе-кейс, где на всякий случай лежали еще плоскогубцы, беззвучно закрыл дверцу, и когда я вышел из парадной, передо мной в пылающей витрине заплясал кордебалет из нечетного количества женских ног — сейчас они все показались мне черными. Отвернувшись от них, я с нетерпением уставился на желтый срез жирной спины на стекле телефонной будки. Пухлый, розовый локоть время от времени прижимал к стеклу побелевший пятачок — женщина не торопилась. Я вынул сигарету, размял ее, прикурил от невидимого пламени. Скрюченная, как обожженная булавка, спичка упала на тротуар, рассыпалась. Растер ее ногой. Вошел в горячую, пахнущую резиной будку. Передвинув сигарету в угол рта, я снял с рычага трубку и набрал номер.

— Алло, Иверцев? — спросил я, услышав на том конце вежливый, безразличный голос.

— Да, это я, — сказали там. — С кем имею честь?

— Неважно, — прогнусавил я. — Есть маленькое предупреждение (мредумреждение). Очень советуем тебе сидеть спокойно и не рыпаться.

После недолгого молчания там спросили:

— Кто советует?

— Неважно, — сказал я. — Поступило такое предложение. Сидеть смирно, не рыпаться, а главное, не болтать языком.

— А как понимать это предложение? — спросил Иверцев, и голос его оставался таким же бесцветным и равнодушным. — Хотелось бы получить ответ поточнее.

— Ну что ж (чнож), — сказал я мерзким голосом, — скажу поточнее, чтоб потом не обижался, что тебя не предупреждали. Вчера к тебе заходил один любопытный. Так вот хорошо бы, чтоб он больше не заходил. Ну, а если зайдет, не болтай лишнего. Говори об искусстве.

Иверцев попытался еще что-то спросить, но я, сообщив ему о смерти Стешина, которого он, может быть, и не знал, пообещал ему такой же конец и повесил трубку. Я вышел из будки. Во рту было противно, как после долгой матерщины.

Я вошел в подъезд (теперь он не казался мне таким прохладным), прошел мимо лестницы к выходу во двор. Открыл дверцу, вывернул винты, отсоединил концы. Закрыл щит, но запирать уже не стал — не было времени. Я прислушался: все пока было тихо. Я прошел подъездом на улицу и услышал, как за мной захлопнулась тугая, тяжелая дверь. Дойдя до светофора, я перешел Литейный и остановился на той стороне, на углу. Отсюда был хорошо виден дом и подъезд Иверцева, но меня ему было бы трудно увидеть, если специально не искать. Теперь стоять и ждать, когда художник появится из парадной. Вот появился, вернее, выскочил, влетел в замедленное хаотическое движение разноцветных частиц чужеродным телом и заспешил, выбиваясь из общего ритма, в сторону Невского проспекта.

Одно удовольствие следить за таким «конспиратором» — в своем черном или почти черном костюме он выделялся в пестрой толпе, как муха на леденцах. Я пошел параллельно по своей стороне над мчащимися навстречу автомобилями — на той стороне они обгоняли его. Время от времени проплывавший над машинами и над людским потоком троллейбус на секунду закрывал Иверцева от меня, но тут же я снова находил его пыльную фигурку в пестрой толпе. Я только боялся, чтобы он не уехал на одном из этих рогатых чудовищ. Но нет, не уехал. Идя по разным сторонам Литейного, мы остановились на двух его углах, чтобы переждать мчащийся по Невскому непрерывный поток машин. На той стороне, от Владимирского до Фонтанки, над машинами и людьми, там колышутся красные флаги, струганные палки, значки, цифры, портреты — там, видно, готовятся к какому-то действию. На секунду в потоке автомобилей высвободилось какое-то пространство — сутулый человек на той стороне шагнул с тротуара и пробежал до белой полосы. Мне пришлось пропустить вильнувшую черную «волгу», отскочить назад, чтобы не попасть под другую, зеленую, потом микроавтобус, выскочив из первого ряда, устремился на меня, но я — уже на островке безопасности. Зеленый свет загорелся, но Иверцев на той стороне, он уходит по Владимирскому проспекту вперед. Обогнув задержавшийся на переходе пикап, я выскочил на тротуар и остановился, отрезанный от Владимирского марширующей толпой пионеров. Голоногие, в красных пилотках мальчики, девочки размахивают руками. Некоторые тащат палки с портретами, с номерами, с названиями дружин и отрядов, впереди рядом со знаменем шагает барабанщик.

Я занервничал. Иверцева мне уже не видно отсюда. Как бы мне прорваться сквозь эти шеренги, но в них ни одного просвета, и до конца колонны еще далеко. Бьют барабаны, болтаются на древках знамена, на оструганных палках на прибитых дощечках мелькают яркие буквы. Прошли красные пилотки, прошли голубые, снова пошли красные. Перед красными над чьими-то тонкими ножками проколыхало обвисшее знамя, еще барабанщик, за ним — двое. Светловолосый крепыш с полированной палкой. На палке — небольшой портретик ушастого мальчика в пионерском галстуке. Девочка с одухотворенным лицом несет на такой же палке дощечку с написанными под настоящие печатными буквами:

ДРУЖИНА им. ПАВЛИКА МОРОЗОВА

Сбоку огромными шагами марширует старуха в железных очках: ровесница Павлика, она была пионеркой в двадцатые годы, комсомолкой в тридцатые, в начале семидесятых она впала в счастливое детство. Седые космы торчат из-под красной пилотки, шагая ать-два она отмахивает деревянным автоматом в костлявой руке.

Вот пространство — сейчас проскочить между юных дебилов, но кто-то, цепко хватает меня за локоть и держит. Я опоздал. Я с досадой обернулся: седоусый дед, улыбаясь мне отеческой улыбкой, любовно проворчал:

— Успеешь, сынок.

Я скрипнул зубами.

— Наша смена идет, — улыбается он все той же фальшивой улыбкой.

Я достал сигареты.

— «Зарница», — уважительно произносит старик.

— Что?

— Патриотическая игра.

— Хм...

— Сигареткой не угостишь?

— Нет.

Пенсионер отодвинулся. Справа загорелся красный свет. Половина колонны осталась на той стороне. Я прошел немного по Владимирскому вперед — ищи ветра в поле.

«Ладно, не все потеряно, — сказал я себе. — Мы еще вернемся к этой теме».

4

Внизу, на площадке, по дневному тускло, а сверху доносятся хриплые голоса и чей-то рыгающий смех. Еще один смех присоединился к нему: звонкий, молодой, возможно, принадлежащий хрупкой блондинке. Это где-то на третьем этаже. Я подошел к шахте, нажал кнопку. Машина загудела, за металлической сеткой пошел трос, кабина медленно приближалась, погромыхивая на этажах. Лифт, кажется, был наверху. Для Людмилы, пожалуй, рановато. Я вспомнил о мероприятии, поморщился. Отмахнулся от этих мыслей. Открыл дверь, вошел в кабину. Здесь сохранялся недавний запах сигаретного дыма: кто-то недавно курил по пути на шестой этаж. Никого не должно было быть. Подумал, что, может быть, и не на шестой, а те, пониже. На площадке третьего этажа я заметил здешнюю блондинку в мини и двух незнакомых мне подонков. Они о чем-то оживленно болтали — видимо, еще не успели как следует накуриться. Выше никого не было, площадка шестого этажа была пуста. Я нажал круглую кнопку на черной, старомодной коробке звонка — никакого ответа. Я позвонил снова, присел на подоконник, подождал. Еще раз подошел к двери, осмотрел замок, дернул за ручку: замок не был заперт, просто защелкнут на язычок — эту ее привычку я уже знал. Я подошел к соседней двери, подергал ее: замок держал слабо — он тоже был только защелкнут. Я внимательно осмотрел защельник: вверху и внизу были дырки от крупных гвоздей: было видно, что гвозди из двери вытащены недавно. Я подумал, что если это опергруппа осматривала квартиру, то жилконтора снова должна была ее опечатать, однако не стал особенно размышлять на эту тему. Я вынул нож (свой недавний трофей) и, нажав кнопку, выбросил лезвие. Вставил в щель и, немного повозившись, открыл замок. Я подумал, что сыщики в прошлый раз, так же, как и я, просто отжали язычок, а, уходя, не стали заботиться о пустующей квартире. На мгновение я замер на пороге темной прихожей, и из открытой мной двери на пыльный паркет упал светлый квадрат рассеянного света вместе с моей раздвоенной тенью. Осторожно, повернув ручку, чтобы не прозвучало щелчка, я закрыл за собой дверь. Было тихо. Я нашарил выключатель и включил в коридоре свет — очень тусклый: лампочка, как и все здесь, была покрыта густым слоем пыли. Я потянул на себя дверь и, сделав шаг, резко повернулся на месте, не потому что ожидал нападения, а просто по отработанному рефлексу. Ни слева, ни справа от двери никого и не оказалось. Пустой и длинный, такой же, как в соседней квартире, коридор с обшарпанными неопределенного цвета обоями, с обрывком телефонного провода на левой от меня стене был слабо освещен дневным светом, сочившимся из-за угла. Осторожно двигаясь вдоль стены, я дошел до поворота и заглянул туда. Ничего нового меня здесь не ожидало: так же было пусто, и свет, более яркий, чем за углом, падая из раскрытой двери кухни, достигал противоположной стены. Те три двери были закрыты, была закрыта и дверь в этой части коридора, и вторая, слева от нее. Я повернулся и вошел на кухню. Это было большое, как и в соседней квартире помещение с крашеным, дощатым полом, с большой кухонной плитой, рядом с которой находилась еще одна, газовая; с огромной медной раковиной слева от входа; посреди кухни стоял старый деревянный кухонный стол, видимо, брошенный здесь при переезде; стена, общая с соседней кухней была кроме раковины ничем не занята. Одно из двух окон, первое от людмилиной квартиры было открыто, и это меня заинтересовало, тем более, что перед ним стоял единственный в кухне стул, но я решил прежде осмотреть остальные комнаты. Я вышел из кухни и открыл первую от угла дверь. Эта комната была довольно большой, метров около двадцати, с грязным и вспученным паркетом, с отставшими зеленоватыми обоями, на которых кое-где остались темные пятна от мебели и картин; с высоким окном, которое было закрыто, закрыта была и форточка — затхлый, нежилой воздух неподвижно стоял вокруг. Комната была пуста. Я вышел и открыл дверь во вторую комнату: она была квадратной, о двух окнах, и выглядела поновей: обои здесь были в голубую и серую полоску и не успели выцвести до переезда семьи, во всяком случае, здесь не было темных пятен на стенах. На письменном столе, стоявшем между двух окон, валялись покрытые черной пылью стеклянные трубки, змеевички, одна реторта, еще какая-то незнакомая мне химическая посуда. Здесь же лежало несколько картонных папок-скоросшивателей, какие-то листки, видимо, это был рабочий стол генерала. Ящики из стола были вынуты и стояли стопкой у стены. Груда бумажного и тряпичного хлама была свалена в углу, наверх попал фотографический пейзаж пустыни с верблюдами в черной рамке с треснувшим по диагонали стеклом. По правой стене была открыта дверь в соседнюю комнату — я прошел туда. Эта комната тоже была лучше и чище первой, хотя и того же размера. На закрытом окне висела тюлевая совершенно черная от пыли занавеска. Здесь стояло два темных, резных дубовых стула и пустой платяной шкаф. Еще была ниша, задернутая плюшевой занавеской. Я отодвинул ее, подняв целое облако сухой пыли, — там ничего не было. Я вышел из комнаты в коридор и прошел в туалет. Следующая дверь вела в ванную: там не было ничего кроме огромной фаянсовой ванны и труб, подплывших ржавчиной сквозь масляную краску на стыках. На полу, на кафельных плитках, девственная пыль — никто не входил сюда. Я вернулся на кухню: этот стул, расшатанный венский стул, стоящий у окна, повернутый к окну, очень заинтересовал меня. К тому же он был чисто вытерт, и можно было предположить, что кто-то пытался с удобством устроиться здесь, чтобы подслушивать разговоры. Я не знал, разговаривала ли Людмила со Стешиным на кухне, но может быть, разговаривала, и может быть, кто-то об этом знал или просто попробовал этот способ.

Тут мне пришла в голову одна идея, и я вышел в коридор, чтобы проверить это предположение. Я оказался прав: концы телефонного провода были оголены и совсем недавно зачищены. Видимо, кто-то пытался прослушивать телефонные разговоры Людмилы. Не сегодня, но, может быть, вчера и, наверное, раньше. Я стоял у стены, возя пальцем по Т-образному следу от телефонной полочки на пыльной стене. Сквозь пыль проступал перевернутый газетный шрифт: вероятно, обои клеили позже, когда уже был телефон. Я пока не мог сделать никаких выводов, но все было очень близко, вертелось вокруг, — ситуация была чревата большими событиями.

Мне показались шаги за стеной, и я прислушался. Нет, как будто, ничего не было слышно. Я стоял, напряженно вслушиваясь, чтобы проверить, действительно ли был какой-нибудь шум, и откуда он доносился, — или это мне только послышалось в здешней тишине. Здесь, в пустой квартире, каждый звук, донесшийся извне, мог, многократно отразившись и запутавшись в комнатах, явиться совсем не с той стороны, откуда он происходит. Нет, приложив ухо к стене, я убедился, что в соседней квартире действительно кто-то есть.

«Может быть, это Людмила? — подумал я. — Тогда почему она не открыла на мой звонок? Нет, это не Людмила».

Я достал носовой платок и вытер щеку. Тихо вышел в прихожую. Осторожно, подложив сложенный вчетверо платок под язычок замка, закрыл дверь. На лестничной площадке никого не было. Подошел к двери людмилиной квартиры, прислушался, не идет ли кто-нибудь сюда. Ничего оттуда не было слышно. Я не стал больше звонить — был уверен, что это не Людмила. Я вынул нож, нажал кнопку. Вставил лезвие в узкую щель и стал со всей возможной осторожностью отжимать замок. Я надеялся, что никого нет в коридоре, но звук открываемого замка можно услышать и из комнаты или кухни. Мне понадобилось некоторое время, чтобы открыть дверь. Наконец удалось это сделать. Я тихо вошел в коридор. Лампочка в коридоре не горела, и квартира казалась пустой или спящей. Я быстро и бесшумно прошел по коридору, открыл дверь в ванную, заглянул туда. Прикрыв дверь, выглянул на кухню и тогда ворвался в комнату Людмилы. Там было пусто. Я открыл дверь в башню, взбежал по лестнице; откинувшись к стене, заглянул. Спустился. На всякий случай толкнул одну и другую двери в комнаты людмилиных теток: не похоже было, чтобы их кто-нибудь открывал. Я вернулся на кухню, вышел на середину, огляделся. Нет, вероятно, это все же были какие-то посторонние звуки. Я постоял, пока не загудел уходящий отсюда вниз лифт. Подумал, кто бы это мог быть. Подумал, что уж во всяком случае не я, потом прошел в ванную. Там я внимательно осмотрел пакет с мыльным порошком — больше нечего было осматривать.

Опять с неудовольствием подумал о привычке Людмилы, уходя, захлопывать за собой дверь. Так не делают даже, когда выходят в магазин за какой-нибудь мелочью, а уж Людмиле в ее положении...

Внезапный шум и голоса на лестнице отвлекли меня от этих мыслей. Я услышал, как открылась дверь в соседней квартире и вслед за тем за стеной послышались шаги нескольких человек. Я прошел по коридору и стал у двери. Из генеральской квартиры доносились голоса каких-то людей. Разговаривали громко, не таясь, но отсюда я не мог разобрать, о чем. Я открыл дверь, секунду поколебался и прошел в соседнюю квартиру. В коридоре уже никого не было. Я прошел на кухню и остановился в дверях. Посреди кухни стоял милицейский сержант и еще три человека.

— Вот он! — крикнул один из них, торжествующе указывая пальцем на меня. — Это он, я узнал его!

Я не понял и спросил милиционера, что этот, маленький несет. Видимо, сержанту тоже было не все понятно, а может быть, мое недоумение сбило его с толку, и, честно говоря, я пока и сам еще ничего не понимал, но тут вмешался другой, высокий, плотный, начинающий седеть брюнет. Он подтвердил сбивчивые показания маленького, и тогда милиционер наконец принял решение.

Я не стал опровергать их и не стал сопротивляться — я знаю, что никакой сержант в таких случаях не станет более подробно разбираться в ситуации, да мне пока и нечего было выставить против двух свидетелей. Я пожал плечами, повернулся, пошел вперед. Все четверо двинулись по коридору за мной — здесь им было не проскочить вперед. Выйдя на площадку, я, прежде чем они успели опомниться, толкнул людмилину дверь ногой.

— Зачем вы это сделали? — спросил милиционер.

Я не стал отвечать на глупый вопрос.

Спустились по лестнице. Площадка третьего этажа была пуста — блондинки и ее приятелей уже не было там, только валялись несколько окурков и стоял сильный характерный запах их папирос. Я подумал, что они, наверное, испугались шума, который подняли эти общественники. Пока ничего не понимал.

Потом сидели в штабе дружины в одном из дворов в переулке. Перед рыжим инспектором на столе лежала фуражка и пачка «Столичных» сигарет, стоял в поездном подстаканнике стакан крепкого чаю. Инспектор выглядел мирно. Он велел двум дружинникам увести какого-то задержанного в тупике наркомана — вероятно, я показался ему интересней — и стал слушать бестолковый рассказ, героем которого, по-видимому, был я, но сам я пока ничего не понимал. Участковый, так же, как и я, не мог понять последовательности событий, потому что из рассказа сержанта, перебиваемого репликами его добровольных помощников, выходило, что я пришел в четырнадцатую квартиру с лестничной площадки и в то же время, держась за водосточную трубу, влез в нее через кухонное окно из квартиры номер тринадцать. Постепенно выяснилось, что те двое — маленький и седеющий брюнет — вышли покурить из мастерской, принадлежащей конторе «Ленсвета», где они оба работают. Случайно посмотрев вверх, один из них увидел меня, перелезающим из одного окна в другое, то есть из кухни в кухню, как сейчас добавил третий, оказавшийся начальником жилконторы. Пошли в контору, где в этот момент находился и сержант, и все вместе поднялись в квартиру номер четырнадцать.

— А потом уже туда пришел вот этот гражданин, — закончил за всех милиционер. — Вот так.

Мне показалось, что я начинаю кое-что понимать.

— Он из квартиры номер тринадцать пришел, — добавил милиционер после краткой паузы.

— Вы что, там живете? — обратился ко мне рыжий капитан.

— Нет, — выскочил вперед начальник жилконторы, — он там не прописан.

— Но он оттуда пришел. Он потом дверь закрыл. Ногой.

Маленький показал, как я закрыл дверь ногой. Это было смешно, но я не стал смеяться. Я спросил, не подумал ли он, зачем мне было возвращаться в тринадцатую квартиру, после того, как я вылез из нее через окно, а тем более зачем возвращаться в четырнадцатую, когда все они там находились. Все пятеро на минуту задумались.

— Пока не знаем, — сказал наконец капитан. — Наверное, вы это нам объясните.

Он погасил сигарету в пепельнице и вынул из стола какую-то бумажку.

— Документы у вас какие-нибудь есть с собой.

— Нет, — сказал я, — никаких.

— Обыщите, — сказал капитан сержанту.

Я поднял руки, повернулся к сержанту. Он залез ко мне в один карман, залез в другой, вытащил бумажник, положил на стол, из бокового кармана вынул пачку сигарет, из другого — носовой платок, ключи, один из которых мог оказаться и от тринадцатой квартиры, и нож, — все это он положил на стол перед капитаном.

— Ого! — сказал капитан, увидев нож.

Я не оглядывался на остальных, но думаю, что они тоже посмотрели на меня с уважением.

Капитан взял бумажник, заглянул в него, вытащил деньги, засунул обратно, больше там ничего не было.

— С какой целью вы проникли в нежилой фонд?

— С этим тоже подождем, — сказал я. — Давайте лучше позвоним в отделение. Вы или я — все равно. Позвоните следователю, я с ним поговорю — я не хотел бы, чтобы наш разговор слышали посторонние.

Капитан долго смотрел на меня, потом, видимо, решил, что особенного вреда от этого не будет.

— Какой, вы говорите, телефон? — спросил он.

Я сказал. Капитан набрал номер, следователь, на мое счастье, оказался на месте. Капитан рассказал ему обо мне, о том, как и почему меня задержали, потом некоторое время послушал, потом протянул мне трубку.

— Что за фокусы? — спросил меня следователь.

Я не стал вдаваться в подробности, а попросил его приехать, если он может, а если не может, то попросить, чтобы меня отпустили, а мы встретимся с ним потом.

— Вообще, лучше бы вам, конечно, приехать, — сказал я. — Хотелось бы вам кое-что показать.

— А привезти не можете? — спросил он.

— Нет, — сказал я. — Это в квартире. В четырнадцатой, той, где меня задержали.

— На той самой площадке?

— Да.

— Хорошо, — сказал следователь. — Сейчас приеду. Дайте трубку инспектору.

Я дал трубку капитану, и он, послушав, что говорит следователь, хотел отпустить сержанта и остальных, но я попросил его взять у начальника жилконторы ключ, чтобы мы со следователем могли попасть в квартиру №14. Потом капитан поиграл ножиком и со вздохом вернул его мне. Видно было, как ему не хотелось с ним расставаться. Я рассовал остальное по карманом. Мы еще немножко поболтали с ним о том о сем, об умершем на лестнице наркомане и вообще об обстановке в тупике, потом приехал следователь и забрал меня.

5

Хорошо, что я позаботился о ключе. На этот раз дверь была закрыта как следует, на два оборота. Мы вошли, следователь включил свет в прихожей.

— Ну, показывайте, — сказал он.

Я провел его на кухню. Добровольцы уже догадались закрыть окно, но по следам на подоконнике было видно, что его открывали. Я указал ему на стоящий у окна стул. У них все-таки хватило ума его не убирать. Впрочем, какая разница, раз уж они привели в порядок все остальное?

— Этого не было в прошлый раз, — нахмурился следователь. Он посмотрел на меня.

Я пожал плечами. Значит, тот, кто пытался подслушивать, хотел услышать разговоры не со Стешиным, а со мной.

— Окно было открыто? — спросил я.

— Закрыто, — сказал следователь, — но мы не проверяли.

— А дверь? Вы тогда заперли ее на два оборота?

— Конечно, — сказал следователь, — хотя до этого она была просто защелкнута. Я сразу подумал, что преступник мог прятаться здесь.

— Не исключено, — сказал я, — но пойдемте, я вам еще кое-что покажу.

Я прошел в коридор, следователь — за мной.

— Вот, — я показал ему зачищенные концы.

Следователь очень серьезно посмотрел на меня.

— Вы думаете, кто-нибудь прослушивал?

Я развел руками.

— Но для этого нужна техника, — неуверенно сказал следователь.

Это было смешно.

— Сомнительно. Чтобы частное лицо...

— Не случалось? — сказал я. — Конечно. Мы привыкли иметь дело с примитивными громилами, а здесь действует вполне современная банда. Уже сам способ убийства о многом говорит.

— Ну что ж, может быть, вы и правы, — сказал следователь. — Значит, вы думаете, у них есть причина прослушивать разговоры?

— Они так думают, — сказал я. — Или думали. Но сегодняшнее появление этого типа в людмилиной квартире...

— Как вы думаете, что он мог там искать? — спросил следователь.

— Не догадываетесь?

Следователь долго и внимательно смотрел на меня.

— Значит... Значит, в тех ампулах не случайная смесь? — сказал он.

— Значит, нет.

— И эти ампулы у меня, — сказал он. — Тогда кто же они?

— Мне это тоже интересно, — сказал я, — потому что я хотел бы знать, от кого защищать Людмилу.

— Она знает? — спросил следователь.

— Не знаю, — сказал я. — Не знаю, что она знает. Думаю, что они тоже не знают, насколько она в курсе дела. И, конечно, они не знают, что эти ампулы у вас. Но вот вопрос, зачем они им нужны, если это даже не наркотик?

— Подозреваете, что хозяин кто-то другой?

— Вы знаете, кому принадлежала эта квартира? — спросил я, не отвечая на его вопрос.

— Нет, — сказал следователь, — я этого не выяснял.

— Генералу Стешину, — сказал я.

— Стешину? — удивленно переспросил следователь. — Он что, жил здесь? — Он немного помолчал, видимо, переваривал эту информацию. — Тогда у него мог остаться ключ. Почему же он предпочел делать укол на площадке.

— Ну, во-первых, ключа у него могло и не быть, во-вторых, он, может быть, просто боялся оказаться с этим типом один на один. В закрытом помещении. И верней всего, даже не говорил ему, что это его квартира.

— Наверное, они это знали и без него, — сказал следователь, — и, наверное, убийца забрал у него ключ. И воспользовался им, — сказал он.

Может быть, сказать им, чтобы как следует заколотили дверь? — сказал он. — Хотя... Нет, тогда он поймет, что мы его раскололи.

— Поймет, — сказал я.

— Так, значит, эта связь...

— Да, они знакомы с детства, — сказал я.

— Ну... Это не исключает и остальных возможностей, — задумчиво сказал следователь. — Даже тем более, — сказал он. — Может быть, она была единственным человеком, которому он мог довериться. Если они думают, что эти ампулы у нее...

— Лучше б они думали, что у меня, — сказал я. — Но как это сделать?

— Да, — сказал следователь, — может быть, они бы проявились.

«Уже проявились, — подумал я, — только я не сумел этим воспользоваться».

6

Мы вышли на площадку. Я посмотрел на подоконник. Тот самый, где сидел мертвец. Следователь посмотрел туда же, вздохнул.

— Вы домой? — спросил он.

— Да, могут быть кое-какие звонки.

— Давайте, я вас подброшу, — сказал следователь.

— Хорошо, — сказал я.

По дороге следователь рассуждал о том, что если, убив Стешина, преступники показали, что обрубают концы, то почему им не продолжать ту же линию в отношении Людмилы, вместо того, чтобы прослушивать ее разговоры. Не значит ли это, что им жизненно важно получить эти ампулы? Похоже, что они действительно принадлежат кому-то другому. Следователь сказал, что надо найти хозяина этих ампул: вероятно, это какое-нибудь государственное предприятие. Что-то, связанное с фармакологией или медициной, однако вряд ли завод, скорее, какой-нибудь НИИ или лаборатория при больнице, в общем, что-то небольшое и экспериментальное.

— Тогда им не было резона убивать Стешина, — возразил я, — если они хотели получить у него ампулы...

— Они убедились, что их у него нет, — сказал следователь. — Сейчас они предполагают, что ампулы у Людмилы. Или у вас, — добавил он. — Пока они так думают, я надеюсь, Людмиле не угрожает непосредственная опасность. Сейчас они прослушивают ее разговоры, чтобы узнать что-то об ампулах, ну, и заодно выяснить, знает ли она их адрес. Если поймут, что не знает, то и хлопотать особенно нечего. Зачем зря светиться?

Я усмехнулся про себя: следователь слово в слово повторил сказанную мне этим подонком фразу.

Дальше, если не считать нескольких замечаний общего порядка, ехали молча, и я смотрел, как уверенно следователь ведет машину: у меня было такое впечатление, что он отлично знает, где я живу, хотя я и не напоминал ему адрес. Только перед тем, как въехать во двор, он спросил меня, есть ли там место, чтобы развернуться, но мне показалось, что он и это знает.

Я пригласил следователя подняться, и он едва заметно улыбнулся, но я не был уверен, верно ли я понял его. Мы поднялись. Я открыл дверь и пропустил его вперед. В прихожей следователь, остановившись, обернулся ко мне, и я сказал ему, что налево, хотя и дверь в ванную была по той же стене. Но следователь понял меня правильно и сразу прошел в комнату. Он подошел к окну и остановился. Немного постоял, повернулся.

— Вам не скучно, — сказал он, кивнув на ангела за окном.

Я сказал, что схожу, приготовлю кофе, а он подошел к книжному стеллажу и, наклонив голову, стал читать надписи на корешках. Я подумал, спросит ли он меня о Грине, но он не спросил. Я не мог быть абсолютно уверен, что это не следователь побывал у меня в квартире сегодня ночью. Утренний звонок какого-то подонка (предположительно «бутлегера») ни о чем не говорил — ведь это я ему сказал об обыске в моей квартире, а не он мне, он просто не опроверг моего предположения, вот и все. Хотя я, конечно, понимал, что следователю нечего было искать в моей квартире, поскольку ампулы были у него. Все же я подумал, что ничем не рискую, если расскажу ему об обыске, а увидеть его реакцию и услышать его соображения на этот счет во всяком случае не мешало.

Я принес кофе в комнату, сходил за чашками, налил, мы сели — следователь на диван, а я в кресло напротив, — закурили. Следователь все осматривался вокруг. Похоже, что он здесь все-таки не был.

— Кто-то сделал здесь обыск, — сказал я.

Следователь поставил чашку на блюдце.

— Когда? — спросил он.

— Этой ночью, — ответил я.

— Как вы обнаружили?

Я рассказал ему и показал проколотые коробки. Я пока не стал рассказывать ему о звонке, о слежке за людмилиной квартирой тоже, тем более, что последнее могло быть и ошибкой, однако оба мы были уверены в том, что искали ампулы — больше у меня этим людям нечего было искать.

Следователь был озабочен. Он сказал, что теперь, не найдя этих ампул у меня, они станут искать их у Людмилы.

— Уже искали, — сказал я. — Этот светло-серый, которого бдительные граждане приняли за меня.

— Там ничего? — спросил следователь. — Вы проверили?

— Не успел как следует, — сказал я, — но думаю, что и он не успел.

Следователь сказал, что тот теперь наверняка повторит попытку, и что мне надо быть там. Я согласился, хотя бандиты, конечно, тоже понимали, что ампулы могут быть где угодно. Однако следователь сказал, что когда они их не найдут, то станут нажимать на меня. Например, шантажировать меня Людмилой (я вспомнил, что это уже было), а когда они поймут, что ампул нет и у нее, они могут просто попытаться от нее избавиться. Он сказал, что не известно, что им удалось подслушать у окна и, может быть, по телефону, но даже если не много, то они все равно могут решить не рисковать, тем более, что мы с ним так и не знаем, в чем заключается дело. А опыт Стешина говорит, что это вполне реально, добавил он.

Я подумал, как убедить их в том, что она ничего не знает, особенно, если им известно о ее знакомстве со Стешиным.

— Ну, хорошо, — сказал следователь. — Спасибо за кофе. Поеду.

Я проводил его до дверей, вернулся в комнату. Закурил, сел на подоконник и стал ждать, когда следователь появится во дворе. Он появился, задрав голову, стал разыскивать мое окно, нашел. Я помахал ему ладонью, он махнул рукой, сел в машину. Серая «волга» плавно развернулась и скрылась под аркой. Я докурил сигарету, вышел в прихожую и набрал номер.

К телефону подошла какая-то старуха и на мой вопрос ничего не ответила и ушла. Я слышал какие-то отдаленные звуки, голоса, потом опять возник старушечий дискант:

— Он сейчас подойдет.

Через несколько секунд я услышал оттуда:

— Иверцев у телефона, — голос был напряженный.

Я напомнил о вчерашнем визите и понес какую-то не очень убедительную галиматью насчет покупки картины, но что я хотел бы еще раз посмотреть прежде, чем окончательно выбрать, и хотя это, наверное, достаточно дорого...

— Дорого, — прервал меня Иверцев. — Не беспокойтесь о предлоге. Не надо никакого предлога. Приезжайте и желательно поскорее. Хотя... Знаете, лучше где-нибудь в другом месте.

— Хорошо, давайте в другом месте, — меня это даже больше устраивало. — Где?

Мы договорились встретиться в летнем кафе на бульваре, неподалеку от Невского, и когда я повесил трубку, телефон тотчас же зазвонил снова.

— Добрый вечер, — сказали приятным интеллигентным баритоном. Звонил шеф. — Вы не забыли о письме? — спросил он.

— О каком письме? — я все еще был занят своими мыслями. — Ах, об этом, конечно. Вы хотели внести свои поправки.

— Я это сделал, и хотел бы передать его вам завтра.

— Завтра? Отлично, завтра, — сказал я. — Когда?

— Я буду в институте только во второй половине дня, — сказал он, — но хотел бы встретиться с вами еще утром. У вас там близко бумага и ручка? Запишите адрес.

— Я знаю, — сказал я.

— Да нет, я буду у моего отца. Там гараж.

Я записал время, адрес и отправился на свидание с Иверцевым.

7

Узкий бульвар посредине улицы упирался одним своим концом в старинное полукруглое здание вроде манежа с обширной колоннадой, огибающей его по всей окружности. Он был разделен на две части голубым пластиковым строением, в котором из двух широких окон торговали лимонадом, сухим вином и горячими сосисками на картонных тарелках. В одну сторону от этого павильона почти до конца бульвара были расставлены столики с приделанными к ним круглыми, металлическими, крашеными табуретами; за павильоном был просто бульвар со скамейками.

Стоя под деревом, я выкурил сигарету и пригляделся к публике, населяющей летнее кафе. В этот час здесь было еще не много народу, как это бывает часам к девяти, и художник сидел за отдельным столиком, спокойный и отчужденный, и, вероятно, эта его отчужденность охраняла его от подвыпивших любителей пообщаться. Перед ним на влажном, видимо, только что вытертом столике, стояли два стакана белого вина, наверное, один для меня. Увидев меня, Иверцев встал и жестом пригласил меня сесть. Я сел, положил на стол сигареты, предложил ему закурить. Он не отказался. Я начал было извиняться за то, что надоедаю ему своими проблемами, но он сразу прервал меня.

— Не надо, — сказал он, — не будем об этом. Я знаю, что вам нужно. Людмила? Сейчас я знаю не больше вашего.

— Но может быть, что-нибудь другое, — сказал я. — Если сложить...

— Может быть, — сказал Иверцев. — Я вчера не хотел вам ничего говорить, но сегодня...

Я попробовал вино — оно оказалось хорошим.

— Что-нибудь изменилось? — спросил я.

— Изменилось, — сказал Иверцев. — Я узнал, что она похищена.

— Я это знаю, — сказал я.

— Почему вы ее разыскиваете?

— По причинам личного свойства, — сказал я.

— Но она замужем, — возразил Иверцев.

— Кто он, — спросил я, — и почему он ее не ищет?

— Он ищет, — сказал Иверцев, — как может. Но он должен быть осторожен. Его в любой момент могут выдворить из страны. Он иностранный гражданин, швед.

— Вы с ним говорили?

— Я с ним не знаком, — ответил Иверцев.

— Вчера вы говорили другое.

— Вчера я не знал, кто вы, — сказа Иверцев.

— А сегодня знаете?

— Во всяком случае, я знаю, что кто-то очень не хочет, чтобы вы нашли Людмилу.

— Вы думаете, это власти? Думаете, не хотят выпустить ее из страны?

— Не думаю, — сказал Иверцев. — Впрочем, не знаю. Все может быть. Мне сегодня звонили и угрожали. Я понял, что это из-за вас. Оба они говорили измененными голосами.

Я поперхнулся вином.

— Оба? Когда звонили? — спросил я.

— Первый раз днем, где-то около полудня, а потом еще раз, часа полтора назад.

— Что говорили? — спросил я.

— Примерно одно и то же: угрожали, советовали «не рыпаться». Я понял, что это связано с вашим визитом ко мне. И с Людмилой, — добавил он, — с вашим интересом к Людмиле.

— Почему вы так решили? — спросил я.

— Они говорили о вас.

— Что именно?

— В первый раз мне сказали «не рыпаться», сказали, что вчера ко мне заходил какой-то фрайер и чтоб я держал язык за зубами. Но я не знал, что они имели в виду. Впрочем, я догадался, что дело касается Людмилы, поскольку вы ей интересовались. Догадался даже, что с ней не все в порядке. Тогда решил проверить.

— Так. А что говорили во второй раз?

— Да, в общем, то же самое: опять «не рыпаться», заниматься своими делами и не сходить с ума. Предупредили, чтобы я с вами не связывался.

— А как они меня при этом называли? — поинтересовался я.

— Никак, — ответил Иверцев. — Просто описали. Потом, правда, в конце разговора обозвали... — Иверцев замялся.

— Ничего, — сказал я, — это не важно. Когда я до них доберусь, они будут меня называть как-нибудь иначе. А что вы им ответили? — спросил я.

— О чем?

— Ну, они, наверное, спрашивали, что мне нужно.

— Я сказал, что вы интересуетесь живописью.

— Так. А они?

— Этот, что звонил позже, сказал, что когда человек интересуется живописью, он идет на выставку, а не шляется по мастерским. Еще сказал, что он знает, чем вы на самом деле интересуетесь.

«Кажется, здесь горячо, — подумал я, — кажется, я кому-то наступаю на пятки. Похоже, дело вообще касается художников. Интересно, каким образом?»

— Ну и что вы ответили этому типу насчет мастерских?

— Сказал, чтоб не совал нос не в свое дело. Сказал, что не испугался его приятеля и что он тоже не страшней.

— Так. А что он вам ответил?

— Вот-вот, — оживился Иверцев. — Это интересно: он как будто удивился. Он спросил, о каком приятеле я говорю. Я сказал, о каком.

— А он?

— Он сказал, чтоб я не пудрил ему мозги. Сказал, что никто мне не звонил. Я думаю, они просто недостаточно хорошо согласовали свои действия. Потом он сказал, что они с приятелем серьезные люди и не угрожают такими пустяками, как, например, «начистить портрет». Не очень верится, — сказал Иверцев. — Наверное, все-таки преувеличивает.

— Боюсь, что нет, — сказал я. Я глотнул вина. Оно показалось мне уже не таким приятным, как сначала — то ли оно уже согрелось...

Я взял из пластмассового стаканчика салфетку и написал свой телефон.

— Как вы думаете, почему они не ограничились одним звонком? — спросил я, хотя и сам знал, почему.

— Понимаете, — неуверенно сказал Иверцев, — я думаю, они меня проследили. Стоп! — воскликнул он. — Да ведь первым звонком они просто выманили меня из дому. Какой же я осел! Ну да, — сказал он. — Я сразу же хотел позвонить, но телефон был уже отключен. Конечно, это они его отключили. Сразу же после звонка. И тогда я пошел к этому человеку.

«Конечно, он сообразил, — подумал я. — Не дурак же он. Хорошо, хоть он не знает, что в первый раз ему звонил я».

— Кто этот человек? — спросил я. — Тот, к которому вы ходили. Это не муж Людмилы?

— Нет, я же вам сказал, что не знаю ее мужа.

— Ну, и что этот человек вам сказал?

— Я не застал его дома.

— Если возникнут сложности, звоните, — сказал я, — со мной им будет трудно иметь дело.

— Я верю, — сказал Иверцев. — Думаю, что это так. Но ведь вы тоже не можете все знать наперед.

— Это правда, — сказал я. — К сожалению, это правда. Вот что, — сказал я. — Мне неудобно просить вас об этом. Видите ли, в этом деле каким-то странным образом замешаны художники. Не знаю, как именно, но неизменно присутствуют. Причем, по рекомендациям, лучшие. Может быть, кто-то пытается их использовать. Для чего, тоже не знаю. И мне кажется, им грозит опасность.

Я сказал это просто так, наугад. Кроме того я надеялся, что где-нибудь, если, конечно, Иверцев даст мне адреса, я смогу получить какую-нибудь информацию о Тетерине, но реакция Иверцева оказалась неожиданной. Он откинулся от стола и посмотрел на меня так, как будто собирался воскликнуть «Эврика!»

— Да! — воскликнул он. — В самом деле. Вы знаете, — он понизил голос, — действительно, последнее время Людмила интересовалась художниками. Она довольно долго не появлялась у меня, потом появилась, но очень ненадолго. Она спросила меня, не могу ли я познакомить ее с художниками. С лучшими, по моему мнению. Она сказала, что это очень важно, и теперь мне кажется, что это был не просто зрительский интерес. Мне как-то недосуг ходить в гости — я просто написал ей несколько адресов и сказал, что она может сослаться на меня. Да, вот с тех пор она и не появлялась.

Я глубоко затянулся.

— Послушайте, — сказал я со всей убедительностью. — У порядочных людей, конечно, есть свои предубеждения, которые не позволяют им помогать кому-либо в расследовании, даже если это частное лицо, но дело идет о похищении, и мы не знаем, жива ли женщина.

Я впервые увидел, какие у него черные, пронзительные глаза. Он долго смотрел на меня.

— Вы ее любите? — наконец спросил он.

И я сказал ему правду.

— Да, — сказал я, — да.

— Я дам вам этот список, — сказал Иверцев.

— Спасибо, — сказал я.

8

Я взял стакан, отпил глоток вина. За столиком справа четыре провинциальные девицы ужинали сардельками с лимонадом; за столиком слева два прапорщика, прячась, разливали водку в стаканы; трава газона, как снегом, была припорошена тополиным пухом.

Естественно, кого же первого мог вспомнить Иверцев, как не Тетерина. Вся беда была в том, что именно до Тетерина мне было не добраться.

Что-то жесткое уперлось мне в спину, и тихий голос повелительно сказал:

— Сидеть спокойно. Не оборачиваться.

Табурет длинной железной петлей был приделан к ножке стола и назад не опрокидывался. Мои колени находились под столом, и лица прапорщиков не выражали никакого интереса. Голос, приказавший мне сидеть спокойно, был приглушен, но интонация была мне знакома. Я дернулся, и тот предмет перестал упираться мне в спину. Я повернулся и увидел довольную физиономию Прокофьева, а потом его руки — в обеих было по полному стакану, и правый указательный палец был направлен от стакана в меня, целился.

— Ладно уж, садись, — сказал я. — Если б не знал, что у тебя стаканы в руках, дал бы тебе локтем под ребро, поддержал твою солдатскую шутку.

Прокофьев поставил стаканы на стол, сел спиной к соседнему столику. Я сложил список пополам, спрятал в карман.

Прокофьев спросил меня, кто это сейчас со мною был.

— Один художник, — сказал я, — Иверцев.

— Иверцев! — с уважением сказал Прокофьев. — Это серьезно.

— Ты его знаешь? — спросил я.

— Видел, — сказал Прокофьев. — Очень впечатляюще. Впрочем, я такой же знаток, как и ты. Однако, полагаюсь на вкус шефа. Он-то в этом деле эксперт. Выпьем?

Я с отвращением посмотрел на полный стакан.

— Ну что ж, выпьем, — сказал я.

Прокофьев взял со стола сигареты, достал одну, закурил, несколько секунд молча смотрел на меня. Потом спросил меня, услышал ли я слова.

— Слова, — сказал я.

— Ну да. Ложь, которую ты хотел услышать.

— Может быть, нет, — сказал я.

— И ты что-нибудь узнал? — спросил он.

— Нет, — сказал я.

— Я говорил, что ты не добьешься от нее откровенности, — сказал Прокофьев. — Даже если она искренна с тобой, все равно правда не в ее интересах. И ты можешь не заметить, как она подменит собой ту, другую, но может быть, ты хочешь этого?

— Может быть, так, — сказал я. — Может быть, это одно и то же.

— Может быть, ты и прав, — сказал Прокофьев. Помолчал. — Тополиный пух падает, — сказал он потом.

Я кивнул.

— Там было много тополей, — сказал Прокофьев. — Там тоже падал пух.

— Да, — отозвался я. — Падал пух, и танцевала блондинка.

— Блондинка в голубом берете, — сказал Прокофьев. — Я отправил ее вниз по ручью.

— Мы обещали вернуться туда, — сказал я. — Мы обещали.

— Случай представился, — сказал Прокофьев, — ты можешь вернуться. Ты можешь. Может быть, так развивается сюжет?

— Нет, — сказал я, — не так. Потому что у меня здесь дела.

Я повертел в руках стакан, отпил глоток. Что-то я хотел спросить у Прокофьева. Забыл, что.

— Людмила? — спросил Прокофьев.

Я промолчал.

— Или та, другая, которую Людмила подменила собой?

Я бы счел это оскорблением от любого другого, но с любым другим я бы и разговаривать об этом не стал.

«Подменила, — подумал я. — Кто кого подменил? Существует ли она вообще? Ведь она замужем. А может быть, это меня подменили? Той ночью, когда я лежал под холодной простыней и ощупывал свои плечи и грудь, и думал, что это больше не я. Или, может быть, это случилось, в другой раз, тогда, когда я, отчаявшись и не зная другой возможности овладеть ею, отправил ее вниз по ручью».

— Как это произошло? — спросил Прокофьев.

— Что?..

— Как это произошло?

— Нагло и просто. Средь бела дня. Ее просто схватили, затолкали в машину и увезли.

Мы закурили. Прокофьев медленно водил пальцем по краю стакана. У него всегда была эта привычка, даже когда мы еще не пили вина.

— А что Людмила? — спросил Прокофьев. — Знает ли она что-нибудь?

— Что-то знает, — сказал я. — Что-то знает, но не хочет мне рассказать.

— Ей лучше рассказать тебе все, — сказал Прокофьев. — Если они будут знать, что мы знаем все, что знает она, расправа над ней станет бессмысленным делом.

— Она это понимает, — сказал я, — но она боится не за себя. Боится за тех людей, которые были похищены. Боится, что если я начну действовать слишком активно, то вспугну похитителей, и тогда они пойдут на все.

— Кто бы ни были эти люди, — сказал Прокофьев, — те, которых разыскиваешь ты, или те, которых разыскиваю я, а может быть, это одни те же люди, в любом случае они достаточно серьезны и пойдут на все.

— Я говорил ей все это и много больше, — сказал я. — Все бесполезно.

— Значит, она сама что-то затеяла, — вздохнул Прокофьев. — Тогда постарайся хотя бы блокировать ее, пока мы сами не разберемся в этом деле.

Я подумал, что это, наверное, как раз то, чего хотел звонивший мне бандит. Увы, это пока действительно было все, что я мог сделать для ее безопасности.

— Думаю, что это единственная возможность, — сказал я.

Я встал.

— Мне пора, — сказал я.

— Ты туда? — спросил меня Прокофьев.

— Нет, — сказал я, — у меня есть и другие дела.

Прокофьев, не вставая, кивнул мне, чуть улыбнулся.

— Не забудь сигареты, — сказал он.

Я положил в карман пачку и пошел узким проходом между столиками и людьми. В белых сумерках, ничего не освещая, слабо тлели розоватые фонари; маленький пьяный человек поджигал спичкой пелену тополиного пуха на бульваре, но ему это никак не удавалось. Я оглянулся: Прокофьев не смотрел мне вслед. Он сидел за столиком, катая между ладонями пустой стакан, и вид у него был совершенно усталый. Он встал из-за столика и пошел в конец кафе, к ларьку.

9

Пыльная электрическая лампочка желтым светом осветила прихожую, в приоткрытую дверь был виден грязный паркет, часть зеленоватой стены. Из стены торчали два скрюченных телефонных проводка. Я отпустил кнопку выключателя, осторожно, стараясь не касаться пыльных стен, прошел по коридору до поворота направо. Впереди забрезжил слабый сумрак, проникавший снаружи через кухню, я вошел. Сумерки съели углы, и предметы смутно угадывались в полумгле, только спинка венского стула двумя черными дугами четко рисовалась на бледном окне. Я прошел туда, открыл обе створки пыльной, до сухости рамы, выглянул из окна. Слева проходила толстая водосточная труба, она закрывала от меня соседнее окно. Внизу, во дворе было пусто, у противоположной стены стояла скамейка, и чахлое деревце на газоне обозначалось только какой-то бесформенностью на дне.

Я принес к окну расшатанный венский стул, вытер его платком, сел, задрал ноги на подоконник. Прикрываясь, чтобы не дать отблеска из окна, закурил. Задул спичку и швырнул ее в окно. Я пожалел, что моего ангела не видно отсюда — мне было скучно без него. Голова была тяжелой, от двух стаканов белого вина я был расслаблен, мне ничего не хотелось. Я сомневался, имел ли мой визит сюда какой-нибудь смысл, но так как я уже предупредил Людмилу о том, что не приду, я решил использовать этот шанс. Я выкурил две сигареты и переменил позу, потому что мне стало неудобно сидеть. Мне это уже начало надоедать, когда вдалеке, видимо, на лестничной площадке, послышался глухой звук, как будто в людмилиной квартире хлопнула дверь.

«Вот и гость», — подумал я. Я пришел сюда из переулка и знал, что Людмила дома. Я пересел на подоконник и стал ждать, пока что-нибудь раздастся, но ничего не раздалось. Водосточная труба соблазняла меня. На крышу противоположного дома упал светлый прямоугольник, послышался стук каблуков, что-то звякнуло там, на кухне, зашумел кран.

«Хотите чаю?» — сказал я себе и почувствовал, что хочу.

Людмила опять ушла с кухни в комнату. Меня мучило любопытство, но я терпел: я знал, что Людмила еще придет туда заваривать чай. Я ждал. Наконец шаги послышались снова, опять что-то звякнуло, что-то выплеснулось в раковину, судя по звуку; опять шаги: Людмила ходила по кухне.

«Интересно, она в длинном платье?» — подумал я.

Мне опять захотелось чаю.

Наконец она ушла. Я подошел к раковине, осторожно, чтобы не шуметь, приоткрыл кран, капнул воды на кончик сигареты, подошел к окну, выбросил окурок. Я стоял у окна, прислушиваясь, не появится ли Людмила снова на кухне. Ничего не было слышно, и светлого квадрата не было на противоположной крыше. Я посмотрел вниз, во двор: никого не было видно, только белели какие-то пятна у стены. Окна противоположного дома были темны. Я влез на подоконник и сразу почувствовал высоту. Пальцами левой руки вцепившись в косяк оконной коробки, я прилип к стене. Носком ботинка нашел железный костыль, нажал на него. Костыль показался мне надежным. Перенес всю тяжесть на правую ногу я схватился за водосточную трубу с той стороны. В следующий момент я уже был на людмилином окне, которое оказалось ближе.

«Только и всего», — сказал я про себя.

Я сел на подоконник, свесил ноги, встал. Дверь людмилиной комнаты была закрыта: кажется, я напрасно старался. Я подошел к ней и прислушался. Действительно, напрасно старался. Оттуда были слышны голоса: один голос женский, очевидно, людмилин, второй мужской, достаточно низкий, но разобрать хоть слово было невозможно. Я попытался по интонациям определить хотя бы направление этой беседы, но и тут ничего понять не смог: так можно разговаривать о погоде, о политике и о любви, даже об Александре Грине — единственное, что было ясно, это то, что они не читали друг другу стихи.

Я подумал, где бы мне спрятаться, но ни одно место не показалось мне для этого подходящим. Я, впрочем, подумал, что Людмила, наверное, во второй раз не пойдет заваривать чай. Я отошел к тому месту, где расширялся перед кухней коридор, и стал за поворотом, прислонившись к стене.

Неожиданно резко зазвонил телефон. Полоса света пересекла узкий коридор, и я услышал голос Людмилы:

— Наверное, что-то... Что сказать, если... — она не договорила. Отчетливый стук ее каблуков удалился по коридору.

— Алло, — донеслось оттуда. — Алло! — повторила она. — Алло, алло! Кто это? Я вас не слышу. Там у вас что-то с телефоном. Вы слышите, позвоните, пожалуйста...

Тяжело прозвучали мужские шаги. Несколько секунд молчания, затем мужской голос, голос Прокофьева, сказал:

— Отбой.

Еще несколько секунд молчания.

— Ну, надо идти, — сказал Прокофьев. — Спокойной ночи.

— Как, уже? — услышал я разочарованный голос Людмилы.

— Ничего не поделаешь, — сказал Прокофьев, — уже двенадцать. Нужно же когда-то уходить.

— Отдыхайте, — сказал он. — Спите спокойно. Закройте дверь на засов и ложитесь. Завтра я вам позвоню.

Я услышал звук открываемой двери и снова голос Прокофьева:

— Я сейчас прямо к себе. Так что, если что-нибудь — мало ли что — звоните. Договорились?

Я услышал, как захлопнулась дверь, с железным лязгом закрылся засов. Людмилины шаги приблизились и смолкли. Полоса света пропала.

Я тихо прошел через кухню, взобрался на подоконник. Внизу, на лавочке сидели какие-то подростки с гитарой, но они не смотрели вверх. Впрочем, если бы и смотрели...

10

Я поспешил покинуть квартиру Стешина, надеясь, что Прокофьв не успел уйти слишком далеко. Меня интересовало, не следит ли кто-нибудь за ним. Кабина лифта была наверху, и это сэкономило мне время, но, выйдя из подъезда, я никого не увидел. Конечно. Я вышел в переулок, он был пуст. По времени, Прокофьев еще не должен был дойти до угла. Пожал плечами, вернулся во двор. Прошел через скверик до скамейки, уселся поудобней, закурил. Мне не нравился этот телефонный звонок Людмиле, что-то в этом было знакомое. Сейчас я не смотрел налево, где в углу сада тесно росло несколько деревьев, не проявлял любопытства. Я скорей, почувствовал, чем увидел там легкое движение. Я бросил сигарету, встал, прошел туда. Он был там. Стоял с безразличным видом и не смотрел на меня.

— Твой голос мне знаком, парнишка, — сказал я, хотя в этот момент он молчал.

Это был мой «бутлегер» — я, конечно, узнал его. Коричневый пиджак, светло-серые, широкие брюки, темная рубашка и светлый галстук. На голове бейсбольная кепка, под большим козырьком маленькое, невыразительное лицо: прозрачные, светлые глазки, маленький носик, вокруг носика, под глазами веснушки. Все это я видел вчера на вокзале, а сейчас домыслил то, чего не смог рассмотреть — это была физиономия убийцы, не человека, готового на все, в том числе и на убийство, а патологического убийцы, такого, который любит убивать. Я еще в детстве встречал таких подонков, и всегда у них были такие бесцветные лица. Таким был мой одноклассник Кочумаров, и таким был этот «бутлегер», тот самый, который мимоходом ощупал мой карман.

— Твой голос мне знаком, — повторил я.

Длинный безразлично посмотрел на меня своими тусклыми глазками, чуть шевельнул приподнятыми плечами пиджака.

— Я вас не знаю, — сказал он обычным, человеческим голосом, сипловатым и высоким, но обычным.

Мне показалось, что слева, в глубине двора, из-за флигеля, наблюдает еще кто-то, но, может быть, мне показалось.

— Не знаешь? — повторил я специально, чтобы оттянуть время и, может быть, вытянуть, второго, если он есть, сюда.

— Простите, не знаю, — сказал «бутлегер».

За углом флигеля действительно что-то шевельнулось, но тот наблюдатель остался на месте, не вышел вперед. Меня это злило.

— Верно, не знаешь, — сказал я. — Зато ты знаешь мой телефон. Откуда он у тебя?

В глубине арки тоже как будто что-то шевельнулось. Я подумал, что здесь, кажется, целая команда. Вернее, не то чтобы подумал, просто оценил ситуацию.

— Вы, наверное, принимаете меня за кого-то другого, — сказал он. — Я не понимаю, о чем вы говорите.

— Не понимаешь, — сказал я.

Мне все-таки хотелось вытянуть тех, двоих сюда — всегда лучше видеть всю компанию.

— Почему вы обращаетесь ко мне на Ты? — сказал он. — С виду интеллигентный человек...

Я вложил ему отличный прямой в челюсть, так, что он проскреб каблуками сантиметров тридцать по земле, прежде чем упасть. Я бросил два быстрых взгляда налево и направо, а потом опять на него. Он уже поднимался с земли, и в тот момент, когда он бросился на меня, из его сжатого кулака выскочило узкое лезвие ножа. Ребром ладони отбив руку, я скользнул к его локтю и, вцепившись в рукав, рванул на себя и насадил его на правый кулак. Он хрюкнул, уронил нож и схватился за живот. И тогда я добавил ему кулаком сверху точно в ямочку под затылком. Он рухнул мне под ноги и больше не двигался.

Я огляделся. Тот, второй, так и не решился выйти из-за угла, тень в арке тоже мелькнула и пропала — никто не хотел вмешиваться. Я подальше отодвинул ногой нож, чтобы он, когда очнется, не дотянулся до него, сел на скамейку, вытер платком лицо. Драка и предыдущий разговор утомили меня. В расслаблении с полминуты посидел. Потом встал, подошел к неподвижному «бутлегеру», носком ботинка потрогал его. Он не пошевелился. Я взял его за пиджак, приподнял, с трудом подтащил к скамейке, еще повозился, чтобы усадить его на нее. Подняв голову, я увидел, что из окна на нас с восторгом пялится какой-то любопытный. Я вздохнул: не мог же я запретить ему. Я присел на лавочку рядом с бесчувственным «бутлегером», взял его за челюсть — его голова не держалась на длинной шее. Я потряс его, потом дал ему несколько пощечин. Он открыл глаза, тупо уставился на меня.

— Ну, будешь еще грубить? — спросил я его.

Некоторое время он все так же тупо смотрел на меня, потом спросил:

— Что вам нужно?

— Немного, — сказал я. — Только адрес.

— Какой адрес?

— Ты сегодня говорил о Людмиле, — сказал я. — Я хочу знать, где вы ее держите.

— Я не понимаю, о чем вы говорите.

— Ты поймешь, когда тебе предъявят обвинение в убийстве Стешина. Ты этого хочешь?

— Я никого не убивал, — сказал он. — Это какая-то ошибка.

— И по телефону со мной не разговаривал? — сказал я.

— Клянусь, я...

Я подумал, что бессмысленно его о чем-нибудь спрашивать, потому что он все равно не скажет правду, так что без помощи следователя мне не обойтись. Я встал, крепко взял его повыше локтя.

— Пойдем, — сказал я.

Я больно сжал его руку — я знаю, как это делать. Он издал какой-то звук и поднялся со скамейки. Я решил отвести его в штаб дружины, а оттуда позвонить следователю. Я не ожидал со стороны этого подонка серьезного сопротивления, сейчас он был слишком слаб для этого. Мы медленно двинулись через садик в сторону переулка.

— Ты прокололся, парень, — сказал я. — Ты здесь здорово наследил. Твои пальцы есть в квартире Стешина, и не я один видел тебя с ним во дворе.

Мы проходили темной аркой ворот. Где-то за домами глухо заворчал автомобиль. Подонок нервничал.

— Какой Стешин? — сказал он. — Не знаю я никакого Стешина.

— Нетрудно будет доказать, — сказал я. — Вообще, не исключено, что вы были даже в одной колонии.

Я не ожидал, что попаду так точно.

— Ну и что? — сказал он. — Даже если так... Вы не докажете, что это я его убил, — он запнулся, — потому что я его не убивал.

— Конечно, — сказал я, — ты мог и не знать, что в ампулах концентрированный морфин, но ведь тот, кто дал их тебе, знал. Если ты скажешь, кто это, то основную ответственность несет он.

Внезапно он рванулся вперед и сразу оказался на два шага впереди, но я успел прыгнуть и зацепил его за ногу носком ботинка. «Бутлегер» всем телом шлепнулся на мостовую и остался лежать. Я подошел и наклонился над ним. Он застонал и стал через силу подниматься.

Чьи-то пальцы, скользнув по моей ляжке с внутренней стороны, схватили меня за штанину, и тут же я почувствовал, что лечу головой вперед от сильного рывка. Я выбросил руки перед собой и почти вертикально приземлился, больно ударившись плечом. Я не успел вскочить, как тут же рядом со мной в стену дома влепилось чье-то тело. Уже вскочив на ноги, я увидел впереди удаляющиеся огни автомобиля, но номер я не смог разобрать.

Рядом со мной, у стены стоял Прокофьев. Даже в сумеречном свете белой ночи было видно, как он бледен. Я совершенно взмок. Прокофьев пытался засунуть руку в карман, но у него ничего не получалось. Я привалился к стене. Там, посреди мостовой лежало неподвижное тело, под ним быстро расплывалось темное пятно. Прокофьев наконец вытащил сигареты из кармана, я взял у него одну. Мы подошли к неподвижному «бутлегеру». Он лежал на спине, подвернув под себя правую руку и оскалившись, как раздавленный пес. Его глаза были еще более пусты, чем пять минут назад, когда я разговаривал с ним на скамейке, — они были мертвы. Его кепка валялась рядом. Мне показалось, что в ней что-то лежит, но когда я наклонился, меня едва не стошнило: она была изнутри обрызгана кровью и еще чем-то белым. Я выпрямился и отошел к воротам. Прокофьев уже стоял там. Я достал спички, дал ему прикурить, прикурил сам. Я увидел, что он все еще очень бледен, я и сам, наверное, был такой.

— Ты не заметил номер машины? — спросил Прокофьев.

— Нет, — сказал я. — А кто был за рулем?

— Какая-то «горилла».

Из двух-трех подъездов появилось несколько человек, останавливались неподалеку, жадными глазами впивались в лежащее тело.

Прокофьев подошел к трупу и остановился там.

— Не подходить, — сказал он.

Обыватели боязливо посматривали на Прокофьева.

— Надо вызвать скорую помощь, — неуверенно сказал кто-то из них.

— Уже вызвали, — сказал Прокофьев.

Со стороны площади показалась ПМГ, помигивая голубой лампочкой, медленно подъехала к нам. Из машины выскочил какой-то совершенно испуганный человечек в пижамной куртке, а уже потом сержант, который старался казаться спокойным, но ему это плохо удавалось. Тот, который выскочил первым, подбежал к трупу, заглянул, всплеснул руками.

— Ах, — воскликнул он. — Что, уже всё?

— Что всё? — сказал я.

Его глаза испуганно перебегали с меня на Прокофьева и обратно. Чем-то он напоминал маленького суетливого паучка.

— Это я бегал за милицией, — сообщил он.

Я отвернулся. К нам подходили два милиционера, один из них местный участковый.

— Пойдемте, — сказал я капитану, — там нужно подобрать нож. Валяется там.

— Чей нож? — спросил капитан.

Я показал на труп.

Машина и два милиционера остались у мертвого тела, а мы с Прокофьевым и с капитаном прошли во двор. За нами увязался и этот любознательный доброволец. Я не стал его отгонять: он наблюдал драку из окна и мог пригодиться как свидетель. Нож лежал там, куда я его отшвырнул. Капитан наклонился, и я хотел крикнуть ему, чтобы он не трогал его за рукоятку, но он уже сам все сделал правильно. Капитан разогнулся, неуверенно посмотрел на меня. Я вынул из карман свой такой же, показал капитану. Глаза добровольца теперь заметались между мной и капитаном. Потом он, наверное, все-таки решил, что я свой.

— Да-да, — торопливо заговорил он, — я все видел из окна. Тот первый напал. Он первый. А этот гражданин, — он показал на меня, — выбил у него нож. Выбил нож и скрутил его.

Было бы черной неблагодарностью опровергать его. Я сказал капитану, что вел этого бандита в штаб дружины, но вот не довел. Капитан сделал ничего не выражающий жест. Он спросил, не запомнили ли мы номер машины, которая сбила «потерпевшего». Я сказал, что мы его просто не смогли разобрать, так как все произошло очень быстро.

— А цвет? — спросил капитан.

— Белый или кремовый, может быть, светло-серый, — сказал Прокофьев. — Точнее не скажу. Микроавтобус: «УАЗ» или «Латвия». Что-то такое.

— Он что, сбил его? — спросил участковый.

— Не совсем, — сказал Прокофьев. — Тот лежал и пытался встать, когда появился этот автомобиль. Но возможно, он ударил его бампером по голове прежде, чем переехать. Похоже на то.

— А почему он лежал?

— Он пытался бежать, но споткнулся, — сказал я, — пытался встать, но не успел, а я не успел ему помочь.

Участковый подозрительно посмотрел на меня. Видимо, ему не понравилось мое объяснение.

— Ладно, сейчас подъедет опергруппа, — сказал он. — Я уже вызвал.

Он достал пачку сигарет, вынул одну, отломил фильтр, спрятал его в карман. Достал зажигалку, прикурил. Видно было, что он очень расстроен. Я его понимал: за три дня два убийства на его участке...

— Ничего, — сказал я. — Это же не ваши происшествия, это длинное и сложное дело.

Он вздохнул.

Я увидел, что со стороны ворот к нам приближаются двое. Когда они подошли поближе, один из них оказался следователем.

— Ну что, — сказал следователь, — крепкая работа.

Я сказал ему, что водитель не добрал: наверняка ему хотелось прокатиться по нам обоим.

— Ну, так. Номер, марка машины, кто за рулем — что-нибудь известно?

— Ничего не известно, — сказал Прокофьев.

Следователь повернулся к Прокофьеву. Я представил Прокофьева как нашего коллегу. Прокофьев повторил следователю то, что уже сказал капитану. Следователь повернулся к тому, который с ним пришел:

— Сообщи на все посты ГАИ: микроавтобус («уазик», «Латвия») светлого оттенка. Кто за рулем? — спросил он Прокофьева. — Не заметили?

— Мужчина, — сказал Прокофьев. — Рожа зверская, что-то вроде гориллы. Одет во что-то светлое.

— Так и сообщи, — сказал следователь своему спутнику, — рожа зверская, что-то вроде гориллы. Верхняя часть одежды светлая. Действуй.

Помощник ушел. Я предположил, что следователь будет допрашивать нас обоих и на всякий случай выступил вперед. Я сказал, что Прокофьев тоже может быть свидетелем, что он зашел сюда, чтобы найти меня как раз тогда, когда я выяснял отношения с этим типом, так что он видел нашу драку со стороны. Следователь с досадливой улыбкой посмотрел на меня, но ничего не сказал, а повернулся к участковому и, показав рукой на нож, спросил:

— А это что?

— Найдено здесь, — сказал участковый, — вот на этом месте, — он показал рукояткой ножа. — По словам вот... вашего сотрудника, — он показал на меня, — принадлежал убитому, — он протянул нож следователю.

Следователь осторожно, двумя пальцами взял нож за лезвие, посмотрел на него.

— Он что, напал на вас? — спросил он меня.

— Ну, можно считать, что напал, — сказал я, — хотя, вообще-то я первый его ударил.

— Хорошо, — сказал следователь. — Вы можете поехать со мной, дать показания? — обратился он к добровольцу. — Вас потом отвезут обратно.

Доброволец с преувеличенной готовностью согласился.

Мы вышли в переулок. Там, рядом с ПМГ стояла «волга» следователя и чуть подальше машина ГАИ. Вокруг трупа хлопотали эксперты, человек пятнадцать зевак, собравшись группками по три, по четыре человека, вполголоса делились впечатлениями. К следователю подошел какой-то сотрудник с чемоданчиком, и тот отдал ему нож. Отблеск вспышки на мгновение упал на лицо Прокофьева, и он показался мне таким же неподвижным, как труп.

— Садитесь в машину, — сказал следователь.

Он открыл для свидетеля переднюю дверцу, и тот, чувствуя себя неловко от оказанной ему чести, занял «почетное» место, а мы с Прокофьевым устроились на заднем сиденье. Следователь еще что-то кому-то сказал, обошел «волгу» спереди и сел за руль. Тронулись, выехали на площадь, где, несмотря на поздний час, перед ярко освещенным фасадом вокзала было еще много народу — никто из них ничего не знал. Проехали мимо стоянки такси, мимо закрытого гастронома и выехали на набережную. Прокофьев достал сигареты, мы закурили. Я посмотрел на часы — был час ночи.

— Ого! — сказал Прокофьев. — Это было вчера.

У парапета, через каждые десять метров стояли в обнимку жадные парочки: черное с розовым... и еще черное с розовым. Какая-то девица в розовом и прозрачном подняла руку, но мы не остановились. Поехали по мосту. Прокофьев, откинувшись на сиденье, любовался обширным пейзажем с розовой полоской не то заката, не то восхода, вдруг повернул ко мне голову и сказал:

— Терпеть не могу белых ночей, а ты?

— Да, — сказал я. — Как в сыворотке плаваешь.

Машина переехала через трамвайные рельсы, развернулась и остановилась у подъезда. Мы вышли, и внизу следователь попросил дежурного прислать к нему кого-то. Мы поднялись по лестнице, прошли по коридору до двери его кабинета, напротив которой вдоль стены стоял ряд сколоченных между собой стульев, здесь он предложил нам сесть. В конце коридора появился милиционер. Следователь подождал, пока он подойдет, и тогда попросил свидетеля пройти в кабинет. Задержавшись в дверях, он показал на нас рукой и сказал милиционеру:

— Посмотри, чтоб эти двое не разговаривали между собой.

Прокофьев посмотрел на меня, улыбнулся. Я пожал плечами, достал сигареты. Протянул пачку Прокофьеву, потом милиционеру. Молча курили, ждали. Следователь недолго держал у себя свидетеля: тому, собственно, и нечего было рассказывать. Через пятнадцать минут он появился в дверях, важный и гордый от сознания выполненного долга. Следователь выглянул из-за двери. Протянув руку с ключами, сказал милиционеру:

— Возьми мою машину, отвези гражданина домой и приезжай обратно.

Сержант со свидетелем пошли по коридору, а следователь повернул лицо к Прокофьеву и сказал:

— Заходите.

Прокофьев встал, подошел к двери, ободряюще посмотрел на меня и скрылся в кабинете. Я остался сидеть один. Я устал, ни думать, ни курить мне не хотелось. Я встал, потянулся, прошелся вперед-назад по коридору, вернулся на место, сел.

«Он знал Стешина, — подумал я, — знал. Похоже, они действительно отбывали срок в одной колонии. А потом... Да, возможно, Стешин доверял этому субъекту. Во всяком случае, настолько, чтобы взять у него морфин. Нет, это все-таки слишком дорогой подарок: это насторожило бы Стешина. Да, как подарок конечно, — подумал я, — подарок. А если не подарок? Не совсем подарок. Не могло ли быть такой вещи, — подумал я, — такого обстоятельства, которое усыпило бы подозрения. Например, он мог бы получить этот подарок за какую-нибудь услугу... Что, если этот морфин был предложен ему как плата за те ампулы? Но зачем, в таком случае, понадобилось его убивать? Как зачем? — сказал я. — Все за тем же: чтобы он не вывел меня или кого-нибудь еще, скажем, хозяина ампул, на этого подонка, а может быть, и на всю банду. Кто же эти люди и зачем им эти две ампулы? «Вы знаете, как за один раз можно превратить человека в зомби?» Я сказал ему тогда, что не верю в это, что нет такого наркотика, что это просто сказки для взрослых. Но они могут ошибаться так же, как Стешин. Если связать это с киднэппингом... Нет, есть более простые способы «посадить человека на иглу», да и вообще спрос на этом рынке превышает предложение. Итак, Стешин украл этот препарат по ошибке вместо морфина. Он не знал, что перехватил его у чьей-то разведки, а когда узнал... Постой, — сказал я себе. — А зачем разведке все ампулы? Им нужно знать химический состав, и если им известно назначение... Впрочем, я не врач и не фармацевт. Нет, все равно им не нужны были все ампулы. Ну и что с того, что Стешин знает? Знает и черт с ним. Нет, видимо, он знал что-то еще. Каким-то образом он узнал, кто охотится за лекарством. И тогда они подослали к нему этого типа. Им вовсе не нужны были оставшиеся ампулы — им нужно было ликвидировать Стешина. Да, так, пожалуй, сходится. Ни черта не сходится, — сказал я, — они искали эти ампулы у тебя, а потом проникли в квартиру Людмилы. Нет, не сходится».

Дверь кабинета открылась, и появился Прокофьев. Он был очевидно доволен. Он улыбался ослепительной улыбкой keep smiling и в руке он держал среднего размера конверт, на котором под цветной фотографией хрупкой блондинки было черными буквами написано SECRET.

11

Следователь указал мне на стул перед своим столом и предложил рассказывать.

— Что именно? — спросил я. Я сел.

Прокофьев уселся на другой стул, у стены, так что краем глаза я мог наблюдать его реакцию.

— Рассказывайте, как было дело, — сказал следователь.

— Очень просто, — сказал я. — Я вышел от Людмилы. Сел на лавочку покурить. Ну, и проверить, не наблюдает ли кто-нибудь за домом. Оказалось, что наблюдает и не один.

Кажется, я говорил правильно.

— А зачем вы подошли к этому типу? — спросил следователь.

— Я связал эту слежку с обыском в моей квартире, — сказал я. — Ну, и вы сами сегодня... нет, уже вчера предположили, что они будут искать ампулы в квартире Людмилы. А я сказал вам, что один уже искал, но я его спугнул. Помните?

Следователь нетерпеливо махнул рукой.

— Я подумал, что, не успев тогда, они могут повторить попытку. Или может быть хуже. Мне кажется, я был прав, потому что там поблизости, под аркой околачивался кто-то еще. Второй прятался за флигелем, но его я тоже заметил.

— Это был я, — сказал Прокофьев.

— A-а, ну да. Я как-то раньше не сообразил. Должен же ты был откуда-то появиться.

— Ну, дальше, — сказал следователь.

Опустив некоторые детали, я пересказал ему свой разговор с «бутлегером» и рассказал о последовавшей затем драке.

— Зачем вы затеяли эту драку? — спросил следователь. — Вы что, рассчитывали в одиночку справиться с тремя?

— Ну, — сказал я, — во-первых, у меня не было другого способа выяснить его личность, но это не самое главное. Я только что, сказал вам, что ожидал чего-то худшего, чем обыск.

— Чего? — спросил следователь.

— Я боялся, что они ворвутся в квартиру Людмилы.

— Почему вы так решили?

— Так не следят, — сказал я. — Зачем одному контролировать действия другого?

— Ну и...

— Я подумал, что после такого шума, чем бы он ни кончился, они уж точно не полезут к Людмиле. Просто потому, что они уже засветились, и есть свидетель.

— Но они могли вас убить, — сказал следователь.

— Зачем? — спросил я. — Чтобы усложнить задачу? Из моих вопросов они могли понять, что я не так уж много знаю.

— Тем не менее, он пытался сбить вас машиной.

— Думаю, что не я был основной его целью, — сказал я.

— Хорошо, — сказал следователь, — дальше.

— Ну. Потом мы с ним немного поговорили. Я сказал, что узнал его, что это он напал на меня на лестничной площадке, после того, как убил Стешина. Он все отрицал, говорил, что не знает никакого Стешина. Тогда я «взял его на пушку». Я высказал предположение, что он отбывал с ним срок в одной колонии.

— Ну... — заинтересовался следователь.

— Он косвенно подтвердил это. Он сказал, что это ничего не доказывает.

— Не доказывает, — подтвердил следователь.

— Я знаю, что не доказывает, но это была зацепка, и я не хотел ее терять. Я повел его в штаб дружины. Я пытался его «расколоть» и для этого подсказал ему способ отвертеться, сказал, что он мог и не знать, что в ампулах концентрированный морфин.

— Тогда зачем ему было идти на риск ради разбитого шприца?

— Я это понимал, но я рассчитывал на скорость, на то, что он не успеет это сообразить и постарается свалить все на хозяина.

— Хорошо, что он ответил?

— Ничего. В этот момент он попытался бежать. Он упал и сильно расшибся. Я хотел поднять его, и тут эта машина. Так что если б не Прокофьев...

— Из-за вас мы потеряли ценного свидетеля, — сказал следователь.

— Которого, между прочим, я же и нашел, — сказал я.

— Что толку? — сказал следователь.

— Вы можете установить его личность, — сказал я, — и, может быть, его связи.

— Мы бы получили больше, если бы он был жив, — сказал следователь.

— Отчего ж вы не получили? — разозлился я. — Отчего вы получаете это от меня?

— Вы проводите частное расследование, — сказал следователь. — Вы же знаете, что в нашей стране это запрещено.

— Да, но в нашей стране не запрещено спросить человека, что ему от тебя нужно, для чего он следит за тобой. Кроме того, я хотел бы знать, как бы вы вышли на него, если бы не я.

— Давайте все-таки работать вместе, — сказал следователь.

— Мы и так работаем вместе, — сказал я. — Я нахожу для вас трупы, а вы потом устанавливаете их личность. Разве это не сотрудничество?

— За такое сотрудничество вы могли бы уже оказаться под арестом, — сказал следователь. — Кроме того, вы утаиваете часть информации. Я не верю, что ваше знакомство с этим субъектом было таким недолгим.

— Ну что ж, — сказал я. — Я могу рассказать вам больше, только это вам ничего не даст.

И я пересказал ему часть нашего телефонного разговора с убитым.

— Как вы думаете, чем был вызван этот звонок? — спросил следователь, когда я закончил.

— Теряюсь в догадках, — сказал я. — Может быть, просто прощупывали меня. Пытались выяснить, что мне известно. Я, конечно, постарался сделать вид, что мне известно больше, чем на самом деле.

— Правильно, — сказал следователь. — А что вы предприняли после звонка?

— Осмотрел эту квартиру. Но я бы ее и так осмотрел. Вечером был у Людмилы, потом вышел и вот... Ну что, много вам дала моя информация?

— Да нет, — сказал следователь, — пока немного, но в будущем... Как знать? Может, и пригодится.

Следователь вынул из стола бланк и принялся писать. Мы с Прокофьевым закурили и молча стали ждать, когда он закончит. Он писал недолго. Закончив, он предложил мне прочесть протокол. Я прочел. Там было только то, что непосредственно относилось к смерти «бутлегера».

12

Мы вышли. Напротив, через дорогу, темный «воронок» глухо гудел мотором. Мы миновали его и пошли по направлению к набережной. Фонари уже все были погашены, и окна отяжелевших в полутьме домов были черны. Вдалеке по проспекту уходила какая-то парочка, его белая рубашка выделялась ненатуральным пятном.

— Ты все-таки заходил к Людмиле? — сказал Прокофьев.

Кому, как не ему было знать это, но меня так и подмывало сказать, что заходил. Интересно было бы посмотреть на его реакцию, хотя вряд ли мне бы это что-нибудь дало.

— Нет, — сказал я. — Просто хотел посмотреть, не ошивается ли там какой-нибудь тип.

— Зачем она им нужна? — спросил Прокофьев.

Я кивнул на конверт.

— Они думают, что ампулы у нее?

— Да, у меня они их уже искали.

— Они вышли на тебя через Людмилу? — спросил Прокофьев.

— Думаю, что через Стешина. Думаю, что на Людмилу тоже через него. Наверное, они следили за ним.

— Да, — сказал Прокофьев. Он подумал. — Ты знаешь, — сказал он, — у меня такое ощущение, что за мной тоже следили. Какой-то тип провожал меня до шарашки, в которой я работаю.

— Как он выглядит? — спросил я.

— Как ты да я. В светло-сером костюме, галстук в полоску, ничего необычного. Впрочем, я не очень хорошо его разглядел. Он шел за мной по улице, потом ехал в трамвае. В другом вагоне. Кроме того, он вовремя наклоняется или отворачивается. Он довольно нагло преследовал меня, но я сделал вид, что не заметил.

— Так, — сказал я, — это тот самый тип. Похоже, он там всем заправляет.

— Ты думаешь, это он убил Стешина?

— Может быть, нет. Может быть, тот, которого сегодня. Этого, ты говоришь, какая-то «горилла». Однако, я думаю, он связан с обоими убийствами. И с киднэппингом тоже. Наркоманы из тупика уверены, что это он.

Прокофьев задумался.

Навстречу с тяжелым шелестом двигались громоздкие поливалки. В душных сумерках до нас донесся запах асфальта. У светофора приостановилось такси. Прокофьев помахал ему конвертом. Мы сели на заднее сиденье, и Прокофьев назвал шоферу мой адрес.

13

Я закрыл дверь ногой и, не зажигая света, прошел в комнату. Светало. Я включил настольную лампу и посмотрел на часы. Было ровно три. Перед утром жара немного сошла, опустилась ниже. Я сунул руки в карманы и покачался у окна, не глядя на ангела. За стеной, в ванной в трубах ровно шумела вода. Я повернулся, подошел к шкафу, взял с полки пачку сигарет. Положил ее на радиоприемник, сел на диван. Откинулся, вытянул ноги. Все мое тело ныло от усталости. Утреннее пробуждение у Людмилы, телефонный разговор, слежка за Иверцевым, встреча с ним в кафе — после убийства все казалось мне далеким и нереальным. И так же нереально, как из другого мира, прозвучал из прихожей телефонный звонок. Я встал, вышел, снял трубку. Стоял, слушая молчание на том конце.

— Это ты? — грустно сказала Людмила.

— Я.

— Здравствуй, — сказала она и запнулась.

— Добрый вечер. То есть уже утро, — сказал я.

— Ты недавно вернулся? — сказала она.

— С четверть часа назад.

— А почему ты не приехал ко мне?

— Не смог, — сказал я. — Внезапно возникли дела.

— И не позвонил, — сказала она.

Я молчал.

— Я звонила тебе, — сказала Людмила, — но не застала.

— Да, я же говорю, меня не было.

— Ты на меня сердишься? — спросила она.

— А есть, за что?

— Нет, — неуверенно сказала она, — не думаю. Просто мне показалось, что ты сердишься.

— Нет, — сказал я, — не сержусь, поскольку не за что. Впрочем, если бы и было за что...

— Как-то странно ты говоришь, — сказала она.

— Странно?

— Почему ты говоришь, Что если бы и было?..

— Какое я имею право за что-то сердиться на тебя? — возразил я.

— Ты! — воскликнула она. — Ты имеешь право.

— Как хочешь, — сказал я.

— Странно...

Я молчал.

— Мы увидимся завтра? — спросила она.

— Завтра? Когда?

— Наверное, вечером, — сказала она. — Днем у меня похороны.

— Похороны? Какие похороны? Ах!..

— Да, — сказала она, — завтра похороны.

«Да, конечно, — подумал я. — Конечно, это должно было протянуться. Экспертиза...»

— Почему ты молчишь? — спросила она.

— А что тут скажешь.

Она помолчала, видимо, ей не хотелось вешать трубку.

— У тебя закрыта дверь? — спросил я.

— Да, — сказала она, и по ее голосу было видно, что ей приятно, что я об этом спросил.

— Еще закрой окно на кухне, — сказал я, — и форточку тоже. Днем окно на кухне было открыто, — я улыбнулся.

— Ты думаешь? — озабоченно спросила она.

— Нет, не думаю, — сказал я, — просто закрой.

Она молчала. Я почувствовал какую-то нерешительность в этом молчании.

— Ты хочешь мне что-то сказать? — спросил я.

— Я не знаю, — неуверенно сказала она. — Здесь что-то произошло.

— Да?

— Был какой-то шум в переулке. Милиция, люди...

— Да, — сказал я, — кого-то задавило.

— Ты знаешь? Ты был там?

— Да, — сказал я, — я был свидетелем.

— Это...

— Скорая помощь сбила человека. Не принимай близко к сердцу. Я случайно оказался там. Да, слушай, — сказал я. — Если следователь будет спрашивать тебя обо мне, скажи, что я был у тебя от девяти до двенадцати. Тебя не смущает моя просьба?

— Ты как-нибудь связан с этим?

— Я шел к тебе, — сказал я, — а следователю сказал, что от тебя. Только и всего.

— А-а — протянула она. — Хорошо, я скажу.

— Если спросит, — сказал я.

— Да.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи! Мне очень грустно, что ты не пришел.

Я остался стоять, держа трубку на весу и слушая еле различимые гудки.

14

Мне почему-то тоже было грустно. И было грустно, что я оставил ее одну. Но на сегодня было уже достаточно событий и больше, по-моему, ничего не должно было случиться. После всех сегодняшних хлопот у меня не оставалось сил даже принять душ. Чувствуя собственную тяжесть, я пластом лежал на диване, и мне потребовалось сделать усилие, чтобы закрыть глаза. Назавтра предстоял день не менее насыщенный, чем сегодня, но я надеялся, что он обойдется без новых убийств. Я вспомнил валявшуюся на булыжнике кепку — кровь и мозг — и, несмотря на жару, почувствовал озноб. «Уазик» достаточно тяжелая машина — она вполне могла бы расплющить и двоих. Это были решительные люди.

«Слишком решительные, — подумал я, — и в этом есть что-то неестественное — ведь здесь не Чикаго. Нет, видно, очень уж горячо, и, вероятно, у них на совести дела посерьезнее этих двух убийств. Но неужели скромный человек и отрешенный от мира художник знает так много, что они готовы крушить все и вся. И почему в этом случае не его? А что, если его? Утром они еще рассчитывали припугнуть меня. Теперь они могут взяться и за него: убрать его. Нужно предупредить следователя, — подумал я, — а заодно попытаться через него навести справки об этом Тетерине — может быть, здесь собака зарыта.

Но что же за ними такое? — подумал я. — Почему они не боятся идти на убийства? Все-таки это не традиционно для советских бандитов. У нас для этого нужны очень серьезные причины. Но может быть, просто очень большой бизнес? — подумал я. — Наркотики — это прибыльное занятие. Здесь оптовая торговля, — подумал я, — они сдают свой товар «зверям». Но причем здесь это лекарство? — подумал я. — Какое отношение оно может иметь к художникам? Я подумаю над этим завтра, — подумал я, засыпая. — Мне чего-то не хватает, чтобы связать это. Лекарство, киднэппинг...»

Уже на грани сна я пожалел о том, что от следователя не поехал к Людмиле.

15

Окна двухэтажного флигеля напротив были распахнуты, и внутри были видны какие-то белые плоскости и конструкции из сосновых реек — видимо, там была художественная мастерская. Под обвалившейся штукатуркой крошился красный кирпич, растрескавшийся от старости, но мне казалось, что от жары. Я вынул платок и вытер пот с лица. Солнце как будто не заходило со вчерашнего дня, ниоткуда не падало тени, и окна дома на параллельной улице, как линзы, фокусировали свет и через крышу били в глаза.

— Художник? — спросил я, кивая на окна флигеля. Меня теперь интересовал этот народ.

Шеф поднял глаза от письма, взглянул на мастерскую.

— Так, мазила, — равнодушно сказал он. — Какой-то оформитель.

Руки доктора были измазаны машинным маслом и он был не в духе. Мы стояли, опершись на капот его ослепительно черной «волги».

— Возите себя сами? — спросил я.

— С сегодняшнего дня, — сказал доктор. — У вас, кстати, нет хорошего водителя?

— Только я сам.

Доктор хмыкнул и погрузился в письмо.

В окне показался рыхлый, голый по пояс бородач с трубкой в зубах, постоял, пялясь на нас бессмысленными глазами, повернулся и исчез в глубине мастерской.

— Для чего вы оставили эти пустые места? — спросил доктор.

— Наверное, что-нибудь будет? — неуверенно предположил я.

— Нет, — сказал он, — это отдельно. Здесь просто укажите какое-нибудь название: любую липу.

Я про себя улыбнулся.

— «Секрет», — сказал я.

— Секрет? — повторил доктор. — Да нет, — сказал он, — просто здесь это не нужно. Техническая документация пойдет отдельно, с курьером.

— Название «Секрет», — сказал я. — Такое название.

— А-а, — он усмехнулся. — Небогатая у вас фантазия.

Я повернул к нему лицом конверт с хрупкой блондинкой, с надписью SECRET.

— Вот что? — он засмеялся. — Ну, пусть будет. Так веселей.

Он вынул из кармана красную с золотом пачку, протянул мне. Если б я курил «Данхилл» каждый день, а так... Я жестом поблагодарил, достал «Шипку».

— Ну что ж, — сказал доктор, выпуская ароматный дым, — в целом это приемлемо: так и более или менее ясно, и, в то же время достаточно обтекаемо. Видно хорошего законника. Если вы такой же администратор...

— Стоп, одна идея, доктор: есть тут к меня один очень стреляный тип, тоже юрист, — сказал я, имея в виду Прокофьева. — Так что если вам нужен хороший зам, и если вы предложите ему хорошие условия, потому что у него, кажется, неплохое место, то я могу вас познакомить.

— Мы поговорим об этом, когда я вернусь. Я хочу послезавтра выехать в Москву с этим письмом — вы успеете его подготовить?

— Я постараюсь сделать это сегодня.

— Это было бы прекрасно, — сказал доктор. — Я буду в институте после трех.

Двустворчатая дверь флигеля раскрылась, как клапан, выпустив бородатого «мазилу». Он прошел мимо нас, прикрывая рыхлое брюхо, черной, сверкающей вывеской:

ВРАЧ — СТОМАТОЛОГ

Прием с 16 до 20

Кроме субботы и воскресенья

Вход со двора.

Я попрощался с доктором и вышел из ворот, рядом с которыми оформитель приделывал свою роскошную вывеску вместо старой. Что-то мне это напомнило. Я приостановился, подумал, но, так и не вспомнив, пошел в сторону площади.

«Да, было бы неплохо устроить Прокофьева заместителем к этому снобу, — подумал я. Его снобизм меня не раздражал — наоборот приятней иметь дело с интеллигентным начальником. — Неплохо, — думал я, — и неплохо бы работать вместе с Прокофьевым, если он, конечно, согласится. И уж совсем хорошо было бы послать его вместо себя в командировку, потому что мне сейчас никуда не хочется ехать. Пусть бы Прокофьев и был тем самым курьером».

Я увидел пустую телефонную будку, и подумал, что не лишним будет позвонить. Я вошел, разыскал в кармане монету и набрал номер Иверцева.

— Алло, — отозвался его голос. — Да, это Иверцев.

— Узнали? — сказал я. — Доброе утро.

— Доброе утро. Есть что-нибудь? — сразу же спросил художник.

— Нет еще, — сказал я, — не совсем. Это, в общем-то, не так просто.

— Думаю, что непросто, — сказал Иверцев. — Значит, что-то хотите спросить?

— Не спросить, а попросить, — сказал я. — Вы давно не видели Тетерина?

— Тетерина... — повторил Иверцев.

— Понимаете, он как-то замешан в эту историю.

— Ну, мы об этом вчера говорили, — сказал Иверцев, — вообще речь шла о художниках. Я помню. Но Тетерин... Почему он вас особенно заинтересовал?

— Речь идет о наркотиках, — сказал я. — Вы, конечно, знаете, что Тетерин наркоман.

— Был наркоманом, — поправил меня Иверцев, — он не скрывает этого. Даже гордится тем, что сумел бросить.

— У меня есть данные, что он остался наркоманом, — сказал я, — или вернулся к наркотикам. Подозреваю, что Людмила этим и занималась. Она нащупала какую-то связь между наркотиками и художниками. Думаю, именно этим вызван ее интерес к лучшим из них. Я хочу попросить вас встретиться с Тетериным.

— Для чего? — сказал Иверцев. — Если человек употребляет наркотики, никто не уговорит его отказаться от них.

— Я и не прошу вас уговаривать, — сказал я. — Я хочу, чтобы вы предупредили его об опасности. Это очень серьезно.

— Какого рода опасность? — спросил Иверцев.

— Вы знаете, что Тетерин в свое время «имел срок»? — спросил я.

— Знаю, этого он тоже не скрывает.

— Погибли уже два человека, — сказал я, — они убиты.

Иверцев молчал.

— Второй убит вчера, — сказал я. — Это тот, который вам звонил.

— Как? Почему убит? — спросил Иверцев.

— Он попался, и кто-то боялся, что он заговорит.

— Так. Но какое это имеет отношение к Тере?

— Все трое, как я подозреваю, отбывали срок в одной колонии в одно время. И все так или иначе связаны с наркотиками.

— Так, понимаю, — сказал Иверцев. — Но о чем предупредить? Что конкретно?

— Вот это самое и скажите, — сказал я. — Скажите, что его могут убить, что двое уже убиты: Стешин и еще один, с которым он тоже знаком. Я еще не знаю его фамилии, но к вечеру буду знать, а пока опишите его Тетерину: он длинный и тощий, у него сипловатый голос, невыразительное лицо, светлые глаза, немного веснушек, в драке пользуется ножом. То есть пользовался, — сказал я. — Посоветуйте Тетерину, как можно скорей, укладывать вещи и уезжать куда-нибудь, и пусть никому не говорит, куда. А когда ему вернуться, он сам узнает.

— А его жена? — сказал Иверцев.

— Не знаю. Наверное, лучше и ей тоже...

— Хорошо, — сказал Иверцев, — я предупрежу.

— Да, еще вот что, — сказал я. — Может быть, в связи с этим типом или со Стешиным, он вспомнит что-нибудь или, может быть, у него возникнут какие-нибудь предположения о том, кому нужно было их убить, тогда ему лучше будет сказать об этом вам. Может быть, после этого преступникам не будет смысла убивать его.

А еще лучше устройте мне встречу с ним, — сказал я. — Только не у него дома. Лучше где-нибудь на нейтральной территории: может быть, в том же кафе.

— Я попробую, — сказал Иверцев.

— Я позвоню вам.

С чувством облегчения я вышел из будки. К пивному ларьку подъехала цистерна; велосипедист в белой шапочке остановился неподалеку от меня и стал поправлять ремешок; прошла молодая женщина с целым выводком от трех до семи; геодезист устанавливал свою черную треногу и посреди привокзальной площади тесная группа тополей росла на припорошенном островке. Пока я разговаривал с Иверцевым, я видел только исписанную телефонными номерами стенку будки и за немытым стеклом желтый руст гастронома, а когда я вышел, весь этот разговор об убийствах показался мне фантастическим и неправдоподобным.

16

Дверь мне открыла маленькая пожилая женщина в платочке, завязанном рожками вперед.

— Вам кого? — недоверчиво спросила она.

— Мне кого-нибудь из Вишняковых, — сказал я.

— А что ж вы звоните в тот звонок? — спросила женщина без раздражения, но с прежним недоверием. — Там же написано: Авданина.

— Простите меня, — смиренно сказал я. — Я выбрал ваш звонок именно потому, что на нем есть табличка. Из остальных звонков не знаешь, какой выбрать. Может быть, кто-то уже здесь не живет.

Женщина, как будто, немного смягчилась.

— Вы правы, — сказала она, продолжая стоять на пороге, — я говорила об этом. Никому нет дела. Ну, я понимаю, Вишняковы... Артистическая семья, — она тонко улыбнулась.

Откуда-то из глубины квартиры донеслись приглушенные звуки рояля. Мне показалось, один из контрапунктов Баха.

— Это у них?

— Да, — сказала она, — но вы проходите, проходите. Что вы стоите?

Она посторонилась, и я вошел в обширную прихожую. Здесь было сумрачно и загромождено какими-то шкафами, но впереди был виден проход.

— Вас проводить? — спросила ставшая любезной дама, но я какими-то винтообразными жестами руки показал ей, что я найду дорогу по звукам рояля.

Я прошел в следующую прихожую — коридор состоял из нескольких просторных рекреаций — и в третьей постучал в ту дверь откуда слышна была музыка. Но открылась другая дверь и не сразу — я понял, что те две комнаты были смежными, и одна из них не открывалась в коридор. В приоткрытых дверях появилась красивая, стройная женщина — это было общее впечатление, потому что в полутьме прихожей ее нельзя было как следует рассмотреть.

— Вы ко мне? — спросила она, глядя на меня так, как будто это заранее было исключено.

— К художнику Вишнякову, — сказал я, не зная, кем он ей приходится.

— Брата нет, — сказала она и сделала легкое движение, как бы собираясь закрыть дверь.

Я оперся рукой о приоткрытую створку.

— А когда он будет, вы не знаете?

Лицо женщины из равнодушного сделалось ледяным.

— Я не знаю, — сказала она и сжала губы.

— Его что, нет в Ленинграде?

— Не знаю, он не заходил несколько дней. Может быть, он в мастерской.

— Вы не могли бы дать мне адрес?

Женщина секунду поколебалась.

— Нет, — сказала она потом, — я не знаю его адрес.

— Жаль, — сказал я, — потому что ему это, возможно, тоже нужно. Я коллекционер.

Она, помедлив, посторонилась.

— Хорошо, я поищу.

Я оказался в большой, просторной, чистой комнате с высоким потолком, с лепным бордюром и таким же плафоном над старинной фарфоровой с бронзовыми рожками люстрой. Обстановка выглядела так, как будто собиралась на протяжении нескольких поколений: тяжелая, черная, резная мебель начала века; часы красного дерева, более ранние; ломберный стол; хрустальные и бронзовые подсвечники. Однако ничто не указывало на присутствие здесь художника — ничего специфического эта комната не заключала, а это, по-видимому, была комната ее брата, потому что рояль, на котором только что играли, находился в смежной комнате — его было видно отсюда в раскрытую двустворчатую дверь. Картин, правда, было довольно много, но это все были старые картины и, преимущественно, портреты. Было похоже, что он здесь не живет.

Женщине, вероятно, было лет тридцать или немного поменьше. Это была темная шатенка с очень белым и тонким лицом и голубыми глазами. Она была одета по-домашнему в легкий халат, но в туфлях на высоких каблуках и в чулках. Прическу имела гладкую, тоже домашнюю и никакой краски на лице, но она в ней и не нуждалась. Она двигалась, слегка откинувшись корпусом назад, была изящна, но не худа.

«Она могла бы быть хрупкой блондинкой, — подумал я, — если бы она вообще была блондинкой».

Она подошла к небольшому, обитому зеленым сукном письменному столу и, выдвинув ящик, стала рыться в каких-то бумагах.

— Здесь у него нет картин? — спросил я.

— Он работает в мастерской, — сказала она, не поворачивая головы.

Я сделал несколько шагов от буфета до дивана и обратно, остановился. Женщина, выпрямившись, обернулась.

— У вас есть карандаш?

Я вынул из кармана ручку, снял колпачок, подошел к ней. Она обернулась, взяла и, сильно наклонившись над столом, стала писать на клочке бумаги адрес. Я сделал шаг в сторону и осторожно, искоса заглянул. В том блокноте, который она от меня собой заслоняла, обе открытые страницы были заполнены какими-то записями. Я не мог разобрать, что там было написано, но это очевидно были не адреса.

Женщина выпрямилась, захлопнула блокнот, подала мне клочок вместе с авторучкой.

— Ваш брат, наверное, младше вас? — спросил я, засовывая клочок в нагрудный карман.

— Старше на два года, — ответила женщина.

— Странно, — сказал я. — Обычно младшие сестры бывают влюблены в своих братьев.

— До пятнадцати лет, — резко ответила она и тут же спохватилась.

Она с яростью посмотрела на меня.

— Кто вам сказал, что мы в ссоре?

— Вы что, никогда не бывали у него в мастерской? — спросил я.

— Ах, вот оно что? — она усмехнулась не то чтобы презрительно, но как-то высокомерно. — Я помню зрительно, — сказала она.

— A-а, зрительно, — сказал я. — Вот почему вы не хотели давать мне адрес. А потом решили дать и стали искать. А не найдя, вспомнили и написали. Так?

— Так, — с вызовом ответила она.

— Он перестал бывать здесь, а вы — у него, — сказал я. — Почему?

— Что вам, собственно, нужно? — спросила она.

— От вас ничего, — сказал я. — До свиданья. Спасибо за адрес, — и уже от двери, обернувшись, спросил. — Кстати, как его здоровье?

Она сделала шаг ко мне, нервно спросила:

— Какое вам дело до его здоровья?

— Да нет, — сказал я. — Я просто так спросил, из вежливости.

— Вы не очень-то похожи на вежливого человека, — сказала она.

— Как когда, — сказал я. — Иногда мне предлагают сесть, и тогда...

— Садитесь, — резко сказала она. — Садитесь и объясните толком, что вам нужно?

— Я сам не совсем ясно представляю, что мне нужно. Можно курить?

— Курите, — она подошла к буфету, взяла пачку сигарет, протянула.

— Спасибо — я не курю с фильтром, — я сел в угол глубокого кожаного дивана, достал сигарету, закурил.

Она тоже закурила, прислонилась спиной к буфету, смотрела на меня красивыми злыми глазами.

— Ну, — сказала она, — я жду.

— Чего? — спросил я, рассматривая кончик сигареты.

— Жду ваших объяснений.

— Значит, я вас неверно понял, — сказал я, делая вид, что собираюсь встать, — я думал, это вы собираетесь мне что-то рассказать.

— Кто вы такой? — спросила она.

— Дело не во мне, — сказал я, — дело в вашем брате.

— Хватит вилять, — сказала она. — Что случилось с братом?

Она была удивительно хороша.

— Ничего, — сказал я. — Во всяком случае, мне ничего об этом не известно.

— Но вы ведь... В связи с чем вы пришли?

— В связи с его здоровьем, — сказал я. — Вы ведь тоже обеспокоены его здоровьем?

— Еще бы, если это стало причиной нашей ссоры.

— Расскажите мне, как это было.

— Я устроила ему место, — сказала она. — Лечение. Вы не представляете, как это трудно. Можно устроить человека на Пряжку или в Скворцова-Степанова, при известной настойчивости можно и в Военно-медицинскую Академию, даже в институт имени Бехтерева, хотя нужно было бы просто отправить его на ту же Пряжку, — она глубоко затянулась. — Да что говорить, — сказала она. — После того, как я сделала невозможное, устроила лучшее, что могла, что вообще можно устроить... Мягкое лечение и прекрасный уход, отдельная палата — та же мастерская — и возможность писать. Что еще? — она смяла в пепельнице сигарету и большими шагами заходила по комнате. — И после этого он вдруг отказывается лечиться. Он заявляет, что, скорее, отправится в тюрьму. Он обвиняет меня в том, что я заманиваю его в ловушку, что хочу избавиться от него, засадив в сумасшедший дом. После этого он разыгрывает сцену великодушного отречения: он говорит, что понимает, какая он для меня обуза, что он не хочет мешать мне в личной жизни, и уходит к себе в мастерскую. Это после того, как я разошлась с мужем из-за него: из-за того, что они не поладили между собой. Я вполне могу понять моего бывшего мужа — трудно выдержать такого позера кому-нибудь кроме родной сестры, — она, тяжело дыша, замолчала.

— Ваш муж тоже музыкант? — спросил я.

— Бывший муж, — поправила она. — Да, музыкант. Мы до сих пор играем в одном оркестре.

— А какие наркотики употребляет ваш брат? — спросил я.

— Это... Я не знаю. Он что-то курит.

— Гашиш, план, трава, анаша, дурь?

— Что-то из этого, что вы назвали, — сказала она, — вот это...

— Это все одно и то же, — сказал я, — синонимы.

— Скажите, он попал в какую-нибудь историю? — спросила она.

— Нет, — сказал я, — не думаю. Просто может что-нибудь знать. Ведь где-то же он берет эту гадость.

— У него могут быть неприятности из-за того, что он это употребляет?

— Ничего серьезного, — сказал я. — Если он не распространяет наркотики, самая строгая мера — принудительное лечение. Но я не советую вам устраивать такие вещи: во-первых, принудительное лечение никогда никому не помогало, а во-вторых, это окончательно убедит его в вашей злонамеренности.

— О, конечно, — даже возмутилась она. — Но вы... Вы не...

— Я не милиционер, если вы это имели в виду, и я не собираюсь впутывать его ни в какие истории — мне только нужно кое-что у него узнать. Кстати, — сказал я, — вы не знаете, он не был как-нибудь связан с девушкой по имени Людмила?

— Людмила, — повторила она. — Ммм... Нет, я не помню, чтобы кто-нибудь называл это имя. Ему иногда звонили женщины, просили передать... Людмила? Нет, ни одной Людмилы.

— Хорошо, — сказал я вставая. — Ваш телефон у меня есть. Я поговорю с ним. Может быть — чем черт не шутит — мне удастся убедить его лечиться. Я вам позвоню.

— Будьте добры, — сказала она. — Меня зовут Ольга. А вас как?

— Роберт, — сказал я, — Роберт Прокофьев.

Сам не знаю, зачем я ей это сказал.

17

Лестница была крутой и очень длинной, и каждый раз, взойдя на нечетный этаж, я видел сухую пыль на своих башмаках, потому что каждое окно выходило на два этажа, и верхняя часть доходила мне снизу до пояса. Подвижная тень моих ног падала на каменную площадку, достигая третьей, четвертой ступени пролета, исчезала и через секунду, появлялась, как в освещенных дверях, в светлом прямоугольнике на стене и пропадала там, — я поднимался к следующему окну. Мастерская была на последнем, седьмом этаже, если считать по лестнице, а вообще на крыше, в мансарде — так объяснила мне сестра художника. Напротив находилась окованная железом дверь чердака: она была окрашена в коричневый цвет и казалась ржавой. На темно-зеленой стене было каким-то острым предметом нацарапано: «Валя заходи Надя», а дверь художника была когда-то обита черным дерматином, но теперь дерматин был в глубоких царапинах и прорехах, из которых торчали стружки и грязный ватин. Рядом, на расщепленном косяке — видимо, художник часто забывал дома или терял ключ, и тогда дверь взламывали — болтался на тонком проводке деревянный кружочек от кнопки звонка. Я постучал кулаком в дверь, но обивка смягчала удары, и я на всякий случай несколько раз ударил ногой. Через полминуты за дверью послышались какие-то довольно громкие, но неясные звуки, и я отступил на шаг перед открывающейся дверью. Открывшая мне девушка, придерживая дверь за пуговку французского замка, наклонилась сверху — за дверью были еще две ступеньки. Продолжая придерживать, она посторонилась, распласталась по стене — кивнула мне, чтобы я прошел. Это было хорошенькое, но с виду очень утомленное и болезненное существо с востреньким личиком и тусклыми, серыми волосами. Она была в белых, грязных слаксах и полосатой маечке, под которой ничего больше не было, судя по тому, как тяжело ходила ее большая и вялая грудь, а вообще она была очень худа, особенно лицом, на котором, несмотря на ее молодость — года двадцать два, не больше, — уже были резко обозначены специфические складки у рта, и уголки тяжелых век были опущены вниз у висков. Я поднялся по двум ступенькам и остановился в маленькой прихожей, пока она закрывала дверь. Не говоря ни слова, она показала мне, чтобы я проходил, и сама пошла за мной через длинную, узкую кухню с кирпичной плитой, оставшейся от прежних времен, потому что теперь рядом с ней помещалась другая плита, газовая, на которой в белой эмалированной кастрюльке что-то кипело. Мы прошли до узкой, белой, перекошенной двери, она открыла ее и, пройдя еще один маленький коридорчик, оказались в огромной, сплошь увешанной и уставленной картинами комнате. Они были везде: большие, маленькие и средние, совсем свежие и покрытые пылью, законченные и брошенные или отложенные по каким-то причинам, на холсте или на кусках картона, некоторые в рамах, большинство без рам, впрочем, были и пустые рамы, — но картины были везде. Они высовывались из-за голландской печки, были составлены пачкой у стены, и на шкафу пылилась стопка холстов. Кроме того две неоконченные работы стояли на мольбертах и еще две на стульях, прислоненные к спинкам, а в глубокой нише, по обе стороны большого трехстворчатого окна стояли две огромные папки, наверное с рисунками и акварелями. В одном углу комнаты стояла непонятная мне машина с фантастическим колесом, и она была с двух сторон заставлена картинами — в общем, типичное богемное логово с перепачканным красками полом, консервными банками, полными окурков и грудой пустых бутылок из-под гаванского рома.

Однако все это не казалось мне обычным артистическим беспорядком. Может быть, я заранее был предубежден, но во всем этом мне казалось какое-то запустение, увядание и растущее безразличие хозяина, когда предметы перестают возвращаться на свои места и оседают, где попало. Разные бывают характеры, но мне казалось, что в такой обстановке работать невозможно. Тем не менее, художник, работал — это было видно по совсем свежим, невысохшим холстам, по раскрытому этюднику с палитрой, которую явно, если не сегодня, то вчера использовали. На крышке старого пианино, почему-то стоявшего на некотором расстоянии от стены, не было пыли — вероятно, кто-то здесь довольно часто или, во всяком случае, недавно на нем играл. Я предположил, что играл художник: наверное, он в свое время, как и сестра, учился музыке.

Он сидел посреди комнаты, перед столом, устроенным из какого-то ящика и планшета, покрытого чистым листом бумаги, на котором кроме пепельницы и пачки «Беломора», ничего не было. Сидел, откинувшись в высоком золоченом кресле рококо, у которого вместо одной из передних ножек была подложена пара кирпичей, но обивка, судя по рисунку и состоянию, была настоящей. Я понял, кого мне напоминала его сестра, но она была женщиной, да и ее прическа мешала увидеть сходство с известным портретом. Теперь же передо мной сидел Вильгельм Второй герцог Оранский с портрета работы Ван-Дэйка, прямой, величественный, невероятно красивый, правда, похудевший и очень бледный, лишенный нежной женственности того юноши, его горделивого и победного выражения. Но были те же прекрасные каштановые волосы вокруг тонкого лица, та же чуть оттопыренная нижняя губа и глаза той же глубины под высокими темными бровями.

— Простите, я не встаю, — сказал он, но ничем этого не объяснил, а только приподнял тонкую бледную кисть с подлокотника. — Садитесь.

Я взял свободный стул, переставил его, сел напротив Вишнякова.

«Странно, — подумал я, — такое чистое лицо. Ни пигментных пятен, вообще никаких следов. Если он курит эту дрянь...»

— Можно курить? — спросил я, доставая сигареты.

Художник промычал что-то, видимо, выражающее разрешение, и тоже протянул руку к своему «Беломору». Он двигался плавно и осторожно, как с похмелья.

— Я коллекционер, — сказал я.

Он, как будто, не сразу понял.

— Коллекционер, — повторил он с сомнением. — Да. Вы что, собираете картины?

— Ну, по мере возможности, — сказал я.

— Да, а зачем? — спросил он.

Я немного удивился.

— Ну, собираю, — сказал я. — Люблю живопись.

— Живопись, — повторил он. — Он любит живопись. Ха-ха, — засмеялся он куда-то в сторону. — У нас много общего, — сказал он, — мы оба любим живопись. А художников вы тоже любите? — спросил он.

Я пожал плечами.

— А я не люблю коллекционеров, — сказал он с неприятной улыбкой.

— Наверное, поэтому у вас накопилось столько картин, — сказал я. — Вы, очевидно, не продаете?

— Почему? Продаю, если покупают, — он опять коротко засмеялся. — Только вот не покупают. Вы не скажете, почему?

— Почему? — спросил я.

— Потому, что коллекционеры кретины, не в обиду вам будь сказано. Потому, что они покупают только то, что уже тысячу раз видели. Они трупоеды, и ценности для них установлены полвека назад. Они хотят выгодно вкладывать свои паршивые денежки и при этом без риска.

Он говорил это лениво, без всякого запала, как будто не учитывая того, кто его слушает, и не показывая вида, что хочет оскорбить. У меня создалось впечатление, что он ждет моей реакции, но я не знал, на какой эффект он рассчитывает, и поэтому не торопился.

— А не рисковать они не могут, — сказал он, — потому что они... — он задумался. — Опять же потому, что они кретины.

Я засмеялся.

— Они необразованны, — сказал он, — они никогда не знают, что художник нарисовал.

— Не знают, — подтвердил я.

— Никогда, — сказал он.

— Никогда, — подтвердил я.

— Знаете что? — сказал он.

— Знаю, — сказал я.

— Что? — спросил он.

— Давайте посмеемся над ними, — сказал я.

Вишняков с любопытством посмотрел на меня. Потом он откинулся в кресле и истерически расхохотался. Я для компании посмеялся вместе с ним. Наконец он кончил смеяться и посмотрел на меня с некоторым состраданием.

— Нет, — сказал я, — в отличие от других коллекционеров, я не обидчив. В остальном я такой же, как они: я туп, невежественней и вдобавок я не куплю у вас картину.

— Я не навязываюсь, — сказал он.

— И правильно делаете, — сказал я, — потому что я все равно не куплю.

— Вы занятный тип, — сказал Вишняков, — если не прикидываетесь.

— Я не прикидываюсь, — сказал я, — я в самом деле занятный тип.

Вишняков поднял голову, посмотрел через мое плечо. Он кивнул.

— Давай, — сказал он через мое плечо. — Он говорит, что он занятный тип.

Он посмотрел на меня, усмехнулся и стал закатывать рукав полосатой рубашки. Его рука до самого сгиба была покрыта мелкими точками уколов, но не так часто, как у Стешина, и без кровоподтеков. Он еще раз усмехнулся. Из-за моей спины бесшумно появилась девушка, поставила белую кастрюльку и ушла.

— Что она там приготовила? — с интересом сказал Вишняков и, приподняв крышку, понюхал. — М-м-м, — выпрямившись сказал он, как от очень вкусного запаха. — Умеет.

Девушка снова появилась и, поставив рядом с кастрюлькой чистую тарелочку, стала доставать из кастрюльки пинцетом и раскладывать на тарелочке шприц, отдельно поршень для него, иголки. Вынув из кармана слаксов сигаретную пачку, достала из нее обернутый клочком чистой ваты аптечный флакончик с какой-то прозрачной жидкостью. Художник вытащил из-под себя старый жеванный галстук и, зажав один его конец в зубах, сделал петлю повыше локтя и затянул. На обнаженной руке стала слабо проявляться тонкая голубая вена. Игла впилась в кожу на сгибе, задержалась и вошла. Вишняков отпустил галстук. Тонкая алая ленточка взбежала до середины баллона, разлохматилась на конце и, превратившись в красное облачко, ушла под поршнем вниз. Художник откинулся на спинку кресла, глаза его были закрыты и лицо, как у мертвеца. Через несколько секунд он открыл глаза, и меня поразила скорость происшедшей в нем перемены. Его лицо стало отпущенным и чужим, темные глаза сверкали, губы втянулись — он был не здесь. Я сомневался: можно ли с ним вообще разговаривать..

Девушка собрала со стола свои приспособления и ушла.

— Что это было? — спросил я.

Он глядел на меня сосредоточенно и серьезно, от его истерической веселости не осталось и следа.

— Фенамин, — сказал он.

— Наркотик?

— Психомоторный стимулятор, — ответил он куда-то надо мной.

— Что, видения, галлюцинации?

— Откровения, — сказал он.

— И давно вы употребляете эту...

Я хотел сказать «дрянь», но сказал «штуку».

— Откуда я знаю, — сказал он.

— Вы что, и пишете под действием этого...

— Пишу, — сказал он, — пишу, говорю, играю. Сяду писать и пишу, пишу, не могу остановиться. Вы не знаете, что это такое и какие истины открываются в этом состоянии и как углубляешься в каждый предмет и в каждую деталь и в детали этих деталей и так до бесконечности и все равно видишь целое. Так можно писать, как играть, импровизируя, развивая побочные темы, выводя их дальше и возвращая, и при этом видишь, что все одинаково важно, вернее, все — одно и то же, что черное есть белое, а белое есть черное, постигаешь сущность предмета, входя в предмет, становясь им. Или, точнее, начинаешь понимать, что ты есть он. Вы никогда не пробовали, вам не понять этого единства. Нет, не единства — тождественности, потому что единство предполагало бы существование многих предметов, составляющих целое, а на самом деле все это я.

Он, по-видимому, мог и говорить бесконечно, но его речь не казалась мне вдохновенной, она казалась мне автоматической, как будто его включили. Но ведь его и в самом деле включили.

— Я не буду с вами спорить, — сказал я, — предмет слишком сложен, но ведь это не ваши прозрения — это действие стимулятора.

— А что он стимулирует, — сказал Вишняков. — Если ввести его вам, вы будете говорить совершенно другое. Он помогает открыть вам то, что вы знали всегда.

— Ну хорошо, — сказал я. — А в живописи? Вам удается запечатлеть ваши открытия на картине.

— Это не показатель, — возразил он. — Когда я пишу, я не могу остановиться, и, случается, записываю картины. Но разве главное для художника написать картину? Разве я пишу для того, чтобы была вещь? Я пишу для того, чтобы познать. И я познаю: я проникаю, сам становлюсь композицией, веду бесконечный диалог с собой, внутри себя. Диалог, который можно вести на этом языке, и понять картину могу только я, и только в тот момент, когда я пишу. Потом ничего не остается.

— Но если даже для вас нет результата, если вы сами не накапливаете опыта, то в чем же ценность?

— Господи, как бестолковы твои создания! — воскликнул художник. — Но когда я пишу, разве это не высший момент? Разве это не вечность? Почему, спрашивается, нужно мерить ценность жизни теми моментами, когда ты мертв?

Я не знал, как прекратить этот никчемный разговор, но тут вошла девушка и села в отдалении на стул. Увидев ее, он на минуту задумался, как бы что-то припоминая, но не вспомнил и снова повернулся ко мне.

— Да, о чем мы с вами?..

— Но как вы при ваших средствах?.. Ведь это, наверное, очень дорого стоит? — спросил я.

— О чем вы?

— Ну, этот наркотик или... Как его? Стимулятор. Ведь это, наверное, очень дорого стоит?

Он недоуменно посмотрел на меня.

— Дорого? — сказал он. — О нет, совсем ничего не стоит. Я получаю его даром.

Я выразил недоверие:

— Где же это?

— Здесь, — сказал он. — Мне его приносят.

— Как, — сказал я, — кто?

Он посмотрел на меня невинными глазами.

— Ангел, — сказал он. — Вы не верите в ангелов?

— Почему же? — сказал я. — Я даже думаю, что встречал этого ангела.

Я не знаю, почему я так сказал, и не знаю, почему я подумал на «бутлегера». Может быть, потому, что он участвовал в деле Стешина и дал ему концентрированный морфин — я теперь в этом был почти уверен, — во всяком случае, я попал в точку, когда описал его.

— Так это он вас прислал? — сказал Вишняков.

— Нет, — сказал я. — Мне дала ваш адрес одна девушка. Вряд ли вы ее помните.

— А все-таки? — насторожился Вишняков.

— Людмила, — сказал я. — Такая симпатичная хрупкая блондинка.

— Людмила, — повторил Вишняков, и я увидел, что он ее отлично помнит.

— Помните? — сказал я.

— Еще бы, — сказал Вишняков. — Уж если говорить об ангелах...

— Да, — поддержала до сих пор молчавшая девушка, — это ангел.

— Молчи, — сказал Вишняков. — Ты ее никогда не видела.

— Она давно была у вас? — спросил я.

— Не знаю, — сказал он. — Может быть, несколько веков тому назад, а может быть, еще только будет. Минуту назад, — сказал он. — Впрочем, добавил он, — не подумайте, что я над вами издеваюсь.

— Нет, — сказал я, — я не думаю. Это больше похоже на бред.

Он как будто не слышал меня.

— Она мне очень понравилась, — сказал он. — Она ангел.

— Она, наверное, прилетела на крыльях, — сказал я, пытаясь попасть ему в тон.

— Не знаю, — сказал он, — может быть. Она вполне могла прилететь и на крыльях, потому что она ангел.

— Ну да, — сказал я. — Такая легкая, хрупкая блондинка... Я вас понимаю, — от этого разговора я уже начинал чувствовать его дурь.

— Ничего вы не понимаете, — сказал он без всякой злости. — Разве в этом дело?

— В чем же? — спросил я с каким-то неприятным чувством.

— Вам этого не понять, — сказал он. — Вам, здоровому, самодовольному субъекту, — сказал он, — не художнику и даже не наркоману...

— Да-да, — засмеялся я, но вряд ли таким уж естественным смехом, — я понимаю: девушка принялась спасать вас от наркомании.

— Ничего вы не понимаете, — снова сказал он. — Совсем напротив, представьте себе.

— То есть как «напротив»? — недоуменно спросил я. — Снабжала вас наркотиками что ли?

— А! — коротко воскликнул он, как будто его озарило. — Постой, — обернулся он к девушке. — Если это она... Может быть, это она?

— Погодите, — остановил я его. — Вы думаете, это она прислала того, другого? Вы думаете, этот наркотик от нее?

Он внезапно с неприязнью посмотрел на меня.

— Какого черта вам надо? — крикнул он. — Что вы суетесь не в свое дело?

— Что за бред! — крикнул я в свою очередь. — Вы подумайте, что вы несете: нормальная, здравомыслящая женщина, и вообще, по вашим уверениям, ангел, присылает вам наркотики с каким-то уголовником. Сообразите: она же не наркоманка. Она желает вам добра.

— Ангелы не желают добра, — заявил он, — они его делают.

— Тогда она должна была бы запихать вас в психушку, — жестко сказал я. — Это и было бы самым добрым делом.

— Кто-то хотел бы сделать такое доброе дело, — с горечью усмехнулся он. — Хотели бы и, как я понимаю, не без выгоды для себя.

— Оставьте, — сказал я. — Я посторонний человек, и то вижу, что вам необходимо лечение. Вы больны. Вы умный человек и должны это понимать. Вы губите себя как художника. Я никак не могу быть заинтересован, но скажу вам то же, что и все остальные. Послушайте, — сказал я. — У меня есть кое-какие связи, — я подумал о Ларине. — Вы могли бы лечиться в хорошей клинике у хорошего доктора, который к тому же любит живопись, любит художников. Не какой-нибудь коновал — он очень внимателен и деликатен: вы даже сможете там писать, если у вас будет желание.

— Сначала вы показались мне умней, — сказал он. Он встал. — Убирайтесь отсюда, — сказал он. — Убирайтесь, оставьте меня в покое — я знать вас всех не хочу, — он говорил все громче и громче и наконец закричал. — Ничего вы от меня не получите. Убирайтесь или я вас вышвырну в окно.

— Не надо, — сказал я, — не трудитесь. Я уберусь.

18

Разговор с Вишняковым оставил неприятное впечатление, но и тип был хоть куда. Одно было ясно: Людмила все-таки успела воспользоваться списком, полученным от Иверцева. Однако зачем? Не для того же, чтобы снабжать художников наркотиками.

«Погоди-ка, — сказал я себе. — Может быть, она выясняла, кто из художников употребляет наркотики? Может быть, она хотела предупредить Вишнякова о какой-то опасности, а тогда они активизировались и прислали «бутлегера», чтобы «посадить его на иглу»? А он решил, или тот ему сказал, что пришел от нее. А может быть, его внезапная догадка о том, что это она, вообще о чем-то другом?»

Все эти предположения были слишком натянуты, но было еще что-то, что мне там не понравилось. В принципе обычное логово, но что-то беспокоило меня, что-то там было не так. Не то, в поведении художника, слишком неестественном и нарочитом, не то, в самой мастерской, а может быть, между. Какое-то несоответствие между ним и его мастерской, как будто он со своим варевом был там не на месте, или что-то другое, чего там быть не должно. Да нет, в общем-то, типичное богемное логово с перепачканным красками полом, консервными банками, полными окурков и грудой пустых бутылок из-под гаванского рома. Консервные банки, окурки, бутылки...

А ангел... Нет, конечно, с «бутлегером» она связана быть не могла. То есть могла, но не по своей воле. Тот телефонный разговор с ним подтвердил его участие в похищении. Он знал, где она, и знал, почему. Это похищение связано с теми ампулами. И с наркотиками. И с художниками. Но как они связаны между собой. Теперь я уже не верил, что это три отдельных ее интереса.

А может быть, речь идет о каких-нибудь подделках? Довольно пошлая идея, но может быть, так и есть? Но при чем здесь тогда те ампулы?

Было три часа дня, когда я вернулся к себе. Не заходя в комнату, я подошел к телефону и набрал номер. Я попросил позвать Ольгу Вишнякову, но оказалось, что это она. Я назвался, и на этот раз она говорила со мной более приветливо. Я рассказал ей о визите к ее брату, и о том впечатлении, которое он на меня произвел. Я сказал, что, по его словам, кто-то бесплатно поставляет ему наркотик, и поинтересовался, есть ли у него враги.

— Может быть, это связано с какими-нибудь заказами? — Тогда не исключено, что кто-то хочет вывести его из строя.

Она сказала, что он зарабатывает себе на жизнь плакатами и, насколько ей известно, еле сводит концы с концами, так что вряд ли является для кого-нибудь опасным конкурентом. Я сказал, что не знаю этот мир, но мне кажется, что кто-то намеренно вредит ему. Я спросил ее также, не интересовался ли им кто-нибудь кроме меня. Она сказала, что в этом-то и причина, почему она встретила меня так неприветливо.

— Не было ни гроша, да вдруг алтын, — сказала она. — Вдруг один за другим появляются одинаковые коллекционеры, молодые, спортивные, располагающей внешности.

Приятно было услышать про располагающую внешность, но сейчас меня не это интересовало.

— Опишите других, — попросил я.

— Кроме вас был один, — сказала Ольга. — Вашего роста, в вашем костюме, ваш цвет волос. Больше ничего сказать не могу. Вы говорите правду, что брату ничего не грозит?

— Не с моей стороны, — сказал я. — И, насколько могу судить, не со стороны милиции, а остальное... Ну, то, что я вам сказал. Еще один вопрос, — сказал я. — Вы уверены, что до того, как уйти из дому, ваш брат курил гашиш?

— Во всяком случае, какую-то гадость.

— Он не кололся?

— О нет, точно нет, — и после некоторой паузы она сказала. — Наверное, это из-за меня.

— Бросьте, — сказал я. — Не занимайтесь самоедством. Это тот, первый. Я до него доберусь.

Уже повесив трубку, я подумал, что не спросил ее, когда к ней заходил тот, светло-серый, но решил, что пока это в принципе не так уж важно.

Я вышел на кухню, открыл кран, долго спускал воду, пока струя не стала достаточно холодной. За шумом воды едва услышал, как в прихожей звонит телефон. Снял трубку.

Это был Иверцев. Он сказал, что уже звонил, но не застал меня. Я сказал, что только что пришел и спросил его, есть ли какие-нибудь новости.

— Да. Мы опоздали, — сказал он своим спокойным, безразличным голосом.

— Что? — я произнес это очень тихо, потому что мне не хватило воздуха.

— Мы опоздали, — повторил Иверцев. — Он в больнице.

— Он жив? — спросил я.

— Да, конечно, — так же спокойно ответил Иверцев. — Он в психушке.

Я почувствовал мгновенное облегчение и слабость.

— Я разговаривал с его женой, — сказал Иверцев. — Не знаю, что там произошло. Ей было не до разговоров.

— Да, я понимаю, — сказал я. — А давно?

— Что давно? — спросил Иверцев.

— Давно он лег?

— Позавчера. Так я понял. Но я не уверен. То есть теперь уже...

«Точно, это в тот день, — подумал я. — Это неспроста. Это ловкий ход: ему ли стало горячо или кому-то другому, но в любом случае и ему тоже. И чего бы он не боялся, милиции или бандитов, но он сыграл точно. Хитер».

— А у вас ничего нового? — спросил Иверцев.

— Нет. Ничего.

— О Людмиле?

— Нет. Если что-нибудь узнаю, я вам сообщу. Значит, жена Тетерина больше вам ничего не сказала?

— Ничего больше. Она сразу повесила трубку. Очевидно, расстроилась, что Терю опять забрали в психушку.

Я подумал, что для расстройства у нее могли быть разные причины.

— Я был у Вишнякова, — сказал я. — Как вы думаете, он не может быть связан с какими-нибудь подделками или, может быть, с реставрацией — не знаю, что там бывает.

— Мне не нравятся такие вопросы, — ответил Иверцев.

— Мне самому не нравится их задавать, — сказал я, — но кто-то, похоже, тот самый тип, которого вчера убили, носит, то есть носил ему наркотики и притом совершенно бесплатно. Во всяком случае, он так говорит.

— Нет, — сказал Иверцев. — Эта работа имеет свою специфику. Можно знать что-то теоретически, но этого мало. Нужны особые навыки. Насколько я знаю, Вишняков этих навыков не имеет. Вряд ли кто-нибудь стал бы с этим к нему обращаться.

— А как еще можно использовать художника? — спросил я. — Я имею в виду: как еще преступник может его использовать?

Услышал недоуменный смешок Иверцева, молчание.

— Нет, — сказал он, — не представляю, — еще молчание. — А почему именно как художника? — спросил он. — Ведь кто-то может захотеть использовать его и в других целях.

Черт возьми! В самом деле. Ведь кто-то может захотеть использовать его в и других целях. Я, например...

Я поблагодарил Иверцева и положил трубку. Отпил из стакана глоток воды. Она все равно была теплой.

Я прошел в комнату, подошел к окну, присел на подоконник. В ясно видимом воздухе ангел по-прежнему плыл над пульсирующим пейзажем — мне было его не понять.

— Мне не понять тебя, — сказал я ему. — Мне, здоровому, самодовольному субъекту, не художнику и даже не наркоману. Мой светло-серый ангел, — сказал я. — Каждого, кто видел его или знает о его местонахождении, просим сообщить в ближайшее отделение милиции, в сельсовет или в поселковый совет. Не пытаться задерживать самостоятельно: преступник может быть вооружен, владеет приемами карате. Нет, — сказал я. — Я не сообщу о тебе в ближайшее отделение милиции, ни в сельсовет, ни в поселковый совет, я сам доберусь до тебя, самозванец.

Я встал и подошел к шкафу. Там, в нижнем углу, в сером футляре стояла пишущая машинка. Я вытащил ее оттуда, поставил на стол, снял футляр. Достал из кармана черновик письма, развернул, положил его рядом с машинкой. И тогда сел и в пять минут отбарабанил текст письма.

Я взял лежавший на крышке приемника, оставленный мне Прокофьевым конверт, сложил письмо пополам и вложил туда. Я бодро улыбнулся хрупкой блондинке.

— Ты тоже ангел, — сказал я, — но я никому не скажу о тебе.

19

Я вышел на кольце, и трамвай, обогнув ветхую церковь, на которой не было ни ангела, ни креста, остановился с той стороны — вероятно, у них там была диспетчерская или что-то такое, — а я прошел узким, мощеным, раскаленным добела переулком и на проспекте, не сворачивая к переходу, дождался просвета в потоке машин и, перебежав на ту сторону, шагнул на тротуар. Там, немного правее противоположного угла, трехэтажный дом с фактурной рустовкой, с карнизом по второму этажу, с наличниками вокруг окон — обычный дом второй половины прошлого века: он когда-то был выкрашен охрой, но краска от времени поистерлась, пропиталась уличной пылью, и дом золотился. С левого края до недавних пор, видимо, помещалась овощная лавка, но вход в нее был заколочен, а окна замазаны мелом, там, на одном из них была пальцем прочерчена непонятная надпись ТНОМЕР; справа была парикмахерская, в том помещении тоже был ремонт, однако тени от сорванных букв ясно читались над обоими окнами. Посередине была парадная дверь, резная, неоднократно крашенная и облупившаяся до нижнего слоя. Рядом с дверью на золотистой стене темный след от какой-то таблички. Вдоль замазанных мелом витрин темноволосая женщина в ярко-красных брюках шагнула навстречу мужчине с рюкзаком за плечами, и девочка в клетчатом комбинезоне бросилась от него и, подпрыгнув, обхватила женщину тоненькими руками за шею и повисла на ней. Я прошел между ними, и успел заметить, как мужчина, сделав два шага к женщине, наклонился, чтобы что-то поднять, но это было уже за моей спиной. Дверь захлопнулась.

Забранные решетками окна были распахнуты настежь, но это не добавляло прохлады. Мой шеф был одет в легкий кремовый пиджак и черные брюки, и в этом костюме был похож на эстрадного администратора. Я сел, но прежде передал ему конверт с хрупкой блондинкой на нем и с отпечатанными листками письма внутри. Он взял конверт, остановился у стола, недоуменно смотрел на хрупкую блондинку. Внезапно расхохотался.

— Долго искали? — спросил он, помахав блондинкой.

Вынул из конверта письмо, а блондинку положил на стол, присел на край стола и быстро пробежал глазами письмо. Вернулся к какому-то пункту, улыбнулся, поднял на меня глаза, улыбнулся снова.

— Приятно сознавать, что у твоих сотрудников есть чувство юмора.

А мне было приятно сознавать, что он сказал «сотрудников», а не «подчиненных», однако я спросил:

— Вы о чем?

— Я об этом галантерейном названии: сначала мне показалось, что вы... гм...

— Тупица, — подсказал я.

— Ну, может быть, не так резко, — он углубился в письмо.

Пока шеф читал, я сидел в кресле и обмахивался взятой со стола газетой. Шеф крякнул, я встал и подошел к открытому окну. Ничего замечательного — ни кустика, ни деревца, ни кошки — чистый, прямоугольный, асфальтированный двор, окруженный тремя этажами. На ярком асфальте и на скате коричневой крыши напротив резкая тень, сложная, как от купы деревьев, и только одна дверь выходит во двор, но и она закрыта, может быть, заколочена. Из открытого расположенного по диагонали окна во втором этаже какой-то старичок, сняв темные очки, с любопытством посмотрел на меня. Я отошел от окна.

Доктор положил письмо на стол, прихлопнул ладонью.

— Все очень хорошо, — сказал он. — Классический образец крючкотворства. Не откажетесь выпить?

— Конечно.

В старинном шкафчике красного дерева у него был роскошный набор, из того что не купишь за советские деньги. Я выбрал виски, положил два кубика льда. Шеф приготовил себе что-то прозрачное, но сложное, тоже со льдом. Можно было позвенеть льдинками в стакане, я позвенел.

— Приобщаюсь к элите, — сказал я, — Скажите, а мне теперь тоже будут такое давать?

— Я привезу вам чего-нибудь из Москвы, — сказал доктор. Он усмехнулся. — Ну а теперь о деле. Я уезжаю в Москву. С этой бумагой, — он коснулся письма. — Мне нужно будет подписать его и получить к нему еще одно — из министерства. Когда я вернусь, мне нужен будет толковый и ответственный человек, которого я смог бы послать с этими письмами в командировку. На завод. Вы говорили о вашем друге. Кто он?

— Прокофьев, — сказал я. — Он работал следователем, но вообще очень знающий правовед.

— Вы что, учились вместе?

— Да. В университете. Впрочем, и раньше. Вообще я знаю его с детства.

— Ну что ж, — сказал он. — Познакомьте нас, когда я вернусь. Но, вообще-то, я предпочел бы командировать на этот завод вас: вы знаете, насколько это тонкое и ответственное дело. Это видно по составленным вами документам. Мне кажется, никто не справится с этим лучше вас.

— Мы же договаривались, — сказал я.

— Нет-нет, — сказал он, — конечно, я не настаиваю. Но кто кроме вас отказался бы от поездки на Юг, да еще летом, когда здесь просто нечем дышать.

— На юг? — сказал я. — А куда именно?

— Гальт.

— О-о! — сказал я. — Такой город.

— Бывали? — спросил директор.

— Я там родился, — сказал я.

— Вы? — сказал директор. — Оттуда? Тогда кому же кроме вас?

Я вздохнул.

— Прокофьеву, — сказал я. — Он тоже оттуда. Мне, к сожалению, необходимо быть в Ленинграде. Я говорил вам: меня здесь держат личные дела.

— Ну что ж, — сказал директор. — Давайте вашего Прокофьева.

Он открыл ящик письменного стола и, достав оттуда небольшую черную папку, вложил в нее письмо.

— Возьмите, — он протянул мне конверт. — В министерстве не оценят вашего юмора. Ну, — сказал он, приподнимая стакан, — за наши успехи.

Я звякнул льдинками.

20

Рассеянные цветные пятна витража окрашивали сухую, белую в прошлом поверхность и исчезали на закруглении подоконника, появляясь внизу на кафельных плитках площадки. Вся лестничная клетка была наполнена солнечным светом, таким густым и материальным, что, казалось, никакие звуки в нем не могли быть слышны. В самом деле, на лестнице стояла полная, даже с улицы не нарушаемая тишина. Я нажал круглую кнопку на черной, старомодной коробке звонка и немного подождал. Здесь было не так накурено, как на площадке третьего этажа и немного чище. Кафельный пол был недавно вымыт, и на нем отчетливо выделялся белесоватый квадратик от выломанной плитки. Снова нажал кнопку и на этот раз подержал немного дольше. Опять подождал.

За дверью послышались шаги, как мне показалось, женские, и дверь без всяких предварительных вопросов открылась. Это, и правда, была женщина. Насколько я сейчас мог рассмотреть, хрупкая, изящная и, возможно, блондинка, но в коридоре было сумрачно и, войдя с ярко освещенной площадки, я не сразу разглядел ее лицо.

— Разве Евгений не говорил вам, чтобы вы спрашивали, прежде чем открыть дверь? — спросил я, стоя уже в коридоре.

Женщина отступила на шаг и протянула обе руки вперед, как бы защищаясь.

— Разве он не говорил вам этого? Ведь вы же не знаете, кто я, — сказал я, делая следующий шаг и закрывая за собой дверь. Я почему-то сразу понял, что она в квартире одна.

— Кто вы? — прошептала она. Я по-прежнему почти не видел ее, но в ее голосе мне послышались страх и удивление.

— Можно войти? — спросил я. Я еще не придумал, кто я.

— Входите. Я здесь одна.

Я не понял, что она хотела этим сказать.

Она пошла впереди меня, и на фоне светлого проема кухонной двери в конце коридора я смог оценить ее походку. Там она остановилась и, повернувшись, показала мне на другую дверь, в комнату. Я вошел, она вошла следом, но не стала закрывать дверь. Действительно, зачем?

— Можно мне сесть? — спросил я.

— Садитесь.

— Можно курить?

— Да. И мне тоже. Если можно.

Я протянул ей пачку, дал прикурить, закурил сам, сел, огляделся. Комната метров двадцати с двумя окнами — двумя картинами далеко дымящегося пейзажа: крыши, крыши... В ту сторону не поднималась ни одна колокольня над горизонтом — были трубы. Между окнами стоял рабочий, деревянный стол, с широкими полками под ним. На полках папки, на столе разноцветные баночки, керамическая ваза с кистями. Не было никакого «рабочего» беспорядка — все было аккуратно разложено и чисто. В правом от двери углу низкое, старинное кресло с истертой бархатной обивкой, по левой от двери стене широкая тахта, покрытая клетчатым пледом. Над тахтой и по противоположной стене на шнурках, привязанных к горизонтальным, закрепленным под потолком трубкам, были развешены картины: все одни и те же люди, очень гладко написанные и занимающиеся чем-то совершенно непонятным. Одна, стоявшая отдельно на мольберте, своим более конкретным сюжетом сильно отличалась от остальных, но сейчас я хотел воспользоваться отсутствием автора, чтобы поговорить с девушкой, которая сидела напротив меня на табурете и сосредоточенно курила. Мне показалось, что она растеряна и не знает, как ей себя со мной вести.

— Вам нужно Женю? — наконец спросила она.

— Может быть, — сказал я, — но я не уверен в этом. Может быть, вас.

Я последовательно увидел в ее глазах удивление, тревогу, а затем узнавание, смирение и обреченность. Так мне показалось.

— Я-то зачем вам нужна? — спросила она пустым голосом.

— Еще не знаю, — сказал я. — Может быть, что-нибудь прояснится из разговора.

— Вы же все знаете, — сказала она.

— Что «все»? — спросил я.

— Но вы же разговаривали с Женей, — сказала она.

Я ничего не сказал.

— Вы мне сказали, что я не должна открывать.

— Чего вы боитесь? — спросил я.

— Я не знаю. Где Женя?

— Вы меня спрашиваете?

— Кого же еще?

— Когда он вернется? — спросил я.

— Кому же это знать, как не вам? — с горькой иронией сказала она.

Разговор шел как-то не так.

— У вас есть пепельница? — спросил я.

Она встала, взяла с подоконника чистую пепельницу и протянула ее мне.

— Как он выглядел? — спросил я, глядя на нее снизу вверх. — Светлый шатен, в светло-сером костюме, примерно моего роста и возраста, так?

Она внимательно смотрела на меня, как будто сравнивала или старалась припомнить. Я протянул руку, взял у нее пепельницу, держал, чтобы она могла стряхнуть пепел со своей сигареты. Смотрел на нее. Хрупкая блондинка, кажется, не крашеная, темные ресницы и темные глаза, и я подумал, что сейчас она узнает во мне другого.

— Как вы, — сказала она, — а рост трудно было определить сверху, из окна. Кажется, высокий, но тот, другой был выше. Тот просто был длинный.

— В бейсбольной кепке? — спросил я.

— Да, вы его знаете?

Я не стал ей говорить, что он мертв.

— Как это было? — спросил я.

— Он пошел на вокзал, — сказала девушка. — Магазины были уже закрыты, и он пошел на вокзал. Там есть буфет. Там обычно большая очередь, и я не ждала его слишком скоро. Однако буквально через десять минут кто-то позвонил в дверь. Даже если бы не было очереди, он не смог бы так быстро вернуться. Я подумала, что если это все-таки он, то он еще раз позвонит, и правда, кто-то позвонил, но я опять засомневалась. Тем более, что, уходя, он взял со стола бумажник, а больше он ничего забыть здесь не мог. Но я вспомнила, что может придти еще один человек. Ко мне. Я подошла к окну посмотреть и, если окажется, что это он, то окликнуть. Здесь так не видно, но если влезть на подоконник... Я увидела, что внизу, напротив стоит человек, этот, длинный, и курит. Спустя минуту или две к нему подошел тот, в светло-сером костюме и они о чем-то заговорили. Потом они посмотрели вверх, сюда, мне кажется, что на наши окна — хорошо, что я перед этим выключила свет. Я все-таки спрыгнула на пол. Ходила здесь, ждала. Потом я снова подошла к окну. Туда, вдоль мне было видно. Этот длинный стоял там один. Он опять достал сигареты и хотел закурить, но вдруг сорвался с места и бросился вперед, через дорогу и, кажется, к воротам. Туда, — она махнула рукой.

Я встал, мы подошли к окну. Противоположный дом был виден только до второго этажа, но влево и вправо достаточно просматривался мощеный переулок. Какие-то двое прошли по нему в сторону площади. Она показала в противоположную сторону.

— Мне стало страшно, — сказала она. — Я заметалась по комнате, не знала что делать, а потом я услышала, как в переулок — мне показалось, что из-под арки — выехала машина. Женя так и не пришел.

Она прошла к своему табурету и села.

«Этот длинный, — подумал я. — «Бутлегер». И он носил Вишнякову наркотик. И Стешину тот морфий тоже он. Филантроп. А Торопов? Не был ли Торопов наркоманом?»

— Не был ли Торопов наркоманом? — спросил я девушку.

— О, что вы! Совсем нет. Совершенно нормальный человек. Если не считать его страхов. Но вы же видите: для этого у него были причины.

— А эти страхи... Как давно они появились?

— О, с самого начала! — воскликнула она. — Но мы недавно знакомы.

— Как вы познакомились?

— Случайно, но очень кстати. И для меня, и для него. Тогда, после этой прогулки на теплоходе... Там случилась какая-то драка. Мне нужно было стоять на месте, но я растерялась, а потом мы не нашли друг друга, и я осталась одна. Я оказалась в таком положении... Он сказал, что не хотел бы гулять один, потому что одинокие люди подозрительны. Он сказал это как бы в шутку, но что-то было такое... Я сначала подумала, что у него те же проблемы, но оказалось, что он ленинградец и у него даже есть квартира, но он не может вернуться туда. Он сказал, что ему трудно преодолеть себя, решиться пойти домой, сказал, что у него страхи, что у него такое психическое состояние, но позже выяснилось, что это не совсем так. Страхи были, но он знал, чего боялся — просто не хотел напугать и меня. Я предложила ему свою помощь. Не совсем бескорыстно, но мне действительно было некуда деться.

— И вы пошли с ним.

— Не сразу. То есть я решила, что пойду, тем более, что, и правда, было похоже, что он нуждается в помощи, а не ищет... Ну, вы понимаете, о чем я.

— Понимаю. И он действительно ничего...

— Ну, потом, но не очень настойчиво, может быть, просто думал, что я обижусь, если он не окажет внимания. Нет, ничего не было. В общем, я убедилась, что он и в самом деле боится, не играет. Когда мы подходили к дому — мы шли дворами, — то остановились у флигеля. Там мы притворились парочкой и минут пять мы так простояли. Он сказал, что хочет убедиться, что в парадной никого нет. Потом он попросил меня выйти в переулок, посмотреть, не стоит ли там какая-нибудь машина, вообще, нет ли чего-нибудь подозрительного. Я немного напряглась. Я уже не думала, что он таким способом завлекает меня — я ведь и так шла к нему, — но мне вдруг пришло в голову, а что, если у него мания преследования. Не очень-то хотелось оставаться один на один с сумасшедшим. Когда мы пришли к нему, он закрыл дверь на засов и в комнате не включал свет. Мы оба тогда очень устали, просто валились с ног, так что, не раздеваясь, легли и заснули. Он и потом не приставал. Так, немножко, но, вообще, ему было не до этого. И кроме этих страхов у него были проблемы. С психикой. Кое-что он видел не так. Я пыталась ему помочь, как могла. Он писал меня — я сама настояла. Но это потом.

Я не увидал особенной последовательности в ее рассказе, но сейчас не стал на этом заостряться..

— А страхи? Это тоже было связано с психикой? — спросил я.

— Вы же видите, чем это кончилось.

— А что за человек должен был к вам прийти? — спросил я. Так, чтобы что-то спросить.

— Артур Грэй, — едко усмехнулась она. — Совет одного знакомого. Впрочем, это вас не касается.

Не касается, так не касается — я не стал развивать эту тему.

— Ну хорошо, — сказал я. — Что же дальше? Вы можете еще что-нибудь сказать? Какие-нибудь мелочи. Ведь это с чего-то началось. И, видимо, незадолго до вашей встречи, если он был так напряжен. Может быть, он что-нибудь говорил? Если у него неприятности с милицией, ну, скажем, из-за двести девятой статьи, то в этом я мог бы ему помочь.

— Что это за статья? — спросила она.

— Тунеядство, — сказал я. — Так называемое тунеядство.

— Нет, он работает, — сказала она. — У него хорошая работа. Он может на нее даже не ходить, работать дома. Это Художественный Фонд.

— Так что же все-таки дальше? Как он себя вел?

— В остальном нормально, — сказала она. — Просто не выходил из дому. В магазин — а больше никуда — ходила я. Я же подходила к дверям, если звонили.

— А звонили?

— Два раза. Я говорила, что его нет в городе.

— Не проще было не подходить.

Она подумала.

— Видите ли, я жду, — потом сказала она. — Я же говорю, ко мне должен придти этот знакомый. Я оставила ему записку. Но вообще, он бы, наверное, сначала позвонил. А может быть, нет. Он должен был мне помочь, — сказала она таким тоном, как будто это теперь исключалось.

— А что говорили те, кто приходил?

— В первый раз просто спросили Женю.

— Как спросили? Именно Женю или Торопова? Впрочем, это ничего не значит. Могли спросить и Женю. А второй раз?

— Приходил один художник. Он назвался.

— Как? Случайно не Иверцев? — спросил я.

— Иверцев. Ой! — она со страхом посмотрела на меня.

— Ничего, — сказал я. — Я, как видите, и так это знаю. Однако вы, и в самом деле, неосторожны. Как можно так открывать незнакомому.

— А кому я нужна? — сказала она. — Ведь я ничего не знаю.

— Кроме того, что его похитили, — сказал я. — Думаю, этого достаточно. Вы не знаете, с кем вы разговаривали в первый раз. Если это они...

— Кто «они»? — спросила она.

— Еще не знаю, — сказал я. — Преступники во всяком случае, — я подумал. Кажется, пока спрашивать было больше нечего. — Больше никому не открывайте, — сказал я. — Я к вам завтра зайду.

— У меня, — она замялась. — Мне неудобно. У меня совсем нет денег. Я хочу есть.

— О черт! — я хлопнул себя по лбу ладонью. — Как это не пришло мне в голову! — Я достал бумажник. — Хотя, знаете что. Давайте-ка лучше я сам схожу, возьму вам чего-нибудь. Заодно посмотрю, не вертится ли кто-нибудь вокруг. По идее не должны, конечно, но все-таки... У вас есть какая-нибудь авоська?

Она вышла. Я подошел к окну, посмотрел. Напротив, этажом ниже, увидел повернутое к окну зубоврачебное кресло, старичок в белом халате пожимал руку какому-то высокому человеку.

Девушка появилась в комнате, подошла ко мне, протянула полиэтиленовую сумочку с отпечатанными на ней хрупкими блондинками в купальниках.

— Как вас зовут? — спросил я.

— Людмила. Чему вы улыбаетесь?

— Нет, — сказал я. — Ничего. Красивое имя.

Я взял сумку.

— Проводите меня, — сказал я, — и закройте за мной дверь.

Я вышел. Во дворе, на лавочке небольшой дед с транзистором слушал футбольный репортаж, дальше, за второй решеткой, у флигеля переминалась с ноги на ногу девица в черной «мини» и с ней двое каких-то, больше во дворе никого не было.

В переулке я ничего подозрительного не заметил. На площади зашел в булочную, взял там городской батон, килограмм песку и пачку чаю. Подальше, в гастрономе взял в мясном отделе пару сырых антрекотов, отстоял небольшую очередь в молочный отдел за маслом и каким-то сыром, подумал и купил бутылку белого вина, да еще мне пришлось вернуться за сигаретами. На все у меня ушло минут двадцать.

Возвращаясь дворами, я подумал, откуда они могли знать, что Торопов скоро придет? Проследили его до вокзала? Тогда почему не схватили по пути туда и зачем заходили? Чтобы выяснить, нет ли там кого? Теперь, не найдя у него ключей, они должны понять, что он не один. Да, для блондиночки это место тоже опасно.

Блондиночка на этот раз сначала отозвалась из-за двери, и я похвалил ее за это.

— Это вам на сегодняшний день, — сказал я, доставая продукты, — а завтра мы увидимся. Я думаю, что вам вообще не нужно здесь оставаться. Я придумаю что-нибудь другое.

Она смотрела на меня, как на Артура Грэя: кажется, она действительно здорово проголодалась.

— Даже вино, — сказала она. — А зачем вино?

— Успокаивает нервы, — сказал я.

— Я сейчас поджарю бифштексы.

— Это антрекоты, — сказал я. — Жарьте только себе. Мне надо идти. Устраивать свои и ваши дела. Кажется, они становятся общими. Я вам оставлю на всякий случай свой телефон. Даже, пожалуй, два. Если что-нибудь произойдет, позвоните, но в этом случае звоните лучше из автомата.

— Что? Разве могут прослушивать?

— Могут, — сказал я, вспомнив, как сам это делал.

Я взял с подоконника конверт с хрупкой блондинкой.

— Закройте за мной, — сказал я. — И на засов тоже.

21

Ноги следователя — одна на другую — далеко торчали между двумя тумбами письменного стола, а головы почти не было видно из-за стопки грязно-белых папок. Он подтянул ноги и появился над папками, потянулся.

— Почти не спал, — сказал он. Не вставая, через стол пожал мне руку. — Ну что, есть какие-нибудь новости?

Я взял со стола мутный графин, налил в стакан воды, поболтал стаканом, выплеснул воду в окно. Налил, отпил несколько глотков тепловатой учрежденческой воды. Следователь пододвинул мне свою «Шипку», подождал, пока я закурю.

— Ну, — сказал он. — Будете рассказывать или, по своему обыкновению, слушать?

— Ни то, ни другое, — сказал я. — Сначала хочу вас кое о чем попросить. Узнайте, пожалуйста, через своих, не появлялся ли последнее время на черном рынке фенамин.

— Как вам это удалось? — сказал следователь.

Он смотрел на меня с удивлением и восхищением. Потом восхищение на его лице сменилось недоверием.

— Как вам удалось? — повторил он уже с этим выражением.

— Что удалось?

— Бросьте ваши фокусы, — сказал следователь, — я же вижу, что вы знаете гораздо больше, чем говорите.

— К сожалению, меньше, чем мне надо, — вздохнул я. — Вы хотите сказать, что у покойника нашли в кармане следы фенамина?

— Да. Но откуда вы знаете?

— Я не знаю, — сказал я, — я предполагаю.

— Хорошо, — сказал следователь. — Где вы нашли фенамин?

Я рассказал ему о своем визите к Вишнякову, об инъекции фенамина и о разговоре с ним, исключив тему Людмилы.

— Бесплатно? — с сомнением сказал следователь. — Вы думаете, он говорит правду?

— Не знаю, — сказал я. — Поэтому я и просил вас выяснить о фенамине.

— Уже выяснял, — сказал следователь. — Нет, — сказал он. — Последнее время фенамин нигде не появлялся.

— Тогда, похоже, что он не лжет. Видимо, этот фенамин доставали специально для него. Интересно, зачем, если обычно он употребляет безобидную травку? Он говорит, что под этим стимулятором может писать бесконечно, но кому это нужно, если он сам косвенно признался, что результат получается нулевой. Я бы понял, если бы его заставляли выполнять какие-то заказы, но в таком состоянии он и сам собой не способен управлять. Так зачем кому-то бесплатно носить ему эту отраву? Не вижу иной цели, кроме как свести его с ума.

— А как вы вообще вышли на этого Вишнякова?

— Я не искал его специально, — сказал я, — я не думал, что он связан с кем-нибудь из наших фигурантов. Просто подумал, что в богеме должны ходить наркотики — знаете, Бодлер, Хаксли, Джими Хендрикс... А рынок один, художник, употребляющий наркотики, может знать не меньше любого другого наркомана. Но обычные наркоманы часто имеют уголовное прошлое или уголовные связи, они недоверчивы и подозрительны. С художником проще.

— Не убедительно, — сказал следователь, — но продолжайте.

— А что продолжать, — сказал я. — Был у одного художника. Тетерина. Опять-таки хотел попросить вас навести о нем справки. У меня такое впечатление, что он тоже отбывал срок в одной колонии со Стешиным.

— Что значит «тоже»? — спросил следователь. — Ведь я еще ничего не говорил вам об этом...

— Зато он мне сказал, — перебил я его. — Я предположил, что он сидел со Стешиным, а он сказал, что это ни о чем не говорит. Можно считать это подтверждением? А теперь я предполагаю такую же возможность и для Тетерина.

— Почему вы так думаете? — спросил следователь.

Я рассказал ему, как был у Тетерина и какие рисунки я там видел и о найденной у него коробке морфина и о том, что сегодня я узнал, что Тетерина в тот же день забрали в психушку.

— Да, еще, — сказал я. — На следующее утро после того, как я у него побывал, мне звонил этот подонок. Тогда я подумал, что где-то горячо, а вечером — эта история. Подонок мертв, и некого спросить.

— Действительно, все они были в одном лагере в одно время, — сказал следователь. — Их допрашивали по делу об убийстве, которое, я уверен, совершил Полковой, однако это не доказано. Ну, и что это нам дает? — спросил следователь.

— Не знаю. Полковой это что, фамилия покойника?

— Кличка, — сказал следователь — Тридцать два года и длинный преступный стаж.

22

Это был длинный список кровавых преступлений, доказанных и недоказанных, убийств, совершенных легко и вдохновенно, хотя для каждого из них и существовал какой-нибудь мотив. Но, вероятно, воровская нажива, преступный бизнес были только поводом для удовлетворения патологического чувства, потому что уже его первое убийство было совершено с удовольствием и любопытством. Однажды ранней весной он под каким-то предлогом завлек своего школьного товарища на пустующую дачу и там зарезал его. Прикрученный веревкой к столбу, его одноклассник сначала думал, что это какая-то черная шутка, но потом, увидев, как тот, не торопясь, надевает его собственное пальто и обматывает руку его шарфом, всерьез испугался. Он умолял отпустить его, обещал никому не рассказывать. Тот минут десять помедлил, чтобы продлить удовольствие. Он заглядывал своей жертве в глаза. Ему хотелось, чтобы тот поверил и понял, и, насладившись его отчаянием, он перерезал товарищу горло и с жадным любопытством ловил тот момент, когда живой становится мертвым.

Так он объяснял свой поступок на следствии, и уже ничего не понимавшая мать мальчика, выспрашивала у убийцы подробности и упрекала его так, как упрекают в нехорошем поступке. До нее как будто так и не дошло, что это убийца. Ведь раньше, когда он приходил к ним домой, он не был убийцей. Он отвечал тем же голосом, тихим, высоким и сипловатым, и глаза были такие же ясные и светлые. Слишком ясные и слишком светлые. А глаза своего товарища он выколол, чтобы в них не запечатлелось его лицо — в те годы существовало такое поверье.

Он мог бы отразиться и в глазах Додсона, санитара в психушке, бывшего фарцовщика, связавшегося с ним на свою погибель, но к тому времени у него был достаточный лагерный опыт, чтобы знать, что эту легенду придумали еще в сталинском МВД как ловушку для начинающих убийц.

Додсон — настоящее имя Давид Черновицкий — был убит тем же способом, что и Пеленкин, тот школьник. Его жена, вернувшись из Таллинна, куда она ездила к своим родителям, нашла его мертвым в пропитанной кровью, затвердевшей одежде, привязанным к стулу, стоящему в высохшей луже крови. Перед тем, как впустить убийцу, он предусмотрительно (что за предусмотрительность!) запер в смежной комнате своего натасканного, свирепого пса и потом очнулся, привязанный к стулу, один на один с убийцей, и кроме скребущейся и скулящей за дверью собаки никто не услышал крика.

У него было перерезано горло. Там же был найден засохший в крови махровый халат и полотенце. Вероятно, убийца, чтоб не запачкаться, надел его и обернул полотенцем руку — опять этот леденящий кровь ритуал. И глаза, которые с ужасом смотрели на него, были открыты и мертвы.

И в деле женщины, зарезанной у себя на квартире, был тот же почерк. Она была убита так же, как и Пеленкин, одноклассник Полкового, и фарцовщик по кличке Додсон, примерно за месяц до него, но это было еще страшней, потому что оба были обнажены. Я вспомнил пустые глаза Полкового, его бесцветный голос, такой же пустой. Голый и окровавленный, он не отразился в ее мертвых глазах. Он пошел в ванную и смыл кровь под душем.

Нет, между ними не было телесной близости. Просто, как любовью, насладившись убийством, он пошел в ванную, принял душ, вытер все, за что мог бы взяться рукой, но оставил на ночном столике бутылку и два бокала с четкими отпечатками пальцев — то, о чем в первую очередь позаботился бы убийца, если он смотрит кино.

Женщина была убита на следующий день после ареста мужа, на которого написала донос с указанием точного места хранения иностранной валюты, только вместо валюты там нашли сто двадцать граммов морфина и ампулы с неизвестным лекарством. Это случилось накануне отплытия в Швецию теплохода «Академик Юрьев», теплоход отплыл в свое время, но без шеф-повара и без порошка. На допросе Сурепко (фамилия кока) показал, что он получил наркотик от некоего, Шарлая, работающего барменом в баре «Капитан Дюк», для передачи жительнице Стокгольма Людмиле Бьоррен. А подданная шведского короля должна была расплатиться с ним порнопродукцией.

У этого Шарлая при обыске, действительно, были найдены порнографические журналы, и это была партия — один и тот же журнал. Однако Шарлай категорически отрицал всякую причастность к контрабанде наркотиков, он сказал, что купил эту партию у Сурепко за советские деньги, а Сурепко клевещет на него за то, что он, Шарлай, был любовником его жены. Любовником жены! Этого только и ждали: идентифицировали отпечатки пальцев Шарлая с пальцами найденными в квартире Сурепко, и на него стали вешать убийство.

Любовник был арестован на следующий день после смерти любовницы, и он не отрицает, что в тот день он был у нее, но говорит, что не пил, так как от нее на своей машине поехал на работу.

— Отсутствует акт экспертизы, — сказал следователь.

— Значит, если Шарлай говорит правду, то это кто-то другой выставил бокалы на столик, — сказал я. — Полковой?

— Похоже на то. На кухонном столе сохранились следы от двух бокалов. Следы идентичны бокалам оставленным на ночном столике. Бутылка же взята, по-видимому, в домашнем баре. На стекле и полке бара никаких отпечатков. Спрашивается, для чего было приносить из кухни использованные бокалы, когда в баре было несколько чистых?

— Бокалы были полные или пустые?

— Оба как бы недопитые.

— А что наш покойник?

У покойника было железное алиби и умиротворение в глазах. Об этом попозже рассказал один простодушный шофер и другой, не такой простодушный, но он как раз первый. В тот раз Полковой (он тогда еще работал в такси) попал в аварию, и степень вины в момент убийства определяла ГАИ. И железное алиби в деле уже упомянутого Додсона, его вдова не на долго пережила его. И в этом деле ничто не указывало на Полкового, но следователь, в руки которого оно попало, хорошо помнил то хрестоматийное преступление. Он запросил информацию в отделе наркотиков, но там на Колесниченко (фамилия Полкового) не было ничего. К тому же выяснилось, что в день убийства он возил начальника за город осматривать здания для размещения отделений института и весь день провел там. Тем не менее, его допросили — протокол допроса есть в деле. Интересовались, кому он рассказывал об убийстве своего одноклассника. Он вполне резонно возразил, что в способе убийства нет ничего нового, что убийца просто принял все меры предосторожности. Действительно, не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы надеть поверх одежды халат и обмотать какой-нибудь тряпкой руку, чтобы не запачкаться кровью. Полковой не отрицал, что рассказывал о том убийстве в колонии для несовершеннолетних и позже в лагере, но он сказал, что тогда об этом многие знали. После этого стали искать людей, которые отбывали срок вместе с ним и в момент убийства находились здесь, в Ленинграде. Таких оказалось трое, и двумя из них были Стешин и Тетерин, связанные между собой, связанные с наркотиками, связанные с Полковым. Третий после лагеря вернулся в семью, да и сидел он не за уголовщину. Что касается Стешина и Тетерина, то их проверили очень тщательно, но безрезультатно: Стешин, кстати, знакомый Додсона, был весь день на работе, так как именно Додсона тогда и подменял, а Тетерин проходил свой курс в психбольнице.

Я подумал, что, конечно, кто угодно мог имитировать почерк, да и почерка особого нет, но еще одно совпадение...

— Послушайте, может быть, я самый умный, но этот наркотик... Ведь прежде, чем появиться, он должен был где-то исчезнуть...

Я сказал это, зная, что незадолго до смерти Додсона в тупике разошлась довольно крупная для этого места партия балованного морфина. Балованного, но после химического анализа стало ясно, что сам наркотик был изготовлен фабричным, не лабораторным способом. Да, он был изготовлен фабричным способом и где-то исчез, но морфий учитывается строго, и такую партию трудно где-нибудь сэкономить. Все это проверялось. Но следы Полкового несколько раньше обнаружились в городе Гальте, и можно было предположить какую-то связь, но связь была прервана, выпадало звено из цепи — по пути наркотик куда-то исчез, а потом объявился на черном рынке. Конечно, это мог быть и другой наркотик.

На Полкового вышли случайно, из-за глупости местного жителя Бенефистова, работавшего охранником на гальтском химфармзаводе. Просто в электричке между двумя южными городами однажды был задержан глухонемой, торговавший порнографическими снимками (черно-белыми фоторепродукциями). Дома у него нашли цветные оригиналы полиграфического производства, и после некоторого нажима глухонемой — разумеется, в письменном виде — указал на Бенефистова, у которого он купил журнал за сто пятьдесят рублей. При обыске у Бенефистова нашли около пятидесяти порнографических журналов карманного формата. Партия, то есть один и тот же журнал. Все это он, вероятно, собирался сбывать курортникам с минимальным риском попасться, но попался на первом же экземпляре, который из-за нехватки денег продал местному, глухонемому.

Соседи Бенефистова показали, что недавно к нему приходил какой-то длинный с желтым, пластмассовым кейсом, а ушел без него. Кейс опознали, в нем и лежали журналы. Бенефистов сказал, что не знает этого человека, что он познакомился с ним в летнем кафе «У фонтана», что тот подсел за его столик и назвался Александром, а больше он о нем ничего не может сказать кроме того, что тот предложил ему бизнес. Спросили у Бенефистова, где он, скромный служащий взял деньги на покупку журналов — ведь эта партия даже по оптовым ценам стоила не меньше трех тысяч. Здесь он растерялся, стал врать, что журналы были даны ему для продажи, — учитывая место его работы, в это никто не поверил.

В этот момент снова объявилась уже допрошенная соседка Бенефистова. Она сообщила, что час назад видела того длинного и даже стояла за ним в очереди в железнодорожную кассу, где он заказывал билет на Ленинград. Она даже сказала номер вагона и число. Гальтский угрозыск связался с Ленинградом. Следователь попросил не трогать Полкового, надеясь взять его здесь с поличным. Однако ничего не получилось. Задержанный на вокзале Полковой оказался беден и чист. Его, конечно, задержали, но он отрицал все кроме знакомства с Бенефистовым, понимая, что соседи последнего могут опознать его. Было бессмысленно работать с ним дальше — этот опытный урка знал все ходы.

Предположение следователя о способе, каким Полковой избавился от наркотика подтвердилось после смерти Додсона. Его вдова отдала следователю телеграмму с просьбой встретить на станции Малая Вишера какую-то или какого-то Шуру. Эту бесполую подпись жена предпочла истолковать против мужа и, не поверив его сбивчивым объяснениям, уехала в Таллинн. Теперь она очень переживала, считая, что если бы она поверила мужу, трагедии бы не произошло.

Видимо, позже, проанализировав его объяснения, она пришла к каким-то опасным для нее выводам, потому что через два дня после его похорон она была убита. Она была убита на кладбище, не на том, где похоронен ее муж, а на другом, где уже не хоронят. Как и почему она там оказалась, непонятно. Ее убили ударом ножа точно в сердце — на этот раз у убийцы не было времени на свой людоедский танец. Не было и алиби. То есть было, но довольно шаткое — считалось, что он был на работе. Однако отсутствие алиби еще не доказательство вины.

В это время в городе Гальте привлек к себе внимание один субъект, светлый шатен лет тридцати-тридцати пяти и вполне респектабельного вида. Как сказала буфетчица ресторана «Магнолия», элегантный и прекрасно танцует. Он жил в пансионате «Людмила», и, как выяснилось, несколько раз встречался там с Бенефистовым. Из других источников известно, что он ездил в Учкен (горное село в десяти километрах от Гальта), место ничем не примечательное кроме большого еженедельного базара. Этого шатена видели в ресторане «Магнолия» в обществе одной хрупкой блондинки, которая впоследствии оказалась женой шведского подданного. А тот шатен исчез из города Гальта после перестрелки с милицией, и вслед за тем в правоохранительных органах разразился крупный скандал. Об этом, разумеется, не писали в газетах, но западные радиостанции прокомментировали это довольно своеобразно. Шведка уехала на следующий день в сопровождении своего мужа профессора Стокгольмского Университета доктора Бьоррена.

Светлый шатен... Мало ли светлых шатенов. Мало ли элегантных, хорошо танцующих светлых шатенов. Конечно, там, в Гальте, в пансионате «Людмила» он наверняка был зарегистрирован, и было бы нетрудно установить его личность, но следователь сказал мне, что книга регистрации клиентов пропала, и из-за этого у директрисы пансионата были большие неприятности, но не исключено, что в общей суматохе книгу прихватил с собой сам клиент, чья фамилия настолько распространена, что искать его можно только по внешним приметам. Составлен фоторобот, но кто по нему опознает? Действительно, тот супермен, чей портрет я видел на вокзале, похож на кого угодно, только не на себя самого.

Хорошо. Пока суд да дело, один из сотрудников узнаёт в известном журнале знакомую ему женщину, выступающую в качестве модели. В свое время она избежала уголовной ответственности, успев уехать заграницу прежде чем до нее дошло следствие. Это та самая Людмила Бьоррен, с которой имел дело шеф-повар. Таким образом выстроилась линия: наркотики — порнография — наркотики. Додсон, Сурепко, Бенефистов, Шарлай, Гальт, Стокгольм. Между ними Ленинград с неясной, расплывчатой фигурой человека в светло-сером костюме.

23

Людмила встретила меня в чем-то официальном и строгом, правда, не в черном, но чрезмерный траур, наверное, выглядел бы вызывающе. Однако чулки были черные и волосы были собраны сзади в какой-то несложной прическе. Сегодня она выглядела старше, и лицо было грустным и усталым. Она прильнула ко мне, и я почувствовал от ее волос слабый запах, какой-то знакомый запах, но я не мог вспомнить, что это такое. Отодвинувшись, улыбнулась, взяла меня за руку.

— Хочешь вина?

— Да, — сказал я, — хочу.

— Пойдем, — сказала она, держа меня за руку.

Мы прошли по коридору вперед.

— Я бы сначала умылся, — сказал я.

Она включила свет в ванной, открыла дверь. Я посмотрел, куда бы пристроить конверт, поставил на полочку рядом со стиральным порошком «Секрет». Вспомнил об этой коробке, взял ее с полки. Она была не распечатана и нигде никаких проколов.

«Почему? — подумал я. — Почему они не искали у нее? Были и не искали. Тогда зачем он приходил сюда. Тот, которого приняли за меня. Я спугнул его тогда. Хорошо, почему он сегодня не повторил попытку? Ведь была же возможность. Откуда они могут знать, что эти ампулы не у нее? — пожал плечами. — Ладно».

Я снял пиджак, повесил его на вешалку, развязал галстук. С наслаждением умылся холодной водой и, когда уже завязывал галстук, услышал, как людмилины шаги быстро удалились по коридору. Что она делает там? Закрывает дверь на засов? Я вспомнил, что она, не спрашивая, открыла мне дверь. Взял с полочки конверт, вышел.

Людмила шла ко мне по длинному коридору. Ее силуэт, подсвеченный слепяще яркой лампочкой сзади, дрожал и двоился, и мне показалось, что это идет не она. Из полуоткрытой двери через комнату с улицы донеслись далекие вечерние звуки, но здесь сейчас не было слышно даже людмилиных шагов. Да, на мгновение мне показалось, что это идет не она.

— Что с тобой? — почти шепотом спросила Людмила.

— Нет, ничего, — ответил я. — Просто стоял против света. Так.

Мы вошли в комнату. Людмила прошла к окну, задернула шторы, насколько получилось. Подошла к шифоньеру, но вдруг обернулась, посмотрела на меня, я не сразу сообразил, что ей нужно переодеться.

— Ты хочешь переодеться? — спросил я. — Я поднимусь в башню.

Она кивнула, прикрыла глаза, улыбнулась.

Я открыл дверь, поднялся по деревянным ступенькам в башню. Было тихо, и на карте России шевелился налетевший откуда-то пух.

«Кажется, это единственное место в Ленинграде, где осталось немного ветра», — подумал я.

Я взял серый томик и, раскрыв его, наугад прочитал:

«Меня интересует имя молодой девушки в косынке, в платье с розовыми цветочками, темно-русой и невысокой, в возрасте от семнадцати до двадцати лет. Я встретил ее неподалеку отсюда. Как ее имя?»

Я с недоумением положил книгу на стол.

«Так значит, Ассоль не была блондинкой? — озабоченно подумал я. — О, это в корне меняет дело. Но, видимо, это всеобщее заблуждение, потому что та, на празднике, тоже была блондинкой. Или цвет волос героини просто зависит от моды...»

Нет, конечно, все это было ни к чему, и Ассоль меня не интересовала. Я подумал: куда делась моя злость? Ведь я не собирался принимать эту блондинку всерьез. Но она вряд ли стала бы слушать россказни старого мошенника и если дождалась какого-то капитана, то совсем не того, и вообще это вышло случайно, а что до ресниц, до этих штучек с ресницами, то чего же ты хочешь от двадцатилетней девочки, где бы то ни было, на берегу ручья, у книжного лотка, на кладбище или на теплоходе, вовсе не на бриге «Секрет», когда она спускается по трапу, — это просто им свойственно, — но улыбка, та, которая сходит с лица...

Приоткрыв дверь, Людмила позвала меня снизу. Я заложил книгу конвертом и спустился вниз. Людмила была теперь в легком, пестром халате, и волосы были распущены и ложились на плечи, но чулки были те же.

Она предложила мне сесть, а сама вышла, но скоро вернулась, неся в одной руке тяжелую хрустальную вазу с виноградом, а в другой бутылку белого вина. Поставила все это на стол. Села рядом со мной, положила голову мне на плечо. Я осторожно выпустил дым в сторону от ее волос, погасил в пепельнице сигарету. Она попросила что-нибудь ей рассказать. Я хотел пожать плечами, но так я бы потревожил ее. Я сказал, что у меня все спокойно, что не было никаких происшествий.

— Разве только о происшествиях можно говорить? — спросила она.

— Нет, — вздохнул я, — не только, но я еще не придумал, о чем.

Она спросила меня, кого сбила машина — все равно ведь заговорили о происшествиях — и я засмеялся. Она смутилась, подняла голову с моего плеча.

— Извини, я не хотела...

— Да нет, — сказал я, — ничего.

Я сказал, что машина сбила какого-то длинного человека. Она на мгновенье застыла, тревожно смотрела на меня, осторожно коснулась пальцами рта. Она не решалась спросить, как он. Я сказал, что вчера он был мертв.

— Как ты можешь этим шутить, — без выражения сказала она. У нее как будто не хватило воздуха воскликнуть.

Я сказал, что не стал бы плакать, даже если б знал, что мои слезы его воскресят. Она не спросила, почему, только наклонилась вперед, все еще держа пальцы у губ.

— Опять, — сказала она.

Я сказал, что это несчастный случай. Она, конечно, не поверила мне, она покачала головой: второй за неделю. Я все-таки пожал плечами — не я же его сбил. Я сказал, что он попал под скорую помощь, как будто это что-то объясняло. Потом я соврал, что он поскользнулся и упал и — надо же было — как раз под машину, мол выскочил на дорогу, возможно, был пьян и вот выскочил и поскользнулся или, может быть, зацепился за что-то (мне стало немного не по себе, потому что я вспомнил, как все это произошло), а шофер не успел затормозить — обычная история.

— Ужасно! — прошептала она. — Ужасно.

— Нет, — сказал я, — мгновенно. Он и сообразить не успел.

Я подумал, что надо закурить, и закурил.

— Конечно, печально, но, в конце концов, все там будем.

Людмила, сидела поникшая, грустная, молчала. Потом она спросила меня, остановилась ли та машина, которая сбила его. Я сказал, что, конечно, остановилась, и для убедительности снова добавил, что это была скорая помощь, но это почему-то еще больше расстроило ее.

— Скорая помощь, — потерянно сказала она. — Даже так?

Я не понял, что она имела в виду, но подумал, что стоит предупредить Прокофьева, чтобы он не сказал случайно что-нибудь другое, и при встрече предупредил, но позже мы к этой теме больше не возвращались, да, собственно, и не было случая, хотя, возможно, она и не поверила мне, а сейчас ее улыбка была неуверенной, и рука немного дрожала, когда она принимала от меня наполненный холодным вином бокал, тонкое стекло стало матовым, как виноград, и я сказал ей, что я с ней, и ей нечего бояться.

— Хотела бы я, — сказала она, — хотела бы я, чтобы ты был со мной.

Но я не понял, что она этим хотела сказать.

Некоторое время сидели молча. Я курил, выпуская дым куда-то вверх, где он смешивался с сумерками того же цвета.

— Поставить что-нибудь? — спросила Людмила.

— Какие-нибудь шлягеры, — сказал я, — желательно, что-нибудь мягкое в стиле «ретро».

— Ничего такого нет, — сказала она.

Я подумал, что у меня дома тоже ничего такого нет, и вспомнил, что уже сколько лет не видел, чтобы кто-нибудь танцевал, что в компаниях и даже на вечеринках ведут удручающе серьезные и одновременно несуразные разговоры, а может быть, я просто давно не бываю в таких компаниях, где танцуют.

— Ну что ж, — сказал я, — тогда ничего не надо. Нельзя танцевать — давай просто посидим.

— Танцевать? — она даже вспыхнула от удовольствия.

Но сейчас же спохватилась: наверное, вспомнила про похороны.

— Да, нельзя.

Ссутулясь, подошла к дивану, села рядом со мной, подняла за ножку бокал, едва заметно кивнула. Я тоже взял свой бокал, отпил немного холодного горьковатого вина.

— Твое здоровье.

Она ответила еще одним кивком, отпила.

— Я ждала тебя вчера, — сказала она, повернувшись на диване.

Я сказал, что весь день был занят, хотел зайти вечером, да вот помешал этот несчастный случай. Пришлось давать показания. А потом было уже слишком поздно, и я отправился домой.

— А вместо тебя пришел Прокофьев, — грустно сказала Людмила.

Я подумал, что и здесь она опередила меня. Вот ведь, ни в чем не даст преимущества. Впрочем, я бы и не спросил.

— Я, пожалуй, была неправа, — сказала Людмила. — Он совсем не такой, каким хочет казаться. Правда, не знаю, поняли ли мы друг друга.

Я спросил, что за тема, если это не секрет.

— Секрет, — сказал она с каким-то странным выражением, но потом, увидев мой жест, сказала. — Все та же тема: причина сашиной смерти.

— Да, — сказал я, — Прокофьев знает об этом.

— Он боится за тебя. Вся эта история. Саша и все остальное. Он говорит, что ты ничего не знаешь. Не знаешь даже, что ищешь и в чем состоит преступление. Не знаешь, в чем заключается наибольшая опасность.

— Он знает? Пусть будет так добр, скажет — я тоже буду знать.

— Не сердись на него, — сказала Людмила. — Просто он боится за тебя. Он говорит, что ты на неверном пути, но на верном ты можешь сломать себе шею.

— Я не сержусь, — сказал я. — Я отлично знаю Прокофьева. Знаю, что это не тип «доброжелателя», но здесь... Я просто физически не могу не заниматься этим делом. Может быть, я им занимаюсь всю жизнь.

— Все та женщина, — сказала Людмила. — Та женщина в голубом берете.

Я молчал. Не знал, что на это ответить.

— Прокофьев говорил мне о ней, — сказала Людмила.

— Да, и что он сказал? — спросил я.

— Он сказал, что это просто наваждение. Он сказал, чтоб я не обращала на это внимания.

— Не обращай на это внимания, — сказал я. Я подумал, что это, и в самом деле, наваждение. Но голубой берет...

— Давай выпьем, — сказала Людмила.

— Твои успехи, — сказал я.

— Ты за мои успехи, а я за то, чтобы ты, наконец, нашел эту женщину в голубом берете. Как ее имя?

— Людмила, — сказал я, — но может быть, ее, и в самом деле, не существует. И потом...

Я хотел сказать, что мне не надо ее великодушной жертвы, но воздержался от этой грубости, да и подумал, что теперь, когда я знаю, что она замужем, может, и правда, не надо.

— Что? — спросила Людмила.

— Нет, — сказал я. — Просто она может быть и без берета.

Я взял бутылку, налил немного вина. Ей и себе. Распечатал новую пачку сигарет. Закурил. Молчали.

Людмила взяла со столика книгу, раскрыла ее.

— Что это? — с удивлением сказала она, увидев конверт. — Зачем это тебе?

Я улыбнулся на ее реакцию.

— Там бумаги, — сказал я. — Бумаги. Чтоб не помялись.

— Что за бумаги? — автоматически спросила Людмила и смутилась от своего вопроса. — О, извини.

Я провел пальцем по латинской надписи под хрупкой блондинкой:

— Секрет, — сказал я.

— Извини, пожалуйста, — повторила она.

— Нет, это название, — засмеялся я. — Это по работе. Так, письмо на завод, образец крючкотворства.

— Скажи мне, — спросил я, — что ты имела в виду, что имел в виду Прокофьев, когда сказал, что я на неверном пути, а на верном могу сломать себе шею?

— Это сложный вопрос, — сказала Людмила. — Я не знаю, хочешь ли ты мне помочь. Не знаю даже, хочу ли я этого.

— Я все время просто навязываю тебе свою помощь, — сказал я, — прошу о том же тебя, но ты почему-то — я догадываюсь, почему — отказываешься от сотрудничества. Если я на неверном пути, направь меня, а если ты за меня боишься, предостереги, скажи мне, где меня подстерегает опасность.

— Сразу же, — сказала Людмила, — на первом шагу.

— Интересно, — сказал я. — Значит, едва ступив на него, я сверну себе шею? Тогда чем же верен этот путь?

— Сегодня утром я поняла, что ты тот человек, который меньше всего заинтересован в истине.

— Так, — сказал я. — Почему? В чем причина такого разочарования?

— Это не разочарование, — сказала Людмила. — Наоборот. Я как раз боюсь, что ты согласишься.

— И это жертва? — сказал я. — Ты боишься, что я пожертвую своими интересами? Но раз уж у меня есть выбор, так позволь мне выбирать.

— В этой ситуации я отвечаю за тебя, так же как и за других, — сказала Людмила.

— А может быть, я все-таки сам отвечу за себя?

Она не ответила, из глубины посмотрела на меня.

— Ну!

— Ты даже не представляешь себе выбора, — сказала она.

— Что выбирать? — со злостью крикнул я. — Что ты имеешь в виду. Ты думаешь, мне придется выбирать между ней и тобой? Этого ты боишься?

— Нет, — сказала Людмила. — Это не тебе, это мне придется выбирать между ней и тобой.

Я вздохнул. Я счел бы это эмоциональным заявлением, но это было сказано без всякого вызова, и, скорее наоборот, с какой-то фатальной покорностью. Но ведь перед этим она говорила о моем выборе и о моей жертве — я так и не понял, что она имела в виду.

Снизу, из переулка донеслись какие-то звуки, шум подъехавшего автомобиля, голоса. Автомобиль отъехал. Все стихло.

Она взяла свой бокал, стоявший рядом с моим. Чокнулись, отпили все еще прохладного и прохладного на вкус вина. Людмила зажгла спичку, дала мне прикурить. Затянулся, откинулся на диване.

— Устал? — спросила Людмила.

— Устал. Да еще наслушался кошмарных историй в стиле Эдгара По.

— Не любишь Эдгара По?

— Почему? Люблю. Только не в жизни.

— Да, пожалуй, не в жизни, — сказала Людмила. Она улыбнулась. — Я помню один интересный рассказ. «Система доктора Смоля и профессора Перо». Ты не помнишь?

— Смутно, — сказал я. — Напомни.

— Там действие происходит в сумасшедшем доме. Сумасшедшие захватили власть. Они заперли весь медицинский персонал в палатах и стали лечить.

Я расхохотался до слез.

— Все относительно, — сказал я потом. — Впрочем, те истории из другого цикла. Там вой ветра и холодный пот и отчаянье и упоительно кровавые убийства, заменяющие убийце секс. И все это правда, и все это связано с нашим делом.

Людмила зябко поежилась. Было жарко, но я понимал ее.

— Скажи — спросил я, — Стешин никогда не упоминал человека по кличке Полковой?

— Полковой? Кто этот человек?

— Думаю, что тот, который напал на меня. Его подозревают в убийстве Стешина. В том, что он дал Стешину морфий повышенной концентрации.

Людмила молча смотрела на меня.

— Он отбывал срок в одной колонии с ним. Вообще он имел дело с наркотиками. Торговал ими.

— Как он выглядит? — спросила Людмила.

Я описал ей Полкового.

— Это он, — сказала Людмила. — Он напал на тебя. Но это единственный раз, когда я его видела.

— Ты говорила, что у него было назначено с кем-то свидание. Я думаю, не тот ли это человек.

— Нет, — сказала Людмила. — Из его слов я поняла, что тот человек не из уголовного мира.

— А зачем Стешин хотел встретиться с ним?

— Тот человек обещал Саше помощь. И у него были доказательства, которых нам с Сашей недоставало. Доказательства преступной деятельности этих людей.

Я не стал спрашивать, каких людей, понимая, что тогда она замкнется и вообще ничего не скажет. Спросил вместо этого, почему тот человек сам не воспользовался этими доказательствами.

— Он просто не знал, что они у него в руках, — сказала Людмила, — не знал, что это доказательства.

— И Стешин собирался ему это объяснить?

— Не просто объяснить. Тот бы просто так не поверил. Но у Саши были средства его убедить.

— Что это за средства?

— Сведения о похищенных людях. Точные сведения, включая и адрес. Плюс этот препарат.

— Дитя, — сказал я, — ты хочешь убедить меня, что ампулы вышли из подпольной лаборатории? Это сказка. Я вчера видел эти ампулы и знаю, что в них.

Людмила подалась вперед — не могла сдержаться.

— Как, где? — воскликнула она.

— У следователя, — сказал я.

— Значит, они у него?

— Нет, они вернулись на место.

— Уже вернулись?

— Вернулись, — я усмехнулся. — Видишь, как легко тебя ловить?

— Почему «ловить»?

— Ну не в подпольную же лабораторию они от него вернулись.

Людмила смутилась.

— Ты мне не веришь?

Мне это очень понравилось.

— Чему ты смеешься? — спросила Людмила.

— Сократ мне друг, но истина дороже.

— Ты ничего не знаешь, — сказала она.

— Не все, но кое-что знаю, — сказал я. — Возможно, что где-то и существует подпольная лаборатория, но Стешин взял ампулы не там — он похитил их в лаборатории научно-исследовательского института, где он работал. Но он не знал, что опередил других похитителей — наркоторговцев, решивших заняться промышленным шпионажем. Когда он узнал об этом, то понял, что влип в очень скверную историю. Он не хотел им помогать, но не мог никуда обратиться, так как совершил уголовное преступление, похитив лекарство.

Когда Стешин взял эти ампулы, он думал, что это просто морфин. Он попробовал и разочаровался, потому что процент наркотика в этом лекарстве для него оказался ничтожен. Потом он узнал, что это за лекарство, так как в НИИ обнаружилась пропажа. К этому времени банда, с которой у Стешина были какие-то связи — не знаю, какие — заинтересовалась этим препаратом. Возможно, Стешин сам проболтался кому-нибудь из них так же, как и мне, а может быть, у них были и другие источники, потому что они знали, что три ампулы остались у него. Они предложили ему продать им эти ампулы, но у Стешина их уже не было. Перед Стешиным открылась перспектива безобидного мошенничества и он, конечно же, решил не упускать подвернувшийся случай. Но им мало было получить эти ампулы — им нужно было заставить его молчать, может быть, они знали, что он собирается их выдать, или сделали это на всякий случай. Так или иначе за три ампулы нового лекарства ему было предложено сто кубиков морфина, но они, разумеется, не сказали ему, что это был пятнадцатипроцентный морфин. Вероятно, эту операцию выполнил Полковой, — сказал я. — Это не вполне в его стиле, зато была возможность выдать убийство за несчастный случай.

Я посмотрел на Людмилу. Она сидела, уставясь глазами в стоявший на столе бокал, вид у нее был абсолютно потерянный.

— Полковой мертв, — сказал я, — но это никому не гарантирует безопасности. Пойми это, Людмила.

Людмила молчала.

— Ты знала, что это промышленный шпионаж? — спросил я.

Она молчала.

— Знала?

Молчала.

— Послушай, — сказал я, — Стешину ничто больше не страшно: теперь ты можешь и должна все рассказать. И тогда можно было. Стешину за его информацию простили бы его смешное и неудачное преступление. А кроме того, — сказал я, — его можно было бы вылечить. Если уж человек сам этого хочет... Кстати, то лекарство, которое он похитил, было новым чрезвычайно эффективным средством от наркомании.

— Да, — сказала Людмила, глядя на меня, как на ребенка.

— Да, — сказал я. — Это лекарство намертво закрепляет результаты внушения. А внушить можно что угодно, в том числе и отвращение к наркотикам.

— И пристрастие к наркотикам, — глухо сказала Людмила.

— Правильно, — сказал я. — Весьма вероятно, что за этим стоит какой-нибудь крупный гангстерский концерн или фармацевтическая фирма.

— Или ЦРУ, — с усмешкой сказала Людмила.

— Напрасно смеешься, — сказал я. — Это тоже может быть. У лекарства очень широкие возможности. Если ты что-нибудь знаешь, — сказал я, — ты должна рассказать. Кто бы это ни был — ЦРУ или советские бандиты, — это они убили Стешина. Ты не должна ничего скрывать.

— А та женщина в голубом берете, — спросила Людмила, — она тебя больше не интересует?

Не хотел бы я увидеть презрение в ее глазах, но я его и не увидел — только глубокую грусть и готовность.

24

Далеко в коридоре слабо прозвенел телефонный звонок, еще один. Людмила встала, вышла за дверь, не до конца закрыла ее. Услышав ее удаляющиеся шаги, вспомнил, что она закрыла входную дверь на засов уже после того, как я пришел. Спохватилась. Подумал, что она слишком беспечна. Подумал все это, уже идя к приоткрытой двери.

— Алло, — донесся из коридора голос Людмилы. И через секунду. — Это я.

Опять пауза, после которой Людмила сказала:

— Да, я знаю. Завтра я уточню.

Еще помолчала, потом, понизив голос:

— Это очень опасно, — услышал я из коридора, — если...

Но, видимо, тот, с кем она говорила, перебил ее. Она некоторое время молчала, потом сказала:

— В крайнем случае. Сначала я попытаюсь сама.

Помолчала, потом внезапно воскликнула:

— Кто? Как он выглядит?

Довольно долго молчала, потом возбужденно и быстро заговорила:

— Очень вас прошу, как можно скорее. Ничего не надо брать — просто уходите и все. Не появляйтесь там больше. Не знаю, не знаю. Завтра-послезавтра все буду знать. Да, его не будет.

Еще молчанье. Потом:

— Я не могу больше говорить. Позвоните мне завтра часов в двенадцать.

Услышал, как звякнула на рычаге трубка, вернулся на диван. Людмилины шаги приблизились, она вошла. Пестрый халат над черными чулками выглядел каким-то странным изыском, когда она шла к дивану. Дернула кисточку на торшере, снова прошла к двери, выключила верхний свет. Вернулась.

— Да, так лучше, — сказал я.

Я взял со столика Грина, отодвинул конверт, прочел вслух:

«Меня интересует имя молодой девушки в косынке, в платье с розовыми цветочками, темно-русой и невысокой в возрасте от семнадцати до двадцати лет. Я встретил ее неподалеку отсюда. Как ее имя?»

— Она, оказывается, была темной шатенкой, — сказал я. — Почему-то все считают ее блондинкой. Я и сам удивился, когда это прочел. Да вот и у тебя она блондинка, — я посмотрел на акварельки.

— Это я писала, когда была на Юге, — сказала Людмила (она немного смутилась). — В этом возрасте, наверное, все чувствуют себя Ассолью. Все девушки.

— Нет, — сказал я, — наверное, не все. А стихи ты тоже писала?

— Писала, — сказала она. — Хочешь, чтоб я прочла?

— Да, — сказал я. — Прочти.

— Нет, — сказала она, — не буду. Лучше что-нибудь другое. Хочешь, прочту что-нибудь по-французски?

— Хочу, — сказал я.

— Ты понимаешь?

— Нет, — сказал я. — Все равно.

— Хорошо, — сказала она. — По-французски. По-старофранцузски, раз уж все равно.

Я сидел, откинувшись на спинку дивана. Она, подавшись вперед, приникла ко мне щекой повыше груди и негромко, монотонно заворковала:

Le nan, la belte’ La rein,

Nota Tristrans en la meschine,

Pur le nan prendre ne la volt

Ne pur belte’, ne Fust Ysolt

Ne fust Ysolt apelee

Ja Tristran ne la oust amee

Se la belte Ysolt n’oüst

Tristrans ammer ne la poüst;

Pur le nan e pur la belte’

Que Tristrans i ad trove’...

Она подняла голову. Сверху я увидел ее темные, глядящие из-под бровей глаза. Она, прильнув ко мне, держась за мое плечо, смотрела.

— Что это? — спросил я.

— Thomas, — сказала она, — «Tristrans et Ysolt».

— Да, Ассоль, — серьезно подтвердил я.

— Ysolt, — сказала она страдальчески, но с таким произношением, что я почувствовал привкус шоколада во рту.

— Я пошутил, — сказал я. — Ysolt, как это красиво звучит по-французски.

«Многое красиво звучит по-французски, — подумал я, — а перевести, получится какая-нибудь пошлость, а то и непристойность. Недаром же она остановилась и не прочла еще две строки. — Да, французский язык...» — дело в том, что я случайно знал перевод.

— О чем ты задумался? — спросила Людмила.

— О, Париж! — сказал я.

— Ты несносен, — сказала Людмила.

— Нет, серьезно, — сказал я, делая вид, что говорю несерьезно. — Париж, Франция, рыцарство, воспитание чувств — все это невозможно по-русски: у нас просто нет таких слов. Нет и не было. А теперь, пожалуй, уже и не будет, — добавил я. — Ну а если какая-нибудь романтическая особа тоскует об этом... Знаешь, я бы советовал ей выйти за француза или за англичанина — здесь любой сойдет за Артура Грэя — и лететь отсюда на всех алых парусах.

— А те, кто останется? — спросила Людмила.

— Никого не останется.

— А Родина?

— Родина русского — Париж.

— Париж? — повторила Людмила так, как будто она погибала с этим словом.

— Париж, — сказал я. — Там, правда, тоже теперь не Тома. Люди заняты делом, работают, торгуют, даже воруют, но они сохранили от древности свой язык, на котором слова «имя», «красота» и «желание» не звучат ругательством. Ни в каком контексте, — добавил я, имея в виду не прочитанные ею строки. — Им есть, что помнить и хранить. У них действительно есть Родина и История, а у нас... У нас только «камни Европы».

— Да, конечно, я помню, «камни Европы»... Ты прав, — печально сказала Людмила.

— Прав, — сказал я. — Гоголь, Достоевский, Салтыков-Щедрин, не брать же в расчет таких патриотов, как Солоухин.

— А Пушкин? — наивно и жалобно спросила Людмила.

— Пушкин, — сказал я, — Тома... «Тристан и Людмила», «преданья старины глубокой». Ты думаешь, русской? Французской старины, — сказал я.

— Ты смеешься, — чуть не со слезами сказала Людмила, но она знала, что я не смеюсь.

— Нет, — сказал я. — Просто у нас нет старины, нет прошлого, у нас никогда ничего не было.

— Не было?

— Не было, — сказал я.

— Ничего?

— Ничего.

— Ты не веришь в Россию? — печально спросила Людмила.

— Почему же, — сказал я. — Не верю в историю. А Россия... Нет, я допускаю такую возможность.

— Только допускаешь?

— И этого много, но чтобы сделать тебе приятное...

— Мне жалко тебя, — вполне искренне сказала Людмила.

Вот женщины. Она согласилась со всеми посылками, а вывод...

— Ты тоже мне очень симпатична, — сказал я.

Я наклонился и поцеловал ее светлый затылок. Я опять почувствовал от ее волос тот слабый запах, но на этот раз я узнал его: пахло ладаном.

— Пахнет ладаном, — сказал я.

— Это от меня, — сказала Людмила. — Я была в церкви.

— В церкви.

— Я заказывала панихиду, — сказала она.

— Хм... Да. А что, он верил в Бога?

— Верил.

— Странно. Никогда б не подумал.

— Это то, что он был наркоманом?

— Да, все это...

— Тем не менее, — сказала она.

— А ты тоже веришь в Бога? — спросил я.

— Я грешница, — сказал Людмила.

— Значит, веришь, — вздохнул я. — Ну что ж, свобода совести, свобода вероисповедания.

— А ты не веришь?

Я пожал плечами.

— А почему? — спросила Людмила, как будто спрашивала не меня.

— Бога нет, — сказал я.

— Нет?

— Нет. Во всяком случае, здесь. У нас его нет.

— А где? — с обидой спросила она. — В Париже?

— Не знаю, где, — жестко сказал я, — «но здесь, по ту сторону буржуазного мира и его одобрений и отрицаний...» Это Ницше, — сказал я. — «По ту сторону Добра и Зла».

— Ты считаешь, что мы здесь по ту сторону? — спросила Людмила.

— Да, — сказал я. — Здесь ангелы без крестов.

— Мне страшно, — сказала Людмила. — Мне хочется бежать от всего этого. Спрятаться. Уехать и не знать.

Я не был уверен, что она связывает это с нашими богословскими рассуждениями, и поспешил конкретизировать ее идею.

— И правда, — сказал я, — почему бы тебе не уехать? Куда-нибудь, где ты была бы в безопасности.

— В Ольгино, — сказала Людмила и отпила вина.

— Красивое место.

— Да, — сказала она. — Особенно осенью. Где-то поближе к октябрю там все уже в палых листьях, и в хорошую погоду канавы полны прозрачной воды, а на дне все сплошь желтые, такие ясные листья. И земля... Упругая, черная, сырая... У нас там небольшой сад: несколько елей, кусты, а под окнами цветник. Представляешь, по утрам мокрые астры. И умывальник во дворе. Ледяная вода. Хорошо об этом думать в такую жару. Правда?

— Наверное, — сказал я, — но я дитя общественного сада.

Я сказал это просто так, из чувства противоречия, но это было правдой, Людмила. Действительно, мне не расстаться с ним, и это хорошо, что ты напомнила мне мой долг перед ним, перед этим садом, тем, по которому моя ностальгия, — впрочем, об этом долге я никогда не забывал.

— Я понимаю, — сказала она. — Просто я хочу быть там осенью с тобой. Не строю планов, просто хочу.

Она замолчала. Я погасил в пепельнице сигарету, взял свой бокал и, поднеся его к губам, встретил ее взгляд. Она на мгновение закрыла глаза и снова открыла их. Она сидела, полуобернувшись ко мне, и, повторенная обегавшим ее светлым контуром справа, двоилась, как сдвинутый кадр. Это было мгновение, задержанное, как вздох, остановленное вместе с улыбкой, той улыбкой, которая сходит с лица, — и сейчас же она что-то сказала, но я не расслышал слов, а только понял это по движению губ, а потом ее голос прилетел откуда-то с той стороны.

25

Где-то внизу хлопнула дверца автомобиля. Я встал, прошелся по комнате до окна. Отодвинув штору, лег животом на подоконник, посмотрел вниз. Двумя этажами ниже в ярко освещенном окне увидел зубоврачебное кресло, плевательницу на высокой подставке. Старичок в белом халате мыл руки над раковиной. Миновал старичка. Ниже темные окна, переулок. Машина оказалась не то каретой скорой помощи, не то милицейским воронком. Какие-то двое затаскивали в нее упирающуюся светловолосую женщину — обычное дело в этих краях. Я отошел от окна, остановился посреди комнаты в полутьме. Людмилина тень в желтом, косом параллелограмме упала на пол, такой же четкий силуэт на мгновение возник в дверях. Людмила, пройдя вперед, растворилась в полумраке — угадал ее напротив себя.

— У нас есть еще бутылка вина, — сказала она. — Хочешь?

— О-о!..

— И поставим пластинку. Да?

Я кивнул. Людмила, повернувшись, пошла к дверям, в слабом свете торшера мелькнула, появилась в проеме и пропала. Удалились ее шаги. Я подошел к столу, взял сигареты, вытащил одну, наклонился, чтобы взять спички. На столе из серого томика торчал желтый уголок конверта. Подправил его. Усмехнулся, вспомнив удивление Людмилы. Она вернулась, протянула мне запотевшую бутылку. Я зажал бутылку между колен, выдернул штопором пробку, кивнул Людмиле. Она неуверенно улыбнулась мне. Присела на диван. Немного боком, немного поодаль, так, чтобы мы могли смотреть друг на друга. Взяла из моей руки наполненный бокал, пригубила, держала его, не отнимая ото рта, внимательно смотрела на меня, как будто проверяя, я это или не я.

Обрывки телефонных звонков долетели из коридора. Я выпрямился. Людмила встала и быстро вышла из комнаты. Не стала закрывать дверь. Простучали и замерли в глубине коридора шаги. Я вышел и остановился в дверях — почему-то был уверен, что это звонят мне. Людмила, держа в руке трубку, кивнула: «Подождите минуту». Неуверенно протянула трубку по направлению ко мне.

— Меня? — я ткнул себя пальцем в грудь.

Она кивнула. Я подошел, взял из ее руки тяжелую металлическую трубку.

— Алло.

— Это я, — раздался оттуда взволнованный голос. — Я, Людмила.

— Людмила? Да, слушаю вас. Что-нибудь случилось?

— Да, приходил один человек. Он спрашивал Женю. Я его не впустила. Я сказала, что он уехал. На Юг. Но он, кажется, мне не поверил.

— Так...

— Тогда он спросил меня о вас, и я поняла, что он все знает.

— Он меня знает? — сказал я. — Как он меня называл?

— Никак просто описал.

— Что вы ему сказали?

— Ничего. Я не призналась, что видела вас.

— Правильно сделали. Что он еще говорил?

— Он сказал, что хочет поговорить со мной, что это очень важно для меня. Просил его впустить. Он говорил мне, что вы...

— Ну, — сказал я. — Не стесняйтесь.

— Он сказал, чтобы я не разговаривала с вами. Сказал, что вы опасны.

— Для него, — сказал я, — и для всей этой банды киднэпперов, но не для Торопова и не для вас. Хорошо, что вы его не впустили.

— Да, он очень хотел войти. И еще...

— Ну же...

— Мне показалось, что ему был нужен не Женя. Мне показалось, что он знает, где Женя и что с ним, а на самом деле ему нужна я. Не знаю, почему мне так показалось — он ничего такого не говорил.

— Мы поговорим об этом, когда я приеду, — сказал я. — Вы уверены, что это тот самый?

— Да, — сказала Людмила, — я уверена. Я, как и в тот раз подошла к окну, и видела, как он вышел и пошел сюда, то есть туда, где я сейчас. Я вовремя его заметила: он звонил кому-то отсюда, из этой самой будки.

— Где он сейчас?

— Он сел в машину и уехал.

— Номер машины вы не заметили?

— Я не успела, — сказала она. — Это «Волга» черного цвета. Она стояла боком ко мне. А потом он сел в нее и сразу же уехал. Здесь сейчас большое движение, трамваи...

— Он был один?

— Нет. За рулем был какой-то... Страшный, похожий на огромную обезьяну. Ужасный.

— Хорошо, — сказал я. — Немедленно идите домой. Закройтесь и никому кроме меня не открывайте. Я сейчас приеду.

Я повесил трубку, повернулся. Людмила стояла в коридоре не очень далеко от меня. Ее лицо было бледно.

— Торопов, — сказала она. — Он тоже...

— Да, похищен, — сказал я.

Людмила жалобно смотрела на меня.

— Я же все сделала, — сказала она. — Я все сделала, чтобы этого не случилось. Я просила его написать меня. Я сама этого хотела, и он все понял. Он понял, о чем был тот разговор. Кое-что он видел не так. Не так понимал. Я пыталась ему помочь, как могла.

О, Боже! — она посмотрела направо, налево, как будто что-то искала на стенах. Вид у нее был совершенно растерянный — Я расскажу тебе все, — сказала она. — Да, я расскажу тебе все. Тебе и Прокофьеву. Мне нужны доказательства.

Я взял ее за плечи, коснулся губами ее лба.

— Это мои проблемы, — сказал я.

26

Проходя переулком, я отметил, что в окнах нужной мне квартиры нет света. Мысленно похвалил Людмилу за осторожность. Прошел под арку, во двор. Там не было никакой машины, и в скверике на лавочке сидел какой-то не внушающий опасений старичок с транзистором, слушал оттуда какое-то ворчание. Я вошел в угловой, рядом с аркой, подъезд. Пружинная дверь громко хлопнула за моей спиной, и этот звук гулко отозвался по всей пустой лестнице.

Здесь было темно, и слабый свет, сочившийся с третьей или четвертой площадки, едва угадывался сквозь этажи. Я подошел к лифту, но кабина была наверху, и я не стал ее вызывать. Я подумал, что, если нет света, то, может быть, Людмила сейчас спускается зачем-нибудь вниз, и мы можем с ней разминуться. На площадке третьего этажа держался сладковатый, маслянистый запах, но здесь не было людей. Никто не встретился мне и выше, и никто не поднимался за мной. На шестом этаже, перед одной из двух дверей (перед левой) в профиль ко мне стоял среднего роста брюнет, никак не реагировавший на мое появление — просто стоял с черным атташе-кейсом в левой руке и смотрел на закрытую дверь. На брюнете был синий блейзер с клубной эмблемой на груди, светло-серые брюки, черные ботинки. Волосы у него были ухоженные, волнистые, и выглядел он элегантно.

Я подошел и остановился рядом — он не взглянул на меня. Бесстрастно смотрел на дверь.

— К Торопову? — спросил я.

Только тогда он повернул ко мне свое бледное, смуглое лицо, внимательно осмотрел меня блестящими, черными глазами и после этого с каким-то странным твердым выражением ответил:

— Да.

— Вы уже позвонили? — спросил я, кивнув на старомодный с маленькой кнопкой звонок.

— Да, — как-то торжественно произнес он.

— Может быть, еще раз позвонить? — спросил я.

— Да, — согласился он и нажал кнопку звонка. Снова стал так же бесстрастно смотреть на дверь.

Я посмотрел на дверь, на подоконник, на грязный, вымощенный когда-то цветным кафелем пол. Одна из плиток в полуметре от окна была выломана, там белел относительно чистый квадратик. Я вздохнул, повернулся к брюнету. Он все так же неподвижно стоял.

— Вы давно видели Торопова? — спросил я.

Он снова повернул ко мне свое бледное лицо, еще раз так же внимательно изучил меня и снова сказал:

— Да.

Еще минуту постояли и направились к лифту. Он остановился, чтобы пропустить меня, кивнул. Я кивнул ему в ответ. В лифте ехали, стоя рядом и глядя на дверь. Переулком прошли так же молча, на площади он кивнул мне и стал ловить проезжающие мимо такси — наивный человек. Я подумал, что Людмила может сейчас, дожидаясь меня, сидеть в темноте, что может быть, она не открыла потому, что звонок раздался раньше, чем она увидела меня в переулке. Подумал, что, может быть, надо было договориться с ней об условном звонке, но, с другой стороны, я не знал, кто этот щеголь в клубном костюме, и в любом случае он был бы сейчас лишним.

Я вернулся в переулок, прошел по противоположной стороне до нужного мне дома, остановился и, подняв голову к темным окнам, помахал обеими руками. Ничто не шевельнулось в окне, но я все-таки не поленился еще раз подняться на шестой этаж, на этот раз в лифте. Нет, никто не отозвался на мой звонок. Людмилы очевидно не было в квартире. Я постоял на площадке и неохотно спустился.

Старичок по-прежнему сидел на скамейке, слушал Москву. Я присел рядом, и дед тут же в категорической форме потребовал у меня сигарету. Я дал, дал ему прикурить, спросил его, не видел ли он, выходящую из подъезда женщину, молодую блондинку.

— Хорошо бабка устроилась, — сказал пенсионер, прикрутив свой приемник. — Охмурила психа, а теперь на его площади бардачок развела. Два-три раза за день — уже не голодно.

— Ладно, — сказал я миролюбиво, — хватит болтать, старикан. Скажи лучше, она давно ушла?

Старичок с пенсионной «лукавинкой» посмотрел на меня.

— Ушла-а? — в растяжку повторил он. — Не ушла — увезли. Для таких у нас транспорт есть. «Воронок» называется. Может слышал?

— Что, в милицию увезли что ли?

— А куда же, — злобно подтвердил дед. — Участковый у нас строгий, не любит проституток.

Я бросил сигарету, встал, наклонился, взял старичка за лацканы пиджака. Тряхнул его так, что окурок, выскочив изо рта, перелетел через его плечо и упал за скамейкой.

— Растереть тебя? — спросил я, глядя в запрокинутую искаженную страхом харю. — Чтоб не коптил небо. А, дед?

Он что-то хрюкнул.

Я оставил его и пошел к воротам и услышал, как он — вряд ли осознанно — тихо ругается матом.

Я остановился у ворот.

«Участковый, — подумал я. — Значит, в местное отделение. Да, тут мне без следователя ничего не сделать. Впрочем, оно и лучше», — подумал я.

27

Я поставил стакан на телефонный справочник, набрал номер.

— Людмила? Добрый вечер. Как у тебя?

— Это ты? — услышал я ее обрадованный голос. — Что случилось?

— Ничего, — сказал я, — в общем-то, все в порядке. Просто добавилось немножко хлопот. Утром нужно будет вызволить одну особу из милиции. Думаю, что это не займет много времени.

— Из милиции? Почему?

— Почему она в милиции? Пока не знаю. Завтра буду знать.

— А когда ты освободишься?

— Не знаю точно, — сказал я. — Где-нибудь часам к трем.

— Я тоже, наверное, в это время, — подумав, сказала Людмила. — Давай встретимся. И погуляем. А?

— Да, — сказал я, — пожалуй. Где?

— Есть один сад, — мечтательно сказала Людмила. — Такой старый, запущенный сад.

— Знаю, кладбище, — сказал я. — Чудное ностальгическое место. Элизей.

— Общественный элизей.

— Цинизм разъедает твою душу, — сказал я.

Мне показалось, что я слышу ее улыбку.

— Спокойной ночи, — сказала она.

Я вернулся в комнату, постелил себе постель. Раскрыл Грина, там где он был заложен хрупкой блондинкой, и еще два часа читал его.

28

Вокруг одинокого дерева в соседнем дворе замкнулось кольцо тополиного пуха, и по периметру всех видимых мною стен протянулась белая, мягкая кайма; след ее остался и в открытых дверях гаража инвалидной коляски, уже выкаченной оттуда. Возле нее, тяжело хромая, суетился ежедневный инвалид. Гараж, как собачья будка, стоял у стены, и хотелось от него к коляске протянуть железную цепь. На ржавой крыше противоположного дома, по водосточной кромке тоже собрался тополиный пух и на следующей крыше — тоже. Между этими двумя домами, казалось, не проходила улица, а дальше крыши беспорядочным нагромождением ступеней простирались уже до самого ангела — он мог бы шагать по ним. Неизвестно, когда наступило утро — в девять часов уже был жаркий полдень. Я вышел в прихожую и снова набрал номер. На этот раз мне повезло, и из душного полумрака прихожей мне показалось, что я увидел, как следователь, наклонившись над столом, поднимает телефонную трубку.

По телефону мне показалось, что следователь просто ошеломлен известием о похищении свидетельницы, но, выждав немного, чтобы мое сообщение произвело эффект, я успокоил его, объяснив, что похищение, хоть и организованное нашим фантомом, осуществлено руками используемой в темную милиции. Я предположил, что этот тип позвонил туда и настучал, что она живет в Ленинграде без прописки.

— Когда ее взяли? — спросил следователь.

— Вчера вечером. И нам надо поспешить, потому что они, взяв подписку о предупреждении, могут отпустить ее, и тогда нам придется ее искать. У нее, правда, будет семьдесят два часа, но где она их проведет...

— Хорошо, — сказал следователь, — я им сейчас позвоню. Какое отделение?

Я назвал ему район.

Следователь обещал заехать за мной. Я положил трубку, вернулся в комнату и налил себе вторую чашку кофе. С чашкой вернулся на свой подоконник. Закурил и стал ждать.

Значит, снова появился тип в светло-сером. Как всегда перед каким-нибудь происшествием. Собственно, он их и организует. Я с удовлетворением подумал, что на этот раз я на несколько шагов опередил его. Но тут же подумал: что, если он знает, что я уже побывал у нее? А может быть, это было бы как раз хорошо. Может быть, если бы она сказала, что я уже заходил к ней, он оставил бы ее в покое. Конечно, теперь они уже точно знают, что я занимаюсь художниками, и это их беспокоит. Но, может быть, Торопов тоже мог что-нибудь ей рассказать, и они боятся, что так и есть. Однако тогда милиция вовсе не то место, куда им нужно было бы ее направить. Или они уверены, что он ей ничего не рассказывал? Но почему? Может быть, он и сам ничего не знает, но что-то имеет? Что-то, смысла чего он, как и я, не понимает. Она случайно увидела из окна, как они... Нет, просто достаточно того, что она видела их. Видела и при случае может опознать. Но им не известно, что она видела их, ведь перед этим она им не открыла. Да, похоже, ему нечего было ей рассказать, и поэтому они выбрали сравнительно мягкую меру предосторожности.

Инвалидная коляска затарахтела мотором, и пух разлетелся от выхлопной трубы. В этом треске плавно и бесшумно во двор вкатилась серая «волга» и, развернувшись по кругу, остановилась. Следователь вылез из машины и, обойдя ее, помахал мне рукой. Я махнул и отошел от окна.

По пути я рассказал следователю предысторию задержания. Он согласился со мной, что ей не много известно, иначе бы она так легко не отделалась. Во всяком случае, они бы не скинули это дело милиции. К тому же милиция, задержав нарушителя паспортного режима, не стала бы слушать его фантастические заявления, решив, что это какая-то уловка. Так или иначе они бы выдворили ее из города.

Мы проехали мимо милиции в одну и в другую стороны, чтобы убедиться, что никто за отделением не наблюдает. Нет, по-видимому, она была им не очень нужна. Следователь загнал машину во двор и развернулся. Мы поднялись по бетонному с жиденькими, железными перильцами крыльцу и вошли в помещение. Там было сильно накурено, и кроме двух милиционеров по обе стороны пластикового барьера никого не было. Тот, что за барьером был в форме с погонами старшего лейтенанта, другой обычный сержант.

Следователь показал старшему лейтенанту удостоверение и поздоровался. Он сказал, что задержанная девушка нужна нам как важный свидетель, и ему очень жаль, если она уже расписалась под предупреждением, так как с нее придется взять совершенно противоположную подписку, то есть подписку о невыезде. Старший лейтенант сказал, что они еще не оформляли документы, и кивнул сержанту, чтобы тот привел задержанную. Следователь попросил старшего лейтенанта рассказать, как она к ним попала, но тот сказал, что это было не на его дежурстве, а он только в восемь утра заступил, а вообще, кто-то, не назвавшийся, очевидно, из соседей, около одиннадцати вечера позвонил по телефону и сказал, что в квартире тринадцать в отсутствие квартиросъемщика проживает девица без прописки и без определенных занятий, что к ней ходят и остаются ночевать мужчины, тут старший лейтенант ухмыльнулся и сказал, что, по его мнению, это похоже на правду. Он достал из-под барьера сумочку и попытался продемонстрировать нам ее содержимое, но следователь забрал ее у него и защелкнул, сказав, что в этом он сам разберется.

Дверь в правом углу отворилась и впереди сержанта появилась наша блондиночка. Она была бледна, и под левым глазом у нее была размазана краска: видимо, она плакала. Она увидела следователя, свою сумочку у него в руках, остановилась, беспомощно глянула по стенам и наконец увидела меня. Я увидел радость и облегчение в ее глазах. Следователь подошел к ней, отдал сумочку.

— Вы поедете с нами, — сказал он.

В ее глазах снова появилось беспокойство, но я сказал ей, что все в порядке.

Старший лейтенант с какой-то особенной фамильярностью извинился перед ней, назвав ее дамочкой, и, ухмыльнувшись, предложил ей проверить содержимое сумочки, все ли там, что ей необходимо. Людмила вспыхнула, хотела что-то сказать, но ничего не сказала, повернулась и вышла. Мы вышли вслед за ней. Я помог девушке сесть в машину, сел рядом, следователь захлопнул дверцу.

— У вас здесь краска, — сказал я, дотронувшись пальцем до ее щеки.

Она раскрыла сумочку. Покопавшись, достала оттуда смятый, кружевной платок. Я заметил там серый томик, кажется, Грина. Следователь, обернувшись, сказал, что, наверное, там, на квартире остались какие-нибудь ее вещи, и спросил, куда ехать. Он вырулил со двора, выехал переулком на площадь, обогнул сквер, как я ему показал, и въехал во двор. Вчерашний дед все еще или снова сидел там, на лавочке. Подрулили к подъезду.

Поднялись. На лестнице была тишина. Людмила медным ключиком открыла дверь. В квартире ничего не изменилось со вчерашнего дня.

Следователь попросил ее посмотреть, все ли на своих местах. Людмила неуверенно огляделась, пожала плечами.

— Как будто, все как было, — сказала она.

— Я думаю, не пытались ли они искать здесь, что-нибудь без вас. Может быть, они просто хотели, чтобы вас здесь не было какое-то время.

— Вы думаете? — она тревожно посмотрела на него. — Но здесь ничего нет... Такого... Если бы что-нибудь необычное... Я бы заметила. Я делала полную уборку и ничего.

— Какие-нибудь ампулы, порошок?

— Не знаю... Нет, точно нет.

— Может быть, порнография?

Людмила покраснела:

— Нет. Почему вы спрашиваете?

Следователь рассеянно осматривал картины по стенам.

— Он хороший художник, — задумчиво сказал он. — Я, конечно, не специалист в этом деле, но мне кажется, хороший художник. Вы, наверное, в этом больше понимаете, — обратился он к ней.

Людмила почему-то смутилась. Я проследил взгляд, брошенный ею искоса на одну из картин, на ту, что стояла на мольберте. Она была совсем свежей.

Там была изображена пустая, прямоугольная, чистая комната, гладкая, как внутренность коробки, и никакого источника света кроме окна, прорезанного в толще стены. И несмотря на это видимые зрителю стены этой комнаты, даже та, фронтальная, в которой прорезано окно, покрыты сложным рисунком теней. И предметы здесь настолько резки, что местами их контур разлагается на радужный спектр. Но предметов немного. Прямоугольное, жесткое ложе, отчасти покрытое сползшим на пол покрывалом, и бесстрастный мужчина, лежащий навзничь, нет, принадлежащий этому ложу, вырастающий из него, как рыцарь из каменного надгробья. Этот рыцарь не мертв, он просто бесстрастен. И обнажен. И движение женщины. Как будто она собирается перенести ногу через этого лежащего навзничь мужчину, ногу, обтянутую черным чулком, перенести ее через него, но прежде через разделяющий их холодный и блестящий рыцарский меч. И светлые волосы, спадающие двумя широкими прядями из-под голубого берета, и улыбка, которая сходит с лица.

А за окном сквозь бесшумно падающий тополиный пух — наверное, бесшумно падающий тополиный пух — были видны какие-то холмы и деревья и, кажется, статуи. Там все было не резко из-за этого тополиного пуха, залетевшего и сюда — он собрался вдоль стен и у ложа, у этого пьедестала и в складках сползшего на пол такого же каменного покрывала и в провалах сваленных грудой доспехов у его подножья.

Фантазия, а может быть, аллегория, эклектическое смешение эпох и сюжетов, но все это бывало, вот только голубой берет... И еще: почему художник выбрал такой странный сюжет?

Я обернулся и понял, что моделью служила Людмила. Она отвела глаза: наверное, ей было неудобно, что художник написал ее в таком виде, да еще в черных чулках...

— Интересный художник, — повторил следователь, отворачиваясь от картины. — Так вы говорите, что ничего такого, что, на ваш взгляд, могло бы понадобиться похитителям.

— Нет, ничего, — подтвердила Людмила.

— Хм... А вы не будете возражать, если мы здесь немного осмотримся. Это не обыск, — сказал он. — Просто мы можем обнаружить то, что вам не показалось значительным. Например, мы как раз можем найти следы обыска. Это в интересах следствия, — сказал он. — Если вы хотите, чтобы мы нашли вашего друга...

— Конечно, — быстро сказала она. — Если это может помочь... Я очень прошу, — сказала она.

— А вы пока соберите вещи, — сказал следователь. — Вам не стоит возвращаться сюда до конца дела.

— Вы хотите меня забрать? — испуганно спросила Людмила.

— Не-е-ет, что вы! — расхохотался следователь. — Вот разве что он.

Людмила перевела испуганный взгляд на меня.

— Он шутит, — успокоил я ее. — Просто поедем, поговорим, а там что-нибудь придумаем.

— Я думаю, шестерка, — сказал следователь. — Университетское общежитие на Мытнинской набережной. Там вам будет спокойно. Думаю, мне удастся договориться.

Людмила кивнула, стала выкладывать что-то из сумки, а мы со следователем вышли осмотреть другие помещения. В ванной ничего интересного не оказалось. Единственный пакет стирального порошка был распечатан, так что в любом случае не нужно было тыкать в него иглой. Прошли на кухню, большую, светлую, с крашеным, дощатым полом и медной раковиной на правой стене. Пыль на полках была недавно вытерта, и не увидеть было, двигал ли кто-нибудь стоявшие здесь предметы или нет. Мы заглянули в каждую кастрюлю, каждую банку, благо их оказалось не много. Что касается пакетов с какао или чем-нибудь другим, то их вообще не было. Подошел к окну, открыл его. Навалившись на широкий подоконник, посмотрел вниз: там далеко был мощенный булыжником двор; на грядке, огороженной железной трубой, росло одинокое молодое деревце, на его обломанную ветку был надет граненый стакан. У входа в подвал лежала на боку деревянная приставная лестница, несколько круглых уличных плафонов молочного стекла, стоял стул.

Вернулись. Людмила все еще укладывала свой чемодан. На всякий случай я еще раз заглянул на верхнюю полку стеллажа, где рядом с большой коленкоровой папкой стояла, точеная из дерева ваза. Там было много пыли, но вазу, очевидно, никто не переставлял. Я заглянул в нее, поставил на место и хотел спрыгнуть со стула, но покачнувшись, протянул руку к стеллажу и ухватился за папку. Мне удалось спрыгнуть, но папка, выскользнув из моей руки, раскрылась и упала на пол. Наклонившись я стал собирать рассыпавшиеся работы. Это были какие-то оформительские эскизы, обычная художественная халтура, но на одном из картонных планшетов, среди хорошо написанных заголовков, относящихся к жизни какой-то воинской части, были аккуратно расклеены черно-белые порнографические снимки.

Женщина, хрупкая блондинка, прильнула к мужчине голой грудью, раздавшейся на его груди. Светлые пряди, падая на ее лицо, закрывали улыбку, только глаза темнели из-под опущенных ресниц, и под лопатками пересекала спину отчетливо белая на загорелом теле полоса. Такой же яркой была белизна ее бедра, и эти полосы, повторяя каждый изгиб, рисовали рельеф обнаженного женского тела. Черный чулок обтягивал ногу так туго, что округлое согнутое колено проступало сквозь него более светлым пятном. Вообще дневной свет слишком ярко освещал эту сцену, и детали были видны очень резко: выступающие в этой позе загорелые лопатки женщины, мягкая ложбинка вдоль позвоночника и ямочка у локтя и тень между телами любовников. Лежавший навзничь мужчина откинул за голову руку и так замер.

Потеряв ощущение времени и пространства, я некоторое время стоял над рассыпавшимися планшетами. Потом наклонился и стал собирать их. Это были какие-то оформительские эскизы, обычная художественная халтура, но на одном из картонных листов, среди хорошо написанных заголовков, относящихся к жизни какой-то воинской части, были аккуратно расклеены эти черно-белые порнографические снимки.

Я обернулся и увидел совершенно изумленный, ничего не понимающий взгляд следователя.

— Что это? — громким шепотом спросил он.

Их было несколько, этих планшетов, и те из них, которые должны были рассказывать о повседневной лагерной жизни, были проиллюстрированы обычными снимками — солдаты в столовой или солдаты в библиотеке, — но там, где речь шла о боевых учениях, были вклеены эти самые карточки. Мы со следователем долго смотрели друг на друга. Мы оба ничего не понимали.

— Ладно, это, в конце концов, его дело что туда вклеивать, — сказал следователь. — Может быть, он так понимает боевые учения.

Я положил папку на место, снова спрыгнул со стула. Людмила бросила в чемодан пестрое, кажется, шелковое платье, черные чулки. Глянула на меня, покраснела, захлопнула чемодан.

— Все, — сказала она. Застегнула ремни.

Я взял с подоконника томик Грина с конвертом. Мы вышли, Людмила закрыла дверь на ключ на два оборота, постояла секунду, вздохнула, двинулась вниз. Я взял ее чемодан.

— Они вам ничего не сказали в милиции? — спросила она меня.

— Что они могли сказать? — ответил я. — У меня своя голова на плечах.

— Я боялась, что они обыщут меня, — сказала она так, чтобы не слышал следователь. — Боялась, что они обыщут мою сумочку.

— Что у вас там, пистолет? — спросил я, хотя знал, что они ее обыскали.

— Нет, это не мое. Так, случайно оказалась одна вещь. Это его, Жени.

— О чем вы там шепчетесь? — полушутя полусерьезно крикнул снизу следователь.

Людмила испуганно замолчала.

— Ну, так что у вас там? — спросил я.

— Да нет, ничего, — сказала она. — Просто я боюсь, не наговорили ли они чего-нибудь обо мне.

— Я ж говорю, у меня своя голова на плечах, — сказал я.

По пути следователь завез меня домой, и, когда я выходил из машины, Людмила как-то странно посмотрела на меня. Как-то заколебалась, как будто что-то хотела сказать, но ничего не сказала. Я попрощался, и машина, развернувшись, выехала со двора.

29

Рассеянные цветные пятна витража окрашивали сухую, белую в прошлом поверхность и исчезали на закруглении подоконника, появляясь внизу на кафельных плитках площадки. Вся лестничная клетка была наполнена солнечным светом, таким густым и материальным, что, казалось, никакие звуки в нем не могли быть слышны. В самом деле, на лестнице стояла полная, даже с улицы не нарушаемая тишина. Плавно взлетев на подоконник, я увидел, как мои светлые брюки окрасились в зеленый и розовый цвета и как будто удивился этому про себя. Моя рука протянулась вверх и пальцы ощутили сухую, пыльную крышку металлической коробки на стене. Зацепив кончиками пальцев ее край, открыл дверцу. Два скомканных изолированных на концах провода едва помещались, отделенные от клемм.

Я подумал: что, если бы Людмила поднялась сейчас по лестнице и увидела меня здесь? Здесь, стоящим на подоконнике и в таком положении... Она должна была скоро появиться, но, вероятно, воспользовалась бы лифтом, а я бы услышал, как она его вызывает.

Я размотал липкую, заскорузлую, наспех намотанную ленту, отвернул клеммы людмилиного телефона. Немного подумал, какой провод куда, и подсоединил их. Осторожно прикрыл крышку. Повернувшись, слетел на кафельный пол, рядом с пустым квадратиком от вынутой плитки. Прислушался — ниоткуда ни звука. Правильно, звуков и не могло быть в такой тишине. Осторожно подергал дверь генеральской квартиры и убедился, что она заперта на два оборота. Людмила должна была скоро вернуться, и нужно было спешить. Я вынул нож, нажал кнопку. Вставил лезвие в узкую щель и стал со всей возможной осторожностью отжимать замок. Никого не должно было быть в коридоре, но звук открываемого замка можно услышать и из любого другого места. Мне понадобилось некоторое время, чтобы открыть дверь. Наконец мне удалось это сделать. Я тихо вошел в коридор. Лампочка в коридоре не горела, и людмилина квартира казалась пустой или спящей. Я быстро и бесшумно прошел по коридору на кухню, подошел к окну, оно было открыто. Держась за раму, вспрыгнул на подоконник. Не нужно было особенной ловкости, чтобы перебраться из одного окна в другое. Там была водосточная труба, и я уже проверил ее прочность. Правда внизу какие-то двое, курили, сидя на лавочке рядом с плафоном от уличного фонаря, но они, по идее, не должны были заметить меня, ведь я не бросался в них кокосовыми орехами.

Окно соседней кухни было закрыто, но не заперто. Я спрыгнул на пол, прислушался: по-прежнему ниоткуда не доносилось ни звука. Прошел по коридору до прихожей. Нашарил выключатель. В тусклом, отделенном от мира свете вернулся в коридор. Под теобразным следом от телефонной полочки поставил свой атташе-кейс. Выпрямил торчащие из стенки проводки. Вынув из кармана нож, зачистил концы. Вернулся на кухню, принес оттуда стул, носовым платком вытер его. Достал из кейса телефонную трубку с двумя металлическими прищепками на концах провода. Прислушался к отдаленному гудению лифта — кажется, вовремя успел. Все верно: услышал, как открылась и захлопнулась дверь соседней квартиры, шаги за стеной и все стихло. Ниоткуда не слышно было голосов, в кухне не капала из крана вода, и лифт на лестнице больше не гудел. В двенадцать часов тем, кто остался в этом доме, было лень двигаться. Наркоманы, видимо, тоже угомонились.

«Сиеста», — усмехнулся я и полез в карман за сигаретами.

Гулкие за стеной шаги приблизились и замерли напротив меня. Я выждал секунду и закрепил прищепки на концах провода. Людмила была через стену, в полутора шагах от меня, и поэтому странно было слышать ее искаженный телефоном голос.

— ...риша, ты? — услышал я этот голос.

В ответ низкий, грудной женский голос спросил:

— Что это у тебя щелкает?

— Щелкает? — повторил голос Людмилы. — Не знаю, я не слышала.

— Ладно, как у тебя? — спросила та женщина. — Как там твой телохранитель?

— Марина! — укоризненно произнесла Людмила.

Ах, так это Марина. То-то мне этот голос показался знакомым.

— А то, может, просто охранник? — сказал Марина. — Этот твой супермен. Кстати, шеф о нем хорошо отзывался.

— Вот как, — сказала Людмила, но я не понял ее интонации.

— Ну да, он очень хитроумный юрист, — сказал Марина. — Правда, у нас не суд и не адвокатская контора, но шарашка становится солидной, и если речь пойдет о правах... Впрочем, это слишком серьезный разговор.

— Да, — сказала Людмила каким-то потерянным голосом.

Несколько секунд длилось молчание, потом Марина сказала:

— Видела Марка. Ему нужно встретиться с тобой. Он сказал, что у него уже все готово.

— Да, — голос Людмилы стал еще более грустным.

— Он был у Торопова, никого не застал. Был удивлен.

— Ты знаешь, где Торопов? — спросила Людмила.

— Примерно.

— Понятно, — сказала Людмила.

— И кстати, — сказала Марина, — он там встретил Прокофьева.

«Прокофьева», — подумал я. Больше я пока ничего не мог подумать.

— Он что, тоже знает его? — спросила Людмила.

— Ну, он мне его описал. Догадаться было нетрудно. Элегантный, спортивный. Ну, и манеры. В общем, comme ill faut.

— Странно. Что он там делал?

— Тоже искал Торопова.

— Да, его теперь интересуют художники. Раньше он не знал никого. Во всяком случае, он так говорил.

— С кем поведешься, от того и наберешься, — сказала Марина. — Ну, ладно. Шеф завтра уезжает в Москву.

— Значит, завтра? А ты?

— Я? Я остаюсь за него. И у меня дежурство по клинике. Ты подойдешь?

— Да. После двух?

— После двух. Я выйду к тебе. Жди меня за шарашкой. Хорошо?

— Хорошо, — сказал Людмила. — До свиданья.

— До скорого, моя маленькая.

В трубке раздался щелчок. Я отключился. Наконец прикурил свою сигарету.

«Это был не тот звонок, которого она ждала, — подумал я. — С тем человеком Людмила была на Вы. Однако, действительно, зачем Прокофьев ходил к Торопову? И кто этот Марк?»

За стеной опять раздались торопливые людмилины шаги, приблизились. Сосчитав до десяти, я подключился. Мужской голос продолжал начатую фразу:

— ...случай, давайте я запишу сейчас.

— Все равно, надо встретиться, — сказала Людмила, — но записывайте: тринадцать, тридцать семь, тридцать пять.

— А адрес? — сказал голос.

«Странно, — подумал я, услышав адрес Ларина, — ведь Ларин живет не на Васильевском, а это... Да, странно.

— Так, — сказал голос. — Ну, остальное я знаю. Значит, в половине десятого.

Я внимательно вслушивался в этот голос. Он, конечно, был искажен телефоном, но интонации были знакомые.

— Поезд отходит в девять, — сказала Людмила. — Но может быть, все-таки удастся обойтись без этого. Может быть, я смогу договориться.

— Не очень-то я в это верю, — ответил тот. — Я не знаю, что у него в голове, но уж слишком он шустрый, этот Прокофьев. Я боюсь, не из их ли он компании.

— Нет, это точно, — сказала Людмила, — но помешать может. По неведению. Я, впрочем, приму свои меры. А может быть, кто знает... Может быть, все-таки удастся договориться.

«Я тоже хотел бы договориться, — подумал я — Но они — опять о Прокофьеве. Причем здесь Прокофьев?»

— Все-таки позвоните мне завтра, — сказала Людмила.

— Во сколько? — спросил голос.

— Часа в четыре.

— Ну, желаю вам успеха, — сказал тот голос. — Я, правда, в него не очень-то верю.

— Не знаю, — со вздохом сказала Людмила. — До свиданья.

Дождавшись щелчка, я отключился, намотал провод на трубку, положил ее в атташе-кейс. Достал записную книжку, ручку, записал: 13-37-35. Я отнес на кухню стул, погасил в раковине сигарету. Осторожно прошел коридором и уже собрался покинуть генеральскую квартиру, когда услышал торопливые людмилины шаги за стеной, а потом звук открывающейся двери ее квартиры. Дверь захлопнулась, и ее каблуки уже звонко простучали по кафельной площадке, и загудел, опускаясь в шахту, лифт. С минуту я еще постоял, прислушиваясь к тишине, пока снова не услышал гудение лифта. Я чертыхнулся: мне надо было уходить, но кто-то опять поднимался и, возможно, сюда. Похоже, так и было, но я не услышал лязга железной двери лифта и вообще никаких звуков. «Вероятно, я ошибся, — подумал я, — и лифт остановился этажом ниже». Я уже хотел выйти, когда в квартире Людмилы мне послышалось какое-то движение. Я прислушался. Нет, как будто, ничего не было слышно. Я стоял, напряженно вслушиваясь, чтобы проверить, действительно ли был какой-нибудь шум, и откуда он доносился, — или это мне только послышалось в здешней тишине. Здесь, в пустой квартире, каждый звук, донесшийся извне, мог, многократно отразившись и запутавшись в комнатах, явиться совсем не с той стороны, откуда он происходит. Нет, приложив ухо к стене, я убедился, что в соседней квартире действительно кто-то есть. Значит, лифт... Значит, кто-то поднимался все-таки сюда. Интересно. Я достал носовой платок и вытер щеку.

Я очень тихо вышел в прихожую, а потом со всеми шпионскими ужимками, закрыл дверь, подложив под язычок замка сложенный вчетверо носовой платок. Я был очень осторожен. А тот, светло-серый... Выйдя из стешинской квартиры, я собирался зайти ему в тыл, но не успел, потому что по лестнице поднимались какие-то очевидно возбужденные люди, и я понял, что те, трое все-таки заметили мои акробатические номера. На мое счастье кабина лифта по-прежнему была наверху, и я воспользовался им, чтобы не встретиться с поднимавшейся по лестнице компанией, а у них не хватило ума, чтобы сначала вызвать кабину вниз. Но светло-серого я опять упустил.

30

Полуголый, сверкающий, бронзовый силач возвышался, как памятник над вливающейся во все распахнутые двери вокзала пестрой толпой. Огромный, стальной цилиндр тяжело накатывался на толпу, оставляя за собой широкую, черную, дымящуюся полосу. Увязая каблуками в горячем асфальте, я добрался до телефонной будки. Судя по номеру телефона, это должен был быть Васильевский остров, но я еще некоторое время сомневался, стоит ли мне туда звонить. Я раздумывал, не подождать ли мне с этим до завтра. А что, собственно, завтра? Какая-то встреча, неизвестно с кем и неизвестно где назначенная. Был, правда, назван адрес Ларина, но Ларина в это время завтра не будет. В девять часов он отбывает в Москву. Ну да, Людмила сказала, что в девять. Каким образом это может касаться звонившего? Вероятно, с Лариным он встретится раньше, а в половине десятого с Людмилой, возможно, для того, чтобы рассказать ей о результатах встречи. Ну конечно, с Лариным он должен встретиться до девяти. Даже раньше. В общем, до его отъезда. Кто же это? Его интонации показались мне знакомыми. Нет, я не мог вспомнить. И еще мне было интересно: какие дела могут быть у Людмилы с Лариным и почему эти дела должны вестись через посредника?

«Ладно, проверим пока этот телефон, — подумал я. — Лучше синица в руках».

Я набрал номер, и на том конце сразу же подняли трубку, и чей-то голос — я не понял, мужской или женский — вкрадчиво ответил: «Да».

Я сказал, что звоню по поручению Людмилы, и этот голос, теперь определившийся как мужской, сказал, что слушает.

— Она просила вас позвонить ей до девяти, — сказал я.

— А почему она сама не позвонила? — спросил тот человек.

— Она не может, — сказал я, — но это не телефонный разговор.

— Интересно, — сказал он. — А почему я должен ей звонить?

— Ну, — сказал я. — Может быть, вам будет ясней, если я скажу вам, что там будет Марина?

— Ничего не понимаю, — сказал он. — Какая Марина? Вы, собственно, куда звоните?

— Мне просто дали номер, — сказал я. — Людмила просила меня позвонить по этому номеру. Вот и все.

— А какой номер? — поинтересовался он.

Я назвал ему номер.

— Верно, — сказал он, — этот номер. Но вы что-то путаете.

— Ну как же, — сказал я. — Ведь это девятая линия, дом номер сорок четыре, квартира двадцать один?

— Во-первых, это шестая линия, начиная раздражаться, сказал абонент, — во-вторых, это не квартира, а фотоцех.

— Не вешайте трубку — это милиция, — быстро сказал я. — Я разговариваю с начальником цеха?

— Да.

— Скажите, пожалуйста, кто еще имеет доступ к вашему телефону?

— Ну, здесь кроме меня пять человек, — сказал тот, который назвался начальником. — Шесть человек, — поправился он.

— Кроме вас, — уточнил я.

— Да, кроме.

— Хорошо, — сказал я. — Они все могут пользоваться телефоном? У вас отдельный кабинет?

— Ну нет, — ответил он, — это не совсем кабинет.

— А сейчас там есть кто-нибудь поблизости? — спросил я и подумал, что должен был задать этот вопрос раньше.

Он секунду помолчал.

— Нет, — сказал он затем.

— А снять трубку может кто-нибудь кроме вас?

— Да, — сказал он. — Практически каждый может.

— Так, — сказал я. — К вам приедет наш сотрудник. Скажите ваше имя, отчество и номер дома, пожалуйста.

— Шестая линия двадцать один. Гиндин Сергей Вульфович.

— Хорошо. Спасибо, Сергей Вульфович. Пожалуйста, никому не говорите о нашем разговоре.

— Разумеется, — сказал он.

Я повесил трубку, вышел из будки.

— Черт возьми, — сказал я, — фотоцех.

«Интересно, годится ли такое место для подпольной лаборатории? — подумал я. — Дело у фотографа темное: наблюдать за ним может быть трудно...» Я с сожалением констатировал тот факт, что не знаю, как делаются наркотики.

Я заметил автомат с газированной водой. Желтенькая полоска с надписью «лимонный» слабо светилась. Долго полоскал стакан. Бросил монетку. Щелкнуло, но больше ничего не произошло. И кнопка возврата не сработала. Трахнул по ящику кулаком и пошел на трамвайную остановку.

31

Я вошел к следователю, когда он разговаривал по телефону. Не отрываясь, он кивнул мне на стул — я сел. Следователь некоторое время слушал, что ему говорили, потом, посмотрев на меня, сказал:

— Нет, этот акт у меня. С ним все в порядке. Но мне сейчас недостаточно одного акта. Я знаю, как они составляются.

Он немного послушал и ответил:

— Вы меня не поняли: я не хочу сказать о вашей работе ничего дурного — я говорю, что в данном случае этого недостаточно. Мне нужно, чтобы вы на него посмотрели.

Следователь поднял голову, посмотрел куда-то мимо меня, слушал нетерпеливо.

— Но попробовать вы можете? — сказал он. — Может быть, вспомните. Ну все. У вас же есть три колеса. Четыре? Еще лучше. Когда вы сможете? Хорошо. В полтретьего в морге. Ну все. До свиданья.

— Трудней всего договариваться со своими, — сказал он, положив трубку.

Он протянул мне сигареты, взял одну сам.

— Это насчет Полкового, — сказал он, кивнув на телефон. — Гаишник, который оформлял ему алиби. Хочу, чтобы он опознал его. Или не опознал.

— Я понял, — сказал я.

Следователь достал из кармана платок, вытер пот со лба. Взял из пепельницы дымящуюся сигарету, затянулся.

— Ну что ж, устроили вашу мадам, — сказал он. — Я поселил ее в «шестерке». В университетском общежитии. Знаете?

Я усмехнулся на это его «мадам».

— Знаю. На набережной. Но оно ведь, кажется, для иностранцев.

— Не только. Взял с нее подписку о невыезде.

— Хорошо. До нее там не доберутся?

— Никто не знает, — сказал следователь. — Да и там бдительный страж, бывший «сотрудник». Чужой не пройдет.

— Да, — вспомнил я. — Вы как-то вскользь упоминали какую-то женщину, живущую в Стокгольме. Откуда связь, не известно?

— Людмила Бьоррен, — сказал следователь. — Она бывшая советская гражданка, но ее здешние связи не прослеживаются. Тогда она еще не попала в поле зрения каких-нибудь органов. Позже на нее заведено уголовное дело, но по этой статье, она экстрадиции не подлежит.

— А что за дело? — спросил я.

— Статья шестьдесят четвертая.

— Измена Родине? — сказал я. — Это серьезно, хотя под нее можно подверстать что угодно.

— Разглашение государственной тайны.

— Ну, под это тоже можно подверстать что угодно. Точнее не знаете?

— Там, — следователь неопределенно махнул рукой в сторону окна. — Там знают. Там все знают, а для нас это по-прежнему тайна, — он засмеялся. — В общем, она вышла замуж. Возможно, фиктивно, но этого никто не знает, потому что Швеция, — следователь сделал какой-то неопределенный жест, — там свои нравы, знаете ли. Потом возник внутриведомственный скандал, потому что в деле оказался какой-то капитан КГБ, который, вроде бы, ей помогал, но это уже слухи.

— Серьезно, — сказал я.

— Уж куда серьезней, — сказал следователь. — Ну а теперь кое-что о Тетерине.

— Ну?

— Он знает Полкового, — сказал следователь. — То есть знал.

— Тогда попробуйте добраться до него. Может быть, узнав, что Полкового больше нет, он заговорит.

— Если он получал наркотики от Полкового, то он может больше ничего и не знать, — сказал следователь, — а если знает, то может еще больше испугаться. Не забывайте, он прошел хорошую лагерную школу.

— Значит, все-таки сидел.

— Сидел, — подтвердил следователь, — и неоднократно. И во второй раз, — сказал он, — вместе со Стешиным и Колесниченко. Ну что, есть вопросы?

— Да, — сказал я. — Теперь-то самые вопросы.

— Готов, — сказал следователь.

— Сколько раз и за что сидел Тетерин?

— В первый раз за подделку рецептов на наркотики группы «А», и на довольно крупную сумму, учитывая их ничтожную стоимость.

— А что это за группа?

— Морфин, амнопон, пантопон — такие вещи. Ему дали тогда пять лет строгого. Он отсидел из них три с половиной: освободился досрочно. Второй срок получил за то, что гонялся с топором за своим отчимом. Ему показалось, что тот тайно портит его работы. Если принять во внимание ту гадость, которой он себя в то время накачивал, это неудивительно.

— А что за наркотик?

— Не наркотик. Психомоторный стимулятор.

— Фенамин?

— Фенамин, — сказал следователь, — но это ни о чем не говорит.

— В самом деле, — сказал я. — Ведь они познакомились в колонии.

— Это пока точно не установлено, — сказал следователь, — но думаю, что там. А фенамин тогда можно было свободно купить в аптеке.

— Как! — поразился я. — Такое страшное зелье? В аптеке?

— Да. Были такие трубочки по двадцать три копейки за штуку. Называлось это «ингафен». Просто ингалятор от насморка. Но в такую трубочку заряжалась очень приличная доза фенамина.

— Значит, тогда он мог обходиться без Полкового.

— Да. Но неизвестно, как теперь. Кто доставал ему наркотики, и употреблял ли он фенамин? Все это придется выяснять. Кое-что, конечно, я смогу узнать у врача, но что касается самого Тетерина, — он покачал головой, — вряд ли удастся что-нибудь вытянуть.

Вот так, — сказал следователь. — У вас есть ко мне что-нибудь?

— Есть, — сказал я. — Есть одно дело: адрес.

— Адрес? — переспросил следователь.

— Одна шарашка, — сказал я. — Какой-то фотоцех. Небольшой штат: шесть человек, не считая начальника... Я не знаю, к кому этот цех относится. И я не знаю, какое оборудование нужно для изготовления наркотиков, но может быть, в такой шарашке его можно незаметно разместить.

— Я не знаю, — сказал следователь. — А почему вы так думаете?

— Я не думаю, — сказал я. — Это так, гипотеза. Просто, коль скоро речь шла о подпольной лаборатории, то должна же она где-то размещаться.

— Если она существует, — сказал следователь.

— Я думаю, не лишне будет проверить.

Следователь пожал плечами.

— Вы мне пока ничего не сказали: где это, почему вы предполагаете, что она там может быть, почему не какой-нибудь другой цех или, например, котельная или квартира — что я могу ответить?

— Ладно, — сказал я, — зачем так длинно? Хотите узнать, откуда у меня адрес. От Тетерина. На той коробке с ампулами, которую он держал в столе, был записан телефон. Я его переписал, а сегодня позвонил по этому номеру.

— Вы мне об этом не рассказывали, — сказал следователь.

— Естественно, — сказал я. — Я звонил туда только что.

— А про номер телефона на коробке?

— Ну, я забыл, — сказал я.

— Не нравятся мне эти ваши фокусы, — сказал следователь. — Ну хорошо. Вы позвонили — и что?

— Когда мне сказали, что там фотоцех, у меня не то, чтобы возникла какая-нибудь теория, а просто появилось желание проверить: вдруг там что-нибудь окажется. Во всяком случае интересно, что связывает Тетерина с фотоцехом, да и просто лишняя информация не повредит.

— А с кем вы разговаривали? — спросил следователь.

— С начальником цеха. Такой, Сергей Вульфович Гиндин. Судя по голосу, не старый.

— Ну и что? Знает он Тетерина?

— Мне показалось, что не знает.

— Что он говорит?

— Удивился, когда я назвал эту фамилию.

— Вы что, — сказал следователь, — напрямик спросили его о Тетерине?

— Нет, — сказал я. — Я попросил его позвонить Людмиле, сказав, что там будет и Тетерин. Он спросил меня, куда я звоню. Я назвал его номер и вымышленный адрес на Васильевском. Он поправил меня и тогда сказал, что это фотоцех. Мне показалось, что он довольно искренне говорил.

— Ну, так чего вы от меня хотите? — спросил следователь.

— Хотелось бы посмотреть, как все это выглядит. Может быть, придут в голову какие-нибудь вопросы.

— А предлог? — спросил следователь.

— Можем сказать, что нашли телефон у подозреваемого. Заодно можно показать фотокарточки. Может быть, они кого-нибудь опознают.

— Ладно, — сказал следователь, — посмотрим.

Но я не понял, что он имел в виду. Что мы посмотрим фотоцех или вообще посмотрим.

— Ну, — сказал он, взглянув на часы, — мне пора.

— В морг? — спросил я.

— В морг.

32

Вдоль замазанных мелом витрин темноволосая женщина в ярко-красных брюках шагнула навстречу мужчине с рюкзаком за плечами, и девочка в клетчатом комбинезоне бросилась от него и, подпрыгнув, обхватила женщину тоненькими руками за шею и повисла на ней. Я прошел между ними и, повернувшись, — дальше мимо грязной витрины, по пути прочитав прочерченную пальцем на забеленном стекле надпись ТНОМЕР, и не сразу понял, что это слово РЕМОНТ, написанное с той стороны. Дойдя до угла, я повернул и зашагал по пустой асфальтированной ярко освещенной улице, где не было никакой тени кроме моей, а моя ползла из-под плавно шагающих ног, короткая, резкая и не меняющаяся. За домом начиналась высокая, штукатуренная, крашеная желтой краской стена, от которой сюда тоже не падало тени. Дойдя до калитки, я остановился и на мгновение замер, когда, приложив к ней ладонь, сквозь горячую, шероховатую кожицу краски почувствовал ее деревянную плоть, осторожно нажал и, наклонив голову, вошел в нее.

Я не услышал, как захлопнулась за мной прижатая ржавой пружиной калитка, и стоял среди неподвижных в застывшей траве солнечных пятен, прислушиваясь к незнакомому или забытому едва слышному стрекотанию, не пытаясь вспомнить, что это такое, а пытаясь вспомнить, что-то связанное с ним, или, может быть, что-то связанное с ощущением шероховатой сухой краски под ладонью; наблюдал замедленное движение обильно падающего пуха в широких неподвижных лучах.

Шагнул. Прошел под густой, нависшей кроной дикого дерева, раздвигая руками лучи. Мои шаги непрерывным влажным шорохом шуршали в густой траве. За деревьями, за кустами светлыми пятнами иногда мелькала стена. Там, за ней, где-то еще дальше, уже каким-то воспоминанием прошумел автомобиль. Здесь, передо мной встала стена высокой сухой травы. Вошел, провалился в ее плотные заросли, и пограничнику из его длинного маузера уже было не достать меня. Бесшумные стебли колебались над моей головой, а внизу, под ногами мягко уходила потрескавшаяся от прежней сырости земля. Они расходились передо мной, и ни звука не слышно было вокруг.

Маленькое кладбище, дорожка, ведущая к апсиде, и широкая лужайка справа от аллеи — все было покрыто чуть шевелящимся в жарком безветрии тополиным пухом. Шесть широких ступеней, огибавших полукруглую апсиду, спускались от нее в сад. За ровным рядом высоких деревьев стена трехэтажного дома соединялась с апсидой. Я посмотрел туда — и окна второго этажа ударили в меня, как тремя выстрелами, тремя ослепительными вспышками света. Я зажмурился. Я споткнулся и сделал несколько быстрых шагов вдоль железной ограды. Остановился. Шесть широких ступеней, полукругом огибавших апсиду, поднимались одна над другой; на верхней ступеньке, обняв руками покрытые пестрым платьем колени, сидела Людмила — все это проявилось, как негатив. Отсюда это трудно было увидеть, но мне показалась улыбка на ее лице.

Ступая по разлетающемуся из-под ног пуху, я подошел поближе, она сидела там, не двигаясь, с той же сходящей с лица улыбкой смотрела на меня. Было тихо. Тополиный пух лежал на ступенях апсиды. Я поднялся по ступеням и сел рядом с Людмилой. Краем глаза видел ее загорелый профиль, плечо, не видно было ее дыхания. Молчал — не нужно было ничего говорить, — смотрел перед собой на припорошенную пухом лужайку — там не осталось моих следов. Ничьих. За густым бурьяном заросли высокой травы, откуда я пришел. Почувствовал едва уловимое движение Людмилы рядом с собой.

— Ты откуда? — одними губами спросила Людмила, но я услышал ее.

Не сразу ответил, подумал.

— Был у следователя, — потом сказал я.

— Что у него? — спросила Людмила, но я подумал, что для нее это не имеет значения.

— Так, поговорили, — сказал я. — Ничего нового.

— А та девушка? — спросила она.

— С ней все в порядке.

— Почему ее забрали? — спросила Людмила.

— Кто-то позвонил в милицию, — сказал я. — Она жила у Торопова. Она видела людей, которые его похитили. Наверное, киднэпперы боялись, что она может их опознать.

— А кто она?

Я пожал плечами.

— Откуда ты ее знаешь?

— Стешин, Торопов, все это... Я ищу кого-нибудь, кто мог бы мне помочь. Ты же не хочешь...

Людмила не ответила. Смотрела перед собой, молчала.

— Я помогу тебе, — подавив вздох, сказала она.

— Помоги мне.

— Я обещала, — сказала она. — Завтра ты будешь у меня?

— Сегодня, если позволишь.

Она повернулась ко мне лицом; подняла на меня глаза; долго смотрела на меня.

— Завтра я расскажу тебе все.

— Почему завтра? — спросил я. — Почему не сейчас?

— Завтра, — сказала Людмила. — будет Прокофьев.

— Причем здесь Прокофьев? — сказал я.

— Разве он не говорил тебе, что это его дело?

— Это мое дело, — сказал я.

— Да, — сказала Людмила, — это твое дело.

Где-то далеко застрекотал движок и сейчас же заглох, и от этого стало еще тише здесь, в саду. Медленно падал пух.

Людмила бесшумно встала, плавно пошла вниз. От ее длинного платья на лестнице оставался ступенчатый след. В свободном вырезе видны были ее загорелые лопатки, и светлые волосы виделись не целиком, а лишь местами, там, где на них не дрожали солнечные блики. Приостановившись, она обернулась на мгновенье, и я успел заметить след улыбки на ее лице. Вдоль тополей пошла впереди меня, и, внезапно сорвавшись с ее руки, серебряная капля упала в припорошенную пухом траву. Людмила, наклонившись, протянула руку туда, выпрямилась. Светлые пряди, рассыпавшись, закрыли лицо. Смотрела на меня одним глазом и улыбалась половиной улыбки.

— Что это? — тихо спросил я.

Людмила показала мне на узкой ладони маленький металлический ключ.

— Чуть не потеряла, — сказала она.

Она сжала руку. Я медленно смотрел на нее.

Внезапный треск и громкий шорох раздался в зарослях за моей спиной. Я обернулся — никого не было видно там, но в нескольких шагах, за бурьяном, качались верхушки высоких стеблей бузины: кто-то спешно удалялся отсюда.

«Кто-то подглядывал за нами, — подумал я. — Это просто так или не просто?..»

— Посмотрю, — сказал я Людмиле, — что там.

Я повернулся и, перескочив, через колючие кусты чертополоха, врезался в травяные джунгли. Раздвигая зеленеющие кверху стебли, стал пробираться в ту сторону, где заметил движение, но через несколько шагов я понял, что на этом месте уже никого не найду. Остановился, прислушался, где-то справа услышал осторожный шорох. Крадучись, двинулся туда. Мне показалось, что я слышу чье-то сдерживаемое дыхание. Рванулся и, зацепившись за толстый стебель, чуть не упал. Полетел вперед, хватаясь руками за высокие стебли травы. Когда удержался, услышал уже откровенно громкий треск и даже топот, но с другой стороны.

«Кажется, я свалял дурака, — подумал я. — Не нужно было гоняться за ним».

Я шагнул и ударил ногой что-то твердое и, наклонившись, поднял с земли пустую бутылку темного стекла. Я понюхал горлышко — крепко пахло недавно выпитым ромом. Я тихо выругался и пошел по направлению к лужайке, но тут откуда-то сзади до меня донесся голос Людмилы. Я повернул назад и снова стал продираться сквозь чащу, но, пройдя несколько шагов и не встретив Людмилы, остановился. Слева, за пять-шесть шагов от меня зашуршало, и я направился туда, но и на этом направлении никого не встретил и снова остановился, не зная, куда повернуть. Сбоку донесся ее звонкий смех, и я, принимая игру, кинулся туда, но звуки раздвигаемых ею (или мной?) стеблей, распространяясь в густой траве, как в воде, донеслись ко мне со всех сторон, и снова в этом непрерывно сыплющемся шорохе Людмила окликнула меня.

— Людмила! — пройдя несколько шагов, крикнул я.

Она отозвалась.

Я снова пошел вперед и скоро увидел ее. Она стояла, опустив руки, и из-за высокой травы глядела на меня. Сквозь дробную тень мне едва видна была улыбка на ее лице. Я остановился перед ней. Она подняла на меня глаза.

— Какие-то пьяницы, — сказал я. — Или один.

— Двое, — сказала она. — Я их видела.

— Где они? — спросил я.

Она повела ресницами вправо, непонятно, куда.

— Ушли, — шепотом сказала она. — Туда... Ты спугнул их.

— Ну и хорошо, — сказал я.

— Хорошо, — сказала она и опять подняла на меня глаза.

Ее светлые волосы струились вокруг загорелого лица, и одна длинная прядь, завиваясь на конце, лежала там, где белым пятном начиналась ее грудь. Сухими пальцами я осторожно провел от маленького уха до плеча. Она поднялась на цыпочки, сквозь тонкое платье я почувствовал живую упругость ее гибкого тела, сжал ее — она откинулась назад. И когда она, обнаженная по пояс, иссеченная колеблющимися тенями травы, опустив руки вдоль тела, стояла передо мной, ее грудь наполнялась от дыхания, а лицо было серьезно и таинственно. Стиснув зубы, я тяжело смотрел на нее, и сердце с силой билось в обоих висках. Я до основания выдохнул воздух и вдохнул сухим горлом только жару. Зыбко всколыхнулась ее грудь, когда она протянула руки вперед, чтобы распустить мой галстук. Вся из солнечных бликов и лучей, она двоилась, дробилась, и было невозможно удержать ее. Я видел только широко раскрытые глаза, которые, казалось, шептали. Живая тяжесть упругой обнаженной плоти, упавшая мне в ладонь, и какие-то слова, произнесенные горячим шепотом, еще более горячим, чем трава, земля, чем воздух вокруг, и падение, похожее на вращение земли. Всем телом я впитывал ее наготу. Клянусь, она извивалась и билась, как в агонии, Людмила, а потом мы рассыпались, будто разрыдались — и все.

Темноты не было, и из-за неплотно закрытой шторы упала длинная полоса прохладного света. Тонкая, она легла между нами, как неверный меч, покрывший измену королевы в той прекрасной легенде, замкнутой в кольцо. Людмила обнаженной грудью легла мне на грудь и стала вглядываться мне в глаза.

— Ты все еще любишь ее? — спросила она.

Я сдержался, чтобы не вздрогнуть, но моя неподвижность еще больше выдавала меня.

— О чем ты? — отчужденным голосом сказал я.

— О той женщине в голубом берете? Ты любишь ее?

Я не ответил.

— Любишь? — спросила она безнадежно.

Я молчал.

Она опустила голову и прижалась щекой к моей щеке. Я услышал что-то вроде тихого смеха, но это был не смех — это было дыхание, просто дыхание, смешанное с дрожью. Спустя немного она подняла лицо и снова легла щекой мне на грудь.

Le nan, la belte’ La rein,

Nota Tristrans en la mescine,

Pur le nan prendre ne la volt

Ne pur belte’, ne Fust Ysolt

Ne fust Ysolt apelee

Ja Tristran ne la oust amee

Se la belte Ysolt n’oüst

Tristrans ammer ne la poüst;

Pur le nan e pur la belte’

Que Tristrans i ad trove’...

Shit en desir e en voleir

Que la meshine volt aveir

Так мы заснули.

33

На окнах и на стекле портрета между ними остались мутные зигзаги от тряпки, и в кабинете пахло мокрой пылью и застарелым сигаретным дымом. Темноволосый, с перебитым носом мужчина отвечал на вопросы следователя о происшествии на углу улицы Софьи Ковалевской и проспекта Науки, случившемся в то самое время, когда молодой бармен Сережа Шарлай был обвинен в зверском убийстве своей любовницы, жены шеф-повара Сурепко, находившегося под следствием по делу о контрабанде наркотиков и порнографии. Но здесь, во время допроса следователь не касался этих сопутствующих дорожно-транспортному происшествию событий, хотя, вероятнее всего, шофер и догадывался о подоплеке дела. Но он знал, что это происшествие было зафиксировано актом ГАИ, и был уверен, что старший лейтенант подтвердит его показания. Поэтому он давал их без видимой неохоты и даже брал вину на себя в той степени, как ее определила ГАИ. Потом он повторил свои показания в письменном виде, потом в присутствии понятых на одном из предъявленных снимков опознал потерпевшего, назвав его по фамилии.

Потом был другой свидетель, малый лет тридцати с небольшим, в полосатой рубашке, в джинсах и клетчатых, матерчатых туфлях. У него были редкие, светлые волосы, совершенно ординарное лицо с водянистыми глазами, которыми он часто моргал. На белой, покрытой веснушками руке на кожаной петельке болтался какой-то педовский бумажник. Вид у него был не такой уверенный, как у первого, а после того, как следователь дал ему расписаться под статьями сто восемьдесят второй и сто восемьдесят третьей, то есть об ответственности за дачу ложных показаний и за отказ от показаний, он совсем растерялся. Он думал, что ему есть, что скрывать, и боялся разоблачения, но «прокололся» на первом же вопросе. Он сказал, что это не его вина, что тот, шофер рейсового автобуса, его обгонял, и только, сказав это, он понял, что попался, и дальше следователю уже не нужно было из него ничего выжимать — он сам все подробно и даже красочно описал.

Оказалось, что в тот день Колесниченко попросил его поработать на его машине, пока он будет делать какой-то свой бизнес. Он обещал хорошо заплатить. На всякий случай он оставил Коробкову (фамилия шофера) свои права и договорился встретиться с ним в час ночи на углу Шоссе Революции и проспекта Энергетиков, и все было бы хорошо, если бы не этот автобус, который на коротком отрезке между трамвайной остановкой и перекрестком вздумал его «подрезать». Он помял Коробкову левое крыло и разбил фару и оторвал бампер с этой стороны. Когда появилась ГАИ, Коробков предъявил чужие права, и это сошло, потому что на плохого качества фотоснимке разницу было трудно увидеть. Конечно, это была неприятность, но не слишком большая, так как в акте было указано, чья там вина. Потом он «перекантовался» до половины первого на стоянке (там, неподалеку есть платная стоянка) и к часу ночи приехал в условленное место. Вот и все. Следователь спросил его, не очень ли расстраивался Колесниченко, и шофер сказал, что в принципе должен был бы расстроиться, так как на время ремонта машины он попадал в простой и все такое, но, похоже, ему было наплевать — наверное, у него получился очень удачный бизнес, — и даже напротив, выглядел необычно добрым, что для него неестественно, поскольку, в общем-то, он, как бы это сказать... «Страшноватый», — подсказал ему следователь. Да-да, именно страшноватый, а в этот раз, как будто он провел время с женщиной, а может быть, так и было.

Следователь спросил, сможет ли он опознать шофера, который его «подрезал», и тот сказал, что конечно, потому что внешность «в целом» запоминающаяся, а фамилию он, к сожалению, не помнит. (Предыдущий свидетель фамилию потерпевшего помнил.)

— Вот так, — сказал мне следователь, проводив свидетеля до дверей. — Гаишник не опознал в покойнике Колесниченко. Вообще, говорит, никогда такого не видел, — следователь помолчал, покачал головой, вздохнул. — Ну и что? — сказал он. — Что это нам дает?

В самом деле, что с того, что следователь разрушил алиби Полкового. Отсутствие алиби не доказывало вины покойного, а тем более невиновности Шарлая, который продолжал отбывать наказание в колонии строгого режима где-то под Пермью.

Следователь посмотрел на часы и сказал:

— Полпервого. Займемся фотоцехом.

34

Шарашка помещалась во дворе, и снаружи не было никакой таблички, чтобы отыскать ее, но следователь все выяснил заранее. Мы въехали в небольшой, глухой и даже в это время сыроватый, во всяком случае, замшелый дворик и остановились, заслонив машиной ряд глядящих из-под земли полуокон — штук пять-шесть. Обойдя флигель, прилепившийся к высокому брандмауэру капитального дома, мы подошли к нему с торца, где под ржавым навесом несколько бетонных ступенек вели вниз к приоткрытой металлической, крашенной серой краской двери, на которой мелом было написано «фотоцех». Спустились по ступенькам. Следователь потянул на себя дверь — вошли и стали оглядываться в полумраке.

Небольшая приемная с двумя столами и деревянным, некрашеным ящиком картотеки. На одном из столов стоял серый телефонный аппарат. Было еще три четыре металлических с дерматиновыми сиденьями стула. Больше ничего и никого не было. Узкий и довольно длинный коридор прямо напротив входной двери выходил куда-то в освещенное электрическим светом помещение, но и по своей длине он немного освещался слабым светом из забранных сетками окон, два из которых были заслонены нашей «волгой». Открывшаяся в коридоре дверь на мгновение заслонила от нас желтоватый прямоугольник в его конце, а когда закрылась, оттуда выбежал к нам маленький, круглый человечек и, остановившись, вопросительно посмотрел на нас. Ему было лет сорок пять, одутловатое лицо было красным от жары и полноты, и толстый живот под белой, нейлоновой рубашкой переливался через пояс блестящих, темно-красных брюк. Над ушами еще сохранились пушистые, неопределенного цвета волосы.

Следователь вынул из нагрудного кармана удостоверение, раскрыл, показал ему.

— Вы Сергей Вульфович?

— Я, — быстро ответил толстячок и впился в следователя маленькими, светлыми глазками.

— Нужно с вами поговорить, Сергей Вульфович, — сказал следователь. — Некоторые вопросы. Думаю, вас это никак не касается, но, может быть, кто-нибудь из ваших сотрудников.

— Мои подчиненные, в целом, честные парни, — решительно возразил начальник цеха. — Честные парни и одна девушка, тоже очень порядочная.

— Никто не говорит, что они нечестные парни, — сказал следователь, — но может быть, кто-нибудь из них что-нибудь знает. Потом, возможно, мне придется поговорить с кем-нибудь из них, но сначала хотел бы с вами как с начальником цеха. Присядем?

— A-а, да-да, извините, прошу, — начальник обежал один из столов и сократился в размере — сел.

Мы тоже взяли стулья и сели.

— Ваш цех относится к Художественному Фонду, Сергей Вульфович? — спросил следователь. — Так?

— Да, так, — сказал начальник. — Мы им подчиняемся.

— И заказы вы получаете из фонда. То есть непосредственных связей с заказчиками не имеете. Правильно?

— В основном, так, — сказал Гиндин. — В основном из комбината. Но бывает, что к нам напрямую обращается какое-нибудь предприятие. Ну, если им нужны только фотоработы. Тогда высылаем фотографа, знакомимся с объемом работ. Но договор все равно оформляется через комбинат.

— Скажите, комбинат выполняет заказы только ленинградских предприятий или из других городов тоже?

— Да нет, по всему Союзу. Но к нам непосредственно из других городов не обращаются.

— Но вообще вам приходится выполнять заказы из других городов?

— Только, если приходит из комбината. Но в командировки мы никого не посылаем — у нас и так хватает работы.

— Для Гальта вам ничего не случалось делать?

— Этого я не знаю, — сказал Гиндин. — Если делали, то какую-нибудь вспомогательную работу. Это надо спрашивать в комбинате.

— Значит, вы связаны с художниками? — спросил я.

Гиндин повернулся ко мне. Мне показалось, что он волнуется.

— Иногда заходят, — сказал он, — чтобы объяснить, что надо сделать.

— В лабораторию заходят? — спросил следователь.

— Ну, бывает. Они же с фотографами работают.

— Хорошо, — сказал следователь. Он достал из внутреннего кармана пачку фотоснимков, перебрал их. — Скажите, вы не знаете этого человека? — он положил на стол фотокарточку какого-то мужчины. Его лицо показалось мне знакомым. Как будто я уже где-то видел его, но на этом снимке он был наголо обрит, и я не мог вспомнить, а вернее всего все-таки не знал.

— Нет, — сказал наконец Гиндин, — не припомню.

— Так. А эту девушку?

Мне было странно увидеть здесь, на столе фотокарточку Людмилы. Плохую фотокарточку. Она как будто была снята через проволочную сетку или переснята с какого-нибудь очень мелкого газетного или журнального снимка и сильно увеличена, потому что на ней отчетливо читался крупный полиграфический растр. Или это все-таки была сетка? Такая, какими огораживают теннисные корты и волейбольные площадки.

— Нет, — сказал Гиндин. — Кто она?

— А этого?

Нет, Полкового Гиндин тоже не знал. Следователь сложил снимки, убрал их в карман.

— Ну хорошо, — сказал он. — А вы не могли бы показать нам фотолабораторию?

— Э-э... Хорошо, конечно, можно. Но вы что? Что-нибудь подозреваете? Я ручаюсь... А в чем, собственно, дело? — вдруг возмутился он.

Следователь улыбнулся.

— Да нет, это просто просьба, — сказал он, вставая. — Я только хотел бы посмотреть, как это выглядит. Ну, например, есть ли какая-нибудь возможность — чисто теоретическая, разумеется, — принести что-нибудь сюда и оставить, чтобы кто-нибудь другой забрал. И что, скажем, в этом случае вызовет подозрение, а что не вызовет. Ну, хочу представить себе некоторые возможности.

— Ну пожалуйста, — сказал толстяк и, вскочив, побежал впереди нас. — Только вам придется подождать — я должен спрятать фотобумагу. Хотя, — он, схватившись за дверь, остановился. — Чтобы вы не думали, войдем вместе. Но предупреждаю — там красный свет.

Не знаю, зачем ему понадобилось об этом предупреждать. Мы и так это увидели, когда, откинув находившуюся за дверью душную черную портьеру, он пропустил нас в лабораторию. Гиндин свернул в рулон отблескивавшие красным светом огромные листы и старательно завернул их в черную бумагу. Рулон положил на нижнюю доску стола. После этого он подошел к двери и повернул выключатель. Поморгали и зажглись голубоватые, ребристые рефлекторы на потолке. Помещение, в общем-то, не представляло особенного интереса: оклеенные черной светозащитной бумагой, кое-где подернутые плесенью стены; два длинных и широких, высоких, по грудь, стола с дополнительными полками внизу имели еще встроенные пластмассовые корыта для растворов, рядом с корытами стояли громоздкие увеличители и еще какие-то электрические приборы; был там непонятный мне агрегат, напоминавший хирургическую лампу и еще какой-то агрегат стоял у двери, это был электрифицированный ящик для контактной печати; над столами кое-где по стенам были полочки с лежавшими на них маленькими пачками фотобумаги, с коробочками и баночками темного стекла — наверное, в них были какие-то химикалии.

— Ну вот, все, — обиженно сказал начальник цеха. — как видите, ничего интересного.

Я заглянул в одно из корыт — там плавали длинные, узкие лоскуты проявленной фотобумаги: какие-то пробные отпечатки, которые он, видимо, только что делал. Следователь, ничего не говоря, равнодушно оглядывал полочки по стенам. Подошел, потрогал пальцем баночку с каким-то реактивом.

— Скажите, пожалуйста, Сергей Вульфович, химикалии фотографам отпускаете вы?

— Да, — сказал Гиндин. — У меня кладовочка. Вам показать?

— Да, посмотрим, — неуверенно сказал следователь. — А эти реактивы у вас строго учитываются?

— Да как строго, — усмехнулся Гиндин. — Учитываются, но не до грамма же... Если вы имеете в виду левую работу, то этого нет. И кроме того эти реактивы не дефицит — их всегда можно достать, если бы делать хоть и левую работу.

— Нет, я не имею в виду левую работу, — сказал следователь, — я вообще пока ничего не имею в виду. Просто смотрю, что и как. А что, если бы здесь одна баночка пропала, вы бы, наверное, и не заметили?

Гиндин дернул кругленькими плечиками, фыркнул:

— Одна баночка? Конечно, не заметил бы — она копейки стоит.

— Ну, а если бы появилась, то, наверное, тоже?

— Ну конечно. Я бы просто не обратил внимания.

— Хм... — сказал следователь. — Давайте посмотрим остальные помещения.

Гиндин открыл дверь в следующую комнату. Там при красном свете над двумя столами трудились двое — оба что-то проявляли. Мы не стали им мешать — пошли в третью комнату, потоптались там. Можно было понюхать каждую банку, заглянуть в каждую пачку бумаги, но какой в этом был смысл — мы не знали даже, что мы ищем и зачем. Прошли в съемочное ателье. Это была большая комната с множеством осветительной аппаратуры, висящей и стоящей на разных треногах и штативах. В одном углу был очень низкий стол с натюрмортом из стиральных порошков, в другом — какой-то станок из блестящих металлических валов и барабана, обтянутого холстом. Мы повертели головами во все стороны, пожали плечами и пошли к выходу.

— Это у вас что, глянцеватель? — спросил следователь, по пути приостановившись у станка.

— Да, глянцеватель, — сказал Гиндин, — АПСО.

Он включил рубильник, и валы стали тяжело и медленно вращаться, прокатывая между собой широкую полотняную ленту с барабана, и вдруг оттуда, из узкой щели, вместе с холстом выехала и упала на подставку блестящая, свеженькая фотокарточка. За ней — вторая, потом третья, потом еще несколько штук.

Женщина, хрупкая блондинка. Тонкое под голубым (наверное, голубым) беретом лицо... Тонкое с выражением сострадания лицо в сочетании с бесстыдной откровенностью поз. Это были порнографические снимки, те самые, которые мы недавно видели на тороповских планшетах.

Сергей Вульфович Гиндин стоял рядом с нами и, наклонив большую, облысевшую голову, смотрел как одна за другой эти глянцевые, черно-белые карточки падают на лоток.

— Что это? — с удивлением спросил он. — Я этого не делал.

Следователь некоторое время что-то соображал.

— Наверное, кто-то из честных парней, — сказал он. — Я хотел бы побеседовать с ними.

— Может быть, это Роберт, — предположил Гиндин. — Вы не подумайте, он тоже честный парень. Просто он без царя в голове. Молодой. Если отпечатал, то только для себя. По глупости — не подумайте.

— Я не думаю, — сказал следователь, — но хотел бы с ним поговорить.

— Хорошо, — сказал Гиндин, — он здесь. Если это, конечно, он.

Мы пошли назад, в сторону выхода, и по пути Гиндин, приоткрыв одну из дверей, позвал оттуда этого Роберта. Мы подождали минуты две — вероятно, Роберт тоже прятал от открытого света бумагу, а может быть, что-нибудь другое. Потом он пришел. Мы уже видели его при красном свете, а теперь разглядели как следует. Это был довольно приятный на вид юноша со светлым лицом и чистыми глазами, но в тихом омуте... Кто знает? Следователь показал ему удостоверение и предложил сесть. Тот с несколько принужденным видом сел — наверное, он вспомнил о забытых в глянцевателе снимках. Гиндин было подскочил, намереваясь ретироваться, но следователь сказал ему, что он не мешает. Следователь не стал ходить вокруг да около, а сразу спросил Роберта о Торопове. Юноша пошарил глазами по стенам и, видимо, решив, что скрыть ничего не удастся, сказал:

— Я, конечно, понимаю, что это глупо, но он хотел официально оформить заказ. Я переснял и отпечатал, но заказ, естественно, оформлять не стал. Мало ли какая проверка...

— Значит, понимаете, что это запрещено? — сказал следователь.

— Ну, в общем, понимаю, конечно, но он попросил. Я всегда ему делаю. Ну, как-то я не смог отказать.

— С чего переснимали? — спросил следователь.

— С журнала, — сказал Роберт. — Шведского или датского. Там по низу были подписи на каком-то таком языке. Он принес его и унес. Я тут же сделал, при нем. А потом отпечатал уже для себя.

— Ладно, отдадите нам негативы — сказал следователь.

Сергей Вульфович осуждающе покачал головой.

— Этого с ним не было, — сказал он. — Это первый раз. И последний, ручаюсь. Вообще-то, он честный парень. И добросовестный, — добавил он.

— Ладно, — сказал следователь, — проехали. Так вы говорите, что он хотел официально оформить заказ? — спросил он. — А как он при этом выглядел? Не был ли слишком возбужден?

— Да нет, выглядел, как обычно. Может быть, это как раз и странно? — Роберт пожал плечами. — Оформлять такие снимки официально... Конечно, в заказе не пишется, что за сюжеты, но он уж хоть бы подмигнул, а то так серьезно. Да, конечно, странно...

— Странно, — сказал следователь, — если все это правда.

Роберт ничего не ответил.

— Ладно — сказал следователь. — Принесите негативы.

— Я... — юноша замялся, не знал, как подступиться. Он приподнял со стола один снимок. Это был сильно увеличенный отпечаток: женщина, сжавшая бедра лежащего навзничь мужчины. Только бедра — больше от него ничего не осталось, и вообще, все остальное в кадр не вошло. И лицо. Лицо, на котором выражение сострадания. И это в сочетании.... Нет, не в сочетании, потому что это не может сочетаться — какой-то мучительный диссонанс...

— Я хотел бы вас попросить, — напряженным голосом сказал юноша. — Мне нельзя? Только это лицо. Мне хотелось бы вырезать. Я бы все равно его вырезал. Рано или поздно.

Я потряс головой. Ну конечно, в этом цехе такая духота. Вырезать. Он бы вырезал. Рано или поздно. Я не знал, что мы найдем в этом цехе, но в любом случае мы нашли совершенно другое, то, что могли бы найти и не там, и такое ли уж это совпадение найти в разных местах один и тот же журнал? Или черно-белые репродукции из него. Некоторые снимки были кадрированы и сильно увеличены при печати и на них отчетливо проступил полиграфический растр. Да, журналы такого сорта переснимали и во времена моей юности — ничего удивительного в этом не было. Но юность... Моя юность, Людмила, вот это...

— Довольно странная просьба, — строго заметил начальник.

— Вы думаете? — сказал следователь. Он вздохнул. — Пусть вырежет.

— Ничего странного, — сказал мне следователь, когда мы вышли. — Ничего странного в его просьбе. Это лицо... Странно, что она замешана в этом. Как?

Я не стал говорить ему, что Людмила знакома с Тороповым, но то, что у нее был телефон этого цеха, было действительно странно.

— А не идем ли мы по одному следу? — сказал следователь. — Если похищение связано с этой работой...

— Не знаю, — сказал я, — здесь пока нет продолжения. Стоит, пожалуй, подумать о другом. Все они почему-то так или иначе связаны с Полковым. Торопов, Стешин, Вишняков, Тетерин. Двое сидели с ним вместе, один получал от него наркотик, и в похищении одного он участвовал.

— Думаете, они связаны через него?

— Нет, я не уверен, что через него. В конце концов, трое из них художники, так что они могут быть просто знакомы, но он почему-то был связан с ними.

Следователь придержал перед поворотом.

— Почему с Вишняковым, понятно, — сказал он, — почему с Тетериным, вдвойне понятно, если, конечно, связь продолжалась, но почему с Тороповым? По рассказу его модели, его страхи, если бы они оказались необоснованными, скорее, напоминали бы алкогольный делириум.

— Они, правда, блестяще оправдались.

— Итак, на трех художников мы имеем двух наркоманов, — сказал следователь, — а на трех наркоманов — двух художников.

— И на две версии ни одной теории, — сказал я.

Следователь вздохнул.

— Куда вас отвезти?

— Если есть время, к Людмиле.

35

Солнце стояло в зените, как всегда в эти дни. По невидимым от света ступеням мы поднялись в башню. Прокофьев уже был там. Отвернувшись, он стоял у окна и смотрел на ярко освещенные простирающиеся до горизонта крыши. Там их край распылялся в горячей белесо-оранжевой дымке. На карте, посредине стола, в красном пятне стояла бутылка вина, розовый блик дрожал на светлой обложке Грина, три бокала отбросили прозрачные, ломкие тени на карту. Людмила положила узкую руку на край стола.

Снова что-то недавно знакомое или забытое показалось мне в фигуре Прокофьева или он за эти годы что-то потерял, или приобрел. Он обернулся, и какое-то выражение его лица — не кивок, не улыбка, — только выражение, вернуло его мне. Что-то особенно мягкое, не свойственное ему, сейчас прошло по его лицу, и мне показалось, что мы прощаемся с ним. Русая прядь соскользнула на лоб, привычным движением головы он вернул ее назад, сделал шаг от окна. И сейчас же нарушилась наша общая тишина: Людмила засмеялась и что-то сказала, приглашая нас садиться; Прокофьев отодвинул стул от стола; я переставил зонтик от стула к стене и сел. Сели все: Людмила напротив меня, Прокофьев слева от Людмилы, от меня — справа. Заговорили все сразу: так, о пустяках, о том, о сем. Людмила протянула мне штопор, и я открыл бутылку вина, разлил ярко засверкавшее красным в тонкие бокалы.

— У нас здесь не оказалось белого вина, — виновато улыбнулась Людмила.

— Нам это известно, — усмехнулся Прокофьев и, взяв стоявший под столом кейс, достал из него такую же бутылку. — У тебя то же самое?

— Нет, — сказал я. — У меня вообще ничего. Не было времени зайти в магазин.

— Ничего, — сказала Людмила. — Конечно, настоящие детективы пьют виски со льдом, — она улыбнулась, — но мы ведь только играем.

— А мы играем? — спросил я. — Во что мы играем?

— Конечно играем, — сказал Прокофьев. — Мы ищем то, чего нет.

Мне показалось, что Прокофьев о чем-то предупреждает меня. Я вспомнил сказанные им Людмиле слова о неверном пути. О верном пути, на котором я сверну себе шею. Я разозлился.

— Может быть, лучше нам всем раскрыть карты, раз уж мы играем? И тогда мы вместе решим, что есть и чего нет.

— Давайте, не будем так серьезны, — сказал Прокофьев. — Истина между нами.

Мы с Людмилой приняли его шутку: подставили бокалы.

— "Истина, искание истины чего-нибудь да стоит, — сказал Прокофьев, — но когда человек поступает слишком по-человечески (он ищет истину для того, чтобы делать добро), то, клянусь, он не найдет ничего".

— Ладно, — сказал я. — Ради добра или просто так выпьем за то, чтобы сегодня все тайное стало явным.

— О, станет, — сказал Прокофьев. — Но уж раз мы во имя истины все-таки отреклись от Добра и Зла, то пусть она и предстанет пред нами обнаженной как есть.

— Хорошо — сказала Людмила, — выпьем за это.

Подняли бокалы, чокнулись над книжкой Александра Грина, пригубили теплого красного вина.

— Все у вас в руках, — сказала Людмила мне и Прокофьеву. — Все у вас, только вы не знаете, что это значит. Я могу найти для вас эту блондинку в берете, — сказала Людмила, — но я...

Прокофьев с недоумением посмотрел на меня.

— Я не смогу помочь ей без доказательств. Никому не смогу. Но позавчера, когда я увидела тебя из окна... В общем, эти доказательства здесь.

— Хорошо, я готов, — сказал я.

Людмила, как на Библию положила руку на томик Грина.

— Я тоже, — сказала Людмила.

Недоумение не сходило с лица Прокофьева. Людмила раскрыла книжку, там где она была заложена конвертом. Смотрела на меня.

— Так что же это за доказательство? — спросил я.

Хрупкая блондинка, наверное, крашеная, потому что глаза у нее были темные, удлиненные к вискам, улыбалась своей улыбкой. Пониже, под ее загорелым лицом начинались прямо на локонах цвета спелой пшеницы черные буквы. Там было написано:

SECRET

эластичные чулки

усиливают стройность ноги

гармонируют с любым туалетом

не нуждаются в поясе.

36

Женщина, хрупкая блондинка, прильнула к мужчине голой грудью, раздавшейся на его груди. Светлые пряди, падая на ее лицо, закрывали улыбку, только глаза темнели из-под опущенных ресниц, и под лопатками пересекала спину отчетливо белая на загорелом теле полоса. Такой же яркой была белизна ее бедра, и эти полосы, повторяя каждый изгиб, рисовали рельеф обнаженного женского тела. Черный чулок обтягивал ногу так туго, что округлое согнутое колено проступало сквозь него лиловым пятном. Вообще дневной свет слишком ярко освещал эту сцену, и детали были видны очень резко: выступающие в этой позе загорелые лопатки женщины, мягкая ложбинка вдоль позвоночника и ямочка у локтя и фиолетовая тень между телами любовников. Лежавший навзничь мужчина откинул за голову руку и так замер.

Утром, когда солнце покрывает светлыми пятнами узкие тротуары уходящей вниз улочки и дрожит на распущенных волосах хрупкой блондинки, она появлялась на пороге, не закрыв за собой одностворчатую, многофиленчатую дверь, потому что там еще оставался, глядевший ей вслед высокий мужчина с интеллигентным, но, пожалуй, несколько жестким лицом, спускалась по нескольким ступенькам на мощеную кирпичом дорожку, направляясь к калитке в невысоком, ажурном, металлическом заборе. Выйдя за калитку, она оборачивалась, чтобы, подняв руку, махнуть на прощанье или поправить светло-серый берет или просто коснуться волос. На площади, у старинного вокзала она появлялась с небольшой сумочкой из светлой замши в руке, затянутой в тонкую серую перчатку — сумочки не было, когда она появилась на пороге и тогда, когда она обернулась, чтобы коснуться волос.

Женщина была молода, красива и элегантна. На ней был светло-серый, английского покроя костюм и такого же цвета, сдвинутый вправо берет над загорелым лицом и волосами цвета спелой пшеницы, которых из-за слишком яркого солнца местами не было видно. На стройных, обтянутых прозрачными чулками ногах уличные замшевые туфли. Мужчины оглядывались на нее, ее же покрытое ровным загаром лицо оставалось сосредоточенным и отрешенным.

Это лицо с чуть втянутыми щеками, с темными ресницами раскрытых спокойно-задумчивых глаз, с бледными на загорелом лице губами было несколько раз сфотографировано в уличной толпе: на бульваре с небольшими особняками в стиле «модерн», скрывающимися за рядом тополей; в перспективе огибающей подножье холма и исчезающей за ним улицы, где над крышами сувенирных лавочек проходила открытая галерея, и на площади у старинного вокзала. Только лицо — ничего больше не было видно в толпе, — но глаза идущих в том же направлении или оглядывающихся мужчин были обращены к ней.

Потом она поднималась по лестнице большого доходного дома начала этого века мимо широких и высоких окон в скандинавском стиле с остатками витражей. И когда она поднималась, в глаза бросились черные чулки на безупречно стройных ногах. Костюм при этом был тот же, светло-серый английского покроя, и тот же берет едва держался на светлых волосах. На лестнице ее снова сфотографировали, и хотя на снимке, сделанном в три четверти сзади, ее лица почти не было видно, это несомненно была та же самая женщина.

Обстановка комнаты была достаточно безликой: голубоватые обои, пара пуфиков, пара глубоких кресел у одной стены, журнальный столик и диван, который потом, уже в третьем кадре был без подушек. Но корешки на книжных полках нарушали общий гостиничный тон. Были еще какие-то картинки на стене, кажется, акварели, но их было трудно рассмотреть. Шторы были раздвинуты, и за окном видна была часть городского пейзажа — всё одни крыши.

Здесь на журнальный столик была поставлена как реквизит зеленоватая бутылка, два бокала, наполненных на одну треть, хрустальная ваза с какими-то фруктами и виноградом.

Мужчина, принимавший здесь женщину (а может быть, это она его принимала) был довольно высокого роста, светлый шатен с достаточно интеллигентным, хотя и несколько жестким лицом и серыми глазами. Он был похож на репортера или на частного детектива, или на киноактера на эту роль.

Они сидели на диване, повернувшись друг к другу, но на таком расстоянии, что между ними мог бы поместиться еще один человек. Они спокойно и, кажется, дружелюбно беседовали, но слова, которые они говорили, остались неизвестны: возможно, что женщина говорила на другом языке, может быть, на французском.

Потом на ней уже не было английского костюма и даже нижней рубашки не оказалось под ним, только узкий черный лифчик сдерживал восходящую над ним грудь, но серый берет по-прежнему был на ней. С бокалом в руке она стояла над лежащим поперек дивана мужчиной и со своей странной улыбкой что-то говорила ему. Ее губы были бледны на покрытом ровным, гладким загаром лице, а щеки слегка втянуты, и это придавало неуловимую, интригующую тонкость ее лицу.

И дальше, когда она держала раскрытую книгу в руке и все с той же непонятной улыбкой, глядя на мужчину и показывая на цветную иллюстрацию или какой-то фотоснимок, вложенный между страниц, опять что-то говорила ему, и на ней оставалась только серая юбка над черными чулками, ее сдвинутый набок серый берет все равно оставался на ней.

Она и дальше не снимала его, когда уже совсем голая, но не демонстрируя себя, а как бы не замечая своей наготы, вернее не придавая ей значения, она стояла перед ним с этой своей улыбкой и снова с бокалом в руке. Вероятно, этот бокал был символом, реквизитом, без которого не возникла бы сексуальная тема. Впрочем, для этого еще оставались черные чулки, хотя на улице были другие, прозрачные, — но может быть, то была не эта женщина? Эта была голой за исключением только черных чулок, длинных и сидевших плотно, без единой морщинки, да серых, замшевых туфель. И это была настоящая хрупкая блондинка, которую можно было бы назвать так, даже если бы она и вовсе не была блондинкой, даже если бы она была темной шатенкой, но это была блондинка и именно хрупкая, такая, которую, казалось, можно легко сломать пополам, с тонкой талией и мягкой, волнистой линией бедер, оттого что здесь, у своего основания ноги чуть выходили за их пределы и плавно сужались к тонкой щиколотке, вниз. На загорелом теле ее груди были белы до голубизны: полные, поразительно отдельные, и как будто отдельные от тела, они чуть-чуть наплывали на живот и как будто были готовы брызнуть через набухшие соски. И светлые волосы были едва заметны на мягкой припухлости между особенно обнаженных от своей белизны, так же голубоватых бедер.

А этот берет, он упал позже, когда, запрокинув голову так, что ее светлые, цвета спелой пшеницы, и длинные волосы едва не касались начищенного, в солнечных бликах паркета, она лежала поперек глубокого кресла, подставляя его поцелуям все свое голое тело, одновременно мягкое и упругое, наполненное тело хрупкой блондинки, все тело, включая белые, уже совсем обнаженные места, даже бедра, даже ноги, обтянутые черными чулками, и недоставало только перчаток, чтобы быть еще более обнаженной, а она улыбалась и что-то говорила ему, но те слова были сказаны на каком-то незнакомом языке, может быть, на шведском.

Он целовал ее так, лежащую поперек кресла, и потом, когда она сидела с бокалом в руке, — ее перекинутую через подлокотник ногу, обтянутую черным чулком, и выше, где чулка уже не было.

Вообще, чулки оставались на ней до конца. Это была специфическая принадлежность порнографии. Для дополнительной остроты, когда закрывается то, что вполне могло бы быть обнаженным. И от этого обнаженные места предстают обнаженными вдвойне. Обнаженными, развернутыми, вывернутыми наизнанку.

При свете слепящего, стоящего в зените солнца на этом бесстыдно приготовленном, диване они откровенно и жадно целовали друг друга, так, как будто хотели съесть, проглотить. Эта откровенность была в нарочитой грубости его массирующих женскую плоть пальцах и в развороте ее бедер, когда она щедро, нет, скорее, с той же жадностью, раскрывалась ему навстречу, а он вгрызался в нее. И ее светлые, цвета спелой пшеницы, волосы, разметавшиеся по его бедрам.

И ее извивающееся, изгибающееся тело, такое, которое, кажется, сейчас сломается и безвольно опадет от его неистового напора, и раздавшаяся от собственной тяжести, плывущая под пальцами грудь и взметнувшиеся колени в черных чулках, ногти, вонзившиеся в смуглую, мускулистую спину, сплетенные, входящие каждым изгибом друг в друга тела, широко раскрытый, кричащий, бледный на загорелом лице рот, — все это дальше сменилось нежностью и тишиной.

Эта нежность, исходящая чуть не слезами из-под ее темных ресниц, нежность, от которой замирает сердце и в горле перехватывает дыхание, она была подлинной. В легком соприкосновении тел, в осторожном, почти молитвенном осязании друг друга, в гипнотическом движении пальцев, повторявших контуры тела, — она была неподдельна.

Но кто же третий присутствовал там? Он фиксировал каждое их движение, каждый жест, каждую улыбку и слушал те слова, которые остались мне неизвестны. Это он преследовал ее утром, когда она остановилась на тротуаре, чтобы обернуться и поднять руку к своему серому берету, он несколько раз сфотографировал ее в уличной толпе, и это мне было понятно, — но и здесь его тень лежала на их обнаженных телах, он присутствовал здесь при их любви, страсти, нежности, — он участвовал в этом.

И когда она вознеслась над лежащим навзничь любовником, как будто готовая взлететь, развернув свое сильное и загорелое, рассеченное двумя белыми полосами тело, и на запрокинутом, темном от загара лице ее улыбка была той же самой, что и на первых страницах: тот же поворот головы, тот же ракурс, даже тени от светлых прядей, выбивающихся из-под берета, падали так же, как тогда. Эта улыбка, она сходила с лица и никак не сходила на нет. Но этот третий, он и в тот момент присутствовал здесь — иначе откуда все это взялось?

Жесткая, как стальной лист, страница была перевернута — женщина, хрупкая блондинка, упала мужчине на грудь голой раздавшейся грудью. Светлые пряди, упав на ее лицо, закрыли улыбку, только глаза темнели из-под опущенных ресниц, и под лопатками пересекала спину отчетливо белая полоса. Такой же яркой была белизна ее бедра, и эти полосы, повторяя каждый изгиб, рисовали рельеф обнаженного женского тела. Черный чулок обтягивал ногу так туго, что округлое колено проступало сквозь него лиловым пятном. Вообще дневной свет слишком ярко освещал эту сцену, и детали были видны очень резко: выступающие в этой позе загорелые лопатки женщины, мягкая ложбинка вдоль позвоночника и ямочка у локтя и фиолетовая тень между телами любовников. Лежащий навзничь мужчина откинул за голову руку и так замер.

37

И честное слово, там было тоже написано SECRET, так же, латинскими буквами, и это было единственное слово, которое я знал, потому что подписи под остальными снимками были на незнакомом мне языке, может быть на шведском или датском. Но там было написано SECRET — это слово шло через всю первую страницу обложки, набранное крупным черным шрифтом по желтой полосе.

Солнце стояло в зените.

Людмила взяла лежавшую на столе пачку, вытащила одну сигарету, взяла спички на столе. Прикурила от невидимого в этом свете пламени, и воздух задрожал перед ее неподвижным лицом. Сидели в тишине. Внезапный звук заставил меня вздрогнуть — это упал стоявший рядом с прокофьевским стулом атташе-кейс. Я смотрел на Людмилу — я ничего не понимал. Потом каменная улыбка появилась на ее лице: каменная, ничего не выражающая улыбка. Людмила вынула сигарету изо рта и медленно воткнула ее в лицо женщины на глянцевой обложке. Как загипнотизированный, я смотрел на струйку дыма, бегущую из коричневого кружка.

Нет, Людмила не делала этого. Внезапно она разрыдалась. Не падала головой на стол, не закрывала лицо руками, просто громко плакала. Сидела прямо и плакала, положив руки на карту. Только теперь я сообразил, что она очень бледна.

Я смотрел на Прокофьева и, как в зеркале, видел себя. Мы были немы. Эта женщина в берете, она не являлась нам с тех самых пор. И берет. Он не был голубым. Оказалось, он был светло-серым, но мало ли что в детстве ни покажется тебе голубым.

Людмила, Торопов, его картина, фотоцех, репродукции. Репродукции из этого журнала. Фотоцех? Но кто и зачем мог украсть черновик какого-то неизвестно кому адресованного письма? Ведь там нет ни технологии, ни формулы, только рабочее название — и все. Но даже если бы оно кому-то понадобилось, зачем подменять его порнографическим журналом? Могли бы быть просто несколько листов писчей бумаги.

Людмила пустыми глазами смотрела на журнал: видимо, он уже ее не шокировал.

— Так это и есть та самая истина в обнаженном виде? — сказала она.

— Людмила, — сказал я. — Я не знаю, что это значит, но та женщина... Она действительно существует.

— Конечно, — грустно сказала Людмила. — Должен же был кто-то позировать для этого журнала, — она по-прежнему смотрела на него. — Только я и раньше знала, что она в сером берете, не в голубом.

Она замолчала. Я не знал, что сказать, и даже что подумать, не знал. Людмила подняла голову. Она посмотрела на Прокофьева, потом куда-то в сторону, но не за окно.

— Хорошо, — сказал Прокофьев. — Отложим это: выясним позже. Так что же все-таки с нашим преступлением? Был разговор о каких-то доказательствах, Людмила. Что это за доказательства?

— Вот эти доказательства, — с нервным смешком сказала Людмила и положила руку на журнал, который так некстати вклинился в наш разговор.

— Что? — сказал я. — Этот журнал? Это доказательство?

— Да, — сказала она. — Да. И мои доказательства больше не нужны.

— Погоди, — сказал я. — Ты приняла это за ответ?

— Я не могу никого упрекать, — сказала Людмила. — Все было сделано очень деликатно, — она засмеялась.

— Я не знаю, — сказал я. — Не знаю, откуда он здесь.

— Ты сам принес его сюда, — сказала Людмила.

— Да, я принес эту книжку с конвертом, — сказал я, — но даже если б я знал, что там, в конверте, то как я мог предположить, что ты в нужный момент достанешь этот журнал.

— Ты не мог это предположить? — сказала Людмила.

— Откуда?

Людмила посмотрела на меня, на Прокофьева, на дымящийся пейзаж за окном. Не видела, думала о чем-то другом.

— Который час? — вдруг спросила она.

Я посмотрел на часы:

— Без трех минут четыре.

— Подождите меня, — сказала Людмила. Она встала и, выйдя из-за стола, спустилась вниз.

Я закурил, встал, подошел к перилам. Прокофьев, сидя за столом, листал порнографический журнал. Некоторое время я прислушивался к тому, что делается внизу. Там все было тихо, и я уже начал было опасаться, не ждет ли Людмила в коридоре у телефона, когда тихо, но все-таки различимо донесся через комнату в башню далекий звонок, и я сразу же услышал удаляющиеся туда шаги.

— Пойдем вниз, — быстро сказал я Прокофьеву. — Только тихо. И захвати свой атташе-кейс.

Мы быстро спустились по лестнице. Дверь в коридор была открыта — видимо, Людмила, зная, что мы наверху, не остерегалась подслушивания, — и, подойдя, я услышал из глубины коридора ее торопливый голос.

— Нет, — сказала она, — не получилось. Повторите мне адрес.

С минуту помолчав, она сказала:

— Нет, я этого не думаю, но он по-прежнему ничего не знает. Впрочем, сегодня им не до того.

Она опять замолчала, слушала некоторое время, потом сказала:

— Ну, хорошо, действуйте. Да поможет вам Бог.

И все.

Я сделал несколько быстрых, тихих шагов назад и остановился у подножия лестницы рядом с Прокофьевым. Людмила вошла в комнату, недоуменно посмотрела на меня, на Прокофьева, видимо, ей было не до нас.

— Нам пора, — сказал я. — Ты идешь? — спросил я Прокофьева.

— Да, — сказал Прокофьев. — Мне жаль, что наш разговор не состоялся, Людмила. Это было очень важно для всех нас. Ну ладно, — вздохнул он, — еще не вечер.

Людмила грустно кивнула.

Прокофьев прошел мимо Людмилы, вышел из комнаты.

— Ты думаешь, это он подложил туда журнал? — спросил я. — Он не мог. Да и как он мог предположить, что ты...

— Мог, — сказала Людмила. — Об этом шла речь. Ты не понял, а он... Он знает больше, чем ты.

— Что? — спросил я.

— Вечером, — сказала Людмила, — вечером. Я вернусь в девять. Приходи в половине десятого. Нам больше никто не нужен — я все тебе расскажу.

В девять. В половине десятого. «Поезд уходит в девять». Что же в половине десятого? «А может быть, удастся договориться», — вспомнил я ее слова. — Договориться не удалось. Она хочет, чтобы в половине десятого я был у нее. Она хочет быть уверена в том, что в это время меня не будет по другому адресу. Адрес мне известен.

— Ты придешь? — спросила Людмила.

— Приду, — сказал я, — но может быть, немного задержусь. У меня есть дела, и я не уверен, что к этому времени мне удастся с ними развязаться.

— Приходи, — сказала она. — Это очень важно. Сегодня ты в любом случае все узнаешь. Остальное будет зависеть от тебя. Ну, иди. Прокофьев ждет тебя.

— До вечера, — сказал я.

Она на секунду прильнула ко мне, потом отодвинулась и отвернулась. Я тоже повернулся и вышел в коридор.

38

На площадке Прокофьева не было. Я захлопнул дверь и спустился по лестнице. Внизу остановился на минуту, чтобы осмотреться. Блондинка в коротенькой, черной юбке двинулась ко мне от ворот. Я повернулся к ней.

— Молодой человек, у вас сигареты не найдется? — спросила она еще шага за три.

Я вынул из кармана пачку.

— О, я думала, у вас «Марлборо», — сказала она, с забавным педантизмом произнося это слово.

Я улыбнулся. Она тоже улыбнулась в ответ, переминаясь на красивых, но уже чуть рыхловатых ногах.

— Я думаю, что если поискать, то у вас где-нибудь и папироска найдется, — ее ресницы стреляли во все стороны.

— Дурь? — спросил я.

— Ну!

— Нет, — сказал я, — этого не держу.

— Ну извини, дружочек, я, вообще-то, знала, что ты не из них. Так спросила, на всякий случай.

Ласково и чуть-чуть покровительственно улыбнулась мне и прошла мимо, в садик.

Я догнал Прокофьева в тупике. Он остановился, чтобы подождать меня. Мы пошли рядом, не разговаривая и не куря. Прокофьев, казалось, глубоко о чем-то задумался.

— Послушай, — неожиданно сказал он. — Ты что, серьезно влип в эту историю?

— Что ты имеешь в виду? — спросил я его.

— Я — об этой хрупкой блондинке. Ты никогда не добьешься от нее откровенности. — Даже если она искренна с тобой, все равно правда не в ее интересах. Я говорил тебе: она может подменить собой ту, другую, но может быть, ты сам хочешь этого?

«Подменила, — подумал я. — Или, может быть, это меня подменили? Тогда, когда я лежал под холодной простыней и ощупывал свои плечи и грудь, и думал, что это больше не я. Или, может быть, позже, тогда, когда я отправил ее вниз по ручью.

Это всё детские мысли, — сказал я себе. — Откуда он взялся, этот журнал? Просто всплыл, как внезапно всплывает в памяти отрывок забытого стихотворения или какой-то полустертый образ или застарелая обида, которая делает невозможным продолжение диалога».

— Похищена женщина, — сказал я, — и я пытаюсь ее найти. Но мы об этом уже говорили.

— Но не та же, в берете, — сказал Прокофьев.

— Какая разница, в чем она там? — сказал я. — Просто ты тогда обмолвился об этой блондинке, и Людмила решила, что это та самая, которую я ищу. Это, действительно, какое-то наваждение, — сказал я. — Тем не менее, она похищена, потому что узнала о других похищениях, по крайней мере об одном. Она интересовалась художниками. Она им позировала, но не просто так, а с какой-то неизвестной мне целью. Зачем-то ей это было нужно. А потом одного из них (из тех, кем она интересовалась и кому она позировала) похитили. То есть она знала про одного, но их могло быть и больше.

— Ну, — сказал Прокофьев.

— Людмила была свидетельницей этого похищения. Киднэпперы не были в этом уверены, но не были уверены и в противном. На всякий случай, они похитили и ее. Мне рассказала это женщина, которая видела похищение. Двое схватили ее, затолкали в машину и увезли. Один из них был неизвестный мне бандит, какой-то гориллоподобный громила, другого, возможно, мы знаем. Это приличного вида светлый шатен в светло-сером костюме.

Прокофьев задумался. Некоторое время шли молча.

— Нет, — сказал Прокофьев, — она тебе не поможет. Она играет свою игру.

— Какую, ты знаешь?

— Пока нет, — сказал Прокофьев, — но думаю, что скоро буду знать. Женщина в голубом берете, — сказал он. — В сером. Какая разница — нужен был шок. Нужно было что-то, что побудило бы ее к выражению сильных чувств, таких, после которых был бы уже невозможен никакой разговор. Иначе, зачем бы ей было вообще заглядывать в этот конверт?

Что-то еще беспокоило меня. Что-то я не мог вспомнить.

«Она говорила о доказательствах, — подумал я. — Она сказала, что они между нами, а потом...»

Прокофьев придержал меня за руку на переходе. Большой, желтый автобус повернул перед нами. На его задней стенке черными буквами было написано:

ОСТОРОЖНО! ПРИ ПОВОРОТЕ ВЫНОСИТ НА ОДИН МЕТР

Я посмотрел ему вслед и вдруг с силой ударил кулаком в свою ладонь.

— Но ведь она не могла видеть меня из окна! — воскликнул я.

— Кто? Кого не могла? — не понял Прокофьев.

— Людмила. Она не могла видеть меня из окна. Во-первых, чтобы увидеть что-нибудь ниже второго этажа, ей нужно влезть на подоконник, а во-вторых, я в то утро не выходил от нее.

— Ты теперь выходишь от нее по утрам? — спросил Прокофьев. Впрочем, у него тоже не было настроения шутить. — Она могла бы, конечно, лечь на подоконник, чтобы посмотреть тебе вслед. Если бы ты уходил от нее. Но, может быть, она перепутала день или оговорилась. Тогда почему она, увидев тебя, решила, что ты можешь помочь? Может быть, ты встретился с кем-нибудь, выйдя тогда от нее?

— Нет, я точно помню, что никого не встречал.

— Что ж за игра? — сказал Прокофьев.

Мы замолчали. Я вспомнил, как Людмила сказала, что утром она поняла, что я как раз тот человек. И тогда же она сказала другое. Что я именно тот человек, который меньше всех этого хочет. Нет, не хочет, а заинтересован — есть разница. Все это было позавчера, а сегодня это дополнилось заявлением, что она якобы видела меня из окна и тогда поняла, что нужные ей доказательства у меня. И она сама на сегодня назначила встречу и обещала все рассказать. И вдруг... этот журнал. Что во всем этом общего?

— Зайдем? — сказал Прокофьев, указывая рукой на белую надпись на стекле витрины.

«Капитан Дюк», — прочел я. Что-то это мне напомнило.

Ах, да! Здесь работал барменом бедняга Шарлай.

Мы вошли. В небольшой гардеробной густыми слоями плавал табачный дым. Прошли сквозь него в полутемное помещение бара, тесно заставленное столиками, но в это время не слишком набитое людьми. В правом дальнем углу была стойка, за которой на фоне заграничных бутылок сновал юркий смазливенький мальчишка-бармен. Несколько хлыщей сидели на высоких табуретах, пялясь на хитроумную лампу — стеклянный цилиндр, наполненный подсвеченной снизу водой, в которой, постоянно меняя форму, плавал расплавленный парафин. Еще из музыкального автомата гремела монотонная музыка — один только ритм — и в такт ей на стенке с изображением парусника вспыхивали разноцветные лампочки. Все это вместе составляло какое-то дурацкое единство.

— Это у вас в самом деле джин? — спросил я, показав на бутылку с надписью «Beefeater», наполненную чем-то прозрачным.

Бармен только ухмыльнулся в ответ на мой нелепый вопрос.

— Кажется, все-таки мне когда-то из нее наливали, — сказал я. — Наверное, из этой самой. Здесь тогда работал парнишка с такой редкой фамилией Шарлай. Он здесь теперь не работает?

— Нет, здесь такого нет, — сказал бармен.

— А давно он уволился? — спросил я.

— Я его не знаю, — сказал бармен. — Я здесь недавно.

Я подумал, что если бы он и знал Шарлая, то что он мог бы мне рассказать? А может быть, даже и знает, а просто не хочет об этом говорить. Я бы тоже не стал.

— Ладно, смешай нам шампанского с коньяком и побольше льда.

Прокофьев остановил мою руку:

— Плачу я.

Мы отошли, сели за столик в простенке между двумя окнами. Прокофьев выложил на стол пачку «Шипки», положил на нее розовую, пластиковую соломинку. Отпил глоток из своего стакана.

— Мне почему-то всегда казалось, что эта женщина в голубом берете, — сказал Прокофьев.

— Теперь это форма десантников, — сказал я.

Я тут же вспомнил какие-то снимки на планшетах Торопова: десантники, обедающие в столовой, десантники в библиотеке, десантник, принимающий присягу, еще какая-то мирная жизнь. Но снимки, иллюстрирующие боевые учения, были заменены порнографией. Может ли это быть связано с его похищением? Каким образом? Людмила сказала, что сама просила его написать ее. Зачем? И она предупреждала его.

— Кого? — спросил Прокофьев.

Я не заметил, что последние слова произнес вслух.

— A-а, Торопова. Она предупреждала его о похищении.

— Она узнала это от того наркомана?

— Нет. Он сам узнал это от нее.

— Значит, у нее был другой информатор. А зачем она рассказала это своему знакомому?

— Она рассчитывала на его помощь. Уже потом он узнал что-то свое и рассказал ей. Это касалось того препарата, ценность которого он узнал, когда банда стала охотиться за ним. Она все это увязала и поняла, что наркотики и киднэпинг — звенья одной цепи.

— Мы тоже это знаем, — сказал Прокофьев, — но здесь еще одно звено — шпионаж.

Прокофьев взял лежавшую на сигаретной пачке соломинку, пожевал ее. Я отпил глоток ледяной смеси, закурил.

— Интересуют меня эти художники, — сказал я. — Не могу понять, причем здесь они. Ну, Тетерин и Вишняков, эти по крайней мере наркоманы, при этом оба связаны с Полковым, который, кстати, знал и Стешина и, думаю, именно он убил его, но Торопов и эта его порнография...

— Какая порнография? — спросил Прокофьев.

— Та самая, — сказал я и рассказал ему о тороповских эскизах, о подслушанном телефонном разговоре и о находке в фотоцехе. Еще рассказал ему о Людмиле и о странной картине, где женщина была в голубом берете.

— Все-таки в голубом, — сказал Прокофьев.

Он залпом допил свой коктейль.

39

Впереди, по правой стороне квартала, в конце его, по первому этажу старинного перестроенного здания до угла тянулась в перспективе непрерывная стеклянная витрина универсама, закрытого в этот час; параллельно переулку еще через один квартал видна была решетка канала и дома на другой его стороне, а передо мной уходила вперед теряющаяся в дальних сумерках улица. Чуть левее, через дорогу, между двумя капитальными, пятиэтажными корпусами — массивные пропилеи из черного, полированного гранита. Двор этого, построенного в начале века богатого пятиэтажного доходного дома с глубокими парадными, отступившими за черные полированные колонны, с разделенной этими колоннами каменной балюстрадой балконов, с цоколем, сложенным из грубых гранитных блоков и с двумя рядами высоких тополей вдоль внутренних тротуаров, выходил такими же роскошными пропилеями и на параллельную улицу. Я мог наблюдать только за одним входом.

С налетевшим треском из двора, узким проходом пропилеев, едва не сбив меня, промчался сумасшедший мотоциклист и сам чуть не влепился в проезжавшую скорую помощь. Обогнув, еще раз проскочил перед ней, когда она заворачивала в соседнюю улицу.

Было ровно девять. Пока никто не появлялся. Я перешел неширокий перекресток по диагонали к трехэтажному классицистскому дому со срезанным углом, с парадной на этом углу — и дом, и парадная, а особенно полуциркульное окно на втором этаже меня устраивали. Я поднялся на широкую каменную площадку второго этажа, поудобней устроился на уютном деревянном подоконнике, приготовившись к терпеливому наблюдению. Отсюда была хорошо видна улица, на которую выходил горделивый фасад этого большого доходного дома.

Я не был уверен, что назначенная на половину десятого таинственная акция произойдет именно здесь — названное время вовсе не обязательно должно было совпадать с названным местом, — только знал, что не у Людмилы — а тогда чем это место хуже любого другого? Но ведь не зря в том же разговоре было сообщено об отъезде Ларина в Москву — возможно, Марина будет ждать кого-нибудь здесь. Тогда это может быть вполне безобидно.

Нет, разговор с тем, вторым человеком не исчерпывался сообщением адреса. Был еще телефон фотоцеха, с которым как-то связан Торопов — интересно, есть ли его работы у Ларина? И было еще обсуждение моей персоны и как запасной вариант предстоящая акция. Нет, это очевидно здесь. Ларин, какое он может иметь ко всему этому отношение? Он психиатр и он меценат. Что это может значить? Вишняков и Торопов — они, как и Тетерин, могут быть связаны с доктором. И все они связаны с Полковым, но связаны по-разному, потому что Торопов не наркоман. Но Торопов как-то связан с порнографией, а Полковой тоже с ней связан. Был связан. Может ли Торопов иметь какое-нибудь отношение к препарату? Вряд ли. А Вишняков или Тетерин? Или и тот, и другой? Может быть, косвенное? Может быть, только хотят его получить? Тогда можно понять благотворительность Полкового. Что если он хотел заставить кого-нибудь из художников достать ему препарат? Первой кандидатурой был лагерный знакомый Тетерин. Но Тетерин попадает в психушку, и тогда остается Вишняков. Но как он может это сделать, выпросить лекарство у доктора? Доктор прежде всего удивится: откуда он знает о препарате, еще не запущенном в производство, а кроме того этим лекарством просто невозможно лечиться самостоятельно — это не аспирин. И причем здесь Людмила? Не может же она помогать Полковому, убийце Стешина. Да, Людмила, Людмила... Черт возьми, да я же его тогда охранял, это лекарство! Ведь она меня оставила сторожем при этом сейфе. Если кто-то там был, о ком она знала, что он каким-либо образом может быть связан с бандитами... Этот портрет и сейчас висит там, маленький, написанный маслом портрет. Небольшой портрет, собственно, только голова. Это была голова блондинки, видимо, блондинки, потому что светлые волосы были видны не целиком, а только там, где на них ложились солнечно-светлые пятна и так далее, но я почувствовал, как ненависть поднимается к моим глазам, почувствовал невыносимую, разъедающую, разъединяющую нас ревность. Я обернулся.

Доктор стоял, опершись на открытую дверцу сейфа. Он улыбался, но ревность моя была не к нему. Я перевел дух.

Внезапно распахнулась дверь — и через голову «английской королевы» посыпалась барабанная дробь. Она вошла и позвала доктора к телефону. Доктор извинился и вышел, на ходу плавным движением захлопнув дверцу сейфа. Да, я это точно помню — доктор захлопнул дверцу. Он захлопнул дверцу, а Английская Королева стояла в дверях. Она поманила меня маленькой, белой рукой. Мы столкнулись с Людмилой в дверях. Я отступил. Мне пришлось наклониться, чтобы поднять ее сумочку, которую я нечаянно выбил. Я поднял ее, отдельно поднял тюбик помады, маленький медный ключ и пару монет. Бросил все это назад, туда, где лежала уже знакомая мне магнитофонная кассета с «Ассолью». Защелкнул сумочку, подал Людмиле. Людмила, может быть, потеряв равновесие, оперлась на сейф. Вопросительно смотрела на меня. Да, комната ни на минуту не оставалась пустой. Но зачем, если шифр знал только доктор? Тем не менее они охраняли комнату, это очевидно. Если кто-то там был. Кто-то, о ком Людмила знала или предполагала, что он связан с бандитами... Это должен был быть художник, но художников там не было. Слишком много предположений. Предположения, вытекающие из предположений. Ладно, я не в суде, и если что-то здесь верно, то я иду к доктору тем же путем, что и бандиты, то есть через художников. Но бандиты, если они решили действовать через них, то каким образом их выбор первоначально пал на Торопова? Или у него какая-нибудь иная роль? «Я же все сделала, — сказала она. — Я все сделала, чтобы этого не случилось. Я просила его написать меня. Я сама этого хотела, и он все понял. Он понял, о чем был тот разговор. Кое-что он видел не так. Не так понимал. Я пыталась ему помочь, как могла». Может быть, он должен был как-то помешать им? Или действительно гангстеры сначала доверились ему, а он, отказавшись, сообщил об этом Людмиле? Но что значит «видел не так»? Нет, опять слишком много допущений. Но если все-таки допустить... Итак, они попросили его достать лекарство. Может быть, чем-нибудь угрожали ему. Он отказался. Тогда, опасаясь разоблачения, они похищают его. Почему не убивают? Стешина же убили? Впрочем, никто не знает, что с Тороповым, жив ли он.

Сигарета обожгла мне пальцы — оказывается, я курил.

Хорошо. Так или иначе, они устраняют его и ищут себе более подходящую, то есть более уязвимую кандидатуру. Неизвестно, кого они завербовали раньше — Тетерина или Вишнякова. Возможно, что подстраховали одного другим. Во всяком случае, обе кандидатуры их устраивали, так как и тот и другой были наркоманами. Но после того, как жена Тетерина приняла меня за стукача, он с перепугу лег в больницу. Не исключено, что к доктору Ларину. Ну, конечно же, к Ларину — уж он-то ему не откажет. Что же теперь?

Синяя «двойка», вырулив слева, проехала вдоль фасада ларинского дома и остановилась, не доезжая перекрестка. Из нее выбрался какой-то толстяк с портфелем в руке и пропилеями прошел во двор. Отсюда я не мог хорошо его разглядеть, но это и не обязательно относилось к делу.

«Что касается Вишнякова, — думал я, продолжая наблюдать за ларинским домом, — то этот декадент, пожалуй, самая подходящая кандидатура. Наркоман, по-видимому, человек без предрассудков, к тому же злой на коллекционеров. У Ларина он не лечился и особенной симпатии к нему испытывать не может. Но вот, собственно, и он».

Развинченной негритянской походкой он перешел улицу и скрылся под левой аркой пропилеев. Да, это был он — я успел рассмотреть его изящный профиль, когда он оглянулся перед тем, как войти во двор. Он прошел спокойно, не таясь, придерживая правой рукой, висевшую через плечо бело-голубую спортивную сумку.

«Хорошо, — сказал я себе. — Теперь посмотрим, как будут развиваться события, а потом...»

Я не успел додумать начатую фразу, так как на улице появилась следующая фигура. Этот тип перешел улицу, но не пошел за Вишняковым, а подойдя к правой аркаде, остановился, и я узнал его. Было что-то обезьянье в его походке: на ходу он слегка загребал короткими в мешковатых джинсах ногами, и его неестественно длинные руки, свисая от покатых плеч, были обращены кистями немного назад. И еще на нем была тонкая белая нейлоновая куртка, и через спину проходила черная надпись SECRET.

Да, это был один из тех. Я вспомнил слова Людмилы: «страшный, похожий на огромную обезьяну, ужасный».

«А не он ли расправился с Полковым?» — подумал я, но и этот вопрос я не успел как следует обдумать, потому что рядом с ним появился еще один персонаж. Это был светлый шатен в светло-сером костюме и в руке он держал черный, плоский, кожаный чемоданчик «атташе-кейс». Он остановился рядом с «гориллой» и что-то сказал ему. Они вместе вошли во двор и не спеша двинулись вдоль длинного ряда тополей.

Что-то не ладилось в моих рассуждениях. «Почему они пришли втроем? — подумал я. — Если они решили сделать это в отсутствие Ларина, то зачем им Вишняков? Они прекрасно могли бы обойтись и без него.

Однако, — сказал я себе, — ждать больше некого. Пора, если не хочешь найти еще один труп».

Я оставил свой пост и, спустившись по лестнице, вышел на улицу. Оглядевшись по сторонам, я ни в одном из четырех кварталов ничего подозрительного не заметил. Только скорая помощь стояла у одного из дальних подъездов, но это было уже во дворе. Я немного постоял, обдумывая, с какой стороны мне удобней и безопасней будет появиться. Мне все-таки хотелось в случае нужды иметь путь к отступлению. Обогнув тополь, я вошел в ближайший подъезд. Остановился возле старинной с железным лиственным орнаментом клетки лифта.

«Не упустить бы, — подумал я. — Тот подъезд имеет еще и парадный выход на соседнюю улицу. Но, видимо, не только на улицу. Возможно, что два ближайших к углу подъезда с двух улиц сообщаются между собой коридором или верхней галереей».

Я вышел из подъезда и побежал по улице к последней парадной. Автомобиль еще стоял там — я запомнил его номер. Еще раз оглянувшись, я распахнул дверь и посмотрел налево и направо. Здесь было чисто и тихо. Этот дом вообще отличался какой-то особенной тишиной, как будто в нем никто не жил. Дважды я обогнул узорчатую шахту лифта и поднялся на третий этаж. Так и оказалось: длинный, выложенный по стенам зеленой и черной керамической плиткой коридор направо от лестницы через две квартиры оканчивался тупиком, зато налево он уходил шагов на пятнадцать вперед и там заворачивал направо. Отсюда был виден свет, проникавший из-за поворота, и я понял, почему я в прошлый раз не догадался об этом проходе: в этом конце коридора не было окон, и тогда, стоя возле квартиры Ларина, я был отделен от него световым занавесом из окон того колена.

Я высунулся из-за угла. Рассеянный сумеречный свет слабо освещал коридор. Никого не было в коридоре, только длинный ряд черных обитых дерматином дверей тянулся до лестницы и дальше. Высокая фигура Вишнякова появилась оттуда. Держа за длинный ремень свою спортивную сумку, он осторожно прикрыл дверь, но я не услышал щелканья замка. Если бы Вишняков пошел в мою сторону, думаю, что я не стал бы бежать от него, но он не пошел сюда. Оглянувшись, но не увидев меня, потому что я был заслонен от него все тем же световым занавесом, он повернулся и своей негритянской походкой бесшумно и быстро удалился по коридору. Выждав, пока он скроется на лестнице, я осторожно двинулся вперед.

«Те двое, — подумал я, — где они? Здесь или ушли раньше Вишнякова? А может быть, они ждут его во дворе?»

Я выглянул из окна и увидел далеко, в конце двора, дожидающегося под аркой «гориллу». Хлопнула дверь парадной — в поле зрения появился Вишняков и пошел в ту сторону.

«Где светло-серый? — подумал я. — Вдруг он все еще здесь? Нет, — подумал я, — вряд ли. Видимо, он все-таки вошел сюда один. Те, двое, наверное, стояли «на стреме» в двух местах. О третьем выходе они, скорей всего, не знают. А тот, на «двойке», — подумал я, — если это тот, людмилин... Что с ним? Если он здесь? Черт! Я всегда доберусь до Вишнякова, — подумал я. — Надо посмотреть, что здесь».

Я открыл дверь и вошел.

Я не стал зажигать свет, потому что темнота была неполной, и я мог различить темные очертания кресла возле телефонного столика, сам столик, даже телефонный аппарат на нем. Дверь в комнату с картинами была приоткрыта. Осторожно я двинулся вперед и вдруг, вздрогнув, остановился. Телефон неожиданно резко зазвенел в тишине — он показался мне свидетелем, живым существом. Я оставался на месте, пока он не перестал звонить, и наступившая затем тишина напряглась, как перед взрывом. Я несколько раз глубоко вздохнул, чтобы поставить свое сердце на место, а потом быстро толкнул дверь и отступил на шаг. Нет, никого не было здесь, просто телефонный звонок прозвучал немного под руку. Я вошел в комнату. Кругом был полумрак; шторы были задернуты, и слабый в это время уличный свет едва был виден в просветах; картины по стенам угадывались темными, но не прямоугольными, а какими-то бесформенными пятнами. Я постоял, пока мои глаза не привыкли к этому освещению, и тогда я увидел, что дверца сейфа распахнута настежь, и мне даже показалось, что она все еще покачивается, хотя это, конечно, мое воображение дорисовало то, чего не было на самом деле, а на ковре, возле темнеющего кресла, у самой ножки лежит какой-то небольшой светлый квадрат. Я наклонился и, подняв этот предмет, оказавшийся хорошо знакомым мне конвертом, увидел равнодушную улыбку хрупкой блондинки над черной надписью

SECRET

И в этот момент страшный удар обрушился на мою голову, в моих глазах вспыхнуло и разлетелось павлинье перо, а потом я почувствовал, как быстро и плавно я перестаю существовать.

40

Говорят, что получивший по «тыкве» спит без сновидений и не чувствует времени. Я не уверен, что видел сны, но, придя в себя, понял, что пролежал без сознания страшно долго, может быть несколько суток. Это было второе ощущение — первым было то, что я в лесу. Видимо, глубокой и темной до черноты ночью я лежу на земле в каком-то, может быть, в Шервудском лесу, и надо мной в непроглядной тьме, постоянно исчезая, мелькают мириады ярких светлячков. Где-то рядом, кажется, слева от меня горит костер. Я не видел его, не видел и отблесков пламени на деревьях, ни самих деревьев, только меняющиеся созвездия светлячков в черноте, но знал, что там есть костер, он должен там быть, и двое разбойников, один из которых, может быть, Робин Гуд, сидя у костра, разговаривали вполголоса о чем-то, но я не мог разобрать, о чем. Потом я почувствовал сильную боль в голове и, подняв руку, ощупал крупную, увенчанную какой-то заскорузлостью шишку у себя на темени. Я охнул и открыл глаза. И тогда все стало на свои места. Я лежал под картинами в комнате Ларина на мягком, коротком канапе и мои ноги были просунуты под его золоченый подлокотник. Я вытащил их, спустил с дивана и сел. Яркий свет из старинной электрифицированной люстры освещал комнату, золоченое кресло было развернуто ко мне, в кресле, заложив ногу за ногу и поставив бронзовую пепельницу на колено, сидел хозяин квартиры и курил сигарету. Он был одет в тот же кремовый пиджак и брюки — костюм не слишком подходящий для путешествия, но похоже, что он и не собирался никуда уезжать.

— Лежите-лежите, — сказал он с предостерегающим жестом. — Возможно сотрясение мозга, так что будьте осторожны. Хоть теперь, — добавил он и улыбнулся.

— Это вы, доктор? — сказал я. — Вы не уехали? Что здесь произошло? О чем они говорили?

— Кто? — спросил Ларин.

— Ах, нет, — сказал я. — Это вы... Вы с кем-то разговаривали только что, — я с недоумением осмотрел комнату, не понимая, куда же делся его собеседник.

— Только что? — спросил Ларин. — Уже полчаса тому.

— А-ах, простите, все перепуталось. Кто-то ухнул меня по «кумполу». Доктор! — внезапно вспомнил я. — Здесь был такой конверт. Он лежал на полу. Вот здесь, — я указал на ковер. — Такой конверт с блондинкой. Ну, вы еще смеялись. Из-под каких-то специальных чулок, что-то такое...

— Вот он, — доктор показал сигаретой на сейф, который все еще был открыт. Конверт лежал на сейфе. — В нем ничего нет, — сказал он. — Впрочем, теперь это уже и не важно.

— Да, — сказал я. — Он лежал здесь, на полу, на ковре. Я как раз наклонился, чтобы его поднять. В этот момент кто-то ударил меня по голове.

— Все могло быть хуже, — сказал доктор.

— Доктор, — сказал я, — у вас... Здесь у вас, — я показал на сейф, — что-нибудь пропало?

— Нет, — сказал он. — Здесь ничего не было. Всякая мелочь, для того чтобы ввести похитителей в заблуждение.

— Значит, это была ловушка, доктор? И ваш отъезд... Все это ловушка? Почему же вы меня не предупредили? Вы и мне не доверяли, доктор?

— Я не хотел, чтобы вы изменили свое поведение, — сказал Ларин. — Если бы они увидели, что вы перестали их искать, они бы не обнаружили себя здесь. Ну, вы понимаете.

— Да, — сказал я, — но не я один их искал.

Я подумал, что если бы мы договорились с Людмилой. Впрочем, теперь это, кажется, уже не имело значения.

— Похитители задержаны? — спросил я.

— Задержаны, — сказал доктор, — но пока неясно, кто за этим стоит. Так что попытка может быть повторена.

— Ну, если мы запустим препарат в производство...

— Не только препарат, — сказал доктор. — Сам по себе препарат не так уж важен для них. Его, в конце концов, можно заменить и другим. Им важней мои рабочие материалы.

— А что это за материалы, доктор?

— Ну, разное. Истории болезней; энцефалограммы; рентгенограммы, регистрирующие морфологические изменения; магнитозаписи бесед с пациентами — многое.

Я сунул руку в карман, достал смятую пачку.

— Потерпите с этим, — сказал доктор. — Вам сейчас не стоит курить.

Я встал с дивана. Что-то привлекло мое внимание. Вернее, что-то заставило меня сосредоточиться, но я сначала не понял, что. Потом на стене из расплывчатых, меняющихся пятен постепенно организовались передо мной чем-то знакомые мне лица. Чем-то они раздражали меня. Или не раздражали, а понуждали вспомнить о чем-то срочном и очень важном, и в другое время я бы сразу вспомнил, но сейчас мне понадобилось изо всех сил напрячься, чтобы понять, что дело здесь не в каких-нибудь ассоциациях, а самом авторе этой картины. На самой же картине была изображена небольшая компания совершенно лысых мужчин, очевидно, рассуждавших о чем-то между собой, судя по их оживленной и чрезвычайно многозначительной жестикуляции. Предмет их разговора был неизвестен, и это делало картину интригующей и странной. Но сейчас меня больше интересовал художник, чью фамилию я теперь связал в памяти с этой картиной. Фамилия была Торопов.

«Мне следовало раньше спросить доктора о нем, — подумал я, — хотя вряд ли это что-нибудь мне бы дало».

Все же теперь, хоть и с опозданием, я спросил доктора о нем.

— Торопов? — сказал доктор. — Очень талантливый художник. Один из самых лучших, но сейчас вас, наверное, не это в нем интересует?

— Ну, оклемался? — услышал я голос Прокофьева и обернулся.

Прокофьев, остановившись в дверях, с тревогой смотрел на меня. — Как голова?

— Работаешь? — спросил я.

— Да уж работаю, — Прокофьев тяжело усмехнулся. — Не спрашиваю тебя, как ты сюда попал, потому что я это знаю.

Он сел на канапе, где до этого сидел я, достал платок и вытер им лицо.

— Ну что? — спросил доктор, повернувшись к Прокофьеву.

Прокофьев молча достал пачку, принялся разминать сигарету.

— Простите, доктор, — сказал я. — Не могу ли я воспользоваться вашим телефоном?

— Разумеется, — доктор кивнул на дверь и снова повернулся к Прокофьеву.

Я вышел в прихожую, набрал номер. С дурным предчувствием считал далекие длинные гудки. На шестом Людмила сняла трубку.

— Алло!

В ее голосе очень явно звучала тревога.

— Людмила? Это я. Я звоню тебе из квартиры доктора Ларина.

— От Ларина!

Это была уже паника.

— Тебя это удивляет?

— Как ты туда попал?

— Все меня об этом спрашивают, — сказал я. — Видел здесь Вишнякова — ты его знаешь, и еще какого-то «гориллу» — ты его не знаешь, и того типа в светло-сером костюме, который всем этим заправляет. Был еще один на синей «двойке», — с нажимом сказал я. — Такая машина, номер семьдесят два двенадцать.

— Что там случилось? Где они? — быстро спросила Людмила.

— Кто именно?

— Вишняков, — сказала Людмила.

— Не знаю, — сказал я, — пока не знаю. Меня оглушили. Я только что пришел в себя.

Она, кажется, даже не заметила того, что я ей сказал.

— Я ждала звонка, — нервно сказала она. — Никто не позвонил. Я страшно беспокоюсь.

Я стиснул зубы от внезапной и резкой головной боли.

— Что здесь случилось? — через силу спросил я. — То есть что должно было случиться, потому что, я вижу, случилось что-то другое.

— Там... — я чувствовал, что она не решается сказать. — Я ждала звонка. Нет, это провокация. Это ловушка. Они заманили... Они подставили Вишнякова, — она опять заколебалась. — Приезжай скорее! — наконец выдохнула она. — Приезжай, я все тебе расскажу. Потому что теперь... Потому что теперь я одна это знаю, и если что-нибудь случится... Скорей...

— Хорошо, — быстро сказал я. — Жди меня. Только запрись. И окно в кухне запри тоже. Никому не открывай. Я позвоню особым образом: один длинный и три коротких. Запомни: один длинный и три коротких. И никому ни на какие другие звонки не открывай, даже не подходи к дверям. Все ясно?

— Да, да! — сказала Людмила. — Только ради Бога приезжай скорей. Не медли. Все.

Частые короткие гудки равномерным пунктиром понеслись из трубки, и я не сразу сообразил, что нужно положить ее на рычаг. Я повернулся как раз, чтобы пожать руку Прокофьеву, когда он вышел из комнаты.

— Мне пора, — сказал он. — Советую тебе отлежаться. Возможно, я завтра зайду к тебе.

— Боюсь, что это необходимо, — сказал я. — Выйдем вместе, посадишь меня на такси.

— Нет, — сказал Ларин, появляясь в дверях. — Мне нужно сделать вам противостолбнячный укол.

— Черт с ним, доктор, — сказал я. — Обойдется. Что я, в первый раз получаю по «тыкве»?

— Не обойдется, — сказал Ларин, и я увидел, что он иногда умеет быть жестким. — Я должен оказать вам медицинскую помощь. Поспешите, — кивнул он Прокофьеву.

Прокофьев отпустил мою руку, пожал плечами.

— Доктор прав, — сказал он, улыбнулся и вышел.

— Это недолго, — сказал Ларин. — Не надо рисковать.

— Хорошо.

Мы вернулись в комнату.

Доктор достал из сейфа металлическую биксу и вышел. Вернулся через минуту.

— Да, доктор, — вспомнил я. — Этот художник, Торопов... Кто вас с ним познакомил?

— A-а... Меня с ним познакомил редактор. Торопов оформлял мою книгу. Он меня заинтересовал. А почему вас интересует?

— Может быть, на будущее, — сказал я. — Ладно, сейчас не до этого.

Доктор вышел, вернулся с открытой биксой, поставил ее на сейф.

— Спустите брюки.

— Доктор, это больно?

Он засмеялся. Взял какую-то штуку, вроде пилочки для ногтей. Верно, оказалось, пилочка. Отпилил ей горлышко ампулы.

— Напрягите портняжную мышцу, — он ловко всадил иглу в мою ляжку. — Расслабьте, — нажал на поршень. — Все.

— Ловко, — сказал я, застегивая молнию на брюках. — В вас, доктор, погибла прекрасная медсестра.

Он усмехнулся.

— Фу-у, — я выдохнул воздух. — Что-то с сердцем, — я опустился на канапе.

— Это от напряжения, — сказал доктор. — Посидите минуту. У вас нет головокружения? — спросил он.

— Есть. Небольшое.

— Не тошнит?

— Нет.

— Хорошо, посмотрим, — сказал он.

— Фу-у-у... — я откинулся на спинку. В воздухе меняли форму и таяли какие-то радужные очки. Так просидел минуты две-три, пока не отошло.

— Спасибо, доктор, — я встал. — Я отправляюсь.

— Посидите еще немного — вы очень бледны.

— На воздухе мне станет лучше.

Я попрощался с доктором и вышел.

41

Зеленый огонек приблизился, но такси, не сбавляя скорости, промчалось мимо меня. Проводив его взглядом, махнул рукой и пошел на площадь. Здесь на стоянке была очередь — человек шесть. Стал в хвост — все равно здесь поблизости нигде такси было не поймать, и ни один трамвай не ходил отсюда к вокзалу. Трое уехали вместе через пару минут, на следующей машине укатил важный негр в белой панаме, после этого минут семь ничего не было, и когда наконец появилась машина, то выяснилось, что два молодца, стоящие передо мной, направляются в ту же сторону, что и я. Напросился к ним в компанию. Они довезли меня до переулка и, развернувшись, отъехали. Чувствуя легкое головокружение, я постоял несколько секунд, чтобы сосредоточиться и восстановить равновесие. Достал платок, вытер выступивший пот с лица. В людмилином окне не горел свет.

Собравшись, я прошел под арку и остановился, чтобы оглядеть двор. В глубине скверика, на лавочке небольшой дед с транзистором что-то слушал — отсюда было не разобрать, что, — дальше, за второй решеткой, у флигеля переминалась с ноги на ногу девица в черной «мини» и с ней двое каких-то, больше во дворе никого не было.

Я еще раз вытащил платок, вытер лицо, вошел в подъезд. Немного поколебался у первой ступеньки, но подъем по лестнице показался мне слишком утомительным. Я подошел к лифту, кабина оказалась внизу. Открыл дверь, вошел и, медленно поднимаясь по этажам, тупо смотрел на появляющиеся площадки. Все были пусты.

«Может быть, она не хочет, чтобы кто-то знал, что она дома? — думал я, стоя на площадке перед дверью ее квартиры. — Может быть, для этого она погасила свет? Да, видимо, она сидит сейчас на диване и ждет меня».

Я поймал себя на том, что нарочно оттягиваю время, не решаясь позвонить. Я уперся в дверь ладонью и перевел дыхание. Проморгавшись, чтобы разогнать плывущие и тающие перед глазами пятна, я нажал пальцем кнопку и держал так секунды две, а потом дал еще три коротких звонка. В тишине я услышал свои звонки, но ничего больше. С минуту я подождал, потом повторил всю серию. Я напрасно прислушивался — ничего кроме моих звонков оттуда не было слышно.

«Кажется, ждать больше нечего», — подумал я и, подергав дверь, убедился, что она только защелкнута на английский замок.

Я достал нож, но все еще медлил открывать: боялся войти туда, боялся узнать что-нибудь. Наконец, овладев собой, вставил нож в дверную щель и, половив язычок, отжал его. Пустота квартиры обрушилась на меня, как груда картонных ящиков, когда я открыл дверь. Еще некоторое время я стоял, пытаясь осознать собственную тень, упавшую в светлом квадрате, потом шагнул в темноту и захлопнул дверь за собой. В темноте отыскал на стене рядом с дверью выключатель, повернул его. В желтом свете коридор показался мне еще более пустым, предчувствие бежало впереди меня, разочаровывая уже за несколько шагов. Еще не войдя в комнату, я понял — Людмилы здесь нет. Открыв дверь, постоял над мягкой темнотой, которой начиналась лестница. Медленно, как будто сопротивляясь, поднялся в башню и остановился у перил. Здесь все оставалось так, как было несколько часов назад, когда мы с Прокофьевым ушли отсюда: бутылка, три недопитых бокала, томик Грина, конверт — все это по-прежнему находилось на тех же местах, видимо, Людмила больше не поднималась сюда. Только сегодня я расстался здесь с ней, не прошло еще часу, как я слышал ее голос и теперь я не мог постичь медлительной, как туман, тишины, поднимавшейся снизу к моим ногам.

Я обошел вокруг стола, нашел возле массивной ножки свой атташе-кейс и, открыв его, опустил туда томик Грина, предварительно вложив в него конверт. Книжка с каким-то странным звуком обо что-то ударилась там. Я сунул внутрь руку и с удивлением ощутил гладкую пластмассу телефонной трубки. Не сразу вспомнил, откуда она там. Защелкнул замки кейса. Еще раз посмотрел на стол, на карту России, на все это. Спустился вниз. И уходя, я еще выключил свет в коридоре. Квартира осталась пустая, темная, готовая ответить эхом на крик.

Уже во дворе подкатило к середине груди, как будто мокрота, как бывает при кашле, но это была не мокрота, просто такое ощущение. Несколько раз вздохнул, облизал губы, выпрямился, как мог. С трудом добрался до скверика, до скамейки. Дед со своим транзистором поспешил убраться из скверика. Мне было не до него, я опустился на скамейку и обмяк. Ни о чем не думал, ничего не приходило в голову. Внезапно острой болью пронзило темя — застонал.

— Что, дружок? — послышался сзади молодой, но хрипловатый женский голос. — Что случилось?

Я осторожно, медленно повернул голову. Сзади, за скамейкой белела своей блузкой какая-то здешняя блондинка — кажется, та, которая недавно стояла там, у флигеля. Она обошла скамейку и присела рядом со мной. Она была бы хорошенькой, даже, пожалуй, красивой, если бы не была так сильно и грубо накрашена — это даже в густых сумерках было заметно. Однако мне становилось все трудней и трудней на что-либо смотреть — взгляд почему-то рассредоточивался.

— Что случилось? — спросила она, участливо глядя на меня темными глазами. Приблизила ко мне лицо, и я едва не задохнулся от горячего запаха ее парфюмерии. — Нет, — сказала она, — не пил. Накурился? — она отодвинулась и откинулась, положив локти на спинку скамейки.

— Нет, — с трудом сказал я, — не курил. Фу-у-у! — я перевел дух. Стало, как будто, полегче. — Просто немного нехорошо, — сказал я, — жара.

— У тебя сигареточка есть? — спросила она. — Погоди, я сама, — она вытащила сигареты из кармана моего пиджака, взяла одну, пачку засунула назад в карман.

Я дал ей спички.

— Я заметила тебя, еще когда ты пришел, — сказала она, — хотела подойти, но ты ушел в парадняк. Ну, и со мной были два парня, я не хотела, чтоб они знали. Они считают тебя ментом. Ты правда мент? — спросила она.

— Нет, — сказал я. — Почему ты хотела подойти? — дурнота волнами накатывалась на меня, и накрашенное лицо девушки то приближалось, резкое и уплощенное, как будто нарисованное на листе белой бумаги, то размываясь, отдалялось, как в видоискателе фотоаппарата, когда его наводишь на резкость. То же было со словами, которые то замирали где-то вдалеке, то, налетая, оглушали меня. — Почему ты хотела подойти? — спросил я, слыша свои слова откуда-то со стороны.

— ... увезли, — внезапно донеслось до меня.

— Что ты сказала? — спросил я, не слыша своих слов.

— Двое схватили ее, затащили в тачку и увезли.

— Увезли? — удивился я. — Почему увезли?

— Я не знаю, — сказала она. — Затолкали в тачку и увезли.

Я поморгал, разгоняя наступившую вокруг минутную черноту.

— Погоди, — сказал я. — Я не понимаю. Где?

— Ну, здесь. Что с тобой?

— Они увезли ее на машине?

— Ну! — сказала она.

Я икнул, взялся за горло.

— Кто?

— Я не знаю, кто они. Двое. С ними еще один был, но он в стороне стоял, — она махнула рукой в сторону тупика. — В подворотне. Они оттуда вошли.

— А Людмила?

— Эту девочку зовут Людмила? — спросила она. — Я Людмила. Погоди, — она подумала. — Она выбежала оттуда из парадного прямо сюда, в садик, вот на эту самую скамейку, села тут и сидела. Я еще подумала, что она тебя ждет. Я вас здесь несколько раз видела вместе. А тут я гляжу — она нервничает. Сначала сидела, все оглядывалась то туда, то сюда, а потом вдруг как вскочит и смотрит туда, в нашу сторону — мы там стояли. Она оглянулась туда, а оттуда, из подворотни выходят эти двое: один не очень заметный, а второй прямо-таки страшилище. Глазки маленькие, злобные, лоб низкий, почти нет, ручищи до колен — очень неинтеллигентный. На нем такая белая куртка с надписью на спине — я это потом увидела, — а ноги короткие и кривые. И прямо к ней, а она дрожит, смотрит — мне аж жалко стало. Эта обезьяна как махнет через решетку и вперед. И второй тут, и поволокли. А тот третий, это он у них за главного, он стоял в тени, в подворотне, и курил. Я своих парней за руки дергаю. Парни, говорю, надо что-то делать. А Стас говорит: «Чтоб и нас повязали?» Здесь все время кого-нибудь вяжут — место такое, — но я чувствую, тут что-то не то — менты так не берут. А там, в переулке, недалеко, у них тачка стояла. Девочка упиралась, звала на помощь, да где ей против таких амбалов... Затолкали в тачку и отвалили. А тот прошел через двор в переулок, еще там постоял, посмотрел вслед, а потом ушел. Ребята решили — мент, но, по-моему, не похож.

— Как выглядит? — спросил я, хотя уже представлял, как он выглядит.

— Лица я не разглядела, — сказала она. — Одет элегантно. Как ты: светло-серый костюм, так... — она пожала плечами. — Высокий, спортивный... Ты думаешь, милиция? — спросила она.

— Нет, это не милиция, — с трудом ответил я. — Это бандиты.

Я снова схватился за голову, потому что острая, короткая боль опять стрельнула от темени вниз.

— Когда это было? — спросил я.

— Минут сорок, наверное. Что с тобой? Э-э-э, да тебя, видно, стукнули по голове? — догадалась она.

Внезапно и сильно к горлу подкатилась тошнота. Я отвернулся, перевесился через спинку скамейки и меня вырвало. Я немного подождал, потом вытащил из кармана платок и вытер губы. Разгоняя плывущие перед глазами пятна, помотал головой.

— Здорово, наверное, тебе досталось, — сказала девушка. — Кто это тебя?

— Я сам упал, — сказал я. — А какая машина?

— Я не знаю, — сказала девушка. — Она в переулке стояла. Я только слышала, как она кричала, а потом хлопнула дверца, и тачка отъехала. И все.

— И все, — повторил я. — Это все.

Я встал, взялся за свой атташе-кейс, но не удержал равновесия и снова сел.

— Давай, я помогу тебе, — сказала девушка. — Вставай.

Поддержав меня за талию, она помогла мне встать, взяла у меня атташе-кейс.

— Ничего, — сказал я. — Сейчас, — я собрался и довольно самостоятельно, хотя и сопровождаемый девушкой, пошел к воротам. Переулок был пуст, кое-где светились какие-то окна. Я посмотрел на темные окна Людмилы. Можно было зайти, поставить чаю, послушать Токкату и фугу ре минор... Это было все. Наши разговоры, казавшиеся тогда какой-то далекой фантастикой, вдруг приобрели жуткую реальность, но эта реальность сама была фантастична, она заключалась в отсутствии. Я с тоской и ужасом подумал, как неуловим может быть факт.

— Что ты теперь будешь делать? — спросила девушка.

Я не отвечал.

— Вот что, — сказала она. — Раз это не менты, я тебе советую добраться до них и потрясти как следует.

— Хорошая мысль, — сказал я. — Если б я знал, как до них добраться.

— А ты не знаешь?

— Нет.

— Послушай, — сказала она. — Я здесь все время кручусь. Может быть, я что-нибудь услышу, а может быть, кто-нибудь из ребят знает этого урода. Ты появляешься здесь?

Я достал записную книжку.

— Запиши здесь, — сказал я. — Позвони, если что-нибудь услышишь.

Я продиктовал ей свой телефон и попросил вырвать листок.

— Я тебе позвоню, — сказала она, — как только что-нибудь узнаю, милый.

Минут пять мы простояли в конце длинного хвоста на стоянке такси, но потом, увидев, что это безнадежно, ушли на трамвайную остановку. Это было даже лучше, потому что в машине меня, наверное, снова стало бы тошнить.

42

Темнота и теплая сырость обволокли меня, но, как ни странно, здесь мне было легче, чем на улице. Скользя рукой по медным перилам, я осторожно поднимался, каждым шагом нащупывая разворачивающиеся ступени винтовой лестницы, пока наверху не забрезжил тусклый электрический, специфически лестничный свет. И раньше, когда мне приходилось подниматься вечером по черной лестнице, у меня всегда возникало ощущение неуютного сна, сейчас это ощущение многократно усилилось от той тупой и тяжелой эйфории, в которой я уже два часа пребывал. Бесконечный, почти вертикальный подъем по лестнице моего дома сейчас казался мне продолжением ирреального, жуткого сна, в котором известие о похищении Людмилы было получено неизвестно откуда, просто такое знание, какое бывает во сне.

Но на середине лестницы мне стало опять плохо: меня замутило, и сильный жар оранжевым светом залил глаза. Я остановился и в поисках холода прижался лбом к медным перилам — они были теплыми. Я, ухватившись за перила, откинулся назад и, чувствуя вращение своих глазных яблок, посмотрел вверх, в сужающийся надо мной лестничный пролет. Мне оставалось пройти еще столько же. Я сделал несколько глубоких дыхательных движений, но вдохнул только горячую пустоту. Расслабился, еще немного постоял, а потом, рванувшись, преодолел без передышки два этажа, но здесь снова остановился и некоторое время покачивался на площадке, таращась на облупившиеся двери чьей-то квартиры. Я с тоской посмотрел вверх: надо мной были еще два этажа, которых мне было никогда не преодолеть.

Я не помню этого восхождения, но каким-то образом я оказался наверху. Я стоял перед своей дверью и звонил, как будто там мог кто-нибудь быть. Потом, сообразив, я полез в карман пиджака и вытащил ключ. Долго ковырялся им в скважине, прежде чем мне удалось открыть дверь, а открыв, еще некоторое время стоял, привалившись к косяку. Потом, оттолкнувшись, вошел в прихожую и, как мне показалось, с силой захлопнул за собой дверь. В темноте, ощупывая стенки, пробрался в комнату, зажег там свет. Постоял. Я подумал, что будет лучше, если я намочу голову под краном. Я снова вывалился в прихожую и почти прокатился по стене до ванной и там, наклонившись над раковиной, — я помню — время от времени поворачивал голову, пытаясь поймать ртом все еще тепловатую невкусную воду. Не знаю, стало ли мне лучше, но на время вернулась способность хоть что-то соображать. Я вернулся в комнату и в болезненном электрическом свете с удивлением осмотрелся, как будто я попал сюда в первый раз. Шторы были задернуты и закрывали вид на моего ангела. Я не помню, когда я закрыл их. На приемнике рядом с пачкой сигарет лежал светло-серый томик Грина. Я подошел к приемнику, взял Грина в руки. Что-то как будто пришло мне в голову, но что, я еще не понимал. Я раскрыл серую книжку — и хрупкая блондинка одарила меня издевательской улыбкой. Там было написано:

SECRET

эластичные чулки

усиливают стройность ноги

гармонируют с любым туалетом

не нуждаются в поясе.

Вдруг вспомнилось замешательство Людмилы в милиции, ее слова: «Я боялась, что они обыщут меня. Боялась, что они обыщут мою сумочку». Еще надеясь, что это не так, я засунул пальцы в конверт и вытащил оттуда несколько сложенных вдвое листков. Я развернул их: это было отпечатано на моей машинке и мои поправки были в тексте. Я схватился за голову и, застонав, повалился на диван.

43

Два дня я провалялся, почти не вставая, и только изредка пересаживался в кресло, чтобы переменить положение. Явившийся на следующий день Ларин определил у меня ликворное нарушение, вызванное закрытой черепно-мозговой травмой, впрочем, сказал, что по-видимому, ничего особенно опасного нет, посоветовал мне покой и прохладу (то, о чем я всю жизнь мечтал) и на следующий день прислал мне с Прокофьевым какие-то омерзительные на вкус лекарства. Сам он в тот же день уехал в Москву с материалами по препарату «Секрет». Вернувшись через несколько дней, привез мне из Москвы иронический подарок — бутылку «Camus» в шикарной, многоцветной коробке, потом еще два раза навестил меня. Пару раз заходил Прокофьев, но потом уехал в Гальт на фармацевтический завод все с тем же «Секретом». Блондинка, пропустив для приличия один день, позвонила мне и потом пришла. Некоторое время она ухаживала за мной и каждый раз скромно стушевывалась, когда приходил доктор. Смыв краску, она стала выглядеть гораздо лучше, однако, я думаю, все же шокировала Прокофьева, неожиданно появившись из ванной в моей рубашке, даже не застегнутой, а только завязанной внизу узлом. В моей болезни и поражении меня раздражала эта ее манера, и по ночам жара становилась совершенно невыносимой от ее бесполезного присутствия. Впрочем, не хочу говорить о ней дурно — ее участие ко мне было искренним, — а трава, которую она умело смешивала с табаком иногда снимала боль и головокружение, и музыка становилась ощутимой до вещественности. И поэтому я не удивился, когда она с пониманием высказалась об этой музыке, правда, на своем языке. Она сама выбрала эту пластинку, и меня даже удивляло каким нежным и спокойным становилось ее лицо, когда она, лежа рядом со мной на разложенном диване, слушала ее. Я засыпал или еще не засыпал, потому что, время от времени открывая глаза, чтобы взглянуть, как холодно мерцает в прозрачной темноте ее обнаженное тело, и, скользя рукой по прохладному бедру, тогда, как все еще струилось и переливалось прохладными потоками и все это смывало, несло, растворяло, и, засыпая, я плавно трогался с места, и это было, как на корабле, который плывет...

Несколько раз она ходила на разведку в тупик, но, в основном, неудачно. Правда, она рассказала странную и, в общем-то, неправдоподобную историю о том, что кто-то при помощи наркотиков превращает людей в зомби, но я, зная об этом больше, не принял всерьез ее фантастический рассказ. Она также рассказала мне о каком-то наркомане, который знает меня и знает что-то о похищениях людей, и хочет встретиться со мной, надеясь, что я помогу ему разоблачить эту банду киднэперов, потому что у меня есть связи, и я смогу защитить или по крайней мере спрятать его от тех, так как они очень сильны и влиятельны. В последний раз она сказала, что, кажется, нащупала выход на светло-серого, через какого-то шофера, который работает на скорой помощи. Я пытался задуматься — скорая помощь, наркотики... Что за наркоман? Нет, с моей головной болью и наплывающей тошнотой думать плохо мне удавалось. На следующий день Людмила ушла и больше не возвращалась. Не знаю, куда она делась. Может быть, ей просто надоели мои капризы. То болезненно-раздражительное состояние, в котором я находился... Я почти не заметил ее исчезновения. В немощи и бессилии я то впадал в тупое и сумеречное безразличие, то начинал осыпать проклятиями все на свете, никто больше не навещал меня.

А вообще, было тихо, ангелы прилетали ко мне на бесшумных пропеллерах, хрупкие блондинки склонялись надо мной.

Книга вторая.

СЛОВЕСНЫЙ ПОРТРЕТ ФОТОРОБОТА

Bah, c ’est vous, топ capitain! Je savais de toute temps de vous recontre a l’accomplessent de certain exploit.

Feodor de Dostoevski

Медленное изменение пейзажа

Когда после жестких и светлых и как будто лишенных воздуха пространств ленинградских индустриальных окраин за вагонным окном с почти одинаковыми промежутками замелькают платформы с названиями, которые из-за скорости не удается разобрать, и если ты не суетишься и не спешишь поскорее переодеться, после того как толстая некрасивая студентка в стройотрядовской форме отберет и рассует по карманам шершавой дерматиновой сумки билеты (твой и твоих попутчиков), и ты останешься в опустевшем на время купе, сидя спиной по ходу поезда и глядя на разворачивающийся против часовой стрелки пейзаж, — ты начинаешь чувствовать на себе магнетическое воздействие этого огромного города, которое по мере отдаления от его вокзала сначала возрастает, а потом постепенно слабеет, как бывает, когда отклеиваешь магнитную фигурку от металлической шахматной доски. Но к этому времени в купе уже снова становится тесно от вернувшихся в пижамах и тренировочных костюмах соседей (впрочем, один из них — почтенная крашенная в цвет «спелой пшеницы» дама, оказавшаяся впоследствии известным ленинградским адвокатом по жилищным вопросам, едущая, как и ты, в город Гальт), и ты выходишь, чтобы покурить у открытого окна и дать твоим попутчикам угомониться. Здесь, в коридоре, пока ты куришь, через опущенную раму окна ты видишь, что по эту сторону плавно несущегося по рельсам поезда пейзаж все еще не отрешился окончательно от Ленинграда. То в одном, то в другом месте, ближе или дальше, вырастают среди скучной равнины многотрубные заводы рядом со стандартными поселками или без поселков, просто заводы с их цехами, наклонными стеклянными галереями и эстакадами, одни среди равнины, и кажущиеся покинутыми, оттого что не представляешь, как и откуда можно добраться до них. Какой-то автомобиль по параллельно движущемуся шоссе начинает упорную гонку с твоим окном, то перегоняя его и пропадая впереди, то появляясь снова и отставая, потом опять перегоняя, и вдруг исчезает насовсем, потому что здесь шоссе сворачивает под железнодорожный мост, по которому вместе с тяжелым составом ты промчишься через несколько секунд. Когда закуриваешь уже вторую или третью сигарету, для того чтобы иметь повод еще некоторое время не возвращаться в купе, темный и густой ельник, выросший за редкими осинами и кустами ольхи по краю, заслоняет от тебя индустриальную равнину; местами, на полянах среди отступивших деревьев и кустарника, небольшие зеленые стожки, сметанные между четырех жердей с надетой четырехскатной толевой крышей; здесь, по краю леса, теряются и возникают в просветах черные учетверенные линии проводов. Неожиданно лес отступает, открывая вид в широкую болотистую низину с неглубокой светло блестящей речкой с торчащими кое-где островками камыша, с черной плоскодонкой, прибившейся к вязкому берегу, с двумя-тремя мальчишками, выжимающими трусики и жестикулирующими каждый по-своему. Внезапно вздрогнешь от грохота коричневых железных ферм, замелькавших мимо твоего лица. Ленинград понемногу отступает и отдаляется от тебя, и с какого-то момента перестаешь чувствовать его гнетущее притяжение.

Еще на вокзале, наблюдая мечущуюся по перрону толпу, сменяющихся в окне вагона, попеременно заслоняющих один другого, теснящихся и толкающихся людей, чьи движения из-за отсутствия звука кажутся еще более бестолковыми и нелепыми, чем на самом деле, и, как обычно в таких случаях, испытывая смешанное с некоторым разочарованием облегчение, как после пустой, но все же оконченной работы, и к этому (тоже как обычно) прибавлялась горечь поражения. Каждый раз я оставлял этот город, чувствуя его победу надо мной. Может быть, так говорил Заратустра? Или он чувствовал так? Во всяком случае, мой мертвец был со мной. Это было результатом какой-то ошибки в моем сознании, так же, как и мой фантом, создавшийся на пересечении оптических осей, и от которого я тоже не мог освободиться. И уже отъезжая, когда поезд с мягким усилием отрыва стронулся с места и поплыл мимо кишащего «вчерашними» перрона, в образовавшемся на мгновении просвете я увидел мелькнувший в толпе хорошо мне знакомый светло-серый пиджак.

Хотя... Нет, я не уверен, я даже не думаю, что это был мой постоянный соглядатай, просто мелькнувший в толпе светло-серый костюм, такой же впрочем, как и у меня, напомнил мне о моем поражении, усугубил это чувство — вот и всё. Когда следователь показал мне изготовленный в криминалистической лаборатории фоторобот, я и тогда не узнал его — ведь за все то время, что мы следили друг за другом, я ни разу не увидел его лица. В целом, он не опровергал моего представления о «светло-сером», но мне показалось, что если бы человек, изображенный фотороботом улыбнулся, его улыбка, пожалуй, была бы чуть-чуть жестковата. Я спросил следователя, на основании чьих показаний был создан этот фоторобот и словесный портрет. Следователь сказал мне, что в создании фоторобота участвовали три человека: хрупкая блондинка, которую мы вызволили из милиции и которая видела его на квартире у Торопова, и два подонка из тупика, с одним из которых там, на лестнице жилого дома светло-серый однажды имел небольшую стычку. Теперь следователь собирался срочно размножить этот фоторобот и сказал мне, что по возвращении в Ленинград, а возможно, еще и в Гальте, я увижу изображение моего врага на вокзале. Он невесело засмеялся, увидев, каким оптимизмом наполнило меня его обещание, но сказал, что, в конце концов, в том, что произошло, есть немалая доля и моей вины. Что я мог ему возразить? Но, с другой стороны, что я мог сделать? Сообщить следователю о готовящейся акции, а самому оставаться с Людмилой? Но это поставило бы под удар тех, кто по своему положению мог бы считаться заложником. По всей вероятности, этим людям грозила двойная опасность: возможно они были не только свидетелями, но и вольными или невольными соучастниками преступления. Только этим можно объяснить нежелание Людмилы связываться с милицией. И если бы я сообщил следователю о предстоящем налете на докторский сейф, Людмиле, возможно, пришлось бы отвечать за соучастие. Разумеется, на основании подслушанного мной телефонного разговора ей нельзя было предъявить обвинение по этой статье, поскольку само прослушивание незаконно, но эта информация могла дать следователю возможность подойти к делу с другой стороны, и тогда, если бы он «прихлопнул» всю шайку — или, может быть, две? — на месте преступления, я не сомневаюсь, что он получил бы доказательства ее осведомленности, которая в худшем случае могла выглядеть как соучастие, тем более, что там присутствовал и ее человек. Какую роль он выполнял? И это, в принципе, не важно. Важно то, какой бы эта роль показалась. А кстати, какой она все-таки была? Должен ли он был помешать преступлению или же он собирался лишь проследить злоумышленников до того места, куда они отправятся? Чтобы узнать, например, где содержатся похищенные. И кто он был? Владелец синей «двойки», номер которой я тогда запомнил, а потом записал? Но он мог иметь столько же отношения к этой истории, сколько и мотоциклист, выскочивший из ворот докторского дома, или скорая помощь, едва его не сбившая, — все это могло относиться или не относиться к нашему делу и все это следовало проверить, но конечно, я не очень-то надеялся на какой-нибудь результат. Можно было бы также заняться Вишняковым, но он, как сообщил мне следователь, бесследно пропал. Девушка, жившая с ним в мастерской, которую нашли там на следующий день страшно напуганной и подавленной, сказала, что он ушел накануне, угрожая разделаться с каким-то бандитом, который хотел заставить его работать на себя. В течение дня он несколько раз упоминал об этом, говоря, что те (иногда он употреблял множественное число) на этот раз просчитались, что они не знают, с кем имеют дело. Он не сказал ей, куда он идет, но, уходя, взял с собой пустую сумку, вероятно, ту, с которой я его видел. Она показала также, что за три-четыре дня до этого к ним заходил какой-то высокий несимпатичный человек и имел с Вишняковым беседу в течение десяти-пятнадцати минут, но о чем они беседовали, она не знает, так как находилась в это время в другой комнате, где переводила для своего друга статью из журнала «Art news». На предъявленном ей снимке Полкового она опознала того самого человека, который приходил к ним, но нам это ничего не дало: мы и раньше были почти уверены в том, что именно Полковой снабжал Вишнякова фенамином. На вопрос следователя, не появлялось ли в мастерской Вишнякова икон, девушка ответила отрицательно, но это не обязательно должно было быть правдой. Девушка была достаточно образована, чтобы понимать, что может означать такой вопрос: то, что кто-то хотел заставить его работать на себя, могло означать, например, какие-нибудь подделки. Впрочем, это могли быть и не иконы, а Иверцев, отрицавший такую возможность, мог и ошибаться. Теперь следователю предстояло заняться еще и антикварным рынком. Что касается второго похитителя Торопова (предполагаемого убийцы Полкового), то было бы наивно думать, что он по-прежнему носит куртку с надписью «Secret», хотя таких курток в Ленинграде наверняка не один десяток. Из живых свидетелей остался один Тетерин, но он был в психушке.

К этому времени я уже почти выздоровел, только легкое головокружение иногда останавливало меня среди дня где-нибудь на открытом месте, на улице, но это потому, что солнце все еще стояло в зените, и ничто кроме меня не отбрасывало тени, и я не знаю, каким образом все это по вечерам перемещалось на запад: у меня было такое впечатление, что закат был всего лишь фоном для ангела за моим окном. Смена декораций или точка зрения... Может быть, просто городской пейзаж отсюда выглядел так. Но сейчас из окна купе, где я наконец оказался, ангела не было видно. Уж хотя бы от него я наконец освободился. Здесь, над выпуклой чертой горизонта, разлившееся зарево было торжественным и вечным и в его тяжелом сгущении не было беспокойства.

Мои соседи уже по-домашнему расположились в купе. Пожилой, но довольно спортивный мужчина, сидя за столом напротив меня, разложил на развернутой бумажке свежие огурцы, яйца, куриную ножку — классический набор пассажира — и, видимо, по обязанности, ел это без всякого аппетита, наблюдая из окна невидимую мне часть дорожного ландшафта. Юноша в тренировочном костюме лежал на верхней противоположной уже застланной полке, читая какую-то книжку. Стареющая блондинка сидела на той же полке, что и я, и тоже что-то читала. Я спросил ее, не хочет ли она поменяться со мной местами, и она согласилась. Мало того, она еще рассыпалась в комплиментах, вероятно, считая это любезностью с моей стороны, но я просто люблю спать на верхней полке, потому что там никто не беспокоит по утрам. Мне было жаль, что из этого моего предложения возник какой-то общий разговор, в котором каждый счел своим долгом указать место и цель своего путешествия, что пришлось сделать и мне, и это сильно подняло меня в глазах моих попутчиков, потому что юноша с верхней полки, оказавшийся, как я и предполагал, студентом, ехал на побывку к родителям в Харьковскую область, пожилой мужчина — в один из гальтских санаториев по путевке, купленной за свои деньги без всяких льгот; дама, крашенная в цвет «спелой пшеницы», тоже направлялась в Гальт, но по пути собиралась остановиться на несколько дней в Шастове у своих знакомых, жены шастовского городского прокурора и ее мужа, и только я один ехал в командировку. В курортный город, да еще такой как Гальт, да еще «с подорожной по казенной надобности». Юноше такие вещи были непонятны, но зрелые люди могли это оценить. Дама оказалась известным адвокатом-жилищником, и это могло бы стать полезным знакомством, но для меня квартирный вопрос давно уже был решен. Мужчина не назвал своей профессии, но это никого и не интересовало. Разговор вскоре сам собою угас — теперь в поездах почему-то не завязываются такие длинные общие разговоры между попутчиками, как в моем детстве. Может быть, опыт, отложившийся в людях тогда, к настоящему времени сделал их менее общительными, а вернее, просто обеспеченная жизнь и довольство собой... Во время наших частых поездок в Полтавскую область к моей тетке, теперь уже покойной, мне, я помню, всегда доставляли почти чувственное удовольствие эти общие, иногда очень шумные, даже страстные, непонятные мне взрослые беседы в купе. Может быть, поезд был тем местом, где люди могли говорить откровеннее, потому что здесь не было общих интересов, и никому ни с кем нечего было делить. Связь обрывалась при выходе из вагона, и можно было не так осторожно относиться к своим словам. Может быть. Но я помню одну тревожную поездку, когда сам воздух в вагоне, казалось, был наполнен молчанием. Это была моя последняя поездка с матерью по делу, в котором я тогда ничего не понимал, хотя и был его косвенным участником, однако даже моя мать не знала о моем участии в нем. Наган, хорошо завернутый в промасленные тряпки, в клеенку и еще вложенный в старинную жестянку из-под Лянсинного чая, был спрятан в сложенной из неотесанных каменных глыб стене, огораживающей крохотный дворик (скорей, закуток) за нашим домом. Мы отнеслись к делу серьезно, и ни я, ни Прокофьев не прикасались к нему. Здесь, в поезде, морской офицер, предварительно вынув обойму, дал мне немного поиграть с его красивым и большим черным пистолетом ТТ, и державшееся в купе до тех пор напряжение стало постепенно падать. Я помню, что меня ужасно раздражал отогнувшийся и высунувшийся из-под матраца уголок простыни. Я все время отвлекался на этот загнувшийся угол и наконец не удержался и, наклонившись, заправил его под матрац. Моряк, заметив мою нетерпеливую аккуратность, в шутку назвал меня немцем. Я почувствовал, как моя мать на секунду задержала дыхание, прежде чем продолжить начатую фразу.

Тогда же этот морской офицер, зная, что нам негде остановиться, дал нам свой адрес на случай, если наше дело займет не один день, и нам потом действительно пришлось воспользоваться его гостеприимством, немало стеснив его, так как в его двухкомнатной квартире жила и вся его семья из четырех человек. А ведь он знал, в чем состоит наше дело: мама долго беседовала с ним в коридоре вагона. Из-за полуоткрытой двери я слышал тогда отдельные слова, явно имевшие отношение к тому делу, по которому мы ехали. Говорил моряк, и это было что-то вроде того, что все устроится, что справедливость восторжествует, что мы живем при Советской Власти и что в крайнем случае есть еще Сталин.

Я помню, что мне тогда хотелось стать моряком, но это было еще до знакомства с этим офицером, и когда он спросил меня, кем я хочу стать когда буду большой, моя мать ответила, что и во всех своих снах я вижу себя капитаном. Наш сосед улыбнулся и сказал, что в этом он, возможно, смог бы мне помочь, потому что начальник рижского Нахимовского Училища его близкий приятель. Не знаю, возможно, он и в самом деле мог бы помочь. Вполне могло быть. Виктор, тогда еще молодой человек, но успевший до войны побывать чуть ли не во всех крупных портах мира, не одобрял моего выбора. Сам, болезненно мечтавший о море, он говорил мне о неустроенной жизни моряка, о разлуке с семьей, о вечных скитаниях, но я думаю, он просто боялся, что я могу повторить его собственную судьбу. Не знаю, по какой причине, но во время войны он служил не на корабле, а в танковых частях и, попав в окружение, в конце концов был взят в плен. После освобождения в сорок третьем году под Кёнигсбергом, он заканчивал войну уже в артиллерии. Позже, когда мне было лет семнадцать и я был достаточно взрослым, чтобы это понять, он объяснил мне, как случилось, что он, закончив войну в Германии, вернулся домой без единой медали. Когда командир батареи хотел внести его в список представленных к награде, Виктор попросил его не делать этого, напомнив, что побывал в плену, и теперь по поводу такого представления неизбежна проверка. Так же (но это зависело уже не от него) он избежал и «отстойников», откуда была почти стопроцентная вероятность попасть в лагеря. На эти «отстойники» отправляли побывавших в плену для выяснения всех обстоятельств, но Виктор не сразу демобилизовался из армии, а прослужил в Германии еще с полгода, а потом уже перестали посылать на «отстойники». Но и в Гальте, когда он работал механиком на каком-то небольшом грузовом судне, его пытались подловить сотрудники местного, а может быть, краевого, НКВД. Двое пришли на судно и, представившись, сказали, что НКВД поручено набирать кадры для загранфлота, и зная, что он до войны окончил ШМуч и ходил в дальнее плавание, они хотят предложить ему место механика на одном из крупных торговых судов. Виктор отказался.

— Даже если б они и в самом деле набирали кадры для загранфлота, — сказал он мне, — то и тогда неизбежна была бы проверка. Таких как я и теперь не пускают, а в те времена... Нет, это была просто провокация. Если бы я согласился, мне бы пришлось написать заявление, а тогда они обвинили бы меня в попытке бежать заграницу. Это просто делалось.

Он сказал им, что его анкета их не устроит, сказал им про плен. Семьи у него тогда еще не было, и больше ему не на что было сослаться. Они извинились, сказали, что не знали этого — можно поверить! — и больше его не трепали. Вскоре он вообще списался на берег и поступил работать — механиком же — в местную артель «Горместпром», занимавшуюся изготовлением ширпотреба, сувениров, украшением города и вообще всем на свете. Таким образом, трижды счастливо избежав «пятьдесят восьмой», но навсегда отказавшись от возможности ходить в плаванье, он зажил относительно спокойно, но все же, уже будучи женат он, еще долго боялся заводить детей. И, может быть, после всего этого, он подозревал, что жизнь моряка теперь всегда будет связана с опасностями отнюдь не морскими, что плен может быть не единственной причиной, чтобы обвинить тебя в злоумышлении, и поэтому уговаривал меня отказаться от моей мечты, хотя, в конце концов, я и не имел тогда права окончательного выбора.

Иногда по вечерам в воскресные дни он приезжал к нам на немецком велосипеде «диамант» (его единственный трофей в этой войне) и, посадив меня впереди себя на раму, увозил далеко на окраину, на широкий называемый площадью пустырь, где примитивные аттракционы и пивные заведения соседствовали с Кладбищем Героев, впрочем, это теперь оно так называется, а тогда было просто безымянное кладбище, состоявшее из одной большой (братской) и нескольких десятков отдельных могил, иногда украшенных памятниками из сварной металлической тумбы с красной звездой или пропеллером, если был похоронен летчик. Во время освобождения, над Шастовым, крупной железнодорожной станцией их много погибло в ожесточенных воздушных боях, но хоронили их здесь. Окрестности кладбища с аттракционами стали излюбленным местом отдыха для тех, кто был помоложе. В Гальте был огромный, пожалуй, больше самого города, прекрасно ухоженный, с поднимающимися по холмам тенистыми аллеями, с гротами и павильонами с двумя или тремя музыкальными раковинами, с площадками, украшенными статуями спортсменов и вождей, великолепный парк, собиравший отдыхающих со всего побережья, но, наверное, единственным ровным в городе местом, где можно было поставить колесо обозрения, карусель и другие уродства оказался пустырь неподалеку от кладбища. Правда, и тогда уже ходили слухи, что все это скоро снесут, но пока на площадке, между этими сооружениями, в пыльных проходах, усеянных промасленными обрывками газет, смятыми папиросными пачками, обертками от мороженого и лузгой, среди всего этого мусора толкались пресыщенные местной экзотикой горожане: приблатненные парни со своими развязными подругами, подростки, побирушки, матросы и молодые лейтенанты, тогда еще при оружии. И оттуда, от карусели и с колеса обозрения, приносило ветром конфетные фантики, обрывки билетов, запахи пудры, шашлыка, тушеной капусты и вальс «Воспоминание о цветах», а вокруг кладбища, вдоль его железной ограды, под эту музыку вели бесконечную гонку велосипедисты, одинокие и с девушками на рамах, с девушками в развевающихся крепдешиновых платьях, с динами дурбин и мариками рёк, хрупкими блондинками с сеточками на головах; или иногда, как Виктор, с младшими братьями или детьми, — все они мчались по кругу, вдоль железной ограды, накренившись налево в сторону кладбища, а музыка играла, и на тумбах пропеллеры бешено вращались, поднимая с могил пыльные вихри прошлогодних осенних листьев.

Теперь вся эта окраина переделана в мемориальную зону, и вместо кладбища там разбит аккуратный цветник с ровными, красно-песчаными, укатанными дорожками, между которыми уложены одинаковые каменные плиты (гораздо меньше, чем было могил) и с огромным памятником воину, выступающим из серой бетонной стелы. Но уже тогда пивные и аттракционы собирались сносить, потому что на их месте предполагалось поставить первый в городе Гальте памятник Сталину, по поводу этого памятника у мальчишек из нашего двора было много разговоров. Одни утверждали, что памятник будет из чистого золота, им возражали, говоря, что все памятники высекают из мрамора или гранита, но я, как самый образованный среди дворовых мальчишек снисходительно объяснял им, что памятники сначала лепят из глины, а потом отливают по форме из бронзы или чугуна, а скульптура из чистого золота это, конечно же, ерунда потому, что могут найтись всякие жулики, которые по ночам станут отпиливать от памятника куски, так как золото не очень твердый металл. Один из моих товарищей сказал, что даже самый бессовестный вор не посмел бы поднять руку на памятник любимому вождю, но другой возразил, что такое могли бы сделать шпионы или предатели Родины, так что все равно делать памятник из чистого золота нет никакого смысла. Время от времени, когда наш спор начинал буксовать в бесконечных повторениях и отрицаниях, то тот, то другой из нас обращался к авторитету родителей, для чего, даже рискуя быть там задержанным (но истина дороже), приходилось бегать домой. «Папа, ведь правда, что памятники отливают из бронзы? Ведь не делают из чистого золота, правда? Мама, правда, самый страшный бандит не посмеет отрезать у Сталина руку? И ногу не посмеет, и даже кончик ноги, правда?» И полученное подтверждение приносилось как главный козырь, но и этот козырь играл до тех пор, пока кто-то другой не возвращался с торжествующим заявлением: «А мой папа сказал...» Один рассудительный крепыш сын директора гальтского торга, принес осторожное мнение, что начальству виднее, но я помню, что версию о золотом памятнике никто из взрослых не поддержал. Заключались пари, и, конечно, все мы собирались явиться на открытие памятника, но мне с этим не повезло. Да и памятник открыли вовсе не на том месте, где мы ожидали, а почему-то в конце одноименного проспекта, на площади у завода «Минрозлив» — а, собственно, где же еще? День открытия монумента, приуроченный почему-то к Международному Женскому Дню, который в то время, если мне не изменяет память, еще не был объявлен выходным, я по какой-то причине провел с отцом в Первой Колонии (одна из небольших станций в районе Шастова), где мой отец выписывал какие-то удобрения для подсобного хозяйства, и я до сих пор не знаю собственное ли это имя или так называются все хозяйства такого назначения, потому что в городе просто говорили «подсобное хозяйство», и я такого названия нигде больше не встречал. Было поздно, когда мы возвращались по каменистой дороге мимо старого немецкого кладбища, и эта поездка почему-то связалась в моей памяти с сильным запахом лаванды, хотя было сухо, и в марте этого запаха быть еще не могло. А может быть, это было в другой раз, может быть, в тот вечер, когда я, уже засыпая на сиденье рядом с отцом, вдруг был ослеплен вспыхнувшей и с треском разлетевшейся яркой звездой, и только много лет спустя я догадался, что это был сухой ствол подсолнуха, разбившийся о наш радиатор. Но нет, в тот раз тоже было сухо, и такого сильного запаха лаванды и тогда быть не могло, просто тогда тоже светила луна, и поэтому разлетевшийся ствол подсолнуха вспыхнул ярко, как магний, который мы с Прокофьевым жгли зимними вечерами, взобравшись на гору за Хлудовской больницей. И может быть, то был не магний, а что-то другое, какой-то, неизвестный нам сплав, из которого были сделаны крючки в школьной гардеробной — кто-то вдруг открыл эту их особенность, и через месяц их не осталось. Мы накаляли этот металл (или сплав), пока он не вспыхивал и с беззвучным шипеньем капал на землю у наших ног. И, наверное, в тот момент это зрелище захватывало, завораживало нас, но теперь все сиротство наших школьных лет встает передо мной в ледяной вспышке магния. Но нет, этот ствол подсолнуха вспыхнул не так, он вспыхнул несравненно ярче и остался в моей памяти навсегда, так же, как запах лаванды, которого, может быть, даже и не было или был в другой раз, а здесь только светила луна, и в этом свете мелькали иногда среди кустов и кипарисов выкрашенные голубой краской ограды могил.

Мы проехали горбатыми улочками «Армянского Нью-Йорка» и, спустившись по серпантину до базара, выехали отсюда Новогреческим переулком на площадь. И тут отец так резко затормозил, что я едва не свалился с сиденья. Сталин на беленом пьедестале стоял спиной к нам. Разинув рот от изумления, я уставился на это чудо, а отец расхохотался. Ни золотым, ни бронзовым, ни гранитным — Сталин был голубым. Да, он был выкрашен блестящей, голубой эмалевой краской, той самой, которой были выкрашены только что виденные нами могильные ограды; он стоял посреди голой и круглой, огражденной штукатуренной стеной завода и еще не асфальтированной площади и как могильная тумба, сверкал под яркой луной. Тогда несмотря на удивление (скорей разочарование) эта картина не казалась мне фантастической, и я не мог понять, чему смеется мой обычно не слишком веселый отец. Наконец он кончил смеяться, и, обогнув памятник, мы снова остановились, на этот раз перед ним. Несколько секунд мы в молчании разглядывали крашенное кладбищенской краской чудовище, потом отец ударил ладонью по кнопке, и серия отрывистых, как смех сигналов прозвучала перед мертвым лицом упыря.

Не знаю, кто пошел на долгие годы в тюрьму и в лагерь — ведь не мог же не пойти? — хотя я уверен, что выбирая цвет (впрочем, другого могло и не быть), он руководствовался самыми лучшими чувствами — ведь слово «голубой» тогда не приобрело еще нынешнего пакостного смысла... А может быть, все это было и не так. Явление ложной памяти, лунный свет, неверный и обманчивый... И вообще, мало ли что в детстве ни покажется вам голубым.

В целом, если бы не смех моего отца, я бы, наверное, в конце концов одобрил идею покрасить Сталина в голубой цвет, во всяком случае, она не показалась бы мне кощунственной, но и отношение отца к этому удивительному явлению насторожило меня. В его смехе и еще больше в серии коротких сигналов, которые он послал Сталину из машины, очень явно проглядывало отношение к Великому Вождю. Было что-то уж слишком неуважительное в этом странном приветствии, больше, в нем была злоба и вызов — я понял это, — но тогда я еще не читал историю несчастного Евгения и не знал, как мстительны бывают памятники, не знал, что они никому не прощают дерзости, но мой отец вскоре в этом убедился. Мое подозрение о том, что отношение отца к Сталину несколько необычно подтвердилось спустя несколько дней, когда ошибка была исправлена. Теперь памятник был, как и положено, белым, точнее выкрашенным масляной краской цвета «слоновой кости», по идее все-таки белой. Вождь стоял с непокрытой головой, заложив каменную десницу, за борт шинели, внизу, из глыбы, имитирующей грубо отесанный камень, выступал с любовью вылепленный сапог. Когда я, уже не доверяя себе, спросил отца, почему перекрасили памятник, если сначала он был выкрашен голубым, ведь была же какая-то цель (а может быть, это враги народа выкрасили Сталина голубым?), отец посоветовал мне забыть об этом.

— Пусть хоть в полоску покрасят, — сказал он куда-то в сторону и сплюнул. (Мне он плеваться не разрешал.)

Позже никто из моих знакомых, как взрослых, так и детей, вероятно, проинструктированных родителями в том же духе, что и я, не вспоминал этот случай, и только Прокофьев, когда мы, уже учась в школе, кажется, в четвертом классе, вместе с нашим пионерским отрядом пришли первого сентября к памятнику, чтобы в благодарность за наше счастливое детство возложить к его подножию цветы (букет омерзительных мясистых гладиолусов), да, Прокофьев, наклонясь к моему уху, сказал мне:

— Когда этот памятник открыли, он был голубым. В первый день он был голубым. Я сам это видел. Его перекрасили.

Это заявление Прокофьева поддержало меня в моем заблуждении, но к моменту окончания школы, знаменитой гальтской гимназии, в которой когда-то учился великий писатель, а во время оккупации помещалось гестапо, к тому моменту, мы не то, чтобы не помнили этого анекдотического факта — мы прекрасно его помнили! — мы яростно отрицали его.

— Нет, — вдруг с ненавистью сказал Прокофьев, — никогда он не был голубым.

Теперь, когда мы ненавидели его, как ненавидим до сих пор, мы не хотели допустить, что хоть один день, даже одну минуту он мог быть голубым.

Да, забыть, вытравить из памяти эту голубизну. Вытравить Зверя, ведь все это в прошлом и не вернется уже никогда. Зачем тащить на себе мертвеца? Нет, все это не так просто, Людмила. Мое прошлое — между настоящим и будущим. Все — в настоящем, Людмила, разве то был не я? И если, однажды отринув заблуждение, я решил, что покончил с ним навсегда, я был не прав. Ведь тогда, в детстве, когда я верил в него, уже тогда оно определило весь мой дальнейший путь. Оно возвращается ко мне снова и снова. Вот и этот берет... Но это была ошибка — он вернулся ко мне светло-серым. И это удивило меня, но кто поручится, что этот берет единственное, в чем я был не прав? Я же говорю: лунный свет, неверный и обманчивый. В конце концов, мое поражение тоже говорит о какой-то ошибке. Может быть, как раз здесь, в голубом?

2

Незадолго до моего отъезда мы говорили об этом. Собственно речь шла о Тетерине. И хотя к тому времени я уже был разбит и лежал на лопатках, все же из чистой добросовестности (ну, и потом, дело было не только в тебе, но и в лекарстве, которое пытались похитить, и можно было предположить, что будут пытаться снова), я решил проверить то, что осталось, но в этом деле я опять пришел к исходному пункту, потому что информацию, как оказалось, мог дать мне как раз потерпевший, то есть тот, кто мог стать потерпевшим. Я говорю о докторе, на этот раз расследование привело меня к нему. Нет, так не оказалось, и доктор не смог дать мне никакой информации. Он смог только показать мне свидетеля, от которого, увы, ничего нельзя было добиться. Но сам этот разговор опять вернул меня к голубому, чтобы лишний раз напомнить мне о моей ошибке.

Меня попросил об этом следователь, который вел дело об убийстве Стешина, обраставшее все новыми и новыми деталями, точнее новыми загадками, и не было видно конца. В это время он добивался возможности поговорить с Тетериным, показания которого, конечно, не имели юридической силы, но могли дать какой-то дополнительный материал, однако тут он наткнулся на непреодолимое препятствие, и, как оказалось, только я мог ему помочь.

— Врач, который им занимается, слишком большая шишка, — сказал мне следователь, — и он категорически отказывается дать мне свидание с ним. Я уже имел неприятный разговор с прокурором. Он как школьника ткнул меня носом в пункт восьмой семьдесят второй статьи УПК, как будто речь идет о свидетельских показаниях. Вообще мне непонятна горячность, с которой Ларин бросился защищать своего наркомана, — сказал следователь.

— Ларин? — переспросил я.

Мне-то понятна была горячность Ларина. Я знал, что в свое время доктор прикрыл Тетерина от преследования за тунеядство. То, что Тетерин состоял на учете в психодиспансере, помогало ему. Ведь он не оформитель, не театральный художник — нигде не предусмотрена такая профессия как живописец, а в Союзе Художников то, что он делает, вряд ли считается живописью. Конечно, нелепо применять статью двести девять к творческим людям, но советские законы не рассчитаны на творческих людей, и трудно представить, что Тетерина могли бы принудительно трудоустроить по специальности. Я вспомнил одну статью, прочитанную мною когда-то в дореволюционном журнале, где как раз рассказывалось о том, как художников принудительно «трудоустраивали». Их заставляли расписывать табакерки для знатных вельмож. Да, они были трудоустроены, и для них существовали законы, такие, что непослушного творца покровитель изящных искусств мог за строптивость и нерадивость высечь или посадить на цепь. Я пересказал эту статью доктору, но он сказал, что это в той или иной форме существовало всегда и еще неизвестно, так ли уж это плохо. Может быть, и стоит сажать художника на цепь. Художник всегда желает свободы, сказал он, но знает ли он, что это такое? Может быть, подлинную, духовную свободу, он обретает как раз на цепи. А те художники? Что ж, им было тяжело, но именно эта жизнь очистила их для искусства. Вообще, он считает, что творчество заключено между возможным и идеальным. Свобода? Может быть, человек, лишенный земного тяготения и воспарил бы, как ангел, но вот вопрос: остался бы он при этом человеком? Я не знал, что ему на это ответить.

Это был, собственно, разговор не о Тетерине — о художниках вообще. Во время нескольких визитов доктора ко мне, пока я болел, мы довольно много говорили о художниках, вообще, в основном, об искусстве. Конечно, мне, почти полному невежде, но все же когда-то (смешно, конечно) ходившему в провинциальный кружок рисования, было интересно по крайней мере знать, что это за народ, и доктор не то что с удовольствием, с энтузиазмом, даже с горячностью удовлетворял мое любопытство. Странно, что когда разговор касался Иверцева (одного из любимейших художников доктора), мне казалось, что он его не понимает. Было такое впечатление, что перед ним встает невидимая, но непреодолимая стена. Однажды я подумал, что остальные художники более понятны доктору (как личности, разумеется) именно своими странностями, может быть даже какими-то психическими отклонениями, в то время как Иверцев неуязвим. Доктор странно посмотрел на меня.

— Неуязвим, — повторил за мной доктор. — Неуязвим, — еще раз повторил он.

Передвинув сигарету в угол рта, я снял с рычага трубку и набрал номер.

— Алло, Иверцев? — спросил я, услышав на том конце вежливый, безразличный голос.

— Да, это я, — сказали на том конце. — С кем имею честь?

— Неважно, — прогнусавил я. — Есть маленькое предупреждение (мредумреждение). Очень советуем тебе сидеть спокойно и не рыпаться.

После недолгого молчания там спросили:

— Кто советует?

— Неважно, — сказал я. — Поступило такое предложение. Сидеть смирно, не рыпаться, а главное, не болтать языком.

— А как понимать это предложение? — спросил Иверцев, и голос его оставался таким же бесцветным и равнодушным. — Хотелось бы получить ответ поточнее.

— Ну что ж (чнож), — сказал я мерзким голосом, — скажу поточнее, чтоб потом не обижался, что тебя не предупреждали. Вчера к тебе заходил один любопытный. Ну, такой, в светло-сером костюме. Так вот хорошо бы, чтоб он больше не заходил. Ну, а если зайдет, не болтай лишнего. Говори об искусстве.

Иверцев попытался еще что-то спросить, но я, сообщив ему о смерти Стешина, которого он, может быть, и не знал, пообещал ему такой же конец и повесил трубку. Я вышел из будки. Во рту было противно, как после долгой матерщины.

— Неуязвим, — повторил доктор за мной, и мне показалась печаль в его голосе. Мне показалось, что доктор опечален оттого, что Иверцев недоступен, непонятен ему.

Тут я почувствовал некоторый перевес. Что-то мне вспомнилось. Кажется, какой-то маленький и тщедушный толстовский офицер, стоявший в Бородинском сражении со своей батареей насмерть и даже на минуту не задумавшийся об отступлении. Да, как тот офицер, он со своей простодушной храбростью был неуязвим.

Однако Тетерин, я понимал, что доктор рассматривал его как свою собственность и, возможно, даже готов был посадить художника на цепь, и, конечно, речи не могло быть о том, чтобы его побеспокоить. Следователь же не знал о его увлечении, а художники для него вообще были все на одно лицо, и на их впечатлительность и, возможно, повышенную возбудимость ему было глубоко наплевать. Но я подумал, что, может быть, мне доктор это позволит: в конце концов, дело касалось его самого — ведь именно у него пытались похитить лекарство. Может быть, выйдет. Я не был в этом уверен, сказал только, что я работаю на доктора и постараюсь его убедить.

Но, собственно, речь не об этом, и от Тетерина, когда я наконец увидел его, мне ничего добиться не удалось кроме совершенно невразумительного бреда, хотя и этот бред коснулся как-то того, голубого, но не берета, и об этом не стоит вспоминать. Замечателен сам разговор с доктором, точнее, магнитозаписи некоторых диалогов с его пациентами, которые он, видимо, движимый профессиональным честолюбием, дал мне прослушать. Конечно, я не мог в должной мере оценить их, так что, в целом, все равно все это осталось втуне. Там было много остроумного, однако основное направление оставалось для меня туманным, и мне непонятно было, как бы мог в этом разобраться неспециалист. Что-то в этом разговоре заинтересовало меня — я и тогда не понимал, что, — и о чем-то я доктора не спросил. Но я тогда не хотел отвлекаться, потому что преследовал другие цели — меня интересовала роль порнографического журнала во всей этой истории. Теперь, лежа на верхней полке своего купе и подрагивая от коротких, жестких толчков тяжело разогнавшегося поезда, уносящего меня все дальше и дальше от конкретных вещей и событий, я попытался восстановить в памяти тот разговор и с другой стороны рассмотреть полученную от него информацию, чтобы понять, кого кроме врачей и фармакологов может заинтересовать тема его работы. И несмотря на то, что мои вопросы были целенаправленны, отвечая на них, доктор был вынужден объяснить некоторые моменты своих изысканий.

— Скажите доктор, — спросил я его тогда, — в своих исследованиях вы не касались группового секса?

Доктор немного удивился моему вопросу.

— Странно, — сказал он. — Странно, что вы задаете этот вопрос.

Он сказал мне, что это входит в тему его работы. Любое отклонение от психической нормы проецируется на все стороны человеческой жизни. Не наоборот, пояснил он. Лично он не исповедует пансексуальный фрейдизм, но считает, что в сексуальной жизни психическая болезнь, во всяком случае, в ранней стадии, проявляется особенно активно, и здесь можно получить богатый материал для исследований. Ну и для установления диагноза, разумеется. Он спросил меня, знаю ли я тему его работы. Я не знал. «Страх преследования за неадекватное поведение при неспособности к адаптации». В таком состоянии у субъекта нередко появляется желание анонимности, растворения в себе подобных, точнее, идентификации себя в них. Доктор снисходительно посмотрел на меня. Очевидно, в его представлении, я не дотягивал до уровня его пациентов, так, ординарный советский чиновник без страха и упрека и, уж точно, без комплексов — «Странно, что ВЫ задаете этот вопрос». Возможно, я достаточно адаптирован, чтобы не боятся преследования за неадекватное поведение, но душа — это совсем другое дело, иногда мне кажется, что любой нормальный человек должен был бы ненавидеть, желать истребить меня, как желали этого незабвенные товарищи моего счастливого детства. Стать анонимным, раствориться — это было моей детской мечтой, но идентифицировать себя в них. А групповой секс? Но доктор сказал, что это вторично, что в отличие от Фрейда (если я знаком с его трудами) он, доктор, не отнес бы это к гетеросексуальному комплексу: этот психологический архетип, по его мнению, изначально не связан с чувственностью — здесь он является только одной из составляющих синдрома. Впрочем, он говорил это лишь о том случае, когда мужчина стремится быть одним из двух или нескольких любовников одной женщины, а то и просто свидетелем. В групповом сексе субъект не обязательно осуществляет свое желание, как это сделал Кандавл, — чаще он все-таки не может решиться на это, — но тогда удовлетворяется тем, что настойчиво расспрашивает женщину (любимую женщину) о ее связях с другими мужчинами, пытается вовлечь ее в свои сексуальные фантазии, придумывает игры и, как это ни парадоксально, в стремлении к анонимности часто приходит к эксгибиционизму. Доктор сказал, что к его работе не имеет отношения обратное желание, иметь двух или больше партнеров противоположного пола. Он сказал, что это относится к «власти» и не входит в исследуемый им синдром. Но что касается стремления разделить... Я спросил доктора, достигает ли больной своей цели?

Доктор только посмеялся над моей наивностью.

— А разве в сексе вообще возможно достижение цели? — спросил он.

Потом он сказал, что происходит нечто совершенно противоположное, что пытаясь присвоить себе черты других людей, такой человек, напротив, наделяет их своими чертами. В сущности, он начинает плодить двойников. Он как бы расслаивается, его жизнь разлагается на ряд отдельных сюжетов, совпадающих лишь местами, какими-то небольшими участками. Такой человек существует как бы в различных ипостасях. Конечно, не до такой степени, как доктор Джекил и мистер Хайд... Он тогда на минуту задумался, а потом сказал, что, может, и до такой. Но главное, сказал он, что если человек стремится к идентификации себя в другой личности, то теряет способность идентифицировать себя в себе самом. Он теряет себя. Он не может адекватно оценивать события и предметы и как следствие — адекватно вести себя в обществе.

— Так что же все-таки раньше, доктор, курица или яйцо? — спросил я, заинтересованный темой.

— Что? — вернулся доктор как будто из небытия. — Вы о чем?

Видимо, я надоел ему своим любопытством, а может быть, в этот момент его посетила какая-нибудь новая идея.

Я сказал, что мы вернулись к исходной точке. Ведь сначала он сказал, что эта сексуальная патология появляется из-за страха преследования, вызванного неумением вести себя адекватно, а теперь выходит наоборот — патология вызывает неадекватность, так что получается замкнутый цикл.

— Нет, — сказал доктор, — здесь нет замкнутого цикла. Здесь диалектическое развитие: болезнь, а не просто отклонение от нормы, и я вовсе не говорил, что патология является первопричиной, но, появившись как следствие страха, она начинает питать его.

— Лента Мёбиуса, доктор, — сказал я.

Доктор усмехнулся.

Но главное, что я усвоил из того разговора, это то, что когда теряешь способность идентифицировать себя в себе самом, тогда ты начинаешь плодить двойников.

А вообще, все это было так, между прочим, и не это являлось основной темой нашего разговора, и я не стал фиксироваться на этом, просто, поскольку это касалось докторской работы, я пытался хотя бы в общих чертах понять, что это такое, или по крайней мере убедиться в том, что я не могу этого понять. А это говорило о том, что делом руководил некто, хорошо разбирающийся в вопросах психиатрии, или человек, знавший тему этой работы и понимавший ее важность, что, по сути дела, одно и то же. В пользу этого предположения говорил также и тот продолжительный телефонный звонок доктору, цель которого теперь не оставляла сомнений, но средства, детали, которыми неизвестный пытался заинтересовать Ларина, тоже указывали на его осведомленность в некоторых тонкостях работы доктора. То состояние, в котором, по описанию звонившего, пребывал его мифический протеже, являлось клинически чистым случаем именно того вида помешательства, которое доктор определил как страх преследования за неадекватное поведение при неспособности к адаптации. Я попытался увязать тему его работы с тем, что услышал в магнитозаписи, и, честно говоря, не обнаружил связи — эти записи только привели меня к вопросу о групповом сексе, потому что мне показалось — и я не ошибся в этом, — что речь шла о том самом порнографическом журнале или о его двойнике. Кроме этого я ничего не мог понять из этих записей, но психиатрия совершенно неизвестная мне наука, а парадокс — я неоднократно убеждался в этом — лишь до тех пор остается парадоксом, пока неизвестна логическая цепь, соединяющая два взаимоисключающих суждения. О психических состояниях субъекта непрофессионал может судить только на основании внешних проявлений, выдающих то, что лежит на поверхности человеческого сознания, — все, что происходит с человеком между его проявлениями, неизвестно мне. Ларин, наверное, хорошо понимал искаженную логику своих пациентов, и их абсурдные ответы не были для него неожиданностью, но я не мог в полной мере оценить остроумие и тонкость его тестов, то, что вероятно, было бы высоко оценено его коллегами. Однако доктор больше всего опасался как раз своих коллег.

На мой вопрос, в чем причина страха преследования за неадекватное поведение, доктор сказал, что прежде следовало бы задаться вопросом, в чем причина самого неадекватного поведения, основной же причиной последнего он назвал концептуальное отношение к социальной среде, неспособность своевременно реагировать на происходящие в обществе изменения, а в дальнейшем и замечать эти изменения. В общем, больной предпочитает оставаться в более устойчивом, привычном ему мире, даже сам творит и совершенствует этот мир, но что особенно интересно, он населяет этот мир собственными врагами и демонами, которые гораздо страшнее того, к чему он не пожелал приспособиться. Я сказал, что это вопрос уже, скорей, философский, и все мы в той или иной степени склонны населять мир своими страхами из нежелания примириться с чужими, но доктор ответил, что именно степенью он и занимается. В свете этого заявления мне стала более понятна, услышанная перед этим в магнитозаписи беседа.

В начале беседы доктор предупреждал испытуемого о том, что внушенное ему в ходе сеанса, останется в его сознании надолго. Поэтому он предложил пациенту избрать объектом беседы какой-нибудь незначительный предмет из имеющихся под рукой. Незначительный, но достаточно редкий, такой, чтобы по возможности уменьшить вероятность где-нибудь случайно увидеть его. Например, вот эту папку, на которой он, доктор, сейчас нарисует треугольник. Хотя нет, здесь слишком мало информации. Может быть, этот журнал? Доктор спросил испытуемого, согласен ли тот на эту маленькую и частную деформацию его восприятия.

Я услышал смех:

— Да, конечно, вряд ли я увижу где-нибудь еще этот журнал. А если и увижу, — я снова услышал смех, — я не думаю, что мне было бы так уж важно правильно его воспринимать.

— Нет, — ответил ему голос Ларина, — вы увидите его через месяц, когда мы будем проверять, так ли хорошо закреплено в вашем сознании внушенное вам и не имеет ли оно тенденции развиться в целый ряд аналогичных искажений.

— Я не понимаю, что вы имеете в виду, — в голосе пациента появилось некоторое беспокойство.

— Я еще точно не знаю, — ответил доктор. — Например, может случиться, что каждый раз, встречаясь с подобным явлением, вы будете искаженно воспринимать его.

— Мне бы этого не хотелось, — ответил голос.

— Я сам в этом случае должен буду остановить эксперимент, — сказал доктор, — поскольку я добиваюсь локального эффекта. Но пока вы согласны?

— Ну. Пока да, — ответил испытуемый, но уже без смеха.

Дальше следовал разговор не очень мне понятный, так как я не видел предмета беседы, но и не слишком интересный мне своими деталями, однако закончившийся тем, что испытуемый стал воспринимать видимое так, как это было внушено ему доктором, а не так, как до тех пор.

Как рассказал мне доктор, в конце этой беседы пациенту была сделана инъекция того самого препарата, после чего он был выведен из гипнотического состояния. Следующая запись, которую дал мне прослушать доктор, была сделана через месяц после сеанса внушения. Доктор спрашивал пациента о каком-то персонаже, на что тот ответил, что это десантник.

— Почему вы так думаете? — спросил доктор.

— Потому что здесь голубой берет.

Совпадение ошеломило меня настолько, что мне сначала даже в голову не пришло, что речь идет о том самом журнале.

— А может быть, он какого-нибудь другого цвета? — спросил тогда Ларин. — Ну, например, серый.

— Нет-нет, вне всяких сомнений, он голубой.

— Отлично! — сказал доктор. — А чем занимаются эти люди?

— Это маневры.

— Маневры? — повторил доктор. — Какие маневры?

— Ну... Военные маневры, — ответил голос. — Какие еще?

— А вас не удивляет, что они так одеты? — спросил Ларин.

— А как они должны быть одеты? — недоуменно спросил испытуемый. — Лето. Вы же видите, за окнами падает пух.

— Как видите, — сказал мне Ларин, выключив магнитофон, — я добился желаемого результата: эффект внушения, как я и ожидал, оказался локален. Пейзаж за окнами (заметьте, за окнами) воспринимается им без искажений, но то, что маневры происходят в комнате, не вызывает у него вопросов.

— А что там происходит в комнате? — спросил я. — Это что, порнографический журнал?

— Да, — подтвердил удивленный доктор, — догадались?

— И женщина — в голубом берете.

— В сером.

Несколько позже, уже после того, как доктор объяснил мне суть его работы, после его рассуждений о причинах неадекватного поведения, об идентификации себя в другой личности и о неспособности идентифицировать себя в себе самом, я поинтересовался у доктора, отчего он не применит свой метод для лечения несчастного Тетерина, которого мы перед тем навестили.

— Если бы Тетерин был просто наркоманом, — сказал мне доктор, — но вы видели, во что он превратился. Это стопроцентный сумасшедший. Я могу заменить его искаженные представления о событиях и предметах подлинными, вернее, теми, которые я считаю подлинными. Но это будут мои представления, выработанные моим опытом, а не его. Это значит сконструировать нового Тетерина, без его опыта, без его страданий и волнений, без его дурных привычек. И без творческой потенции, — сказал доктор. — Зачем мне такой Тетерин? Зачем мне зомби?

Что ж, может быть, доктор был и прав, хоть и жестоко было оставлять этого несчастного в его положении. Но может быть, он надеялся на что-нибудь другое, а что до расследования, то тоже неизвестно, сколько времени заняло бы это «исцеление». В одном я убедился: Ларин не укрывал у себя свидетеля, как это предполагал следователь. Он, правда, долго отговаривал меня от посещения, но в конце концов согласился.

— Ну, как хотите, — сказал он, — только предупреждаю вас: не возбуждайте больного. А вообще, все бессмысленно: там все равно ничего не возможно понять. Типичный паранойяльный бред. Совершенная невнятица.

Он подошел к двери, открыл ее, пропустил меня вперед. Мы прошли дугообразным коридором к выходу.

— Дайте мне ключ от двадцать шестой, — сказал доктор гориллоподобному типу, сидевшему за перегородкой.

Вахтер вскочил, открыл стеклянную дверцу щита, снял ключ с деревянным номерком, почтительно отдал его доктору. Мы вернулись в коридор, и, пройдя примерно до середины его, доктор отпер дверь. В дальнем углу довольно большой, пустой комнаты, недалеко от зарешеченного окна, на железной застеленной серым одеялом койке сидел и испуганно глядел на нас, какой-то лохматый, заросший чуть не до глаз бородой дикого вида детина. Вспухшие, короткопалые, с въевшейся чернотой лапы лежали на коленях.

— Пришли? — громким шепотом сказал он. — Не надо! Дайте еще денек пожить.

— Вот так каждый день, — обернувшись ко мне, сказал доктор. — Ему кажется, что его хотят убить.

— Черти! — опять громким шепотом заговорил сумасшедший. — Черти! Что знаете вы обо мне?

— Вы Тетерин? — сказал я. — Скажите, чего вы боитесь? Чего боится ваша жена Инна?

— Жена! — сумасшедший прислушался к своему голосу. — Жена-а-а! Что знаете вы обо мне? — повторил он свой вопрос.

— Вы Тетерин, художник, — сказал я.

— Зачем вы придумываете? — сказал он. — Если не знаете, так и скажите.

— Кто же вы? — спросил я.

— Я покойный Тимашук, — ответил он. — Муж Лидии Тимашук. Тараманов задавил меня своей личной машиной. Хотел задавить Лидочку, но перепутал, потому что у нас одна фамилия, и задавил меня. Вот почему я у вас в аду.

— Кто такой Тараманов? — спросил я.

— Будто вы не знаете, — с горечью сказал он. — Ну хорошо, я повторю вам. Тараманов мой сосед, а вы в заговоре с ним и вообще со всеми соседями: и с Маховыми, и с Еутиными, и с Блант. Потому что Блант еврейка и вы евреи — я же вижу. Евреи, черти и врачи-отравители. Сначала соседи травили меня, но они не умели и попросили вас, врачей. Какие вы врачи! — воскликнул он. — Вовси и Виноградов вы, вот вы кто.

— Мы не отравители, — сказал Ларин, видимо, провоцируя его на продолжение, — не отравители и даже не евреи и, уж конечно, не черти. Напротив, мы хотим помочь вам.

— Да-да, — саркастически заметил сумасшедший, — помочь! Сначала соседи помогали мне, а теперь вы. Они подсыпали мне в суп цианистый калий, а потом вы засадили меня сюда, чтобы отравить «циклоном Б». Вы думаете, я не слышу, как он шипит по ночам?

— Но если они травили вас цианистым калием, то почему же вы не умерли от него? — возразил я. — Ведь это смертельный яд и действует мгновенно.

— Хм! — высокомерно усмехнулся Тетерин. — Естественно, потому, что я принимал противоядие.

— Это человек в светло-сером приносил вам противоядие? — спросил я. — Это, кажется, был морфий в ампулах, так?

— Ха-ха-ха! — засмеялся Тетерин. — Вы хотите выведать у меня секрет? И хотите узнать, кто мне помогал? Не выйдет.

— Значит, Полковой, — сказал я.

— К сожалению, комполка не знал о ваших делишках, — злобно сказал Тетерин.

— Я имею в виду Колесниченко, — сказал я.

— Где Колесниченко? — крикнул Тетерин, пронзительно посмотрев на меня.

— Он убит, — ответил я. — Его сбила машина.

— Тот же почерк! — торжествующе воскликнул сумасшедший. — Сбила машина!

Доктор тронул меня за рукав.

— Оставьте эту тему, — сказал он, — немедленно оставьте эту тему.

— Эт-то Тараманов, — с мазохистским удовольствием проговорил мнимый Тимашук, — это Тараманов. Сначала он задавил Лидочку, потом меня и теперь безнаказанно творит зло. Полковник! — грустно сказал он, — Бедный неизвестный солдат! Ты погиб за правое дело — память о тебе да пребудет в веках.

— Послушайте, Тетерин, — сказал я, — но ведь вас задавили машиной. Если вы и так уже труп, то зачем же травить вас газом?

— Очень просто, — сказал он. — Потому что теперь я Тетерин. Был Тимашук, меня задавили, но я исхитрился и стал Тетериным. Теперь меня травят.

— Вы когда-то писали картины, — сказал я уже просто так, чтобы что-то сказать.

— Я нарисовал огромную картину, — сказал Тетерин, — но они, — он повернулся к забранному решеткой окну, — они ее уничтожили, — он откинулся через свою узкую койку и загрустил.

Да, видимо, доктор был прав, не желая применить к Тетерину свой метод, потому что потом, когда мы прослушали магнитофонную запись, я спросил доктора, возможны ли подобные искажения у здорового человека. Здорового и не подвергшегося такому внушению.

— Сплошь и рядом, — сказал доктор. — Время. Оценки. Прошлое всегда видится нам не таким, каким оно было на самом деле. Но этот дефект человеческого сознания не опасен — ведь прошлое не возвращается к нам.

Нет, это не так. Ты не прав, доктор. Это прошлое, оно возвращается снова и снова и в час, когда накаляются крыши, оно лежит на моем столе, и это прошлое — между настоящим и будущим. Дело врачей... Я тоже помню его. Этот несчастный — какова его степень участия в этом деле? В свое время, наверное, оно его потрясло. И вот... Разве прошлое не вернулось к нему, и боюсь, что в его настоящем виде. И разве оно не может вот так же возвращаться к другим? Или не так, а в виде угрызений совести даже за то, в чем ты не мог быть виноват.

— Зомби, — сказал доктор. — Отмыть его добела. Избавить от страданий и угрызений... Вы согласились бы на такой эксперимент?

Как сделать бывшее не бывшим? Так говорил Заратустра.

— Вам, впрочем и ни к чему, — сказал доктор, — вы здоровый тип. Я бы даже сказал, что вы клинически здоровый тип.

Его слова прозвучали двусмысленно и даже могли бы кому-то показаться обидными, но я не обидчив, да и он, сказав, понял двусмысленность своих слов.

Я засмеялся. Вернее, мы оба засмеялись. В своем летнем кремовом пиджаке и черных брюках доктор выглядел легкомысленно, как эстрадный администратор. Было жарко, и солнце стояло в зените. В эти дни оно все время стояло в зените.

И теперь, покачиваясь на жесткой полке тяжело несущего меня вагона и перебирая в памяти события и разговоры последних дней, я без особенного удивления вспомнил (просто отметил), что я, как и тот неизвестный мне испытуемый, так и не исправил своей давней, детской ошибки и в разговоре с доктором назвал берет голубым.

3

Но она была в голубом. Это точно, она смутилась, когда я взял его в руки. Она позировала ему в голубом берете. В голубом берете и в черных чулках — странное сочетание. Особенно, если учесть сюжет. Момент, взятый из журнала, зафиксированный в журнале и уместный там. Но здесь, на картине, он получил другое толкование, потому что был еще меч, важная деталь в этой истории. Меч, берет и чулки. Она позировала в этом берете и в чулках, но меч... Какое странное целомудрие. Оно напоминает мне белые полоски на загорелом теле, впрочем, они и были там, на картине. Я не успел спросить ее об этом, потому что тогда я очень торопился, меня ждали другие дела, не терпевшие отлагательства, а потом... Потом я напрасно ждал ее, валяясь с головной болью на диване. Она не пришла. Потом оказалось, что она и вовсе исчезла, ушла из общежития вместе с чемоданом, в котором остались чулки и голубой берет, впрочем, не являющиеся уликами. Ушла, как я понял, тотчас после разговора со мной. Это было шестое общежитие Университета на Мытнинской набережной, напротив плавучего кабака «Кронверк» — притона золотой молодежи, — общежитие для иностранцев, но я не спросил у следователя, зачем ему понадобилось селить Людмилу именно там. Сначала я подумал было, что возможно, он хотел посмотреть, не привлечет ли она чьего-нибудь внимания, поскольку все это дело касалось шпионажа, но такая мысль могла придти только в очень больную голову. Проще было бы оставить ее там, где она была, хотя, пожалуй, это могло бы кому-то показаться подозрительным. Я больше интересовался обстоятельствами ее исчезновения из общежития, так как у меня не было оснований сомневаться в ее искренности, и в телефонном разговоре я старался ничем не насторожить ее. Кто-то вызвал ее телефонным звонком, сказала ее соседка по комнате (одна из двух) и, вероятно имела в виду мой звонок, а на набережной к ней подошел какой-то человек и, следователь, не без интереса наблюдая мою реакцию, сообщил мне, что студентка так описала его: высокий, стройный светлый шатен (она употребила кальку с английского «темный блондин»), одет в светло-серый костюм, белую рубашку, галстук в косую полоску, на ногах черные ботинки. Ее подруга добавила, что очень голливудский тип: спортивный, загорелый, с серыми глазами. Наблюдательные девушки, но я так и предполагал.

Он вышел из машины («волги» черного цвета, которая только что подъехала), догнал ее и взял за локоть. Любопытная соседка Людмилы наблюдала эту сцену из окна. Ей показалось, но утверждать наверное она не могла, что Людмила как будто испугалась этого человека и пыталась вырвать руку, но он удержал ее. Несколько минут они оживленно о чем-то разговаривали. Потом они вместе подошли к машине, в которой еще кто-то сидел, но она не разглядела этого человека. Людмила села в машину, а светло-серый вернулся в общежитие. Одна из девушек пыталась протестовать, когда он спросил ее о чемодане, но он подвел ее к окну и позвал Людмилу. Людмила высунулась из машины и, махнув рукой, крикнула, чтобы та отдала. Девушке показалось, что она плачет.

— Но ведь это общежитие, в котором живут только иностранцы и стукачи, — сказал я. — Я знаю эту общагу — бывал там. В жизни не поверю, чтобы вахтер пропустил его туда и не спросил документов.

— Более того, — сказал следователь, — там оставляют документы на вахте, но вся беда в том, — следователь тяжело вздохнул, — что этот вахтер в тот же день умер.

— Как! — вскричал я. — Как умер! Отчего?

— Просто умер, — сказал следователь, — умер от инфаркта. Второго по счету. Вернулся домой, плотно поужинал, лег спать и умер. Дочка нашла его утром уже холодным. И это абсолютно точно, — сказал следователь, — просто нам не повезло.

Да уж, не повезло. Еще к ней заходил накануне какой-то в синем блейзере с клубной эмблемой. Брюнет среднего роста, коренастый, широкоплечий. То есть не заходил, а, по словам информатора, встречался с Людмилой у общежития. Они куда-то уходили, а вернулась она одна. Вот и все. Она исчезла, и это сильно смахивало на похищение.

Да, это было похоже на похищение, хотя на самом деле для исчезновения у нее могли быть свои причины. Мы же со следователем сделали все, чтобы обеспечить ее безопасность, а перед тем вообще вытащили ее из отделения милиции, куда она попала потому, что кто-то настучал, что в квартире № 13 без прописки и в отсутствие хозяина проживает неизвестная особа. Следователь повел себя правильно. Он сказал, что задержанная девушка нужна нам как важный свидетель, и ему очень жаль, если она уже расписалась под предупреждением, так как с нее придется взять совершенно противоположную подписку, то есть подписку о невыезде. Я тогда не понял, почему этот старший лейтенант с какой-то особенной фамильярностью извинился перед ней, назвав ее дамочкой, и, ухмыльнувшись, предложил ей проверить содержимое сумочки, все ли там, что ей необходимо. Я также не сообразил тогда, почему она вспыхнула на это его замечание, как будто хотела что-то сказать, но ничего не сказала, повернулась и вышла. Потом, когда мы уже сидели в машине, и она раскрыла сумочку, чтобы достать оттуда носовой платок, я заметил там серый томик Александра Грина — в этом-то и была моя ошибка. Роковая ошибка, черт возьми!

Потом она покраснела, когда уже в квартире следователь спросил ее о порнографии — не было даже секундного замешательства, когда он спрашивал ее об ампулах или порошке. Здесь ей было, конечно, чего бояться — ведь она, если ей верить, сама настояла на этом. И вдруг признаваться в этом случайному человеку, следователю. Вся история была настолько фантастична, что вряд ли он бы поверил.

Эта хрупкая блондинка... Было ясно, что она знает гораздо больше, чем говорит. Но она могла знать и не придавать этому значения. Однако берет, который она на моих глазах уложила в свой чемодан. Почему она так смутилась, когда я взял его в руки? Конечно, это могло быть и из-за картины, но и без того было понятно, что на картине изображена она. Странный наряд для этого сюжета. И еще: это ее движение, как будто она собирается перекатиться через холодный меч, разделяющий их. Перекатиться и обнаженной грудью лечь на грудь. И засмеяться. Или это не смех? Просто дыхание, смешанное с дрожью?

Но там присутствовал некто третий, невидимый, не изображенный, но на обнаженное бедро блондинки упала его тень. Если бы я имел возможность поговорить с ней... Но тогда у меня не было времени. И все-таки стоило бы еще с ней поговорить: может быть, расписать по часам, по минутам каждый день ее жизни у художника. Или, может быть, все-таки с ним? Ведь это его тень лежала на обнаженном бедре. Может быть, и с ним. Разве можно верить пустым словам блондинок?

Да, разве можно верить пустым словам блондинок? Эта сентенция на самом деле была мнемонической формулой, и мне сообщил ее когда-то тот самый следователь, везя меня по Загородному проспекту от дома одной из них, как раз той самой, которую я не застал. Ее тогда забрали в милицию, и мне было не до шуток, но теперь я вспомнил эти слова.

— Разве можно верить пустым словам блондинок? — сказал он мне.

— Что? — удивленно спросил я, но это оказалось всего лишь совпадением, и следователь тогда же расшифровал мне эту фразу: Рузовская, Можайская, Верейская, Подольская, Серпуховская, Бронницкая. Последовательность улиц по Загородному проспекту — только и всего. И теперь я улыбнулся, вспомнив эту формулу. Не тогда — теперь. Тогда и через пару дней тоже мне было не до смеха. Ангелы еще не прилетали ко мне на бесшумных пропеллерах и хрупкие блондинки не склонялись надо мной.

Да, разве можно верить пустым словам блондинок?

Он сказал, нет, не следователь, а тот который звонил, чтобы шантажировать меня, он сказал, что человек часто одно принимает за другое. Что ж, в случае с голубым беретом так и было, только это была моя ошибка, не ее.

— Привет, — сказал я.

— Ну, как там у тебя?

— А как должно быть? — спросил я.

— Тихо, спокойно, — ответил этот еще неизвестный тип.

— Ну вот, так и есть.

— Так и будет, — сказал этот тип.

— И это все? — спросил я.

— В общем, все, — сказал он. — Главное, чтоб нервы были в порядке.

— У меня в порядке, — ответил я ему.

Он помолчал тогда, он мог себе это позволить.

— Иногда человек принимает одно за другое, — сказал он. — Понимаешь, что я имею в виду?

— Нет.

— Ну, делает неверные выводы. Кто-то слушает этот бред и думает, что так оно и есть, а на самом деле просто мания преследования. Теперь понял?

— О чем ты?

— Людмила, — сказал он. — У нее все это налицо: раздвоение личности, слуховые и зрительные галлюцинации и так далее. Все, что она говорила об определенных людях, просто паранойя. Так что не бери в голову.

Он явно брал меня на пушку, он не мог знать содержание нашей беседы, которая произошла накануне. Конечно. И он предположил, что она сказала мне больше, чем сказала.

— Мне она не показалась параноиком, — осторожно сказал я.

— Это раньше, — сказал он. — Но с тех пор прошло некоторое время.

Я потряс головой. Черт. Мне показалось, что я сам что-то не так понимаю. Значит, и я здесь принимаю одно за другое? Мне захотелось пить.

— Где она? — спросил я, сглотнув непонятно что.

— Будешь себя хорошо вести, ничего с ней не случится, — ответил этот подонок.

— Говори, где она.

— Щас, — равнодушно сказал он. — И еще адрес секретного завода в придачу. Лучше послушайся моего совета и не дергайся.

— Какой в этом смысл? — сказал я. — Если я уже все знаю...

— Если б ты знал все, — прервал он меня, — тогда и разговор был бы другой. А ты не знаешь, где она, значит, знаешь не все. Повторяю, не дергайся, иначе ты ей только навредишь.

Что ж, в этом был резон. Я подумал, как много я, по их мнению, знаю. Подумал, что, по-видимому, достаточно много, если они решили позвонить мне.

— Но кое-что я все-таки знаю, — сказал я. — Почему бы вам не грохнуть меня на всякий случай?

— Чудак, — снисходительно ответил он. — Зачем зря светиться?

Конечно, он понял, что я блефую, но у меня в запасе был еще один козырь. Впрочем, пока такой же блеф.

— Хорошо, — сказал я. — Допустим, у меня есть то, что вам нужно. Может быть, мы встретимся и поговорим об этом?

— А что нам нужно? — мне показалось, что я вижу его гаденькую усмешку, одну только усмешку, без лица.

— То, что вы искали в моей квартире, — сказал я. Я подумал. — Вещественное доказательство.

По его молчанию я понял, что попал в точку. Главное, не проброситься на следующей карте. Я ждал.

— Вещественное доказательство чего? — наконец спросил он.

Я подумал: вещественное доказательство убийства? Нет, это доказательство убийца забрал. Тогда чего же?

— Опустим это, — сказал я. — Мы оба знаем, о чем идет речь.

— Хорошо, — в его голосе прозвучала осторожность. — Ты уверен, что это, — (он подчеркнул слово «это»), — ты уверен, что это у тебя?

— Я держу это в руке, — сказал я. Я подумал, что надо направить его по ложному следу, хотя они, конечно, все равно будут проверять, но если они пойдут на переговоры, я выиграю немного времени. — Я получил это от Стешина, — добавил я.

— А кто это? — равнодушным голосом спросил он.

— Парень, который мне кое-что рассказал.

— Вот как? И что же этот парень тебе рассказал? — в его голосе явно слышалась издевка.

— Ты хочешь получить ампулы?

— А сколько их у тебя? — спросил он небрежным тоном.

Я подумал, что у следователя должно быть как минимум две ампулы, по-видимому, две и было. Одну ампулу Стешин испортил сам — они это, наверное, просчитали. И кое-что они пытались найти у меня.

— Четыре, — сказал я.

— Многовато, — ответил подонок. — Мне столько не надо.

Черт! Я же сам только что, подсчитывая, учел ту ампулу, которую испортил Стешин. Черт!

— Эй, — крикнул я в трубку, но оттуда уже раздавались короткие гудки. Я положил трубку на рычаг очень осторожно, именно потому, что мне хотелось разбить ее о стенку. Я стоял возле аппарата, натужно пытаясь сообразить, что к чему. Где-то стало горячо: возможно, у Тетерина, но к нему путь был закрыт.

А собственно, почему она должна была выкладывать всю подноготную их отношений? В конце концов, это их личное дело — разве не так? Но мне казалось, что именно там, именно в их личных отношениях крылось что-то такое... Что-то, что как-то объяснило бы мне исчезновение Торопова, а это дало бы мне ключ и ко всему остальному. Что я мог бы спросить у нее? Опять-таки, я спросил бы, откуда появился этот журнал, и хотя появиться он мог откуда угодно, здесь он оказался не просто так, иначе зачем бы она стала брать его с собой? Она боялась, что ее обыщут в милиции, и все-таки не оставила его в квартире или не выложила из сумочки, если он был там. Ведь она открыла по требованию милиции, на что же она рассчитывала, беря? На то, что кто-нибудь вызволит ее оттуда? Кто? Правда, в конце концов так и получилось: мы со следователем нашли ее там. Но не на нас же она рассчитывала? На кого же? И почему этот человек должен был ее оттуда вытащить? Она без прописки, без определенных занятий, а следовательно, без прав. Нет, никого не было. Разве что этот, в синем блейзере... Кто он? Хотя это мог быть совершенно случайный человек: кто-нибудь из знакомых Торопова, да мало ли кто.

И только позже, когда этот журнал появился на столе у Людмилы, мне пришло в голову, что он может быть вещественным доказательством. Конечно, появление журнала в двух местах могло оказаться и простым совпадением, хотя это могло говорить о наличии целой партии таких журналов в Ленинграде, а это уже давало определенный след, но когда (позже) я рассказал об этом следователю, он сказал мне, что видел этот журнал, и спросил меня, знаю ли я, кто был моделью для съемок. Я не знал, и следователь, выждав паузу для эффекта, сообщил мне, что героиней этого фотоповествования является бывшая русская гражданка Людмила Бьоррен, натурщица, которая у одного художника познакомилась со шведом по фамилии Бьоррен и, выйдя за него замуж, выехала из СССР, но возможно, брак был фиктивным, потому что скоро она объявилась на Би Би Си с каким-то заявлением, содержащим сведения, представляющие государственную тайну. Эти сведения были опубликованы в западных средствах массовой информации, после чего один из ведущих советских ученых погиб при невыясненных обстоятельствах. Последовали многочисленные заявления от зарубежных правозащитных организаций, в результате чего советская делегация не была допущена на международный медицинский конгресс.

В ходе проведенного у нас расследования выяснилось одно очень неприятное обстоятельство: материалы, опубликованные Людмилой Бьоррен, были переданы ей капитаном КГБ, тем самым, который отвечал за их секретность. Это напомнило мне сюжет с Фельтоном и леди Кларик, но такие истории случались везде и всегда. Я поинтересовался дальнейшей судьбой предателя, но об этом следователь ничего не мог мне сказать.

— Думаю, ему дали лет двенадцать как минимум, — сказал следователь. — Есть специальная колония для сотрудников Конторы. Впрочем, кому я это рассказываю. А может быть, его вообще как-нибудь растворили — знаете, как это делается.

Я знал. Видно, бедняга очень сильно любил эту авантюристку, если пошел ради нее на предательство.

Да, Людмила Бьоррен, по-видимому, меняющая мужей, как перчатки, и никто не знает, сколько из них было фиктивных. Можно было бы предположить, что у нее мания преследования, и таким образом она меняет адреса и имена, но для чего тогда рекламировать себя через порнографические журналы? Она избежала уголовного наказания в Ленинграде, но выяснилось, что преступление, подпадающее под статью шестьдесят четвертую УК РСФСР, то есть «Измена Родине», она совершила уже не будучи советской гражданкой, так что, может быть, ее действия следовало квалифицировать как шпионаж: «Сбор сведений военного характера или сведений, составляющих государственную тайну, иностранным гражданином или лицом без гражданства» и так далее и тому подобное, но в тот момент, когда она добывала эти сведения, она была советской гражданкой, а выдала их будучи подданной шведского короля. Таким образом, неясно, какую статью можно было бы применить к ней, если бы она попала в руки правосудия. Она оказалась между двух статей: шестьдесят четвертой и шестьдесят пятой, но это, конечно же, только юридическая шутка, пример казуистики, не более, и следователь сам посмеялся над своими выкладками, но когда выяснилось, что моделью для журнала была Людмила Бьоррен, та самая, что была связана с врачом парома «Академик Юрьев» (а жена врача зарезана Полковым), это странное появление журнала там и там из совпадения превращалось в правило. То, что в похищении Торопова участвовал Полковой, наводило на мысль о том, что Торопов знал тайну этого журнала. Значит, этот журнал вещественное доказательство? Доказательство чего? Не мог же, в самом деле, кто-то собирать материалы, компрометирующие Людмилу Бьоррен, проживающую заграницей. Особенно после того, как она сама добровольно себя скомпрометировала, да и позирование для порнографических журналов не считается в Швеции преступлением. Нет, если доказательство, то как доказательство в деле о киднепинге. Но каким образом?

Все эти вопросы пришли мне в голову позже, когда я уже валялся у себя дома на диване и не мог пошевелиться без того, чтобы не началась тошнота. Сколько вопросов всплывает на поверхность после того, как тебе встряхнут мозги.

В конце концов я позвонил этой блондинке, чтобы задать ей некоторые из этих вопросов, и себя в своем жалком состоянии я собирался предъявить ей как убедительный довод против ее чрезмерной скромности. И чтобы не спугнуть ее, я ничего не сказал ей о журнале — просто сообщил ей, что у меня сотрясение мозга и за мной некому ухаживать (девушка из тупика к тому времени уже тоже пропала), и она согласилась. Она была обеспокоена моим состоянием (во всяком случае, так мне показалось по ее голосу) и спросила, как это вышло. Я объяснил ей, что шел по следу «гориллы» и кто-то зашел мне в хвост. Хрупкая блондинка сказала, что сейчас же приедет, но я напрасно прождал ее весь день. На следующий день, когда я позвонил ей снова, мне сказали, что вчера она выбыла из общежития, и, как я понял, после разговора со мной. С вещами, сказали мне, и я обиделся, как мальчишка, потому что помимо тех вопросов, которые я собирался ей задать, мне вообще было утешительно присутствие хрупкой блондинки у моего одра: Изольды Белорукой или Белорукой Людмилы...

Я лежал на диване и между двумя приступами тошноты принимался осыпать проклятиями хрупкую блондинку за ее бессердечие. В том состоянии я мог себе это позволить.

Позже, когда моя ревность (в общем-то, детская ревность) улеглась и способность рассуждать вернулась ко мне, я подумал, что на некоторые из этих вопросов я мог бы ответить и сам, другие вообще не имеют отношения к делу, но что касается журнала, то он неожиданно стал одной из важнейших загадок расследования. Была какая-то закономерность в его появлении в разных местах. Но это не все: у меня было смутное впечатление, что этот журнал связан еще с чем-то, уже встречавшимся мне; какое-то совпадение, какой-то настойчиво повторяющийся, но неуловимый мотив. Было также интересно отношение к нему разных лиц. Я не очень верил в то, что девочка из университетской среды может быть до слез шокирована таким журналом, тем более, что она не отбросила его и не сунула обратно в конверт, а внимательно просмотрела от первой до последней страницы. Правда, потом она выразила свое отношение к нему, когда прожгла лицо женщины сигаретой. Но вот вопрос: выразила ли она таким образом отношение к журналу? Может быть, к модели или к моему рассказу о женщине в голубом берете, к тому, что она могла принять за насмешку над ней? Над кем? А может быть ни то, ни другое, может быть на самом деле она пометила этот журнал, пометила, чтобы потом узнать его или чтобы кто-то узнал? Во всяком случае, вряд ли ее слезы стоит объяснять пережитым оскорблением, тем более, что там — и она знала это — журнал предназначался не для нее.

Теперь — хрупкая блондинка: предполагая, что она не вернется на квартиру Торопова (видимо, после визита светло-серого она оставаться там не могла), она пошла на риск и взяла журнал с собой в милицию, имея слабую надежду на то, что ее там не обыщут. Не взяла ничего из вещей — один журнал. Значит, он был чем-то важен для нее. Не патологическим же пристрастием к порнографии объясняется ее поступок? Мне не удалось узнать, каким путем этот журнал попал к Торопову, но позже я подумал, что исчезновение Торопова как-то связано с ним. Он, например, мог быть тайным шифром или паролем, и тогда Торопов знал его или, что вероятней, мог быть принят за посвященного. Что, если Людмила знала этот пароль и поэтому так странно реагировала на его появление? Вовсе не приняла его за мой ответ, потому что во всяком случае не должна была предположить, что журнал предназначался ей, но, увидев его, решила, что я один из тех, кто пользовался им как паролем и, следовательно, ее надежды на меня не оправдались. Но это же чистая случайность, Людмила. Ведь я по ошибке захватил с собой не тот конверт. Просто этот журнал был в таком же конверте, как и написанное мною для доктора письмо. Но зачем она достала его из конверта? Опять случайность? Привычка к механическим действиям? Она нервничала и ей нечем было занять свои руки во время важного разговора. Случайность, как если бы я вместо записной книжки достал из кармана удостоверение, по которому узнали, кто я. Но оказывается, у бандитов тоже бывают свои удостоверения. Настойчиво повторяющийся мотив...

Но если это пароль и если Торопов знал его, то для чего ему понадобилось писать эту странную картину? Чтобы кому-то оставить знак? Но эту картину могли точно так же уничтожить, как и журнал. И для чего моей хрупкой блондинке понадобилось позировать ему в таком странном наряде? Точно в таком же, как у блондинки в журнале. Черные чулки, берет, но при этом другая обстановка. И доспехи на припорошенном тополиным пухом полу. И холодный меч между Тристаном и Изольдой. Что это? Может быть, просто живопись? Смешно — порнографический журнал как источник вдохновения. Современный образ для традиционного сюжета. Что ж это может быть.

Итак, бандиты охотились не только за ампулами: им нужен был журнал, каким-то образом попавший к Торопову. Если кто-то где-то кому-то должен был предъявить этот журнал. Кто, где, кому, для чего? Чтобы получить ампулы? Журнал, удостоверяющий личность получателя? Сложно. Что-то другое. Что бы оно ни было, но Людмила знала, что. А зная, подумала, что и я знаю, и следовательно, я один из тех. Не пароль — шифр. Если он ввел в заблуждение Людмилу, то так же и кто-то другой мог обмануться. Кто-то принял Торопова за своего и таким образом раскрыл себя. Раскрыл слишком явно, слишком очевидно. И когда они поняли, что Торопов не тот человек, или кто-то из них узнал об ошибке другого, они испугались: ведь Торопов знал доктора — круг очень тесен, и, вероятно, в этом участвовал еще кто-то из художников. И, возможно, этот журнал не был заранее обусловленным паролем. Может быть, кто-то знал и должен был узнать Людмилу Бьоррен. И еще одно: настойчиво повторяющийся мотив. Но теперь под тяжелый и более ощутимый, чем слышимый стук колес мне наконец удалось поймать его. Это было слово секрет. Нет, это все-таки был пароль. Журнал, послуживший паролем, не должен был попасть в чужие руки.

Это было послание от Людмилы Бьоррен, и Людмила Бьоррен была в деле. Не исключено, что операцией руководила именно она. Она представляла ту фармацевтическую фирму или другую организацию, которая хотела завладеть лекарством.

Итак, по всей вероятности, операцией руководила Людмила Бьоррен. Руководила или координировала действия похитителей. Однако кто тот человек, который должен был узнать Людмилу Бьоррен в журнале? Вряд ли это Торопов: скорей всего, он узнал об этом журнале от Людмилы. Возможно, она и привезла к нему этот журнал. Было ли это тогда, когда она предупреждала его об опасности, или именно журнал ставил его в опасное положение, и поэтому она должна была предупредить его? Тогда это не она привезла журнал. Но если допустить, что Людмила знала, что журнал по какой-то причине (может быть, по ошибке, а может быть, нет) находится у него, тогда ее реакция на журнал предстает в несколько ином свете. Ведь, увидев его, именно меня она могла счесть тем человеком, которому был адресован пароль. Потому что — ты помнишь? — в жаркую летнюю ночь, когда накаляются крыши и тело как белая рыба бьется на простынях, иногда мне кажется, что это мы позируем для тех журналов. Эта женщина в сером берете... «Странно, — сказал тогда Прокофьев, — мне всегда казалось, что он голубой».

Так значит, по ее мнению, журнал как пароль был предназначен для меня, потому что это меня она приняла за того человека, который знал эту женщину еще в Ленинграде, потому что я еще до того рассказал ей о ней, о той, которой был оскорблен. И только одна деталь не соответствовала журналу, это берет, потому что, Прокофьев... Ну да, он сказал, что берет казался ему голубым. Но это всего лишь воображение, Людмила, воображение оскорбленного мальчишки — откуда же я мог это знать?

Тем не менее, она решила, что журнал предназначался мне, и можно предположить, что она его видела до этого, и, может быть, пометила, она отвезла его Торопову, но вероятней, что нет. Но почему, предупредив Торопова об опасности, она не предупредила доктора, хотя бы через Марину, если не могла сама? Впрочем, это понятно: в связи с этим ей пришлось бы слишком много рассказать, а она боялась подвести кого-то из своих друзей. Ведь она считала, что наркоман это жертва, а не преступник — вот хотя бы Стешин. Я попросил следователя проследить путь журнала от Полкового и дальше, но он сказал мне, что самого журнала не видел, а существуют лишь фотокопии, изъятые у Бенефистова, того самого, который поставлял продукцию гальтским глухонемым. Он показал мне насколько фотокопий скверного качества, но женщину, послужившую моделью, можно было узнать. На одном из фотоснимков расплывалось небольшое пятно, вероятно, в проявитель попала капля фиксажа, а может быть, на самом журнале был полиграфический брак. Там след журнала терялся, и если впоследствии он появился на картине у Торопова, то и здесь были обрублены все концы. Но Торопов... Торопов, знавший об опасности, угрожавшей ему, постарался оставить след. Однако к чему такие сложности? Не проще и не надежней ли было рассказать об этом доктору? Но если он не знал, о чем рассказать? Если Людмила не посвятила его во все подробности? Если только предупредила его, и только потом, почувствовав реальную угрозу, он поверил ей? Нет, ни одно из приходивших мне в голову объяснений не удовлетворяло меня. Из всех существующих предположений более или менее правдоподобным было одно: журнал был паролем или, скорее, сигналом к действию для кого-то, знавшего Людмилу Бьоррен, и, возможно, это был человек из окружения доктора, может быть, кто-то из его сотрудников. Но когда, прослушав магнитофонную запись, я догадался, о чем идет речь, потому что роль этого журнала все время занимала меня, и тема голубого так настойчиво зазвучала здесь, — да, когда я догадался, доктор, не знавший предыстории, был поражен. Но и я немало удивился, когда увидел, что все мои, казалось бы, опровергающие друг друга предположения оказались истинными. Да, этот журнал одновременно играл разные роли: у доктора он был пособием, подручным средством в его работе; он был ключом к его методу для тех, кто интересовался им; для похитителей он был паролем и сигналом к действию, и только Людмилу он ввел в заблуждение насчет меня, но в этом виноват я сам. Ведь это я дал лекарству кодовое название «Секрет», название такое же пошлое и затасканное, как «Людмила» или «Ассоль», просто потому, что это было первое, что пришло мне в голову, вернее, оказалось на конверте, который я держал в руке в этот момент, и в который было вложено письмо, заказ на это самое лекарство, тогда еще не имевшее названия. И это странное совпадение, что журнал, имевший отношение к докторскому эксперименту, журнал с таким же пошлым названием, как и то, которое я дал лекарству, как и чулки, лежавшие там до этого, оказался в этом конверте, — но откуда мне было знать все это тогда?

Только позже, уже прослушав магнитофонную запись, я догадался, о чем идет речь. Здесь не прослеживалось какой-нибудь видимой связи, но все в этом деле как будто втягивалось в какой-то водоворот, как будто стремилось к невидимому центру, и так бывает всегда, когда начинает выявляться какая-то закономерность. Конечно, меня интересовало, как попал к доктору этот журнал. Доктор сказал мне, что по его просьбе журнал достал ему один из его санитаров. Он вызвал к себе здоровенного обезьяноподобного амбала и попросил его рассказать мне, откуда журнал.

— Аппетитная девочка, — ухмыльнулся верзила. — Оставил бы себе, если б не святая наука.

Я попросил его уточнить, хотя уже предвидел ответ, разрушавший мою теорию. Санитар купил журнал в баре «Капитан Дюк», по-видимому, у несчастного Шарлая, отбывающего ныне срок за чужое преступление. Ну что ж, это давало мне новую версию взамен старой, и доктор подтвердил, что журнал исчез из его стола вскоре после похищения лекарства, хотя... Он боится утверждать это наверное, но может быть, наоборот, незадолго до похищения, и это было бы хуже, потому что говорило бы о том, что преступник, похищая ампулы, исходил из темы его работы. Впрочем, вряд ли, — сказал он, потому что он не верит в то, что Стешин знал, что именно похищает. Во всяком случае — да, он вспомнил — он обнаружил пропажу журнала позже. Наиболее вероятно, сказал он, что кто-то из санитаров стащил этот журнал (доктор улыбнулся) для своих нужд. У меня было на этот счет особое мнение, но я пока не стал делиться им с доктором. То, что он обнаружил пропажу журнала позже, еще ни о чем не говорило. Правда, не было смысла похищать журнал без текста, сопровождающего эксперимент, но кто знает, не была ли сделана копия?

Однако Людмила и Торопов, по-видимому, узнали суть эксперимента и узнали это от похитителя, хотя, возможно, через третьи руки, через Стешина, например. Итак, теперь, когда цепочка была восстановлена — Людмила Бьоррен, супруги Сурепко, Шарлай, — можно было с уверенностью сказать, что, только попав к доктору и будучи использован им в его работе, журнал приобрел значение документа. Но тогда коренным образом меняется роль Людмилы Бьоррен — из главного действующего лица она превращается в статиста: всего лишь модель для порнографического журнала, использованного доктором в его эксперименте. А кто сказал, что шпионка, похищающая секретные научные материалы, не может быть нимфоманкой? И все-таки странное совпадение: русская, проходившая в свое время по делу о шпионаже (или в самом деле нет «своего времени»?), теперь в совсем ином качестве появляется здесь, в докторском кабинете. В деле о шпионаже... Людмила Бьоррен, Сурепко, наркотики, порнография — все это косвенные, слишком хрупкие связи, но ничего более конкретного у меня пока нет.

Однако сам журнал вряд ли был целью для киднеперов. Они убили Стешина, похитили Торопова и Людмилу и, похоже, их заинтересовал не сам журнал, во всяком случае, не обязательно этот экземпляр. Если это международная банда, они могут найти его в Стокгольме. Я ехал в Гальт, и журнал лежал в моем атташе-кейсе, журнал с прожженной обложкой и желтоватым пятном на одном из первых кадров.

4

Я не знаю, откуда в России взялось это странное название Гальт, но город вместе с крепостью, впоследствии разрушенной, стал строиться в начале тридцатых годов прошлого века, а до этого в окрестностях было только несколько небольших селений, расположенных на внутренних склонах гор, образующих глубокую, открытую с одной стороны морю котловину. Говорят, что это название произошло от немецкого слова «хальт», слова, настолько знакомого каждому русскому в моем детстве, что даже удивительно, как этот город не переименовали сразу же после войны. Но тогда, в девятнадцатом веке, вряд ли кто-нибудь мог представить себе, как ненавистно станет оно (это слово) спустя сто лет, и, возможно, даже не сами немцы, а наместник Кавказа (тогда, кажется, генерал Ермолов) устроил этот город вместе с его названием еще быстрее, чем это сделал царь Петр с Петербургом, обратившись к немецким сектантам с краткой и выразительной речью, состоявшей всего лишь из одного слова «Halt». Очевидно, это было сделано для их же блага, так как в Турции, куда эти добровольные немецкие изгнанники направлялись на встречу с ожидаемым Мессией, могли и вырезать некстати явившихся иноверцев. Остановив здесь немцев, наместник взял на себя и заботу об их безопасности, для чего построил небольшую крепость, и оттеснил ненадежных окрестных горцев насколько можно дальше в горы. Может быть, это осевшие здесь немцы на разные лады — кто добродушно, а кто с досадой и иронией — повторяли этот генеральский приказ, пока он не устоялся как название всей окружавшей крепость котловины — сама крепость без затей называлась «Немецкой».

По другой версии (но она, кажется, возникла в эпоху борьбы с космополитизмом), название Гальт существовало задолго до появления здесь немецких сектантов, и, кажется, на языке здешних горцев оно означает яму.

Просуществовав некоторое время в виде небольшого аккуратного немецкого поселка из двухэтажных окруженных фруктовыми садами домиков, защищенный со стороны гор, Гальт вскоре стал собирать под свою опеку мелких армянских торговцев, ремесленников, греческих купцов, образовавших здесь нечто вроде своей колонии, — так что город еще тогда разделился на три основных района, из которых к моему времени сохранился только Армянский поселок, иногда иронически называемый Армянским Нью-Йорком, видимо за свою непролазную грязь и первобытную дикость построек. Позже (но я имею в виду все еще девятнадцатый век) здесь стали селиться отставные, отслужившие свой срок на Кавказе солдаты, чиновники, затем, по мере вытеснения горцев, предприимчивые русские и украинские земледельцы стали скупать на склонах гор большие участки под виноградники, а в сороковые годы в связи с открытием известной теперь на весь мир минеральной воды в город огромными толпами повалила петербургская и московская знать.

Эту воду еще в мое время подавали курортникам девушки в белых передничках и кружевных наколках в построенном в предреволюционные годы вокруг трех источников роскошном мраморно-стеклянном павильоне с непонятным названием «Каптаж», впрочем у местной публики оно не вызывало вопросов. В послереволюционное время было построено еще несколько каптажей, превратив таким образом это слово в нарицательное подобно примусу или патефону, но они уже не были столь великолепны, как этот крытый огромным стеклянным шатром, облицованный черным и белым мрамором павильон, да и стаканы здесь подавались не краснорукими девушками в крахмальных наколках, а выезжали из квадратного окошечка на узком рывками двигающемся конвейере. Впрочем, эти павильончики были выстроены тоже аккуратно и со вкусом, хоть и без дореволюционного буржуазного шика и великолепия. Было еще несколько источников в разных местах — один на ровной утрамбованной, песчаной площадке, под обрывом с проросшими корнями акаций, за Хлудовской больницей и нашей школой. Это была невысокая, размером со стандартный могильный памятник и похожая на него полированная гранитная стела с маленьким, не больше детской ванночки, бассейном, в которую из пасти бронзовой, прикрепленной к стеле львиной морды непрерывной и сильной, почти прямой струей била все та же гальтская вода, здесь, где ее можно было пить без стакана, просто, наклонясь и обливаясь ловить ртом, она казалась особенно вкусной. Здесь, возле этого источника, напившись и разогнувшись, я получил свой первый в жизни удар в лицо.

Это было еще не оскорбление, не обида — я просто ничего не понял, я опрокинулся назад, захлебываясь кровью, которая хлынула мне сначала в горло, а уже потом двумя струйками сбежала по верхней губе и подбородку. Я не сразу вскочил, я, скорчившись, полулежал, полусидел, на сырой, еще не успевшей пожухнуть (была осень) траве и, как будто готовясь чихнуть, таращился на трех мальчишек, трех оборвышей, фронтом стоявших надо мной. Двое были повыше с грязными и испитыми лицами, третий, немного поаккуратней их, расставив короткие ноги стоял посредине. Его блеклые, рыбьи глаза смотрели на меня не мигая, и широкое плоское лицо выражало требовательность и непреклонность. Я понял, что это он и ударил меня. Упираясь пятками и скользя, я немного отполз по сырой траве и встал. Я все еще ничего не понимал, я не понимал даже, что меня ударили, я хотел что-то сказать ему, но не знал, что — я был ошеломлен.

— Чтоб я тебя больше здесь не видел, — сказал он, — понял? Повтори, понял?

И только тогда наконец нахлынула обида, слезы брызнули у меня из глаз и смешались с кровью на моем лице, но мне показалось, что и во рту. Я сглотнул кровь.

Это было так давно, что сейчас нужен какой-нибудь особенный, неожиданный импульс (конечно, не размокшие крошки печенья petite Magdaline), чтобы вызвать во мне хотя бы слабый отголосок тех чувств, которые бушевали во мне тогда. Сейчас я только слегка поморщился, пропустив это воспоминание так же холодно, как и остальные, которые, казалось бы, должны волновать меня. Воспоминания вообще не мое занятие, я предпочитаю размышлять о вещах более насущных, но когда, вытянувшись во весь рост и скрестив ноги и заложив руку за голову, покачиваешься на жесткой вагонной полке, что-нибудь оттуда или оттуда приходит само собой, и мерно разматывает эту ленту, которая — ты на это можешь надеяться — не замкнется в кольцо.

Город же, превратившись в модный курорт, стал быстро расти, покрывая прежде дикие, только кое-где поросшие редким кустарником склоны садами, аккуратно вписывая сюда, небольшие усадьбы и павильоны, там и там выросли четырех и пятиэтажные, но, тем не менее, довольно живописные среди пышно разросшейся зелени, дома. В тридцатые годы, когда Гальт был объявлен одной из всесоюзных здравниц, в городе началось бурное строительство крупных комплексов-санаториев, называемых, как правило, именем того ведомства, на которое была возложена ответственность за их возведение, но потом, уже при Хрущеве, получивших более простые и удобные имена, однако были и другие, неофициальные, названия, связанные с контингентом отдыхающих или с необычной формой: такие как «Медик», «Гайка», «Корабль», названный так из-за огромной остекленной апсиды, нависшей, как корма, над крутым горным склоном — этот санаторий (не помню, как он назывался до этого) потом и правда переименовали во «Фрегат». Особенности горного рельефа и обильная растительность смягчали суровость этих конструктивистских и пролеткультовских сооружений и здесь они не выглядели особенно уродливо. Даже сталинская Каскадная Лестница с мрачным памятником Дзержинскому, воздвигнутым на исходе эпохи, не производила слишком гнетущего впечатления.

Тогда же, в тридцатые, под предлогом перестройки района семью Прокофьевых переселили в другую квартиру из немецкого домика, в свое время полученного будущей бабкой Прокофьева в приданое от ее отца, гальтского немца, управляющего чьим-то имением. Домик же, якобы подлежавший сносу, впоследствии был поделен между двумя семьями — военкома и начальника горотдела милиции. Он и до сих пор сохранился, но кто там теперь живет, я не знаю. Возможно, это была просто сделка между семьей Прокофьева и военкомом, потому что именно он жил до Прокофьевых в той квартире. Этот довольно большой, капитальный, двухэтажный дом на разновысоком цоколе, фасадом выходил на спускающуюся вниз улицу Балабана (до сих пор не знаю, кто он такой); от угла, вдоль узкого, ограниченного забором из дикого камня, прохода, по всему цоколю тянулась деревянная, иногда прерываемая остекленной верандой терраса; третья его стена, почти целиком покрытая диким виноградом, выходила в обширный, сложного периметра двор, состоящий за исключением этого дома из одноэтажных, разнородных, прилепившихся друг к другу построек. Принадлежавшие Прокофьевым две больших комнаты, составлявшие квартиру 58, начинались в бельэтаже и к углу дома плавно переходили в первый этаж. Вход был из бельэтажа, где на высоту цоколя поднималось несколько каменных ступенек, а дальше из общих сеней вход еще в одну квартиру, то есть прямо комнату, где жили две незамужние пожилые женщины, сестры Шумахер. Комнаты Прокофьевых были обставлены скудно, какой-то стандартной советской мебелью: никелированная кровать, шкаф, большой раскладной стол, несколько жестких стульев, да еще топчан, покрытый свисавшим со стены ковром, на котором висела двустволка «зауэр» и маленькая семиструнная гитара — вот и все. Но может быть, Прокофьевы по каким-то причинам обновили обстановку уже после войны, потому что должны же они были что-то вывезти из обжитого немецкого домика. Может быть, пианино — о нем я как-то забыл. Зато стены были плотно увешаны масляными этюдами Прокофьева-отца. Он любительски занимался живописью и даже передал эти свои способности сыну, но они так и остались втуне. Иногда по воскресеньям, потому что летом в обычные дни он допоздна задерживался в Подсобном Хозяйстве, отец уходил через парк куда-нибудь в горы, не слишком далеко, во всяком случае, не дальше Верхнего Седла, откуда открывался великолепный вид на город и на море и на старое немецкое кладбище — оно часто появлялось на его этюдах. Он уходил по Баязету в своем синем пиджаке и измятых белых брюках, в соломенной шляпе с самодельным этюдником через плечо. Он никогда не требовал внимания к своим картинам, возможно, они и не были так хороши. Сейчас я не могу этого сказать. Позже некоторые из них висели у Виктора, остальные, сложенные в стопки и перевязанные шпагатом, пылились там же, дожидаясь неизвестно какого успеха, но вряд ли дальнейшая судьба этих этюдов волновала отца Прокофьева, когда он уходил в горы писать их.

В дальнем углу, точнее, в закоулке нашего довольно большого двора прятался маленький однокомнатный домик Суворовых, пожилой бездетной четы, которые казались нам уже совсем стариками, но дяде Ване, хоть и совершенно седому, вероятно, было не больше пятидесяти лет. И хотя Суворовы, люди дореволюционного воспитания, находили общий язык и с другими обитателями нашего двора, единственная семья, с которой они поддерживали постоянные и теплые отношения, были Прокофьевы. Может быть, это была тайная солидарность двух бывших подпольщиков, распространившаяся и на семьи а может быть, просто взаимная симпатия приличных и воспитанных людей, что так естественно в нашем пролетаризованном обществе. Крошечная квартирка Суворовых была вся заставлена старой — не думаю, впрочем, чтоб антикварной — мебелью, цветные литографии в темных деревянных рамочках и тарелки с пастушками и купидонами были развешены на синих с проблесками истершейся позолоты стенах там, где для них еще оставалось место; на резном буфете среди фарфоровых пасторальных сценок старинный немецкий барометр с фигурками девочки и мальчика в тирольских костюмах. Фигурки стояли в отдельных полукруглых нишах, барометр действовал, и на дождь из своей ниши показывался хмурый мальчик, а девочка с улыбкой выходила на вёдро. И был еще целый сундук дореволюционных детских журналов «Путеводный огонек», вероятно, выписывавшихся когда-то для кого-то из них, но ставший и для нас любимым чтением тех лет.

Остальные граждане нашего густонаселенного двора мне не очень запомнились. Помню, что была какая-то патриархальная армянская семья, военный, живший над нами во втором этаже и потом купивший у матери Прокофьева оставшуюся после отца машину, какие-то молодые люди в рубашках-сеточках и какие-то молодые женщины с сеточками на головах. Иногда кто-нибудь подходил к крыльцу Суворовых участвовать в наших ежевечерних посиделках. Для нас с Прокофьевым эти посиделки были одним из главных, хоть и полузапретных удовольствий. Когда темное гальтское небо со всеми играющими звездами опускалось на наш двор, освещенный только по периметру слабыми пятнами из окон, соседи как кучка заговорщиков, собирались в кружок у суворовского крыльца, и искры, иногда вылетавшие из самовара были так же загадочны, как те, что однажды и, как мне казалось, очень давно, брызнули в темноте ночи на одной из пересадок, когда отец, спотыкаясь о чемодан, который он нес в одной руке, другой тащил меня через пути. Сноп искр и пронзительный крик «кукушки», фонарь с огарком свечи в руке проводника и его черная с серебром фуражка, тамбур с запахом смоченного угля (уже тогда была эта ностальгия), а здесь захватывающая темнота, такая, что, даже два огромных ореха в глубине двора кажутся ее черными сгустками, и в этой темноте вдруг резкий звук сдвигаемой пластинки и несколько тактов бравурной мелодии, долетевшей из открытого окна и там же раздавшийся короткий смех и такой же короткий, обрезанный с двух сторон разговор, внезапное молчание и прочертившая блестящую царапину упавшая звезда. Кто-то показал пальцем — и все застыли. И общее выражение на поднятых небу лицах. Замедленный детский экстаз.

И, может быть, в те дни стояла жара, такая же, как сейчас, и солнце стояло в зените, и у Суворовых, к которым мы то и дело забегали смотреть на барометр — хмурый мальчик все прятался в своей нише.

5

Я понимал, что Стешин в своем рассказе кое-что утаил от меня, а кое-что просто не успел рассказать. Его связь с бандой, охотившейся за лекарством, фирмой, как он ее называл, была очевидна. Другое дело, какого рода была эта связь и когда она образовалась. Видимо, он, похищая лекарство, действительно не знал, что берет, но гангстеры знали. Они знали, что похищено и кем похищено — откуда они могли это узнать? Остается только предположить, что они не нашли лекарство там, где оно должно было быть, то есть у доктора. А, не найдя, им нетрудно было вычислить, кто его взял — Стешин для этого самая подходящая кандидатура. После этого они стали искать на рынке, где он бывал, и утвердились в этом. Но Стешин был связан с Полковым, а Полковой связан с Гальтом, и Стешину об этой связи было известно. И Стешин знал о подпольной лаборатории в Ленинграде, если это не миф. Но не миф, если она действительно существует, значит, сырец перерабатывается в Ленинграде, во-вторых, выстраивается интересная линия: Гальт — Ленинград — Стокгольм. Банда торговцев наркотиками заинтересовалась случайно украденным лекарством? Да, Полковой, наверняка знал, что это было. Ведь этот подонок на мой вопрос ответил, что им нужны были все ампулы, они хотели быть уверены, что ничто никуда не ушло, во всяком случае, нигде ничего не осталось. Значит, они предполагали существование конкурентов, и, может быть, конкуренты были. И связь Гальт — Ленинград идет через Полкового, а Ленинград — Стокгольм через Сурепко. И Сурепко был связан с Людмилой Бьоррен. С другой стороны, с кем-то из докторского окружения. А Полковой? Полковой узнал о планах Сурепко, возможно, через его жену, которую после этого убил. Он не мог перехватить этот бизнес — у него не было связи со Стокгольмом, — но навязал ему сотрудничество. И тут неожиданно вмешался Стешин. Ясно, что это случайность, и он украл лекарство не по их заданию, иначе ампулы попали бы прямо к ним. Конкуренты? Да нет, не было никаких конкурентов. Они боялись, что ампулы попадут к Людмиле, а от нее к Марине. И к доктору. И боялись, что Стешин заговорит. Что ж, им было чего бояться.

Но лекарство мог взять и сам доктор — откуда они могли знать, что это не так, ведь не отчитывается же он перед своими подчиненными? В принципе узнать это возможно, но тогда это должен быть человек из ближайшего докторского окружения, ну, как минимум, лаборант. Что ж, если это кто-то из них, то ему нетрудно было и вычислить Стешина.

Другой вопрос: почему Стешин незадолго до своей смерти уволился из института? Ведь здесь он имел хоть и небогатую, но постоянную кормушку. Боялся того самого человека из докторского окружения? Если он знал его, то, скорей, тот должен был его бояться. Впрочем, это также могло бы послужить причиной убийства. Ведь Стешин мог бы рассказать обо всем доктору. Слить информацию — в таких случаях самый верный способ обезопасить себя. Шпионы не мстят. Правда, логика наркомана необъяснима, а, лишенный наркотика, Стешин, и вообще, мог впасть в панику. Собственно, он и был в панике, когда я его встретил. Тогда им владело одно желание — скрыться. Впрочем, сам ли он уволился? Я спросил доктора, действительно ли Стешин ушел от него по собственному желанию, и он сказал мне, что предложил Стешину написать заявление, хотя вполне мог бы отдать его под суд. Он подтвердил мое предположение о том, что Стешин воровал наркотики из шкафа в его кабинете.

— Это что, так легко? — спросил я.

— Ну, видите... Дверь в мой кабинет закрывалась обычным ключом, а лекарства, в том числе и наркотики, лежали в шкафу, правда, тоже запертом, но, как оказалось, в него легко можно было проникнуть, если сдвинуть верхнюю часть — он из двух половинок. Стешин просто вынимал заднюю стенку (она едва держалась в пазах) и брал наркотики. В умеренных количествах, — сказал доктор. — Поэтому я не сразу и заметил.

— Но он все-таки должен был иметь ключ от кабинета.

— Он его имел. Это не так уж сложно, — сказал доктор. — Я же говорю, что ключ самый обыкновенный, вот такой.

Он достал из кармана связку ключей и, перебрав ее, показал мне один. Ключ, действительно, был самый обыкновенный.

— А как вам удалось его поймать? — спросил я. — Вы что, все-таки в конце концов заметили, что пропадают наркотики?

— Нет, — сказал доктор, — я заметил это после пропажи лекарства, из-за которого весь этот сыр-бор. Там была всего одна коробка, и когда я хватился...

— А вам не пришло в голову, что кто-то охотится именно за этим лекарством?

— Нет, — сказал доктор, — я сразу понял, что это Стешин. Больше некому. На коробке и на ампулах была маркировка обыкновенного полуторапроцентного морфина. Никто бы не догадался. Стешин сам не знал, что он украл. Возможно, потом он и понял, что это нечто... не совсем то. Лекарство хоть и содержит морфин, но есть и другие ингредиенты, которые вызывают стойкие галлюцинации. В общем, это другое лекарство.

— А как случилось, что на ампулах с этим лекарством оказалась маркировка морфина? Не лучший способ засекретить его.

— Дело в том, — сказал доктор, — что я собирался провести серию экспериментов с наркоманами. Вид таких ампул должен был вызвать у них доверие.

— Понятно. А почему вы все-таки не сообщили тогда об этом следственным органам? Ведь это важное дело.

— Ну. Во-первых, я был уверен, что препарат уже проскочил у Стешина под видом наркотика. Была слишком мала вероятность, что он попадет в руки заинтересованных людей. А потом... Стешин, в общем-то, не преступник — просто наркоман. И так человек достаточно несчастный. Кроме того, здесь есть еще одна деталь. Соображение личного свойства. Дело в том, — сказал доктор, — что его отец был когда-то моим учителем. Генерал-майор Стешин, один из крупнейших специалистов в области морфологии, членкор. Сейчас он смертельно болен. Рак. Мне не хотелось делать ему перед смертью такой подарок.

Грустный разговор. Я не стал делиться с доктором своими догадками насчет его окружения, хотя очевидно, утечка информации где-то была. Думаю, что для него это тоже было очевидно.

Потом недостающая ампула все-таки нашлась, она оказалась у следователя вместе с конвертом, и он даже не представлял, что это такое. Но все-таки он не зря ел свой хлеб. В общем, «Секрет» остался секретом, это дешевый каламбур, но лучшего мне не приходит в голову, тем более, что я сам выдумал это название, и мной же составленное письмо лежало в моем атташе-кейсе в желтом конверте с улыбающейся Ассолью и черной надписью «SECRET».

6

За опущенной рамой окна далеко по краю равнины дрожал и плавился горизонт, чуть ближе темнели кое-где редкие островки лесозащитных полос среди пологих, прорытых желтыми оврагами склонов, сбегающих к пыльной проселочной дороге, вьющейся вдоль нашего пути. Над дорогой, по кромке невысокой, поросшей травой насыпи, по узкой желтой тропинке, ковылял, отставая, велосипедист. Жизнь за окном нашего поезда была дискретной, состоящей из отдельных, связанных только общим пространством предметов и сценок — какая-то диорама, которую можно будет увидеть без изменений, если снова проехать по этой дороге. Но, может быть, все и на самом деле так, если это не я, а тот мальчик в матроске стоял на ковровой дорожке с мокрыми следами веника, когда-то темно-красной с двойными, как рельсы, белыми полосками ближе к краям — теперь она выцвела и истерлась до белесоватой нитяной основы, видимо, ее не меняли с тех пор, как я (или тот мальчик?) стоял на ней, уходящей далеко в обе стороны — можно было выбирать. Я пошел туда, где из открытой двери купе громко звучала исполняемая несколькими мужскими голосами песня, и остановился у окна, напротив, искоса поглядывая на них. Я бы и, не глядя, узнал их, то есть узнал же — кто из нас тогда не знал и не пел этой песни? Кто из нас тогда не обожал их? Да, конечно, я их узнал. Они пели:

Мотор весь пламенем пылает,

Кабину лижут языки.

Судьбы я вызов принимаю

Простым пожатием руки.

Замирая от восторга, я вслушивался в эти мужественные и трагические слова. Конечно, это были летчики, настоящие летчики, истребители или штурмовики, которых я потом перепутал с другими, с теми, кому, наверное, тоже хотелось выглядеть героями, и они многих ввели в заблуждение. Это была одна из самых страшных ошибок в моей жизни, но тогда я ее еще не совершил. Темно-красная дорожка и «рельсы» по ней уходили в обе стороны длинного коридора, а я стоял, делая вид, что не смотрю на летчиков, что мне, и вообще, нет до них никакого дела, и я сам по себе просто стою здесь, у окна, а на самом деле, замирая сердцем и исходя неразделенной любовью и грустью, прямо-таки впитывал их в себя. Их было трое. Двое, сидевших спиной по ходу поезда, были в белых бязевых без воротничков рубахах, на третьем, сидевшем на противоположной полке, поближе к двери, был еще расстегнутый китель с погонами и с орденскими планками на левой стороне груди. Две нашивки, за тяжелое и легкое ранения, были на его рукаве. Я смотрел на них, и в моей памяти еще осталось странное впечатление, как будто тогда я одновременно, как это бывает во сне, видел и этих героев, поющих в купе, и широкий пейзаж, медленно проплывающий за окном коридора, за моей спиной. Обширное и светло-зеленое поле с какими-то холмами вдали под почти безоблачным небом. Голубое, оно было как раз таким, в каком позже громко зальются жаворонки и проводят их. Я стоял, и мне казалось (и сейчас еще кажется), что я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь пел так красиво, а может быть, я, и правда, до того раза ничего красивей не слышал, и это впечатление вместе с прощанием осталось во мне до сих пор. Они пели эту песню на два голоса, точнее, исполнив вторым голосом весь куплет, потом еще повторяли отдельно две последние строчки первым.

Меня достанут из обломков,

Поднимут на плечи каркас,

Зальются в небе птицы громко,

Последний раз проводят нас.

И снова высоко и печально летчики повторили:

Зальются в не-эбе птицы гро-омко,

Последний раз проводят нас.

Я тоже как будто прощался с ними навсегда. Я еще не знал этого, но уже от самого их пения мне было пронзительно грустно. Тот, что был в кителе, посмотрел в мою сторону. На столике стояла початая бутылка коньяка, три стакана в поездных подстаканниках, блестела смятая фольга. Летчик встал и, взяв со стола большую плитку шоколада, шагнул и стал в дверях.

— Хочешь? — улыбаясь, он протянул мне плитку.

Я был воспитанный мальчик. Меня приучили ни у кого ничего не брать, и я стеснялся, но мои глаза выдавали меня.

— Бери, — весело сказал летчик в какой-то очень свойской и обаятельной манере. — Ну, бери-бери, я и так вижу, что ты мужчина.

Польщенный, я заулыбался, взял шоколад. В это время из нашего купе вышел мой высокий отец. Он увидел в моей руке плитку, перевел взгляд на летчика, слегка улыбнулся ему, как бы извиняясь за меня.

— Ты хоть поблагодарил? — спросил он.

Не помню, сказал ли я ему спасибо или нет, потому что в этот момент летчик заметил орден на пиджаке отца, стал серьезен.

— Летчик? — спросил он, кивнув на орден. Мало у кого кроме летчиков были такие ордена.

— Подпольщик, — ответил отец. Слово, которое тогда еще только появилось, и звучало несколько непривычно.

— Так давайте к нам, подпольщик! — воскликнул летчик, широко оборачиваясь к двери своего купе.

— Спасибо, — улыбнулся отец. — С удовольствием бы, но нам уже выходить.

— Ну что ж, — летчик развел руками, — жалко. Отличный парень, — он кивнул на меня и показал большой палец, — и настоящий мужчина, — добавил он. — Будет летчиком, когда вырастет. Ты ведь не будешь подпольщиком, а?

И довольный своей шуткой, он засмеялся, крепко подмигнул мне и вернулся в свое купе.

Зальются в небе птицы громко,

В последний раз проводят нас.

Я стоял. Последний раз я провожал их. Последний раз я любил летчиков, а потом я до боли, до сердечной дурноты ненавидел их.

7

В вагоне-ресторане пришлось минут пятнадцать дожидаться свободного места, и когда появилось целых три, они оказались как раз за столиком моей соседки по купе, полнеющей, приятной наружности женщины, крашенной или подкрашенной блондинки лет пятидесяти, той самой, что при знакомстве назвалась юристом-жилищником. Сейчас я заметил, что она говорит с небольшим южным акцентом, впрочем, заметным только в произношении гласных. Во всяком случае, слово Гальт она выговаривала достаточно твердо, хотя, вероятно, более правильно, то есть на немецкий манер, его произносили местные жители. Она встретила меня с радостью, показавшейся мне несколько преувеличенной, учитывая то, что мы расстались менее получаса назад, но это можно было отнести за счет ее южного происхождения или долгой адвокатской практики, а может быть, это было просто свойство характера. Она, и правда, оказалась уроженкой города Шастова, где она провела детство и юность вплоть до окончания института. Она сказала, что училась в ВЮЗИ, так как ей было поздно учиться на стационаре, нужно было зарабатывать на жизнь, да и вообще в университет ей с ее анкетой было тогда не поступить. Вот еще одна из реалий тех времен: заразная болезнь, называвшаяся оккупацией и требовавшая длительного карантина. Да что говорить — и то было счастьем, что ей удалось после нескольких лет всякой черной работы устроиться секретарем в шастовский суд. Уже потом, проработав там несколько лет, да и то к тому времени, когда пункт об оккупации был отменен, она, посылая документы, в ВЮЗИ (Всесоюзный Юридический Заочный Институт), боялась, что их не примут — Фемида строго относится к прошлому своих служителей. Она охотно прощает грехи, но не страдания.

Шастов, город, даже немного побольше Гальта, хотя из-за своего географического положения и не такой популярный, во время войны был так же, как и Гальт оккупирован немцами. Это была важная узловая станция и потому здесь были сосредоточены крупные силы вермахта, и при освобождении велись особенно жестокие бои, отчего город и станция сильно пострадали. Во время этих боев (лес рубят — щепки летят) погибли от родных бомб и родители моей попутчицы. Вообще в ее биографии не было ничего необычного или героического, она была такой же, как у многих ее сверстников, и даже относительно благополучной. Выпускной бал накануне войны, а дальше, по советской классике, полагались бы, гимнастерка, пилотка, скатка, винтовка, кирзовые сапоги, — но этого уже не было, а были растерянность, страх, стремительное приближение немцев, круглосуточная работа отца, который занимался эвакуацией предприятия — сами эвакуироваться не успели. Потом — оккупация, регистрация всего работоспособного населения города, принудительное трудоустройство. Она получила направление на сельскохозяйственные работы, и это было хорошо потому, что удавалось иногда воровать. Иначе бы не выжили, сказала она. Такие рассказы я когда-то слышал не раз, во время наших ночных посиделок у суворовского самовара, да и в других разговорах взрослых, даже в очередях — ими были полны те времена. Но с тех пор, как и многое из своего детства, я успел забыть, и теперь оно казалось мне не моим, а как будто прочитанным в книгах или услышанным сквозь сон.

— Я не был в оккупации, — сказал я, — был в эвакуации с мамой, — и вспомнил, что в детстве не раз повторял это в каких-то анкетах. Это было жалкое алиби Прокофьева, сына предателя и врага советских детей. — Да, я был в эвакуации, — сказал я.

Я подумал, что первым моим отчетливым воспоминанием, моментом, с которого моя память стала последовательной, был поезд, на котором мы с мамой возвращались домой, и если бы мы находились на пятьсот километров южнее, это был бы тот же поезд, в котором я ехал сейчас. Но моя попутчица продолжала, и, глядя на нее, трудно было представить, что она рассказывала о себе.

Когда закончились сельскохозяйственные работы, ей опять повезло. Один знакомый ее отца, врач, которого наши потом посадили, устроил ее к себе, в немецкий госпиталь санитаркой, где кроме того, что она получала зарплату, могла еще подкормиться на кухне. Я, кажется, что-то слышал об этом докторе, кажется, он был из Гальта. Я спросил ее, не из Гальта ли он, и она подтвердила. Да, этот доктор, он был из Гальта, и его семья (его самого я так и не увидел) жила в нашем дворе. Это были пожилая, аристократического вида, черная дама, ее дочь, учительница немецкого языка, но не в нашей школе, а в женской № 1, и девочка года на два младше меня, она потом училась в той школе. Старинная, благородная семья — даже одна из станций на гальтско-шастовской линии носит их имя. Я помню, были какие-то слухи, какие-то тихие разговоры, но, кажется, без осуждения, не то что с отцом Прокофьева, предателем и фольксдойче, который при немцах носил фамилию матери — аусвайс фигурировал как доказательство, — но дело до суда не дошло, он умер в тюрьме, по справке, от воспаления легких. А тот врач (дама сказала, что он отсидел свой срок и вернулся, но спустя какое-то время стал сильно пить), тот врач, в начале войны по какому-то недоразумению не попавший на фронт, был мобилизован немцами и лечил немецких солдат и во время оккупации многим помогал лекарствами, а потом, во время отступления он не эвакуировался вместе с госпиталем, а вернулся в Гальт к своей семье. Его арестовали сразу же после прихода наших войск. Да, это был тот самый доктор. Вернувшись, я его не застал.

— Чухонцев? — спросил я даму.

— Нет, Болотов, — сказала она, — Его жена Чухонцева.

«Вот как? — подумал я. — Значит, его жена, эта учительница, осталась на своей фамилии или вернула ее после того, как мужа арестовали. Обычное дело». Потому что, у той девочки, которую я знал, была фамилия Чухонцева, что, впрочем, тоже не лучше, потому что старая дама была вдовой Чухонцева, профессора и помещика, известного благотворителя, это его имя, то есть имя его имения носила та железнодорожная станция, и, наверное, в свое время его жена была рада сменить свою фамилию на менее известную в этих местах. Я вспомнил, немецкую фамилию бабки Прокофьева, которую ни родители, ни учителя несколько позже, когда дело уже началось, не афишировали, и хотя в таком маленьком городе как Гальт трудно было что-нибудь скрыть, все-таки маленькие сексоты, мои бдительные одноклассники, ничего об этом не узнали, поскольку дело отца Прокофьева так и не дошло до суда.

А эта дама, она потом потеряла работу, после того как ее поймали на воровстве и месяц продержали в тюрьме (тут уже никакой доктор не мог помочь), а потом началась отправка рабочей силы в Германию, и ее, молодую, здоровую, мобилизовали. Их держали в помещении той самой школы, которую она закончила (я вспомнил, что в нашей школе было тоже гестапо — странное у них пристрастие к школам) и девушки, кто со страхом, а кто, наоборот, с надеждой, с часу на час ожидали отправки. Она даже не представляет, что было бы, если б отправили. Наверное, вернувшись, отсидела бы порядочный срок в лагерях.

— А не вернувшись?

— Не знаю, — дама посмотрела в окно, покачала головой, вздохнула. — Не знаю, — повторила она. — В те годы... Такой патриотизм... Впрочем, не знаю, как бы я поступила. Не знаю даже, какой бы я была.

— Наверное, блондинкой, — сказал я.

Она засмеялась.

— Шутите, — сказала она. — А между прочим, — она серьезно посмотрела на меня, — в оккупации это избавляло от многих хлопот. Блондинка, значит не еврейка. При немцах... Не сразу, но потом. — Дама задумалась. Видимо, вспоминала.

— Я знаю, — сказал я. — Конечно, понаслышке. Ну, и читал там и там. Бабий Яр и еще...

— Бабий яр, — сказала дама. — Сколько этих яров. Под Шастовом тоже бабий яр. Это еще чудо, что удалось спасти маленьких. Об этом потом писали и не раз. Особенно в хрущевские времена.

— Оттепель, — я усмехнулся.

— Один немец, — сказала дама. — Шастовский немец. Нет, гальтский. Он работал у них. Делопроизводителем в комендатуре. Не знаю, как у них называлась эта должность. Но это был крючкотвор. Любой наш судья позавидует. У немцев ведь все точно, дотошно, у них так не подтасуешь, как у нас. Наверное, был старой школы юрист: умел оперировать с документами. Вот и наш поезд в Германию не ушел только благодаря ему. Немец. Трудная фамилия, я уж теперь не помню. Наверное, старый, еще из тех немцев, и тем не менее потом посадили. И некому было заступиться, хотя все знали.

Я не стал спрашивать, откуда знали. Если б знали, то его расстреляли бы еще немцы. А то, что потом узнали... Слухи, слухи... Иногда бывает, вдруг с удивлением обнаружишь, что какие-то давно устаревшие сведения, еще в детстве усвоенные истины или заблуждения, просто так, потому что ты ни разу не вспомнил о них, все это время, как на полке, просуществовали в твоем мозгу. И даже эта приличного возраста дама-адвокат все еще живет легендами тех лет. Я сказал, что документы оформляют неправильно по разным причинам, иногда из соображений секретности, например. Я вспомнил о своем атташе-кейсе, открыто лежащем на сетке над моей полкой, и понадеялся, что он цел. Вообще-то следовало бы взять его с собой, но с другой стороны, такая предосторожность могла броситься в глаза моим соседям. Никто из них не вызывал подозрений, но все-таки...

— Да, — сказал я, — бывает, что документы оформляют неправильно.

Дама снисходительно улыбнулась и сказала, что ей как адвокату не надо объяснять такие вещи, но это был не тот случай. Этот немец знал, что делает. Он был связан с местным подпольем, а может быть, и с центром и за свою диверсионную деятельность даже был награжден. Позже он подвергся несправедливым репрессиям, но потом был реабилитирован. Посмертно, правда. Трудная фамилия — не могу вспомнить.

— Диттбернер? — сказал я.

— Точно, — сказала дама, — Диттбернер. Вы, похоже, сами из этих мест.

8

А в том разговоре с доктором я спросил его, знает ли он от чего умер Стешин. Доктор знал.

— Он резко увеличил дозу наркотика, — сказал он. — Это странно: опытные наркоманы обычно так не поступают.

Я пока не стал говорить доктору о том, что это было убийство, это не имело прямого отношения к нашему разговору. Я спросил его, мог ли Стешин знать шифр сейфа в его квартире, потому что тогда он мог бы кому-нибудь сообщить его. Я помнил этот сейф. Я видел его открытым и закрытым, это был старинный шкаф какой-то иностранной фирмы, кажется, с шестизначным кодом — я запомнил это, когда доктор при мне открывал его, но я не видел, какие цифры он набирал. Он стоял тогда слева от меня, справа от входа, а я повернулся к доктору, когда он подошел ко мне. Потом его позвали к телефону, но я не помню, успел ли он тогда закрыть этот сейф. Во всяком случае, я еще оставался в комнате, а потом туда вошла «английская королева», потом, кажется Людмила, а потом туда вернулся Ларин, так что комната ни на секунду не оставалась пустой. Да, кажется, сейф был все-таки не заперт, потому что доктор, вернувшись, еще достал оттуда какие-то бумаги и потом при мне положил их в свой кейс. Потом я еще раз видел этот сейф открытым — я не успел увидеть, было ли в нем что-нибудь, потому что тогда мое внимание отвлек лежавший рядом с ним на ковре конверт, а когда я пришел в сознание, сейф снова был закрыт.

— Вряд ли, — ответил доктор на мой вопрос о сейфе, — хотя полностью не исключаю. Но зачем это Стешину? Наркотики я хранил тогда в шкафу. Шифр? — он пожал плечами. — Это ему могло понадобиться только в том случае, если он работал на какую-нибудь организацию.

— Но вы сказали мне, что лекарство тоже хранилось в шкафу.

— Видите ли, — подумав, сказал доктор, — обладание одним лекарством само по себе ничего не дает. К нему необходимы дополнительные материалы: курс лечения, тесты и прочее. Все это хранилось в сейфе.

— Но, имея в руках лекарство, можно понять, что это такое?

— М-м... В какой-то мере, — сказал доктор. — Вернее так: специалист задумается о его назначении. Но все равно необходимы рабочие материалы. Дело в том, что я разрабатывал рецепт этого лекарства, исходя из общего курса лечения, а не наоборот. Вы понимаете? Лекарства ведь не появляются сами по себе. Правда, имея лекарство, зная его возможности, можно догадаться о задачах. Это не дало бы медику конкретных результатов, но могло бы навести на мысль о существовании принципиально нового психотерапевтического курса. Теперь понятно?

— В общих чертах, — сказал я, — но я не думаю, чтобы мне надо было в деталях.

Итак, все это подтверждало мою версию о шпионе. Ни обычный судовой врач (очевидно, не психиатр), ни тем более примитивный бандит Полковой, не могли просто так заинтересоваться лекарством, содержащим терапевтический процент наркотика. По всей видимости, они были достаточно хорошо информированы, если, получив лекарство, затеяли похищение докторских материалов. Раскрыть это дело было моей прямой задачей, но Людмила вряд ли могла принимать так близко к сердцу эту шпионскую операцию, и мне до сих пор не совсем понятно, зачем она привела меня туда. Потом я подозревал, что там находится кто-нибудь, кто как-либо замешан в этом деле или что-то знает. А она привела меня для того, чтобы показать мне место преступления. Место, где назначено преступление. Но она ничего мне не сказала потому, что не знала, кто я. Видимо, по ее мнению, я должен был что-то знать, чтобы что-то понять, и, может быть, она ждала моей реакции: знаю ли я, о чем идет речь. А может быть, я нужен был ей там, чтобы не быть в другом месте. А может быть, я просто был нужен ей там. Если бы я что-то знал насчет того места, я должен был бы задать ей прямой вопрос, такой вопрос, на который можно ответить только ДА или НЕТ, и по этому вопросу она поняла бы, тот ли я человек. Но я просто не знал, даже недоумевал, зачем она привела меня туда. Может быть, для того, чтобы посмотреть на меня в докторской обстановке, или спровоцировать на какие-то действия — тогда ей самой не нужно было вести себя с такой демонстративной таинственностью. Это было слишком нарочито, когда она вдруг стала такой странной и отрешенной. Она вышла в ту комнату, где были картины, и заперлась там. Запираться, для того чтобы смотреть картины? Ну, мало ли для чего женщина может запереться? Например, чтобы поправить чулок, или для того, чтобы выйти на балкон и поднять руки над головой. Поднять руки, чтобы коснуться волос. Чтобы привлечь мое внимание? Или привлечь внимание кого-то другого? Нет, это было в другой комнате, но это не имеет значения. Мне все равно было бы обидно, если бы было так. Я постарался вспомнить, кто и что делал там в это время. Нет, среди гостей не было никого, кто мог бы внушить подозрение, и кроме того все они сидели на месте. Доктор беседовал со мной о картинах, а потом ушел к телефону, когда я рассматривал их.

Теперь я подумал, что, может быть, они, да и я тоже, стерегли эту комнату с докторским сейфом, следили, чтобы она не оставалась пустой. Но из этого следует, что Людмила предполагала, что кто-то хочет покуситься на сейф, более того, знала или думала, что знает, кто это может сделать. Возможно, это был я. Она тогда вышла на балкон и подняла руки над головой, чтобы поправить прическу или, может быть, просто коснуться волос, и в этот момент она напомнила мне ангела, моего темного ангела в городском пейзаже.

Но, видимо, сейф интересовал ее лишь постольку, поскольку он был предметом вожделения банды. Ее, как и покойного Стешина, гораздо больше интересовала другая сторона деятельности бандитской шайки: вовлечение в наркоманию и каким-то образом связанные с этим похищения людей, — и ключевой фигурой в этом деле до своей смерти был Полковой. Но я надеялся, что Полковой не единственная связь гальтского поставщика с подпольной лабораторией, ведь был какой-то человек с нерусским именем, о чем мне успел незадолго до смерти рассказать Стешин. Он что-то слышал об этом человеке, но от кого, я не знаю. Может быть, просто подслушал чей-то разговор. Этот человек с нерусским именем жил в Гальте. И в Гальте до ареста жил человек с нелепой фамилией Бенефистов, промышлявший порнографией и даже имевший сеть распространителей в лице местных глухонемых, так что в наших масштабах это можно было назвать порнобизнесом. Но об этом Бенефистове больше ничего не было известно, и вообще, от него, по словам следователя, было мало толку. Он не сказал, от кого получал наркотики — видимо, страх перед сообщниками был достаточно силен. А тот человек с нерусским именем... Да мало ли в таком городе может быть нерусских имен. В городе, где полно греков, турок и горцев всех национальностей, не говоря уж о немцах, которые теперь, впрочем, в меньшинстве. Но это также мог быть какой-нибудь армянин или осетин — у них встречаются самые фантастические имена. Со мной в школе учились Ромео, Наполеон и даже Дубровский, не фамилия Дубровский, а Дубровский Абарцумян. Но это — в сторону. Мне не нужно было искать такое удивительное имя. Там было что-то обычное для зарубежной Европы и редкое для России, может быть, что-нибудь немецкое, а кстати: может быть, это был гальтский немец, какой-нибудь Роберт или Генрих? Довольно распространенные у русских немцев имена, но все же достаточно редкие у нас, чтобы привлечь внимание. В общем, этого человека надо было искать среди армян, грузин, осетин или немцев — горцы предпочитают мусульманские имена. Такие имена были в том списке, что дал мне следователь, но я сразу отверг их. К тому же эти горцы торговали травой. Стешин, очевидно, имел в виду не мусульманское и не армянское имя. Нет, он, кажется, говорил о европейском имени из тех, которые редки у русских. Там были такие имена: как раз и Роберт, и Генрих, и это были настоящие имена, хотя один из них был русский, а другой осетин. Потом Бамбино (очевидная кличка), Джек (я сначала подумал, что тоже кличка, сейчас так иногда сокращают имя Евгений, но оказалось, что это полное имя, Джек Петросян), Родриго, Людовик, Арнольд. Может быть, кто-то из них. И этот человек, возможно, был связан с химфармзаводом, потому что в окрестностях Гальта не было плантаций опийного мака, во всяком случае, на моей памяти их не было. Да и вообще, морфин был фабричного производства. Он должен было уходить с химфармзавода, с того самого, куда я теперь направлялся.

В другой комнате... В другой комнате произошло небольшое перемещение, но никто не ушел, и новых лиц кроме доктора не прибавилось. Валера длинной рукой указал мне на мое место, приглашая садиться, но я поблагодарил, сказав, что хочу посмотреть в соседней комнате картины, и предложил ему составить компанию. Я заметил, что Людмила с досадой посмотрела на меня, и понял, что сделал что-то не так.

— Спасибо, — сказал Валера. — Я все это много раз видел еще в мастерских. Прекрасно, но я лучше послушаю музыку, это меня не так утомляет.

Его снобизм вызвал у меня улыбку, но я постарался замаскировать ее любезностью.

— Завидую вам, — сказал я, светски наваливая себе полный стакан льда. — Вот у меня ни одного знакомого художника. Налить вам?

Валера отрицательно мотнул головой. Я налил себе. Мне почему-то было немного неловко. Я взял с полки магнитофонную кассету, с коробки мне ободряюще улыбнулась Ассоль. Я улыбнулся, но не ей, а про себя. Она был точь-в-точь, как та, на конверте, видимо, вырезана оттуда и вставлена под плексиглас.

— Что это? — спросил я.

— Это? — Валера открыл коробочку, с недоумением прочел надпись на карточке. — «Bonny M», — закрыл коробку. Видимо, не собирался ее ставить.

— Эта Бонни так выглядит? — спросил я, показав на блондинку.

Валера долго смеялся. Вероятно, он принял это за удачную шутку, но я не понял, в чем она заключалась. Все же посмеялся за компанию.

Людмила нервничала. Я подумал, что хрупкие блондинки очень чувствительны: никогда не знаешь, что их взволнует. Я закурил, взял свой стакан и спросил Людмилу, пойдет ли она со мной. Она сказала, что присоединится чуть позже. Я пожал плечами и вышел.

9

В купе несмотря на отодвинутую до конца дверь было жарко. Мой пожилой сосед, впрочем, еще не достигший пенсионного возраста, лежа на своей (нижней) полке в синих тренировочных штанах и белой майке, листал, видимо, купленный только что «Крокодил» — мы с моей спутницей встретили разносчика в коридоре предыдущего вагона. Он бросил на нас быстрый и острый взгляд сквозь круглые стекла очков в тонкой, золоченой оправе и опять вернулся к своему журналу. Я заметил, что плечи и руки у него покрыты ровным загаром и мышцы тугие и рельефные, как у гимнастов. Его светлые, слегка поседевшие волосы были подстрижены «ежиком», и я мельком подумал, что он, наверное, военный, но тогда почему он едет в обычный санаторий без всяких льгот? Не стал особенно на этом задерживаться. Юноша, стоя лицом к своей уже оголенной полке, заталкивал какие-то вещи под приоткрытую крышку лежащего на ней чемодана — в Харькове ему было выходить, — дама тяжело плюхнулась на свою полку и, взяв книжку в мягкой обложке (какой-то дамский роман), стала обмахиваться им. Я посмотрел на лежащий на сетке атташе-кейс, посмотрел за окно — там мелькала пестрая зелень лесозащитной полосы. Я взял с сетки лежавшие рядом с кейсом сигареты и вышел в коридор. Рассказ дамы, да нет, сам поезд, приближение к Гальту опять возвращали меня в прошлое, и я подумал, что никуда не деться, потому что все это во мне, и хорошо тому, у кого есть семья, тому, для кого мир существует не во времени, а в пространстве. Нет, в том-то и дело, подумал я, что нет времени, потому что если бы было, то и я в нем мог бы быть вчерашним и сегодняшним, проживающим день за днем, но постоянным, уверенным, что это я. И пространства тоже нет. Для меня, того, которого я ищу, нет пространства, а только поверхность кольца. Кольца Мёбиуса. Она замкнута, как эта ковровая дорожка, как рельсы по которым поезд, куда бы он ни направлялся, все равно привезет меня в Гальт.

Моя командировка на гальтский химфармзавод, в сущности, была дополнительным оплаченным отпуском. Я достаточно хорошо помнил этот завод, хотя там особенно и нечего было запоминать. Он располагался почти в центре города, но был скрыт в лощине между невысокой, плоской, поросшей кое-где редким кустарником возвышенностью, Кубанкой, и полого поднимавшимся городским районом, от которого был отделен безымянной горной речкой, мелкой и быстрой, катящейся по каменистому дну, по середине слишком широкого и глубокого для нее русла, но иногда после прошедших в горах дождей, поднимавшейся бурлящим желтым потоком почти до края сложенных из дикого камня стен, укреплявших ее берега. Завод был небольшой, для самого города никакого значения не имел и во времена моего детства его разве что случайно могли упомянуть среди городских предпрятий. Тогда это была пара продолговатых, двухэтажных, крытых шифером зданий красного кирпича и еще одно оштукатуренное, с железной трубой — котельная, к которой в те времена подвозили в цистернах мазут. Да был еще одноэтажный административный корпус, пересекавший ложбину от обрыва до железных ворот, рядом с которыми, уже над каменной стенкой берега была проходная. Со стороны речки завод кроме этой стенки ничем не был огражден и со стороны обрыва тоже. Не было и никакой вооруженной охраны, только в дневное время вахтер, а ночью сторож с собакой — видимо, завод не выпускал ничего сколько-нибудь ценного или опасного. Возможно, с тех пор что-нибудь и изменилось, а тогда нам, компании городских мальчишек ничего не стоило спуститься туда по обрыву или перебраться по двум утепленным трубам, переброшенным через речку с другого берега, чтобы поболтаться по заводу, заглядывая в зарешеченные окна цехов, пока кто-нибудь не замечал и не выгонял нас. Иногда нам удавалось набрать на заводской свалке всяких совершенно бесполезных непонятного назначения предметов, бракованных ампул с каким-нибудь неизвестным лекарством, всяких стеклянных и резиновых трубочек, стеклянных же кранчиков с притертыми пробками, которые мы потом не знали, как употребить, иногда попадались шприцы, и если кто-то выгонял нас оттуда, наша добыча все равно оставалась при нас. Да, возможно, теперь этот завод выглядит солиднее и охраняется более строго, а в те годы мало кто в нашем городе слышал о наркотиках и вряд ли кто-нибудь употреблял их. Правда, на это невысокое плато между Объездной и тем самым ущельем, где находился завод, постоянно приходили для какого-то странного общения пугающие, искореженные и полусумасшедшие калеки, но их ежедневное присутствие там вряд ли имело отношение к заводу, скорей, их привлекала уединенность и заброшенность этого пустыря. Ведь в те времена, о чем я, правда, узнал много позже, морфий легко можно было купить в каждой аптеке по простому рецепту. Хотя что мы могли знать об этих несчастных? Иногда в наших редких поездках (разумеется, с родителями) в Шастов или немного дальше мы видели их в поездах, а родители даже подавали им. Отчаянные и хриплые, они пели свои слезные песни про войну, про сестренку Вальку, про умирающего в лазарете молодого лейтенанта, но тогда эти несчастные встречались на каждом шагу и мало у кого вызывали сострадание. Там, на пустыре они скандалили и пили и иногда делали друг другу уколы морфия (выходит, мы все-таки что-то знали об этом), но для чего они это делают мы не знали, и у нас на эту тему тогда не возникало вопросов. Все же мы догадывались, что это что-то запретное и страшное. И страшны нам были сами эти люди, страшны их необычные хриплые голоса и истерические интонации, их испитые лица, их заскорузлые, опухшие пальцы и лоснящиеся черной грязью стеганные телогрейки, которые даже в самую сильную жару они снимали только затем, чтобы сделать укол. С трудом протыкали задубелую кожу, матерились, долго ковырялись иглой, пытаясь поймать истонченную, обескровленную вену, наконец находили, тоненькая красная ленточка взбегала внутри захватанного стеклянного цилиндра, разлохматившись на конце, превращалась в красное облачко, которое заполняло цилиндр и, плавно сокращаясь под давлением поршня, уходило вниз и исчезало. Это было завораживающее зрелище, но калеки нас не стеснялись. С отрешенными, какими-то потусторонними лицами, с белыми, как бельма, глазами сидели молча и только изредка перебрасывались между собой короткими, непонятными репликами. Кто-нибудь вставал и, падая на каждом шагу на выставленные костыли, ковылял неизвестно куда и зачем по глубоким ухабам и буграм этого пыльного, скудно поросшего редким кустарником пустыря — вполне вероятно, что им было запрещено появляться на центральных улицах и в парке, чтобы не оскорблять своим видом отдыхающих на этом всесоюзного значения курорте. Они были в полном смысле отверженными, но все это проходило мимо нас. Мы больше боялись, чем жалели их. Так же боялись, как и других: наших сверстников, воспитанников спецдетдома, круглых сирот, чьи отцы погибли на фронте, а матери в оккупации или под бомбежкой. Наголо остриженные, в серой одежде и с серыми лицами мальчики и стриженные чуть подлинней девочки в сползающих коричневых чулках — их иногда откуда-то и куда-то проводили строем или они приходили так же, строем на пляж. Нас не подпускали к ним близко их воспитатели, и родители запрещали своим детям водиться с ними. Но мы с Прокофьевым были еще слишком малы, и нас это не касалось. У нас было много своих интересных дел. Две дикие абрикосы «жердели» росли посреди клумбы в нашем дворе, и нужно было подобраться к ним, не повредив георгин; на площадке аттракционов выстроили цилиндрическую деревянную башню для мотоциклиста, а рядом давал представления укротитель диких зверей Баядерский, полуголый человек в красных шелковых шароварах и чалме, с браслетами на мускулистых руках, под которыми — шептались — он скрывал шрамы от львиных зубов; новенькие школьные учебники и портфели, приготовленные к началу нашего первого учебного года, ждали своего часа, и готовилась к открытию школа, бывшая гимназия, в которой когда-то учился великий русский писатель, а во время оккупации варварски разместилось гестапо. Но гестапо, то, что осталось от него, нас с Прокофьевым в это время, пожалуй, больше интересовало, чем имя великого писателя. Здание бывшей гимназии было пустым и пахло краской — там заканчивали ремонт. Но рядом было второе здание, поменьше — в нем, по рассказам дворовых мальчишек, переживших оккупацию в Гальте, находились те страшные камеры, в которых пытали подпольщиков. Это было захватывающе жутко, и, по тем же рассказам, в одном из застенков до сих пор оставались врытые в землю ножки электрического стула, и стены в нем были доверху покрыты коркой запекшейся крови, но мы с Прокофьевым, оказавшись в этом подвале, ничего такого не обнаружили — может быть все это уже убрали и отчистили — и мы так и не нашли, чему ужаснуться. Зато в этом подвале нашлось много полезных вещей — куда больше, чем на химфармзаводе: откуда-то взявшиеся связки красных солдатских погон, катушка с телефонным проводом, губная гармошка, противогаз, разноцветные, похожие на карандаши запалы от гранат, которые у нас все-таки хватило осторожности не бросать в специально разведенный костер — рассказывалось немало историй об оторванных руках и ногах. Мы просто принесли нашу добычу домой, и отец Прокофьева отобрал их у нас. Мы понимали, что не имеем права обижаться на него. Тем не менее наши экспедиции в школу повторялись еще несколько раз, но ничего ценного мы там больше не нашли. Обычный мусор: манерки, фляжки, немецкие каски, но они тогда валялись на каждом шагу, да еще немецкий электрический фонарик, к которому было невозможно достать батарейки. Все это мы называли трофеями — все немецкое тогда называлось трофейным: и велосипед «диамант», на котором Виктор приезжал за мной по воскресеньям, и машина Прокофьевых, маленький «опель-кадет», купленный отцом по какой-то льготе, и аккордеон, на котором сосед играл одну и ту же трофейную песню «Розамунду».

И еще был вокзал. Чистый и бездымный вокзал курортного города, куда допускались только электропоезда. Сюда не ходили громозвучные и пыхтящие мощные паровозы, и даже «самый лучший» из них «Иосиф Сталин» (была такая песенка) сюда не ходил. Здесь, на вокзале был другой Сталин, поставленный в полукруглой нише в стене старинного здания, выходящего широкими, низкими окнами на перрон. Он был установлен там раньше того, голубого, нет, и тот, как позже сказал мне Прокофьев, никогда не был голубым, а этот... Он был поменьше, для того чтобы поместиться в нишу, устроенную еще при строительстве здания, наверное, не для него, а для какой-то совершенно другой, безотносительной, скульптуры, может быть, какой-нибудь женщины в томной, курортной расслабленности, что-нибудь в стиле «Модерн», как и весь этот вокзал, — да этот Сталин был меньше и проще, во френче и сапогах, он скромно стоял в занятой им нише и держал в руке свою знаменитую трубку, и уж этот точно не был голубым. Он был бронзовым или крашенным бронзовой краской, не страшным и не величественным, домашним, и мы не обращали на него внимания. Он прятался в нише со своими усами — и погода в Гальте стояла солнечная.

И был еще пляж, бесконечный, ровный, из белого песка, непрерывный почти до самого мыса, там его перерезала проволочная сетка, потому что этот участок относился к санаторию МГБ, вознесшему свои белые корпуса над обрывом на краю гальтского парка. Мы боялись ходить туда, хоть нам и интересно было вблизи посмотреть на этих загадочных людей, разведчиков и суперменов, но это современное слово. Одного мы увидели, но теперь я думаю, что он был не из тех, иначе зачем бы он стал с таким знаком сидеть на общественном пляже? Он не купался. Немного дряблый, с ленинской лысиной на голове, в широких трусах и в майке (мы сначала не поняли, почему) он сидел на плетеной лоскутной подстилке, подальше от берега, в том месте, где уже никто не загорал, и смотрел на море. И ничего не делал, просто сидел. Мы успели выкупаться и обсохнуть, а он все сидел, и потом, пробираясь к Каменной Лестнице под обрывом, я оглянулся и увидел, что из-под майки на спине у этого человека были видны заросшие диким мясом три угла пятиконечной звезды. Я тронул Прокофьева за руку и повел глазами в ту сторону. Прокофьев зажмурился, потом он открыл глаза, и в них был страх и восторг. Отец был подпольщиком и разведчиком, но такое...

Дома мы не рассказали об этом — нам запрещено было ходить на пляж. Время от времени кто-нибудь из соседей приносил слух о выловленных там или там малолетних утопленниках, и все родители во дворе пользовались этими слухами, чтобы запугивать своих детей. А вообще, было лето, сестры Шумахер, достав где-то два килограмма песку, варили абрикосовый джем, и его запах доносился из открытого окна, майор приезжал на трофейном «цундапе», и во дворе звучала «Розамунда».

В нашем доме пели другие песни. Иногда отец, впрочем, так и не выходя из обычной меланхолии, снимал с ковра над диваном висевшую пониже ружья гитару (ружье он не снимал никогда) и, перебирая слабо дребезжащие струны, напевал какую-нибудь из довоенных песенок: «Вальс сумасшедшего» или «Голубые глаза» и еще одну, которую я не слышал больше нигде и ни от кого. Это была странная песенка, скорее, какие-то горькие куплеты, на разные темы, объединенные одним общим припевом. А в самих куплетах была «предательская война» и «приподняв противогаз», и «красные домино», и «артистка в пестром платьице», и непонятно, о чем и о ком — вот такое:

Есть много втершихся в советское доверие,

Есть много белых, но одетых в красный цвет,

Они мечтают о погибшей Эсесерии,

Но Гепеу для них дает один ответ.

И какое-то злое и циничное выражение появлялось на лице моего отца, когда он после этого куплета в очередной раз запевал припев:

Рядиться любите в красивые наряды,

Есть масок много интересных и смешных,

Бывают разные на свете маскарады,

Но не всегда бывает весело на них.

Я не понимал, о чем это, и к кому обращается мой отец, но мальчик, слушавший и пытавшийся в незнакомых словах уловить тревожный смысл этой песни, тот мальчик был не я. И тогда, когда доктор говорил об идентификации себя в других, мне казалось, что я где-то уже слышал о чем-то подобном, слышал или даже сам участвовал в этом. Нет, это, конечно, смешно, и я ничего не слышал, но я знал что-то, что было каким-то образом связано с этим феноменом. Я не ставлю под сомнение самостоятельность докторской работы и не потому, что доктор признанная величина в этой области, и я действительно никогда ничего подобного не слышал, но сказанное доктором касалось и чего-то другого, известного мне. Однако что мне было известно? Оно пряталось где-то в глубине моей памяти, может быть, в подсознании, и лежало слишком далеко от всех этих событий, чтобы я мог его найти.

10

Ну, хорошо, допустим сейф интересовал Людмилу лишь постольку, поскольку его содержимым пыталась завладеть банда, связанная также и с киднепингом, а Людмилу занимал именно киднепинг, то есть похищенные кем-то заложники, но тогда зачем ей понадобилось передавать кому-то шифр от этого сейфа? Шифр от сейфа, который случайно совпал с телефоном... Погоди, еще не известно, что с чем совпало. Кто и по какому совпадению выбрал эту комбинацию — может быть, здесь обратная последовательность? Ты же не спрашивал доктора, откуда у него этот журнал. Все это лишь версии — в любом случае зачем ей понадобилось передавать эти цифры кому-то по телефону? Чтобы опередить похитителей, которых удалось блокировать в первый раз, но не навсегда?

Я не говорю о том, где она их взяла — я этого не знаю, — но тогда, когда рассеянные цветные пятна от закопченного витража окрасили сухую, белую в прошлом поверхность, чтобы исчезнуть на закруглении подоконника и появиться снова внизу на кафельных плитках площадки... Они окрасили слабо-зеленым и розовым и мой светлый костюм, и вообще вся лестничная клетка была наполнена солнечным светом, таким густым и материальным, что, казалось, никакие звуки в нем не могли быть слышны. Но, конечно, они были слышны: откуда-то снизу, кажется с третьего этажа донесся чей-то противный, рыгающий смех и еще чей-то, но довольно приятный, возможно принадлежавший хрупкой блондинке из той же компании, блондинке в черной короткой юбке и с красивыми, но уже чуть рыхловатыми ногами. Это, кажется, она потом попросила у нас с Прокофьевым сигарету, с забавным педантизмом выговаривая слово «Марлборо» — так, как написано, но в этот момент мне было не до нее. Плавно взлетев на подоконник, я увидел, как мои светлые брюки окрасились в зеленый и розовый цвета и как будто удивился этому про себя. Моя рука протянулась вверх и пальцы ощутили сухую, пыльную крышку металлической коробки на стене. Зацепив кончиками пальцев ее край, открыл дверцу. Два скомканных изолированных на концах провода едва помещались, отделенные от клемм. Присоединить провода было, конечно не самым трудным делом, а вот генеральская квартира... Она была заперта на два оборота, и в нее было не так просто попасть. Тогда же я подумал, как неосторожна Людмила, которая, уходя, просто захлопнула дверь. Однако я сам воспользовался ее неосторожностью, когда проник в нее, отжав ножом язычок замка.

Мне понадобилось некоторое время, чтобы это сделать. Я тихо вошел в коридор. Лампочка в коридоре не горела, но пустота в квартире была не такой, какой она стала пару дней спустя. В этот момент она еще дышала твоим недавним присутствием и твоим предстоящим появлением здесь. Так оно потом и случилось, а тогда я быстро и бесшумно прошел по коридору на кухню, подошел к окну, оно было открыто. Держась за раму, вспрыгнул на подоконник. Не нужно было особенной ловкости, чтобы перебраться из одного окна в другое. Там была водосточная труба, и я уже проверил ее прочность. Правда внизу какие-то двое, курили, сидя на лавочке рядом с плафоном от уличного фонаря, но они не глядели вверх. А тот, который пришел позже... Возможно, это был мой соглядатай.

А пока я спрыгнул на пол генеральской кухни и прислушался: здесь ничего не было слышно кроме гудения вызванного кем-то лифта. Я прошел по коридору до прихожей. Нашарил выключатель. В тусклом, отделенном от мира свете вернулся в коридор. Под теобразным следом от телефонной полочки поставил свой атташе-кейс. Выпрямил торчащие из стены проводки. Вынув из кармана нож, зачистил концы. Вернулся на кухню, принес оттуда стул, носовым платком вытер его. Достал из кейса телефонную трубку с двумя металлическими прищепками на концах провода. Прислушался к приближающемуся гудению лифта — кажется, вовремя успел. Все верно: услышал, как открылась и захлопнулась дверь соседней квартиры, стук женских каблучков за стеной и все стихло. Ниоткуда не слышно было голосов, в кухне не капала вода из крана, и лифт на лестнице больше не гудел. В двенадцать часов тем, кто остался в этом доме, было лень двигаться. Наркоманы, видимо, тоже угомонились.

«Сиеста», — усмехнулся я и полез в карман за сигаретами.

Женские за стеной шаги приблизились и замерли напротив меня. Я выждал секунду и закрепил прищепки на концах провода. Людмила была через стену, в полутора шагах от меня, и поэтому странно было слышать ее искаженный телефоном голос.

— ...риша, ты?

Низкий, грудной женский голос спросил:

— Что это у тебя щелкает?

— Щелкает? — повторил голос Людмилы. — Не знаю, я не слышала.

— Ладно, как у тебя? — спросила та женщина. — Как там твой телохранитель?

— Марина! — укоризненно произнесла Людмила.

Ах, так это Марина. То-то мне этот голос показался знакомым.

— А то, может, просто охранник? — сказал Марина. — Этот твой супермен. Кстати, шеф о нем хорошо отзывался.

— Вот как, — сказала Людмила, но я не понял ее интонации.

— Ну да, он хитроумный юрист, — сказал Марина. — Правда, у нас не суд и не адвокатская контора, но шарашка становится солидной, и если речь пойдет о правах... Впрочем, это слишком серьезный разговор.

— Да, — сказала Людмила каким-то потерянным голосом.

Несколько секунд длилось молчание, потом Марина сказала:

— Видела Марка. Он удивлен тем, что ты тянешь. Я, конечно, объяснила ему ситуацию, насколько могла. В конце концов, не могу же я посвящать его во все подробности. Ему, конечно, все равно, но все же... Пожалуйста, милая, поторопись и занимайся своими делами. Пусть мертвые хоронят своих мертвецов.

— Если бы мертвецов, — грустно сказала Людмила.

— Все равно, — ответила Марина. — У Марка ведь тоже работа.

— Да, — голос Людмилы стал еще более грустным.

— Он был у Торопова, никого не застал. Был удивлен.

— Ты знаешь, где Торопов? — спросила Людмила.

— Примерно.

— Понятно, — сказала Людмила.

— И кстати, — сказала Марина, — он там встретил Прокофьева.

«Прокофьева», — подумал я. Больше я пока ничего не мог подумать.

— Он что, тоже знает его? — спросила Людмила.

— Ну, он мне его описал. Догадаться было нетрудно. Такой супермен...

— Странно. Что он там делал?

— Тоже искал Торопова.

— Да, его теперь интересуют художники. Раньше он не знал никого. Во всяком случае, так он мне говорил.

— С кем поведешься, от того и наберешься, — сказала Марина. — В этом я ему как раз верю. Ну, ладно. Шеф завтра уезжает в Москву.

— Значит, завтра? А ты?

— Я? Я остаюсь за него. И у меня дежурство по клинике. Ты подойдешь?

— Да. После двух?

— После двух. Я выйду к тебе. Жди меня за шарашкой. Хорошо?

— Хорошо, — сказал Людмила. — До свиданья.

— До скорого, моя маленькая.

В трубке раздался щелчок. Я отключился. Наконец прикурил свою сигарету.

«Это был не тот звонок, которого она ждала, — подумал я. — С тем человеком Людмила была на Вы. Однако, действительно, зачем Прокофьев ходил к Торопову? И кто этот Марк?»

За стеной опять раздались торопливые людмилины шаги, приблизились. Сосчитав до десяти, я подключился. Мужской голос продолжал начатую фразу:

— ...случай, давайте я запишу сейчас.

— Все равно, надо встретиться, — сказала Людмила, — но записывайте: тринадцать, тридцать семь, тридцать пять.

— А адрес? — сказал голос.

«Странно, — подумал я, услышав адрес Ларина. — Судя по номеру телефона, это должно быть где-то на Васильевском».

— Так, — сказал голос. — Ну, остальное я знаю. Значит, в половине десятого.

Я внимательно вслушивался в этот голос. Он, конечно, был искажен телефоном, но интонации были знакомые.

— Поезд отходит в девять, — сказала Людмила. — Но может быть, все-таки удастся обойтись без этого. Может быть, я смогу договориться.

— Не очень-то я в это верю, — ответил тот. — Я не знаю, что у него в голове, но уж слишком он шустрый, этот Прокофьев. И то, что он мне предложил... Я боюсь, не из их ли он компании.

— Нет, точно нет, — сказала Людмила, — но помешать он может. По неведению. Я, впрочем, приму свои меры. А может быть, кто знает... Может быть, удастся договориться.

«Я тоже хотел бы договориться, — подумал я. — Но она — опять о Прокофьеве. Спросить его? Знать бы, о ком».

— Все-таки позвоните мне завтра, — сказала Людмила.

— Во сколько? — спросил голос.

— Часа в четыре.

— Ну, желаю вам успеха, — сказал тот голос. — Я, правда, в него не верю.

— Не знаю, — со вздохом сказала Людмила. — До свиданья.

Дождавшись щелчка, я отключился, намотал провод на трубку, положил ее в атташе-кейс. Достал записную книжку, ручку, записал номер: 13-37-35. Я отнес на кухню стул, погасил в раковине сигарету. Осторожно прошел коридором и уже собрался покинуть генеральскую квартиру, когда услышал торопливые людмилины шаги за стеной, а потом звук открывающейся двери ее квартиры. Дверь захлопнулась, и ее каблуки уже звонко простучали по кафельной площадке, и загудел, опускаясь в шахту, лифт. С минуту я еще постоял, прислушиваясь к тишине, пока снова не услышал гудение лифта. Я чертыхнулся: мне надо было уходить, но кто-то опять поднимался и, возможно, сюда. Похоже, так и было, но я не услышал лязга железной двери лифта и вообще никаких звуков. «Вероятно, я ошибся, — подумал я, — и лифт остановился этажом ниже». Я уже хотел выйти, когда в квартире Людмилы мне послышалось какое-то движение. Я прислушался. Нет, как будто, ничего не было слышно в соседней квартире. Я стоял, напряженно вслушиваясь, чтобы проверить, действительно ли был какой-нибудь шум, и откуда он доносился, — или это мне только послышалось в здешней тишине. Здесь, в пустой квартире, каждый звук, донесшийся извне, мог, многократно отразившись и запутавшись в комнатах, явиться совсем не с той стороны, откуда он происходит. Нет, приложив ухо к стене, я убедился, что в соседней квартире действительно кто-то есть. Я достал носовой платок и вытер щеку.

Я очень тихо вышел в прихожую, а потом со всеми шпионскими ужимками, закрыл дверь, подложив под язычок замка сложенный вчетверо носовой платок. Я был очень осторожен. А тот, который пришел позже... Выйдя из стешинской квартиры, я собирался зайти ему в тыл, но не успел, потому что по лестнице поднимались какие-то очевидно возбужденные люди, и я понял, что те, трое все-таки заметили мои акробатические номера. На мое счастье кабина лифта по-прежнему была наверху, и я воспользовался им, чтобы не встретиться с поднимавшейся по лестнице компанией, а у них не хватило ума, чтобы сначала вызвать ее вниз. Но светло-серого я тогда опять упустил.

11

Да, то, что она знала комбинацию шифра, говорило об утечке информации в окружении доктора, но ни о чем другом. Тот разговор с доктором, конечно, не опровергал, но и ничем не подтверждал мое предположение о шпионе в его окружении. Шпион не исключался, но версия об умышленном похищении лекарства Стешиным отпадала. Кроме того, из моего разговора с ним явствовало, что он не знает того человека, который расспрашивал о нем «зверя». Разумеется, светло-серый мог действовать и по заданию приближенного к доктору шпиона, но это опять-таки ничем не подтверждается. Но если это был человек не из окружения доктора, если это был человек со стороны, значит, он сам или тот, кто его подослал догадался о направлении докторских исследований. Как? Обратил внимание на странное поведение одного из докторских пациентов? Но для этого нужно было знать этих пациентов, а это опять наводит на мысль о том, что шпион где-то в докторском окружении. Правда, больные иногда выписываются — шпион мог просто встретить одного из них. И все равно, как? В чем могла заключаться странность излечившегося больного? В чем-нибудь безобидном, иначе бы его не выписали. Какая-нибудь мелочь. Может быть, специфическая реакция на определенный раздражитель? Журнал? Ну конечно, журнал. Но был ли тот испытуемый больным и только ли на нем был поставлен эксперимент? К сожалению, доктор не помнит, что было похищено раньше.

Однако я склонялся к мысли о том, что журнал все-таки попал в руки злоумышленников раньше. И даже не так, а кто-то, отметив неадекватное восприятие этого журнала кем-то из испытуемых и зная, что этот человек лечился или проходил обследование у доктора, задумался над тем, каким способом можно добиться такого стойкого и локального искажения сознания. Очевидно, только после этого возникла необходимость получить препарат, чтобы иметь на руках весь курс. Конечно, похитителям неплохо было бы иметь еще и магнитофонные кассеты с записями сеансов внушения, и они пытались их получить, но это было уже не так важно после того, как они наблюдали испытуемого. Или... или после того, как они его похитили? Но им все равно нужны были еще и кассеты. Зачем?

Я почему-то снова вспомнил картину. Эти натуралистически выписанные детали. Пустая, прямоугольная, чистая комната, гладкая, как внутренность коробки, и никакого источника света кроме окна, прорезанного в толще стены. И несмотря на это видимые зрителю стены этой комнаты, даже та, фронтальная, в которой прорезано окно, покрыты сложным рисунком теней. И предметы здесь настолько резки, что местами их контур разлагается на радужный спектр. Но предметов немного. Прямоугольное, жесткое ложе, отчасти покрытое сползшим на пол покрывалом, и бесстрастный мужчина, лежащий навзничь, нет, принадлежащий этому ложу, вырастающий из него, как рыцарь из каменного надгробья. Этот рыцарь не мертв, он просто бесстрастен. И обнажен. И движение женщины. Как будто она собирается перенести ногу через этого лежащего навзничь мужчину, ногу, обтянутую черным чулком, перенести ее через него, но прежде через разделяющий их холодный и блестящий рыцарский меч. И светлые волосы, спадающие двумя широкими прядями из-под голубого берета, и улыбка, которая сходит с лица.

А за окном сквозь бесшумно падающий тополиный пух — наверное, бесшумно падающий тополиный пух — были видны какие-то холмы и деревья и, кажется, статуи. Там все было не резко из-за этого тополиного пуха, залетевшего и сюда — он собрался вдоль стен и у ложа, у этого пьедестала и в складках сползшего на пол такого же каменного покрывала и в провалах сваленных грудой доспехов у его подножья.

Фантазия, а может быть, аллегория, эклектическое смешение эпох и сюжетов, но все это бывало, вот только голубой берет... И еще: почему художник выбрал такой странный сюжет?

Le nan, la belte la rein,

Nota Tristrans en la meschine...

Или, может быть, кто-то другой выбрал этот сюжет для него? И все равно, почему?

Снимок, который показал мне следователь, но не из тех плохо переснятых фотокопий, а другой, впрочем, тоже фотокопия и такого же скверного качества, был сделан анфас, как для паспорта, хотя и с этой улыбкой, с той, что сходит с лица, но этот эффект мог появиться оттого, что снимок был переснят с другого, напечатанного в газете или в журнале и, возможно, цветного и поэтому менее резкого при пересъемке, но это также могло получиться, если бы кто-то снимал ее через проволочную сетку, какими иногда огораживают ведомственные пляжи или устанавливают вокруг теннисных кортов, такая же в моем детстве была вокруг летней площадки ресторана «Магнолия» в Гальте, не исключено, что она сохранилась и сейчас. Да еще его резкость могла уменьшиться от увеличения, потому что изначально он, вероятно, был не больше увеличительного стекла, здесь же весь снимок был стандартного размера, девять на двенадцать, и представлял собой неровно обрезанный овал, как будто кто-то второпях вырезал его ножницами из групповой фотографии — иногда так делают, чтобы кому-нибудь подарить или вклеить в альбом или просто отделить его от остальных. Но это было сделано именно второпях, потому что тот, кто сделал это, не потрудился предварительно обвести овал карандашом, и от этого он получился неровным. Это было лицо в берете на светлых, тоже нерезких, как будто окруженных солнцем или просто плохо проявившихся волосах, лицо с той улыбкой, которая сходит с лица, но я говорил, что это могло получиться от сильного увеличения, от полиграфического растра или — если снимок был сделан украдкой, через проволочную сетку, как вокруг летней площадки ресторана в городе Гальте. Ее лицо виделось мне сквозь туман, и я не сразу сообразил, что это проволочная сетка размыла его. Нет, не сетка — тогда ее ячейки, а не объект, были бы крупны и нерезки. А она была передо мной, и я не мог видеть сетки. Меня удивила та неприкрытая враждебность, с которой она встретила меня в дверях этого крестообразного, на два крыльца двухэтажного домика в глубине одичавшего фруктового сада, выходящего на две параллельные улочки, идущие под уклон. Да, меня удивила ее враждебность, потому что я сделал все, что мог, чтобы помочь ей, и, казалось бы, вправе был рассчитывать на благодарность. Хотя уже то, что она покинула меня в тот момент, когда я больше всего в ней нуждался, и я не говорю о том беспомощном положении, в котором я в этот момент находился, мне нужно было найти подтверждение или опровержение той идеи, которая пришла мне в голову, пока я валялся там, нет еще раньше, когда я увидел тот голубой берет и черные чулки — вот уж удивительное сочетание, — но то, что она покинула меня тогда, должно было подготовить меня к такому приему. А идея? Еще до этого, то есть до того, как я увидел голубой берет и чулки, еще до картины, а, пожалуй, вообще тогда, во время беседы с доктором, я подумал, что, даже если речь идет о внушении, даже если доктор обманывает пациента, внушая ему, что речь идет о войне, почему доктор так уверен в своей правоте? Действительно ли он видит то, о чем говорил мне, то есть действительно ли это журнал? Почему я должен верить, что это именно тот журнал? А если это и в самом деле тот журнал, то почему я должен верить, что там происходит именно то, что изображено? Ведь если вам говорят: поднимите руку, с этой стороны она заслоняет грудь, то какой же это документ? Но я уже говорил об этом. Однако есть и другое: что, если бы тот испытуемый доктором человек, тот, неуверенный голос которого я слышал во время первой беседы и уверенный голос во время второй, что, если бы ему показали настоящие маневры или хотя бы репортаж о них? Удивился бы он, увидев, что все это происходит не так, как в этом журнале или сказал бы, что здесь, то есть в действительности, игра идет не по правилам? И может быть, голубые береты десантников показались бы ему какими-то другими, потому что он серое считает теперь голубым. И если бы ему предложили участвовать в маневрах, то что бы он делал? А если бы он воочию, живьем, увидел сексуальную сцену? А если он участвует в ней? Интересно, как он теперь справляется с сексом? И интересно, кто этот испытуемый? Я хотел напрямую спросить ее об этом, но теперь я хотел спросить ее и о другом. Но она с холодной враждебностью встретила меня, потому что кто-то (может быть, я сам?) выдал меня за другого.

Но потом, когда мы сидели в ее небольшой по гостиничному обставленной комнате друг против друга в шезлонгах, заменявших в этой комнате кресла, и у нее была только одна чашка, чтобы угостить меня кофе (сама она не пила), а когда она поставила чашку на блюдце на низенький столик и снова, закинув ногу на ногу, села, и я заметил белую царапинку на ее ноге, на ее свежем и гладком загаре, я подумал, что это южный загар, и вспомнил белые полоски, пересекающие ее бедра и грудь и бедра и грудь той загорелой блондинки в журнале, и подумал, что они должны были бы быть и там, на картине, но они там были. Я вспомнил, зачем я пришел, вспомнил Торопова, и подумал, нет ли его здесь? Ведь это он был третьим, тем, чья тень... Нет ли его и здесь, в этом городе, а может быть, в этом доме? И тогда я почувствовал... Нет, не ревность, просто обреченность и боль. Я сам отдал тебя, пустил по воде.

Но его не было в этом доме, а эта квартира... Обстановка в ней была чрезвычайно скудна. Стол, два шезлонга и тумбочка возле широкой специального назначения тахты. Квартира была приготовлена к сдаче (большинство жителей этого города живет на доходы от сдачи квартир или комнат неорганизованным курортникам, приезжающим парами или поодиночке развлечься).

Вечером в ресторане, на открытой, огражденной проволочной, как на теннисных кортах сеткой площадке, где мы перед тем танцевали фокстрот «Блондинка», и это удивительно, что тот музыкант, которого я несмотря на то, что прошло так много лет все-таки узнал по его высоким, каким-то особенно высоким, дугообразным бровям, и из-за этих бровей он в молодости выглядел неестественно и даже неприятно, но с возрастом он стал похож на Марчелло Мастрояни, и все-таки я узнал его, но что еще интереснее, он тоже узнал меня (или мне это только показалось), это удивительно, после стольких лет, а, во-вторых, сколько мне могло тогда быть, но он все-таки узнал меня, и что-то мелькнуло в его глазах, когда он сказал, что помнит этот фокстрот, и я подумал, что, в конце концов, он не так уж намного старше меня, просто в мои семнадцать эта разница казалась мне большой, — но мы узнали друг друга и улыбнулись, не знаю, почему он запомнил меня, ведь в те времена я еще не ходил в рестораны, но город не слишком большой, так что мог почему-то и вспомнить. Теперь он даже отказался взять «карася» (так на жаргоне музыкантов называется плата за заказ), и потом, когда я танцевал, через твое плечо я поймал его одобрительный взгляд, и мы кивнули друг другу, — так вот, когда мы с тобой сидели за столиком, таким же, как в те времена, накрытым крахмальной с жесткими складками скатертью, на которой... не важно, что на ней, меня не интересовали подробности, а если интересовали, то я о них не спросил, я спросил только: понял ли он, что берет на картине, на этой женщине, понял ли он наконец, что там этот берет был голубой.

Ее лицо виделось мне сквозь туман, и я не сразу сообразил, что это проволочная сетка размыла его. На мгновение она обернулась и улыбнулась той улыбкой, которая сходит с лица. Я стоял в тени огромной магнолии, и вряд ли она могла видеть меня, но мне казалось, что сейчас она поднимет руку, чтобы махнуть мне на прощанье рукой или поправить голубой берет, или коснуться волос.

Мы сидели за столиком на открытой площадке ресторана, и нам было о чем поговорить, потому что берет едва державшийся на ее светлых волосах был голубой, и таким же голубым был ее полотняный костюм, а чулки были прозрачны на загорелых ногах, и лицо было загорелым, и загорелая рука крутила тонкую ножку бокала. Она подняла голову и махнула на прощанье рукой.

Она подняла руку, чтобы коснуться волос.

Она подняла руку, чтобы поправить голубой берет. В том-то и дело, что он был голубой — это она сказала. Она сказала:

— Ты хотел, чтобы я сделала это для тебя.

«Самое целомудренное изречение, какое я когда либо слышал: Dans Le veritable amour c’est qui enveloppe le corps (в истиной любви душа обхватывает тело)».

12

Следующей остановкой по расписанию был Харьков, и по этому расписанию мы должны были стоять там двадцать четыре минуты. Я подумал, что неплохо будет прогуляться по платформе и, может быть, удастся напиться газированной воды. Вот так: может быть! Я отметил про себя, что последнее время как должное принимаю отсутствие элементарных услуг, но в эту жару пропала даже охота брюзжать. Предварительно заглянув под крышку своего атташе-кейса и убедившись, что конверт на месте, я попросил у соседки разрешения спрятать его в ящик под ее полкой. Я пожалел, что не сделал этого сразу, когда это ни у кого не вызвало бы вопросов, а теперь пожилой сосед с нижней полки напротив с интересом посмотрел на меня. Мне представилась картинка из кинофильма, где в открытом кейсе лежат аккуратно уложенные пачки банкнот, но, может быть, у него был другой стереотип. Однако я еще раз попенял себе за то, что похвастался своей удачной командировкой, потому что мой попутчик показался мне достаточно смышленым, чтобы догадаться о причине моей предосторожности. В принципе, мне, конечно, было наплевать, и я вовсе не подозревал в каждом встречном злоумышленника, тем более, что билет был заказан, получен и вручен мне доктором лично, и никто не мог заранее знать о моей командировке, а документы, даже секретные, никто не похищает впрок, но все-таки было не слишком профессионально лишний раз привлекать внимание.

По обеим сторонам нашего поезда кроме таких же, плавно проплывающих в обратном направлении поездов ничего не было видно, но когда наш вагон с последним мягким толчком остановился, я увидел, что встречное движение поезда по соседнему пути не было обманным, окно противоположного вагона вместе с какой-то женщиной, чей возраст отсюда было не определить, и двумя детьми, мальчиком и девочкой, прильнувшими к стеклу медленно сдвинулось и заменилось другим с двумя сидевшими за столиком друг напротив друга мужчинами, потом еще с каким-то силуэтом, делающим что-то с постелью на верхней полке, потом окна замелькали быстрей, и когда я вышел на перрон, уже ничто не заслоняло от нас помпезное здание вокзала.

Он был через две платформы от нас, и нужно было дойти до конца следующего вагона, чтобы спуститься в подземный переход. Я посмотрел туда, на заполненный людьми перрон, чтобы решить, стоит ли это делать. Там работали какие-то лотки и киоски, но отсюда было не разглядеть, чем в них торгуют. Я с предвзятой, а впрочем, довольно ленивой злостью подумал, что, может быть, борщом и горячими пирожками, а в газетных киосках «Правдой» и «Крокодилом». Я увидел, что мой пожилой сосед в своих тренировочных штанах, маечке и соломенной шляпе идет параллельно мне по тому перрону, в сторону газетного киоска и подивился его прыти. Видимо, он прошел другим переходом, тем, что по ходу нашего поезда был впереди. Он подошел к киоску, у которого, выбирая что-то стоял человек, присутствие которого здесь мне не понравилось, если, конечно, это был он. На нем не было пиджака, он был в синих джинсах и рубашке в широкую полоску, но осанка и вообще вся его манера держаться показались мне слишком знакомыми. Мой сосед, подойдя, тронул за плечо этого человека, и тот обернулся, но недостаточно, чтобы я мог увидеть лицо. О чем-то заговорили, но я уже спускался по лестнице в переход и когда, пробравшись сквозь довольно густую толпу, вышел, у киоска стояли другие люди. Я огляделся по сторонам — этот светлый шатен не очень интересовал меня, тем более, что он, почти наверное был совсем другим человеком. Я подумал, что, может быть, здесь, в киоске найдется номер «Иностранной Литературы» или другой какой-нибудь толстый журнал (я не позаботился об этом в Ленинграде) и подошел к киоску, от которого, освободив для меня место, как раз отошли два молодых человека. Чьи-то пальцы коснулись моего плеча, когда я уже наклонился к окошку. Я обернулся. Сосед в своей соломенной шляпе улыбнулся мне. Он был один. Я кивнул, а он посоветовал мне взять «Наш Современник» с романом Пикуля, но мне не интересны ни Пикуль, ни этот журнал, я так и ответил. Он не обиделся на мой ответ и сказал, что ему интересно будет поспорить со мной. «Поспорить» — меня позабавило это выражение, и у него был какой-то странный акцент, что-то от преподавателя не то гражданской обороны, не то научного атеизма. Какое-то у них особое произношение — может быть, они кому-нибудь подражают? А может быть, у него была какая-нибудь другая профессия, какой-нибудь зав. снабжением или зам. по коммерческой части — эти тоже любят походить на начальников, в моем детстве они носили полувоенные костюмы, но на этом была старомодная, соломенная шляпа, тоже из моего детства. Он удивился, когда я спросил его, почему он сразу не купил свой журнал, когда подходил к этому киоску. Он сказал мне, что я ошибся, и это насторожило меня. Ведь не было ничего подозрительного в том, чтобы перекинуться парой слов с человеком, стоящим рядом с тобой у газетного киоска, ну вот так же, как со мной. Я не стал настаивать, но его нежелание признаться убедило меня в том, что тот и в самом деле был известный мне незнакомец. И еще в том, что их встреча была не случайна. Отрицать ее было не очень умно с его стороны. В общем, я подумал, что правильно поступил, спрятав свой атташе-кейс. Мы с соседом вместе вернулись в вагон. Я так и не выпил свой стакан лимонада.

Соседка подтянулась вверх на подушке, всколыхнувшись всем своим пышным, еще довольно привлекательным телом, и улыбнулась мне. Она была какой-то уютной и домашней, и я тоже улыбнулся ей в ответ. Мне захотелось быть ее сыном, но она годилась мне разве что в старшие сестры. Я знал, что она при своей профессии прожила жизнь полную уступок и компромиссов, может быть, даже маленьких предательств, но это не отталкивало меня. Кто я такой, чтобы судить? Мой атташе-кейс лежал на чемодане под ее полкой — за все время стоянки она, видимо, так и не вставала. Я оглянулся на соседа, который устраивался напротив со своим журналом. Я боялся, что он начнет «спорить» со мной, но он, наверное, был пока не готов. Мне было наплевать на него и на его любопытство, но я не понимал, зачем кому-то по дороге следить за мной — не проще ли встретить меня в Гальте. Но и это зачем? Неужели там кто-то мог бы решиться в открытую напасть на меня? Пока не стал особенно задумываться над этим, решил просто быть повнимательнее к соседу.

Вагон плавно, почти незаметно тронулся с места и перрон вместе с застывшей на нем публикой сначала медленно, а потом все быстрее поплыл мимо нас, за ним — какие-то пыльные кроны чахлых деревьев, потом потянулись промышленные районы с бетонными стенами и дымными фабричными трубами, поезд набирал скорость. Я взобрался на свою полку и, глянув вниз, увидел, как сосед, очевидно, сморенный жарой, положил на столик их «Современник» и, взяв с сетки соломенную шляпу, накрыл ей лицо. Странно, что я обратил на нее внимание только на перроне. Это была настоящая соломенная шляпа, не какая-нибудь нынешняя пенсионерская подделка, штампованная из пластмассовой сетки — нет, старая, как следует пожелтевшая шляпа из тонкой, рисовой соломки, твердая и надежная шляпа моего детства. Такую, только тогда еще не пожелтевшую, носил отец Прокофьева, впрочем, как и все считавшиеся интеллигентными мужчины нашего города, то есть учителя, инженеры, культработники, врачи и сотрудники немногочисленных гальтских учреждений. К шляпе полагалась сетчатая, шелковая рубашка с короткими рукавами, называемая обычно просто сеткой, и это выглядело глупо и непристойно — женщинам, и то было бы приличней ходить в такой одежде. Но женщины тогда носили другие «сеточки» — нитяные вуальки, в которые упаковывали свои светлые прически a la page. Правда, и в этих вуальках ходили не только женщины, но и — розовощекие, ухоженные блондины с зачесанными назад довольно длинными волосами. Этих блондинов почему-то было много тогда в нашем городе — откуда они брались? А может быть, они просто лучше запоминались или сеточка лучше была видна на их волосах, и отсюда у меня осталось такое впечатление? Вечерами они прогуливались по гальтской набережной и в парке, в трофейных костюмах, иногда опираясь на трость — тогда трости еще не вышли окончательно из моды. Эти блондины выглядели солидно и цивилизовано — я не знаю, кто они были. Это была не местная, гальтская, публика: может быть, артисты приезжающих на гастроли театров, музыканты из симфонических оркестров, отдыхающие из санатория «Рабис» (работников искусств), просто курортники. Дамы, позволявшие себе днем в халате поверх купальника через весь город идти с пляжа в Каптаж и в картинную галерею, вечером в сопровождении светловолосых кавалеров прогуливались в бальных туалетах по слабо освещенным кокетливыми фонариками аллеям парка, у «Зеркального Пруда» или с благопристойным вниманием слушали Прокофьева в музыкальной раковине в этом же парке.

В наше бедное развлечениями время и мы, мальчишки из самых разных (не только интеллигентных) семей, поднимались на покрытую редким сосновым лесом гору и если не с наслаждением, то, уж во всяком случае, с интересом слушали звучавшую внизу музыку, а больше наблюдали слабое шевеление черного оркестра в залитой электрическим светом раковине на дне глубокой лощины под этой горой. Не скажу, чтобы эти ежевечерние концерты сделали нас меломанами, и попозже, в эпоху послаблений у многих появились другие пристрастия, но все-таки большинство моих сверстников в отличие от их неотесанных родителей не считало симфоническую музыку беспорядочным набором звуков. Впрочем, некоторые из наших учителей в ходе культурных мероприятий пытались обучить нас образному восприятию этой музыки (здесь шумит роща, а вот это течет ручеек), но поскольку они сами твердо не знали, где роща, а где ручеек, то и мы этого не усвоили. Но так как в ту пору официального снобизма широким массам предписывалось «понимать классику», мы подозревали, что существует какой-то тайный шифр, что-то вроде очень сложного уравнения, которое нужно решить, и тогда все станет доступно. Надменные девочки с нотными папками проходили иногда мимо нашей школы — неподалеку была музыкальная, — они были недосягаемы. Конечно, мы им завидовали. Завидовали и тем, купившим билеты и сидящим внизу, думая, что у них есть то, чего мы не в состоянии постичь, и может быть, по отношению к кому-то из них, так оно и было, но что до меня, то я не «решил уравнения» — мне просто нравилось сидеть в темноте под соснами и звездами, напряженно вслушиваясь в ускользающий ритм, отвлекаясь мыслями во время особенно длинных и трудных пассажей, чтобы потом воспринять как возмездие, как торжество справедливости возвращение разрушенной и утраченной, казалось, уже навсегда, мелодии.

Но это было позже, на исходе сталинских лет, когда у нас с Прокофьевым появилась потребность в чем-то, скорее, сложном и искреннем, чем «простом и задушевном», а пока, в беззаботную пору сидящих «у дороги чибисов» и «любителей-рыболовов», пожалуй, только апухтинский «Вальс Сумасшедшего», который мать Прокофьева иногда пела, аккомпанируя себе на пианино трогал нас до слез. В это время мать Прокофьева, пианистка гальтской филармонии, еще не начинала учить его музыке, а потом, когда начала, вскоре все разладилось в связи с арестом и смертью его отца.

Отец Прокофьева никогда не носил сеточки на голове, другой сеточки (рубашки) у него тоже не было. Правда, летом он, как и его сограждане, ходил в белых, полотняных брюках и в парусиновых на резиновой подошве туфлях, но никогда, даже в самую сильную жару не выходил из дому без темно-синего пиджака — он мерз.

Да, эта шляпа. Зимой он менял ее на фетровую, опять же как большинство гальтских интеллигентов. Позже появились велюровые шляпы, все почему-то зеленого цвета, но отцу Прокофьева носить такую уже не пришлось, шляпа, которая осталась после него, была серая. Светло-серая, должно быть, выгоревшая, потому что, когда мы с Прокофьевым (не знаю, зачем) сняли с нее широкую, черную, атласную ленту, полоска под ней оказалась более темной. Осталось еще много галстуков, щегольских, крепдешиновых в косую полоску, может быть, купленных еще до войны, но модных и тогда, один из них я ношу и сейчас — теперь они снова в моде. Тогда мы с Прокофьевым часто перебирали их, и все мужское для нас в то время связалось с этими галстуками, наверное, потому, что они, называясь, так отличались от других, пионерских, которые мы, подрастая, уже стеснялись носить. А может быть, изменившись в нашем представлении несколько позже, когда у нас, выдавая их за трофейные, стали показывать голливудские фильмы тридцатых годов с их элегантными героями, образ Прокофьева-старшего объединил в себе для нас все мужское, не то, что мы видели в грубых родителях наших школьных товарищей, а нечто идеальное, воображаемое, так как был еще револьвер, наган, похожий на кольты тех героев, джименов или частных детективов, а может быть, даже и гангстеров, но и гангстеров, непохожих на наших блатных, а тоже элегантных с хорошими, как нам казалось, манерами, которые в те времена у большинства ассоциировались с интеллигентностью. Шляпа, галстук и револьвер — в начале пятидесятых годов эти атрибуты мужества и джентльменства создали для нас образ покойного родителя, потому что (об этом не знал никто) был этот револьвер, да, зная его биографию, мы таким его видели, но на самом деле отец Прокофьева все-таки был другим.

Всегда грустный и какой-то безразличный, он проходил по нашей улице, высокий, худой, в синем пиджаке, болтающемся на нем, как на плечиках, длинные руки безвольно висели вдоль тела, и, встречая знакомых, он круговым движением забрасывал одну из них вверх, задевая кончиками длинных узловатых пальцев край соломенной шляпы. Странно было: его вялые движения никак не вязались с волевым, даже, пожалуй, жестким, лицом, и только, посмотрев ему в глаза (но это сейчас мне так кажется) можно было понять, что эта вялость не свойство натуры, а, скорее глубокая психическая усталость после долгого и очень сильного напряжения и, может быть, чувство невыполненного долга там, где теперь уже не исправить, и, как следствие, апатия и полное безразличие к настоящему. Не знаю, может быть, я все это выдумал, домыслил, может быть, как и у многих, был просто страх, страх какого-нибудь ложного обвинения и страх, что сам можешь поверить ему. Не знаю. Он был похож на Прокофьева, но того, какой он сейчас, и если бы я увидел его фотокарточку, только какую-нибудь нейтральную, паспортную, например, я бы сказал: точно, похож. Да, Прокофьев был похож на своего отца: правильные черты слегка удлиненного лица, тонкий и длинный нос, не выступающий, а именно длинный по лицу, и такой же, как у отца подбородок. Только волосы и глаза у младшего Прокофьева светлые и выражение лица другое.

Прокофьев-старший вернулся на свое место главного агронома после войны, а до того проработал там несколько лет, пока в сорок первом году не получил документы фольксдойче (его мать была гальтская немка) и тогда был взят каким-то служащим в немецкую комендатуру, но не в Гальте, а в Шастове, городе, находящемся километрах в сорока от Гальта и так же расположенном на побережье. Может быть, служба в немецкой администрации Гальта создавала бы дополнительные сложности в отношениях с согражданами, что могло помешать подпольной работе, а может быть, были и другие соображения или просто это было единственной возможностью внедриться в оккупационную бюрократию — не знаю. Во всяком случае, у немцев его биография не вызывала сомнений: до войны он избегал всякой политической активности и никогда не был ни коммунистом, ни комсомольцем. К тому же он происходил из семьи мелкого государственного служащего, и это (как и национальность матери) ему пришлось скрыть в свое время, чтобы поступить в сельскохозяйственную академию. В нашем городе, где в то время чуть ли не все были знакомы друг с другом, разумеется, знали о его непролетарском происхождении, но до войны никому до этого не было дела, благодаря все той же его политической пассивности, и даже после войны оно не помешало ему получить самую высокую награду, и это один из парадоксов того времени, что заслуги, за которые его наградили, стали впоследствии главной причиной ареста. Много позже, раздумывая об отце Прокофьева, я вспоминал его нелюдимый характер, хоть в целом и уравновешенный, но иногда с проявлениями мрачного и рискованного юмора — ну, хотя бы этот адресованный Сталину смех или исполнение весьма двусмысленных куплетов под гитару, — и в конце концов понял, что, однажды вступив на путь сопротивления и конспирации, он так и не смог остановиться. Диверсии и разведка стали его профессией, определили его психологию и в конечном счете судьбу. Если подпольная деятельность дяди Вани была раскрыта еще при немцах (и это чудо, что ему удалось вырваться из гестапо), то путь подпольщика Прокофьева тоже требовал своего логического завершения — это просто не могло кончиться иначе.

Была зима. Необычная зима в нашем южном солнечном Гальте. А может быть, меня опять обманывает память, и только несколько дней той страшной для меня зимы были такими снежными и злыми, и, может быть, даже не было особенно сильных морозов, но снег, во всяком случае, в те дни, был обилен, и опустевший двор казался мне особенно большим от яркого зимнего дня. Я гулял по двору один, с интересом оглядываясь на свои глубокие следы на этом необычном для нашего города снегу. Несколько летчиков вошли в наш двор и уверенно направились в правый его угол, туда, где была квартира Прокофьевых. Двое из них поднялись на невысокое крыльцо и стали стучать в дверь, а остальные, двое или трое (не помню) остались топтаться, приплясывая на снегу. Я взбежал по ступенькам и постучался.

— Мама, смотри, там летчики, — радостно сообщил я и тут же был страшно удивлен и оскорблен: мама, схватив меня за шиворот белой цигейковой шубки, рванула на себя и втащила в прихожую. Я заплакал не то от обиды, не то от страха, когда увидел, что мать стоит, привалившись к стене с белым (какого я еще никогда ни у кого не видел) лицом.

И теперь я не могу ничего исправить в своей памяти: я вижу их такими, как тогда. А тогда их синие околыши показались мне голубыми. Да, если бы летчики продолжали одеваться так же, как после войны, я бы не ошибся и не спутал их с теми, другими, и тогда, может быть, все пошло бы иначе.

Было три часа дня, тоскливое и непонятное время в такую суровую зиму. Говорят, что они в те времена всегда приходили по ночам — не знаю, я видел их днем.

13

Колеса стучали мерно, и лежа на полке, я всем телом ощущал твердую, как пьедестал, и тяжелую массу поезда подо мной. Ритмичный перестук отдавался во мне песнями тех лет, когда я только начинал путешествовать. Остановки, гудки, мгновенные снопы красных искр в темноте, пугающий грохот внезапно налетевшего встречного; названия станций, где при пересадках, тебя тащат за руку через пути. Лозовая, Иловайская, Лазаревская.

Гальт. В узком простенке квадратик пустого песчаного берега, над ним вертикальная полоска вставшего дыбом моря. Как будто простенок забит куском оцинкованного железа. Постепенно железо превращается в даль. И мое первое тоскливое взрослое ощущение, ощущение несвободы и безнадежности. Нет, уж если возможно вообще говорить о гуманности в этом деле, то в тюрьме гуманней всего надевать на окна козырьки. Ежедневное нетерпеливое ожидание у окна. Там стояла моя кровать. А перед тем несколько дней (может быть, месяцев?) прозрачно-красного жара: все время перед глазами аквариум, полыхающий раскаленным углем на дне. Непонимание и, может быть, какая-то адская эйфория. Меня привезли сюда на линейке — это было последнее, что я помнил, а потом было пламя, беспамятство, непрекращающийся жар, и теперь я не могу точно сказать, наняла ли линейку мама или она принадлежала больнице. Позже я был уверен, что больнице, а тогда я полулежал на каких-то кожаных подушках, и мать поддерживала мою голову, а кучер впереди, серый и жесткий, был нетороплив. Но я уже был в бреду, и, может быть, никакой линейки не было. Теперь мои дни протекали в тоскливом, напряженном ожидании того часа, когда меня позовут в коридор, и там проходили какие-то невыносимо короткие мгновения, наполненные таким чувством неминуемой и близкой разлуки, что я не выдерживал и, подавляя слезы, уходил. Мама приносила мне цветные карандаши и голубые тетрадки. Наплакавшись и успокоясь, я садился на кровать у тумбочки и начинал рисовать, но тут же с соседних коек срывалась орава озверевших мальчишек, будущих пацанов. С гоготом и людоедскими криками они налетали, расхватывали карандаши и начинали грубо чиркать какие-то круги и загогулины, и я, выказывая свое гостеприимство, чиркал и хохотал вместе с ними, а потом, положив руки и голову на тумбочку, безутешно рыдал от надругательства над мамиными тетрадями и своего предательства.

А может быть, я спутал разные случаи, потому что скарлатиной я болел гораздо раньше, когда мне было еще пять лет, и это тогда я рисовал в голубых маминых тетрадках, а линейка была потом и точно была, потому что я помню тусклые улицы, по которым меня провозили на исходе зимнего дня, и приемный покой, и уже заранее почувствованное сиротство, когда я проходил длинным коридором больницы в общую камеру, где с тех пор потекло мое новое детство.

Но тогда я безутешно рыдал и, уловив какой-то ритм, стал прислушиваться к нему и уже начинал испытывать горькое наслаждение от своих рыданий, когда вошла молодая женщина-врач, а может быть, сестра, хотя, наверное, все-таки врач, потому что ее белый халат застегивался спереди на пуговицы, а не завязывался сзади, и под халатом, кажется, ничего не было надето.

Утром, когда яркое солнце покрывает светлыми пятнами узкие тротуары уходящей вниз улочки и дрожит на распущенных волосах хрупкой блондинки, она выходила из дому, не закрыв за собой двустворчатую, многофиленчатую дверь, потому что там еще оставался глядящий ей вслед высокий мужчина с приятным мужественным, но одновременно и интеллигентным лицом, спускалась по нескольким ступенькам на окаймленную кирпичным уголком дорожку, направляясь к калитке в невысоком, ажурном, металлическом заборе. Потом она возвращалась обратно, видимо, забыв что-то и желая забрать. И правда, на площади у старинного вокзала, она появлялась с небольшой сумочкой из светлой замши в руке, затянутой в тонкую светло-серую перчатку. Но это — потом. Выйдя за калитку, она оборачивалась, чтобы, подняв руку, коснуться волос или поправить голубой берет, или махнуть на прощанье рукой.

Красивая, отрешенная от всего хрупкая блондинка, она проходила через весь этот город и мимо старинного вокзала, окруженная своим умиротворенным покоем, защищающим ее от толпы. Возможно, она шла на работу, но ее работа как раз и заключалась в том, что было изображено на снимках: по-видимому, все-таки не зафиксировано, а изображено, потому что... Потому что, если перед тем, как сфотографировать, вам говорят: подвиньтесь вправо, или — подвиньтесь влево, приподнимитесь, опустите руку — она закрывает грудь... Черт! Да, если вам это говорят, а вы всего лишь исполняете, то какой же это документ, и тот, кто снимал все это, кто он? Фотограф или такой же участник этого действия? Но значит, все-таки ничего не было? Была работа, всего лишь работа, обыденная, ежедневная работа. Ведь это так, правда? Я хочу узнать то, что хочет узнать каждый обманутый любовник, Людмила, хочу узнать, что ничего не было — только и всего.

Просто на окраине города, в какой-то больнице каждое утро появляется молодая женщина-врач. Она переодевается в белый халат, сохраняя для непринужденности общения с больными все тот же берет, вешает на грудь стетоскоп и проходит по палатам. Да, эта женщина — врач, Людмила, она — врач. Сначала она заставила меня снять рубашку и, присев на корточки, выслушала меня через деревянный стетоскоп. Она была очень ласкова. Она слушала там и там, и с замиранием сердца я хотел, чтобы это никогда не кончалось. Когда она уходила, я заметил, что она в туфлях без задников, и узкую пятку обтягивает прозрачный чулок. Я уверен, хотел быть уверен, что кроме этих чулок на ней ничего нет. Тогда я ни о чем не подозревал, но я хотел, чтобы ничего не было. Она была очень ласкова, но мне хотелось, чтобы она была жестока со мной. И только со мной. Мне хотелось, чтобы она раздавила меня своим телом, растоптала этой самой, обнаженной и сверху обтянутой пяткой. Я любил и желал ее, но не знал, чего мне хотеть. Я хотел жестокости и милосердия от нее.

Да, это было тогда, и потом, когда меня наконец забрали из больницы и привезли домой, и мать своей нежной, какой-то воздушной любовью овеяла меня... Если бы и в тот раз тоже, я, может быть, в конце концов забыл бы ту женщину и излечился от этой болезни навсегда, но теперь все получилось иначе, и некому даже простить мне мое предательство.

Когда я выходил из больницы, никакой линейки за мной не прислали. Виктор в какой-то напряженной бодрости встречал меня в приемном покое. Я торопливо одевался, обиженный тем, что последние дни я не видел матери, и теперь она не пришла встречать меня. Мы вышли. Виктор взял меня за руку. Я упорно не хотел спрашивать о маме, а вместо этого спросил, почему нет линейки. Он ответил, что линейку присылают за больными, а я теперь здоров, и мы можем пройтись пешком или подождать автобуса и что остановка недалеко от больницы. Мы пошли. Я сказал, что уж лучше на автобусе, что мне хочется поскорее домой. Пока мы шли, Виктор все время смотрел вперед и ни разу не повернул ко мне лица. Потом он сказал, что мы поедем не домой, а к нему. Что-то на мгновение замерло во мне, я остановился. Я забыл свою обиду, забыл все.

— Я хочу домой, — сказал я, боясь, что мне этого почему-либо не позволят. — Я хочу домой, — повторил я, — хочу к маме.

— Теперь ты будешь жить у меня, — сказал Виктор, — твоя мама умерла.

Ночью я лежал в чистой комнате, в холодной, как больничная, постели и пытался понять. Я стал не тем. Я стал чужим мальчиком, чужим для всех, чужим самому себе: был я, а стал не я. Это голое ощущение сиротства — я один. Я не произносил этих слов, но они, как посторонний шепот, прошелестели во мне. В темноте я дотрагивался до себя, как до другого, но этот я был кто-то другой. Не я, кто-то другой лежал здесь, в этой постели, и мне кажется, что с тех пор и до настоящего времени это не я.

14

С тех пор, как я осознал себя, точнее, осознал чужое существование как свое, жизнь моя пошла по-другому. Все мое детство, существовавшее до больницы, даже моя последняя поездка с матерью в Ростов и в Москву, было отрезано от меня и принадлежало другому, воспринимаемому мною образно без мыслей и чувств тому благовоспитанному и, уж конечно, не страшному мальчику в матроске и бескозырке с нашитым поверху уголком из тесьмы и надписью «Моряк». Я говорю «не страшному», потому что те мальчики «пацаны» из детского дома, мальчики с остриженными под ноль, серыми головами, с серыми лицами и серыми, знающими какую-то тайну глазами, были страшны для меня, и теперь я со страхом прислушивался к себе самому, к тому, что пряталось внутри меня и в любой момент было готово проявиться. Может быть, это было сиротство.

Может быть, песня? Давно ставшая классикой песня, которую впервые я услышал не в знаменитом фильме, название которого иногда мелькало в разговорах взрослых, прежде чем его снова запустили в прокат, — а от них, когда они «сорвавшись» со своих, конечно, не таких, как у нас, а каких-то особенных, приютских, уроков, появлялись на берегу ручья, где, держась от нас, домашних, особняком, плели на белых коклюшках сеточки на продажу, азартно хлестали друг друга по носам грязными, измочаленными картами, говорили неприличные слова и, сплюнув откушенный кончик папиросы, оставляли товарищу «сорок». И они пели эту песню, которая трогала меня еще больше, чем «Вальс Сумасшедшего», хотя тогда, заслоненный родителями, я и не мог понять их. Я, конечно, остерегался петь эту песню дома, так как были, существовали еще (не в песне, а в их обиходе) неприличные слова, которые я, однажды случайно услышав и не понимая их смысла, повторил при соседях во дворе и был наказан за это. Я думал, что, может быть, так же нельзя и петь эту песню, может быть, это тоже неприлично и вообще все, что исходит от этих непохожих детей, неприлично и запрещено, что и сами они запрещены и незаконны, но, может быть, это я сам, не понимая смысла запретов, распространил табу на эту песню и на них. И может быть, запрещая нам водиться с ними, наши родители оберегали нас не столько от дурного влияния этих отверженных детей, сколько от их дурного глаза, от преждевременных знаний и вопросов, на которые им (родителям) было бы трудно ответить, но уже само сиротство — тайна, которой они владели — делали этих детей пугающими и чужими для меня. Теперь я чувствовал, что и сам я из тех, с кем родители должны запрещать своим детям водиться, что мне и самому это, наверное, запрещено. Не принадлежность к среде детдомовских или беспризорных — само сиротство было заразой. Я чувствовал в себе эту болезнь, я был частью их, агентом, заброшенным в общество нормальных людей. И хотя впоследствии я и не стал одним из тех серых и страшных сирот, не стал пацаном, но странная вещь, у меня появилось такое ощущение, будто я сменил свое тело. И тогда, когда доктор говорил об идентификации себя в других, мне казалось, что я где-то уже слышал о чем-то подобном, слышал или даже сам участвовал в этом.

Может быть, для того, чтобы осознать себя, нужно не верить в свое существование? Чтобы увидеть себя — подставить кого-то другого и тогда, может быть, ты почувствуешь, что это ты. Познать себя через другого. Этим приемом пользуются в доказательствах геометрических теорем, в уравнениях, почему же не здесь? Увиденное совсем не то, чем оно себя чувствует или могло бы чувствовать. Тогда же, в детстве, мне иногда казалось, что Прокофьев выше меня. Это оттого, что у меня не было ничего выше моих глаз, а у него были брови и лоб и русые волосы над ним. Свой голос я услышал на пленке намного позже, и, записанный, он был не тем, который я слышал до тех пор, потому что мой, естественный, был слышен мне изнутри. Но и услышанное тоже совсем не то, чем оно кажется тому, кто услышал, и когда из эфира донесся твой голос, Людмила, мог ли я поверить, что это ты? И когда я увидел твое изображение, мог ли я поверить, что это ты? Разве ты так чувствовала, Людмила, как я это видел? И еще тогда, на берегу ручья, когда поверженный, измученный ревностью, я срезал спиральки с непристойной фотокарточки, стараясь отделить его от нее, разве не от себя я хотел ее отделить, очистить, сделать недоступной, отдать... Но это было в детстве, и я же отделил ее от него, а его от себя, как она могла вернуться к нему? Ко мне. Значит, и ее я должен идентифицировать в других, бесконечно опознавать. Потому что она тиражирована во множестве экземпляров — ведь не только у нас с Прокофьевым были эти снимки. Знает ли она об этом? Даже если она существует.

Я рассказал ей, что видел ее тогда на берегу ручья. Тогда или тогда, какая разница, если это была вечность, утраченная вечность, Людмила, утраченная в тот самый момент, когда ты протянула руки, чтобы распустить мой галстук. После этого вернулось время, нет, не так, оно возвращается каждый раз, чтобы поместить прошлое между будущим и настоящим, оно тоже не имеет последовательности, оно разорвано, Людмила. Или оно было разорвано. Разорвано, а потом склеено, но не так, а в кольцо Мёбиуса, и поэтому прошлое оказалось между будущим и настоящим, и теперь я не могу определить, где ты, а где не ты и где я, а где тот, другой. Отсюда эта путаница, и отличить тебя от той, другой, которая тоже ты, я могу только по цвету берета — на тебе он голубой.

Ты шла впереди, и твое легкое платье, падая с плеч, струилось по твоей спине и по ногам. Цветной шелк, он струился и журчал, как ручей, а может быть, это журчал ручей, который протекал там, пониже, но мне казалось, что это твое платье журчит и струится, струится... В вырезе твоего платья твои загорелые лопатки были видны мне, и светлые волосы виделись не целиком, а лишь местами, там, где на них дрожали солнечные блики. Ты обернулась — и твоя улыбка на мгновение застыла и осталась так навсегда.

Листья трепетали вокруг, и от их повествующей дрожи летели запахи, перегоняя, мешаясь и сливаясь друг с другом, и неизвестно откуда вдруг прорезался одуряющий запах полыни, и от этого стал еще суше невозможный летний день.

Но женщина на берегу ручья... Она встала с полосатого самодельного коврика, но две светлые полоски на ее бедрах и груди были еще видны. Они уже не были белыми, во всяком случае, не такими, как на картине, но еще не исчезли на фоне загара. На ней не было берета, и мне не было нужды идентифицировать ее в тебе или в ком-нибудь другом. Она была сущностью без имени и принадлежности — сама по себе. Там и я был собой, не пытаясь подставлять какие бы то ни было значения. Просто я. Но это был миг, была вечность — не надо забывать об этом — не та, что наступает в результате окаменения и становится памятником, но та, которая собирает весь мир и тебя во мне.

Людмила подошла ко мне сзади и положила руку мне на плечо. Я обернулся и увидел ее слабо освещенное уличным светом лицо. Тень сетки была недостаточно резкой, чтобы походить на полиграфический растр. Она приложила палец к губам.

— Тихо, — сказала она, как будто мы были одни в высокой траве, и она собиралась развязать мой галстук.

Ее лицо с той улыбкой, которая сходит с него... Но ты знаешь, о чем я говорю.

15

Эта дама, моя соседка... Ей повезло: она не видела летчиков и не любила их. И она их не теряла. Хотя... Я вспомнил, что ее родители погибли под бомбежкой при освобождении Шастова — стало быть, от наших бомб. Так что у нее тоже была причина ненавидеть их. Мы стояли с ней на ковровой дорожке, той самой, по которой я когда-то провожал их в последний путь.

— Надолго в Гальт? — спросила она.

— Как получится, — сказал я, — не думаю, чтоб надолго.

— А вы заболейте? — сказала она. — Не упускать же случай. Роскошное место. Шастов рядом с ним просто провинциальная дыра. В свое время я туда часто ездила встречаться с одним своим знакомым. Он был сотрудник, он мне здорово помог.

Я понял, что за сотрудник — я знаю этот жаргон. Он помог этой даме, он был «красивый мужчина и порядочный человек». Он приехал из Ленинграда в составе специальной бригады, занимавшейся расследованием злоупотреблений в период культа. Да, реабилитацией он тоже занимался. И он сумел ей помочь: тоже с документами, с их прохождением в приемной комиссии, впрочем, ничего незаконного. «Но вы знаете, иногда где-то что-то надо подтолкнуть».

Помог. И, наверное, с удовольствием. Я подумал, что когда-то она была очень хороша. Когда-то, во времена фокстрота «Блондинка».

— «Блондинка», — сказал я, — вы помните этот фокстрот?

Она не помнила.

— Его играли когда-то в ресторане «Магнолия».

Она не помнила. Она достала золотой портсигар и предложила мне сигарету. Я взял.

— Подарок, — со вздохом сказала она, — золото тогда стоило копейки.

У каждого своя память. Я не поставил ей этого в вину: в целом, эта женщина была мне симпатична. Я спросил ее, что делает наш сосед по купе, и она сказала, что он читает журнал. Юноши больше не было с нами, и я почувствовал легкое беспокойство. Я, в общем-то, не склонен к излишней подозрительности, но когда везешь документы, существующие в единственном экземпляре, следует быть осторожным.

— Жили, — сказала моя соседка, — все было не так уж плохо. Влюблялись, танцевали.

Да, она имела в виду не только цены на золото. Влюблялись, танцевали, главное, что она была молода. Действительно, ведь не одни только летчики... По городу с тросточками гуляли блондины, в музыкальной раковине играл симфонический оркестр и сверкали россыпи звезд в черно-фиолетовом небе. Да, жили.

Я выбросил спичку в окно.

Дверь нашего купе отъехала, и сосед в синем спортивном костюме с журналом в руке, кивнув на ходу, прошел мимо нас по коридору в ту сторону, где через два вагона был ресторан.

Я подумал, что сейчас, когда соседа нет в купе, мне не мешало бы лишний раз проверить свой атташе-кейс. В конце концов, это была документация на то самое лекарство за которым охотилась банда, и указание доктора печатать ее в одном экземпляре было продиктовано, в основном, этими соображениями. Все-таки зря я похвастался тем, что еду в командировку: если бы мой сосед был заинтересованным лицом, он легко мог бы вычислить и все остальное. Я вспомнил своего знакомого незнакомца, увиденного мной через две платформы. Что могло означать его путешествие в Гальт? Если это по-прежнему слежка за мной, то неоправданно настойчивая — слишком громоздко. И он не мог заранее знать о моей командировке. Купил билет на вокзале прямо перед отходом поезда? Сомнительно. Кроме того он был одет в джинсы и майку. Я вспомнил светло-серый костюм, мелькнувший в толпе провожающих. Чтобы переодеться, он должен был иметь чемодан, значит, опять-таки нужно было обо всем знать заранее, а тогда зачем ему ехать со мной в одном поезде? Я подумал, не начинается ли у меня паранойя, когда я начинаю узнавать незнакомых.

Мы докурили, и в купе я, извинившись перед соседкой, достал из-под ее полки атташе-кейс и, положив его на пустую полку студента, открыл. Конверт был на месте, но я заглянул и в него, все бумаги были там. Конечно, никто заранее не мог знать о моей командировке: доктор сам купил и вручил мне билет — утечка информации просто исключалась. Я еще раз извинился перед дамой, чтобы спрятать атташе-кейс под ее полку, а потом взобрался на свою и, положив подбородок на руки, стал смотреть на сходящиеся и расходящиеся рельсы.

Может быть, тогда все и началось. Больница, та женщина, узкая пятка и то, что все это принадлежало другому, на которого я теперь смотрел издалека. А — я? Я был их агентом, заброшенным в общество нормальных детей, их родственником, пацаном. Я пытался разобраться, найти в себе симптомы этой болезни, но тщетно — я не чувствовал себя пацаном, и этого мне не хватало. Но однажды я подумал, что, может быть, и никто из них этого не чувствует. Откуда же эта серость и отчужденность на лицах? Нет, их сиротство роднило этих маленьких арестантов — они были взрослыми между собой потому, что собственных взрослых у них не было. Те что были, были такими же, как они, только больше, сильней и со всеми правами. Вот их дети были детьми, настоящими, посторонними, из-за забора.

Но со мной этого не случилось, я не был отдан на воспитание своим сверстникам. Но я сам смотрел на себя со стороны, и мне было интересно смотреть, как растет и развивается тот благополучный мальчик в синей матроске, я тоже был взрослым, только на другой манер. Я никогда не забывал, что у того мальчика были родители и эта матроска, которую он имел право носить, потому что, когда он шел с отцом, никто не мог придраться к нему. Я же обязан был быть как все. Я обязан был быть грубым, драчливым и плохо учиться. Если же я не делал всего этого, я обязан был терпеть насмешки, а иногда и побои. Я страдал за него, за этого мальчика, клянусь, я опекал его. Виктор не знал об этом.

А как он мог узнать? Как я мог ему объяснить, что я другой, совершенно не тот, которого на линейке в бреду отвезли в Хлудовскую больницу, и если бы меня так же, на линейке привезли домой, как я просил, может быть, я бы оставался тем же, просто со временем вырос бы из той матроски и носил бы что-нибудь другое, но никто не смог бы подменить меня, потому что там, дома я был бы идентифицирован и поверил, что это все тот же я — как я мог объяснить все это Виктору и не обидеть его? Он, все еще к тому времени бездетный, сразу забрал меня к себе, и я не увидел нашего опустевшего дома. Через некоторое время они со своим товарищем по работе перевезли на грузовике некоторые остававшиеся там вещи, в том числе пианино «Blutner» и сундук с «Путеводными Огоньками», но Суворовых я не видел и за все время своей жизни в Гальте я никогда больше не был в том дворе.

Моя школа, как казарма, нет, как гестапо, встретила меня. Позже мне случалось с гордостью упоминать о том, что ее когда-то окончил великий писатель, но тогда я просто ненавидел ее, и похоронный марш, с которого она для меня началась, преследовал меня до конца обучения. Теперь, кажется, на этом кладбище больше не хоронят, и похоронные процессии не проходят мимо окон нашего класса, — может быть, демонстрации в Октябрьские и Майские праздники, но они там и начинаются, — тогда же при первых звуках оркестра все это стадо маленьких людоедов, прыгая по партам и по головам, накатывалось на три широких окна, и просто удивительно, как эти стекла оставались целы и никто за все это время не вывалился наружу. Я сидел у одного из окон и каждый раз видел их округлившиеся, ошалевшие глаза и плотоядно оскалившиеся рты и каждый раз мне казалось, что они рвутся ко мне. Но что греха таить, я и сам, поддавшись общему порыву, прилипал к захватанному стеклу, и желтые лица покойников проплывали подо мной. За машиной со спущенными бортами, с венками и букетами георгин вокруг обитого красным сатином гроба, за спотыкающейся женщиной в черных кружевах, поддерживаемой двумя молодыми людьми в длинных черных пальто, за какими-то мужчинами в полувоенной одежде, но без фуражек шла команда музыкантов: барабанщик с огромным барабаном, в который он поочередно слева и справа глухо бил двумя тяжелыми колотушками, рядом другой с медными тарелками, за ним семенил еще один, продетый в тусклую, помятую тубу, потом кларнетист и еще какие-то с медными трубами. Шествие замыкал трубач, молодой брюнет с неестественно высокими бровями на гладком лице. За этим оркестром текла мимо окон злая и жадная до зрелищ городская толпа. Заканчивался и этот черно-коричневый хвост, но маленькие дикари еще некоторое время провожали глазами их сутулые спины, а потом со сладострастными вздохами возвращались на свои места, но похоронный марш еще несколько раз вспыхивал с каждым разом все тише, прежде чем заглохнуть вдали. Так, под эту музыку, да именно под нее я приходил в себя после больницы и постепенно привыкал к своему вновь обретенному классу, но мои школьные товарищи, которых и до болезни я едва успел узнать, теперь, после перерыва, с первых дней почувствовали во мне чужака. Но теперь я и в самом деле был не таким, как они — у меня была тайна, мрачная тайна, и она не наполняла меня гордостью. Мы с Прокофьевым были врагами народа, и хотя мы сами не осознавали этого, незнание закона не освобождает от ответственности, и наши товарищи, осудили нас. Правда, они и сами не знали, за что. Суд не состоялся ввиду смерти подозреваемого, и надо отдать должное учителям — они преступно покрывали нас, но Кипила, от своего отца, лейтенанта МГБ, знавший всё, время от времени намекал нам, что мы не такие, и мы не могли не признать его правоту — страх и нечистая совесть заставляли нас смотреть исподлобья. Однако тайна заключалась не в этом — было другое, моя хроническая болезнь, маленькая пустота, образовавшаяся внутри меня, и даже если бы я доверил ее кому-нибудь, хоть бы и Виктору, он не смог бы меня понять. Я же говорю, я был теперь одним из тех серых существ, их агентом в обществе нормальных людей, калекой, об увечье которого никто не знал. Оно было скрыто, но они его чувствовали и не принимали меня. Правда, может быть, это было и лучше, и, оказавшись отвергнутыми, мы в конце концов нашли убежище, где никто не мог нас достать, и сидя на потрепанном дерматиновом портфеле под бурой стеной чернобыльника над медленно протекающим в этом месте ручьем, я не своими глазами — глазами Тургенева или Толстого видел жухлую прошлогоднюю траву по низкому берегу и зажелтевшую кромку льда у черной воды, то, что — если верить писателям — было всегда и будет неизбежно повторяться из года в год и из века в век — и это успокаивало меня, давало мне чувство справедливости, не той мелочной справедливости, которой требовали от меня мои одноклассники и которой они — слава Богу! — сами же меня и лишили, а другой, к которой всегда можно прибегнуть и никогда не обмануться. «Любите книгу — источник знаний» — этот лозунг над дверью школьной библиотеки еще не шокировал своей пошлостью неискушенный детский ум, и наши интеллигентные родители не оставили нам в наследство жлобский скепсис и практицизм. Литература, та самая «великая русская литература», которую с такой казенной настойчивостью школа вдалбливала в стриженные головы маленьких тупиц, естественно, без всякого насилия вошла в меня, стала для меня глотком холодного воздуха в душном, пропахшем потом и ненавистью классе, и непохожие портреты, висевшие в школьном вестибюле, вызывали у меня совсем другие чувства, чем портреты вождей, перед которыми мы обязаны были преклоняться и, конечно же, преклонялись, но чья жизнь и деятельность на самом деле была нам глубоко безразлична. И я не знаю, в самом ли деле я принимал в себя то, Разумное, Доброе, Вечное, что по плану должна была посеять во мне моя школа, и педагоги, наверное, знали, как это сделать, потому что в старших классах в характеристиках «разбираемых» нами героев среди положительных черт рядом с любовью к Родине мы непременно писали и «ненависть к врагам». Ненависть — я не знал, к чему ее отнести: к Разумному, Доброму или к Вечному — сейчас я, наверное, отнес бы ее к Вечному, но сейчас я уже не воспринимаю писателей так, как тогда. Ненависть. В те времена она неизменно стояла рядом с любовью, но если в число положительных характеристик героев входила любовь к природе, то я не знал, как пристроить ненависть к этой любви. Однако эта любовь, поскольку, как мне казалось, она присутствовала и во мне, давала мне основание сравнивать себя с этими героями и мечтать о чем-то еще, свойственном им, что впоследствии даст мне возможность совершить те же подвиги или хотя бы оправдать себя в собственных глазах. Но Мцыри, Печорин, даже Обломов постепенно вытеснили Павку и Павла, а Павлика я вообще никогда не любил, хоть наша пионерская дружина и носила его славное имя. Однако те, «допавловские» герои были из какой-то другой вечности, той, где и разум и добро были другими, где любовь была одинока и печальна и свободна от ненависти, и та литература далеко уводила от поставленной вождями задачи. Вообще, это была медленно действующая отрава, она обособляла, она воспитывала честолюбие и индивидуализм, не то что простой, рабочий, объединяющий футбол, в который предпочитали гонять наши дружные одноклассники. Для нас — другое. Библиотека, это было то, что освещало мое и Прокофьева школьное детство, во всем остальном тусклое, как алюминиевая кастрюля. Но библиотека, это немного позже, а пока... Не только Грина, даже Дюма не было ни в школьной, ни в городской библиотеке в то военно-патриотическое время. Это уже потом, на исходе школьных лет в мои руки попал первый, только что изданный томик не известного мне, может быть, иностранного писателя, — никто его мне не предлагал. Конечно, в мои шестнадцать в провинциальном городе после подневольной классики и одномерной партийной литературы эта книжка стала для меня откровением. Потом я еще долгие годы относился к нему как к первой любви. Эрол Флин и Александр Грин — первые ласточки, взгляд в сторону горизонта, шаг в сторону — побег не состоялся. По мере внедрения романтики в массы...

И пока я не дорос до страшного и таинственного Гоголя, воспитательная литература о каких-то бдительных мальчиках и пограничниках с их умными собаками, была бы моим единственным чтением, если бы не подаренный Виктором «Гекльбери Финн», да сундук истрепанных «Путеводных Огоньков», которые он привез мне от Суворовых, соседей по нашему двору, в котором я больше не бывал.

Нет, все-таки однажды, но это было ночью, и мы все равно не смогли увидеть тот ничем не освещенный двор, мы пробрались туда, потому что наган, завернутый в промасленные тряпки, в клеенку и упакованный в жестяную коробку из-под Лянсинного чая, хранился там, в одной из глубоких нор сложенной из дикого камня стены в закоулке двора, за бывшей прокофьевской квартирой. Была звездная ночь, но ни одно окно не светилось во дворе. Прокофьев вытащил камень и, почти до плеча засунув руку в дыру, тихо сказал: «Есть». Мы так же бесшумно выбрались со двора и, пробираясь под белеющими в темноте стенами по ночным безлюдным улицам, вернулись домой. Там, за домом, в примыкавшем к нему набитом старым хламом сарае, между ящиком для каменного угля и дощатой стеной заранее был устроен тайник. В близком свете «летучей мыши» поблескивала вороненая сталь, поднималась и падала, щелкая собачка, и потертый барабан, поворачиваясь, сдвигался вперед. Мы не знали, кому, но верили, что когда-то мы отомстим за все, я и сейчас думаю, кому же мне отомстить? Ведь ненависть, как и любовь, тоже может быть одинока и свободна.

Мы оставили его в Гальте, этот наган, потому что он нужен был нам только там, в этом городе но это было позже, когда мы уезжали оттуда. Мы снова завернули его в промасленные тряпки и в клеенку и закрасили масляной краской щель по периметру жестянки, в которую мы его упаковали. Мы спрятали его довольно далеко за городом, куда не доходили курортные маршруты, в одной из пещер в районе Верхнего седла. Наш старый тайник, в стене из дикого камня в нашем старом дворе показался нам ненадежным, потому что в это время рядом — ведь это был почти центр — уже возводили многоквартирный дом для лучших людей района, и стена из дикого камня могла кому-нибудь помешать. А в той небольшой пещере, имевшей в центре естественную подпорку в виде источенного временем, почти круглого каменного столба, в одной из ее неровных стен, примерно на уровне груди оказалась удобная ниша с неглубокой ямкой, подходящей для нашей жестянки. Мы приволокли туда большой, пуда в два весом, камень, до тех пор лежавший у входа в пещеру, и в это время у нас уже было достаточно сил, чтобы поднять его и придавить им в нише наш клад, но пришлось подложить снизу еще один камень, плоский и длинный, чтобы та глыба не скатилась из ниши на пол пещеры. Потом мы серой глиной обмазали стыки и прикрыли ошметками росшего у входа лишайника, надеясь, что он приживется и здесь, но у нас больше не было случая это проверить, так что не знаю лежит ли еще там наш клад. Однако это было позже, когда мы уже собрались уезжать, а тогда он олицетворял нашу надежду на будущее, на возмездие, которое мы, может быть, когда-то совершим.

Но Виктор, его жена, библиотека, которую они больше для меня, чем для себя собирали, да и, наконец, просто детство, не то, что проходило в школе под гогот одноклассников и похоронный марш, а просто детство, поскольку я все-таки был ребенком, со всем, что полагается ему иметь — с улицей, побегами с уроков, стрельбой из лука, шалостями и запрещенными купаньями в море, — все это в конце концов привело меня в порядок, и несмотря на свою тайну, которую я, впрочем, тогда так и не смог сформулировать, я все же рос нормальным и даже жизнерадостным мальчиком, во всяком случае, сам я был в этом уверен. Виктор и его жена следили за тем, чтобы я был сыт, одет и здоров и чтобы у меня были деньги на кино — кинотеатр «Аванти», где перед сеансом оркестр в просцениуме перед экраном исполнял попурри из советских песен под общим названием «Русская Рапсодия», во всяком случае так объявлял благородный и красивый, похожий на Белинского со школьного портрета, длинноволосый барабанщик, и в оркестре, надувая щеки, и еще выше поднимая дугообразные брови, играл на своем корнете тот самый музыкант, который днем проходил мимо школы за грузовиком, и в «Русской Рапсодии» угадывались скорбные интонации Шопена, но может быть, моим одноклассникам во время траурных шествий слышались ноты из попурри. Меня это не смущало — ведь тех, кого провозили в грузовике мимо окон, я никогда не видел живыми. А этот трубач... Потом он перестал ходить с похоронным оркестром, исчез и из кинотеатра, а через несколько лет под звуки фокстрота «Блондинка», я однажды узнал его на открытой эстраде, на летней площадке модного в те годы ресторана «Магнолия». Но это было тогда, когда уже и в кинотеатре «Русскую Рапсодию» заменили фокстротом, и похороны для меня должны были закончиться вместе со школой, пока же этот музыкант в перерыве между сеансами надувал гладкие щеки над пюпитром и высоко поднимал тонкие, удивленные брови.

Нет, не все уж так было безрадостно. Были и девочки, детские влюбленности с трагическими мечтами, девочки из школы № 1, бывшей женской гимназии — впрочем, и мы все еще учились раздельно, — было две, между которыми я разрывался, еще не понимая, что иногда бывает и так. Одна красивая и спокойная с тяжелыми веками и чуть полноватым подбородком, дочь того моряка, у которого нам с мамой пришлось остановиться. Девочка, сидевшая на открытой веранде в инвалидном кресле-коляске — только там я ее и видел. У нее были каштановые волосы или волосы цвета красного дерева, как это называется? Я с грустью, со щемящей нежностью смотрел на нее и слушал, что она говорит. Или это был не я, а Прокофьев? Но это было в Ростове, когда меня еще никто не подменил.

А блондинка... Блондинка с тонкими, почти болезненными чертами и чувственным ртом. Но это было потом. На фотокарточках и в ресторане «Магнолия» и в бреду на берегу ручья. А это разве не бред? Чей бред? Мой или Прокофьева?

В то время Виктор работал механиком в многопрофильной городской шарашке «Горместпром», не вспоминал о своем морском прошлом, во всяком случае, вслух, другой бы, может быть, запил, но его не тянуло. На мои вопросы он отвечал уклончиво или говорил, что мне этого пока не понять, но я никогда не слышал от него лицемерного слова «ошибка» — он знал что откуда и не хотел мне лгать. Иногда мы, как раньше, ездили с ним на велосипеде к аттракционам, и там, наклонясь и упиваясь скоростью, носились вокруг военного кладбища, но пропеллеры на могилах летчиков больше не вращались.

16

Но я хотел восстановить последовательность, и вряд ли все началось с лекарства. То рвение, с каким светло-серый разыскивал ампулы, говорило о том, что он знал о его возможностях и, пожалуй, обо всем курсе. Откуда знал, это другой вопрос, но, видимо, его не удовлетворяло то, что он знает, и ему нужны были все материалы. Именно за ними он и направился на квартиру доктора, и у меня такое впечатление, что чему-то подобному я уже был свидетелем, какая-то мысль мелькала и проскакивала в моем мозгу, но я не мог зафиксировать ее.

— Итак, — пока резюмировал я, — некий специалист, получив лекарство, догадался о его назначении и решил завладеть документацией и рабочими материалами.

Да, некий специалист... И этот специалист пытался через Полкового подбить на это дело Вишнякова, и Вишняков сделал вид, что согласился, а сам рассудил иначе и решил сделать что-то другое, но что? И почему этот специалист выбрал для такого дела именно Вишнякова, художника, да к тому же и наркомана? Впрочем, последнее как раз, может быть, и удобней — он (она, может быть, Людмила Бьоррен) мог рассчитать, что наркоман ради наркотика на все пойдет. Видимо, не на все и не любой наркоман. Но почему именно Вишняков? То, что он художник... Я попытался вспомнить, видел ли я в квартире доктора его работы, но не вспомнил. Жаль, что в том разговоре с доктором я не спросил о нем. Я подумал о том, что ему-то как раз было бы неплохо полечиться у доктора, может быть, пройти тот самый курс, но, кажется, именно это я ему и предлагал, и именно это мое предложение привело его в бешенство, и так же он реагировал на подобное предложение сестры. Странно, учитывая то, что до этого он был не против лечения. Наверное, когда вопрос о лечении встал конкретно, тут уж пошли разговоры о ловушке, в которую она пытается его заманить. И мое предложение он принял в штыки, он сказал тогда, что ему ясно, кто меня нанял и еще что-то... Что-то такое... Ах, да: «Ничего вы от меня не получите». Но разве речь шла о том, чтобы что-то получить? Интересно, что за вариант нашла для него сестра? Может быть, тот же доктор Ларин? Не исключено, что доктор знал его и готов был оказать ему такую услугу. Даже наверное знал и, наверное, не отказал бы. Мы говорили об ангеле, который посещает его, и тогда я спросил, не Полковой ли этот ангел, а потом (к вопросу об ангелах) он вспомнил Людмилу или это я вспомнил Людмилу, а он подтвердил. Но я не поверил, что это Людмила могла снабжать его наркотиками, да еще через Полкового. Видимо, он имел в виду что-то другое, хотя, вероятней всего, это просто бред, никакой логики, ассоциативный ряд, выстроенный под воздействием фенамина. Но Людмила тоже почему-то появилась в этом ряду, значит, она существовала, значит, он знал ее и как-то был связан с ней, и она ассоциировалась у него со всем этим делом, так же, как и у меня. Людмила, Полковой — что может связывать их? Это косвенная связь — она его даже не знала. Но она знала Стешина и, очевидно, Вишнякова, а они оба так или иначе были связаны с Полковым. Конечно, это Полковой хотел заставить работать Вишнякова на себя, но к тому времени, когда Вишняков отправился к доктору, Полковой был мертв. Знал ли об этом Вишняков?

Я вспомнил его мастерскую, запущенную и захламленную, обычное богемное логово с пыльными стопками холстов у стен и грудой пустых бутылок из-под гаванского рома, обычное логово, но что-то беспокоило меня, что-то там было не так. Не то, в поведении художника, слишком неестественном и нарочитом, не то, в самой мастерской, а может быть, между. Какое-то несоответствие между ним и его мастерской, как будто он со своим варевом был там не на месте, или что-то другое, чего там быть не должно. Если там что-то было, то какое оно могло иметь отношение к последовавшим событиям, и если именно оно беспокоило Вишнякова, то не затем ли он отправился к доктору, чтобы от этого избавиться? Тогда напрашивается банальный и не очень правдоподобный ответ: Вишняков пошел к доктору, чтобы ему сдаться. Нет, это не похоже на Вишнякова: это не тот человек, который будет обращаться за помощью — он слишком самонадеян. Уж скорей, он решил бы, что это он может помочь доктору. Но зачем ему помогать доктору? Чтобы наказать тех, кто хотел заставить его работать на себя. Он просчитался. Однако все это не дает ответа на мой вопрос: вовсе не наркотики в его мастерской беспокоили меня. Наркотики это было как раз то, чего я ожидал. Было что-то другое, какой-то диссонанс, несоответствие между художником и тем, что его окружало.

Сейчас я снова вспомнил тот телефонный звонок, по словам доктора, очень длинный и путанный, но выдававший хорошую осведомленность звонившего о направлении докторских исследований. Но если звонивший знал об этом направлении, то для чего ему вообще понадобилось звонить доктору? Только для того, чтобы обнаружить эту осведомленность и тем насторожить доктора? Или что-нибудь выведать у него? Но психиатр это совершенно другой тип доктора — не тот рассеянный «Чебурашка», который снимает галоши, входя в автобус. Нет, звонивший хорошо знал, какая будет реакция. Ему нужно было просто вовлечь доктора в эту игру: он понимал, что доктор, увидев его осведомленность, сам попытается что-нибудь выведать у него. Единственной целью звонившего было втянуть доктора в длинный телефонный разговор. Насколько длинный? Настолько, насколько позволит выдаваемая доктору частями информация. Настолько, чтобы дать возможность Английской Королеве столкнуться со мной в дверях. Чтобы ангелу на фоне городского пейзажа поднять руки над головой. Одна интересная идея пришла мне в голову, но сейчас я не мог проверить ее. Я ехал на гальтский химфармзавод, и хотя моя командировка сама по себе не казалась мне особенно важным делом, тем более, что никто не мог знать, где будет размещен заказ на лекарство, все-таки нельзя было полностью исключать такую возможность — вопрос о шпионе пока оставался открытым. Документация, которую я вез в своем кейсе, существовала в единственном экземпляре. Конечно, такого рода документы обычно отправляются спецпочтой или с курьером, но с одной стороны, я и был таким курьером, только моя командировка не оговаривалась с вышестоящими инстанциями, а кроме того, если бы мы с доктором стали соблюдать формальности, то и документ пришлось бы оформлять по инструкции, то есть в двух экземплярах и с соответствующим грифом, а это повлекло бы за собой ненужную волокиту, возможно, с участием ученого совета, и вообще неизвестно, чем бы все кончилось — в этом мире у каждого свои амбиции, а у доктора к тому же еще и немало врагов. Так что при правильном оформлении документов осуществление проекта могло бы сильно затянуться, а то и вовсе провалиться. И я подумал, что тому гальтскому фольксдойче, может быть, и не надо было подтасовывать документы, чтобы задержать поезд с рабочей силой. Может быть, достаточно было отправить документ на согласование в какие-нибудь вышестоящие инстанции или послать куда-нибудь запрос о готовности принять «груз». Может быть, как раз все документы были оформлены слишком правильно, и это позволило задержать отправку. В моем случае именно нарушение делало возможным быстрое исполнение заказа, а главное, позволяло избежать внимания заинтересованных лиц. Прокофьев провел предварительные переговоры с директором завода, и документация, пройдя по тамошнему кругу должна, была вернуться ко мне. По возвращении я должен был отдать ее доктору, а пока никто ничего не должен был знать.

17

Что-то беспокоило меня в докторской квартире, нет, не тогда, когда я был там, а теперь, при воспоминании о ней. Что-то и там было не в порядке, но я не мог вспомнить было ли это тогда, когда Людмила привела меня туда, или в другой раз, когда я пришел туда вслед за Вишняковым. Желтый конверт лежал на ковре, лицом вниз, желтый конверт с улыбающейся блондинкой... Эта улыбка — последнее, что тогда запомнилось мне, а дальше вслед за вспыхнувшим павлиньим пером я перестал существовать. Когда разбойники, сидевшие у костра в Шервудском лесу, вместе с костром отъехали в сторону, и я пришел в себя, этот конверт — как сказал мне доктор, пустой — лежал на открытом сейфе доктора. Нет, с этим конвертом все было в порядке — он не вызывал у меня вопросов, было что-то другое, кажется, мелькнувшее где-то еще, или что-то напомнившее мне, но тогда я не обратил на это внимания или оно еще не могло мне напомнить что-то другое, потому что о другом я не знал. Значит, это было еще в первый раз, но что же это было? Мелькнувшее... Платье, пестрое платье, мелькнувшее в подъезде, вот что это было. Сбой, нарушение последовательности событий, я говорю не о хронологической последовательности — она всегда двусмысленна. Прошлое и будущее в равной степени влияют друг на друга — я это уже давно установил. Но зачем ей вообще понадобилось уходить оттуда? Если ангелу все равно пришлось поднять руки, чтобы коснуться волос... Но может быть, это был кто-то другой, не светло-серый? Тот, всплывший из подсознания высокомерный малый с развинченной, негритянской походкой. Он взял из ячейки бутылку гаванского рому, так же, как и я. А до этого, еще до того, как я выходил, там, в комнате, у окна длинноволосые продолжали свою беседу, кроме них там никого не было. Взглянув на дверь, ведущую на балкон, я и там ее не увидел. Я как будто по ошибке потыкался в другие двери нигде не было заперто, но и блондиночки нигде не было видно. Кажется, исчезать — было ее правилом. Странно, я везде нахожу какой-то беспорядок, какое-то нарушение: у Тетерина, у Вишнякова, у доктора, у Торопова. Хотя нет, у последних, кажется, я никакого беспорядка не обнаружил, скорей, какой-то порядок. Было что-то общее в этом порядке, было что-то общее, принадлежащее им обоим. Странно и это, ведь я никогда не видел Торопова — откуда же мне знать?

А беспорядок у доктора? Беспорядок у Тетерина, у Вишнякова, у Торопова... В сущности, никакого особенного беспорядка не было, разве что у Вишнякова, но не об этом беспорядке идет речь. Везде что-то беспокоило меня, везде что-то было не так, как будто что-то не учтено художником в оформлении спектакля: не то чего-то не хватало, не то, наоборот, какая-то вещь по недосмотру бутафора оставалась из предыдущей картины, но везде что-то было не так, и это вызывало беспокойство у зрителя. Или не совпадало, как в киноленте, если бы она была склеена в кольцо Мёбиуса. А может быть, этот беспорядок был в моей голове после того, как ей так крепко досталось.

Но я предпочитаю сам заботиться о своем здоровье, а с доктором мы говорили о делах. Становилось очевидным, что ни один специалист не смог бы определить тему докторской работы, даже понимая назначение лекарства. Тем не менее телефонный звонок, призванный занять доктора на несколько минут говорил об обратном. Звонившему не стоило так близко подходить к этой теме. Это был прокол, которым я теперь собирался воспользоваться. Но если утечка информации исключалась, значит кто-то сам догадался о направлении докторских исследований. Как? Обратил внимание на странное поведение одного из его пациентов?

Я попросил у доктора список подвергшихся новому курсу лечения, а затем выписавшихся больных, и он обещал мне подготовить его вместе с выписками из истории болезни каждого, но пока я ехал в город Гальт с поручением, которое, по моему мнению, мог бы выполнить и один Прокофьев, однако после той встряски, которую я получил, мне необходимо было естественным путем привести в порядок свои мозги. Доктор это понимал.

Я высунулся из окна и горячий ветер растрепал мои волосы, как тогда, в душную сумеречную ночь на теплоходе, совершавшем прогулочный рейс, когда мы с Людмилой кричали друг другу пустые, ничего не значащие слова. А потом она спускалась по трапу вниз, в салон и так же она спускалась там в башне и также погружалась в ручей. Она убывала. Осталось только лицо со следами улыбки, той улыбки, которая сходит с лица... Но разве это что-то другое, Людмила? В жаркий полдень, когда навстречу горячему ветру тяжелый поезд мчит меня на юг, одно только твое тело, Людмила, и то только потому, что по нему прозрачными струями непрестанно стекает вода.

Ее светлые волосы струились вокруг загорелого лица и одна длинная прядь, завиваясь на конце, лежала там, где белым пятном начиналась ее грудь. Сухими пальцами я осторожно провел от маленького уха до плеча. Она поднялась на цыпочки: сквозь тонкое платье я почувствовал живую упругость ее гибкого тела; сжал ее — она откинулась назад. И когда она, обнаженная по пояс, иссеченная колеблющимися тенями травы, опустив руки вдоль тела, стояла передо мной, ее грудь наполнялась от дыхания, а лицо было серьезно и таинственно. Стиснув зубы, я тяжело смотрел на нее, и сердце с силой билось в обоих висках. Я до основания выдохнул воздух и вдохнул сухим горлом только жару. Зыбко всколыхнулась ее грудь, когда она протянула руки вперед, чтобы распустить мой галстук. Вся из солнечных бликов и теней, она дробилась, двоилась, и было невозможно удержать ее — я видел только широко раскрытые глаза, которые, казалось, шептали. Живая тяжесть упругой обнаженной плоти, упавшая мне в ладонь, и какие-то слова, произнесенные горячим шепотом, еще более горячим, чем трава, земля, чем воздух вокруг, и падение, похожее на вращение земли. Всем телом я впитывал ее наготу. Клянусь, она извивалась и билась, как в агонии, Людмила, а потом мы рассыпались, как будто разрыдались — и всё.

Я стоял в зарослях густой и высокой травы и, невидимый за сухими ломкими стеблями, смотрел. Она лежала на полосатой, плетеной, домашней подстилке, и ничего не было кроме двух белых полос на ее загорелом теле. Приподнявшись, она сняла что-то с голубоватого бедра, может быть пушинку, хотя тополя здесь уже отцвели, и с минуту, задумавшись, сидела на коврике, потом встала и медленно вошла в бликующую воду ручья. В тишине я смотрел, как вода покрывает, срезает с каждым шагом ее загорелое, пересеченное двумя белыми полосками тело: сначала были срезаны бедра и низ живота, потом весь живот, потом обнаженная грудь... Осталось только лицо со следами улыбки, той улыбки, которая сходит с лица. Я стоял на той стороне ручья, по ту сторону, Людмила.

18

Ангел, поднявший руки на фоне городского пейзажа, поднявший руки на фоне огненных перьев, поднявший руки, чтобы коснуться волос.

Я снова вспомнил Вишнякова, его мастерскую. Почему Вишнякова и почему его мастерскую? Вишнякова? Наверное, потому, что с ним мы говорило об ангеле, но мастерская... Что-то там было не так. Не то чего-то не хватало, не то было что-то лишнее, чего не должно было быть. Было, конечно, и то, что должно было быть. Были холсты и краски, и всякая рухлядь для натюрмортов — все, как у других художников, у Торопова или Тетерина, например. Ничто не удивило меня в доме Тетерина, а то, что в его столе оказалась коробка морфина?.. Этот его порок был известен, и в прошлом, а может быть, и в настоящем, он был наркоманом, и наркотики в его столе не вызывали вопросов. Я подумал, как легко построить ложное обвинение в хранении и распространении наркотиков. Ведь по советской процессуальной практике уже само хранение предполагает распространение, и на этот счет суд, как правило, даже не требует доказательств. А что до хранения... Если хочешь, совсем нетрудно подсунуть пакетик с анашой или ампулу морфина, а для убедительности и чтобы доказать возможность распространения (ведь в судебной практике возможность сплошь и рядом приравнивается к факту или по крайней мере к намерению), можно подбросить и больше. Подложить в такое место, где сам хозяин и не подумает искать, но во время обыска... Я подумал, что мне ничего не стоило подбросить коробку с ампулами в письменный стол Тетерина, когда я там находился один. Но потом туда ворвалась, как дикая кошка, его жена — она поняла, что я не тот, за кого себя выдаю. Да, если бы у него нашли такую коробку, то бедняге было б не выбраться из хорошо знакомых ему лагерей, но художника ждала другая и вряд ли лучшая участь (кому быть повешенным — тот не утонет). Теперь он, чуть ли не прикованный цепью сидит на железной койке, упершись своими сивыми лапами в колени и бормочет что-то невразумительное про врачей-отравителей и про Лидию Тимашук.

Что-то здесь не совпадало. Было какое-то нарушение в его поведении, хотя вряд ли стоит искать логику в рассуждениях сумасшедшего. Однако, откуда эта знакомая тема, почему именно этот бред? Я подумал, что довольно долгое время, вплоть до кризиса определенной идеи мнимый Тимашук мыслил и вел себя в обществе адекватно, и только после того, как строй по мановению начальства на ходу сменил ногу, его поведение стало неадекватно.

— Совершенно верно, — сказал доктор, — неумение во время перестраиваться очень часто служит причиной душевных болезней, почему это особенно часто случается с художниками: они проходят свой, индивидуальный, а не социальный путь развития. Гораздо реже это бывает с представителями других социальных групп и еще реже с чиновникам

И все-таки что-то здесь было не так, какое-то несовпадение, какой-то сбой. Неужели это самое сильное впечатление в жизни Тетерина? Никто не знает, что, когда и как может в нем проявиться. Почему из глубины всплывет именно то, а не другое. Загадка даже для доктора, не только для меня. И все же почему именно эта тема?

Черти, врачи-отравители... Я вспомнил, какие у него грубые, совершенно не художественные руки. Руки? Действительно. Я, конечно, не встречал художника с маникюром: руки у них обычно не очень ухоженные — такая работа, — но у Тетерина... Нет, не просто грязные — такие, что уже никаким растворителем не отмыть: заскорузлые, грубые, с толстыми пальцами, с навеки въевшейся металлической пылью по краю ногтей. Нет, далеко не уайлдовский тип. Пролетарий и с самым пролетарским бредом. Кто-то когда-то сказал: «Не все шизофреники гении, но все гении шизофреники». Этот, по словам доктора, гений. Нет оснований думать, что это не так. Интересно, как он свихнулся, потому что все это не похоже на наркотический бред.

Да, провокации с наркотиками часто устраивают, если не могут поймать наркомана с поличным. Однако наличие ампул у Тетерина можно было предположить. В этом не было никакого несоответствия, напротив, это вполне подходило к образу Тетерина, во всяком случае, к тому, который был слишком хорошо известен. Эта находка вряд ли кого-нибудь удивила. У Торопова тоже не было ничего необычного кроме того, что там оказался журнал — как он попал к нему так и осталось невыясненным. А то, что этот журнал стал темой такой странной, тревожащей картины... Это легко объяснить: многие художники используют вместо модели фотоснимки — не всегда же можно удержать модель достаточное время в нужной позиции. Но нет. Торопов писал не с журнала, лишь композиция, вернее, расположение человеческих фигур было взято оттуда. Живая блондинка, надев голубой берет и натянув на красивые ноги черные чулки, позировала ему, но кто был моделью для мужчины? Живой моделью, ведь это не был журнал. Я почувствовал, как горячая ревность красной краской заливает глаза. Да, кто? Какая разница — может быть, я сам неведомо для себя тайно присутствовал там. Может быть, это я, Людмила.

Странно, что я не почувствовал ничего, когда увидел картину у него на стене, не почувствовал и не подумал о том, кто это мог быть. Наверное, потому, что я шел по другому пути, и эта женщина, как и все остальные, была для меня лишь возможной уликой, вехой в ходе расследования. Я углубился в частности. Меня интересовал сам феномен, причина, побудившая художника таким странным образом интерпретировать рыцарский роман. Или порнографический журнал? Скорее, действие амбивалентное.

Если бы тогда, в квартире доктора Ларина я увидел не портрет, а эту картину, тогда, вероятно, расследование пошло бы по другому пути, возможно, вообще все было бы по-другому. Это была бы всего лишь фотография из журнала, увеличенная до размеров картины, ну, хорошо, дополненная атрибутами из рыцарского романа, помещенная в другой интерьер, но все равно картина с картинки, не с реально существующей модели. Но это была блондинка, живая блондинка. Она склонилась над ним, готовая перекинуть обтянутую черным чулком красивую ногу через его каменное — ну конечно, каменное, — вырастающее из надгробья, лежащее навзничь, распростертое тело. Конечно же, каменное! Но эта хрупкая блондинка, Людмила или Изольда, женщина из классического сюжета — причем здесь голубой берет? И, уж тем более, при чем здесь черные чулки? Для чего на этой картине, в этом романтическом сюжете, привычные атрибуты порнографических снимков? Для чего? Как будто художнику или его модели понадобилось принизить прекрасную легенду до уровня порнографического журнала. Или поднять порнографию до уровня этой легенды? Или уравнять их в правах? Художнику? Или его модели? Мне почему-то кажется, что модели. Если так, то для чего? Может быть, художник чего-то не понимал, а она пыталась ему объяснить? Пыталась доказать, что это одно и то же? Или рыцарь пытался? Рыцарь, влюбившийся в портрет и пустившийся в плаванье, влюбившийся в порнозвезду и пустившийся в плаванье ради нее. Или подросток отправивший обрезки непристойного снимка вниз по ручью, а потом пустившийся в плаванье по волнам в поисках порномодели. Нет, для чего она все-таки сделала это? И вообще, если у него был журнал, почему он не скопировал эту сцену прямо оттуда? Вместе с черными чулками и голубым беретом. Серым беретом. Но может быть, в этом все дело, может быть, в том, что берет на картине был голубой?

Но и этот журнал был всего лишь загадкой, которую мне удастся или не удастся разгадать. В самой мастерской, то есть в комнате, где он писал, все было, как будто, на месте. Даже присутствие там Людмилы было вполне объяснимо. Во всяком случае, объяснено, и даже если это объяснение было ложью, то и ложь, в конце концов, какой-то ответ. И она объяснима. А в целом, в его мастерской было так, как и должно быть в мастерской у художника. Ну, пожалуй, побольше порядка, но это уже постаралась Людмила. У Вишнякова же было что-то другое. Какое-то несоответствие между ним и его мастерской, как будто он со своим варевом был там не на месте, или что-то еще, чего там быть не должно. Картины, но они не вызывали вопросов, поскольку это были абстракции. Пианино? Даже если бы художник не играл, он мог держать его просто, ну, хоть на случай, если вздумается сыграть кому-нибудь из его друзей — они приходят к нему довольно часто, судя по количеству бутылок, скопившихся у него в мастерской. Да, вот это и было тем самым несоответствием. Наркоманы обычно не пьют. Но к нему ведь, наверное, заходят не только наркоманы. Хотя довольно странное сходство вкусов у его друзей, если это так. Может быть, в этом кругу не пьют ничего кроме гаванского рома? Насколько я знаю, пьют всё. Да, это действительно странно.

Ангел, который является ему, который появляется у него... Я, конечно, не верил, что это Людмила могла снабжать его наркотиками, да еще через Полкового. Но мы начали именно с него. Я спросил тогда Вишнякова: говоря об ангелах, не Полкового ли он имеет в виду. Если это ангел, то ангел смерти. Но и его больше нет — он мертв, и был мертв тогда, когда я спросил о нем, но художник мог этого и не знать. Впрочем, это и не важно — адрес он получил от Людмилы, вот тогда мне и стало ясно, какая у него связь с этим ангелом. Он приходил по его душу, а художник не отдал души. «Ничего вы от меня не получите», — сказал он. Он сказал это мне, но разве у нас с ним шла речь о душе? А о чем же еще, если я посоветовал ему лечиться? Но право, это не очень разумно, Людмила, обращаться к художнику за помощью в таком рискованном деле. Ведь рядом был я, чья профессия — заниматься чужими делами, и я готов был помочь, но именно мне-то она и не доверяла. Где теперь Вишняков, жив ли он? Наркоман, у которого куча пустых бутылок из-под гаванского рома в углу.

Ангел, поднявший руки над головой, чтобы коснуться волос. Ангел на фоне городского пейзажа. Но ведь он может явиться не только на фоне огненных перьев — его можно увидеть снизу в проеме стеклянной, с полукруглой фрамугой двери, выходящей на балкон.

19

Все это происходило в те дни, между смертью Стешина и его похоронами, и она была в трауре в этот вечер. Я пришел к ней, когда она еще не успела переодеться после похорон, но черные чулки оставались на ней и потом, когда я спустился из башни, и с пестрым платьем они составляли странный контраст. У нас был длинный разговор, полный намеков и недомолвок, а для того, чтобы она чувствовала себя спокойней, мне даже пришлось ей соврать, да нет, пожалуй, не соврать, просто так, деталь, уточнение, которое придавало достоверность сказанному, но странно, мне показалось, что именно эта деталь особенно напугала ее. Скорая помощь такая же машина, как и всякая другая, ее водит такой же шофер — почему он не может сбить человека? Я помню в моем детстве была такая шуточка: «Сама едет, сама давит, сама помощь подает». Но это я так, придумал на ходу: я на самом деле не знаю, что это была за машина. Но когда одно к одному — я понимаю, — каждое происшествие, случившееся поблизости, наполняется особым смыслом.

Да, это легкое, пестрое платье над черными чулками выглядело каким-то странным изыском. Среди ее пластинок не нашлось никаких шлягеров, я и не ожидал.

Она опередила меня с вопросом о Прокофьеве. Оказалось, что накануне он приходил. И опять пошли недомолвки и секреты, и я почувствовал неловкость, когда она предложила выпить за женщину в голубом берете. Я уже готов был признаться, что ничего этого не было, но тут она сменила тему. А вообще, ситуация показалась мне несколько комичной, и может быть, она заметила мою реакцию и только после этого сменила тему — не помню точно. А потом снова какой-то двусмысленный разговор, она никак не решалась открыться и отвлекалась на разные посторонние предметы: отрывала от грозди и разглядывала виноградины на тарелке, подбрасывала на краю столика коробок спичек, потом вдруг раскрыла томик Грина и удивилась, увидев там конверт. Вообще-то, действительно, довольно странно найти у мужчины конверт от дамских чулок, но в нем были не чулки — документы, те самые, с которыми потом вышла путаница, теперь они лежали в моем атташе-кейсе все в том же конверте.

Она положила голову мне на плечо. Я наклонился и поцеловал ее светлый затылок. Я почувствовал слабый запах от ее волос: пахло ладаном. Я спросил ее об этом. Оказалось, что она была в церкви, где служили панихиду по Стешину. Я удивился: в моем представлении образ покойного никак не вязался с ладаном и свечами, да и вообще в нашей жизни и в смерти тоже это нелепо. Людмила с сожалением посмотрела на меня и спросила, почему я так считаю.

Странный вопрос, Людмила. Здесь, в этом кольце, по ту сторону Добра и Зла, и глядя в небеса, видишь землю. Уж какая тут церковь? Она на той стороне, но там нет моей плоти, и нет плоти, чтобы быть с тобой, такой, какая ты есть. Я могу лишь бесконечно творить твой образ и только так познавать тебя. Потому что я здесь и не знаю истины, а может быть, не хочу ее знать.

Я спросил ее, верит ли она в Бога, а она о том же спросила меня. Она спросила меня: почему? Тоже вопрос. Нет, Людмила, у нас Его нет, здесь Его нет, только ангелы с пустыми руками и вечный мертвец.

— Но почему ты веришь им? — спросила Людмила. — Почему ты так истово веришь в то, что ничего нет?

Разумеется, она возразила. Рече безумец в сердце своем: несть Бога. Знаю, Людмила, знаю, что в сердце. Но мы всегда в сердце, Людмила. Нет умиротворения без святых. Конечно, наше общество пытается создавать свою мифологию, своих героев и великомучеников или, как нам говорили, образцы для подражания, но посмотрите, во имя чего совершались все эти подвиги. Оказывается, во имя социального равенства. Но мои тупоголовые футболисты сразу решили для себя этот вопрос, вернее, им даже не пришлось задумываться над ним — он был решен еще до их рождения, на генетическом уровне, и им не пришлось пережить никакого разочарования для того, чтобы спросить себя: а почему, собственно, я должен подражать сотворенным вами героям, а не вам, творцам этих мифов? Ведь вы совсем не так добродетельны, как ваши ОНИ. Ведь их жертвы и даже боготворимый покойник на самом деле принесены вашему обжорству.

— Разумеется, — согласилась Людмила. — Но они просто воспользовались. Можно сказать, украли из алтаря.

— Покажи мне этот алтарь, — сказал я. — Но если они не обещают царствия небесного, то ради чего мы должны быть честны, добродетельны, целомудренны?

— Ты сумасшедший, — сказала Людмила, а я сказал ей, что сумасшедшие часто обвиняют в этом других.

— Система доктора Смоля и Профессора Перро? — сказала она.

Я засмеялся: я представил себе доктора на месте Тетерина, доктора с диким взглядом и заросшего бородой. Я рассказал ей об этом, но ей это не показалось смешным. Она сказала, что, может быть, это было бы как раз справедливо.

Может быть, и справедливо — это с какой стороны взглянуть.

Потом продолжался, такой же туманный, запутанный, переходящий с одного на другое, без всякой последовательности и определенной темы разговор, но время от времени он снова возвращался к покойнику. Людмила сказала, что она никогда не слышала имени Полковой, и когда я описал его, сказала, что не видела, но знает, что не с ним у Стешина была назначена встреча. Она подумала, что, может быть, со мной, но я и сам так подумал. А что касается ампул, то ей было известно о них, но она не сказала мне, откуда.

— Если ты что-нибудь знаешь, — сказал я, — ты должна рассказать. Кто бы это ни был, шпионы или торговцы наркотиками, но это они убили Стешина, и если я даже не успею добраться до них, они должны знать, что информация распространилась.

— А та женщина в голубом берете, — спросила Людмила, — она тебя больше не интересует?

Не хотел бы я увидеть презрение в ее глазах, но я его и не увидел — только глубокую грусть и готовность.

Да, женщина, в голубом берете... Я снова попытался вернуться к той безумной идее, которую когда-то предложил мне Прокофьев на берегу ручья. Он утверждал, что где-то далеко, в каком-то северном городе, может быть, заграницей, где-нибудь в Стокгольме или в Копенгагене (в ту пору мне предпочтительней был Копенгаген, но сейчас я знаю, что это Стокгольм), на окраине города в какой-то больнице появляется сестра милосердия. Она переодевается в белый халат, сохраняя для непринужденности общения с больными все тот же берет, вешает на грудь стетоскоп... Так вот, я попытался вернуться к этой идее, но у меня ничего не получилось потому, что она не переодевается в белый халат и не вешает на грудь стетоскоп — у нее другая задача. Ее специальность душа, а не тело. Но здесь эта сестра милосердия та же, что и на поле боя — почему же на ней не может быть голубого берета? Ее милосердие — лечение души за счет тела. Это ее тело, она отдает его на поругание журналам, на поругание взглядам, на осуждение и приговор. Это жертва, которую надо принять. Она хочет объяснить, хочет доказать на примере, что все на самом деле не то, чем казалось, и для этого она должна обнажить свою плоть. Ей нужно раздеться и лечь и склониться над лежащим навзничь мужчиной, каменным изваянием, которое она должна оживить. Нет, и не для этого, ей нужно раздеться и лечь и склониться над этим мужчиной — он не каменный, просто поверженный, — но ей нужно было склониться над ним для того, чтобы серое стало серым, а голубое — голубым, чтобы он и некто третий, не изображенный, но присутствующий там, не принимали любовь за войну, а войну за любовь, — чтобы все стало на свои места.

Тот мужчина, рыцарь, вырастающий из каменного надгробья, он, конечно, не принимал любовь за войну, а войну за любовь, но он, как и тот, невидимый, третий, тоже мог заблуждаться относительно цвета, и внимание женщины, пытающейся преодолеть разделяющий их клинок, могло также относиться и к нему. Потому что я не хотел верить, что это делается только ради того, третьего, ради документа, который послужит в суде в равной степени и обвинению, и оправданию.

Я стоял в тени огромной магнолии перед одноименным рестораном, несколько столиков были вынесены из него и стояли на площадке, обнесенной сетчатой оградой, и сквозь сетку лицо хрупкой блондинки, за столиком и затылок сидевшего напротив мужчины были нерезки, как снимок, напечатанный в провинциальной газете, и на блондинке был голубой берет. Я усмехнулся. Людмила подошла сзади и положила руку мне на плечо. Она о чем-то спросила меня, но я не расслышал слов. Я обернулся и кивнул ей. Людмила взяла меня под руку и мы пошли вдоль сетки к ресторану, потому что выход во дворик был только оттуда. Я спросил ее, не болит ли нога, и она сказала, что уже прошло. Белое вино было холодным и терпким. Людмила вопросительно посмотрела на меня, но я не знал, что ей сказать.

Закончился бодрый и бравурный фокстрот «Блондинка», и мы с Людмилой вернулись за столик. Людмила положила загорелые руки на стол, на белую скатерть, через бледные хризантемы смотрела на меня. Я достал из кармана сложенный вдвое конверт и вокруг вазы с цветами по скатерти пододвинул его к ней. Она взяла его, смотрела на меня, что-то шептали ее побледневшие губы на загорелом лице, но она не стала заглядывать внутрь.

Le nan, la belte, la rein...

Но может быть, когда-нибудь я пойду в церковь, Людмила, и исповедуюсь, если я буду знать правду — ведь на исповеди нельзя лгать, ты это лучше меня знаешь, — и причащусь Святых Тайн, но это будет в самом конце, и я боюсь этого момента, потому что это буду уже не я. Может быть, к этому времени я окончательно превращусь в сварную тумбу с пропеллером — это самое страшное, что может случиться, и пока я здесь, я хочу заявить, я заявляю это и требую, чтобы это было оформлено соответствующим актом, да, я заявляю: находясь, в твердой памяти и здравом рассудке, настолько здравом, насколько это позволяет закон, я завещаю, что угодно и кому угодно, но обязую наследника, кем бы он ни был и что бы ни унаследовал, похоронить меня по любому предусмотренному законом обряду. Предпочтительно — с воинскими почестями, транспортируя гроб с моим телом на лафете или, если это дорого или невозможно по протоколу, похоронить меня на любом кладбище, которое еще будет функционировать к моменту моей смерти. Если же такового не окажется, то прошу предать мой труп кремации и поступить с пеплом в соответствии с установленным порядком или по своему усмотрению. В крайнем случае, — хоть я и ревниво отношусь к своим похоронам и хотел бы, чтобы они произошли, как можно более пышно — разрешаю при отсутствии иных возможностей выбросить мое тело на свалку на поругание нахаловским пионерам. Труп также может быть препарирован в анатомическом театре, а скелет в качестве учебного пособия выставлен в каком-нибудь классе, в этом случае желательно — в классе, где я учился, и поставлен лицом к окну, чтобы я имел возможность вместе с моими будущими одноклассниками любоваться на похоронные процессии, если дорога на гальтское кладбище все еще будет проходить мимо моей школы. Что угодно из перечисленного может быть исполнено или отринуто в соответствии с возможностями или желанием душеприказчика, кто бы он ни был, но завещаю под угрозой посмертного проклятия, а если эта угроза не подействует, то заклинаю всем для него (нее) святым и умоляю: ни при каких обстоятельствах, ни по велению сердца, ни даже начальства, ни из высших моральных соображений, ни в качестве осквернения, ни как признание заслуг не водружать над местом захоронения моего тела или праха пропеллер, двухлопастный или трехлопастный — все равно. Так же прошу ограду вокруг моей могилы не красить в голубой цвет.

И странно, мне почему-то все это видится в черном и белом, как в тех трофейных фильмах, названий которых я уже не помню, но в которых после потерь и расставаний справедливость все же торжествует и наступает конец, всегда один и тот же: играет симфонический оркестр под предводительством Стоковского и все слушают, мужчины в черном, женщины в белом — в черном и белом. В черном и белом.

Прокофьев — его музыку я особенно любил. Ее тревожное, металлическое, скрежещущее звучание, как скользнувшая по пластинке игла в открытом в южную ночь освещенном окне. Это была другая пластинка — она не имела никакого отношения к Прокофьеву: ни к тому, ни к другому. Кажется, это была модная в ту пору песенка про летчиков: не про наших, про американских или английских, разбомбивших дотла какие-то объекты, да, про них. Но она прозвучала тогда, как предупреждение, как напоминание о том, что в тихую ночь, в безмятежную беседу или в детскую прогулку на чистом снегу — в нашу жизнь — всегда может ворваться скрежет и визг. Но Прокофьев... И потом, в Ленинграде, я всегда любил слушать его один и не лежа в темноте, а сидя и глядя на черный вращающийся диск. Потому что это рассказ обо мне, о той игле, скользнувшей по граммофонной пластинке, на которой она могла оставить царапину, такую же, как падающая звезда на черном вращающемся небе, о дяде Ване Суворове и опять обо мне. И о Прокофьеве, и может быть, этого Прокофьева я люблю также за его имя, или того Прокофьева за его имя, за то, что о нем рассказала музыка, или за музыку, рассказавшую о нем.

Теперь, лежа на верхней полке тесного купе и вздрагивая от коротких, жестких толчков тяжело разогнавшегося поезда, уносящего меня все дальше и дальше от конкретных вещей и событий, я чувствовал гулкую монолитность вагона, как монолитность надгробья, на котором голый рыцарь лежит среди каменных складок сползшего покрывала, и сестра милосердия в голубом берете склонилась над ним.

Похороны в Гальте

От Шастова железная дорога забирала вправо, вдоль горной цепи, огибавшей обширный, впрочем, невидимый отсюда залив, побережье которого за последние два десятилетия было густо застроено небольшими курортными городами и поселками; скрытыми в глубине парков правительственными дачами и отдельными принадлежащими различным ведомствам и министерствам санаториями с их спортивными площадками, теннисными кортами и огороженными песчаными пляжами. Здесь пейзаж был живописней и богаче растительностью, но сейчас по обе стороны плавно несущегося поезда видны были только крутые темно-зеленые склоны, изредка прерывающиеся меловым или красно-бурым срезом. В этих местах добывали известняк и гранит, а дальше, за перевалом, находились огромные карьеры урановых разработок. Возможно, именно урану и была обязана своей живительной силой знаменитая на весь мир гальтская минеральная вода.

С внезапным грохотом мы ворвались в длинный пробитый в песчанике тоннель, и в темноте стала особенно полновесной громыхающая тяжесть поезда. Инстинктивно сжавшись, я ждал конца коридора в течение бесконечно длинных секунд, как в детстве, когда, соревнуясь с Прокофьевым, нырнув, я обнимал под водой поросшую осклизлым черным мхом бетонную сваю разрушенной немцами пристани, и считая и против воли ускоряя счет, выжимал последний воздух из легких, чтобы, выгадав еще несколько секунд, в конце концов выскочить на поверхность как поплавок и, отдышавшись, с разочарованием узнать, как на самом деле недолго длилась моя бесконечность. Вылетели, и вместе с ярким днем в уши ударила полная тишина, такая, что не было слышно даже стука колес; но скоро издалека с тонким, нарастающим, отчаянным криком налетел встречный товарняк, загремел, замелькал короткими вспышками просветов между смазанными серо-коричневыми звеньями и когда промчался и исчез, на несколько мгновений опять наступила тишина. И здесь наконец поползли мимо окна вечные, знакомые с раннего детства пейзажи. Горы теперь отступили, и только ряд поросших кустарником склонов тянулся по правую сторону поезда — по левую совсем полого они переходили в сухую каменистую долину, посреди которой параллельно железной дороге, вся в непрестанно меняющихся бликах, бежала среди белых камней мелкая и широкая горная речка. За ней кое-где, то ближе, то дальше, попадались небольшие группки раскидистых деревьев, может быть вязов, еще дальше, по вершине невысокого прибрежного взгорья — длинный частокол островерхих кипарисов, как будто за ними уже ничего не было. Речка и долина понемногу отдалялись от нас, а поезд медленно и натужно поднимался теперь в гору, и вдруг в разорванной цепи кипарисов ярко, как серебряная фольга, сверкнуло море. Ненадолго — здесь железная дорога плавной дугой снова уходила между гор, но уже не таких тесных, а раскинувшихся вокруг широкими лесистыми склонами. Замелькали небольшие станции с врезанными в склоны вокзалами из золотистого искрошившегося известняка, построенные в начале века частными владельцами больших дачных участков и до сих пор носившие их имена: Хлудово, Чухонцево, Генеральское. Здесь когда-то специально для них останавливались поезда — но уже во времена моего детства это была пригородная зона. Наконец, на этот раз внизу, под горой, снова показалось море, но отсюда уже не сверкающее, как фольга, а кобальтово-синее с сиреневой дымкой по всему горизонту. Некоторое время мы, казалось, очень медленно продвигались вдоль обрыва. Там, внизу, по берегу, видна была узкая, повторяющая все изгибы и бухточки белая каемка песчаного пляжа, потом море опять скрылось за невысокой горой; то здесь, то там по дороге, на склонах среди деревьев и кустарника стали попадаться небольшие огороженные каменными стенками и решетками затейливые особнячки. После Первой Колонии, которую я не узнал из-за нового выстроенного в виде ребристой коробки вокзала, дорога пошла под уклон, и поезд, притормаживая, отчего перестала чувствоваться его тяжелая инерция, стал спускаться в глубокую гальтскую, впадину. Я увидел старое Немецкое кладбище, сохранившееся до сих пор, среди фруктовых садов маленькие домики Армянского Нью-Йорка, расположенного в три яруса над асфальтированным теперь серпантином, многоэтажные блоки вновь застроенной Нахаловки. Внизу состав, как бы высвобождая накопившуюся инерцию, покатился свободней и тяжелей, и так медленно и гулко пронес меня по старому, переброшенному между двумя заросшими густым кустарником холмами мосту над Первомайской и Объездной, открыв обновленные, странно узнаваемые улицы, и за мостом под высокой озелененной насыпью, мимо железнодорожных строений и служб въехал на станцию и все медленнее и медленнее пошел вдоль высокого ровного перрона, пока бронзовая рука вокзального бога не остановила наш тяжелеющий ход.

2

Здесь был край света. Рельсы, не доходя до конца прямоугольного котлована, заканчивались приподнятой над землей полосатой, как шлагбаум шпалой. Направо, через две платформы от нашего состава, стоял, как и прежде, хорошо знакомый, совершенно не изменившийся вокзал: длинное, белое, одноэтажное с рустованным желтым цоколем из ноздреватого камня здание с круглой нишей, в которой когда-то прятался загадочный со своими усами Гуталин, позже перекочевавший на кладбище своих многочисленных двойников. Потом эта ниша долгое время пустовала, теперь бронзовый Ленин протянул оттуда руку, указывающую через платформы на высокий обрыв над котлованом. Перед вокзалом на тонких железных расходящихся кверху фермах, украшенных кованым растительным орнаментом в стиле «модерн» и выкрашенных голубой краской, протянулся вдоль всего здания над перроном обшитый снизу побеленной вагонкой навес. Там стояли решетчатые садовые скамейки, на которых в моем детстве проводили свои дни многочисленные гальтские бездельники. Сейчас разноцветная курортная толпа заслоняла их, но, кажется, и теперь там сидела какая-то молодежь.

Немного задержавшись в дверях (я выходил последним), я шагнул на перрон. Никто здесь не мог встречать меня. С чемоданом и кейсом в руках не спеша пошел по платформе вдоль состава. Впереди, за полосатой шпалой, поднимался к привокзальной площади невысокий зеленый склон, на котором по здешнему обычаю слева и справа было высажено какими-то мелкими голубыми цветочками два огромных слова — ко второму, видимо, для симметрии, так как оно было короче, добавили такой же восклицательный знак. Между словами помещалась широкая, в пять-шесть ступеней, лестница. Я поднялся по ней на тротуар, на полметра возвышающийся над площадью, точнее, над расширенной в этом месте улицей, на которой по ту сторону также приподнятого, но еще и огражденного ступенчатым парапетом тротуара, протянулась высокая, в два-три человеческих роста, каменная стена, сдерживающая поросшую кустарником и белой акацией крутую гору. На ней, ближе к широкой и плоской вершине, расположились корпуса санатория, выстроенного в тридцатые годы, — в моем детстве он назывался непонятным и уродливым словом «Всекопромсоветкасс». Слева, на исходе горы, уменьшившись до высоты забора, стена прерывалась улицей, огибавшей подножье горы, — справа тупым закругленным углом поворачивала на Партизанский проспект, зажатый, как в ущелье, между этой стеной и другой такой же, ограничивающей довольно большое плато с площадью и старинным театром на ней. Обе стены прорезались кое-где лестницами, ведущими на плато, к театру и кафе «Курзал» и на гору, на проходящую вдоль проспекта террасу над стеной, где в год, когда я заканчивал школу, как будто, собирались что-то строить — не то кафе, не то летний ресторан, — но с привокзальной площади нельзя было увидеть, есть ли там что-нибудь. Я помнил, что под террасой, вдоль всего спускающегося от площади к площади проспекта проходил ряд врытых в подножье горы мелких сувенирных лавочек, торговавших всевозможными местными поделками: тросточками с инкрустацией из серебристой проволоки; детскими черкесками; игрушечными кинжальчиками; наборными поясами; чашками с разными надписями; солнечными очками; соломенными шляпами; шкатулками из ракушек. Но сейчас все это было за углом. Здесь, на площади, со времени моего отъезда ничто не изменилось, но само чувство узнавания придавало этим знакомым с детства местам привкус новизны, и некоторое время я смотрел на площадь, как будто в первый раз, потом, отряхнувшись от этого недолгого оцепенения, спустился по трем каменным ступенькам с тротуара и хотел направиться к стоянке такси, где уже собралась длинная очередь приезжих с их чемоданами, сумками и детьми, но тут ко мне мягко подрулила синяя «волга», и рыжеватый неопределенного возраста шофер, высунулся над полуопущенным стеклом и спросил меня, куда мне надо.

Мы договорились за пятерку, и я объяснил ему маршрут, чтобы он вез меня не самой короткой дорогой. Город мягко поплыл вокруг меня во всем своем южном, солнечном блеске, в ленивой суете нарядной и праздной толпы, в пышной зелени, в чередующихся спусках и подъемах коротких улиц, — компактный и красивый город, — я чувствовал себя приезжим. Спустились по Краснодонскому проспекту, просто проезду между двумя огороженными железной решеткой, поросшими густым кустарником склонами, к площади у завода «Минрозлив», проскочили ее. Покатились по плавной Объездной, огибая Кубанку, широкое, почти квадратное плато, где на месте прежнего пустыря возвышались теперь какие-то павильоны и сооружения, напоминающие луна-парк, и запетляли кривыми улочками, приближаясь к Нахаловке. За внезапным поворотом солнце ударило в глаза, и я надел темные очки. В сумрачно-солнечном свете мы поднялись коленчатым Крутым Спуском под нависшей справа высокой, сложенной из неотесанного камня стеной (здесь что ни улица, то такая стена), выехали на Трудовую, по-прежнему застроенную одноэтажными особнячками в глубине палисадников, устроенных над такой же стеной, вырулили на Баязет, и, проехав по нему до конца повернули направо; проехали каменистой дорогой вдоль поросшего кизилом и алычой склона; справа, пониже в огороженных зеленым штакетником садиках прятались аккуратные, крытые черепицей и шифером домики; проехали мимо моей бывшей школы и Хлудовской больницы длинного, желтого двухэтажного здания — трехэтажного с фасада, — и, обогнув склон, свернули к отдельно стоявшему у его подножия миниатюрному замку, каких было много выстроено в Гальте в начале века. Замок был огорожен кованой решеткой в стиле «Модерн», поднимавшейся ажурными секциями по ступенчатому каменному цоколю к холму. Мы остановились у массивной, сложенной из желтого ракушечника арки, по обеим сторонам которой на высоте человеческого роста были укреплены две внушительные черные с золотом вывески. На той, что слева хитроумной славянской вязью было написано:

Справа более сдержанным латинским шрифтом:

LUDMILA

HOTEL

Я выдал водителю пятерку и прошел между надписями во двор. Здесь какой-то старичок в белой панамке, темных очках и шортах сидел в полосатом выцветшем шезлонге, подставив солнцу голубоватые подагрические ножки, и читал «Гальтскую Здравницу». Я хотел спросить его, как пройти к администратору, но передумал и пошел сам. Как я и предполагал, вход оказался сбоку, за выступающей, имитирующей средневековую башню частью дома. Поднявшись по известняковым ступеням на вымощенную желтой керамической плиткой террасу, я остановился, чтобы еще раз прочесть (здесь только по-русски) название «отеля». Потянул на себя солидную, застекленную толстым зеркальным стеклом дверь. Вошел. Из небольшого холла на галерею поднимались две устланные ковровыми дорожками лестницы с начищенными медными перилами, слева часть холла была огорожена барьером из дубовых панелей, над которым были еще стекла на металлических штангах. Там, за стеклом была видна голова крашенной блондинки — темные волосы на темени отросли уже на целый сантиметр. Я окликнул блондинку и понял, что ошибся, потому что физиономия оказалась не просто мужской, физиономия оказалась свирепой. Я улыбнулся.

— Извините, — сказал я миролюбиво, — я не разглядел. Здесь темновато после улицы. Вы администратор?

— Временно за нее, — пробурчал крашенный детина, оглядел меня с головы до того места, которое мог из-за барьера увидеть и сказал. — В отеле мест нет.

— А в пансионате? — спросил я.

— Что в лоб, что по лбу.

— Не будем ссориться, — сказал я, — а то вам больше не доверят этот государственный пост. Для меня забронировано место, — я вынул из кейса и положил на барьер свое командировочное удостоверение.

Он читал его так, как будто хотел запомнить наизусть, потом забрался в какую-то книгу, пальцем поводил там, внезапно присвистнул как бы от удивления. Задумался.

— Что она, чокнулась? — недовольно буркнул он.

Я ждал.

— Туда нельзя, — сказал он, — в двухместный нельзя. Тут недоразумение. Придется подождать администратора. Она придет через полчаса.

— А в чем дело? — спросил я.

— Она отметила бронь, а там уже человек живет. Еще раньше, — сказал он.

— Что, одноместный номер?

— Двухместный, но туда нельзя.

— Почему?

— Ну, — он как будто немного затруднился, — клиент нервный.

— Ничего, — сказал я, — мы поладим.

— Нет, — сказал он, — не стану его беспокоить.

— Сколько он заплатил, чтоб его не беспокоили? — спросил я. Парень начинал меня раздражать.

Он сделал вид, что не заметил вопроса.

— Вот что, — сказал он. — Я вас помещу в четырехместный. Оно и дешевле. Идет?

— Нет, — сказал я, — не идет. Мне оплачивают номер. Так что регистрируйте в тот, который забронирован.

Парень откинулся на стуле, посмотрел на меня, ухмыльнулся.

— Я тут никто, — с удовлетворением сказал он, — я не имею права регистрировать и ключей не выдаю.

— У нас в Калифорнии так не делают, — сказал я. — Все равно заплачу по таксе и ни цента сверху.

Я отошел на середину холла к столику с вчерашними газетами и пепельницей и закурил.

— Молодой человек, у нас не курят, — крикнул мне оттуда этот нахал.

Я не стал с ним разговаривать, стоял, курил. Он тоже больше не стал приставать, занялся каким-то своим делом. Я докурил, погасил окурок в пепельнице. Взял чемодан, демонстративно поставил его посреди холла и вышел во двор. Посередине двора, в шезлонге по-прежнему грелся на солнышке старичок. Разноцветная бабочка, порхнув мимо моего лица, затрепетала над штабелем сухих бревен, наваленных у цоколя решетки. Из-за дома, со стороны холма послышалась рок-музыка, чьи-то голоса. Я прошелся по двору, без всяких чувств рассматривая этот миниатюрный замок: здание начала века, с нависшими эркерами-башенками, с резными флюгерами на них — обыкновенный для этих мест особняк. Женщина лет тридцати вошла в ворота, быстро прошла по двору и, поднявшись по ступенькам на террасу, скрылась в подъезде. Я подумал, что это, наверное, и есть администратор, но еще немного подождал, прежде чем войти.

Обстановка в холле немного изменилась. Женщина встретила меня очаровательной улыбкой, правда, зубы у нее были слишком крупные и неровные. Я не ответил на ее улыбку.

— Кто этот хамоватый малый? — спросил я, кивнув на крашенного блондина.

— Извините, Зигфрид не разобрался, — продолжала улыбаться администраторша.

— Хорошо, — сказал я. — Давайте, оформим, что надо, и я займу свой номер.

— Если бы вы были так любезны, — сказала женщина, — и согласились на другой...

— Нет, — сказал я.

— Я могла бы дать вам отдельный.

Это было соблазнительно, но я не согласился. Хамство этого типа сделало меня несговорчивым.

— Давайте мне все-таки двухместный, раз мне одному оплачивают именно такой, а дальше посмотрим. Может, и уживемся с соседом.

Крашеный встал, открыл дверцу барьера, и, поднявшись по лестнице, исчез на галерее. Я подал женщине документы. Она удивленно подняла брови.

— Так что же вы раньше не сказали? Я бы вас сразу оформила, — снова заулыбалась она.

— Я же давал этому типу командировочное удостоверение.

— Он не знает, — сказала она.

После этого она быстро все оформила и выдала мне ключ.

Я взял чемодан и поднялся на галерею. Прошел по ковровой дорожке до конца коридора и оказался в небольшой рекреации, откуда крутая лестница вела на третий этаж. Дверь своего номера я увидел еще снизу — собственно, она одна там и была, — площадка перед дверью освещалась небольшим стрельчатым окном, нижняя часть рамы которого была сейчас открыта. Я поставил чемодан, подошел к окну, присел на подоконник высунулся наружу. Прямо от цоколя дома поднимался крутой склон, густо заросший кустами акации и кизила и еще какими-то кустами. Тень от дома сейчас должна была падать на него, но ее очертания терялись в густом кустарнике, просто верхняя видимая мне часть склона была освещена ярче.

Я открыл ключом дверь в светелку и осмотрелся: на полу, застланном ковром, стояли одна напротив другой две оттоманки с валиками и подушками, рядом — одинаковые тумбочки. Стол у окна, на столе — графин, пожелтевший от минеральной воды, два стакана, большая стеклянная пепельница, толстый литературный журнал. Еще пузатая бутылка из-под болгарского коньяка. На горлышко живописными потеками наплыл огарок свечи. Вероятно, причуда моего соседа. На стуле, рядом со столом, стоял черный, кожаный атташе-кейс. Все обычно, стандартно, но достаточно прилично. По правой стене комнаты дверцы встроенного шкафа и еще одна дверь, наверное, в туалет.

Я подошел к окну, открыл его, поглядел во двор. Старичок в шезлонге переменил позу, пошевелил голубоватыми ножками и снова принялся за газеты. Посмотрел на него, на бревна, сложенные у цоколя решетки. Дальше, за решеткой, небольшая тополевая аллея вела к Авиационной, налево от нее искривленные улочки из каменных стен с зелеными калитками и нависшими фруктовыми деревьями над ними. Я снова посмотрел во двор. Крашеный амбал прошел по двору к воротам, скрылся за стеной и через минуту показался на тополевой аллее, пошел по ней.

«Маленький отельный рэкет, — подумал я. — Наверное, этот малый неплохо заплатил им за одиночество, раз они так стараются. Интересно, кто он, этот мой сосед? Какой-нибудь мандариновый магнат?..»

Я отошел от окна, приоткрыл одну из дверей, заглянул туда: унитаз, сидячая ванна, старый душ на тусклой металлической трубке. Заглянул в шкаф. Там — никаких признаков мандаринового магната: костюм, такой же, как у меня, на полочке несколько свежих сорочек, несколько галстуков на планке дверцы. Человек сходных с моими вкусов и примерно моего роста. Я положил свой чемодан на кровать, достал костюм, повесил его на плечики в левом отделении шкафа, выложил рубашки. Немного потоптался по комнате, покурил, глядя из окна на тополевую аллею, на фруктовые сады над стенками из дикого камня, на Авиационную улицу. Потом погасил сигарету и вышел, заперев дверь на ключ. Город был знакомый, но не родной.

3

Я спустился по Авиационной. Я не определял заранее маршрута и цели, но в конце концов непременно должен был оказаться где-нибудь в районе Абаса — просто весь город спускался к нему. Может быть, по пути я зашел бы в Каптаж выпить минеральной воды в свое время популярной среди гальтских курортников, а ныне известной на весь мир, как Виши или кисловодский Нарзан. Там же, в прилегающей к Каптажу галерее можно было посмотреть картины местных художников — я представлял их себе по прежним впечатлениям: всё марины и горные пейзажи или марины с добавлением горных пейзажей, иногда с белой скобкой далекого паруса и чайки, чайки... Может быть, я собирался совершить этот ритуал, может, нет, но в любом случае Абаса мне было не миновать. Я не надеялся встретить кого-нибудь из старых знакомых и не надеялся не встретить — мне было все равно. Этот город имел ко мне отношения не больше, чем любой другой черноморский курорт. Я шел по своей родине без всяких чувств, и эта свобода была мне приятна. И когда я оказался в одном из верхних скверов, где на месте существовавшего когда-то кинотеатра «Аванти» и памятника Сталину, уничтоженного во время борьбы с культом его личности, и это была жалкая, совсем не эффектная сцена, но это так, между прочим, — это место не вызвало у меня никаких воспоминаний, хотя я постоянно возвращаюсь к ненавистному мне детству по поводам, казалось бы, не имеющим никакого отношения к тем временам. А на этом месте возвышалась сейчас огромная новомодная склянка, опоясанная бетонной террасой, которая (склянка, а не терраса) называлась ресторан «Гальт». Естественно, самая большая «стекляшка» в городе и должна называться его именем. Возле ресторана большая бетонная площадка была почти вся занята одинаковыми, новенькими, разноцветными «жигулями», и от этого пестрого однообразия создавалось довольно приятное впечатление, как от какой-то настольной игры, впечатление, аккуратности, порядка, чего-то еще... Я подумал, не зайти ли мне сюда посидеть на террасе за стаканом вина, но когда я пью, я больше люблю смотреть на свалку, и я пошел отсюда опять вниз по огороженной каменным парапетом дорожке, спускающейся ярусами туда и сюда, туда и сюда. Да, я хорошо знал этот город, во всяком случае, то в нем, что нельзя было изменить, и ноги сами вели меня то каменными лестницами, круто спускавшимися от улицы к улице, то пешеходными длинными мостиками, переброшенными над улицами же от обрыва к обрыву, и, наконец, собственно улицами, узкими, кривыми, старинными, состоящими из прилепившихся к склонам домиков, двух или трехэтажных с фасада и соответственно на один этаж меньше со стороны такого склона; домиков наполовину каменных или кирпичных, наполовину деревянных из-за многочисленных балконов, террас и веранд; домиков, увитых плющом и диким виноградом, с удавленными глицинией стволами акаций, и над ними по склонам непроходимые заросли кустов и кое-где кипарисы.

Пестрая праздная толпа валила по центральной улице города от Колоннады к Абасу. Эта маленькая, находившаяся в самом центре и в самом низу, если не считать набережной, площадь так и не получила никакого официального названия, хотя как Абас постоянно упоминалась в гальтской газете еще во времена моего детства. Строго говоря, ее и нельзя было назвать площадью. Скорей, это был широкий перекресток неправильной формы и даже с закоулками. Он был образован четырьмя расположенными под разными углами улицами, так что ни одна из них не являлась продолжением другой. Одна улица (бывшая Старонемецкая, а с двадцатых годов Краснофлотский проспект), почти не спускаясь, вела к набережной; от того места, где я стоял, расходясь под довольно острым углом, поднимались в гору одна круче другой две улицы — налево Оборонная и направо к вокзалу Партизанский проспект; передо мной, через площадь, начинался широкий и горизонтальный бульвар, бывший проспект Сталина, переименованный в проспект Мира. Поднявшись по деревянным ступенькам к устроенному в полуциркульной каменной нише в ограничивающей гору стене киоску, я выпил из тонкого, высокого стакана ледяной и на диво вкусной воды с сиропом «крем-сода», которую (здесь ничего не изменилось) мужчина-продавец перед тем, как подать, помешал длинной, витой, серебряной ложечкой, и, спустившись назад, пересек площадь и пошел вдоль по бульвару. Собственно, это был не в точном смысле бульвар: длинный ряд невероятно пышных цветочных клумб, протянувшийся посреди проспекта. Слева и справа вдоль тротуаров до самого завода «Минрозлив», создавая впечатление бесконечности, уходили в перспективу пирамидальные тополя, за ними и еще за рядами подстриженных кустов покойно на высоких каменных цоколях расположились золотистые с широкими лестницами и террасами построенные в начале века особняки. Я шел не спеша посередине проспекта, вдоль цветника, время от времени прерывавшегося для перехода или разворота случайно оказавшегося здесь автомобиля, движение которых в этом месте не запрещалось, но во все времена из-за не желавших смириться и ходить по тротуарам курортников было ленивым и медлительным. Здесь, на одной из таких площадок, той, на которой когда-то был памятник Сталину, стоял красный «жигуль» с открытыми дверцами. Какой-то самодовольный тип в розовой рубашке сидел, развалясь, за рулем и нагло, как на свою собственность, смотрел на проходящих женщин через портрет Сталина, приклеенный к стеклу автомобиля изнутри. Мой плевок пришелся точно в усатую харю. Лакей (или бармен, кто он там был) дернулся и даже высунул было ногу в разноцветном ботинке, но я улыбнулся ему, и, может быть, моя улыбка показалась ему чуть-чуть жестковатой. Во всяком случае, он убрал ногу вместе со своим шикарным ботинком и даже ничего не сказал, даже не пробурчал про себя, только поморгал рыжеватыми ресницами на никаком лице. Я захлопнул дверцу, как книжку и пошел дальше. Мне было хорошо физически и морально — я потянулся. Солнце стояло в зените, но не так, как в Ленинграде, и я чувствовал, что родина начинает возвращаться ко мне. «Нет, Гальт, — подумал я, — если я еще не встретил своих сограждан, не думай, что я хоть что-нибудь забыл». Нет, не забыл, а если б забыл, то он бы напомнил обо всем через несколько десятков шагов. Там, где проспект завершался обширной площадью, на полукруге у завода «Минрозлив» я увидел массивную железобетонную стелу, украшенную поверху огромными гнутыми из металла и выкрашенными серебряной краской буквами:

ЛУЧШИЕ ЛЮДИ РАЙОНА

Я сразу узнал эту широкую, плоскую морду с холодной жадностью в глазах, лицо человека, лишенного сомнений, лишенного переживаний, лишенного даже всяких желаний, кроме желания давить. Под этим портретом было написано:

Околелов Феликс Алексеевич. Майор милиции, начальник отдела по борьбе с особо опасными преступлениями.

Солнце стояло в зените, а Кипила находился в верхнем ряду, но, клянусь, моя тень на мгновение упала на стелу и, достигнув верхнего ряда, накрыла его плоскую морду.

Я отошел от стелы, сунул руки в карманы и постоял так. Потом Краснодонским проспектом я поднялся к вокзалу, оттуда, перейдя привокзальную площадь, оказался на Партизанском, по лестнице поднялся на идущую над улицей террасу, там, где-то слева, и правда, мелькнуло уже существующее летнее кафе. Еще лестница, потом вверх по тропинке, дальше, то узкими, в один камень лесенками, то опять тропинками, то просто по крутому склону, цепляясь за кусты и даже карабкаясь, я взобрался на вершину горы и отдышался. Справа от меня и довольно далеко был виден санаторий, бывший «Всекопромсоветкасс», а здесь... Здесь мы когда-то с Прокофьевым прогуливали уроки и мечтали о том, как когда-нибудь, может быть, теперь... Внизу со всех сторон, с гор город стекался пестрыми улицами к невидимому за деревьями и домами Абасу. Я снова был в Гальте. Я сложил ладони у рта, и отсюда, отражаясь от склонов, разнесся над городом мой протяжный и гортанный тарзаний крик.

4

Сложенный пополам конверт с изображенной на нем хрупкой блондинкой и письмом внутри был со мной, во внутреннем кармане пиджака — я не рискнул оставлять его в пансионате. Гардероб моего соседа по номеру слишком напоминал мой собственный, а увиденный издали на харьковском вокзале человек походкой и манерами напомнил мне моего ленинградского преследователя. Я не заметил его на гальтском перроне, но это не значит, что его там не было. Конечно, и там, в Харькове мог быть кто-то другой, но... береженого Бог бережет.

Я не совсем понимал доктора: зачем ему понадобилось посылать двух человек по делу, которое вполне можно было поручить одному — и письмо, и техническую документацию в Гальт мог бы доставить один человек, — но вообще, здесь просматривалась некоторая система. Так препарат хранился отдельно от магнитозаписей и историй болезней, а здесь... Нет, это, в общем-то, было разумно, особенно на этой стадии, когда препарат поступал в серийное производство. Впрочем, я подозревал, что у Прокофьева здесь есть дополнительное поручение, но меня это не касалось.

Личные дела больше не держали меня в Ленинграде, и я согласился, хоть и ехал в этот город с некоторым необъяснимым страхом. Однако узнавание было таким, как будто это был просто город, курортный город, в котором я бывал прежде и вот теперь в очередной раз приехал сюда и все здесь знаю и буду опять-таки в очередной раз осматривать местные достопримечательности и пить минеральную воду и по вечерам гулять в парке и слушать симфонический оркестр в музыкальной раковине и заводить здесь неизбежные курортные знакомства, — в общем, я приехал сюда так, как будто это был уже не я.

Итак светло-серый не мелькал на перроне — вероятно, его здесь не было. По-видимому, его активность в Ленинграде была больше связана с Людмилой, чем с лекарством. И художники были его основной задачей, но какой? Почему-то Людмилу очень интересовало, знаком ли я с кем-нибудь из художников, и даже мне показалось, что она почувствовала облегчение, узнав, что я ни с кем из них не знаком. Почему это было так важно для нее? Теперь все это было далеко и далеко от меня. Последний художник, которого я видел, уже не был художником, и фамилия, которую он назвал была другая. Да, он уже не был художником, этот заросший до глаз бородой, сиволапый мужик. Да, сиволапый художник. Какой бред. Сиволапый художник. Короткопалые, темные, не то что бы немытые, а заскорузлые от повседневной физической работы руки рабочего: токаря или слесаря, скорей, токаря. Темные руки с навеки въевшейся металлической пылью. Элитарный художник с сиволапой идеологией — может быть, эта дисгармония и привела его на край ночи.

Я не попросил следователя (просто упустил из виду) узнать, кем Тетерин работал в колонии. Ведь работа токаря требует квалификации. Но мне тогда это просто в голову не пришло. Однако меня беспокоило, отчего это художники, не испытавшие, насколько я знаю, особенных нервных потрясений и до сих пор, в общем-то, вполне нормальные люди, этим летом один за другим вдруг стали сходить с ума. А кто, собственно, кроме Тетерина? Торопов? Тетерин, Торопов... Буква Т? Смешно — это не «АВС murders». В списке Иверцева нет такого разнообразия заглавных букв. Но оба из этого списка. И третий, на мой взгляд, нормальный, но, похоже, кто-то хотел свести его с ума. Этот «ангел смерти» носил ему психомоторный стимулятор, потому что — если верить следователю — именно от этой дряни человек совершает всякие безумства. Действительно, похоже, кто-то хотел свести его с ума.

Эта груда пустых бутылок в его мастерской... Бутылок из-под гаванского рома. Конечно, к нему могли заходить знакомые со своей выпивкой, если сам он не пил, но почему у всех его знакомых такое странное пристрастие к кубинскому рому, именно к этой марке «Havanna Club» — напиток не очень-то популярный в нашей стране. Нет, этот напиток — его собственный вкус. Может ли быть любимая марка спиртного у наркомана? Не знаю: может быть, в этой области для него все обстояло не так уж страшно. И ведь это было мое предположение, что он наркоман — его сестра только подтвердила его. Но что она может в этом понимать? Многие художники покуривают травку — это еще ни о чем не говорит.

«Да зачем тебе все это надо! — воскликнул я мысленно. — Для чего тебе тащить на себе этого разбившегося канатного плясуна? Теперь, когда ты потерпел окончательное поражение, и все уже позади».

Но наркотики... Наркотики, происходившие из этого города. С гальтского фармацевтического завода. Я подумал, что нужно будет поговорить с директором и, может быть, с главным инженером. С главным технологом — кто там еще. И узнать, кто здесь вел это дело, в котором был замешан Полковой. Дело с порошком и шведской порнографией. Дело, по-видимому, достаточно серьезное, если там дошло до стрельбы. Книга записей постояльцев пропала, может быть, была похищена. Надо будет поговорить и с этой дамочкой, администратором пансионата «Людмила», может быть, она помнит фамилию того постояльца. Хотя, если он записывался у Зигфрида, который мог и в тот раз замещать ее, то Ивана Ивановича Иванова было бы достаточно. За определенную мзду. Кто этот Зигфрид? Кто он администраторше? На Западе говорят «кузен». Может быть, и кузен. Он тоже мог стащить эту книгу. Если все это так. Не знаю, какие неприятности могут быть у администратора, потерявшего книгу. Могли и уволить. Но если уволили, можно найти. Я подумал, что это, в принципе, не мое дело, но следователь просил меня раскопать в Гальте, что будет возможно. Это было впереди, и я не собирался заниматься этим сегодня. Я вообще ничем не собирался заниматься сегодня.

Я снова спустился к Абасу, на этот раз другой дорогой, мимо Хлудовской больницы и моей бывшей школы. Теперь на ее переднем дворе, над каменной лестницей, поднимающейся к фасаду между двух высоких внизу и сходящих на нет, сложенных из дикого камня стен (потому что школа, как и большинство здешних зданий, была построена на склоне горы), на высоком, узком постаменте стоял бронзовый бюст великого писателя, окончившего ее, когда она еще была гимназией. Но я не стал задерживаться там. Спустившись двумя крутыми улицами, из которых одна была односторонней из-за ступенчатой, тоже дикого камня стены по левой ее стороне, я вышел к широкому и короткому мосту через горную, не достигающую высоких каменных берегов речку. Дальше, за пирамидальными тополями и кипарисами видна была Колоннада — один из входов в безграничный гальтский парк, а налево, к Абасу вдоль длинной, выстроенной в стиле «Модерн» галереи тянулись ухоженные клумбы, огражденные боскетами из подстриженных кустов туи. Ничто не изменилось.

На Абасе было так же людно, и редкие автомобили (движение здесь по-прежнему не было запрещено) медленно и бесшумно проплывали в пестрой толпе — никого это не раздражало и не удивляло. Вообще публика была настроена мирно и благодушно, и среди пестрых платьев, маечек и гавайских рубашек ни на ком кроме меня не было светло-серого костюма. Я подумал, что после тарзаньего крика мне можно отдохнуть.

Налево от того места, где я остановился три широких, расположенных полукругом ступени спускались к асфальтированной, уставленной столиками и стульями площадке, отделенной гранитным парапетом от глубокого (метра три) русла горной речки, сейчас мелкой и бегущей по каменистому дну. За речкой над трехметровой стеной из дикого камня — он был в этом городе везде, — поднимался высокий глинистый обрыв Кубанки, а здесь, в центре площадки бил фонтан. Так называлось и кафе — это название неоновыми буквами, сейчас не горящими, украшало киоск в левой части площадки. Там — небольшая, по нашим понятиям, очередь (человек шесть-семь, не больше), и хоть за каждым столиком кто-нибудь сидел, оставались незанятые стулья. Я подумал, и спустившись по ступенькам, занял очередь. Здесь стоял аппарат «espresso», такой же, как в ленинградском «Сайгоне», и так же, как там, девушка, стоявшая впереди меня попросила «двойной, полчашечки». Впрочем, выговор у нее был ленинградский. Я тоже взял «полчашечки» и занял свободный стул, прервав доверительную беседу двух местных тинэйджеров, распивавших бутылку белого вина. Один из них без всякого вызова, но и без удовольствия посмотрел на меня и молча уставился в свой стакан. Я сделал успокоительный жест рукой, и сказал, что сейчас уйду, и они так же жестами, как будто мы все трое были глухонемыми, показали, что я им не мешаю, и после этого продолжили свою беседу, в которой не было ничего секретного, а так, о философии, конкретно, о Ницше, о том, что тот подразумевал под мертвецом, которого тащил на себе Заратустра, и следует ли толковать эту притчу как разговор об опыте, от которого необходимо отказаться. Это странно перекликалось с моими давешними мыслями, и я лишний раз подивился универсальности этой притчи, однако я подумал, что мой случай еще глупее, так как я тащу на себе просто прошлое, даже не опыт. Но вообще, юные провинциалы были так же любознательны и так же полны надежд, поскольку дальше речь шла о планируемой поездке в Ленинград, где, как я понял, они собираются поступать в университет. А в общем, их планы меня не занимали, и я рассеянно скользил взглядом по лицам и фигурам посетителей, пока один, сидевший за столиком у парапета в профиль ко мне, брюнет в синем блэйзере не привлек мое внимание. Я сразу узнал его. Это был вечерний посетитель Торопова, тот самый, которого я встретил на лестничной площадке перед его дверью, и который на мои вопросы отвечал тогда кратким и уверенным «да». Что-то, не только блэйзер, выделяло его в толпе, он как-то не вписывался в окружающий пейзаж. Впрочем, там, на лестничной площадке, он тоже был не на своем месте — что-то в нем было не так. Я подумал: что он делает здесь? Мой собственный вопрос показался мне нелепым. Вот уж действительно странный вопрос: что делает человек в городе, куда приезжают именно за тем, чтобы ничего не делать. Отдыхает, сказал я себе. И все же здесь, как и там, он был каким-то чужеродным. Он допил свой кофе, докурил сигарету и встал. Я поставил пустую чашку на блюдце, надел солнечные очки и тоже встал. «Кто он? — подумал я. — Директор какого-нибудь предприятия, профессор консерватории или университета, ученый-ядерщик, секретарь райкома? Последнее вряд ли — эти не покупают картин. На военного не похож, хотя осанка твердая и прямая. Может быть, доктор медицины, как Ларин, — это больше подходит. Такой человек может позволить себе быть не таким». Человек в блэйзере прошел мимо, не обратив на меня внимания. Я дал ему подняться по ступенькам и пошел за ним. Даже если это совпадение, было бы не лишним знать, в каком санатории он отдыхает, а может быть, он сможет рассказать мне что-нибудь о Торопове. В разноцветной, расхристанной курортной толпе его просто невозможно было потерять, впрочем, как и меня, если бы кто-то стал следить за мной, но пока — я был уверен — за мной никто не следил: здесь, в городе моего детства я ни для кого не представлял интереса.

Идти пришлось недолго: здесь, сразу же за Абасом, на углу проспекта Мира и Партизанского, стояло эклектическое, богато украшенное лепниной пятиэтажное здание гостиницы. Когда-то она называлась «Гранд-отель», но, наверное, уже в тридцатые годы согласно веяниям времени это буржуазное название было заменено революционным «Интернациональ». Из-за богатой лепнины, высоких потолков и местоположения эта гостиница по-прежнему считалась самой престижной в городе, хотя на горах, окружающих уютный гальтский залив было за последние годы построено немало новомодных, сверкающих стеклом и металлом, (впрочем, не слишком уродливых, так как рельеф диктовал свои условия), и оборудованных современными удобствами коробок: санаториев и гостиниц.

Человек в синем блэйзере на минуту задержался у газетного киоска возле гостиницы, купил какой-то иллюстрированный журнал и пару газет, посмотрел в мою сторону (не думаю, чтоб именно на меня) и вошел в четырехстворчатую, вращающуюся дверь, а там превратился в полную обтянутую крепдешином даму с сумочкой и солнечным зонтиком в руках. Дама вышла и, осматриваясь, остановилась. Это явление напомнило мне цирковой фокус с ящиком.

Я выкурил сигарету, чтобы дать время моему «протеже», поговорить с портье о погоде и исчезнуть из холла. «Не в санатории, — подумал я. — Значит, не по путевке. И не по курсовке, потому что отдыхающие по курсовке обычно снимают комнату, а не номер в гостинице — это слишком дорого. Вероятно, командировочный и при этом крупная шишка, если ему оплачивают номер в отеле международного класса. Да, конечно крупная шишка — не всякий может позволить себе коллекционировать живопись. Видимо, серьезный человек, уровень моего босса». Тяжелая дверь втолкнула меня в просторный и прохладный холл. Дуб и тисненая кожа. Кутаная мебель, широкая мраморная лестница, с прижатой медными прутьями ковровой дорожкой цвета «бордо», налево стойка, за ней стенка ячеек с ключами. За стойкой полный и полный достоинства портье. Где-то когда-то я его видел, но он тогда еще не был полным. Я не стал вспоминать, где — в конце концов, Гальт не такой уж большой город. В холле, в одном из кутаных кресел, прикрывшись газетой, дремал какой-то пожилой мужчина. Невооруженным глазом можно было разглядеть в нем «топтуна». Нечего было охранять в этом городе, просто рабочее место для отставника. Усмехнулся. Подошел к стойке. Портье выжидательно посмотрел на меня. Я достал из кармана удостоверение, раскрыл. Я знаю, что в таких случаях, как правило, никто ничего не читает. Он перевел от книжки взгляд на меня. Я спрятал книжку.

— Меня интересует гражданин, который только что вошел, — сказал я.

— Мы давали сведения, — портье выглядел немного удивленным.

— Другой случай, — сказал я. — Меня не интересует номер. Только личность. У него был контакт с интересующим нас лицом.

Я говорил тихо, как это принято, и так, чтобы не слышал тот, который уже наверняка проснулся.

— Какой? — спросил портье. — Тот, в клубном пиджаке?

— Да, в блэйзере.

— Гражданин Бьоррен, — не заглядывая в книгу, сказал портье, — господин Швеции.

— Наоборот, — сказал я, — Господин Бьоррен.

— Ну да, извините. Гражданин Швеции, конечно, Бьоррен Марк.

«Интересно, в Швеции тоже так принято? — подумал я. — Шиворот на выворот», — не стал объяснять ему разницу между гражданством и подданством. Сказал вместо этого:

— Вы, конечно, понимаете, что это между нами.

Портье выставил вперед обе ладони.

— Разумеется!

Попрощавшись с портье, я снова вышел на улицу.

Итак, шведский подданный Марк Бьоррен. Какие у него могли быть дела с Тороповым? Он. конечно, может коллекционировать живопись, и художники имеют право продавать свои картины. Если, конечно, не за иностранную валюту. А если за валюту? Что, если страх преследования свел Торопова с ума? А Тетерин? Не могут же люди по одной и той же причине синхронно сходить с ума. Краткое помешательство от анаши в счет не идет. Там люди начинают бесноваться, хохочут, оттого что любое слово становится для них смешным, иногда пляшут, предметы вырастают в их глазах до гигантских размеров — лужа превращается в озеро, и фонарный столб разворачивается бесконечной стеной, — но заканчивается действие наркотика, и все возвращается на свои места. У Тетерина же, как сказал мне доктор, морфологические изменения. Возможно, что-то подобное и у Торопова — это его странное упорство, а потом страх и именно страх того, что его могут объявить сумасшедшим. Да, подозрительность по отношению к каждому встречному, и если он не испугался Людмилы, то как раз потому, что она была так же напугана, как и он. Конечно, в этом состоянии они легко могли понять друг друга. Только Людмила справилась со своим страхом, а он нет. «Стоп, — сказал я себе. — Ведь его же похитили. А почему обязательно похитили? — спросил я. — Что, если он попал в самую обыкновенную психушку? Ведь не одна Людмила общалась с ним в этом его состоянии — у него были сотрудники и они тоже видели эти странные эскизы. Надо будет поговорить с доктором по возвращении, а то ведь неизвестно, куда его упекли. Может быть, куда-нибудь, где всем все равно, художник ты или водопроводчик. Опять стоп. А «светло-серый», который караулил возле его дома? А «горилла?» А убийство Стешина? И, наконец, Людмила-то им зачем? Нет, кто-то хочет спрятать концы в воду».

Теперь Бьоррен. «Господин Швеции» Марк Бьоррен. Мне показалось знакомым это имя, и было такое впечатление, что я слышал его от разных людей. Ну да, следователь говорил о шведской подданной Людмиле, Людмиле Бьоррен, он не называл имени ее мужа, но имя Марк мне тоже показалось знакомым. Погоди, погоди... Я вспомнил подслушанный мной телефонный разговор...

— Видела Марка, — сказала тогда Марина.

Вот почему он показался мне неподходящим для этих мест и для тех, когда я встретил его там, на лестнице — тоже. И его выговор... Нет, он мне тогда не показался странным, но если бы он был более многословным... Марк. Марина сказала тогда Людмиле, что ему нужно встретиться с ней, что у него все готово. Что готово? Следователь тогда вскользь упомянул это имя, но позже, когда я подслушивал тот разговор, мне не пришло в голову, что говорят о шведе. Да, что готово? Что у него могло быть готово для Людмилы? Во всяком случае, они были знакомы, и с Тороповым Людмила тоже была знакома: она сама мне сказала об этом. «Ведь я предупреждала его», — сказала она тогда. И еще в том телефонном разговоре Марина сказала, что там же был и Прокофьев. Что там делал Прокофьев? Ладно, об этом мы спросим его самого. Что еще? Опять о Торопове. Знает ли Марина, где он? Примерно, сказала тогда Марина, и Людмила сказала, понятно. Что значит «примерно» и что значит «понятно»? «Примерно» может означать какой-то район или круг знакомых, некоторое количество мест, где он может оказаться. А что тогда означает «понятно»? Психушка? Не зацикливайся. Даже, если он немножко «повернулся». Причем тогда был бы «горилла»? Причем «светло-серый»? А здесь... Этот хорошо танцующий шатен... Может быть, тот же. Книга записей постояльцев исчезла. Нет, если Иван Иванович Иванов, то не было смысла похищать книгу. Вероятно, там было его настоящее имя. Вот вопрос: почему? И при том это не такая большая гостиница: в такой обычно помнят имена клиентов, во всяком случае, пока они там живут и, во всяком случае, тот, кто записывал клиента. Вероятней всего, что записывал Зигфрид и записывал настоящее имя. Но, опять-таки, почему? А эта дамочка... Ну что ж, клиент сдал ключ и отправился по своим делам, а потом вернулся и взял ключ. Это просто. А позже он позаботился о том, чтобы не оставлять доказательств. Не следов — доказательств. Это тоже просто. Но следствие... Оно здесь проведено халтурно: ведь следователь (ленинградский следователь) так и не узнал его имя. Да, надо будет поговорить с этой дамочкой: может быть, она его знает? Может быть, она еще что-нибудь знает?

Я закурил и не спеша пошел по проспекту Мира опять вдоль длинного здания галереи в сторону Каптажа. Вечерело, и тени от пирамидальных тополей были бы длинными, если бы им было куда упасть в разноцветном людском потоке.

В Каптаже ничего не изменилось: все так же под увенчанным томной бронзовой дамой стеклянным шатром, в мраморном бассейне ходила волнами цвета темной бронзы вода, которая здесь из бронзовых кранов непрерывными струями била в белые в виде раковин раковины. Девушки в белых наколках сновали от одного барьера к другому, простирая к посетителям мокрые, красные руки с наполненными стаканами — по пяти в пятерне. Я взял свой и, отпив глоток, не ощутил ностальгии — только характерный, довольно приятный вкус пузырящейся гальтской воды. За огромными окнами — огибающий здание каптажа ряд кипарисов, дальше широкая асфальтированная площадка, с сувенирными лавочками и лотками мороженщиц, за площадкой над полукругом обращенных к ней и к парку ступеней возвышалась стройная белая Колоннада — имя собственное в этом городе. Там, в сторону другой площади (площади Коминтерна) Колоннада была повернута вторым полукругом, примыкающем к этому. Перед ним в советские праздники возводили трибуну для городского начальства, а к Новому году ставили громадное сборное дерево из сосновых веток — ёлка большой дефицит в этих краях. Летом на обнесенной балюстрадой, плоской крыше Колоннады по вечерам играл духовой оркестр, и отдельные курортные пары отваживались танцевать среди колонн. Сейчас оркестр не играл, но, в общем-то, было еще рано.

Неподалеку от меня остановились два тинэйджера в джинсах клеш и таких же рубашках на выпуск. Отпили по глотку из своих стаканов, несколько секунд с отрешенным видом стояли.

— Ну как? — спросил один.

Второй молча кивнул.

— Только калики, — сказал тот, первый, — но это так, перебиться. Может быть, Фредди поможет?

Он достал из кармана рубашки пустую пластиковую упаковку от таблеток и показал ее товарищу.

— Вот так, — сказал он и швырнул упаковку в сторону урны, но промахнулся, и она упала на мраморный пол.

Он не стал ее поднимать. Поднял свой стакан и в несколько крупных глотков опорожнил его. Выдохнул воздух. Посмотрел пустыми, подернутыми прозрачной пленкой глазами через плечо товарища на меня, но, кажется, меня не увидел. Заговорили на специфическом жаргоне о «капусте», которую нужно достать, так как источник «не зверь, а дырка в заводе, и там стремно толкать по немногу, потому что тогда вяжется много шировых, а шировые народ не надежный, шировой за дозу расколется как пить дать». Мне уже был знаком этот жаргон, и я знал, что в отличие от «зверя» (подпольного торговца) «дырка» это источник в том месте, где наркотики хранятся законно, то есть больница или аптека, а может быть, химфармзавод. Но «шировые» — это меня удивило, потому что один показал второму упаковку из-под заштампованных таблеток. Это могли быть какие-нибудь барбитураты или кодеин (может быть, он выпускается здесь в таких упаковках) но уж во всяком случае не морфий, вообще ничего из этой группы — этого не бывает в таблетках.

На мальчиках были рубашки с длинными рукавами, но сами они выглядели вполне ухоженными и здоровыми. Судя по таким клиентам, «дырка» была не очень серьезной: что-нибудь вроде охранника или рабочего с конвейера — сколько он может там пронести? Они отнесли свои стаканы к мраморному барьеру и вялой походкой направились к многостворчатым стеклянным дверям. Я взглядом проводил их до выхода, отнес свой стакан. Потом подошел к урне и, наклонившись, поднял упаковку. Разровняв, порванную над пустыми гнездами фольгу, прочел популярную в нашей стране надпись «ANALGIN». Пожал плечами, бросил пустую упаковку в урну и вышел в парк.

Темнота на город упала сразу — я уже забыл, как это бывает, — и огни, которые смутно тлели до этого, вдруг заиграли анилиновами красками над сувенирными лавочками на площади, и женские лица в ожившей толпе стали загадочными и одухотворенными, как будто их включили вместе с этими огнями. И сразу из глубины всплыло это знакомое ощущение загадки, чуть ли не предвосхищение какого-то праздничного будущего, как когда-то, когда под доносившийся с открытой танцплощадки фокстрот «Блондинка» мы с Прокофьевым слонялись по городу и готовились войти в далекий, но уже готовый открыться для нас блистающий мир, — сейчас внезапно все это снова ожило, и где-то среди множества лиц на мгновение мелькнуло твое лицо, Людмила, но оно появлялось и тогда. Я потряс головой, чтобы сбросить наваждение, и сбросил — твоего лица больше не было здесь.

5

Над аркой пансионата тускло светился кованный фонарь под старину, второй такой же освещал блестящую черными стеклами закрытую дверь ротонды. Во дворе сейчас никого не было и шезлонг, в котором днем сидел старичок, был убран. Я прошел мимо сваленных у цоколя ограды бревен, завернул за угол этого игрушечного замка и, поднявшись по ступенькам, вошел в пустой слабо освещенный холл. Подумал, что в этом пансионате, по-видимому, живут одни старички.

За дубовым барьером, за толстыми на металлических штангах стеклами теперь сидела другая женщина, полная, лет за пятьдесят и очень почтенного вида. Я подошел и попросил дать мне ключ от номера тринадцать, если мой сосед еще не вернулся. Она ответила, что я должен показать ей документы, так как она видит меня в первый раз. Для этого мне пришлось вынуть из кармана руку, которой я придерживал там бутылку коньяку. Дама, сверившись с книгой, положила на барьер старомодную грушу с ключом и пожелала мне спокойной ночи. Кажется, она не заметила мою бутылку. Ничего страшного, конечно, просто не хотелось афишировать.

Я поднялся по лестнице на галерею — лестница была покрыта ковровой дорожкой, видимо, затем, чтобы приглушить звук моих шагов, но ступеньки скрипели. Про себя усмехнулся на это. Прошел в конец галереи. Свет из холла едва достигал рекреации, но лестница на третий этаж была освещена светильником бра над дверью моего номера. Поднявшись по ней, я немного постоял на площадке, посмотрел на поросший кустами кизила и акации темный склон горы за окном, и это мне что-то напомнило: так, впечатление, deja vu. Открыл дверь своего номера и вошел. Не стал зажигать верхний свет, а прошел через комнату к своей кровати и включил бра в изголовьи. Прошел к столу, вынул из кармана бутылку, поставил. Отодвинул стул, сел у окна. Подумал, что, может быть, зря не согласился на отдельный номер, потому что сосед, вернувшись среди ночи, может пожелать зажечь свет, и вообще хорошо так сидеть в одиночестве, в тишине. Посетовал на свой неуступчивый характер. Что сделано, то сделано. Сорвал металлическую крышечку с бутылки, выковырнул полиэтиленовую пробку, налил в стакан коньяку.

Ангела не было за моим окном. В беседе ангела должен был заменить мой сосед. Еще раз вздохнул.

«Ночь нежна», — вспомнил я Китса из Скотта Фитцджералда. Действительно, здесь ночь была нежна. Только ночи здесь и были нежны. В детстве. Нет, этот город не был городом моего детства, но у меня был долг перед ним, последний долг. Я приехал отдать его. Сейчас я понимал, что «казенная надобность» была лишь предлогом или удобным случаем отдать этот долг. А может быть, я и не понимал, а только чувствовал и желал этого, но это было не то желание, которое я стал бы загадывать на звезду. Сегодня я видел одного из достойных граждан этого города, одного из лучших людей района — ему я тоже был должен. Я был очень рад, что он не изменился — это могло бы затруднить наши отношения.

Я глотнул коньяку и закурил. Ночь была нежна и темна, и прохлада висела, как занавес между мной и окном, и небо было в алмазах — все было прекрасно.

Я вспомнил встреченного сегодня шведа. Опять подумал: что он делает здесь? Что он делает здесь, где никто ничего не делает? Это так, между прочим. Я подумал: откуда он знает Марину и Людмилу, откуда он знает Торопова? И Прокофьева. Впрочем, последнего он только описал — он мог его и не знать, просто встретить, как и меня, на лестнице или в квартире Торопова. А потом описал Марине, просто поинтересовался, так что Прокофьева пока исключим. Марину или Людмилу или Марину и Людмилу он может знать через Торопова, а с Тороповым он мог иметь дело как с художником, если сам он коллекционер. Вот именно. Я заметил, что мое логическое построение основывается на очень шаткой посылке, но скорей всего так, потому что я встретил его именно у Торопова, а Людмила... Она унаследовала его знакомства, в частности, знакомство с этим шведом. И с Прокофьевым, и с тем, светлым шатеном. Скорее, он унаследовал знакомство с ней. Ведь это он нашел ее, а не наоборот. Но чем же он тогда вынудил ее уехать с ним? Каким шантажом? Это должно было быть что-то очень важное, важнее, чем подписка о невыезде, которую для того, чтобы ее не выслали из Ленинграда, где у нее не было прописки, взял с нее следователь. После того, как мы со следователем устроили ей абсолютно легальное положение... Нет, то, чем угрожал ей этот светлый шатен (темный блондин, по выражению ее соседки), было что-то серьезное, что-то, чреватое для нее еще большими неприятностями, чем нарушение подписки о невыезде. Для нее. А может быть, для кого-то еще. И она плакала.

«Не это ли тот чудесный сад, о котором под звуки арфы говорят песни? Воздушная стена окружает его со всех сторон, деревья в цвету, почва напоена благоуханием, рыцарь живет там, не старясь, в объятиях своей милой, и никакая вражья сила не может разбить воздушную стену».

Я бы мог ей ответить, если б знал продолжение, но я не знал, и она сказала его за меня:

«Нет, — отвечал Тристан, — воздушная стена уже разрушена, и не здесь тот чудесный сад». А потом Людмила сказала, что это не сад.

— Вы попали на кладбище, — сказала она. — Искали сад, а попали на кладбище.

Здесь, эту тему можно было развить, ведь я приехал сюда на похороны, а там... Там не было пионеров и девушек с веслами, и гипсовый Карацупа не целился из маузера в меня, но и тот сад не окружала воздушная стена.

Это осталось там, в городе изнуряющих белых ночей, а здесь ночь была темна и нежна, и небо было в алмазах. И в этой темноте вдруг резкий звук сдвигаемой пластинки и несколько тактов бравурной мелодии, долетевшей из открытого окна и там же раздавшийся короткий смех и такой же короткий, обрезанный с двух сторон разговор, внезапное молчание и прочертившая блестящую царапину упавшая звезда.

Нет, ни смеха и никакой мелодии не было, это было тогда в детстве, а сейчас только прочертила блестящую царапину упавшая звезда и она напомнила мне ту волшебную ночь, когда я всем остановившимся сердцем пожелал и загадал сам не знаю, что, а может быть, я загадал ту звезду. Потом сверкнула другая, третья и еще, еще... Я не загадывал на них — у меня не так много желаний, — я просто подумал о них. Я подумал о них как об ангелах.

«Это падают ангелы, — подумал я. — Ангелы падают. Они падают, как те. Они хотели справедливости, их души были темны. Это ангелы. Их соблазнил Люцифер. А мы? Нас никто не заманивал, и мы не восстали, потому что нам не на кого было восстать.. Мы с самого начала были на той стороне. На той, которую и Там называют Той, а другой для нас просто нет. Мы идем по одной вывернутой и замкнутой в круг тропе, наступая на собственные следы. По ту сторону добра и зла».

Мне не хотелось больше пить. Я заткнул бутылку полиэтиленовой пробкой, расстелил постель, лег и стал спать.

6

Гальтский химфармзавод довольно сильно изменился с тех пор, как я видел его последний раз. Он не мог расти в ширину, так как располагался на узкой полосе между Кубанкой, не слишком высоким плато в центре города, и мелкой безымянной речкой, так что вытянулся вдоль ее русла, обогнув плато, и теперь административное здание вместе с проходной выходило на ту же площадь, что и ворота завода «Минрозлив», напротив него. При выходе меня не стали обыскивать на проходной, так как директор не поленился спуститься, чтобы проводить меня. Письмо осталось у него в кабинете, и я мог больше не беспокоиться о его сохранности.

Меня даже удивила та легкость, с которой директор принял этот документ. Ведь в письме указывалось только условное название «Секрет», в то время как в технической документации это название нигде не упоминалось, так что если к ней приложить это письмо, любой контролирующий чиновник смог бы задать вполне законный вопрос, какое отношение оно имеет к производимому заводом препарату. В общем, директор должен был понимать, что в этом случае вся ответственность за нарушение установленных стандартов ложится на него. Я приготовился к более сложному и дипломатичному разговору, в котором, вероятно, мне пришлось бы объяснять директору деликатную сущность заказа и, возможно, даже открыть на определенных условиях подноготную этого дела, но он отнесся к нему как к рутине. По-видимому, Прокофьев уже объяснил ему, что к чему. А может быть, он и раньше выполнял подобные как бы не совсем оформленные заказы. Там, где дело контролирует Контора, допускаются некоторые отступления от правил. Так или иначе дело оказалось гораздо проще, чем я предполагал, и я не совсем понимал, к чему сводится моя роль здесь. Похоже, мой шеф просто отправил меня на курорт за счет государства. Ну и хорошо, мне все равно нечего было делать в Ленинграде.

Я снова вспомнил вчерашних подростков. В сегодняшнем разговоре с директором я спросил его о возможности утечки наркотиков — он ее полностью не исключал.

— Но это так, по мелочи, — сказал он. — Кто-то может пронести маленький пакетик в ботинке. В кармане не рискнет. Мы же не заставляем разуваться каждого работника на проходной. Иногда и это бывает, но по подозрению. Разумеется, есть и свои информаторы в цехах. Но, повторяю, если что-то уходит, то это мелочь. Крупные хищения невозможны.

— А из чего делаются наркотики? — спросил я. — Из опиума?

— Смотря какие наркотики, — сказал директор, — группа опиатов... Ну, само название...

— А что это? — спросил я. — Какие наркотики входят в эту группу?

— Ну, морфин, омнапон, понтапон... А зачем это вам?

— Просто интересно, — сказал я. — Раз уж я с этим столкнулся. А опиум вы производите сами?

— Нет, что вы? — сказал директор. — У нас для этого слишком мало места. Слева гора, справа речка. Нет сырье нам поставляют из Фрунзе — там большой перерабатывающий завод.

— И все это строго учитывается?

— Еще бы, — сказал директор. — Как в аптеке. Завод получает какое-то количество опия, и из этого количества должен произвести определенное количество лекарств, содержащих его производные: морфин, омнапон, понтапон и так далее. Какие-то потери всегда закладываются в план — они неизбежны, — но крупные партии... Нет, категорически нет.

Я передал ему, услышанный мной разговор двух подростков, и это его не удивило.

— Жаль, что не я это слышал, — сказал директор. — Если на них нажать, можно было бы выяснить, что это за «дырка». Но все равно это, так, мелочь.

Конечно это была мелочь. Бенефистов расплачивался с Полковым довольно крупной партией, и, уж наверное, это была не единственная сделка такого рода.

Я немного подумал об этом, но больше ничего не пришло мне в голову и вообще это было не мое дело.

7

В скверике на площади Коминтерна, на скамейке, где кроме меня никто не сидел, я выкурил сигарету, с удовольствием глядя на стройную и прозрачную колоннаду, лишенное утилитарного смысла архитектурное сооружение времен покорения Кавказа. Вторая колоннада, у верхнего входа в парк, венчала собой Каскадную лестницу, широкую, поднимающуюся террасами улицу, застроенную парадными зданиями в стиле великой державы. Посреди этой улицы так же, террасами, поднимались один за другим неглубокие бассейны, в летние дни по ним из одного в другой исправно перетекала вода, непонятным образом сохраняя один уровень в нижнем бассейне. Наверху, спиной к этой колоннаде бронзовый Железный Феликс отрешенным взглядом смотрел прямо перед собой не на бассейны Каскадной лестницы и не на перекресток внизу, а куда-то поверх всего этого, может быть на синеющую вдалеке горную цепь. Я просто вспомнил этот страшновато-величественный ансамбль — после приезда я еще не побывал там и, в общем-то, не планировал.

Я встал, прошел среди ровных боскетов и, перейдя залитую солнцем площадь, вошел в широкую, прохладную тень колоннады. Удивительный город: в любую, самую изнуряющую жару стоит остановится под ближайшим деревом или просто перейти на теневую сторону улицы, и сразу воздух становится прохладным и свежим, таким же, как у кромки воды. Я немного постоял у классицистской балюстрады, покачиваясь с каблуков на носки и глядя на плывущие над короткими черными тенями редкие фигуры курортников.

Налево через площадь, за рядом острых кипарисов золотилось массивное здание Каптажа. Я подумал, не зайти ли мне выполнить этот священный для курортника ритуал, но отложил это — видимо туземец все еще был жив во мне. Я повернул направо и пошел параллельно центральной аллее над довольно широкой здесь, бегущей среди плакучих ив речке, где над искусственными порогами фотографы, как и в прежние времена, расставляли свои деревянные ловушки, лакированные ящики на шатких деревянных треногах, и смешно, что современные путешественники со своими фотоаппаратами все-таки попадались в них.

Вверх по течению речка сужалась, и здесь по одному из горбатых деревянных мостиков я перешел на другой берег и, поднявшись на огражденную низким бетонным парапетом асфальтированную аллею, пошел по ней в сторону музыкальной раковины, одной из них — не самой большой, в которой выступали гастролирующие симфонические оркестры, — а к другой (таких было здесь несколько), где устраивались представления для менее взыскательной публики: какой-нибудь мюзик-холл лилипутов, не слишком известная эстрадная певица и во втором отделении иллюзионист и акробатическая пара из местной филармонии. Иногда в дневное время какой-нибудь отдыхающий здесь же кандидат из «Общества по распространению научных знаний» растолковывал любознательным пенсионерам библейские противоречия или делился впечатлениями о внеземных цивилизациях — так было в мое время, и с тех пор, похоже, здесь ничто не изменилось.

На этот раз темой лекции были измененные состояния сознания, на самом же деле речь шла только о гипнозе. Не знаю, как для старичков, а для меня во всем этом не было ничего особенного, ни особенно впечатляющего. Все это я или читал, или слышал от специалистов, куда более серьезных чем этот косноязычный фокусник. На мой взгляд он выглядел не очень убедительно, и его речь с каким-то незнакомым мне провинциальным выговором тоже не внушала доверия, но я и не выразил желания участвовать в последовавшем за лекцией сеансе гипноза. Вышло несколько энтузиастов, среди которых была, наверное, половина симулянтов. Они особенно охотно выполняли все нелепые приказания, и я, в общем-то не поверил бы в его магнетические способности, если бы среди прочего он не показал классический трюк с «превращением человека в бревно». Этот малый, одетый несмотря на жару в светло-серую пару и даже при галстуке, позволил вытащить из-под своей спины табурет и остался лежать на двух оставшихся: на одном затылком, на другом каблуками. Я уже видел это фокус и прежде, и это, конечно, означало, что доброволец был и в самом деле загипнотизирован, а не притворялся, но потом я столкнулся с одним забытым мной феноменом. Гипнотизер приказал ему забыть после пробуждения, где находится выход с эстрады. И действительно, когда он разбудил этого человека, тот стал беспомощно тыкаться во все стороны, пытаясь найти ступеньки. Он подходил к краю эстрады, оглядывался, делал несколько неуверенных шагов, вправо, влево, но каждый раз, не дойдя до ступенек, возвращался — любопытное было зрелище. Конечно, я тут же вспомнил доктора Ларина, и его эксперимент с одним из его пациентов — этот самый голубой берет и так далее, и после сеанса задал лектору некоторые вопросы, в частности, можно ли внушить человеку ложные представления и оценки, зомбировать его так, чтобы он, услышав кодовое слово или получив условный знак, поступал определенным образом, возможно, во вред себе, и как долго может сохраняться в сознании пробудившегося от гипноза то, что было внушено во время сна.

— Я читал о таких случаях, — сказал я, — когда человек как бы существовал на разных уровнях. В общем, даже как будто это были два человека, и один не знал о существовании другого — может такое быть?

— Не совсем понимаю, что вы имеете в виду, — сказал лектор. — Хотелось бы поконкретнее.

— Хорошо, — сказал я. — Человек совершил преступление. Ему было сказано кодовое слово, и он участвовал в политическом убийстве, а после начисто забыл об этом, то есть просто не знал, что он это сделал. У него даже было другое имя для этого случая. Имя он тоже забыл. Потом однажды его загипнотизировали, и под гипнозом он назвал это имя и подробно описал свои действия. Это возможно?

— Думаю, это сказки, — сказал лектор.

Потом он стал рассказывать о лечении методом внушения от курения и алкоголизма, о том, что такое лечение требует повторных сеансов, но прежде всего доброй воли самого пациента, о том, что можно освободить человека от физической и психологической зависимости, а дальше он должен не возвращаться к дурной привычке.

— Но он делает это сознательно, — сказал лектор, — то есть для своей пользы. А сознательно действовать себе во вред...

— Ну, хорошо, — сказал я. — А внушить ложные представления можно? Мы только что видели, как человек не мог найти выход с эстрады. Насколько стойким может быть такое заблуждение?

— Не очень стойким, — сказал лектор. — Опять же, если помочь человеку избавиться от дурной привычки, это одно дело. Тут человек сам идет вам навстречу. А заблуждение... Он и без всякой помощи очень скоро сориентируется, потому что хочет от него избавиться. В данном случае найти выход. А потом, это частный случай: я вывел его с эстрады, в другом месте он уже не заблудится.

— Ну, а внушить ложный образ: например, чтобы он принимал одного человека за другого, скажем, друга за врага или наоборот?

— Принципиально возможно, — сказал лектор, — но это будет не стойкое заблуждение. Для стойкого заблуждения нужны повторные сеансы, а кто ж на такое пойдет.

— Еще один вопрос, — сказал я. — Может ли посторонний человек, не тот, кто внушил какие-то представления, разрушить результаты внушения?

Лектор отвечал на этот вопрос очень длинно и путано и вообще не на этот вопрос. Может быть, он просто меня не понял, и ему требовались какие-нибудь конкретные примеры, но я сам толком не знал, о чем я спрашиваю. Я только вежливо кивал, пока он говорил, и в конце поблагодарил, сделав вид, что мне все понятно.

Я подумал, что я действительно не знаю, о чем я спрашивал, и зачем мне нужно это знать. Иногда мне кажется, что я сам на другой стороне сознания, и если нужно кодовое слово, то как раз для того, чтобы я нашел выход. Но сейчас я думал не об этом: я снова вспомнил доктора и его эксперимент и пожалел о том, что не задал тогда этот вопрос ему, но мне в тот раз не пришло это в голову. Может ли кто-нибудь другой воспользоваться результатами его эксперимента? Ведь голубой берет мог быть тем самым знаком. Что, если кто-то еще знал этот знак или просто увидел, какую власть над художником дает ему этот журнал? Но зачем кому-то власть над художником? Кому вообще нужен художник в нашей стране?

А кроме того речь там не шла о власти, только о заблуждении. О частном заблуждении, примерно о таком, какое я только что наблюдал, только более стойком. Совершенно неожиданная идея пришла мне в голову: я подумал, что забыл спросить Людмилу, не заходил ли к Торопову Полковой или не упоминал ли Торопов высокого и худого человека. Я не знаю, почему мне так показалось, и зачем бы Полковому это делать, но я подумал, что он мог принести Торопову этот журнал. Ведь приносил же он Вишнякову фенамин, причем совершенно бесплатно.

Да нет же, его видела Людмила и видела как раз тогда, когда он участвовал в похищении. Впрочем, одно не исключает другого.

Задумавшись, я не заметил, что уже вышел из парка и снова спускаюсь к Абасу по одной из верхних улиц.

Коричневая «шестерка» остановилась рядом со мной. Открылась дверца. Из нее высунулась нога, крепкую толщину которой не могла скрыть даже довольно широкая штанина. Потом, пригнувшись, оттуда вынырнул и сам водитель. Он был в коричневом в цвет машины костюме, и его широкий и плоский торс был таким же, как его лицо — я увидел его, когда он выпрямился.

«Ну вот и он, лучший человек района, — сказал я, — во плоти».

Широкая морда Кипилы озарилась такой же широкой улыбкой. Как будто он встретил лучшего друга, а может быть, он и в самом деле так считал. Мне пришлось тоже улыбнуться в ответ, хотя моя улыбка могла показаться ему чуть-чуть жестковатой.

— Сколько лет! — высоким и сиплым голосом (тот же голос) воскликнул Кипила. Он обнял меня и стал похлопывать по спине. — Я уж думал, живой ли ты, — (они здесь, на Юге, не знают кратких прилагательных). — Ну, рад видеть. Надолго?

— Как получится, — сказал я, высвобождаясь из его объятий. — Я здесь в командировке. Гальтский химфармзавод.

— А кто ты, что ты? Почему фармзавод? — спрашивал Кипила. — Ты ведь тогда на юрфак собирался поступать.

— Правильно, — сказал я. — Давно закончил. Работал в прокуратуре. Так, в районном городке. Теперь опять в Ленинграде. Служу юрисконсультом в одной медицинской шараге. Ну, заодно исполняю обязанности администратора. Ты, как я понимаю, в большие люди вышел — видел тебя на доске.

— Ха-а, — ухмыльнулся Кипила. — Видишь, лучше быть первым в деревне, чем вторым в Риме.

— Да, — сказал я, — латынь красивый язык. По-русски так не скажешь. Выйдет какая-нибудь грубость вроде шишки на ровном месте.

Кипила сделал вид, что не обиделся, а может, и в самом деле не обиделся.

— Ну, наше место не назовешь ровным, — засмеялся он. — Да и в моей должности хватает хлопот. Курорт. Столько всякого сброда: шулера, фармазонщики, торговцы наркотиками, — не такая уж синекура. Ну ладно, старик, рад был увидеть тебя, рад буду снова, — он вынул бумажник, из него визитную карточку, сунул ее мне в руку. — Не исчезай, пока здесь. Звони, заглядывай. Если будет нужна помощь, обращайся — директор фармзавода мой друг. Ну, пока.

Кипила ловко скользнул за руль, захлопнул дверцу, и машина плавно и бесшумно покатилась вниз все к тому же Абасу. Я посмотрел ему вслед и пошел в ту же сторону.

8

Пластиковый пакет с хрупкими блондинками в бикини и надписью «You and me» лежал передо мной на столе. Я засунул туда руку и вытащил полновесную плитку в обертке с надписью «Ленинград». Я сидел в маленьком безымянном кафе, расположенном в том же здании, что и бывший «Гранд-отель», только по другой стороне. Здесь подавали блюда с гостиничной кухни, но стоили они при этом дешевле, чем в ресторане гостиницы. Я помнил это с детства — случалось, что меня посылали сюда с судками, если Светлана (жена Виктора) по какой-то причине не могла приготовить обед.

Здесь было достаточно душно, но гальтская жара не отбивает аппетит, и я с удовольствием съел жирную солянку с двумя крупными, черными маслинами и порцию люля-кебаб, обильно политых острым томатным соусом, запив ее все той же только газированной гальтской водой. Я взял со стола сумочку, вышел из кафе, остановился рядом с открытой дверью. Закурил, глядя на еще не слишком густую в этот час на площади толпу.

Пышные, светлые волосы на широких плечах «викинга» на противоположной стороне площади привлекли мое внимание. Две высокие фигуры: одна — мой вчерашний знакомец с оперным именем, второй на полголовы выше и очень худой, в бейсбольной кепке и с желтым пластмассовым кейсом в правой руке. Они вместе поднялись на площадь по ступеням летнего кафе «У фонтана» и здесь попрощались, не подавая друг другу руки, а просто тот, который был выше, по особого сорта манере легонько толкнул моего «викинга» в грудь рукой с неестественно длинными пальцами — это я даже на таком расстоянии смог увидеть. Что мне за дело было до всей этой местной шпаны. Я только заметил, что они пошли в совершенно противоположные стороны: длинный к Каптажу или, может быть, куда-нибудь дальше, а Зигфрид в сторону завода «Минрозлив», но я подумал, что дальше, повернув налево, он поднимется по серпантину к пансионату «Людмила». Кузен... Сам я, докурив сигарету, пошел в третью сторону. На Партизанском проспекте, в дорогом курортном магазине (не знаю зачем) я купил бутылку шампанского и положил ее в сумочку, где лежали четыре одинаковых плитки. Выйдя из магазина, я поднялся еще немного вверх по проспекту, потом по врезанной в гору широкой лестнице к роскошному, украшенному богатой лепниной гальтскому театру (в общем-то, только здание для гастролеров, собственной труппы город не имеет), вздохнул — что мне до этого, — прошел между театром и кафе «Курзал», дальше по длинному пешеходному мостику над Краснодонским проспектом — там, далеко внизу не слишком часто мчались один за другим яркие, маленькие, как игрушки, автомобили, — оказавшись на той стороне, обошел безобразную стеклянную коробку ресторана, автостоянку, стал подниматься верхними извилистыми улицами и наконец увидел на фоне поросшего кустарником склона знакомый «замок».

Голова и плечи Зигфрида возвышались над перегородкой за толстым стеклом. Я подумал, что он занимает слишком много места. Я подошел, поставил сумку на барьер так, чтобы бутылка стояла.

— Шампанское для дамы, — сказал я.

Верзила радостно осклабился.

— Извините, — сказал он, — я вас вчера не за того принял.

— Ничего, — сказал я, — я тоже вас вчера принял не за ту, так что квиты.

Он хохотнул, вложил мне в руку грушу с ключом. Я кивнул ему и поднялся по лестнице к себе в номер.

Я подошел к окну, открыл его, поглядел во двор. Старичок в шезлонге переменил позу, пошевелил голубоватыми ножками и снова принялся за газеты. Сегодня я уже поздоровался с ним, и он вежливо приподнял свою панамку. Кого-то он мне напоминал. К нему подошла старушка, такая же чистенькая и аккуратная, в такой же панамке, как у него. Единственно, что была раза в два поплотнее. Старушка подала ему какие-то таблетки, стакан. Старичок послушно принял все это, выпил и снова принялся за газеты. Старушка отошла, скрылась за углом. Видимо, вход в их апартаменты был с фасада. Посмотрел на старичка, на бревна, сложенные у цоколя решетки. Дальше, за решеткой, небольшая тополевая аллея вела к Авиационной, налево от нее искривленные улочки из каменных стен с зелеными калитками и нависшими фруктовыми деревьями над ними.

Я переоделся в джинсы, в свободную полосатую рубашку. Надел бы футболку, но на ней не было карманов, чтобы положить туда сигареты. Спустился по лестнице и, вернув ключ Зигфриду, вышел.

Если от памятника Петру, спуститься по каменной лестнице вниз, то по левую руку до самого мыса протянется белый, песчаный пляж. Там, над скалистым обрывом сквозь густую зелень проглядывают белые корпуса санатория — в моем детстве он назывался санаторий МГБ, а потом, в эпоху больших перемен его, оставив за той же конторой, переименовали в «Гальт». Справа, где песчаная полоска была слишком узка для пляжа, за проволочной сеткой, на крутом склоне расположились один над другим окруженные кустами дощатые домики, принадлежащие гальтскому яхт-клубу; лодочной станции, расположенной дальше, в маленькой бухте, не видно было отсюда.

Во второй половине дня на пляже было все еще много тел, молодых и не очень, парами, компаниями и по одиночке. Все было как прежде и в то же время все как-то неуловимо изменилось, мне показалось, что другими стали море и небо. Я подошел к одному из павильончиков под обрывом (их, впрочем, тоже раньше здесь не было), взял там бумажный стаканчик, заплатив за него двадцать копеек, нашел свободное место среди тел и компаний и сел. Закурил. Справа от меня несколько подростков азартно, хоть и не на деньги, резались в карты, слева на коврике, расстегнув лифчик, лежала ничком какая-то коричневая женщина средних лет, сидевший рядом с ней загорелый тяжеловес, задрав кверху лохматую бороду, допивал из бутылки пиво, впереди, почти у воды человек десять мужчин и женщин играли в мяч — их крики и смех доносились сюда. Да, все было как прежде — это небо и море стали другими. Я погасил сигарету в стаканчике, разделся и пошел к воде.

Ленивая, плоская волна подкатилась к моим ногам. Передо мной, метрах в пятнадцати, на мелкой воде плескались и гонялись с визгами друг за другом какие-то голые люди. Я чувствовал свободное одиночество и независимость от всех этих тел. Не спеша, преодолевая ногами сопротивление воды, я пошел, пока, поднявшись выше бедер, она не подхватила меня. Тогда, взмахнул руками, бросил тело вперед, врезался головой, вынырнул и поплыл баттерфляем, с наслаждением чувствуя каждую мышцу спины. Проплыв метров сто, перевернулся на спину и распластался. Небо было светло-голубое, без единого облачка, плотная волна, держала и баюкала меня, впору было заснуть. Перевернулся и еще минут пятнадцать кувыркался и барахтался в теплой воде, потом повернул к берегу.

Я лег ничком рядом со своей одеждой на горячий песок, положил голову на мокрые руки, и в закрытых глазах поплыли, меняя форму, радужные пятна. Лежал, чувствуя, как, высыхая, стягивается кожа на спине и на плечах. Вот теперь мне показалось,что я никуда не уезжал отсюда. Не было никаких мыслей, ни воспоминаний, была только лень и физическое наслаждение. Не хотелось даже курить, но когда я подумал об этом, захотелось. Я перевернулся на спину и нашел в кармане лежавшей рядом рубашки сигареты. Женщина, застегнув лифчик лежала теперь на спине, большие солнечные очки почти наполовину закрывали ее лицо. Резкая фиолетовая тень упала на нее, толстопузый богатырь появился в поле моего зрения, в руке у него была почти полная бутылка пива. Женщина повернула туда лицо.

— Сколько можно? — равнодушно спросила она. — Пятую бутылку пьешь?

— Что ж поделаешь? — примирительно пробасил бородач. — Здесь пива — залейся. И хорошее, — он вздохнул. — Я слышал, на местном заводе поставили чешскую линию, — он грузно опустился на песок.

— Здесь минеральная вода лучшая в мире, — сказала женщина, — за этим сюда и ездят. А тебе везде только пиво. Посмотри на себя, — ленивым движением вскинув руку, она шлепнула его тыльной стороной ладони по животу.

— Я этим горжусь, — прохрипел бородач. — Что за художник без брюха.

Судя по выговору они были ленинградцы.

Я сел, повернул голову.

— Вы художник? — спросил я. — Из Ленинграда?

— Нет, — сказал он, — я член. Член Союза, — пояснил он, увидев мое недоумение. — Ходит такая шутка, — сказал он. — Какая разница между художником и членом Союза Художников? Ответ: такая же, как между государем и милостивым государем. А? — он громко расхохотался. — Еще говорят, что все члены ЛОСХа не стоят одного члена Босха. А?

Мне это тоже показалось смешным.

— Когда тебе надоест все это повторять? — сказала женщина.

— Да нет, — возразил я, — я никогда этого не слышал. Смешно. А вы имеете какое-нибудь отношение к худфонду? — обратился я к художнику.

— А как же, — сказал он, — все члены имеют. Конечно, если умеешь что-нибудь еще кроме своей мазни. Деньги-то всем нужны. Есть, конечно, «гении», — он ухмыльнулся в бороду, — получают раз в месяц свою подачку, им достаточно одного величия. А я человек суетный, — самодовольно сказал он, — люблю выпить и закусить.

— А вы не знаете такого художника Торопова? — спросил я. — Он в фонде работает.

— Так, шапочно, — сказал толстяк. — Видел пару раз. Он левый, не знаю, что он пишет. Немножко «с тараканом». Да уже теперь, кажется, не немножко. Там какой-то скандал вышел — не знаю точно.

— Он какую-то гадость принес, — по-прежнему равнодушно сказала женщина, — какую-то порнографию. И утверждает, что это что-то другое.

— Да, похоже, парень свихнулся на сексуальной почве, — сказал художник. — Это бывает.

Я согласился с тем, что это бывает, встал, отряхнул прилипший к телу песок, натянул джинсы, попрощался. Взял рубашку, кроссовки, босиком пошел по горячему песку к павильонам. Очереди не было. Я взял две бутылки пива и попросил их открыть. Сел за свободный столик под разноцветным зонтом, закурил, глотнул из холодной бутылки.

Свихнулся на сексуальной почве? Нет, это не то, что я знал. Из рассказа Людмилы вытекало, что никакого секса за этим не было. Напротив, в порнографических снимках он видел что-то совершенно другое, лишенное всякого секса. Конечно, есть люди, склонные видеть сексуальное начало в войне. Существуют теории о сексуальной природе насилия, но здесь все как раз наоборот. Может быть, его ввел в заблуждение голубой, как у десантников, берет? Сработал какой-то рефлекс, и в голове все неожиданным образом повернулось. Но ведь этот берет не был голубым. Это я когда-то, увидев его на черно-белых снимках, почему-то решил, что он голубой. Там, в журнале, он был светло-серым. «Постой, — сказал я себе. — Кто-то должен был убедить его в том, что берет голубой. Стой! И этого мало».

Я вспомнил свой разговор с доктором. Вспомнил магнитозапись, которую он дал мне прослушать. Доктор спрашивал пациента о каком-то персонаже, на что тот ответил, что это десантник.

— Почему вы так думаете? — спросил доктор.

— Потому что здесь голубой берет.

— А может быть, он какого-нибудь другого цвета? — спросил тогда Ларин. — Ну, например, серый.

— Нет-нет, вне всяких сомнений, он голубой.

— Отлично! — сказал доктор. — А чем занимаются эти люди?

— Это маневры.

— Маневры? — повторил доктор. — Какие маневры?

— Ну... Военные маневры, — ответил голос. — Какие еще?

— А вас не удивляет, что они так одеты? — спросил Ларин.

— А как они должны быть одеты? — недоуменно спросил испытуемый. — Лето. Вы же видите, за окнами падает пух.

— Как видите, — сказал мне Ларин, выключив магнитофон, — я добился желаемого результата: эффект внушения, как я и ожидал, оказался локален. Пейзаж за окнами (заметьте, за окнами) воспринимается им без искажений, но то, что маневры происходят в комнате, не вызывает у него вопросов.

— А что там происходит в комнате? — спросил я. — Это что, порнографический журнал?

— Да, — подтвердил удивленный доктор, — догадались?

Да, я догадался. Как же я не догадался тогда о том, что испытуемым был Торопов. Ведь я уже знал, что они знакомы, я видел у доктора его картину и другую — у Людмилы. Конечно, журнал остался у Ларина, и как доктор мог предполагать, что Полковой подсунет этот журнал художнику?

«Постой, — опять сказал я себе. — У Полкового, конечно, были экземпляры этого журнала, но зачем ему нужно было выставлять Торопова сумасшедшим? И как вообще он мог узнать о сеансе гипноза, о внушенном ему ложном представлении? Это другой вопрос, — сказал я, — это из той же серии о лекарстве. Если он знал о лекарстве, то мог знать и о Торопове. Но зачем было похищать его? Может быть, для того, чтобы сделать еще одну магнитозапись? Слишком громоздко. И Вишняков. Занимался ли доктор Вишняковым? Я не спросил его об этом, но что, если занимался? Доктор любит художников, а Вишняков, по мнению Иверцева, один из наиболее интересных, и хоть я не видел у доктора его работ или не обратил на них внимания, последний вполне мог, да что там, должен был его знать. Однако Вишняков произвел на меня впечатление вполне разумного, пусть и неуравновешенного человека. Я вспомнил признание Вишнякова, сделанное под фенамином.

— Пишу, — сказал он тогда, — пишу, говорю, играю. Сяду писать и пишу, пишу, не могу остановиться.

Он говорил тогда долго, он, по-видимому, и говорить мог бесконечно, но его речь не казалась мне вдохновенной, она казалась мне автоматической, как будто его включили. Но ведь его и в самом деле включили. Может быть, его включили, чтобы выдать за сумасшедшего? Как Торопова. Или затем, чтобы он рассказал что-то очень важное? Современные, хоть и запрещенные, методы допроса включают в себя использование подавляющих волю и стимулирующих речевую активность веществ. Запрещено правоохранительным органам, но используется спецслужбами. И (я читал об этом) современными гангстерами на Западе. Но у нас... А почему не у нас? Нет, это всего лишь ничем не подтвержденное предположение.

Я отпил из второй бутылки, закурил. Сидел, глядя на пляж и на каменную лестницу, с хрупкой блондинкой, медленно поднимающейся по ней. Хрупкая блондинка с маленьким этюдником и в темных очках, она не вызвала у меня никаких вопросов. Неизменная деталь неизменного южного пейзажа. Постоянно повторяющийся мотив, виденная много раз кинолента. Нет, все-таки часть пейзажа, потому что, если я закрою глаза, а потом открою их, я снова увижу ее на том же месте. Просто она была естественна здесь, была обязательна для этой лестницы. Так же обязательна, так же неизменна, как там, в густой и высокой траве с той улыбкой, которая сходит с лица. Да, если я снова окажусь там, я снова и так же увижу ее. И тогда на какое-то мгновение мне показалось, что это ты, Людмила.

На ней была белая трикотажная кофточка, обтягивающая высокую грудь, и короткая черная юбка, и светлые, почти белые волосы были распущены по плечам. Еще были сандалии на низком каблуке. Но и сандалии не могли изменить ее походку. Та же походка и что-то еще, что-то, чего я не мог бы назвать, но что-то, присущее только тебе. Нет, конечно же, этого не могло быть, Людмила. Просто солнцем напекло голову, только и всего.

Я посмотрел на часы, было шесть. Я подумал, что надо снимать часы, когда загораешь, иначе останется белая полоска на загорелой руке.

9

Над песчаной уходящей в глубину парка аллеей, среди подсвеченных изумрудно-зеленых крон протянулась череда черных, усеянных яркими звездами островков видимого меж деревьями неба. Это выглядело старомодной декорацией к какой-нибудь пьесе Чехова или Островского, и обилие медленно текущей в обе стороны публики не нарушало это впечатление, потому что не очень яркие висящие на проводах над аллеей фонарики освещали только головы и плечи, а ниже современная одежда растворялась в темноте, и если не приглядываться специально, не видно было, что там на женщине: длинная юбка или расклешенные брюки, целиком закрывающие ступню. Никто не спешил и не разговаривал громко — видимо, эта «декорация» действовала на всех, — только иногда где-нибудь в толпе раздавался счастливый женский смех, и от проходящей навстречу парочки долетали отдельные слова приглушенного диалога. Стройные грузинские или бакинские юноши по двое, по трое обгоняли или попадались навстречу, разговаривая между собой по-русски со своим певучим акцентом. Наверное, русский язык заменял им французский. Иногда в толпе рядом с приезжей матроной проплывало смутно знакомое лицо какого-нибудь местного жиголо, по-прежнему снисходительно высокомерное, но постаревшее и утратившее прежний лоск.

Я успел побывать в пансионате и переодеться — все-таки расстояния здесь небольшие — и теперь поднимался по твердой, хорошо укатанной аллее в сторону гальтских достопримечательностей, вызывавших почти чувственный восторг у курортников, приезжающих из дальних промышленных городов. Странные люди: их не особенно занимали величественные кавказские горы, ни залив поразительной, почти неестественной синевы, но зеркальный пруд, просто вычурной формы бассейн с кучкой подсвеченных цветными фонариками камней посередине и вытекающая из него «стеклянная струя» — широкая плоская полоска воды, сквозь которую можно было читать, подсунув под нее, газету... Последнее особенно восхищало отдыхающих провинциалов. Эта «стеклянная струя», тоже подсвеченная по вечерам, впадала в небольшой бассейн с голеньким амурчиком, а над ней, вероятно еще в начале века была построена каменная беседка с цветными витражами под сводчатой крышей, между четырехгранных колонн. Летними ночами все это выглядело довольно приятно, и в одиночестве я бы не без удовольствия погрустил в этом ностальгическом ансамбле, тем более, что под сводами беседки был где-то спрятан механический органчик, повторявший по кругу простенький, старинный, шарманочный вальс, который в начале века взыскательная публика нашла бы, пожалуй, пошловатым, но теперь, превратившись в своего рода музыкальный раритет он, вероятно, и у образованного слушателя не вызвал бы особенных нареканий. Однако сейчас вокруг толпилось слишком много любознательного народу, так что я не стал здесь задерживаться, а пошел себе дальше, и если продолжать этот путь, то можно было бы выйти в конце концов к широкой и пологой Долине Роз, к огромным плантациям, на которые мы когда-то с Прокофьевым по ночам ползком пробирались перед каждым школьным экзаменом, чтобы утром принести в класс самые богатые букеты. Но сейчас я повернул налево и вверх к музыкальной раковине, где в прежние времена гастролирующие симфонические оркестры давали концерты.

Прямоугольная площадка, уставленная длинными скамейками, была ограждена высоким забором из деревянных планок, поставленных под таким углом, чтобы снаружи нельзя было увидеть оркестр, — нечто вроде поставленных на бок жалюзи. В левом углу, рядом с калиткой помещалась будка кассы с полукруглым окошком. Я взял билет и вошел в огражденное пространство. Публики было не много, но достаточно, чтобы не обидеть оркестрантов, во всяком случае, несколько первых рядов были заняты, а в остальных — где небольшие группки, а чаще парочки, желающие обособиться; были и одиночки, такие, как я. Я был рад тому, что сзади довольно свободных скамеек. В Ленинграде я редко хожу на концерты, предпочитаю слушать музыку дома и ту, какую захочется в этот момент. Здесь было удобно, что, сидя сзади, отдельно от других, можно было слушать и курить.

Но я не стал курить. Тревожное, металлическое, скрежещущее звучание, может быть, скользнувшая по пластинке игла в открытом в южную ночь освещенном окне. То была другая пластинка — она не имела никакого отношения к Прокофьеву: ни к этому, ни к тому. Просто съехала по граммофонной пластинке игла, и этот резкий неожиданный звук... в нем слышалось предупреждение, напоминание о том, что даже в самую тихую ночь, в безмятежную беседу или в детскую прогулку на чистом снегу — в нашу до сих пор спокойную жизнь — может ворваться посторонний скрежет и визг. Не шелест березовой рощи, про который нам толковала учительница, и не журчанье весеннего ручейка, не «подслушанная композитором на бережку» мелодия пастушеской дудочки, но скрипел снег под хромовыми сапогами препоясанных летчиков и скрипели их сапоги, и серые пацаны рвали в клочки тонкую школьную тетрадь, и кошачий вой и завывание ветра в ночи и немота и гусиная кожа цепенеющей от ужаса жертвы и медленный нож и жадный интерес в глазах упоенно справедливого убийцы, и никто не услышит крика. Да, Прокофьев... Сидя здесь на жесткой деревянной скамейке, я видел черного дирижера и черно-белый оркестр и слушал этот рассказ, рассказ обо мне, о той игле, скользнувшей по граммофонной пластинке, на которой она могла оставить царапину, такую же, как падающая звезда на черном вращающемся небе, — о моем постоянно готовом отце, о тете Кате и дяде Ване Суворовых и опять обо мне. И о Прокофьеве, и может быть, этого Прокофьева я люблю также за его имя, или того Прокофьева за его имя, за то, что о нем рассказала музыка, или за музыку, рассказавшую мне обо мне. Не знаю. Этот Прокофьев, он мог быть здесь в это время, он мог видеть эту падающую звезду и загадать на нее, не зная что, ну, хотя бы ничего, просто ничего, потому то, что мой соотечественник, кто бы он ни был, мужчина или женщина, русский, татарин или еврей знает такое, что всегда может загадать на звезду, чтобы оно его миновало.

Я посмотрел вверх. Я подумал, что, если сейчас упадет звезда, я мог бы загадать на нее. Я не знал, чего я хочу, но мог бы загадать, как тогда, так, ничего, просто загадать. Черное небо было все в мерцающих звездах, но ни одна не прочертила его черноту. Я посмотрел направо. Там, ниже звезд, на невидимом склоне горы, довольно большое темное пространство тоже было усеяно мерцающими точками, но то были огоньки сигарет. Я подумал, что все-таки у меня что-то осталось в этом городе, может быть, и не стоит предавать его огню. Там, на невидимом склоне сидят какие-то мальчики и среди них, может быть, те, которых я видел в кафе, сидят и слушают музыку и курят и мечтают о блистающем мире, о своем будущем, о своем безупречном будущем — дай Бог, чтоб оно состоялось.

У Колоннады в это время еще продавали цветы. Я немного подумал и взял букет чайных роз. Подумал, что попрошу у администраторши какую-нибудь банку под них, но вчерашняя шатенка разочаровала меня.

— Ваш сосед уже в номере, — сказала она, — так что ключ у него.

— Хорошо, — сказал я и подумал, что как это после концерта некстати. Куда приятней было бы посидеть в тишине одному. Зря вчера я не согласился на одноместный. — Вам передали шампанское? — спросил я женщину.

Она обнажила в улыбке под розовыми деснами неровные зубы.

— Ну что вы, зачем все это? — сказала она. — Мне просто неудобно.

— В благодарность: спасли меня вчера от этого свирепого тевтона.

Жеманно засмеялась:

— Ах, Зигфрид! Извините его. Он бывает иногда резковат, а вообще, у него мягкий характер. Он так любит животных.

— Наверное, собаку.

— Правильно! Как вы угадали?

— Учуял по запаху. Он что, работает здесь?

— Н-нет, — она замялась, — просто иногда он мне помогает. Он мой двоюродный брат.

«Правильно, кузен, — подумал я, — местный казанова».

Я положил на барьер цветы, которые собирался поставить на стол.

— Это тоже вам.

— Ну что вы! Это уж слишком.

— Ничего, — я улыбнулся, — вы достойны большего.

Она расцвела.

— Вы не только щедры, вы еще и галантны.

— Noblesse oblige.

— Это по-французски?

— Все, что я знаю.

— У нас была одна девушка, — сказала она, — тоже говорила по-французски. Могла бы работать не у нас, а в «Интернационале», но у нее что-то было не в порядке с досье.

Так и сказала «досье».

— Я не говорю по-французски, — сказал я. — Так, несколько общеупотребимых выражений.

— Но она даже здесь не удержалась, — продолжала женщина. — Пропала книга записей постояльцев, а это же — вы понимаете — финансовая отчетность. В общем, вышел скандал.

— Что, на ее дежурстве? — сказал я. Что-то мне это напомнило.

— Нет, — сказала шатенка, — но почему-то это с ней связали. Почему-то решили, что она к этому причастна. Я же говорю, у нее что-то было не в порядке с досье. Она уволилась.

— Как ее звали? — спросил я.

— Ее? Людмила. Имя очень подходило к названию пансионата.

Это было нелепо, скорей всего, просто рефлекс: сам не знаю почему, я спросил:

— Такая маленькая, хрупкая блондинка лет двадцати, двадцати одного, так?

— Да, только я бы не назвала ее маленькой. Она, скорей, среднего роста. Как я. Вы ее знаете?

— Возможно, — сказал я, — если б увидел... — я подумал о той блондинке на пляже. Покачал головой. Нет, это, конечно, была не она.

— Хотите, я дам вам адрес? — неожиданно сказала женщина. — Вдруг это ваша знакомая, — похоже, в ней взыграла романтика. — Только не говорите Зигфриду, а то он рассердится.

— Зачем? — удивился я. — То есть зачем бы мне ему говорить?

Женщина посмотрела на меня чуть ли не с любовью. Она быстро взяла из пластмассовой коробочки листок и, схватив шариковую ручку, написала мне адрес.

«Нет, таких совпадений не бывает, — подумал я, — совершенно бредовая идея».

— Желаю удачи, — сказала шатенка.

Я улыбнулся. Я поднялся наверх, в светелку. Сердце у меня билось так, как будто я преодолел тяжелый подъем. Я подавил в себе эту безумную мысль. Конечно же, это было невероятно. Я подошел к двери, распахнул ее настежь и остановился на пороге. На оттоманке, на той, что была по левой стене, протянув до середины комнаты длинные ноги — одна на другую, — развалился Прокофьев.

10

— Черт возьми! — сказал я. — Я должен был догадаться.

— Так было задумано, — сказал Прокофьев. — Я специально придержал место для тебя.

— Где тебя черти носили? — сказал я. — Я уже начинал беспокоиться.

— Обязан отвечать? — спросил Прокофьев.

— Да нет, — я пожал плечами, — я, собственно, еще не начал искать.

— Так, личные дела, — сказал Прокофьев. — Был с одной хрупкой блондинкой. Курортная жизнь. Вообще-то, я ждал тебя только сегодня. Ну, как тебе город?

— Город как город, — сказал я, — хороший курорт.

— Вот-вот, — сказал Прокофьев, — такое же впечатление. Впрочем, видел нашего одноклассника. Кипилу. Он по-прежнему бдителен. Ведет в этом городе бескомпромиссную борьбу с особо опасными преступлениями.

— Я знаю, — сказал я, — я тоже видел его. Он единственный, кто связывает меня с этим местом.

Прокофьев вздохнул. Я достал из тумбочки уже початую мной бутылку.

— У меня тоже есть, — сказал Прокофьев

— Не торопись.

Я поставил стаканы, налил на два пальца ему и себе. Чокнулись, выпили залпом. Смотрелись друг в друга, как в зеркало, ничего не говорили. Как отражения друг друга, повернулись к окну. Ночь была так же нежна, как вчера, только звезды не падали.

— Вчера был звездопад, — сказал я, — а сегодня...

— Я видел, — сказал Прокофьев. — В «Магнолии». На летней площадке. С одной хрупкой блондинкой. Нечего было загадать, — он вздохнул, — нет заветного желания. Поговорили, потанцевали под старую музыку. Фокстрот. Помнишь «Блондинка»? Удостоился даже похвалы от буфетчицы: сказала, что неплохо танцую.

— Значит, не забыл, — сказал я. — Вместе отрабатывали: то ты за даму, то я. Школа старичка Блехмана. Того, что с бельмом.

— Да. Он говорил, что учил фокстроту самого Прокофьева.

— Самого Прокофьева, — пародировал я его почти истерический крик. Это ж надо, самого Прокофьева фокстроту. А он, скажу я вам, написал такую музыку... Такую музыку, шо ни вам, ни даже мне не понять. (Конечно, старичок Блехман себя ставил все-таки ближе к музыке, чем меня.)

— Врет, наверное, — сказал Прокофьев, — Прокофьев ездил отдыхать в Кисловодск. Хотя... Откуда мы знаем, может, и Блехман раньше там жил.

— Ты знаешь, я в ресторане встретил трубача, — вдруг вспомнил Прокофьев. — Того самого, помнишь, с такими высокими бровями? Он и сейчас там играет. Забавно, что он еще и узнал меня. А может, просто сделал вид, что узнал. Мы ведь в те времена не ходили по ресторанам. Ладно, выпьем еще, — он посмотрел куда-то в сторону, но не в окно, а так, мимо меня, почему-то не хотел встречаться со мной глазами.

— Там, в парке все так же сидят гальтские подростки, слушают музыку, — сказал я, чтобы что-то сказать.

— Ты там был? — спросил Прокофьев.

— Да, впервые в ограде, — сказал я, — по билету, тоже совсем как взрослый.

Прокофьев улыбнулся.

— Прокофьев? — спросил Прокофьев.

— «Скифы», — сказал я, — их не так уж часто исполняют.

— Да, — сказал Прокофьев, — «Скифы».

— Что ж не пошел? Знал же.

— Пошел, — сказал Прокофьев, — Слушал. Правда, не с самого начала.

— Я тебя не видел, — сказал я. — Странно, там было не очень много публики.

Прокофьев улыбнулся.

— Мог видеть мою сигарету, — сказал он. — Там, на склоне. Налей еще.

Я разлил из своей бутылки остатки коньяка. Прокофьев наклонился со стула, достал из тумбочки свечку. Остругал выкидным ножом кончик. Вставил свечу в опустевшую бутылку, зажег. Выключил бра. Сидели при свечке. Теперь не спешили, держали стаканы в руках. Прокофьев показался мне грустным, но я ни о чем не стал его спрашивать.

— Встретил здесь одного знакомого, — сказал я. — Точней, не знакомого, а так, видел его в Ленинграде. Один швед, Марк Бьоррен. Да ты его там тоже встречал.

— Марк Бьоррен, — безразлично повторил Прокофьев. Пожал плечами. — Нет. Точно нет, — сказал он, — не знаю. Как выглядит?

Я описал.

— Но он, конечно, может быть и не в синем блейзере. Просто я его так видел оба раза.

Я вспомнил подслушанный мною телефонный разговор.

— Видела Марка, — сказала тогда Марина Людмиле. — Ему нужно встретиться с тобой. Он сказал, что у него все готово.

— Да.

Я помню, что голос Людмилы стал еще более грустным.

— Он был у Торопова, никого не застал. Был удивлен.

— Ты знаешь, где Торопов? — спросила Людмила.

— Примерно.

— Понятно, — сказала Людмила.

— И кстати, — сказала Марина, — он там встретил Прокофьева.

«Прокофьева», — подумал я. Больше я тогда ничего не мог подумать.

— Он что, тоже знает его? — спросила Людмила.

— Ну, он мне его описал. Догадаться было нетрудно. Этот твой супермен...

Я посмотрел на Прокофьева — он не показался мне суперменом.

— Значит, не знаешь, — сказал я Прокофьеву. — Я, в общем-то, тоже не знаю. Видел один раз в Ленинграде, а теперь встретил здесь.

— Погоди-погоди, припоминаю, — сказал Прокофьев. — Именно в синем блейзере. Встретил его как-то. У одного художника на лестнице. Не знал его имени. Поздоровались и все.

— У какого художника? — спросил я. — Не у Торопова?

— У Торопова, — сказал Прокофьев — Ты с ним знаком?

— Да нет, только слышал. Видел картины. Интересно. А ты? Ты откуда его знаешь?

— Он лечится у Ларина, — сказал Прокофьев. — У него МДП.

— Что это? — спросил я.

— Мания преследования, вообще всякие ложные идеи. Потом это сменяется депрессией. Опасная штука, — сказал Прокофьев, — часто приводит к суициду. Я потом беседовал с одной дамочкой, — сказал Прокофьев. — Она тоже пыталась его лечить. На свой, однако, манер. То есть позировала в порнографическом образе: черные чулки, голый партнер, все такое, — он улыбнулся.

— Ну и как? — спросил я.

— Ты что, чудес ждешь? — сказал Прокофьев. — Естественно, только хуже стало. Секс не лучшее лекарство для психов. Он после этого совсем свихнулся — стал от собственной тени шарахаться.

— Мне тоже случалось, — сказал я, — но секс здесь не при чем.

Прокофьев усмехнулся.

— Ну, а этот, — спросил я, — он что, покупал у него?

Прокофьев пожал плечами, глотнул коньяку.

— Может быть. Это ведь не запрещено. Так что он делает здесь, этот? Как его?

— Бьоррен. Вот и я задал себе этот вопрос, — сказал я, — а потом подумал: а что здесь вообще делают люди?

— В самом деле, — сказал Прокофьев.

Мы засмеялись.

Уже засыпая, я пытался связать в голове два факта. Торопов лечится у доктора. И еще: Полковой хотел выдать Торопова за сумасшедшего. Мой, а потом прокофьевский коньяк сделал мои мысли тяжелыми и неповоротливыми.

11

Солнечный зайчик, упавший мне на лицо, разбудил меня. Я потянулся и, повернув голову направо, увидел разобранную постель Прокофьева, однако из-за закрытой двери ванной слышался какой-то шум. Приподнялся на подушке, чтобы отраженное в наклонно висящем зеркале солнце не светило в лицо, взял с тумбочки сигареты. Вытащил одну, закурил. Лежал, пуская дым в потолок. Пожалел, что не позаботился о кипятильнике — в пансионате не было буфета.

Встал, сделал несколько движений по системе Миллера, потанцевал с тенью. Подошел к столу. Улыбнулся: пакет с хрупкой блондинкой сопровождал меня повсюду. «Нет, там, конечно, сейчас нет документов», — подумал я. Одна мысль пришла мне в голову. Я взял со стола конверт и заглянул внутрь. Разумеется, внутри не было и журнала. Там лежали только четыре плитки в коричневой с золотом упаковке, ничего больше. Я засмеялся: конечно, глупей ничего не могло прийти мне в голову. Вообще, подумал, что я не оригинален. Еще подумал, что Прокофьев отстает от меня. Прокофьев с гладко причесанными мокрыми волосами появился из ванной, улыбнулся, выдвинул вперед крепкую челюсть. Кипятильника у него тоже не оказалось. Банка растворимого кофе осталась втуне лежать в чемодане.

— Все равно это не кофе, — сказал Прокофьев.

Он стал убирать постель.

— Куда-нибудь собираешься? — спросил я его.

— На завод. Просто, чтобы отметиться.

— Need a company?

— Чтобы насмешить? — спросил Прокофьев.

— Правда.

— Мы здесь на курорте, — сказал Прокофьев. — Будем пить местную минеральную воду, купаться, загорать. Можно ходить по теренкурам, а вечером на концерт или в ресторан.

— Заводить романы, — сказал я.

Прокофьев ухмыльнулся.

— Ладно, — сказал он. — Встреча на пляже?

— Недалеко от лестницы, — сказал я.

Холодный душ выбил из меня остатки утреннего похмелья. Я легко сбежал по лестнице в холл, и романтическая шатенка одарила меня своей розоватой над неровными зубами улыбкой. Я подошел, положил грушу с ключом на барьер.

— Вам больше идет этот костюм, — сказала она, кивнув на мою полосатую, как тент, рубашку, — так вы выглядите гораздо доступней.

«Доступней». Я подумал, что это слово обычно применяется к женщине. Но я не протестовал, я подумал, что можно быть и доступней. Знал, что она не согласится, но решил быть галантным до конца. К тому же статус двоюродного брата делал моего «соперника» бесправным.

— Не хотите со мной позавтракать?

Вспомнил, что в голливудских фильмах предлагают поужинать и что это предложение обозначает нечто иное. Шатенка улыбнулась, обнажив неровные зубы:

— С удовольствием, — сказала она, — но как-нибудь в другой раз. Приятного аппетита.

Я притворно вздохнул.

— Хорошо, в другой раз.

Подумал, что теперь она заподозрит меня в желании завести курортный роман. Улыбнулся ей, вышел.

На Авиационной уже знакомая коричневая «шестерка» обогнала меня и остановилась шагах в шести. Когда я поравнялся, из открытого окна широкая физиономия Кипилы растянула в такой же широкой улыбке безгубый рот. Он, как и накануне, был в штатском, но за задним сиденьем лежала его милицейская фуражка, видимо, для того, чтобы нагонять страх на водителей других машин. Я похлопал по крыше автомобиля, как по плечу.

— Садись, подвезу, — сказал Кипила. — Ты в центр?

— Все пути ведут в Рим, — сказал я, продолжая вчерашнюю тему.

Я обошел машину, открыл дверцу, погрузился в тяжелую духоту салона. Опустил второе стекло. Медленно покатились вниз по Авиационной.

— Ну, что твоя командировка? — спросил Кипила. — Помощь не нужна? Ты здесь, как я понимаю, вроде толкача, так?

— С этим все в порядке, — сказал я, — но от помощи я бы, пожалуй не отказался. Не для себя: меня попросил разузнать кое-что мой друг, следователь, который ведет это дело. В этом городе прошла партия порножурналов. Участвовали двое и еще один косвенно. Ты не мог бы для меня узнать некоторые подробности дела этого Бенефистова и Полкового?

— Кто такой Полковой? — спросил Кипила.

— Это тот длинный парень, у которого Бенефистов якобы купил эту порнографию.

— Не знал, что он Полковой. Его фамилия Колесниченко. Это дело забрал Ленинград. Плохая координация, — сказал Кипила, — одни эпизоды здесь, другие в Ленинграде. Они не верят в наши возможности.

— Значит, это ты вел дело? Тогда я кое-что тебе привез, — сказал я, — а что-то хочу взять у тебя. Следствие уверено, что этот Бенефистов не покупал журналы, а выменял их на наркотики.

— Почему ты так думаешь? — спросил Кипила.

— Во-первых, деятельность Полкового последнее время проходила, в основном, в этой сфере, во-вторых, та партия журналов дорого стоила, а Бенефистов, по слухам, человек небогатый. Но он работал на химфармзаводе. Конечно, Бенефистов не вынес наркотик с завода в кармане, но мог быть какой-нибудь способ. Мог быть свой человек в охране, например. В конце концов, на квартире Бенефистова могли остаться следы наркотика. Или в карманах. Кто проводил обыск?

— Я лично, — сказал Кипила. — Никаких следов. Нашли чемоданчик с порнографией. Вот все. Напрочь отрицает наркотики, мало того, отрицает сам факт сделки: говорит, что этот Александр просто оставил у него чемоданчик, и он даже не знал, что в нем.

— А тот журнал, что он продал глухонемому?

— Говорит, что Александр подарил ему этот журнал, а об остальных ему ничего не известно. Ну, в общем, отпустили его. Выгодней, понимаешь, держать его в поле зрения здесь, на свободе. Может быть, выведет на кого-нибудь.

— Пожалуй, — согласился я. — Значит, ты тоже думаешь, что он выменял эту партию на наркотики?

— Не знаю, что и думать, — сказал Кипила.

— А ты выяснил что-нибудь об источниках? Была ли, например, проведена на заводе ревизия, и если была проведена, то выяснила ли она что-нибудь? Обнаружила ли недостачу каких-нибудь ампул или порошка? Ведь все это строго учитывается.

— Ничего не было обнаружено, — сказал Кипила. — Я думаю, есть какие-то пути доставки наркотиков в Гальт.

— Хорошо, — сказал я. — Если никакой недостачи не обнаружено, значит, на завод каким-то образом поступил этот опиум-сырец, был кем-то переработан и опять каким-то образом ушел. Ведь морфий был фабричного производства — тут сомнений нет. Были ли у Бенефистова какие-нибудь подозрительные знакомства, что-то, что позволило бы предположить, что он мог добыть опиум-сырец и с чьей-нибудь помощью или самостоятельно переработать его на заводе? Или, может быть, он выполнял чей-то заказ. Но тогда как он мог утаить от заказчика такое количество морфия?

— Все это лишь предположения, — сказал Кипила. — Мы не знаем, так ли это было на самом деле. А что, если Бенефистов и в самом деле говорит правду? Что, если этот тип действительно подарил ему один журнал?

Я подумал, сказать ли Кипиле правду. Сказал:

— Дело в том, что в Ленинграде появилось некоторое количество «сушняка» фабричной переработки, и это количество стоило примерно столько же, сколько та партия изъятых вами журналов, и все это связано с Полковым.

Кипила задумался.

— Это серьезней, — сказал он наконец, — но ведь здесь был еще третий. Я это к тому, что у Бенефистова никаких следов морфия не обнаружено.

— Да, ты уже говорил, — сказал я, — но вот об этом третьем вообще ничего не известно кроме того, что он хорошо танцует. Ну и еще он был знаком с Бенефистовым. А что сам Бенефистов говорит по этому поводу?

— Он отрицает это знакомство, и нет свидетелей их встреч.

— Ведь не исключено, что этот светло-серый и был тем заказчиком, которого Бенефистов каким-то образом надул.

Светлый шатен лет тридцати-тридцати пяти и вполне респектабельного вида. Как сказала буфетчица ресторана «Магнолия», элегантный и прекрасно танцует. Он жил в пансионате «Людмила», и, как выяснилось, несколько раз встречался там с Бенефистовым. Из других источников известно, что он ездил в Учкен (большое горное село в десяти километрах от Гальта), место ничем не примечательное кроме того, что в его окрестностях когда-то для своих нужд местные жители выращивали опийный мак. Этого шатена видели в ресторане «Магнолия» в обществе одной хрупкой блондинки, которая впоследствии оказалась женой шведского подданного. А тот шатен исчез из города Гальта после перестрелки с милицией, и вслед за тем в правоохранительных органах разразился крупный скандал. Об этом, разумеется, не писали в газетах, но западные радиостанции прокомментировали это своеобразно. Шведка уехала на следующий день в сопровождении своего мужа.

Все это я не стал говорить Кипиле — это его не касалось, — предположил только, что светло-серый и был тем заказчиком, которого Бенефистов надул.

— Почему ты говоришь, надул?

Я не стал говорить о поездке светло-серого в Учкен.

— Не знаю, ты сказал, что на заводе ничего не пропало. Значит, кто-то пронес на завод сырец для переработки. Значит, кто-то дал Бенефистову этот опиум-сырец. Если это, конечно, Бенефистов.

— Вот именно, если, — сказал Кипила. — Мало ли с кем еще мог встречаться Колесниченко до тех пор, пока он попал в поле нашего зрения: мы же не ведем тотальную слежку за отдыхающими. Ну, ладно, заходи, если что нащупаешь. Я тоже, если...

— Да нет, — сказал я, выходя из машины, — я ведь здесь по другому делу. Спроси директора фармзавода, если не веришь.

Я выпил две чашки кофе и плотно позавтракал в кафе «У фонтана». Здесь Бенефистов, по его словам, познакомился с Полковым, который, опять же, как он говорит, подсел за его столик и назвался Александром. Почему именно к нему? Об этом, наверное, Бенефистова даже спрашивать не стоит: рыбак рыбака видит издалека. Больше Бенефистов о нем ничего не мог сказать кроме того, что тот предложил ему бизнес. Позже, когда дело уже крутилось, у Бенефистова спросили, где он, скромный служащий взял деньги на покупку журналов — ведь эта партия даже по оптовым ценам стоила не меньше трех тысяч. Тогда он растерялся, стал врать, что журналы были даны ему для продажи, — учитывая место его работы, в это никто не поверил. Я думаю, не поверил и Кипила — не такой он дурак, — но мне он очевидно врал, когда говорил, что Бенефистов отрицает факт сделки. По показаниям Бенефистова, известным мне из ленинградских материалов, подсевший к нему за столик Полковой совершенно определенно предложил ему бизнес. Это, впрочем, тоже не обязательно правда. Потом он говорил, что журналы были даны ему для продажи, но я думаю, что и это вранье, на самом деле была бартерная сделка: наркотики на порнографию. Однако Кипила говорит, что Бенефистов вообще отрицает все кроме знакомства. Если бы это было так, его могли бы и отпустить, но Кипила не знает, что мне известны материалы дела, вот что.

Я поднялся по ступеням, пересек многолюдный Абас и неспеша пошел по Краснофлотскому проспекту к набережной.

Слабое место вот этот шатен, думал я, тот самый, который прекрасно танцует. Кипила говорит, что Бенефистов отрицает знакомство с ним, но это тоже не обязательно правда. То есть то, что Бенефистов это отрицает, хотя если этот шатен действительно поставщик опиума-сырца и заказчик исходного продукта, то изготовителю есть чего бояться: за наркотики он получил бы гораздо больше, чем за порнографию. Однако почему его выпустили, имея на него такой материал? В надежде, что он выведет на крупного зверя? После того, как он так засветился? Смешно. Стукач? Да нет, в этом случае просто скостили бы срок. Тут что-то другое.

Солнечные часы на широкой площадке над каменной лестницей показывали полдень. Я посмотрел на свои. Одни из них были неверны. Я попытался вспомнить какие, но запутался в рассчетах. Впрочем, для меня это не имело значения: я никуда не спешил. Через площадку, напротив, пытался перешагнуть со своего пьедестала на пирамиду пушечных ядер Петр Первый, большой черный Петр в треуголке и с тростью в руке — одна из копий скульптуры Антокольского. Оригинал стоит в Русском Музее, но с этим я познакомился раньше, точнее, я помню его столько же, сколько себя. Я никогда не видел его голубым и поэтому у меня не было к нему вопросов. Я смотрел на него, а он смотрел далеким взглядом за горизонт, и тень от него ложилась в ту же сторону, что и на солнечных часах.

Внизу сейчас было много народу. Не то чтоб яблоку негде было упасть, но найти свободное место было труднее, чем вчера, и для того, чтобы взять бумажный стаканчик и в оправдание его бутылку воды, мне пришлось выстоять довольно длинную очередь.

Пробираясь по пляжу среди голых более и менее загорелых тел, я увидел компанию сидящих на песке молодых темнокожих атлетов, среди них Зигфрид. Он приветственно помахал мне рукой, я ответил. Слава Богу, он не предложил мне присоединиться к ним. Какая-то пара, свернув клетчатый коврик, освободила место, и я сразу же занял его.

Я разделся и, подложив под голову одежду, лег на спину и стал смотреть в глубокое, ощутимо объемное небо, пока не перестал чувствовать, где верх, а где низ, а может быть, нет ни того, ни другого, а все та же лента Мёбиуса, имеющая только одну поверхность, и вообще, все это только в моем искаженном сознании. Я вспомнил вчерашнего лектора и его затасканный, но такой показательный фокус и подумал, что и я могу оказаться объектом подобных манипуляций, так же, как вчерашний сомнамбула или Торопов, и кто-то мог бы управлять мной. Я не спросил тогда доктора, может ли кто-нибудь другой воспользоваться результатами его эксперимента? Ведь голубой берет мог быть тем самым знаком. Что, если кто-то еще знал этот знак или просто увидел, какую власть над художником дает ему этот журнал? Но зачем кому-то власть над художником? Кому вообще нужен художник? Вот именно, кому может быть нужен художник? Я вспомнил те слова, которые, по свидетельству его напуганной подруги, сказал Вишняков. Он говорил, что кто-то хочет заставить его работать на себя. Да, кому может быть нужен художник? Кому может быть нужен юрист? Юрист с искаженным сознанием, юрист шагающий по ленте Мёбиуса, по замкнутой поверхности, где построив логическую цепь, неизбежно приходишь к посылке. Художник, юрист, кольцо Мёбиуса... Я стряхнул подкравшуюся дремоту, и небо, море, кишащий обнаженными телами пляж — все вернулось на свои места.

Солнце было над головой, но где-то сзади и не светило в глаза. Я почувствовал легкую тень, упавшую мне на лицо и запрокинув голову, посмотрел вверх. Прокофьев, расставив ноги, монументально возвышался надо мной, где-то далеко наверху я видел его твердый, чисто выбритый подбородок, снизу он был немного светлей. Он, наверное, пришел прямо с завода, так как был одет все в тот же костюм, неуместный здесь, на пляже, хоть и светло-серый. Он вытащил из кармана пиджака сложенную сумочку «You and me», развернул ее и положил на песок, сел на нее.

— Может ли наркоман иметь пристрастие к определенному сорту спиртного? — спросил я Прокофьева. — К рому, например.

Прокофьев дернул за кончик шнурок на ботинке, бантик распался.

— Не знаю, — сказал Прокофьев, — я не специалист. Вообще-то, не думаю. А что за наркоман?

— Один художник, — сказал я, — Вишняков.

— Это тот, что покусился на докторский сейф? — сказал Прокофьев. — Вот уж действительно глупость. Проще было ограбить аптеку.

— Что, его тогда взяли? — спросил я. — Взяли с поличным? Когда я вошел в квартиру, его там не было.

— Он недалеко ушел, — сказал Прокофьев, — а насчет поличного. Ключ от квартиры доктора достаточно серьезная улика.

Я вздохнул. Даже с некоторым облегчением. Во всяком случае, со стороны бандитов ему теперь ничего не грозит. Все-таки было жалко художника.

— Я думаю, доктор прикроет его, — сказал Прокофьев. — Поставит свой авторитетный диагноз, подержит какое-то время у себя в институте, а там... Если, конечно, это стоящий художник.

— Не знаю, — сказал я. — Иверцев говорит, стоящий.

— А почему ты спросил про спиртное?

— Я был у него в мастерской, — сказал я. — Видел там много бутылок. Очень много бутылок. Все одна марка «Havana Club». Наверное, его личный вкус. Может ли у наркомана быть пристрастие к одному сорту рома.

— Сомневаюсь, — сказал Прокофьев. — А почему ты решил, что он наркоман?

— Во-первых, как я сейчас понял, и ты это знаешь, во-вторых, я разговаривал с его сестрой, в третьих, сам видел, как он кололся.

Я подумал, что следов от уколов на руке Вишнякова было не много, ничто по сравнению со Стешиным. С другой стороны, его сестра говорила о «травке». Может быть, еще не втянулся как следует в «ширево»? Не стал заостряться на этом.

— Тот тип, — сказал я, — которого сбила машина... Он носил ему наркотик. Фенамин. Собственно, даже не наркотик. Мощный психомоторный стимулятор. Вводит в транс. Этот парень носил ему фенамин бесплатно. Что скажешь?

— Ничего, — сказал Прокофьев. Он встал, чтобы сложить брюки. — Зачем он носил ему наркотик?

— Не знаю, — сказал я. — Но этот тип охотился за теми самыми ампулами, а потом Вишняков появился в квартире доктора.

— Ты думаешь, он приходил за «секретом»? — сказал Прокофьев.

— Не знаю, но есть какая-то связь.

Рядом с Прокофьевым появился бронзовый атлант. То есть был он примерно нашего роста, но плотнее и шире в плечах. На курортных дам он, наверное, производил сильное впечатление, но на мой взгляд, ему вредило чрезмерное самодовольство. Однако я ответил на его улыбку.

— Маджид просил передать, — сказал он Прокофьеву, — что он оставил для вас мумиё. Деньги...

— Я разберусь, — сказал Прокофьев.

Рядом с Зигфридом он выглядел, пожалуй, несколько тонким и хрупким, но рельеф его не слишком объемных мышц был отчетлив и тверд.

Зигфрид сделал рукой какой-то таинственный знак и, перешагивая через лежащие тела, направился к своей компании, а мы с Прокофьевым пошли к морю.

Мы немного поплавали, потом, выбравшись на берег, растянулись на песке. Я подумал, что нужно попользоваться командировкой и этим городом, о котором я ничего не знаю, кроме того, что это шикарный морской курорт, да еще здесь знаменитая минеральная вода. Однако что-то не давало мне покоя. Случайно высказанное Прокофьевым предположение о том, что Вишняков мог проникнуть в квартиру доктора за наркотиком. За «Секретом»? Он сказал своей подруге, что кто-то хочет заставить его работать на себя. Он сказал, что они не знают, с кем имеют дело. И все же пошел.

Если Торопов лечился у доктора, тогда понятно, почему тот тестировал именно его. Но Вишняков... Ведь он не лечился у доктора. Вообще, по словам его сестры, он просто взбеленился, когда она завела речь о лечении, да и на мое замечание он реагировал, как психопат.

Он вовсе не был наркоманом. Покуривал травку? А кто из богемы ее не пробовал? Но ни один наркоман не имеет любимого сорта спиртного.

Теперь я понял, почему он был так разъярен. Не потому, что он не был настоящим наркоманом, хотя и не был, а потому, что и его сестра, и я навязывали ему один и тот же вариант.

«Та бутылка, — подумал я, — та найденная мною в траве пустая бутылка. Пустая, но с сильным запахом только что допитого рому. Это мог быть и любой другой человек, но серебряная капля, скатившаяся с ее руки, упавшая в траву, она должна была быть золотой. Он получил ключ, — подумал я. — Тот ключ, которым она открывала свою дверь, был медный. Или латунный. В общем, он был из желтого металла. Вишняков получил белый ключик от докторской квартиры и шифр от его сейфа. Но она не пошла бы на преступление, — подумал я. — Людмила не пошла бы на преступление. Смотря ради чего, — подумал я, — смотря ради чего».

Я повернул голову: Прокофьев лежал неподвижно, как... Как голый рыцарь на каменном надгробье, рыцарь, которого написал художник... Художник, которому кто-то напомнил средневековый сюжет... Что-то начинало проясняться в моей голове.

— Ты уверен, что у него была мания преследования? — спросил я Прокофьева.

— Ты о ком? — не поворачивая головы, спросил каменный рыцарь.

— Я о Торопове. Может быть, его страхи имели реальную основу?

Рыцарь приподнялся на локтях и стал Прокофьевым. С интересом посмотрел на меня.

— Кто-то хотел воспользоваться его заблуждением, — сказал я. — Потом, когда он понял это, он понял и все остальное. И он знал, что ему никто не поверит, потому что все считают его сумасшедшим. Потому, что какое-то время он сам так о себе думал.

— Когда человек пытается логически обосновать свой бред, его называют сумасшедшим, — сказал Прокофьев, — но когда человек пытается обосновать чужой бред, как его назвать?

Он засмеялся, встал.

— Пошли отсюда, — сказал он, — а то обгорим.

Мы оделись и поднялись по каменной лестнице на набережную и по Краснофлотскому проспекту опять на Абас.

— Что собираешься делать? — спросил я здесь Прокофьева.

— Есть одно небольшое дело, — сказал Прокофьев.

— Этот Маджид?

— Маджид? — Прокофьев подумал. — Да, в общем, Маджид.

— Кто он? — спросил я. — Сборщик мумиё?

— Да, мумиё. Его здесь собирают на стенках пещер.

— А этот жиголо, он что, на все руки от скуки? Признавайся, сколько ты ему выдал за наше соседство?

— Ладно, — ухмыльнулся Прокофьев, — не будем считаться. Деньги казенные. Ну, я еще немножко прибавил. А вообще, этот Бенефистов не такой уж плохой парень.

— Бенефистов? — сказал я. — Так это и есть Бенефистов?

— Да, — недоуменно сказал Прокофьев. — A-а... Что с ним? Откуда ты знаешь эту фамилию?

Я не стал рассказывать все, что о нем знал, просто сказал, что этот субъект был замешан в деле о наркотиках.

— Вот как? — сказал Прокофьев. — Он, вообще-то, не очень похож на наркомана, не находишь?

— Да нет, — сказал я, — он не наркоман. Торговец наркотиками.

— Откуда информация? — спросил Прокофьев.

Я подумал, что все-таки следователь не поручал мне трепать языком, да и Прокофьеву это ни к чему. Я просто сказал, что слышал разговор двух тинейджеров в Каптаже. У них ведь, и правда, была эта проблема. Тинейджеры не называли его Бенефистовым, говорили «Фреди», но эту мелочь я опустил.

— Ладно, — сказал Прокофьев, — примем к сведению. А ты куда?

— Нужно увидеть одну даму, — сказал я.

— Курортная жизнь? — улыбнулся Прокофьев.

— Курортная жизнь.

Мы поднялись Крутым Спуском, потом еще по улице Балабана и даже не оглянулись на ворота нашего бывшего двора. Все вверх и вверх, до того места, где улица Покрышкина пересекала Баязет. Здесь мы расстались, и он пошел дальше вверх по Баязету, а я по Покрышкина в сторону нашей бывшей школы и Хлудовской больницы, однако, пройдя до не имеющего названия отростка, даже не переулка, потому что ему не во что было упираться, я свернул туда и вдоль зеленого штакетника, окружавшего садики двух последних домов, дошел до его конца и, выглянув, снова увидел Прокофьева. Он медленно поднимался по каменистой дороге в сторону Верхнего Седла. Туда было около получаса ходьбы, не очень далеко. Место само по себе дикое и пустое, не примечательное ничем кроме нескольких не слишком глубоких пещер, в одной из которых мы когда-то спрятали наш наган, — может быть, он и до сих пор лежал там, однако мне не очень верилось, что в этих пещерах можно найти мумиё. Но оттуда открывался великолепный вид на прячущийся в зелени город с клочком залива — отец Прокофьева часто уходил туда с самодельным деревянным этюдником через плечо. Я вспомнил это и не осудил моего друга за его маленькую ложь.

12

Я вернулся в свой «замок». Внизу, за стойкой сидела пожилая дама, та, которую я уже видел однажды ночью. Порадовался, что не придется вступать в разговор с «хрупкой шатенкой». Взяв ключ, поднялся наверх, в светелку. Окно было настежь распахнуто, как я оставил его сегодня утром, а графин на столе был наполнен. Подошел к столу, с усилием вытащил притертую стеклянную пробку, понюхал горлышко. Это была минеральная вода — благодарная хозяйка старалась не остаться в долгу. Подумал, что, наверное, где-то неподалеку есть источник: не ходила же она за водой в Каптаж. Вспомнил маленькую гранитную стелу с бронзовой львиной мордой между нашей школой и Хлудовской больницей — неужели она еще существует? Подумал, почему бы и нет, и, наверное, директриса ходила туда. Присел к столу, налил полный стакан, смотрел, как собираются по стенкам белые пузырьки.

«Курортная жизнь», — подумал я. Подумал, что этого не может быть, а мне просто нужно узнать у этой девушки фамилию того, светло-серого, который хорошо танцует и имеет приятные манеры, что не помешало ему затеять перестрелку с милицией. Кипила мне, конечно этого не скажет.

То, что «кузен» хозяйки оказался тем самым Бенефистовым (впрочем, у него могли быть и родственники), меня не очень удивило — роль наркодилера вполне подходила ему, — но сейчас я снова задумался, почему после такого, в общем-то, крупного дела Кипила своей властью его отпустил, в сущности, замял такое выигрышное для себя дело. Чем это Зигфрид так дорог Кипиле, который, если он не изменился, для лишней звездочки отца бы родного не пожалел? Или он в самом деле рассчитывает своими силами раскрутить всю аферу? Но кто ему позволит, если нити тянутся в Ленинград и дальше, в Стокгольм? Ну хорошо, про Стокгольм Кипила может, конечно, и не знать, но меня, знающего больше, в общем-то, удивляет, что дело все еще в руках следователя, потому что обычно такими делами занимаются другие люди. Следователь, впрочем, и сам это понимает. Прикрывая Бенефистова, Кипила, как мне казалось ввязывался в очень опасную игру, а может быть, у него не было выхода?

От купанья и прогулки по крутым гальтским подъемам мышцы немного ныли, но это было даже приятно. Я прошел в ванную, принял холодный душ, переоделся. Налил себе еще стакан не слишком холодной, но все же пузырящейся воды. Подумал о Прокофьеве, который сидел сейчас на вершине горы, над пещерами, одна из которых хранила или уже не хранила нашу детскую тайну. Это, в принципе, не важно. Он сидел, обняв руками колени, и смотрел на спускающийся амфитеатром к заливу, утопающий в зелени город. Сидел в позе врубелева демона, но эта поза не вызвала у меня улыбки. Внизу, огибая обрыв с прячущимися в нем пещерами, уходила каменистая дорога, «кремнистый путь», на Учкен, большое село, населенное возвращенным после смерти Отца Народов народом. Воинственный народ, досаждавший всем своим соседям, неудобный народ, но он всегда здесь жил. Их изгнали отсюда, сбросили с гор в сорок третьем году, обвинив в сотрудничестве с гитлеровцами во время войны. Те, кто наблюдал картину изгнания, рассказывали, что женщин и детей, и дряхлых стариков с узлами и чемоданами и иногда парой овец на машину по нескольку семей грузили в подъезжавший тут же «студебеккер», и колонны открытых грузовиков отправлялись от первой колонии в сторону Шастова, а дальше их везли в битком набитых товарных вагонах с пересадками в Казахстан. Рассказывали также, что их предводитель в первый день оккупации передал немецкому коменданту подарки для Гитлера: дамасскую шашку на чеканном серебряном блюде и белого арабского жеребца в драгоценной сбруе, а заодно попросил разрешения в три дня и три ночи вырезать русское население города, но это комендант не позволил. Не знаю, правда ли это: официально никто таких обвинений не выдвигал, может быть, горожане для оправдания жестокости властей и своего успокоения ради просто придумывали всякие ужасы. Впрочем, все это могло быть и правдой. Во всяком случае, когда в пятьдесят шестом году они стали возвращаться, жизнь в городе на некоторое время стала неспокойной.

Не знаю, кто населял это место в промежутке до пятьдесят шестого года, но кто-то там жил в течение этих тринадцати лет и кто-то пас там овец, потому что, я помню, по воскресеньям сестры Шумахер отправлялись в Учкен на большой воскресный базар покупать тонкую, пряденную шерсть, для модных тогда ажурных, почти кружевных платков, которые они вязали для отдыхавших в Гальте с мужьями офицерских жен. И кто-то еще выращивал в учкенских окрестностях мак, его тоже продавали там, на базаре. Иногда отец привозил оттуда букетик этих звонких коробочек, и потом они всю зиму пылились в высокой стеклянной вазочке, под портретом Вагнера на пианино.

Я, конечно, тогда ничего не мог знать о наркотических свойствах мака, но, как оказалось, многие держали дома настойку как средство от зубной боли.

Худощавая женщина, закутанная в бурый пуховый платок, держась за беленую стену, двигалась вдоль двора. Она остановилась и присела на корточки между стенкой и Майоровым мотоциклом «цундап». У нее были коричневые круги вокруг глаз, но в самих глазах не было никакого выражения, как у слепых. Я понял, что с женщиной что-то не так. Прибежали взрослые, захлопотали, тетя Катя Суворова стала стучаться к майору: у него единственного в нашем дворе был телефон. Вечером мама сказала вернувшемуся отцу, что Прокофьева отравилась маковой настойкой. Отец сказал, что, конечно, ей очень тяжело. Тогда у меня это не вызвало никаких вопросов, и самоубийство казалось мне таким же естественным исходом, как смерть от болезни (ведь Маяковский же покончил с собой), а маковая настойка — откуда она бралась... Я просто не думал об этом. Да, мак покупали там же, в Учкене. Может быть, он есть там и сейчас, хотя с тех пор, наверное, правила сильно ужесточились. Я подумал, что, к сожалению, очень мало знаю об этом — почти ничего. Подумал, что надо будет расспросить о производственном процессе директора завода: узнать, как из мака приготовляется опиум. Если в Учкене по прежнему выращивают мак, хотя бы и в небольших количествах, то, может быть кто-то мог доставать там сырец и тайно перерабатывать его здесь, на заводе. Что же касается Кипилы, то он очевидно врет. Ведь я знаю, что показал Бенефистов по поводу найденных у него дома журналов. После таких показаний они просто обязаны были возбудить против него уголовное дело. О распространении порнографии. Статья двести двадцать восьмая. Не могли доказать участие в этом деле Полкового, то, что желтый чемоданчик с журналами принадлежал ему? Ну и что? Причем здесь Полковой? У Бенефистова нашли партию одинаковых порножурналов. Бенефистов продал журнал глухонемому. Срок до трех лет. Нет, Кипила по какой-то причине не хочет сажать Бенефистова. Я вспомнил «лучших людей района», вспомнил свой тарзаний крик. Разве не за этим я приехал сюда?

Прокофьев сидел в одиночестве где-то там, на горе, на Верхнем Седле. Я подумал, что нам с ним надо бы взять пару бутылок дешевого портвейна, найти тот овраг и напиться. Подумал, что не стоит этого делать.

13

Я прошел от Николаевской по Шаховской вниз до третьей калитки. С этой стороны зеленый массив, образовавшийся из отдельных, когда-то фруктовых, а потом одичавших садов, окружавших аккуратные немецкие домики, был огорожен не шлакоблочной оштукатуренной стеной, как со стороны Пикетной, а невысокой, ажурной, металлической решеткой, выкрашенной зеленой краской, теперь потемневшей до черноты. От калитки прямая, утрамбованная дорожка, по краям которой еще кое-где сохранились почерневшие уголки врытых в землю бархатистых от мха кирпичей, вела к невысокому, в три каменных ступени, крыльцу с двухскатным навесом на двух покосившихся штангах. Дикий виноград, сбегая из-под крыши зелеными потоками, обтекал навес и два темных окна слева и справа. Стена коттеджа только кое-где проступала из-под него желтыми островками.

Я снял солнечные очки и спрятал их во внутренний карман пиджака. Я поднялся на крыльцо и легонько постучал в филенку голубоватой двери. Какое-то движение едва угадывалось там, как будто кто-то стоял и прислушивался, потом дверь открылась, и я слегка отступил. Блондинка с распущенными волосами, в белой трикотажной маечке и короткой черной юбке, придерживая дверь, стояла на пороге. Темные очки, закрывая глаза, делали ее холодной и неприступной.

— Это вы? — сказала она вместо приветствия. — Мне следовало бы ожидать.

Я кивнул. Я не надеялся, что она обрадуется, увидев меня, но меня удивила ее неприкрытая враждебность, мне казалось, что, у нее ко мне должно было сложиться какое-то другое отношение. Если она хоть сколько-нибудь верила мне... Она приняла это за мой ответ, но я тогда же объяснил ей, что не имею никакого отношения к этому журналу, а та женщина... Она действительно существует.

— Конечно, — грустно сказала Людмила. — Должен же был кто-то позировать для этого журнала, — она по-прежнему смотрела на него. — Только я и раньше знала, что она в сером берете, не в голубом.

Она замолчала. Я не знал, что сказать, и даже что подумать, не знал. Людмила подняла голову. Она посмотрела на Прокофьева, потом куда-то в сторону, но не за окно. Хотя там со всех четырех сторон были окна. А я не знал, что сказать и что подумать, потому что я просто не понял смысла сказанных ею слов. Она знала, что тот берет был серым — не голубым. Но ведь я сам за день до этого сказал ей, что эта женщина может быть и не в голубом берете, хотя и не знал этого. Теперь я знал, что сказать: мне нужно было объяснить ей, что тогда я не знал этого.

Я попросил разрешения войти, и она после некоторого колебания, посторонилась, чтобы пропустить меня. В сенях я остановился и обернулся к ней, и она кивнула мне налево, на открытую внутрь комнаты дверь. Комната был небольшой, метров двенадцать, и обставлена крайне скудно: широкая, двуспальная, покрытая клетчатым пледом тахта справа от окна, в углу и рядом с ней торшер; напротив окна, посередине стены современный полированный шкаф на черных расходящихся ножках; посреди комнаты журнальный столик с нижней полочкой — там светло-серый томик. Два полосатых шезлонга один напротив другого у столика. Больше ничего в комнате не было, кроме нескольких неумелых акварелек на стенах — всё местные пейзажи: море, горы, кипарисы, алые паруса... И еще, когда я обернулся, остановившись у одного из двух шезлонгов, то увидел в левом углу стандартную, как в гостинице или в общежитии тумбочку и прислоненный к ней маленький этюдник, просто деревянный, лакированный ящик с ремешком, чтобы носить на плече. Больше — ничего. Людмила, не обернувшись, закрыла за собой крашенную белой краской дверь. Она закрыла ее рукой, но я увидел внизу на белой поверхности несколько темных следов от каблука.

— Можно сесть? — спросил я, и она молча указала мне на шезлонг.

— Можно курить?

Она кивнула.

Я сел, не дожидаясь, пока она сядет, и закурил. Маленькая, круглая, пластмассовая пепельница стояла на столике, в ней было два окурка от каких-то сигарет с белым фильтром, но в комнате не пахло дымом, впрочем, было открыто окно. Я молчал.

Людмила села напротив меня, смотрела или не смотрела на меня сквозь солнечные очки, тоже молчала. Она взяла сигарету из моей пачки, положенной мной на стол. Я наклонился вперед и, протянув руку, снял с нее очки. Ее глаза смотрели растерянно и беспомощно. Я улыбнулся.

— Почему вы не оставите меня в покое? — сказала она.

Я зажег спичку, протянул ей. Она глубоко затянулась, закашлялась. Слезы появились у нее на глазах, но я не понял, отчего.

— Этот берет, — сказал я. — Все дело в том, что он голубой?

Она кивнула. Ничего не сказала, только кивнула.

Я спросил ее о журнале, спросил, где он. Она удивленно посмотрела на меня.

— Но ведь он, — сказала она. — Ведь он у вас.

Я подумал, что, может быть, она и не заглядывала больше в этот конверт. Не хотел, чтобы она сейчас доставала его. Я спросил ее, как ей пришло в голову использовать голубой берет.

— Не знаю, — сказала она. — Я подумала, вдруг это поможет.

— Помогло?

Она кивнула. Я не стал расспрашивать ее о подробностях, я почувствовал, что не хочу их знать. И пока она на кухне варила мне кофе, я сидел и думал только о том, что не хочу этого знать.

Я посмотрел на акварельки на стене. «Артур Грэй, — подумал я. — Там Артур Грэй. В конце концов, я сам советовал ей лететь отсюда на всех алых парусах».

Она вернулась, держа в одной руке блюдце с кофейной чашкой на нем, в другой белую сахарницу, ногой закрыла дверь. Она поставила передо мной кофе и сахарницу поставила на стол. Она сказала, что уже пила кофе и больше не хочет. Она села, взяла из пачки еще одну сигарету и закурила. Закинула ногу на ногу, я заметил белую царапину на ее загорелой голени. Это был гладкий южный загар, наверное, он был разделен двумя белыми полосами. Две белые полосы, пересекающие бедра и грудь загорелой блондинки под душем, загорелой блондинки в журнале, загорелой блондинки в сером берете и блондинки в голубом берете на картине — там они тоже были. Я снова подумал о том, как это пришло ей в голову, а потом подумал, что, может быть, это случилось само собой? Я подумал о том, что случилось. Что случилось само собой? Может быть, ничего не случилось. Может быть, она просто поняла то же, что и я, только она увидела это с другой стороны и разорвала кольцо. Я не хотел в это верить, я не верил в это даже тогда, когда это был я, но может быть, поэтому мне и хотелось, чтобы это был не я, хотелось, отрешиться, лишиться, отдать, оставить только лицо с той улыбкой, которая сходит с него.

Она не улыбалась. Она не верила мне. Я спросил ее, почему она не приехала ко мне, когда я просил, и она сказала, что связала исчезновение художника с журналом, который я взял. Но я просто перепутал конверты, и то, что в нем оказался этот журнал... Да, в этом все дело. Ей сказали, что я опасен, что я не тот, за кого себя выдаю. Мне самому всю жизнь кажется, что я не тот, но ведь это другое, это задача для психоаналитика, а здесь речь идет о конкретных вещах. Но она сказала, что художник исчез, а потом я взял у нее этот журнал, и сейчас она не знает, где та картина.

— Я думаю, она там, где была, — сказал я, — стоит там, на мольберте. Ведь это собственность художника.

— Если она не стала экспонатом, — сказала Людмила.

Она смотрела куда-то мимо меня.

«А потом, когда вы меня отправили в Гальт...» Она решила, что так будет лучше, потому что для оформления нужных ей документов, нужна была ленинградская прописка, а ее у нее не было. С университетом тоже было покончено, и ей, в принципе, нечего было делать в Ленинграде, а то, что следователь взял с нее подписку о невыезде... «Если мне говорят, что для уголовного дела нет оснований, почему я должна не верить?» Действительно, ее нельзя было назвать свидетельницей похищения, поскольку самого похищения она не видела. Ни от кого не поступало никакого заявления об исчезновении Торопова, ее же пребывание в его квартире было с любой точки зрения не законно. И она понимала, что не будучи свидетельницей для суда, она тем не менее остается опасным свидетелем для похитителей, и ей лучше не подвергать себя лишнему риску в Ленинграде, а вернуться по месту ее постоянной прописки в город Гальт.

Я спросил ее, значит ли это, что она отказалась от намерения помочь Торопову, но она сказала, что знает, как помочь ему и всем таким. Я не понял, что она имеет в виду, говоря обо «всех таких», но подумал, что и Вишняков, наверное, относится к ним, потому что эта капля, скатившаяся в траву не должна была быть серебряной, она должна была быть золотой. Да, этот ключик, упавший в траву, был из белого металла, и потом эта деталь долго не давала мне покоя, но я не мог понять, что здесь было не так. И потом, когда я метался на твой голос, Людмила, там, в зарослях высокой и сухой травы... Да, я нашел там бутылку из-под кубинского рома. Конечно, ее мог выпить кто угодно, не обязательно Вишняков, эта бутылка с резким запахом только что выпитого рома... Я уже потом связал ее с ним. Но серебряная капля, скатившаяся с руки, но ключ, которым она открыла свою дверь... Эта капля должна была быть золотой. И длинноволосый красавец с ослепительной улыбкой, взявший бутылку рома в универсаме, красавец с развинченной негритянской походкой там, на улице, на которую выходил балкон. И сейф в квартире доктора, который был открыт, и номер, названный в подслушанном мной разговоре. Он оказался вовсе не номером телефона, это был шестизначный номер старинного сейфа, теперь таких не делают. И еще я спросил ее об ангеле. Об ангеле, который поднял руки, чтобы коснуться волос. Я спросил ее, был ли это знак.

— Это был знак, чтобы Вишняков позвонил? — спросил я. — Он должен был позвонить и отвлечь доктора, да?

Она не ответила.

— А Марина, — сказал я, — Марина должна была увести меня из комнаты? Так?

Она продолжала молчать.

— В сумочке была кассета, — сказал я. — Сумочка упала на пол и раскрылась. Из нее выпала кассета. Обыкновенная кассета с какой-нибудь музыкой.

Смотрела на меня.

— А нужна была другая, — сказал я. — Но ведь подмену не удалось бы скрыть, — я подумал. — А кроме того, какой смысл? — сказал я. — Это годится для разведки, тебе ведь не это нужно?

— Нет, — сказала она.

— Ты спрашивала меня, знаю ли я кого-нибудь из художников, — сказал я. — Мне тогда показалось, что ты обрадовалась, что не знаю. Как видишь, теперь знаю. По крайней мере троих. Четверых, — поправился я. — Четвертого нет в списке, он сам сумеет за себя постоять. — Я вынул из кармана список, который составил для меня Иверцев, положил перед ней на стол. — Здесь помечены трое.

Людмила посмотрела на список, на меня.

— Если не хочешь, не говори, — сказал я, — я все уже знаю сам. Ты не хотела, чтобы я это узнал, ты боялась, что мне придется выбирать. Если бы я узнал это раньше... Впрочем, не знаю, какое бы я принял решение тогда.

— А теперь, — спросила она, — теперь ты принял решение?

— Да, — сказал я, — я принял.

Людмила подняла на меня глаза, они были большими. Слишком большими. Она взяла из пачки сигарету, закурила.

— Этот журнал, — сказал я, — он оказался там случайно. Это не было моим ответом. Ведь тогда еще не был задан вопрос. Но даже если бы это был ответ, если ты подумала, что я все знаю, почему ты решила, что это именно такой ответ, а не другой?

— Потому что Торопова схватили.

Я вздохнул.

— Ну да, конечно. Но тогда я не думал, что это связано с журналом.

Людмила сидела, курила. Я взял у нее сигарету, прикурил от нее, потому что в коробке больше не было спичек. Задумался.

Для нее все началось с Торопова, если оно вообще начиналось. Она встретилась с ним после того, как осталась одна на набережной в белую ночь. Тогда возникла нелепая драка, а потом во всей этой суматохе найди кого-нибудь в толпе. В ту ночь, когда катались на теплоходе... И до этого ведь встречались в разных местах. Конечно, были не слишком хорошо знакомы, но все же в какой-то мере можно полагаться на впечатление... А когда кто-то производит впечатление приличного человека... Правда, и у порядочного человека с нервами может быть не все в порядке — у этого не все было в порядке: перенапряжение, стресс... Когда тебе кажется, что за тобой следят... Тут любой может кинуться в драку, если что-то померещилось в толпе. Но это было следствием полученной травмы: головокружение и время от времени приступы тошноты. Тогда, потерявшись в толпе, оказавшись в одиночестве и в растерянности, она встретила на набережной еще какого-то очень нервного человека — в ту ночь ей везло на нервных людей, видимо, и сама она была не очень спокойна, — а этот все время оглядывался по сторонам, и вид у него был крайне запуганный. Он попросил ее проводить его, просто подошел и попросил, а она не смогла ему отказать. Так вместе, петляя по улицам, они добрались до его дома — того, где я потом ее и нашел, — а там он попросил ее пройти во двор и посмотреть, нет ли каких-нибудь подозрительных личностей во дворе, и не горит ли в его квартире свет — он сказал ей, где окна. Она не знала, чего он боится, но он и сам этого толком не знал. Он показался ей ненормальным тогда, но, в общем-то, безобидным, и она решилась войти, а, собственно, ей все равно некуда было деться.

Он вел себя прилично, не навязывался с разговорами, вообще не очень был к ним расположен, и все это не было похоже на романтический способ обольщения. Он спал на маленьком диванчике, уступив ей свою тахту, если он вообще спал, потому что ночью он несколько раз выходил из комнаты, но это все-таки был не тот случай, чтобы подумать, что он мучится от нерешительности. Утром, то есть, собственно, уже днем, он попросил ее сходить в магазин, а когда она вернулась, он сначала, держа дверь на цепочке, удостоверился, что это она, и только после этого открыл. Потом, когда она приготовила завтрак и вошла в комнату, чтобы позвать его, он стоял у окна, глядя на какие-то разложенные на подоконнике листы и бил себя мякотью ладони по лбу так, как будто стремился что-то вытряхнуть из своей головы. Она заглянула туда и поразилась: на первый взгляд это были обычные оформительские эскизы каких-то стендов или планшетов — она не знает, как это называется — и там были какие-то обычные, аккуратно выполненные надписи и заголовки, но вклеенные туда снимки были фотокопиями из того самого журнала.

Сначала она подумала, что он сошел с ума, а потом выяснилось, что и другие — его заказчик, то есть военная часть, для которой он сделал эти эскизы, и его товарищи по работе — тоже так думают. Он сказал, что сначала принял их реакцию за розыгрыш, потом разозлился, но потом, когда это зашло слишком далеко, стал сомневаться, подумал что, может быть, в нем самом что-то не так.

— Он настаивал на том, что там изображена война, — сказала Людмила, — и сколько я ни убеждала его, что это не так, он мне не верил. Он показал мне журнал. Может быть, я бы все еще думала, что это просто гнусная шутка, какой-нибудь извращенный сексуальный прием, но дело в том, что берет не только на фотокопиях, но и в журнале... этот берет не был голубым.

— Для чего ты сделала это? — спросил я.

— Для того, чтоб он понял, что это была не война. Для этого я хотела, чтобы он сам написал даму и рыцаря и меч, чтобы ложь заменилась легендой.

— Но берет, — сказал я, — ведь этот берет был голубым.

— Да, — сказала она, — я специально надела его. Я хотела, чтобы он увидел голубой берет и излечился от этого...

— Наваждения, — сказал я. — Это называется наваждением. Я сам бы хотел от него излечиться.

— Он излечился, — сказала она, — но все уже знали, что он сумасшедший.

— А дальше? — спросил я.

— Дальше ты знаешь.

— И тогда тебе понадобились доказательства, — сказал я.

— Да, и именно ты мог их достать. Но это было совсем не в твоих интересах.

— Теперь, — сказал я. — Теперь я сделаю это.

— Что изменилось? — спросила Людмила.

— Теперь, — сказал я. — Теперь, после того, как я отправил тебя по воде...

Утром, когда солнце покрывает светлыми пятнами узкие тротуары уходящей вниз улочки и дрожит на распущенных волосах хрупкой блондинки, она выходит из-под двухскатного навеса маленького почти сплошь заросшего диким виноградом коттеджа, не закрыв за собой одностворчатую, многофиленчатую дверь, чтобы посмотреть вслед уходящему по утрамбованной дорожке высокому, светлому в светло-сером костюме шатену, и когда он, дойдя до калитки, обернется, махнуть ему на прощанье рукой или поправить голубой берет или просто коснуться волос.

Прокофьева не было, когда я вернулся в пансионат. Зигфрид широкой улыбкой встретил меня и, выдавая мне ключ, сообщил, что моего друга и соседа уже нет в отеле — вероятно, отправился по делам. Не стал задумываться над этим, поскольку у меня были свои дела на заводе, а поднялся к себе в номер. Постель Прокофьева была убрана, и графин на столе снова был наполнен до самой пробки. Налил половину стакана, выпил — вода была еще холодной и приятной на вкус. Разделся, бросил рубашку в плетеную пластмассовую корзину в ванной. Подумал, что надо будет спросить у шатенки, где у них прачечная. Подумал, что здесь ее может и не быть. Черт с ней. Побрился, принял холодный душ. Почувствовал себя бодрым и готовым к делам. Тогда запер номер, спустился и сдал ключ скучающему амбалу. Вышел.

Директор бодрый и свежий, как большинство гальтских жителей младше пятидесяти, хохотал и веселился, разговаривая с кем-то по телефону. Не отрываясь, он кивнул мне, улыбнулся, зажмурился, видимо, для того, чтобы выразить мне свое одобрение, и свободной рукой указал на стул. Я положил конверт с хрупкой блондинкой на стол и сел.

Судя по его фамильярному тону он разговаривал с каким-то приятелем — со мной он был хоть и приветлив, но несколько скован, что, вероятно, объяснялось моим положением и характером заказа.

— Ну-ну, — сказал он в трубку, — конечно, буду иметь в виду. Даже не представляешь, как ты во время мне позвонил, — помолчал. — А вот мы и проверим. Прямо сейчас. Пойду к девочкам в цех. О'кей, — опять помолчал. — Что, пулька? Охотно. Ну, до вечера. Гуд бай.

Положил трубку, радостно улыбнулся мне.

— Вы очень оперативны.

Приподнял пакет, взвесил его на руке.

— О-о! Сейчас отнесу это девочкам. Посидите?

— Я хотел бы еще раз перелистать бумаги: есть некоторые сомнения.

— Конечно, — сказал директор, — вот они.

Он похлопал рукой по прозрачной папке на верхней полке открытого сейфа. Собственно, ничего больше в сейфе и не было кроме нескольких стянутых аптечными резинками пачек: заштампованные в фольгу и пластик белые таблетки. Директор вынул из конверта плитки (все это выглядело вполне обычным поощрением), сунул их в карман пиджака и вышел.

Я подошел к двери, немного приоткрыл ее. Директор удалялся направо по коридору, свернул на лестницу. Я закрыл дверь, вынул из сейфа папку. Там было всего шесть страниц, одна из них составленное мной письмо-заказ. Я откинул крышку ксерокса, вложил письмо, закрыл крышку. Машина загудела, и из щели медленно выполз первый лист. Подложил его под лежащую на столе пачку и взял следующий. На все ушла пара минут. Тогда отделил ксерокопии от машинописных листов, сложил пополам. Взял со стола освободившийся конверт, вложил их в него. Спрятал конверт во внутренний карман пиджака.

Некоторое время стоял, пялясь на открытый сейф. Ничего не было там кроме стянутых резинками упаковок. Взял одну, прочитал надпись ANALGIN. Взял вторую — там то же самое. Подумал, для чего держать в сейфе столько самого ходового и вовсе не дефицитного лекарства. Когда попытался вытащить из пачки одну упаковку, лопнула резинка. Щелкнул в досаде языком. Подумал, что нехорошо будет, если директор обратит на это внимание. Спрятал эту пачку между другими, а одну упаковку положил в нагрудный карман, за носовой платок. Потом сел и сделал вид, что читаю документацию. Когда пришел директор, я уже курил, откинувшись на спинку кресла — нельзя же так долго читать какие-то шесть бумажек.

— Что вас беспокоит? — спросил директор.

— Да нет, — сказал я. — А не может возникнуть вопросов по поводу того, что название «Секрет» не упомянуто нигде кроме письма?

— Ну, учитывая заказчика... Нет, не думаю.

— Тогда вопросов больше нет, — сказал я.

На проходной охранник попросил меня вывернуть карманы. Я вытащил все, что у меня было: сигареты, спички, носовой платок из кармана брюк. Вынул конверт с хрупкой блондинкой, но так, как там были только бумаги, он вернул мне его. Пачка анальгина тоже не вызвала у него интереса — это был не тот товар, который таскали с завода. Я развел руками.

— Уж извините, как-нибудь в другой раз, — сказал я.

Охранник тоже извинился, сославшись на порядок, общий для всех. Поулыбались друг другу, и я пошел вдоль цветника по проспекту Мира, бывшему Сталина, к неизбежному Абасу.

В аптеке, примыкавшей со стороны Абаса к «Гранд Отелю», я купил еще одну упаковку анальгина, положил ее в боковой карман пиджака. Я пересек Абас и отстоял небольшую очередь в кафе у фонтана. Взял свои «полчашечки» и занял место за последним столиком у парапета, сел спиной к публике и лицом к глубокому руслу и Кубанке, возвышающейся над ним. Отпил глоток кофе, закурил. Немного посидел. Достал из нагрудного кармана упаковку, прочитал реквизиты: это был харьковский химфармзавод. Выдавил одну таблетку, надкусил ее. Пожевал, выплюнул. Положил таблетку на стол. Вынул из бокового кармана другую упаковку. С гальтскими реквизитами. Надкусил и такую таблетку. Это был точно анальгин. Мне случалось жевать такие таблетки, чтобы попало в дупло. Положил эту рядом с первой. Подумал, что в случае зубной боли первая помогла бы лучше. Сбил ее щелчком — долетит ли до речки. Не долетела. Вторая тоже не долетела. Разложил упаковки по тем же карманам, допил свой кофе, докурил сигарету и вышел на Абас.

Я медленно двинулся вдоль Галереи в сторону Колоннады, раздумывая, чем мне заняться: вернуться ли, напившись в Каптаже воды, в пансионат, чтобы переодеться и пойти позагорать на пляже, или не спеша прогуляться по парку до Солнечной Горки, где, как я надеялся, сохранился небольшой, уютный ресторанчик, где можно было бы пообедать, и там же, неподалеку в санатории «Дозор» когда-то была бильярдная, возможно она сохранилась до сих пор.

Необычная чем-то фигура, продвигавшаяся так же неспешно, как и я над подстриженными кустами туи, показалась мне смутно знакомой. Длинноволосый человек в застиранной синей футболке, в мешковатых отечественных джинсах, в сандалиях на босу ногу и с брезентовым рюкзаком через одно плечо, глубоко задумавшись, плелся впереди меня. Он выглядел здесь чужеродно, однако не был похож на путешествующего автостопом хиппи, что-то выдавало в нем местного жителя, но как будто постороннего и в своем городе, какого-нибудь городского чудака, вечный предмет враждебного любопытства, выглядывающего из-под снисходительного высокомерия. О таких и существует пословица: «Ума палата, да ключ от нее потерян», — суждение поразительно точное, ведь верно, потерян для тех, кто так говорит. Но я вспомнил, что встречал таких только здесь в Гадьте, да еще в том провинциальном городке, где работал следователем. В Ленинграде, городе большом и богатом знаменитостями, такой чудак может быть отмечен разве что соседями по коммуналке. Но я достаточно нафантазировал прежде, чем он остановился и посмотрел в сторону Галереи. Вот тогда я узнал его.

За всю жизнь в Ленинграде я о нем ни разу не вспомнил, а теперь, увидев, подумал, что это, пожалуй, единственный человек из нашей школы, которого мне хотелось бы видеть. Он учился двумя классами ниже меня. Для своих одноклассников он и тогда был чужим, и, чем-то вроде классного дурачка, но никто не смеялся над ним в глаза, потому что он во всем, даже в их любимом футболе превосходил их. Он носил в портфеле брошюрки о кибернетике и генетике — вчерашних лженауках (собственно, от него я впервые и услышал о них), — рассказывал об индийских йогах, мог в общих чертах изложить суть философии Канта, если кому-нибудь это было интересно, но, наверное, из всех наших половоззрелых кретинов только я на переменах или после уроков с удовольствием беседовал с «малолеткой».

Сейчас я подошел к нему вплотную и стал смотреть на него. Он повернулся и тоже некоторое время смотрел на меня. Очевидно, он меня не узнал.

— Вы что-то хотите спросить? — сказал он. — Спрашивайте.

— Хорошо, — сказал я. — Гена, куда ты идешь?

Он еще некоторое время с недоумением смотрел на меня.

— Черт! — сказал он. — Роберт. Это ты? Откуда ты взялся?

— Приехал из Ленинграда, — сказал я. — В командировку.

Пошли в сторону Каптажа. Гена сказал, что он пьет доломитную воду — она полезней. Мне казалось, что общая приятней на вкус, но я был не против выпить с ним за компанию и доломитной. Я сказал, что не ожидал встретить его в Гальте, спросил его, где он и что он — обычные в таких случаях вопросы.

— Живу здесь, — сказал мой старый приятель. — А тебя в самом деле интересует, чем я занимаюсь? Или — где я работаю.

— Даже не знаю, — сказал я. — Я не ожидал тебя встретить. Вообще-то, и то, и другое.

— Работаю инструктором по горно-лыжному спорту, а летом... Вот, собираю мумиё.

Я был несколько обескуражен: я ожидал от Гены чего-то большего. Мы прошли через Колоннаду, пересекли залитую солнцем площадку и обогнули Каптаж: доломитный источник был на другой его стороне.

— Я думал, ты уже доктор, — сказал я, — или по крайней мере кандидат.

— Это другой вопрос, — сказал Гена. — Это — чем я занимаюсь. Я, и правда, учился некоторое время в МГУ, на философском, но потом, — он скорчил какую-то непонятную гримасу, — оставил это занятие. После психушки. Я на этом факультете заболел от марксизма. Диагноз — астения. А кроме того, — Гена опять поморщился, — мне все это стало просто не интересно. Доказывать, что дважды два не девять, а пять? Бросил все это и вернулся сюда.

Я, конечно, его понимал — наука не терпит компромиссов, — но оставленная карьера, и потом он все-таки мог бы что-то сделать... Что сделать? «...истина, искание истины чего-нибудь да стоит, и когда человек при этом поступает слишком по-человечески (Il ne cherche le vrae que pur fair le bien), — то держу пари, что он не найдет ничего». Так что же он мог бы сделать? Доказать, что дважды два все-таки... пять?

Тем не менее я спросил:

— Чтобы работать инструктором?

Он медленно и непрерывно выпил свой стакан. Посмотрел на меня.

— А ты? — грустно спросил он.

— Я? Юрист.

— И что, доволен? — спросил Гена.

Отошли, сели на лавочку. Гена достал из кармашка рюкзака пачку «Примы», протянул мне. Я отказался, достал свою «Шипку». Засмеялся. Гена оставался таким же «Чебурашкой», как раньше: полезная доломитная вода и... «Прима». Его забота о здоровье показалась мне слишком избирательной. Сказал ему об этом. Он очень категорично возразил, что курить нисколько не вредно, что он не понимает, какой идиот это выдумал, что по его наблюдениям, на курящего человека гораздо меньше действуют выхлопные газы и городской смог, а вообще, он, Гена, еще и контролирует свои внутренние процессы, так что для него от курения нет ничего кроме пользы.

— Так что, — вернулся он к прежней теме, — ты доволен своей профессией?

Увидев, что я не отвечаю, вздохнул и сказал:

— Ну вот видишь. Вместо серьезной защиты подсовывать судье какую-нибудь справку о том, что твой подзащитный не пьет, не дебоширит и не изменяет жене, что до сих пор ни в чем не был замечен...

— Я не адвокат.

— Ну, значит, грамотно составить какую-нибудь бумажку, чтобы никто ни за что не отвечал.

— Вот это не в бровь, а в глаз, — сказал я.

— Рутина, — сказал Гена, — вряд ли тебе это интересно. Я помню, ты в свое время собирался стать прокурором. Тогда это, в общем-то, это было похоже на дело. Что, во время спохватился?

— Чуть было не стал, — сказал я, а дальше не знал, что сказать. Слишком долго было бы объяснять и, пожалуй, здесь мне пришлось бы вторгнуться на его территорию.

— А аспирантура? — спросил Гена. — Теория Права. Это уже где-то близко ко мне. Хотя, — он усмехнулся, — партийная юриспруденция.

— А ты, — сказал я. — Ты же не стал философом.

— Как не стал. Я философ, — ответил Гена. — Но где можно работать философом? В бочке? Я и работаю «в бочке». Выучил немецкий, читаю Гуссерля, Хайдегера, Ясперса — это мне действительно интересно. Что-то пишу, — Гена опять усмехнулся, — и собираю мумиё.

— Действительно, быть юристом, — сказал я. — Но это моя профессия, и я слишком глубоко увяз. И потом, не могу же я заниматься абстрактной юриспруденцией где-нибудь в горах. Правоведение не философия: наука прикладная, к тому же общественная. Увы, мумиё не для меня.

— Кстати, — сказал Гена. — Может пригодиться, — он достал из кармана своих мешковатых джинсов целлофановый пакетик с чем-то буро-зеленым. — Кавказское мумиё. Есть интересная легенда о том, как в средние века открыли эту смолу. То есть ее целебные свойства. Я перепечатал на машинке. Хочешь, я дам тебе экземпляр?

Я спросил его, один ли он здесь такой, или кто-нибудь еще занимается этим. Гена сказал, что нет, конечно, он не один — есть и другие, но такие же, как он: одиночки. Я вспомнил Маджида, о котором на пляже говорил Прокофьеву Зигфрид. Спросил, не знает ли Гена его.

— Маджида? — Гена подумал. — Нет, не знаю, — пожевал губами. — Единственный знакомый мне Маджид, это Маджид Мусаев. Может быть, и ты его помнишь. Учился в параллельном со мной классе. Теперь он начальник милиции в Учкене. Иногда встречаю его там.

— А что, там тоже есть пещеры?

— Да нет, — сказал Гена. — Он же на ровном месте. И вообще, тут по близости все исхожено. Там, подальше, за Первой колонией. Где маковые плантации. Но меня через них пропускают. Как раз благодаря знакомству с Маджидом.

— Маковые плантации, — повторил я. — Там что, завод?

— Нет, — сказал Гена, — они небольшие. Но никаким хиппи туда не прорваться: хорошо охраняются.

— Значит, это государственные плантации, — сказал я.

— Ну да, конечно, — сказал Гена. — Наверное. Чьи же еще? А что? — насторожился он. — Что это тебя так заинтересовало?

— Да нет, ничего, — сказал я, — простое любопытство.

— Ну ладно, заходи, — сказал Гена, — поболтаем. Я дам тебе этот текст. Там не только легенда, инструкция тоже. Помнишь адрес?

Одна идея пришла мне в голову.

— Знаешь что, — сказал я. — Здесь у меня кое-какие бумаги. Заводская документация. Мне, похоже, сегодня предстоит изрядная пьянка. Пикник. Боюсь потерять, а в пансионат уже не успею. Ты не мог бы взять их у меня. А я завтра зайду — заберу. Заодно возьму и твой текст.

Гена проводил меня до Зеркального Пруда и ушел куда-то в сторону. Я с завистью смотрел ему вслед, пока он ни скрылся за деревьями, за поворотом аллеи. Чем-то он мне напомнил такого же отчужденного и свободного Иверцева. После него все встречавшиеся по дороге курортники казались мне озабоченными и суетливыми.

15

Я отложил свою прогулку к Солнечной Горке и вместо этого пошел на Трудовую, к автовокзалу откуда ходил рейсовый автобус в Учкен. Я не ожидал особенных результатов от этой поездки, но меня интересовало, почему гальтский химфармзавод, имея под боком маковые плантации, получает опиум-сырец из далекого Фрунзе — не проще ли было бы построить небольшой цех прямо там, на плантациях?

Я понимал, что лезу не в свое дело: зигзаги отечественной экономики были непостижимы — не исключено, что сырье с Учкенских маковых плантаций отправляют на переработку в тот же Фрунзе, но меня еще интересовала упаковка таблеток в моем нагрудном кармане. Реквизиты харьковского химфармзавода... Это было бы совсем непонятно, если бы в упаковке и в самом деле был анальгин. Я вспомнил двух тинэйджеров в Каптаже и поднятую мной пустую пачку, имя Фреди, упомянутое ими, — это могло быть уменьшительное от Зигфрида и, вероятно, так оно и было. Но директор, с которым я имел дело... Я должен был довести это дело до конца, заказ должен был быть выполнен. Я почувствовал, что попал в очень сложную ситуацию, и теперь мне предстоит принимать решение. Я вспомнил, что уже принял его.

Учкен (прежде я только слышал о нем) оказался большим селом, даже небольшим городком с улицами из одноэтажных и двухэтажных домов, за которыми прятались огороды; с асфальтированной площадью перед большой современной коробкой дворца культуры, украшенной мозаикой, изображавшей достижения космонавтики; с домом быта, где была парикмахерская, фотоателье и ресторан — в общем, теперь это был районный центр с населением в несколько тысяч, половину которого составляли русские и украинцы, пустившие здесь корни после депортации местных горцев. Но еще в бытность мою в Гальте горцам было разрешено вернуться из Казахстана, и сейчас, выйдя из автобуса, я увидел нескольких, сидевших на корточках у дома быта и покуривающих неизвестно что. Впрочем, это достаточно безответственное предположение, потому что рядом с домом быта расположилось отделение милиции, небольшое одноэтажное здание на цоколе, выкрашенное в розовый цвет. Я пересек площадь и, поднявшись по ступенькам, вошел туда.

Жгучий, очень жгучий, брюнет с черными, тщательно подбритыми усиками сидел в глубине кабинета за полированным письменным столом. На столе стоял оплетенный металлической сеткой сифон, стакан и фуражка, а на брюнете была милицейская форма с погонами старшего лейтенанта. Брюнет, старший лейтенант, поднял на меня опушенные густыми ресницами жгучие глаза и улыбнулся.

— Проходите, присаживайтесь, — сказал он без акцента, но с какой-то неуловимой кавказской интонацией. — О чем будет разговор?

Я прошел к столу, уселся на скрипнувший подо мной венский стул, тоже улыбнулся.

— Привет, Маджид, — сказал я. — Не узнаешь?

Милиционер прищурился, присматриваясь ко мне, откинулся на спинку кресла, вспоминал.

— Не может быть! — наконец воскликнул он, направив на меня указательный палец. — Вот подарок! Какими судьбами?

— В командировке, — сказал я. — В Гальте. На химфармзаводе. Не надолго, скоро уезжаю. Так бы и не узнал о тебе, если бы не Зигфрид.

— Зигфрид? — с некоторым удивлением произнес Маджид. — Откуда ты его знаешь?

— Давно, — сказал я. — Я же не в первый раз на заводе. Встречались. Кое в чем он мне помог. Он-то меня к тебе и направил. Я сразу подумал, не тот ли Маджид. Очень рад, что у тебя все хорошо.

— Ну, еще не совсем, — прибеднился Маджид. — Здесь выше капитана не прыгнешь. Но, может быть, переведут в Гальт. Конечно, здесь я главный, но перспективы, сам понимаешь. А какое дело? — спросил он. — Почему Зигфрид тебя ко мне направил?

— Насчет мумиё, — сказал я. — Пока я здесь, на заводе... Жить-то всем надо, а в Ленинграде хороший рынок. Уж извини, что я так откровенно, но у тебя ведь тоже зарплата небольшая.

— Это правда, — сказал он, — зарплаты никому не хватает. Он подумал, побарабанил пальцами по столу. — И много нужно? — спросил он.

— Много, — сказал я. — Боюсь даже говорить.

— Говори, не стесняйся, — засмеялся Маджид. — Не смогу, так не смогу, а смогу — помогу.

— Грамм триста-четыреста потянешь?

— Ого! — сказал он. — Ты что, весь Ленинград вылечить собираешься?

Я усмехнулся.

— Сделаю, — сказал он. Подумал. — Но у меня столько нет, придется покупать.

— Конечно, — сказал я.

Маджид не стал пересчитывать деньги, показывая, что он мне доверяет.

— У меня с собой больше нет, — сказал я. — Вторую половину при следующей встрече.

— Конечно, встретимся, — сказал Маджид. — Встретимся, посидим в ресторане, школьные годы вспомним — есть ведь, что вспомнить, — только встретимся без этого. Не хочу, чтоб ходили всякие разговоры, что я мол торгую или посредничаю. На моем посту... Ты место знаешь, — сказал он. — Оставлю тебе там, а деньги отдашь Зигфриду — я ему доверяю.

— Хорошо, — сказал я, — так и сделаем.

Тепло попрощавшись с Маджидом, я зашел в ресторан на втором этаже дома быта и съел там вполне приличный обед: окрошку, для которой повара в отличие от ленинградских не пожалели мяса и зеленого лука, и бифштекс «из тел.», надо думать, из телятины. Потом сидел за бутылкой холодного пива, глядя в окно на неуютную площадь и ожидая автобуса.

Знаю ли я место, о котором говорил Маджид? Совершенно кощунственная мысль пришла мне в голову, но я понадеялся, что это не так.

16

Яркая пластиковая сумочка с пляжными телами и надписью «You and me» стояла за толстым стеклом на деревянном барьере, и в ней, кроме плиток шоколада, кажется была еще бутылка шампанского. Я подумал, что Прокофьев все-таки не отстает от меня, а еще подумал, что он не оригинален — мог бы не копировать меня, хоть я и не говорил ему о своем подношении. Подумал, не с той ли шатенкой он тогда провел ночь — при желании ее можно было представить хрупкой блондинкой. Отверг это предположение: зачем бы в этом случае Прокофьеву передавать ей дежурный набор через Зигфрида. Сам Зигфрид, разогнувшись в этот момент — что-то он делал там, за барьером, — увидел меня и повернувшись к ячейкам, протянул руку за ключом. Я подошел.

— Разминулись с соседом, — сообщил Зигфрид. — Только ушел.

— Не сказал, куда?

— Не сказал, но похоже, на пляж. Переоделся в джинсы, цветную рубашку. Так что, если вы тоже собираетесь...

— Попробую его там найти, — кивнул на сумочку, улыбнулся. — Эпигон, — сказал я.

— Что?

— Я говорю: плагиат.

Это слово он знал — расхохотался. Убрал сумочку с барьера, положил передо мной ключ.

Я поднялся в номер. Постоял на пороге, прислушиваясь неизвестно к чему. Просто застыл на несколько секунд. Вошел, тихо прикрыл за собой дверь. Подошел к столу. Во дворе пожилая дама опять поила каким-то лекарством своего старичка, по Авиационной вниз прошли двое с теннисными ракетками в чехлах — ленивая, курортная жизнь. Потрогал тыльной стороной ладони полупустой графин — он был теплым. Отошел от стола. Снял пиджак, повесил его на плечики в шкаф. Разделся вообще, принял холодный душ. Потом надел полосатую рубашку, джинсы, рассовал по карманам бумажник, сигареты, спички, носовой платок и тогда вспомнил о пачке анальгина в нагрудном кармане. Взял и ее. Закрыл дверь и сдал ключ, только уже не Зигфриду, а хрупкой шатенке, которая заняла его место. Или свое место. Улыбнулся ей.

Солнечные часы над каменной лестницей показывали без четверти четыре, столько же было на моих. Подивился своей оперативности: день получался довольно насыщенным, хотя в этом и не было особенной необходимости. Пока у меня еще было немного времени, чтобы поплавать и перекинуться парой слов с Прокофьевым, если я найду его здесь. Я спустился по каменной лестнице и пошел по рыхлому песку, среди лоснящихся от крема и загара расслабленных тел, высматривая не успевшую загореть фигуру Прокофьева — естественно, он был здесь такой не один. Однако довольно скоро нашел его. Он сидел, подтянув колени, и, кажется, еще не успел окунуться. Я подошел и попросил загоравшего рядом подростка подвинуться — там дальше еще оставалось немного свободного места. Я разделся и, сложив одежду, сел на нее. Закурили.

— Искал меня? — спросил Прокофьев.

— Не специально, — сказал я. — Узнал от Зигфрида, что возможно ты на пляже, решил составить компанию. У меня пара свободных часов.

— Свободных от чего, от курортной жизни? — усмехнулся Прокофьев.

— Это тоже курортная жизнь.

— Правда. Поплаваем?

Встали, прошли по песку мимо загорающих тел, мимо кружка молодых мужчин и женщин, играющих в мяч, вошли в слишком теплую у берега воду и поспешили вперед, подальше от плещущихся на мелководье детей и их полнотелых мамаш. Поплыли не спеша, лениво к волнорезу. Если поднять голову, перед глазами впереди только слепящая, сверкающая рябь. Прокофьев метра на три вырвался вперед, его блестящая спина замелькала передо мной, то погружаясь, то появляясь над водой, и рельефные мышцы крепко напрягались при каждом гребке — волнорез был близко.

Мы выбрались и расположились на мокром ноздреватом бетоне, расслабились. Еще три-четыре отдельных пловца загорали на волнорезе. В отличие от Ленинграда солнце здесь не жгло, а ласкало. Куда-то в небо Прокофьев сказал:

— Надо бы выпить вина, портвейна, где-нибудь на свалке. В Ленинграде ни разу этого не было.

Я усмехнулся.

— Устарело, — сказал я. — В «шестерке» один американский студент, увидев «Беломор», спросил: «Is it for joint?»[6] Вот так.

Я рассказал ему о двух тинэйджерах, виденных мною в Каптаже, рассказал о выброшенной одним из них пачке из-под анальгина. Сейчас я подумал о том, что тогда мне не пришло в голову посмотреть реквизиты. Откуда я мог тогда знать, но теперь я не сомневался, что это были реквизиты харьковского химфармзавода. Об этом я не стал говорить Прокофьеву.

— Почему ты уверен, что Фреди это Зигфрид? — возразил Прокофьев. — Мог быть и какой-нибудь другой Фреди.

— Ты помнишь того подонка, которого сбила машина? — спросил я.

— Еще бы не помнить.

— Кличка Полковой, — сказал я, — и этот Бенефистов поставлял ему наркотик. Довольно крупные партии, и думаю, что это было не раз.

Прокофьев задумался. Лежали, молчали.

— А анальгин, — спросил потом Прокофьев, — что ты об этом думаешь?

— Не знаю, — сказал я, — может быть, они добавляют его к наркотику. Я знаю, что иногда добавляют снотворное. А насчет анальгина...

— Может быть, — сказал Прокофьев, — тоже не знаю. Курить хочется, — сказал Прокофьев. — Поплыли?

На берегу нашли свое место, растянулись на горячем песке. Прокофьев достал сигареты. Лежали, курили.

— И все-таки стоит нам взять пару бутылок портвейна, — сказал Прокофьев, — ничего, что не современно. Найти эту свалку на Нахаловке — может быть, ее еще не застроили. Не пить за этот город, но помянуть его. Жаль только, что нет серебряного стаканчика.

— А наган? — сказал я. — Забрать наш наган, если он еще там.

— Его там нет, — сказал Прокофьев. — Его там больше нет.

17

Мне пришлось взять такси, чтобы доехать от Абаса до Буденовской. Я прошел по ней до санатория «Фрегат» и вдоль его нависшего над обрывом полукруглого, действительно похожего на корму корабля, остекленного корпуса, цепляясь за кусты, спустился к санаторию «Артист» (бывший «Рабис»), у решетки которого во времена моей юности постоянно околачивались восторженные дамочки, поклонницы киноактеров, чтобы увидеть живьем самого Сергея Гурзо, знаменитого «разведчика» Кадочникова или только вошедшего в моду Козакова и, если кумир будет в хорошем настроении, взять автограф. Наверное, дамочки изменились с тех пор, да и отдыхающих артистов тоже не было видно за высокой решеткой.

Я прошел по дорожке мимо окруженного цветочными клумбами фонтана и вышел на другую сторону сквера. Я пришел немного раньше, но Людмила уже ждала меня. Она сидела на скамейке под раскидистым темно-зеленым каштаном, и у нее на коленях лежал серый томик Александра Грина. Она поднялась мне навстречу. Я подошел и некоторое время стоял перед ней, ничего не говоря. Она тоже молчала. Потом она повернулась и взяла меня под руку.

— Пойдем, — тихо сказала Людмила.

Мы пошли. Спустились по узкой, вьющейся среди кизиловых и еще каких-то кустов тропинке по крутому, сплошь заросшему этими кустами склону и оказались на следующей террасе, на которой теперь тоже был разбит большой регулярный сад, а за ним, на самом краю, как я помнил, почти над обрывом, краснело кирпичное трехэтажное здание бывшей женской гимназии, куда в бытность ее первой, женской же, школой мы ходили по революционным праздникам на вечера. В те времена этого здания не было видно с того места, где сейчас мы стояли. Тогда его заслоняла, тоже краснокирпичная, выстроенная в славянском стиле церковь с зеленым куполом. И здесь, где сейчас мы с Людмилой остановились, тогда было кладбище, и в ограде к литым чугунным крестам еще прибавлялись маленькие бетонные обелиски. Когда мы с Прокофьевым уезжали из Гальта, все это еще было.

— Здесь был храм, — сказал я Людмиле, — православная церковь, в которой я когда-то крестился.

— Ты? Крестился? — сказала Людмила.

Я увидел удивление на ее лице.

— Был крещен, — поправился я. — После смерти отца мама привела меня сюда и крестила. Я не помню имени своего крестного, потому что я с тех пор не видел его...

— Почему ты не видел его? — спросила Людмила.

Виктор не был знаком с моим крестным, и после смерти моей матери, я его потерял. Или он меня — не знаю.

— Не знаю, — сказал я. — Так получилось. Наверное, он умер, — сказал я. — Он был совсем старичок, а может быть, это мне тогда так только казалось.

— А может быть, ты веришь в Бога? — с надеждой спросила Людмила. — Многие верят, сами не зная об этом.

— У меня не так, — сказал я. — Я понимаю Бога как высшую справедливость и Добро, и теоретически я не против, но я по ту сторону, и здесь мне нужна только Истина.

— Разве Истина и Добро не одно и то же? — спросила Людмила.

— Может совпасть, — сказал я, — но если восторжествует Добро в высшем смысле, то человеку не будет ни того, ни другого.

— Почему? — спросила Людмила.

«Потому что человек порочен насквозь, — подумал я, — и ему остается только возмездие».

— Не будем об этом, — сказал я. — Здесь была церковь и в ограде на могилах стояли кресты. Теперь здесь сад.

Но это был не тот сад. Я подумал... Нет, я не знаю, о чем я подумал. Скорей, вспомнил. Просто вспомнил полукруглую апсиду и покрытые тополиным пухом ступени и высокую траву... Это тоже был не тот сад, но там был разговор о том и о воздушной стене и о рыцаре, который, не старясь, живет в объятьях своей любимой. В том саду не было ручья, его вообще больше нет, но и там выше головы была трава, и захватывающе было метаться в этих зарослях на твой голос, Людмила, — в нем была какая-то тайна, — и там я застывал, пораженный внезапной тишиной, и тогда твой голос сквозь их густоту доносился ко мне издалека, словно из каких-то дальних стран и даже с той стороны.

И серебряная капля, скатившаяся с ее руки — она могла бы быть золотой, — я спросил ее об этом.

— Да, — сказала Людмила. — Так и было. Это я дала ему ключ.

— Там ничего уже не было, — сказал я. — Только пустой конверт из-под чулок.

Мы спустились по извилистой каменистой тропинке в парк. Здесь не было видно заката, и деревья не отбрасывали тени, просто сумерки были гуще среди стволов.

— Я натерла ногу, — сказала Людмила, — я сегодня много ходила.

Она присела и сняла босоножку. Там была пряжка на заднем ремешке. Она сняла босоножку, и я увидел красноватую натертость на ее ноге. На ее узенькой пятке. Я взял ее на руки. Она была легкой, как ребенок, и снова она обняла меня так крепко, как обнимают, когда еще не умеют обнимать. Я нес ее, пока на аллеях нам не стали встречаться курортные пары.

Потом в упавшей темноте мы, обнявшись, шли по аллеям, а потом по очереди прямо из горлышка пили сухое вино. Мы сидели на склоне поросшей редкими соснами горы и смотрели вниз, на ярко освещенную раковину, где черно-белые люди играли на скрипках. В черном и белом, в черном и белом.

18

Была суббота, и никаких дел на сегодня не предполагалось, но Прокофьева уже не было в номере, когда я проснулся. Я встал, подошел к окну. Подагрический старичок сидел в шезлонге. Вдалеке, над темно-зеленой грядой поднималась золотистая дымка, но небо было голубым и безоблачным, и ничто не предвещало непогоды. Я подумал, что на пляже сегодня, наверное, яблоку негде упасть. Присел на разобранную постель, закурил. Вспомнил вчерашний разговор с Маджидом. Из его слов я понял, что должен знать, где он оставит для меня свой товар. Зигфрид, наверное, знает, но не спрашивать же его, ведь на самом деле не он послал меня к Маджиду. И снова та кощунственная мысль пришла мне в голову. Это была мысль о нагане.

Я встал, подошел к тумбочке Прокофьева, присел, открыл ее. Если Прокофьев получал что-нибудь от Маджида, то оно, по идее, должно было быть здесь. Нет, ничего не было: на верхней полочке лежал блок сигарет, тюбик крема, безопасная бритва в футляре, лезвия к ней, внизу упаковка анальгина и целлофановый пакетик с мумиё — всего-то? Я взял анальгин — в упаковке не хватало одной таблетки, — посмотрел реквизиты. Это был гальтский химфармзавод. Положил таблетки обратно. Один пакетик мумиё, и за этим ходить в такую даль? Наган? Подумал, что прогулка Прокофьева к Верхнему Седлу, наверное, все-таки была сентиментальной. Но то короткое сообщение Зигфрида... Нет, что-то здесь не совпадало.

Я сделал несколько упражнений, побоксировал «с тенью», принял прохладный душ. Прибрал постель и уже собрался уходить, но тут одна мысль пришла мне в голову. Один нехитрый трюк, старый, затасканный фокус, но пока обстановка не накалена, еще может сработать. Я вытащил из коньячной бутылки огарок свечи, зажег его, присел с ним возле тумбочки. Наклонив свечку, накапал воску на дверцу, приклеил волосок. Если я достаточно «засветился», то кто-то сегодня попытается обыскать мою тумбочку. Подумал, не проделать ли мне то же с атташе-кейсом, но решил, что на нем это будет слишком заметно. Переложил харьковскую упаковку анальгина из кармана пиджака в карман рубашки, запер дверь и спустился на галерею и в холл.

Внизу сидела пожилая дама, мимо которой недавно я, как подросток, пробирался, пряча в кармане бутылку. Подумал, что ей справедливости ради тоже надо бы преподнести, что-нибудь, но, по ее возрасту, не шампанское. Пока только улыбнулся ей, отдал грушу с ключом и вышел.

Крупная немецкая овчарка, устремившись ко мне, натянула об угол дома поводок. За ней появился крашеный «викинг», увидев меня, он радостно закивал. Остановились, пожали друг другу руки.

— Как зовут? — спросил я, кивнув на овчарку.

— Рекс.

Ну, конечно же, Рекс.

— Красавец, — сказал я, — сколько ему?

Зигфрид, польщенный, как будто это относилось к нему, оскалился не хуже овчарки. Собака добродушно виляла хвостом. Все были в прекрасном настроении.

— Правда, хорош? — сказал Зигфрид. — Два года. Родословная... — он закатил глаза. — Предок из питомника СС.

Пес продолжал вилять хвостом. Он не был похож на эсесовца. Я погладил его по голове и пошел. Проходя мимо старичка в шезлонге, я поздоровался с ним. Он вежливо опустил петушиные веки.

На пляже действительно яблоку негде было упасть, а перед этим в кафе «У фонтана» мне пришлось отстоять довольно длинную очередь. Я не думал, что выходные дни существуют и для этого вечно праздного города. Однако, побродив среди голых, тяжело ворочающихся тел, я нашел два квадратных метра песка между какой-то воркующей парочкой и лежащим навзничь дочерна загоревшим (явно из местных) юношей в красных плавках. Я спросил его, долго ли он еще будет здесь, и он пообещал присмотреть за вещами. Но я все-таки на всякий случай, сложив одежду в головах, поставил кроссовки там, куда предполагал вытянуть ноги, чтобы никому не пришло в голову занять мое место. Я проплыл до волнореза и немного позагорал там, а когда вернулся, загорелого юноши уже не было рядом с моей одеждой. Я увидел его сидящим где-то впереди и справа тела через три-четыре, а на его месте, положив голову на толстые руки, лежал какой-то коротко стриженный крепыш с богатой татуировкой по очень белой коже: на пояснице у него был изображен поросший лесом берег не то реки, не то озера с приставшей лодкой и двумя мужчинами в ней — один отталкивался от берега веслом; над берегом (уже на спине) — полускрытая кронами деревьев церковь с семью куполами (семь лет), а двое мужчин в лодке, видимо, символизировали побег; над куполами, по лопаткам и до плеч лежали кучевые облака — все это было изображено умело и профессионально (вероятно, художником, за какие-то провинности сидевшим в тюрьме) и напоминало гравюру из дореволюционного журнала. Видно было, что мой новый сосед человек бывалый.

Я сел. Воркующей парочки тоже не было рядом, но на песке под врытым в него красным зонтиком лежала их одежда: наверное, они пошли искупаться. Я достал из кармана джинсов носовой платок, вытер руки. Достал сигареты. Лег на спину, закурил. Лежавший рядом татуированный человек повернул ко мне широкое в оспинах лицо.

— Сигаретки не найдется?

Приподнявшись на локте, протянул ему пачку, дал прикурить. Он затянулся, некоторое время изучающе смотрел на меня, как будто что-то решая. Видимо, решил.

— Дурь нужна? — тихо и хрипло спросил он меня.

— Своей хватает, — сказал я, сделав вид, что не понял.

— План, — сказал он, значительно глядя мне в глаза. — Хорошая трава из Кашгара.

— Ах, это, — сказал я. Сделал вид, что задумался. — Нет, — потом сказал я, — это не то, что мне надо.

— Есть и более серьезные вещи, — сказал он, — для серьезных клиентов. Может быть приличная партия.

— Что за серьезные вещи? — спросил я.

— Ну, иногда это называют шоколадом, — сказал он, — иногда еще как-нибудь. Вообще-то, приготовляется из мака. Понимаешь, что я имею в виду?

— Читал об этом, — сказал я, — только это где-то в Индии или в Китае. Не слышал, чтоб у нас кто-нибудь курил.

— Умные люди делают из него порошок, — сказал он, — если знают, где. Это большие деньги.

— Я не знаю, — сказал я. — Почему бы тебе самому не сделать?

— Меня знают, — сказал он. — На меня сразу выйдут. Поэтому сдаю оптом полуфабрикат. Приезжим. Ты меня не знаешь, я тебя не знаю. Не так много денег, но меньше хлопот.

— Твои связи — не мои связи, — сказал я. — И вообще я за здоровый образ жизни. Я алкоголик.

Он усмехнулся.

— Да я, в общем-то, тоже, — сказал он, — но заработать все хотят. А я слышал, что ты интересуешься.

— Ты ослышался, — сказал я.

— Ну, как знаешь, — он положил голову на руки лицом вниз и затих.

Я бы усмехнулся, но не хотел, чтобы он слышал мой смешок. Снова лег на спину, курил, глядя в безоблачное небо, так, в высь, в пустоту. Было жарко и душно. «Припекает, — подумал я, — зашевелились. Если это, конечно, не инициатива лучшего человека района. Нет, вряд ли он. Ему удобней было бы использовать Зигфрида. Хотя... Кипила знает, что мне известен этот фигурант. Кроме того Зигфрид не стал бы предлагать сырец, ведь Полковой получал от него готовый продукт. Фреди... Ну да, Фреди. Я снова вспомнил тех двух тинэйджеров в Каптаже. Но на что тогда рассчитывает этот недомерок? Знает, что я здесь связан с химфармзаводом, но ему-то от этого что? Нет, это, конечно, провокация Кипилы: если бы я согласился, то тем самым подтвердил бы, что знаю производителя порошка. Но на что Кипила мог рассчитывать в случае моего согласия. Обвинить меня? В чем? Если он предполагает, что я из ленинградского Отдела — а он это предполагает, — то мое согласие это внедрение, ничего больше. Скорей всего, он рассчитывал сесть мне на хвост и так выйти на производителя. Опять на чужом горбу в рай въехать. А дальше? Вход и выход? Снова обрубить концы? Однажды он уже испортил игру ленинградцам. А теперь, если в дело вмешаются другие люди, а они вмешаются, потому что... Потому что Стокгольм... Но ведь Кипила об этом не знает и может опять... Ну да, пристроиться к столичному коллеге, и что там эпизод, здесь целое дело, и он первый парень на деревне. Конечно, сдать здесь двух-трех мелких торговцев, а мне дать уехать ни с чем. Так он упустил светло-серого, который в пансионате, где Зигфрид... где Зигфрид и романтическая шатенка, и книга записей...» Я задремывал под припекающим гальтским солнцем, было хорошо и не хотелось ни о чем думать.

Когда я открыл глаза, моего татуированного соседа уже не было рядом. Я перевернулся на живот, приподнялся на локтях. Достал из кармашка джинсов часы, посмотрел на них. Было шесть часов вечера и народу на пляже значительно убавилось.

Я почувствовал, что проголодался. Я встал, натянул джинсы, надел, не застегивая, рубаху, обулся. Я выпил за столиком у павильона бутылку отвратительно теплого пива, поднялся по каменной лестнице на набережную и пошел по Краснофлотскому проспекту на Абас, собираясь пообедать там в небольшом кафе, где, как и прежде, неплохо кормили.

На многолюдном Абасе, в углу, образованном выступающим вперед Гранд Отелем и примыкающим к нему зданием, на костыле, положенном на цоколи этих домов примостился весь перекореженный пожилой человек, по виду просто старик. На его испитом грязно-сером лице один глаз сидел глубже другого, а ноги были завернуты чуть ли не штопором. Когда-то, после ранения, по лазаретам и госпиталям он прошел хорошую школу морфиниста, после неоднократно лечился, однажды, как он рассказывал, по личному распоряжению самого Попкова в Ленинграде. «Все ни к чему, — говорил старик. — А Попкова потом расстреляли по Ленинградскому Делу». В детстве я часто встречал старика на Кубанке в компании таких же обездоленных, брошенных отечеством калек — он не изменился с тех пор.

Я подошел к нему, поздоровался. Старик долго присматривался ко мне. Я напомнил ему о Кубанке, о мальчишках, таскавших с химфармзавода всякую мелочь, в том числе и шприцы для этих «обрубков».

— А, Прокофьев? — прохрипел старик. — Теперь вспоминаю. Это, у которого отца расстреляли, а потом реабилитировали. Еще улицу хотели назвать, да не назвали. Да, вспоминаю.

Про улицу я слышал впервые.

— Не расстреляли, — сказал я старику. — Умер в тюрьме.

— Ну да, — усмехнулся белыми деснами старик. — Умер от воспаления легких. Такая у них была эпидемия.

Старик и в те годы позволял себе говорить что угодно, называл Сталина Усом и Гуталином и расхваливал расстрелянного Попкова, никто его не трогал. Может быть потому, что у него было много наград и даже ходили слухи, что он герой Советского Союза, но я никогда не видел на его засаленном кителе даже орденской планки. А может быть, его не сажали оттого, что стеснялись заводить дело на инвалида, а может быть, просто в МГБ не узнали о его антисоветских высказываниях, потому что в том надломленном братстве укороченных и убогих не нашлось стукача.

Так или иначе, старик более-менее благополучно дожил до наших дней и теперь сидел одиноко на своем костыле, опершись рукой о другой и не нуждаясь в компании — меня он приветствовал достаточно равнодушно.

Я попытался присесть на цоколь, но он был слишком узкий, я выпрямился и прислонился к рустованной стене. Я спросил старика, как он живет и как перебивается с «ширевом».

— Да мне что? — ответил старик. — Я, когда надо, в Хлудовку захожу — там меня колят. У них распоряжение есть. Я на учете.

Не знаю, врал ли старик или в самом деле есть такие «заслуженные» наркоманы — не стал задумываться об этом. Достал из кармана пачку харьковского анальгина, выдавил одну таблетку, дал старику.

— Попробуй, что это?

Старик повертел таблетку в заскорузлых пальцах, лизнул, как будто прислушался к чему-то, снова лизнул.

— Похоже на морфий, — сказал старик. Еще раз лизнул таблетку. — Точно, Марфуша. Никогда не видел, чтобы в таблетках. Сушняк бывает, а в таблетках не видел. Это что, теперь так делают?

— Не знаю, — сказал я, — может быть, кто-то заштамповал. Сколько надо на дозу?

— Ну, — старик подумал, прикрыл один глаз, тот, что был в глубине, — не знаю. Думаю, если разрезать на четыре части... — он подумал еще. — Да, — сказал он, — четвертинку пополам. День можно проторчать. Молодому, — уточнил он. — А такому как я... Как я был, — поправился старик, — такому, пожалуй четвертинка.

— Это на шприц? — спросил я.

— Да нет, на день, — сказал старик. — Раза три вмазаться.

— Значит, эта таблетка...

— Слона убить можно, — сказал старик.

— Убей, — сказал я.

Старик кивнул, спрятал таблетку в карман клетчатой рубашки. Сделал это довольно равнодушно — может быть, ему и в самом деле делали в больнице уколы.

19

Маленькое кафе за углом «Гранд Отеля» было уже закрыто. Я немножко постоял на Абасе, думая, не зайти ли мне в кафе «У фонтана», но подумал, что там я сегодня уже был, а кроме того сегодняшний вечер не обещал мне никаких занятий, и нужно было скоротать время до ночи, так что я подумал, отчего бы мне не посетить новую достопримечательность — бетонно-стеклянное сооружение, называвшееся рестораном «Гальт». В этом была моя ошибка, но я ее сделал. Чтобы сделать эту ошибку, мне пришлось возвратиться в пансионат — переодеться, а для этого пешком преодолеть немалое пространство, — но я был упорен. Я поднялся по Крутому Спуску, потом по Баязету до Авиационной и пошел по ней мимо Хлудовской больницы и школы, в которой я когда-то учился, в сторону пансионата. Нависшая над изгибом Авиационной терраса, была ограничена высокой стеной из дикого камня, и посредине эта стена прерывалась широкой каменной лестницей, поднимавшейся к асфальтовой площадке, на которой перед трехэтажным с этой стороны зданием школы был поставлен в мое долгое отсутствие новомодный четырехгранный столб, увенчанный бронзовой головой великого писателя. Школа была пуста и безмолвна, и вместе с памятником, отбросившим на асфальт слишком четкую тень, выглядела как безлюдный пейзаж Карло Кары или Магрита, и мне показалось, что я не могу ее вспомнить. Желтое здание было знакомым и чужим, как здание гороно или горздравотдела. Воздуха не было. В тишине я немного постоял перед отсутствующим лицом писателя — мне нечего было ему сказать. Я подумал, что, наверное, должен был бы навестить здесь кого-нибудь из своих учителей, но они были далеки и абстрактны, как памятник, и им мне тоже нечего было сказать. Я постоял, посмотрел на памятник, на школу, пожал плечами. Дальше, налево, возвышалась четырехэтажная Хлудовская больница с бывшей часовней у ближнего торца, я спустился по лестнице и пошел вперед вдоль сходившей на нет стены и дальше, мимо небольшого, тоже безлюдного скверика с твердыми песчаными дорожками и с маленьким, как раковина бассейном, над которым из бронзовой львиной пасти на маленькой гранитной стеле падала в бассейн неиссякаемая прозрачная струя. Все это было и в детстве, было и до меня, и сейчас показалось мне посторонним, как будто здесь никогда не происходило никаких действий. Я подумал, что, наверное, здесь моя любезная хозяйка наполняла гостиничный графин. Покурил в этом скверике.

Дальше по левой стороне улицы не оставалось домов, крутой, заросший густым кустарником склон и немного повыше, за одним из его отрогов, как на немецком гобеленовом коврике, красовался мой затейливый замок на фоне голубоватых гор. Я подумал, что картине не хватает оленя. Вместо него с тополевой аллеи вырулил коричневый «жигуль» и остановился перед замком. Женщина в сером костюме, походкой похожая на хозяйку пансионата, появилась из-за углового столба ажурной решетки и, подойдя к автомобилю, нырнула в него. «Шестерка» дала задний ход, развернулась и снова скрылась за тополями. Кадры немого кино. Подошел. Еще чувствовался в воздухе слабый запах бензина.

Тихий старичок в шезлонге мимикой и жестами «стрельнул» у меня сигарету и, сделав пару затяжек, поспешил вернуть ее мне, пока его не застукала его бдительная спутница жизни. Улыбнулся его хитростям и, сделав знак рукой, пошел с сигаретой за угол к своему входу.

За барьером администратора опять сидел Зигфрид. Его «аристократического» пса не было видно. Мой друг, сказал он, недавно ушел и предупредил, что сегодня вернется поздно. Я взял у него грушу с ключом, кивнул и поднялся в свою светелку. Окно было закрыто, но в комнате было не на много жарче, чем на улице. Все-таки открыл его. Налил из графина минеральной воды, отпил немного. Она выдохлась и была теплой. Присел на край оттоманки, закурил. Волосок не отклеивался от тумбочки, когда я открыл ее. Он по-прежнему оставался на дверце, а от стойки он отклеился раньше, когда кто-то другой открывал ее. Кто это был? Зигфрид или кто-то еще? Вряд ли Зигфрид, потому что он, кажется, совсем недавно сменил хрупкую шатенку, уехавшую с Кипилой. Кто-то другой. Мне не хотелось ни о чем думать, потому что, в общем-то, все было ясно. Ну там, разные мелочи вроде того, откуда этот татуированный «угол», но это было не так уж важно, вообще этот вопрос можно было оставить открытым: он ничего не решал. Так, «шестерка». Зигфрид больше не работает лаборантом, и Кипила ищет ходы. Хочет узнать, кто перерабатывает опий, и хочет узнать, знаю ли это я. Знает ли он о таблетках? Если знает, то мне не скажет. А Зигфрид, я думаю, знает: эти мальчики в Каптаже вспоминали его. И «мумие». «Мумие», и плантация под боком. Но все это никак не касалось художников: ни Торопова, ни Вишнякова, ни Тетерина. Что касается Торопова, то все происшедшее с ним, можно было бы считать недоразумением, случайностью, такой же как утечка бактерий в вентиляционную трубу где-то в Сибири. Так я и подумал, когда Прокофьев сказал мне, что Торопов лечился у доктора. Ведь если Торопов у него лечился, тогда понятно, почему тот тестировал именно его. А дальше... Можно было бы думать, что просто все это попало в чужие руки — можно было бы думать. Но тогда моя идея о Вишнякове была совершенно не состоятельна — ведь он не лечился у доктора. Вообще, по словам его сестры, он просто взбеленился, когда она завела речь о лечении, да и на мое замечание он реагировал, как психопат. Он вовсе не был наркоманом. Покуривал травку? А кто из богемы ее не пробовал? Но ни один наркоман не имеет любимого сорта спиртного.

Теперь я знал, почему он был так разъярен. Не потому, что он не был настоящим наркоманом, хотя и не был, а потому, что и его сестра, и я навязывали ему один и тот же вариант. Он сказал своей подруге, что они не заставят его работать на них. Конечно же, «они», потому что у него побывал еще и светло-серый, который до этого побывал у его сестры.

— Не было ни гроша, да вдруг алтын, — сказала она мне тогда по телефону. — Вдруг один за другим появляются одинаковые коллекционеры, молодые, спортивные...

— Опишите мне его, — попросил я ее тогда.

— Я ж говорю, одинаковые, — сказала Ольга. — Вашего роста, в вашем костюме, ваш цвет волос.

Хотели заставить его работать на них. Нет, этого «принца» не заставишь. А Тетерин, конечно, работает, потому что он не может не работать. Он сиволапый. Художник, в общем-то, не белоручка — у него могут быть сивые лапы, но у художника не может быть сиволапого бреда — он и в бреду художник.

«Одна больница, другая», — сказал мне Стешин. Теперь я понимал, то чего не понял тогда, и понимал, почему он поверил мне именно после того, как я не понял его. Потому, что увидел, что я не имею никакого отношения к больницам. Если бы я успел с ним тогда поговорить...

Я погасил сигарету, разделся, залез в ванну. Прохладный душ смыл с меня пот и песок. Я вытерся досуха, надел свежую рубашку, брюки, положил в карман носовой платок. Долго выбирал галстук. «Забавно, — думал я, — можно пойти в джинсах на симфонический концерт, — видел там таких, — а в какой-то кабак (пусть по местным понятиям и шикарный) надо являться, как на дипломатический раут. Я взял упаковку таблеток из кармана полосатой рубашки, глубоко засунул ее в носок, а ту, что была в тумбочке положил в карман рубашки, той, что на себе. Надел пиджак, положил во внутренний карман бумажник, в другой — удостоверение. Поправил платочек в нагрудном кармане. «Comme il faut» — сказал я себе.

Я спустился вниз. Зигфрид за барьером открывал бутылку пива.

— Не хотите? — он качнул бутылку в мою сторону.

— Спасибо, — сказал я. — Вам здесь сидеть, а я иду туда, где громкая музыка и будут поить и кормить. Кстати, как там кухня? Я имею в виду ресторан «Гальт».

— Ничего «коробка», — Зигфрид утвердительно кивнул. — Я советую тамошнее сациви. Пальчики оближете. Очень рекомендую.

«Значит, много чеснока», — подумал я, но ничего не сказал. Я ведь просто так спросил, из вежливости. Я сдал свою грушу и вышел, как раз во время, чтобы попрощаться со старичком, которого его полная подруга уводила к дверям ротонды.

Оба этажа круглой стеклянной коробки (над террасой и под ней) светились изнутри неярким светом — снаружи было еще светло. Расчерченная белыми полосами бетонная площадка была почти вся занята автомобилями — я подумал, что ГАИ в городе Гальте не слишком строга к подвыпившим водителям. Сверху доносилась танцевальная музыка, но на террасе было мало народу — отечественные прожигатели жизни считают, что шикарней кутить в помещении. Однако вход в ресторан был с первого этажа, а на террасу можно было пройти только через зал. Чисто выбритый в красной куртке швейцар был похож, скорей, на киношного боя, чем на швейцара, и мне было непонятно, зачем он здесь, не выражая никакого почтения, торчит в проходе между стеклянных секций. Во времена моей юности швейцары были почтительны и респектабельны в своих черных, расшитых галунами мундирах, в таких же фуражках и с окладистыми бородами — говорили, что последнее было непременным условием для получения швейцарского места. Впрочем, и стояли они тогда не в таких сомнительных проходах, а в дубовых с зеркальными стеклами дверях. Правда, мне в те годы приходилось любоваться на них только снаружи. Я вздохнул, прошел мимо равнодушного «боя» и поднялся по широкой, состоящей из отдельных бетонных плит лестнице на второй этаж. Посреди огромного зала концентрически закруглялась украшенная разноцветными фонарями стена. Там, внутри, вероятно была кухня, а с этой стороны, вдоль стены проходила ярко-красная с хромированным верхом стойка буфета с непременной выставкой иностранных бутылок за ней. На фоне этих бутылок две довольно миловидные молодые буфетчицы отбивались от осаждавшей толпы. Меня удивило, как много даже и в этот час там было народу, однако особенного оживления среди персонала я не заметил. Два официанта у квадратной колонны болтали, не обращая внимания на призывные жесты приподнявшегося над столом толстяка, с которым были еще две перезрелые дамы; еще один бездельничал, опершись обоими локтями о стойку буфета, и между столиками с видом надсмотрщика разгуливал массивный детина в смокинге, очевидно, метрдотель. Какой-то тип в полосатой жилетке и в бабочке вырос рядом со мной, чтобы сообщить мне, что свободных мест в зале нет.

— Устраивает, — сказал я и сунул ему в руку пятерку. — Принеси мне на террасу рюмку коньяку и меню, а там посмотрим.

Малый сразу стал приветлив и сказал, что я могу занимать на террасе любой столик, а он меня мигом обслужит.

Вид с террасы был богат и разнообразен. Я вспомнил вялую «кардиограмму» ленинградских крыш из окна башни, да темный силуэт ангела без креста. Здесь на крутых склонах всех оттенков зеленого, тонущие в купах деревьев, украшенные башенками-фонариками, мансардами, мезонинами и ротондами без всякого стиля и порядка прятались разноцветные особнячки; мерцали за темными пирамидами туи длинные конструктивистские корпуса из желтого песчаника с надстроенными сталинскими балюстрадами, но и это отсюда не раздражало. Однако сейчас этот пейзаж, как перепроявленный снимок быстро темнел и растворялся в наступающей темноте, а вдоль края террасы пробежала и засветилась натянутая гирлянда электрических лампочек. Пейзаж утонул.

Я допил свой коньяк, и официант принес мне салат из крабов и бутылку белого вина. Затем был суп из креветок и жаренная форель, и я ждал рекомендованного Зигфридом цыпленка. Здесь было мало народу и хорошо было сидеть одному, сибаритствовать и глядеть на рассыпанные в темноте по склонам огни.

У сытого человека — сытые мысли: я только усмехнулся, вспомнив разговор с татуированным крепышом. «Шоколад, — лениво сказал я, — теперь это так называется? Ну что ж, шоколад, так шоколад. А Кипила ищет химика и хочет, чтобы я ему его нашел. И для этого подсовывает мне такую наживку. Поздно, Кипила. Я уже сам нашел, кого надо. Шоколад, мумие... А может быть, дело и не в химике, может быть, это Маджид проверяет меня, — подумал я. — Но что можно проверить таким способом? Он должен понимать, что кем бы я ни был, я не стал бы связываться с первым попавшимся уголовником. Никто бы не стал: любому было бы ясно, что это провокация. Нет, это не Маджид, — подумал я. — Маджид проверил бы меня через Зигфрида, на которого я сослался, и, возможно, проверил. Если проверил и убедился, что Зигфрид меня к нему не направлял, просто вернет мне деньги и скажет, что не смог достать мумие. А может быть, и в самом деле достанет мумие. Настоящее мумие. Что ж, тогда он хорошо посмеется. Ладно, — подумал я, — как там с Маджидом, неизвестно, но этот урка, наверное, все-таки не от него. Это Кипила проверяет, есть ли у меня возможность переработать сырец. Ну да, он хочет выяснить, все ли еще здесь существует такая возможность. Предположил, что я это знаю, и решил проверить? Ну, допустим, я это знаю, что с того? Ему-то ничего не обломится. Нет, это, конечно, не Маджид. А Маджид сам по себе. И если он не связался с Зигфридом... Что ж, посмотрим, что он для меня приготовит. Только вот место...» Там, в каменной стенке пещеры, была естественная ниша, высотой примерно, как нормальных размеров гроб, и такой же примерно глубины, и в верхней ее части еще углубление, немного покатое, так что камень, которым мы когда-то привалили коробку, пришлось подпереть другим. Мы хорошо замаскировали тогда наш тайник, художественно замазали его землей и мхом заткнули все щели, он должен был там прижиться, этот мох. Я спокойно думал об этом. Прокофьев пропадал где-то по своим курортным делам, а вообще-то, я, пожалуй, просто оттягивал вопросы, которые мог бы ему задать.

Я так же равнодушно думал о том, что волосок на тумбочке был оторван. Если я его наклеил, значит я это предполагал, и нечему было удивляться. Конечно же, меня проверяли и проверяли по всем направлениям. Это ничего никому не давало, потому что с моей стороны все было чисто, и хранившаяся там заштампованная упаковка таблеток содержала настоящий анальгин. Единственный след, который мог взять добродушный питомец СС, была моя поездка в Учкен, но, опять-таки, если Зигфрид не связался с Маджидом... Бутылка вина начинала действовать, но «полосатый» принес цыпленка, и я заказал вторую.

Проходившая мимо столика шатенка, уронила свою сумочку, и я наклонился, чтобы ее поднять. Я оказался очень галантным кавалером. Во всяком случае, она так сказала. Она переминалась с ноги на ногу в своих золоченых босоножках, и я подумал, почему бы не пригласить ее к столу. Я не путал ее с Ассолью, но она сказала, что ее зовут Альбина. Она еще немного помялась и на мой вопрос сказала, что она, вообще-то, здесь не одна. Ее подругу звали Светланой, я и ее пригласил. Не Ассоль, так Альбина, я не был уверен, что это ее настоящее имя, но не стал настаивать. Она была ладненькой и ловкой, и с ней было хорошо танцевать. Это был определенный, специфически курортный тип — не профессионалки, тем более, что им и некуда было бы пригласить клиента, если бы они зарабатывали этим деньги, — такие просто прилипают к изголодавшимся курортникам, чаще на пляже или в парке, на каком-нибудь из местных дансингов, а иногда прямо в ресторане, и все это довольно невинно, расплачиваясь за кусочек красивой жизни только танцами, а дальше — по обстоятельствам: или, свести знакомство на нет, или, — если партнер уж слишком настойчив, — «Куда это Света запропастилась?» А Свету еще раньше дружок пригласил танцевать и после танца незаметно увел из зала. Обычно они ходят парами, зная, что и приезжие прожигатели жизни охотней идут на приключения в компании. Я не был против: Альбина и Светлана — это сочетание показалось мне забавным. Я по очереди танцевал с одной и с другой, а они — видимо, профессиональная этика — последовательно отказывали всем подходившим, хоть я и не возражал. Девушки со своим южным выговором плели какие-то глупости, какие-то легкие, вполне допустимые непристойности, а я угощал их шампанским, мороженым и шоколадом, я не путал его с мумие. Вообще у меня не было никаких планов на сегодняшний вечер — я вел курортную жизнь.

Эти две шатенки подпирали меня слева и справа, когда я, щедро расплатившись с официантом, покидал ресторан. Протиснувшись между одинаковыми глянцевыми автомобилями, мы пересекли площадку и с бетонного поребрика шагнули в густой и высокий кустарник.

Тропинок здесь не было, и мы, цепляясь за кусты и перекликаясь, скатились по крутому склону до огибавшей гору мощеной пешеходной дорожки, огражденной с другой стороны парапетом из дикого камня. Но здесь я уже был один. Слева от дорожки, на залитом холодным светом склоне, по которому я спустился, луна прорыла глубокие, черные пещеры, сверху доносилась неестественно громкая здесь музыка из невидимого ресторана, а голоса моих спутниц затерялись в кустарнике на холме. Подождав их с минуту, я закурил и пошел по дорожке вдоль подножья горы туда, где, как я знал еще с детства, спускалась от этой дорожки по горе недлинная лестница из отесанных каменных глыб. Там, дальше, среди фруктовых садов Армянского Нью-Йорка, еще вниз уходила мощеная булыжником улица, название которой я забыл. Я спустился по лестнице и остановился на твердом булыжнике, залитом лунным светом. Отсюда, уменьшаясь, уходили нависшие над белыми в лунных пятнах стенами темные деревья садов. Этот белый под черным звездным небом коридор кончался ничем, как будто там, в его конце повесили такой же черный с яркими звездами занавес. «И темнота была черней тех ног, и слиться с чернотою он не мог», — вспомнилось мне, потому что там, в конце этой улицы, отбросив на сверкающий булыжник три четкие тени, стояли три четкие тени. Тема «может ли тень отбрасывать тень» часто бывала предметом моих размышлений, но не сейчас. Вечер был прекрасен и полон поэзии. Светила луна, и моя собственная тень, упавшая наискосок, была просто тенью. Но ресторанная музыка смолкла, и голоса затерялись на склоне. Голоса двух темных шатенок с местным выговором. Я не путал их с Асолью, и они были мне не нужны. Я просто вышел с ними из ресторана, и они привели меня туда, куда им сказали меня привести. А здесь меня ждали три тени, наверное, я был им нужен.

Трое это не много, и я шагнул им навстречу и зашагал по твердому и не слишком скользкому булыжнику вниз. Я знал, что мне делать, и был уверен в себе. Сигарета еще дымилась между моих пальцев, я не стал выбрасывать ее. Я еще затянулся, прежде чем послать мая-гири — такой японский удар: вы поднимаете ногу на уровень колена другой ноги и резко выбрасываете ее подошвой вперед. Все это немного сложнее и состоит из нескольких движений, но гораздо дольше описывать, чем показать. Показ не удался.

В разных иностранных фильмах, кажется, даже в «трофейных», я помню, любили показывать, как в самый неподходящий момент какой-нибудь комический персонаж, шлепается на землю, подскользнувшись... на банановой корке. В нашем кино такой кадр ни за что б не прошел, потому что любому было бы ясно, что кожуру подложили специально для этого комического кадра. В нашей стране, из всех экзотических фруктов самый популярный и самый недоступный — этот самый банан, и когда их где-нибудь, всегда неожиданно, начинают продавать (на советском жаргоне «давать»), выстраивается очередь на целый квартал, и публика готова часами стоять, чтобы получить одну гроздь «в одни руки». Я, в общем-то, равнодушен к этому мучнистому фрукту, но и мне как-то пришлось наблюдать и услышать в очереди прямо-таки зощенковский диалог, потому что какая-то почтенная дама с верещавшей и не желавшей ничего знать обезьянкой попросила продать ей пару бананов без очереди, но какой-то маленький и справедливый пенсионер стал ругаться, требуя, чтоб дама «стояла», «а то сейчас все с обезьянками придут, и что, всем без очереди?» О чем тут рассказывать, и так всем известно, что банан почти такая же редкость у нас, как обезьянка, но, видимо, их сегодня (бананы, а не обезьян) где-то «давали». И вот благодаря этому исключительному случаю я теперь не то, что подскользнулся, я со своим мая-гири прямо-таки прокатился на брошенном кем-то ошметке. Я прокатился на нем и всей своей тяжестью грохнулся на гладкий булыжник, и искры от моей сигареты рассыпались вокруг меня. Я больно ушибся спиной и локтем правой руки, но у меня не было времени охнуть: я увидел тяжелую тень, летящую мне в лицо, — и снова искры. И опять не дали передохнуть, сразу же пудовой гирей ухнули в бок. Я извернулся и попытался захватить чью-то ногу, но только слегка ослабил удар, а сзади кто-то въехал мне под лопатку, и опять удар носком ботинка в скулу, и искры, искры... Я вспомнил тот вечер и крик: «Убейте меня, я не хочу больше жить». Я вспомнил тот крик, просто вспомнил искры в черноте за воротами нашего двора и этот крик, просто увидел и услышал, и... Нет, никаких ассоциаций — просто вспомнил. Я увидел полную луну, ее заслонила нагнувшаяся надо мной плотная тень, она сунула руку под мой пиджак, к внутреннему карману.

— Где она? — хрипло выдохнула наклонившаяся надо мной рожа.

Я захватил руку и бросил его через себя. Видимо, он сильно ушибся, потому что я услышал его матерщину. И сейчас же снова мне в бок воткнулся чей-то ботинок, и еще и еще — меня молотили, и мне казалось, что это не кончится никогда. А потом снова раздался крик, но уже не в моей голове и не тот, а реальный, многосложный крик на армянском языке. Я не знаю армянского языка, но эти слова я знаю: их знает каждый южанин — армянин матерился. Я поднял голову: напавшие на меня трое (или это я на них напал?) убегали вверх, туда, откуда я пришел, а надо мной стоял огромный, широкоплечий и длиннорукий человек, в одной руке он держал топор.

— Вставай, — сказал этот человек и протянул мне другую руку.

Я уцепился за его жесткую клешню и, кряхтя, поднялся.

— Ты кто? — спросил он, и даже в этих двух словах прозвучал очень сильный акцент.

Когда я встал, он показался мне не таким большим, каким виделся снизу: просто был могучим и очень широким в плечах.

— Ты кто?

— Роберт, — сказал я. — Здесь в командировке.

— Зайдем, — сказал он, — почистись, отдохни. Меня Размик зовут. — Почему они напали на тебя? — спросил он, когда мы присели за врытый в землю столик на врытые в землю скамейки в садике перед сложенным из дикого камня строением. Молодая армянка с чудными, как звезды, очами появилась и стала в дверях. Армянка была толстая, в каком-то свободном балахоне, просто с чудными, как звезды, очами.

— Анджела, — сказал Размик, а дальше все было по-армянски, и я опять ничего не понял, но Анджела, если это было имя, исчезла в глубине дома, а Размик снова спросил меня. — Почему напали? Ты что-нибудь должен? Может быть, проиграл?

— Нет, — сказал я, — ничего не проиграл. Не знаю, кто эти ребята, — я рассказал ему, как поужинал в ресторане, и про двух ресторанных шатенок. — Может быть, хотели ограбить? — сказал я. — Эти две заманили сюда специально. Может быть, так?

— Нет, — сказал он. — Альбину и Светлану я не знаю. Наверное, их не так зовут. Этих знаю.

Анджела принесла бутылку белого вина, видимо, домашнего, потому что бутылка была из-под чего-то другого, два мокрых, только что вымытых стакана и хотела уйти, но Размик заставил меня снять пиджак и отдал ей его, и она ушла с ним в дом.

— Эту шваль знаю, — сказал Размик, — они меня боятся.

— Это я видел, — сказал я.

— Этот широкий, — сказал Размик. — Нигер называется. Наверное, потому, что загар не пристает. Он долги выбивает. Карточные или шахматные.

— И такие бывают?

— Очень бывают. Иногда такая крупная игра идет. А здесь есть один грек. Мастер спорта. Мог бы гроссмейстером быть. Я лично с ним играл. Проиграл. Но мы не на деньги играли. Он со мной на деньги играть не станет. А этот Нигер, он несколько раз сидел, но свои его презирают. Потому что он с майором связался. Майор ему всякие темные дела поручает. Так говорят. Потому что Нигера все боятся.

— Ты же не испугался.

— У меня много братьев, — сказал Размик. — Меня никто не тронет.

— Он мне сегодня наркотики предлагал, — сказал я.

— А ты?

— Я отказался.

— Почему именно тебе?

— Может быть, потому, что я в командировке на химфармзаводе.

— Понятно. Майор хочет дело сделать. Крупную птицу трогать не хочет. Золотые яйца. Решил тебя подставить. А ты не купился. Но этого мало, чтоб на тебя напасть. Ты что-то не договариваешь. Ну ладно, — сказал он, — не хочешь — не говори, — Размик налил в стаканы вина, — выпей вина — успокаивает.

Я отпил вина. Хорошего, молодого, с каким-то знакомым, прохладным привкусом, которого я не мог определить.

— А кто крупная птица? — спросил я.

— Зачем тебе? — сказал Размик. — Ты уедешь. Зачем тебе эти дела? Может быть, ты с проверкой здесь?

— Да нет, — сказал я, — просто оформляю заказ. Из министерства.

— Не путайся в это, — сказал Размик. — Такой криминал!

Анджела принесла мне почищенный пиджак. Он был немного влажный.

— Не связывайся с ними, — сказал мне Размик на прощанье. Правильно, что отказался. Если б не отказался, могло хуже быть.

Но я и сам это понимал, а, в общем-то, может быть, за худшим я и приехал.

20

Я спустился по неровному, изрытому лунным светом булыжнику до конца улицы. Дальше уже ничего не было кроме идущей в обе стороны невысокой, примерно в человеческий рост, каменной стены с нависшими темными кронами над ней, и асфальтированной дороги в сторону Первой Колонии. С той стороны дорога была ограждена бетонным, выкрашенным белой краской парапетом, потому что справа начинался очередной склон. Я перешел дорогу и остановился на краю обрыва над парапетом. Впереди, беспорядочно разбросанные в темноте, слабо тлели, сгущаясь по мере отдаления огоньки расположенных на невидимых склонах особняков; справа, далеко, над одним из склонов над освещенными верхушками деревьев вырастали две чешуйчатые башни театра, еще дальше и немного левее расплывшиеся буквы над летним кафе, отсвечивающие на его натянутый тент, между кафе и театром, уже в абсолютной черноте рваная паутина фонарей сходилась из этой черноты к ярко освещенному центру, где на нервной, неоновой свастике перекошенного перекрестка сверкал и переливался беспорядочными огнями Абас. И отсюда, из глухой темноты и тишины казалось, что там, в грохочущей, лязгающей, отчаянно свингующей музыке, бездумно празднует, беснуется и пляшет карнавал.

Я стал спускаться по склону, и город исчез из моих глаз, заменившись уже абсолютной чернотой впереди, но с моей стороны поросший травою склон, отливал голубоватым светом, и мне не приходилось нащупывать почву, чтобы поставить ногу. Я спустился по скользкой траве, до петляющей по склону тропинки и тогда пошел по ней вниз, пока не разглядел невысокую, погнутую ограду с уцелевшими кое-где заостренными пиками железных прутьев. Когда-то, во времена моего детства эта ограда была голубой, но краска впитала в себя пыль десятилетий, и сейчас решетка, черная и четкая, как рисунок пером была хорошо видна на фоне посеребренных кустов. Ощупывая рукой влажное железо, я пошел вдоль ограды, приглядываясь к испещренным лунной рябью памятникам и крестам. Где-нибудь здесь среди покореженных секций решетки должен был быть пролом — не мог же не быть. Через десяток шагов я нашел его и, балансируя в черно-голубом бурьяне среди осевших плит, пробрался до ближайшей дорожки. Здесь, на кладбище было намного светлей, чем на склоне, и памятники, могильные ограды, навалившиеся на них кусты были, как в воду погружены в лунный свет. Над оградами и кустами я медленно поплыл по дорожке, скользя отрешенным взглядом по невысоким стелам с именами и датами, иногда какой-нибудь трогательной надписью на них. Старым золотом по черному немецкий готический шрифт. И на белом по-русски «И не препятствуйте детям приходить ко мне, ибо их есть Царствие Небесное.» И голубая полынь. Это было на той стороне. Я мог найти здесь известное по памяти место. Только по памяти, потому что в детстве, когда это был еще не я, я приходил сюда не один, и оно (место, кладбище, детство?) не имело ко мне отношения. Я нашел это место, хоть и не искал. Я не был уверен, потому что и тогда меня (было ли это?) приводили сюда не часто, может быть, раза три, и сейчас я здесь оказался случайно, но я подошел к этой могиле и наклонился совсем близко, чтобы прочесть немецкие и русские источенные темными потеками письмена. Имя и годы — от и до...

Я знал (только знал), что это могила бабки Прокофьева, матери его матери. Мать, которая когда-то приводила его сюда, была позже (он лежал в это время в больнице) похоронена на другом кладбище — его больше нет. Город, стесненный горами, густел и разрастался внутри себя, обступая свое кладбище со всех сторон. Современная жизнь и прогресс окружили покойников и выжили их из могил. Теперь там живые. Все мертвые — мертвы, и здесь, где жизнь ограничена смертью, они принадлежат мертвецам. Где-то на новой окраине было новое кладбище для новых мертвых, для тех, кто еще имеет живых. Я присел на плиту, закурил. Сидел здесь, думал о том, что, наверное, мне для приличия полагалось бы в этом городе кого-нибудь навестить, но было некого: не было кладбища, не было матери, была бабка. Чужая бабка, которую я не знал. Памятники, стелы, кресты. Стершиеся надписи в лунном свете. «Был ли ты счастлив, прохожий? Я был. Проходи, не задерживайся.» Я встал, пошел по дорожке к выходу, глядя на раковины и плиты. Под ними для меня не было покойников, не было праха. Были черные, когда-то голубые, ограды, мраморные, когда-то белые, кресты, иногда попадались бывшие ангелы на треснувших, каменных плитах, но здесь не было Сталина и Карацупы и сварной тумбы с пропеллером тоже не было. Это было чужое кладбище, не мое.

Я нашел еще одну выломанную секцию в ограде. Ворота были заперты железной цепью с приржавевшим амбарным замком — у обитателей этого кладбища, в городе не осталось родни. Можно было удивиться, как оно вообще до сих пор сохранилось, но мне не хотелось сейчас удивляться. Я поискал в карманах солнечные очки, чтобы надеть их, когда выйду на неоновый свет, и почувствовал, как сильно саднит рассеченная скула, а потом стал чувствовать боль там и там, в левом боку и в пояснице и в разбитом бедре. Я вспомнил о таблетках, снимающих боль, но подумал, что не знаю безопасной дозы. Решил, что лучше добавить спиртного.

Я спустился каменистой дорогой до Новогреческого переулка (бывшего Новогреческого, потому что теперь он назывался улицей какого-то Рябова) и по нему до площади, названия которой я не знал, но помнил, что здесь когда-то стоял один из памятников Великому Вождю, который (надо же было придумать!) покрасили тогда голубым. Сейчас его не было: ни голубого, ни бронзового, ни глиняного, ни живого, и некому было поклоняться. По противоположной стороне, загибаясь по площади полукругом, шла высокая неровно оштукатуренная стена завода «Минрозлив» с крашенными черным воротами и слабо светящейся проходной, направо металлическая конструкция с портретами лучших людей открывала (или венчала собой) бывший проспект Сталина, проспект Мира. Я обошел это сооружение, посмотрел на подсвеченные портреты героев, усмехнулся Кипиле. Я подумал, что, возможно, мне будет нужен наган. Пошел вдоль бульвара, пышного и благоухающего, как поезд гробов.

На Абасе не было карнавала, но праздник не прекращался здесь никогда: в общем невнятном и бестолковом гудении прорывалась музыка из портативных приемников и смех и отдельные выкрики, и неоновые блики перебегали по озабоченным, ищущим лицам, — как будто все сразу потеряли друг друга и вдруг увидели и пробиваются друг к другу в толпе. Я здесь никого не терял, и мне некого было искать. Я надел очки, и все вместе с лицами стало темно-лиловым.

Стараясь не натыкаться и петляя в толпе, я с трудом пробрался к проему в невысокой живой изгороди, отделяющей четырехугольную впадину от толпы. Спустился в кафе, где примитивная музыка заглушала и шум горной речки за бетонным парапетом внизу, и гул голосов, который, наверное, был сейчас громче, чем днем, потому что под зонтами не было ни одного свободного места. Но очередь у стойки была, и я, простояв, как мне показалось, бесконечную вечность, взял там бутылку армянского коньяку и бокал и, пройдя в центр заведения к фонтану, присел на бордюр. Может быть, кто-нибудь и посмотрел на меня, но, в основном, все были заняты в своих компаниях друг другом, и мне тоже не было дела до них. Драка, даже неудачная драка, не особенно расстроила бы меня, и дело было не в ней. Я гадал в ресторане, откуда исходит проверка, кто подослал ко мне этого татуированного крепыша. Волосок был сорван, но тогда и это еще ни о чем не говорило. Теперь, после драки, я знал: ни Маджид, ни Кипила, ни Зигфрид были здесь не при чем. Было другое, то, в чем я до сих пор не хотел себе признаваться. Моя навязчивая, казавшаяся мне до сих пор кощунственной мысль не была кощунственной мыслью — это была мысль о кощунстве. Была звездная ночь, такая же, как сейчас, но ни одно окно не светилось тогда во дворе. Мы с Прокофьевым, бесшумно пробираясь под белеющими в темноте стенами, ночными безлюдными улицами вернулись домой. Прокофьев, развернув промасленную тряпку, положил мне на колени тяжелый, вороненый наган. Я взял его, он влился в мою руку ощутимой, убедительной силой, легко защелкал, поворачиваясь, барабан, пустые черные гнезда заворожили меня. Я долго держал его в руке. Школа, Кипила, Робин Гуд, наши детские мечты о возмездии...

Какой-то абрек в милицейском мундире подошел и остановился напротив меня. Я поднял ему навстречу бокал, залпом выпил его. Он что-то строго сказал, но за грохотом музыки я не услышал слов.

— Все вопросы к Кипиле, — ответил я.

Его рот открывался и закрывался, но я даже не пытался услышать.

— Он первый в деревне, — сказал я, — в классе он был последним.

Он снова заговорил. Мне показалось это длинной цитатой из какой-то современной пьесы, может быть, Беккета. Потом он кончил цитировать, отвернулся, заложил руки за спину и не спеша пошел в сторону стойки и оттуда к ступенькам. Диалога не получилось, я заткнул бутылку полиэтиленовой пробкой и отправился следом за ним.

Путь в гору по темным улицам оказался на этот раз трудным и долгим, и время от времени я останавливался, чтобы отпить из горлышка коньяку. Я шел по Крутому спуску и по Баязету и по Авиационной, равнодушно мимо двух каменных тумб, заменявших ворота в наш двор, мимо школы и Хлудовской больницы. Наконец я остановился, как рыцарь, оторвавший от губ свой рожок, перед стенами темного замка. Я стоял, как рыцарь, покачиваясь после долгой дороги. Замок спал. Сунув бутылку в карман пиджака, я обошел его, и, поднявшись по ступенькам, вошел в подъезд.

После уличной темноты свет за остекленным барьером показался мне слишком ярким — я забыл надеть перед входом снятые по пути очки. Кузина Зигфрида, откинувшись на спинку жесткого стула, округлила глаза.

— Что с вами! — воскликнула она. — Кто вас так? Вас ограбили?

— Мужья и братья обманутых красавиц, объединившись, намяли мне бока.

— Вы меня разочаровали, — сказала она с игривой суровостью. А может быть, с суровой игривостью. Во всяком случае, в одном было что-то от другого, и во всяком случае, я понял бы, что шатенка не окончательно потеряна для меня, если бы вообще хотел что-нибудь понимать, но сейчас я только охнул и ухватился за бок, на что она очень участливо спросила, не подняться ли ей со мной сделать компресс.

— Как приятно быть раненым, — усмехнулся я, пересилив себя. — Не верьте таким, как я. Это я специально, чтобы вызвать сострадание. Это способ обольщения — мужчины коварны.

Мне в самом деле было очень плохо, и я не хотел, чтобы еще она стала досаждать мне своими хлопотами.

«Не вышло ничего, — сказал я, поднявшись к себе, — ни союза трех сердец, ни блестящей победы, только длинная цитата из Беккета в «сцене у фонтана».

Я, не раздеваясь, повалился на диван и до подбородка натянул на себя покрывало. Меня знобило.

...Тонкий, как будто нарисованный по черному прерывистой желтой линией контур, обозначивший дверь. Его залило желтым светом, и черный силуэт появился в прямоугольнике — он шагнул. Дверь закрылась, я услышал, как он тихо прокрался по мягкому ковру. В темноте я не видел тени, но слышал ее. Тяжело и хрипло вздохнул диван, тень Прокофьева шепотом окликнула меня оттуда, но я не отозвался.

22

Мне не хотелось просыпаться, и несколько раз я пытался заставить себя заснуть, но получался не сон, а так, какое-то полуобморочное существование в духоте, потому что я натягивал на голову покрывало. Я обливался потом не то от похмелья, не то от жары, и мне никак не удавалось устроиться, чтобы не лечь на ушибленное место. Наконец я вылез из-под покрывала, подтянулся на подушки и полусидя закурил.

Видимо, мне все-таки удавалось иногда засыпать, потому что я не слышал, как ушел Прокофьев. Я взял стоявшую на полу бутылку и отпил немного коньяку. Сидел, курил. Потом встал, проковылял в ванную. Все тело болело и было в синяках, но лицо не очень пострадало, только заплыл правый глаз от первого удара чьим-то ботинком. Я попытался подмигнуть своему отражению и, засмеявшись, когда это не получилось, охнул от острой боли под лопаткой.

Холодный душ немного оживил меня. Я побрился, слева на подбородке тоже была ссадина. Я осмотрел свой светло-серый костюм, — он пострадал меньше, чем я. Другой такой же висел на плечиках в шкафу, но я пока не стал его трогать. Подумал, что он может мне еще пригодиться. Надел тот же, только влажным полотенцем пришлось почистить рукав и правую фалду. Хорошо было бы погладить брюки, но здесь некому было этим заниматься. Рассовал по карманам бумажник, документы, сигареты, носовые платки, анальгин. Спустился вниз. Пожилая дама сидела за перегородкой, она не сказала мне никакого комплимента. Сдал ей ключ.

В кафе «У фонтана» я выпил две чашки кофе и попытался съесть яичницу, но ничего у меня не получилось. Я почувствовал, что еще надо выпить. Выпил у стойки рюмку коньяку и, перейдя Абас, пошел вверх по Партизанскому проспекту, вдоль галереи лавочек, пока не нашел одну галантерейную. Я попросил дать мне набор косметических теней, и продавец с удивлением поднял голову, но, посмотрев на меня, понял, что я имею в виду.

— Так есть грим, — сказал он, — это лучше.

— Давайте грим, — сказал я, — действительно, лучше.

Я долго работал над своим лицом. Синяки под глазом и на подбородке были теперь не слишком заметны, но мне показалось, что я стал похож на хорошо подготовленного к похоронам покойника. С этим было ничего не поделать. Я надел темные очки и вышел из лавочки на заполненный пестрой, разноголосой толпой проспект.

Метров пятьсот от Абаса до вокзала, это было одно из самых людных мест в городе — Гальтский Бродвей. Разноцветные зонтики и воздушные шары, шляпы таких фасонов и расцветок, которые только здесь женщины могли себе позволить, а ниже обнажено все, что считается приличным обнажать. Меня это уже не раздражало, но угнетало, видимо, я еще не достиг нужной кондиции. Сделав несколько неуклюжих маневров в этой толпе, я оказался у подножия широкой лестницы, прерывающей галерею. Я поднялся по ней на протянувшуюся под горой над проспектом террасу и повернул налево, в кафе, которое заметил здесь в день приезда. Модерняшка с ячеистой крышей на металлических штангах, пластиковые столики и стулья и такая же стойка в конце. Еще был музыкальный автомат, у которого несколько подростков спорили за право на шлягер. Народу было достаточно, но пара свободных столиков все же была. Оба у самого входа: почему-то советская публика предпочитает забиться поглубже. Я думал, что здесь самообслуживание, но ко мне подошла официантка и указала на один из этих столиков. Выпив еще одну рюмку коньяку, я наконец смог поесть и подумать.

Спасший меня вчера Размик не рассказал мне ничего нового, только подтвердил мои подозрения на счет татауированного коротышки. Теперь я понимал, что это не Маджид, потому что Маджид не стал бы искать у меня упаковку харьковского анальгина. Мне уже приходило в голову, что это мог быть Кипила, потому что я ни с кем больше не разговаривал о Полковом, но мне было интересно, за кого они меня здесь принимают, и, опять же, зачем им нужна эта упаковка, ничтожная часть того, что там было. Разве директор не мог допустить, что я просто для своих нужд стянул у него пачку лекарства? Конечно, если б я выпил такую таблетку, последствия были бы непредсказуемы, и это могло оправдать его беспокойство. Труп человека, умершего от передозировки и найденная при нем упаковка заштампованного в таблетки морфина... Учитывая то обстоятельство, что покойник был командирован именно на этот завод, происшествие повлекло бы за собой серьезное расследование. Пожалуй, не помогла бы и дружба с лучшим человеком района.

«Стоп, — сказал я себе, — ты в этом уверен?»

Я задумался на эту тему, и пришел к предположению, что если бы расследование опять проводил мой одноклассник, то никакой упаковки, по всей вероятности, при покойнике б не оказалось. Я подумал, что его толерантность в отношении Зигфрида вполне объяснима, несмотря на то, что тот все так же надувал своих друзей, снабжая гальтских подростков «анальгином», к которому он, видимо, по-прежнему имеет доступ. Нет, неуклюжая провокация на пляже вовсе не была попыткой сесть мне на хвост. Кипила понял, что мне известно о переработке левого опия, и хотел узнать, как я воспользуюсь полученной информацией, то есть не захочу ли ли я войти в долю и получать дивиденды. А когда я не клюнул на соблазнительное предложение, они попытались отобрать у меня улику. Да, Кипила, директор, Зигфрид — все это одна шайка, и Зигфрид был одним из звеньев этой цепочки. Для дополнительной конспирации. Через него директор осуществлял связь с Ленинградом: с Полковым, который там передавал наркотики светло-серому, впрочем, тот и сам, как мне рассказал следователь, побывал здесь. Разумеется, Маджид в этом тоже участвовал, он поставщик сырья. Я опять подумал, знает ли он о моих истинных намерениях. Конечно, Кипила и Зигфрид не обязательно посвящают его во все подробности, но я при встрече с ним отрекомендовался от Зигфрида, и он мог спросить его обо мне. В принципе это теперь не имело значения. Я подумал, что узнаю это, когда буду забирать «мумие».

Я расплатился, вышел из кафе и, спустившись на Абас, пошел к Колоннаде.

Да, Маджид — Бенефистов — Полковой — Светло-серый. Учкен — Гальт — Ленинград — Стокгольм. Опиум-сырец — то самое «мумие» — через Бенефистова приходил в Гальт, где на химфармзаводе его перерабатывали в морфий. В виде таблеток его заштамповывали в упаковку из пластика и фольги с названием какого-нибудь безобидного лекарства, в данном случае анальгина. Отсюда с курьером наркотик отправлялся в Ленинград, а из Ленинграда в Стокгольм, куда регулярно ходил теплоход «Академик Юрьев». Деньги от продажи, вероятно, поступали на счета преступников в каком-нибудь из тамошних банков. Это были не слишком большие по западным меркам деньги и поэтому не привлекали внимания, но здесь... А часть гонорара их стокгольмский агент Людмила Бьоррен выплачивала порножурналами, можно сказать, натурой, ведь это была ее собственная продукция. Надежней и безопасней, чем любая валюта: в отличие от последней не наказываются высшей мерой, а здесь, где порнография запрещена, расходится быстро и по хорошей цене. Имело смысл.

Я не спеша прогулялся парком мимо Зеркального Пруда со Стеклянной Струей и дальше к одному из многочисленных выходов, от которого поднималась в гору улица неизвестного мне Щекотилова, бывшая Цициановская, но и Цицианова, если такой когда-либо существовал в этом городе или где-то еще, я не знал. Я подумал, что надо будет спросить об этом Геннадия, если я застану его дома. От улицы Щекотилова под разными углами в соответствии с местным рельефом ответвлялись еще несколько улиц — нужная мне называлась Имеретинской. Дом, в котором жил Гена, в общем-то, не изменился, разве что немного обветшал. Это было забавное строение, какие, может быть, бывают в Новом Орлеане, с террасами, как строительные леса, по всем четырем этажам, со входами в квартиры прямо с этих террас и с двумя чугунными, узорчатыми лестницами по углам; дом и сам стоял на одной из этих террас, высотой с этаж на ближнем ко мне углу и сходящей на нет к дальнему. Квартира Гены (как я помнил, одна комната, она же и кухня) помещалась примерно посередине нижней террасы, но я не дошел до нее, так как увидел его, сидящим в шезлонге спиной к распахнутой двери с книжкой на коленях задранных на решетку ног. Услышав мои шаги, он оглянулся, узнал меня, встал, отодвинул шезлонг. Не выразил ни особенной радости, ни особенного удивления, не спросил даже, кто меня так отделал, просто сказал, что, наверное, я правильно поступил, отдав ему позавчера бумаги.

— Правильно, — сказал я ему. — Ты все верно понял.

Мы зашли в квартиру, и следом Гена затащил свой шезлонг. Предложил мне сесть в него, а сам достал из холодильника бутылку белого вина и глубокую тарелку с виноградом. С подоконника выходившего на террасу окна взял два граненых стакана, придвинул поближе ко мне журнальный столик, другого в комнате не было. Пока он все это делал, я осмотрелся. В слабо освещенной из того единственного окна комнате был еще диван, пара венских стульев и от старых времен сохранилась большая кухонная плита, к которой была теперь подведена газовая труба с какой-то оснасткой. Над диваном были приколоты кнопками несколько хороших репродукций современных художников, по двум стенам на полках много книг. Видно Гене ничего больше было не нужно.

— Что это у тебя? — спросил я про одну из репродукций.

— Я думал, ты там не зря живешь в Ленинграде, — обиделся Гена. — Там ведь у вас Эрмитаж, еще много чего. Уж ты-то, думал, что-нибудь знаешь.

— Похоже на Утрилло, — сказал я, — но я могу ошибаться.

— Ну вот видишь. Все-таки что-то знаешь.

— Значит, Утрилло, — сказал я. Я вздохнул. — Не подлинник же.

— А зачем мне подлинник? — сказал Гена. — Ведь художник писал эту картину для себя, а не для меня. А кому нужны вещи, — Гена пожал плечами, — пускай покупает, — он на секунду задумался, — пускай покупает вещи, — сказал Гена, — всего не купишь.

— Твое здоровье, — сказал Гена, — поднимая стакан. Надеюсь, ничего страшного?

— Так себе, — сказал я. — Как после хорошей тренировки.

— Если хочешь, расскажешь, — сказал он.

Я рассказал ему о своем вчерашнем приключении, подумал и рассказал о том, что видел одного из нападавших на пляже. Пересказал разговор.

Гена отпил вина, закурил, некоторое время обдумывал мой рассказ.

— Странную вещь ты спросил в прошлый раз, — сказал мне Гена.

— А что именно?

— Ты спросил меня, кому принадлежит эта плантация мака.

— Да.

— Но ведь у нас никому и в голову такой вопрос не придет. Почему ты спросил?

— Не знаю, — сказал я. Я и в самом деле не знал.

— А я после этого твоего вопроса задумался, — сказал Гена. — А в самом деле. Что, если не государству? То есть, государству, конечно, поскольку земля государственная, только государство об этом не знает. Может так быть?

— Так-так, — сказал я.

— Я слышал один анекдот, — сказал Гена, — не знаю, правда ли это. Мне рассказывали, что там, у вас, в Ленинграде однажды какой-то лихой шоферюга, работавший на кране, увез на пари одного из ваших знаменитых львов с Дворцовой площади.

— Набережной, — поправил я.

— Набережной. И поставил его на какой-то речушке. Какие там у вас есть?

— Ну, может быть, Смоленка или Оккервиль, все равно. Но я понял тебя.

— Вот-вот, — сказал Гена, — у нас все государственное. Достаточно проходную поставить. И плантация, — Гена вопросительно посмотрел на меня. — И химфармзавод.

— И скорая помощь, — сказал я, — скорая помощь.

«Скорая помощь, — подумал я. — Машина, в которую можно затолкать художника, предварительно подсунув ему коробку морфина, и другого художника, навязав ему искаженные представления о реальности, и третьего, спасая его от уголовной статьи, и женщину, которая пытается всем им помочь. Скорая помощь, больница...». «Одна больница, другая, — опять вспомнил я слова Стешина. — Если кто-то захочет перевести...» Но ведь именно в эту больницу я предлагал ему лечь и эту больницу я предлагал Вишнякову.

Я вспомнил, как застыло лицо доктора и каким отчужденным стал его взгляд, когда я спросил его, не помогает ли ему его профессия в составлении коллекции. Я неточно сформулировал тогда свой вопрос, но истина оказалась именно в ошибке.

Образ, сложившийся помимо моей воли и, видимо, опровергавший инертную логику созданной мною и поработившей меня теории, именно из-за нее не мог внести поправку в мои рассуждения, не мог даже быть оценен в ходе этих рассуждений и, высказанный как случайная оговорка, был забыт мной потому, что не отвечал моим представлениям об этом деле. И я не заметил тогда закономерности событий, целого класса явлений, оттого что они были внешне так же обыденны, как детали меняющегося пейзажа на моем пути. Не замечать эту закономерность было для меня так же естественно, как не обращать внимания на подъезды, мимо которых я проходил. Из общей массы лиц и предметов нужно было выделить явления, повторяющиеся в большинстве случаев, но я ничего такого не находил. А ведь я и тогда чувствовал один и тот же упорно повторяющийся цикл, круг действий, совершающийся вокруг меня, в кульминационных точках моего расследования, там, где, как позже выяснилось, было особенно горячо или совершалось что-нибудь важное. Что же это были за действия и что за предметы? Маленькая ложь, между делом и для успокоения сказанная мною Людмиле. Маленькая ложь о том, что человека сбила «скорая помощь», и реакция Людмилы на эту ложь. Но этой лжи предшествовала драка, а потом убийство одного из значительных, а главное, хорошо информированных преступников. Или тот случай, когда я в своем поспешном бегстве от разъяренной женщины чуть не попал под машину. Под какую машину? Или мотоциклист, внезапно выскочивший из ворот докторского дома. Он чуть не сбил меня и сам едва успел проскочить под носом у кареты «скорой помощи». Нет, он, конечно, не имел никакого отношения к преступлению, этот мальчишка, но всегда, когда очередной эпизод приближался к своей развязке, что-то непременно двигалось, вращалось и шумело вокруг, как на киноплощадке, где для достоверности создается какой-то динамичный фон. Может быть, так же было и в случае с похищением, но меня не было там: как всегда я опоздал на несколько минут, и, поднявшись по деревянной скрипучей лестнице в башню, в сиротливых сумерках белой ночи я увидел на столе серый томик Александра Грина, карту никогда не существовавшей страны, бутылку и три бокала с недопитым красным вином. Это красное вино...

Так в какую же машину можно было в присутствии многих свидетелей затолкать упирающуюся и взывающую о помощи женщину?

Динамичный, существующий только для достоверности фон, перестает быть фоном — «скорая помощь» выезжает на передний план.

— Почему ты сказал, «скорая помощь»? — спросил Гена.

— Все государственное, — сказал я, — плантация, машина с подъемным краном, «скорая помощь». Можно забрать льва с Дворцовой набережной, можно человека. Никто не спросит.

23

Ночью все кошки серы, и ты не знаешь, кто это в сером, может быть, в светло-сером неохотно, как будто подталкиваемый кем-то в спину, поднимается по уже закончившемуся Баязету дальше по каменистой дороге к одному из разлогов в горной цепи, окружающей город — этот разлог называется Верхнее Седло. Когда-то со своим самодельным этюдником туда уходил самодеятельный художник в соломенной шляпе, чтобы писать свои никому не нужные, пылившиеся на белых стенах, похожие друг на друга этюды, а теперь к Верхнему Седлу — я так и запомнил его уходящим — уходит кто-то другой. Кто-то такой же, как ты, а то, зачем он идет, не имеет к тебе отношения. Задумаешься, попытаешься вспомнить и вдруг спохватишься: ты ли вообще был на той стороне или кто-то другой, посторонний притворялся тобой. Может быть, Прокофьев? И это он, а не ты, передал директору те четыре упакованных плитки, которые можно было бы принять за обычное поощрение работницам цеха, и это он договаривался с Маджидом — ведь ты не знал того места, где он спрячет для тебя мумиё. И это его светло-серый пиджак мелькнул тогда на перроне, и он пересек оживленный проспект и ступил на тротуар, там где темноволосая женщина в ярко-красных брюках шагнула навстречу мужчине с рюкзаком за плечами, и он же, споткнувшись, зашагал по зеленой лужайке, когда ты наблюдал за ним из окна: одного из трех в том загибавшемся дугой коридоре. Ты наблюдал. Ты всегда знал: не избыть соглядатая. Ты всегда знал: соглядатай ты сам. Ты знал это с детства, с тех пор, как однажды в больнице подменили ребенка, выпустив другого вместо него. Как это грустно — в течение стольких лет вести ежедневный полный боли и ненависти бой. Бой с тенью. Твои удары поражают пустоту, но вокруг тебя падают люди, и по мере того, как они один за другим опадают, ты все чаще задумываешься о том, нет ли среди них и тебя. Ведь если ты перестаешь чувствовать свое существо, если ты наблюдаешь свое тело снаружи, как ты можешь узнать, кто из вас жив? Но вдруг однажды, когда светит особенно яркая южная луна, и на каменистую дорогу вот так падает длинная тень, да, однажды ты понимаешь, что эта тень не твоя. Здесь ты видишь ее, а не ту, которую некогда видел под низкой аркой чужого двора много лет назад, тому, давно, годы, века... Все дело в том, что фонарь, стоявший напротив ворот, светил тебе в спину. И... неужели там нет никого? Мой сонный разум рождает чудовищ. Он населил мир призраками. Но привидения... Они не имеют тени, потому что не может тень отбрасывать тень. Но может быть, может тогда тень отбросить живого? Или мертвого. При особенно сильной луне. Бросить наземь. Брошенный наземь мертвец и над ним восставшая тень. Она уйдет с револьвером в руке — что тогда? Но я не допущу этого — я, наклонившись, увижу, как гаснет ненависть в твоих глазах и мое собственное лицо мутнеет и исчезает в них.

Я неохотно шел по каменистой дороге. Мне слишком много удалось узнать за последнее время, и мне не хотелось узнавать остальное, но я все-таки шел, чтобы это узнать. В этом не было больше необходимости. В сущности, мои дела здесь были закончены. Сейчас я шел неспешно, неохотно, как будто сам себя подталкивал в спину. То, зачем я шел, не имело отношения к моей командировке — это были второстепенные вопросы, возникшие в ходе расследования, и концы мог подчистить кто угодно другой, — но слабая надежда на то, что кощунство все-таки не состоялось... Презумпция невиновности заставляла меня использовать все средства, особенно, когда дело касалось... Меня самого? Ну да, можно сказать, что меня. Я спрашивал себя, зачем я делаю это теперь, после того, как уже «похоронил мертвеца», и тем не менее я шел. Я насколько мог пытался оттянуть это время. Ночь была темна и нежна. Кремнистый путь блестел и так, блестя (на эту сторону не падало никакой тени), заворачивал налево за выступ, за каменный отрог одной из двух образующих это «Верхнее седло» гор. Там, за выступом, находился освещенный луной вход в пещеру — все неровности ломаного камня были отчетливо видны в ее свете. Я достал припасенный с утра фонарик (сейчас я вспомнил, что забыл сменить батарейку, но ничего) и еще с минуту постоял перед черным провалом, а потом, набрав в легкие побольше воздуха, нырнул.

24

В густой темноте я нажал кнопку фонарика и осветил пространство насколько хватило рассеянным светом с неровным более светлым кружком посредине. Там в центре (я хорошо помнил эту пещеру) была расходящаяся наверху двумя сводами или, может быть, арками — как назвать — естественная колонна. Светлый кружок попадал как раз на ее основание, почти круглое и диаметром около полуметра. Я повел фонариком вверх и направо, осветил свод, часть потолка — дальше уже все терялось в темноте. На секунду правая стена осветилась ярче, и я услышал шум проехавшего автомобиля. Я посветил себе под ноги и прошел несколько шагов в глубину пещеры, потом снова поднял фонарик, осветив рассеянным светом правую сторону. Неглубокая, немного выше моего роста ниша, формой и пропорциями похожая на выдолбленный в стенке гроб. Подходящий гроб для моего мертвеца. Я усмехнулся. В верхней части, на высоте моих плеч, тоже естественное, углубление — я направил на него кружок. Там, вроде бы, все было по-прежнему, а вложенные нами туда когда-то один на другой два камня как будто еще сильней заросли мхом. Я подошел ближе, и, протянув руку, прикоснулся к заросшему мхом углублению между камнями. Похоже, что все, как было, но я протянул правую руку с фонариком и попробовал приподнять верхний камень — он приподнялся. Лоскутья оборванного мха приподнялись вместе с ним. Что ж, это еще ни о чем не говорило — во время своей сентиментальной прогулки Прокофьев заодно мог проверить и наш старый тайник. Поднатужившись, я вытащил камень из углубления, чуть не уронив другой, подпиравший его, себе на ноги. Положил камень на землю у своих ног, разогнулся. Снова посветил фонариком в углубление. Высветил облезлый, в пятнах темной ржавчины бок жестяной коробки. Вытащил ее вперед. Некоторое время рассматривал остатки многокрасочной когда-то китайской пагоды, раскидистого дерева рядом с ней, сверху, над пагодой, полукругом расположенную надпись «Лянсинный чай». Легко открыл верхнюю крышку, под ней была еще одна, некогда блестящая, теперь покрытая ржавыми пятнами, изъевшими прейскурант других сортов Кузнецовского чая. Постоял. Фонарик светил совсем слабо, и надо было торопиться. Я вздохнул и открыл вторую крышку.

Нашего клада не было в коробке. Не было и промасленных тряпок, в которые он был завернут. В мутно-прозрачном полиэтиленовом пакете были упакованы четыре плитки шоколада «Ленинград». Я развернул пакет, вытащил из него одну плитку. Выдвинул из обертки твердый, упакованный в серебряную фольгу брикет. Разорвал фольгу. Нет, это был не шоколад, это не было даже похоже на шоколад, хотя цвет и трудно было разглядеть в свете «садящегося» фонарика. Это было похоже на мумиё, но это было и не мумиё — это был опиум-сырец, упакованный в обертку от шоколада.

Я стал видеть гораздо лучше. Ярче заблестела открытая внутренность коробки, и стали рыжими темные пятна ржавчины на этой светлой поверхности, и цвет сырца стал зеленовато-коричневым — все стало отчетливо видно в белом луче фонаря, более яркого, чем мой.

— Ну, как мумиё? — услышал я сзади довольно высокий, но твердый голос, в котором я узнал голос моего портье.

Я подумал, что, может быть, он приехал в том автомобиле, который, как мне показалось, проехал мимо пещеры, но, может быть, мне так показалось, может быть, тот автомобиль остановился где-нибудь неподалеку? Еще я подумал: с ним ли его пес, который показался мне таким добродушным при первом знакомстве, но, может быть, только при первом знакомстве?

— Все в порядке, — сказал я, поворачиваясь и пытаясь разглядеть хотя бы его фигуру, но — куда там — его фонарик светил намного ярче моего и он светил мне в глаза.

— Нехорошо, — укоризненно сказал голос позади слепящего пятна. — Я ведь не рекомендовал вас Маджиду.

— Ну, к чему эти условности, — примирительно сказал я. — В рекомендации не было такой уж необходимости. Мы с ним знакомы с детства: еще по школе.

Вообще-то, несмотря на слепивший меня луч фонаря я чувствовал себя достаточно уверенно. На этот раз банановой корки не было у меня под ногами. Мне показалось, что и Зигфрид почувствовал мою уверенность.

— Ну что ж, — сказал он. — Может быть, вы и правы, — фонарик в его руке качнулся. — Только что нам разговаривать об этом здесь? Давайте лучше выйдем на свежий воздух, а там уж и решим, как нам быть. Ладно, забирайте свое мумиё.

Я подумал, что в этом есть резон: во всяком случае снаружи я смогу лучше оценить обстановку. Я повернулся со своим уже «издыхающим» фонариком и, положив его на камень, закрыл коробку. Я еще успел удивиться, когда она взорвалась в моих руках и рассыпалась в брызгах оседающего фейерверка.

25

Было холодно. Я попытался открыть глаза и вместо этого моргнул. Тогда я понял, что они открыты. Видимо, я открыл их раньше, чем понял это. Все равно я ничего не видел — кругом была абсолютная тьма. Я ничего не понимал и даже не помнил. Я только чувствовал, что моему телу очень неудобно. Я попытался переменить позу и не смог: что-то держало мои руки и ноги. Я был согнут вокруг чего-то твердого и неровного, насколько можно было меня согнуть. Запястья моих рук были схвачены чем-то твердым — я догадался, что это наручники. Ноги тоже были стянуты, но, похоже, что просто связаны. Я попытался разогнуться, но не смог — я был натянут, как лук. Теперь, убедившись, что мне не освободиться, я начал думать. Никогда раньше мне не приходило в голову, что способность соображать зависит от положения тела. Очевидно зависит, потому что сейчас, прежде чем что-либо понять, я должен был сначала оформить свою мысль словами. Поднапрягшись, я предположил, что обернут вокруг того самого каменного столба в центре пещеры. С виду что-то вроде сталактита, сросшегося со сталагмитом, но на самом деле просто каменный столб. Я уперся в эту мысль, как в стенку, и, казалось, целую вечность не мог преодолеть ее. Наверное, десятки раз я повторял себе, что обернут вокруг столба, не спрашивая себя о том, как это случилось и что меня держит. «Соберись, — сказал я себе. — Соберись и подумай, что делать». Поерзав подбородком по груди, я убедился, что на мне нет галстука. Потом я сообразил, что, видимо, галстуком связаны мои ноги. «Так, — сказал я себе, — связаны ноги». Хорошо, хоть кто-то, наверное, Зигфрид, расстегнул воротничок моей рубашки или, может быть, случайно оторвал пуговицу. Другим концом галстук был крепко привязан к цепочке наручников — эту догадку мне тоже пришлось сформулировать, прежде чем понять. Пошевелив пальцами, я понял, что мне до узла не достать. Они могли бы связать меня «лягушкой», но так, пожалуй, было даже надежней. Я это оценил. В этой позе ноги были напряжены и болели суставы. Я попробовал пошевелить ступнями связанных ног. Чуть-чуть это получалось, но, в общем, ничего не давало. Подумал, долго ли я здесь лежу. Я повернул голову и сейчас же почувствовал острую боль в затылке. Бедная моя голова. Надо ж было так глупо подставиться. В конце концов, я мог бы сначала немного помять Зигфрида, а уже потом разговаривать. «О чем с ним разговаривать? — сказал я себе. — Ведь ты и раньше знал, что он просто «шестерка». Мальчик на побегушках, который иногда приворовывает у своих хозяев. Время от времени его посылают на встречи с уголовниками вроде Полкового, чтобы самим не «светиться», — голова плохо соображала. — Зачем он ударил меня? Да просто понял, что я не собираюсь с ним договариваться. Нет, дело не в этом. Тот, кто был снаружи... Я не должен был видеть этого человека. Кого? Кипилу? Может быть, Кипилу. Не с ним ли тогда по телефону директор договаривался о «пульке»? Кипила говорил мне, что они друзья. Одна шайка. А тот, татуированный урка, Нигер, кажется, сказал мне, что знает место, где можно переработать сырец. Ну да, все это одна шайка — не важно, кто из них организовал вчерашнее нападение. Но все-таки это не объясняет поведения Зигфрида. Зачем Кипиле прятаться от меня? Он мог бы просто взять меня здесь с поличным, вместо того чтобы посылать вперед уже «засвеченного», уже проходившего по этому делу фигуранта. Да, арестовать меня, проявить бдительность — он и в детстве ее проявлял. А потом, как и тогда, разыграть сценку «своя своих не познаша», ведь он наверняка уверен в том, что я здесь по этому делу. И все это было бы гораздо проще, потому что пока я «парился» бы у него в изоляторе, он мог провести и личный обыск, и обыск у меня в номере, а потом, уже выпуская меня, вернул бы мне початую упаковку анальгина, настоящего анальгина из гальтской аптеки. Ну, может быть, с харьковскими реквизитами. Ведь директор завода его друг. Да, если бы это был Кипила. Нет, это был не Кипила — теперь я был в этом уверен. Увы! Хрупкое строение презумпции невиновности рассыпалось в кромешной тьме. Каждое сомнение толкуется в пользу обвиняемого. Когда я шел сюда, у меня еще оставались такие сомнения.

Я выдохнул воздух. Еще повернул голову, насколько смог. Даже если бы вход в пещеру попал в поле моего зрения, ничего кроме слабого ночного света я бы не увидел, но так было совсем темно. Еще раз подумал, долго ли я здесь лежу? У меня не было никакого представления о времени. Единственное, что я знал, это то, что сейчас ночь. Я подумал, что они, наверное, все-таки вернутся за мной и куда-нибудь отвезут, потому что оставлять меня здесь, недалеко от дороги, где меня могли бы обнаружить какие-нибудь курортники или тот же сборщик мумиё, было бы глупо. Уж наверное, они понимали, что сам я еще смог бы промолчать, но тот, кто найдет меня здесь живым или мертвым, очевидно, молчать не станет. Однако убивать меня, как я понимал, не собирались. Вероятней всего, они просто не хотели возиться со мной и на время заблокировали, сейчас они, наверное, ищут в моем номере таблетки, иначе им незачем было бы меня здесь держать.

Конечно же, Зигфрид меня обыскал и, по-видимому, не нашел упаковку, но он не найдет ее и там. Все это не должно занять много времени. Значит, он скоро вернется и тогда уж обыщет меня как следует. Я подумал, как не дать ему это сделать, тем более, что при мне на этот раз не только таблетки. Ну, может быть, он и развяжет мне ноги, чтобы забраться в носок, но как мне справиться с ним в этих браслетах?

Я повернул голову так, чтобы можно было положить ее на плечо — больше мне не на что было ее положить. Если бы я стоял или сидел, можно было бы сказать, что я наклонил ее, а так я даже не знаю, как это движение назвать. Однако это положение тоже было очень неудобным, и я через несколько секунд откинул ее назад, а потом — снова вперед. Я все пытался устроиться так, чтобы не то чтоб задремать, ну, скажем, впасть в забытье, но у меня это не получалось. Бесило ощущение беспомощности, невозможности даже расслабиться. Закатить истерику, ругаться матом, проклинать самого себя — кому-то это помогает, но не мне. Я лежал и тупо таращился в темноту и время от времени, как страус, вертел головой. Я не знаю, сколько я так пролежал — мне казалось, что целую вечность. Шея и плечи невыносимо болели. Я пытался успокаивать себя тем, что все на свете когда-нибудь кончается, чем-нибудь, да кончается, ну, хоть по крайней мере смертью, правда, я не думал о ней. Оно и в самом деле кончилось и пока не смертью. Я напрягся, услышав отдаленный шум автомобиля, и изо всех сил пожелал, чтобы это был тот самый автомобиль. Шум, приблизившись, затих где-то неподалеку, не достигнув пещеры, и я подумал, что, кажется, да, тот самый, и сейчас надо внутренне расслабиться, чтобы в нужный момент собраться, и, сбросив с себя напряжение, стал ждать.

Я не услышал никаких шагов, но неровный, каменный пол пещеры перед моим лицом осветился рассеянным светом. Небольшой участок пола. Еще, опустив глаза, я увидел сморщенные рукава своего пиджака, часть столба, вокруг которого я был обернут. Луч переместился вперед, и я увидел впереди часть плавно переходящей в пол стены — все это двигалось и перемещалось. Вдруг стало темней и вслед за тем этот луч ослепил меня, теперь он светил мне в лицо. Я прикрыл глаза.

— Ну так, говори, где она? — спросил голос Зигфрида. Теперь он звучал уверенно, как при нашем первом знакомстве.

— Кто, она? — спросил я, щурясь от фонарика. — Мне вчера уже задавали этот вопрос, только не объяснили, о ком идет речь. Может быть, о твоей кузине? Клянусь, у нас с ней ничего не было. Так, легкий флирт.

— Не валяй дурака, — сказал Зигфрид. — Ты прекрасно знаешь, о чем речь. Где лафетка?

— «Лафетка»? — я совершенно искренне удивился, так как не знал, что эта штука называется лафеткой. — Что это такое?

— Слушай, хватит придуряться. Ты взял в кабинете директора пачку... Ну, сам знаешь, чего. И этого не сумел сделать аккуратно. Отдай то, что тебе не принадлежит, и расстанемся по-хорошему.

— «По-хорошему» это как? — спросил я. — Так, как сейчас?

— Я отпущу тебя сразу после того, как таблетки окажутся у меня, — сказал Зигфрид.

— Ладно, — согласился я, — твоя взяла, — я вздохнул. — Что ж, надо уметь проигрывать, — сказал я. — Хорошо. Развяжи меня.

— Анальгин, — потребовал Зигфрид.

— О чем я и говорю, — сказал я. — Развяжи ноги и достань. Он у меня в носке.

— Ах, черт! — сказал Зигфрид. — Как же я не догадался.

— Надо было спросить у меня, — сказал я.

— Спрашивали вчера, — проворчал Зигфрид, перемещаясь вместе с фонарем и пятном света за каменный столб.

— Надо ясно говорить, чего хочешь? — сказал я. — Они так же, как и ты, спрашивали, где она. Я думал, что об одной из тех девушек, с которыми я вышел из ресторана, а весь сыр-бор оказывается из-за какой-то пачки анальгина.

— То-то ты ее спрятал так глубоко, — хохотнул Зигфрид, дергая туда-сюда узел на моей щиколотке. Он мог бы распороть мой носок, но, может быть, в нем еще живо было уважение к чужой собственности, а скорей всего просто не было ножа.

Наконец ему удалось развязать узел, и он — не знаю, зачем — выпрямился. Я не стал ждать, когда он нагнется — носком левой ноги я зацепил его повыше пятки и, взвившись чуть ли не «свечкой», впечатал свой правый каблук не знаю точно, куда — там было темно, — но, кажется, в солнечное сплетение. Его тело прошуршало по стене и стукнулось где-то немного подальше. Вскочив на бесчувственные ноги, я сделал шаг, нагнулся и обеими руками подхватил фонарик. Какими-то немыслимыми движениями выворачивая его в скованных руках, осветил угол или то, что назвал бы в этой пещере углом, нащупывая лучом тело Зигфрида, — он лежал, привалясь к стене пещеры, одним плечом в углублении и упершись подбородком в грудь. Кажется, он был без сознания. Я сделал еще два шага и оказался над ним. Стоял расставив ноги. Было трудно, держа фонарик, выковыривать один камень из-под другого, но в конце концов мне это удалось. Упершись головой в верхний камень, я, извиваясь и чуть не переломившись, двумя руками уронил камень слева от Зигфрида, где было немного свободного места. Теперь, подпирая головой замшелый, но все равно очень твердый и неудобный камень стоял и уже начинал паниковать: что, если этот тип отрубился надолго?

Слава Богу, не надолго. Зигфрид застонал и потянулся правой рукой к голове, по пути задев мою ногу. Я переставил ее ему на грудь, слегка прижал.

— Осторожно! — предупредил я его. — Над тобой камень в полтора пуда весом. Я вытащил подпорку. Если я его уроню...

— Понял, — простонал Зигфрид. Он потрогал голову. Снова застонал.

— Лежи, не дергайся, — сказал я. — Если я не буду его поддерживать, он упадет тебе на лицо. Ты не успеешь подняться. Понимаешь?

— Понял, — опять сказал Зигфрид. — Что же делать? Может быть, я выползу из-под тебя, а потом...

От этой глупости я чуть не расхохотался.

— А потом снова свяжешь меня, — сказал я. — Не смеши меня, не то я не смогу его удержать. Вырваться тоже не пытайся — сразу уроню. Мы сделаем вот что, — сказал я. — Сейчас ты снимешь с меня наручники, и тогда я смогу взять его руками. Давай, — я опустил скованные руки вниз. — Давай, — уже требовательно повторил я.

Лежавший перед камнем фонарик светил в углубление, и я не видел его лица, но услышал, как он захныкал там, внизу.

— У меня нет ключа, — плачущим голосом сказал он, — он там, в машине.

— Тогда лежи и жди, пока я устану, — жестко сказал я. — Только учти, на много меня не хватит.

Секунд пять он думал, потом сдался — он быстро соображал.

— Давай, — проплакал он.

В темноте он нащупал мои руки, еще какое-то время искал скважину, расстегнул браслет. Потом — второй.

Я потер кисти рук: сначала одну, потом другую. Взял фонарик из ниши и посветил им вниз. Зажмуренное лицо Зигфрида было чем-то испачкано — не понял, откуда взялась эта грязь, да мне было и не до этого. Наручники лежали на моем прижимавшем его ботинке.

— Надень один браслет, — приказал я.

— Зачем? — громким шепотом спросил Зигфрид. В его шепоте был страх.

— Я тебя не спрашивал «зачем», — сказал я. — Надень и застегни.

Зигфрид, все так же жмурясь, надел браслет, защелкнул его.

Я взялся за камень, убрал ногу с его груди.

— Встань к стенке, — я кивнул ему, куда встать.

Зигфрид, кряхтя и постанывая, выполз из-под меня. Поднялся. Отступив на шаг, он споткнулся на неровном, поднимающемся полу и привалился спиной к стене. Эта его поза была для меня безопасной. Я отпустил камень и отпрыгнул. Камень вывалился и упал с таким тяжелым стуком, что земля дрогнула у меня под ногами. Я сделал шаг к Зигфриду и врезал ему под дых, и когда он, хрюкнув, согнулся, я схватил его за руку над браслетом и заломил ее за спину.

— Вторую руку, — приказал я.

Не знаю, от чего ему было хуже — от удара под дых или от боли в плече — во всяком случае он безропотно протянул руку за спину. Я защелкнул второй браслет. Потом я обыскал карманы его ветровки, джинсов, ничего не нашел кроме носового платка и нескольких смятых денежных купюр. Засунул все это назад, в задний карман.

— Ложись на землю, — сказал я.

— Я же и так безопасен, — прохрипел он. — Я же в наручниках.

— Лучше ляг, — сказал я. — Я ведь могу ударить тебя по голове, как ты меня.

— Это не я, — простонал Зигфрид.

— Ладно, не будем мелочны, — сказал я. — Мне все равно, кто это сделал. Ложись и задери ноги.

Зигфрид опустился на одно колено, потом на второе, кряхтя, наклонился, чтобы осторожно упасть на плечо. Что-то мелькнуло в его глазах, пока он укладывался, и я принял это к сведению.

— Ноги, — сказал я.

Я связал его ноги своим галстуком и притянул их к его скованным наручниками рукам — поза была неудобной, но все-таки не настолько, как та, в которой они оставили меня. Подумав, я вытащил из его заднего кармана платок. Скатав его по диагонали, я взнуздал его этим платком, как уздечкой. Так он мог издавать какие-то звуки, но не слишком громкие. После этого я оставил его и стал шарить лучом фонарика по краям пещеры, пока не нашел подходящий голыш размером чуть поменьше моего кулака. Я обернул его своим носовым платком, но все равно он, пожалуй, был слишком твердым. Я вздохнул.

Я погасил фонарь и вышел из пещеры. Луны уже не было, и звезд, как будто, поубавилось на черном небе. Было темно, но чувствовалось, что рассвет уже близко. За каменистым отрогом горы на обочине дороги под поросшим кустами склоном как-то воровски и незаконно стоял одинокий автомобиль. Некоторое время я постоял в темноте, приглядываясь, но никакого движения вокруг не заметил. Крадучись, я подобрался к машине со стороны дороги и посветил фонариком внутрь. В салоне было пусто. Я взялся за ручку и попытался открыть дверцу — это не получилось. Я вспомнил выражение лица Зигфрида, когда он ложился на землю, и подумал, что у него не было с собою ключей. Я и до этого предполагал, что он не один, а машина была очень похожа на «шестерку» Кипилы. Я мог бы посмотреть номер, но мне не хотелось лишний раз мигать фонарем.

В кустах справа мне показалось какое-то движение, и я присел перед радиатором автомобиля. Я крепко сжал обернутый платком камень и перестал дышать. Приблизились негромкие шаги и замерли, кажется у дверцы. Еще какой-то металлический звук. Открылась дверца и снова захлопнулась. Слишком быстро — он не успел бы сесть в машину. Я ждал. Опять какое-то шуршание. Его тень выросла надо мной. Человек в чем-то светлом, более светлом, чем машина, прислонился к капоту. Он вынул из бокового кармана пачку сигарет и закурил. Человек в светлом. В светло-сером костюме. Он стоял и курил. Наверное, уже не первую сигарету.

«Тебе пришлось долго ждать, — подумал я. — Наверное, ты верил в мое мужество и силу воли. Ты представлял себе, как долго бедняге Зигфриду придется выколачивать из меня это лекарство, а может быть, ты знал про бумаги. Конечно, тебе не хотелось при этом присутствовать. Я понимаю».

Я крепко приложился камнем ему по голове, немного повыше правого уха. Он сразу обмяк и, сложившись, рухнул мне под ноги рядом с колесом.

Чужой человек в светло-сером костюме лежал лицом вниз, и в его русых (кажется, русых) волосах появилось темное пятно в том месте, куда я его ударил. Кажется, я разбил ему голову. Я развернул камень и бросил его подальше от дороги, а скомканный платок приложил к ране и немного подержал так. Потом я перевернул его, подхватил подмышки и мимо машины оттащил на обочину, туда где начинался поросший травой склон. Я не стал обыскивать его, только расстегнув пиджак, вытащил у него из-за пояса за торчавшую рукоятку револьвер. Он влился в мою руку тяжелой, ощутительной силой. Я осмотрел его, повертел барабан. Он был такой же вороненый, как прежде, и даже не больше потерт. Только теперь он был заряжен на все семь камер. Это был наган — отличная штука для того, кто умеет стрелять.

26

К моим синякам и кровоподтекам прибавилась еще шишка на голове — там была немного содрана кожа. В общем-то, она не очень болела, только когда я случайно прикасался к ней, принимая душ. Потом я еще разок вскрикнул, протирая ее одеколоном. Приняв душ и причесавшись, я посмотрел на себя в зеркало. Синяк под глазом расплылся и пожелтел, и я подумал, что этого хватит не меньше, чем на неделю. Я снял зеркало и поставил его на стол, подперев атташе-кейсом. Снова долго трудился над своим лицом. Опять грустно подумал, что всю ближайшую неделю мне предстоит ежедневно совершать такой туалет. Бедные женщины — каково-то им?

Вернувшись, я успел часа три поспать — никто меня не тревожил. Пожилая дама, выдавая мне ключ, строго посмотрела на меня, я не знал, как ей объяснить мое подозрительное поведение. Вообще, наверное, я ей не нравился. Ну что ж, может быть, как-нибудь в другой раз. Сейчас я подумал, что за время моего пребывания здесь не запомнил их график, подумал, что мне это и ни к чему. Закурил, чтобы сосредоточиться и составить план.

Кипилин «жигуль» стоял на Авиационной, я не запирал его и даже не вынул ключ зажигания — кто здесь посмеет его тронуть кроме самого Кипилы. Выйдя из пансионата я нашел его там, где оставил — я считал, что теперь могу вести себя как угодно нагло. Я развернулся и поехал мимо своей бывшей школы и Хлудовской больницы, по Баязету, только теперь вниз; на тормозах спустился по Крутому спуску и дальше не спеша к вокзалу. Там я тоже не стал запирать машину — просто захлопнул дверцу. Вошел в старинное, в стиле «Модерн», здание вокзала — ничто здесь не изменилось: таким же был черно-желтый пол из керамической плитки, так же делили потолок на квадраты темные балки из мореного дуба и даже скамейки были на тех же черных, чугунных, с растительным орнаментом боковинках. Я вспомнил, что не заходил сюда в день приезда, а прошел тогда перроном на площадь. Я подошел к кассе, окошечко которой было закрыто, и там топталось несколько человек: местных или «диких» потому что организованные курортники обычно берут билет в два конца. Эти же, которые ждали здесь, видимо, надеялись на что-нибудь, что останется от брони. Я не бронировал место, так как не знал точного срока своей командировки. Я не знал тогда, что это зависело от меня, но теперь она кончилась. Однако мне не пришлось ждать. Оттеснив длинного, как уж, в бейсбольной кепке человека, я постучался в окошко, сунул туда удостоверение и получил билет. Все просто.

Я сел в машину и, объехав здание вокзала, остановился у багажного отделения. Сдал в багаж чемодан. Было смешно сдавать такую поклажу, но я решил, что лучше не иметь при себе «шоколад», да и таблетки в харьковской упаковке мне ни к чему — сдал все это. Развернувшись, я по Краснодонскому проспекту спустился к площади у «Минрозлива» и медленно и вежливо проехал по проспекту Мира, пропуская то и дело переходящих дорогу курортников, к Абасу и дальше мимо галереи в сторону Колоннады, проехал два квартала вверх по улице, название которой забыл, но помнил, что милиция находится сразу за дворцом пионеров, огромным, краснокирпичным зданием с двумя островерхими башенками — когда-то я ходил туда (во дворец пионеров, а не в милицию) заниматься в изостудии рисованием. Я поставил машину перед отступившим в глубину сквера двухэтажным особнячком, украшенным несколькими табличками вокруг дверей, там же стояла еще пара «жигулей» и один милицейский «газик». На этот раз я запер машину.

Я поднялся по лестнице. Когда-то этот особнячок, наверное, кому-то принадлежал, и, наверное, здесь было уютно, но не на моей памяти. При Советской власти его, не считаясь с архитектурой, разгородили на множество мелких клетушек, с тех пор не раз и не два перекрашивали, но специфический милицейский запах въелся за эти десятилетия во все поры этого дома: и в дерево, и в камень, и даже в стекло. Но и в любом случае это было не из тех мест, которые вызывают ностальгию, и я пришел сюда не за воспоминаниями. Я прошел по коридору мимо двух закрытых дверей и полуоткрытой двери в паспортный отдел, кабинет Кипилы почему-то был рядом. Я не стал стучаться, просто открыл дверь и вошел.

Широкий и плоский Кипила сидел в глубине кабинета под портретом своего изящного тезки, за большим полированным столом. По эту сторону, немного сбоку сидел бледный и растрепанный с вытаращенными глазами Зигфрид. Я подошел к столу, посмотрел на Зигфрида.

— Брысь, — сказал я ему.

Зигфрид повернул вытаращенные глаза к Кипиле. Кипила кивнул. Зигфрид встал, сгорбившись, пошел к дверям, тихонько закрыл их за собой. Я бросил ключи на стол.

— Я пригнал твою машину, — сказал я Кипиле, — она в порядке.

Кипила ничего не придумал, кроме как сказать спасибо.

— Пожалуйста, — сказал я.

Я сел, закурил. Молча смотрел на Кипилу, думал, что мне с ним делать.

— Так что будем делать? — спросил я его наконец.

Кипила положил обе руки на край стола. Может быть, затем, чтобы я видел их.

— Хочешь, чтоб я его арестовал? — осторожно спросил он.

— Мелочь, — сказал я. — Это мелочь. Ты давно должен был его арестовать. А директор, а Маджид, а наш одноклассник?

В блеклых глазках Кипилы мелькнуло беспокойство. Как будто что-то шевельнулось в прозрачной воде.

— Одноклассник? — с надеждой переспросил Кипила.

Да, он боялся. И он надеялся что-нибудь выторговать.

— И директор, — сказал я. — Ты говорил, он твой друг. Этот парень, с которым ты иногда играешь в преферанс. Маковая плантация тоже не мелочь. Тоже наш школьный товарищ. Пацан, — усмехнулся я. — Ну а наш одноклассник, это уж само собой.

— Ты все знаешь? — спросил Кипила.

— Все, — сказал я, — но почему-то не от тебя.

— Ты ж не представился, — сказал Кипила.

— Ты обрубил здесь концы, — сказал я. — С самого начала. Ты сорвал операцию. Испортил работу ленинградцам и, если бы ты знал, кому. Я тебе кое-что расскажу, — сказал я, — и тогда ты, может быть, что-то поймешь.

— Хорошо, — мрачно сказал Кипила, — говори.

Он короткими пальцами вытащил из пачки «Малборо», лежавшей на столе, сигарету, хотел предложить и мне, но я показал ему свою, которая дымилась. Я затянулся.

— Ты думал, что все это игры на местном уровне, — сказал я, — но ты не учел аппетиты своих компаньонов, таких как Полковой...

— Погоди, — перебил Кипила, — Колесниченко не был моим компаньоном.

— Верно, я забыл, — сказал я. — На прямую не был. Но это дела не меняет, то есть в том, что касается аппетита, тем более, что был другой, с аппетитом не меньшим, чем у него. Ты знаешь, о ком я говорю — это как раз наш одноклассник. И он, — я усмехнулся, — наверняка не сказал тебе, что вывел это дело на международный уровень.

— На международный! — Кипила поперхнулся мягким американским дымом. — Значит, эти журналы оттуда? Значит, морфий... Это что, обмен?

— Вот именно, — сказал я. — Иначе для чего бы их заштамповывать в упаковки с надписью «Анальгин»? Здесь можно было бы продавать и обычный «сушняк». Неужели ты в самом деле не понимал, что это значит?

— Клянусь тебе, — Кипила схватился за горло.

— Не клянись, — сказал я, — это грех. Таблетки шли к Полковому в Ленинград. А куда оттуда?

— Куда? — хрипло спросил Кипила.

— В Стокгольм, — сказал я. — Туда из Ленинграда регулярно ходил паром. Теплоход «Академик Юрьев». На этом теплоходе у Полкового был свой человек. Это судовой врач Сурепко. У него была прямая связь с наркоторговцем в Стокгольме, а провезти наркотик под видом заштампованного в фабричную упаковку анальгина или еще чего-нибудь такого же... Не станут же таможенники проверять в медпункте каждую таблетку. Деньги от продажи поступали на счета компаньонов в одном из стокгольмских банков. Это были не слишком большие деньги по западным меркам и поэтому не привлекали внимания, но здесь...

— Клянусь, у меня никаких счетов на Западе...

— Это трудно проверить, — сказал я. — На твое счастье, — сказал я. — Западные банки строго блюдут тайну вкладов. Но в любом случае здесь хорошо просматривается цепочка: Учкен — Гальт — Ленинград — Стокгольм. Опиум-сырец, замаскированный под плитки шоколада, через Маджида поступал в Гальт, где на химфармзаводе его перерабатывали в морфий. В виде таблеток его заштамповывали в упаковку из пластика и фольги с названием какого-нибудь безобидного лекарства. Отсюда с курьером наркотик отправлялся в Ленинград, а из Ленинграда в Стокгольм. Оптовым покупателем в Стокгольме была некая Людмила Бьоррен, порнозвезда, в свое время проходившая у нас по статье шестьдесят четвертой — шпионаж.

Кипила молчал. Естественно, ему трудно было переварить эту новость.

— Часть оплаты шла бартером: порнографическими журналами, — продолжал я. — Естественно, вам нужны были деньги и здесь, а связываться с валютой гораздо опасней, чем с порнографией. Выручкой от продажи журналов Зигфрид должен был делиться с тобой. Судя по той партии, которую тебе пришлось у него изъять, это были приличные деньги. Но, как говорится, жадность фрайера сгубила. Зигфрид пошел на «левый» заработок — завел бизнес с глухонемыми. Может быть, в этот момент его прижал какой-нибудь должок или еще что-нибудь в этом роде. Так или иначе он это сделал. Когда железнодорожный мент вышел на него, тебе волей-неволей пришлось заняться этим делом. В Ленинграде удивлялись тому, как халтурно ты его провел, в сущности, обрубил все концы. Они ведь не знали, что ты сделал это намеренно. Теперь я понимаю, что значит быть первым в деревне, — я взял «Малборо» из его пачки. — Ну и сидел бы себе в деревне, — сказал я. — Ты здесь, Маджид в Учкене, директор у себя на заводе — хватит. Но ты ж понимаешь, что международными связями занимаются уже совсем другие люди. Что, жадность оказалась сильнее страха?

— Клянусь, я...

— Слишком много клянешься, — сказал я, — на суде это не пройдет. Кто поверит, что ты не знал всей подноготной, если даже эта твоя «шестерка», — я кивнул головой на дверь, — если даже Зигфрид это знал? Если даже он знал и Маджида, и Полкового, а на заводе так просто работал. Ты можешь сказать, что не знал конечного пункта, хотя это и слабое оправдание, но почему ты думаешь, что Бенефистов тоже его не знал? Он знает Полкового, знает и нашего одноклассника, который организовал всю цепочку, может знать и это — он шустрый малый.

Могут поверить, что ты ничего не знал о таблетках, — сказал я, и усмехнулся, вспомнив неуклюжую провокацию на пляже, — но тот, кто знал, полагал, что уже достаточно отобрать их у меня, чтобы решить проблему. Однако вчера Зигфриду было уже известно о моей поездке в Учкен. Неужели он думал, что Маджид по-прежнему будет там собирать урожай, а директор перерабатывать опий в морфин и заштамповывать его в таблетки? Конечно, я не говорил ему того, что сейчас рассказал тебе, и он мог подумать, что я просто решил влезть в этот бизнес.

Но ты теперь знаешь все и если ты поможешь мне...

— Робин! — почти искренне воскликнул Кипила. — Робин, все, что в моих силах.

«Робин». Он назвал меня «Робин». Не стоило ему так меня называть.

Я смотрел на него и видел его плоское, почти квадратное лицо, его короткую шею в смятом бледно-розовом воротничке... Его короткая шея, туго стянутая коричневым галстуком... Как будто в мое горло врезалась эта удавка. Я почувствовал, что задыхаюсь, почувствовал, как ярость красной краской заливает глаза. Этот узкий коричневый галстук... Намотав его на кулак, я рванул на себя широкое и плоское туловище, и услышал, как треснул пиджак, когда я тащил его из-за стола. Я протащил его через полированную поверхность, и что-то отлетело в сторону и что-то с легким стуком упало на пол — я не видел, что это было. Лбом я ударил его в переносицу и не дал съехать на пол. Приподняв, я насадил его на кулак. Он хрюкнул, и лицо его сделалось серым. Удар в эту плоскую, хамскую рожу и еще и еще. Ударом под-дых я помянул нашу учительницу Ольгу Петровну — это за донос на нее, потом я бил его за Робин-Гуда и за «иностранщину», ударом локтя я подбросил его широкий и короткий подбородок, так что только щелкнули жадные челюсти — это за Рекса, преданного им пса — и кулаком в оба глаза — в левый и в правый — за того воющего и бьющегося кота, и дальше я избивал его за все остальное, за первый полученный мною удар в лицо, за тот комсомольский значок со светящимся контуром, за его неусыпную бдительность и еще за свою неутолимую ненависть к нему, ко всему их поганому стаду, — я бил его так, чтобы боль от моих ударов не прекращалась ни на мгновение, и видел, как на глазах распухает и теряет последнее сходство с лицом эта свинская харя.

Я встал, отошел к дверям, чтобы быть подальше от него. Кровь стучала в висках, и воздуха не хватало. Я бы взялся за сердце рукой, но боялся, что Кипила догадается о моих чувствах. Он сидел за столом, в его бесцветных, почти отсутствующих глазах затаилась робкая надежда. Я открыл дверь, оглянулся на коридор. Никого не было в коридоре.

— Он все-таки наш одноклассник, — лицемерно пожалел Кипила. — Наше детство, это все-таки...

— Он преступник, — жестко сказал я. — Это он организовал всю цепочку. Отсюда до Людмилы Бьоррен.

Это имя произвело на него впечатление: статья шестьдесят четвертая... Рефлекс потомственного чекиста был сильнее, даже если бы он и в самом деле любил Прокофьева, а он ненавидел его с тех пор, как начал бояться. Он сгорбился и навис над столом, только поднял лицо — он изображал борьбу с собой.

— Он вооружен? — спросил он.

— Конечно, — сказал я, — так же, как ты и я.

Разумеется, я не стал показывать ему наш наган. Я мягко закрыл за собой дверь, и одновременно так же мягко закрылась дверь паспортного отдела. Не думаю, чтобы кто-то подслушивал, но даже если подслушивал, мне это было все равно. Я прошел мимо этой двери и дальше по коридору, какой-то мент на лестнице прижался к перилам, чтобы пропустить меня, внизу, у доски объявлений пожилая дама записывала что-то в блокнот. Я прошел мимо нее и, открыв дверь, вышел на свежий воздух.

Я не стал спускаться к Колоннаде, а, поднявшись до конца квартала, прошел относительно безлюдными в этой части города улицами, где одноэтажные на высоких искрошившихся цоколях и двухэтажные с наличниками вокруг подслеповатых окон дома прятались в темной зелени кустов давно отцветшей сирени и разросшихся на высоте поднятой руки пышных крон шелковиц и платанов. Здесь было тихо, только детские голоса доносились иногда из огражденных косыми решетками садиков между домами, да изредка ленивый пес переходил дорогу, не опасаясь уличного движения, и постепенно отошло напряжение от разговора с лучшим человеком района. Все мои проблемы были решены. Так не спеша я дошел до Крутого спуска, а там еще немного вверх до улицы Балабана, где Баязет упирался прямо во двор нашего бывшего дома, того, где я жил когда-то с родителями: сначала с обоими, потом с одной только мамой, пока запряженная понурой гнедой лошадью «линейка» не отвезла меня в больницу. Много раз я, чужой этому дому, а теперь и этому городу, проходил мимо без всяких чувств, но теперь... Нет, вряд ли без всяких чувств, и вчера я просто пытался обмануть себя. Конечно же, было чувство, это было чувство обиды, как будто не я, а он когда-то ушел от меня. Наверное, оно, это чувство, появилось тогда, когда Виктор забрал меня из детской больницы, и мне не позволили вернуться сюда. Я принял это тогда как предательство. В тот день этот дом отверг меня, и ночью я ощупывал свои плечи и грудь, как будто это не я, а кто-то другой. А тот, навсегда расставшись со мной, тот мальчик по-прежнему живет в нем вместе с мамой, но с другой, не моей. С тех пор я всегда проходил мимо этого дома, не глядя и даже не отворачиваясь от него, и никогда, никогда больше не заходил в этот двор. Но теперь... Нет, прошлое не вернулось ко мне — так не бывает, — но мне показалось, что больше оно не лежит между настоящим и будущим — я иду по прямой. Не беда, что я повернул налево и пошел вверх по Баязету к Авиационной, чтобы еще раз пройти мимо моей бывшей школы — завтра меня не будет здесь. Уже когда я шел по направлению к своему пансионату, откуда-то спереди отдаленные звуки «Похоронного марша» донеслись до меня: издали, сначала монотонный ритм барабана, потом по мере приближения и лязг медных тарелок и режущие звуки духовых инструментов, сложившись в гремящую стопку, поднялись до верхней ступени и, спустившись, оборвались.

На широкой асфальтовой террасе перед больничным моргом стояли несколько грязно-белых с черной полоской автобусов, довольно много пестро по-летнему одетого народа (мужчин и женщин) медленно перемещались внутри своей массы, и отдельной черной группкой справа у входа дожидался духовой оркестр. Сияли ярко начищенные инструменты, но трубача с высоко понятыми бровями не было здесь. Он еще тогда перестал с ними играть. Оркестр снова пришел в движение, и под звуки вновь загремевшего марша четверо мужчин вынесли, толкаясь в узких дверях, закрытый красный с черным глазетом гроб. В раздающейся толпе понесли его к автобусу, приподняв, вставили и затолкнули внутрь. В тот же автобус забрались несколько мужчин и женщин со знаками траура на одежде. Черные, как пыльные мухи, музыканты поднялись в другой автобус, затащили туда тубу и барабан. Весь кортеж съехал по пандусу с террасы и, развернувшись, покатил в сторону Баязета — наверное, кладбище находилось теперь где-нибудь за Верхним Седлом. Я понял, что моя школа навсегда лишилась своего самого захватывающего зрелища. Я засмеялся и пошел в пансионат, чтобы еще немного поспать. Я был совершенно разбит и почти счастлив.

27

Оркестр из пяти или шести человек играл на невысокой, деревянной, почерневшей от времени эстраде в стиле «Модерн», под навесом на металлических, украшенных растительным орнаментом столбиках прямо напротив входа на окруженную сеткой летнюю площадку ресторана, и трубач с удивленно поднятыми бровями был здесь. Он был похож на постаревшего Мастрояни. В прежние времена он был похож на молодого Мастрояни, но тогда у нас еще не был известен этот актер. В те годы я часто наблюдал его из окон нашей школы в команде бредущих за гробом музыкантов или в той же команде, но уже в кинотеатре «Аванти», где перед сеансом всегда исполняли одно и то же заученное наизусть попурри, а несколько лет спустя — сквозь вот эту теннисную сетку, окружавшую и тогда место, где я теперь сидел. Тогда я еще не бывал в ресторанах, а если б и бывал, то вряд ли он бы запомнил меня, но зато — это я выяснил позже — он запомнил фокстрот «Блондинка».

Между эстрадой и тяжеловесным, выстроенным в мавританском стиле зданием ресторана помещался буфет, стандартная коробка из голубого пластика, перед которой выстроилось в ряд несколько ярко-красных вертящихся табуретов.

На Людмиле был светлый, кажется, полотняный костюм и белая сумка через плечо, и голубой берет на светлых волосах больше не вызывал у меня ревности. Когда мы встретились, она с тревогой посмотрела на мое лицо, но ничего не сказала. Мы сидели за покрытым крахмальной скатертью столиком — их помещалось довольно много на площадке, — но место для танцев перед эстрадой еще оставалось.

— Сегодня мы, наверное, наконец, потанцуем, — сказала Людмила. — Помнишь, мы хотели однажды?

Я помнил и помнил весь тот вечер и, что она мне в тот вечер сказала, только тогда я подумал, что она говорит о чем-то другом, а теперь то, другое уже состоялось, но то, что она действительно имела в виду тогда, теперь стало невозможным.

— Я хотела бы, чтобы ты был со мной, — сказала в тот вечер Людмила, но я думал, что она хочет только, чтобы я был на ее стороне.

Я подумал так тогда, потому что еще она сказала, что, увидев меня из окна, поняла, что я тот, кто может ей помочь. Да, она увидела меня из окна своей «башни». Оттуда можно увидеть не только далеко дымящийся пейзаж, но если поглядеть вниз, то еще двор противоположного дома, мастерскую «мазилы», гараж и двух человек, разговаривающих возле черной «волги» — одним из них мог быть я. И тогда же, она как будто сама себя опровергла, сказав, что я тот, кто меньше всех этого хочет. Меньше всех хочет помочь ей? Нет, не хочет, а заинтересован — она в этом видела разницу. Тогда, сказала она, она поняла, что нужные ей доказательства находятся у меня. Да, я подумал, что ради них она готова пожертвовать всем и мной в том числе, но оказалось, что я неверно понял ее.

— Я хотела бы, чтобы ты был со мной, — сказала она.

Теперь я был с ней, но так, как понял это тогда.

Белую скатерть на круглом столе пересекали четыре крахмальные складки и, пересекаясь между собой, образовали квадрат. Тяжелая хрустальная ваза с букетом хризантем была поставлена точно посередине квадрата, но тень от цветов, не помещаясь, ломалась на складке. Официант принес заказ и окончательно разрушил симметрию. Я снял очки и положил их на скатерть.

— Я голодна, — сказала Людмила.

Я тоже успел проголодаться к этому времени. Здесь подавали все то же, что и в той новомодной стекляшке, только все было лучше приготовлено, так что некоторое время мы молчали.

— Здорово, — сказала Людмила, совершенно земным жестом приложив руку к животу.

Я улыбнулся.

Официант унес тарелки и поставил на стол вазу с фруктами. Людмила открутила от грозди виноградинку, положила в рот.

— Все хорошо, — сказала Людмила, — все будет хорошо.

Какие-то тени, мужские и женские, проскользили мимо нас к эстраде. Я откинулся на спинку стула, смотрел. Теперь я все знал о Людмиле, и здесь она была такой же, как там, на ступеньках апсиды.

— Вы попали на кладбище, — сказала она. — Искали сад, а попали на кладбище.

Это она сказала тогда. Я не склонен к ностальгии, но сейчас я с сожалением осознал, что все эти детали теперь будут существовать всегда и всегда порознь, отдельно, и у меня больше не будет повода придти туда.

— Ты сказала тогда, что хотела бы, чтобы я был с тобой, — сказал я, — теперь я с тобой.

— А тогда? — спросила Людмила. — Тогда не был?

— Был, — сказал я, — но не так, как сейчас.

— Что... тогда? — спросила Людмила.

— Тогда? — сказал я. — Тогда я, наверное, помешал бы тебе. Я был по ту сторону, — сказал я сейчас, — по ту сторону настоящего. Теперь оно прошлое.

— Но все-таки что же изменилось? — спросила Людмила.

Я не стал рассказывать ей про сеанс гипноза, виденный мной в музыкальной раковине, да и какое он имел ко всему этому отношение? Так, иллюстрация. Я просто сказал ей, что кольцо Мёбиуса разомкнулось.

— Этот берет, — спросил я, — ты специально надела его?

— Специально, — сказала Людмила, — чтобы ты увидел, что он действительно голубой.

— Кольцо Мёбиуса разомкнулось, — сказал я.

— Я хотела бы, чтобы ты был со мной, — сказала Людмила, — всегда хотела. И хотела, чтобы всегда был.

— Да, — сказал я.

— А теперь я уезжаю, — сказала Людмила, — под всеми алыми парусами, как ты сказал тогда.

— Да, — сказал я, — мои дела здесь тоже закончены. Я все успел.

Я достал из кармана конверт, положил его на стол, туда, за хрустальную вазу, на крахмальную складку, на скатерть. Людмила не смотрела на конверт. Смотрела на меня. Долго, долго смотрела на меня. Потом она протянула руку через стол. Осторожно пальцами коснулась моего лица.

— Это из-за него? — спросила Людмила.

— Нет, — сказал я, — это старые счеты. Старые счеты.

Я подумал, что я, пожалуй, еще не все успел, как сказал Людмиле, что осталось сделать еще один штрих, но это действительно были старые счеты, и ей не обязательно было об этом знать.

Музыка кончилась, и на мгновение наступила тишина. Казалось, никто не говорил и не смеялся. В тишине какие-то тени проскользили мимо нас, к своим столикам.

Мы встали. Подошли к эстраде, к музыкантам.

— Когда-то, в старые годы был такой фокстрот, «Блондинка», — сказал я трубачу. — Если вы помните...

«Мастрояни» кивнул, поклонился, топнул четыре раза ногой.

Оркестр грянул дружно, как одна музыкальная машина — здешние «лабухи» не признавали оттенков. Но это было даже хорошо, все нюансы были наши с Людмилой и мы все выполняли как следует. В бодром ритме мы обежали площадку, вернулись в центр, задвигались влево и вправо, и я чувствовал, как упруго изгибается ее позвоночник при каждом движении бедра, и предплечье ходит вверх и вниз свободно и легко и все наши движения легки и согласны вперед и назад и влево и вправо, и пока играла музыка, мы еще раз успели обежать всю площадку и снова отстучать я левой, она правой, сколько там полагалось, и, наклонившись, еще — влево и вправо, — я и не думал, что она умеет так хорошо танцевать.

— А ты думал, я синий чулок? — усмехнулась Людмила.

— Ты кокетничаешь, — сказал я, — я никогда так не думал.

Вернулись за стол. Курили, слушали, как оркестр наяривает какое-то примитивное диско. И мы сидели и смотрели друг другу в глаза и пили прохладное и прохладное на вкус вино, и музыка нам не мешала.

Но была одна деталь, один персонаж, роль которого была мне неясна, но может быть, это был персонаж из другого сюжета?

— Там один, в синем блейзере с клубной эмблемой, — я описал ей его. — Я видел его в Ленинграде. Там, на лестнице. Он приходил к Торопову. Может быть, это ничего не значит, может быть, просто какой-то коллекционер или еще кто-нибудь, но мне он показался каким-то, — я затруднился. — Ну, не очень подходящим для этих мест. Трудно определить...

— Он приходил не к Торопову, а ко мне, — сказала Людмила, — и он не имеет никакого отношения к этому делу.

— Тогда... — я замолчал. Я хотел спросить Людмилу, что он делает здесь, в Гальте, но не стал этого спрашивать. Я не хотел спрашивать ее об этом, потому что боялся, что на этот раз она ничего не станет скрывать.

— Он здесь, — сказала Людмила. — Давай не будем говорить об этом.

С бульвара долетали обрывки мелодий из радиоприемников, отдельные восклицания и смех на фоне общего гула вечно праздной толпы. Я налил в бокалы из влажной бутылки вина. Отпил из бокала. Вино было холодным и терпким.

— Звезды падают, — сказала Людмила.

Я поднял голову. Это был просто сверкающий дождь.

— Звезды падают.

— Обычно загадывают, — сказал я. — Загадай что-нибудь.

— Не буду, — сказала Людмила. — Все равно не случится.

У меня кончились сигареты. Я подошел к буфету, спросил у пожилой буфетчицы пачку «Шипки». Распечатал ее, закурил. С рассеянным видом посмотрел на сетку, окружавшую ресторан. Сквозь сетку. Не было ничего подозрительного, только какой-то юноша стоял, прислонившись к стволу магнолии. В тени магнолии. Стоял и смотрел на публику, может быть на столик и сидящую там Людмилу.

— Вы прекрасно танцуете, — сказала мне пожилая буфетчица.

— Старые танцы, — сказал я, — старая школа.

Юноша стоял в тени густой магнолии. Стоял и смотрел сюда.

28

Ты шла впереди, и твое легкое платье, падая с плеч, струилось по твоей спине и по ногам. Цветной шелк, он струился и журчал, как ручей, а может быть, это журчал ручей, который протекал там, внизу, но мне казалось, что это твое платье журчит и струится, струится... В вырезе твоего платья твои загорелые лопатки были видны мне, и светлые волосы виделись не целиком, а лишь местами, там, где на них дрожали солнечные блики. Ты обернулась — и твоя улыбка, в тот момент, когда она сходит с лица и становится непонятной, — твоя улыбка на мгновение застыла и осталась так навсегда.

Все было неправдой, когда ты спрашивала меня о хрупкой блондинке в голубом берете, потому что тогда в нем, в этом берете, уже не было необходимости. В этот момент я погасил в пепельнице сигарету, взял свой бокал и, поднеся его к губам, встретил твой взгляд. На мгновение ты закрыла глаза и снова открыла их. Ты сидела, полуобернувшись ко мне, и, повторенная обегавшим твое лицо светлым контуром справа, двоилась, как сдвинутый кадр. Это было мгновение, задержанное, как вздох, остановленное вместе с улыбкой, той улыбкой, которая сходит с лица, — и сейчас же ты что-то сказала, но я не расслышал слов, а только понял это по движению губ, а потом твой голос прилетел откуда-то с той стороны.

Эта хрупкая блондинка... В тот вечер ты пожелала мне найти ее, потому что не знала, о чем там идет речь. Ты спросила, как ее имя, и я ответил, что ее зовут Людмила, но, может быть, на самом деле ее не существует. Я солгал. Все то, что было срезано и унесено ручьем, впадавшим неизвестно куда, — все это вместе с лицом, лежавшим у меня на ладони, принадлежало кому-то, кому я отдал ее. В один из дней в слепящем бреду я все-таки увидел ее там, в пустынном месте на берегу ручья, на той стороне среди прокаженных. Я стоял в зарослях густой и высокой травы и, невидимый за сухими, ломкими стеблями, смотрел. Она лежала на полосатой плетеной подстилке и ничего не было кроме двух белых полос на ее загорелом теле. Приподнявшись, она двумя пальцами сняла что-то с голубоватого бедра, может быть, пушинку, хотя до цветения тополей было еще далеко, и с минуту, задумавшись, сидела на коврике, потом встала и медленно вошла, погрузилась в бликующую воду ручья. В тишине я смотрел, как вода покрывает, срезает с каждым шагом ее загорелое, пересеченное двумя белыми полосками тело: сначала были срезаны бедра и низ живота, потом весь живот, потом обнаженная грудь... Осталось только лицо со следами улыбки, которая сходит с лица — я не знал такого глубокого места в этом ручье, но это было ниже по течению, и там, может быть, было такое место...

Еще не разрушена была воздушная стена. Ведь время тогда не было отягощено моим опытом, псы не разлагались в оврагах, в городах не свирепствовала чума, Плано да Карпини еще не открыл Россию, мы с Прокофьевым не разыгрывали серебряный стаканчик и моя рука никогда не сжимала револьвер. Истории не было и поэтому каждое слово еще не влекло за собой вереницы дополнительных смыслов. Этого не было там, тогда еще не могло быть, все это небрежности или нарочитые вольности монтажа, сместившие время и место, но где и когда ты видела, чтобы в жизни было иначе.

Утром, когда яркое солнце покрывает светлыми пятнами узкие тротуары уходящей вниз улочки и дрожит на распущенных волосах хрупкой блондинки, она выходит из дому, не закрыв за собой одностворчатую, многофиленчатую дверь, потому что там еще остается глядящий ей вслед высокий мужчина, спускается по нескольким ступенькам на мощеную кирпичом дорожку, направляясь к калитке в невысоком, ажурном, металлическом заборе. Выйдя за калитку, она оборачивается, чтобы махнуть на прощанье рукой или поправить голубой берет или просто коснуться волос. Но теперь я знаю — это было знаком, условным знаком тому мужчине, показывающим, что он может выйти. Может быть, там были соседи, которые не должны были его увидеть, а может быть, в конце улицы мог появиться кто-то другой.

Красивая, отрешенная от всего, хрупкая блондинка, она проходила (проходит, пройдет) через весь этот, по-видимому... Нет, я не знаю точно (он то большой, то небольшой) этот город и дальше, мимо старинного вокзала, окруженная своим умиротворенным покоем, защищающим ее от толпы. Но может быть, это не здесь, а в Стокгольме, потому что это здесь еще не разрушена была воздушная стена, а снимки... Снимки сделаны там. Да, наверное, в Стокгольме, и это подданная шведского короля появляется по утрам на одной из его окраин, а потом на лестнице городского в скандинавском стиле шестиэтажного дома, и там она натягивает черные чулки и надевает голубой берет. Она сестра милосердия и на ней должен быть белый халат и стетоскоп на груди, но она не переодевается в белый халат и не вешает на грудь стетоскоп, она вместо этого... А почему, собственно, на сестре милосердия не может быть голубого берета? Ее милосердие — лечение души, а не тела. А тело... Она отдает его на поругание журналам, на поругание взглядам, на осуждение и приговор. Это жертва, которую надо принять. Она хочет объяснить, хочет доказать на примере, что все на самом деле не то, чем казалось, и для этого она должна обнажить свою плоть. Но здесь моя фантазия истощилась — я так и не смог определить роли плэйбою, с которым все это происходит, и от чего его надо лечить или нести утешение.

Но, когда я встретил тебя, все это еще не имело отношения к тебе. Ну в самом деле, Assolt, спускающаяся в трюм корабля (можно вообразить, что это «Секрет»), или Isolt, сидящая в волшебном саду, пусть даже и напоминающем кладбище — а что не напоминает его? — какое она может иметь отношение к той изрезанной на спирали хрупкой блондинке? Просто ты встала со ступенек апсиды и пошла впереди меня, и серебряная капля скатилась и упала с твоей ладони в траву. Теперь я знаю, почему она не была золотой.

Листья трепетали вокруг, и от их повествующей дрожи летели запахи, перегоняя, мешаясь и сливаясь друг с другом, и неизвестно откуда вдруг прорезался одуряющий запах полыни, и от этого стал еще суше невозможный летний день.

Да, листья — от них был сухой, сыплющийся шорох, а иногда он доходил до легчайшего перезвона, и вместе с ним я ждал твоего смеха, но не громкого, какого я, впрочем, никогда от тебя и не слышал, а тихого, но не знаю, смеялся ли я таким смехом когда-нибудь в детстве.

В те времена эта летняя сушь не угнетала и не усиливала участков, управляющих памятью, а только умиротворяла. Вокруг стояла такая тишина, к которой прислушиваешься осторожно, благоговея и замирая, как сурок, как заяц с торчащими кверху ушами. Бывало, даже длинноносая птица с поднятым хохолком вдруг замирала в кустах. Она вытягивала шею, вертела круглой, маленькой головкой, и если бы у нее был палец, она подняла бы его к губам. Эта птица явно не одобряла меня: она смотрела на меня маленьким, черным глазом. Я готов был молиться на нее.

Но та путаница каких-то необыкновенно длинных лоз, которые заворачивались по кругу, кое-где сплетаясь, создавали глубокие пещеры в себе, в этих кустах — я заглядывал туда, и неожиданно там пробивался высокий и прямой стебель.

А ниже, там, где протекал ручей, были заросли густой, высокой травы. Выше головы была трава, и захватывающе было метаться в этих зарослях на твой голос, Людмила, — в нем была какая-то тайна, — и там я застывал, пораженный внезапной тишиной, и тогда твой голос сквозь их густоту доносился ко мне издалека, словно из каких-то дальних стран и даже с той стороны.

29

Отдаленные плески и шум льющейся где-то воды разбудили меня, а может быть, я проснулся сам по себе, но еще некоторое время мне казалось, что за окном идет дождь. Спустя минуту и еще не открывая глаз, чтобы не ослепнуть от белизны ярко освещенного потолка, я вспомнил вчерашний вечер, наше позднее возвращение в «замок» и неожиданную приветливость пожилой дамы, которую я боялся, как нашкодивший школьник. Людмила же, напротив, была спокойна и уверенна, когда сама протянула к ней руку за ключом. Мы знали, что в эту ночь никто не потревожит нас. Тот кто мог бы, был арестован — возможно, уже отправлен в Ленинград самолетом из Шастова. Не хотелось думать об этом. Сейчас я догадался, что звуки дождя доносятся из-за неплотно закрытой двери ванной. Я открыл глаза.

Я лежал на разложенном диване, как и все эти дни, только еще одна подушка лежала здесь рядом с моей. Я перевернулся на живот и уткнулся в нее лицом. Мне было спокойно.

Внезапно я почувствовал как будто легкое дуновение. Я встал.

Солнце, как всегда, стояло в зените, и тень от пузатой коньячной бутылки с огарком свечи была не больше чайного блюдца. Я оделся, секунду постоял посреди комнаты, у стола, прошел по ковру до встроенного шкафа. Я остановился, увидев стоявшую вполоборота ко мне под душем Людмилу. Она стояла, подняв руки, чтобы удержать ладонями широкую струю, и вода сбегала по ее груди, по животу, я заметил белую полоску, пересекающую бедра. Ее волосы вместе с потоками обегали лицо: мокрые, они сейчас были темнее его. Людмила приоткрыла глаза; жмурясь от стекающей по лицу воды и улыбаясь, что-то сказала мне и махнула рукой, но я не понял, что означает ее жест.

Я взял из шкафа оставленную там на сегодня свежую сорочку, отошел, постоял посреди комнаты на ковре. У меня все было готово. Вспомнил, усмехнулся, открыл атташе-кейс. Джинсы, полотенце, коробка из-под Лянсинного чая. Достал из кейса серенький томик, положил его на стол. Подумал, что правильно будет Людмиле вложить в него конверт с хрупкой блондинкой.

Наклонившись через стол, открыл окно, поглядел во двор. Старичок в пластиковой дырчатой шляпке, в мятом полотняном костюме осторожно шел к воротам. Рядом со своей крупной, полнотелой супругой он был совсем маленьким и тщедушным, в руках они несли какие-то вещи. За воротами развернутое в сторону Авиационной их ожидало такси. «Значит, поедем вместе, наверное, в одном поезде, — подумал я. — Старики всегда боятся опоздать, всегда выезжают намного раньше, чем нужно». Вспомнил, как он тайком «стрельнул» у меня сигарету. Улыбнулся. Посмотрел на них, на бревна, сложенные у цоколя решетки. Дальше, за решеткой, небольшая тополевая аллея вела к Авиационной, налево от нее искривленные улочки из каменных стен с зелеными калитками и нависшими фруктовыми деревьями над ними.

Отошел от окна. В ванной Людмила забирала волосы с затылка через правое плечо вперед. Меня поразила эта ее классическая поза. Отошел, сел на оттоманку, откинулся на жесткую подушку, закурил. У меня было такое впечатление, что я что-то еще не доделал. Не хотелось думать об этом.

Людмила голая вышла из ванной, стала одеваться. Меня не удивило, что она совсем не стесняется меня. Она оделась, села рядом со мной, положила влажную голову мне на плечо. Сидели.

— Хочешь, я завяжу тебе галстук? — сказала Людмила.

Я улыбнулся. Встали. Людмила взяла галстук со спинки стула, стала завязывать его на мне. Я открыл дверь в ванную, где на стенке висело зеркало. Оно запотело и пришлось протереть его полотенцем.

— Не получается, — сказал я.

Оба засмеялись.

— Правда, — сказала Людмила, подумала. — Не для кого учиться, — погрустнела. — Во сколько твой поезд? — спросила она.

— В одиннадцать, — сказал я. — Мы успеем еще позавтракать. На Абасе, в кафе «У фонтана». Если у тебя есть время.

— Пожалуй, — сказала Людмила. — Мой поезд в двенадцать тридцать.

— В Москву? — спросил я.

Людмила кивнула.

— Ладно, — сказал я, — присядем?

Людмила кивнула. Сели рядом на оттоманке, которую я уже успел собрать. Молчали. Я хотел встать, но Людмила рукой придержала меня. Еще помолчали.

— Молитва, — сказала Людмила. — Садятся, чтобы про себя помолиться. Ты не знал?

— Нет, — сказал я.

Людмила встала, разгладила руками юбку на коленях, набекрень надела берет.

— Ты очень элегантна, — сказал я.

— Спасибо, — сказала Людмила, — мне никто еще не говорил комплиментов.

Подумал: «В самом деле. Какой у нее может быть опыт?» Встал, взял свой кейс. Подошел к окну. Старичков больше не было, «волги» — тоже. Через двор с озабоченным видом... Нет, не с озабоченным видом, а похоже, до крайности напуганная пробежала «хрупкая шатенка». Выбежала за ворота и припустила вниз к Авиационной и дальше по тополевой аллее.

Где-то там, ниже, в улочках с фруктовыми садами мне показалось подозрительное движение: две ментовских фуражки на боковых отростках и на центральной (тополевой аллее) знакомый мне коричневый «жигуль». Зигфрид выбрался из задней дверцы машины и, прячась, стал пробираться, вдоль ограждавшей соседний сад стены. Ого! И сам Кипила, причем впереди. Мне показалось, что это не в его правилах. Вообще вся обстановка мне не нравилась. Было похоже, что мой одноклассник нарушил нашу с ним договоренность и решил сыграть по-другому.

— Что там? — спросила сзади Людмила.

Я оглянулся. Людмила тревожно смотрела на меня.

— Так, мелочи, — сказал я, — не бери в голову. Только, кажется, нам не удастся позавтракать на Абасе.

— Кто это с милицией? Он начальник? — спросила Людмила. — Кажется, я его видела там.

— Кипила, — сказал я, — мой одноклассник.

— Они... хотят тебя арестовать?

— Пусть попробуют, — сказал я.

— Это из-за меня? — спросила Людмила. — Из-за этих бумаг?

— Нет, — сказал я, — это другое дело. Местный бизнес на местном сырье. Успокойся, — сказал я. — У них ничего не выйдет. Кишка тонка.

Она большими глазами смотрела на меня, она боялась. Я взял со стола томик Грина, подал ей. Мы вышли, я спустился за ней на галерею. Внизу, за барьером никого не было. Вдоль деревянной балюстрады подошли к лестнице. Остановились.

— Тебе надо уходить, — сказал я. — Пора. По Авиационной в сторону больницы, а там по Санитарной вниз. Держись спокойно, как будто ничто тебя не касается.

— А ты? — спросила она.

— Обо мне не беспокойся, — сказал я. — Ворон ворону глаз не выклюет, — я усмехнулся. — Главное, будь спокойна.

— Я спокойна, — сказала Людмила, и я увидел, что она действительно спокойна. — Мне не надо никуда уходить. Я сяду там, внизу, за барьером. За администратора. Меня никто не тронет.

Она не сказала мне «прощай», вообще ничего не сказала. Просто стояла и погружалась, неподвижно туда, вниз. Еще какое-то время я держал ее руку, потом наши пальцы разжались, и я один за другим отпустил их, как будто отпустил ее по воде.

30

Я вернулся в свой номер. Обстановка за окном изменилась, но не очень. Милицейские фуражки немного приблизились, но вообще они не очень спешили. Они двигались так, как будто кто-то подталкивал их в спину — видимо, Кипилу они боялись меньше, чем неизвестного и, вероятно, готового стрелять в них бандита. Вообще видны были только фуражки и то иногда, так как их то и дело закрывали ветви деревьев. Остальное и вовсе было скрыто белеными стенами садов. Крашеный «викинг» на полусогнутых ногах, и сам пригнувшись, продвигался по центральной аллее за тополями, а Кипила перебежками по три-четыре шага мелькал впереди — меня удивила его отвага. Иногда он останавливался и махал рукой с пистолетом, призывая рассеявшуюся команду за собой.

«Ну и ну! — подумал я. — Этот подонок еще и дурак. Ну что ж...» Я открыл кейс и достал из чайной жестянки наган. Окно было открыто.

Менты, прячась за стенами садов, пробирались двумя боковыми улицами, а Кипила и следующий за ним Зигфрид короткими перебежками от тополя к тополю приближались по неровной аллее — видимо, он решил (и совершенно правильно), что я не буду в него стрелять. Я подумал: почему он в этом уверен, и если уверен, то зачем он вообще устроил этот спектакль с группой захвата и еще размахивает там пистолетом? «Ну да, он же спрашивал меня об оружии, — вспомнил я. — Ясно, ему нужно было знать, какой системы мой пистолет. Я ответил ему, и теперь он уверен, что получит покойника с «Макаровым» в руке. С таким же, как у него. Ну да, конечно, что тут ломать голову». Я понял, что уже не успею помочь этому великовозрастному бездельнику, и мне остается только обеспечить свое собственное алиби. Ну, и безопасность тоже.

«Интересно, что он будет делать дальше? — подумал я. — Не станет же он врываться с пистолетом в мой номер — это опасно. А убить меня ему необходимо, раз уж он затеял такую игру. Выманить меня во двор якобы для переговоров, а там спровоцировать перестрелку? Может быть. У него не очень большой выбор».

Зигфрид, вооруженный короткой дубинкой, почти обогнал Кипилу, но Кипила рукой с пистолетом отодвинул его назад. Он уже добежал до решетки и, то и дело приседая и прячась за каменный цоколь, двигался вдоль нее. Кипиле до зарезу нужна была стрельба, но стрельбы не было.

«Эй, наверху! Выходите во двор с поднятыми руками», — прокричал от калитки Кипила. Крупный Зигфрид возвышался над ним сзади шагах в трех.

— Мы, помнится, раньше были на Ты, — крикнул я ему в окно. — Ты что, забыл, Кипила?»

Пуля чиркнула по волосам у моего правого виска и одновременно я услышал хлопок. Что ж, он неплохо стрелял. Я подумал, что надо быть осторожней.

Левой рукой я резко отодвинул стол от окна. Коньячная бутылка с огарком упала на бок и скатилась на ковер, но графин на тарелке устоял. Я встал справа у окна. Я слегка присел перед тем, как выглянуть. Я правильно сделал, потому что сразу же пуля Кипилы отщепила кусочек рамы над моей головой. Да, он метко стрелял.

Но я успел увидеть и оценить обстановку во дворе. Кипила бежал ко входу шагах в пяти впереди Зигфрида и он смотрел не сюда. Он оборачивался на бегу. Моя пуля взметнула фонтанчик пыли у его ног, но он уже успел выстрелить. Зигфрид ударился о землю с такой силой, как будто ускорения свободного падения для него не существовало. Жалко было его собаку.

Я покачал головой. Я мог бы убить этого подонка, но это не входило в мои планы. Почти не целясь, я послал две пули из своего нагана в бревна, сложенные штабелем у решетки. Да, почти не целясь, но я знал, что они там. Я схватил свой кейс и выскочил на площадку. Узкое стрельчатое окно было открыто. Я взлетел на подоконник и оттуда, оттолкнувшись, на поросший кустарником склон. Продираясь сквозь эту гущу и хватаясь за кусты алычи, кизила, боярышника, за все, что попадалось, я взобрался по крутому склону наверх, где под следующим обрывом асфальтовое шоссе вело от Верхнего Седла мимо Первой Колонии дальше и вниз в сторону Шастова.

Я потрогал рукоятку засунутого за пояс нагана, застегнул пиджак. Кипила не догадался устроить в этом месте засаду, но я понимал, что у него хватит ума сообразить, как я ушел, и времени у меня не много. Поэтому я был готов на любые действия, чтобы остановить первую же машину.

Она остановилась сама. Ярко-красный «жигуль» затормозил, чтобы не наехать на меня, и разъяренный бармен с монтировкой в руке выскочил на дорогу. Я вспомнил свою первую прогулку по Гальту, этот «жигуль» с распахнутой дверцей и мой плевок в усатую харю за лобовым стеклом. Обиженного бармена, не решившегося «схлестнуться» со мной. Сейчас, наконец-то, он сведет со мной счеты. Но я расстегнул пиджак, чтобы показать ему револьвер, и он смягчился.

— До Шастова, — сказал я ему, — до вокзала.

Парень не посмел возражать. Мы поехали по вполне приличной дороге — здесь они все неплохие, — и он неплохо вел, хотя и был на взводе. Отсюда, с этой верхней дороги, открывался прекрасный вид на город, проступающий в зелени своими яркими крышами, островерхими башенками и террасами из золотистого камня, — на город, на парк, на полукруглый и синий, почти неаполитанский залив. Я спросил у парня, можно ли закурить.

— Хм, он еще спрашивает! — обиженно сказал бармен. А может быть, он был не бармен.

Он тоже закурил.

— Как насчет музыки? Я включу? — спросил он.

— Твоя машина, — сказал я.

Я думал, это будет какая-нибудь попса, но у него в кассетнике оказалась хорошая пленка Элвиса Пресли. Мы мягко спускались вниз под музыку. «Heartbreak Hotel». Эта песенка вполне отвечала моему и, кажется, и его настроению.

I’m so lonely, I’m so lonely

I’m so lonely that I could die.

Я включился и стал тихонечко подпевать. Парень бросил на меня косой взгляд, но там сквозь обиду уже просвечивало любопытство.

— Ты понимаешь, о чем он поет? — спросил я.

— Не очень, — сказал он, — что-то про любовь.

And tho’ it’s always crowded you can still find some room

for broken hearted lovers to cry there in the gloom

And be so lonely, oh so lonely

Oh so lonely they could die.

— Про любовь, — сказал я, — про любовь и про одиночество и... про другие тяжелые вещи.

Бедный маленький дурачок, он не знает, что при жизни его усатого кумира он не мог бы не только слушать вот такое «про любовь», но и приклеить к стеклу портрет обожаемого вождя — и в этом могли бы усмотреть «оскорбление величества», и тогда... «Почему он не знает?» — подумал я.

They been so long on Lonely Street they never will go back

and they’re so lonely, oh they’re so lonely,

they're so lonely they pray to die.

Мы проехали несколько поворотов по ровным улицам Шастова — в этом городе не было таких крутых подъемов и спусков, как в Гальте — и остановились у вокзала. Я засунул две десятки между портретом Сталина и стеклом, кивнул парню и побежал на перрон как раз к подошедшему из Гальта зеленому поезду.

Проводник неохотно откинул стальную площадку, чтобы я смог подняться по ступенькам в вагон. Видимо так близко от Гальта он никого не ожидал. Оказалось, что шустрый мужик уже успел пристроить на мое место, расплывающегося от жира восточного купца, заполнившего собой, своими картонными ящиками и одуряющим запахом фруктов почти все пространство купе. Двое старичков (он и она) робко жались на нижней полке и не смели пошевелиться. Проводник пытался подселить меня к шестерым однополым лилипутам из мюзик-холла, которых (вероятно, за ту же цену) он понуждал потесниться, но, увидев мое удостоверение, он понял, что я не расположен вести с ним переговоры. Мандариновому магнату вместе со своими пахучими ящиками пришлось переселиться куда-то в другое купе, и пока я, глядя на проносящиеся за окном пестрые склоны, курил в коридоре, мои вновь обретенные соседи, успели переодеться и разложить свои вещи. Седая, снова ставшая крупной и строгой старая женщина с уже неспособным ее защитить, хрупким и слабеньким спутником жизни, скорее, ребенком. Этот чистенький, промытый в каждой морщинке старичок в голубоватой маечке и с пластиковой, дырчатой шляпой на петушиной головке, встал и представился:

— Полковник Цветочкин Вячеслав Александрович. Летчик-истребитель. Дважды Герой Советского Союза.

Я с удовольствием пожал его мужественную руку.

За опущенной рамой окна далеко по краю равнины дрожал и плавился горизонт, чуть ближе темнели кое-где редкие островки лесозащитных полос среди пологих, прорытых желтыми оврагами склонов, сбегающих к пыльной проселочной дороге, вьющейся вдоль нашего пути. Жизнь за окном нашего поезда больше не была дискретной. Кольцо Мёбиуса разомкнулось — оно превратилось в ковровую дорожку с мокрыми следами веника, темно-красную с двойными, как рельсы, белыми полосками ближе к краям, выцветшую и истертую до белесоватой нитяной основы, уходящую далеко в обе стороны, — но я уже выбрал свою. Я пошел туда, где из приоткрытой двери купе негромко звучала исполняемая двумя старческим голосами песня, и остановился у окна, напротив. Мои соседи выпили по рюмочке «коньячку» на посошок и теперь тихонько напевали:

Мотор весь пламенем пылает,

Кабину лижут языки.

Судьбы я вызов принимаю

Простым пожатием руки.

Они пели эту песню на два голоса, точнее, исполнив вторым голосом весь куплет, потом еще повторяли отдельно две последние строчки первым.

Меня достанут из обломков,

Поднимут на плечи каркас,

Зальются в небе птицы громко,

Последний раз проводят нас.

И снова высоко и печально старички повторили:

Зальются в не-эбе птицы гро-омко,

Последний раз проводят нас.

Да, конечно, теперь я его узнал, даже если это был и не он. Я подумал, что, может быть, это был тот самый летчик, который когда-то (тоже в поезде) угостил меня плиткой шоколада. А может быть, это был не он, но какая разница? Сейчас мне очень хотелось спеть эту песню вместе с ними, но я подумал, что это было бы кощунством.

Я взобрался на верхнюю полку и стал смотреть за окно, где остатки гор уже окончательно сменила бескрайняя вращающаяся степь. Я возвращался в Ленинград. Мой мертвец остался там, где я его похоронил.

Выход

Итак, с летчиками я разобрался. Это были храбрые и отважные люди, защищавшие в нашем небе нашу страну от фашистских захватчиков и защитившие ее и напоследок подарившие мне плитку шоколада. И это не они приходили к Прокофьевым топтаться там на снегу. С теми тоже все было ясно, но ясно было мне, а нужно было сделать так, чтобы это стало ясно всем и чтобы в дальнейшем никто даже случайно не принял меня за одного их них. А Кипила... Что Кипила? С ним тоже всё было ясно. Кипила был арестован. Я не присутствовал при самом аресте, но иначе быть не могло — ведь не даром же я послал две пули из отцовского нагана в штабель бревен, сложенных у решетки игрушечного замка. Мне, конечно, жаль было, что я не сумел предотвратить убийство глупого Зигфрида, — как бы там ни было, этот курортный Казанова не заслужил такой участи, — но разница, которую покажет баллистическая экспертиза будет слишком очевидна, чтобы обвинить в его смерти меня. Тот город, где я родился и вырос и где все это произошло... Я все-таки не стал жечь его дотла: там, на склоне горы в темноте все же светились огоньки сигарет — там кому-то еще был нужен Прокофьев со своей музыкой, и мальчики в летнем кафе все еще несли всякий вздор, и Гена Долгов продолжался заниматься философией в своей бочке. Я не говорю, что кто-нибудь вышел из этого города живым, но, может быть, и время еще не настало?

Тогда, похоронив всех своих знакомых в Гальте, я вернулся в Ленинград, чтобы отчитаться за сделанную работу. Солнце стояло в зените, и в окнах моего кабинета небо было перечеркнуто белой прорехой, такой же косой и неровной, как на дерматиновой спинке моего кресла, но ты не видела этой полоски, так же как и крашенного малярной кистью под дерево железного ящика в углу... Странно, несмотря на очередной удар по темени, полученный мной на моей малой родине, я был свеж и бодр и готов завершить открытое тобой уголовное дело. Мой ангел, собиравшийся шагать со мной в ногу по раскаленным крышам, больше не вызывал у меня вопросов. Я и так знал, что он на моей стороне и когда будет нужно, его руки не будут пусты.

Следователь тоже не сидел без дела, пока я был в Гальте. Со своей стороны он выяснил обстановку в Учкене и уже знал о существовании там незаконной маковой плантации, но пока, дожидаясь меня, не принимал никаких мер, так как боялся помешать мне в моем расследовании. Он также установил связь между Маджидом и директором гальтского химфармзавода и теперь довольно точно знал количество производимого и не учитываемого на месте наркотика. Ему, правда, был неизвестен заказчик, он же получатель продукта, но это было уже не его, а мое дело, и я его выполнил. Здесь же он провел большую бюрократическую работу по сбору и приведению в порядок документов по линии Ленинград — Стокгольм. Что мог, он попытался сделать и для несчастного Шарлая, но это была очень трудная задача, и на этот счет я не увидел в нем особенного оптимизма.

Мы разговаривали с ним в кабинете, по очереди наблюдая пересекавшую окна белую прореху на почти таком же белом небе, потому что то он, то я пересаживались за стол, чтобы раскрыть и посмотреть нужную кому-нибудь из нас папку.

— У меня такое впечатление, что мы работаем над этим делом уже сто лет, — сказал следователь.

— Нельзя сказать, чтоб мы совсем не продвинулись, — ответил я.

— Да, пожалуй, пора закрывать это дело, а заодно...

— Что? — спросил я.

— Тебе не кажется, что можно бы перейти и на Ты?

— Да, несколько старомодно, — согласился я. — Я сбегаю?

— Не надо, — сказал следователь, — у меня есть.

Он наклонился и достал из крашеного под дерево железного ящика неполную бутылку коньяку, два стакана.

— Представляешь, если б мы стали пить водку в такую жару? — сказал он, запер на ключ кабинет.

Мы чокнулись. Коньяк был слишком теплым. Ничего.

— Людмила? — спросил следователь.

— Нет, — сказал я, — пока нет, — соврал я.

— Она мне нравится. Я хотел бы помочь тебе, — сказал следователь.

— Может быть, поможешь, — опять соврал я.

— Расскажешь? — спросил он меня.

— Расскажу, — сказал я. — Но не сейчас. Немного позже. Я не хочу, чтоб они уничтожили вещественные доказательства. Когда приеду, я все тебе расскажу.

— Ну, давай.

Выпили по второй, и следователь отпер дверь.

1

К следователю я ехал на автобусе, и здесь мне тоже повезло, правда, помельче: на остановке «Университет» какой-то молодой человек — наверное, провинциал — уступил мне место у окна. «В этом городе, наверное, все праведники приезжие, — подумал я, — но, вообще-то, это не мое дело — жечь города. Однако кое с кем разобраться я должен. Я многое мог бы простить, — подумал я, — многое я даже хотел бы простить, но предательство... Если когда-то он даже на минуту не мог допустить, что Идол был голубым... — я задумался. — А Контора? — Спросил я себя. — Контора? Летчики на снегу? Разве это не то же? И если бы не женщина, вставшая на моем пути, если бы не Людмила... О, тебе ли жечь города!»

Юноша, уступивший мне место, наклонился к другому, сидевшему рядом со мной.

— Робин, — сказал он, — ведь тот, который спросил Заратустру о товарище, ведь он был слепой?

— Да, это смешно, — ответил Робин.

Мне показалось это продолжением того разговора, который я услышал случайно в кафе «У Фонтана» в городе Гальте, а может быть, это и было продолжением того разговора, да и юноши показались мне похожими на тех, которых я видел там. «Посмотрись в зеркало, — сказал я себе, — посмотрись в зеркало».

Эти юноши... Они, наверное, приехали поступать в университет. Может быть, поступят и, может быть, их судьба сложится иначе, не так, как моя — пронеси их Бог мимо Конторы, ведь многие просто не понимают, куда их несет.

Однажды, оказавшись во Владимире, я решил искупаться в мелкой в этом месте Клязьме — вот чего я недооценил. Меня понесло, едва не поволокло, да нет, именно поволокло по грязному, какому-то смешанному с нефтью песку. Я, молодой, сильный и ловкий, да к тому же выросший у моря спортсмен, чувствовал себя абсолютно беспомощным в этом широком ручье, который оказался бы мне по колено, если б я только мог встать. Но он, этот ручей, не давал мне встать. Каждый раз, пытаясь подняться, я снова падал и снова это мелкое течение влекло меня ногами вперед и так оно протащило меня метров около ста, пока не занесло в какую-то заводь, откуда я наконец на четвереньках, несколько раз упав, с трудом сумел выбраться.

Да, я был молод, ловок, силен, да еще был хорошим пловцом, но я оказался в той ситуации, где не мог использовать ни одно из вышеназванных качеств. Что толку размахивать руками на мелководье.

Впрочем (с чего ты решил?), может быть, они поступают и не на юридический факультет. Тогда тем более пронеси их Бог мимо Конторы.

Этот город... Я когда-то приехал сюда в надежде стать тем, кем так и не стал: прокурором, настоящим прокурором, таким, который не позволяет «летчикам» топтаться на снегу. Собственно, для этого я мог бы выбрать и любой другой город — Москву, Киев, куда переехала семья Виктора, или Ростов, который был к Гальту ближе всего — но, видимо, все та же великая русская литература, чтение Гоголя и Достоевского — я даже и ехал-то тогда не в Ленинград, а в Петербург. Я ехал в город, где есть Невский проспект, о котором писал великий Гоголь, есть Эрмитаж и Русский Музей, а потом еще (чисто случайно) я познакомился с джазом — в Москве бы этого не случилось, а с чтением моих любимых писателей я все глубже и глубже погружался в этот город, так что, когда по окончании факультета меня вышвырнули на неплохую, в общем-то, должность в районный городок, я всеми силами рвался назад, зная, что ничего хорошего меня здесь не ждет. Я, по счастью, ошибся, и в Ленинграде, хоть и помыкавшись несколько лет, все же в конце концов нашел себе место, пока (опять-таки чисто случайно) не попал в этот медицинский НИИ. Вот уж как носит человека судьба.

Что касается вопроса о Людмиле, и почему я соврал? Почему я не рассказал следователю все сразу? Уже мог, и доказательства нисколько не зависели от того, расскажу я ему сейчас или до поры до времени умолчу. Ведь я теперь все знал. Знал, где она находится, знал и всю подоплеку этого дела, и все роли были распределены. Но я понимал, что если расскажу ему все, то поставлю его в неудобное положение, то есть заставлю его принимать решение, которое должен принять я сам. Принимая же это решение, я могу позволить себе то, к чему не могу вольно или невольно (особенно невольно) принуждать другого. Ведь я скрываю некоторые подробности, которые следователь при всей своей добросовестности (скорей, благодаря ей) не должен и, наверное, не захочет скрывать. Например, все, что связано с Кипилой, Учкеном и Гальтским химфармзаводом и так не может быть скрыто, поскольку это является сутью дела, но я каким-то образом должен изъять из этого дела что-то другое, что с этим связано — нескольких невиновных по существу людей, которые с самого начала были жертвами, а вовсе не преступниками. Я уж не беру Вишнякова, хотя этот обаятельный авантюрист и пытался похитить докторские разработки, но при чем здесь Тетерин, которому подсунули коробку морфина, а тем более Торопов — его-то вообще обманули, выставили сексуальным маньяком, а в конце концов еще и похитили? Кто-то из них теперь мог быть обвинен в преступлении — другие объявлены сумасшедшими. А следователь при этом честно выполнял бы свою работу. Нет уж, это я сделаю сам. Что касается порнографического журнала, точнее снятых с него фотографических репродукций, и это не важно, каких именно — тех которые сделал в фотоцехе для Торопова Роберт, или других, отпечатанных для глухонемых, чтобы те продавали их гальтским подросткам, и которые по-прежнему могли ввести их в заблуждение относительно цвета берета на голове блондинки — был ли он серым или все-таки голубым, — в любом случае на первом или на последнем снимке (это с какой стороны считать) лицо женщины было повреждено. На следующем снимке или на предыдущем (это опять-таки зависит от того, в какую сторону перетасовывать карточки) тоже было пятно, но здесь оно приходилось на плечо женщины, и на третьем — то, что могло быть каплей фиксажа, упавшей на недопроявленный снимок или полиграфическим браком, — но тогда откуда эти остальные убывающие, ослабевающие пятна? А кроме того эта сетка... откуда она? Многократно увеличенный полиграфический растр или проволочная сетка окружавшая площадку ресторана «Магнолия», но не там же были сделаны эти снимки. Там ее можно было снять сидящей за столом, в тот момент, когда ее партнер передает ей какой-то конверт, или танцующей с ним. Да, танцующей фокстрот с тем самым светлым шатеном, который, по показаниям буфетчицы, прекрасно танцует. Все это можно было снять из-под огромной магнолии по ту сторону сетки, и это оправдало бы появление этой сетки на снимках, но не остальное же. Да нет, все это ерунда, разговоры впустую, потому что мне теперь было известно, откуда эти пятна и сетка, если она была, и все остальное тоже. Про себя я знал одно: то, что я больше никогда не попаду в тот окруженный воздушной стеною замок Тинтагель. Некоторые называют его Тинтажель. Там сад, рыцарь живет там, не старясь, в объятьях любимой — это из легенды, но может быть, и не из легенды. Может быть, и нет никакого Тинтажеля, а только полукруглая апсида, заросли чернобыльника, бутылка из-под недавно выпитого рома, да банный Карацупа со своим верным Ингусом — вот и все. Но Людмила — имя, как мраморный бюст, — я знаю, что в этом саду на специальной площадке тебе поставлен памятник на вечные времена.

3

Я не заметил, следовал ли за мной светло-серый или он был впереди или его вообще не было, а он дожидался меня на месте — мне это было все равно. Я теперь все о нем знал, просто мне не хотелось называть его иначе. Пусть будет светло-серый: человек без имени и лица, без прошлого, а главное, без будущего. Пусть так. Я вышел на кольце, и трамвай, обогнув ветхую церковь, на которой по-прежнему не было ни ангела, ни креста, остановился с той стороны — вероятно, у них там была диспетчерская или как оно там называется, — а я прошел узким, мощеным, раскаленным добела переулком и на проспекте, не сворачивая к переходу, дождался просвета в потоке машин и, перебежав на ту сторону, шагнул на гладкий тротуар. Там, немного правее противоположного угла, трехэтажный дом с фактурной рустовкой, с карнизом по второму этажу, с наличниками вокруг окон — обычный дом второй половины прошлого века: он когда-то был выкрашен охрой, но краска от времени поистерлась, пропиталась уличной пылью, и весь дом золотился. С левого края до недавних пор, видимо, помещалась овощная лавка, но вход в нее был заколочен, а окна замазаны мелом, там, на одном из них была пальцем прочерчена не сразу понятная надпись ТНОМЕР; справа была парикмахерская, в том помещении тоже был РЕМОНТ однако тени от сорванных букв ясно читались над обоими окнами. Посередине была парадная дверь, резная, неоднократно крашенная и облупившаяся до нижнего слоя. Рядом с дверью на золотистой стене темный след от какой-то таблички. Вдоль замазанных мелом витрин темноволосая женщина в ярко-красных брюках шагнула навстречу мужчине с рюкзаком за плечами, и девочка в клетчатом комбинезоне бросилась от него и, подпрыгнув, обхватила женщину тоненькими руками за шею и повисла на ней. Я прошел между ними, и успел заметить, как мужчина, сделав два шага к женщине, наклонился, чтобы что-то поднять, но это было уже за моей спиной. Дверь захлопнулась.

Широкая истертая лестница двумя маршами поднималась к обширной, огражденной чугунными перилами площадке и от нее разветвлялась еще на две. Две двери на этой площадке и две на третьем этаже. Какая тишина в этом доме. Я поднялся на широкую площадку второго этажа, подошел к окну.

Длинное трехэтажное каре замыкало асфальтовый двор. На ярком асфальте резкая тень от противоположной стены лежит неподвижно, и ни одна дверь не выходит во двор — только окна, но в них не видно движения. За ржавой крышей зеленый вал бестрепетных крон, как будто он набежал и застыл. Во дворе какой-то голый порядок, не то казарма, не то тюрьма, а там, за тюрьмой — сад. «Там сад, — думал я, глядя в окно на ярко освещенный двор и на зеленый кряж деревьев над крышей. Что там за сад?» Да нет, я, конечно, знал, что там за сад, только теперь мне было нечего делать в этом саду. Потому что... Потому что... Просто нечего делать и все.

Я поправил за поясом свой старый с облезшим вороненьем наган. Наверное, удобней было бы спереди, но в расстегнутом пиджаке... В общем-то, он был мне не нужен — мой противник не из тех людей, которые затевают стрельбу, — но этот его уголовник, он сам мог проявить инициативу, так что лучше было на всякий случай иметь.

Я достал ключ и открыл дверь.

Охранник за деревянной перегородкой под остекленной стенкой с ключами равнодушно кивнул мне оттуда.

— Как загоралось? — спросил меня этот «мордоворот».

Я неопределенно пожал плечами.

— Да-а, мне бы такую командировочку, — мечтательно сказал «горилла».

— Так ведь работать пришлось, — сказал я.

«Горилла» хмыкнул:

— Можно и поработать в таком-то местечке, — но это он сказал уже мне вслед.

Узкий, около полутора метров в ширину коридор загибался плавной дугой, так что конца его не было видно. По внешней окружности по стене три высоких окна обозначились тремя широкими косыми лучами, не достигавшими противоположной стены. В коридоре было светло, чисто и тихо, и мне показалось, что мои шаги гулко разносятся по всему этому дому. Я миновал три закрытых двустворчатых двери и дошел до широкой площадки, отсекавшей сегмент от плавной дуги коридора. Узкая, узорчатая, чугунная лестница вела двумя пролетами — вниз и вверх. Пройдя немного по коридору, я увидел еще одну дверь на его внутренней стене. Я толкнул ее, и створки легко растворились. Я вошел. Это был средних размеров зал, освещавшийся сверху через восьмигранную стеклянную пирамиду почти во всю площадь потолка, — круглый, если не считать одной, сравнительно небольшой плоской стены, видимо, отрезавшей от него ту часть, где была чугунная лестница. По этой стене стояла массивная, дубовая кафедра, а над ней вместо положенного портрета пейзаж. Обращенные к кафедре полукруглыми рядами, стояли стулья, а по стенам много и часто одна над другой были развешены картины. Я теперь знал, что это за картины и некоторых авторов мог бы назвать. Я долго ходил по этому залу, рассматривал картины. Мне было обидно, что я не знал этого раньше, но кого в этом винить? Я пытался что-нибудь запомнить, но понимал, что это так просто с первого разу не удастся. Вот такой конференц-зал. Я походил по нему и вышел туда же, откуда пришел.

Я посмотрел налево и направо: по дуге загибающаяся стена и три световых контрфорса, в которых можно различить броуновское движение золотистой пыли. Все остальное замерло и застыло, и не хватало только звука отдаленных шагов для полной тишины. Я пошел назад, и это фантастическое впечатление усилилось от параллельного моему беззвучного движения человеческой фигуры в панораме по ту сторону окон. Тот человек шел по широкой, ровной, лужайке, наступая каждым своим шагом на короткую, темно-зеленую тень, бегущую впереди.

Опершись руками о гладкий теплый подоконник, я наклонился вперед и, щурясь от бьющего в глаза, слепящего солнца, как сквозь прицел, смотрел на идущего параллельно мне человека. Я вспомнил, как это уже было однажды, но тогда все было наоборот. Прежде было странное ощущение сна, когда в посторонней, существующей отдельно от тебя, совершающей нечто фигуре боишься нечаянно опознать себя самого. Боишься, что то, что он делает, опасно и нехорошо — теперь я этого не боялся. На мгновение темный ствол дерева заслонил его от меня, но сейчас же он появился снова, и снова я не успел прицелиться и разглядеть его профиль — он скрылся за темным рядом деревьев, выстроившихся вдоль стены. «Ладно, — сказал я, — наплевать. Мне он больше не нужен. А это лицо... Оно уже было».

Я услышал легкий скрип у себя за спиной и обернулся, но никого не увидел. Ощущение нереальности пропало. Пустой коридор стал вполне материальным, просто пустым.

Я посмотрел за окно: человеческой фигуры больше не было там, были пропеллеры, двухлопастные и трехлопастные на крашенных красною краской тумбах. Я покачал головой:

— Ладно, — сказал я себе, — надо заканчивать дело.

Я двинулся по коридору, по этой плавной дуге в сторону докторского кабинета. Мой стук был деликатен и тих, и такой же был ответ изнутри.

— Ну, вот, совсем другой человек, — сказал, улыбнувшись мне, Ларин.

4

Он сидел за письменным столом, роскошным столом в стиле «рококо», и что-то писал. При моем появлении он отложил золоченый «паркер» на папку и стал, оценивающе улыбаясь, смотреть на меня. Видимо, я ему понравился.

— Хорошо, — сказал он. — Хорошо выглядите. Вот что такое курортная жизнь. Значит, понравилось на родине?

— Замечательно, — сказал я. — Просто великолепно. А город... он, в общем-то, не изменился. Ну, построили одну стеклянную коробку, а так все по-прежнему. Рельеф не дает разгуляться. Город по-прежнему очень красив: зелень, зелень, а из зелени кое-где торчат этакие игрушечные, разноцветные замки. Сравнивают с Баден-Баденом, и видимо, не без оснований — тоже ведь немцы строили.

— Гальт? — сказал доктор. — Да, в названии, как будто что-то немецкое. Колонисты?

— Не совсем, — сказал я, — но близко. Было немецкое поселение. До сих пор много немецких названий, даже есть немецкое кладбище. Чудный городок. Есть театр. Правда, без своей труппы, но роскошное помещение: недостаток вкуса возмещается избытком шика. А вот что действительно хорошо, — сказал я, — так это музыкальная раковина. И с великолепной акустикой. По-прежнему цела, и по-прежнему приезжают прекрасные симфонические оркестры, лучшие в стране. Послушал там Прокофьева. То, что в Ленинграде никогда б не услышал. Или по крайней мере с огромным трудом добывал бы билет. А там, представьте, выбрал себе место, так что мог даже курить.

Правда, я не сказал ему, что только мог, но все-таки не курил.

— Стыдно признаться, — ответил доктор, — но я равнодушен ко всему кроме живописи. Не объять необъятного, — он улыбнулся.

«Равнодушен ко всему, что не может быть заключено в четырех стенах», — подумал я, но пока не сказал. Сказал вместо этого:

— Слышал там же в великолепном исполнении сорок пятую симфонию Гайдна.

Профессор улыбнулся, пожал плечами. Я знал, что между нами все ясно, но кое-что мне все-таки хотелось понять. На самом деле в этот раз я не слушал симфонию Гайдна — просто воспользовался ей как предлогом.

— Ее иногда называют Прощальной, — сказал я доктору. — Знаете, почему?

— Любопытно, — сказал Ларин, хотя ему наверняка не было даже и любопытно.

— Какой-то немецкий князь или, может быть, курфюрст, в общем государь, ну а заодно, как водится, меценат, долго не отпускал Гайдна с его оркестром. Гайдну же, конечно, как всякому художнику хотелось более широкой известности. Он написал эту самую симфонию, впоследствии ставшую знаменитой, как, впрочем, и все остальные его сочинения. Здесь же особенность исполнения заключалась в том, что каждый музыкант, закончив свою партию, гасил свечу и затем уходил. Наконец со сцены, погасив свою свечку, ушел и последний музыкант. И тогда князь или курфюрст, не помню, как он там назывался (в общем, грубый феодал), встал, раскланялся, выплатил музыкантам должные им деньги и, хотелось ему того или не хотелось, расстался с ними. Вот такая история.

— Поучительная история, — сказал доктор, — но, увы, как я вам уже говорил, не объять необъятного, и, к сожалению, музыка для меня...

— Еще как поучительная. Уж вы, доктор, несомненно сделали бы из нее свои выводы.

Доктор приподнял голову, с интересом посмотрел на меня.

— Помните, доктор, я рассказывал вам историю о русских меценатах? Ну, о том, что они сажали художников на цепь. Да помните, у нас еще был разговор? — я засмеялся. — Конечно, зачем вам музыка, доктор? Музыка вещь не материальная — именно необъятная. Другое дело картины. Еще ваш батюшка, частно практикующий стоматолог, видимо, не зная истинную цену (да истинной цены тогда никто и не знал), получил от великого Малевича в уплату за поставленную пломбу или безболезненно вытащенный зуб (не знаю, за что) небольшой такой портретик и по доброте душевной думал, что просто помог бедствующему художнику, но вы уже прекрасно разбирались в искусстве и понимали, чего стоят попадающие в ваши руки работы. Что вам Гайдн, Моцарт, Прокофьев — ведь это не собственность. Старичок Блехман, учивший меня танцевать фокстрот, гордился тем, что он учил танцевать фокстрот самого Прокофьева, музыки которого он даже не понимал, но он гордился своей, пусть крохотной, мизерной принадлежностью к великой культуре, да какой там принадлежностью, просто прикосновением к ней. «Самого Прокофььева!»

Что, доктор, эти люди — немецкий курфюрст, старичок Блехман, ваш отец — они в чем-то близки: им не надо было владеть культурными ценностями — достаточно было просто восхищаться ими. И они, в отличие от вас, никогда бы не посадили художника на цепь. А, доктор?

— Я вижу, вы не только беретесь судить меня, но и оцениваете мои методы работы, — усмехнулся Ларин.

— Нет, доктор, — сказал я, — ни слова о ваших методах. Вы сами назвали Тетерина гением, а картины Торопова висят на стенах вашей квартиры. Если бы это были экспонаты, ну, скажем, творчество душевнобольных...

— Я имею право изучать их творчество где угодно, — ответил Ларин.

— Конечно, — сказал я. — История с голубым беретом очень показательна. Правда, как будете забирать оттуда картину, это все-таки чужая собственность? Без моего крючкотворства не обойтись, доктор, а?

— Простите, не понял вас.

— Ну, картина. Последняя картина Торопова. Она все-таки не принадлежит вам: ведь он написал ее не в вашей психушке.

Доктор взял в руку свой «паркер».

— Все, доктор, лавочка закрывается, — сказал я, — нужно и меру знать.

Доктор смотрел на меня, как каменная статуя.

— Сначала я сам не поверил, — сказал я. — Киднэпинг. В нашей стране. Более того, глазам своим не верил, но вы сами меня убедили. Сделали всё, чтобы меня убедить. Вы очень старались.

Доктор смотрел на меня, как свое собственное надгробие.

— Весьма характерно, — сказал я доктору, — что люди подобные вам, не удовлетворяясь властью, почетом и привилегиями, все-таки ввязываются в криминальные истории. Ведь вы могли удовлетворять свои потребности, хотя и достаточно высокие потребности, и не вступая в конфликт с Законом. Во всяком случае, вы могли бы соблюдать хотя бы видимость законности. Но вы с патологической жадностью стали хватать всё, что плохо лежало: золото, драгоценности, живопись, антиквариат, и я даже не знаю, была ли среди этого живопись на первом месте. Может быть, хронологически? Однажды я задумался, существуют ли в самом деле для собирателя духовные ценности, долго думал и пришел к выводу, что нет. Картина не была для вас идеей — только вещью, и чем больше была ее эстетическая ценность, тем больше вы хотели, чтоб она была вашей. Вашей — больше ничьей. Вы предпочли бы, чтобы картина сгорела, чем досталась кому-нибудь другому. Ни музыка, ни женщины — вы любите нетленную красоту. Переведя на бытовой язык, скажу — надежные вещи. Собственность. Но приобретение прекрасного все же приобретение, и эта страсть в конце концов уравняла в ваших глазах и золото, и картины, и антиквариат. Ваша любовь к непреходящим ценностям сделала вас ординарным преступником.

Когда я пересказывал вам содержание этой статьи о крепостных художниках, я еще тогда обратил внимание на то, что вы как-то странно реагировали на мой рассказ, и я подумал тогда, не обидел ли я вас чем-нибудь. Нет, вы не обиделись — вы испугались. Вы подумали: вдруг мне что-то известно о вашем участии в киднэпинге. Тогда мне об этом еще ничего не было известно: мне и в голову не могло прийти, что в наше время, в нашем обществе художника могут вот так взять да и посадить на цепь. То есть, что все так просто и грубо. Тогда я думал, что причина похищения людей в чем-то другом. Скажите, доктор, зачем вы это сделали?

Доктор молчал.

— Ладно, не надо — я сам скажу, — сказал я. — Вы жадны, но не скупы и могли бы просто покупать у художников картины. За деньги. Однако вы хотели купить их как можно больше, а за это вам пришлось бы выплатить суммы, которые могли привлечь внимание. Ваша должность и докторская степень все же не могли оправдать такие траты. Зачем вам лишние разговоры? И вы придумали простой, но эффективный способ, тот самый — сажать их на цепь. Вы рассудили так: все, что будет написано в этих стенах, автоматически поступит в распоряжение института. Как экспонат или как иллюстрация к истории болезни, и ваша маленькая, но хорошо подобранная коллекция будет официально считаться музеем творчества душевнобольных. Не для вас, конечно, а для всех прочих, для таких, как я, например. И пусть художник потом доказывает, что он не был болен. Был болен. Кто опровергнет ваш диагноз? Ведь вы и у Леонардо да Винчи найдете шизофрению, если вам понадобится. Тем более, что и не исключено. А здесь... Тетерин, Вишняков, Торопов... Авангард: вообще что-то сомнительное в глазах «культурных» чиновников.

Доктор усмехнулся.

— Ну, хорошо, допустим, — сказал доктор. — Присвоить можно, а как же все-таки заставить художника написать картину? Ведь это не табакерка — она требует воображения, вдохновения, это уже творческая работа.

— Можно обмануть художника, — сказал я. — Именно так вы и поступили с Тетериным в первый раз. Он пришел к вам лечиться от наркомании, а вы, видимо, предоставили ему отдельную палату и возможность работать и в самом деле помогли ему на первых порах, но дальше после большого и неожиданного успеха... А может быть, он действительно был, скорее, обязан своей сильной воле, воле художника... Вот тогда он решил, что ему больше незачем обращаться за помощью к вам — он и так отблагодарил вас сверх меры. Чтобы вернуть его, вам пришлось снова объявить его наркоманом. Подбросить наркотики — что проще? Выбор небольшой: или ложись снова в вашу психушку, или... Теперь мне понятна реакция Инны. Однако Тетерин это человек, который ни в каких условиях не сможет не писать. Он будет писать даже на цепи, даже если его работы станут тут же, при нем уничтожать — он и сейчас пишет.

С Вишняковым было сложней. Этого «аристократа» не заставишь работать на кого-то другого, и он не согласится на то, чтобы его работы выбрасывали на помойку. Он знает себе цену и требует признания. Сначала вы через его сестру пытались выманить его на ту же приманку, что и Тетерина.. Его сестра, подверженная общему заблуждению, решила, что он наркоман; я тоже сначала так думал — я только не мог понять, кому и зачем понадобилось бесплатно снабжать его наркотиками. Позже я вспомнил одну деталь: когда я был у него в мастерской, я видел там довольно много бутылок из-под гаванского рома, но тогда я не придал этому значения — мало ли? К человеку могут ходить гости, такие же художники — они обычно воздержанием не отличаются, — но потом подумал: почему не разные бутылки? Ром указывал на некоторое постоянство вкуса. Я знаю, что наркоманы не пьют, а Вишняков пил. Он, а не его гости. Вишняков не был наркоманом, он только баловался наркотиками. Когда я понял это, я подумал, что кто-то при помощи наркотиков пытается вовлечь его в какую-то авантюру, но это никак не становилось объяснением. Уже потом я понял, что это была провокация: кто-то хотел выдать его за наркомана. Его сестра поверила в это и хотела заставить его лечиться, но он-то знал, что он не наркоман. Тем не менее он стал подыгрывать. Почему? Потому что она назвала ваше имя, используя его как высший авторитет, а относительно этого имени он уже был предупрежден. Он решил вывести вас на чистую воду, и вы испугались: для вас уже не стояло вопроса о том, чтобы он писал — теперь вы хотели только упрятать его. Я думаю, он так и не пишет.

Все же вам приходилось проявлять изобретательность. Торопова нельзя было выдать за наркомана: он вел спокойный, размеренный образ жизни, работал и был известен на работе как трезвый, уравновешенный человек. Нужен был шок. Нужно было что-то такое, что убедило бы его сотрудников (а чтобы он писал, и его самого) в его внезапном помешательстве. Он должен бы увериться в том, что неверно воспринимает некоторые явления, и сам, добровольно отдаться в ваши заботливые руки. Для этого вы использовали ваше новейшее средство. Зная, что он работает оформителем, а также тему его последней работы, вы внушили ему, что снимки в порнографическом журнале как раз являются иллюстрациями этой темы, а потом закрепили внушенное вашей отравой. Он попросил в фотоцехе переснять для него это порно, да еще и пытался оформить заказ официально — не оплачивать же ему было производственные затраты из собственного кармана. Но тут пошел первый сбой: когда сотрудники стали объяснять ему, что именно происходит на вклеенных фотоснимках, он испугался. Он еще не понял, в чем дело, но понял, что с его психикой что-то не так. А тут еще вмешались посторонние силы: нашелся человек, который объяснил ему, что происходит. Мало того, из него выбили внушенную вами ошибку, вам не скажу, какими именно средствами. Когда вы поняли, что ваша затея провалилась, вы испугались: появился еще один свидетель, которого надо было убрать.

Третьего — вы мне подставили сами. Вы понимали, что если вы откажете мне в свидании с Тетериным, вы вызовете у меня ненужные подозрения. Не то чтоб они были вам так уж опасны, но зачем, если без них можно обойтись. И вы подсунули мне несчастного работягу, который, видимо когда-то свихнулся на деле «врачей-отравителей» из-за того, что оказался однофамильцем печально известной Лидии Тимашук. Может быть, такая замена и прошла бы, но этого психа выдали его рабочие руки.

— Забавны эти общие мнения, — засмеялся ученый. — Большинство дилетантов считает, что художник это человек в бархатной блузе, с эспаньолкой и пальцами скрипача.

— Нет, не скрипача, — сказал я, — иногда на первый взгляд можно перепутать художника со слесарем — у художника редко бывают ухоженные руки, — но не руки токаря с въевшейся металлической пылью. Я это не сразу понял, — сказал я доктору, — но что-то беспокоило меня, что-то было не так. Поэтому (может быть, поэтому) я задал ему вопрос о Полковом. Вы помните, как он его назвал? — спросил я доктора.

Доктор молчал. Видимо, он не помнил.

— Один раз он назвал его полковником, а другой раз вообще «ком. полка».

Я все еще не понимал, что не так, — продолжал я. — Я понял это позже, когда стал вспоминать остальные связи Полкового с художниками. Ваш фальшивый Тетерин просто не знал этого человека — для него он был всего-навсего одним из персонажей, может быть, героем, восставшим против страшного сионистского заговора и ставшего его жертвой, но так, абстрактно, существующей где-то фигурой, не реальным лицом.

Когда позже в Гальте я понял подоплеку этого преступления, уже на другом уровне возник вопрос: зачем вам понадобилось убивать Свидетелей? Ведь обо всех трех художниках вы могли сказать, что они сумасшедшие, а двое из них к тому же наркоманы. Кто бы это опроверг?

Значит, Стешин, Полковой знали что-то, что компрометировало вас перед законом больше, чем эти похищения. Тогда я вспомни кое-что из прошлого Полкового и подумал: зачем я здесь? Зачем здесь Прокофьев?

В вашем руководстве замечательно было то, что вы не давали никаких инструкций: каждый должен был сам определить свою роль. Но вы не учли, просто не могли учесть одного важного фактора: того, что наши с Кипилой роли были распределены задолго до вас. Вы скажете, что не знали Кипилу. Вы не были знакомы — это точно, — но вы давно уже составили одну банду, для этого не обязательно было знать имена друг друга. Здесь сложился другой тип гангстерской организации, члены которой даже не подозревают о своем участии в преступлении. Не имея всей картины, просто невозможно было определить его состав. Не найти — определить. Всё списывалось на секретные изыскания, так же как, скажем, казнокрадство списывается на войну или катастрофу. Проблема была не криминалистической, а методологической: не было суждения высшего порядка, чтобы вывести правовой силлогизм. Без такого суждения само расследование могло быть квалифицировано как преступление, потому что как суждение низшего порядка оно соотносилось бы с другим суждением. Но когда, разыскивая неизвестно что, я вышел на Кипилу, я нашел это суждение высшего порядка. Оно было выведено мной еще в детстве. Оно гласило: все, что похоже на Кипилу, должно быть уничтожено, и всякие действия, могущие повлечь за собой пользу для последнего, являются преступлением. И тогда я наконец понял, кто я. Я стал свидетелем — об этой роли я мечтал всю жизнь.

Доктор молчал. Взял со стола пачку «Данхилла», закурил.

— Красиво, — сказал доктор, — впечатляюще, — он выпустил мягкое облачко дыма. — Ну, и как вы собираетесь все это доказать? Не киднэпинг, как вы это называете, — сказал он. — Насчет этого я спокоен.

— Конечно, вы скажете, что художники сумасшедшие.

— Верно, так и скажу.

— Есть свидетели, — сказал я. — Есть свидетели, видевшие похищение Торопова.

— Не похищение, — сказал доктор, — госпитализацию.

— В которой участвовал подозреваемый в нескольких убийствах бандит. Одно из них вообще было доказано. Остальные так или иначе связаны с нашим делом.

— Один-ноль, — сказал доктор. — Что еще?

— Копии технической документации на ваше лекарство.

— Результат научной работы, — сказал доктор. — Результат моей научной работы, секретность которой вы обязаны были обеспечить, но не обеспечили, нарушив долг и присягу.

— Научная работа с экспериментами над людьми, — сказал я.

— С их согласия, — сказал доктор.

— С согласия на ту самую госпитализацию? Бросьте доктор. Есть свидетель: фотограф, переснявший для Торопова порножурнал.

— Что доказывает болезнь Торопова, — сказал доктор.

— Болезнь, наступившую в результате вашего эксперимента, доктор. Такие эксперименты разбирались на Нюрнбергском Процессе.

— У вас что, и на это есть свидетель, господин юрист?

— Есть свидетель, — сказал я, — человек, излечивший его от этой болезни. Так что ваши гангстеры похитили уже здорового человека. Что, уже два — ноль, доктор?

Доктор усмехнулся.

— Ну что ж, два — ноль. Что дальше?

— Колесниченко совершенно бесплатно поставлял Вишнякову сильный психомоторный стимулятор фенамин. Есть свидетель, видевший Колесниченко в мастерской Вишнякова. Уже три — ноль, доктор.

— Ну, хорошо. Допустим все это, — сказал доктор. — Что еще?

— Есть коллекция, составленная из купленных вами картин. Это доказательство того, что вы знали, о чем идет речь, когда присваивали другие картины тех же художников.

— Хорошо, — улыбнулся доктор и откинулся в кресле. — Но вы думаете: этим кто-нибудь будет заниматься?

— Отдельно не стали бы, но в связи с двумя убийствами, по поводу которых, естественно, ведется расследование... А кроме того контрабанда наркотиков... Будут заниматься.

— Наркотики? Мне об этом ничего не известно, — сказал доктор.

— Есть свидетель, — сказал я, — директор гальтского химфармзавода, поставлявший вам морфий в таблетках.

— Я с ним незнаком, — ответил доктор, — хотя по-вашему получается, что все незнакомые между собой люди суть соучастники.

— Так и есть, — сказал я, — но это вопрос философский. Давайте вернемся к нашим делам. Среди полученных вами коробок с новым лекарством оказалось три, которые этого лекарства не содержат. Вместо ампул в них уложены заштампованные в фольгу и пластик крупные белые таблетки. На упаковках надпись «анальгин», но там не анальгин, там морфий. Правда на упаковках почему-то марка харьковского химфармзавода, но и на гальтском химфармзаводе было найдено большое количество таких же упаковок, то есть именно с харьковскими реквизитами. В том числе и просто заготовок. А откуда эти таблетки у вас? Кроме того, — продолжал я, — у судового врача теплохода «Академик Юрьев» — фамилия врача Сурепко...

— Не знаю такого, — глухо сказал доктор.

— Не имеет значения, — сказал я. — Его жена была на свое несчастье хорошо знакома с вашим шофером. У этого врача при обыске нашли морфий в точно такой же упаковке. Что скажете?

— Могу только повторить: я не знаю такого, — сказал доктор. — Колесниченко мог быть знаком с кем угодно. У меня он просто работал шофером. Я не вмешиваюсь и соответственно не отвечаю за личную жизнь моего персонала.

— Конечно, — сказал я, — лично вы могли и не знать Сурепко. Вы даже могли предпочесть не знать его, но в Стокгольме он имел дело с вашим контрагентом Людмилой Бьоррен.

Доктор презрительно улыбнулся.

— Прокололись, — сказал он. — Людмила Бьоррен — миф. Это моя собственная выдумка. Точнее, это мое собственное произведение, мой первый эксперимент. Это я внушил ей, что она модель порнографического журнала. Сначала она работала у меня во время академического отпуска, потом лечилась, а если начистоту, я просто спас ее от уголовной ответственности за шпионаж.

Что-то не понравилось мне в этой его внезапной откровенности. Что-то как будто переменилось в наших отношениях, но я не понял, что. «Что это? — подумал я. — Он как будто сам шьет себе дело. Зачем?»

Я встал.

— Достаточно, — сказал я, — достаточно, чтобы вас арестовать.

— Арестова-ать? — удивленно протянул доктор. — Боже мой! Еще один. Видно, такова уж атмосфера этого дома, что люди здесь сходят с ума. Вы — собираетесь меня арестовать? Человек, который утратил способность идентифицировать свою собственную личность, человек, который называет себя чужим именем... Боже мой, Прокофьев! Такой талантливый юрист! Прокофьев, неужели я и вас потерял?

Я улыбнулся. Я подумал, что моя улыбка, пожалуй чуть-чуть жестковата. Я чувствовал себя уверенно. Наган округлой плотью барабана упирался мне в позвоночник. Он пришел в движение и стал упираться стволом.

— Стоять спокойно! — услышал я негромкий приветливый голос.

За спиной доктора открылась дверь — я всегда удивлялся, зачем она там. Сейчас я перестал удивляться, потому что оттуда появился ухмыляющийся «горилла». Он подошел и, соединив мои руки, защелкнул на них стальные браслеты. Прокофьев с револьвером в руке появился из-за моей спины, и я понял, что чуть-чуть жестковатой улыбкой улыбался не я.

5

Мне не понадобилось много времени, чтобы прийти в себя. Просто потому, что я не был удивлен. Мне следовало бы быть осторожней, только и всего. Я еще не начал проклинать себя за неосмотрительность: я рассчитывал, что на это у меня всегда найдется время. Я только усмехнулся, вспомнив, что обычно чувствовал себя очень уверенно перед тем, как попасть впросак, будь то банановая кожура или что другое. Пока я наблюдал за моими оппонентами, понимая, что диалог теперь будет зависеть от них, и ждал вопросов.

Прокофьев подошел к столу и присел на его край так, чтобы не заслонять все еще сидевшего доктора. Он положил револьвер на стол и жестковатая улыбка исчезла с его лица, а взгляд стал задумчивым и грустным.

— Ну что ж, — сказал он, — Сократ мне друг, но истина дороже.

«Истина, искание истины чего-нибудь да стоит, — забормотал я, — но когда человек... и так далее и тому подобное...»

— Вот именно, — сказал Прокофьев, — слишком по-человечески. Ты искал истины, чтобы делать добро.

— Все хотят делать добро, — сказал доктор. — Я тоже люблю делать добро, но не вопреки истине. Я возвращаю людям сознание, возвращаю истину. Я считаю, что делаю добро, — доктор взял новый «данхилл» и закурил. — И я беру не слишком высокую плату за это добро. Когда-то я спросил Тетерина, что, по его мнению, будет с его картинами после его смерти. И знаете, что он ответил мне? Он высказал уверенность в том, что девяносто процентов из них попадет на помойку. Вот так, — доктор усмехнулся. — Что было бы с ним на Западе? Сейчас он продавал бы свою живопись за бесценок, и на нем наживались бы какие-нибудь беспринципные галерейщики. Да и не слишком бы наживались, потому что на все нужна мода. И очень скоро он бы умер от наркотиков, а спустя какое-то время после его смерти, те из его картин, которые к тому времени еще уцелели, стали бы собирать по всему свету, и на него росли бы цены, и опять на нем наживались бы галерейщики, только все круче и круче, как это случилось с Ван Гогом, с Модильяни и с другими, а те девяносто процентов все равно попали бы на помойку. А здесь его работы собраны практически в одном месте. Они в отличном состоянии и ждут своего времени.

— Как Филонов? — сказал я. — Он тоже ждет своего времени. Все еще ждет.

— Вы знаете Филонова? — сказал доктор с таким удивлением, как будто в его присутствии заговорила обезьяна.

— Понаслышке, — сказал я. — Ведь его работы тоже собраны в одном месте. Они тоже, наверное, в отличном состоянии и ждут своего времени. Когда кто-то назначит.

— Не я, — сказал доктор. — Надеюсь, в этом вы меня не станете обвинять. Однако рано или поздно моя скромная коллекция пополнит Русский Музей — ведь я не вечен.

— А как же с Тороповым? — сказал я. — С Тороповым, с порножурналом... Это тоже истина? Или это только добро?

— Что вы можете знать о Торопове? — сказал доктор. — И что вы можете знать о моих методах лечения. Ваш Торопов сексуальный маньяк, и мистификация с журналом составляла часть разработанного мною курса лечения. Разработанного специально для него.

— А он просил вас об этом?

— Нет, — сказал доктор, — но рано или поздно это закончилось бы трагедией для него. Он стал бы насильником и неизвестно кем еще. Может быть, убийцей, и...

— Этой обезьяне, должно быть, приятно слышать слово «убийца», — я кивнул на «гориллу».

— По-моему, он не заслуживает такого деликатного обращения, — осуждающе сказал «горилла».

— По-моему, у вас нет своего «по-моему», — сказал доктор и «горилла» заткнулся.

— А вы мне можете показать историю болезни Торопова? — сказал я.

— Вы в ней ничего не поймете, — сказал доктор.

— Что ж, я вынужден верить вам на слово, — сказал я. — С художниками сложный вопрос — я вижу, что его не решить юридическими средствами, но как же с наркотиками?

— Наркотики? — сказал доктор. — Хорошо, отвечу. Вы говорите: золото, драгоценности... вы их видели? Немного старинной мебели — да она и сейчас еще стоит копейки. Не стану отрицать — ведь у вас есть материал, — я участвовал в этой афере. Но знаете, сколько денег мне отпускают на мои исследования? А чем я занимаюсь? На Западе у меня давно была бы своя собственная клиника, целый научно-исследовательский центр, сотни сотрудников, компьютеры, библиотека и... маленький музей современного искусства, который, кстати, там не облагался бы налогом, а здесь его даже приходится скрывать, — он усмехнулся.

— Избиратели, — сказал я.

— Что? — доктор поднял брови.

— Избиратели, — повторил я. — Доктор, вы по-разному произносите слово «Запад»: когда вы говорите о художниках, это слово звучит как проклятие, а когда о себе... Я слушал вашу вдохновенную речь и думал: кого вы мне напоминаете? И знаете, вспомнил: «Запад, клиника, центр...» В этой компании, — я кивнул на двух гангстеров, — вы похожи на американского политического деятеля районного масштаба. Нет, док, — сказал я и улыбнулся ему широкой американской улыбкой, — я не разбираюсь в психиатрии, чтобы читать истории болезней, я не разбираюсь в искусстве, чтобы правильно выбрать жертву, я не философ-марксист, чтобы отличить истину от добра, но я юрист и никому не позволю различать их за меня.

— Садитесь, — сказал доктор. Он взял со стола пачку «Данхилла» и подал Прокофьеву. — Дайте ему закурить.

Прокофьев взял из пачки сигарету, подошел ко мне, но когда он попытался вставить сигарету мне в рот, бешенство наконец прорвалось во мне, я отплюнулся от сигареты и только что не щелкнул зубами.

— Не нужно мне ваших блядских сигарет! — злобно выкрикнул я. — Не нужно мне всей вашей внешпосылторговской дешевки. И уберите от меня этого ублюдка, — я перевел дух, когда Прокофьев отошел от меня. — Пусть лучше этот ваш «горилла» залезет ко мне в карман, — сказал я, кивнув на охранника. — Эй ты, — сказал я ему, — достань у меня в правом кармане «Шипку».

«Горилла» вопросительно посмотрел на доктора, тот кивнул. «Горилла» со своей зверской ухмылкой подошел ко мне, вытащил у меня из кармана пачку.

— Успокойся, мальчик, — сказал он, поднося к сигарете зажигалку, — мы любим таких как ты. Такие ребята чистое золото. У тебя это быстро пройдет, — он попытался подтолкнуть меня к креслу.

— Убери лапы, — сказал я, — я сам сяду.

Я поднял скованные руки к лицу, поправил во рту сигарету. Я сел.

— Прокофьев, — сказал я, глядя на него снизу вверх, — когда ты умрешь, я поставлю на твоей могиле большую железную тумбу с пропеллером. Это будет где-нибудь здесь, неподалеку. Я знаю одно чудное место — оно напомнило мне наше счастливое детство. Тебе будет хорошо лежать там, под этой тумбой, Прокофьев.

— И все-таки, друг мой, мне придется решить за вас, что для вас добро, — сказал доктор. — А потом, когда вы будете здоровы, вы сможете возразить, если у вас еще останутся возражения. Это результат полученных вами травм. Но это вполне излечимо, Прокофьев. Сейчас вы не можете идентифицировать себя: не можете решить, где вы и где не вы. Он принимает вас за Прокофьева, — сказал он, обращаясь к Прокофьеву, — а себя за вас. Раздвоение личности, — сказал он, — расслабьтесь: я помогу вам воссоединиться, я верну вас себе, — он встал и увеличился до громадных размеров и навис надо мной, добрый, ласковый врач-великан с маленьким шприцем в руке, а потом мне стало легко и приятно.

6

Честное слово, я видел ее, эту пушинку, прилипшую к стеклу, просто прилипшую к стеклу, потому что не было ветра, чтобы сдуть ее. Не было ветра. Потом она все-таки очень медленно стала перебираться по стеклу. У переплета она снова застряла, да, кажется, она застряла там, зацепившись за край сухой отставшей краски. Потом я на что-то отвлекся — может быть, мы говорили с тобой о трупе, внезапно ожившем и вылезающим из-под машины. Труп, естественно, был не трупом, просто этот длинный долго лежал там без движения, поэтому мы его и обозвали трупом. Он что-то, наверное, ремонтировал там. Вот смотри, он, оказывается, что-то умел, этот убийца (тогда мы этого не знали), умел делать что-то человеческое, даже странно. Если б я встретил его в школе... О, это было бы совсем другое дело. В этом возрасте они проявляют свою сущность, свое истинное лицо, а не то, чему их учат потом. Например, Кипила или Прокофьев (его антипод) или Гена Долгов, но это уже совершенно другое — этот гений был напрочь лишен тщеславия, которое, может быть, Прокофьева и погубило, потому что Прокофьев мог бы быть очень хорошим человеком, во всяком случае до поры до времени он был честен. Но в определенных обстоятельствах... Да само его лицо: ведь суть человека выражается в его лице, не так ли? Нет, он не был красавцем, но у него было приятное, тонкое, интеллигентное лицо. Лицо внимательного человека. Нужны были особые обстоятельства, чтобы его поведение изменилось. Гену Долгова не могли изменить никакие обстоятельства — ему просто было ничего не нужно. Так вот Гена Долгов, я же говорю, это совершенно другое дело: конечно, он как и все уже в том возрасте проявил свою сущность, но дело в том, что она, эта сущность, такой же и оставалась и такой же проявлялась в дальнейшем — он ничего не скрывал, — чему бы его там дальше ни учили. Точнее, все, чему его научили, не скрыло, не изменило, не исказило его подлинной сущности. Теперь я удивляюсь: я стольких людей, хороших и плохих, просто негодяев, последних подонков или случайных прохожих, которые вообще ничего не значили в моей гальтской жизни все-таки иногда вспоминал, живя, учась и позже работая в Ленинграде, — разных вспоминал, а вот Гену, который, может быть, неведомо для меня оказал на меня когда-то сильнейшее влияние, не вспомнил, пока снова не увидел там, в Гальте.

Это обидно, но, наверное, не случайно: наверное, я подсознательно прятался от этого образа, потому что, если бы я вовремя вспомнил его, я бы многого не сделал. Уж наверняка не стал бы прокладывать «зеленую улицу» средству, еще не прошедшему испытания, и не стал бы в единственном экземпляре составлять двусмысленное письмо, не стал бы писать не то название, которое пошло к технической документации, а прежде всего, я бы не оказался в том положении, когда мне пришлось все это делать.

Вместо этого я вспоминал всякую дрянь, например, Кочумарова и Кипилу — вот и говори после этого, что не ненависть правит миром, а любовь: это только, глядя на тебя можно впасть в такое заблуждение, Людмила, какой бы образ ты ни принимала. Ты посмотри на лица прохожих в этом городе — другие, может быть, полегче, но этот... Нет, Людмила, злоба и ненависть руководят всеми чувствами людей, и созидание рук человеческих есть разрушение. Почему? Потому что в основе всего, всякого человеческого действия лежит страх, Людмила, вот почему. И если ты однажды не убоишься... Ну что ж, тебя по крайней мере примут за дурачка. Кстати, Гену большинство за такого и принимало. Другое дело, что ему боялись говорить это в лицо, хотя зря боялись, между прочим. Не имея чувства юмора, эти звероподобные существа, отрицали его (юмор) вообще, а Гена просто усмехнулся бы в ответ на «дурачка», да и только.

И вот теперь я вспоминал эту пушинку — почему-то пушинку, а не Гену Долгова. А может быть, мне все время стоило вспоминать эту пушинку, всегда вспоминать или представлять ее, а не песью голову и метлу. Не овальную печать на семнадцатой странице, не Рубрука, не Плано да Карпини, и уж тогда я бы точно не попал на кольцо Мёбиуса.

Башня была, как аквариум, наполнена светом, и резкая тень косым крестом пересекала выцветшую карту России. Томик Грина лежал не совсем параллельно, я поправил его. «Ну, ты, брат, аккуратен, как немец». Такая помесь... Да, конечно, русский мужик. Обошел вокруг стола. Наклонился, чтобы поднять зонтик, упавший со стула на пол, поднял его.

Но в тот раз уже не было «трупа»: он был уже в морге, уже без кавычек. А на той стороне, возле черной, сверкающей «волги» стояли и разговаривали двое мужчин.

В том-то и дело, что это было то самое «впредь», когда я все равно не оказался умней. Как человек бывает упорен в своих заблуждениях. Ему говорят о каких-то ошибках, о каких-то мужчинах — о каких-то: из всех остальных он исключает себя. Или считает, что в определенный момент его самого можно увидеть только из определенного места. Определенного им же, но опять же из этого. Однако с этим я разобрался уже в Гальте: и с местом, и с самим собой.

А над крышами, над неровным горизонтом, далеко дымящийся пейзаж. Что еще можно увидеть из этого окна? Могу только пожать плечами. Но я теперь не искал, что там можно увидеть. Почему? Потому, что знал, что оттуда нельзя увидеть ничего. Во всяком случае, она ничего оттуда увидеть не могла. А раз не могла, значит, не увидела. Простая красноармейская логика. Окно в забитое ватой пространство. Знал раньше, но оказался слишком самоуверен. В таких случаях говорят: «Впредь будь умнее». Будет ли это «впредь»? Да, русский мужик задним умом крепок. Интересно, я русский мужик? Вообще-то, мне не интересно. Почему? Просто меня никогда не интересовал этот вопрос. Было естественным считать себя русским. С каких-то пор стали прибавлять слово «мужик». Но ведь мужик это тот, кто землю пашет, так доктор? Вы усмехаетесь, доктор. Не хочется пахать землю? В наше время мужиком стали заменять слово мужчина. И не сеет, и не пашет, но так, видимо, чтобы придать характер добротности, крепости. Вот вы, доктор, мужик? Смеетесь. Потому что вопрос не в том мужик ли, а в том русский ли мужик. Честно признаться, доктор, мне и этот вопрос не интересен. В нашей русской крови намешано столько всего, а уж если говорить о жителях Гальта или о его уроженцах...

Вот тот самый случай, когда точка зрения субъекта на данную ситуацию, его собственная оценка может показаться наиболее важным элементом для толкования. Итак, если уж мы обозначили себя русскими доктор, то не в этом ли и заключается наша главная ошибка? Судите сами, и не будем возвращаться к тому злосчастному Крафту, но как действительно можно быть русским, как можно вообще кем-либо быть не являясь, по сути дела, никем, всего лишь фокусом, и тогда не стоит ли с этой точки зрения рассматривать все наши поступки. Тогда, действительно, «...наше поведение в данный момент теснейшим образом связано с тем, как мы оцениваем ситуацию, причем эта оценка может быть выражена либо в терминах объективной реальности, либо в терминах субъективной оценки — «как если бы» это было так... Если человек оценивает ситуацию как реальность, она становится реальной по своим последствиям».

Да, вывод ошеломил меня, и теперь я думаю: не я ли своим согласием подготовил преступление и (я уже говорил об этом) не расследование ли предшествовало ему?

— Значит, это похищение, оно не зависело от вас?

— Нет, его еще не случилось, когда это произошло.

— Тогда с чего же оно началось?

— Может быть с вашей близости..

— Но зачем вам понадобилось похищать эту маленькую блондиночку в мини?

— Госпитализировать, вы хотели сказать?

— «Госпитализировать». Зачем?

— Ну, как всегда.

— Что, много знала?

— Много? Столько же, сколько вы.

— Но другое?

— Сколько времени вам понадобилось, чтобы догадаться об этом?

— Семнадцать страниц.

— И поэтому ее нужно было изолировать от меня?

— Все верно.

— И теперь она здесь?

— Конечно. А вы где, думали? В Стокгольме?

— Да, я думал в Стокгольме.

Там, на семнадцатой странице набранный бледным курсивом бледным овалом был обведен фиолетовый штамп: Районная библиотека НКВД.

Такой же штамп бы поставлен и на тридцать четвертой странице.

А эту блондинку я встретил совершенно случайно. Я вообще не знал, что она там, когда собирался туда. Я просто пошел по одному из адресов, которые дал мне Иверцев, но не нашел там художника, которого должен бы там найти, однако она рассказала мне интересные вещи, и я понял, что она сама увязла в этом деле, хоть и не знает, в чем оно состоит.

— Вот тогда вы и решили похитить ее.

— Не я... Я не давал согласия на похищение.

— Нет, но вы начали искать.

— Верно.

— Следовательно вы исходили из посылки, что необходимый вам человек исчез? Вы с этого начали?

— Да, я с этого начал. Поиски, нужно же их было с чего-то начать?

— Вот видите, вы противоречите сами себе. Вы искали причину, которая оправдала бы следствие.

— Расследование, доктор, расследование.

— Я не это имел в виду.

— Я знаю, но я не люблю каламбуров.

— Вы пошли от конца к началу, к вопросу от ответа.

Это был ваш просчет, доктор. Зачем вам нужно было давать мне адрес Иверцева, но вы не могли удержаться. Конечно, Иверцев проявил изрядно любопытства, но на вашу беду он оказался храбрым человеком, и, пытаясь напугать его, вы его только разозлили. А в этой книге, которую вы якобы для моего усовершенствования прислали мне однажды с Прокофьевым, нет ни капли здравого смысла. Вы думаете, я настолько прост, чтобы поверить в подлинность этого Ницше только из-за того, что там на семнадцатой странице стоит в сиреневом горизонтальном овале выцветший штампик «Районная библиотека НКВД»? Такой же штампик стоит и на тридцать четвертой странице. Слишком много штампов на одну книжку — вам не кажется, доктор? И вообще почему вы решили, что для меня так уж убедителен штамп этой конторы?

Ну, хорошо, валяясь там, у себя с огромной шишкой на темени и задыхаясь от жары и поднимающегося из глубины двора смрада, я еще мог поверить в ее благонамеренность. Это тогда.

Впрочем и там я иногда проваливался в темноту, и потом начинались какие-то вневременные отрезки. Ликворное нарушение, как вы его назвали, что там еще?

Результат травмы, нанесенной мне одним из разбойников Шервудского леса, хотя по логике предыдущих событий они были должны быть на моей стороне. Значит, это кто-то другой приложил по темени бедного Робина, когда он увлекся хрупкой блондинкой на пустом конверте. Интересно, кто, и не с ним ли вы разговаривали, как вы сказали за полчаса до того, как я пришел в себя? Это вы сказали, что за полчаса, а на самом деле далеко, давно, тому века... А я, как всегда, поверил. Почему? Из-за кольца Мёбиуса, просто потому, что я работал на вас. Бедный Робин, несчастный Робин! Но это был другой Робин.

И еще по одной причине. Вы ведь помните одного персонажа у Достоевского, молодого человека по имени Крафт, молодого человека, впавшего в заблуждение и покончившего с собой на том основании, что он русский и как русский бесперспективен. Я уже высказывал свою точку зрения на этот предмет, и, право слово, Крафту не стоило кончать с собой, и вовсе не потому, что русский бесперспективен, а может лишь послужить материалом для другого, более благородного народа, вовсе нет. Вспомните мое утверждение, и теперь я снова настаиваю на нем — ведь не зря же Плано да Карпини и Рубрук путешествовали в это пустое пространство — русского народа нет, просто нет. Так стоило ли стрелять в то, чего нет, чего вообще не существует? И заметьте, обратите внимание на этот выцветший фиолетовый штампик «Районная библиотека НКВД».

И еще, доктор, нельзя ли попросить их не мельтешить перед окнами? Ну и что, что первый этаж? Эти метлы, они меня раздражают. Вся эта символика. Я ведь уже говорил вам, что этот горизонтальный овал, он ведь запатентован Фордом в те времена, когда о вашем НКВД еще никто и не слышал. Мой НКВД? Вы с ума сошли, доктор. Метлы, песьи головы — ну, это другое дело, но к овалу это все равно не имеет никакого отношения, а потом, если вы говорите, что это галлюцинации, то все равно это ваша работа — почему я должен за это платить?

И зачем понадобилось бить меня по темени чем-то тяжелым и твердым. Мне было трудно напрягать свою память все последующие дни, но потом я все-таки вспомнил, кто и что делал перед тем, как это случилось. Я увидел, как Вишняков выскочил из вашей квартиры и направился со своей сумкой в дальний угол двора. Все верно, там ждал его тот обезьяноподобный субъект. Я так и думал, только я тогда думал, что они сговорились и собираются встретиться там, в углу двора. Если бы я увидел, как дальше развивалась эта встреча, это могло бы меня удивить, а могло бы навести и на ненужные мысли. А если бы я, обнаружив открытый сейф, выскочил за Вишняковым, я бы все это как раз и увидел.

Тогда движение Вишнякова в угол двора приобретало обратный смысл, хотя борода доктора Смоля не вырастала от этого в мгновение ока. Когда я наконец сообразил, что дело не в бороде, то решил восстановить эту справедливость, но это было не так просто, как я себе это представлял, а я опять оказался слишком самоуверен, ты всегда меня за это критиковала, Людмила.

— Погодите, почему здесь, в этих палатах так рано выключают свет, и вообще, похоже, я здесь взаперти.

— На все есть регламент, Прокофьев. Черное и белое будет потом. А сейчас лента Мёбиуса через плечо.

— А художникам?

— Этюды? В городе Гальте. Прекрасные писанные маслом этюды. Ну, вы же помните. Галерея, в которой я, правда, никогда не бывал, но знатоки утверждают.

— Сомневаюсь, чтобы вас устроили тамошние марины. И вообще, я вовсе не претендую на ваше место доктор.

Почему вы с таким упорством отрицаете вашу подлинную фамилию?

— Какую фамилию?

— Прокофьев, конечно.

— Я не Прокофьев.

— Кто же вы?

— Вам известно.

— Здесь, в истории болезни вся ваша биография, и вы в праве, конечно, присвоить фамилию вашей бабки, раз она вам нравится больше. Какое-то время эту фамилию носил ваш отец, но тогда он выполнял задание подпольной организации, и эта фамилия нужна была ему, чтобы получить документы фольксдойче.

— Ты ведь не будешь подпольщиком, когда вырастешь, а?

— Он погиб, то есть умер от воспаления легких, под этой фамилией.

— Но ведь он был реабилитирован.

— Бывших подпольщиков не бывает.

— Пушкин наше все.

7

Меня достанут из обло-о-омков,

Поднимут на плечи каркас,

Зальются в не-э-бе птицы гро-омко,

Последний раз, проводят нас.

— Там действие происходит в сумасшедшем доме. — сказала Людмила. — Сумасшедшие захватили власть. Они заперли весь медицинский персонал в палатах и стали лечить его вместо себя.

Я расхохотался до слез.

Это тогда я расхохотался до слез.

Но если б я с самого начала взялся за эту модель (ленту Мёбиуса я имею в виду) или попал бы на этот дурацкий сеанс гипноза в курортном городе, тогда может быть, что-нибудь и пришло бы мне в голову, и я посмотрел бы на это дело с другой стороны, но тогда я просто принял это, как смешную историю, так, курьезный случай, так же, как история с похищением льва с Дворцовой набережной — мало ли что происходит в подобном роде?

Мы сидели на склоне поросшей редкими соснами горы и смотрели вниз, где черно-белые люди играли на скрипках. В черном и белом, в черном и белом.

А эту блондинку я встретил совершенно случайно. Я вообще не знал, что она там, когда собирался туда. А вообще я мог встретить ее в любом другом месте. Скажем, у книжного развала или во время ночной прогулки на теплоходе — чем это место хуже других. Это может быть кладбищем, которое можно вообразить чем угодно еще, ну, хоть волшебным замком Тинтагель. Некоторые говорят Тинтажель. Я просто пошел по одному из адресов, которые дал мне Иверцев, но не нашел там художника, которого должен бы там найти, однако она рассказала мне интересные вещи, и я понял, что она сама увязла в этом деле, хоть и не знает, в чем оно состоит.

Блондинка... Меня достанут из обломков... Нет, это был другой случай, другой поезд. Морской офицер, позволивший мне поиграть его предварительно разряженным пистолетом. Нам с мамой все-таки пришлось воспользоваться его гостеприимством, и там, в Ростове в тесном среди непривычно высоких домов (или зданий?) дворе, в глубине, в сумерках этого двора была открытая деревянная веранда. На веранде, в инвалидном кресле на велосипедных колесах сидела девочка. Красивая и спокойная с тяжелыми веками и чуть полноватым подбородком. Каштановые волосы или волосы цвета красного дерева, как это называется? Я с грустью, со щемящей нежностью смотрел на нее и слушал, что она говорит. Или это был не я, а Прокофьев? Меня всегда привлекал этот тип, тип женщины с портрета художника Цорна: уютный, домашний, надежный. Привлекал, но я же не сказал, волновал? А блондинка... Блондинка с тонкими, почти болезненными чертами и чувственным ртом. Но это было потом. На фотокарточках и в ресторане «Магнолия» и в бреду на берегу ручья. А это разве не бред? Чей бред? Мой или Прокофьева? Того Прокофьева, который сидит здесь на железной койке в полосатой пижаме, как арестант, и скоро (Bah, c’etes vous, mon capitain?) он растворится на бескрайних просторах моей великой, могучей Родины.

— Не я... Я не давал согласия на похищение.

— Нет, но вы начали искать.

— Верно.

— Следовательно вы исходили из посылки, что необходимый вам человек исчез? Вы с этого начали? Да?

Действительно, чему здесь, собственно было, удивляться? Разве не я своим согласием подготовил преступление, более того, разве не я создал жертву, согласившись на нее? Ты принес эту жертву прежде, чем тебя о ней попросили, и ты знал, что не будет ангела, чтобы остановить уже занесенную руку, но ты был готов и на это. Но не ты ли говорил, что только добровольная жертва есть жертва — все остальное убийство. Однако ты пошел и на убийство. «Как если бы». Вот все остальное и развивалось, как если бы.

Но Авраам... Желая Исаака, ожидая его, не согласился ли он заранее принести его в жертву, и только милосердие Господне, явленное как дар, а не то, на которое он мог бы уже заранее рассчитывать, вернуло ему возлюбленного сына. И если бы я лицемерно согласился отдать тебя, сразу отдать тебя на растерзание журналам, отдать на растерзание взглядам, втайне надеясь, что моя жертва не будет принята, не так, как не принята была жертва Каина (та не была призрена), а из твоего милосердия, из милосердия ко мне, Людмила: ведь милосердие может быть обращено и на других — я не единственный. Вот этого мне и хотелось, Людмила, быть не единственным: это, как поглядеть на себя в зеркало для того, чтобы убедиться в том, что ты существуешь, и в то же время быть единственным, почувствовать всю силу твоего милосердия на себе. Но как почувствовать утрату того, что не потеряно безвозвратно? «Как сделать бывшее не бывшим?» — спрашивает Заратустра. Утратить то, чем никогда не обладал. Что ж, я согласен, утратить, Людмила, и для этого согласен даже на существование.

Вот теперь, Людмила, теперь я смогу пойти в храм и причаститься Святых тайн. Другое дело, что они, может быть, не пустят меня туда. Ну что ж, тогда мне придется подождать — я, в общем-то, терпелив. В нашей стране есть две категории граждан, лишенных права голоса, лишенных права выбора, лишенных права... Это умалишенные и заключенные — я еще не знаю, к какой из этих категорий меня отнесут. Может быть, и к той, и к другой. Не стоит беспокоиться: как-нибудь растворят, аннигилируют — ведь было же так, что меня не было, а потом вот стал, почему же не может быть, чтобы я перестал снова? Конечно, каждому отрицательному утверждению предшествует утверждение положительное. Для того, чтобы отрицать нечто, нужно сначала его предположить. Вот и я предположил Прокофьева, Людмилу, Женщину в Голубом Берете, но и они по мере своего появления создавали меня — разве не так? Ведь их не было: не было ни Прокофьева, ни Людмилы, и когда мы с ней подошли к его памятнику, не случайно дата на нем поразила меня. Ее не было там, просто не могло еще быть там в это время. Впрочем, что такое и время? Во времени я неоднократно высказывал свое сомнение. Но вот, например, Марк... Или допустим, Тристан — должно же сочинение иметь протагониста. Но Людмила, существо эфемерное, существующее лишь в воображении героя — должен же он кого-то разыскивать, — вот для этого и изобретается героиня. Пушкин ее изобретает или Жофруа де Рюдель — абсолютно не важно. Если сочинения Пушкина или Тома вещи совершенно вымышленные, то Жофруа мог уже всерьез отправиться на поиски портрета.. Наше поведение в данный момент теснейшим образом связано с тем, как мы оцениваем ситуацию, причем «...эта оценка может быть выражена либо в терминах объективной реальности, либо в терминах субъективной оценки — «как если бы» это было так... Если человек оценивает ситуацию как реальность, она становится реальной по своим последствиям».

Почему же тогда подросток с романтическим именем Роберт не мог пуститься в плаванье по волнам житейским, влюбившись в порномодель? «Как если бы» это было так... Да, мы говорили о сказке Жуковского, говорили о том, что царевна двести лет проспала в своем хрустальном гробу, но ведь время такая тонкая и нематериальная вещь, что там голубой берет, предмет совершенно вневременной — уж это вам не маузер Карацупы на ржавом каркасе, тем более, что подлинность Карацупы, а особенно его маузера очень сомнительна. Правда, он задержал чуть ли не четыреста нарушителей государственной границы, но блеяние козы, которое может выдать нищую семью беглых советских крестьян, только это и может. Оно не может разрушить воздушную стену Тинтагеля или Тинтажеля — как он там называется? Вообще, ведь дело не шло о том, чтобы сохранить мир и покой рыцаря, не старящегося в объятиях юной девы, а о том, чтобы не выпустить юную деву, хотя бы и к прокаженным, не дать ей перешагнуть через меч, не выпустить за пределы стены, хотя и воздушной. Главное, не дать уйти. Так чему здесь, собственно удивляться: если запрещение воспринимается как предположение, то есть как положительное высказывание, тогда побег или похищение может восприниматься как высказывание отрицательное, тогда некого было и похищать на княжеском пиру.

Другое дело поиски, Людмила, ведь искать можно нечто и несуществующее. С этого начинается большинство поисков в нашей стране, с этого начался и сам поиск нашей страны, если помнить путешествия Плано да Карпини и Рубрука. В таких поисках можно найти именно то, что и ищешь, то есть огромное пространство, населенное людьми с песьими головами, можно еще для разнообразия приторочить метлы у седла.

Теперь эти молодцы с гиканьем проскакали мимо окна все еще в поисках, в вечных поисках таинственной организации ДЖОЙНТ и врачей отравителей, отравителей огромной страны, которой никогда не было.

8

На твой памятник надели стеклянный колпак и теперь он защищен от снега, дождя и других погодных случайностей. Собственно, без этого можно было бы и обойтись — в Тинтагеле всегда равномерная, хорошая погода: не слишком холодная, не слишком жаркая. Бывают дожди, и даже — поверишь! — однажды я своими глазами видел там снег, Людмила, — но это не для тебя — это для летчиков, Карацупы и других пучеглазых чурок. Ведь те из другого материала: гипс или сварные железные листы, даже если с пропеллером: двухлопастным или трехлопастным — не имеет значения. Любовь больше не делается в Гамбурге, и я счастлив, что ты все-таки приняла мою жертву. Как ты не хотела, как отбивалась, как ты отговаривала меня от этого шага, но не потому что не хотела призреть, ты боялась за меня, Людмила, ты говорила, что на верном пути я могу свернуть себе шею. Свернул, что с того? Зато теперь при любом протоколе надо мной не будет стоять сварная тумба с пропеллером: двухлопастным или трехлопастным — все равно. Главное, не будет.

9

Меня рвало долго и мучительно, а когда это на минуту прекращалось, она снова брала меня за шиворот и наклоняла мое лицо над раковиной — такие маленькие и такие сильные руки — и заставляла меня извергать последние остатки, уже какую-то икоту, раз за разом, пока я совсем не обессилел. Я опустился на пол тут же у раковины, положив согнутую руку и голову на стул, на который она до этого ставила свою ногу для упора, и у нее оставалось уже совсем мало сил, чтобы втащить меня на койку, но теперь я мог постепенно проясняющимся взором осмотреть небольшую комнату с потолком в ржавых потеках и никелированные решетки койки и ее, мою рыжеволосую мучительницу. У нее были маленькие мягкие руки и узкие покатые плечи и волосы цвета красного дерева и синие, очень синие глаза, а вообще после сумеречной ночи в моем мозгу все смешалось. После сумеречной ночи в моем мозгу...

— Ваше Величество, — сказал я, обращаясь к ее габсбургской челюсти, но она приложила свою руку к моей. К челюсти, не к руке.

Я подумал, как ей не противно, но она, наверное, тоже подумала об этом, потому что взяла откуда-то (не понял, откуда) салфетку и вытерла руки. Вытерла мой рот.

— Говорите потише, — сказала она. — Здесь «горилла», другие тоже еще не все разбежались, и скоро здесь будет очень жарко, так что думайте, что вам говорить.

— К черту! — сказал я, хоть и не очень громко. — Людмила.

— С ней все в порядке, — сказала Марина, — она в Стокгольме.

— Значит, он врал мне, — сказал я, — конечно же, врал. Чего же еще от него ждать? Он сказал мне, что она здесь, в психушке.

Глаза были очень синими. Мне кажется, я никогда не видел таких синих глаз.

— Была здесь, — сказала Марина. — Была здесь, теперь в Стокгольме. Марк ее вытащил.

— Кто это, Марк? — спросил я. После сумеречной ночи в моем мозгу все смешалось. После сумеречной ночи в моем мозгу...

— Со скандалом, — сказала Марина. — С большим скандалом. Она ведь шведская подданная. Они упрятали туда шведскую подданную.

— Кто такой Марк? — повторил я.

— Марк? — Марина как будто нахмурила брови. — Марк? Это ее муж. Марк Бьоррен.

После сумеречной ночи в моем мозгу все смешалось.

— Давно? — спросил я.

— Что... давно?

— Давно он вытащил ее отсюда?

— Теперь это для вас не имеет значения, — сказала Марина. — Теперь надо вытаскивать мальчиков. Вам тоже надо подумать, что говорить.

— Кто эти мальчики? — спросил я. — Зачем их вытаскивать и откуда?

— Господи! — прошептала Марина. — С чего все началось? Из-за чего вы здесь, вы что, забыли?

Я пытался припомнить.

— Мы переезжаем. — вдалбливала мне Марина. — Переезжаем на Дачу Талызиных. Ту самую, которую вы выбирали. Вместе с шефом. Шефу еще зачем-то кому-то понадобилось сказать, что он ездил не с вами. С Колесниченко. Ну, вспомнили?

Я вспомнил наш разговор со следователем: значит, это не я, это Колесниченко в день убийства возил начальника за город осматривать эту дачу. Три роскошных дома в стиле «ампир». Там огромный парк, и очень тихо. Он провел там весь день. Да, я вспомнил. Если бы следователь назвал мне тот день...

— Часть картин уже перевезли. — сказала Марина. — Если перевезут остальное, то можно и мальчиков тоже. Тогда они просто больные.

Я покачал головой. Тетерин, Торопов, этот «аристократ» Вишняков. «Он что, тебе неприятен, этот Вишняков? Да нет, ничего. Просто не нужно брать всякую гадость у всяких подонков. Вообще нечего играть с ними в их игры». Значит, картины должны быть на месте и еще... Нужно подумать, что говорить.

— Значит, Тетерину подсунули морфий? Тот самый морфий. А где морфий, там и его распространение. Его жена, как дикая кошка бросилась на меня. Еще бы.

— Еще бы, — Марина усмехнулась.

Значит, этот седовласый с двумя бутылками... Тот, который отшатнулся от меня на лестнице, когда Инна с позором изгоняла меня, да, когда она, как пантера чуть не растерзала меня... Этот седовласый, который прижался к стенке, когда я катился по лестнице вниз... Так вот он какой, Тетерин.

— И Торопов с его порнухой?

— С его порнухой, — усмехнулась Марина.

Никогда не видел таких синих глаз.

— Скандал был большой, — сказала Марина. — Советскую делегацию в Вене не допустили на медицинский конгресс.

— Из-за Торопова? — спросил я.

— Нет, не из-за Торопова, — сказала Марина, — пока из-за Людмилы. Все зависит от вас, — сказала Марина. — Дальнейшее зависит от вас.

— Почему? — спросил я.

— Я ж говорила, вам нужно думать, что говорить.

— Но Людмила все знает, — сказал я. — Я отдал ей все.

— Она молчит, — сказала Марина. — Пока молчит. Пока есть возможность, она хочет удержать вас в тени. Вы понимаете, чем это вам грозит?

— Я на это пошел, — сказал я. — Я сам на это согласился.

— На что? На что вы согласились? — сказала Марина. — Свернуть себе шею?

— Меня об этом предупреждали, — сказал я. — В самом начале.

— Есть и другие люди, — сказала Марина. — Из-за них все и затевалось.

— Художники? — спросил я.

— Художники, — сказала Марина, — но не только художники. Есть другие. Вы же делали?

— Ну, это мой выбор, — сказал я. — Если б его не было...

— Судьба, — почему-то сказала Марина. Она почему-то вдруг сказала, — судьба.

Я помолчал. Я вспомнил своих маленьких смешных старичков из зачарованного замка.

— Чему вы смеетесь? — спросила Марина.

— Просто так, — сказал я. — Просто вспомнил одних смешных старичков. Пару.

— Он знает только про вас, — сказала Марина, — пока только про вас. Все те карты, которые вы так наивно выложили ему на стол, годятся всего лишь на компромат в случае, если кто-нибудь из очень большого начальства захочет свести с ним счеты. Пока он считает вас просто законником, возмущенным всей той уголовщиной, которую вы у него обнаружили.

— А «Секрет»? — спросил я.

— Может подозревать, — сказала Марина, — но не может знать это наверняка. Конечно, если вашего материала не хватит, чтобы освободить здоровых людей, тогда... Ну, может быть, придется намекнуть...

— Как намекнуть? — спросил я. — Если там окажется хоть крупица из того, над чем он работает в самом деле...

— Трудно сказать, — сказала Марина, — он ведь сумасшедший, и может пойти на крайние меры, полагаться на великодушие этого человека я бы не стала.

— Никто и не полагается, — сказал я. — Мы его достаточно хорошо знаем. Пока никому кроме нас не известно, что у этих документов есть копии. Что касается химфармзавода и всего, что с ним связано... Ну что ж, об этом знаю только я, и он это тоже знает. Художники. Вопрос в том, за какую цену он согласится их отпустить. Часть картин, о которых вы говорили, это отсюда или свою домашнюю коллекцию он тоже собирается отправить в «имение»? — я усмехнулся.

— Нет, — сказала Марина, — те он не собирается трогать.

— А здесь? — спросил я. — Здесь еще много?

— Примерно половина.

— Недурно, — сказал я. — Сколько же у него здесь художников?

Марина отвела в сторону свои синие глаза, думала.

— Пятеро, — сказала она.

— На цепи, — сказал я.

— Что?

— Ничего. Где мой револьвер? — спросил я.

— В ящике, — сказала Марина. — В письменном столе. У него. Все остальное здесь в шкафу.

«Без всего остального я как раз мог бы обойтись», — подумал я.

— Как вы себя чувствуете? — спросила Марина.

«Смотря для чего», — подумал я, но потом подумал, что все равно это не имеет значения.

— Вам нужно переодеться, — сказала Марина. — Переодеться, привести себя в порядок, а я...

— А вы?

Марина смутилась.

— Пойду заниматься тем самым делом: упаковываться.

— Хорошо, — сказал я. — С остальным я постараюсь управиться сам. Только вот что: скажите мне номера палат Вишнякова, Тетерина, Торопова, кого там еще... Кто здесь?

Марина достала из кармана халата блокнот, написала в нем несколько цифр, отдала мне вырванный из блокнота листок.

— Ну, ни пуха, ни пера, — сказала Марина.

— Да нет, — сказал я. Покачал головой, — С Богом.

— С Богом, — сказала Марина и вышла.

Простучали по коридору ее тоненькие каблучки.

Овальное, небьющееся, видимо, из какого-то металлопластика зеркальце было на внутренней стороне дверцы шкафа — специально для шизиков, — однако свое лицо я в нем смог разглядеть, если бы не мешала борода. Никогда прежде не видел себя с бородой — сейчас подумал, что ничего, мог бы носить. Правда, она была немного темнее, чем волосы на висках. Бритва, помазок, мыло — все это тоже было на полочке на дверце. Я подумал: «сколько же времени я не брился?» Сейчас мне долго пришлось управляться с этой непривычно жесткой порослью. Мой светло-серый костюм был в порядке, однако, когда я снял с плечиков свой пиджак, он оказался подозрительно тяжелым. Сунув руку в один из боковых карманов, я обнаружил там пару холодных стальных наручников. Я расхохотался: так вот что входит теперь в современный туалет джентльмена.

Бритье, хоть я за последнее время и отвык от него, не заняло у меня много времени, только, на прощанье посмотрев на себя в «безопасное» зеркало, я увидел, что мой подбородок, пожалуй, светлее всего остального. Я вышел.

Я не старался идти особенно тихо — крадущиеся шаги привлекают внимание, — но и не грохотал, потому что знал, что в этом заведении некому особенно грохотать в коридорах. Место было знакомое, и я знал, где что находится, но прежде я бывал здесь только днем, и сейчас в этом слабо освещенном дугообразном коридоре почувствовал то особенное состояние легкости и одиночества, которое обычно наступает у человека после того, как у него спадет температура.

Узкая полоска света сочилась из-под двери палаты двадцать шесть. Я подошел и стал у двери. Некоторое время так постоял, пока оттуда не донеслось покряхтывание, скрип кроватных пружин: несчастный Тимашук бодрствовал в ожидании убийц. Я легонько коснулся плечом двери: совсем чуть-чуть, только так, чтобы тому, кто находился внутри, это можно было услышать. Настала полная тишина, потом до меня донеслись слабо различимые звуки: шуршание, напряженное дыхание по ту сторону.

— Кто ты? — через минуту шепотом спросил он из-за двери.

— Твой сосед Тараманов, — так же шепотом ответил я.

— Чего ты хочешь, Тараманов? — раздалось оттуда.

— Не догадываешься? — это было жестоко, но выбор был не велик.

— Что угодно, — умоляюще зашептал он, — только не это.

— Значит, понял?

— Что угодно, только не «циклон Б».

— Поздно, — прошептал я.

— Откажусь от всех показаний, только не это.

— Раньше надо было думать, — безжалостно сказал я, — сейчас начинаю пускать. Слышишь?

Уходя по дуге коридора, я слышал, как его растерянное бормотание постепенно переходит в крик. Я был сам себе противен. До тошноты.

Я открыл одну из дверей, пересек пустой, сохранявший только дырки от крюков на стенах конференц-зал и вышел на другую его сторону к чугунной узорчатой площадке. Поднявшись на несколько ступенек, стал ждать, пока подо мной, грохоча тяжелыми шнурованными сапожищами, не промчится охранник. Дождавшись, я спустился назад и побежал к выходу, пытаясь в тусклом свете коридора разобрать написанные на листке фамилии и номера.

У меня был какой-то запас времени, но некоторые палаты оказались наверху. Как я и предполагал, палаты Торопова и Тетерина оказались именно там, но я начал не с них: мне нужно было выставить заслон на случай возвращающегося «Гориллы». Мне повезло: первым, на кого я наткнулся, открыв палату № 13 во втором этаже, был мой красавец. Герцог Оранский с портрета Ван Дэйка в одной туфле валялся на диване с какой-то книжкой в руке, и я сразу увидел, что обстановка в его палате сильно отличалась от скудной обстановки Тимашука, да и от моей тоже. Помимо дивана, который заменял ему больничную койку, в комнате был массивный стол красного дерева, два удобных кресла (одно, вероятно, для доктора во время его визитов) и у одного из зарешеченных окон (повернутое к нему) стояло пианино — возможно, доктор надеялся, что инструмент у его изысканного пациента пробудит в нем однажды творческий дух, — мольберта, красок, кистей или чего-нибудь еще, относящегося к живописи в палате не было: в этом доктор тоже, наверное, не хотел быть слишком настойчив, — ну что ж, у каждого свой метод.

— Ха! — воскликнул художник, вставая и пытаясь найти босой ногой вторую туфлю. — Как я понимаю, продолжение беседы. На этот раз, — сказал он, разводя руками, — окна предусмотрительно забраны решетками. Или, напротив, это я переоценил тогда свои возможности, и ко мне прислали одного из местных костоломов, чтобы вбить в меня вдохновение? — он усмехнулся.

— Метод себя не оправдал, — сказал я. — Ваша сестра прислала забрать вас назад, но добираться будете сами. И поторопитесь, — сказал я, — даже если придется ехать в пижаме. Впрочем, — я подумал, — может быть, у вас здесь есть свое платье.

Вот вам еще два ключа, — сказал я, — потому что я пойду наверх — мне надо выпустить еще двоих ваших коллег. А вы откроете эти палаты и объясните художникам в чем дело. Сматываться нужно скорее, пока администрация не перевезла картины.

— А в чем дело? — спросил он. — Что я должен объяснить?

— Только то, чтоб скорей смывались, — сказал я. — Берите ключи. Остальное мое дело.

Я вышел и по той же чугунной лестнице поднялся на третий этаж. Здесь было темней, только редкие лампочки светились над дверями палат, как какие-то молочные бельма, но этого было достаточно, чтобы разглядеть номера.

В палате, куда я вошел, сильно пахло масляными красками, но было темно. Пошарив рукой рядом с дверью, я нажал выключатель, и яркий свет осветил помещение и человека в полосатой пижаме, спавшего на диване (да, видимо, художникам здесь были предоставлены эти привилегии — и диваны вместо больничных коек, и спать, когда хочется, и, может быть, что-нибудь еще, сообразуясь со вкусом, — у этого, например, были полосатые занавески на окнах). Художник сел и стал растирать опухшее со сна лицо.

— Кто вы? — охрипшим голосом спросил, присматриваясь ко мне художник. Верно, это был тот самый седовласый встретившийся мне тогда на лестнице человек, только он меня сейчас не узнал. — Кто вы? Я вас здесь не видел. Вообще, вы не похожи на здешних сотрудников.

— Я не здешний сотрудник, — сказал я, — но вообще, мы с вами однажды встречались. На лестнице вашего дома. Ну, вспомните, когда ваша жена...

Художник взъерошил седую, пышную шевелюру, стал внимательно прищуриваться, вглядываться в меня.

— А-а! — неожиданно заорал он так, что я вздрогнул. — Конечно, не здешний, — гнусаво завопил он, — не здешний — просто сотрудник. Сотру-у-удник. Из тех, что подглядывают, подслушивают, подбрасывают, словом, подлавливают, — он радостно, даже как-то дружелюбно расхохотался, — просто сотрудник. Можно сказать «Сотрудник с большой буквы Эс».

У него было странное произношение. При грамотной и даже, пожалуй, чрезмерно литературной речи, какой-то гнусавый, видимо, выработанный долгими годами лагерной жизни выговор. Я подумал, что, может быть, своего рода мимикрия, заставляющая и дальше сохранять эту неприятную манеру. Сейчас у меня не было времени разбираться в этом.

— Верно, — сказал я, — из тех самых. И на этот раз знаете, кого я поймал?

— Интере-есно, — опять своим гнусавым голосом протянул он. — Стоп, угадал! Леди Годиву, так?

— Почему Леди Годиву?

Я удивился: почему из всех исторических и неисторических персонажей он выбрал именно Леди Годиву?

— Ну, как почему! — крайне темпераментно, но все так же гнусаво возгласил художник. — Ну, как же не поглазеть в щелочку на то, на что любой кроме «сотрудника» вообще откажется смотреть?

До меня дошло.

— Нет, не Годиву, — сказал я. — На этот раз не Годиву. И все-таки, может быть, вам интересно?

Я огляделся: в комнате стояло четыре мольберта — три академических — и один треножник, четыре картины, каждая размером, примерно, с чертежный планшет, только та, что на треножнике, была поставлена вертикально.

— Это всё — вы? — я обвел рукой холсты. — Всё это вы пишете?

— Да, вот веду четыре картины, — опять гнусаво ответил Тетерин. — Я всегда так работаю. Параллельно. А вы что, полюбоваться пришли? Вы сейчас говорили, что кого-то поймали. Кого же?

— Да, поймал, — сказал я. — Вашего доктора.

— Ну-ну, — засмеялся Тетерин. — Это что же, его шуточки?

— Нет, — сказал я. — Это мои шуточки. Я тоже — параллельно.

Тетерин вскочил, посмотрел на меня своими дикими, однако отнюдь не безумными глазами, потом снова сел и успокоился.

— Ну, значит, пауки в банке, — сказал он. — Что? Что-нибудь не поделили?

— Думайте, что хотите, — сказал я. — Здесь рядом еще один ваш коллега, — я протянул ему бирку с ключом, — так что собирайтесь. Не знаю, как на счет одежды, но уж это вы постарайтесь. Прощайте.

Я вышел.

Марина права: художникам нужно спешно разбегаться, тогда даже те картины, которые останутся здесь, не будут уже иметь никакого значения, то есть они не будут экспонатами, во всяком случае те, что висят в докторской квартире. И, в конце концов, там было и то, что когда-то он еще честно собирал предмет за предметом: во всяком случае, Малевич и Иверцев не побывали в его психушке. Тогда, конечно, с доктором можно договориться, если это, конечно, не «доктор Смоль». Теперь, после скандала с Людмилой, власти, конечно, будут стоять на своем, — подумал я. — Даже если они не будут защищать этого людоеда, они будут стоять на своем. Теперь речь будет идти уже не о защите его личных интересов. Им нужно будет доказать, что в психушку попадали только настоящие психи, и картины здесь совершенно не при чем. А договориться? Что ж, это и в его, и в моих и в чиновничьих интересах. Это дело о наркотиках можно выделить в отдельное производство, и тогда доктор здесь не при чем. Он не знает Кипилу, не знает директора гальтского химфармзавода, не знает Маджида, а «горилла», «раскатавший» Полкового... За это доктор тоже не отвечает. Стешин, — подумал я, — ни в чем не повинный Стешин. Значит, Людмила решила простить ему Стешина ради меня. А что она может сделать? Только держать профессора на крючке ради меня — и всё. Так и будет. На счет того, что «Секрет» попадет в дурные руки можно было не беспокоиться — тот же крючок. В конце концов, моя свобода была гарантией того, что он не попадет военным или шпионам. Людмила твердо знала, что «Секретом» просто не должен воспользоваться никто. Или все, то есть тогда все должны знать о нем. Но это крайний случай, и мы о нем говорили. Крайний случай, крайний, как самоубийство.

10

Но это не было самоубийство. Ведь все было оговорено. «Крайние меры», — сказала Марина. Неужели этот маньяк пошел на них. Маленькое тело женщины, съежившись, лежало на сидячем диване. Я взял ее за руку, за ее маленькую мягкую руку. Она была теплой, но пульса уже не было. Ее синие глаза (сейчас было не видно, какие они) были не просто закрыты — они были зажмурены. На нежном, слишком нежном для такого захвата запястье был багровый синяк. Она лежала на боку и ее красивые полные ноги были подтянуты к самому животу.

«Значит, этот сумасшедший все-таки разгадал ее, — подумал я. — Разгадал и не простил ей предательства. Находясь в отчаянном положении, когда ему нужно было бы думать только о собственной шкуре... И все равно не простил. Ведь для него это был единственный выход. Или для него уже было все равно: или всё, или ничего».

Я нежно гладил ее маленькую руку там, где был синяк от грубого мужского захвата и едва заметная точка укола. Я выпрямился.

— Всё. Больше не о чем договариваться, — сказал я.

Там где-то все еще слышались крики «жертвы сионистского заговора», значит «горилла» все еще не справился с Тимашуком. Я прошел до пустой прихожей, туда, где на барьере с журналами стоял телефон.

Следователь взял трубку, как будто только и ждал моего звонка.

— Приезжай, — сказал я, — все убийцы здесь, но кроме них есть... Есть еще одно тело, — у меня язык не повернулся назвать тело Марины трупом.

Я повернулся и пошел. Нет, не договариваться. Мне больше не о чем и незачем было договариваться с этим людоедом. Следователь не знал подноготной этого дела, и ему незачем было знать ее. Его дело было раскрыть убийство. Еще одно убийство — он его раскрыл.

Полоса света, падая из приоткрытой докторской двери, пересекала коридор до противоположной стены наискосок. Оттуда доносился глубокий женский голос, судя по тембру и равномерности звучания — дикторский. Я понял, что доктор в своем уединении слушает радио. Не приглушая шагов, я подошел к двери и потянул приоткрытую створку за бронзовую ручку на себя. Доктор сидел за своим столом перед большим транзисторным радиоприемником и смотрел прямо перед собой. Его холодные, черные глаза были еще мертвее, чем обычно — они были мертвы.

Я стоял у двери и смотрел в эти его холодные, черные, мертвые глаза. Между нами на столе «рококо» продолжал равнодушно вещать радиоприемник, и если бы доктор слышал то, что о нем говорит радиодиктор, с его смертью можно было бы повременить, но Людмила была в безопасности, а Марина была мертва.

Мой с потертым вороненьем наган лежал перед ним на столе и своим стволом смотрел мне в живот. С места, где я стоял, мне было не разглядеть, сколько пуль было в его барабане, но в целом, вместе со стволом, я думаю, не хватало одной. Я помнил о тех двух, оставленных мной в бревнах «пансионата», но с тех пор он, наверняка, был перезаряжен, так что я рассчитывал еще на шесть.

Я подошел к столу, обошел его. Доктор сидел неподвижно — а с чего бы ему шевелиться? Я протянул руку и взял свой револьвер. Мой старый наган. Я знаю, что этого делать нельзя: система Вучетича известна всем, и никакой сыщик не дотронется до орудия убийства, чтобы не оставлять на нем отпечатки пальцев. И я бы не стал, но в дверях, как в зеркале мой светло-серый стоял напротив меня, и каждое его движение было моим. И если бы я улыбнулся, он улыбнулся бы тоже, но я не улыбнулся ему, если б я сделал движение влево, он повторил бы его вслед за мной, но я не сделал движения налево, я сделал резкое движение вправо, и дверной проем сразу же оказался пустым.

Выскочив из-за стола, я рванулся вперед, но уже не увидел его потому что его движение — я уверен — было зеркально моему, однако и в коридоре его уже не оказалось. Я слышал только шаги, его тяжелый бег впереди, и если бы мне удалось... если б только мне удалось срезать нужную хорду на этой дуге и на секунду... нет, на десятую долю секунды поймать на мушку натянувшуюся между лопатками ткань, тогда... Тогда я вбил бы, я всадил бы в его спину одну за другой три пули, да, одну за другой три пули между его движущихся лопаток и, наклонившись, увидел, как гаснет ненависть в его глазах, но...

Но я не заметил, как распахнулись на стене две слишком легкие створки дверей и я, прокатившись по этой дуге, провалился туда, а потом, уже падая, падая, послал три пули и обернулся на шорох. Ничего — это крошки, просто крошки штукатурки от предыдущего выстрела осыпались под бумагой обоев.

Я встал, отряхнул пыль со своих все еще летних светло-серых помятых брюк. На белых стенах среди многих следов от крючьев, с которых уже сняли тяжелые полотна, затерялись следы моих пуль.

Я прошел за дубовую кафедру, распахнул дверь на себя и через плечи покойника в пустой зал ворвался голос, сменивший предыдущего диктора. Он говорил о злоупотреблении пытками в Чили, он говорил о людоедстве в республике Чад, он говорил о психотропных средствах в Советском Союзе. Я положил револьвер на стол рукояткой к профессору и прошел через кабинет в коридор.

Какие-то тени мелькнули там, в конце коридора, тени, удвоенные тенями теней. Они несли какие-то предметы, кажется подрамники и рулоны. Изнутри там было заперто на засов — о нем не стоило беспокоиться.

Я вернулся, чтобы еще раз посмотреть на своего шефа и заодно забрать истории болезней художников, но шеф, то есть его труп, был там не один. Рядом с ним, сохраняя своеобразную верность, стоял страшный «горилла». В свой огромной лапе, направленной на меня, он держал мой револьвер.

— Думаешь уйти? — сказал «Кинг-Конг».

— Где уж там, — усмехнулся я. — Главное дело советского человека не пускать. Сучий комплекс.

— Пытаешься разозлить? Куда больше?

— Да нет, злить тебя пустое дело — ты без этого трупа и разозлиться не сможешь. Я на счет сучьего комплекса. Ты замечал, — спросил я, — когда смотришь какой-нибудь иностранный фильм... Ну, такой, приключенческий: что-нибудь с перестрелкой, с дракой, особенно с погоней — на чьей стороне сочувствие, замечал?

— Что-то я тебя не пойму, — прохрипел «Горилла».

— Это потому, что ты тупой, — сказал я, — но это ничего — я сейчас объясню.

Если фильм советский, — объяснял я, — то главное, чтобы преступника поймали. Понимаешь, о чем я?

— Ну, — «Горилла» напряженно думал.

— Ну, а если фильм иностранный, то и публика иностранная, понимаешь?

— Ну?

— Им плевать на преступника — они переживают за беглеца, соображаешь?

— Постой, а зачем ты мне все это говоришь? — настороженно спросил меня охранник.

— Для того, чтобы отвлечь тебя, дурак, — сказал я, когда он уже падал.

Тетерина я увидел немного раньше, когда он появился в дверях за спиной охранника, но что было у него в руке, я тогда не понял, все же надеялся, что что-то достаточно тяжелое. Оказалось, что это сложенный деревянный треножник.

— Посмотрите, цела ли у него голова, — попросил я Тетерина. — Штука тяжелая.

Художник нагнулся. Когда он появился из-за стола, в руке у него был наган. Тетерин повертел его в руке, положил рядом с приемником, который теперь молчал: наверное, охранник падая выдернул штепсель.

— Сколько следов, — сказал я.

— Вам не нужен? — спросил художник, ткнув рукой в револьвер.

— Теперь нет, — сказал я. — Вообще, здесь скоро будет много вооруженных людей... Если застанут здесь, будут допрашивать.. Вообще, лишние хлопоты. Так что лучше вам здесь не задерживаться дольше. Я вижу, одежда на вас своя, вот только как вам быть с вашими... Ну, там у вас холсты, мольберты — всё, чем вас снабдил этот любитель дарового искусства. Вот с этим как?

— Ну-у, — он подумал. — Позвонить можно? — он показал на докторский телефон.

Я вышел, посмотрел в сторону прихожей. Там никого не было. Ошалевший охранник, крепко задев меня плечом, влепился в стенку. Кажется, он меня не заметил. Задевая плечами за стены, «Горилла» побрел в сторону выхода. Добравшись до прихожей, он уже не стал заботиться о чьих-то ключах. Ни о чем не стал. Засов был открыт. Он толкнул дверь и с грохотом вывалился в темноту. Я прислонился к стене и стал ждать.

Я стоял. Подумал, что они, в общем-то, и без меня заберут истории болезней. Надо было дать художникам время сделать свои дела. Там, за моей спиной, в кабинете, раздались какие-то голоса, шум: наверное, Тетерин с какими-то помощниками отправился за своими работами на третий этаж. Остальные палаты, наверное, были заперты, и, может быть, в них были настоящие сумасшедшие. С этим кто-нибудь разберется.

Со стороны лестницы донесся какой-то неясный шум, — там, как это всегда бывает, потащили какие-то предметы, еще какой-то грохот — кто-то что-то уронил — обычная суета. В конце концов появился следователь со своей группой — кое-кого из них я за это время успел узнать.

— Ну что, — сказал следователь, — долго ты нас этот раз. Я надеюсь, что, теперь ты наконец, что-нибудь расскажешь?

— Что-нибудь расскажу.

— До конца? — спросил он.

— Самый конец.

Сержант накинул мне на плечи шинель. Мы спустились по узкой, узорчатой лестнице на первый этаж. Взятым наверху ключом следователь открыл дверь, и мы вышли в ночь на концентрические ступени апсиды.

Ленинград, улица Людмилы. Выпал снег.

Примечания

1

Перевод Бенедикта Лившица.

2

Замечание, приписываемое императору Николаю Первому.

3

Дореволюционный детский журнал

4

Герой повести Александра Грина «Бегущая по волнам».

5

Трущобный район в повести А. Грина «Золотая цепь». Жители этого района отличаются невежеством и ненавистью к чужакам.

6

Имеется в виду марихуана или гашиш. Буквально: «Это для общения?»

Content

Пролог

Книга первая. СЛОВЕСНЫЙ ПОРТРЕТ БЛОНДИНКИ

Городской пейзаж с ангелом

Расследование в Элизее

Городской пейзаж без ангела

Книга вторая. СЛОВЕСНЫЙ ПОРТРЕТ ФОТОРОБОТА

Медленное изменение пейзажа

Похороны в Гальте

Выход

Примечания