Джоди Линн Андерсон

Искра в ночи

Jodi Lynn Anderson

MIDNIGHT AT THE ELECTRIC

© Jodi Lynn Anderson, 2017

© Перевод. Т. Покидаева, 2018

© Издание на русском языке AST Publishers, 2019

* * *

Посвящается Джейми

Двое влюбленных сидят в темноте и искрятся.

Вуди Гатри.

So Long, It’s Been Good to Know Yuh (Dusty Old Dust), альбом «Dust Bowl Ballads[1]»

Адри. Часть I

Глава 1

Сверху казалось, будто Майами моргало, только-только проснувшись; восходящее солнце отражалось в городских окнах. Адри – в пижамных штанах на пару размеров больше, непослушные черные волосы кое-как собраны в хвост – въехала на мост Майами и остановилась на парковочной полосе. В ее «тете» накрылась плата управления. Надо чинить. Но это потом, а пока Адри в последний раз смотрела на город. Ничего особенного, если честно. Но она его больше не увидит.

Небо над Саут-Бич было низким и серым. На его фоне темнели пустые прибрежные отели, вода доходила почти до середины окон первых этажей. По всему побережью стояли заброшенные, опустевшие постройки. Квартал за кварталом, океан потихоньку захватывал город, превращая его в зачарованное королевство из старой сказки, в Атлантиду, уже превращавшуюся в миф. Утренние почтовые дроны деловито гудели над полузатопленными домами, раскачивались на ветру, но оставались на заданном курсе, выполняя свою задачу: доставить посылки тем, кто остался, – угрюмым упрямцам, неприкаянным одиночкам или людям, которым некуда больше идти.

Еще вчера Адри была одной из них; всю жизнь она наблюдала, как океан поглощает город. Она не будет скучать по Майами, но перед тем как вернуться в машину, ей пришлось сделать глубокий вдох. Адри собрала бумаги и смятые футболки, выпавшие на мостовую, когда она выходила, и забросила их на заднее сиденье. Потом осторожно сняла с лобового стекла мохнатую гусеницу и пересадила ее на перила моста. Усевшись в машину, включила автопилот. Ее беспокойные мысли стремились в Канзас. И к тому, что ждало впереди. Адри открыла электронную почту на мониторе приборной панели и перечитала уведомление о размещении.

Уважаемая мисс Ортис!

Мы стараемся по возможности обеспечить проживание в семье нашим будущим колонистам, чтобы поддерживать ощущение стабильности в этот непростой переходный период. Рады сообщить вам, что нам удалось разыскать вашу дальнюю родственницу (Лили Вега, в девичестве Ортис, возраст 107 лет), проживающую неподалеку от Центра подготовки. Миссис Вега готова принять вас в своем доме, где вы будете жить в течение следующих трех месяцев. Пожалуйста, поезжайте по этому адресу и ожидайте дальнейших инструкций.

268 Джерико-роуд Ханаан, KS 67124

Искренне ваш,

Ламонт Белл, директор программы.

Адри даже не знала, что у нее есть какие-то родственники. Бабушек и дедушек она не застала. Ее родители были единственными детьми в своих семьях; она всегда думала, что после гибели мамы и папы у нее не осталось вообще никого из родных.

Она переключилась на новостной канал. Когда водители проезжавших мимо машин сигналили ей и показывали, что ее «тета» искрит (а искрила она постоянно), Адри отвечала небрежным неприличным жестом. Откинувшись на сиденье, она смотрела на небо сквозь прозрачный люк в крыше. Она чувствовала странную легкость, и чем дальше от города, тем сильнее.

Побережье океана осталось позади, а вместе с ним – затопленные города и поселки. Дорога по новой автомагистрали между штатами занимала двенадцать часов при скорости сто пятьдесят миль в час. Время пролетело незаметно. Обычно Адри использовала бы его, чтобы позаниматься, но все ее электронные устройства были дистанционно заблокированы в тот день, когда она получила письмо о зачислении. Предполагалось, что последние три месяца будущие колонисты сосредоточатся только на том, чему их будут учить в Центре подготовки в Уичито. В остальное же время они должны пребывать – по возможности – в блаженном безделье.

Прошла лишь неделя с тех пор, как сообщение о зачислении в программу вспыхнуло на экране ее «умных» часов, выпустив целое облако голографических воздушных шаров. Это было забавно и мило, но сердце Адри все равно ушло в пятки. Впервые в жизни она расплакалась. Все ее жертвы, вся ее работа с шестого класса – бесконечные вечера за учебниками, беспрестанные тренировки, дополнительные занятия – окупились сполна. Через несколько месяцев она станет одной из немногих счастливчиков, кто полетит на Марс.

Уже вечерело, становилось прохладно. Когда Адри въехала в Канзас, на улице было совсем темно, и еще час она ехала до съезда со скоростной магистрали. Приближаясь к Ханаану, она испытывала странные чувства: словно каждый следующий поворот уводил ее все дальше и дальше в никуда. На проселочных дорогах было темно, небо над ними – как толща чернильной темноты. В «тете» что-то громко застучало. Около одиннадцати вечера Адри переключилась на ручное управление и сбросила скорость. Когда она подъехала к нужному дому, машина была на последнем издыхании.

Адри огляделась по сторонам; жилище казалось пустым и заброшенным. Маленький белый сельский дом, обшитый досками в облупившейся краске. Рядом с домом – сарайчик. Покосившийся забор окружало большое пастбище, сбоку от дома – амбар. Или это конюшня? На подъездной дорожке стоял допотопный внедорожник – один из последних еще сохранившихся автомобилей на бензине.

Адри заглушила двигатель и оглядела пустые цветочные клумбы, уже подготовленные к зиме. И все-таки здесь наблюдались признаки жизни: малиновые пластмассовые стрекозы сидели на камнях вдоль дорожки, ведущей к крыльцу, в зарослях сорняков и ромашек стоял жестяной ангел с лейкой в руках. На табличке, установленной рядом с тропинкой, было написано: «Входи. Моим цветам будет приятно с тобой познакомиться».

– О господи, – пробормотала Адри.

Потом сделала глубокий вдох.

Запрокинула голову, глядя на небо. Здесь оно было ближе, чем дома, – или так только казалось. «Скоро и я буду там, высоко в небе», – подумала Адри. В каком-то смысле она уже была там. Вот на этом и надо сосредоточиться.

Она быстро глянула в зеркало. У нее был такой вид, словно она только что встала с постели – впрочем, она всегда так выглядела. Она пригладила волосы и вышла из машины. Следом за ней на дорожку выпало несколько фантиков от конфет и две пустые банки из-под лимонада.

К входной двери была приколота записка, написанная от руки.

Адри, я честно пыталась тебя дождаться, но не выдержала и легла спать. Старость не радость! Твоя комната – на втором этаже, справа. С нетерпением жду встречи с тобой. Если встретишь клопов, не давай им кусаться. ☺☺☺

Адри продвигалась по дому вслепую, натыкаясь на углы в темноте. Она все же добралась до лестницы и поднялась на второй этаж. Дверь в ближайшую справа комнату была распахнута настежь, приглашая войти. Внутри – выцветшие голубые обои и запах нафталина. Все лампы горели, на кровати лежало яркое лоскутное одеяло с откинутым уголком. Адри огляделась. Что-то ее беспокоило в этой комнате, что-то в ней было тревожное. Но Адри не понимала, что именно.

Комода в комнате не было, и ей пришлось сложить вещи в старинный платяной шкаф. Лили то ли забыла, то ли не потрудилась очистить полки от пыли, а по углам даже скопилась паутина, которая липла к пальцам. Кроме единственной старой обувной коробки, в шкафу не было ничего. Адри, никогда не страдавшая отсутствием любопытства, тут же открыла коробку. Внутри обнаружилась целая пачка старых открыток и фотографий.

Адри села поближе к прикроватной лампе и принялась перебирать содержимое коробки. Там было несколько фотографий одной и той же женщины – как поняла Адри, это была Лили в молодости, – на некоторых снимках рядом с ней был мужчина. Наверное, муж. Нашлось и две-три фотографии Лили в детстве. Но большинство карточек и открыток относилось к еще более раннему времени – до рождения Лили. Корешки от билетов на представления 1950-х годов, автограф какого-то Уэйна Ньютона. Одна открытка, отправленная из Нью-Йорка, была очень старой. На ней изображался широкий бульвар, по которому прогуливались мужчины и женщины в шляпах и нарядной одежде. Судя по дате на штемпеле, открытку отправили 7 мая 1920 года. Чернила так выцвели, что надпись читалась с большим трудом.

Бет!

Вчера вечером я прибыла в Нью-Йорк. Завтра еду к тебе. Везу с собой Галапагосу. Ты получила мои последние письма? Ты меня ждешь?

Ты полюбишь ее так же сильно, как люблю ее я?

С любовью,

Ленор.

Адри быстро посчитала в уме, сколько лет прошло с 1920 года: сто сорок пять. Она перечитала открытку еще раз, потом убрала ее в коробку, а коробку вернула на место.

Не придумав, чем еще можно заняться, она выключила свет и легла в постель. В тишине незнакомой комнаты смутное ощущение тревоги стало еще сильнее и никак не давало заснуть. Может быть, она просто нервничала, что ей предстоит жить в одном доме с чужим человеком… который, что самое странное, был ей родным. Интересно, какая она, Лили… Адри почему-то вспомнилась ее соседка по комнате в интернате в Майами, которая однажды сказала: «Я тобой восхищаюсь, Адри, честное слово. Но с тобой тяжело. Ты очень непростой человек».

Адри не показала, как сильно ее задели эти слова, но она их запомнила. Она и сама толком не понимала, что ее заставляет быть такой резкой, замкнутой и отчужденной, а временами заносчивой и даже грубой. Она давно прекратила попытки что-то в себе изменить; просто не знала, как это сделать.

Она наблюдала, как другие ребята заводят дружбу. При всех своих странностях и недостатках им удавалось ладить друг с другом. У каждого появилась своя компания – своего рода закрытые клубы, куда не было доступа Адри. Она думала: «Как это им удается?» Это было сродни сложному погружению на глубину.

Адри – не аквалангист. Если уж на то пошло, она кирка, крошащая дни. Ближайшие три месяца ей предстоит жить в одном доме с очередной незнакомкой, пусть даже и родственницей… Что ж, она искрошит в пыль и эти месяцы тоже.

На астрономии в шестом классе Адри впервые прочла о нейтрино – частицах, пронизывающих все в космосе, от одного края Вселенной до другого, неудержимых и ни к чему не привязанных. Они беспрепятственно проникают сквозь материю, пролетают сквозь планеты, людей и все остальное. Потом, когда одноклассники заводили разговор о том, кто кем хочет стать в будущем, перед мысленным взором Адри неизменно вставала страница учебника астрономии, открытого на статье о нейтрино.

Сейчас Адри представляла тот день, когда она тоже покинет Землю, неудержимая и ни к чему не привязанная. Она надеялась, что время между «тогда» и «сейчас» пройдет быстро. Она заснула, и ей приснилось, как она мчится сквозь космос.

Глава 2

Следующим утром Адри проснулась еще до рассвета. Она спустилась на цыпочках в пастельно-зеленую прихожую и огляделась по сторонам: стены были увешаны дешевыми репродукциями – натюрморты с цветами и овощами – и открытками с ангелами и щенками с надписями вроде «Держись!». В углу пылился сломанный робот-пылесос. Деревянная газетница у подножия лестницы была набита старыми газетами и журналами. На нижней ступеньке сидел плюшевый ангел. Поскольку Лили еще спала, Адри решила заняться починкой «теты».

Она снова поднялась наверх, достала из сумки портативную «Принт-фабрику», установила ее на тумбочке у кровати и задала программу печати детали, которая, как она думала, ей нужна. Уже через пару минут у нее была новая плата управления взамен сгоревшей. Потом Адри тихонько спустилась в прихожую и вышла на улицу – в утреннюю прохладу.

Однако замена платы не помогла реанимировать «тету», как не помогла и переустановка операционной системы. Впрочем, к этому все и шло. Жалко только, машина не дотянула каких-то три месяца.

Адри уныло провела рукой по капоту. Потом посмотрела на небо, уже розовевшее на востоке.

– Время смерти: рассвет.

Машина была самым ценным ее имуществом и, наверное, лучшим другом. Адри будет скучать по ней больше, чем по кому бы то ни было.

Она огляделась по сторонам и решила обойти дом и посмотреть, что там находится. Она сошла с подъездной дорожки в высокую траву, шелестевшую на ветру. Заросший все той же высокой травой задний двор переходил в бесконечный луг, протянувшийся до самого горизонта, едва различимого в предрассветной дымке.

Огибая сарай, Адри разглядела чуть в стороне небольшой прудик, почти невидимый в темноте. Она не заметила низкий заборчик и споткнулась о него. Ее напугало какое-то непонятное шевеление в сумраке у пруда.

– Черт, – пробормотала она, пристально вглядываясь в темноту. По спине пробежал холодок. Там, у воды, было что-то живое. Адри слышала, как оно шаркает по земле. Когда глаза немного привыкли к сумраку, она разглядела темный силуэт, похожий на… что? Старый щит? Большой камень? Ходячий камень? Высотой почти ей по колено.

Что-то сдвинулось с одного бока темного купола – голова. Голова повернулась к Адри, и та вмиг успокоилась.

Это была черепаха. Адри попыталась вспомнить, что едят черепахи: вегетарианцы они или нет. Теперь она разглядела большую миску с водой, стоявшую рядом с навесом, который, видимо, построили, чтобы он защищал черепаху от солнца.

Адри медленно приблизилась к черепахе и неловко присела на низкий заборчик.

– А ты забавная, – сказала она.

Хотя что могло быть забавного в черепахе? Как и у всех черепах, вид у нее был серьезный, скучающий и немного унылый.

Адри никогда в жизни не видела таких больших черепах, размером чуть ли не с карликового пони. У нее был высокий, бугристый, слегка кривоватый, как будто поникший по краям панцирь и длинная шея, которую черепаха с любопытством тянула к Адри.

Та придвинулась ближе, охваченная неодолимым желанием прикоснуться к этому блестящему панцирю и узнать, какой он на ощупь. Черепаха изогнула шею и прижалась головой к руке Адри.

– Любишь, когда тебя гладят, да?

Адри протянула руку к шее черепахи, и ее пальцы наткнулись на что-то прохладное и металлическое. Ошейник с медальоном. Нет, не ошейник, а скорее тонкое ожерелье. Адри прищурилась, чтобы прочесть надпись на медальоне в бледных лучах рассвета.

Там было написано: «Галапагоса». По спине Адри вновь пробежал холодок.

Краем глаза она заметила, что в доме зажегся свет. Она еще раз взглянула на медальон, сделала глубокий вдох и поспешила вернуться в дом.

Внутри было тепло. В кухне играла музыка. Сальса. У холодильника стояла миниатюрная сухонькая старушка – очень худая и бледная, но вполне бодрая – ждала, когда из встроенной кофеварки польется готовый кофе. Она тихо охнула, когда Адри ворвалась в кухню, и ее сморщенное лицо расплылось в улыбке.

– Адри! – Ее голос оказался неожиданно громким и звучным. – Я уж думала, ты никогда сюда не доберешься! Прости, что я тебя не дождалась, легла спать.

– Э… Доброе утро, мисс Лили… Или миссис?

Лили шагнула к ней, не давая договорить, и крепко ее обняла. От нее пахло цветами.

– Лили, – сказала она. – У нас здесь все по-простому, без церемоний.

Адри неловко высвободилась из объятий дальней родственницы, и та отступила на пару шагов, по-прежнему улыбаясь.

– Как доехала, солнышко? Как тебе спалось на новом месте?

– Лучше просто Адри, если можно, – смутилась Адри. Она не любила нежностей со стороны незнакомых людей.

Лили широко раскрыла глаза и серьезно кивнула, хотя было видно, что просьба Адри ее удивила и слегка позабавила.

– Поняла. Ты хорошо выспалась? Тебе понравилась твоя комната? Как самочувствие после поездки?

– Э… Да, да, хорошо. – Адри взяла кружку с кофе, которую ей вручила Лили.

– Я стараюсь поддерживать в доме порядок. Но эта комната пустовала уже много лет.

– Тут у вас настоящая глушь, – заметила Адри.

Лили пожала плечами.

– Да нет. Просто я уже старая, и все люди, которых я знала, давно мертвы. – Она сделала глубокий вдох. – Но зато у меня есть родной человек. Это ты! Даже не верится, да? Твой прадедушка – младший брат моей мамы. Мама родила меня поздно, почти в сорок лет, а он был на шестнадцать лет младше… И когда у него появился твой дедушка, ему было… дайка я соображу…

Адри молча пила кофе, наблюдая за тем, как Лили печатает две порции яичницы с беконом на кухонном принтере, стоявшем на стойке рядом с холодильником. Занимаясь своими делами, Лили то и дело украдкой поглядывала на Адри, на ее растрепанные волосы и пижаму, которая явно была велика ей на пару размеров.

– Яйца закончились, – громко объявила Лили холодильнику. Это была старая модель с голосовым управлением. – Как ты, наверное, уже поняла, я люблю поболтать.

Лили поставила тарелки с готовой яичницей на стол.

– А я нет, – заметила Адри. – Особенно по утрам.

Лили понимающе кивнула.

– Ладно, тогда не буду зудеть у тебя над ухом. – Лили изобразила, будто закрывает рот на молнию. Но, усевшись за стол, она продолжала поглядывать на Адри, время от времени тихо вздыхая и хмыкая себе под нос.

Наконец Адри не выдержала и спросила:

– Чего?

Лили как будто смутилась.

– Я думала, ты будешь другая. Вы, колонисты… ну, знаешь… цвет Земли. Я думала, ты будешь такой… холеной и строгой…

Колонистами восхищался весь мир, и так было всегда, сколько Адри себя помнила. Самые умные и достойные, лучшие из лучших, они породили целую культуру: им подражали, о них снимали документальные драмы, в их честь наладили выпуск портретных фигурок, они задавали моду во всем, вплоть до оттенков теней для век («Мейбеллин» выпустил серебристые тени «Фобос» и фиолетовые «Деймос» в честь двух спутников Марса, а также розовые тени «Элла» и темно-синие «Лакши» в честь самых красивых колонисток). В понимании большинства они были героями, а герои должны выглядеть соответственно.

Адри не знала, что на это ответить.

– Я хорошо маскируюсь, – сказала она наконец, и Лили рассмеялась.

– А какая у тебя специальность? – спросила она. – У каждого колониста есть своя специализация, правильно?

– У меня биология и инженерное дело. Я займусь изучением окаменелостей и современных биологических образцов. И все колонисты должны уметь ремонтировать оборудование.

– Ох, – Лили сморщила нос. – Это так сложно.

– Потерять всех, кого ты любила, вот что по-настоящему сложно, – ответила Адри и сама поняла, что ляпнула что-то не то.

Лили посмотрела на нее удивленно, но, кажется, не обиделась. Она медленно отпила кофе.

– Да. Так и есть.

Под дружелюбным, пристальным взглядом Лили Адри чувствовала себя неуютно. Она оглядела кухню. Здесь все проседало, разваливалось на глазах. Полка над раковиной висела на одном гвозде, готовая свалиться в любую минуту. Дверцы буфета болтались на расшатанных петлях. Холодильник – весь увешанный магнитиками с изображениями ангелов – был совсем древним. Из тех допотопных моделей, которые не подключались к Интернету и не заказывали продукты автоматически. Интересно, почему Лили не вызвала мастеров, чтобы ей все починили?

Их взгляды встретились, и Лили подперла подбородок рукой.

– Что ж… Я понимаю, ты еще не проснулась, но мне очень хочется выяснить кое-что. Твой прадедушка был моим родным дядей, а твой дедушка, его сын – моим двоюродным братом. – Лили сплела пальцы в замок. – По телевизору была передача о механизмах наследственности, и там говорили, что даже черты характера передаются по родственной линии. Я подумала… Какой у тебя психотип, «критик» или «инспектор»?[2] По-моему, ты «инспектор»…

– Мне обязательно отвечать? – спросила Адри.

– Необязательно. – Лили обиженно замолчала, а потом пробормотала себе под нос: – Наверное, все-таки «критик».

Адри задумалась, сколько у них с Лили общих генов. Они чем-то похожи – особенно если принять во внимание их почти одинаковые острые подбородки, – и это сходство, наверное, тоже указывает на родство. Где-то они были связаны: на огромном родовом дереве, теперь растерявшем почти все свои ветви.

– Слушай, Лили…

– Да?

– Мне, наверное, нужно заранее извиниться. На самом деле, я человек мрачный и необщительный.

– Я уже догадалась, – сказала Лили, но как будто в шутку.

– Я просто хочу, чтобы ты знала: дело не в тебе. Дело во мне. Я такая, какая есть. Я очень тебе благодарна, что ты пригласила меня к себе. Просто мы вряд ли станем большими друзьями. Я очень плохо схожусь с людьми.

Лили долго смотрела на Адри, а когда собралась что-то сказать, ее отвлекло движение за окном.

– Это к тебе. – Она встала из-за стола и пошла открывать входную дверь. – Мне никто ничего не шлет воздушной почтой.

К дому спустился почтовый дрон. Завис в полуметре над крыльцом, сбросил свой груз на верхнюю ступеньку, снова набрал высоту и улетел восвояси.

Лили подняла коробку и передала ее Адри. На ней было написано: «Колонистке Адри Ортис». Сердце Адри забилось быстрее.

– Кажется, что-то важное, – сказала Лили. – Ладно, не буду тебе мешать. – Она спустилась с крыльца, но остановилась на нижней ступеньке и обернулась к Адри. – Кстати, кто знает? Может, я тоже мрачный мизантроп. Забавно получится, если сегодня ночью я зарежу тебя во сне.

Адри удивленно уставилась на нее.

Лили улыбнулась и пошла прочь.

Рядом с кухней обнаружилась уютная комнатка – что-то вроде библиотеки-гостиной, – заставленная покосившейся старой мебелью. Полки на стенах проседали под тяжестью старых бумажных книг. Адри села на диванчик и вскрыла коробку.

Внутри оказался ППД, портативный проектор данных. Как только Адри положила его на ладонь, у нее над рукой поднялась голограмма: объемное изображение Ламонта Белла. Включился звук. Экран осветился, и по нему поползла бегущая строка.

Добро пожаловать в Канзас! Еще раз примите мои поздравления. Вы стали одной из немногих, кто допущен к участию в программе колонизации Марса. Нам повезло, что вы с нами, и я с нетерпением жду личной встречи! Наш первый сбор состоится 1 ноября в 10.00.

Примерно за месяц до старта мы с вами встретимся для индивидуальной беседы и утвердим ваше участие в программе. А пока что у нас будет время присмотреться друг к другу и определиться с вопросом дальнейшего сотрудничества. В ближайшие месяцы вам предстоит ознакомиться с нашим рабочим процессом, но не забывайте о том, что это время дается вам, в частности, чтобы подумать и принять окончательное решение. По статистике, двадцать процентов потенциальных участников отсеиваются на этапе предварительной подготовки, когда понимают, что не найдут в себе сил покинуть родную планету без возможности возвращения. Поскольку участие в программе должно происходить исключительно на добровольной основе, мы уважаем право каждого из соискателей на отказ.

Ждем вас в Центре подготовки в указанный день в указанное время.

Спасибо.

Адри не верилось: первый сбор только через одиннадцать дней. Почему так долго? Она примчалась сюда, чтобы сидеть и ждать? Да она умрет со скуки за это время.

В коробке лежали и другие устройства, с которыми надо было ознакомиться: портативный электронный переводчик, ППД с информацией о других колонистах из ее команды… Адри быстро просмотрела все профили и от скуки включила телевизор. Шла какая-то документальная передача о захоронении углерода где-то в Южно-Китайском море. Адри особенно не вникала. Она рассеянно смотрела в окно, выходившее на задний двор, где она гуляла сегодня утром.

Лили вернулась в дом и принялась прибираться в кухне. Адри тоже вышла на кухню и встала в дверях, с удивлением наблюдая за Лили. Особенно ее поразило, что Лили выкидывала весь мусор в ведро, а не в бак раздельной переработки, стоявший рядом.

– Слушай, Лили, – сказала Адри. – Ты не знаешь, сколько лет той черепахе? Галапагосе?

Лили посмотрела на нее через плечо.

– Точно не знаю, но она древняя как мир. Эти черепахи живут по сто пятьдесят лет, но ей, может быть, и того больше.

Адри задумалась, стоит ли признаваться, что она рылась в коробке, найденной в шкафу, но любопытство все-таки победило.

– Вчера вечером я открыла шкаф у себя в комнате и нашла коробку со старыми фотографиями и открытками. И там была одна открытка… От кого-то по имени Ленор кому-то по имени Бет. Отправленная в тысяча девятьсот двадцатом году. Там упоминается Галапагоса… Судя по всему, эта Ленор ее очень любила и привезла откуда-то издалека. Даже как будто специально везла. Как ты думаешь, это может быть та же самая Галапагоса?

Лили бросила протирать раковину и задумчиво нахмурилась.

– Вполне может быть. Когда мама здесь поселилась, черепаха досталась ей вместе с домом. И со всей обстановкой, мебелью, книгами… Это было сто лет назад. В прямом смысле слова. Семья, которая здесь жила раньше… Они просто исчезли. Куда-то уехали и не взяли с собой ничего. Все оставили здесь. – Лили пыталась закрутить подтекающий кран. – Мама говорила, что они были ей как родные, но я ее не расспрашивала. Вообще, как-то о них не задумывалась. Теперь вот жалею. Кроме тебя и меня, из нашей семьи никого не осталось. А тех людей звали… Как же их звали? Готлибы или Годфриды, как-то так. – Наконец справившись с краном, она обернулась к Адри. – Моя голова… – Она постучала себя пальцем по лбу и невесело улыбнулась. Адри ждала продолжения. – У меня старческая деменция, – пояснила Лили. – Случается, я забываю на время, что я уже старая. Звучит безумно, да? Вот недавно был случай: я была абсолютно уверена, что я молода и ищу работу. А потом я такая: «Эй, погоди. Ты же вышла на пенсию лет двадцать назад». – Она натужно рассмеялась. – Врачи говорят, я начну забывать, кто уже умер, а кто еще жив. – Ее улыбка погасла.

– Мне очень жаль, Лили, – сказала Адри.

– Такова жизнь, – вздохнула Лили. – Человечество научилось делать самовосстанавливающийся бетон и победило многие болезни, но еще не открыло лекарство от старческого маразма. Такое вот у меня «везение». – Она задумчиво нахмурилась. – У мамы была пачка писем. Об этих людях или от них, я не знаю… Она нашла эти письма, когда убиралась. Помню, я видела пару раз, как она их читает. Очень сосредоточенно, ничего вокруг не замечая. Но я уверена, она их выбросила на помойку. Мама была человеком несентиментальным. – Лили тяжко вздохнула. – Было бы интересно узнать, что для нее значили эти люди. Как они связаны с нами. Мне было бы приятно осознавать, что я не останусь последней из Ортисов, когда ты улетишь. Даже в наш век информации не всегда можно найти нужные сведения.

Они долго молчали, а потом Адри сказала:

– Ты уже оставалась последней из нашей семьи. До того как узнала обо мне. И как-то справлялась.

Лили пожала плечами.

– Я всегда о тебе знала. Уже давно сделала запрос на поиск совпадений по базе ДНК. Ты – единственная, кого им удалось разыскать.

Это известие застало Адри врасплох. Ее обидело и разозлило, что ей никто ничего не сказал. Но с другой стороны, она сама вряд ли помчалась бы знакомиться с Лили, если бы ей сообщили, что у нее есть какая-то дальняя родственница.

– Ты знаешь, что галапагосские черепахи – вымирающий вид? – спросила она. – Они не должны быть домашними питомцами. Это запрещено.

Лили прищурилась, глядя на Адри, а потом улыбнулась.

– Ну, давай сообщим куда следует. Пусть ее арестуют. – Ее глаза зажглись озорным огоньком. – Включить телевизор? Сейчас как раз начинается сериал о маленькой девочке, которая умерла и попала на небеса.

Меньше всего Адри хотелось смотреть сериал о приключениях мертвой девочки.

– А до города далеко?

– Меньше мили. Могу тебя отвезти.

Лили явно хотелось продолжить общение, но Адри предпочла этого не замечать.

– Я лучше пройдусь пешком.

Сначала по обеим сторонам дороги, ведущей в город, были только поля пшеницы и пустые пастбища – и никаких домов в поле зрения. Мили через две Адри прошла мимо заброшенной автозаправочной станции с проржавелыми колонками и маленьким магазинчиком, в котором были выбиты все окна. Но здесь уже наблюдались какие-то признаки жизни: жестяная табличка, сообщавшая, что данная улица находится под опекой Городского клуба предпринимателей, станция зарядки электромобилей, ярко раскрашенный аэростат вдалеке, несущий по небу рекламу бактерицидного пластыря. Еще через милю вдоль дороги выстроились одноэтажные домики и магазины с кирпичными фасадами. Свернув на Мэйн-стрит, Адри прошла мимо продуктового магазина, выглядевшего на удивление прилично, мимо секонд-хенда, здания городской администрации и санитарного управления. На улицах не было ни души. Адри прошла городок насквозь. Сразу за ним начинались луга, тянувшиеся до самого горизонта.

Неудивительно, что Лили так обрадовалась компании. Она не шутила, когда говорила, что Ханаан вымер. Лили осталась совсем одна, безо всяких преувеличений.

В тот вечер, когда Лили ушла спать, Адри, охваченная любопытством, стала искать письма, о которых упоминала Лили, по всему дому. Но ничего не нашла. Поднявшись к себе, она еще раз перечитала открытку. Все так загадочно: исчезновение целой семьи – возможно, родственников Лили и Адри, – черепаха в подарок… Одна девушка пишет другой: «Ты меня ждешь? Ты полюбишь ее так же сильно, как люблю ее я?» Все так странно и невразумительно. Что такого особенно важного в черепахе, что человек везет ее через океан с другого конца света? Кто будет так сильно любить черепаху?

За окном поднималась луна. Адри знала, что где-то в этих краях есть астрономические обсерватории, но они далеко – из окна не увидишь. Она попыталась представить свое новое будущее.

Как люди, от которых зависело будущее планеты, колонисты получали астрономически дорогую, контролируемую правительством нанотерапию, доступную только избранным. После комплекса процедур продолжительность жизни каждого колониста увеличивалась до невероятных пределов. Адри смотрела на свои руки и пыталась представить, какими они будут через сто пятьдесят лет – и даже больше.

Из всего того, что Адри старалась осмыслить за последнюю неделю, это была самая сложная часть. Каково человеку жить несколько сотен лет? Захочется ли ей самой жить так долго? Она смотрела в окно и пыталась представить, как это будет. Вот ее руки. Сейчас им семнадцать, а потом будет триста, четыреста, тысяча лет. Это никак не укладывалось в голове.

Адри вдруг поняла, что не так в этой комнате, в этом доме. Она прожила в Майами шестнадцать лет, и все эти годы прошли под плеск волн и рокот моторных лодок. Никогда раньше она не спала дальше чем в миле от океана.

Глава 3

Впервые в жизни у Адри появилась возможность спать допоздна и просыпаться не по будильнику. Каждое утро – все десять дней – она проводила на уютном диванчике в библиотеке, переключая каналы на телевизоре и погружаясь в безделье, как в плотный туман: никакой учебы, никаких электронных устройств, чтобы убивать время. От нечего делать она листала старые бумажные книги (кашляя от пыли). Бульварные детективы, любовные романы, мировая история, детские сказки. Большинство – на английском, несколько – на испанском. Полки просели под тяжестью книг.

Лили вроде бы смирились с тем, что они с Адри не станут друзьями, и уже не стремилась к сближению. Держала дистанцию. Хотя было заметно, что ей это стоило немалых усилий. Она наблюдала за Адри, когда думала, что та не видит, и нередко бывало, что Лили открывала рот, чтобы заговорить, но все-таки сдерживала себя. Они общались только за столом, во время еды. В основном Лили рассказывала о себе. Ее муж умер десять лет назад. Отца Лили не знала. Мама растила ее в одиночку и сама управлялась на ферме. Сестер и братьев у Лили не было.

Адри слушала с интересом. Лили будила в ней любопытство: ее мания собирать ангелов, ее привязанность к старой безлюдной ферме. У Адри было много вопросов, но она не решалась высказать их вслух. Лезть к людям с расспросами – все равно что открыть коробку, которую потом не сможешь закрыть. Поэтому она была вежливой, но очень замкнутой. Если Лили спрашивала о чем-то, Адри отвечала: да, ей нравилось в интернате; нет, она не помнит своих родителей. Они погибли при наводнении во время урагана до того, как в Майами построили дамбу и «парящие» эстакады. Нет, она почти не горевала – все получилось как получилось. Но вообще они с Лили не особенно докучали друг другу. Каждый жил своей жизнью.

Но если Адри изнывала от скуки, то у Лили всегда было чем себя занять. В старом доме все рассыпалось на части и нуждалось в постоянном уходе. Много времени Лили проводила во дворе за домом то с лопатой, то с тачкой, то с поливочным шлангом. Адри, выросшая у моря, даже не представляла себе, сколько труда надо вложить в один крошечный клочок земли, чтобы вдохнуть в него жизнь.

За окном мелькали птицы не улетевшие на зиму в теплые края. С диванчика в библиотеке открывался хороший вид на домик черепахи. Иногда там появлялась Лили, когда устраивала перерывы в работе. Не зная, что за ней наблюдают, она садилась перед Галапагосой нос к носу, что-то ей говорила, гладила по голове. Бывало, Лили заходила в дом и вздрагивала, увидев Адри. Как будто уже успевала забыть, что теперь живет не одна. Лили трясла головой, стараясь скрыть смущение, и Адри делала вид, будто ничего не замечает.

Они вполне мирно сосуществовали бок о бок, не мешая друг другу, и Адри уже начала думать, что все будет не так уж и плохо. Но была одна проблема, с которой Адри не знала как бороться: она всегда разочаровывалась в людях, и Лили не стала исключением. Адри бесила привычка Лили включать отопление на полную мощность и расхаживать по дому в шортах. («Лили, надо экономить тепло. У тебя же нет солнечных батарей, ты зря тратишь энергию», – говорила она. Лили кивала в ответ и продолжала держать в доме температуру под тридцать градусов.) Также Адри раздражало, что Лили смотрела сериалы о девочках, попавших на небеса, и ее совершенно не интересовало, что сейчас происходит в мире. И что Лили ездила на допотопном автомобиле с неэкологичным бензиновым двигателем.

Поэтому Адри стоило немалых усилий обратиться к Лили с просьбой отвезти ее в Уичито, когда окончательно стало ясно, что ее «тета» уже не воскреснет.

– Ты же вроде бы не слепая.

Адри вцепилась в подлокотники сиденья, когда Лили лихо зарулила на стоянку перед огромным белым каменным зданием в центре Уичито. За последний час Лили успела дважды подрезать одну и ту же машину, чуть ли не сбить пешехода на зебре («Видела, какое у нее было лицо? В штаны, небось, наложила», – радостно объявила Лили) и проехать в обратную сторону по улице с односторонним движением.

Теперь она достала из сумки шапку с ушами, как у плюшевого медвежонка, и нахлобучила ее на голову.

– Ты похожа на городскую сумасшедшую, – сказала Адри.

– А ты похожа на скучного обывателя, – отозвалась Лили, выходя из машины. Адри тоже вышла из машины и постаралась разгладить складки на мягкой рубашке. Ее сердце бешено колотилось, и ее всю трясло от волнения, хотя она сама толком не знала, что было причиной: практически предсмертный опыт автомобильной поездки с Лили на грани жизни и смерти или же неизвестность, ожидавшая впереди.

Адри с любопытством огляделась по сторонам. Уичи то был «городом будущего»: городом глянцевых небоскребов и тонких башен, которые как бы парили в воздухе, вырастая из аккуратно подстриженной зелени широких бульваров.

Реконструкция старого Уичито началась лет пятнадцать назад, когда все основные правительственные учреждения переехали из Вашингтона, теперь превратившегося в город на болоте. Центр подготовки колонистов, построенный при содействии главных партнеров из Китая и Никарагуа, и космодром Z расположились в Уичито, потому что здесь не было наводнений, землетрясений и ураганов, зато была развитая инфраструктура и много свободного пространства для строительства, испытаний и запуска космических кораблей.

Когда они поднимались по лестнице ко входу в Центр, Лили потянулась к руке Адри, но тут же отдернула руку.

– Тебе помочь? – спросила Адри.

– Я стараюсь не вторгаться в твое личное пространство, – пробормотала Лили, отдуваясь. На широкой каменной лестнице она казалась особенно хрупкой и маленькой.

Адри взяла ее за руку.

– Я не против. Все-таки я не совсем сволочь. В смысле, я не сбиваю на улице пешеходов и не сталкиваю детские коляски на проезжую часть.

По-прежнему держась за руки, они подошли к стойке администратора и получили пропуска. После чего их проводили в большую комнату, где было полно народа, все – ровесники Адри.

Лили застыла в дверях и растерянно огляделась.

– Что это за место?

Адри покосилась на нее.

– Центр подготовки. Ты что, забыла?

– Ах да. – Лили кивнула и неуверенно улыбнулась. – Точно. – Она нехотя отпустила руку Адри. – Я подожду в вестибюле, вместе с другими старыми пнями, – пошутила она и отошла в сторону.

В комнате стоял гул голосов, отражавшийся эхом от пустых, ослепительно-белых стен. Адри узнала членов своей команды по фотографиям и видеофрагментам из их личных профилей. Алекса, инженер из Денвера. Саба, ботаник из Кувейта. Двое атлетов, бывших кандидатов в олимпийскую сборную, ушедших из спорта и получивших дипломы по кинезиологии. Парень по имени Д’Анджело, специалист по наноинженерии. Программист по имени Шайла. За исключением пары специалистов за сорок, средний возраст собравшихся составлял двадцать лет: кому-то чуть больше, кому-то чуть меньше. В программу охотнее брали молодых кандидатов, исходя из физической пригодности соискателей и их потенциальной готовности заселить Марс новыми поколениями землян – то есть уже марсиан, – но Адри знала из информационного бюллетеня, что их группа была самой юной за всю историю колонизации Марса.

Пока остальные собравшиеся знакомились и общались, Адри уселась, выбрав место подальше от всех, и приняла свою коронную позу задумчивой сосредоточенности.

Свет внезапно померк, и на белых стенах включились голографические изображения поверхности Марса, настолько реалистичные и детальные, что казалось: протяни руку и зачерпнешь горсть красной пыли. Создавалось полное ощущение присутствия внутри пейзажа, состоявшего из высоченных гор, бездонных кратеров и нагромождений гигантских валунов.

В комнату вошел человек, выхваченный из темноты лучом света. Все собравшиеся разом притихли, повернувшись к Ламонту Беллу: элегантному мужчине за сорок, в ладно скроенном синем костюме. От него исходили уверенность, компетентность и искреннее воодушевление.

Он положил на стол планшет, провел пальцем по экрану, ничуть не смущаясь под взглядами, направленными на него со всех сторон, потом поднял голову и заговорил:

– Я всех вас знаю в лицо и очень рад познакомиться лично. Еще раз примите мои поздравления: вы прошли долгий путь и практически вышли на финишную прямую. Мы рады, что с нами такие люди. Вас выбрали для участия в программе не только из-за выдающихся профессиональных способностей, но также из-за личных качеств. В этом проекте нам необходимы не только хорошие специалисты, но и хорошие люди. И мы нашли лучших из лучших. Это не лесть, это чистая правда. А теперь – к делу. – Он провел пальцем по экрану планшета. Марсианский пейзаж сдвинулся и поплыл по кругу. – Позвольте мне повторить вкратце кое-что из того, что вы уже знаете. Марс – потрясающе красивое место. Там находятся крупнейшие из известных нам вулканов Солнечной системы; кратеры, по сравнению с которыми Большой каньон смотрится крошечной рытвиной; гигантские речные русла – пока без воды, но мы надеемся, это не навсегда; и ледяные поля, что простираются на многие мили.

Произнося свою речь, он увеличивал изображения того, о чем говорил. Голографические картины занимали почти все пространство в центре комнаты, создавая у слушателей впечатление, что они находятся внутри пейзажа.

– Там есть все необходимое для производства одежды, пластмасс, стали, топлива и, конечно же, нашего жидкого золота – воды. На сегодняшний день Марс практически не населен, но в скором будущем все изменится. Сейчас там работают четыреста двадцать два человека, а скоро их будет… – Ламонт обвел взглядом комнату. – Скоро их будет четыреста тридцать восемь. Эти люди живут в одном-единственном комплексе, размером примерно с торговый центр.

В центре комнаты включилось объемное изображение прозрачного купола в разрезе. Несколько уровней-этажей. Жилая квартира с видом на каменистую сухую пустошь, над которой встают две луны. Кинотеатр. Бассейн. Картинки сменяли друг друга. Ровные грядки с капустой под кевларовым куполом высотой под сто метров. Женщина, склонившаяся над грядкой. Улыбающаяся пара с младенцем на руках.

– С начала программы на Марсе заключено четырнадцать браков, и на данный момент за пределами Земли родились девять детей. Этот аспект очень важен, и вы были выбраны для участия в программе, помимо прочего, и с учетом психологической совместимости. Не буду вдаваться в подробности, скажу только, что мы надеемся, вы уживетесь друг с другом.

Адри нервно заерзала на стуле. Она ненавидела уживаться с кем бы то ни было.

– Вы строите будущее человечества, и это поистине грандиозное будущее. Когда-нибудь мы преобразуем состав атмосферы на Марсе, чтобы человек мог свободно ходить и дышать без скафандра. Когда-нибудь мы снимем шлемы и выйдем из-под защиты жилых куполов. И это будет и ваш вклад тоже. Я встречусь с каждым из вас лично. Дату и время индивидуальной беседы вам сообщат дополнительно. После этого собеседования мы примем окончательное решение, подтвердим обоюдные обязательства и подпишем контракт. В ближайшие два с половиной месяца вам предстоит пройти интенсивную предстартовую подготовку и получить дополнительную специальность. Сейчас вы посмотрите небольшой информационный ролик, а я пока с вами прощаюсь.

Он запустил видео – первый голографический кадр: космический корабль на старте – и вышел из комнаты. В фильме не было ничего нового, все это Адри уже знала: техническая информация о перелете, химический состав атмосферы Марса, его недр и поверхности, общие принципы работы жилых куполов, дальнейшие планы по освоению Марса и превращения его в планету, пригодную для жизни.

Когда фильм закончился, включился свет, но в центре комнаты задержалось объемное изображение леса, который когда-нибудь будет посажен на Марсе. Адри будет скучать по лесам. Она только теперь поняла, что на Земле остается много всего, с чем ей жаль расставаться.

Собравшиеся не спешили расходиться. Они разговаривали друг с другом, шутили, смеялись. Адри застенчиво примкнула к группе, направлявшейся к выходу, но они замешкались в дверях, не желая прерывать беседу, и Адри пришлось неловко встать с краю. Вроде как она с ними, а вроде сама по себе. Потом какая-то девушка – кажется, Саба – обернулась к ней и улыбнулась.

Адри отчаянно пыталась придумать, что сказать. Она категорически не умела говорить ни о чем с незнакомыми людьми, но знала, что надо знакомиться, взаимодействовать, уживаться. А как иначе? Она взглянула на голографический лес и пробормотала, схватившись за соломинку:

– Я люблю живую природу.

И тут же смутилась и покраснела. Я люблю живую природу?! Это надо же такое ляпнуть!

Саба растерянно заморгала, и Адри сделала вид, что ей скучно.

– Ладно, увидимся, – пробурчала она и принялась пробираться к выходу сквозь толпу.

Адри решительно заявила, что сама сядет за руль на обратном пути. Навигатор в машине Лили не работал, и на выезде из города они заблудились. Они трижды проехали мимо заповедника вымирающих видов животных, который Лили упорно именовала зоопарком, и мимо комплекса зданий городской администрации. Наконец ей удалось вырулить в пригород: очень приятный зеленый район старых частных домов.

Лили смотрела в окно, тихо напевая себе под нос и явно о чем-то размышляя.

– Что? – раздраженно спросила Адри. Злилась она на себя. Она все еще не успокоилась после неловкой и неудачной попытки вступить в беседу с Сабой.

– В голове не укладывается, как вы могли на такое решиться, – сказала Лили. – Не понимаю, зачем вам на Марс.

– Лично мне хочется сделать что-то полезное. – Адри сама поняла, что ответ получился каким-то уж слишком резким. Она сделала глубокий вдох и добавила: – Возможно, уже в скором времени людям придется переселиться на Марс.

Лили вежливо кивнула. Кажется, эта тема была ей совершенно не интересна.

– Да, наверное, – пробормотала она.

– Как будто мы заново создаем мир, – сказала Адри. Ей почему-то хотелось, чтобы Лили поняла и прониклась. – Только на этот раз мы подойдем к делу с умом. И все сделаем правильно.

Лили надолго задумалась.

– Просто мне интересно, ради кого ты спасаешь мир. Как я поняла, ты не любишь людей.

Адри взглянула на нее, на секунду оторвав взгляд от дороги.

– Просто это действительно большая жертва, – задумчиво проговорила Лили. – Акт наивысшей любви.

Адри долго молчала, подбирая слова.

– Взаимодействовать друг с другом это в наших же интересах. Любовь – механизм выживания. Инструмент эволюции.

Лили закатила глаза.

– О боже.

Адри раздражало, что Лили не понимает: все завидуют колонистам. И колонисты достойны всеобщей зависти.

– Тут есть свои плюсы, – сказала она, сосредоточенно глядя прямо перед собой. – Я буду жить несколько сотен лет.

– Пф. Кому захочется жить так долго? Я бы не согласилась даже за миллион долларов. – Лили взмахнула руками, словно отталкивая невидимый подарок.

– И хорошо. Туда набирают только молодых, – не сдержалась Адри.

Лили лукаво прищурилась, словно ее забавлял этот спор.

– И что такого хорошего в молодых? – спросила она.

– Например, – сказала Адри, – мы не испоганили нашу планету, как вы. Я имею в виду, старшее поколение.

Лили опять отмахнулась, но в этот раз было заметно, что она внутренне напряглась.

– Я знаю, что вы, молодые, как-нибудь разберетесь. Все не так плохо на самом деле.

– Да, там нет Майами, и вряд ли есть Бангладеш и белые медведи, – натянуто проговорила Адри. – Человечество тратит миллиарды долларов, чтобы создать колонию на Марсе, потому что нам нужна стратегия выхода. Что должно произойти, чтобы ты поняла, насколько все плохо?

Лили долго молчала, и Адри вдруг стало стыдно. Она вела себя как идиотка. Набросилась на старую женщину с обвинениями, попыталась задеть ее чувства, даже не зная, зачем ей это надо.

– Ты мне солгала, – сказала Лили, глядя в окно.

– В чем? – спросила Адри.

– Ты та еще сволочь.

Они опять долго молчали. Адри переваривала услышанное. Это было обидно, но, вероятно, правдиво. А потом Лили легонько ущипнула ее за плечо.

– Но это не страшно. Я люблю сволочей. Они колоритные.

Адри сердито нахмурилась.

– Можно я буду тебе писать? Когда ты улетишь? – спросила Лили.

– Конечно, можно. У нас будет видеосвязь. Мы же не в девятнадцатом веке. И я не принимаю обет молчания.

Лили улыбнулась.

– Конечно. Все так быстро меняется, я не успеваю следить. Я всегда думала, это так хорошо… Жизнь меняется. Но, кажется, я ошибалась. – Она невесело усмехнулась.

Они подъехали к дому. Лили вышла из машины и огляделась по сторонам.

– Моя мама была оптимисткой. Наверное, это у нас семейное. – Она покосилась на Адри. – Она любила эту ферму. А теперь не осталось почти никого, кто ее помнит.

Адри посмотрела в сторону домика черепахи. Лили проследила за ее взглядом. Галапагоса смотрела на них и жевала большой лист салата.

– Вот она помнит, – сказала Лили. – Как те очки в «Великом Гэтсби». Она видела все, но никому ничего не расскажет.

Адри не читала «Великого Гэтсби».

– Ты на нее очень похожа, – сказала Лили. – На мою маму. Она тоже была как стихия, как сила природы.

Адри не знала, что на это ответить, и поэтому промолчала. Она не любила выслушивать комплименты, они ее только смущали. И еще она искренне не понимала, почему Лили так безудержно и настойчиво с ней мила.

Лили в тот вечер пошла спать раньше, и Адри решила опять поискать письма – без особой надежды. Это был странный, необъяснимый порыв, не понятный даже ей самой. Может быть, ей хотелось найти эти письма, чтобы отдать их Лили – в качестве извинений за грубость. Адри осмотрела все комнаты – кроме той, где спала Лили, – заглянула во все шкафы и все ящики, поднялась на чердак (она в жизни не видела столько хлама, собранного в одном месте). И наконец в библиотеке, за рядом книг, в зазоре между стеной и покосившейся полкой обнаружился толстый конверт из плотной бумаги. Внутри лежал блокнот в тканевом переплете с обтрепавшимися краями. На внутренней стороне обложки было написано от руки: «Дневник Кэтрин Годспид». Адри даже не верилось, что она нашла этот дневник, столько лет пролежавший за книжной полкой.

Первая страница блокнота была исписана сверху донизу мелким, убористым и неразборчивым почерком. Когда Адри хотела открыть дневник на последней странице, из него выпала пачка почтовых конвертов и открыток, разлетевшихся по полу. Бумага пожелтела от времени, чернила выцвели, но надписи еще читались. Все открытки и письма были адресованы Бет Эбботт (а более поздние – миссис Бет Годспид). Отправителем значилась Ленор Олсток, Форест-Роу, Англия.

Сложив все бумаги в неровную стопку, Адри сунула их обратно в блокнот и унесла в свою комнату.

Годы спустя, даже когда Адри удалось собрать всю информацию, которую только можно было найти, она всегда вспоминала тот вечер в доме Лили как первое и поэтому самое ценное прикосновение к своей истории.

Усевшись на кровати и скрестив ноги, она открыла первую страницу дневника и принялась разбирать мелкий почерк.

Сегодня утром опять была буря. Пыль налетела словно из ниоткуда. Как серая туча, мчавшаяся не по небу, а по земле.

Она читала всю ночь до рассвета.

Кэтрин. Часть I

Дневник Кэтрин Годспид

Ханаан, Канзас

20 мая 1934 года

Сегодня утром опять была буря. Пыль налетела словно из ниоткуда. Как серая туча, мчавшаяся не по небу, а по земле. Я вышла из сарая и увидела облако пыли на северо-восточной границе участка. Бежать в дом было поздно. Пришлось схватиться за изгородь, чтобы меня не сбило с ног, и тут налетел вихрь. Прошелся по коже песком, как наждачкой. Пыль забилась в глаза и горло. А потом все прошло, и небо вновь сделалось беспощадно безоблачным.

Теперь все покрыто тонким слоем песка. Мамины книги в библиотеке припорошены мелкой пылью. Тост за завтраком скрипел на зубах, яичница тоже. Но на этой неделе нам еще повезло. Бывает, что пыльные бури не стихают по несколько дней.

Мне снится дождь и мокрые листья, даже когда я не сплю. Хочется лечь на клочок свежей зеленой травы и никогда не вставать.

Я нашла эту открытку на дне ящика маминого комода, когда искала монетки, которые мама могла отложить, когда с деньгами было не так туго.

Я перечитала открытку раз шесть и все равно ничего не понимаю. У нас нет никого из знакомых по имени Ленор, и мама ни разу не упоминала о ком-то, кого так зовут.

Я вижу маму в окно. Она копается в огороде, который нас кормит. Я вижу Эллиса, нашего помощника, у сарая. Эллис слушает по радио трансляцию бейсбольного матча и кладет сено в кормушку нашей единственной тощей коровы. Галапагоса барахтается в грязи – там, где когда-то был пруд, – и пытается поймать муху. Бизи в прихожей кашляет на собаку.

Мне хочется расспросить маму об этой Ленор, но мама, как никто другой, умеет превращаться в камень. Можно говорить с ней часами, и она не произнесет ни слова. Всю жизнь я пытаюсь научиться считывать ее сигналы. Она любого затянет в свое молчание.

Сегодня утром она сказала, что почувствовала в сухом ветре запах дождя. Мы все переглянулись и согласились, что дождь уже на подходе. Но согласились лишь на словах. Наши глаза говорили другое.

Наш дом полон секретов. Главный секрет: нам всем страшно.

Двадцать четыре солнечных дня подряд. Куда подевались облака?

25 мая 1934 года

Утром в церкви мы молились о дожде и о здоровье президента Рузвельта. Почти всю службу я следила за Бизи, чтобы она не ковырялась в носу и не вгоняла нас в краску своими размышлениями вслух вроде того, что Иисус не особенно-то и страдал, если заранее знал, что отправится прямо на небеса. С виду Бизи маленькая и хрупкая, но она та еще озорница, и все это знают. В то же время меня почти никто не замечает. Даже мама называет меня своим серым воробышком: я некрасивая и неприметная. Но Эллис говорит, что я никакой не воробышек, а гриф или коршун, если судить по тому, как я нарезаю круги по дому по вечерам. Я беспокойная, неугомонная, не могу ни минуты усидеть на месте.

Именно Эллис посоветовал мне завести дневник. В церкви Эллис сидит на краю нашей семейной скамейки, и каждый раз, когда я на него смотрю, он неизменно разглядывает свои руки, низко склонив голову. Когда мне становится скучно во время службы, я представляю, как Эллис спит у себя в амбаре – и мысленно бужу его поцелуем.

Как это обычно бывает после воскресной службы, народ не спешил расходиться. Люди толпились на церковном дворе, окликали друг друга, здоровались, делились новостями за прошедшую неделю. Как только мы вышли на Мэйн-стрит, жар солнца обрушился на нас, как кувалда. Как всегда, все подходили перемолвиться словом с Эллисом. Если я серый воробышек, то он – яркий павлин. Черноволосый, пригожий, с неизменной смешинкой в глазах и открытой улыбкой, будто он искренне рад всему миру, и каждый прохожий – его добрый друг. Люди тянутся к Эллису. В городе все его любят.

По дороге домой мы зашли в лавку к Джеку. Пока мама выменивала муку на старый фермерский инвентарь, мы с Эллисом отбирали нужные нам товары и складывали их на прилавок. Я взяла в руки яблоко, подержала секунду и положила на место, потому что для нас это не магазин, а скорее музей сокровищ. По большей части.

– Тут пишут, последняя пыльная буря дошла аж до Нью-Йорка, Бет, – сказал Джек маме, склонившейся над газетой, что лежала на дальнем конце прилавка. Выглядел Джек неважно. Изможденный, поблекший, встревоженный. Как и все в городе. – Пишут, в некоторых районах Техаса пыли нанесло столько, что она даже машины засыпала чуть не под крышу.

– Господь даст нам дождь, – отозвалась мама. У нее так и остался легкий английский акцент, хотя, казалось бы, за столько лет от него можно было избавиться полностью. Мама приехала сюда из Англии, когда была совсем юной. Она всегда говорит, что трава там зеленая, влажная и густая, и деревья покрыты зеленью, сочной, как лаймы.

Мамина вера крепка, а моя утекает сквозь пальцы, как струйки пыли. И мне ее не удержать.

Лайла, дочь Джека, выбежала из подсобки и радостно нам помахала. Как и все девчонки в городе, она по уши влюблена в Эллиса. И, по-моему, он тоже в нее влюблен. Им обоим семнадцать, они на год старше меня. Эллису нравится меня дразнить, называя малявкой, но когда он так делает, Лайла смотрит на него с укором, молчаливо поддерживая меня.

Лайла принялась переставлять товары на полках, стараясь держаться ближе к Эллису. Он оперся о прилавок и постучал пальцами по столешнице.

– Не сделаешь скидку на яблочко? – спросил он, беря в руку яблоко, которое я только что положила на место. Я жутко смутилась, но Лайла улыбнулась, отобрала яблоко у Эллиса и положила в кулек с мукой совершенно бесплатно. Так Эллис воздействует на людей. Я знала, что поделюсь яблоком с Бизи – и, скорее всего, мне достанется только долька, – но у меня все равно стало тепло на душе.

Эллис обернулся ко мне, собрался что-то сказать, но тут наше внимание привлекла яркая афиша на стене позади кассы – мы увидели ее одновременно.

Афиша скромно висела ниже уровня глаз: почти все пространство листа занимала картинка с красивой танцовщицей в длинной золотой юбке и серьгами-кольцами в ушах. На заднем плане виднелись львы, кобра, поднимавшаяся из корзины, мужчина с огромными гирями, колесо обозрения. Поверху шла надпись большими красными буквами: «Цирк «Шурум-бурум». Скоро и в вашем городе!»

– Ух ты! – проговорила я шепотом.

– Ух ты! – эхом повторил Эллис. – Ты посмотри на нее!

Я шлепнула его по руке и покачала головой. Я смотрела вовсе не на танцовщицу, а на маленькую картинку в правом верхнем углу афиши, как будто налепленную поверх в самый последний момент. Две узловатые старческие руки, между ними бьет молния, а написано: «Вы готовы отдать 10 долларов за вечную жизнь? Мы даем вам такую возможность. Только в «Электрике»! Только в полночь!»

– Что такое «Электрика»? – спросила я Джека.

– Как я понимаю, какой-то аттракцион. Они здесь пробудут недели три, если не больше. Заплатили мне два доллара, просто чтобы повесить свою афишу, но… – Он смущенно взглянул на маму. – Наверное, я ее уберу и верну им деньги.

– Это было бы правильное решение, – сказала мама, с сомнением глядя на афишу. Мама – человек робкий и осторожный. Никогда в жизни она не нарушила ни единого правила и очень считалась с общественным мнением, а бродячие цирки общественность не одобряла.

Но по дороге домой эта афиша никак не шла у меня из головы: сморщенные старческие руки, зигзаг молнии.

Однажды Эллис сказал, что если бы можно было взвесить человека вместе с душой, то я состояла бы на два процента из жира, на десять из воды, и на девяноста – из неисполнимых желаний. (Эллис считает, что знает меня лучше всех – даже лучше, чем я сама себя знаю, – но с математикой у него туго.) Он говорит, я так много думаю о дожде, говорю о дожде и мечтаю о дожде, что в следующей жизни я стану лужей, и вот тогда буду счастлива. Каждый раз, когда нам попадаются фотографии из других городов и стран, я говорю ему, что мне хочется там побывать.

Я вообще говорю ему много такого, чего никогда не скажу никому другому. Но если Эллис узнает, как отчаянно мне нужны десять долларов на «Электрику», он рассмеется мне прямо в лицо. Я не хочу, чтобы он обо мне плохо думал. Суеверия он ненавидит так же сильно, как большие города, шпинат и змей.

Эллис появился у нас за три года до пыльных бурь, сразу после смерти папы. Дело было зимой, а зима в тот год выдалась лютой. Ему было восемь, мне – семь. Фермеры встречали поезда, набитые сиротами из городов, и отбирали детишек, будто щенков.

Мама не знала, что я увязалась за ней. Маме нужен был сильный, здоровый мальчишка постарше, чтобы помогать ей с тяжелой работой на ферме, с которой она не справлялась без папы. А я хотела младшую сестренку. И когда мама отправилась на станцию, я спряталась на заднем сиденье и поехала с ней, чтобы самой выбрать себе сестру. (Тогда я не знала, что мама беременна Бизи.)

Но нашим желаниям не суждено было сбыться. Мы приехали слишком поздно, и на перроне остался всего один мальчик, которого никто не взял. Мальчик вполне подходящего возраста для маминых нужд, но худенький, бледный и хрупкий, почти прозрачный. Один, без пальто, он стоял на снегу и трясся от холода. Мама хотела отдать ему свое пальто, но он сказал: «Нет, спасибо». Мол, ему вовсе не холодно. Он пытался казаться сильным и независимым, но не особенно убедительно. Мама смотрела на него с жалостью и состраданием. Я уже поняла, к чему все идет.

– Нет, – прошептала я. – Я его не хочу. Не надо, мама. Пожалуйста. Он нам не нужен.

Но мама его пожалела, как жалела птичек, придушенных кошками, как жалела того слабенького новорожденного теленка, которого вернула к жизни, сделав искусственное дыхание.

– Что ж, – сказала она, пристально глядя на мальчика. – Ты пойдешь с нами.

Первое, что я сказала ему, когда мы уселись в машину:

– Мы хотели девочку.

Он виновато потупился, съежившись на заднем сиденье. Наверное, тогда я в него и влюбилась. И люблю до сих пор.

Теперь Эллис любит Ханаан, может быть, даже сильнее, чем мама. Он говорит, что тот день, когда он сошел с поезда в нашем городе, был самым счастливым днем в его жизни.

28 мая 1934 года

У меня есть только минутка, чтобы все записать. Я спросила у мамы про ту открытку.

Это было вчера, после обеда. Мы с мамой крепили на окна чистые простыни (за четыре дня бурь прежние пропылились насквозь). С мамой лучше всего разговаривать, когда ее руки заняты работой. Тогда из нее можно хоть что-то вытянуть.

– Мама, – спросила я. – Кто такая Ленор?

Она замерла на секунду, опершись на подоконник.

– Моя давняя подруга, – сказала она и добавила, помолчав: – Она умерла.

Как будто это все объясняло.

– Близкая подруга? – спросила я.

Мама обернулась ко мне.

– Нет, не очень близкая. Мы дружили, когда я жила в Англии. Когда мы были совсем детьми. А потом наши пути разошлись.

– Ясно.

Она мягко сжала мое плечо и вернулась к работе. Так она выражает нам с Бизи свою любовь: сжать плечо, приобнять на ходу. Мама не любит говорить о своих чувствах вслух.

Собственно, вот и все. Когда мы закончили крепить простыни к рамам, мама сразу ушла к себе в комнату. Как я уже говорила, разговаривать с мамой – все равно что беседовать с каменным изваянием. По крайней мере, она не спросила, откуда я вообще знаю имя Ленор.

Но вчера ночью, когда я спустилась в кухню попить молока, в кладовке что-то шуршало. Сперва я решила, что это мышь, но потом различила приглушенные всхлипы. Стены у нас в доме тонкие, и мама закрылась в кладовке внизу, чтобы не разбудить нас с Бизи своим плачем.

Опять поднялся ветер. Я уже начинаю тихо ненавидеть шум ветра.

5 июня 1934 года

Сижу на камне у пруда, который теперь превратился в грязевую яму. Надо идти убираться в курятнике, но я тяну время. Солнце жарит вовсю, легкий ветерок не приносит прохлады. В дальнем конце двора вертится мельница, но ее колесо не вспенивает воду: просто скрипит, месит грязь. Но даже сейчас здесь красиво. Кажется, если как следует приглядеться, можно заглянуть за край земли.

Я читала «Джейн Эйр», но книжка закончилась слишком быстро. Изнывая от скуки, я решила прочесть все книги из маминой библиотеки, но при таких темпах мне их не хватит и на полгода. Купить новые книги мне не на что, и придется сидеть и разглядывать стены.

Шкипер с Галапагосой грызутся, как пожилая семейная пара. Мы больше не выпускаем Шкипера со двора, потому что на прошлой неделе Блинкера, пса Чилтонов, унесла буря. От скуки Шкипер пытается пасти Галапагосу. Прямо сейчас она смотрит на него если не с отвращением, то с презрением уж точно. Галапагосу никто не заставит делать то, что ей не по душе.

Теперь, когда я нашла ту открытку, я по-другому взглянула на Галапагосу. Мама поселила ее на лучшей стороне пруда и соорудила ей несколько деревянных навесов, чтобы защитить от солнца. И хотя нам приходится экономить на всем – у нас осталось всего три курицы и одна тощая корова, – мама старается, чтобы черепаха ни в чем не знала нужды. Она каждый день носит ей свежую воду: чтобы Галапагоса пила и охлаждала лапы. Мама делится с ней помидорами из нашего скудного урожая, ежевикой, которую ей удается найти или купить, и чахлым салатом-латуком, что худо-бедно растет в огороде.

– Она еще подросток, – говорит мама. – Ей надо хорошо питаться.

И Галапагоса ведет себя как королева. По утрам она любит греться на солнышке, а ближе к полудню прячется в тень и наблюдает, как мы работаем, и тянет шею, как будто смотрит захватывающий спектакль.

Но я начала эту запись вовсе не из-за Галапагосы, а из-за того, что сказала миссис Чилтон, когда заходила к нам утром. Она стояла у нас в кухне и держала двух своих младших детей, чтобы они не приближались к Бизи, старательно и напоказ кашлявшей на свою куклу. Чтобы никому даже в голову не пришло с ней играть. (Бизи кашляет уже несколько месяцев и нередко использует этот кашель для своих не всегда добрых целей.)

Воздух в кухне чуть ли не искрился от накопленного электричества, как это часто бывает перед пыльной бурей. Перемещаясь по тесной кухоньке, мы старались не прикасаться друг к другу, чтобы и вправду не высечь искру. (Известны случаи, когда во время особенно сильных бурь от статики в воздухе заводились машины.) Впрочем, у миссис Чилтон семеро детей, и волосы у нее постоянно выглядят так, словно ее тряхануло током. Она однажды сказала маме: «Кэти с виду невзрачная, зато работящая». Но я на нее не в обиде. Когда человек так устает, он уже мало что соображает.

– Дэвид хочет податься на запад, – небрежно проговорила она, отпив чай. Как будто это был какой-то пустяк, едва ли стоивший упоминания. – Говорит, что он больше не выдержит в этом отравленном воздухе. Он беспокоится за малышку Лиззи.

– Какой еще запад? – спросила мама скучающим голосом, словно не знала, что такое запад и, собственно, не стремилась узнать. Она так яростно месила тесто, будто мстила ему за какую-то смертельную обиду. День начался весело. С утра пораньше Бизи оборвала простыни, которые мы вчера весь день крепили на окна, и свалила все на Шкипера. Когда мы спросили, откуда тогда взялись на простынях отпечатки ее грязных рук, она бухнулась на пол рядом со Шкипером, подняла его переднюю лапу и принялась убеждать нас, что подушечки собачьих лап совершенно не отличались от человеческих ладоней. Шкипер – ее лучший друг, но она постоянно сваливает на него вину за свои многочисленные проказы.

– Так я ему и сказала. Ехать на запад – все равно что бросаться в черную дыру. На что мы будем там жить? И люди на западе нас ненавидят.

И это правда. Они называют нас «оки»[3] независимо от того, из какого мы штата на самом деле. Они принимают специальные законы, чтобы не пускать нас к себе.

Мама откинула волосы со вспотевшего лба.

– Погода скоро изменится.

– Так я ему и сказала, Бет, – кивнула миссис Чилтон. – Помяни мое слово, пока я жива, мы никуда не уедем из нашего дома. Я лучше умру, чем уеду. Здесь наш дом.

Мама продолжала молча месить тесто. Говорит она мало, все больше слушает, и поэтому люди считают, что она с ними согласна – или не согласна, в зависимости от их собственного настроения. Но я знаю, что мама никогда не покинет Ханаан. Каждый раз, когда я завожу разговор, что нам надо скорее отсюда уехать (пока мы тут не утонули в пыли), она находит тысячи причин, по которым это никак невозможно: у нас нет денег, нет почти ничего, что можно продать, и в больших городах жизнь нисколько не лучше – работы нет[4], люди торгуют на улицах, чтобы хоть как-то выжить, повсюду свирепствует инфлюэнца, и мы никого там не знаем. Все так, я не спорю. Но я все равно с ней не согласна.

– Этот город когда-то был раем, – говорила она много раз, – и он опять будет раем, только нужно чуть-чуть потерпеть. – Она встряхивала головой, словно пытаясь сбросить уныние. – Мы пережили плохие годы. Скоро наступят хорошие. Бог в своей доброте не допустит, чтобы люди страдали без меры. Вечно тебе не сидится на месте, – добавила она.

Миновало четыре года с тех пор, как все началось и прекратились дожди. Небеса пересохли не сразу. Сначала – лишь две-три недели сухой погоды. Легкие облачка пыли. Кажется, еще вчера на полях колосилась пшеница – до самого горизонта.

Я помню то время, когда мне представлялось, будто мы – самые счастливые люди на свете. Все было понятно и просто, и казалось, так будет всегда. Мы встречали других людей – они приходили в наш город в поисках работы, но не получали ее по причине сомнительной биографии, или из-за предрассудков по поводу их цвета кожи, или просто из-за неопрятного вида, – и мы с ними были словно из разных пород людей. Везучие и невезучие. Люди, которые от рождения были счастливы и процветали, и которые нет. Так нам казалось. По глупости.

Было время, когда мама мне говорила, что мечтает вернуться в Англию, снова увидеть места, где прошло ее детство. И я ей верила. Но теперь у меня есть подозрение – даже если не принимать во внимание пугающую неизвестность за пределами Ханаана, – что мама больше не верит, что может быть счастлива. Для нее счастье – это воспоминание, а не то, к чему надо стремиться.

Будь я одна, я бы уехала не задумываясь. Надо быть полной дурой, чтобы остаться здесь ради Эллиса, который когда-нибудь женится на Лайле и станет жить своей семьей.

Но мы втроем – одно целое: я, мама и Бизи. Я – голова и прилежные руки, Бизи – горячее сердце, и мама – душа, без которой нет нас. Возможно, когда-нибудь мы умрем прямо здесь, подметая гостиную, все вместе. Мы превратимся в скелеты с метлами в руках. Мы…

В тот же день, позже

Пишу, лежа в постели. Сейчас я готова отдать полжизни за кусочек льда, чтобы охладить лицо. Шкипер дрожит, беспокоится и пытается выгнать меня из комнаты. Наверное, опять будет буря. Когда я прилегла, нога в чулке чиркнула по покрывалу и высекла искру.

Мне пришлось бросить писать, потому что пришел Эллис и сказал, что поможет мне чистить курятник.

– Мне даже нравится там убираться, – сказал он. – У меня своя методика.

– У тебя раздуваются ноздри, когда ты врешь.

Я схватила лопату и принялась сгребать с пола куриный помет.

Сказать по правде, я ужасно справляюсь с любой работой, требующей терпения – я нетерпелива душой и телом. Я вечно ударяюсь локтями об углы, потому что мне жаль тратить секунды, чтобы притормаживать на поворотах.

– А ты, что ли, за мной наблюдаешь, малявка, и изучаешь мои привычки? – ухмыльнулся он. – С чего бы вдруг? У тебя есть намерения на мой счет? Надеюсь, они благородные?

– Не дури, – сказала я и налегла на лопату.

Мы долго работали молча, выгребали вонючие старые опилки, сыпали на пол свежие. А потом Эллис сказал совершенно некстати, словно в продолжение разговора, хотя никаких разговоров мы не начинали:

– Наверное, она где-то прячет и другие письма, если та девушка так много значила для нее. Она что-то скрывает.

Я рассказала ему об открытке, которую нашла в мамином комоде, и о том, как потом мама плакала в кладовке. Я говорю с ним почти обо всем, и еще не было случая, чтобы Эллис не попытался помочь мне с моими проблемами.

– Может быть.

Занятая другими делами, я почти и не думала о той открытке после нашего с ним разговора. Я разогнулась, опершись на лопату, чтобы секунду передохнуть, и вытерла лоб рукой.

– Тебе идет, – поддел меня Эллис, показав пальцем, что я случайно испачкала лоб куриным пометом. Он провел линию у моего лба, чуть не коснувшись кожи.

Я поморщилась и отвернулась, смутившись.

Он посмотрел на меня и нахмурился.

– Извини, – сказал он. – Я не заразный, честное слово.

Он улыбнулся, словно дразнясь, и я, сама того не желая, улыбнулась в ответ. Это же Эллис. Он умеет воздействовать на людей.

Недавно он собрал на лугу перекати-поле, засолил и заставил нас это съесть. Сказал, нам нужны минеральные вещества. Если кто-то способен заставить тебя съесть засоленное перекати-поле, он заставит тебя сделать все что угодно.

Мы закончили чистить курятник, и я обернулась к нему, больше не в силах молчать:

– Меня не волнуют какие-то старые письма. Мне нужно как-то достать десять долларов.

Он озадаченно посмотрел на меня.

– Зачем тебе десять долларов?

– Надо.

– Это очень большие деньги, Кэти. Для нас вообще запредельные.

– Я знаю…

Он сунул руки в карманы и сказал:

– Я подумаю, что можно сделать.

Вот так вот просто.

Мне многое не нравится в Эллисе, многое просто бесит. Мне не нравится, как он облизывает губы, когда на чем-то сосредоточен. Не нравится, что он не мечтает вместе со мной, как мы станем миллионерами или уедем из Ханаана. («Лучшего места не сыскать во всем мире», – говорит он.) Каждый, кто станет сравнивать нас двоих, скажет, что Эллис сильнее. Но это не так. Вот что я повторяю себе вновь и вновь, когда мне отчаянно хочется, чтобы он был со мной, когда он особенно нежен, приветлив и неотразим.

Но все бесполезно. Я всегда знаю, где Эллис, даже если смотрю совершенно в другую сторону. Он притягивает мой взгляд, даже когда я сама этого не хочу. Я часто мечтаю, как мы с ним встречаемся – совершенно случайно – у коровьего пруда или на лугу в самом дальнем конце участка, и он смотрит на меня так, словно больше всего на свете ему хочется меня обнять. И мы с ним целуемся. И не только целуемся. Если бы был такой бог, которому не все равно, что происходит в людских сердцах, он бы вызвал нам дождь и заставил бы Эллиса Пэрриша в меня влюбиться.

Мне слышно, как Бизи кашляет во сне. Наверное, буря прошла стороной, потому что Шкипер уже не дрожит, а радостно гоняется за мухой. В лунном свете над умирающим деревом за окном как будто сияет серебряный нимб.

16 июня 1934 года

Сегодня все небо закрыли тучи саранчи. Я наблюдаю за ними в окно, и мне страшно. Но я хочу все записать, пока оно свежо в памяти.

Прошлой ночью я ходила в «Электрику».

Вчера на утренней воскресной службе мы не досчитались сразу трех семейств. Ни для кого не секрет, что они не вернутся. Не попрощавшись с соседями: то ли им было стыдно, то ли горестно и тоскливо, то ли попросту не терпелось скорее пуститься в путь, – они просто исчезли, бросив дома и хозяйства. И так происходит все чаще и чаще.

Я легла спать пораньше, но никак не могла заснуть. В голову лезли тревожные мысли об этих людях, и сердце сжималось то ли от страха за них, то ли от зависти. Я все думала: «А вдруг у них ничего не получится на новом месте? А вдруг получится?»

Измученная духотой и бессонницей, я встала с постели и принялась одеваться.

Было почти одиннадцать вечера. Поначалу я не собиралась идти в этот парк развлечений, «Шурум-бурум». Выйдя из дома, я направилась к Эллису.

Я прошла через двор и встала перед дверью в амбар, сама поражаясь собственной смелости. Сердце бешено билось в груди, кровь стучала в висках от одной только мысли, что он так близко. Я стояла, переминаясь с ноги на ногу. Я думала так: если Эллис услышит и выйдет ко мне, я сделаю что-нибудь дерзкое. Совершенно немыслимое.

Прошло, наверное, пять минут. Моя решимость иссякла, волнение улеглось. Я уже поняла: он не выйдет. Мой взгляд упал на дорогу, ведущую в город. Луна светила так ярко, выбеливая дорогу, что та казалась полоской песчаного пляжа.

Вот так и вышло, что я отправилась в город.

Первое, что я увидела, подойдя к парку развлечений: высокие, освещенные электрическим светом часы в окружении палаток, предлагающих самые разные вкусности и забавы: от поросячьих гонок и яблок в карамели до «Сбей жестянки». Играла шарманка, сверкали огни. Я прошла мимо афиши с изображением человека, который целился в небо из пушки. «Наш канонир-заклинатель дождя, – было написано на афише, – ВЫБЬЕТ воду с небес!»

Хотя время близилось к полуночи, в парке было полно народу. Я бродила в толпе, глядя, как люди едят, громко смеются или испытывают удачу на призовых аттракционах. Потом я заметила, что многие направляются в дальнюю часть парка – к потрепанному красному шатру.

Я потихоньку примкнула к большой шумной группе рядом с входом в шатер. Судя по маленькой скромной табличке, это было именно то, ради чего я пришла. «Электрика». Люди в толпе с нетерпением поглядывали на часы в центре парка.

Когда минутная стрелка приблизилась к двенадцати, все разом притихли. А потом – ровно с двенадцатым ударом часов – полог шатра распахнулся. Вышел мужчина: средних лет, благообразной наружности, сразу располагавшей к доверию, – и поднялся на небольшой деревянный помост перед входом. Самый обыкновенный. Некрасивый, неброский. Без шляпы-цилиндра и ослепительной белозубой улыбки. Лысый, в изрядно поношенном костюме, сутулый, с усталым, будто помятым лицом, как у многих мужчин среди зрителей. Он откашлялся, прочищая горло, и обвел взглядом толпу у шатра. Взгляд у него был тяжелым, серьезным, но вполне добродушным.

– Настало время потрясений, время неопределенности, – заговорил он. – Мир меняется на глазах. Почва выбита из-под ног. Смерть поджидает за каждым углом. Страх и отчаяние поселяются в каждом доме. – По толпе пробежал шепот одобрения. Все были согласны со сказанным. Я обняла себя за плечи, чтобы хоть немного согреться. – Но есть реальная возможность этого избежать, – продолжал человек на помосте. Он поднял вверх указательный палец. – Опередить время, обмануть саму смерть.

Он вытащил из-за помоста какой-то круглый предмет, завернутый в бархатное покрывало. Вздохнул, словно вдруг обессилев.

– Я держу в руках вещь, крайне редкую в наши бездушные, рациональные времена. Это волшебная вещь. В ней сочетается лучшее от обоих миров… старого мира и нового. Ее разработали ученые из Нью-Йорка. В ней древние силы Земли соединены с человеческим гением. Давайте посмотрим.

Он развернул покрывало так осторожно, словно боялся обжечься, и явил зрителям стеклянный шар, который пульсировал светом. Толпа тихо ахнула. У меня перехватило дыхание. Казалось, что там, за стеклом, заключена молния. Как будто кто-то ее поймал и запер в круглом аквариуме.

– Электричество. Животворящая субстанция, что лежит в сердце Вселенной. Благодаря электричеству бьются наши сердца. Ибо мы – электрические создания. Любой, даже самый рациональный ученый вам подтвердит. – Он на секунду задумался, облизнул губы. Его плечи сгорбились, словно под тяжестью мира. – Вы спросите, почему я собрал вас в столь поздний час? Почему в полночь? Потому что полночь – непроницаемый миг во времени. Да. – Он кивнул, будто в ответ своим мыслям. – Время имеет значение. Время имеет значение. В природном календаре полночь – вздох между ночью и днем. Лишь в этот час ни лучи солнца, ни притяжение луны не помешают естественному течению электрических токов.

Он обвел взглядом толпу, вытер пот со лба рукавом и поставил светящийся шар на специальную подставку рядом с платформой.

– Прикоснитесь к ней – самой мощной субстанции на Земле, но заключенной в стекло, чтобы она вас не убила – на пять секунд, и она излечит все ваши болезни. Если у вас ноет спина или колено «стреляет» в дождь… вы мгновенно почувствуете облегчение. Если вы прикоснетесь к шару на десять секунд, это омолодит ваш организм. На минуту – и вполне возможно, вы проживете гораздо дольше, чем отпущено человеку. Леди и джентльмены, я уверен, что это устройство способно продлить жизнь настолько, что она будет вечной.

Он сделал паузу и снова обвел взглядом зрителей.

Выглядел он измученным и усталым.

– Такая возможность бывает раз в жизни, и я посвятил свою жизнь тому, чтобы рассказать о ней как можно большему числу людей. Я езжу по миру, чтобы озарить каждый его уголок светом надежды. Сбросить тиранию смерти возможно. Здесь и сейчас я говорю это вам. Мы пробудем здесь еще месяц, и я предлагаю вам шанс на бессмертие. Взамен я прошу небольшое пожертвование: окупить транспортные расходы для меня и моих ассистентов, чтобы мы могли посетить еще больше городов и просветить еще больше людей. Вопрос в том, готовы ли вы заплатить десять долларов за то, что вообще не имеет цены?

Люди уже выстраивались в очередь перед входом в шатер. Мне показалось, профессор собирался продолжить речь, но, взглянув на немалую очередь, оборвал себя на полуслове, спустился с помоста и скрылся в шатре.

По толпе пробежал гул голосов. Те, кто еще не встал в очередь, потихонечку расходились. Кто-то остался просто из любопытства: посмотреть, что будет дальше. Мужчина, стоявший рядом со мной, пробормотал, что это бред, и пошел прочь.

Но мне буквально до дрожи хотелось туда, в шатер.

Допишу позже. К нам кто-то пришел.

В тот же день, позже

Я вышла на улицу, к черепашьему пруду. Бизи тоже пришла: сидит рядом со мной и играет в пыли. Она так жутко кашляет, что мне приходится то и дело откладывать ручку и бить ее по спине, чтобы помочь ей прокашляться. Как же я ненавижу эти сгустки пыли, которые Бизи выкашливает из легких! Я и не знала, что во мне может быть столько ненависти. (Бизи вечно в пыли с головы до ног. Пыль в волосах, на руках и ногах. Эту пыль не сотрешь и не смоешь, от нее никуда не деться, она – повсюду.)

Доктор из Красного Креста говорит: да, это все из-за пыли. И советует плотнее завешивать окна.

К нам заходила Лайла. Вот уж сюрприз так сюрприз.

Раньше она никогда не приходила на ферму.

– Хотела проверить, как у вас дела, – сказала она с улыбкой, когда я вышла встретить ее во дворе. – Убедиться, что у вас все хорошо.

– У нас все хорошо, спасибо.

Мне было приятно, что она за нас переживает, но потом я заметила, что она смотрит не на меня, а куда-то поверх моего плеча. Я все поняла и почувствовала себя дурочкой.

– Хочешь поговорить с Эллисом? – спросила я.

У нее загорелись глаза. Я подумала: «Как у нее получается не потеть на такой-то жаре?»

– Сейчас я его позову.

Да, я видела Лайлу насквозь, и все равно испытывала к ней симпатию. Но когда я обернулась, оказалось, что Эллис уже нас увидел и сам идет к нам, вытряхивая из волос пыль и солому.

Мы стояли втроем и болтали о пустяках и о серьезных вещах, о которых мне страшно писать. Эллис ни разу не посмотрел на меня, хотя я пыталась поймать его взгляд. При первой удобной возможности я оставила их вдвоем, якобы вспомнив, что у меня есть дела.

И вот я сижу у пруда вместе с Галапагосой и Бизи, которая возит по пыли свою единственную куклу, страшненькую и безглазую.

– Лайла пытается его у тебя украсть, – только что выдала мне она.

– Бизи, малышка, он не моя собственность. Нельзя украсть то, что тебе не принадлежит.

Перед тем как продолжить писать, я долго сидела, глядя на высохшие луга, и пыталась себя убедить, что я люблю эту землю сильнее, чем Эллиса.

В любом случае мне было о чем подумать.

Лайла принесла тревожные новости.

Она сказала, что буквально на днях видела, как двое мужчин на улице пожали друг другу руки, и их так сильно ударило статическим электричеством, что практически сбило с ног.

Еще Лайла сказала… Я пишу, и меня пробирает дрожь. Мужчину, который ходил в нашу церковь, два дня назад обнаружили мертвым под толщей пыли. Буря застала его по дороге в Уичито, он бросил машину и попытался спастись, убежать в безопасное место. Его погребло заживо.

24 июня 1934 года

На этой неделе не проходило и дня, чтобы не было пыльной бури. Вот и сейчас мы сидим в гостиной, надев маски, выданные Красным Крестом, и молимся, чтобы ветер стих. Шкипер не пожелал войти внутрь. Он носится у пруда, пытается загнать Галапагосу в ее маленький домик. Каждый раз мама твердит, что надо забрать черепаху в дом, но Галапагосе с ее толстым панцирем – теперь покрытым плотной коркой пыли – не страшна никакая буря.

Сегодня утром, когда унялся пыльный вихрь, мама послала меня к Чилтонам – справиться, все ли у них хорошо. Местами пыли нанесло по колено, и когда я шла через луг, разделяющий наши участки, у меня было ощущение, будто я бреду по глубокому снегу.

Я сразу поняла: что-то не так. Может быть, из-за странной тишины. Или из-за того, что в такой сумрачный день ни в одном из окон не горел свет. Или, может быть, я почувствовала их отсутствие.

Я поднялась на крыльцо. Каждый мой шаг отдавался жутковатым эхом. Я постучала. Не дождавшись ответа, открыла дверь и позвала хозяев, заглянув в дом. Снова никто не ответил. Я вошла в прихожую. На полу были разбросаны какие-то вещи. Вроде бы ничего не пропало на первый взгляд. Как будто Чилтоны спешно покинули дом, сшибая все на своем пути. Бросили все и без оглядки сбежали отсюда.

Я их знала с рождения. Сколько я себя помню, мы всегда были соседями.

На обратном пути мне прямо под ноги выскочил заяц, и я чуть не вскрикнула от испуга. Мое сердце бешено колотилось. Мне не хотелось идти домой, говорить с мамой, видеть ее печальные глаза, и я свернула к амбару, где жил Эллис.

Погруженная в свои невеселые мысли, я ворвалась к нему без стука. Подняла голову и застыла.

У него была Лайла. Они стояли совсем близко друг к другу, о чем-то шептались и что-то рассматривали на комоде. Они оба резко обернулись ко мне и посмотрели так странно… Словно у них тут какой-то секрет. Словно я им помешала.

– Извините, – пробормотала я, чуть не сгорев от стыда, развернулась и убежала. Всю дорогу до дома я чувствовала на себе взгляд Эллиса.

Мама приняла новость стоически. Она не сказала ни слова.

– Мама, разве ты не беспокоишься о Бизи? – спросила я сдавленным шепотом. Страх встал комом в горле. По спине пробежал холодок. Это запретная тема. Мы с мамой ее не касаемся в разговорах, но слышим отовсюду: детям приходится хуже всего. – Может, нам тоже стоит уехать?

На запад или на восток, на юг или на север – не важно куда. Главное, чтобы отсюда.

Мама сидела, прижав кончики пальцев к губам и рассеянно глядя в окно. Я пыталась поймать ее взгляд, но она на меня не смотрела. Она превратилась в каменное изваяние.

Я смотрела на маму и думала о Чилтонах, которым хватило смелости себя спасти. Что же касается тех, кто остался, я уже не сомневаюсь, что нас всех перетрет в пыль и развеет по ветру, и ничего не останется. Ничего. Сначала не выдержат самые маленькие и слабые, а потом – все остальные.

27 июня 1934 года

Я все грешу, и грешу, и никак не могу прекратить.

Каждую ночь – одно и то же.

Я ложусь в постель и честно пытаюсь заснуть, но от жары мне не спится. Иногда мне начинает казаться, что я действительно слышу музыку, гремящую в «Шурум-буруме», и мои ноги сами отбрасывают одеяло и встают на пол, словно я – марионетка, подвешенная на нитях лунного света. Я одеваюсь, выхожу из дома под звездное небо и иду в город с единственной мыслью в голове: мне нужно снова увидеть «Электрику».

Я наблюдаю, как люди заходят в шатер. Люди, которые пользуются возможностью. Люди, у которых есть лишние деньги, или нет лишних, но они слишком беспечны и не умеют беречь те, что есть, или они так отчаялись, что им уже все равно.

Я сама толком не знаю, почему мне так нужно каждую ночь видеть этих людей. Может быть, все дело в том странном чувстве, что каждый день потихонечку отнимает какую-то часть меня. Эти ночные походы в город, когда я знаю, что увижу людей, выходящих из профессорского шатра и говорящих о своем исцелении, рождают во мне ощущение, словно я от чего-то спаслась. Вырвалась из своих собственных тесных рамок.

Я знаю, что никогда не побываю в Англии или в Китае, никогда не получу Эллиса и никогда не стану богатой. Но я хочу подержаться за этот шар с заключенной в нем молнией. Я тоже хочу настоящей жизни, и если нельзя воспользоваться возможностью, то можно хотя бы постоять рядом.

Сегодня утром перед самым рассветом меня разбудил странный стук. Это Эллис кидал камешки мне в окно.

Я открыла окно и спросила:

– Ты чего?

Конечно, у меня мелькнула мысль, что он пришел признаться мне в тайной любви.

Он встал подбоченясь, словно хотел показаться мне во всей красе.

– Я достал деньги, – сказал он будничным тоном, потом развернулся и пошел прочь.

28 июня 1934 года

Вчера я – голодная, невыспавшаяся, с ввалившимися глазами – стирала одежду. Мы теперь редко стираем белье, а грязную воду выливаем на грядки. Так вот, пока я стирала, приходил человек и забрал нашу последнюю корову, которая так отощала, что уже не давала молока. Не хочу даже думать о том, что он с ней сделает.

Ближе к вечеру Эллис перехватил меня на крыльце и вручил пачку зеленых банкнот, свеженьких и хрустящих.

Сначала я просто оцепенела, потом спросила:

– Где ты их взял?

– Какая разница?

Я попыталась вернуть ему деньги.

– Если ты их украл, я…

Он покачал головой.

– Я их не украл. Хорошо же ты обо мне думаешь!

Я ждала объяснений. И Эллис знал, что от меня не отделаешься так просто.

– Куда ты бегаешь по ночам? – вдруг спросил он. – Открой мне свой секрет, и я открою тебе свой.

– Какой секрет? Ты о чем?

Я засунула деньги в карман передника и как ни в чем не бывало продолжила подметать.

– Я тебя видел, Кэти. Видел, как ты вернулась почти на рассвете.

Я почувствовала, что краснею, и еще крепче сжала метлу.

– Ты с кем-то встречаешься? У тебя есть парень? – спросил он.

Я пыталась разглядеть у него на лице хоть какие-то признаки ревности, но он просто хмурился. Как мог бы хмуриться старший брат. Собственно, он и есть мой старший брат, разве что не родной.

– Конечно, нет.

Разговор зашел в тупик.

Я знала, что Эллис меня не поймет. Фыркнет и скажет, что я маюсь дурью. Но я знала и то, что он никогда не возьмет деньги назад. Да и что я теряю? Почему меня должно волновать, что обо мне подумает Эллис?

– Если хочешь, пойдем со мной, – сказала я неожиданно для себя. В конце концов, теперь я его должница. – Сегодня. В одиннадцать вечера.

Эллис резко выдохнул сквозь сжатые зубы, заложил руки за голову и улыбнулся. Сейчас я сижу на кровати, смотрю в окно на восходящую луну и жду, когда придет время.

29 июня, рано утром

Я могла бы и догадаться. Сегодня ночью, когда я вышла во двор, там стояла такая темень, что я едва не прошла мимо амбара Эллиса… Ночи уже давно не бывают такими темными.

Я была слишком взволнована и почти ничего вокруг не замечала. Я нащупала дверь, на цыпочках проскользнула внутрь и, встав на колени рядом с кроватью Эллиса, потрясла его за плечо, чтобы разбудить.

– Кэти, – прошептал он, открывая глаза.

– Ты идешь или нет? – У меня перехватило дыхание и голос сорвался. Мы с ним одни, он так близко… Я отодвинулась чуть дальше. Меня бросило в жар. Его комната – и весь мир вокруг, – все превратилось в раскаленную духовку.

Он тряхнул головой, прогоняя остатки сна, сел на постели и включил лампу на тумбочке.

– Отвернись, – сказал он, и я отвернулась к стене, пока он одевался.

Тусклый свет лампы выхватил из темноты очертания мебели и немногочисленные личные вещи Эллиса. Я никогда не захожу в его комнату, но теперь знаю, что лежит у него на комоде. Фотография в рамке: я, Бизи и мама. Книжка, которую я дала ему почитать, но он ее даже не открывал. Браслет, который я сплела ему из соломы давным-давно. Вот что рассматривал Эллис в тот день вместе с Лайлой Перл. Вот на что я смотрела, когда вдруг услышала звук снаружи. Сначала я подумала, что это мама, и мне стало дурно при мысли, что она застанет нас вдвоем. Но звук был слишком быстрым и легким. Такой странный и непривычный, до боли знакомый. Мы с Эллисом растерянно переглянулись.

Я подошла к двери, вгляделась в темноту и не смогла сдержать радостный крик.

Сижу и думаю, как обо всем написать. Слова теснятся в голове, но какие-то бледные, неподходящие. Мыслей так много, а слов не хватает.

В мгновение ока мы оба выскочили из амбара и застыли, подняв руки к небу. Все сразу встало на свои места: слишком темная ночь, отсутствие луны – это тучи закрыли небо. Мы стояли, в изумлении глядя на этот клубящийся сумрак. Будь это не тучи, а сказочные драконы, мы были бы потрясены ничуть не меньше. Широко открыв рты, мы пили льющийся с неба дождь.

Дождь лил все сильнее, и я думала лишь об одном: «Только не прекращайся! Пожалуйста, не прекращайся!» Земля у нас под ногами впитывала воду, как губка.

Электрический треск пробежал вдоль забора. Вдалеке сверкнула молния, прогрохотал гром. Мы с Эллисом нырнули обратно в амбар и встали, привалившись к стене. Он вцепился в мой локоть. Его рука как-то странно дрожала. Я удивилась: с чего бы?

– Не трясись, – сказала я.

Эллис рассмеялся, словно это была самая бредовая просьба на свете. Собственно, так и было.

– Я волнуюсь, – сказал он.

«Это всего лишь гроза, и она далеко», – подумала я. Но потом он взял меня за талию. Из-под его пальцев посыпались искры.

Я попробую записать все подробно и четко. Видит бог, я уже тысячу раз мысленно переживала эти мгновения, чтобы ничего не забыть. Эллис положил руки мне на плечи и развернул лицом к себе. Но даже тогда я подумала, что это какое-то недоразумение и я все неправильно поняла. Все получалось как-то уж слишком глупо. Комната словно уменьшилась в размерах, мне вдруг стало трудно дышать. Я была не уверена до конца, пока его губы не обожгли мою щеку. Сначала щеку – неловко, у самого уха. А потом Эллис поцеловал меня в губы.

– Прости, малявка, – прошептал он, хотя в этом не было никакого смысла, потому что он поцеловал меня снова.

Он чуть отстранился, не сводя с меня глаз. Я смотрела куда угодно, только не на него, но чувствовала на себе его пристальный взгляд. Так мы и стояли, почти вплотную друг к другу, пока снаружи, со стороны дома не донесся звук, похожий то ли на кашель, то ли на судорожный шумный вдох. Эллис вскинул голову, прислушался и прошептал:

– Надо идти.

Он взял меня за руку и вывел под дождь. В доме зажегся свет, и на крыльцо вышли мама и Бизи. Бизи тут же спустилась во двор и принялась бегать кругами и прыгать от радости под тугими струями дождя. Мама подбежала ко мне и обняла за шею. Ее глаза сияли, она вся как будто помолодела – я в жизни не видела маму такой счастливой.

– Дождь! – прошептала она.

Вскоре ливень затих, осталась лишь мелкая морось. Мы подставляли руки под почти невидимые капли, не желая верить, что все закончилось, но дождь и вправду прошел.

И все-таки мы улыбались, хотя меня и трясло после всего, что случилось.

– Видите? – сказала мама. – Надо не терять веру. Все будет хорошо.

Мы подождали еще немного – не пойдет ли дождь снова, – потом нехотя побрели спать. Мы с мамой и Бизи – в дом, Эллис – в амбар. Я не сумела заставить себя оглянуться.

Я только что проснулась. На небе – ни облачка. Вчера, когда я ложилась спать, у меня в голове крутились три мысли, долго не дававшие мне уснуть.

Почему он так сделал?

Не жалеет ли он о сделанном?

Повторится ли это снова?

30 июня 1934 года

Утром я спустилась вниз и услышала, как во дворе кто-то кричит. Даже не кричит, а пронзительно воет. Сначала я подумала, что это какой-то зверь.

В замешательстве я выбежала из дома и увидела Бизи. Она в ужасе смотрела себе под ноги, а рядом с ней на коленях стояла мама.

И только потом я увидела Шкипера. Он лежал мертвым в грязи.

Мама делала что-то странное и непонятное. Склонившись над Шкипером, она приставила нож к его груди.

– Мама, не надо! Не надо! – умоляла Бизи, но мама не обращала внимания на ее крики. Меня поразило мамино лицо: суровое и печальное, полное мрачной решимости.

Я подошла к Бизи и закрыла ей глаза ладонями. Потому что я все поняла. Я поняла, почему надо так поступить с нашим любимым Шкипером, как бы это ни было страшно и больно.

Нам надо знать наверняка, от чего он умер.

Но, конечно, мы знали и так. Знали еще до того, как мама вспорола грудь Шкипера, и из разреза потекла не кровь, а какая-то темная жижа.

Его легкие были забиты пылью.

Все это время он медленно задыхался.

Из сарая выбежал Эллис и застыл, словно в трансе. Бизи вырвалась у меня из рук и помчалась к пруду – прямо к Галапагосе, которая наблюдала за нами, вытянув шею. Бизи принялась кидать в нее камни.

– Лучше бы ты умерла! – закричала она. – Ты, а не он!

Галапагоса зашипела и спрятала голову в панцирь. Я подхватила Бизи на руки и унесла в дом. Всю дорогу она брыкалась, кричала и кашляла.

2 июля 1934 года

Шкипер умер позавчера. Уже третий день в доме царят печаль и уныние. Бизи почти не выходит из своей комнаты и одевается во все черное. Ее бледное, убитое горем личико прячется под полами маминой черной шляпы, в которой та ходит в церковь. Не то чтобы мы все не скорбим по Шкиперу, просто нам больно смотреть, как по нему скорбит Бизи.

Все эти дни я только и думаю, что о «Шурум-буруме». Пытаюсь смириться с мыслью, пришедшей мне в голову в тот момент, когда я увидела мертвого Шкипера и поняла, что мне теперь надо сделать.

Случай остаться наедине с Эллисом выдался только сегодня утром. Мне хотелось побыть одной, я нашла тихое местечко в сарайчике, чтобы укрыться от всех и спокойно подумать. Но Эллис, наверное, видел, как я туда заходила, и увязался за мной.

Я даже не обернулась, когда он вошел.

Он сел рядом со мной и зажал руки между коленями.

Несмотря на то что между нами произошло, я не испытывала неловкости в его присутствии. Наверное, потому, что Эллис всегда умел слушать мое молчание. С самого детства. Он был единственным человеком в моем окружении, рядом с которым можно просто молчать и не бояться, что это его как-то заденет. Но я все-таки заговорила. Потому что мне нужно было спросить.

– Думаешь, в легких у Бизи такой же ужас?

– Конечно, нет. – Он покачал головой.

Я вгляделась в его лицо. Я знала, что это ложь. И он знал, что я знаю. Он долго молчал, потом посмотрел на меня и быстро отвел взгляд.

– Зря я так сделал. Когда тебя поцеловал, – сказал он. – Наверное, это из-за дождя. Я был сам не свой.

Я кивнула притворно небрежно.

– Я знаю. Я тоже была сама не своя.

– Ты мне как сестра.

– Я знаю. А ты мне как брат, – солгала я.

Мне не хотелось, чтобы он чувствовал себя виноватым. И не хотелось чувствовать себя дурой.

Он пристально смотрел на меня, словно пытался прочесть мои мысли. Потом встал на колени, собираясь подняться и, наверное, уйти. Я отвернулась, чтобы он не увидел мои глаза и не понял, как сильно меня задели его слова.

– Я поклялся себе, что все-таки наберусь смелости и скажу тебе правду.

– Да. – Я кивнула, внутренне сжавшись.

Эллис помедлил, почти поднялся на ноги, но сел на место. А потом он опять сделал странную вещь, которая никак не укладывалась у меня в голове. Он положил руки мне на бедра – как-то совсем не по-братски, – наклонился ко мне, посмотрел неуверенно, но с надеждой, и снова поцеловал прямо в губы. Я замерла, не зная, что делать. А потом он сказал… Даже теперь, когда я вспоминаю об этом, кровь стучит у меня в висках, и сердце колотится как сумасшедшее.

– Я так люблю тебя, Кэти, – прошептал он, и его руки скользнули вверх, сжали мою талию. – Уже очень давно. Вот она, правда.

Сама того не желая, я словно окаменела. Превратилась в статую, как мама. Эллис весь как-то сник, отстранился и с горечью посмотрел на меня.

– Но мои чувства к тебе не взаимны, – тихо проговорил он.

Я медленно положила руки ему на грудь, потом провела ладонями по плечам, стараясь прочувствовать это мгновение, когда то, что было нельзя, вдруг стало можно.

Эллис нервно рассмеялся.

Мы целовались так долго, что у меня заболели губы, и мне хотелось лишь одного: чтобы они разболелись еще сильнее.

Прошел уже час, но я вижу в зеркале, что мои губы до сих пор красные от поцелуев.

5 июля 1934 года

Даже буквы в словах, которые я пытаюсь писать, дрожат сладкой дрожью: каждое «о» напоминает мне родинку у него под глазом, каждое «е» – изгиб его несимметричных ключиц (одна была сломана еще до того, как он оказался у нас), каждое «с» – его улыбку в перерывах между поцелуями, улыбку, в которой смешаны радость и горькое, отчаянное желание получить еще больше. Сколько бы мы ни целовались, ему все мало.

В перерывах между поцелуями мы собираем нашу историю воедино.

Он говорит, по мне было никак не заметно, что я питаю к нему что-то большее, чем обычная сестринская симпатия.

– У тебя все написано на лице, – сказал он, положив голову мне на плечо. – Все твои мысли, все твои желания. Я пытался увидеть хоть что-то, но не видел вообще ничего. Я и не знал, Кэти, что ты умеешь хранить секреты.

Меня никогда еще не обвиняли в стоической сдержанности.

– Честное слово, я всегда думал, что ты видишь во мне только брата, – продолжал он.

– Не только брата, – возразила я, целуя его в уголок рта.

После того разговора уже несколько раз и вчера, и сегодня мы с ним как бы случайно встречались на дальнем конце двора, в потайном тенистом уголке, где можно спрятаться от жары и от мамы.

По ночам мама спит в кресле в гостиной. После смерти Шкипера она страдает бессонницей и полночи сидит у окна, глядя в ночь, пока ее не одолевает тревожная дрема. Но когда-нибудь она вернется в свою комнату наверху. И вот тогда я смогу потихоньку выскользнуть из дома и пойти в город с деньгами в кармане. Думаю, ждать осталось недолго.

6 июля 1934 года

Вчера, занимаясь делами на ферме, мы старались держаться поближе друг к другу, а когда пришло время обеда и Эллис ушел в свой амбар, я увязалась за ним, грызя ногти. Он ждал меня сразу за дверью.

Он взял влажный платок и стер пыль с моих губ. Зачерпнул вазелина на палец и намазал мне под носом, где кожа высохла и покраснела.

Я сказала ему, что люблю его больше жизни, твердила как заклинание: «Люблю, люблю», – и с каждым разом он обнимал меня все крепче и крепче, и с каждым разом вкус этих слов становился все слаще и слаще.

Я отдала ему свой подарок: круглый белый камушек, который нашла тем же утром. (В Ханаане непросто добыть подарок, если хочешь порадовать человека.) Он запустил руку под кровать, смахнул пыль и поднял две половицы.

– У меня там тайник, – объяснил он.

Он вынул из ямки под полом маленькую деревянную коробку, открыл крышку и положил камушек внутрь. В коробке лежали – я видела – две монетки по двадцать пять центов и сломанные карманные часы, его единственное богатство, с которым он прибыл в Ханаан.

– Я там прячу свои сокровища, – пошутил он. – В том числе и мои грандиозные сбережения. Вернее, то, что от них осталось. А теперь еще и все мои любимые камушки.

– От кого ты их прячешь? – спросила я удивленно.

Эллис сосредоточенно смотрел на коробку.

– Наверное, старая привычка. Из прошлой жизни. Просто мне нравится знать, что они лежат там, где их никто, кроме меня, не найдет. Так мне спокойнее.

Я чувствовала себя виноватой, глядя на почти пустую коробку. Все свои сбережения он отдал мне. Что ему теперь прятать?

Эллис не знает о моих планах. Когда мы вместе, я отдаю ему всю себя, раскрываюсь перед ним почти до конца. Но «Электрику» я держу при себе. Мне страшно представить, как он будет смотреть на меня, если узнает.

7 июля 1934 года

Вчера вечером мама ушла спать к себе в комнату. Я смотрела, как она поднимается по лестнице, и мое сердце бешено билось в груди.

Ближе к одиннадцати я на цыпочках прокралась в комнату Бизи, подняла ее с постели, одела и на руках вынесла из дома. К счастью, она была сонной и квелой и не задавала вопросов. Я посадила ее за спину и прокралась мимо амбара Эллиса.

В «Шурум-буруме» было еще больше народу, чем в прошлый раз, если такое вообще возможно. Когда мы вошли, я заметила слева от входа деревянный фургон, которого не было раньше. Надписи на фургоне обещали различные чудеса и диковины: живую русалку, человека-волка и женщину с самыми длинными на свете ногтями. Где-то в глубине парка начинались поросячьи бега: мы слышали, как кричал зазывала. Карусель кружилась, сверкая огнями.

– Зачем мы здесь, Кэти? – прошептала Бизи мне на ухо, обхватив меня за шею двумя руками.

– Мы здесь, потому что так надо, – ответила я.

Настроение толпы у шатра профессора Сперо было совсем не таким, как в ту, первую ночь. Восторженный гул сменился глухой тишиной, в тяжелых взглядах собравшихся сквозила отчаянная решимость. Я взяла Бизи за руку, и мы встали в очередь.

Внутри все оказалось совсем не так, как мне представлялось. Помощник профессора стоял у входа, принимал «пожертвования» посетителей. В центре шатра стоял стол, на столе – электрический шар. Профессор Сперо сидел за столом, второй стул был придвинут с другой стороны. Посетители садились на этот стул, профессор брал их за руки и бережно прижимал ладони к стеклянному шару на то количество времени, за которое они заплатили. Когда подошла наша очередь, я усадила Бизи на стул. Профессор улыбнулся усталой улыбкой. Когда он взял Бизи за руки, меня пробила нервная дрожь.

Я стала молиться, хотя уже давно не молюсь.

Я смотрела, как Бизи отбирает мой шанс жить вечно.

– Как ты себя чувствуешь? Тебе лучше? – спросила я пару минут спустя, когда мы вышли на воздух.

К моему облегчению, Бизи кивнула, вся раскрасневшаяся от волнения (ее щечки уже давно не заливались румянцем, и я приняла это за добрый знак).

– Кажется, да, – проговорила она, затаив дыхание. – Мне уже лучше. Почти совсем хорошо.

Она вдруг замолчала, пристально глядя куда-то в сторону. Проследив за ее взглядом, я увидела Эллиса. Он стоял под большими часами и смотрел прямо на нас.

Разговор состоялся на полпути к дому. До этого Эллис не произнес ни слова, а я была слишком гордой, чтобы спрашивать первой, но в какой-то момент слова вырвались сами:

– Что не так?

Он лишь угрюмо взглянул на меня, всем своим видом давая понять, что ему незачем отвечать, потому что и так все понятно, и еще крепче прижал к бокам ножки Бизи, сидевшей у него за спиной и обнимавшей его за шею.

– Я не умею читать по бровям, – сказала я.

Он остановился, открыл было рот, чтобы что-то сказать, но передумал и зашагал дальше. Однако уже через пару минут все-таки высказал:

– Ты же не думаешь, что я буду рад, что ты потратила мои деньги на такое… такое…

Он посмотрел на меня и тут же отвел взгляд. Как будто каждое слово давалось ему тяжело.

– На такое что?

Он ничего не ответил.

– Я отдам тебе деньги.

Он резко остановился и обернулся ко мне.

– Во-первых, у тебя нет столько денег, и во-вторых, мне не нужны деньги, Кэти. Я бы дал тебе больше, если бы мог. Я бы отдал тебе все свои сбережения. Но ты их выбросила на ветер. Я копил эти деньги больше года! А ты их потратила на какого-то шарлатана. На аттракцион для идиотов.

У меня снова все похолодело внутри. Я себя чувствовала одновременно и правой, и неправой.

– Бизи говорит, что ей лучше, – сказала я. – Теперь она вылечится.

– В жизни не слышал такого бреда.

– Это наука! – Мои щеки горели от унижения.

– Это обман.

– Ты считаешь себя самым умным, Эллис, но ты вообще ничего не знаешь. Ты не прочел до конца ни одной книжки.

Он на секунду приостановился, его лицо посуровело.

– Как бы там ни было, я здравомыслящий человек.

Я не стала ничего говорить. Чем я могла защищаться? У меня не было никаких доводов в пользу того, что «Электрика» – не обман, кроме собственного отчаянного желания, чтобы все было правдой.

– И ты втянула в свои бредни Бизи, – продолжал он. – Вот что самое страшное. Ты дала ей ложную надежду.

– Изначально это было не для нее, – огрызнулась я.

Он задумчиво прикусил нижнюю губу, посмотрел на меня печальными глазами и покачал головой.

Больше мы не сказали друг другу ни слова. Всю дорогу до дома Бизи спала у него на плечах, сладко посапывая. Уже у нас во дворе, перед дверью амбара Эллиса, мы замедлили шаг и замешкались в темноте, глядя друг другу в глаза.

Элли отпустил ножку Бизи и вдруг взял меня за руку, как будто мы делали так сотню раз.

– Кэти… – прошептал он. Но я быстро вырвала руку, потянулась к Бизи у него на спине и взяла ее на руки. Она не проснулась. Ее голова тяжело легла мне на плечо.

– А вдруг ей станет лучше? – сказала я. – Вдруг это окажется правдой? Я должна была попытаться, Эллис. Я не знаю, что еще можно сделать.

Это был мой шаг к примирению. Я не собиралась перед ним извиняться. Эллис больше не злился. Он угрюмо смотрел себе под ноги.

– Теперь ты знаешь мою тайну, – тихо проговорила я. Мне хотелось преодолеть нашу размолвку, стереть злость и обиду, возникшую между нами. – И должен открыть мне свою. Так будет по-честному. Помнишь, мы договаривались?

Эллис покачал головой и невесело рассмеялся, почему-то смутившись.

– Что? – настороженно спросила я, уже не уверенная, что мне хочется это знать.

Он не смотрел на меня, когда заговорил:

– Лайла хотела, чтобы я накопил денег и купил ей кольцо. Вот такие дела.

Меня как будто окатили ушатом холодной воды, внутри все сжалось и заледенело.

– Ну, может быть, она за тебя выйдет и без кольца, – проговорила я тусклым голосом. – Попробуй ей предложить.

Он опять потянулся к моей руке.

– Кэти, ты спятила? Она знает о моих чувствах к тебе. Помнишь, ты к нам вломилась? Вот тогда она и догадалась. С Лайлой все кончено.

Я отодрала щепку от деревянной стены амбара, почти не дыша.

– Но она тебе нравится.

– Она хорошая. Лайла очень хорошая. – Он шумно выдохнул воздух и с досадой тряхнул головой. – Но я люблю тебя, Кэти. В сердце нет места для двоих.

Я боялась взглянуть на него. Столько чувств одновременно всколыхнулось во мне.

– Посмотри на меня, – попросил он.

Я не хотела смотреть на него, но все-таки посмотрела.

Прямо ему в глаза.

– Ты уедешь со мной? – спросила я. – Если ты прав насчет «Электрики»… если Бизи не станет лучше…

Даже зная, как сильно он любит Ханаан – он всегда говорил, что обрел здесь свой дом и для него это лучшее место на свете, – все равно я ждала, что он скажет «да». Я видела, как отчаянно ему хочется прикоснуться ко мне, сократить расстояние между нами, отринуть все, что нас разделяет. Но его нерешительность меня пугала. Он казался встревоженным и смущенным.

– Пыль – это беда, – наконец проговорил он. – Я знаю, но… Кто поручится, что где-то еще будет лучше? Везде свои трудности. Нигде нет работы. Люди нас ненавидят. Потому что мы нищие, потому что для них мы отребье, мы отнимаем их хлеб, соглашаясь работать за сущие гроши. Кроме того, где нам жить? Про свой дом речи нет. Хорошо, если будет хоть крыша над головой. Ни в Нью-Йорке, ни в Сан-Франциско Бизи не будет лучше. Ни капельки. Здесь люди хотя бы поддерживают друг друга. А там нас никто не поддержит. – Я хотела ему возразить, хотела сказать, что мы обязательно что-то придумаем, но он продолжал: – И потом, я думаю о себе тоже. Я не хочу жить среди незнакомых людей. Я уже был бездомным и безымянным, и никому не нужным. Больше как-то не хочется. Мне невыносима сама мысль о том, чтобы покинуть Ханаан. Только здесь я и начал жить по-настоящему. У меня появилась уверенность в завтрашнем дне. Если мне снова придется начинать все сначала, боюсь, я просто не выдержу.

– Ты сейчас говоришь точно как мама.

– Я с ней согласен. – Он надолго задумался, то ли подбирая слова, то ли решая, стоит ли продолжать. – И знаешь, Кэти, при всех твоих разговорах о том, чтобы уехать, на самом деле тебе не хочется никуда уезжать. Ты привязана к этому месту еще крепче, чем я. Здесь твой дом, и, если ты его бросишь, тебе будет больно. Больнее, чем ты думаешь.

Все мои пылкие возражения встали комом в горле.

– Я просто хочу, чтобы Бизи было хорошо, – прошептала я еле слышно.

Я слушала его хриплое, сбивчивое дыхание.

– Я тоже, – сказал он.

Я никак не могу заснуть. Все размышляю о том, что сказал Эллис. Неужели он прав, и я не такая уж храбрая, как мне казалось? Я всегда думала, что, если бы меня ничто не держало, я давно бы уехала посмотреть мир.

Если мне повезет, то волшебная сила «Электрики» вылечит Бизи, и мне не придется делать выбор.

11 июля 1934 года

Счастье, беспокойство и страх… Вот чем заполнены дни, и каждый следующий день не отличается от предыдущего. Мне так отчаянно хочется – постоянно, всегда – быть рядом с Эллисом, прикасаться к нему, пусть хоть мимоходом. Вот она, ниточка жизни, что пронизывает это мертвое место. Вчера ночью я долго не могла заснуть. Из-за того, что он был так близко, из-за переживаний за Бизи, из-за жары.

Сегодня мы получили письмо от Чилтонов, когда были в городе. (Успели вернуться до пыльной бури и целый вечер просидели дома.) Чилтоны сейчас в Сан-Франциско, ютятся в палаточном лагере для беженцев.

«В Сан-Франциско, – пишут они, – мы исчезаем».

В письме была страшная новость. Даже через столько недель после отъезда, даже уже надышавшись чистым воздухом, их младшая дочка, Лиззи, умерла от пылевой пневмонии.

17 июля 1934 года

Все так странно. Похоже по ощущениям на затишье перед пыльной бурей, что вот-вот разразится. Дом погружен в тишину. Эллис приносит продукты, помогает мне таскать лохани со стиркой до колодца и обратно, мы держимся за руки, и пока это все.

Во вторник у Бизи случился приступ, совершенно кошмарный. Только что все было нормально, и вдруг она в страхе кричит, зовет маму, говорит, что не может дышать. Приходил врач и вновь настоятельно призывал нас подумать об отъезде.

Мама бродит по дому как неприкаянная и подолгу стоит у окна, забросив почти все дела. Да и какие сейчас дела? Урожая нет и не будет, одежда вся истончилась и поизносилась, и теперь ее страшно стирать слишком часто, иначе она расползется в лохмотья. Вся работа по дому сводится к уборке пыли, и пыль есть всегда.

24 июля 1934 года

Я ничего не писала уже неделю. Бизи помнит про наш секрет, ходит за мной хвостом и шепчет, широко раскрыв глаза:

– Когда я поправлюсь?

Мама все видит, но думает, что Бизи просто кривляется, как всегда, и привлекает к себе внимание.

С каждым днем ее кашель становится вовсе не лучше, а только хуже. Я уже начинаю склоняться к мысли, что наш с ней секрет – совершенно не тот, о каком думает Бизи. Секрет в том, что я больше не верю, что «Электрика» ей поможет, и даже не знаю, вправду ли я в это верила изначально.

29 июля 1934 года

Вчера утром было так хорошо, солнечно и свежо. Как говорится, ничто не предвещало беды. Мы с мамой сидели на улице, наслаждаясь теплым солнышком и прохладным ветерком. Эллис качал воду из колодца, слушая радиотрансляцию бейсбольного матча. Бизи возилась неподалеку, рисуя палочками в пыли.

Мама сказала:

– Сегодня такой замечательный день. Я, пожалуй, пойду прогуляюсь.

Она подошла к Галапагосе, почесала ей шею, потом вышла за калитку и зашагала прочь по дороге. Я с беспокойством смотрела ей вслед. Это было совсем не похоже на маму: так вот взять и уйти, словно ее ничто не заботит.

Я твердила себе: «Надо встать и пойти подметать», – но никак не могла заставить себя подняться. Высоко в небе пролетела стайка дроздов. Странно, подумала я, обычно они не летают стаями. Но тут вдали показалась еще одна стая – густое огромное облако на горизонте. Я в растерянности посмотрела на Эллиса, он посмотрел на меня. Радио вдруг затрещало помехами и умолкло.

У меня внутри все оборвалось.

Птицы заполнили почти полнеба. Они летели в нашу сторону, слегка отклоняясь то влево, то вправо.

Когда я увидела клубы пыли, вставшие на горизонте, я сначала подумала – вопреки всякой логике, – что это горы. Что, может быть, воздух полностью очистился и теперь нам отсюда видна граница Колорадо.

Но горы росли, стремительно приближаясь. Мне стало дурно. На нас надвигалась даже не буря, а стена поднявшейся пыли.

Я увидела маму, всего на миг. Крошечная фигурка среди деревьев. Я крикнула ей, попыталась предупредить, но она меня не слышала. Она стояла спиной к надвигавшейся буре: еще не видела, еще не знала.

Ветер уже трепал мою юбку. Мы с Эллисом сорвались с места одновременно и бросились к Бизи. Я успела чуть раньше, подхватила ее под мышки, и мы все побежали к амбару Эллиса, потому что туда было ближе. Очередной порыв ветра ударил мне в спину, сбил меня с ног. Я подтолкнула Бизи к Эллису. Он схватил ее на бегу и крепко прижал к себе.

Мы ворвались в амбар, и в ту же секунду свет померк. Плотная пелена пыли закрыла солнце, и стало темно. Так темно, что на расстоянии в два шага было уже ничего не видно.

Мы забились в угол, тесно прижавшись друг к другу. Я закрыла рот и нос Бизи подолом юбки и сказала: «Не бойся, все будет хорошо». Эллис обхватил нас обеих двумя руками, словно мог защитить от пропыленного воздуха, обжигавшего горло и разъедавшего глаза.

Крыша над нами дрожала, стены стонали. Я знала, что они могли обвалиться в любую минуту и расплющить нас насмерть, если мы еще раньше не задохнемся от пыли, которую ветер задувал внутрь сквозь щели в стенах.

– Настал конец света! – завизжала Бизи, и это было так больно и страшно.

Так не должно быть, чтобы маленький и беззащитный ребенок переживал столько ужаса. Сквозь мою панику прорвалась ярость, бессильная ярость на бога, допустившего этот кошмар.

С каждой минутой буря лишь нарастала.

А потом снова стало светло, стремительно и внезапно, будто кто-то сорвал покров с солнца. Ветер стих. Мы медленно поднялись на ноги.

Я подошла к двери и осторожно выглянула наружу, чуть-чуть ее приоткрыв. Эллис встал у меня за спиной и прикоснулся к моей руке. Я тихо ахнула.

Мы вышли в какой-то другой, незнакомый мир. Словно ступили на поверхность Луны. Изгородей больше не было, пыль погребла их под собой. Маминого грузовичка больше не было, пыль погребла его под собой. Дом был на месте, но крыльцо скрылось под толщей пыли.

Мы стояли, щурясь на солнце, и ошеломленно смотрели на дорогу.

Одинокая фигурка, в пыли по пояс, брела в нашу сторону.

Мама возвращалась домой.

30 июля, три часа ночи

Опять мне не спится. Воздух пропитан электричеством, трескучие искры пробегают по изгороди за окном. Жутковатые, нездешние, голубоватые вспышки. Земля как будто гудит и дрожит под ногами, еще сильнее, чем во время бури.

Вчера вечером, когда я уже собиралась ложиться спать, ко мне постучалась мама. Она держала в руках небольшой сверток, обернутый тканью. Держала так бережно и осторожно, что сперва я решила, будто она принесла фарфоровую куклу.

Она вошла ко мне в комнату, присела на кровать и сделала знак, чтобы я села рядом. Она долго молчала, мяла сверток в руках и не знала, как начать разговор.

Наконец она сделала глубокий вдох и все-таки заговорила:

– Вчера… я уже было подумала, что не сумею вернуться домой. – Она на пару секунд замолчала и продолжила с заметным усилием: – Впервые мне пришла мысль, что я уже никогда не увижу тебя и Бизи. Я успела о многом подумать и о многом же пожалеть, но больше всего я жалела о том, что ты не увидишь их.

Она развернула сверток и положила его на кровать между нами. Это была пачка писем в истрепанных и помятых конвертах.

– Прочитай их, – сказала мама. – Узнаешь кое-что обо мне. И о себе.

Она сгребла письма и сунула их мне в руки. Я растерялась и даже слегка испугалась, потому что у мамы было такое лицо… Я быстро перебрала конверты. Все письма были написаны одним человеком и отправлены с одного адреса. Ленор Олсток, Форест-Роу, Англия.

Мама тихонько откашлялась, старательно избегая смотреть мне в глаза.

– Потом, если захочешь, мы о них поговорим. Когда все прочтешь. Этот подарок мне надо было сделать давным-давно. – Она прикоснулась к конвертам и тут же отдернула руку. – Но это горький подарок. И мне… – Она шумно втянула воздух сквозь сжатые зубы. – Мне очень жаль, что все так получилось.

Вот я снова пишу, много часов спустя. Я прочла мамин горький подарок.

Едва закончив читать, я вышла во двор и побрела сквозь густые заносы пыли к амбару Эллиса. Потихоньку скользнула к нему под одеяло. Я целовала его, пока он не проснулся. Сонный, он вцепился мне в плечи и попробовал отстраниться, но я была очень настойчива и целовала его, пока он не обмяк и не сдался. Его руки дрожали на моих плечах.

– Кэти. – Он уткнулся носом мне в шею. – Что на тебя нашло?

Мне так хотелось все ему рассказать, но в то же время хотелось сохранить мамин секрет для себя чуть подольше.

– Давай уедем отсюда, – прошептала я, касаясь губами его щеки. – Нам надо уехать.

Он приподнял голову, посмотрел на меня долгим взглядом и, все еще сонный, поцеловал меня в губы.

– Я не выдержу еще одну бурю, – сказала я. – Бизи не выдержит еще одну бурю.

Он смотрел на меня, его глаза поблескивали в темноте. Потом он тяжело сглотнул и хрипло проговорил:

– Я не смогу никуда уехать. Это будет неправильно, Кэти. – Он приподнялся на локте, окончательно проснувшись. Его взгляд стал тревожным, почти испуганным. – Мы отведем Бизи к другому доктору. Мы придумаем, как еще лучше заделывать щели, чтобы пыль не проникала в дом. – Он покачал головой. – Не надо связывать свои надежды с тем, чего нет. С каким-то дурацким светящимся шаром или еще с чем-нибудь в том же роде. Лучше надейся на меня.

Я ничего не сказала, только еще теснее прижалась к нему, положив голову ему на грудь. Я слышала, как колотится его сердце. Мы лежали, обнявшись, в темноте, и мысли неслись у меня в голове бешеным вихрем. «Если я не уеду сейчас, – думала я вновь и вновь, – то не уеду уже никогда».

Я оставалась с Эллисом, пока стук его сердца не сделался тише, пока не выровнялось его сбивчивое дыхание. В конце концов он заснул, но мое сердце все так же бешено колотилось в груди. Я поднялась и тихонько ушла.

И вот теперь я сижу у себя, и меня по-прежнему всю трясет. Если бежать, то сейчас. Я уверена, что смогу. Наверное, смогу… Мне казалось, что, если я все запишу, мне будет легче принять решение, но в голове все равно полный сумбур. До рассвета еще далеко, у нас будет время уйти до того, как мама проснется. Нас никто не остановит.

Я всю жизнь прожила в Ханаане, и даже в самые мрачные дни, даже когда я была категорически не согласна с мамой, я все равно верила каждому ее слову, верила, что она знает, как лучше для нас, и что мы семья, одно целое.

Но это не так.

Ленор. Часть I

2 марта 1919 года

Дорогая Бет, ты даже не представляешь, как ты меня поразила!

Вчера я вернулась с работы – пальцы в чернилах, волосы всклокочены, – и на камине в прихожей меня дожидалось твое письмо. Прямо сокровища Синей Бороды! Такой сюрприз! Уже столько недель от тебя не было никаких вестей. А потом я прочитала твое письмо и чуть не упала со стула.

Ты! Выходишь замуж!

Кто этот мужчина, который вскружил тебе голову? Все так неожиданно. Ты о нем почти ничего не писала. Конечно, я за тебя рада, но хотелось бы поподробнее. Чем он занимается? Где вы будете жить?

Ты спрашиваешь, как у меня дела. В общем, неплохо, при сложившихся обстоятельствах.

Мама говорит, что лучшее средство от скорби – не сидеть сложа руки, а чем-то себя занять. Остается лишь пожалеть, что она не следует собственному совету. Я стараюсь меньше общаться с домашними: Хьюберт и Гордон в глубоком трауре, Вера и Рут безучастно бродят по саду, Лоуренс целыми днями носится по поместью верхом на Звездочке, словно четвертый всадник Апокалипсиса. Все говорят только о Тедди.

Держимся и не сходим с ума только мы с папой. На работу и с работы мы ходим вместе и даже не упоминаем о Тедди. Хотя папа все-таки заказал просто гигантский памятник, чтобы заменить временное надгробие. Хьюберт говорит, этот памятник стоит целое состояние, но мы, наверное, можем себе позволить такие траты. Помнишь, какие мы были богатые? А пока шла война, мы приумножили это богатство в десятки раз.

Рассеется ли когда-нибудь эта гнетущая мгла, что затянула наш дом? Бет, я себя чувствую Рапунцель, запертой в башне злой ведьмой, и эта ведьма – всеобщая скорбь. Я знаю, что будь ты рядом, ты бы меня спасла. Без тебя мне приходится спасаться самой, и я не справляюсь. Дом стал могилой, и я похоронена в ней.

По сравнению с другими мы отделались малой кровью. (Миссис Дуглас потеряла всех своих сыновей. Всех троих, Бет!) Вера говорит, это слабое утешение. Она говорит, что поскольку мы с Тедди были особенно близки, я должна чувствовать эту потерю сильнее всех. Но я не хочу поддаваться отчаянию, как ему поддались все остальные.

Единственное, как на мне отзывается произошедшее – и я признаюсь в этом только тебе, – я плохо сплю. И временами мне кажется, что я это вовсе не я. Ощущение странное: я смотрю на свою руку и не верю, что это моя рука. Или мне начинает казаться, что все, что я вижу вокруг, это кадры из фильма, а не реальная жизнь.

В остальном жизнь в Форест-Роу постепенно налаживается. В магазинах уже появились продовольственные товары, не так много, как до войны, но не так уж и мало. Я работаю в администрации и в бухгалтерии на папиной фабрике, и как дочка главного управляющего получаю весьма неплохое жалованье, а значит, могу откладывать деньги на билет до Америки. (Я не отказалась от этой идеи, Бет!) Ты бы наверняка рассмеялась, увидев, как я исполняю приказы начальства. Ты всегда говорила, что у меня хорошо получается командовать, а подчиняться – уже не очень.

Я возобновила привычку подолгу ходить пешком. На днях я пыталась найти нашу Пещеру Грааля – помнишь, ты убеждала меня, что в ней спрятан святой Грааль? Но там все заросло колючим кустарником, и я не нашла вход в пещеру.

Я брела вдоль ручья и хотя понимала, что давно прошла мимо, все равно продолжала идти вперед. Пещеру я так и не разыскала, зато нашла кое-что другое, и эта находка застала меня врасплох.

Это каменный домик – или то, что от него осталось. Он очень старый: каменный пол, полуразрушенные каменные стены. Обвалившаяся деревянная крыша. Ясно, что там никто не живет уже очень давно. Домик скрыт за высоким густым кустарником, и, наверное, поэтому мы с тобой и с Тедди не нашли его раньше.

Продравшись сквозь завесу из веток и паутины, я вошла внутрь. Там стоял старый колченогий стол, на столе остались тарелка и миска, словно давний обитатель сел было обедать, а потом просто поднялся из-за стола и ушел навсегда. Внутри сохранился камин – на удивление хорошо.

Будь мы детьми, мы бы решили, что тут обитают призраки мертвых немцев, и назначили бы этот домик нашим тайным убежищем (Тедди потихоньку подкрадывался бы поближе и кидал бы камешки в окна, чтобы нас напугать). Но теперь это просто пустой дом в лесу.

Как ты понимаешь, ничего тут не сделаешь. Когда умирает кто-то из близких, сначала все окружают тебя сочувствием, все соболезнуют, все стремятся тебя поддержать. Потом все это блекнет и сходит на нет, и ты остаешься один на один с пониманием, что все, как всегда, только теперь в твоей жизни стало на одного человека меньше.

Не волнуйся, Бет, когда я приеду к тебе в Нью-Йорк, я буду такой же, какой ты меня помнишь. Я не позволю, чтобы меня раздавила война и все, что она принесла. Я поселюсь по соседству с тобой, где бы ты ни жила, и стану тебе помогать с детьми, когда они у тебя родятся. Это будет не совсем то, о чем мы мечтали детьми (помнишь, мы собирались выйти замуж за знаменитых актеров-братьев и сыграть свадьбу в один и тот же день?), но тоже неплохо. Я ни капельки не изменилась, поверь.

P. S. Шлю тебе книгу, которую обещала. «Сказки братьев Гримм» с нашими детскими почеркушками на страницах. Хотя, честно сказать, мне страшновато доверять эту сентиментальную реликвию трансатлантической почте. Всякое может случиться в пути! Также – в качестве доказательства, что мы уже взрослые девочки, – шлю тебе «Дублинцев», хотя не поняла и половины.

P.P.S. Я когда-нибудь говорила, что иногда смотрю на восток и представляю себе, что, если бы Земля была плоской и если бы деревья не загораживали обзор, я могла бы увидеть тебя? Ты когда-нибудь занималась такими глупостями?

Жду от тебя новостей. Напиши сразу, как будет время.

16 марта 1919 года

Дорогая Бет, я так рада, что ты написала! Даже не верится, что ты переезжаешь в Канзас! Говорят, на американском Западе такая земля, что там растет все, что бы ты ни посадил. Признаюсь честно, я совершенно не представляю тебя фермершей или фермерской женой, но я за тебя очень рада.

Сегодня в городе проходит парад в память о павших в войне. Я решила остаться дома… Во-первых, потому, что хочу рассказать тебе кое-что странное, а во-вторых, я просто не выдержу еще одно мероприятие, где все сосредоточено вокруг мертвых, и мы ведем себя так, словно тоже мертвы, хотя мы еще живы.

В воскресенье у нас были гости. Весь цвет общества нашего городка. Мама сказала, что мы уже очень давно не собирались все вместе, но мне кажется, все дело в том, что любое собрание видится ей потенциальной возможностью выдать нас с сестрами замуж и женить братьев. Это единственное, что еще подогревает в ней интерес к жизни. Или же наоборот. Может быть, когда мы разбежимся из дома, ей уже будет не нужно одеваться с утра. Ей уже будет не нужно дышать. Она сможет лечь на могилу Тедди и уже не вставать.

Парень, которого она выбрала для меня (почему-то ее основное внимание сосредоточено на мне), оказался настолько скучным, что я даже не знаю, что о нем написать. Во-первых, он трус. Он не пошел добровольцем, как Тедди и все остальные из наших знакомых, а дожидался, пока ему пришлют повестку. Во-вторых, он непростительно серьезен: бу-бу-бу, примите мои соболезнования, бу-бу-бу, я сожалею о вашей утрате. И так целый вечер.

Приходилось изображать заинтересованное лицо, пока не свело мышцы. Мама не замечала мои свирепые взгляды. (Она хочет, чтобы кто-то пришел и заткнул дыру в моем сердце. И упорно не видит, что никакой дыры нет.) Она говорит, что для женщины нет ничего важнее семьи и материнства. Вот ее собственные слова: «Я чуть не умерла, рожая Гордона, но оно того стоило! И потом, разумеется, у меня было еще пять детей».

Разговор тянулся бесконечно. Гости все прибывали и прибывали, в доме сделалось тесно и душно. Мистер Примите-Мои-Соболезнования так меня утомил, что я при первой возможности ускользнула на кухню и вышла на улицу через заднюю дверь, чтобы подышать свежим воздухом. Мне захотелось немного пройтись, и я сама не заметила, как дошла до опушки леса на границе поместья.

Не знаю, что на меня нашло, но я вернулась к сторожке, взяла в сарае метлу, потом перелезла через забор и пошла к тому старому заброшенному домику в лесу, о котором писала тебе в предыдущем письме.

Добравшись туда, я начала подметать. В меня словно что-то вселилось, мне хотелось лишь одного: навести там порядок. Я вымела весь сор и всю пыль, накопившуюся по углам за бог знает сколько лет. Когда я закончила, в доме – пусть и полуразрушенном – стало чисто.

Когда я вернулась домой, обед уже кончился и гости разъехались. Похоже, никто не заметил моего отсутствия. Вера сидела на диване в гостиной, заплетала Рут косу (с черной лентой, само собой). Хьюберт заперся в библиотеке, где, несомненно, читал депрессивную поэзию. Это еще одна перемена, связанная с гибелью Тедди. Когда он был жив, он был просто одним из нас. Теперь, когда Тедди не стало, все вокруг думают только о нем.

Как бы там ни было, за последние дни я несколько раз приходила в лесной домик. Я уже вычистила весь мусор из щелей в стенах, принесла туда старые подушки и кое-какую посуду, которой мама точно не хватится. Я нашла в зарослях неподалеку битые кирпичи и подложила их под ножки стола, чтобы он не шатался.

Ты, наверное, скажешь, что я потихоньку схожу с ума. Я не знаю, что на это ответить, но когда я прихожу в этот заброшенный домик, навожу там порядок и пытаюсь создать хоть какое-то подобие уюта, я чувствую, что просыпаюсь от спячки. И это единственное место в мире, где я могу хоть немного побыть одна. Хотя, как бы глупо это ни звучало, в основном я просто сижу за стареньким столом (и прямо сейчас пишу тебе это письмо!) и веду мысленные разговоры с тобой. Это место я про себя называю нашим. И это, наверное, самое странное.

Хотя нет. Вот что самое странное: иногда, когда я сижу у окна в своей комнате – оно выходит на лес, – я вижу, как над деревьями поднимается струйка дыма. Именно с этого места, где стоит домик. Как будто кто-то топит камин. Так что, может быть, я и вправду схожу с ума.

Я провела кое-какие подсчеты. Помнишь, в то лето, когда я упала с крыши сарая, я ревела от боли и считала свои переломанные кости? Ключица, крестец, мелкие косточки в запястье – я их пересчитывала вновь и вновь, пока лежала в постели и ждала, когда все срастется. Теперь я считаю время.

Прошло три года и одиннадцать месяцев после гибели «Лузитании». Год и десять месяцев после первой бомбежки Лондона с дирижаблей. Четыре года и тринадцать дней после твоего отъезда из Форест-Роу. И, по моим самым оптимистичным подсчетам, мне нужно еще четыре месяца, чтобы скопить на билет и приехать к тебе.

Я только работаю и читаю. На работе все хорошо, хотя рабочие, похоже, меня недолюбливают. Я работаю меньше года, мне всего лишь семнадцать, но я уже получаю больше, чем почти каждый из них, и временами мне кажется, что они это знают.

На этот раз шлю тебе «Итана Фрома». Книгу мне подарила Рут. Очень трагическая история.

С любовью,

Ленор.

1 апреля 1919 года

Дорогая Бет, я думаю, как описать произошедшее, и прямо слышу, как мысли свистят в голове, а сердце бешено бьется в груди. Мы сейчас собираемся на пикник с рабочими фабрики, Вера и Рут носятся по коридорам и не знают, что им надеть.

Мне тоже пора одеваться, но вчера ночью случилось странное, и я не могу держать это в себе. Мне нужно скорее все записать и объяснить, что привело к этому происшествию.

Предыстория тоже по-своему странная. Я до сих пор в замешательстве.

Вчера открылся новый кинотеатр, всего в трех остановках на поезде от нас, и мы с мамой были на вечерней премьере. Мы тянули жребий, кто с ней поедет, и я вытянула короткую соломинку. Кинотеатр оформлен в стиле «Тысячи и одной ночи». Сплошные звезды и шпили – в детстве мы бы пищали от восторга от такой красоты. (Разумеется, ты уступила бы мне место посередине, и я отобрала бы у тебя половину твоих леденцов.)

Я довольна, что съездила с мамой, хотя сам фильм показался мне пресноватым, что называется, без огонька. Я сидела и думала, что образы на экране – это всего лишь проекции изображений, созданных химическими реакциями на пленке, а вовсе не волшебные движущиеся картинки, как мы их воспринимали несколько лет назад. Вместо того чтобы смотреть на экран, я разглядывала лица зрителей, поглощенных картиной, и жалела, что не могу так же самозабвенно увлечься происходящим, как были увлечены все вокруг. Хотя это глупо, но я постоянно ловлю себя на том, что высматриваю Тедди в толпе: его непослушные темные волосы, вечно стоящие дыбом, его кривую ухмылку, которая так меня раздражала. Это плохая привычка, я знаю, но не могу от нее избавиться.

Мне подмигнул однорукий парень, сидевший спереди (если в Форест-Роу кинуть камешек наугад, обязательно попадешь в однорукого парня). Я одарила его мрачным взглядом, мол, даже и не мечтай. И не потому, что у него нет руки. А потому, что мне кажется, все эти парни, пусть даже только взглядами, требуют от меня утешения. И никто не стремится утешить меня. Мама проплакала почти весь фильм, хотя это была комедия. Потом мы вернулись домой и легли спать. Все было нормально.

Поэтому мне самой непонятно, почему ближе к полуночи я проснулась в холодном поту. Сердце так колотилось, словно я пробежала длинную дистанцию, в полную силу. Я никак не могла успокоиться. Почему-то мне вспомнилось – с чего бы вдруг? – как Тедди однажды спас моего ручного утенка, которого хотели зажарить, когда он подрос. Тедди спрятал утенка у себя в комнате, потом позвал меня шепотом, показал мне утенка и сказал: «Он еще поживет и покрякает». Теперь этот случай никак не идет у меня из головы.

В конце концов я поднялась с кровати, потихоньку спустилась вниз, надела ботинки и свитер и вышла на улицу. Под лунным светом и моросящим дождем я прошла через поле, углубилась в лес и побрела вдоль ручья к домику в чаще, потому что не знала другого места, где можно спрятаться от себя.

Признаюсь честно, мне было страшно в темном ночном лесу, но еще страшнее было бы оставаться в комнате и слушать бешеный стук собственного сердца, норовящего выпрыгнуть из груди. В лесу пахло росой, свежей травой и дождем. Я внимательно смотрела под ноги, чтобы не наступить на ужа.

Теперь, уже задним числом, я поражаюсь, почему я не обращала внимания на подсказки, которые были повсюду? Миска, стоявшая в центре стола. Дым из трубы. Наспех заделанные дыры в крыше.

Я ворвалась внутрь как вихрь. Попыталась зажечь свечи, но у меня тряслись руки. Как будто некая незримая нить протянулась между той давней историей, когда Тедди спас моего утенка, и землей у меня под ногами, каждой клеточкой моего тела, моими дрожащими руками. Наконец я сдалась, села на пол, привалившись спиной к стене, и попыталась восстановить сбившееся дыхание. Стон сам собой сорвался с моих губ: все, что копилось внутри, наконец вышло наружу. Я на миг затаила дыхание и с удивлением поняла, что по-прежнему слышу свои хриплые вздохи. Ты, Бет, наверное, уже догадалась, что это дышала не я.

Мама кричит, что пора выходить. Извини, не могу больше писать – закончу сразу, как только вернусь.

В тот же день, позже

Уже совсем поздно – глубокая ночь, и явно не время усаживаться за письмо, – но я все равно не засну, пока не закончу рассказ. Ты знаешь, как я ненавижу недоделанные дела.

Там, в лесном домике, я оцепенела от страха. В голове несся вихрь пугающих мыслей, воображение разыгралось, рисуя всевозможные ужасы: от немцев, которые прятались тут целый год и не знали, что война закончилась… до волшебных созданий из сказок. Злые ведьмы, тролли под мостом. Но потом я разглядела фигуру во мраке у дальней стены. Там был человек, и он прятался от меня.

Мне стало стыдно за собственный страх, и страх отступил.

Я попыталась взять себя в руки.

– Кто здесь? – воскликнула я.

Долгая пауза. Я уже начала думать, что ответа не будет, и вдруг в темноте прошелестел голос:

– Кайзер Вильгельм.

Говорил мужчина, явно англичанин. Говорил насмешливо, но как-то нечетко, словно держал во рту камешки.

Потом была долгая тишина и возня в темноте. Я слышала, как он чешет голову, яростно растирает лицо.

Я поднялась на ноги. Мои руки уже не дрожали. Я взяла спички – они лежали там же, где я их оставила в прошлый раз, – и зажгла свечу с первой попытки.

Держа свечу в вытянутой руке, я подошла к дальней стене и посветила на незнакомца. Тусклые отблески пламени заплясали вокруг его сгорбленной фигуры. Когда из сумрака показалось его лицо, я шумно вдохнула и на миг задержала дыхание. У него не было одного уха, левая щека казалась оплывшей, как свечной воск.

Бет, я видела многих мужчин, искалеченных на войне, и я знаю, как надо себя вести: не вздрагивать, но и не притворяться, что ты ничего не замечаешь, смотреть в глаза, пожимать руки. Я все это знаю, но я никогда раньше не видела человека, так не похожего на человека.

– Ленор Олсток, – представилась я и протянула руку для рукопожатия, но все равно вздрогнула, когда он поднялся и прикоснулся к моей руке.

– Очень приятно, – сказал незнакомец.

У него был мягкий, учтивый голос, но с едва различимой смешинкой. Если он и заметил, как меня передернуло, то не подал вида. Он выпрямился в полный рост. Он был невероятно высоким, выше Тедди на целых два фута, если не больше. Настоящий великан.

У него за спиной я разглядела стоящий в уголке рюкзак и расстеленный на полу спальный мешок.

– Вы здесь ночуете? – спросила я.

– Уже пару недель.

– Я вас ни разу не видела…

– Я прихожу ближе к ночи. И всегда прячу следы своего присутствия, когда слышу, что вы идете. У меня куча времени на уборку. Вы ломитесь по лесу, как медведь.

Я вся напряглась и вдруг поняла, что никому не отдам этот маленький полуразрушенный домик.

– Это частная собственность. Вы проникли сюда незаконно.

– Ну… – проговорил он задумчиво. – Я заметил, что это строение любят и всячески обихаживают.

Он смотрел на меня в упор. По его изуродованному лицу нельзя было понять, насмехается он или же угрожает. Или и то и другое сразу.

– Послушайте, мисс Олсток, я верно запомнил? Мне здесь нравится. – Он указал пальцем вверх, и, проследив за его взглядом, я увидела – даже в тусклом свете свечи, – что самые крупные дыры в крыше уже заделаны. – Я хорошо потрудился, чтобы привести эту развалину в божеский вид. Может быть, мы сумеем договориться? Если у вас нет намерений и впредь разгуливать по ночам, нам даже и не придется пересекаться. – Он прислонился спиной к стене, держа руки в карманах. – Я весь день на охоте. Ухожу рано утром, прихожу ближе к ночи. Можно считать, что меня здесь нет.

– На охоте?

Он вздохнул и провел ладонью по лицу.

– За окаменелостями. Собственно, так я нашел это место. Искал ископаемые останки и наткнулся на этот домик… Очень удачно, как мне показалось.

Я пристально наблюдала за ним.

– Я не уверена, что…

– В здешнем ручье много чего интересного. Кости птиц, рыбьи скелеты, застывшие следы времени.

Я нетерпеливо приподняла руку.

– Меня не волнуют останки птиц и рыбьи кости. И я не вижу причин, почему я должна разрешить вам остаться.

Он небрежно взмахнул рукой, указав на свое обезображенное лицо.

– Достаточно ли сказать, что в силу некоторых обстоятельств мне сейчас крайне необходимо уединиться? И что вам следует проявить сострадание к герою войны? – Его голос надломился на последних словах, и я поняла, что он намного моложе, чем мне показалось вначале. Меня ввел в заблуждение его великанский рост.

Я ничего не сказала, только скептически на него посмотрела.

– Послушайте. – Он вдруг сделался очень серьезным, и его голос стал ниже на целую октаву. – В Лондоне люди на меня смотрят. В лесу… – Он кивнул в темноту за окном. – Енотам все равно, есть у меня лицо или нет. Понимаете, что я имею в виду? Мне нужно скрыться от всех. Разве вы сами пришли сюда не для того же? Чтобы скрыться от всех?

Я почувствовала, что краснею, но все равно покачала головой. Просто из духа противоречия.

– Нам всем нужно взять паузу, хоть иногда, – сказал он, обращаясь скорее к себе самому.

Я не знала, что ему ответить. С одной стороны, мне не хотелось делить этот домик ни с кем. С другой стороны, как можно было ему отказать?

– Так вы позволите мне остаться? – Он улыбнулся одной половиной лица, той, что могла улыбаться. – Поделим дом на двоих?

Я поставила свечу на стол и кивнула.

– Но только на время, – сказала я. – Не забывайте, что это мой домик.

Он кивнул и поморщился.

– С вами все хорошо?

– Да, – ответил он раздраженно. – Конечно. Только еще одна просьба… Пожалуйста, не говорите никому, что я здесь поселился. Не хочу, чтобы ко мне приходили толпы с корзинами свежей выпечки. Мне нужно просто побыть одному.

Я кивнула и уже собралась уходить, но замешкалась на пороге, увидев, как он сцепил пальцы в замок и скривился от боли. Он на мгновение сгорбился, передернул плечами, но потом распрямил плечи и встал у окна, небрежно опершись рукой о подоконник.

– Вам что-нибудь нужно? – спросила я. – У вас есть деньги? Если вам нужны лекарства, я могу взять их в аптеке…

– Я привез все, что нужно, из дома. У меня состоятельная семья, у нас хороший семейный врач.

– Вы уверены? – спросила я.

Он оглядел меня с головы до ног и горестно улыбнулся.

– Спасибо, мне ничего не надо. Мне нужен только покой.

Вот и все. Больше я его не видела.

Я твердо решила сдержать свое слово и не говорить о нем никому, даже если он вор или убийца, или и то и другое сразу.

Я знаю, что он мне солгал. В его истории слишком много неувязок. Если он из богатой лондонской семьи, то почему ходит в лохмотьях? И если он раненый ветеран, то зачем ему прятаться в лесах в Форест-Роу? Героя войны везде примут с почетом.

Я так долго писала, что у меня разболелась рука. Уже почти полночь. Мне слышно, как кто-то тихонько плачет в дальнем конце коридора, но кто именно – я не знаю. Я люблю свою семью, но иной раз мне кажется, что они как-то уж слишком слезливы, как ни ужасно в этом признаться. Глаза слипаются. Надо спать.

Спокойной ночи, Бет.

В этот раз не получится выслать книгу.

Твоя подруга,

Ленор.

11 апреля 1919 года

Бет, пишу быстро и коротко. Почта сейчас отправляется, и надо успеть. Я просто хотела сказать, что сегодня я как-то особенно остро прочувствовала, что ты так далеко от меня. Уже почти месяц от тебя нет вестей. Может быть, ты уехала в свадебное путешествие? Наверное, свадьба уже состоялась, и теперь ты замужняя женщина? Если так, я за тебя очень рада. Просто сегодня ты мне приснилась. Мы были втроем: ты, я и Тедди, и я проснулась с саднящей пустотой в груди. Там, в этом сне, нам было одиннадцать-двенадцать лет: чуточку меньше, чем было, когда ты уехала. Мы сидели на лужайке у нашего дома, и вдруг в небе прямо над нами возник немецкий дирижабль. Он был словно черная луна, плывущая над Форест-Роу. Он держал курс на Лондон. Он летел бомбить город.

Он был красивый, как посланник небес. Так я подумала там, во сне, а потом поняла, что его послали не небеса, его послала война, и хотя он уже пролетел мимо, я все равно продолжала цепляться за траву у меня под ногами и твердила, что не отпущу землю. Затем я проснулась. Я попыталась снова заснуть – вернуться в тот сон, к вам двоим, – но проворочалась до рассвета, так и не сомкнув глаз.

Сейчас я сплю на ходу. Может быть, это бог обратился ко мне, как ты думаешь, Бет? Твоя вера всегда была крепче моей. Может быть, ты замолвишь за меня словечко?

Если тебе интересно, я была в лесном домике много раз, но ни разу не видела ни самого великана (я только потом поняла, что не спросила, как его зовут, а он сам не представился), ни каких-либо следов его присутствия. Ни рюкзака, ничего. Словно его там и не было никогда. Я даже не знаю, съехал ли он окончательно или же так умело скрывается.

Когда я туда прихожу, я всегда представляю, что ты тоже там, вместе со мной. Мысленные разговоры с тобой хорошо прочищают мозги. Ты говоришь мне, что я молодец, раз нашла в себе силы жить дальше и не поддаваться печали. Ты мне подсказываешь, что можно было бы сделать лучше – точно, как раньше. Помнишь, как ты все время меня поправляла?

Кстати, у меня новый поклонник. Дуглас Фэрбенкс. Думаешь, у нас что-то получится? Он настолько хорош собой, что мне, кажется, все равно, что он за человек.

22 апреля 1919 года

Дорогая Бет, уже больше месяца от тебя нет писем, и я переживаю, все ли у тебя хорошо. Сегодня у нас официально закончился траур: мы убрали черное покрывало с бюро в общей гостиной, сняли черную ленту с фотопортрета Тедди, и никто больше не ходит в черном. Можно вздохнуть с облегчением. Хотя сейчас у меня столько дел, что нет времени даже вздохнуть. И не у меня одной. Весь город бурлит.

Лондон готовится к Фестивалю света, и мама пригласила лектора, чтобы он выступил в мэрии и рассказал всем желающим о промышленных нововведениях и производительности механизированного труда. Лектор – старый друг папы и не раз консультировал его, как надо реконструировать фабрику, чтобы она работала эффективнее. Рабочие всем этим недовольны: у многих увеличится длительность рабочего дня, а кто-то жалуется, что в воздухе стало еще больше копоти. Это скучно для всех, кроме папы, чьи глаза загораются энтузиазмом при словах «производительность» и «эффективность».

Мне поручили организационные вопросы: проследить, чтобы подготовили зал, разослать приглашения, уточнить расписание поездов и передать информацию гостям. Порой это утомляет. На прошлой неделе кто-то намазал папины туфли коровьим навозом, когда он оставил их на проходной, переобувшись в рабочие ботинки. Это связано с недовольством то ли условиями труда, то ли загрязнением реки, то ли и тем и другим сразу. Папа не стал ничего выяснять. Вытер туфли носовым платком и пошел по делам как ни в чем не бывало. При всех его недостатках, он человек честный.

У меня только вчера появилась свободная минутка, чтобы наведаться в домик в лесу. Наверное, потому, что теперь я бываю там реже и с долгими перерывами, мелкие перемены сразу бросаются в глаза (стало быть, великан никуда не ушел и даже пытается отремонтировать домик). Он продолжил чинить крышу, хотя мне трудно представить, что эта работа вообще выполнима.

Вчера я ходила в лес дважды. Кое-что принесла в домик: маленький британский флажок, который я тайком забрала с могилы Тедди (святотатство!), стопку журналов, подушки. Сегодня утром я принесла подсвечники (у мамы шесть одинаковых комплектов) и увидела, что великан тоже пытался украсить домик: кувшин в полевыми цветами, несколько маленьких камешков, раковина улитки и еще одна раковина, которую я не узнала.

Великан явно не стремится к общению, и в этом наши желания совпадают. Но мне нравится это странное ощущение: когда ты одна и в то же время как будто и не одна.

P. S. Меня отвлек шум за окном, я пошла посмотреть, что там такое. Забудь, что я только что написала. Кажется, я была не права.

23 апреля 1919 года

Дорогая Бет, пишу полулежа в постели. Дом уже просыпается: в кухне ходят, гремят посудой. Сквозь неплотно задернутые занавески в комнату пробивается яркий свет.

Вчера вечером я писала тебе (вложу то письмо в конверт с этим). Было поздно, все уже пошли спать. Сначала мне было слышно, как Вера и Рут разговаривают у себя в комнате, но они быстро затихли. Чуть позже угомонился и Гордон, который что-то мастерил в гостиной для своего школьного проекта. Я писала за столиком у окна и вдруг краем глаза заметила крошечный оранжевый огонек в темноте на лужайке за домом. Приглядевшись получше, я поняла, что это кончик горящей сигареты в чьей-то невидимой руке. Ночь была пасмурной, темной, но вот из сумрака выступил человек, держащий сигарету: это был он, великан. Набросив халат, я на цыпочках спустилась вниз и вышла на лужайку. Он ждал меня у крыльца – темная бесформенная фигура во мраке.

– Что-то случилось? – встревоженно спросила я. – У вас все хорошо?

– Все хорошо, – сказал он и поморщился, словно от боли. – Просто пришел пригласить вас на ужин.

Я посмотрела на луну, показавшуюся в разрыве между плотными облаками.

– Уже почти десять.

– Да.

– Я уже ужинала.

Он просто молча стоял и ждал.

– Кажется, вы говорили, что вам не хочется никого видеть.

Он пожал плечами.

– Когда-то я говорил, что не буду курить. – Его вдруг затрясло, он резко втянул в себя воздух сквозь сжатые зубы и осел на траву. – Сказать по правде, мне просто хотелось отвлечься от боли и мрачных мыслей.

Я опять посмотрела на небо, где тучи вновь затянули луну.

Сон сняло как рукой.

– Хорошо. Я только закончу письмо, это буквально одна минутка. Что мне с собой захватить?

Он приготовил бутылку вина, но в лесном домике не нашлось ни одного бокала. Перед выходом я совершила налет на кухню, взяла булочки, холодную курицу и половину головки сыра, но не подумала о бокалах.

– Придется пить прямо из горлышка, – сказал он.

И мы пили из горлышка, передавая друг другу бутылку.

Я вдруг поняла, что ужасно проголодалась. За едой мы разговаривали. Он расспрашивал меня о родителях, о фабрике, о моей работе. О себе он рассказывал немного. Родился и вырос в Найтсбридже, его родители – тут он отвел взгляд в сторону – знаменитые ученые-натуралисты, работают в Британском музее, сейчас уехали в длительную экспедицию. Я не верю его рассказам, но мне все равно, правду он говорит или нет. Он явно испытывал сильные боли, и это не то чтобы мешало нашей беседе, но отвлекало обоих. Когда он не ел или пил, он сидел, обхватив себя руками, словно пытался не дать себе развалиться.

– Где вы воевали? – спросила я.

– Деликатный вопрос, вам не кажется? – сказал он. – Если учесть, что я оставил там левое ухо.

Я смутилась и поспешила сменить тему.

– Как вас зовут?

Он улыбнулся.

– Джеймс.

Он поднялся, чтобы разжечь камин, но его распухшие, покрытые шрамами пальцы не смогли удержать спичку. Он чертыхнулся и ударил кулаком по каминной полке. Я неуверенно наблюдала за ним, не зная, что делать. Потом он обернулся ко мне:

– Не хочешь помочь человеку?

Пока я разжигала огонь в камине, он ходил из угла в угол и раздраженно насвистывал гимн. Даже в этом свисте слышался неприкрытый сарказм.

Его губы так сильно повреждены, что когда он что-то пьет, часть жидкости вытекает из уголка его рта. Наверное, он стеснялся своего уродства, и поэтому злился и громко, сердито вздыхал.

Я спросила:

– Я могу чем-то помочь?

– Просто притворись, что ничего не замечаешь, – резко ответил он.

– Ты уж определись. Или ты принимаешь помощь, или я притворяюсь, что ничего не замечаю.

Он опять улыбнулся, и на сей раз улыбка преобразила его лицо. На миг я почти разглядела, каким оно было раньше. До того, как его искалечил огонь. Напряжение, накопившееся между нами, как-то вдруг разрядилось, и нам стало легче.

Мы оба слегка опьянели. Я больше не спрашивала его о войне, а он не спрашивал о моей странной истерике, приключившейся в первый и последний раз, когда мы были в домике вместе. Я рассказала ему, что мама пытается поскорее выдать меня замуж. Он рассказал мне о поисках окаменелостей, и я чуть не уснула от скуки.

Мы говорили и о тебе. Разговор начал он.

– Что ж, Олсток… – сказал он, когда мы все доели.

– Ленор, – поправила я.

– Олсток. – Он прислонился к стене и пристально посмотрел на меня. – У меня есть один личный вопрос, раз уж мы задаем подобные вопросы. Кто твой воображаемый друг? Стол на двоих. Цветы для кого-то, кто никогда не приходит. У тебя кто-то умер?

В пляшущих отблесках пламени я смотрела в свою тарелку, снова смутившись, но уже не так сильно, как прежде.

Я все же решила ответить правду:

– У меня есть подруга в Америке. Я представляю, что она здесь, со мной.

Наверное, потому, что он явно ждал продолжения, и еще потому, что никто никогда не расспрашивал меня о тебе, я рассказала ему, как мы выросли вместе, а потом, когда стало понятно, что будет война, твои родители увезли тебя в Америку от греха подальше. Как я собираюсь уехать в Америку вслед за тобой и поселиться где-нибудь по соседству, чтобы мы всегда были рядом.

Он улыбнулся и спросил:

– И давно вы не виделись?

– Она уехала как раз перед тем, как потопили «Лузитанию».

– То есть с тех пор, как вы были детьми.

Я кивнула.

– Стало быть, она и вправду воображаемый друг.

Я ответила лишь раздраженным взглядом.

– Что ж, Олсток…

– Ленор.

– Я уверен, что ты с тех пор изменилась. После всего, что случилось, и просто… ты стала старше, – медленно проговорил он. – И она тоже. Сейчас вы обе уже не такие, какими были тогда. Вполне вероятно, что, если вы встретитесь снова, вам будет уже неуютно друг с другом. И какой тогда смысл в воображаемом чае вдвоем?

– Я не изменилась, – возразила я.

Он с сомнением взглянул на меня.

– У вас дома траур. Кто умер? Твой отец?

– Брат. И не делай такое лицо, не надо.

Я отодвинулась от стола, подальше от него.

– Я сам терпеть не могу скорбные взгляды, поверь. – Он растянул пальцами уголки рта, изображая улыбку. – Так лучше? Прошу прощения, но мои губы зажили так странно, что теперь я хожу вечно хмурый.

Я невольно улыбнулась. В его отношении к самым ужасным вещам было что-то такое… Не знаю, как объяснить. Как глоток свежего воздуха. Как будто я снова могу дышать.

– Каким был твой брат? – спросил он таким легким тоном, словно осведомился: «Какие планы на вечер?» Или: «Как тебе пирожки?»

Неожиданно для себя я ответила честно:

– Мы с ним были ближе всего по возрасту. Нас называли двойняшками, хотя он был старше. Он всегда за меня заступался. И часто дразнил. Но когда дело касалось чего-то важного, он всегда был на моей стороне.

– Ты потеряла почти брата-двойняшку, – сказал он, вручив мне почти пустую бутылку. – Значит, последний глоток достается тебе.

Я подумала, что мы движемся в опасном направлении. Чтобы не разозлить меня разговором о Тедди, собеседник должен различать тонкую грань между пониманием и жалостью. Мне хотелось сменить тему, и – да, это было жестоко – мне показалось, что это удобный момент, чтобы застать Джеймса врасплох.

– Когда твои родители возвращаются из экспедиции? – спросила я.

Он и вправду на миг растерялся.

– Они уже на обратном пути, – произнес он, глядя куда угодно, только не на меня (хотя, справедливости ради надо сказать, что он всегда смотрит в сторону при разговоре).

Уже потом мне подумалось, что, может быть, он притворяется человеком из богатой семьи, потому что считает богатой меня. Мне так любопытно узнать его настоящую историю! Но я, конечно, не стала его расспрашивать. Не то чтобы мне его жалко – хотя действительно больно смотреть, как он терзается из-за своего обезображенного лица. Это видно уже по тому, как он постоянно трогает обожженную щеку, смущенно прикрывает ладонью рот, щупает свои уши – целое и изуродованное, – словно не верит, что они разные.

– У тебя совершенно не получается притворяться, будто ты не замечаешь, – сказал он, когда я, забывшись, снова уставилась на него. – Тебе кто-нибудь говорил, что ты плохая притворщица?

Я покачала головой.

– Может быть, тебе стоит носить накладные усы? – спросила я.

Он громко расхохотался, и, наверное, от испуга я тоже рассмеялась. Рассмеялась впервые за несколько месяцев.

– Хорошая мысль, – сказал он, постучав себя по губам. – И я уже почти час не вспоминаю о болях. Может быть, это вино так подействовало.

Я поняла намек и поднялась из-за стола.

Он проводил меня до порога.

С тех пор мы больше не виделись. Но на сей раз я хотя бы не вздрогнула, когда мы на прощание пожали друг другу руки.

Да, Бет, я знаю, о чем ты сейчас думаешь. Ты думаешь, это как будто история из книжки, как будто сказка «Красавица и Чудовище». Но я слишком самолюбивая и легкомысленная для Красавицы, а он, в отличие от Чудовища, не превратится в прекрасного принца. Как бы там ни было, когда я встречу своего суженого, он не станет исходить сарказмом и всегда будет меня называть только по имени.

Чтобы совсем уж тебя успокоить, скажу: у Джеймса в Лондоне есть невеста. Он говорит, она очень красивая. Сначала я не поверила, но он показал мне ее фотокарточку, которую хранит у себя в рюкзаке вместе с другими вещами, без которых не может жить.

Теперь я за него спокойна. И за себя тоже. Я рада, что можно не опасаться никаких нежелательных проявлений. И мы можем быть просто друзьями.

1 мая 1919 года

Дорогая Бет, я надеюсь, у тебя все хорошо, и ты просто безумно счастлива или слишком занята делами, чтобы писать письма. Но я все равно продолжаю писать, исходя из того, что тебе наверняка интересно узнать о моей увлекательной жизни, где каждый следующий день не отличается от предыдущего.

Из всего интересного только домик в лесу и Великан Джеймс.

За месяц, прошедший после моего последнего письма, если принять во внимание, что мы с тобой существуем в разных мирах и разных временах, я не видела его ни разу. Но все это время мы как бы общались, оставляя друг другу маленькие подарки: баночку с медом, птичьи косточки, красивые камни, которые он расколол надвое – кварц и пирит. Я оставила ему записку: «Надеюсь, тебе уже лучше». В ответ он оставил записку: «Надеюсь, ты весело проводишь время, и у тебя куча поклонников на радость маме».

В прошлую субботу родители уехали на конференцию по промышленному оборудованию. Они выехали очень рано, а поскольку я тоже проснулась, то решила сходить в лес пораньше. Подумала, вдруг я застану Джеймса?

И да, он был на поляне, пилил бревна для крыши.

– Так вот чем ты занимаешься целыми днями! – воскликнула я.

Он рассмеялся.

– Ну, так надо же чем-то заняться. – Он отложил пилу и выпрямился в полный рост. Теперь, при свете дня, я разглядела, что вены под сморщенной кожей у него на щеке и на шее похожи на корни старого искривленного дерева. – Что нового, Олсток?

Он подошел ко мне, пряча руки в карманах. Я сказала, что в городе два человека заболели испанкой, но уже пошли на поправку, и что я два раза ходила в кино, но только с Хьюбертом и Гордоном.

– В городе только и говорят что о Фестивале света, – добавила я.

– Ты идешь? – спросил он.

– Все идут. – Я взяла в руки одну из дощечек, которые он выпилил из бревна, и беспечно провела пальцем по ее шероховатым краям. – Такое нельзя пропустить.

– Почему же такое нельзя пропустить? – спросил он, передразнивая меня.

– Ну, я не знаю. – Разговор получался игривым, и мне это нравилось. Ярко светило солнце, в воздухе веяло утренней прохладой, мы улыбались друг другу. – Там есть на что посмотреть. Провести время с пользой и удовольствием. Покататься на аттракционах. Увидеть потрясающие изобретения. Приобщиться к техническим достижениям и чудесам стремительно развивающейся промышленности. – Голосом ярмарочного зазывалы я почти слово в слово повторила текст объявления, которое прочитала в газете.

– Промышленность развязала войну, – сказал он, пожав плечами. – Промышленность – это худшее в мире зло.

Я возразила:

– При чем здесь промышленность? Войну развязали люди.

– Ты читаешь газеты, Олсток? Ты не видишь, к чему все идет? Все ради того, чтобы изобретать новые способы уничтожения всех и вся. Все ради денег. Добро пожаловать в жестокий промышленный век, Ленор. Ты даже не понимаешь, в какое время живешь.

– Это чудесное время. И меня не волнует, согласен ты или нет.

Джеймс молчал, явно не убежденный моими словами. Мне не хотелось затевать спор в такой хороший весенний день, и особенно – с единственным человеком на свете, с кем мне было легко и приятно общаться. Я кивнула на камни, которые он разложил на подоконнике.

– Если тебе интересно найти настоящее сокровище, я знаю, где спрятан святой Грааль, – сказала я.

Он удивленно приподнял брови.

– По крайней мере, я знаю одну хорошую пещеру, – добавила я.

По дороге к пещере Джеймс подбирал с земли всякую всячину: конечно же, камни, но еще и кусочки мха, гриб, пустую раковину улитки. Что-то он прятал в карманы, что-то выбрасывал, а раковину протянул мне.

– Если она не нужна даже улитке, то зачем она тебе? – спросила я.

Джеймс мрачно взглянул на раковину у себя на ладони.

– Да, действительно, – сказал он и отшвырнул ее.

На сей раз (наверное, из-за моего решительного настроя и еще потому, что теперь со мной был наблюдательный спутник) я сразу нашла вход в пещеру, оставшийся незамеченным в прошлый раз. Как я и предполагала, он зарос плотным кустарником, но все-таки не настолько густым, чтобы через него нельзя было пробиться.

Внутри все в точности так, как мы помним. Узкий вход ведет в большую круглую пещеру с высоким сводом, утыканным острыми зубьями сталактитов. Мы не взяли свечу, и нам пришлось обходиться тем тусклым светом, что проникал внутрь через вход.

Мы сели на камень сбоку от входа. Сидели, почти прикасаясь друг к другу плечами, и слушали, как где-то поблизости капает вода. Джеймс отломил кончик сталактита, нависавшего прямо над нами.

– За двести лет он вырастает примерно на дюйм. – Джеймс вручил мне кусок сталактита, и я принялась рассеянно вертеть его в руках. – Вот настоящее чудо, получше любого Грааля. Представь, сколько им лет!

Мягкий камень крошился у меня в руках. Я ломала его на кусочки. Сама не знаю зачем. Потом я сказала:

– Бет говорила, что она уже нашла Грааль и перепрятала где-то здесь. Она рассказывала, что с ней постоянно происходит что-то невероятное. То она встречает в поезде знаменитость, то находит на улице десять фунтов. Я ей жутко завидовала. Почему-то со мной никогда ничего необычного не происходило. Она сказала, что точно не помнит, где именно спрятала Грааль. Где-то в пещере. Я еще удивилась. Я знала, что Бет боится темноты. Она всегда была робкой.

Я показала на маленькую расщелину в форме черепа над высоким опасным уступом в скале.

– Она говорила, что вроде бы спрятала его там. Мы постоянно ходили сюда, и каждый раз я забиралась на этот уступ и искала Грааль. Бет стояла внизу. Она не любила лазить по камням.

Я прислонилась к колючей стене. Провела рукой по волосам. Почему-то именно там, в нашей тайной пещере, я вдруг явственно вспомнила, как ощущала себя в своем теле, когда была младше и мир был ближе и ярче. (После гибели Тедди я почти не улавливаю собственных ощущений. Словно я существую отдельно, а мое тело – отдельно, и я совершенно его не чувствую.)

– Чаша Христова… прямо здесь, в Форест-Роу, – задумчиво проговорил он. – И чем все закончилось?

Я улыбнулась.

– Все закончилось очень печально. Я упала с уступа и сломала руку. После этого нам запретили ходить в пещеру.

– Тебе, наверное, было больно.

Я помню, как это было. Я хорошо помню тот день. А ты, Бет? Ты помнишь?

– Мне хотелось заплакать, но надо было сдержаться. Бет часто мне говорила, что я люблю привлекать к себе внимание, и, наверное, она была права. Поэтому я притворилась, что мне смешно. Чтобы доказать, что она не права. Я ей сказала, что мне не больно, а только щекотно. А следующим летом, когда стало ясно, что будет война, Бет уехала с родителями в Америку. Это было ужасно. Когда мы узнали, что она уезжает, мы обе рыдали. И я пообещала, что, если она не вернется, если останется в Америке, я приеду к ней. И я уже думаю об отъезде, коплю на билет. Я исполню свое обещание.

– Как я понимаю, она… – Он на секунду умолк, подбирая слова. – Человек с сильным характером.

– По сравнению со многими другими, наверное, нет. Она очень тихая и застенчивая. Но гораздо добрее меня. Мы обе всегда это знали.

Какое-то время мы сидели молча, думая о своем.

Потом я повернулась к нему и спросила, наверное, слишком серьезно:

– Можно задать тебе один вопрос?

– О господи. Я не знаю, Ленор. Это будет вопрос, связанный с моим уродством? – Он закрыл лицо руками, будто сейчас разрыдается. Или, наоборот, рассмеется.

– Отчасти да, – честно призналась я. Он, кажется, не возражал, и я продолжила, запинаясь на каждом слове: – Твоя невеста… что она сказала, когда… когда увидела тебя в первый раз… после… после того?..

Он долго смотрел на меня.

– Ты считаешь нормальным задавать человеку такие вопросы? – Он усмехнулся, но его руки дрожали.

Мне стало стыдно.

– Извини.

– Ничего страшного. – Он покачал головой, поднял руки, уперся ладонями в нависавший над нами потолок пещеры, словно хотел подтянуться, потом опустил руки и сложил их на коленях. – Я боялся встречаться с ней. Думал, пусть лучше она не увидит меня никогда, чем увидит таким. – Он сцепил пальцы в замок. – Мы встретились уже после того, как я вышел из госпиталя. Я не хотел, чтобы она меня видела на больничной койке, в больничной пижаме. Хотел сам прийти к ней, когда встану на ноги. Решил, пусть я буду беспомощным в ее глазах, но не совсем уж беспомощным. Я пришел к ней домой. Мы заранее договорились о времени. Я постучал в дверь. Я ждал, когда мне откроют. Это был самый страшный момент в моей жизни.

– И что было потом?

Он посмотрел на меня, потом отвел взгляд.

– Она открыла дверь. Замерла на пороге и долго смотрела на меня. Потом взяла мое лицо в ладони, поцеловала меня в обожженную щеку, прямо в эти ужасные шрамы и сказала: «Ты очень красивый».

Бет, разве это не самая романтичная история на свете? Хотя я уверена, что когда твой муж делал тебе предложение, это было еще романтичнее. Пожалуйста, напиши мне об этом подробнее.

С любовью,

Ленор.

P.S. Я не собиралась об этом писать. Но сидела в раздумьях почти полчаса и решила, что все-таки напишу.

Мне надо знать, Бет: ты меня совершенно забыла? Ты поэтому мне не пишешь?

Может быть, Великан Джеймс прав, и ты изменилась сильнее, чем мне представляется издалека.

Я рада, что ты оставила прошлое позади и строишь жизнь, глядя в будущее. Я просто надеялась, что не останусь для тебя в прошлом, и куда бы ты ни пошла, я пойду с тобой. Но, возможно, тебе это видится по-другому.

Я уже отложила пятьдесят два фунта (нужно как минимум семьдесят, а лучше – больше, чтобы хватило на первое время на новом месте), и я по-прежнему собираюсь приехать к тебе, если ты не напишешь мне прямо, что ехать не надо. Но я надеюсь, что ты меня ждешь. Я надеюсь, ты будешь мне рада.

С любовью,

Ленор.

15 мая 1919 года

Бет, ты даже не представляешь, как я обрадовалась, когда получила твое письмо! Ты пишешь, что у тебя все хорошо, и я искренне за тебя рада. Судя по описаниям, твоя ферма – чудесное место, а твоя жизнь – просто сказка. Хотя мне хотелось бы больше подробностей. Твое письмо было слишком коротким. Но я на тебя не сержусь.

Ты отправила письмо еще до того, как получила мое, так что, пожалуйста, не обращай внимания на последний постскриптум. Это был момент слабости. Я знаю, что ты меня ждешь и рассчитываешь на меня. Я знаю, что мы с тобой хорошо знаем друг друга, и я сожалею, что я на мгновение потеряла веру.

С тех пор как я писала тебе в последний раз, я побывала на трех свиданиях с мистером Примите-Мои-Соболезнования (настоящее имя Кристофер). Я помню, что я о нем говорила, но он очень славный и безобидный, и мама счастлива. В последние пару недель с официального окончания траура настроение у всех заметно улучшилось – в прошлую пятницу мы всей семьей играли в бадминтон, и иногда я даже слышу, как Вера и Хьюберт вместе смеются. Это странно, потому что, пока всем становится лучше, у меня все остается по-прежнему.

На выходных я помогала Джеймсу чинить крышу. Это так странно: мы редко видимся, и в какие-то дни с удовольствием проводим время вместе, смеемся и много шутим – даже над тем, над чем шутить нельзя, например над «безрукими Ларри» (так Джеймс называет одиноких людей в санатории, которых мама навещает с корзинами еды). В другие дни мы с трудом терпим друг друга. Я становлюсь непредсказуемой и злой, и, мне кажется, Джеймс тоже злится.

В воскресенье как раз был такой день. Я пришла помочь. Работа тяжелая, и порой мне начинает казаться, что это напрасная трата времени: чинить крышу в доме, где никто никогда не будет жить. Джеймс страдал от сильной боли, что всегда приводит его в раздражение.

Он постоянно срывался и отдавал мне приказы класть палки так или эдак, как будто он смыслит в архитектуре больше меня, а его громкое хриплое дыхание действовало мне на нервы, даже несмотря на то, что я знаю: это никак от него не зависит, и, наверное, я ужасный человек, раз меня это бесит.

Мне захотелось его уколоть, и я перевела разговор на его родителей – если они путешествуют по всему миру и делают то, что так нравится делать ему самому, то почему же они не взяли его с собой. Я хотела его смутить и заставить хоть раз сказать правду, но он ни капельки не смутился.

– Однажды я ездил с ними, – ответил он. – Когда был совсем маленьким. Это было двухгодичное путешествие. Когда мы вернулись, я совершенно разучился общаться с людьми.

– Это многое объясняет, – заметила я.

– Олсток, мы оба знаем, что я просто очарователен. – Он говорил серьезно и сказал это таким обыденным тоном, что я взбесилась еще сильнее. – Как бы там ни было, я отправлюсь с ними в следующую экспедицию.

– А как твоя невеста отнесется к тому, что ты ее бросишь и отправишься на край света?

Я поняла, что мне все-таки удалось его задеть. Он вздрогнул и рассеянно уставился на крышу, куда собирался взобраться. Он медленно и тихо вздохнул.

– Она терпеливая девушка, – наконец сказал он. А потом сам нанес мне удар. – А что нового у тебя? Твоя воображаемая подруга придумала объяснение своему долгому молчанию? Наверное, трудно сказать человеку, что ты ему не пишешь, потому что потихоньку его забываешь.

Короче говоря, в итоге я рассказала ему, как мы с тобой стали кровными сестрами. Ты помнишь, Бет?

Нам было лет по восемь-девять. Мы хотели разрезать себе ладони и смешать кровь, чтобы быть навсегда связанными друг с другом. Как обычно, это была моя идея, потому что именно я всегда подначивала нас обеих на всякие глупости. Я взяла с кухни нож. Ты должна была резать руку первой, но в последний момент тебе стало дурно, тебя затошнило, и мы так и не сделали, что собирались.

Но потом, несколько недель спустя, когда мы гуляли втроем с Тедди, ты упала на гравийной дорожке и разбила колено. В порыве внезапного вдохновения я сбегала в дом и вернулась с ножом.

Тедди наблюдал за нами и не верил глазам своим, а я разрезала себе ладонь – быстро, чтобы не успеть испугаться, – а затем заставила тебя лежать спокойно, чтобы прижать ладонь к твоему разбитому колену и смешать кровь. Я до сих пор помню выражение твоего лица, хотя и не смогла его прочитать. Моя безумная настойчивость тебя напугала?

– Бет всегда говорила, что я люблю командовать, – призналась я Джеймсу.

– Наверное, она имела в виду, что ты смелая.

– Нет, – я покачала головой. – Я много чего боюсь.

Он приподнял брови в ожидании продолжения.

– Но я не трусиха. И никогда не была трусихой. Я бы себя возненавидела. Вот почему я смогла это сделать: взять и разрезать себе руку.

Джеймс на секунду задумался.

– Ты выяснила, почему Бет соврала тебе о Граале?

Это был странный вопрос, совершенно некстати и невпопад. Я не знаю ответа, и мне это не представляется важным.

– А как Тедди отнесся ко всему этому эпизоду? – спросил Джеймс, снова меняя тему.

– Он сказал, что мы не в своем уме.

– Я согласен с твоим братом.

Я улыбнулась. Как ни странно, но мне легче думать о Тедди, когда я с Джеймсом, чем когда я одна. Может быть, дело в том, что я не могу помочь Тедди (я отдала бы все что угодно, чтобы ему помочь; я отдала бы все что угодно, чтобы взять на себя часть его смерти, чтобы он был не совсем мертвым), но я могу помочь Джеймсу… Иногда заставить его рассмеяться, пусть даже мы частенько друг друга раздражаем.

А это уже что-то. Хотя я не знаю, печалит это меня или радует, или мне просто от этого неуютно. Как будто у меня в груди открытая рана.

По тому, как он рассказывает о своей невесте, видно, как сильно он ее любит – даже по тому, как он произносит ее имя – будто нежно держит губами хрупкие косточки маленькой птички и старается их не сломать. И мне интересно: ты сейчас чувствуешь себя так же? Сейчас, когда ты встретила своего единственного человека?

Где ты, Бет? Ты пишешь мне письма, но у меня ощущение, что за словами нет тебя. Джеймс говорит, что называет тебя воображаемой подругой, потому что тебя нет рядом и я могу представлять тебя как пожелаю. В моей голове ты можешь быть кем угодно. Но он не знает, что в половине случаев мне кажется, будто я воображаю даже его, даже себя.

Иной раз мне кажется, что ты единственный человек, который остается для меня реальным, несмотря даже на то, что ты так далеко. И меня пугает то, что ты ускользаешь.

В тот же день, позже

Я снова сажусь за письмо, а сейчас уже за полночь. Мне надо кое в чем тебе признаться, Бет. Я была не до конца честной. Я знаю, что меня злит.

Последние несколько вечеров я ничего не могу с этим поделать, или отмахнуться от этого, как всегда поступала раньше. У себя в голове я пытаюсь последовать за Тедди в эти последние мгновения. Я пытаюсь представить себе его страх. Пытаюсь думать о том же, о чем, наверное, думал и он, как будто единственное, что я сейчас могу для него сделать: испытать то же, что испытывал он, и почувствовать то же, что чувствовал он. Я знаю, ты скажешь, что это бессмысленно, потому что я никогда не узнаю, как все было на самом деле. Но это никак от меня не зависит.

Вот она, правда, которую я не хочу признавать: прошел год с гибели Тедди, и каждый день я чужая себе и становлюсь все более чужой. Думаю, я была не права, и я вовсе не Рапунцель, запертая в башне злой ведьмой. Думаю, я и есть ведьма. В эти минуты, когда я лежу без сна и не могу прекратить думать о последних мгновениях жизни Тедди, я превращаюсь в злющую ведьму, которой хочется посадить Гензеля, Гретель и всех славных невинных детишек в печь, чтобы они там сгорели. Когда я по-настоящему думаю о Тедди, когда я по-настоящему позволяю себе о нем думать, мне хочется есть людей заживо.

Вот и сейчас я не сплю, и сна ни в одном глазу, и родителей нет дома, и весь этот прекрасный пустой дом принадлежит только мне. И все, о чем я могу думать: что невеста Джеймса вообще не замечает его шрамов, в то время как я не могу их забыть. И даже он – даже мой друг – кажется мне невероятно везучим, и это приводит меня в ярость.

Несмотря на его смелость и все то, чем он пожертвовал ради великого блага, это он мог бы погибнуть, а Тедди мог бы остаться в живых. И тогда, как ни ужасно такое говорить, я была бы счастлива.

6 июня 1919 года

Бет, я не получала от тебя вестей с тех пор, как написала свое последнее письмо, и я понимаю почему.

Конкретно в этом письме я буду разумной, забавной и в хорошем настроении.

Вот кое-что совершенно очаровательное. Джеймс сделал мне сюрприз.

Я вернулась с работы в надежде получить письмо от тебя, но вместо этого нашла письмо от него, лежавшее со всеми другими письмами, в конверте с обратным адресом от «Королевского женского общества искательниц Грааля и их скромных друзей-мужчин».

Я с нетерпением вскрыла конверт.

Для тебя есть сюрприз. Ждет в домике. Приходи в любой вечер, как только сможешь выбраться.

Хотя мне очень хотелось пойти скорее, я не смогла выбраться до четверга, потому что у нас были гости. Я не предупредила Джеймса о том, что приду, но когда прибыла в районе девяти, у него горели свечи, как будто он меня ждал. Он с улыбкой открыл дверь и сказал, отвечая на мой озадаченный взгляд:

– Ни один человек или зверь в лесу не ходит так громко, как ты. Я тебе уже говорил.

Он взял бутылку вина, разлил по стаканам (теперь они у нас есть), а потом вывел меня на улицу, к боковой стене дома. Мы подошли к подножию лестницы и молча застыли на месте.

– Давай, я тебе помогу, – сказал он.

Я посмотрела вверх.

– На крышу?

Он кивнул.

Я отмахнулась от его помощи.

– Я вполне в состоянии взобраться по лестнице. – Я начала подниматься первой. – И что там на крыше?

– Поднимись и увидишь.

– Она обвалится.

– Не обвалится. Честное слово.

Я выбралась на крышу. Луна, стоявшая над лесом, была огромной и полной. Я с опаской продвинулась дальше, но крыша подо мной была вполне прочной.

– Ты закончил, – сказала я.

– Да.

– Прекрасно, – сказала я и добавила: – Передай мне вино.

Он забрался на крышу и сел рядом со мной, положив бутылку мне на колени.

Пару минут мы сидели молча, пили вино и рассматривали наше королевство – такое, какое есть.

– У тебя получилось. Ты отремонтировал дом, который не поддавался ремонту.

– Ты немного помогла.

Даже не знаю, почему меня так взволновала эта маленькая победа. Думаю, для нас обоих она означала, что мы смогли что-то сделать своими руками.

Я пыталась понять, что напоминает мне эта луна, и все-таки поняла: дирижабль из моего сна. Но луна была яркой и серебристой и казалась его полной противоположностью. Я имею в виду, что, возможно, луна – это чудо, посланное нам богом в утешение за все дирижабли.

Мы молча пили вино, и нам было так хорошо и уютно. Я думаю, даже если бы мы с Джеймсом вообще не сказали друг другу ни слова, нам все равно было бы комфортно в компании друг друга.

– Ты хочешь замуж, Ленор? – вдруг спросил он.

Я чуть не подавилась вином.

Джеймс рассмеялся:

– Нет, не за меня. Я уже занят, нахалка. – Он легонько толкнул мою ногу своей. – Я имею в виду, вообще. Когда-нибудь. В будущем.

Я долго не могла ответить.

– Я об этом не думаю, честное слово. Мы с Бет всегда шутили, что выйдем замуж за кинозвезд. Но теперь я не знаю. А ты? У тебя и твоей невесты будет много детей?

Он опять отвел взгляд.

– Я не знаю. Я хочу, чтобы мы были свободны, делали что хотели и ездили куда хотим.

Я провела рукой по веткам.

– Я так и не сказала тебе спасибо, – тихо проговорила я.

Мне казалось, что это как раз подходящий момент.

– За крышу? Можешь сказать это теперь.

Я покачала головой:

– Нет. За войну. За то, что ты воевал.

Он смотрел в пространство.

– Не благодари меня.

Я отпила еще вина.

– Ладно. Тогда спасибо тебе за крышу, – сказала я после короткой паузы.

– Спасибо тебе, что ты позволила мне пожить в твоем доме.

– Что ж, если ты действительно хочешь меня отблагодарить, тогда пойдем вместе на Фестиваль света. Я не очень хорошо знаю город, а других людей не переношу. Давай устроим себе приключение. Давай побудем молодыми. На случай, если ты вдруг не заметил, мы еще молодые.

Он посмотрел на меня и изобразил на лице вселенскую усталость.

– А как же моя больная спина? – спросил он.

Стало быть, решено. Я увижу великие чудеса современной науки в обществе друга, который считает, что в человеческих достижениях нет вообще ничего чудесного.

И я не сказала тебе самого главного, Бет. Я нарочно схитрила и оставила это на самый конец письма. Вот оно.

Я накопила нужную сумму. Еще три дня назад.

Вчера утром, после поздних посиделок на крыше, я встала пораньше и отправилась в центр города по совершенно особому поводу. Я пошла в кассу. И купила билет в Америку.

Совсем скоро я буду в Нью-Йорке. Если точнее, через две недели, 20 июня.

Я приеду к тебе!

Я еще напишу до отъезда.

Это и правда произойдет, Бет.

С любовью,

Ленор.

7 июня 1919 года

Дорогая Бет, даже не знаю, отправлю я это письмо или нет.

Я проснулась прошлой ночью, и мне показалось, что комната трясется, но это трясло меня. Однажды, еще до того как мы познакомились, мне тогда было пять или шесть лет, у меня случилось сильное отравление из-за протухшей рыбы, и прежде чем меня вырвало, я думала, что сейчас развалюсь на миллион мелких кусочков. Точно так же я чувствовала себя прошлой ночью. Мне казалось, что я не могу находиться нигде: ни в постели, ни в комнате, ни где-то еще. Я встала, прямо в пижаме спустилась вниз и вышла на улицу. И это странное чувство – как будто мне нет места в мире – погнало меня со двора, и я пошла в лес, к домику, и громко постучалась, а когда Джеймс открыл дверь, еще не проснувшийся толком, я заставила его раскрыть объятия, чтобы броситься ему на грудь.

Он понял, что надо делать и, не задавая вопросов, крепко меня обнял и прижал к стене.

– Мне нечем дышать, – хрипло проговорила я. Я ощущала щекой его голую, покрытую шрамами грудь, его кожу, густо поросшую волосами и испещренную глубокими складками. – Я так сильно по нему скучаю, что как будто теряю себя.

– Я знаю, Олсток.

Потом я просто плакала у него на плече, и это длилось целую вечность, и он гладил меня по спине и говорил: «Тише, тише», – именно то, что мне хотелось услышать, хотя это были совершенно бессмысленные слова.

Я не выношу, когда люди пытаются мне говорить, что в смерти Тедди был какой-то смысл: что он нужен господу на небесах, что он умер ради всеобщего блага и все в таком духе. Я думаю, может быть, это «тише» – единственное, что можно сказать наверняка и при этом не солгать.

– Ленор, я мало что знаю, – прошептал Джеймс. – Но самое важное не уходит от нас никогда.

Я не была в этом уверена. Но не стала возражать.

Перед рассветом я взяла себя в руки, вытерла лицо и пошла домой. Джеймс проводил меня до края пастбища, уже за пределами леса, а дальше я пошла уже одна.

Бет, я сделала одно открытие: горе совсем не похоже на печаль. Печаль – это всего лишь частичка тебя. А горе становится тобой; оно обволакивает тебя и меняет, и все, что было тобой – каждая мелочь, – становится совершенно другим, не таким, как раньше. Я помню ту себя, какой я была до того, как пришла телеграмма с сообщением о гибели Тедди, но мне кажется, я вспоминаю кого-то другого. Как будто я пережила землетрясение, и землетрясение заключается в том, что Тедди больше нет. И я только теперь начинаю это осознавать.

Что заставляет меня задуматься о нас с тобой. И о том, как сильно мне хотелось быть человеком, которого ты помнишь. И о том, как сильно я всех ненавидела за их печаль, потому что моя собственная печаль так велика, отвратительна и голодна, что я не могу ей позволить себя захватить.

Я не спала всю ночь. Я растеряна, но я не отчаялась, нет. Я слышу, как просыпаются птицы. В комнату проникают лучи желтого света, и я чувствую себя живой, чего не чувствовала уже очень давно, но внутри у меня поселилась боль. Как будто я очнулась после лихорадки. Как будто я проспала несколько месяцев кряду, если не целый год.

Но я не могу тебе пообещать, что я не изменилась. И я уже не уверена, что не хочу измениться.

С любовью,

Ленор.

14 июня 1919 года

Бет, мне надо столько всего рассказать, что я даже не знаю, с чего начать. Все изменилось. Или, если конкретнее, все пропало.

Я все думаю, надо ли рассказывать тебе о фестивале? Обо всем, что в тот вечер было хорошего? Или же перейти прямо к концу, к той части, которая по-настоящему имеет значение?

Наверное, лучше начать сначала, да?

Вечером, когда был фестиваль, Джеймс зашел за мной без пятнадцати семь.

Я надела новое бирюзовое шелковое платье, которое мне подарила мама, и я сама знала, что выгляжу сногсшибательно (ты знаешь, что от скромности я не страдаю). Я открыла дверь, и у меня перехватило дыхание, потому что Джеймс пришел в сером костюме и галстуке, выглядел весьма элегантно и был по-своему красив, хотя раньше я этого не замечала и не заметила бы, даже если бы в нашу первую встречу он был одет, как в тот вечер.

Мама, конечно, не могла разглядеть в нем красоту. Она вышла в прихожую следом за мной и, увидев его, резко остановилась, но быстро взяла себя в руки.

– Рада знакомству, Джеймс, – проговорила она с неестественной, застывшей улыбкой в глазах – жалость, от которой сердце рвется на части, а потом провела нас в гостиную. Глаза отца чуть расширились, но он остался спокойным и собранным. Он поднялся с кресла и пожал Джеймсу руку.

– Что ж, обычно в таких случаях говорят, что мы слышали о вас много хорошего, но мы не слышали о вас ничего, ни хорошего, ни плохого, – сказал он и посмотрел на меня. – Где вы познакомились?

– В городе, – соврала я без запинки. Я отрепетировала этот ответ. – Джеймс искал окаменелости. Я немного ему помогла.

Папа взглянул на меня с явным сомнением.

– Ленор помогала вам искать камни?

– Я ее уговорил, – уверенно отозвался Джеймс.

Если он и смущался, то внешне ничем этого не выдавал.

Минут пять мы сидели в гостиной и болтали о том о сем, и это было похоже на дуновение свежего ветерка в душном доме, потому что Джеймс шутил и отпускал комплименты по поводу дома, а отец говорил о работе. И все выглядели довольными и как будто испытывали облегчение, словно я наконец-то пришла в себя.

– Хорошо принимать в доме солдата, – сказал отец. – Другие мои сыновья были еще слишком молоды, чтобы служить, но война отняла у нас старшего сына. Вы, наверное, знаете.

– Я знаю, сэр.

К тому моменту, как мы собрались уходить, отец уже хлопал Джеймса по спине, словно тот был его новообретенным зятем. Это была безобидная надежда, и я не стала разубеждать папу ни словом, ни жестом.

Мы добрались до железнодорожной станции с бешено колотившимися сердцами – даже Джеймсу передалось радостное возбуждение толпы, собиравшейся на праздник. Лондонский поезд ехал мучительно медленно, и чем ближе мы подъезжали, тем больше становилась толпа. В конце концов вагон оказался набит битком: смеющиеся подростки, как мы, родители с детьми, пожилые дамы, которые не собирались упускать шанс развлечься.

Каждый раз, когда поезд дергался, мы с Джеймсом хватались друг за друга и смеялись.

Мы вышли на станции, огни фестиваля сияли впереди. Несмотря на всю толчею вокруг нас, люди были слишком захвачены предвкушением чудес и едва ли смотрели на Джеймса, а он, казалось, чувствовал себя совершенно непринужденно среди толпы, хотя уже несколько месяцев избегал людей, прячась в лесу.

Мы вполне мило болтали и разглядывали экспонаты (у Джеймса безупречные манеры, когда он решает ими воспользоваться). Он, кажется, даже забыл о своем лице: не прикасался к губам и ушам, не чесал щеки. И я им гордилась. Я гордилась, что рядом со мной – настоящий герой.

Мы остановились у палатки, где продавали яблоки в карамели, и Джеймс как раз запустил руку в карман, чтобы достать мелочь и купить мне яблоко, но тут мы услышали, как позади нас какая-то женщина объясняла своим спутникам, что они сейчас повернут и выйдут прямо к Залу света. Мы тоже заторопились на главную площадь, надеясь, что не опоздаем. Мы не опоздали. Мы добрались туда как раз вовремя, чтобы увидеть, как зажигаются огни. Организаторы назвали этот аттракцион «великой иллюминацией».

Меня не волнует, как Джеймс отзывается об индустриализации и о том, что она принесет человечеству, вред или пользу. В те минуты, когда вся площадь озарилась ослепительным светом и все горело вокруг (свет был таким ярким, что я подумала: «Наверное, Луна сейчас видит нас точно так же, как мы видим ее»), я почувствовала уверенность: все изобретенное человеком – просто идеально, и люди – невероятные существа, потому что умеют мечтать и воплощать свои мечты. Разве мы не подобны крошечным богам? Мы пытаемся дотянуться до Солнца, а когда понимаем, что дотянуться никак не получится, мы создаем его сами.

После этого мы прогулялись по проспекту, сплошь заставленному палатками с едой. Мы перепробовали почти все, пока не почувствовали, что скоро лопнем. Мы катались на чертовом колесе (ты когда-нибудь на нем каталась?), пока меня не затошнило. А потом пора было ехать домой. Мне было велено вернуться домой к часу ночи, поэтому нам пришлось уйти до полуночи, то есть до финала светового представления.

По дороге к станции мы едва волочили ноги. Мы сели в ближайший поезд, идущий к нам. Ощущения были странные: восторг и уныние одновременно. Вагоны были почти пустыми, и, несмотря на фантастический вечер, мы жалели себя, а потом в задней части вагона неожиданно началась суматоха, люди тыкали пальцами в окна и радостно восклицали. Мы тоже выглянули из окна. Небо над Лондоном расцвело яркими фейерверками. Отсюда, из поезда, нам открывался один из самых удачных видов.

– Это в память о павших, – сказал кто-то, и все сняли шляпы.

В тот же день, позже

Я сделала небольшой перерыв, но теперь снова вернулась к письму. Сейчас я дойду до той части, о которой совсем не хочу писать.

Как это часто бывает, обратно поезд ехал гораздо быстрее, чем туда, и мы с Джеймсом вернулись в Форест-Роу с большим запасом времени. Стояла чудесная ночь, и нам обоим совсем не хотелось спать, поэтому я решила проводить его до лесного домика.

Мы шли по лесу, смеясь и болтая обо всем, что увидели в Лондоне. Ночь была светлая, даже под сенью деревьев, и нам не приходилось высматривать путь.

Когда мы пришли в лесной домик, Джеймс попросил меня подождать пару минут. Сказал, что сбегает за дом и принесет мне фонарь (я ответила, что мне не нужен никакой фонарь, но Джеймс настоял). Я сидела в комнате и ждала его на краю матраса, лежавшего на полу. Поиски фонаря заняли явно больше пары минут, я ждала долго и в какой-то момент заметила, что его рюкзак чуть приоткрыт и оттуда высовывается уголок маленькой рамочки. Фотография его невесты.

Я ее вытащила, чтобы еще раз на нее посмотреть. Она была такой же хорошенькой, как я помнила с того раза, когда впервые ее увидела: черные волосы, темно-карие глаза. Внизу была надпись: «Моему единственному Джеймсу».

Когда я пыталась засунуть фотографию в рюкзак, то моя рука коснулась чего-то мягкого и легкого, словно дымка. Я не поняла, что это было, и открыла рюкзак пошире, чтобы посмотреть. Оказалось, что это перо, связанное бечевкой с несколькими другими «сокровищами» – листьями и тому подобным – и с какими-то свернутыми бумагами. Я знала, мне нельзя трогать эти бумаги, но я подумала, что, может быть, смогу что-то узнать о его настоящей семье. У меня покалывало сердце, когда я вынимала бумаги из свертка, бросая быстрые взгляды на дверь. Мне все еще было слышно, как Джеймс топчется по опавшим листьям за домиком.

Страница, лежавшая снизу, оказалась больничной выпиской шестимесячной давности, в которой были подробно описаны его увечья и их причина. В этом не было никакой логики: он пострадал при пожаре, возникшем после падения бомбы на Уоррингтон-кресент в Лондоне.

Вторая бумага оказалась письмом из военного ведомства, датированным несколькими месяцами ранее. Это было предупреждение, что если он не явится на призывной пункт в течение недели, это будет расцениваться как дезертирство и преследоваться в соответствии с действующим законодательством.

А третья бумага, на самом верху – это было письмо.

Джеймс!

Я прошу прощения, что не отвечала на твои письма. Сейчас ты уже знаешь, что я вышла замуж 10 декабря. Я очень счастлива. Я считаю, что нам не стоит продолжать переписку. Пожалуйста, отнесись с уважением к моим желаниям.

Мэри.

Я просто сидела, держа бумаги в руках. И когда Джеймс зашел в дом, я не попыталась их спрятать. Он увидел меня и застыл на пороге.

– Ты не был на войне? – спросила я.

Он немного ссутулился и, кажется, стал ниже ростом.

– Нет.

Я сделала глубокий вдох, пытаясь собраться с мыслями.

– Ты прячешься здесь, потому что не хочешь попасть в тюрьму?

– Да.

– Значит, ты трус?

Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не стал ничего говорить.

– Тедди мертв, – проговорила я тусклым, безжизненным голосом, – потому что он поступил правильно. А ты жив, потому что повел себя подло.

Я так сильно сжимала письмо в руке, что оно стало рваться на сгибах.

Он опустил голову и сказал:

– Мне было страшно.

Тогда я еще не осознала смысла этих слов, но даже если бы и осознала, это уже не имело бы значения. Я только чувствовала, как у меня в ушах шумит кровь.

– Я хочу, чтобы ты убрался отсюда, – сказала я. – Это очевидно.

Он долго молчал, а потом просто сказал:

– Хорошо.

– К завтрашнему утру. – Я положила бумаги на пол, встала и прошла мимо него, на ходу вырвав фонарь у него из рук.

– Конечно.

Я была совершенно спокойна. Я на него не смотрела, я не торопилась. Я просто вышла за дверь и направилась к дому.

Я шла по прямой, не обращая внимания на ветки, мешавшие проходу, так что до дома я добралась вся в царапинах и порезах.

Я набрала самую горячую ванну, которую только сумела выдержать, и вот сейчас я пишу тебе это письмо, сидя в ванне и еле удерживая на коленях книгу, которую подложила под лист, и от горячей воды у меня пощипывает все порезы.

И я все думаю – как будто мне больше не о чем думать, как будто это имеет значение, – почему Джеймс держал вместе с бумагами все эти перья и листья?

Вода в ванной уже остыла, но, прежде чем я пойду к себе наверх, мне надо еще кое-что написать. Это вопрос к тебе.

В свое время я знала мальчика, который во всех других отношениях был очень умен, но искренне верил, что драконы существуют на самом деле. Верил до тех пор, пока не упомянул об этом при учительнице, и она над ним посмеялась, и он понял, каким был дурачком. Это напоминает меня и пещеру святого Грааля. Все эти годы я верила, что ты в самом деле нашла Грааль. Даже когда я над этим подшучивала, я все равно верила. Теперь-то я понимаю, какой была глупой. И вот мой вопрос: почему ты соврала мне, Бет? Почему ты при каждой возможности начинала указывать мне на мои недостатки? Почему ты всегда мне говорила, что я люблю командовать, тогда как я просто считала себя сильной личностью? И вот я гадаю: тот ли ты человек, каким я тебя помню? Может быть, ты никогда такой и не была?

Но это неважно. Я сейчас выхожу из ванной и иду собирать вещи. С утра пораньше, по дороге на станцию, я брошу это письмо в почтовый ящик. Завтра утром я покидаю Саутгемптон.

Я не знаю, получишь ты это письмо до того, как я приеду, или уже после. Я не знаю, будешь ты ждать меня или нет, когда я сяду в поезд, идущий на запад. У меня так много вопросов. И самый главный из них: будешь ли ты рада меня видеть?

С любовью,

Ленор.

Адри. Часть II

Глава 4

Ярко-оранжевый краешек солнца уже показался над плоским горизонтом. Адри вяло пролистывала страницы дневника и перебирала листочки писем Ленор. Где-то должно быть окончание, которое она пропустила. Дневник обрывался внезапно. И письма Ленор явно были не в полном комплекте. Куда подевались те письма, которые так расстроили Кэтрин? О чем в них говорилось?

– Что это, розыгрыш? – прошептала она.

Адри встала и потянулась: она слишком долго сидела, и у нее разболелась спина. Она пошла в ванную и умылась, потом вернулась к себе в комнату, злая и растревоженная. Если бы она знала, что не сможет закончить читать, то не стала бы и начинать. А то получилось, как с этими старинными пазлами. Вот ты потратил несколько часов, собирая картинку с морем и маяками или с большим табуном лошадей, а потом обнаружил, что последних фрагментов недостает. Добралась ли Ленор до Бет? Выжила ли Бизи? Как ферма перешла к Ортисам, о которых не упоминалось ни в письмах, ни в дневнике? Даже Галапагоса не упоминалась нигде.

Из прикроватной тумбочки Адри достала открытку, которую нашла в свой первый вечер в Ханаане, и перечитала ее еще раз. Потом она долго ходила из угла в угол и наконец сообразила, что и с открыткой все не так просто. Она датирована седьмым мая 1920 года, то есть ее отправили почти через год после последнего письма Ленор. Как Ленор могла дважды приехать в Америку в первый раз?

Она вновь утонула в кипах бумаг на кровати, зарывшись в подушку и жалея о том, что не спала всю ночь из-за этой бессмыслицы. Она вспомнила одну из главных причин, по которой ей всегда нравился строгий режим: ее бег, ее учеба, ее изнуряющее расписание. «Вот что бывает, когда у тебя слишком много свободного времени. От нечего делать ты тратишь энергию на всякую чушь».

Снизу донесся неожиданный звук. Адри удивленно открыла глаза. Громкий, пронзительный смех. Или ей показалось?

Запах кофе привел Адри в кухню, где за столом сидела Лили и еще четыре пожилые дамы. Они самозабвенно играли в карты, но повернулись к Адри, когда та вошла.

– А вот и Румпельштильцхен, – сказала одна из женщин. На столе перед ней стояла кофейная чашка. Кофе пили только она и Лили.

– Наша знаменитость, – сказала еще одна женщина и поднялась из-за стола. – Будешь «Маргариту» на пиве?

– Сейчас восемь утра, – ответила Адри после небольшой заминки.

– Вот именно, – кивнула женщина, вручив ей стакан с коктейлем. – Кстати, я Кэрол.

Как и все остальные гостьи, собравшиеся за столом, Кэрол была значительно моложе Лили. Им всем было, может быть, чуть за семьдесят. Они все были одеты цветасто и ярко, одна из них щеголяла игривым оранжевым обручем с козырьком.

– Мы старались тебя не разбудить, – сказала Лили.

– Я сдаю, – объявила женщина в козырьке. – Эбигейл.

– Кто вы? Откуда?

– Дорогая, ты что, не знала, что у меня есть друзья? – поддразнила ее Лили. Очевидно, Лили была не такой одинокой, как думала Адри. Она почувствовала укол ревности, но сама толком не поняла, к чему именно: к тому, что у Лили было на четыре подруги больше, чем у нее, или к тому, что она была не единственным другом Лили.

– Ты говорила, что все, кого ты знала, уже умерли, – сказала Адри, зная, что это звучит как-то глупо. Но Лили, похоже, это лишь позабавило.

– Да, это правда. Но я завела новых друзей.

– Сыграешь партию? – спросила Кэрол. – Умеешь играть в семикарточный стад?

Адри кивнула и уселась на свободный стул. Кэрол принялась сдавать карты («Раньше сдавала я, но теперь стала слишком забывчивой», – пояснила Лили). Адри не успела опомниться, как с головой погрузилась в игру.

– Сегодня ты поздно легла, – Лили посмотрела на нее с беспокойством. – Я вставала около трех, чтобы сходить в туалет, и у тебя горел свет.

Адри прикусила большой палец, все еще пытаясь прийти в себя. У нее было странное ощущение, будто она провела эту ночь где-то очень далеко отсюда.

– Лили, твоя мама когда-нибудь упоминала имена кого-то из Годспидов?

Лили на секунду задумалась и покачала головой.

– Она ничего не рассказывала о Кэтрин или ее сестре, Бизи? Или о том, что с ними случилось?

Лили как раз собиралась ответить, но Кэрол ее опередила.

– Ох, – Кэрол широко раскрыла глаза и наклонилась вперед. – Да. Две мертвых сестры. Моя подруга всегда говорила, что если в полночь выйти во двор, то будет слышно, как они кашляют.

У Адри по спине побежали мурашки.

– Вздор, – возразила Лили. – Я здесь выросла и никогда о таком не слышала. Не слушай ее, Адри, это просто глупая старая история.

– И вовсе не глупая, – Кэрол посмотрела на Лили твердым взглядом. – Все равно они умерли очень давно, сто миллионов лет назад. И в любом случае, Лили, мы не задеваем их чувства и не оскорбляем их память.

– Вы знаете, как они умерли? – осторожно спросила Адри.

– О, они умерли от пылевой пневмонии, очень молодыми, – сказала Кэрол и принялась разбирать свои карты. – Они обе. Очень трагично. Это одна из местных легенд, которые знают все.

У Адри вдруг запершило в горле.

– Даже старшая умерла?

– Ну, я никогда о таком не слышала, – повторила Лили, сцепив руки в замок, но потом словно опомнилась и расплела пальцы. – А я здесь живу.

– Все ты слышала, просто не помнишь, – сказала Кэрол.

Лили с сомнением вздохнула.

– Я готова поспорить, что они обе выжили. И что у них все получилось.

– Кажется, я нашла эти письма, которые хранились у твоей мамы, – сказала Адри.

Лили кивнула.

– Да, мне бы хотелось на них взглянуть. – Она была явно заинтересована, но не настолько, как ожидала Адри. Женщины продолжали игру.

– Кэтрин с Бизи ходили в парк развлечений «Шурум-бурум», – сказала Адри и запнулась. У нее было стойкое ощущение, что все остальные уже и думать об этом забыли. – Там был аттракцион под названием «Электрика». Их обманули, заставили поверить, что они смогут жить вечно.

Адри смотрела на стол, растирая большим пальцем трещину в древесине. У нее на душе было мрачно и тяжело.

– Парк развлечений «Шурум-бурум», – эхом отозвалась Лили и подняла глаза. На мгновение ее взгляд просветлел от того, что она вроде бы что-то вспомнила, но тут же вновь затуманился. – Когда-то я о нем знала. Ну, ты понимаешь…

Она легонько постучала себя пальцем по голове и виновато закатила глаза.

Каждый будний день Адри брала у Лили машину и ездила в Уичито на тренировки, приближенные к реальным условиям. У них были полеты с имитацией невесомости, после которых ее рвало, прогоны взлета и посадки, чтобы учесть все вероятные проблемы полета на Марс, и инженерные семинары, на которых каждому выдавали определенные секции корабля или определенные участки его электрической цепи. Их надо было разобрать на детали и снова собрать. Инструкторы стояли рядом и наблюдали за успехами каждого из соискателей, отмечая все в своих планшетах. Адри всегда помнила об их присутствии и всегда четко осознавала, что от их заключений зависит ее будущее.

К счастью, она отлично справлялась с любым заданием. Она изучила днище корабля точно так же, как изучила днище своей машины. Пока другие ребята из ее группы болтали и в перерывах между занятиями делились друг с другом своими историями и у них уже начали появляться шутки, понятные только их узкому кругу, она сосредоточенно повторяла все, что и так уже делала правильно, – просто чтобы удостове риться.

Если кто-то из других соискателей пытался завести с ней беседу, она отвечала скупо и односложно.

Когда Алекса подошла к ней и спросила, хочет ли она мятную карамельку (Алекса принесла целый мешок и теперь всех угощала), Адри сказала ей – без тени юмора, – что пытается бросить. А когда однажды во время обеда Д’Анджело поставил свой поднос рядом с ее и попытался узнать о ней больше того, она сказала, что ей приспичило в туалет, и ушла. На самом деле, она никогда никому не грубила, тем более что им всем надо было взаимодействовать регулярно. Она шла на контакт и относилась ко всем с уважением, но уклонялась от любых попыток к сближению.

По вечерам Адри обыскивала дом на предмет дополнительной информации о судьбе Годспидов или о прибытии Ленор в Ханаан. Она подключила к уху Лилин модуль «Любопытство» и попыталась найти сведения об Олстоках в Сети. Увы, нарушение запрета принесло лишь скудную горстку информации: они были богатой семьей, сделавшей состояние во время промышленной революции, и единственную фотографию Ленор (темноволосой красавицы в красивом платье), размытую и не в фокусе.

В доме осталось немало свидетельств их жизни. Теперь Адри знала, что пыльные экземпляры сказок братьев Гримм и «Итана Фрома» раньше принадлежали Ленор, а затем – Бет. Но она не нашла ничего, что рассказало бы, чем закончилась их история. Адри методично обыскивала весь дом, уверенная, что, если она что-то и проглядела, ей хватит нескольких часов, чтобы это найти.

Она старалась выбросить из головы этих давно умерших людей, но их тайна не давала ей покоя. Она все пыталась представить себе, как они жили в этой глуши – в полуразвалившемся амбаре, рядом с заброшенной фермой, раньше принадлежавшей Чилтонам.

Наконец однажды утром Лили – видимо, ей было больно смотреть, как Адри перетряхивает все книги на полках в поисках писем, что могли завалиться между томами, – подошла к ней и сказала:

– Ты прямо как собака в поисках зарытой кости.

Адри резко обернулась к ней.

– Просто я ненавижу незаконченные дела. Незавершенность меня раздражает.

Дело было не только в этом, но Адри стеснялась сказать Лили правду. Тем более что она сама толком не понимала, почему это важно.

– Попробуй поискать в библиотеке, – посоветовала Лили. – У них есть местные архивные записи, которых, скорее всего, нет в Сети.

– В этом захолустье есть библиотека? – удивилась Адри.

– Да, региональная захолустная библиотека, – вежливо проговорила Лили. – На Мэйн-стрит.

На следующий день, в субботу, Адри решила воспользоваться советом Лили и зайти в библиотеку во время утренней пробежки. Она вышла рано, и в студеном воздухе за ней тянулись облачка пара от дыхания. Библиотека располагалась в самом конце Мэйн-стрит. Там, где висел знак «тупик», ее окна были ярко освещены в сером свечении раннего утра. Прежде чем войти внутрь, Адри отдышалась.

Большинство современных библиотек представляли собой высокотехнологичные информационные центры, где давно уже не было бумажных книг. Там хранились архивные материалы, которых пока нет в Сети. Библиотека Гюйгенса на Марсе выходила огромными окнами на каньон, и там можно было распечатать объемные копии практически любого пейзажа, здания или клеточной структуры, которые есть в Сети или в архивных базах данных; можно было рассмотреть различные виды почв, скелеты или окаменелости, а также послушать старинную музыку в проекции концертного зала. А здесь, в ханаанской библиотеке, пахло бумагой. Настоящей бумагой.

Молодой человек поднялся из-за стола и шагнул навстречу Адри.

– Чем я могу вам помочь?

– Я ищу информацию о людях, которые когда-то жили в этом городе. Кэтрин Годспид. Или ее мать, Бет Годспид.

Парень пристально посмотрел на нее и вдруг улыбнулся.

– Вы – двоюродная сестра Лили. Наша местная знаменитость.

Адри удивленно моргнула.

– О вас написали в местной газете, вы разве не знали? Хотите взглянуть?

– Э… – Адри покачала головой. – Нет, не хочу.

Парень выглядел слегка разочарованным. Он представился Стивеном и вытащил два стула, стоявшие рядом с каким-то странным, архаичным на вид аппаратом.

– Может быть, я смогу помочь. У нас есть очень редкие, старые микрофильмы. Их должны были выложить в Сеть, но в итоге так и не собрались. Вырезки из «Ханаанского наблюдателя», нашей местной газеты. Если их нет в Сети, то они могут быть здесь. Объявления о рождениях и свадьбах, публичные записи из открытых источников и тому подобное. Ханаан – такой маленький городок, что в какой-то момент каждый из его жителей так или иначе попадает в газету.

Адри села на предложенный стул, и Стивен включил допотопный компьютер. Они нашли интересующие Адри годы и принялись просматривать заголовки.

Как и было обещано, газеты пестрели передовицами о конкурсах тыквенных пирогов и любимых индюшках, попавших под колеса автомобиля. И все-таки большинство заголовков были посвящены пыльным бурям:

УЖАСНЫЕ БУРИ НА ПЯТЬ ЧАСОВ НАКРЫЛИ КАПИТОЛИЙ

МЭР УМОЛЯЕТ ПРАВИТЕЛЬСТВО О ПОМОЩИ

РУЗВЕЛЬТ ВИНИТ ВО ВСЕМ ФЕРМЕРОВ

– Бедные люди, – заметил Стивен, просматривая статьи одну за другой. – Инвесторы побуждают их переезжать в нашу «житницу» и развивать сельское хозяйство. Но фермеры не знают, что бородач и бизонова трава, которые они выдирают как сорняки, на самом деле не дают разрушаться почве. Если их уничтожить, то почва быстро разрушится. А потом придет засуха, и земля превратится в пыль.

– Да, как-то они сглупили, – прокомментировала Адри.

Положив подбородок на руки, она рассматривала заголовки: чем дальше, тем больше плохих новостей.

ПЫЛЬ ДОБРАЛАСЬ ДО СТАТУИ СВОБОДЫ

РУЗВЕЛЬТ СОЗЫВАЕТ ФЕДЕРАЛЬНУЮ КОМИССИЮ ПО ЧРЕЗВЫЧАЙНЫМ СИТУАЦИЯМ

Адри сонно откинулась на спинку стула. В помещении было тепло, и ее разморило. Потом на экране мигнул очередной заголовок, и Стивен воскликнул:

– Ага!

15 НОЯБРЯ 1935 ГОДА: ПРАВИТЕЛЬСТВО ПРЕДЛАГАЕТ ПРОГРАММУ ПЕРЕСЕЛЕНИЯ

Интерес представлял не сам заголовок, а подпись под зернистой фотографией очень худой, суровой на вид женщины, стоящей на крыльце дома, где сейчас жила Адри.

Миссис Бет Годспид – одна из многих местных фермеров, которые продали часть своих земель в рамках правительственной программы переселения. Она решилась на этот шаг после смерти мужа и дочерей.

Пару минут Адри сидела молча, чувствуя на себе взгляд Стивена. Стало быть, это правда: они обе умерли в тот год, когда Кэтрин начала вести дневник. Хотя это странно. Кэтрин же не болела, как Бизи. Сердце Адри болезненно сжалось.

– Вы сможете разузнать, где они похоронены? – спросила она.

– Я ничего не нашел, – сказал Стивен минут через десять упорных поисков. – Тогда многие кладбища были частными… Семейные похороны, все такое… Без официальных записей. – Он на секунду задумался. – Можно сделать запрос в архиве Уичито. У них хранятся записи актов гражданского состояния многих здешних семей. Свидетельства о рождении, смерти и тому подобное. Если вам нужно свидетельство о смерти.

Адри не была уверена, что ей нужно свидетельство о смерти.

Она поблагодарила Стивена и с тяжелым сердцем вышла на холод, застегнув свою теплую кофту до самого подбородка.

По дороге домой Адри практиковалась в технике позитивной визуализации, которой научилась еще в школе. Она пыталась визуализировать себя на Марсе: как она выполняет работу, как смотрит на марсианский пейзаж из окон своей квартиры под защитным куполом. Ей хотелось быть прагматичной и рациональной.

Она не могла объяснить, почему у нее было так тяжело на сердце. Какая ей разница, умерли Кэтрин с Бизи из-за пыли или естественной смертью пятьдесят лет спустя? Они все умерли так давно, что даже их внуки и то уже были мертвы.

С чего бы ей горевать по людям, которых она даже не знала?

Глава 5

В первую половину ноября небо сделалось синевато-серым. Поездки Адри в Уичито давно превратились в рутину, и она все сильнее и сильнее переживала из-за приближавшейся встречи с Ламонтом. Ей хотелось уверенности в том, что он подпишет контракт и что она сама тоже его подпишет.

В эти ноябрьские недели в Канзасе было так холодно, что мороз пробирал до костей, и ветер хлестал, как безумный, но Адри старалась радоваться и непогоде. Потому что уже очень скоро никакой непогоды не будет.

Под купалом на Марсе нет времен года; там всегда идеальные двадцать два градуса. Теперь каждый день, ровно в полдень, Адри смешивала себе «Оптимальный протеиновый коктейль» и начала принимать новые пищевые добавки, которые ей прописали за сорок пять дней до старта.

Дважды в день, въезжая в город и возвращаясь домой, Адри проезжала мимо архивов Уичито, но ни разу не остановилась.

На следующий день после Дня благодарения (индейка с пюре, напечатанные на пищевом принтере и съеденные перед дровяной печкой) Лили спустилась по шаткой лестнице с чердака, прижимая к груди охапку маленьких пластиковых ангелов.

– Я забыла, что они у меня есть! Купила их во «Все по доллару». Они были такие дешевые, что я взяла сразу двадцать, – сказала она. – Санта-Клаус уже идет, а я еще не готова.

– Сейчас только ноябрь, – заметила Адри. В начале месяца они выстлали сарай Галапагосы свежим теплым сеном и включили электрический обогреватель. Лили уже поставила в библиотеке худосочную елочку, а ясли с младенцем Иисусом расположились, как она выразилась, «на почетном месте». – И еще я читала, что Санта-Клауса не существует, – добавила Адри.

– Думается, эти слухи распространяет Гринч, – сказала Лили и снова пошла вверх по лестнице.

– Ты уже старая лазить по чердакам, – Адри посмотрела на ноги Лили. – У тебя хрупкие кости. Если ты упадешь, то наверняка что-то себе сломаешь.

Лили как будто ее не услышала.

Адри читала, сидя на диване в гостиной. Через какое-то время Лили спустилась уже окончательно, громко хлопнув чердачной дверью. Ее седые волосы были взлохмачены, рубашка собралась складками и сбилась на одну сторону.

– Бесполезно, – сказала Лили.

– Что, упорствовать во лжи о толстом бородатом дядьке в красной одежде?

Лили закатила глаза.

– Меня давно уже не увлекает вся эта рождественская суета, умница ты моя. Я просто хотела проверить, вдруг там есть что-то, что могло бы нам помочь. – Она одернула рубашку и пригладила волосы. – Узнать что-то о доме, о тех девчонках из писем, которые ты нашла. Но боюсь, у меня для тебя ничего нет. Похоже, на это Рождество ты опять не получишь подарок от Санты.

– Ничего, я привыкла. Я никогда еще не попадала в список послушных детей, – отозвалась Адри. – Мы и так уже знаем, что нужно знать. Они умерли. Вот и все.

Лили вздохнула и уселась на диван. Она покачала головой.

– Я все думаю, я должна тебе что-то сказать. Об этом парке развлечений, «Шурум-бурум». Но каждый раз воспоминание ускользает раньше, чем я успеваю сформулировать мысль. – Она сердито тряхнула головой и огляделась по сторонам. – Тебе никогда не хотелось заглянуть внутрь вещей, прозреть их до самых костей? Вглядеться в дом, или поле, или дерево и узнать все их секреты?

– У деревьев нет костей, – сказала Адри, но Лили продолжала, пропустив ее замечание мимо ушей: – Я могла бы подробно тебе описать мои любимые резиновые сапоги, которые я носила в четыре года. Я их вижу, как если бы надевала вчера. Но я столько всего забыла. Наверное, я сейчас как мой дедушка. – Лили это одновременно и забавляло, и приводило в отчаяние. – Все время в растерянности.

Адри знала, что ей надо взять Лили за руку, в знак поддержки. Она сжала пальцы, но не сдвинула руку.

– Что ж, самое главное, я знаю: мои ангелы-хранители за мной наблюдают, – сказала Лили и вдруг просияла, словно эти слова навели ее на мысль. – Хочешь посмотреть, где я буду жить? Когда мой мозг в конце концов… – Лили жестами изобразила взрыв.

Дом престарелых «Христос Спаситель» располагался в богом забытом месте, на окраине соседнего городка и с виду напоминал небольшой торговый центр. Его территория площадью в два акра была огорожена высокой бетонной стеной.

– Чтобы мы, сумасшедшие, не разбредались по округе, – пояснила Лили, когда они вошли в ворота.

Внутри царила оживленная суета. В комнате справа шла игра в бинго, в другой большой комнате женщина слушала музыкальные записи. В этом доме престарелых было больше людей, чем Адри видела с тех пор, как приехала в Ханаан.

– Мои сообщники по разрушению Земли, – сказала Лили, подмигнув Адри, пока они смотрели, как игроки двигают по столу фишки. Две женщины, седые и сгорбленные, сидели за столом, держась за руки. Одна читала другой вслух.

В заведении царил контраст: как бы домашнее, уютное и все же казенное. Это было славное место, но, конечно, оно никогда не сравнится с собственным домом Лили.

Лили вздохнула.

– Я так думаю, это мой Марс. Вот сюда-то меня и запустят. Уже совсем скоро, как я понимаю. Планета старых развалин. – Она огляделась по сторонам, уже смирившись с неизбежным. – Ты думаешь, что угасаешь. Ты выглядишь так, словно ты угасаешь. Но поверь мне, ты не угасаешь.

Адри промолчала. Что можно было на это ответить?

По дороге домой она пыталась изображать оптимистичный настрой и соглашаться с Лили, что это действительно «славное место», но все время погружалась в молчание. Наконец она заставила себя высказать все, что было у нее на уме.

– Слушай, Лили… Если ты так давно обо мне знала, то почему не пыталась со мной связаться? Почему никогда не звонила? Почему не писала? Почему не хотела со мной познакомиться?

Лили удивленно взглянула на нее.

– Я им писала. И постоянно звонила. Сразу после… наводнения. Когда твои родители… Думала, может быть, я смогу тебя удочерить. Но мне сказали, что я слишком стара. И что надо подумать о твоем будущем: ты хорошо училась в школе и переезд не пошел бы тебе на пользу. И я подумала: что ж, может, это и правильно. Зачем тебе какая-то старая перечница с Чертовых куличков, штат Канзас? Наверное, я просто решила, что ты вряд ли захочешь со мной общаться.

Адри смотрела в окно.

– Я поступила неправильно? Я тебя обидела? – спросила Лили, неуверенно глядя на Адри широко раскрытыми глазами.

Адри сглотнула комок, вставший в горле.

– Нет.

– Я была счастлива, зная, что ты есть и у тебя все хорошо, – продолжала Лили. – Я всегда чувствовала, что ты отчасти моя. Словно часть моей жизни.

Адри кивнула.

– Спасибо, Лили.

Изменилось бы что-нибудь, если бы она знала? Стала бы она лучше, просто в целом лучше – и в частности, в умении общаться с людьми, – если бы в ее жизни был кто-то, похожий на Лили? Было бы ей легче взять человека за руку, чтобы его утешить? Она вообще собралась бы на Марс?

Город давно остался позади. Они выехали на открытые равнины, бескрайние земли, которые люди покинули после многих лет засухи и уже никогда не вернулись назад.

А потом Лили сделала кое-что неожиданное. Она опустила стекло и подставила лицо студеному ветру. Сделала глубокий вдох и сказала:

– Жизнь прекрасна, да?

Глава 6

Седьмого декабря, когда они ехали в Уичито, было морозно и солнечно, и все вокруг буквально сверкало. Лили было скучно, и ей захотелось поехать с Адри. В зале ожидания Центра подготовки они расстались, и на прощание Лили сказала Адри, что та выглядит «краше в гроб кладут».

– Не волнуйся. Они тебя любят, – добавила она. – Они подпишут контракт. Господи, что ты так переживаешь?

Адри закатила глаза и направилась к стойке регистрации.

Ламонт встретил ее у дверей секции с ограниченным доступом, держа в руке большой стакан с кофе. Его кабинет был просторным, но нарочито скромным – для человека, наделенного такой большой властью. На одной из стен мерцали цифровые фотографии его семьи, из окна открывался красивый вид на центр города, но в остальном кабинет был обставлен просто и без излишеств. Здесь было много воздуха и много пустого, свободного пространства. Ламонт уселся за стол, отхлебнул кофе и указал на стул наискосок от себя.

– Не нервничайте, Адри. Эта встреча важна для нас обоих. Да?

Адри кивнула. Он подтянул к себе папку, лежавшую на столе, открыл ее и быстро пробежал взглядом первую страницу.

– Ваша специализация – жизненные системы. У вас никогда не было оценок ниже «отлично». Вы блестящая спортсменка. Вы остановились у вашей родственницы Лили. Другой семьи у вас нет, верно?

Адри кивнула.

Ламонт откинулся на спинку кресла.

– Помню, как я читал ваше заявление о приеме. Пришлось за вас побороться.

– Побороться?

– Ну, комиссия сомневалась. Как вам известно, мы предпочитаем набирать в программу людей, которые хорошо взаимодействуют с другими. В вашей характеристике сказано, что вы одиночка, в каком-то смысле. Вы – единственный соискатель, который не жаловался, что запрет пользоваться гаджетами затруднил им общение с друзьями и родственниками. Что касается лично меня, то все решили ваша рабочая этика, острый ум и твердый характер. – Ламонт закрыл папку. – И я по-прежнему убежден, что это важные качества. Конечно, лучше бы вам удалось подружиться с другими членами команды. Взаимоотношения между будущими колонистами очень важны для программы. Но вы проявляете уважение к коллегам, вы готовы сотрудничать, вы дисциплинированны. Вы нам подходите. Мы готовы подписать контракт.

Адри уставилась на закрытую папку, испытывая одновременно и облегчение, и растерянность.

– И это все? – спросила она.

– Не совсем.

– Не совсем?

– Ну, желание сотрудничать должно идти с двух сторон. Вы нам подходите, но подходим ли мы вам? Вы по-прежнему хотите участвовать в нашей программе?

– Да.

Ламонт пристально посмотрел на нее. Очевидно, что здесь не отделаешься одним простым «да».

– Адри, это наша работа: в каком-то смысле узнать вас чуть лучше, чем вы знаете себя сами. С нами работают знающие психологи. И как по мне… как нам кажется… похоже, вас что-то сдерживает.

– Что меня сдерживает? – спросила Адри, не понимая, не веря.

– Я вижу, что происходит с большинством соискателей. Они нервничают, им страшно, но они полностью вовлечены в процесс. Они хотят по-настоящему узнать людей, рядом с которыми им предстоит провести всю свою жизнь. Адри, я повторюсь, лично меня в общем и целом устраивает ваша замкнутость, но я не могу не задаться вопросом, насколько вы сами довольны таким отношением? Вас вообще радуют предстоящие перемены? Вы готовы жить и работать вместе с этими людьми? Потому что в трудные времена вам понадобится их поддержка, точно так же, как им будет нужна ваша поддержка.

Адри задумалась, что ответить, но ничего не придумала.

– Я такая, какая есть. Я не могу стать кем-то другим, – наконец проговорила она. И не стала добавлять, что она пыталась себя изменить, но сдалась.

– Послушайте, – сказал Ламонт. – Я не хотел вас расстроить. Но отправка каждого колониста обходится нам в сорок миллионов долларов. Мы не планируем вас возвращать. Если вы полетите на Марс, вы останетесь там навсегда. Поэтому я хочу быть уверен, что вы сделали правильный выбор…

– Я сделала правильный выбор.

– Потому что вы не обязаны ехать. Действительно не обязаны.

Только сейчас ей впервые пришла мысль о том, чтобы не ехать… по собственному желанию… Только сейчас эта мысль оформилась у нее в голове, пусть даже как призрачная вероятность. Она задумалась, как сложится ее жизнь, если она останется на Земле. Что, если она и правда останется с Лили и будет жить в опустевшем крошечном городе? Это было весьма соблазнительно, прежде всего – отсутствием страха. И Лили не придется остаться одной. Казалось, это так просто.

– Вот что я вам скажу. – Ламонт внимательно посмотрел на нее. – Вас никто не заставляет подписывать контракт прямо сейчас. Насколько я знаю, вы уже приняты. Но если вы все же решите выйти из игры, в любое время до старта, просто сразу скажите мне, ладно?

– Я не выйду из игры. Можете не сомневаться.

– Тем временем, – продолжал Ламонт, пропустив ее реплику мимо ушей, – если у вас остались какие-то незавершенные дела на Земле, я настоятельно рекомендую их завершить. Если вам надо позвонить давно забытому другу и за что-то извиниться, то позвоните и извинитесь. Если это стоит денег, например, вам захочется осуществить мечту Лили увидеть Тадж-Махал своими глазами или что-то вроде того, просто дайте мне знать. Это для нас не проблема. Вы – ценный сотрудник, и мы готовы сделать для вас практически все что угодно, если это поможет укрепить наше сотрудничество.

– Мне ничего не нужно, – ответила Адри.

– Хорошо, – сказал Ламонт. Он быстро перелистал свои бумаги и отложил их в сторону. – До старта осталось четыре недели. Пусть это будет период подведения итогов и завершения дел. Следите за вашим здоровьем, принимайте предписанные препараты, постоянно мойте руки и обрабатывайте антисептиком. Даже легкая простуда – и вас не допустят к вылету. И я говорю совершенно серьезно о завершении дел. Четыре недели пролетят быстрее, чем вам представляется. Приведите в порядок ваши дела. Берегите себя.

Адри нашла Лили в холле, где та пила уже вторую чашку горячего шоколада.

– Шоколад принес робот по имени Дживс, – радостно сообщила Лили. – Мне здесь нравится.

Они вышли из здания Центра и сели в машину.

– Как все прошло?

Адри быстро взглянула на Лили.

– Он сказал, что пора начинать завершать все дела. – Ей не хотелось вдаваться в подробности.

– Например?

Адри надолго задумалась.

– Ты не возражаешь, если мы съездим в архив?

– Зачем? – спросила Лили.

– Чтобы довести начатое до конца, – сказала Адри. – В этом есть смысл.

Исторические архивы Уичито располагались в огромном мраморном здании, выходившем окнами на реку – новом, красивом и элегантном. Его многочисленные залы были разделены на две секции: записи и экспозиции. Экспозиции – фотографии в натуральную величину, исторические экспонаты, диорамы – в основном были посвящены разным периодам истории Канзаса. «Хлебный бум», рабочие-мигранты, спад и перезапуск экономики в 2020-х, перенесение космических программ в Уичито. Поиски экспозиции, посвященной Пыльному котлу, не заняли много вре мени.

Адри и Лили медленно прошлись по залу, разглядывая огромные фотографии цвета сепии: прерии с зайцами и отощавшим до костей скотом, поразительные снимки пылевых облаков, нависших над крохотными городами и готовых их поглотить. После того как Адри прочитала о пылевых бурях в дневнике Кэтрин, ей было жутко смотреть на эти изображения, в которых словно воплотилась в жизнь какая-то зловещая сказка. Все это было настолько страшным и настолько красивым, что запросто могло бы оказаться фантазией.

– Это всего лишь за тридцать лет до моего рождения, – сказала Лили, указав на фотографию старой ветхой хижины, на крыльце которой выстроилось изможденное, явно побитое жизнью семейство. Внизу на снимке была надпись: «Июнь 1935 года». – Меня тоже можно сдать в этот музей экспонатом.

– Однажды я видела тигра, – сказала Адри. – В Майами, на передвижной научно-популярной выставке. Даже тогда они казались пришельцами из какого-то другого мира. В смысле, неужели они настоящие? Неужели они существуют на самом деле… такие могучие и странные?

Теперь тигры не жили в дикой природе. Похоже, теперь никто не жил в дикой природе. Лили кивнула, хотя и не очень поняла, что пыталась сказать Адри.

– Это даже забавно, – наконец проговорила Лили.

– Что?

– Ну, тебе никто не нравится. Но ты так сильно переживаешь о том, что случилось с этими людьми, которых ты даже не знаешь, о которых прочла в старых письмах.

– Просто меня бесит незавершенность. Я люблю доводить начатое до конца.

Но Лили этот ответ не удовлетворил.

– Как ты думаешь, почему так получилось, что ты любишь этих людей, которых даже не знаешь?

Адри покачала головой:

– Я их не люблю. Просто мне любопытно.

Лили пожала плечами. Когда они выходили из зала, она небрежно проговорила:

– Может быть, это все потому, что для них ты невидима. Может, поэтому ты и впустила их в сердце. – Уже на выходе она постучала по стене, словно на удачу. – Так меньше страшно.

– Ага, – отозвалась Адри. – Тебе кто-нибудь говорил, что ты не древний оракул, а просто очень на него похожа?

Лили рассмеялась.

Они прошли по длинному коридору в ту часть здания, где хранились записи. Адри заполнила длинный бланк, указав, кого именно она ищет:

Ваш адрес: Ханаан, Джерико-роуд 268, KS 67124

О ком ищете информацию:

Кэтрин Годспид, Бизи Годспид, Бет Эббот Годспид

Временной промежуток: 1934–1940

Последнее известное местоположение человека (людей): Ханаан, Канзас

Когда она принесла бумагу мужчине за главной стойкой, тот лишь мельком взглянул на нее и улыбнулся.

– Хорошо. Если что-то найдется, мы дадим вам знать.

– Вы хотите сказать, что сегодня я ничего не увижу? – уныло спросила Адри.

Он покачал головой.

– Некоторые документы хранятся в запасниках, потому что здесь просто нет места. Мы с вами свяжемся, если что-то найдем. Если в течение шести недель от нас не будет никаких новостей, это значит, что мы не нашли ничего, что подходит под ваш запрос. Но мы в любом случае вышлем почтой квитанцию для подтверждения.

– Шесть недель? – К тому времени ее уже здесь не будет. – Слушайте, я же не прошу вас найти останки Амелии Эрхарт, я ищу старые записи, которые уже и так есть в архиве. – Поймав на себе пристальный взгляд Лили, Адри добавила: – Сэр.

Мужчину это не тронуло.

– Извините мою кузину, – сказала Лили. – Она сирота. Из Флориды. Ее воспитали дельфины.

Вернувшись в машину, Лили растерянно огляделась по сторонам.

– Зачем мы сюда приезжали? – спросила она.

Адри озадаченно нахмурилась.

– Мы искали сведения о Годспидах, ты забыла?

– Ой, точно, – сказала Лили. Но было ясно, что она лишь притворилась, будто вспомнила.

Глава 7

В канун Рождества Адри нашла Лили в кухне, где та нанизывала на нитку попкорн, за окном у нее за спиной падал снег, а сама она выглядела потерянной и одинокой. Адри встала в дверях, наблюдая за ней. Она попыталась представить себе, насколько другой стала бы ее жизнь, если бы она решила остаться – как все могло бы сложиться еще через пять или десять канунов Рождества.

– Хочешь, сегодня посидим вдвоем? – спросила она. И вовсе не потому, что ей было жалко Лили, а потому, что Лили ей нравилась, и ей хотелось побыть с ней подольше.

Лили удивленно взглянула на Адри и вся просияла.

– Было бы замечательно.

Они смотрели старые фильмы. Адри растопила дровяную печку, и они обе сидели, накрывшись одним большим пледом.

– У нас пижамная вечеринка, – объявила Лили. Она периодически вставала, чтобы взять лимонад или тарелку с мороженым. Она была слишком взволнована, и ей не сиделось на месте.

Лили еще днем заставила Адри открыть три рождественских подарка: это были две керамические фигурки, которые Лили раскрасила вместе с Кэрол в кружке прикладного искусства, и электрическая гирлянда на елку.

– Ты купила мне рождественскую гирлянду, – сказала Адри. У нее не было никакого ответного подарка для Лили.

Лили секунду разглядывала гирлянду, потом подняла руки ладонями вверх.

– Ну, это же здорово, когда есть что развернуть, разве нет?

Она отобрала у Адри гирлянду и повесила ее на елку.

– Я не знаю. Столько пластмассы. Зачем тратить деньги на вещи, которые только засоряют планету? – Адри не смогла промолчать.

– Ты могла бы просто сказать «спасибо».

– А ты могла бы быть экономнее, – сухо ответила Адри. Но у нее в горле встал ком, и какое-то время они обе сидели молча.

– Адри, я люблю тебя даже тогда, когда ты меня осуждаешь, – сказала Лили и закинула в рот очередную пригоршню попкорна.

Адри выглянула в окно, выходившее на задний двор и сарай. Ей стало неуютно от этого слова, и она искренне не понимала, почему Лили ее любит, хотя совершенно не знает.

– У меня есть один щекотливый вопрос, – наконец проговорила она.

Лили с любопытством склонила голову набок и взяла губами зернышко попкорна, которое шутки ради положила себе на плечо.

– Что будет с Галапагосой?

– С ней все будет в порядке, она же со мной.

– Но… когда ты… когда тебя уже здесь не будет.

– Да, я понимаю, о чем ты. Не знаю. Начнем с того, что тот, кто забрал ее из дикой природы, изначально не должен был этого делать. Если задуматься в долгосрочной перспективе.

– Как ты думаешь, она сможет вернуться в дикую природу?

Лили хмуро уставилась в окно.

– Она крепкая старушка. Если бы мне хватило смелости, я бы куда-нибудь ее увезла и отпустила… Диким животным надо жить в дикой природе. Но она всю жизнь прожила в неволе.

Они обе смотрели в окно на огромную черепаху, которая высунула голову из сарая и глядела на пастбище.

– Но я думаю, она бы справилась. – Лили вздохнула. – Она нас всех переживет, вот увидишь.

– Лили? Как думаешь, ты меня не забудешь? Когда деменция станет хуже?

Лили моргнула, и уголки ее губ опустились.

– Я не знаю. Мне хотелось бы пообещать, что я буду помнить тебя вплоть до своего смертного часа. Но я не могу обещать. Старость – паршивая штука, Адри. Я рада, что тебе еще долго-долго не надо будет об этом тревожиться.

Адри кивнула.

– Да.

– Только не засыпай, – сказала Лили чуть погодя. – Я не хочу, чтобы этот вечер заканчивался. Если ты заснешь раньше меня, я что-нибудь напишу у тебя на лбу. Я пукаю. Что-нибудь в этом роде.

Но минут через двадцать Лили сама начала клевать носом. В какой-то момент она проснулась, зевнула и потянулась.

– Великолепное ощущение, правда? Когда в доме есть кто-то, кто не спит, когда ты уже дрыхнешь, – сказала она и снова заснула.

Адри оглядела комнату, все старые книги, когда-то принадлежавшие Ленор, Бет и Кэтрин. Никогда в жизни ей не было так одиноко, и она не понимала, откуда взялось это чувство. Она размышляла о библиотеках, использованной жевательной резинке, автобусных остановках, красных сигналах светофора и маленьких круглосуточных магазинчиках. Обо всем, чего она раньше не замечала или считала идиотизмом, и даже о том, что категорически ей не нравилось. Обо всем, что она принимала как данность и больше уже никогда не увидит. Танцоры скользили по экрану телевизора под старомодную музыку.

– Лили? – прошептала она. Лили даже не пошевелилась. – Можно я тебе что-то скажу? – Лили дышала ровно и глубоко, и было ясно, что она крепко спит. – Мне кажется, мое сердце было разбито всю жизнь, – прошептала Адри. – И я даже этого не замечала. И я даже не знаю, что именно его разбило.

Это гнетущее ощущение происходило не от очевидных причин: не от потери родителей, которых Адри не помнила, ни от детства в приюте. Как будто оно родилось вместе с ней, как будто оно было предвечным.

Лили еще плотнее закуталась в плед и захрапела. Отсветы телеэкрана мерцали у нее на лице.

Глава 8

Даже если Лили и знала, что 27 декабря у Адри день рождения, она об этом забыла, чему Адри была только рада. День рождения наступил и прошел без фанфар, а 30 января Адри и три других колониста – Саба, Д’Анджело и Алекса – отправились на Западное побережье, в рекламный тур в честь Экспедиции.

График был очень плотным. Тур начинался с Нью-Йорка, где в их расписании значились три утренних выступления – и еще много дел после полудня. Стилист пришла рано утром, подобрала им одежду и сделала девушкам макияж. (Ей чуть ли не с боем пришлось продираться сквозь спутанные, давно не чесанные волосы Адри.) Специалист по связям с общественностью давал им инструктаж прямо в машине. Адри было неуютно. Она не привыкла заботиться о своем внешнем виде, и ее уложенные волосы и накрашенное лицо казались странными и как будто приклеенными.

– Убедите налогоплательщиков и держателей акций, что они делают выгодное вложение. Убедите их, что вы окупаете свое содержание. Адри, учись улыбаться.

Они пили кофе с принимающей стороной и повторяли все те же тезисы: Марс богат минеральными ресурсами, что оправдывает затраты на их разработку, на Марсе четыре времени года, как на Земле, и 664 дня в году. Адри и Саба излагали техническую информацию, а Д’Анджело с Алексой очаровывали инвесторов своим обаянием.

Раньше Адри видела Манхэттен только по телевизору. В тот вечер она сидела в их общей гостиной в оте ле, что располагался почти в самом центре, и смотрела в окно на старый город, на пустующие небоскребы бывшего финансового квартала, мерцавшие в свете заката. Эта часть острова была темной, полузатопленной, непроходимой – больше непригодной для жизни. На улицах плескалась речная вода. На крышах некоторых заброшенных башен еще горели гигантские электронные вывески. «Пользуйтесь мылом “Айвори”», – призывала одна из них.

Все остальные засиделись в гостиной допоздна: играли в карты, курили сигары (на Марсе не будет табака, поэтому надо пользоваться возможностью, пока она есть) и пили водку из крохотных бутылочек, которые прибывали в бар по мерцающим пневматическим трубам. Адри рано ушла к себе, чтобы почитать путеводитель по городу. Из своей комнаты она слышала, как ребята рассказывают о себе: у Сабы были до жути короткие большие пальцы, Д’Анджело умудряется быть беззастенчивым сердцеедом и одновременно – очень робким в общении, Алекса представляет собой ходячую аптеку и не расстается с сумкой, набитой микстурами от кашля, лейкопластырями, антисептическими растворами и бутылками с чистой водой.

Где-то за полчаса до полуночи Д’Анджело появился на пороге у Адри, осторожно открыв дверь.

– Адри? Будешь с нами смотреть, как опускают шар времени?

– Нет, я уже отдыхаю, – ответила Адри.

Но вместо того чтобы уйти, он шагнул через порог и вошел в ее комнату. У него было странное лицо: загадочное и озорное.

– Мне кажется, тебе надо пойти.

– Я не любительница таких развлечений.

Он наклонился и взял ее под руку.

– Пойдем. Все тебя ждут, – сказал он с улыбкой во все тридцать два зуба.

Адри не знала, как ему отказать, не показавшись невежливой, поэтому она встала и поплелась следом за ним в гостиную, где все собрались вокруг торта с восемнадцатью зажженными свечками.

– Это мне? – растерянно проговорила Адри.

– Извини, что с опозданием, – сказала Алекса. – Ламонт сказал нам только сегодня утром. Прислал сообщение.

Торт был покрыт шоколадной глазурью с ярко-желтой надписью: «С днем рождения, Леденец».

– Так мы называем тебя за глаза, – объяснила Алекса. – С того дня, когда ты сказала, что пытаешься бросить употреблять ментоловые леденцы.

Адри была ужасно смущена и одновременно польщена. Она вдруг почувствовала себя виноватой. Она искренне не понимала, почему они потратили свое время, чтобы сделать ей приятное. И еще ей понравилось, что у нее есть прозвище, пусть даже над ней и посмеивались.

Они ели попкорн и смотрели телевизор. Адри сидела, подтянув колени к подбородку и обхватив их руками. Она была тихой, но почти счастливой. Д’Анджело с Алексой вовсю флиртовали, Саба, которая уже успела заработать себе репутацию очень практичной и здравомыслящей особы, напомнила всем, что им надо будет вставать в половине пятого утра, и объявила, что лично она пойдет спать в 12.01. Все старались вовлечь в разговор Адри, предлагали ей затянуться сигарой, подносили напитки.

Ночь была полна смеха (несколько раз смеялась даже Адри) и странных откровений. Саба призналась, что жутко боится летать, и все решили, что это ужасно смешно. Д’Анджело признался, что начал готовиться к участию в Экспедиции в пятом классе, чтобы произвести впечатление на девчонку. Адри ничего не рассказывала о себе, но и не уходила.

Сидя вместе с ребятами, она чувствовала себя частью компании. И она поняла, что чем больше они говорили о том, что их ждет, тем сильнее ей хотелось ощущать свою сопричастность к происходящему. Ей хотелось скорее оказаться на Марсе. Из-за страха, связанного с перелетом, она иногда забывала о том, как сильно ей этого хочется.

Пока они ждали момента, когда шар опустится до конца, по телевизору показывали праздничные торжества, которые уже состоялись по всему миру: в Сиднее, в Токио, в Москве.

– В следующий раз, когда мы будем это смотреть, – сказала Саба, – это будет примерно так: «Там, на другой планете, они празднуют Новый год». Это будет уже не наш Новый год. Совершенно безумное ощущение, да?

Все долго молчали.

– Земля, – наконец сказала Алекса. – Не такая уж она и прекрасная.

И они все невесело улыбнулись. Потому что, конечно, Земля была для них всем.

Когда они подъехали к Ханаану, у Адри стало теплее на сердце. Ей не терпелось скорее увидеть Лили. Она даже представить себе не могла, что так сильно соскучится.

Они свернули на подъездную дорожку к ферме, и Адри увидела, как Галапагоса вытягивает шею и вдруг бросается бежать, то есть – в ее исполнении – медленно и степенно шагать. Когда Адри вышла из такси, черепаха как раз проползла мимо пруда, стремясь ей навстречу. Адри перелезла через накренившийся заборчик, опустилась на колени рядом с Галапагосой и почесала ей шею. От удовольствия черепаха закатила глаза.

– Я тоже по тебе скучала, непостижимое ты существо. Ты не замерзнешь?

Лили была в кухне. Она что-то искала под раковиной, шмыгала носом и вытирала его рукавом халата, что было совсем на нее не похоже. Ее волосы были растрепанными и немытыми. Когда Адри поздоровалась, Лили вздрогнула, ударилась головой о шкафчик, потом обернулась к Адри.

– Чертова труба сломалась, – сказала она вместо приветствия.

Адри огляделась вокруг. В раковине громоздились стопки грязных тарелок.

Было невыносимо жарко. Адри посмотрела на термостат и увидела, что температура выставлена на тридцать пять градусов.

Когда Лили уселась за стол, Адри потихоньку убавила температуру.

– Как поездка? – спросила Лили.

– Хорошо, – неуверенно отозвалась Адри.

– Вот и славно, – Лили огляделась вокруг, как будто не хотела встречаться взглядом с Адри.

Адри присела напротив нее и схватилась за край стола, не совсем понимая, как ей себя вести.

– У тебя все было в порядке? – спросила она.

Лили долго смотрела на нее, смотрела как-то смущенно, а потом молча кивнула.

Адри распаковала вещи, быстро приняла душ и спустилась к Лили. Но ее не было ни в кухне, ни в гостиной.

Адри снова поднялась наверх, но Лили не было и в спальне, и когда Адри уже собралась уходить, она увидела Лили в окно.

Лили стояла на выгоне рядом с Галапагосой и гладила черепаху по голове, растерянно глядя по сторонам. Она вынесла на улицу стопку одеял, которые кучей лежали у нее под ногами.

Адри выбежала из дома и бросилась к ней.

– Лили, с тобой все в порядке?

– Да, я просто подумала, что ей, наверное, холодно.

Адри посмотрела на одеяла, потом – на Лили. Лили пристально разглядывала свои руки, затем подняла взгляд на Адри.

– Я не помню, где я. Ты мне поможешь? – спросила она. – Вызовешь мне врача?

Глава 9

Они просидели в приемном покое почти полчаса. Наконец медсестра оформила поступление и провела Лили в палату в дальнем крыле небольшой больницы. Пока Лили переодевали в больничный халат, Адри вышла в коридор. Потом пришел врач.

Когда Адри вернулась в палату, Лили лежала на койке поверх белых простыней – лежала в своей одежде, в которой приехала.

– А где твой халат?

– Ненавижу эти казенные вещи. Я переоделась в свои.

– Но так же нельзя!

– И что они со мной сделают? Посадят в тюрьму?

Адри хотелось притронуться к руке Лили, но она просто уселась на стул рядом с койкой.

– Так что с тобой произошло? – спросила она.

Лили рассмеялась.

– Старость, вот что произошло.

– Бабушка одной моей знакомой дожила до ста двадцати двух лет, – сказала Адри.

– Хорошо ей!

– И все-таки, если серьезно, что с тобой произошло?

Лили улыбнулась.

– Я же тебе говорю: я уже старая. Организм просто выходит из строя. Можно назвать это деменцией, можно как-то еще, но дело в том, что я слишком долго живу на свете.

– Мне очень жаль, Лили.

– Не надо меня жалеть. Господи. Это вроде как плата за проезд, понимаешь? Сейчас врачи научились излечивать многие заболевания. Но только не мои мозги. У меня в голове как будто болото из черной патоки.

Адри не понимала. Даже если ей когда-то придется «платить за проезд», это будет еще очень не скоро. Ее жизнь будет долгой, по человеческим меркам – почти бесконечной. А для Лили поезд уже ушел. И это казалось ужасно несправедливым.

– Я много думала, – тихо проговорила Лили. – И я хотела тебе сказать, что мне очень жаль.

– Жаль чего?

Лили задумчиво пожевала нижнюю губу, хмуро глядя на кошмарную плитку на потолке.

– Может быть, мы действительно совершили немало ошибок, мы, старичье. И теперь вам приходится за это платить. Наверное, ты была права, когда говорила, что я могла бы справиться лучше.

– Я не говорила…

– Я… Я думаю, мы не хотели специально все портить. – Лили тяжко вздохнула. – Чем дольше я живу… – Она снова уставилась в потолок. – Тем больше склоняюсь к мысли, что наша главная ошибка не в том, что у нас были плохие намерения, а в том, что мы сами были небрежными и невнимательными. Барахтались каждый в своих делах, по уши занятые собой. – Лили на минуту задумалась. – Да и настоящих засранцев среди нас хватало. – Она посмотрела на Адри. – Как ни прискорбно об этом говорить, но я думаю, ты совершишь не меньше ошибок, чем я. Просто это будут другие ошибки.

– Я надеюсь, что все-таки меньше, – сказала Адри.

– Да, конечно. – Лили взяла с тумбочки стакан с водой, отпила пару глотков, потом поставила стакан на место и снова откинулась на подушки. – Знаешь, – тихо сказала она, с легким намеком на грустную улыбку. – Я тебе страшно завидую. Я за тебя очень рада, я отдала бы тебе все, что у меня есть, но я тебе жутко завидую. – Она улыбнулась. – Ты вознесешься на небеса и никогда не вернешься на Землю. Как если бы ты бросила вызов одному из старейших законов природы. Но так и должно быть, мне кажется. Будущее принадлежит тебе, не мне. Просто… Мне хотелось бы на минутку оказаться на твоем месте. Почувствовать будущее, как его чувствуешь ты. – Лили погладила Адри по руке. – Открою тебе секрет. Хотя я и говорю, что у меня уже все позади, на самом деле я говорю не всерьез. Внутри я чувствую себя молодой. Мне кажется, это старое тело вообще не имеет ко мне отношения.

– Ты же, кажется, говорила, что не хочешь жить долго, даже если тебе заплатят миллион долларов.

Лили пожала плечами.

– Мы все говорим что-то подобное, когда не можем получить то, что нам хочется, разве нет? Если что-то тебе недоступно, то проще сказать, что тебе этого и не надо.

Потом они долго молчали.

– Я ничего не знаю, Адри, совсем ничего. Но я знаю, что люблю тебя. Мне все равно, эволюция это или что-то еще. Я просто так чувствую. И меня не волнует причина.

– Почему ты меня любишь? – спросила Адри, стараясь не встретиться взглядом с Лили.

Лили, кажется, удивилась вопросу. Судя по всему, у нее не было подходящего ответа. Она смущенно всплеснула руками, трубки от капельницы закачались.

– А почему бы и нет?

Через два дня Лили выписали из больницы. Адри привезла ее домой. Они пообедали и посмотрели кулинарное телешоу под названием «Вкуснотища», где рассказывалось, как делаются десерты в лучших ресторанах мира: любое из блюд за несколько долларов можно самостоятельно распечатать на пищевом принтере, если есть все ингредиенты.

Вечером началась снежная буря. Они наблюдали, как снег носится вихрями над полями, ослепительно-яркий и белый. Они смотрели комедийный телесериал под завывание метели.

Во время рекламы кукол Бекси (в детстве Адри нравилось отрывать им головы, но теперь они были неубиваемыми, могли приготовить тебе шоколадное молоко и знали все твои привычки) Лили вдруг произнесла ни с того ни с сего:

– Осталась одна неделя. – Она вымученно улыбнулась.

Адри думала об этом весь день. Ее сердце забилось чаще, когда она попыталась озвучить то, о чем она размышляла с поездки в Нью-Йорк, даже еще раньше. Пару раз она уже попыталась завести этот разговор, у нее не получилось.

– А если я возьму тебя с собой? – спросила она. – На Марс.

Лили изумленно уставилась на нее.

– Ламонт сказал, я могу попросить все что угодно. Вот об этом и попрошу. Может быть, он не откажет.

Лили долго смотрела на нее, а потом улыбнулась.

– Кто в здравом уме захотел бы лететь на Марс? – поддразнила она.

– Я серьезно.

– Адри, ты знаешь, что так не делается. Иначе все стали бы брать с собой семьи. – Лили задумчиво уставилась на свои руки. – К тому же я все равно никуда не поеду. Даже если мне разрешат.

Она произнесла это твердо и категорично.

– Я могла бы остаться с тобой, – предложила Адри. На середине фразы ее голос дрогнул. В груди шевельнулся страх, и Адри даже не знала, какого ответа боялась больше: «да» или «нет».

Лили нахмурилась. Они обе долго молчали, и молчание, кажется, растянулось на целую вечность, и в этой вечности они пытались сделать выбор между двумя возможностями, каждая из которых означала совершенно другую жизнь для них обеих. Наконец, Лили заговорила:

– Меня это просто убьет. На самом деле убьет. Если хочешь забрать у меня все счастье, тогда оставайся.

Адри смотрела на свои руки, в смущении и облегчении, в горьком разочаровании и все еще в страхе.

– Я счастлива, если счастлива ты. Неужели ты не понимаешь, Адри?

Адри покачала головой:

– Нет.

– Я надеюсь, однажды поймешь, – сказала Лили.

Они еще какое-то время понаблюдали за снегом.

Адри уже поняла, что она полетит. В это мгновение все и решилось.

– Поговори со мной, – попросила Лили. – Расскажи мне о наших девочках, о двух умерших сестрах. Расскажи мне о лучших подругах по обе стороны Атлантики. Может быть, я запомню все лучше, если услышу от тебя.

И Адри стала рассказывать. Она рассказала Лили о Кэтрин и Бизи Годспид и о красавчике Эллисе. Она рассказала ей о Ленор Олсток, чья подруга, уехавшая в Америку, оказалась совсем не такой, какой представляла ее Ленор.

И Лили запомнила. Адри рассказала историю так подробно, что когда двумя днями позже пришло письмо из архива Уичито, Лили и самой не терпелось его открыть.

Она достала письмо из почтового ящика и поспешила отдать его Адри. Пока Адри вскрывала конверт, Лили стояла, нетерпеливо сжимая руки. Это было короткое, официальное уведомление.

К сожалению, мы не нашли никаких записей, подходящих под ваши критерии поиска.

С минуту они обе стояли неподвижно.

– Может быть, они не умерли, – предположила Лили.

– Да, – ответила Адри. – Может, они до сих пор живут на чердаке.

Лили поняла, что Адри смеется над ней, но все равно подхватила шутку.

– Может быть, они зомби, – сказала она.

Глава 10

За неделю до старта Адри начала пить специальный коктейль – четыре раза в день – и есть батончики с электромагнитными протеинами, чтобы могли мониторить ее внутренние органы. Она забросила свои обычные упражнения, следуя инструкциям Ламонта, который велел «отдыхать, набираться сил, проводить время с любимыми и прощаться».

Старт был назначен на воскресенье. В среду Адри начала собираться. Она сложила на кровати стопки вещей, которые ни в коем случае нельзя забыть. Взвесила свой багаж на представленных Центром весах. Им разрешили взять с собой двадцать пять фунтов[5] личных вещей: вполне достаточно для одежды и, может, каких-то особенно памятных драгоценностей или любимой мягкой игрушки из детства. Адри даже немного расстроилась, когда поняла, что все ее вещи не вышли за лимит веса.

В тот день Лили была непривычно тихой. Они играли в карты и в основном прятались от зимней непогоды, смотрели телевизор, ели. Они не делали ничего выдающегося – для последних двух дней на Земле. Время ускорялось, и они не могли его остановить.

Поздним вечером они смотрели новостную программу с политическими дебатами об обсерваториях на Луне и о праве владения территориями. Адри уже клевала носом, и тут вдруг Лили вцепилась ей в руку, впившись ногтями в кожу.

– Я вспомнила.

Полусонная Адри попыталась сосредоточиться и понять, о чем речь.

Лили еще крепче вцепилась ей в руку.

– Я вспомнила, где была «Электрика».

Лили и Адри не могли дожидаться утра.

Они трижды проехали мимо нужного места: не так-то просто было найти его в темноте, за старым металлическим забором, тянувшимся вдоль дороги. Адри неоднократно проходила мимо этого пустыря во время пробежек: это был совершенно непримечательный участок, заросший сорной травой, с древней вывеской о продаже недвижимости («Для коммерческого использования»), прикрученной к покосившемуся сетчатому забору. Когда они с Лили выбрались из машины, у Адри от волнения ускорился пульс.

– Предполагалось, здесь будет строительство. Еще до экономического бума в две тысячи двадцатом, – пояснила Лили, плотнее закутываясь в пальто и натягивая на голову капюшон. На пустыре было холодно, здесь ничто не защищало от студеного ветра. – Помню, как приходила сюда ребенком и искала с металлоискателем старые монеты. Мы все так делали. Однажды кто-то нашел шкатулку, набитую серебряными долларами. – Лили пошла в глубь участка, заросшего высокой травой. – С чего начнем? – спросила она.

Они с Адри переглянулись, дрожа от холода, а потом Лили посмотрела на землю у себя под ногами и принялась раздвигать высокую траву. Минут через двадцать они нашли три старые банки из-под «Кока-колы» и пару велосипедных шин.

– Мы никогда ничего не найдем, – сказала Адри, понимая, что со стороны они выглядят нелепо, потому что… А, собственно, что они ищут? И все же ощущение было жутковатым – стоять на том месте, где раньше располагался передвижной парк развлечений.

Еще через десять минут напряженных поисков Адри разочарованно уселась на краю пустыря, стуча зубами от холода.

Что она ожидала найти? Скелеты в футболках с надписями «Кэтрин» и «Бизи»? Хрустальный шар, забытый профессором Сперо? Забавно, что сохраняется на века. Банки из-под «Кока-колы», стекло, проволочные заборы, камни. Ветер трепал ее волосы, выбившиеся из-под шапки.

– Это же был обман и шарлатанство, да? «Электрика»? – спросила Адри у Лили, когда та подошла и села рядом с ней, натянув шапку на уши.

– Да, – кивнула Лили. – Конечно.

Она вертела в руках банку из-под «Кока-колы».

– Они все подвели друг друга.

– Но люди прощают друг друга. Это как танец, – сказала Лили.

– Хотелось бы мне научиться этому танцу, – ответила Адри.

– Ну… – Лили покачала головой. – Думаю, ты вполне в состоянии научиться. Мне кажется, ты просто боишься потерь. Скажем, ты кому-то нравишься, и этот кто-то нравится тебе. Вроде бы это и хорошо, но тут возникает множество проблем. Каждый раз, когда вы встречаетесь, тебе приходится очень стараться, чтобы удержать человека. Но, как бы там ни было, ты все равно его теряешь. Даже если ты принимаешь кого-то и впускаешь его в свою жизнь, и не боишься выглядеть глупо в его глазах, потом ты пытаешься сообразить, сможет ли он принять тебя тоже и сможете ли вы простить друг друга за все – и в итоге ты все равно его теряешь. – Лили внимательно посмотрела на Адри, вязаные медвежьи уши у нее на шапке хлопали на ветру. – Вот поэтому, как мне кажется, ты и не танцуешь, Адри. А не потому, что не знаешь движений.

Адри, дрожа от холода, обхватила себя руками.

– Как ты думаешь, я смогу измениться? – наконец спросила она.

Лили посмотрела на нее задумчиво и с любопытством.

– Ну, ты же еще не умерла…

Они улыбнулись друг другу.

– Я сейчас заледенею, – сказала Лили.

На обратном пути Адри размышляла о том, что Лили сказала в архиве. Может быть, она и вправду так переживает за Кэтрин, Бизи и Ленор потому, что она никогда не столкнется с ними вживую и они никогда не причинят ей боль. Но ей все равно было больно. Из-за того, как они подвели друг друга и теперь их история канула в Лету.

Она размышляла о той ночи, когда Кэтрин и Эллис, пытаясь простить друг друга, шли домой из парка «Шурум-бурум» по той же самой дороге, по которой они с Лили ехали прямо сейчас. Она размышляла о деревянной шкатулке, которую Эллис прятал под кроватью, всегда чего-то боясь. Следующим утром шкатулка Эллиса и его сарайчик никак не шли у нее из головы.

Это было еще одно место, где она не искала, да и вряд ли бы там что-то нашлось. Но Адри все равно решила проверить и вышла из дома, накинув на плечи плед.

Она ни разу не заходила в старый амбар, который уже почти весь развалился. Она потопталась у двери, а потом шагнула через порог и вошла в темноту. Внутри пахло пылью и старым сеном. Там, где раньше стояла кровать, остался лишь деревянный каркас со сломанными планками. Вся комната была густо затянута паутиной.

Адри продралась сквозь липкую паутину, встала на колени рядом со сломанной кроватью и пошарила под ней рукой.

Она нащупала щель в полу, смахнула пыль и отодрала две болтающиеся половицы. Под ними обнаружилась ямка шириной не больше фута. Деревянная шкатулка все еще лежала в тайнике – хотя, по всем ощущениям, она не должна была здесь остаться. Как будто кусочек из сна, просочившегося в реальность.

Адри открыла крышку и принялась рассматривать содержимое. Зернистая черно-белая фотография в рамке: женщина с двумя дочерьми. Адри узнала их сразу. Бет – суровая и гордая, Кэтрин, глядящая в сторону – одиннадцатилетняя тихая девочка, но все равно бойкая и живая даже на неподвижной картинке. И Бизи, конечно же, маленькая озорница, с широкой зубастой улыбкой, словно она собиралась съесть фотографа. Под фотографией лежал браслет, сплетенный из соломы и наполовину рассыпавшийся. А под ним – пачка писем. У Адри перехватило дыхание.

Самое верхнее письмо – толстое, оно практически разрывало конверт – было адресовано Бет Годспид от Ленор Олсток и отправлено из Франции, из Шербура, судя по штемпелю, 2 мая 1920 года. Остальные письма лежали в отдельной связке, перехваченной бечевкой. Эти письма были адресованы Эллису Пэрришу от Кэтрин Годспид, которая вовсе не умерла из-за пыли.

Ленор. Часть II

30 апреля 1920 года

Дорогая Бет, мне надо о стольком тебе написать, и лучше бы уместить все в одно письмо, иначе я никогда этого не напишу. Надеюсь, у тебя будет время прочесть все до конца.

Прошло десять месяцев с того ужасного дня, когда я должна была сесть на корабль. После моей телеграммы, что я отправила в тот же день, я больше не получала от тебя никаких вестей, и я тебя не виню. Но я хочу, чтобы ты кое-что знала. Мне нужно, чтобы ты это знала. Это касается и тебя, хочешь ты того или нет. Как в тот раз, когда я прижала свою окровавленную руку к твоему разбитому колену: тебе от меня не избавиться, мы с тобой связаны на всю жизнь, пусть даже ты этого не просила.

Во-первых, я жду ребенка.

Во-вторых, я не знаю, как мне искупить свою вину. Что бы я ни сделала, все равно будет мало.

После того злополучного дня я все пыталась понять, что же пошло не так. Я знаю, как сильно ты на меня рассердилась. Я знаю, что ты ждала меня все эти годы – по крайней мере, я очень надеюсь, что это так. А я не приехала. Я знаю, ты на меня рассчитывала.

Я сама все еще толком не поняла до конца, и это письмо – моя попытка все объяснить.

В то утро, когда я должна была сесть на «Кунард», клянусь, у меня и в мыслях не было развернуться и уйти. Я приехала в Саутгемптон пораньше и встала в очередь на причале. Я уже попрощалась с родными, и хотя мама с папой, сестры и братья не хотели меня отпускать, в мыслях я уже пересекала Атлантику.

Это было туманное утро. Сойдя с поезда, я могла поклясться, что уже чувствовала запах Северного моря. Кружили чайки, дул легкий бриз, и все это было так волнующе. Я стояла на причале, держа билет наготове, и очередь медленно продвигалась вперед. В то утро в порту собралась толпа протестующих, они стояли с пикетами и что-то кричали об отраве в воздухе. Из-за всего этого шума я даже не слышала собственных мыслей.

Я подошла к краю трапа и протянула билет проводнику. И вот тут меня обуял ужас. Я вдруг поняла, что не могу подняться по трапу. Не смогу сесть на корабль.

У меня затряслись руки, мир покачнулся, и проводник подхватил меня под руку, то есть, наверное, ему показалось, что я сейчас упаду. Я смогла заставить себя сделать шаг, но лишь для того, чтобы уйти прочь, вон из толпы и подальше от корабля. Я бросилась к стоянке такси, и клянусь, я не могла дышать. Даже развязала пояс на платье, но это не помогло.

Говоря проще, мне стало страшно. Страшно, что мы утонем, как «Лузитания», страшно приехать в Америку и не найти там того, ради чего я приехала… Я даже не знаю, ради чего именно. Это ужасная и унизительная правда. И мне жаль, что я не нашла в себе силы написать тебе сразу, а только послала короткую телеграмму. Я не знала, что говорить. Я не хотела писать до тех пор, пока не смогу сказать что-то внятное, и я по-прежнему не уверена, что смогу.

Я знаю, ты во мне разочарована. Но поверь мне, я сама разочарована в себе гораздо сильнее. Я так злилась на Джеймса, что он испугался идти на войну и заглянуть в лицо смерти, а сама не смогла сесть на корабль.

Я ужасно устала, Бет. Сейчас я пойду спать и продолжу письмо уже утром.

Раннее утро, 1 мая 1920 года

Кажется, каждый раз, когда я думаю, что все устроится, и в жизни какое-то время не будет никаких изменений, что-то непременно меняется. То, чего я боюсь больше всего, в итоге все-таки не происходит, но происходит что-то другое.

Я не хочу забегать вперед. Я все объясню, просто я устаю даже от того, что сижу и пишу.

По прошествии месяца после той злополучной поездки в Саутгемптон я ходила повсюду словно одурманенная. Конечно, родители были довольны, что я дома, а не где-то на другом конце света, с тобой. Но больше всего им хотелось, чтобы я была счастлива, и мама почти каждый день приходила ко мне в комнату, гладила меня по голове, болтала о том о сем и пыталась хоть чем-то меня заинтересовать. Она опять начала приглашать в дом друзей – поиграть в карты и на обеды – и проявляла живой интерес к бизнесу, изучала бухгалтерские книги и просила папу подробно рассказывать ей о том, как проходят его дни в конторе.

Теперь она регулярно выезжает в Лондон на целый день, чтобы сделать покупки и просто погулять, и несколько раз она уговорила меня поехать с ней. Сейчас, уже задним числом, я понимаю, что все время думала о Джеймсе. Надеялась, что увижу его. Но Лондон – большой город, и странно было бы рассчитывать на случайную встречу.

Однажды я решила сходить к лесному домику. В глубине души я ждала и надеялась, что Джеймс все еще будет там. Я подошла тихо, чтобы застать его врасплох, но эта предосторожность была излишней. Забавно, как быстро дом, где никто не живет, возвращается в состояние заброшенности. Внутрь завалились какие-то палки и листья, пол покрывал толстый слой мусора. Часть крыши опять обвалилась. И, похоже, вернулись пауки. Было вполне очевидно, что Джеймса здесь нет уже несколько недель, возможно, с той ночи, когда я велела ему уйти.

Все получилось, как я хотела, но я почему-то не чувствовала никакого удовлетворения.

Жизнь потихонечку пришла в норму. Я ездила с мамой в Лондон, допоздна работала на фабрике, в конторе, и ходила гулять. Я уже становилась счастливее, даже тогда.

Я думаю, люди правы, когда говорят, что время приглушит любое горе. Я не согласна, что время лечит, но, возможно, оно помогает нам прятать боль от потери все глубже и глубже, чтобы у нас появились силы жить дальше. Я начала вновь находить удовольствие в том, чтобы ходить в кино или читать, лежа в траве.

Так продолжалось вплоть до зимы и уже превратилось в рутину: работа, дом, Лондон. Между делом я убедила себя в том, что мне не особенно-то и хотелось поехать в Америку. И если быть совсем честной, Бет, я принялась уговаривать себя, что ты никогда не была мне такой уж хорошей подругой. Я составила в уме целый список твоих слов и поступков, когда ты меня подводила. И так продолжалось несколько месяцев.

А потом, когда я меньше всего этого ожидала, все опять изменилось.

Когда мы ездили в Лондон, мы всегда выходили в Южном Кенсингтоне, неподалеку от Британского музея. Вот почему я всегда думала о Джеймсе и его воображаемой знаменитой семье. Я не раз подходила к музею и топталась у входа, пока мама ходила на примерку к портнихе или еще на какую-то важную встречу. Я стояла у входа и представляла себе все эти кости и раковины в витринах, но никогда не заходила внутрь. Я представила себе людей, о которых Джеймс мне рассказывал столько всего интересного. Это было похоже на воспоминание или на светлый сон.

Мы встретились с Джеймсом в начале мая. Я снова топталась у входа в музей, а потом вдруг сказала себе: что я, как дура, стою на ступеньках и не захожу внутрь?! Я увидела его сразу, в главном зале, он стоял рядом с огромным чучелом слона. Держал в руках большую коробку и беседовал с охранником о погоде. Такой высокий, такой уверенный, словно теперь его страшные шрамы стали невидимыми, даже для него самого.

Я ошеломленно застыла и уже собралась тихо ускользнуть, но тут он обернулся и увидел меня.

Он подошел прямо ко мне и протянул руку.

– Ленор, – сказал он. Мне не понравилось, что он назвал меня не по фамилии, как я привыкла.

Он был таким собранным и спокойным, а я нет.

– Что привело тебя в музей? – вежливо спросил он, и ничто в его голосе не указывало на прошлое. Он его преодолел и забыл.

– Что ты здесь делаешь? – спросила я.

Он опустил взгляд на коробку, которую держал в руках.

– Я готовлюсь.

– К чему?

– К экспедиции. В Индонезию. Я тебе говорил, помнишь?

– Да?

– Нам одобрили финансирование.

– И надолго ты едешь? – спросила я, пытаясь не выдать смятения, потому что, конечно же, я всегда думала, что это ложь.

Он как будто смутился, и это было единственным признаком, что его взволновала наша случайная встреча.

– На пять лет, – сказал он и улыбнулся, словно извиняясь. – Нам нужны результаты, и ехать на меньшее время нет смысла.

– Музей через десять минут закрывается для посетителей, – сообщил охранник в пространство, искоса взглянув на нас.

Мы стояли в неловком молчании и смотрели друг на друга, и я уже собиралась извиниться и уйти, но тут он улыбнулся.

– Хочешь познакомиться с моими родителями?

Как ты, наверное, уже догадалась, Бет, и догадалась быстрее меня, его родители – известные натуралисты, как он и говорил. Он провел меня в пыльные служебные помещения и представил меня родителям. Его отец – невысокий, в очках. У матери кудрявые каштановые волосы, темно-карие глаза и острый взгляд. Как оказалось, Джеймс очень похож на нее. Было странно увидеть почти точную копию его лица.

Они были приветливыми, дружелюбными, а разговор – оживленным и непринужденным. Когда он представил меня, они отозвались: «О, так это Ленор». Как будто они много слышали обо мне, но не знали о нашей размолвке.

А потом, хотя музей уже закрылся, Джеймс спросил, не хочу ли я посмотреть выставку, над которой его семья работала все эти годы, и мы пошли в тускло освещенный зал с чучелами грызунов и редкими раковинами и камнями.

Наверное, еще год назад я сочла бы этот зал самым скучным в музее, но благодаря энтузиазму Джеймса это все казалось волнующим, интересным и… даже не знаю, как объяснить… как будто значило гораздо больше, чем казалось на первый взгляд. Под этими глупыми раковинами тянулась долгая линия времени. В рассказах Джеймса история мертвых окаменелостей превращалась в живую историю людей.

Было уже очень поздно, и мне надо было вернуться к маме. Джеймс проводил меня к выходу. Я никогда не забуду, как в лучах заходящего солнца сверкала река, и он пожал мне руку, а потом обнял меня, и мы попрощались.

– Так, значит, тебя не посадят в тюрьму? – поддразнила я, пытаясь обратить все в шутку.

Он покачал головой.

– За мной никто не приходил. Я так думаю, им меня жалко, – сказал он, указав на свое лицо. – В любом случае скоро я уеду.

– Когда? – спросила я.

– Во вторник.

– Что ж, я буду думать о тебе в этот день. – Я снова пожала ему руку. – Я рада, что повидала тебя, Джеймс, – твердо проговорила я. – Удачи тебе.

– И тебе тоже удачи, – ответил он.

Я хотела его поблагодарить, но не знала за что. Наверное, за то, что каким-то непостижимым образом он помог мне попрощаться с моим братом. Я не могла подобрать слов.

И я пошла прочь вдоль реки.

Я думала, что никогда больше его не увижу.

Тебе не кажется, Бет, что очень легко осуждать людей за их печаль, когда сам не испытываешь печали? Ты воспринимаешь чужую тоску как слишком странную или слишком глубокую, или тебе представляется, что люди горюют не так, как надо, до тех пор, пока эта чудовищная печаль не поселится в твоем собственном сердце, и ты понимаешь, что это может случиться с каждым. Теперь-то я знаю, и, мне кажется, благодаря этому знанию я сама стала чуть лучше.

Я писала все утро, и мне уже надо пойти поесть. Вечером постараюсь продолжить.

В прошлый раз я остановилась на берегу Темзы.

Теперь вернусь в Форест-Роу.

В тот вечер, уже дома, мне не спалось, и я зачиталась допоздна. Я откопала «Голубую книгу сказок» и читала «Джека – победителя великанов», ту самую сказку, которую ты всегда называла слишком жестокой… А мне нравилось представлять себя Джеком, убивающим все, что движется. Я вспоминала о нашем детстве, но без печали и сожаления. Это было приятное, светлое чувство, когда вспоминаешь о том, сколько у тебя было радости, пусть даже те дни давно миновали и не повторятся уже никогда.

Окно было распахнуто настежь, и я почувствовала запах дыма из печной трубы. Он шел не из нашего дома. У меня в душе вспыхнул крохотный лучик надежды.

Я спустилась вниз, надела туфли и вышла из дома. В небе светили звезды, и я задержалась на пару минут, глядя в небо, а потом пошла в лес. И действительно: в глубине леса горел огонек. Дым шел из лесного домика.

Я так боялась, что там будет кто-то другой – какой-то прохожий или турист, решивший устроиться на ночлег в домике с камином, – но когда я вошла, меня встретил Джеймс.

– Я надеялся, что ты увидишь дым и придешь, – сказал он с улыбкой. – Иначе мне пришлось бы бросать камешки тебе в окно.

Сначала мы просто стояли, молча глядя друг на друга. Потом он наклонился над столом и протянул мне тарелку с половиной жареного цыпленка.

– Я принес ужин.

Мы уселись прямо на заваленном листьями и прутиками полу. Сначала разговор был немного натянутым. Я попросила его поподробнее рассказать об экспедиции, и он выдал мне все технические детали: предполагаемый маршрут, численность экипажа, источники финансирования. Я ощущала дистанцию между нами, и это было обидно и больно, но постепенно мы оба расслабились.

Он показал мне новый электрический фонарик, который приобрел специально для путешествия, и мы забавлялись, включая и выключая его, и наблюдали, как комната то освещается, то вновь погружается в темноту.

– Поход в лес по малой нужде уже никогда больше не будет прежним, – пошутил Джеймс.

Мы оба притихли.

– Она рассталась с тобой до или после?..

– После… – Он смотрел на свои руки. – Но я ее не виню. Кто смог бы жить вот с таким?.. – Он провел ладонью по изувеченной щеке. – Кто захотел бы быть рядом с таким кошмаром?

Он произнес это с горечью, но так нежно, что я поневоле задумалась, может быть, он до сих пор ее любит, и решила, что да, наверное, любит.

Я легонько откашлялась, прочищая горло.

– Мне очень жаль, Джеймс.

Я знала, что мне не надо ему объяснять почему.

Он посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом.

– Мне тоже жаль, Ленор, – ответил он. – Мне жаль, что я тебе лгал. Жаль, что я был таким трусом. Я не из тех, для кого все всегда ясно как божий день. Как, например, для тебя. И, наверное, это тоже достойно всяческого сожаления.

– Это не так уж и здорово, когда ты не знаешь сомнений.

– Но это придает сил.

Я не знала, что еще можно сказать. Думаю, на этом месте наш разговор выдохся бы окончательно, но тут Джеймс широко раскрыл глаза и вскочил на ноги.

– Я чуть не забыл. Я тебе кое-что принес.

Он на минуту вышел из дома, оставив меня мучиться от любопытства. Потом вернулся и протянул мне что-то, бережно зажатое в ладонях. Он присел на корточки рядом со мной, и мне пришлось наклониться ближе, чтобы разглядеть, что он так осторожно держит в руках.

Оно было маленьким, круглым, желто-зеленым, очень милым и похожим на непрозрачный драгоценный камень. И оно двигалось. Крохотная голова высунулась из панциря, пара крошечных глазок с любопытством уставилась на меня.

– Ее привезли мои родители. С Галапагосских островов. Эти острова – одно из немногих мест на Земле, где еще сохранилась по-настоящему дикая природа. Сейчас я уезжаю и не могу о ней заботиться. – Он протянул мне черепашку. Я подставила руки, и он очень бережно положил ее мне на ладони. Панцирь был гладким, а голова, когда высовывалась наружу, щекотала мне руки.

– Я подумал, может быть, ты согласишься взять ее себе. Ты о ней позаботишься, да?

Я держала в руках это крошечное живое существо, и хотя это была всего лишь рептилия, она сразу же мне понравилась.

– У меня есть для нее аквариум. Но она будет расти, и ей потребуется больше места, – сказал Джеймс. – Сразу предупреждаю, она вырастет довольно большой. Если ты не захочешь ее оставлять, я пойму.

– Я о ней позабочусь и буду хранить как зеницу ока, – ответила я.

Я сижу уже час и не могу заставить себя написать остальное. Может быть, я и не хочу ничего объяснять, оправдывать себя или его. Мы не влюблены, это я знаю точно. Но мы любим друг друга.

Единственное, что я могу сказать: война изменила нас, Бет. Мы хотим всего и сразу. Мы знаем, что жизнь мимолетна и нужно брать от нее по возможности больше. Я не знаю, как еще объяснить все, что было между нами. Как мы вдвоем ремонтировали домик в лесу. Как знакомство с Джеймсом помогло мне «отпустить» Тедди. И что произошло между нами в ту последнюю ночь в лесном домике. Наверное, мы просто хотели жить на всю катушку, и какое-то время казалось, что мы так и делаем. А теперь он уехал на поиски своей мечты. А я ни о чем не жалею, хотя, может быть, и должна бы жалеть.

Итак, вот она я. Сейчас я почти не сплю. Живот растет, но он еще не такой большой, чтобы его нельзя было спрятать. Ребенок шевелится – время от времени я ощущаю движения, но когда кладу руку на живот, они прекращаются. Это трудно представить. Поверить, что там внутри – маленький человечек.

Осталось сказать тебе только две вещи. И, возможно, они потрясут тебя больше, чем все остальное.

Я все думаю о своих переломах, когда я в детстве упала с амбара. Если ты помнишь, помимо прочих, у меня был перелом крестца. Теперь мысль о нем не дает мне покоя. Что, если я не смогу разродиться? Я даже не знаю, за кого боюсь больше: за ребенка или за себя. Я знаю только, что я хочу, чтобы ты была рядом.

И тут мы подходим к последнему, что я собиралась тебе рассказать. Думаю, потрясение будет уже не таким сильным, если ты обратишь внимание на почтовый штемпель. Я собираюсь отправить это письмо во время нашей следующей остановки, и, может быть, ты уже поняла, что я пишу с корабля. Я не сообщала тебе о приезде, пока не села на корабль, потому что мне не хотелось лгать дважды. Мне хотелось удостовериться, что теперь у меня получится.

Я пишу под непрестанный баюкающий ритм океана. И я с удивлением поняла, что это не так уж и страшно. На самом деле совсем не страшно.

Я уже все распланировала. Когда я сойду с корабля в Нью-Йорке, я знаю, как мне добраться до Уичито на поезде. Я знаю твой адрес; это была твоя первая ошибка. Теперь тебе от меня не скрыться.

Родителей, разумеется, не обрадовало мое решение, но они не смогли меня остановить. А ребенок – это мой секрет. Наш с тобой. Когда малыш родится, это изменит всю мою жизнь, я хочу быть с тобой, когда все случится.

Джеймс был прав, когда говорил, что наша дружба – штука запутанная и сложная, но я люблю тебя, Бет. Люблю больше всех на свете.

Завтра мы прибываем в Шербур, и там я отправлю это письмо.

С любовью,

Ленор.

Кэтрин. Часть II

3 августа 1934 года

Дорогой Эллис, мы уехали из Ханаана всего три дня назад, а уже кажется, что я отдала бы все что угодно, чтобы снова увидеть наш засохший сад или как Галапагоса тянет шею и ползет ко мне через двор.

Мы разбили лагерь в лесу на окраине городка под названием Боннер-Спрингс неподалеку от Канзас-Сити (где я надеюсь отправить это письмо), вдали от дороги, поэтому нас никто не увидит. У нас есть немного хлеба, кусочек вяленого мяса, две картофелины и два доллара. И одно на двоих шерстяное одеяло, которое Бизи вечно отбирает у меня во сне. Завтра мы пойдем в город. Надеюсь, нам удастся поймать попутную машину.

Мы едем в Нью-Йорк.

Я знаю, что первым делом должна перед тобой извиниться. Мне жаль, что я не сумела заставить себя попрощаться с тобой. Я знаю, что мы сбежали из Ханаана, как воришки в ночи. Я и представить себе не могла, что из нас двоих это именно я тебя брошу, а не наоборот. Я надеюсь, однажды ты сможешь понять, что мне понадобилась вся моя храбрость, чтобы просто уйти, не сказав тебе, что ухожу.

В первый день нам повезло: сразу от Ханаана нас подвезла богатая пара на новеньком «Бьюике». Потом были еще две попутки, и мы много часов шли пешком, поэтому и одолели такой долгий путь. Мне никогда не забыть потрясения, которое я испытала в то первое утро.

Я смотрела в окно машины, и мое сердце обливалось кровью. Город за городом, миля за милей, мы проезжали мимо покинутых и опустевших участков: земля словно раздетая – голая и пересохшая, – унесенная ветром, совершенно безликая, как сердце пустыни. Мама всегда говорила, что когда она только приехала в Канзас, все, что можно было увидеть впереди, были высокие травы и птицы.

Поездка была медленной и опасной, наносы пыли во многих местах покрывали дорогу, грязь толстой коркой ложилась на лобовое стекло. Временами водителю приходилось высовывать голову из окна, чтобы просто видеть дорогу. Но нам повезло: мы не раз проезжали мимо людей, которые застряли в пути, у них в машинах замкнуло электропроводку, или же они просто увязли в пыли.

Мне всегда представлялось, что Ханаан был эпицентром бурь. Но проехав многие мили, я поняла, что мы были всего лишь песчинкой в пустыне потерь. Эллис, многие говорят, что это мы разорили землю и довели ее до такого плачевного состояния. Если это правда, то откуда у нас такая способность к разрушению? И сможем ли мы все исправить?

Я не знаю, что заставило меня направиться на восток, а не на запад, когда я упаковала наши немногочисленные пожитки, подняла Бизи с постели и потихонечку вынесла ее из дома, – я не знаю, почему встала ловить машину именно с той стороны дороги, а не с другой. Мне нравится думать, что это какой-то внутренний компас, подсказывающий направление. Но, скорее всего, это был просто минутный порыв, никак не связанный с выбором правильного пути.

Все время, пока я стояла на пыльной обочине, меня подмывало вернуться. И я чуть было не развернулась и не поплелась назад в дом, уже чувствуя поражение.

Но тут вдалеке появился «Бьюик» и остановился, поравнявшись с нами.

И через пару минут мы уехали.

Бизи не простила меня за то, что я ее увезла. Вначале она была слишком сонной и не понимала, что происходит. А теперь она не понимает, что у меня не было выбора. Наверное, вы с мамой тоже не понимаете.

Сегодня утром мы слышали, что конец света в Канзасе все-таки не наступил, но до этого было недалеко: прошлой ночью грянула такая буря – всем бурям буря. Говорят, пыль поднялась в воздух на десять тысяч футов и простерлась до самого Нью-Йорка и на три сотни миль в океан, осыпав корабли в открытом море. Здесь мы видели только, как пыльная дымка закрыла солнце.

Единственное, что придает мне сил идти дальше, это надежда, что Бизи станет лучше, и что в Канзасе все станет лучше, и я смогу вернуться к тебе. Хотя я не знаю, вернусь или нет, и не знаю, будешь ли ты меня ждать.

Я надеюсь, ты нашел письмо, которое я оставила у твоей двери. Его написала Ленор нашей маме. Надеюсь, оно объяснит кое-что из того, что я не успела тебе объяснить до отъезда. Есть и другие письма, но их Ленор писала маме еще до того, как я родилась, и эти письма я оставила ей. Оставила их на кухонном столе и, немного подумав, оставила и свой дневник. Сейчас мама уже наверняка его прочитала. Теперь она знает о нас. Надеюсь, у тебя не будет проблем. Но я больше не хочу никаких секретов.

«Доверься мне, – так ты сказал мне однажды. – Дай мне тебя спасти».

Но сейчас уже ясно, что ты нас не спасешь, и мама нас не спасет, и бог не спасет, и «Электрика» тоже.

Поэтому мы попытаемся спастись сами.

P. S. Пожалуйста, скажи маме, что у нас все хорошо. Я слишком зла на нее, чтобы ей писать, и, наверное, она тоже злится и не захочет читать мои письма.

С любовью,

Кэтрин.

5 августа 1934 года

Дорогой Эллис, прошло еще два дня, и мы добрались до Гаррисберга – то пешком, то на попутках. Обычно, если мы идем пешком, я сажаю Бизи на спину. Каждый вечер я пересчитываю наши деньги, и нам никогда их не хватает.

Сегодня мы встретились с группой переселенцев, что поглотила нас, словно большая галактика, вихрем закрученная вокруг маленькой. Мы поделились друг с другом новостями и немного – едой, а потом распрощались, и каждый пошел своей дорогой. Люди скитаются по всей стране, пересекаясь друг с другом: несут чемоданы, встают лагерем у дороги или спят прямо в машинах. Мы тоскуем по дому, но здесь, в сосновых лесах, что простираются на многие мили, дышится так хорошо и свободно! Мы видели много красивого и безобразного – аэроплан, за которым по небу тянулся плакат «Курите сигареты “Лаки страйк”», холмы в легкой дымке и клубящиеся туманом озера, словно картинки из книги сказок.

Но что меня бесит, так это то, как на нас смотрят люди – словно мы переносим какую-то заразу, которую им не хочется подхватить.

Вчера ночью Бизи меня удивила.

– Как же ты выйдешь замуж за Эллиса, если он в Ханаане, а мы в Нью-Йорке? – спросила она. Она всегда подмечает больше, чем можно подумать.

– С чего ты решила, что я собираюсь за него замуж? – спросила я.

Тут у нее случился приступ сильного кашля, но ее это не остановило.

– Я не хочу, чтобы ты осталась старой девой, – заявила она, как только снова смогла дышать. – А то будешь совсем одна.

– Я не одна. У меня есть ты, – сказала я.

– Это не считается.

– Конечно, считается.

– Не считается, если ты старая дева.

Я сдалась. Ты сам знаешь, что спорить с Бизи бесполезно.

Теперь она лежит рядом со мной и хрипло дышит во сне. Я всегда точно знаю, что она рядом: из-за этих свистящих звуков у нее в груди, от которых мне жутко. Я ее вытащила из пыли, но не могу вытащить пыль из нее.

Целыми днями я только и думаю что о Бизи и как ей помочь, и только когда она засыпает, я могу думать о чем-то другом – в основном о тебе, о маме и о Ленор.

И чем больше я думаю, тем чаще задаюсь вопросом, кто я, если не мамина дочка, и не девочка с фермы, и не та девчонка, которая всегда надеялась стать твоей. Я пытаюсь понять. Извини, если я говорю слишком резко и рассуждаю о нас с тобой, будто разговариваю не с тобой, а с кем-то другим. Но ты единственный человек, с кем я могу быть до конца откровенной, Эллис. Рядом с тобой я всегда себя чувствовала настоящей.

Это странно, но я злюсь на маму вовсе не из-за того, что она мне лгала, и не из-за того, что у меня была настоящая мама, о которой я даже не знала (хотя для меня мама – это по-прежнему мама, даже сейчас, и я совершенно не воспринимаю Ленор как свою настоящую маму, хотя я знаю, что это правда). Больше всего меня обидело и разозлило, что мама бросила Ленор и всегда подавляла ее в детстве. И больше всего меня мучает вопрос, обрадовалась ли мама, когда к ней приехала женщина, давшая мне жизнь? Мне кажется, это самое главное, любила она ее или нет, уже в самом конце.

Где ты сидишь, когда читаешь это письмо? Ты все еще думаешь, что я совершила ошибку? Ты сердишься на меня? Может быть, хочешь меня забыть? Я все время гадаю.

С любовью,

Кэтрин.

6 августа 1934 года

Уже завтра все и случится. Я сижу, обмирая от страха. Наверное, ни одной пыльной бури я не боялась так сильно, как боюсь сейчас. Если все пойдет хорошо, то мы войдем в Нью-Йорк по мосту Джорджа Вашингтона. Я так напугана, и взволнована, и полна надежд, что у меня дрожат руки, когда я это пишу. Что ждет нас впереди?

В последнюю ночь нашего путешествия я сижу в темноте, и компанией мне служат только походный костер, огромное черное небо и миллионы звезд.

Завтрашний день – это как будто бросить монетку. Я постоянно спрашиваю себя, правильно ли я поступила, но завтра мы это выясним – вернее, начнем выяснять, – и от одной только мысли об этом меня бьет озноб.

Мы видели столько людей, которые тоже стремятся в Нью-Йорк, их машины набиты добром под завязку. Мне хотелось бы пожелать им удачи, но мое сердце безжалостно. Я хочу, чтобы все выжили, но для меня самое главное – чтобы выжила Бизи. Мне хочется думать, что я особенная, и что Бизи особенная, и что если там наверху кто-то есть, он присматривает за нами… и у нас все получится, даже если не получится у других. Я хочу, чтобы Бизи повезло. Для меня самое главное – благополучие Бизи, и я сделаю все, чтобы она поправилась, и мне кажется, я могла бы придушить любого, кто попытался бы встать у меня на пути, и я знаю, что так нельзя, что это плохие мысли, но не могу чувствовать по-другому.

Если получится, я отправлю письмо завтра с дороги. И напишу снова, когда уже будет понятно, спасет нас Нью-Йорк или погубит. Я не стану писать, пока не узнаю наверняка.

Наверное, даже теперь еще не поздно повернуть назад. Но это было бы слишком просто, тем более что мы уже почти добрались до места. Наверное, сейчас мне надо забыть о тебе и о доме, если я собираюсь добиться успеха.

С любовью,

Кэтрин.

15 января 1935 года

Дорогой Эллис, почти полгода прошло с тех пор, как мы виделись в последний раз, и пять месяцев – с того дня, когда я писала предыдущее письмо. Наверное, это будет мое последнее письмо к тебе. Интересно, ты все еще думаешь обо мне так же часто, как я думаю о тебе? И если да, то что именно думаешь? Ты по-прежнему ждешь меня или уже обо мне позабыл? Мне кажется, время течет по-разному в зависимости от того, где ты находишься, и еще от того, уехал ты сам или уехали от тебя, поэтому я правда не знаю, что чувствуешь ты.

Я сижу у батареи в гостиной в старой квартире в Нижнем Ист-Сайде, в Манхэттене. Лицо и руки закоченели, но спине горячо, она как будто горит в огне. И все же я не могу заставить себя оторваться от источника тепла.

Мы делим комнату на пятерых. Все остальные – такие же «оки», как и мы с Бизи. Здесь у нас тесно и холодно, все ободранное и убогое. Краска отслаивается, в стенах скребутся мыши.

Я ожидала, что все будет иначе, но столько всего изменилось, столько всего произошло, и о многом так просто не рассказать. Я пыталась сдержать обещание, данное тебе и себе, и подождать до тех пор, пока не смогу сказать точно: да, я возвращаюсь домой, или нет, я никогда не вернусь. Но я так и не разобралась, что меня ждет впереди, и в самом начале дни были так плотно насыщены событиями, что я была просто не в состоянии трезво осмыслить происходящее.

Всю первую неделю, когда мы поселились в Манхэттене, шли дожди, но нам это было лишь на руку. Никому не хотелось лишний раз выходить на улицу, под проливной дождь, так что я первая откликнулась на объявление «Требуются работницы» в местной прачечной. (Здесь очень сложно найти работу.) Я поспрашивала по округе и в тот же вечер сняла угол в этой квартире: часть гостиной, которую мы делим с тремя другими жильцами, отгородившись от них простынями, – где мы и живем по сей день.

Каждый день я работала до упаду (а ты знаешь, что к труду я приучена с детства и никогда не чуралась тяжелой работы). Тем временем Бизи не стало лучше… Ей стало хуже.

Как только мы обустроились, я потратила те немногие деньги, что у нас оставались, чтобы сводить ее к врачу в Больнице Милосердия. Он сразу сказал мне в чем дело: пыль так сильно повредила ей легкие, что мокрота уже не отходит, и все вредные вещества остаются внутри. Вот почему ей так плохо, хотя мы давно уехали из дома.

Врач сказал, что со временем Бизи сможет поправиться, но надо следить, чтобы не было температуры. Жар означает инфекцию. Он сказал, если у Бизи поднимется температура, ее нужно будет немедленно везти в больницу. Сейчас же ей необходим отдых, здоровое питание и свежий воздух – в Нью-Йорке этим рекомендациям следовать сложно.

Тем же вечером я написала маме. Просто коротенькое письмо, чтобы сообщить ей, где мы и что у нас все в порядке, и попросить передать это тебе. Но я не стала писать, что сказал врач. Сейчас, по прошествии времени, я уже и не знаю, правильно ли поступила, что ничего ей не сказала. И извиняться я тоже не стала. Я все еще злилась; и эта злость пересилила чувство вины. Да, я по-прежнему чувствую себя виноватой, что уехала, ничего никому не сказав. Но опять же, если бы она знала, что мы собрались уезжать, она никогда бы нас не отпустила.

В первые недели в Нью-Йорке самым большим потрясением для нас стало отсутствие неба. Здесь ты его не увидишь, пока специально не задашься целью – может быть, ты это помнишь. Даже сейчас я смотрю из окна на кирпичную стену напротив. Как человека, который вырос среди необозримых просторов, меня это смущает и даже немного пугает. И я никак не могу привыкнуть к окружающей каменной серости.

Но есть и хорошие стороны: электричество здесь явно не экономят. В городе так много света, что можно подумать, мы живем внутри созвездия. И театры, и музыка, и развлечения… Люди так жадно поглощают жизнь, словно ее скоро не станет. Можно всю ночь не ложиться спать, и никому нет до этого дела. Можно делать практически все, что угодно, и никому нет до этого дела; ощущение такое, как будто даже господь бог не разглядит тебя в этой толчее. Нью-Йорк – это место, которое разбивает тебе сердце и одновременно кружит голову.

Когда мы только приехали, временами здесь было так холодно, что, клянусь, я буквально физически ощущала, как кровь стынет в жилах и превращается в лед. Я думала, что в Канзасе бывают морозы, но этот холод не идет ни в какое сравнение с тоннелями каменных улиц, продуваемых студеным ветром. А когда осень закончилась и началась зима, Бизи сделалась уже совсем вялой, и ей стало хуже. Это сводило меня с ума: как будто держишь в руках крошечный огонек чужой жизни, самой дорогой тебе жизни, и надо как-то его сберечь, а тебе даже не на кого опереться. Не к кому обратиться за помощью. Мне постоянно казалось, что у меня в животе полыхают раскаленные угли.

Каждый раз, когда Бизи становилось хуже, я «забалтывала» ее, вспоминая о Ханаане. Я подробно описывала тот день, когда мы вернемся домой, примчимся на собственном авто по шоссе или приедем на поезде, в вагоне первого класса, если вдруг неожиданно разбогатеем… Мы на секунду задержимся на повороте на Джерико-роуд, откуда уже открывается вид на дом. В реальной жизни я водила ее на прогулки к реке Гудзон, чтобы она подышала воздухом, и мы гуляли на улице, пока наши лица не замерзали настолько, что, казалось, они сейчас просто отвалятся.

Все дело в том, что уже в самом начале стало понятно, что Нью-Йорк совершенно не «наше» место.

– Он совсем не такой, как я себе представляла, – однажды сказала мне Бизи. – Мы здесь потускнели и не искримся.

Я рассмеялась и сказала, что это глупо. Но теперь я пришла к убеждению, что место и вправду воздействует на человека, и в то время как город сиял огнями, мы сами день ото дня становились все более тусклыми и невзрачными.

– Нам нужна мама, – сказала Бизи.

Тогда я еще не простила маму настолько, чтобы согласиться с Бизи. Я думала о Ленор, которая любила меня и маму.

А потом я потеряла работу, когда уснула прямо на рабочем месте после бессонной ночи с Бизи. Найти другую работу я не смогла – слишком много отчаявшихся людей стремятся к одной и той же цели. В первый раз, когда мы стояли в очереди за хлебом для безработных, я расплакалась прямо там. От унижения, от безысходности, от пугающего осознания, что город нас губит. Город нас не принимает.

Я уже стала прикидывать, как нам вернуться домой.

И вот тут мы познакомились с Софией Ортис.

В тот же день, позже

Однажды утром она вошла в нашу кишащую крысами квартирку с большим чемоданом и гордо поднятым подбородком – словно вошла во дворец. Короткая стрижка под мальчика. Единственный чемодан с одеждой. Но выглядела она так, как будто владела всем, что попадало в ее поле зрения.

– София, – представилась она и пожала нам с Бизи руки так крепко, что чуть не переломала кости. Она только что приехала в город и сняла в комнате угол, который украсила всем, чем смогла: веточками, найденными в парке, подобранными на улице разноцветными стеклышками и другими штуковинами, – так что он смотрелся вполне симпатично и очень уютно.

Первым делом она принялась вычищать всю квартиру, даже те ее части, что принадлежали другим жильцам. Никто не сказал ни слова против. Наоборот, все прониклись к Софии симпатией. Когда кто-то из наших соседей спросил ее, почему она так коротко обрезала волосы, она подула на свою челку и сказала:

– Они мешались.

Временами она исчезала из дома на несколько часов кряду, а однажды вернулась и сообщила, что ее приняли на работу в конюшне на окраине города.

Она стремилась помочь всем жильцам дома, давала советы и уделяла внимание каждому по отдельности, обсуждала политику, читала газеты тем, кто либо вообще не умел читать, либо читал только по-испански. Именно София рассказала нам о правительственных проектах, призванных возродить земли Канзаса: правительство выкупало обширные участки и засеивало их травой, разъясняя фермерам, как надо ухаживать за почвой, чтобы она не выветривалась, и все стало, как раньше.

Мы с ней поладили сразу, но мы все были заняты собственным выживанием (я практически полностью исчерпала наши стремительно тающие сбережения), мы с ней толком и не разговаривали до той ночи, когда Бизи страшно раскашлялась и никак не могла перестать. Она кашляла несколько часов кряду.

София вышла из-за занавески из простыней – сонная, растрепанная и, как мне показалось, раздраженная – и скрылась в кухне. Вскоре она вернулась с металлической миской, полной кипятка.

– Можно? – спросила она. Ее волосы были взъерошены, лицо помято со сна.

Я молча кивнула.

Она наклонилась над Бизи, накинула ей на голову одеяло и просунула под него миску с горячей водой.

– Дыши, – сказала она, и Бизи задышала, втягивая в себя воздух и выталкивая его хриплыми толчками. – Постарайся дышать как можно глубже.

Бизи стала дышать медленнее, и ее кашель немного утих.

– Я сейчас, – сказала София. Через минуту она вернулась с небольшой коричневой сумочкой, из которой достала маленькую склянку с какими-то специями и еще одну склянку с медом. Потом налила в жестяную кружку немного горячей воды, высыпала в нее специи и добавила две ложки меда.

– Шафран помогает, – сказала она.

– Ты врач? – спросила я. Хотя она была молодая, моя ровесница, в ней ощущалась уверенность опытного человека, знающего все на свете.

Она рылась в сумке, перебирая склянки в поисках нужных снадобий.

– Я ветеринар, – сказала она, невесело улыбнувшись. – А вообще я много что умею.

Бизи уже успокоилась, ее дыхание стало чище, и София убрала одеяло с ее головы.

– Бизи? Можно тебя послушать?

– Да, – быстро сказала я, а Бизи широко раскрыла глаза и осуждающе на меня посмотрела. София прижала к ее груди стетоскоп, потом убрала его и положила ей ладонь на лоб. Прежде чем Бизи успела понять, что происходит, София стремительно задрала ей рубашку и прилепила на грудь горчичник.

Бизи ковыряла горчичник пальцем, как будто решая, возмутиться ей или нет, а потом утомленно привалилась к моему плечу.

Пока я укачивала Бизи, София сидела с нами, и я была очень ей благодарна за эту молчаливую поддержку.

– Спасибо, – тихо проговорила я, София пожала плечами. Она пристально посмотрела на Бизи, потом – на меня.

– Заложенность легких… они же забиты пылью, – сказала она вроде как вопросительно, но это был не вопрос.

Я кивнула.

Она покачала головой.

– Малышам хуже всего. Это весомая причина, чтобы уехать. Так много весомых причин. Я оставлю тебе шафран и горчицу. Они помогают. Еще можно попробовать чесночный суп, – добавила она. – Но это просто домашние средства. – Она протянула руку и взъерошила Бизи волосы. – Обязательно нужно ее показать врачу.

– У нас нет денег на врача, – призналась я. – У меня нет работы.

– Я найду тебе работу, – просто сказала София. Я не могла понять, то ли она и вправду была так уверена в себе, то ли мастерски притворялась. Я еще не встречала людей, наделенных таким талантом прогибать жизнь под себя.

Бизи заснула, прижавшись ко мне, ее теплая раскрасневшаяся щека лежала у меня на груди, а дыхание было хриплым и сбивчивым. Я знаю, это звучит странно, но в те трудные дни я цеплялась за любую мелочь, связанную с ней, – наверное, из-за того, что все время боялась ее потерять: как она держит меня за руку, как дрожат ее длинные ресницы, как звучит ее смех. Это буквально меня завораживало: слушать ее и знать, что в эти минуты с ней все в порядке.

София рассказала нам свою историю: ее семья выращивала в Техасе овец – они не уничтожали траву в своих прериях, но пыль не делает никаких различий, она все равно завалила их пастбища, и все овцы погибли.

– А потом люди начали говорить, что нам надо вернуться в Мексику. Мой отец родился в Техасе. При чем тут Мексика? – Ее взгляд затуманился воспоминаниями. – Все развалилось. Мы потеряли ферму, банк забрал ее за долги, и мы потеряли… много такого, чего не вернуть. Мама и братья отправились искать работу в южном Техасе. Я выбрала восток.

– Ты сильная, – сказала я. – Гораздо сильнее меня.

София покачала головой:

– Сила есть в каждом. Если надо быть сильной, ты будешь сильной. Когда защищаешь того, кого любишь, ты сделаешь все что угодно. Ты испробуешь все, что хотя бы теоретически может помочь, пусть даже это всего лишь чесночный суп. Выпрыгнешь из кожи вон, вывернешься наизнанку. Так всегда и бывает. – Она пристально посмотрела на Бизи и бережно погладила ее по макушке. – Я знаю все домашние средства, потому что знаю, что такое пыль, – сказала она после паузы. – Я знаю, что это такое, когда тебе нужно, чтобы кто-то дышал, и ты дышала бы за него, если бы так было можно. Когда готова сказать все, что угодно, лишь бы немного унять его страх, хотя ты понимаешь, что этот страх никогда не уйдет.

Потом мы долго молчали. София вдруг показалась такой потерянной. Мне стало трудно дышать. Как будто тяжесть, легшая ей на плечи, выкачала из комнаты весь воздух.

Но она быстро взяла себя в руки и расправила плечи.

– Мой отец. Я была самой младшей в семье, и когда я родилась, он был уже пожилым человеком. Он слишком много работал. Наверное, поэтому пыль и ударила по нему сильнее.

Я ждала продолжения.

София невесело улыбнулась.

– Он ни секунды не сидел без дела. Всегда стремился узнать что-то новое, всегда что-нибудь мастерил, у него всегда что-то было в руках – книга, или какой-нибудь инструмент, или животное, которое требовало ухода, – он хотел все понять и во всем разобраться. Он не раз мне говорил: «Если тратить зря время, то с тем же успехом можно сразу лечь в гроб». Он верил, что усердная работа всегда приносит плоды и что если ты добр с людьми, то и они будут добры с тобой. Пыль… – София пожала плечами. – Она все изменила. – Глядя на свои руки, она сплела пальцы в замок. – Папа всегда требовал от меня больше, чем от братьев… В школе, в любом деле, во всем. Наверное, он видел во мне себя. Он хотел, чтобы я уехала в большой город, чтобы я чего-то добилась в жизни. Ему было не важно, кем я стану и что буду делать, главное, чтобы я не осталась на всю жизнь на ферме. Когда он…

София моргнула, глядя в потолок. Я коснулась ее руки, давая понять, что ей не нужно произносить это вслух. Я уже догадалась, что она его потеряла. Я пыталась не думать о том, что это может значить для Бизи.

– Когда папы не стало, я совсем растерялась. Я не знала, чего хочу; все как будто окутала тьма. И я решила исполнить его желание. Я решила переехать в Нью-Йорк. Решила еще год назад. Я думаю, это именно то, чего бы он хотел.

– Но ты сама не хотела, – тихо проговорила я.

София покачала головой. Не в смысле «нет, не хотела», а в смысле «не знаю».

– Папа хотел, чтобы у меня было все, чего не было у него. А у меня-то как раз и было все, что я хочу. Мне нравилось работать на ферме; мне нравилось, что это был одновременно и физический, и умственный труд. Надо знать, когда и что сеять, какие растения дополняют друг друга. И животные… С ними частенько приходится поломать голову. Как будто все время решаешь какое-то сложное уравнение. Но при этом ты постоянно работаешь руками. Прикасаешься к земле. Отдаешь ей всю себя. Мне это нравится. – Она улыбнулась. – И мне нравится, когда у меня есть своя собственная земля и бескрайний простор. Мне не нравится разглядывать кирпичи. – Она прилегла на пол, опершись на локти. – Но теперь-то чего? Теперь нашей фермой владеют другие люди.

Я знала, как это бывает. Знала от мамы, от наших соседей. Землю можно любить, словно это живое существо.

– Я никогда не была религиозной, – сказала София. – Но я молюсь за него. Я мысленно обращаюсь к нему за помощью и наставлением. Не знаю… Может быть, это глупо, но я чувствую, что он рядом. – Она пристально посмотрела на Бизи, а потом на меня. – Давайте заключим договор? Вы мне нравитесь, и мне кажется, что я тоже вам нравлюсь. Я увидела Бизи и… даже не знаю… я вдруг почувствовала, что стану ближе к отцу, если хоть чем-то смогу вам помочь. Или хотя бы попробую помочь. У нас больше никого нет. Поэтому друг у друга будем мы. Если ты думаешь, что я сильная, значит, ты можешь всегда на меня положиться. А я смогу положиться на вас. Теперь мы бездомные и одинокие, наши семьи сейчас далеко. Так давайте поддерживать друг друга.

Я знала, что она меня спасает, потому что я не могла себе даже представить, чтобы она нуждалась во мне хотя бы наполовину так сильно, как нуждалась в ней я. Я только кивнула, потому что боялась, что, если заговорю, мой голос сорвется из-за переполнявших меня чувств.

Мы не ложились спать до рассвета. Мы проговорили всю ночь, и ближе к утру, когда София ушла к себе, я уже верила, что смогу пережить еще одну неделю в Нью-Йорке.

На следующий день

Одна неделя обернулась двумя, а потом и тремя. София сдержала свое обещание и нашла мне работу – в этот раз на швейной фабрике у реки. Но я все равно зарабатывала не так много, как она сама. На работе ее уже знали по имени и обращались именно к ней как к отличному специалисту. У нее хватало работы, даже с избытком. Иногда она проводила в конюшне всю ночь – выезжала на срочный вызов или принимала сложные роды – и возвращалась домой на рассвете, практически падая от изнеможения. Но каждый раз, как она заходила в квартиру, она поднимала нам всем настроение.

Я еще никогда не встречала таких людей, как София – и вряд ли встретила бы, если бы не уехала из Ханаана. Когда она была рядом, я даже меньше скучала по дому.

Мы нашли старый, но вполне приличный матрас и втащили его вверх по лестнице в нашу квартиру, чтобы нам с Бизи не спать на голом полу. Мы постепенно обживались, обустраивали свой быт и начали позволять себе радоваться всяким приятным мелочам.

Однажды мы все втроем поехали на Кони-Айленд и наелись в кафе до отвала, а потом катались на чертовом колесе. Бизи стошнило прямо на меня, но оно того стоило. Мы нпомочили ноги в океане, хотя вода была ледяная: просто чтобы потом говорить, что мы это сделали. Бизи с веселыми криками то забегала в воду, то выбегала из нее, а София стояла рядом со мной и дрожала от холода. Мы целую вечность смотрели, как волны накатывают на берег.

– Ей лучше? – спросила София.

– Не знаю, – сказала я. – Кажется, так же, как было.

– Ты собираешься вернуться домой, Кэти? Когда ей станет лучше.

Она явно нервничала в ожидании моего ответа. Я понимала, что ей не хочется, чтобы я уезжала.

– Я надеюсь, что да.

Но, Эллис… В ту минуту от одной только мысли о возвращении домой у меня внутри все сжималось. Как будто там, дома, было спокойнее и безопаснее, но как-то мельче, чем здесь.

София кивнула и нахмурилась, словно пытаясь сладить с какой-то очень непростой мыслью.

– Иногда так бывает: ты очень сильно скучаешь по какому-то месту, что у тебя рвется сердце, но ты все равно счастлива, что уехала.

– Если что-то случится с Бизи, вряд ли я захочу вернуться в Ханаан. Мама меня никогда не простит.

– С ней ничего не случится, – сказала София. И это был первый и единственный на моей памяти раз, когда она ошиблась.

Вскоре после той поездки Бизи стало хуже. Однажды утром она не смогла встать с постели, и я не пошла на работу – осталась дома и перепробовала все наши домашние средства одно за другим. Ничего не помогало. К вечеру Бизи уже не просто дышала с присвистом, а по-настоящему задыхалась. Она плакала из-за болей в груди, а к полуночи начала бредить и сильно потеть.

Так случилось, что именно в ту ночь Софии не было дома, ее вызвали на сложные роды. Я не знала, к кому еще обратиться за помощью. Кроме Софии, у нас никого больше не было. Я взвалила Бизи себе на спину, написала отчаянную записку и побежала – двадцать кварталов – в Больницу Милосердия. По дороге я несколько раз чуть не упала.

Когда мы ворвались в приемный покой, Бизи уже всю трясло.

Больница была переполнена, там царил настоящий хаос, но я все-таки протолкалась в начало очереди в регистратуру. Когда администратор увидела, что Бизи бьется в конвульсиях у меня на руках, она сразу же позвала медсестру.

Бизи была ужасно напугана и вцепилась в меня мертвой хваткой. Она закричала, когда врачи отобрали ее у меня, и я пошла следом за ними на ватных от страха ногах. Меня никто не остановил. Бизи занесли в палату, положили на койку и принялись растирать ей грудь нагретой тканью. Когда врачи попытались сделать ей укол, чтобы ее перестало трясти, она от них отбивалась, как дикий зверь.

Медсестры пытались прижать ее к койке, и тут у меня за спиной распахнулась дверь, и кто-то вошел в палату. Это была София. Она решительно направилась к Бизи, словно так и должно быть.

В пылу борьбы Бизи ее не заметила, и София схватила ее за руки, чтобы она прекратила лупить медсестер, и они смогли сделать все необходимое.

– Бизи, сколько тебе лет? – спросила София, бросив на меня испуганный взгляд. – Скажи, сколько тебе лет?

Бизи, задыхаясь, уставилась на нее, по ее раскрасневшимся щекам бежали злые слезы.

– Это важно, – сказала София, хотя я совершенно не представляла себе почему.

– Шесть, – все-таки выдохнула Бизи. – Мне больно, Кэти!

– Я знаю, что больно, Бизи, но послушай меня. Сколько здесь пальцев? – спросила София, показав ей три пальца. Она спокойно смотрела на Бизи и гладила по руке. Бизи чуть успокоилась, и медсестре наконец удалось поставить ей укол.

– Три, – сказала Бизи. Ее дыхание по-прежнему было хриплым, но уже не таким судорожным, хотя она все еще корчилась от боли.

– Какой у тебя любимый цветок? – спросила София.

Бизи постепенно приходила в себя. Она позволила доктору снять с нее рубашку, но ее глаза постоянно искали Софию и ее твердый, спокойный взгляд.

– Я не знаю, – сказала она.

– Подумай как следует, – настаивала София. Я уже поняла, что содержание вопроса совершенно не важно; София просто пыталась ее отвлечь и успокоить. Наверное, точно так же она обращалась с больными животными. Я не понимала, как ей удается не терять самообладания, я сама едва могла дышать от волнения.

– Лилия, – ответила Бизи. Наверное, потому, что она и не знала других цветов. Мама когда-то выращивала в саду лилии, помнишь?

– Знаешь что, Бизи, – сказала София, по-прежнему удерживая ее руки. – Если ты позволишь врачам провести процедуры, я даю тебе слово, что назову свою дочку Лили. В твою честь.

По щекам Бизи все еще текли слезы, но она отвлеклась и, кажется, не заметила, как ей в руку воткнули иголку от капельницы. Медсестра объяснила, что это антибиотик, который будет бороться с инфекцией.

– А если у тебя родится сын? – спросила Бизи, оторвав испуганный взгляд от врачей, колдовавших над капельницей.

– Будет мистер Лили Ортис.

Бизи слабо улыбнулась, хотя ее по-прежнему била дрожь.

– Но у него будет другая фамилия, – сказала она. – Фамилия твоего мужа.

София решительно сжала губы и откинула челку со лба.

– Я никогда в жизни не откажусь от своей фамилии.

Я опять сижу у батареи. Сейчас очень поздно. Мне надо тебе написать еще кое о чем, но я все медлю и не решаюсь, потому что не знаю, а вдруг это будут мои последние слова, обращенные к тебе, и если так, то хотелось бы, чтобы это были правильные слова.

Больница была переполнена, и врачи не справлялись с таким наплывом, поэтому по большей части за Бизи ухаживали мы с Софией. Но главное, что ей дали лекарство, и оно помогло.

Мы не отходили от нее ни на шаг. Все время растирали ей грудь и кипятили воду для ингаляций. Бизи практически не вылезала из-под полотенец. Я знала, что вновь потеряла работу, но Бизи, конечно, была важнее.

И если бог все-таки существует, то он сжалился надо мной, и простил мне все мои ошибки, потому что Бизи выжила.

Я никогда не забуду то утро. Я проснулась до рассвета и тихо встала, стараясь не разбудить Бизи.

Я еще плохо соображала со сна, потому что мне снился дом: Галапагоса, мертвый иссохший сад и мама. Я была вся в своих мыслях, когда одевалась и причесывалась.

И только потом до меня дошло: что-то не так. Бизи спала очень тихо. Ни кашля, ни хрипов, ничего.

Я охнула и бросилась к ней. Но в постели ее не было.

Потом я услышала, как она шаркает у меня за спиной. Она держала в руках кусок торта, который выпросила у кого-то в коридоре.

Она улыбнулась, заметив мое потрясение, и сказала:

– У тебя такой вид, как будто кто-то умер.

Сначала я не решалась об этом писать. Даже сейчас мне все еще страшно произнести это вслух. После больницы прошло семь недель, и с каждым днем Бизи мало-помалу становится лучше.

Мне осталось сказать тебе еще две новости, Эллис, и это будет труднее всего.

Во-первых, я не вернусь домой.

Я постараюсь тебе объяснить, но не знаю, получится у меня или нет.

После того ужасного дня в больнице жизнь продолжалась. Мы были счастливы и невредимы и знали, что нам безумно повезло. Мы были благодарны судьбе, но по-прежнему неустроены и бедны.

По воскресеньям мы с Бизи ходим гулять и представляем, будто мы богачи. Мы притворяемся, будто город принадлежит нам. Я нашла новую работу на фабрике и работаю шесть дней в неделю, но денег едва хватает на жизнь. Я сейчас много думаю о деньгах. Ради денег София приехала в Нью-Йорк, ради денег я убиваюсь на фабрике. Мне кажется, именно деньги в каком-то смысле зажигали огни на том лондонском празднике, куда ездила Ленор, и они же стоят за всеми изобретениями, которые уже были и еще будут. Из-за денег растут города, из-за денег хлопочут люди, и еще они все усложняют. Думается, именно из-за денег весь Канзас превратился в пыль.

Бизи теперь как резиновый мячик: если бы ты увидел ее сейчас, то не поверил бы своим глазам, как замечательно она поправилась. В последнее время она сияет ярче, чем тот электрический шар, к которому я заставила ее прикоснуться.

Отчасти это произошло потому, что две недели назад нам с ней сделали самый невероятный сюрприз. Ты, наверное, знаешь, о чем я.

Звонок трезвонил добрых три минуты, пока я пыталась натянуть платье на Бизи. Наша соседка снизу открыла дверь и поднялась к нам наверх, а следом за ней поднялся кто-то еще.

– К вам пришли, – сообщила она, и Бизи закричала, как будто на лестничной клетке стояло чудовище, а не мама с большим чемоданом. Она была словно призрак, и я сама чуть не упала в обморок.

Впервые за всю жизнь мама оставила свою драгоценную ферму и свою драгоценную Галапагосу. Сказать, что ее приезд нас удивил, это вообще ничего не сказать.

Бизи вцепилась в нее, как клещ, и не отпускала до самого вечера.

Конечно, нам очень хотелось услышать новости из дома, о ферме и о тебе, и поначалу мы только об этом и говорили.

Как только я более-менее пришла в себя после такого великого потрясения, я первым делом спросила о тебе и почему она вдруг решила приехать сюда.

Казалось, маме не хотелось говорить о тебе. Наверное, она все же прочла мой дневник, как я и хотела. Или, может быть, она всегда знала о моих чувствах к тебе.

Она сказала, ты переехал в город. Сказала, теперь ты работаешь у Джека. И что ты обещал позаботиться о Галапагосе, пока мамы не будет. Конечно, я сразу же поняла, что означает твоя работа у Джека.

– Думаю, он до сих пор сердится на тебя, Кэти, – сказала она. – Лайла хорошая девочка. И он это знает. Ее отец дал ему работу. – Она сделала глубокий вдох и все-таки договорила: – Мне кажется, он хочет знать, что ты собираешься делать дальше.

Я кивнула и сказала себе, что не должна ревновать. И все равно я ревную, даже сейчас я ревную. К вещам, к которым ты прикасаешься, и к одеялу, под которым ты спишь. Я ревную тебя к Джеку, который видит тебя каждый день, и, конечно, ревную к Лайле.

– Она хорошая девочка, – повторила мама. – Мне ее жалко.

– Почему?

Мама внимательно посмотрела на меня.

– Она никогда не заменит ему тебя.

Я надеюсь, что это правда, Эллис, но также надеюсь, что нет.

Сначала мы не говорили о Ленор. Но однажды вечером, когда Бизи уже легла спать, мы с мамой вышли на крыльцо. Мы уселист бок о бок и стали разглядывать прохожих. Я была слишком взволнована, чтобы начать разговор, и в мамином присутствии вся моя злость улетучилась. Она первая нарушила молчание.

– Я вовсе не собиралась делать из этого тайну, – сказала она, как будто продолжая давно начатый разговор. – Сначала ты была маленькой, а потом потеряла отца, и я не хотела добавлять к этой потере еще одну. А потом мне стало страшно, и чем дальше, тем страшнее. В наших с ней отношениях было немало такого, о чем я жалею, и я не могла выразить это словами. А без этого я не смогла бы рассказать о ней.

Я не смотрела на маму. Я сидела, глядя прямо перед собой, сцепив пальцы в замок.

– О чем ты хочешь меня спросить? – сказала она. – Я расскажу тебе все, что ты хочешь знать.

Я надолго задумалась.

– Почему ты прекратила ей писать? – спросила я. Странно, но именно этот вопрос волновал меня больше всего. – Ты больше ее не любила?

Мама как будто в изнеможении прислонилась к стене, ее каштановые волосы тонкими прядями падали на лицо, немного растрепанные, но все равно аккуратные.

– Тебе надо понять, – запинаясь, начала она. – Ленор была храброй, чуточку нетерпимой и чуточку несдержанной. Она ненавидела слабость, особенно в себе. Но она всегда стояла за меня горой. Она была дерзкой и яркой. Для меня она была настоящим героем. Я всегда ею восхищалась. – Она вздохнула, и мне показалось, что здесь она и остановится. Но она посмотрела на меня и продолжила: – Я смотрела ей в рот. Можно сказать, я ее боготворила. Может быть, я поспешила выскочить замуж отчасти из-за того, что мне хотелось, чтобы она думала, будто в Америке у меня интересная жизнь, но если по правде, то без нее я себя чувствовала совершенно потерянной. Все это время я тосковала по дому, но я никогда ей об этом не говорила. – Она покачала головой. – Даже не знаю, почему. Я не знаю, почему раньше, когда мы были детьми, мне непременно надо было указывать ей на ее недостатки… И вести себя так, словно я понимала что-то такое, чего не понимает она. Я как будто хотела ее принизить, опустить ее до своего уровня – до уровня маленькой, вечно напуганной девочки. Я не хотела, чтобы она поняла, что мне до нее не дотянуться. Даже когда она горевала, казалось, что с ней происходит что-то важное и интересное, что-то такое, чего никогда не будет у меня. В моем понимании она всегда пребывала на недосягаемой высоте.

– Ясно, – сказала я с горечью. – Ты ей завидовала.

– Нет. – Мама покачала головой и сжала губы. – Не завидовала. Просто я не хотела, чтобы она меня бросила. – Она на секунду закрыла лицо руками. – Удивительно, да? Мы отталкиваем людей, потому что хотим быть рядом с ними. Разве можно придумать что-то глупее? – Она невесело улыбнулась. – Все эти годы я честно пыталась измениться, но так и осталась пугливой и робкой. То, что я должна была сделать для Бизи… это сделала ты…

– Но теперь-то ты здесь, – сказала я.

Она отвела взгляд и покачала головой.

– То письмо, которое Ленор отправила с корабля… я его не получила. Вернее, получила, но уже после ее приезда. И когда она возникла у меня на пороге, с большим животом, явно беременная… Для меня это был шок. Она приехала в мае, было тепло, даже жарко, но ее бил озноб. Я просто обомлела. – Она улыбнулась, и у нее по щеке покатилась слеза. – Она даже не спрашивала меня почему. Она просто сказала: «Давай начнем все сначала». И мы начали все сначала. – Мама сплела пальцы в замок и продолжила: – Думаю, нам не надо выбирать, кто станет нашей второй половинкой. Я любила твоего папу. Но человеком, который знал меня лучше всего – без блеска и мишуры, человеком, который видел во мне только лучшее, несмотря на все мои слабости, была Ленор. Она нас любила, меня и тебя.

– Она умерла, когда рожала меня, – сказала я, хотя мне было страшно произносить это вслух.

Мама ответила не сразу. Она помолчала, а потом просто сказала:

– Да, она умерла.

– Когда ты возвращаешься в Ханаан? – спросила я после паузы и только потом осознала, что сказала «ты», а не «мы».

Мама судорожно сглотнула.

– Что ж, это важная новость, и я даже не знаю, как об этом сказать. – Она секунду помедлила и продолжила, явно волнуясь. – Я оставила нам дом и двадцать акров земли. На случай, если мы захотим вернуться. Все остальное… – Она пристально посмотрела на меня. – Я продала людям, которые занимаются переселением. Они посадят там новую траву. Обо мне даже писали в газете, – смущенно проговорила она. – Я привезла вырезку.

Она показала мне мятый бумажный квадратик, который достала из сумки.

– Здесь говорится, что мы с Бизи умерли, – удивилась я.

Мама виновато улыбнулась:

– Я сказала репортеру, что вас сейчас нет. Из-за пылевой пневмонии. Он, наверное, подумал, что я имела в виду, будто вас нет в живых. Приходили соседи, выражали соболезнования, и мне каждый раз приходилось им объяснять, что это неправда.

Я перечитала статью. Двадцать акров это все еще ферма и дом. Но у меня было странное, печальное, какое-то невесомое чувство.

– И как мы распорядимся деньгами?

Она испытующе на меня посмотрела.

– Я потратила двадцать пять долларов на дорогу. Что делать с остальными, надо решить.

Я попыталась придумать, что сказать, но мама еще не закончила.

– Ты хочешь вернуться домой? – спросила она.

– Не знаю.

– Я тоже. Даже если есть к чему возвращаться, я, если честно, не знаю. – Она пристально посмотрела на меня. – Может быть, мне еще не поздно стать храброй.

И тут мы подходим ко второй большой новости, Эллис. К тому, о чем будет сложнее всего сказать.

Через несколько дней после того разговора с мамой мы с Софией и Бизи, как обычно, пошли гулять. По дороге к реке Бизи носилась вокруг нас кругами (теперь она поправилась и совершенно не поддается контролю, она как удар молнии, что рикошетит от стен).

Мы шли вдоль ряда прилавков с фруктами, мясом и бакалеей, наблюдая за чайками над водой и проплывавшими мимо лодками.

В тот день я себя чувствовала особенно неприкаянной: я не хотела возвращаться домой, но и в городе я была словно чужой. Мне казалось, я стою на пороге чего-то нового и неизведанного, как это было перед отъездом из Ханаана, но сейчас ощущение было еще пронзительнее и острее.

Мы с Софией облокотились на парапет и наблюдали за лодками. Манхэттен очень красивый, Эллис, если ты готов разглядеть его красоту и не сравниваешь его с тем, что любил раньше.

София повернулась ко мне и сказала:

– У меня много клиентов в конюшне. Я почему-то уверена, что они последуют за мной, если я перейду работать в другое место. И я подумываю о том, чтобы открыть свою собственную конюшню. Я уже нашла помещение, осталось только внести предоплату за аренду.

Я слушала и поражалась тому, какая она смелая и решительная.

– Я подумала… Там будет много работы, и одной мне не справиться.

– Ты предлагаешь мне работу? – удивленно спросила я. Мне казалось, что в эти минуты пыль из легких Бизи переместилась ко мне в легкие, и все в груди сжалось. Наверное, именно так иногда и решается наше будущее; несколько слов, сказанных на прогулке, меняют все.

– Это не бог весть что и уж точно не то, о чем мы мечтали, но все-таки лучше, чем ничего. Вы с Бизи и мамой сможете снять отдельную квартиру, и я тоже смогу снять отдельное жилье. Может, однажды мы даже сможем позволить себе разъезжать на такси, – поддразнила она, а потом вновь сделалась серьезной. – Честно сказать, рядом с Бизи у меня ощущение, как будто со мной мой отец. Я не сумела спасти его, но помогла спасти Бизи. Каждый раз я смотрю на нее и вспоминаю об этом. И мне кажется, я говорю отцу: «Видишь, я все делаю правильно».

София наблюдала за мной, не скрывая волнения. Я думаю, она уже поняла, что я скажу «нет», потому что ее испытующий взгляд вдруг стал очень серьезным и немного грустным.

Наконец я сказала:

– У меня тоже есть предложение.

Не проходит и дня, чтобы я не вспоминала наш дом. Пруд и сад, увядающий, несмотря на все наши старания, и взвихренную пыль – когда ее облачка были еще совсем крошечными, они поднимались над полями Чилтонов и надвигались на нас, словно призраки в воздухе. Я скучаю даже по этой пыли, Эллис, – ты можешь в это поверить? Наверное, так всегда и бывает, что родной дом завладевает тобой безраздельно и не отпускает уже никогда? Смогу ли я справиться с этой потерей? И особенно теперь, когда он потихонечку возвращается к жизни, а меня там уже нет, и я этого не увижу.

Я знаю, что буду скучать по нему всегда, но также я знаю, что не должна поддаваться печали. Как бы сильно я ни любила Ханаан и как бы сильно я ни любила тебя, я хочу жить своей жизнью, идти вперед, пусть даже это безумно больно. И я решила, что добьюсь того, чего хочу, хотя у меня руки трясутся от страха. Прости меня, Эллис, но я не вернусь домой.

Мы прошли через полстраны, и теперь нам осталось лишь пересечь океан. Теперь, когда в Нью-Йорке стало полегче, я покидаю его ради того, о чем могла только мечтать. Я хочу промокнуть под моросящим английским дождем, хочу увидеть буйную зелень английских лесов и побывать в пещере святого Грааля, и пройти по дорожкам, по которым ходили Ленор и мама. Я хочу увидеть то место, где они родились. Увидеть все, что видели они.

Мы уезжаем уже завтра. Мы написали Олстокам и сообщили о нашем приезде – и о том, что я вообще есть на свете, – и мы надеемся, что они будут нам рады.

Я беру с собой совсем мало вещей. Только дневник, немного одежды и фотографию мамы с Ленор, которую мама дала мне на днях. На этом снимке они обнимают друг друга за талии; Ленор – с большим животом, на последних неделях беременности. Но они обнимают друг друга и выглядят такими счастливыми…

Мама говорит, бог укажет нам путь. Ее вера никогда не меняется, а моя изменяется постоянно: то исчезает совсем, то вдруг вспыхивает так ярко. Сейчас я думаю, что, наверное, бог все-таки есть, но другой – не такой, как она говорит. Я думаю, может быть, бог – это пыль, зайцы и дождь. Может быть, бог – это Тедди, и пуля, которая его убила, и восхитительная луна, и смертоносные дирижабли – навечно и всюду. Иногда я задумываюсь: может быть, мы – господние персты, и он трет их друг о друга, просто чтобы понять, каковы ощущения. Не знаю, может быть, это кощунство: считать, что бог – все, что есть сущего, и его полная противоположность?

Ферма – весьма скромный ответный подарок за жизнь сестры. Но у меня больше ничего нет. Я сказала Софии, что все, что осталось от наших земель, теперь принадлежит ей… если она решится уехать из города и воспользоваться этим шансом. Да, сейчас это просто кусок пересохшей земли. Но я уверена, что такой человек, как София – с ее знаниями, умениями и готовностью отдавать всю себя – сумеет возродить ферму. Я хочу, чтобы ферма оставалась у нашей семьи, а София теперь член семьи. Мне кажется, ферма уже принадлежит ей, по какому-то неписаному закону, заключенному в самой сути вещей. Я его не понимаю, но чувствую. И еще мне кажется, что София подружится с Галапагосой.

Эллис, ты однажды сказал, что сможешь спасти нас, но я не разрешила себе в это поверить. Как это ни соблазнительно – положиться на кого-то: маму, Софию или тебя – мне нужно справляться самой. Потому что это моя жизнь.

Когда любишь кого-то, нельзя уйти от него и не потерять часть себя. Но иногда ты просто не можешь остаться.

Мама однажды сказала, что мечты сохраняют свою притягательность, только когда они недосягаемы. Это наводит на размышления о ней и Ленор, и о пещере святого Грааля, и о поисках чего-то такого, чего, может быть, даже не существует. Может быть, важен не сам Грааль, а то, что люди его искали.

Мне надо уехать и повидать мир. Я думаю, в мире есть много мест, где совсем не так холодно и одиноко, как тебе представляется. Во всяком случае, я на это надеюсь.

Я прилагаю к письму пятьдесят долларов – возвращаю свой долг с учетом инфляции. Этого хватит, чтобы взять билет на корабль до Саутгемптона, если ты вдруг захочешь меня разыскать. Это еще одна моя несбыточная мечта: чтобы ты разрешил мне спасти себя, раз уж не получилось наоборот.

Я надеюсь, ты получишь это письмо. Я надеюсь, однажды ты передумаешь и приедешь в Форест-Роу. Я надеюсь, ты по-прежнему по мне скучаешь. Я надеюсь, мы еще встретимся.

С любовью,

Кэтрин.

Адри. Часть III

Глава 11

Лили с Адри сидели на диване, на коленях у Адри лежала пачка писем. Она только что закончила читать их вслух для Лили, которая все это время сидела, глядя на огонь, и нервно вертела пуговицы на кофте.

– Как ты думаешь, он поехал за ней? – спросила Лили, как будто они сейчас прочитали любовный роман.

– Я думаю, он похоронил ее письма в деревянной коробке и женился на Лайле Перл, – сказала Адри.

Лили сердито посмотрела на нее.

– У тебя нет сердца, – сказала она, и ее глаза заблестели от слез.

– Я думаю, он поехал за ней, – заговорила Адри уже серьезнее. – Бросил все и поехал за ней. Спорю на что угодно, что так все и было.

– Не знаю, – сказала Лили.

Адри в изнеможении откинулась на спинку дивана.

– Кэтрин выжила. Она спасла Бизи. И пока этого хватит. Это даже лучше, чем я думала.

Лили вдруг посерьезнела.

– Это так здорово – узнать историю моей мамы, когда она была молодой. Я всегда знала, что она была просто огонь. – Лили секунду помедлила. – Но она не была им родней. Получается, мы остались последними из семьи. Мы с тобой.

– Надеюсь, в ближайшее время тебе не понадобятся никакие органы для пересадки, идеально совместимые с твоим организмом.

– Разве что только мозги, – сказала Лили.

Адри все еще немного печалилась, но она не была разочарована. Они с Лили остались последними в роду, в котором была женщина, обрезавшая себе волосы, потому что они мешались, и спасшая человека, который так в этом нуждался, и вернувшая к жизни умиравшую ферму.

Было здорово чувствовать свою сопричастность к такой истории. Сопричастность чему-то, чем можно гордиться. И все же тут кое-чего не хватало – как в почти собранном пазле не хватает всего одного кусочка. Осталось еще одно незавершенное дело.

Помолчав, Адри сказала:

– Я думаю, мне есть о чем попросить Ламонта. Но решать тебе.

Ламонт сообщил, что им подадут маленький грузовой самолет размером с фургончик и что с ними полетит биолог.

Всю дорогу до аэропорта Лили вертелась на пассажирском сиденье, разговаривая с Галапагосой, которую они погрузили на заднее сиденье, воспользовавшись тележкой и парой крепких веревок.

– По-моему, ее укачало, – повторяла она вновь и вновь, но морда Галапагосы в зеркале заднего вида казалась Адри такой же, как и всегда: слегка осуждающей и чуть-чуть любопытной. И, похоже, она с интересом смотрела в окно.

Когда они приехали в аэропорт, самолет уже был на месте. Их встретили пилот и биолог, представившийся Тревором.

– Рад познакомиться с вами, Адри. Для меня это большая честь, – сказал Тревор, когда пилот помог Адри и Лили сесть в самолет. Двое его помощников опустили носилки, чтобы поднять на борт Галапагосу.

– Спасибо, что вы все устроили, – поблагодарила Адри, садясь рядом с ним.

– Вы даже не представляете, как мы рады, что заполучили такое сокровище, – сказал Тревор.

Лили, сидевшая впереди, нервно оглядела кабину.

– Вот без чего бы я счастливо обошлась в этой жизни, так без полетов на этой штуковине, – сказала она.

Она ахнула, когда они оторвались от земли, и прижала ладони к иллюминатору.

– Сейчас сезон кладки яиц, – объяснил Тревор. – Поэтому мы очень тщательно выбираем места, где входить в заповедник, чтобы не потревожить животных. Думается, эта девочка, – он указал в заднюю часть кабины, где лежала и шипела на всех привязанная к носилкам Галапагоса, – будет там счастлива.

Очень скоро они пересекли линию побережья и полетели над открытым морем. Всего лишь за пять часов они добрались до восточной части Тихого океана, и в поле зрения показались Галапагосские острова – зеленые, сочные холмы среди кристально чистой воды – буйство дикой, первозданной природы, не тронутой человеком.

– Похоже на плесень, – сказала Лили. – Но симпатичную плесень.

Адри смотрела на неиспорченные пейзажи, проникнутые невероятной, экзотической красотой, и пыталась представить, как родители Джеймса прибыли сюда много лет назад. После нескольких месяцев плавания эти места наверняка показались им раем на краю света.

– Мы построили живой барьер по периметру островов. Мы стараемся защитить эти земли и их обитателей. Мы о ней позаботимся, – сказал Тревор. – Поможем ей приспособиться к новым условиям в переходный период. Будем снабжать ее кормом, пока она не научится добывать еду самостоятельно, и вообще всячески помогать. У нас есть опыт по адаптации одомашненных черепах в дикой природе.

Они мягко приземлились на берег, подняв облачко белого песка.

– Нам нельзя здесь задерживаться долго, – сказал Тревор. – Не надо мешать им откладывать яйца.

Помощники пилота вынесли носилки с Галапагосой и пронесли их по пляжу около сотни ярдов, к высокой дюне, с вершины которой были видны черепахи, копающиеся в песке, чтобы отложить яйца. Когда отстегнули ремни, державшие Галапагосу, та зашипела. Потом огляделась вокруг, и Адри попыталась представить, что она сейчас чувствует. Страшно ей или нет? Помнит ли она запах океана?

Носилки слегка наклонили, и огромная черепаха съехала на песок.

Все отошли чуть подальше, а Лили шагнула вперед и с некоторым усилием опустилась на колени рядом с Галапагосой.

– Ну что, подруга, помнишь дикую природу? – спросила она. Галапагоса просто таращилась по сторонам. – Помнишь, что это твой дом?

– Хотите остаться с ней наедине? На минутку? – спросил Тревор.

Лили неуверенно взглянула на него, как будто ей казалось, что она нарушает какое-то правило.

– Если можно… – проговорила она.

– Конечно, можно.

Сначала Адри подумала, что наедине останутся они втроем, но, глядя на Лили, она поняла, что ей тоже надо уйти. Она отошла к самолету, но не стала пока забираться внутрь. Она стояла, опершись на камень, и наблюдала за Лили и Галапагосой.

Лили гладила черепаху по голове и что-то ей говорила.

Наконец она встала, отряхнула колени, вытерла лицо и подошла к ним.

Все смотрели на Галапагосу, которая так и не сдвинулась с места. Она сидела на дюне и оглядывалась по сторонам, как будто вдруг оказалась на какой-то другой планете.

Адри помогла Лили войти в самолет.

На взлете никто не сказал ни слова; в отличие от дороги сюда, обратный путь проходил в молчании. Кажется, все понимали, что означали эти мгновения для Лили с Адри.

– Что ты ей говорила? – спросила Адри. – Или это секрет?

Лили улыбнулась сквозь слезы.

– Я сказала: «Не бойся. Другие черепахи не так уж и плохи». – Она на секунду умолкла и отвернулась к иллюминатору, чтобы не встретиться взглядом с Адри. – Я сказала: «Со временем ты поймешь, как быть свободной. Сначала может быть больно и странно, но в итоге все будет так, как должно быть. Я буду молиться за тебя. Я тебя люблю». – Лили шмыгнула носом. – «Ты мой самый лучший друг».

Адри долго молчала. Боялась, что, если заговорит, у нее дрогнет голос.

– Это хорошо, – кивнула она через пару минут. – Ты сказала все правильно.

Поначалу они еще видели черепаху – ее силуэт на песке, ее вытянутую от любопытства шею. Галапагоса не смотрела в сторону самолета, она смотрела в глубь острова. Потом она превратилась в едва различимую точку, а затем и сам остров уменьшился и обернулся зеленым завитком в воде. Адри больше не видела Галапагосу, но представляла себе, как все будет – как ей хочется, чтобы все было, – Галапагоса неспешно и неуклюже спустится с дюны и подползет к другим черепахам. Она вспомнит, что вернулась домой. Обязательно вспомнит.

На обратном пути из Уичито Лили решительно объявила, что хочет послушать сборник хитов Фила Коллинза.

– Это мой саундтрек для грусти, – пояснила она.

– Совершенно кошмарная музыка, – сказала Адри.

– Это все потому, что у тебя нет сердца, – возразила Лили.

Адри пожала плечами.

– Да, наверное.

– Я должна быть уверена, что у тебя все будет хорошо, – ни с того ни с сего объявила Лили.

Адри покачала головой.

– А я должна быть уверена, что у тебя тоже все будет хорошо.

Лили быстро взглянула на нее.

– Ох, Адри. Со мной все будет в порядке. – Она подняла взгляд к небу. – Мои ангелы за мной присмотрят.

– Откуда ты знаешь?

Лили пожала плечами:

– А откуда ты знаешь, что нет?

Сказать было нечего. Никто ничего не знает наверняка.

– Это твоя последняя ночь на Земле, – сказала Лили. – Чем хочешь заняться?

– Наверное, буду смотреть телевизор, – ответила Адри.

Лили приготовила ей скромный ужин: спагетти и соус из банки. Они посмотрели «Войны ботов». В этой передаче люди сражались со старыми, перепрограммированными человекоподобными роботами на светящихся в темноте аренах.

– Полный бред, – заявила Лили, хрустя попкорном.

Ровно в одиннадцать они пошли спать. Эта была самая обыкновенная ночь, как и любая другая, но эта ночь была последней.

Стемнело быстро, и Адри еще долго смотрела в окно на Луну и размышляла о том, что уже столько веков, начиная с пещерных людей, человечество смотрит с Земли на Луну, но лишь очень немногим землянам посчастливилось проложить путь к Луне и еще дальше. И она станет одной из них. У нее было странное ощущение, как будто она вырвалась на свободу, и в то же время как будто она откололась от чего-то важного.

Она в последний раз перечитала все письма Ленор и Кэтрин. А потом легла спать, воспользовавшись своим верным приемом положительной визуализации, но на этот раз она представляла себе то, чего никогда не случится: как Лили подходит к дальней границе фермы и находит пещеру. В пещере будет священная чаша, дарующая вечную жизнь. И перед мысленным взором Адри Лили выпила из этой чаши и жила вечно.

Глава 12

До космодрома был час езды. Адри наблюдала в зеркале заднего вида, как ферма исчезает у них за спиной, потом и Джерико-роуд, а затем, когда они выехали на шоссе, – и сам Ханаан. Они с Лили всю дорогу молчали. Адри в кои-то веки причесалась и теперь то и дело проводила рукой по волосам, словно проверяя, растрепались они или нет.

Буквально за пару минут до выхода из дома она засунула письмо в свою сумку, весящую меньше двадцати фунтов.

Они свернули на съезде к Гарден-Плейн, припарковались на стоянке у космодрома и все так же молча выбрались из машины.

Как только Адри вышла из машины, к ней сразу бросились журналисты. Они знали ее в лицо и выкрикивали ее имя. Сработало несколько фотовспышек; кто-то из репортеров крикнул: «Удачи!» – Лили дружелюбно ему помахала и прошла следом за Адри к входу в здание. Вестибюль был переполнен: родственники и друзья колонистов приехали попрощаться.

В вестибюле они разделились. Адри надо было переодеться и пройти предстартовый медосмотр. Остальные члены ее команды уже собрались в раздевалке, но все были на удивление тихими и едва замечали друг друга, погруженные в свои мысли. Адри слышала, как снаружи ревут двигатели корабля, слышала, как по внутренней связи объявляют результаты финальных диагностических тестов.

Она вдруг почувствовала себя пугающе хрупкой. А если корабль взорвется еще в полете? Почему она раньше об этом не думала? А если корабль загорится на старте? Раньше ее не беспокоили эти вопросы, но теперь Адри сделалось по-настоящему страшно.

Она оглянулась через плечо и увидела Сабу, которая как раз закрывала свой шкафчик. У нее заметно дрожали руки.

– Все будет хорошо, – сказала ей Адри. – Если тебя вдруг потянет на кого-то стошнить, можешь стошнить на меня.

В общем зале, из которого по коридору можно было пройти к кораблю, Лили стояла среди провожающих, такая крохотная по сравнению с остальными, ее седые волосы и бледное лицо выделялись в толпе. Она напоминала ребенка, пришедшего в первый раз в первый класс – взволнованная, гордая, испуганная и растерянная.

– Ты готова? – спросила Лили, когда Адри подошла к ней. Вокруг все прощались, обнимались и плакали. У Адри вдруг сжалось сердце.

– Да, наверное, – сказала она. – Наверное, это и есть готовность: то, как я себя ощущаю. – Она проглотила комок, вставший в горле. – Дашь мне какой-нибудь ценный совет?

Лили сморщила нос, и у нее по щекам потекли слезы. Она взяла Адри за руку и сжала ее со всей силы своей маленькой, тоненькой ручкой.

– Радуйся жизни, – сказала она.

Они молча смотрели друг на друга. В голове Адри вихрем крутились мысли, но их было так много, что она никогда не успела бы высказать все, что хотела. И поэтому не стала вообще ничего говорить. Она достала из сумки конверт и вручила его Лили.

– Прочитай, когда я улечу.

Лили молча кивнула.

Кто-то из колонистов уже прошел в посадочный коридор. Сотрудник космодрома забрал у Адри сумку и сказал, что пора на посадку. Адри не могла заставить себя отпустить руку Лили. Она поднесла свободную руку к щеке Лили, но убрала ее раньше, чем прикоснулась.

А потом они разжали руки, и Адри вошла в коридор.

Никакие тренировки не могли подготовить Адри к тому, каково будет смотреть на далекую Землю из иллюминатора космического корабля. Такой странный контраст между теплой уютной постелью в отдельной каюте… и тем, что лежит за окном: необъятное космическое пространство, дымчато-голубая планета, которую Адри покинула навсегда и которая вдруг стала маленькой и далекой. Как будто смотришь на дождь с грозой, сидя в сухом теплом доме, и думаешь о тех, кто остался на улице, под ливнем.

В тот вечер на корабле было тихо, каждый был погружен в свои мысли. Адри смотрела, как далеко-далеко внизу вращается Земля, и размышляла о будущем. Когда-нибудь и у Марса будет своя история, и она станет ее частью. Может быть, это только начало: и Марс станет лишь отправной точкой для дальнейших свершений, и когда-нибудь найдут жизнь повсюду – жизнь, рассеянную по всей Вселенной, – жизнь, неистовую и кипучую, жадную и неизбежную, и совсем не случайную, как сейчас думают многие.

Если так все и будет, она очень надеялась, что проживет долго и успеет в этом убедиться.

Глава 13

Лили добралась домой поздно, уже затемно. Она осталась на космодроме, чтобы понаблюдать за стартом, и еще долго стояла вместе с другими родственниками и друзьями, вглядываясь в опустевшее небо и слушая эхо координат, которые зачитывал кто-то из техников в центре управления полетом. Она знала, что к этому времени подъем уже завершился, и корабль вышел на временную орбиту – прочитала об этом в брошюре, которую ей вручили на космодроме.

В доме было тихо. Но не пустынно. Адри, хоть и прожила здесь недолго, согрела ее дом и наполнила его новым смыслом.

Лили открыла письмо уже после того, как надела пижаму и забралась в постель. Чтобы продлить предвкушение, она хотела сначала прочесть главу из любовного романа «Сердца в огне». Ей хотелось сполна насладиться минутами ожидания, когда у Адри еще было что ей сказать. Но она не смогла сосредоточиться на романе, и в конце концов отложила книгу и вскрыла конверт.

Лили, я напишу сколько смогу. Я не большая любительница писать, и меня всегда удивляло, почему некоторым так нравится писать письма. Но сейчас я сижу и пытаюсь сообразить, что сказать, и, кажется, я понимаю, в чем дело. Никто не хочет исчезнуть бесследно. Слова воплощают мысли в реальность, и они живут дольше нас.

Просто чтобы ты знала: вот мои мысли, которые мне бы хотелось воплотить в реальность. Надеюсь, что силы слов хватит.

Во-первых, Ленор Олсток умирает при родах, но просыпается на небесах в окружении ангелов.

Во-вторых, Эллис Пэрриш пытается забыть Кэт рин Годспид, но со временем понимает, что любовь просто так не умирает. Он плывет в Англию. Он находит Кэтрин.

В-третьих, ты всегда будешь счастлива и в безопасности.

В-четвертых, все люди на свете всегда будут счастливы и в безопасности.

В-пятых, мы благополучно прибудем на Марс. Мы сделаем что-то новое и хорошее, и мы все сделаем правильно. Мы будем внимательны и осторожны.

Я люблю тебя, Лили. Самое главное, что я хотела тебе сказать: я уверена, что наша любовь остается с нами навсегда.

Вперед и ввысь.

С любовью,

Адри.

P. S. Ты сказала, чтобы я забрала письма с собой. Но я хочу, чтобы это письмо осталось у тебя. Это просто записка от Ленор. Но моя любимая.

24 июня 1920 года

Дорогая Бет, мы уже почти в Нью-Йорке, и это письмо я отдам тебе лично. Но я все равно хочу его написать.

В последнее время я часто смотрюсь в зеркала. Я уже не представляю, как именно другие люди воспринимают мое лицо. Каждый раз, когда я смотрю на свое отражение, я вижу кого-то другого: иногда молодую, иногда совсем старую, иногда мудрую, иногда – нет. Что ты увидишь во мне, когда мы встретимся после долгой разлуки?

Уже скоро мы прибываем в Нью-Йорк, и я все спрашиваю себя – а у меня было время подумать, – когда же мы потеряли друг друга? Когда ты уехала в Америку, через несколько недель после первого дирижабля? Или когда я не села на тот корабль? Или, может быть, намного раньше? Когда ты позвала меня на поиски святого Грааля и сказала мне, где он, хотя это была просто выдумка? Или когда ты сказала, что все равно бегаешь быстрее меня, и мне даже пытаться не стоит тебя обогнать?

Я решила, что это не важно, потому что это неправда. Я тебя не потеряла, а ты не потеряла меня. Даже если мы обе надломлены, все равно это мы. Мы не обязаны быть идеальными, чтобы быть собой.

Я все время думаю о ребенке, даже во сне. Я уверена, что это девочка – не могу объяснить почему, – и мне неожиданно стало казаться, что сама идея иметь ребенка невероятно прекрасна.

Каждый ребенок – настоящее чудо. Как они появляются на свет и совсем ничего не знают: какой сейчас год, и в какой стране они живут, и зачем нужны деньги, и что такое Земля. Моя малышка еще не знает, что она будет жить на этой планете; она не знает о солнце и о том, как много зла люди могут причинить друг другу.

Эта невинность меня потрясает. И я понимаю, что мир не заслуживает такой ослепительной чистоты. Но мы постараемся ее заслужить, да, Бет?

Я часто задумываюсь, как странно, что время не стоит на месте. Было бы очень логично, если бы ничто никогда не менялось. Помнишь ли ты меня так же, как я помню тебя? Может быть, я лелею мечту, которая на самом деле не более чем детское воспоминание? Мы по-прежнему знаем друг друга, подружка? Но это не важно. Мы с тобой связаны крепко-накрепко. Я поняла это благодаря моему ребенку. Расставания – это иллюзия. Это не по-настоящему.

Когда мы были с Джеймсом в ту последнюю ночь и он принес с собой этот новый фонарик, он сказал мне, что сегодня луч света будет направлен не в звездное небо, а прямо на нас. Он включил свой фонарик, и тот зажегся ярко-белым светом – наполнил сиянием наши лица и осветил нашу скромную, но такую любимую комнатушку. Его лицо, как и мое, было полностью на свету.

Я так волновалась, когда прикоснулась к его щеке, провела пальцем по шрамам и сказала: «Ты очень красивый», – и первая поцеловала его прямо в губы.

Поразительно, правда? Что один поцелуй вдруг привел к появлению чего-то настолько масштабного, светлого и сильного, как человеческое существо? У меня кружится голова от одной только мысли о том, что именно так начинается все на свете. Целые семьи, целые страны, целые миры.

Удивительно, правда? Как целая жизнь начинается с крошечной искорки.

Как только прибуду в Нью-Йорк, сразу отправлю тебе открытку.

С любовью,

Ленор.

Выражение признательности

Марк, спасибо тебе за все, что ты делаешь для меня… и особенно за то, что ты мой отважный и честный первый читатель. Спасибо и моему сладкому Оуэну за то, что он так крепко спит.

Я очень благодарна моему редактору, Джен Клонски, и моему литагенту, Розмари Стимола, за их доверие, талант, великодушие и вдумчивые замечания. Я благодарна моим друзьям и преподавателям в Беннингтонском колледже, и если брать именно эту историю, то в первую очередь – Джоан Пру.

Джейми Аппель подарила мне бесценное время. Пока я работала, она заботилась о моем сыне; Джейми, моя благодарность не знает границ. Также мне хочется сказать спасибо Алехандре Олива, моему проницательному и деликатному читателю; Гарету Уэйду, моему доброму британскому другу и читателю; Джил Амак – за ее острый, внимательный глаз; и Бекки Голденбаум, чья вера вдохновила меня написать эту книгу. И, конечно, большое спасибо моей семье. Что бы я без вас делала?

ЭТИ КНИГИ ОЧЕНЬ ПОМОГЛИ МНЕ В РАБОТЕ:

Тимоти Иган

«Наихудшее трудное время»

Джереми Паксман

«Великая война Великобритании»

Эшли Вэнс

«Илон Маск. Тесла, SpaceX и дорога в будущее»

Роберт Зубрин

«Почему Марс?»

Марк Стивенсон

«Путешествие оптимиста в будущее»

Сноски

1

Вуди Гатри (1912–1967) – американский певец и музыкант. Альбом «Dust Bowl Ballads» («Баллады Пыльного котла») посвящен периоду пыльных бурь в нескольких штатах США (1930–1936), который получил название Пыльный котел. – Здесь и далее примеч. ред.

2

Типы личности согласно типологии Майерс – Бриггс.

3

Так называли в 1930-е гг. беженцев с территорий, подверженных пыльным бурям, в том числе из штата Оклахома.

4

Речь о Великой депрессии – мировом экономическом кризисе, продолжавшемся с 1929 по 1939 г.

5

Примерно 11 кг.

Content

Джоди Линн Андерсон
Искра в ночи

Адри. Часть I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Кэтрин. Часть I

Ленор. Часть I

Адри. Часть II

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Ленор. Часть II

Кэтрин. Часть II

Адри. Часть III

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Выражение признательности

Сноски